Марта Кетро

Хорошенькие не умирают

Письма бесценному М

С благодарностью бесценному М., лучшему возлюбленному, которого у меня когда-либо не было.

— Скажи мне что-нибудь на прощание.

— Я буду писать тебе.

— Не то.

— Я не вернусь.

— Не то.

— Они положили сырой порох, Марта.

Письмо № 0

С рассеянностью надо что-то делать. Прочитала, что в Будапеште существует кафе с домашними котиками, которых дают тискать. Ой, думаю, какая прелесть, а где это? Нагуглила адрес, потом из интересу полезла на Эйрбиэнби поглядеть, нет ли квартир поблизости, спросила там у одной девочки, свободно ли у неё на Рождество. Свободно, ответила она мгновенно. А вот, думаю, есть ли билеты сейчас туда? А есть. Поиски заняли полчаса, ещё столько же ушло на оплату всего.

Примечательно в этом лишь одно: в цепочке моих действий отсутствует момент обдумывания. Вижу-могу-исполняю. Даже в трепетную минуту, когда нужно было вводить номер карты, я подумала только: Будапешт! «Безымянная звезда»! Мона! Она же приехала в ту провинциальную степь из Будапешта, он шикарный, и мне туда точно надо! И с тем набрала циферки.

Потом полезла посмотреть метеопрогноз, и тут… И тут, понимаете…

Эта гадюка Мона была из Бухареста. А я — в Будапешт. Это разные города и несколько разные страны. Только погода паршивая и там, и там.

Выходит, я улетаю просто для того, чтобы до конца декабря отсыпаться и гладить посторонних котиков, а не совершать хадж на родину любимого женского кумира.

Впрочем, ходят слухи о купальнях, Королевском дворце и рождественских базарах, о маковых пирогах и красивых венграх. Мне-то казалось, венгры маленькие и постоянно пляшут чардаш, а это не соответствует моим ожиданиям от мужчин. Поселюсь рядом с Академией Листа. Около кафе с котиками — базилика Святого Иштвана. Буду гладить, молиться и писать нежные письма тому, кого никогда не видела.

Бесценному М., в Небесный Серпухов, с любовью.

Письмо № 1 о музыке души и мясе тела

Бесценный друг М.

Простите, что не ответила на ваше Первое Письмо сразу же, но я уезжала, уезжала, и только теперь уехала, и спокойно могу писать из своего ниоткуда в ваше никуда.

Более всего в послании вашем мне нравится, что мы с вами ещё не познакомились, а вы уже тщательно обдумали план расставания. Полагаю, это самая главная часть отношений, потому что, входя куда бы то ни было, я первым делом озираюсь, прикидывая, как буду из этого выбираться, когда всё станет рушиться, и сердце моё заметно успокаивается, если вижу более одного выхода. Добрые люди называют это шизоидной акцентуацией, я же — трагическим мышлением, из которого извлекаю много пользы. Например, перед отъездом мне рассказали, что есть в Венгрии такой Секешфехервар (это не матом, а городок), там замок, а в нём висит меч, и если под ним пройдёт кто-нибудь не верящий в вечную любовь, меч упадёт и перерубит его пополам. Я как узнала, сразу ощетинилась и отправила редактору три рукописи, которые не могла сдать год — потому что когда меня перерубит, это сколько ж материала пропадёт. Видите, как много удачи в том, что я не верю в вечную любовь.

Только Христом Богом прошу, милый друг, не одевайтесь вы Человеком-пауком, а то при виде пауков я нервничаю и рефлекторно выливаю на них стакан воды: подумайте, как это изгадит нам прощание. Кроме того, я сильно склонна к обесцениванию, и даже если меня полюбит Бэтмен, немедленно пойму, что дошла до мышей. Нарядитесь-ка вы лучше Суперменом, который, как известно, произошёл от Суперобезьяны; красные трусы поверх трико удивительно пойдут к вашим глазам.

Кстати, какого они цвета?

Я теперь в Будапеште и по городу перемещаюсь в поисках мяса, а нахожу вместо него достопримечательности. Вчера, например, искала мясо, а нашла базилику Святого Иштвана. Видела окно, через которое в неё заглядывает Господь, там напротив висит картина со сценой распятия — она наверняка его забавляет. Я же зашла туда через обычные двери и немного походила, а часа в три в центре зала собрались какие-то мужики в штатском и спели «Святый Боже, Святый Крепкий», немного поржали и сбацали другое (не чардаш). Я разобрала слова «Господи, помилуй меня, Боже», и приятно удивилась — какой, однако, понятный диалект у этих местных, а ещё врали, будто всё на латыни. Выходя, увидела, что сегодня будет концерт мужского хора Московской Патриархии, и немедленно купила билет. Очень обрадовалась: то-то я благодати настяжаю, сейчас мне католики попели, вечером православные, а в промежутке, может, в синагогу метнусь.

И только вечером, вы знаете, когда котик уселся на скрипучий стул, вытащил из-под попы листочек с программкой, нашёл там «Святый Боже» — только тогда он начал что-то подозревать.

Но на этом удивления мои не кончились, потому что хор всё пел и пел духовное, и я уже была близка поплакать, в церкви это уместно, как вдруг, после оваций, что-то произошло, и хористы разразились чем-то чрезвычайно бодрым, удивительным даже для Рождества. Я зашуршала программкой, но это не мог быть Бортнянский, не мог, не мог, не мог, — а они тем временем совершенно распоясались и грянули очевидный казачий распев с относительно приличным месту подгикиванием, без посвиста. Целых три минуты я существовала в мире, где мужской церковный хор внезапно взбунтовался, сверг регента, всем составом попросил политического убежища в «Мулен Руж» и сейчас отметит начало новой жизни канканом. Потом, конечно, все зашевелились, и котик догадался, что концерт кончился две песни назад, а это был бис. Но три минуты всё же были мои, я провела их в той реальности, которая мне по нраву. Так постепенно и на некоторую жизнь наберётся.

Конечно, мне очень важно узнать, проживаете ли вы свои дни линейно или тоже составляете биографию из фантиков и мелкого мусора. А так у меня всё в порядке, не беспокойтесь, я научилась добывать мясо. Надо зайти в любое кафе и сказать строго: «Хай! Ду ю хэв а биф?» Официант сразу бросает свои глупости, втягивает живот и рапортует по существу: «Ес, ай хэв а биф!» И дальше у меня всё становится хорошо.

Письмо № 2 о лестницах и ярмарке

Бесценный друг М.

Как мифический персонаж мифическому персонажу скажите, а вы в меня верите? Я что-то совсем засомневалась в собственном существовании, и было бы приятно, если бы хоть вы знали точно, что я есть. Просыпалась бы утром и, прежде чем открыть глаза, думала: вот М., который не спал всю ночь и присматривал за моими снами, он в меня верит, и мой кот в меня верит, и папа тоже. Надо поэтому всё-таки их открыть, глаза-то. Они у меня когда как, то карие, то зелёные. А у вас? Вы так и не сказали, и я волнуюсь.

В прошлом декабре мне очень понравился конец света, и я теперь решила устраивать его регулярно, приблизительно до Рождества. Это страшно удобно: прикончить свет, расколотить сердце, провалиться на дно самой чёрной ночи в году, а потом в разрыве туч углядеть Вифлеемскую звезду, кое-как вздребезнуться, сопритюкнуться и начать медленное восползание к жизни.

Сердце моё разбивалось так часто, что я уже отчаялась его склеить, поэтому просто перехватываю резиночкой для денег, чтобы не рассыпалось. Зато и не трясусь над ним, как дурак над яйцом, а позволяю себе многое — например, подбрасывать и смотреть, как в нём отражается солнце. Красиво же, ну.

Влезла на базилику, позабыв, что боюсь высоты. Вспомнила на узеньком балкончике, но поглядела на четыре стороны и поняла, что бояться особо нечего, хорошо тут всё. Красные крыши, каток внизу, а сверху розовое небо, будто вот-вот весна, а не Рождество.

Ещё беспокоилась, что будет ветер, но оказалось удивительно тепло; наверное, так всегда — чем ближе к небу, тем теплей, но на земле в это поверить невозможно.

Винтовая лестница сверху похожа на аммонит (не тот, что взрывается, а головоногий). Когда спускалась, услышала снизу мужской голос, остановилась и вспомнила, как влюбилась в первый раз. Приблизительно в пятом классе приснилось, будто поднимаюсь по лестнице пятиэтажки к своей квартире и меня провожает парень, которого нельзя привести домой, только до двери. Мы идём медленно-медленно, и мне немного больно, совсем безнадёжно, очень покорно и так счастливо, будто котёнка подарили, хотя оставить не разрешают. Года через четыре оказалось, что я так люблю.

И стою, значит, живьём-то сейчас, а снизу кто-то идёт, уже тень появилась. Я сфотографировала её — вдруг, думаю, он? Нет, вы знаете, опять какое-то чмо. Но секунду-другую я очень надеялась. И это всегда так, просто секунда растягивается на дни и месяцы, и всё время, пока она длится, я надеюсь.

В остальное время пробую себя в роли ярмарочного зеваки, научилась проводить целые дни на площади, и всё как раньше, когда в кармане не двадцать копеек, а целый бесконечный рупь, можно лазить и глазеть, только вместо газировки с булкой — куртош и глинтвейн. Не хватает петушка на палочке и влюбиться в уличного музыканта, но я всё обдумала и поняла, что венгерская кухня и венгерские мужчины мне заказаны. Я после этого не турист, а дерьмо какое-то, но про здешнюю еду все говорят примерно одними словами: в хорошем месте сожрать что-то мучительно жирное, как следует перекорёжиться, потом запить крепким, и после станет нормально. Я прикинула и решила сделать монтаж, чтобы в хорошем месте — и сразу нормально, без этого всего. Ну и с мужчинами та же фигня.

Вот, а теперь напишите подробно, как вы там. Вы ведь ждали меня всю жизнь, и букв, должно быть, накопилось.

P.S. А картошка у них мелкая и в скорлупе, зовётся — «гестене»[1].

Письмо № 3 о пороке и преступлении

Бесценный друг М.

Знаете что. Если вы станете бегать к психиатру всякий раз, когда вам покажется, что я существую, у нас ничего не получится. Вылечат от меня, да и всё.

Впрочем, я вас почти не виню. Это какая-то общая мужская болезнь вокруг: едва познакомишься, как он уже у доктора и, сдержанно подёргиваясь, просит таблеточку. Полагаю, всё потому, что я приношу столько радости, как не бывает, и выдержать после этого остальной мир почти невозможно. Но с вами-то мы даже не встречались, чего уж так сразу-то. Я же. А вы же. А я-то ангел.

Читала сегодня ленту, удивлялась очень: во всём мире Рождество, а в России будто бы Второе Пришествие. Мессия, впрочем, хорош собою, и многие верят.

В Рождество Будапешт так же пуст и тих, как Тель-Авив в шабат, а то и тише — как Иерусалим. С трудом достала чашку кофе и уже почти смирилась, что останусь без роз — с цветами тут плохо, магазинов не заметила, а в ларьках такие, будто их с кладбища накрали, — но потом нашла всё-таки. Правда, не белые, как люблю, а красные, но я кроткая и умею мириться с бытовыми лишениями.

Пищей запаслась заранее и даже купила пряничный домик. У каждого ребёнка должен быть в жизни такой, и если кто-то успел вырасти и даже несколько постареть, это не повод лишать его пряничного домика. У меня теперь есть, точнее, был, потому что уже доедаю.

Сегодня опять видела солнце, для северного человека это большое событие, некоторые и за жизнь считают только те дни, когда его видели.

Также из важного: решила встать на путь греха и разбоя, для этого стырила на ярмарке кружку. Ну как стырила — взяла под залог, возвращать не стала, это дело хозяйское. Вообще не собиралась, но усмотрела на ней базилику. Я же горазда полюбить какое-нибудь место и возвращаться к нему как пришитая: в одной стране это будет пруд с кувшинками, в другой забегаловка, где тайский суп, а тут, видимо, Святой Иштван приглянулся, который день к нему бегаю.

Таким образом, я стою на пути греха и разбоя уже около девяти часов, пока ничего не чувствую.

Хотела расспросить вас, бесценный друг, был ли в вашей жизни опыт порока, свершали ль вы различные преступления, есть ли у вас пистолет, а почему?

С нетерпением жду ответа,

не целую, М.

Письмо № 4 о подвигах и песнях

Бесценный друг М.

Читала ваше письмо и чувствовала ужасную зависть: там, в вашем Небесном Серпухове, никогда не умолкают птицы и не увядают цветы, там бурлит настоящая жизнь, с психушками, судами присяжных и тектоническими разломами; там, наконец, есть порт, где звенят такелажем яхты, танцуют негры и кричат альбатросы. Я знаю, я следила пальцем по карте — если долго ползти вправо по течению Оки, она обязательно впадёт в Волгу, а потом и до моря недалеко. Вот и выходит, что вы живёте в кипении событий, а я, а я. Тут только венгры, скрипки и немного нервно, в кафе ко мне приходят восемь кошек и ложатся вокруг, будто я уже умерла, Дунай тёмен, плюс восемь и дождь.

Вчера я почувствовала потребность совершить для вас различные подвиги. Например, залезть на неведомую гору, которую по необъяснимой причине венчает Родина-Мать. Я подумала, вы же любите всякие недостижимые вещи, вроде меня, а если забраться в труднодоступное место, можно стать в два раза недостижимей, а значит, желанней. Наверх уходила отвесная стена, но я сделала ошибку и пошла по лестнице. Ведь знала, что в конечном итоге самый лёгкий путь — тот, что самый быстрый, хотя это не всегда очевидно. Вознеслась бы стремительно, как отец Фёдор, хоть и без колбасы, а вместо этого ползла полкилометра по ступеням. Уж как люблю быстрые кровавые победы над собой, а тут оплошала.

Потом сидела в самой шикарной забегаловке этого городка: эспрессо аж пять баксов, на потолке нет живого места от росписи, лепнины и бронзы, рояль играет «Тёмную ночь» — знаете? «Тёмная ночь разделяет, любимая, нас, и тревожная чёрная степь пролегла между нами».

И я вдруг едва не захихикала, ощутив огромное облегчение оттого, что между мной и всеми моими любовями пролегла тревожная чёрная степь. Ни один солдат любви не переползёт её, ни одно пылающее сердце не осветит тёмную ночь, и я могу в полнейшей безвестности доедать фирменный торт кафе «Нью-Йорк», тот, что из шоколада и персикового джема.

Вечером слушала печальную песню на незнакомом языке. Не сомневаюсь, что эта печальная песня о каштанах и о том, как важно однажды сожрать мечту, хотя бы в виде пряничного домика.

Со всей моей нежностью,

ваша недостижимая М.

Письмо № 5 о психозе и выпивке

Бесценный друг М.

Как удивительно, что вы спросили об этом — ну, «верите ли вы, что участие в массовом психозе является верным способом социальной интеграции». Я верю, я очень верю, душа моя! Сегодня в четвёртый раз ходила поглядеть на Королевский дворец, но посреди моста поняла, что в таком тумане ничего не рассмотрю (в предыдущие попытки тоже что-то мешало, например вдруг наступала ночь). А потом шла берегом Дуная и видела демонстрацию, как понимаю, протеста, потому что какие-то мужчины кричали в мегафоны «немхоча» или что-то вроде этого, и я думала: да, да, я тоже страстно и всем сердцем не хочу. Женщины при этом били в барабаны, их я тоже очень понимала. В остальном же люди были веселы и нарядны, полицейский счёл нужным извиниться за беспорядок, на что я ответила: «Диар, ай эм фром Раша. Иц бьютифул энд кавай!»

Помнится, зимой одиннадцатого года я бегала на все зимние шоу — на Чистых, Триумфальной, Болотной и Сахарова. Тогда ещё никто не знал, что всё закончится пикниками «Афиши», и в этом была какая-то энергия, а может быть, даже трагедия. Поначалу я не признавалась мужу, куда иду, и на прощание расцеловывала котов с особым чувством, как навсегда. Потом, конечно, было немного стыдно — как влюбиться в дурака. Знаете? В процессе почти никакой разницы с обычным мужчиной, но при расставании многое проявляется, и бывает неловко за прошлую свою экзальтацию по столь недостойному поводу. И мне теперь неловко за страх и волнение, за то, как нюхала воздух и ждала хоть чего-нибудь, кроме «долгой счастливой жизни».

Потом повидала ряд демонстраций — на Ближнем Востоке, в Западной Европе, теперь вот в Восточной, а также участвовала в нескольких религиозных шествиях.

И знаете что?

Конечно, вы знаете.

Каждую ночь я ложусь в постель с новым устройством — то с айпадом, то с айфоном, то с андроидом. И вчера засыпала с андроидом в руке, в нём были ваши письма. Среди ночи вы, в лице телефона, завалились за кровать, но я вас вытащила и снова уснула. Поэтому, конечно, вы знаете, что творится в моей маленькой твёрдой голове.

Нет плохой и хорошей энергии, есть только сила или её отсутствие. Это ровно как про несчастную и счастливую любовь.

Напоследок дарю вам мой рецепт «прощального глинтвейна». В последний вечер перед отъездом (но так, чтобы до самолёта было не менее шестнадцати часов) берёшь большую кастрюлю, сливаешь туда всё недопитое бухло, накопившееся в доме за каникулы, добавляешь ворованный сахарок из кафе, какую-то пряность — и на огонь. Понятно, что в каждом городе получится свой неповторимый вкус.

В конце Будапешта у меня осталась почти целая бутылка красного шмурдяка, пятьдесят перцовой водки, немного «Уникума», апельсиновый сок, пакетик мёда и горсть травяного чая. Самое главное в рецепте — не побежать через два часа за новыми ингредиентами, иначе нарушится чистота опыта.

Сейчас глинтвейн уже отстоялся, и я попробовала.

Знаете, Будапешт оказался горьким и пряным.

Не целую,

ваша бессмысленная М.

Письмо № 6 о хлебах и рыбе

Бесценный друг М.

Я совершенно не волновалась, когда вы пропали, и это не от сердечной жёсткости. Просто определённость в области чувств очень смиряет. Главные тревоги происходят вокруг неизвестности по вопросу «любит — не любит», а когда в этом ясность, наступает покой. Какая разница, где находится мужчина и чем он там занят, если любит? В таком случае даже не особенно важно, существует ли он на самом деле. А тех, которые не любят, не существует по определению.

Вы спрашивали, имела ли я в свой жизни опыт пенных вечеринок. По укоренившейся меж нами традиции я не буду отвечать на честный прямой вопрос честно и прямо, потому что такая манера убивает зарождающиеся отношения. «Да или нет?» — «Да». Ну вот что это такое? Как после этого развиваться? Куда? Правильный ответ на любой вопрос: «Зря вы так».

«Сколько времени?» — «Зря вы так».

«Хотите апельсин?» — «Зря вы так».

«У вас есть салфетка?» — «Зря. Вы. Так».

После этой реплики для двоих открывается будущее, огромное, как степь.

Так что отвечаю по уставу: Новый год оказался ярким.

Мой муж принёс идеальное дерево. Есть несомненная польза в долгом браке — лет за десять — пятнадцать люди всё-таки научаются и начинают многое делать как следует. После этого они обычно разводятся, но это уже детали, главное, что ёлка моя соразмерна и совершенна со всех сторон.

Потому что я женщина, я пекла яблочный пирог. К сожалению, он не получился по ряду причин. У меня не было скалки, и я раскатывала тесто бутылкой абсента, притом квадратной — видимо, его это оскорбило. Никогда не знаешь, к чему придерётся твой следующий яблочный пирог. Потом он слегка подгорел, а я его уронила при извлечении из духовки. Оба виноваты, конечно.

На этот Новый год Господь послал в семью гостя, и мы его не запекли, как обычно, а напротив, были приветливы. Может, и зря: гость принёс различные дары, в том числе и конфеты «Брат с Севера приехал».

Несколько раз в жизни мне пеняли на неблагодарность в отношении подарков, дескать, чего ни дай тебе, всё обгадишь. Я никогда не верила и считала это поклёпом. Но вы знаете… Так вышло, что на этот Новый год муж подарил мне унитаз. Красивый и соразмерный, как ёлка, крепкий, как купеческое слово, и весь белый, я пришла в восхищение. Но знаете ли вы, что я с ним сделала?.. Вооот. Люди не так уж глупы и несправедливы, как выглядят.

В остальном же вечер удался. Около полуночи я включила интернет-трансляцию Первого канала, и мы таскали из кухни еду под мучительные вопли уходящего года. На последних минутах каждый заходящий в комнату бросал взгляд на экран и говорил с привычным родственным отвращением что-то вроде «ох и рожа», «да что ж у тебя морда такая», «ойблин». С одной стороны, тревожно, когда народ в едином порыве объясняется в неприязни, а с другой, это как полусладкий шампунь, который забывают поставить в холодильник и пьют потом тёплым — каждый год, всю жизнь.

Ноутбук обнулил день, за окном застреляли, а тот всё говорил. «Да ты ещё и тормоз», — сказали мы и выпили дважды, сначала под петарды, а потом всё-таки под куранты.

Такой был год, и такой, видимо, и будет.

Потом я немного думала о вас: вот у вас там сейчас деревня и собака, которую вы не любите, а у меня город и кот, которого я люблю, — мы такие разные, и всё-таки мы вместе. Это потому, что я улыбаюсь, как дельфин, всякий раз, когда вижу вас; пусть даже это только ваши цифровые следы в моей жизни. Как будто вы бегаете в раскисших валенках по белому снегу, и всё бы ничего, но вас на самом деле нет — а следы всё-таки остаются. Как же мне не улыбаться, это же от растерянности.

Потом я ела и ем с тех пор, в сознание уже не возвращалась, время прекратилось, и сейчас, например, глубокая ночь.

С большим женским удивлением,

ваша толстеющая М.

Письмо № 7 о танцах и образцах

Бесценный М.

В ночи читала переписку Пастернака и Цветаевой — я подумала, нам же нужно иметь образцы? С одной стороны, у них всё же повеселей было, они хотя бы познакомились, а это уже чуть больше нашего «никогда». С другой, всё кончилось паршиво, он женился. Она злилась и намекала, что у ней в одном комке целлюлита больше мозгов и души, чем во всей Зиночке, — а толку-то.

Но даже в лучшие дни они писали друг другу ужасные вещи.

Она: «Бог по ошибке создал Вас человеком, оттого Вы так и не вжились — ни во что! И — конечно — Ваши стихи не человеческие: ни приметы. Бог задумал Вас дубом — сделал человеком, и в Вас ударяют все молнии (есть — такие дубы!), а Вы должны жить».

Я примерила это к нашей с вами ситуации — вы бы меня, наверное, убили за такое, да? Наплевали бы на наше концептуальное «никогда», ворвались в Москву на лошади, сдёрнули бы меня с качелей — и того, насмерть. Возможно, вы бы даже ворвались на двух лошадях, пересаживаясь и джигитуя на ходу, как вариант взбесившегося Ван-Дамма.

(Извините, это был момент женского ухода от мысли к мечтаниям.)

Он, впрочем, неплохо отдаривался: «Марина, золотой мой друг, изумительное, сверхъестественно родное предназначенье, утренняя дымящаяся моя душа, Марина».

Вы вообще как, сумели бы столько принять, и чтобы не заснуть, и не пойти куролесить, а сесть писать об утреннем и дымящемся? И чтобы именно душа, а не какая-нибудь урина — при вашей-то склонности стыдливо снижать лексику, едва начинаете чувствовать.

Потом они, конечно, подуспокоились, это попервости очень крыло.

И я подумала — может, они не так уж неправы; может, нам как-то нужно больше эпитетов? Чаще вставать на фоне Бога, повернувшись левым профилем к сиянию Его, а правым — к зрителю, и говорить всякое?

Бесценный М., Вы дуб.

Нет, нет, не так.

Вы снег и куст, и Друг Камней, и серая ворона. Вы этой зимой вдруг стали везде, во всех моих устройствах. Но это не выглядит вторжением, я добровольно открываю окна и сыплю зёрна для вашей почтовой голубицы. Просто не могу избавиться от мыслей о том, как стану их закрывать.

Но всё это позже, не сейчас. Пока же ничто не предвещает, и мысленно я вам танцую.

Письмо № 8 о снах и ревности

Бесценный М.

Знаете что. Перемудрили вы с этим вашим сном о балконе. Что? Кого? Нет у меня никакого балкона, на первом живу, и уж конечно, задумай я вас подтолкнуть к страстному деланию, действовала бы иначе. Денег бы отправила награбить или убить кого. «Подари мне его зубы, пожалуйста», — это одна из моих давних новогодних просьб. Исполнена, кстати, не была, так что если соберётесь украсить мою жизнь, то или носочки, или зубы, я укажу, чьи. А балконы чинить — это к специально обученным людям, которых следует нанимать на вышенаграбленные деньги.

Из чего я делаю вывод, что сон ваш был не обо мне и вся эта смутная эротика с интимными переживаниями и калорийной пищей — к другой вашей М.

И, возвращаясь к первым строкам моего письма, знаете что.

И без того помню, что не одна я у вас М., но ведь и вы у меня не последнее яйцо в корзинке, чего уж там, этих несбыточных М., по которым тоскует душа моя, было, есть и будет. У меня, можно сказать, куда ни плюнь, везде М., кроме кота, — тот Г., — но я, заметьте, ни сном, ни словом вам об этом не напоминаю. Держусь, будто вы один мой свет в окошке, потому что уважаю наши чувства и потому что вы правда один — такой, здесь, сейчас. Самый единственный вы у меня, чего уж.

И оттого мне изумительно больно, когда вы под прикрытием меня начинаете семафорить этой вашей настоящей М. — что я, толстая такая, что мною можно прикрыться?

То ли дело я, господи, — вижу во сне исключительно Париж, тамошнюю съёмную квартиру с тёмной лестницей, антикварные ножи и аэропорт, в котором в качестве аттракциона крутится огромное деревянное колесо, а в нём вместо белочки — девочка. Возле здания там сразу же взволнованное море, с желтоватой водой, удивительно тёплой для января. Сразу понятно, что весь этот сон совершенно о вас, сходится же всё, ну.

Так что с волнением ожидаю вашего убедительного объяснения о том, что никакой другой М. не бывает, и вы, пожалуйста, не вздумайте говорить «придумай что-нибудь сама» — я не могу придумывать сразу и ваш ответ, и вас, и себя. Устаю очень.

Ваша тревожная М.

Письмо № 9 об экзистенциализме и женщинах

Бесценный М.

Спасибо, что опомнились ответить и что не забыли тот день, когда я, в красном платье на юзерпике, убегала от вас, неловко перебирая говнодавчиками, а вы наконец-то изволили это заметить и написали мне комментарий. Впрочем, я исчисляю наше всё с другой даты, я тогда впервые попробовала на вас грубую лесть, а вы неожиданно не попались.

Уже рассказывала про этот трюк. Нужно сказать: «Удивительно, но вы, кажется, единственный мужчина, который не ведётся на грубую лесть!» Практически все розовеют, говорят: «Доооо, меня этим не возьмёшь! Я нечувствителен!» — и становятся как воск. И лишь вы ответили иначе: «бггг».

Тогда я и поняла, что погибла, и побежала, и бегу до сих пор — правда, переодевшись по сезону.

В те страшные три дня, пока вы не писали, я мучилась мыслями о других ваших М., проводя время в горьких слезах. Чтобы как-то забыться, придумала тестировать ванильные эклеры. Были исследованы три образца: из «Шоколадницы», «Азбуки вкуса» и ларька подле метро, по цене сто пятьдесят, сто пятнадцать и четырнадцать рублей соответственно. В очередной раз пришла к выводу, что я и другие — это какое-то кафко, сартр и бодлер, смешать, но не взбалтывать, иначе нас всех тошнит.

Я говорю этой женщине из ларька:

— Дайте мне эклер, пожалуйста, беленький.

Она прячет руки под прилавок и через секунду достаёт пакет с десятью эклерами.

— Что же это, — говорю. — Мне один!

— Берите, берите, — отвечает. — Хорошие же, на работу отнесёте.

Понимаете? Чтобы купить эклер в «Азбуке вкуса», человеку нужно сто пятнадцать рублей, а чтобы купить эклер в ларьке подле метро, нужно найти работу, устроиться на неё, всех там возненавидеть, и четырнадцать рублей. Я не умею этого и никогда не смогу.

— Но у меня нет работы, — говорю я беспомощно. — Дайте всё-таки один. Беленький.

Она прячет руки под прилавок и через секунду достаёт пакет с двумя эклерами, взвешивает — двадцать восемь рублей. Берёт деньги и спохватывается, и смотрит человеком:

— Ой, а ничего, что я два?

— Да чего уж с вами теперь, давайте. Хорошие же.

Ну как хорошие — экзистенциальные оказались, кафко, сартр и бодлер опять.

В последнем письме меня особенно взволновала история о горничной вашего турецкого соседа, ну о той, что в спецодежде и красивая, и «покажи ей пылесос или газовую плиту — смертельно удивится: ой, а что это, а зачем это?». Вы знаете, ужасно понимаю, мой пылесос ведёт себя точно так же. Даже голоса особенно не повышая: «Мне? Сосать? Вот в это узенькое горлышко — хвою? Ты с ума сошла, да?» Приходится крепко перехватывать за шейку, сворачивать голову и тыкать ему в горло тонкими предметами — словом, проделывать все эти страшные тоскливые вещи, которые и составляют отношения, быт, близость.

И в эти минуты я с особенной силой чувствую и ценю нашу с вами отдалённость, праздничность нашего небытия и недеяния. Нам как-то удивительно повезло с этой невстречей.

Может, впервые в жизни-то и повезло по-настоящему.

Ваша заплаканная М.

Письмо № 10 о вине и прошлом

Бесценный М.

Извините, что не ответила сразу, была занята: грустила.

Стёрла все наши логи, и мне стало одиноко. Конечно, сохранила их в файл, но всё равно, всё равно. Я так глубоко переживала свою покинутость, что не нашла сил вам написать. Как вы могли? Почему так получилось? Скажите, у нас ещё будут новые логи, краше прежних? У меня пока немотствуют уста от неожиданной потери. А всего-то плановая чистка интернет-следов, надо же. Страшно подумать, что же будет, когда мы расстанемся в самом деле, — а я вот думаю теперь и не могу перестать.

Хотела бы расспросить вас о прошлом, оно же наверняка есть. Разумные женщины не имеют прошлого, и у меня нет: сначала я родилась, немного поплакала, потом появились вы, и теперь у нас только будущее, светлое и нетронутое, как оснеженные поля в вашей деревне, ещё до того, как вы с собакой вышли пописать на рассвете. И я могу только вглядываться в даль, пытаясь различить длинные тени наших грядущих дней. Господи, как я иногда устаю от этой завывающей интонации, вы бы знали. Напишите толком, чо как вообще? Как протекала ваша жизнь и зачем? А то вечно какие-то недомолвки и байки о других. А я не хочу других, как они надоели, сил нет. Во-первых, их не существует.

Когда же вы переберётесь в город, где огни и цивилизация, и не надо никого выгуливать в такую рань? Деревня удивительно красит ваш текст, но иногда между строк видно, как вы обрастаете треухом, щетиной и отсутствием смыслов жизни. И я не хочу, чтобы у вас развалилась печень.

Кроме того, когда я в Будапеште, а вы в небывалом своём Серпухове, расстояние меж нами ощущается меньше, чем когда я в Москве, а вы в деревне, потому что у вас там иное течение мыслей и времени. Помните, писала, что не добралась до дворца в Буде? Было так, что я на берегу купила на удивление плохой глинтвейн и медленно пошла по мосту с горячим бумажным стаканом. Ровно посреди Дуная остановилась, пила и смотрела на розоватый туман над водой. Подумала, что я наверняка редкая птица, раз долетела сюда, хоть и не Днепр. И ещё поняла: ходить никуда не нужно, всё уже состоялось, даже с этим пойлом. А у вас в деревне, кажется, всегда так.

А перед этим был вечер, когда я гуляла с одной женщиной на острове, который называется почти как художник, неукоснительно рисующий затылки, магритт-маргит, хрен его знает, родственники, наверное. Остров тоже посреди реки, там восхитительный парк, но стоило учесть, что шесть вечера и зима, поэтому мы часа полтора шли в темноте в каких-то кустах. На роскошь намекало только отлично пружинящее покрытие беговой дорожки под ногами. Видели вольер со спящими цаплями, в сумерках они казались белыми пятнами гипса, и было странно, что две отошли в сторонку и что-то друг с другом делали. И где-то в центре парка, во всеобщей пустоте, темноте и тишине, мы нашли одинокий ларёк, в нём наливали глинтвейн за триста форинтов. Взяли по стаканчику, сели под грибом, пошёл дождик, а продавцы молниеносно свернули торговлю, опустили стальные шторки и пропали. Было понятно, что они возникли здесь за полчаса до нашего прихода, чтобы дать нам горячего вина, а потом исчезли навсегда. Я и посейчас вижу капли дождя на металлическом столе, в которых отражались фонари, — вот они точно были настоящие, только они и были.

Оттого не удивляюсь, когда что-нибудь хорошее происходит совершенно вдруг, а потом так же заканчивается, это нормально, хотя огорчительно.

Вчера я тоже сварила глинтвейн, но забыла выпить, весь старый Новый год случайно проспала, потому что горевала о наших логах и не могла выносить это на ногах, а завтра уже нужно будет разряжать ёлку.

Больше со мной ничего не происходит.

Письмо № 11

Ах так?!!!

Письмо № 12

Ну что ж.

Это нелюбимого мужчину бросить невозможно. Он не занимает особого места в жизни, присутствует поблизости годами, всегда под рукой и совершенно не мешает, пока не сделает явную глупость. Тогда его просто стряхиваешь, как репейник, приставший к юбке — проходила весь день, и не мешал, а сейчас увидела.

Или нет, это обидно. Роняешь, как браслетик: ходила, звенела, любовалась стеклянными бусинами, но пришло время обнимать того, которого ждала, — и сняла безо всякой мысли.

Любимого же несёшь двумя руками, прижимая к груди — как цветы, как бумажный пакет с апельсинами, как камень. Это, может, и нетяжело, и в радость, но сковывает и не даёт забыть.

Нет, бывает, бывает любовь, которая не занимает руки, а идёт рядом, поддерживая и не мешая. Но так идти и так любить не всякий может, особенно поначалу. Все почти начинают с цепей, букетов и камней, и только потом учатся освобождать друг друга. Но в самом начале — несёшь.

И если вдруг силы кончаются, тогда бросаешь.

А мы с вами оба такие камни, которые ещё и брыкаются.

Простите меня.

Письмо № 13

Хочется вынуть сердце и скормить его вам, чёртов вы людоед. Может быть, думаю, тогда он вернётся. Впрочем, вы правильно никогда мне не верили — я хочу этого из-за себя. Вынуть сердце, тщательно вычистить полость, избавиться от жгучего и горького, залить свежее масло вместо крови, медленное, тяжёлое и надёжное. Перестать горевать, перестать уже плакать, расслабить челюсти, не сжимать кулаки, пряча большой палец внутрь. Голову наконец отпустит. А тогда, тогда-то как хотите. Можете даже не возвращаться.

Письмо № 14

Милый друг, вы ведь простили меня? Я отходила — как пионы или черешня в конце июня, а вовсе не как солидный покойник, солидности во мне ни на грош. А теперь вернулась — как черешня, как пионы, как всегда — навсегда. Не знаю, примете ли вы меня обратно, но почему бы и нет, ведь бремени никакого, только пальцы в красном и стол в лепестках.

И теперь, я думаю, мы с вами должны опять куда-нибудь уехать, как обычно. Сговориться в чатике и взять билеты на послезавтра, а? Быстренько закончить дела, побросать в сумку несколько случайных вещей и успеть к ночному поезду. Непременно СВ, широкие полки, уже застеленные прохладным бельём. Переоденусь в безразмерную майку, слишком поношенную для такого вагона, смирно вытянусь между двух простыней и напишу требовательное эсэмэс: «как вы? где вы? успели?» «Конечно, — ответите вы, — курю и ложусь. Дорожный ветер пахнет железом, спите, я покараулю». И я кивну.

Утром будет какой-нибудь город, крошечный отель и много радостных квадратиков Инстаграма. Пробегаю целый день, трижды поем в кафе — в путешествиях не толстеют, — и до смерти устану. Засыпая в большой кровати, вдруг всполошусь и снова напишу: «где вы? как вы? неужели счастливы?!» «Не беспокойтесь, — ответите вы, — всё хорошо, конечно же нет». — «То-то же». Положу телефон в изголовье, ладонь рядом, но прикасаться не стану — точно как к вашей руке — и усну.

Днём сочиню смешные заметки, а вы не расскажете ничего определённого, но каждое ваше сообщение будет живым, как поцелуй.

А потом мы вернёмся, и вы, и я, мы обязательно вернёмся. Как пионы, как черешня.

Письмо № 15

Знаете, у меня есть стопка ваших старых фотографий, уже начинающих мутнеть. Что-то совсем обычное из девяностых — застолье с Disaronno Amaretto на первом плане, за рулём, в обнимку с девушкой (тут я вычеркнула с десяток слов, чтобы никого не обидеть, поэтому просто — с девушкой), где-то, господи прости, в бане. Везде вы разной степени бритости и помятости, моложе и несколько стеклянней, чем сейчас. Одна мне особенно нравится, чёрно-белая, в мартовском лесу — ещё лежит ноздреватый снег, вы стоите на фоне штриховки из тонких веток, лицо не то чтобы умное, но осознающее, что я на вас — через годы — смотрю. Вы бы, наверное, сказали, что очень пили сколько-то предыдущих дней, поэтому ликом темны и рассеяны.

А на одной вообще спите на лавке в пригородной электричке.

И не просите меня их выбросить. Во-первых, это всё, что у меня есть из вашего прошлого и вообще вашего. Когда будущего нет, настоящего не случилось, можно присвоить только чужие воспоминания. А во-вторых, это невозможно — они придуманы мною от первой до последней, а значит, неуничтожимы. Они не выцветут, не сгорят, не утонут, оставаясь неприлично бессмертными до тех пор, пока я не перестану доставать их из рваного чёрного пакета и выкладывать на стол по одной. А значит, долго. Очень долго.

Про заек

Однажды бесценный М. подарил мне стихи Йейтса. Будь на моём месте другая, неприятная, женщина, могла бы придраться — почему не свои? Я не такая. Вот если бы он ювелирный ограбил — так что, и колечко бриллиантовое мне подарить нельзя, раз не его? Ерунда какая. А стихи вот:

One had a pretty face,

and two or three had charm,

but charm and face were in vain,

because the mountain grass

cannot but keep the form

where the mountain hare has lain.

Он сказал, это о нас. Литературный перевод тёмен, но если заглянуть в оригинал, смысл кристально ясен.

«Одна была красива, две или три очаровательны, но всё это напрасно, потому что трава не может забыть след зайчика, который проспал на ней до утра». Он зайца любит, понимаете? Белого.

Я была сражена и в ответ подарила фильм «Заяц над бездной». Правда, не уверена, что он посмотрел, но неважно, главное, чтобы знал: эти прекрасные большие пальцы — его. Фильм безусловно о нас, там Брежнев женится на английской королеве, и как точней описать историю нашей виртуальной близости, я не знаю. Попытка снять «кустурицу» на молдавском материале, конечно, заслуживает минуты молчания, но сценарий многое извиняет, хотя бы финальным диалогом:

«— Лёня загадку рассказал: «Если зайца загнать на самый край обрыва, он прыгает в пропасть и смеётся». И чего? Чего он смеётся?

— Свободный стал, вот и смеётся».

Много сейчас думаю о взрослой любви, о способах её выражения. Поляки говорят, будто камни жуют, заметил Дюма, — так это он не слышал, как объясняются в любви взрослые люди. Мучительная аккуратность: как бы не пообещать лишнего, не потерять лицо, не показать себя зависимым, не отрезать пути отступления. Если коротко, всё примерно сводится к фразе: «Не хочу сказать, что я без вас не могу, — я без всего могу, — но очень не хотелось бы». Вроде как зрелость обещала нам свободу, а научила только обходиться без всего.

Мне же кажется, что жизнь стоит тратить только на поиски того, без чего не можешь: города, человека, если угодно — платья или дома. А как найдёшь — непременно брать, а не учиться без этого обходиться. От остального же избавляться. В уютных южных городах часто происходит восхитительный круговорот вещей: каждый день на улицу выставляют почти новые столики, комнатные цветы, диванчики, пылесосы и книги. И буквально через час всему находится хозяин, который с новым креслом чуть приближается к своему представлению о правильном доме. И стоит ли горевать о городах и людях, которых покидаешь, они же не старая мебель, обязательно пригодятся кому-то для счастья.

И даже если не получится никого найти взамен, всё равно останутся светлый, почти пустой дом и заяц, умеющий смеяться над пропастью.

Эпилог

Три белых чашки были у меня, три белых чашки.

Первую я подарила самому близкому другу, но разозлилась на него и разбила. А потом купила ему новую, точно такую же. Я хотела, чтобы чашка осталась бессмертной, и она осталась, а он не сумел.

Вторая раскололась в ресторане. Мужчина, который нравился мне до обморока, сидел напротив, и я, в конце концов, протянула руки и потрогала его ладони. В зале никого, кроме нас, но с барной стойки вдруг упала чашка и разлетелась на куски. А кроме этого между нами ничего не было.

А третья случилась прошлым летом.

От этого человека я хотела только одного: увидеть его. Как удивительно истончаются и истрёпываются желания… или нет, наоборот — как они скручиваются в тугой жгут. Поначалу хочешь всего — ухаживаний, заботы, близости, но когда долго не получается, выкристаллизовывается одна мучительная необходимость: посмотреть. Увидеть его живым, убедиться, что он точно существует, успокоиться рядом с ним, придержав своё сердце, попасть в его ритм — а он медленней моего, я знала. Была уверена, хотя до того мы не виделись ни разу.

Когда собираешься исполнить то, к чему стремится душа, следует тщательно подготовиться — как подготавливает харакири самурай, потерявший хозяина. Ведь лишившись желания, я тоже останусь без хозяина, без воли, направлявшей меня несколько месяцев.

Я выбрала узкую тропу над ущельем — за два с половиной часа до поезда, на котором он уезжал далеко и надолго. Немного твёрдой земли между нигде и никогда, чтобы успеть всё и не успеть ничего.

Выбрала уродливое сетевое кафе возле вокзала — это место не имело ни души, ни своего состояния, способного сбить мои настройки.

Выбрала платье, настолько тонкое и простое, что сразу о нём забыла. Туфли же были на высокой платформе, чтобы идти, не расслабляясь, иначе я могла упасть с узкой тропы. А так чувствовала каждый шаг и каждую минуту из двух часов.

И выбрала подарок.

Один из моих камней — я храню некоторые свои дни в камнях, чтобы не забыть.

Чай, который он любит.

Шоколад, который люблю я.

Книгу с плетёной закладкой на той странице, которая предназначена для него.

Завернула в белый шёлк и наживо, без узлов, прошила золотистой нитью.

За такие вещи должно быть стыдно, ведь красиво до пошлости, не хватает только локона и засушенного цветка. Но перед тем как выпустить себе кишки, самурай пишет хокку, где каждое слово выверено на весах, и никто из остающихся в живых не смеет оценивать его выбор. Ирония и вкус — для тех, кто останется на берегу.

Я его не запомнила. Живой человек настолько больше твоих ожиданий от него, что сразу переполняет все ресурсы памяти и перехватывает управление. Ты его не видишь, потому что оказываешься внутри. Не знаю, как объяснить.

Зато я помню, как шло время: очень медленно в первые полчаса и стремительно в следующие полтора. И когда время было медленным, случилось вот что.

Нам принесли чай, он взялся налить его в толстую белую чашку из простого фаянса. Вода текла, как молоко в «Обыкновенном чуде», как секунды между нигде и никогда — текла и безбожно переливалась на блюдце. «Надо же, какой у чувака тремор».

Но это не руки дрожали («Вы говорили, то шкворчит ваше сердце, а то шкворчала ваша папироска!»), это в стенке чашки, ближе к донышку, оказалась небольшая неровная дыра. Как можно было так её прострелить, не разбив, я не знаю. Зато я точно узнала, что больше мы не увидимся. И с этой минуты время пошло очень быстро.

Большие города

Москва

На днях Интернет поразил сообщением, что «Звёздный мальчик», ледяной красавчик из детства, работает сейчас где-то в Москве в похоронном бизнесе. Я бы дала ему себя похоронить разочек, знаете ли. Только ведь не доживёт, скорее всего, или будет не в том состоянии, в каком хотелось бы иметь его на своём бенефисе. Я-то намерена пробыть тут до девяноста, меньше и затеваться не стоило.

В конце концов, если можно приглашать кумиров юности на корпоративы, свадьбы и дни рождения, отчего бы и напоследок не звать их к телу? Я не увижу, но сама мысль приятна. Идея не страннее, чем любое завещание о порядке церемонии, с этим вашим скуриванием праха или развеиванием по ветру в труднодостижимых местах.

И тут я поняла, что в этом бизнесе просто обязана быть услуга «Меня хоронят красивые люди» — наёмные плакальщицы из фотомоделей, стриптизёры, которые понесут гроб, рыдая. Особо тщеславные старички могут выдать отборных девушек за своих недавних любовниц; за отдельную плату для заказчиков-эстетов — драка из ревности. А лично я просто выбрала бы по каталогу мужчин, похожих на тех, что когда-то любила. Оригиналы-то будут в лучшем случае мертвы, а в худшем — безнадёжно обветшалые (я, впрочем, путаюсь, что тут хуже, но максима о живой собаке супротив дохлого льва никогда не казалась мне очевидной). И, да, драку я бы тоже оплатила, меня и при жизни это развлекало.

Главное в жизни — не врать себе, я уже слишком взрослая, чтобы верить в злых гномов, которые по ночам ушивают в шкафу одежду. Нужно смотреть правде в глаза: мои штаны за зиму усохли.

Я-то думала, что этими ванильными эклерами делала Диме хорошую жену, а оказывается, я делала его жене латиноамериканскую задницу. Есть и преимущества: сегодня в узком переулке нетерпеливая машина не сигналила, чтобы я убралась на обочину, а покорно тащилась позади. Боялась, наверное, что я с перепугу упаду с каблуков и уроню это солнце.

Варю глинтвейн, Дима порицает меня за пьянство, а я оправдываюсь, что там треть воды, как указано в рецепте с венгерской кружки. Через некоторое время пробует, кашляет:

— Забористый у тебя глинтвейн!

Я, очень тихо:

— Он с вискарём.

Рецепт рецептом, а жизнь есть жизнь.

Ведь как оно вышло? Вяло листала ленту и вдруг споткнулась о слово «выпивали», встрепенулась и поскакала варить глинтвейн. Мне рассказывали, винтовые от перспективы скорой дозы так возбуждаются, что бегут в туалет. Я пока ещё ничего, но за зиму выкристаллизовалась история:

♦ на три стакана вина и стакан воды

♦ три столовые ложки коричневого сахара и одна мёда,

♦ специи — имбирь, гвоздика, корица, мандариновая цедра и две столовые ложки секретной смеси — fodormenta, csipkebogyo, hibiszkusz, alma (я купила её на ярманке в Будапеште в качестве чая, но она оказалась слишком кисло-фруктовая для самостоятельного употребления);

♦ вскипятить сахар и специи в воде, влить вино, нагреть, укрепить дух тремя колпачками виски, выключить, закрыть крышкой, написать об этом в блоге, разлить и больше уже никуда ничего не писать.

* * *

Встанешь, бывалоча, у зеркала — хороша ли? Да хороша, конечно, только тянет воскликнуть, как Гоголь: «Жизнь, жизнь, куда ты подевалась?» — птица-тройка, яблоки-веники, отчего же так быстро? Ведь не первые же десять лет хороша, а счастья было всего ничего, будто едва родилась. Провела годы, думая, что оно в других, трудностижимых людях, теперь же полагаю, счастье — возможность. Чем больше можешь — сам, — тем концентрированней реальность.

Или не я неумеха, а средняя жизнь устроена, как кувшин с отстоявшимся молоком — снизу жидкое, сверху сливки, и начинают все одинаково, со дна. Редко кто умеет пить сразу, пока парное.

В марте у меня заведено быть счастливой ежедневно, от этого в самой фигуре моей появляются какое-то жлобское упрямство и быковатая тупость: вы там как хотите, а я свою радость у жизни выцарапаю, а коли по случайности моя радость заключена в человеке, то извиняйте — выцарапаю и из человека, и лучше бы ему не сопротивляться, рваные раны тяжелей заживают, если же не дёргаться — чик, и всё. Добытый фан пересчитываю страстно, на пальцах, мне потом остальной год этим жить.

Вот сегодня. Сегодня я узнала, как остановить стиральную машину, если случайно начал стирать в ней котика. Нет, я не начинала, она потекла просто, но теперь знаю, если вдруг: пауза, слив, через три минуты блокировка дверей отпустит. Заодно поняла, что я особенная не только в политкорректном смысле («особенные дети», слыхали?), но и во всех остальных: у обычных-то людей в фильтре носок и монетка, а у меня скрепка и шариковая ручка. Ладно, ручка в барабане оказалась, но всё равно, всё равно — что рядовой обыватель способен постирать, кроме денег, салфетки, телефона и котика? А у писателей всё непросто, у них духовные скрепки куда ни сунься, на рентген иной раз пойти страшно.

Потом поехала выпить кофе с Юлей, ничто вроде не предвещало — обеденное время, кафе где-то на Пятницкой, — но захожу и понимаю, что это заговор. За каждым столом знакомые юзерпики, и что интересно, они меня тоже все узнают, хотя у меня на одном карта, а на другом заяц, исполненный очей, и если мы с ним похожи, то надо как-то сворачивать физиологические проявления своей женственности, ибо с таким лицом этого нельзя. Оказалось, у них браааанч. Авторский бранч, понимаете? У них бранч, а я две недели должна есть только сырые овощи, потому что латиноамериканской задницей я уже хвастала. И я тут же остро понимаю, как мне повезло: не будь я на диете, разожралась бы на месте до пятидесяти трёх кило, а так у меня всё ещё пятьдесят два и перспективы самые радужные.

Чтобы как-то справиться с огромным счастьем, внесла изменения в рецепт зимнего глинтвейна, исключив из него вино, получился мартовский грог:

♦ всё тот же набор неизвестных миру венгерских пряностей (см. выше);

♦ цедра мандарина, засушенного с Нового года;

♦ ложка коричневого сахара;

♦ вскипятить в трёхстах граммах воды, влить по пятьдесят гватемальского чёрного рома и ангостуры.

Виски не надо, не алкаши же мы, в самом деле. Пить одному.

Видите, видите, сколько всего? И это день ещё не кончился.

* * *

Любящие меня люди точно знают, когда у нас проблемы.

Если другая женщина внезапно говорит: «Я толстая, старая, и ты меня не любишь», — это Знак. Но мне, чтобы понять, насколько всё пустое, достаточно встать на весы, заглянуть в зеркало и в паспорт (женился — значит, любит). Иное дело, когда к мужчине подходит маленький бледный конь апокалипсиса и тихо говорит: «Мне одиноко». Вот это по-настоящему страшно.

Самые большие глупости в жизни я совершила, вырвавшись из любящих объятий и умчавшись в степь с криком «Мне одиноко!». Все трагические последствия таких скачек я могла объяснить единственной фразой: «Мне было одиноко». Иногда ещё — «У меня был трудный период», но так надолго мне редко удавалось ускакать. Дима приучился не спускать с меня глаз в полно- и новолуние, во время лунных затмений и вспышек на Солнце, но в воскресенье случайно отлучился поработать.

Что сказать? С понедельника я больше не пью никогда.

Понимаете, мескаль в непрозрачной бутылке — большое зло. Никогда не узнаешь, сколько его выпито с момента, когда вдруг стало одиноко. Когда Дима вернулся и нашёл меня, и я смогла объяснить происшедшее тремя обычными словами, он поначалу не осознал масштаба бедствия. Кое-что заподозрил, когда я, укладываясь, деловито поставила в изголовье тазик.

Но действительность превзошла даже мои ожидания. Следующий день я блевала, как стиральная машинка, и раздавала обещания Господу и всем, кто желал слушать, что больше никогда не буду пить. К концу дня оказалось, что меня тошнит от любого упоминания об алкоголе.

— А помнишь, как ты случайно убралась в «Своём кругу» и мне пришлось тебя встречать? Что там было — водка?

Я сорвалась с места и стремительно поползла в ванную. Вернувшись, кротко попросила:

— Пожалуйста, не говори больше о спиртном. Пожалуйста, пойди на кухню, спрячь мескаль и помой стакан. Пожалуйста, сходи в магазин, у меня кончилась вода.

— Хорошо, — сказал он и начал одеваться. — Посмотри, пожалуйста, сколько там градусов.

— Тридцать восемь, — сдавленно ответила я и снова метнулась в ванную.

— Я имел в виду погоду!

Но поздно.

Весь вторник у меня не то чтобы болела голова — она выгорала изнутри. Шесть, что ли, различных пилюль не помогли, и только мексидол под утро среды как-то изменил ситуацию. По крайней мере, я пошла на кухню и вдруг сожрала цыплёнка. Знаете, такие маленькие, помещаются на сковороде и зовутся корнишоны. После этого жизнь обрела краски. Я села почти ровно, написала колонку, искупалась, прибрала в доме и даже сожрала ещё одного цыплёнка. Видимо, после одинокого коня приходит голодная лисичка.

И сейчас я сижу в постели, на мне увлажняющая маска, одеяло, ноутбук и котик. В голове удивительная ясность. Я собираюсь пылесосить и гулять.

И даже теперь, после полной перезагрузки, я уверена, что больше не буду пить.

* * *

Если бы пришла фантазия составить честное резюме, допустим, для сайта знакомств, призванное предупредить людей, но всё же продающее, — вы бы что написали?

Много о том думала, но поняла только вчера, пока гладила одежду: «Я человек, который способен потерять карманы на платье и смириться с этим фактом».

Это случилось в какой-то из тёплых европ, побуждающих женщину с утра натянуть абы что и убежать из дому налегке. В качестве милого и неформального у меня было новое платье цвета мёртвой свиньи, свободное, двухслойное, с покойными карманами и широкой длинной юбкой. Я его игриво набросила, сунула ноги в туфли, а руки в кар… но не нашла их. Покрутила вокруг себя подол — сзади тоже нет. Оттопырила на просвет — и внутри не висят. Не было ни их, ни каких-либо следов ночной работы злых гномиков, украдкой перешивающих, например, за зиму летнюю одежду на размер меньше.

Такое случается. Бывает, что их вовсе не приделали. Но по мне вещь без капюшона и карманов — деньги на ветер, поэтому платье я выбирала пристально. Пусть оно не с капюшоном, но хоть что-то. И в Москве они вроде были, значит, исчезли при перелёте.

Дивны дела Твои, подумала я и вышла из квартиры.

Самое поразительное не то, куда они делись — все уже догадались[2], — а то, что я вздохнула и приняла этот факт. В моём мире карманы могут исчезнуть с одежды, и я буду с этим как-то жить. У меня просто нет другого выхода, и покрупней случались потери, жизнь — боль. А удивляться и вовсе нечему, на моей памяти страны с карт пропадали, не то что.

И это умение адаптироваться к новым обстоятельствам, стойкость и фатализм я очень-очень в себе ценю, но обязательно всех предупреждаю заранее. Люди могут быть не готовы — а у меня всё так.

* * *

Из тех, кто восхищенно говорил «ну ты и чудовище/змея/ведьма», можно составить небольшое сельское кладбище — маленькое, печальное, с ивами; при том, что с первого взгляда очевидно, какой я зайчик. Объяснить этот феномен я могу лишь тем, что людям льстит дружба с драконом, и даже если на рукаве у них пригрелась маленькая желтоглазая ящерка, ей придумают ядовитые когти и реактивный выхлоп. Совершенно не возражаю против чужих игр с собственным самолюбием, но проигрываю почему-то всегда я. Самостоятельно себя запугав, ближние начинают обращаться со мной соответственно: надевают асбестовые перчатки и объявляют военное положение, с бесчинствами, насилием и полной отменой женевской конвенции. Поскольку их здесь скоро обманут и обидят, многие спешат сделать это первыми. Иной раз даже не успеваю заметить, как так вышло, а уже вокруг смерч и огонь, и я стою посреди, оборванная, об одном носке и с обезглавленной куклой в руках. И мне говорят, что голову ей оторвала я.

Возможно. Но больше — ничего, а бедствий почему-то на миллион.

Так как я есть рефлексирующий интроверт с большой коробкой таблеток для самоисправления, всегда склонна искать причину в себе. Наверное, я подаю неправильные сигналы.

Недавно захотела сделать подарок трём ценным в моей жизни девочкам, купила им по флакону «Rattenkiller» — гамельнского ликёра, «предохраняющего от крысиной чумы». Мне показалось, очень стильно.

«Крысиный яд? Подругам? Ну ты и змея», — сказал муж.

Постепенно смирилась с тем, что у меня своеобразное чувство прекрасного, и сама привыкла относиться к себе с осторожностью.

* * *

Увидела в Сети фото Ирины Апексимовой и сразу всё вспомнила. Это такой человек из прошлого, который не знает, что он часть моей жизни, и не то странно — с публичными персонами, актёрами и писателями это бывает, — а то, что это случилось со мной. Я уже слегка забыла ту часть биографии, когда была совсем никем. Сейчас я всё же туда-сюда, но кто-то — меня вон знают Гугл и продавцы книжных магазинов (некоторых). А тогда я была стомиллионная часть той вселенской домохозяйки, которая проводит дома девяносто процентов времени, смотрит на небо, чтобы узнать, какие туфли сегодня надеть, и плачет в ПМС о том, чего не бывает. Коротко говоря, в инфопространстве меня не существовало.

К осени две тысячи пятого моя нежная жизнь разрушилась, причём как-то совсем безобразно. Не до прекрасных и пафосных руин, а как во сне, когда открываешь рот, а там вместо полупрозрачных сахарных зубок — гнилые вонючие обломки. Это, говорят, к болезни. Просыпаешься утром и в ужасе ощупываешь языком, а то и пальцами, всё ли в порядке, — всё. А тут дела пошли так, что просыпаешься, и все ночные ужасы при тебе.

В ситуации рухнувшей жизни у человека, как ни странно, довольно большой выбор. Можно, например, отстроить новую по старым лекалам: ещё один муж, ещё один любовник, ещё один ребёнок и так далее. Вроде как перемена, а вроде и то же самое, и знаешь, как действовать. Можно красиво заторчать на чём-то вкусном и смертоносном и максимально укоротить будущее, чтобы ничего не решать. Забиться в маленькую розовую раковину, которая не случайно считается символом женского полового органа — там уютно, но несколько душно, а главное, никакого развития, если ты не сперматозоид и не раковая клетка. Или всё-таки учинить настоящие перемены, каждую секунду сверяясь с картами — не идёшь ли ты теми же дорогами, просто глядя налево, а не направо, как в тот раз.

Я ничего не решала, мне позвонил фотограф Валера и сказал, что его знакомая костюмерша ищет помощницу для работы в кино. Я ответила «хорошо» и назначила собеседование. В тот момент я ссорилась с мужем, и это отлично вписывалось в мизансцену: «Ах так?! Тогда я пойду работать на рудники, как есть, в этом платье, и там умру». Многие женщины так поступают, и единственная разница между ними и мной в том, что я таки в самом деле пошла на рудники.

Мне предложили четыреста баксов в месяц, ненормированные рабочие дни по восемь-шестнадцать часов, ночные смены и один плавающий выходной в неделю. Естественно, я согласилась.

Как было дальше, я приблизительно рассказала в своей первой книжке «Хоп-хоп, улитка». Писать я тогда совершенно не умела и думала только о себе, поэтому она не очень интересная, но повторяться сейчас не буду. Скажу только, что фильм назывался «Палач», в смысле условий меня не обманули — это действительно был ад, и там я встретила Ирину Апексимову.

На съёмках очень быстро начинает казаться, что актёры в массе своей существа неумные и капризные, придуманные для того, чтобы мешать занятым людям делать кино. Они выпендриваются, всё теряют, учиняют истерики, срывают сроки — и свято уверены, что они тут самые главные. Но вдруг среди них попадается женщина-самурай, которая делает то, что должна. Эта коротенькая формула выглядит совсем тусклой, если не вспомнить, что именно должна актриса. Актриса обязана быть собранной, живой и осознанной в любое время суток, когда она в кадре. Она должна излучать состояние, необходимое для роли, даже стоя на голове, даже в восьмом дубле, падая с полутораметрового помоста спиной вниз. Даже если снимают раннюю осень в ноябре и она сидит в одном платьице на скамье, с которой только что смели снег. И если она, сверх ожидания, не швыряет потом в костюмера туфли и не кусает гримёра, то уже большая молодец. А когда она ведёт себя прилично, вежливо и пунктуально — это точно самурай. У нас таких на всю группу была ровно одна — Апексимова. Остальные всё-таки нет-нет, да и да, срывались. Она же всегда оставалась свежей, пахла лёгкими горькими духами, не делала социальных различий между режиссёром и монтировщиком, никогда не забывала текст и ни разу никого не подставила, что в коллективном рабочем процессе почти нереально.

Для меня это было таким серьёзным впечатлением, что я слепила из глины куклу, обожгла и подарила ей. Я всегда была немножко… э-э-э… человек неожиданных решений и выводов. Я подумала: вот, хочу быть такой, когда вырасту. Вырасту не в плане возраста, а в смысле личности. Возможно, я не дотяну до неё никогда, мне не хватит чёткости, точности, этой жокейской выправки и стальной гибкости. Но я буду стараться.

За следующие десять лет я правда много старалась и теперь, может быть, уже несколько ближе к ней — к той, какая она была тогда. А какой она стала сейчас, даже боюсь думать. Наверняка ещё более тонкая и чистая, как звук, как свист самурайского клинка, потому что верная нота не меняется никогда.

Что касается моей личной ситуации, опыт с киношкой в самом деле помог: когда постоянно устаёшь до животного состояния, неврозы отшелушиваются и остаются только здоровые базовые инстинкты, на которых есть вероятность вырастить новую, более жизнеспособную надстройку, очищенную от рефлексии. Работа — она натурально та же молитва и делает свободными. Правда, при условии конечности, добровольности и краткосрочности аскезы.

* * *

Кажется, моя жизнь потеряла смысл, но точной уверенности пока нет.

Нужно бы по порядку, но я не стану перечислять всю цепочку печальных событий, которая привела к сегодняшнему дню. Тут были и любовные неудачи, возрастные и творческие кризисы, политические разочарования, нарушение сна, алкогольное отравление, потеря аппетита и полосатой розово-серой перчатки. Коротко говоря, от горя и бедствий, поразивших меня, я стала охотиться на паровоз.

Я чувствовала себя разрядившимся айфоном, который тщетно жаждет розетки, и даже если найдёт, не спасётся, потому что не имеет шнура. Но мужчина, у которого нет ни одной причины меня ненавидеть, сказал, что энергию, без которой я, очевидно, угасаю, могла бы дать достигнутая цель. «Погибла», — пробормотала я сквозь зубы, как Миледи, наткнувшаяся в дверях на Атоса. Потому что горевание моё было прежде всего о том, что я разучилась брать своё там, где увижу своё. Цели, как в электронном тире, некоторое время маячили на экране, потом неизменно уплывали за его пределы, а я отчаянно палила мимо, хотя, казалось бы, сосредоточивалась, концентрировалась и была быстра. Я даже потеряла мяч, отличный, круглощёкий.

Удача не шла ко мне, но если я всё же хочу выжить, нужно её приручить. Не можешь поймать большую рыбу — поймай маленькую; не идёт маленькая — лови лягушку; ускакала лягушка — выкопай червя. Выкопай много червей, и удача начнёт привыкать. Выбери незначительную цель и добейся её, потом ещё и ещё, и фортуна перестанет тебя презирать. «Папа меня любит, Дима меня любит, кот меня любит, — пересчитала я, — значит, я не совсем неудачник. А если поймаю паровоз, то и вовсе чёртов везунчик».

Дело в том, что в округе нашей завёлся паровоз, и дважды в сутки я слышала, как он кричит. Разумеется, я думала, это железнодорожный Ревун перекликается с моим одиночеством, но Дима сказал — натуральный паровоз, который зачем-то запустили на нашей ветке. Я начала следить за временем и узнала, что он проезжает мимо дважды, в 13:20 и в 18:10. Толстобокий и с красной трубой, представляла я, свежевыкрашенный, небольшой, нахальный. Быстрый, бессмысленный, громкий. Что может быть прекрасней?

Я не сразу решилась его увидеть.

Удача слишком давно отвернулась от меня, но — папа меня любит, Дима меня любит, кот меня любит, а однажды я успела в отходящую маршрутку, и теперь стоило бы рискнуть.

Неделю назад сделала попытку. Утренний всегда просыпаю, а в шесть обычно пью кофе с кем-нибудь в центре, но в субботу не бывает встреч, поэтому взяла айфон и «лейку» и пришла к полотну.

Паровоз не приехал.

Я подумала, это оттого, что выходные.

В будни снова спала, уходила в пять, но в среду всё же оказалась дома. Дела не позволили выйти, но я смотрела на часы и прислушивалась.

Никто не закричал. Паровоз не приехал.

Паровоз отменили, думала я. Значит, не судьба мне приманить удачу, ни червями, ни лягушкой, ни маленькой рыбой. Значит, мяч опять укатится.

Осуществление любви происходит неисчислимыми способами, многие из которых бесчеловечны. И мне ещё повезло, что мой так незатейлив: любовь длится, пока летит мяч. Бросаю его, большой, блестящий, жёлто-зелёный, и он летит, поворачиваясь то травяным боком, то солнечным. Кто-нибудь должен поймать его и кинуть обратно, и тогда получается любовь, но если не ловят, мяч укатывает. А другого у меня нет. Для этого человека — больше нет.

И сейчас я иду, без мяча, без паровоза, и думаю: ну ладно, ну ладно, папа меня любит, Дима меня любит, кот меня любит. Три мяча, которые не устаю ловить и возвращать, — это уже очень хорошо. На реке возле дома есть шлюз, он открывается в восемь вечера. А значит, у меня может быть цель: приходить к шлюзу, чтобы увидеть воду с барашками, катер, речные теплоходы и баржу. Однажды, пока я буду смотреть, ко мне прикатится мяч, красно-синий (не фиолетовый), и я не глядя вброшу его в игру, и он взлетит, поворачиваясь то огненным боком, то небесным.

Когда на обратном пути увижу паровоз, несущийся без графика и цели, почти не удивлюсь.

* * *

Вышла из метро, а там ливень. Думала переждать, но вспомнила, что в ближайшее время надо сдать семь текстов и книжку, и пошла. Промокну же, слягу, это всегда выход. Но тут такое началось, что всё же пришлось спрятаться. Написала эсэмэс: «иду к тебе, но пока очень дождь, а я голая, как годива, сейчас утихнет чуть и приду». Когда добралась, подруга сказала, что гадала, не наследил ли там т9, может, «Годзилла», или же я с жеребцом буду. От холода купила курточку, в которой очень видно, что я бэтмен. Я такая сложная, думаю: снаружи бэтмен, под ним леди Годзилла, а внутри всё же Годива, голая, промокшая и без коня.

Также померила юбку (редко покупаю одежду, поэтому впечатлений всегда масса). Подруга говорит:

— Возьми эту, она винтажненькой расцветки.

А я же люблю винтаж, у меня и мужу пятьдесят, взяла.

— А вот, — говорит, — жёлтая!

— Ой, мне нельзя, Н. запретил.

В самом деле, однажды давний друг, после примерно годового перерыва в общении, прислал письмо, в котором сообщил, что видел меня во сне, будто я купила жёлтое платье. «Если ты ещё этого не сделала, — писал он, — не вздумай, тебе не идёт этот цвет». Я, естественно, с тех пор ни-ни.

— Разумеется, — сказала подруга, — не бывает белых женщин, которым жёлтый к лицу. Но красивый же! Его просто не надо носить у головы, а это — можно, это — юбка.

Но я не рискнула, потому что никогда не знаешь, где у тебя однажды окажется голова.

А позже подумала, что со мной остаются только такие — которым снишься, и они считают, что повидались и примерно в курсе твоей жизни. И в самом деле оказываются в курсе, и ты совершенно серьёзно перестаёшь носить жёлтое, потому что сон же был — как иначе?

Ещё, безотносительно, поняла, что в ранней юности со мной пару раз случались мужчины, после которых я понимала, что ничего сильней в моей жизни не будет. Будет иначе, лучше, счастливей, но переживания такой силы — нет. И я думала, это самое страшное, когда тебе двадцать два, а у тебя уже всё было.

А однажды узнала, что самое страшное другое. Когда понимаешь, что вот у этого мужчины уже не будет ничего сильней тебя. Даже если будет только лучше, но всё по щиколотку, вдоль берега по тёплой водичке. И оттого такая жгучая жалость, что лишь одно выручает — наверняка это такое же ложное чувство, как и то, первое.

P.S. Я пишу под грибом на детской площадке, хоронюсь от дождя. Спешу сообщить: хреновые у вас грибы, дети. В щелях все, пропускают воду. В наше-то время на века строили.

* * *

Осенью вдруг узнаёшь, что вся эта жизнь натирает ноги. Летом-то если и тёрла — сбросил тапок, заклеил пятку и забыл, а вот налепить пластырь поверх чёрных колготок нет никакой возможности. Получается, несовершенства мира можно долго не замечать, если успеваешь исправлять их мгновенно. А чуть пропустил или ослабел — пустяки сбиваются в стаю и вырастают до размера проблемы.

В метро оказалось, что я сижу, как мужик-интроверт — расставив коленки, но скрестив ступни. Конечно, широко раскинуться на полтора сиденья я не умею. Ладно, как полмужика-интроверта.

В подмосковном городке, где я родилась, сегодня освежили чёрно-белые бордюры на пешеходных переходах. Красили в начале дня, поэтому к вечеру возле каждого было натоптано следами двух цветов. Так, незаметно для себя, горожане выбирали сторону добра или зла.

Должна отметить, наших больше.

В присутственном месте занимаю очередь за мужчиной, на всякий случай запоминаю внешность (немолодой азиат в костюме). Возвращаюсь — его нет.

— А где тут мужчина впереди меня был, седой? — Во внезапном приступе политкорректности не уточняю национальные признаки.

— Который?

— В сером пиджаке.

Не помнят. Ладно, чего уж там:

— Ну… азиатской наружности.

— Э-э-э… А, такой, что ли? — Девушка растягивает пальцами уголки глаз, демонстрируя отчётливую радость понимания. — В кабинете сидит, минут двадцать уже.

Нечего выделываться, в общем, среди своего народа — он называет вещи понятными именами.

— Опоздала, значит. Вы же меня теперь не пропустите?

— Ну почему?

Уже не в первый раз замечаю, что со мной в местных учреждениях обращаются, как с полоумной, и это очень удобно — всячески сострадают и потворствуют. Думала о смягчении нравов, но между собой там как грызлись, так и грызутся. Я, видимо, произвожу впечатление беременной одноногой старушки с младенцем, которая просто забыла это всё дома, склеротичка.

С родителями увиделась впервые после дня рождения. Мама подписала открытку, последняя фраза: «Живи долго и счастливо за себя и за нас».

Поняла, что никогда не слышала от неё «я счастлива», максимум «мне хорошо». Придётся мне — если не быть, то хотя бы говорить об этом.

Верней всего я чувствую возраст, когда смотрюсь в зеркало в своей детской — вдруг вместо меня там показывают бледную сисястую тётеньку. Я хочу, чтобы она отошла и перестала меня загораживать, а она всё стоит и втягивает живот.

* * *

Разбирала стол, нашла стопочку визиток двух видов «Иди на…» и «Давай переспим». Подарили когда-то, так и не использовала ни одной, но храню.

Подумала вот что: уж сколько было говорено-переговорено о любовном, сколько книг написано, только мною штук двадцать, не говоря о прочих, а вечно всё сводится к этим двум посланиям. Либо то, либо другое. Либо и то, и другое. Либо сначала то, потом другое, а потом всё же опять то. Зачем, спрашивается, было переводить столько леса и жизни, когда достаточно стопки визиток?

Известно, что бытовая техника теряет тридцать процентов своей стоимости сразу после покупки. Вышли из магазина и захотели перепродать — всё, «–30 %».

И сегодня, примерно без четверти три, читая интернет-сообщество, полное женского недоумения, я вдруг кое-что заподозрила.

Период ухаживания для женщины, конечно, совершенно прекрасен, но отношения она всё же начинает отсчитывать после первого секса, и ценность их мгновенно возрастает до небес. «Всё только начинается, ура!»

А мужчина, кажется, переживает момент выноса бытовой техники из магазина. И не то чтобы ему этот пылесос стал больше не нужен, но.

— 30 %.

По результатам обсуждения этой мысли в Фейсбуке должна сделать заявление: данный текст ни в коем разе не обесценивает пылесосы! Заранее приношу извинения бытовой технике, которая почувствует себя фрустрированной.

Увидала статью о сексуальных изысках и впала в ничтожество: люди вон вишнёвые черенки вагиной завязывают, а я дожила до возраста безоговорочного согласия и чо?! Чем удивлю, чуть что?

Перебрала все навыки, и единственное, чем могу похвастать, — я умею показывать оленя. Красиво, необычно и убедительно (подруга научила).

Никаких других средств обольщения у меня нет.

Это моя катастрофа как женщины, да?

Рассказываю. Видите мужчину своей мечты, подходите и говорите: «Мужчина, хотите, я вам оленя покажу?» Он такой: «Хочу! Хочу! Хочу!» Дальше всё как всегда, а потом он закуривает и говорит: «А оленя-то?» И тут вы показываете оленя. Всё!

В детстве я приметила у мамы годный приём семейной жизни, который сформулировала так:

♦ каждый раз встречай мужчину, будто он вернулся с войны, и провожай, как на войну; в остальное время можно не обращать на него особого внимания.

Котики потом подтвердили.

Уж три недели, как я не спала и не ела, а всё потому, что один мужчина рассказал, как раньше проверяли девичью готовность к замужеству: сажали на грецкий орех. Нет, не «если всосётся», а если раздавит, значит, достаточно крепка и упруга.

Понятно, что из жизни моей исчезли иные цели, кроме как купить орехи в скорлупе, и только вчера нашла их в «Ашане».

Теперь у меня задница в синяках, потому что я на радостях надавила штук пять. Зато смотрела футбол под орешки, и торжеству моему нет предела.

Хотя, по правде говоря, девушка готова к браку, когда у неё достаточно мозгов, чтобы не колоть задницей орехи, не раньше.

Самое полное чувство покоя и правильности всего женщина испытывает, когда:

— в неё бережно входит большой мужчина;

— на её счёт падает крупная сумма денег;

— котик приходит перед сном потоптаться и осторожно укладывается на грудь.

И вот когда его тёплый любимый живот медленно опускается на твою диафрагму, это кроет, как бык овцу, все прочие ощущения.

И да, «когда все дома и спят», это такая радость тревожных женщин.

Опознать умную женщину легко: спросите, сколько у неё было мужчин, окажется четыре — первый, муж, бывший и вы.

Остальных она не декларирует, а меньшей цифре поверить трудно.

* * *

Казалось бы, я уже взрослая, достигла возраста безоговорочного согласия и знаю о мужчинах больше, чем хотелось бы. Но одна вещь мне неизвестна: какая физиологическая особенность или тонкий момент веры запрещает им взять из раковины грязный стакан, помыть его и использовать? Почему они всегда берут чистый, пока все ёмкости не закончатся, а потом застывают в скорбном недоумении? Даже при условии, что в конечном итоге мыть посуду всё равно им (допустим, нет в доме порядочной женщины).

Это какая-то внутренняя уверенность, что в любой момент может прийти мессия или добрый гномик, который всё уберёт? Или им разрешено мочить передние лапки только ограниченное число раз за жизнь? Или что?

Посмотрела на вечеринке, как знакомый парень танцует на тринадцатисантиметровых шпильках, подумала: наверняка интересный опыт, жаль, что для нас-то в мужских тряпках нет никакой остроты переживания.

Потом опросила нескольких знакомых мужчин на предмет переодеваний и поняла, что неправильно формулирую — не «Приходилось ли вам надевать женскую одежду?», а «С какой целью вы надевали женскую одежду?». Похоже, каждый хоть раз в жизни или на сцене играл, или из Зимнего бежал.

Одно дело — когда обычный мужчина обращается к тебе «кошечка», а другое — когда кошатник и ты его животное знаешь. Сразу бы сказал «дура старая, толстая, истеричная», зачем же так глумиться.

Опыт и книжки по воспитанию гласят, что когда маленький мальчик затих в комнате, это означает, что он что-то портит, играет со свои пенисом или пытается добраться до таблеток и других запрещённых вещей. И только изредка он строит башню из кубиков.

Так вот.

С возрастом у них ничего не меняется. Пропавший из виду мужчина с высокой вероятностью занят чем-то из этого.

Отчётливо поняла, что для меня мужчины-друзья и мужчины-мужчины — это две совершенно разные группы, и они между собой никак не смешиваются.

С мужчиной выстраиваются отношения «взрослый — взрослый» или, если ему зачем-то нужно меня удочерить, «родитель — ребёнок». Он уникален в моей жизни, и я в его — тоже. У меня к нему определённые запросы — чтобы заботился, был верен, любил.

С друзьями же всегда получалась связка «ребёнок — ребёнок». Это мой товарищ по играм, у него могут быть другие друзья, и у меня тоже, мы ничего друг другу не должны. О заботе речи нет — если сбегаешь с приятелем в Африку, странно требовать, чтобы он нёс твой рюкзак.

С другом можно наделать рискованных вещей. Скажем, если бы мужчина подарил мне на день рождения марку ЛСД, я бы решила, что он мной не дорожит, раз подвергает риску. А с другом можно нализаться чего угодно, пока взрослые не видят. Мы совместного будущего не планируем, у нас только здесь и сейчас. И разумеется, никакого секса, потому что с детьми не трахаются, с ними только играют.

Другу я расскажу свои стыдные секреты, но с бедой пойду к мужчине. И когда речь зайдёт о больших ставках, останусь на стороне мужчины, потому что мы пара, связанная взаимной ответственностью. И у друга есть какие-то свои взрослые тётки, которые могут не пустить его в Африку, запереть дома и заставить быть серьёзным. Что ж, имеют право, и спасибо, если хоть мячик скинут.

У меня есть ценный друг, с которым мы ужасно похожи — манерой шутить, неусыпным контролированием собственной вменяемости, интровертностью и, как следствие, привычкой, если что-то пошло не так, править себя, а не остальной мир. Понятно, что при моих трудоголических идеалах мы регулярно говорим о том, как повысить работоспособность химическим способом, оставаясь в рамках закона. Ноотропы, стимуляторы, всякое такое. И тут внезапно пришли к изумительному открытию, которое заслуживает отдельного абзаца.

Чтобы стать более эффективным, лучше соображать и не отвлекаться, надо снизить тревожность.

Чёрт, может, вы знали, но почему мне никто не сказал?! Оказывается, значительное количество энергии уходит на то, чтобы справляться с тревогой и её последствиями. Сколько раз так было: на мне висят три работы, начинаю делать одну, тут же впадаю в панику, что две другие стоят! Хватаюсь за вторую — а остальные-то как?! В результате бросаю всё и жду, пока две задачи из трёх не потеряют смысл. Или всё же делаю, взяв себя за шкирку и разогнав процессор до запредельных частот.

Так вот, не надо подстёгивать нервную систему — точнее, можно, но это тупиковый путь. Лучше найти нечто, что снимет тревогу, не отупляя. Такие вещества есть, и доктора их знают. Вдруг окажется, что имеющейся мощности вполне достаточно, если не тратиться на панику по поводу своей несостоятельности. Наступит безупречное состояние, когда получается медленно-медленно спуститься с горы и поиметь всё стадо.

И даже, наверное, можно без веществ, если наладить режим сна и питания как-то самостоятельно — это сложней, но можно попытаться.

Интроверты, конечно, печальны, с этой их единственно возможной формой взаимодействия «будь недалеко, но не приближайся». Однако гораздо хуже те экстраверты, что не умеют толком общаться, а такое, к сожалению, бывает. В силу свойств личности они отчаянно лезут к людям, но пользоваться ими совершенно не умеют. Такой первым делом нарушит границы — сначала чужие, потом позволит это сделать со своими, всем нахамит, сам обо всех поранится и уползёт страдать в норку. В которой, конечно, долго не просидит и скоро выберется искать новый невытоптанный ареал или пойдёт наступать на старые грабли в надежде, что там уже забыли.

Совершенно неотразим «хорошо воспитанный экстраверт», жонглирующий социальными связями, умеющий держать дистанцию и внезапно сокращать её до допустимого минимума, способный вовремя исчезать и появляться. Сейчас я встречаю таких людей гораздо чаще, наблюдать за ними — большое эстетическое наслаждение.

А «хорошо воспитанный интроверт», наверное, ищет для себя айфонное приложение, где можно завести список друзей и «обязательных контактов», отмечать дни общения с ними и ставить напоминалки, чтобы никого не терять из виду слишком надолго.

* * *

«Слон красоты» — это не буква на вывеске отвалилась, иногда на человека в самом деле наступает слон красоты, тяжёлый, беспощадный и непоправимый.

Вкрадчивый женский голос:

— Вы у нас были раньше, есть какие-то предпочтения? Сегодня работают Анжела, Наташа, Илона и Марго, кого бы вы хотели?

— Мне всё равно, — отвечаю.

На том конце провода чувствую сдержанное удивление.

Достаётся Наташа, она приносит чай и мимоходом прикасается к моей талии. Первым делом спрашивает:

— А вы у нас были раньше? А у кого?

Наблюдающая за нами Илона ябедным голосом докладывает:

— Да уж не первый раз приходит и всегда к разным!

Наташа на секунду перестаёт делать то, что делала, и смотрит на меня, как на конченого подонка.

— Послушайте, это неправильно. Выберите кого-то одного. Я не говорю «возьмите меня», любую, кто понравится. Но каждая работает по-своему, а другая потом за ней переделывает.

В какой-то момент я чувствую полную беспомощность, неуловимо напоминающую о бондаж-сессиях: каждый пальчик завёрнут в фольгу, а рядом лежит айфон и спрашивает: «Ты не сердишься на меня?» Не могу же я с достоинством наклевать носом «Ах нет, я просто очень несчастна».

Через полтора часа беспомощность переходит в просветление, я понимаю, что в почте беснуется заказчик, в комментариях — тролль, кто-то доругивается со мной в чатике, с результатом, обратным спортивному — там за неявкой противника выигрывают, а тут побеждает молчащий.

Тем временем узнаю, что существую напрасно, потому что мимо меня прошёл мир ногтей. Женщин тут различают не по лицам, а по пальцам, участливо спрашивают о проблемном указательном и рекомендуют изменить жизнь с помощью лака с блёстками. И все искренне вовлечены, и через какое-то время я чувствую себя красавицей, потому что девочки единогласно признают форму моего мизинца идеальной. Я так не гордилась с тех пор, как получила комплимент от пластического хирурга: «У вас удивительно красивая длинная челюсть».

Потом половина салона уговаривала меня выбрать бледно-розовый на полтона теплей, чем я хотела: «Он мёртвенный! Возьмите этот, походите, а потом попробуем ещё ярче! Да, это непросто, но меняться следует постепенно».

В конце концов они меня уговорили, и уже несколько дней я знаю, что такое, когда тебя раздражают собственные ногти. Потому что я хотела мёртвый! мёртвый! мёртвый! а не вот это вот варьете цвета топлёного молока.

* * *

В соседнем дворе уцелело полдюжины кошек из одного помёта, теперь они выросли и ходят все вместе. К людям не пристают, но независимым стадом бегают за тётками с пакетами. Так я узнала, что выгляжу, как тётка с пакетом.

Я, впрочем, что-то такое подозревала. Когда во мне становится пятьдесят два килограмма, Дима с преувеличенным восхищением говорит: «Ты стал совсем взрослым, Агапит!» В смысле — «ты стала совсем взрослой женщиной с формами!». И так не менее трёх раз на дню. В какой-то момент ликование в его голосе становится нестерпимым, и я сажусь на диету. Вот и сейчас, уже две недели, так что кошки это зря.

Значит, что-то с лицом. Не напрасно какой-то младенец лет трёх ткнул в меня пальцем и радостно заорал: «Какая тётя!!!» Я в ужасе подхватилась и побежала, чтобы не дослушивать продолжения. Ясно же, что он с детской непосредственностью мог закончить чем угодно — какая страшная, например, или волосатая.

Побежала я прямиком к косметологу. Она по совместительству невропатолог, поэтому за тонкой ширмой раздавались звуки акупунктуры. Когда игла входит в спину, возникает тишайший, но абсолютно жуткий хруст плоти — не костей, а раздвигаемой кожи. Если я взволнована, у меня слух летучей мыши и воображение какукинга[3].

А я была взволнована. Знаете, в жизни каждой женщины однажды наступит момент, когда рот начнёт открываться в другую сторону. Он сделается кошельком, потому что вокруг губ образуются продольные морщинки. Таким ртом уже нельзя целовать юных любовников, а только пенсионеров и внуков. Я очень боюсь этой минуты, потому и прибежала спросить, что делать, когда это произойдёт. Не за горами же, и кошки сказали, и дети вон орут.

Косметолог ответила, что до кошелька ещё многие годы, а вот когда он наступит, поправить ничего будет нельзя — поможет только ботокс, а я же разве соглашусь ботокс в верхнюю губу? Нипочём не соглашусь. А пока можно сделать пилинг, после которого я вся облезу и временно перестану думать глупости.

Я спустилась в гардероб и подала номерок. Вежливая женщина принесла плащ, но вдруг слегка потянула его назад: «Это точно ваш? Вы на него так смотрите, будто не узнали». Я перевела взгляд на неё, и она сразу успокоилась, потому что всё поняла. Я на всё так смотрю.

Практически не запоминаю лиц, поэтому на всякий случай гляжу вокруг с доброжелательным и слегка обрадованным видом, даже на стол и чашку — вдруг мы родственники, среди моих предков вполне могли быть мебель и утварь. Когда бы люди сами меня не узнавали, так бы и жила среди чужих. Недавно были чтения в маленьком зальчике, все зрители на виду. Я час заливалась соловьём, потом автограф-сессия, все дела, в конце подходит рыжая девушка с цветами, я смотрю, А ЭТО МОЯ СЕСТРА. Очень мне понравилась. В кошмарах снится, что дом набит посторонними серыми полосатыми кошками и я не могу отличить своих. И уж конечно плохо понимаю в настроениях и самочувствии собеседника. Удобно, когда у человека проломлена голова, я тогда догадываюсь, что что-то пошло не так, но редко когда везёт до такой степени. Возможно, у меня развивается писательская болезнь прозопагнозия. Пишут, что в тяжёлых случаях даже в зеркалах оказывается кто-то новенький. Удивили, ха. Ведь это часто.

И вот я не узнала плащ, потом не узнала улицу и пошла в противоположную сторону, к другой станции метро. Там вдруг оказался зоопарк, и я некоторое время стояла у ограды, как рождественская сиротка, пытаясь сэкономить — хотела увидеть бесплатно хотя бы утку. Но тщетно.

И я потом ещё шла, и вокруг был незнакомый воздух, золотой и холодный, и листья, каждый из которых я видела впервые, и тени ложились уникально и невозвратно. Можно каждый день писать новый текст, после того как ветер сдует прежних персонажей и пригонит новых.

Думала об идеальном любовном романе для меня. Он как кино в стиле нуар — женщина без прошлого и мужчина без будущего. Она ничего не помнит, и всё, как в первый раз, а он ни на что не надеется, и потому ничего не боится — ни за свои деньги, ни за будущих нерождённых детей, ни за то, что зря потратит свою жизнь (он уже всё потратил зря). В таких условиях я стану коротать вечера, вышивая шёлком рекламный слоган этого фильма: «Without memory, with no hopes». Прекращу стесняться своей беспамятности и всегда буду знать, как он себя чувствует — хреново он себя чувствует, очень устал. Но рад мне, как в последний раз, а это всегда гораздо сильней, чем в первый.

С другой стороны, я сейчас допишу и пойду спать. Там, в постели, спят двое, и я их всех знаю — муж и кот. Разве это не признак стабильности и уверенности в сегодняшнем дне, разве не навсегда.

Между временем

Хотела начать словами «Тих родимый аквариум», но запнулась — какой же родимый? И так теперь будет часто — цитаты, шаблоны и штампы придётся проверять на достоверность при каждом использовании. Тих тель-авивский колодезный дворик, зажатый между отелем и домами, в нём есть место только для скамейки, где я, стоянки скутеров и палисадника с повешенными медведями — не так мало, если подумать. Медведики, ясное дело, игрушечные, шейки деликатно зажаты меж веток магнолий на радость местным жителям — говорят, в Израиле есть чёрный юмор, но я уверена, что здесь ничего такого, чистое благодушие. Сегодня мы подобрали на Алленби медведицу — с заячьими ушами, печатью чьей-то подошвы на лице и с медвежонком, пришитым к пузу, — посадили на сучок тоже.

Никто не орёт в шабат, кроме кондиционеров и белой собачки. Без них от тишины закладывало бы уши, а так ничего.

Раз уж я выбрала жить у моря, хожу к нему ежедневно, третий вечер подряд. Знаю я эту инерцию, когда под боком что-то ценное, а ноги вечно не доходят. Уж постараюсь, чтобы у меня получилось иначе. В первую ночь небо было, как старый чай. Ну что за фигня, а. Бросаешь всё, тратишь кучу денег, подгадываешь к полнолунию, прилетаешь — а над головой эти мутные разводы, которые образуются в чашке, если забыть со вчера. Я воздела руки и высказала возмущение, на следующий день поменяли, но осадочек остался.

Странно. Странно ходить по весёлому городу Тель-Авиву и считать деньги — турист передвигается со скоростью сто баксов в день, если ничего не покупает, и для меня теперь это много. Странно почувствовать свою чужеродность там, где я с первых шагов всегда растворялась во фриковатой толпе. Сейчас у меня зажим в спине и тревожное лицо. Странно что-то хотеть от местных, обычно это им нужны мои деньги, а теперь мне следует получить от них всё на свете — счёт в банке, номер телефона и новое имя.

Странно ничего не чувствовать вместо обычной газированной радости: не горюю, не веселюсь, думаю только о том, какая куча дел на воскресенье, которое здесь понедельник.

Иногда хочется раскачиваться, как Лев Евгеньич, и тихо причитать: «Что ты сделала, Маргарита, что ты сделала?» — но нет никакой Маргариты, всё сделала я, этими маленькими ручками. И всё, разумеется, правильно. Просто сейчас у меня пепелище. Недавно один мужчина написал: «Именно так выглядят победители», имея в виду свой дикий измотанный вид, и я не подумала, что совсем скоро буду выглядеть так же. Я ведь тоже всех победила.

Заткнись, белая собачка.

Я начала плакать в середине июля.

Точно помню, как это произошло. В Симферополе. Была ночь после моего дня рождения, я принимала поздравления в Сети и получила комментарий от своей первой любви. Разумеется, Той Единственной, что задрала планку и обесценила все будущие чувства на много лет вперёд. Умом вроде поняла про одну реку, которая в следующий раз обязательно будет другой, с иной температурой воды и рельефом дна, но жду всегда ту, что вся была пронизана солнцем. Неприятно, если я на самом деле тогда утонула и давно лежу на дне, смотрю сквозь толщу голубой прохладной воды и пытаюсь что-нибудь чувствовать к проплывающим мимо рыбам. А ещё хуже, если давно выплыла, но отказываюсь считать жизнь жизнью, людей людьми, любовь любовью.

И он мне, значит, написал, а я ответила: «Дурацкая получилась жизнь без тебя». Запредельной банальностью ответила, если быть абсолютно честной, но все мы знаем из русской классики: пошлость иногда заходит так далеко, что возвращается с другой стороны и становится чистой правдой. Я сосчитала годы, легла на спину и заплакала. Мне казалось, так меньше отекает лицо. Напрасно — за следующие пять месяцев выяснилось, что в какой позе ни рыдай, если делаешь это часами, эффект разрушительный.

Тут надо понимать, что до того момента я плакала, когда кто-нибудь умер или если жалела котиков. Поэтому решила, что раз организму надо, пусть. Я не знала, что ему понадобится исходить слезами месяцы.

За этот период я умудрилась оплакать всё: живых и неживых, будущие утраты, разбитую коленку, жертв теракта, потерянные деньги, здоровье котиков, всех, кого не люблю, бездомного из ролика и много ещё что по мелочи. Поводы были самые разные, но каждый день, и я искренне не могла понять, почему открылась плотина и отказывается закрываться.

И я совершенно не связала это с тем, что в середине июня мой муж получил израильскую въездную визу типа «алия». Ну и я вместе с ним.

Глаза мои полны тумана. Кто бы знал, что эта напыщенная фигура речи может иметь право на существование, но от моря поднимается густая дымка, поэтому кажется, будто у меня упало зрение. Но нет, днём двадцать четыре, вечером пятнадцать, вода отдаёт тепло, а я сижу на оранжевом стуле, в айпаде три гигабайта местного Интернета, на мне идеальный пуховый жилет. Года полтора назад берлинская девушка дала мне такой поносить на вечер, я оценила его невесомый жар и сразу захотела себе, чтобы ночью сидеть на берегу и писать книжки. Последовательно идя к цели, я устроила свои дела так, что сижу теперь в жилете, с планшетом и вот оно море. Счастья, разумеется, нет.

Мой механизм целеполагания таков, что сначала я принимаю решение, затем начинаю его выполнять, а потом — PROFIT!!! Если присмотреться, можно заметить, что в этом списке совершенно отсутствует рефлексия по поводу того, как я буду себя чувствовать в процессе и вследствие исполнения замысла. Именно поэтому я с лёгкостью прерывала любые связи, просто вставала, обнимала на прощание и закрывала за собой дверь. Охватывающее меня горе и последующие месяцы тоски не то чтобы оказывались неожиданностью, но я не думала о них, уходя. Нужно было прекратить разрушительные отношения, а уж тушкой или чучелком я выберусь, какая разница. Точно так же я поступаю с большой работой — прикинуть объём и сроки, ввязаться, а потом оказаться в режиме четырнадцатичасовых смен. Теоретически же это возможно? Возможно. Значит, я справлюсь. И я действительно справляюсь. А что потом буду выглядеть, как «победитель», так это пустое. Главное — результат.

Точно так же было и с переездом. Теоретически я успевала, а остальное — детали, мелочи, камни на дне, которые не меняют направление течения, разве что влияют на его характер. О любой из них можно разбить голову, но ведь можно и не разбить, достаточно хорошо владеть собой и быть быстрой.

Самой трудной стала не физическая часть процесса, а неожиданное побочное переживание: человек переезжающий остаётся наедине со своей жизнью, которая оказывается воплощена в груде вещей. Думал, жизнь — это чувства, опыт, люди, победы? Нет, моя радость.

Это изношенная одежда, в которой ты любил и тебя любили, и что такое невозможность дважды войти в одну реку по сравнению с невозможностью влезть в штаны, прежде болтавшиеся на тощих бёдрах. Не жир, а вся твоя зрелость не даст вернуться туда, где безденежье, свобода и страсть, более сильная, чем голод.

Это невозможное количество сувениров — нет, не магнитиков и деревянных медведей с топорами, но маленьких предметов, сохраняемых для памяти. Билетов на поезда, что отвозили тебя к любви, наберётся целая стопка, а тех, что возвращали в нелюбовь — чемодан, и через годы нельзя решить, которые из них важней. Потому что от любви осталось несколько вспышек чистого цвета, а от нелюбви — вся остальная жизнь.

Это остатки амбиций с тех времён, когда ещё не знала, что умею писать, — хотелось рисовать, рукодельничать, хотелось быть кем-то творческим и умелым, а это целый шкаф материалов и работ разной степени законченности. Нет, за них не стыдно, но до чего жаль, что некому передать, только выбросить.

И это приметы бедности — слишком много одежды сохраняли впрок, на случай чего. Придёт день, а купить будет не на что, тут и пригодится. Тёплое и заношенное — надеть под пальто. Невозможная синтетика — как же выбросить, когда она как новая. Юбки на случай, если похудею или поправлюсь. Купленное вместо того, что хотелось, зато недорого.

Казалось, это сложено в пару чемоданов, но я всё достаю и достаю их со шкафа, с полок, выдвигаю из углов. И понимаю совсем страшную штуку.

Я десяток лет прожила в тесной неуютной квартирке, высасывающей счастье. А всё потому, что она была забита мусором, который поместился в восемнадцать мешков. И я, выходит, зачем-то сделала это со своей жизнью, отдала столько пространства и воздуха овеществлённой тревоге и воспоминаниям. И теперь я переезжаю, сбегая от затхлой тоски к пустым белёным стенам — а может, надо было всего-то вывезти мусор?

Но нет, я помню любовь, к которой стремилась душа моя. Она началась в один день, в одну минуту, когда я впервые приехала в Иерусалим, в сердце мира, которое оказалось не кровавым, не огненным, а серым и розовым, потому что это цвета времени и нежности. Любовь эта была не мистической природы, а вполне практичная. Дело в том, что до приезда у меня двадцать восемь дней непрерывно болела голова. Как человек трезвый, я поняла, что, видимо, умираю, поэтому к врачу уже поздно, а посмотреть центр мира в самый раз. Но когда увидела золотые стены Иерусалима, когда въехала в город, когда на меня упали его тень и его свет — голова перестала болеть. Эйфория, последовавшая за многодневным страданием, наложилась на карту местности, и теперь каждый раз, стоит выйти из автовокзала, ступить на улицу Яффо и двинуться к старому городу — вдоль трамвайных путей, мимо лавочек, к повороту на Кинг Джордж, где на углу возле булочной всегда играет один и тот же старик, и далее, — каждый раз накатывает буйная искрящаяся радость. И она всё растёт, достигая максимума в Храме Гроба, а потом проливается слезами у Стены Плача. Агностику всё есть Бог, невротику всё есть знак, а Марфиньке всякие фрукты полезны, поэтому я с одинаковой нежностью трогаю камни, пахнущие ладаном или солнцем. Это причина, по которой я переехала.

В ноябре двенадцатого года мы с мужем оказались в Тель-Авиве. Я помню, как сидела у фонтана на площади Бялик, которая прекрасна, как второй акт «Жизели» — спящие кувшинки на воде, белое колониальное здание старой мэрии, дом с башенками, тёмное густое небо вместо кулис. И тут покой этого места разорвал сильный и страшный звук, которого я никогда не слышала, но сразу узнала — сирена воздушной тревоги. Я не очень испугалась, но отчётливо поняла, что какое-то безжалостное железо летит, чтобы меня убить, лично меня. На крыльцо мэрии вышел мужчина и замахал руками, я встала, быстро пошла в убежище и только возле лестницы вспомнила, что гуляла с мужем. Оглянулась. Он как раз застёгивал рюкзак, кивнул мне — иди, я сейчас.

Мы молча переждали ракету, и только на следующий день я решилась извиниться, что сбежала без него. «Ничего, — ответил он, — ты же всё-таки оглянулась».

Потом у нас было ещё несколько тревог, я научилась ценить толстые бетонные стены баухауса и незапертые подъезды, в которые можно нырнуть и переждать удар.

Моя фейсбучная лента превратилась в детсадовские дневники. Израильтяне писали: «Бабах», «Слышали два бума», «Бамкнуло» — прежде всего для того, чтобы знакомые знали, что они в порядке. И было весело. Тель-Авив тогда обстреливали впервые со времён ливанской, жители его возгордились и немедленно сплотились между собой больше обычного. На улице при атаках всегда открывались двери, прохожих зазывали спасаться. Во время ночных сирен полуодетые жильцы выходили на лестницы и с интересом знакомились. Никого не убили, и оттого всё это было большим приключением. Апатия опустилась на город только после того, как подписали перемирие — израильская армия перестала наступать, а нас перестали обстреливать. Но все рвались побеждать, поэтому огорчились. И в этой горечи город тоже был единым.

Тогда мой муж произнёс пафосную фразу:

— Я хочу быть вместе с этой страной. Я пойду её защищать, если что.

— Старый ты дурак, — ответила я.

Но подумала, что если кто-нибудь нашёл место, которое хочет защитить, ни у кого нет права ему мешать. Это причина, по которой я переехала.

В Израиле меня поразило, что все разговаривают со всеми. Заказ ужина в кафе — это обсуждение с официантом меню, погоды и его настроения. Необязательно, но почему хорошим людям не поговорить?

— Давай, мотек, расскажи мне про десерты, что у тебя есть?

— Хочешь сливочный крем? Нежный и с карамельной корочкой? Не слишком сладкий, но с ванильным вкусом. Только для тебя, мами!

— Он у тебя большой или маленький?

Официант задумывается, вычисляя желаемый вариант — мы на диете или сильно проголодались?

— Он будет такой, как ты захочешь!

Охранник в историческом парке останавливает нас и вступает в беседу. Я подбираюсь — от охраны всегда проблемы.

— Что, что он сказал?

— Он спросил, есть ли у нас билеты.

— И всё? Почему так длинно?

— А я спросила: хочешь, покажу? А он: мне хватит только твоей улыбки.

— А ты чего?

— Я сказала: пусть у тебя будет такой же хороший день, какой ты сейчас сделал мне!

После долгого дня мы расстаёмся с подругой, мне скоро уезжать. Она обнимает меня, привычно отстранённую, и говорит:

— Приезжай, оставайся у нас жить. Покажешь мне, как ориентироваться в Тель-Авиве, я его совсем не знаю. А я научу тебя обниматься. Я тоже не умела, когда приехала, но здесь этому быстро учишься.

Незнакомые люди видят друг друга, болтают, обнимаются, быстро обмениваются хорошим настроением и легко уходят. Я тоже захотела для себя такое умение, нескончаемый источник тепла. Это причина, по которой я переехала.

Четыре года книжка, составлявшая временный смысл моей жизни, отказывалась появляться на свет. Она бубнила в голове, мешала сосредоточиться, забивала другие тексты, но и на бумагу не шла. Очень легко сойти с ума, когда в мыслях одни и те же фразы крутятся и бьются, как залетевшие в комнату ласточки. Но стоило сесть за ноутбук, как голос замолкал, а мир начинал требовать своё. Зачем эта книга? Зачем погружаться в придуманную историю, вылепляя вокруг себя искусственное пространство, населять его персонажами, тратить на оживление свою жизнь? Моя самая прекрасная на свете работа начинала пугать — казалось, не хватит глины и крови, чтобы создать достоверную реальность, я увязну в недоделанном и задохнусь. Мир сопротивлялся, уплотняясь и не давая места для книги, и она отказалась появляться. Она требовала особого настроения, состояния здоровья, места и времени, райдер капризной актрисы становился всё длинней, а время на сцене укорачивалось.

Но в Тель-Авиве что-то менялось. Достаточно было только прилететь, сбросить тёплую одежду, тревогу, время и укутаться в серый бархатный плащик, более похожий на домашний халат, в сумерки, в любовь. Звезда моя делалась покладистой, как гризетка, я могла писать, присев на скамейке в парке, на камне возле моря или на площади Бялик. Дома, в кафе. Но текст начал скакать и рваться, чувствуя, что времени совсем мало. Я пыталась писать быстро, упрощая, лишь бы успеть. Пришлось прерваться, но я поняла и поверила, что здесь смогу работать. Это была причина, по которой я переехала.

Туристический раж первых визитов в Израиль прошёл довольно быстро. Я перестала бегать по достопримечательностям и просто жила. Снимала квартиру на месяц где-нибудь в центре, прилетала, переодевалась в мягкие платья, сандалики и начинала вести жизнь ленивой домохозяйки: ходила на рынок, покупала цветы, гуляла, много спала. Ужин заказывала в кафе и несла домой, чтобы поесть на балконе, ни с кем не разговаривая. Время текло так медленно, как в последние десять минут до мультиков, но дни пролетали быстрей, чем серия «Ну, погоди!». Однажды шла с рынка Кармель, и с дерева спланировал цветок франжипани — белая душистая звёздочка с золотой серединкой. Проследила за ним взглядом и поняла, что на моей яркой тропической юбке напечатаны эти цветы. Я оказалась внутри грёзы, которую бесконечно рисуют на картинах и описывают в книгах, а на самом деле её не бывает. Но вот я, вот цветок, вот пластиковый стакан с апельсиновым соком, который выжал рыжий мальчик, вот Ближний Восток с узкими улицами и каменными заборами. Ради того, чтобы оказаться в этом пряном сне, я работала несколько месяцев, не чувствуя жизни, а потом прилетала и ложилась на остывающий белый песок, в свежую постель, в объятия города. И это тоже была не совсем реальность.

Поэтому однажды весной решила, что должна либо поселиться здесь насовсем, либо перестать приезжать. Во-первых, быть туристом дорого. Во-вторых, дороже, чем думала, потому что платишь радостью — остальные месяцы, что проходят между двумя поцелуями, теряют вкус. По-настоящему я жила только здесь, и я хотела оставаться живой постоянно. Это причина, по которой я переехала.

Дальше я два года много работала, изредка уезжая в недорогую Европу, чтобы отдохнуть. Не хочу сказать, что очень скучала — если знаешь, что однажды вернёшься насовсем, разлука кажется временным условием игры. Я помнила, что моё «здесь» скоро закончится, в этом было много свободы и лёгкости. Иногда даже сомневалась, хочу ли. О том, что я чувствую на самом деле, узнала случайно, за два месяца до отлёта. В это время положено заказывать в Сохнуте бесплатные билеты, муж позвонил, а ему ответили, что на нужные даты ничего нет, ближайшие будут после того, как у нас истечёт въездная виза. Я впервые в жизни узнала, что такое грогги. Ты два года работал, планировал, рассчитал каждый свой шаг и вдруг на пороге получил отказ. В тот момент не подумала, что мы ещё успеем купить билеты сами — я переживала крушение. Накануне решила украсить себя — сделала довольно жестокий пилинг, который поначалу ничего, а через сутки кожа потихоньку начинает облезать. И вот собираюсь по делам, одеваюсь, рисую загадочный взгляд, и тут звонит муж. Описывает ситуацию, обещает сделать всё возможное, а я откладываю телефон, смотрю в зеркало и вижу, как по щеке буквально на глазах ползёт кракелюр, кожа начинает шелушиться и отслаиваться. Это самая точная метафора катастрофы: жизнь рухнула, и у тебя осыпалось лицо. Кое-как вышла, заблудилась на Пушкинской, в офисном здании должна была что-то сказать охраннику и забыла, как разговаривать. Разлепила губы и поняла, что не только не помню слов, но и звуки не идут.

Разумеется, всё уладилось наилучшим образом, билеты нашлись, а у меня окончательно пропал вопрос, точно ли я хочу. Да. Точно.

Потом были сборы, которые способны похоронить кого угодно, когда бы не одно важное правило. Поначалу я думала, что нужно вытащить все вещи, рассортировать, выбрать. Но оказалось, принцип другой — взять необходимое. Понять, что нужно с собой, найти, сложить, а остальное… нет, всё равно пришлось разобрать и отрефлексировать горы, но главное уже было сделано. Моё всё уместилось в пятьдесят два килограмма, сколько весила сама. Оказалось, мне нужно всего десять кило одежды, а считала себя капризной. Остальное — попытка вывезти концентрированную среду обитания, чтобы мир потом не казался совсем чужим. Поэтому дюжину винтажных ёлочных игрушек я взяла, а кухонный комбайн, конечно же, нет. Не собиралась брать книги, самое важное отвезла к родителям, кое-что отдала. Но перед отлётом нашла пару томов с автографами авторов, которые бросить было никак нельзя. Так что в Израиль я прилетела с книжкой «Как люди думают» и с акунинской «Писатель и самоубийство». Так понятно, что даже можно об этом не шутить.

В качестве предмета первой необходимости перед отъездом купила айфон 6+ вместо своей старенькой четвёрки. И это не было выходкой блондинки, взявшей потребительский кредит ради сумочки Луи Вюиттон. Мне важно сохранить комфорт в главном, я очень завишу от Сети, через неё приходит работа, и все гаджеты должны быть надёжными. И когда привычный мир рухнул, должно остаться что-то от прежнего благополучия. Так англичанин ехал охотится на львов в джунгли и брал с собой складную резиновую ванну. Так в Москве, в последние промозглые месяцы я одевалась теплей обычного — потому что и так тяжело, тревожно, страшно, и кажется, если я ещё замёрзну, то просто закричу. В том ноябре в России случился кризис, и все скупали плазменные телевизоры, холодильники и крупу, я же сделала единственный стратегический запас — накачала игрушек из апп-стора по старой цене. Понятно же, что они скоро подорожают.

Я знала, что меня ждёт: большие физические усилия, моральное напряжение, жёсткий график, неизбежные накладки. Но случилось и непредсказуемое — меня стали подводить люди. Это началось незадолго до отъезда и продолжилось после.

Однажды я услышала забавную теорию, будто бы каждый человек порождает небольшую специфическую вибрацию, которая вливается в общую вибрацию группы — семьи, коллектива. И когда он по каким-то причинам меняет сигнал, выпадая из среды, это нарушает общий ритм и система начинает реагировать. Его либо пытаются энергично вернуть, либо, наоборот, выпихнуть, изолировать, чтобы не повредил целое. Такая реакция бывает и позитивной, и негативной. Например, человек тяжело и надолго заболевает, и все вокруг сосредоточиваются, чтобы ему помочь. А иногда кто-то из привычно несчастных делает рывок, чтобы изменить свою жизнь, и встречает сопротивление с разных сторон — сиди, не рыпайся, создавай привычную вибрацию.

Не знаю, сколько в этом правды, но мне понадобилось хоть какое-то объяснение тому, что люди начали меня предавать. О, не все, иначе это было бы признаком паранойи, да и слово «предавать» слишком сильное в наших масштабах, не государственная же измена, в конце концов. Но некоторые из тех, что были связаны со мной довольно прочно, но не близко, действовали по одной схеме. «Всё-таки уезжаешь? Уверена? Ну смотри». И дальше тебя как-будто вычёркивают из списка тех, с кем нужно считаться: перестают выполнять обещания, не отдают долги, врут или не разговаривают. Я потом даже расспрашивала, как возможно, что любые договорённости перестают действовать со сменой локации.

Понимаете, они обижаются. Я была их привычкой, не самой важной, но постоянной. Им всё равно, где я жила, насколько далеко от них, лишь бы на одном месте. Как если бы липа у дороги вдруг исчезла — и не враги срубили, а сама удалилась, шлёпая корнями. Не «куда пошла», а сам факт возмутителен. Посмела нарушить установленный порядок — до свидания, чёрт с тобой, но теперь не жалуйся.

Это оказалось до странности тяжело. Мой мир и так перетряхнуло, я едва держалась, будто перетаскивала огромный груз на собственной спине из одной страны в другую. Тут даже не помощь нужна — соблюсти бы равновесие, осторожно переступая шаг за шагом. Достаточно было не мешать, достаточно оставить всё как есть, пока я не справлюсь. Но нет, именно в критический момент понадобилось оттолкнуть, хлопнуть дверью, изменить правила игры. «А чего ты хотела? Сама же всех бросила».

Самое странное, что именно те, кого бросила, — родители — так не считают. Они сожалеют, но поддерживают. А вот те, кто всего лишь потерял часть инфраструктуры, как магазин возле метро, те не простят ничего.

И есть люди, которые внезапно оказываются в полемике с тобой. Уезжая, ты будто ставишь под сомнение их решение жить на прежнем месте. А я, говорят они, я остаюсь! Где родился, там и пригодился, не для нас эти ваши заграницы, кому мы там нужны. А вам, конечно, счастливо, ветер в паруса, скатертью дорога, катитесь, проваливайте и будьте вы прокляты. И так получается, что ты-то едешь воссоединяться с частью души, менять жизнь, любить, написать книгу и научиться обнимать, а выходит, что заодно оспорил чью-то картину мира и должен быть наказан. И к твоей ноше прибавляется груз чужого гнева, который, впрочем, не имеет особого значения.

Потому что главной тяжестью на сердце ложатся не эти посторонние, и не вся твоя рефлексия. Главное, как замолчал папа, когда ты заявилась и бодро затараторила:

— Помнишь, я говорила, что хочу уехать? У нас билеты через две недели, квартиру сняли возле моря, денег должно хватить почти на год, работать пока удалённо, всё будет хорошо, там безопасно, я буду приезжать часто…

А он отходит к окну и садится в кресло, против света, и сидит молча — пять, десять, пятнадцать, двадцать минут. А потом говорит, ничего, ничего, всё будет хорошо, ну чего ты так? не бойся, если что, мы поможем, ничего.

Главное, последний вечер перед отъездом, который ты проводишь у них, и уже на пороге мама, всегда казавшаяся королевой драмы, способной сделать сцену из ничего, не плачет. Отворачивает мучительное лицо, будто её загнали в угол, отводит совершенно сухие глаза, обнимает — только не расстраивайся, говорит. И не плачет. И папа совсем уже тихо повторяет — не бойся, мы тебя дождёмся, обещаю.

И кто ещё после этого сможет сделать мне больно?

Как хорошо, что сборы требуют столько напряжения и постоянного контроля, поэтому нет сил горевать.

А теперь я добралась и сижу очень тихо в Тель-Авиве, во дворе, на скамейке — под фонарём, под деревом, под луной. Подо мной земля, надо мною тёмное бесконечное небо, а я в серединке, в узкой талии песочных часов, пересыпаюсь после того, как колбу опять перевернули — вместе со временем, вместе со всей жизнью.

Тель-Авив

Вдруг Новый год, и я встречаю его в маленьком домике в квартале от моря. Стены в нём побелены, а в шкафы может поместиться ещё одно дополнительное прошлое. Зимы, я знаю, не будет.

Это был год удивляющих мужчин, регулярно я не верила своим глазам, ушам и вибриссам, часто хотелось спросить: как ты это сделал, а главное — зачем? Иногда казалось, что Санта оставил на меня всех своих оленей. Поразительно, сколько может сломать, потерять и упустить средних размеров самец. Хорошо, что у них есть я.

Это был год великого перепросмотра, когда пришлось взять буквально каждую мелочь, повертеть в руках, определить на новое место или выбросить.

Это был год ранящих утрат, каждая из которых освобождает.

Это был год, когда меня выносили из огня на руках и когда оставляли в беде.

Это был год маленькой и большой щедрости — много было дано и многое отдано.

Это был год долгих слёз.

Это был год большого покоя, когда время исчезает на недели, и большого беспокойства, когда оно дробится на чечевичные зёрна, смешанные с пеплом.

Это был год усилий, значительно превышающих мои возможности (до того такое случилось только дважды), и год сногсшибательной лени.

Это был год, когда люди открывались мне, как никогда и никому, и так же обескураживающе отвергали.

Это был год аскезы, оставивший меня без алкоголя, чёрного чая и кофе, и год удовольствий.

Это был год, который я никогда не забуду и не перепутаю с другим.

* * *

На Алленби встретили рассыпающегося старца в белой кипе. Он, с трудом сгибаясь, подбирал с тротуара визитные карточки проституток.

— Конкурент! — возмутилась я, потому что собираю эти карточки уже пятый год.

— Не, он явно не коллекционер, — авторитетно сказал Дима.

— Клиент? Надо же, — я восхитилась, — молодец какой.

— Нет же, у него выражение лица однозначное, он из соображений морали их подбирает.

— А вот не надо думать о людях плохо. Мы не должны безосновательно сомневаться в его возможностях. Зачем ты его обижаешь — а вдруг…

Идём по набережной от Гордона, вдруг Дима говорит: «Оооо». Впереди гарцует чёрная девица, у которой ноги начинаются приблизительно там, где у меня грудь.

— Невероятная, — соглашаюсь я.

— Между прочим, это парень, — уточняет Дима.

— Что?! Так надо… бежать! Догнать! — Я делаю рефлекторное движение, но Дима успевает меня перехватить.

— Он неподходящей ориентации, — объясняет корректно.

— Не может быть! — Хотя по походке очевидно, что может. — Такая красота и мимо, а?

Между тем парень, отчаянно вертя попой, переходит дорогу под носом у грузовика — победоносная женственность как она есть.

На рыночной площади по пятницам всегда играл барабанщик — прелестный, русоволосый, с обнажённым мускулистым торсом, поблёскивающим от пота. Играл божественно. А тут проходим мимо, сидит некто в майке и бейсболке, стучит невнятное.

— Мальчик! — вскрикиваю я. — Где тот мальчик?!

— Это он и есть, — отвечает Дима. — Просто оделся.

— А почему играет паршиво?

— Просто оделся. А играет как всегда.

А видели бы вы его полуголым — какой силы был музыкант!

Стою на светофоре возле Банана-бич и думаю о смерти — как обычно, когда выдаётся свободная минутка. Во-первых, самурай обязан всегда помнить о смерти, а во-вторых, должен хоть кто-нибудь в этом жовиальном городе сберегать капсулу печали, спрятанную в фальшивом зубе мудрости. Но тут загорается зелёный, навстречу дорогу переходит огромный блондин с татуировкой на передней дельте, и я чувствую, как у меня делается совершенно счастливое лицо.

И мы с ним, с лицом, идём купаться, а по дороге я думаю, что была бы невыносима, если бы обладала только одним из этих свойств — или постоянно думать о смерти, или превращаться в мягкое мороженое при виде огромных блондинов. А в среднем, так и ничего получается, почти приличный человек.

Вообще же местные мужчины интересны тем, что каким-то образом соединяют расслабленную доброжелательность и страсть, с ними как-то успокаиваешься, но не засыпаешь.

Посреди бульвара Ротшильда девушка рыдает на груди у некрасивого парня, умудряясь сохранять некоторую дистанцию — отстранившись телом, но припав головой. Он, с выражением мучительной неловкости на лице, обнимает её на вытянутых руках, и я понимаю, что так, видимо, выглядит френдзона.

Выхожу с утра из дому в костюме для кормления соседских кошек: розовый балахон из последней коллекции младшей горничной Стеллы Маккартни, естественный эффект мятой ткани, сиськи в положении «вольно», срам прикрыт очками в пол-лица. И тут в наш переулок имени Чуда Сиона сворачивает какой-то парень типа Сабониса в лучшие годы. Я резко останавливаюсь и начинаю ныть:

— Ааааа, стоит одеться, как тель-авивский бомж, и внезапно появляются двухметровые мужики.

— Не переживай, — говорит Дима. — Он бы всё равно не заметил — до длинных медленно доходит.

— Я бы подпрыгивала! Баскетболисты же включаются на мячик и автоматически делают дриблинг.

— Опомнись, ты замужем.

— Я потому и замужем, что вовремя подпрыгивала. Которые мышей не ловят, те в девках сидят.

Всё хорошо в этом городе, кроме средне мужского роста 178 см, альтиметр мой привычно настроен выше, я ищу глаза на уровне ста девяноста, а вижу только краны, маяки и минареты.

Лучший наркотик этой страны — морская соль, слизанная с юного загорелого плеча. Лучший вид на этот город — на берегу, где носятся мальчики с тонкими сухими мышцами, сформированными не многочасовым потением в спортзале, а просто жизнью — бегом, плаванием, работой, хорошей едой и любовью. Светлокожие женщины рядом с ними начинают сиять, а смуглые превращаются в змей. Им не нужны гарантии — ни верности, ни общего будущего, ни детей, — им только нужно, чтобы кто-то разделил и удвоил их радость жизни. Они валяются на солнце, не боясь умереть от рака, носятся до изнеможения, не прислушиваясь к сердечному ритму, едят горячий хлеб, не думая о весе. Ни о чём не тревожатся, потому что и через полжизни (для них — десять или пятнадцать лет) в их телах будет гудеть сила. Земные воплощения бессмертия, вечность в миниатюре, счастье в разлив.

Женщины красивы так, что каждая выглядит подарком и благодарностью — будто её специально делали, чтобы порадовать Бога. Они уверенные и сильные, и даже совсем девочка точно знает, что может протянуть руку и опереться — мужчина не ускользнёт и не растеряется, обязательно подхватит, не этот, так другой.

«— О чём тебе разговаривать с этим мальчиком?!

— Разговаривать… Точно, можно же ещё разговаривать!»

Но лучше всё же слизывать соль.

Сегодня вечером я шла вдоль берега, у нас слегка похолодало и от воды наконец-то запахло морем, а не сыростью. Ветер раздувал длинное красное платье и наполнял меня радостью. В такие минуты каждая женщина сама себе и Ассоль, и алый парус — она полна надежд и уверенности в том, что сможет их осуществить. В эти минуты нужно остановиться и запомнить себя — именно сейчас ты живая, настоящая и непобедимая. Кто бы ни злился на тебя, он ничего не может сделать с той силой, которая в тебе есть. Только о ней и нужно беспокоиться, только её и беречь. Ты ветер, ты парус, ты сама жизнь.

* * *

Смотрю рекламный фильм об Израиле, диктор вежливым голосом говорит: «Если Иерусалим — город мудрости и библейской святости, то развивающийся Тель-Авив — полная его противоположность». Ура, думаю я, город дураков и развратников! Эка мы удачно заехали!

В ролике, впрочем, опомнились: «суетливый, дерзкий, расчётливый и меркантильный», но осадочек остался.

Жгуче интересно, почему здесь несколько демонизируют этот милый город. Надо будет хорошенько поискать, где тут, собственно, всё — дерзость, разгул, опасность.

Раз уж говорят об ужасах Тель-Авива, я решила тоже на всякий случай обдумать претензии. На сегодня их три.

Перебирала клубнику, думала добавить в милк-шейк ту, что похуже. Ну вы знаете это рыночное жульё, всегда кладут вниз недозрелую. Так вот, она до самого дна одинаковая. Пришлось с болью в сердце переводить хорошую.

Также следует штрафовать израильтян-водителей, говорящих по телефону, даже если пользуются гарнитурой, потому что они всё равно бросают руль и машут руками от полноты чувств.

И меня сегодня облизал посторонний бультерьер. Видимо, местные бойцовые собаки обучены зализывать противника до костей.

А потом мне написали: «Спасибо, что ваши книги можно скачать бесплатно и без регистрации на многих сайтах!» Это без комментариев. И тут Тель-Авив ни при чём.

Заметила, что охотнее всего пишу Jerusalem, предпочитая сменить раскладку, но не называть его по-русски. Иерусалим так и не уложился на языке, Ерушалаим пока не прижился, а Джерусалем, кажется, был с самого начала, появившись от Руссоса, с этой его душераздирающей интонацией. Великому городу положено иметь великую трагедию, а здесь есть несколько на выбор, какую сможешь почувствовать. У меня же с ним связана ложная память, будто было какое-то прошлое, прожита прекрасная история, длившаяся несколько лет и оконченная, как положено — чуть раньше, чем хотелось, а всё же вовремя, без послевкусия горечи или отвращения. Иногда пытаюсь вспомнить — а что было-то, кроме десяти дней однажды весной? Нет, точно ничего, но я чувствую её как факт биографии. Для человека, который никогда не уверен до конца, что не спит, а потому ощущает надёжную реальность только во сне, совершенно естественно, если история всё же есть — в будущем или происходит сейчас, просто он её пока не заметил.

Не знаю, существует ли анекдот про невидимого Джо, но его следует придумать.

Приходит человек на тусовку, смотрит: народ чинно сидит, попивает коктейли, беседует, а чуть поодаль вдоль стены молча беснуется некто в треуголке, галстуке, жилетке на голое тело и в трусах. Гость осторожно спрашивает:

— Господа, а кто это там?

Ему отвечают:

— А это у нас Человек-невидимка.

— Но его же видно!

— Тихо, тихо, не говорите так, а то он очень расстроится.

Ну как-то так, не смешно, но жизненно.

Недавно встречалась с подругой на рыночной площади. Она видит меня и говорит:

— О, ты такая яркая, тель-авивская.

— Да ты что, я бледная немочь и серая моль.

Потом опускаю глаза — на мне лиловая куртка с огромным капюшоном, лоскутная юбка трёх цветов, рыжие ботинки. Ради справедливости уточняю:

— Всё равно я без лица, ты смотри, какие здесь у всех яркие черты, а я стёртая. Меня никто не замечает.

— Балда, — говорит. — Ты просто близорукая и не видишь, как тебя издалека разглядывают.

Может, и так, тем более я всегда смотрю поверх голов.

Это, чтобы вы понимали, я жалуюсь, потому что у меня, как у порядочного маленького человека, всегда были амбиции серого кардинала. Явиться незаметной, всё увидеть, понять и тихо уйти. Идеальная жизнь — стать призраком йеменского квартала, заметным только по движению воздуха. Внешне слегка имитирую женщину, но без особого усердия, внутри себя я точно не совсем биологическая форма жизни.

Мне действительно кажется, что я тут ловко спряталась.

И да, Человек-невидимка расстраивается, если что.

* * *

Наступил мой личный месяц, который всегда переполнен приключениями духа и тела, и я собиралась писать ежедневно. И всё так хорошо началось: на нашей улице два парня на ходулях репетировали нестерпимо грустную песенку, один с дудочкой, второй с гитарой. Что может быть лучше, для того чтобы осознать себя «вмири зкасок, где тожи люби булочкы, гнум». А главное, я беззаботно вытащила файл с текстом, который, как большая рыба, не идёт ко мне четыре года, и написала туда семь тысяч знаков. Между делом, специально не собираясь, не выспавшись — обычно требуются особый распорядок дня, тщательно созданное физическое состояние и моральный настрой. А тут присела в кресло и ну писа́ть. Чувство при этом, будто летаешь во сне: никакой веры, что сейчас не рухнешь, никаких гарантий, одно чистое волевое усилие — а ведь летишь.

А потом кот ушёл. В хорошем смысле, но на всю ночь. И утром не вернулся. Его не было сутки, и я, в общем, не чувствовала ужаса, но огорчение затопило с головой и смыло краски со всего, что нравилось. Семнадцать лет, никакого опыта уличной жизни. И у меня никакого опыта жизни без него. Не вернётся через неделю — начну искать нового кота.

На следующий день была запланирована пуримская вечеринка. Я надеялась не дожить до возраста, когда решу, что розовый парик мне идёт, но увы. Розовый парик мне идёт. И это была бы ещё одна радость, когда бы не.

Но вечером кот нашёлся, я притащила его домой — расцарапаны губы, грудь и запястье. Более всего потрясло, что вернулся сытый. С его лицом, конечно, немудрено, но всё же впечатляет. Я смотрела на него, спящего без сил, и думала — завтра опять отпущу. Здесь безопасней, чем где-либо, и что стоит моя тревога в сравнении с новым качеством жизни для этой серой пустяковины. У него чип, капсула с адресом и колокольчик — в сущности, гораздо больше, чем многие из нас имеют противопоставить злой судьбе и тупому случаю. «У меня есть четыре шипа». Сейчас эта серая роза удалилась в ночь, я допишу, закрою дверь и усну. Любовь всей жизни, моя безграничная любовь, нельзя сделать больше, чем разжать руки и отпустить драгоценное горло.

А до того возвращалась домой и понимала: я в городе, где способна идти по улице и повторять «я люблю тебя, я люблю тебя». И важно даже не то, что адресатом может быть кот, или человек, с которым живёшь, или виртуальный милый, или сам город. Главное, что это, кажется, накрывает меня невозможная любовь к жизни. Не то пафосное и тягостное долженствование, что не даёт человеку, отправившемуся за сигаретами, спокойно замёрзнуть ночью в заснеженной степи. И не та полухимическая-полузомбическая схема, которую продают психические доктора и глянец. Это теперь заводится в крови, и неважно, что любовь к жизни совершенно не пристала ни духу моему, ни обстоятельствам. Она вроде бы неуместна, как цветок на кактусе или шипы на розе, а всё же так растёт.

Она хрупкая, как положено мифическим цветочнокопытным персонажам — стоит только котику не вернуться, и всё. Но пока она в воздухе, в крови, на пальцах — как пыльца, как запахи марта, как ваше присутствие, мой невозможный друг.

А всего-то третье марта.

* * *

Много гуляю в сабо на высокой платформе, при сильном ветре бывает непросто. Аккуратно ставлю осторожные ноги, будто иду внутри стеклянного шара со снегом — его не то чтобы встряхивают, но слегка перекатывают, и я двигаюсь по узким улицам йеменского квартала, иногда отталкиваясь от стен. Несмотря на десять сантиметров деревянной подошвы, кажется, что я пробую пяткой камень мостовой, прежде чем поставить ногу, пытаясь прочесть дорогу по Брайлю.

Шагаю и думаю, что нарастающая нестабильность мира идёт изнутри — эту землю почти не трясёт, но во мне накопился запас непрочности. Впервые за годы столкнулась с непрерывностью жизни и растерялась.

Последние несколько лет редко оставалась на одном месте дольше, чем на два месяца. Прилетала в Москву, много работала и очень скоро начинала ощущать требования среды: несовершенства мира ожидали действий, дом — ремонта, люди — отношений, да просто время шло, и с этим нужно было справляться. И я быстро покупала билет в какую-нибудь чужую сонную страну и разом выскакивала из потока, как летучая рыбка. Только рыбка взлетает в блеск и ветер, а я будто проваливалась в тесную темноту, где времени нет. Как деталька от металлического конструктора, потерянная лет в пять, — приезжаешь на дачу через четверть века, садишься на древний диван, сосланный из городской квартиры, и зачем-то засовываешь пальцы между плотных потёртых подушек, а там — опа — фантик, пыль и пластинка на три дырочки, которой жизнь назад тебе не хватило, чтобы собрать подъёмный кран. Для неё не было ни лет, ни переездов, она не потускнела и даже не заметила, как потерялась и стала не нужна.

И точно так, между диванных подушек, я проводила две или три недели, в безвременье или во времени чужом, которое у них там течёт по другому руслу. А потом, не успев прижиться и накопить погрешностей, снова уезжала.

Когда же дела удерживали на одном месте, открывалась другая дверь — мужчина, которого я не знала, разговаривал со мной долгими ночами, и я плутала между его букв, как в лесу, засыпала в тени слов и возвращалась к остальным людям так редко, как могла.

А теперь я там, где давно хотела быть, и вроде бы признаю эту реальность своей и наилучшей из всех возможных, даже высадила во дворе пряные травы. Но у меня нет опыта линейной жизни — день за днём, месяц за месяцем встречать один и тот же свет из окна. Просыпаться и знать, что вчерашняя нерешённая проблема никуда не делась и не отложилась; встреча, назначенная три недели назад, не отменилась; отношения развиваются, стареет кот.

Кажется, время увидело меня, оно теперь знает, где меня найти.

Это не плохо, просто я не умею так. Может, научусь, и меня перестанет покачивать в лабиринтах улиц, а базилик, лимонник и шалфей, которые под корень сожрала неизвестная мошка, внезапно прорастут и приживутся. Или хотя бы мята.

А может быть (и это лучшая из всех дверей), я провалюсь в книгу, от которой пряталась четыре года, и тогда уж никто не найдёт меня — ни люди, ни время, ни пряные травы.

А пока я слепо ощупываю камни и трогаю стены, надо мной плывёт и вздрагивает небо, ветер подталкивает в спину, и я беру за руку любого человека, с которым иду, чтобы не споткнуться.

Но даже когда я одна, рядом идёт время, придерживая меня за локоть.

* * *

Под утро открыла глаза и стала думать про снег, и не то чтобы я скучала по зиме, наоборот. Но у меня были саночки, а я из тех подозрительных типов, кто легко соглашается на вторую часть поговорки. Когда тебя катают, это тревожно — ситуацией не владеешь, того и гляди уронят мордой в сугроб. Лёгкий пуховый снежок придумали продавцы морковки — там, где я выросла, он случался раза три за зиму, быстро превращаясь в серую грязь. Она летела из-под полозьев, иногда под ними скрежетал обнажившийся асфальт, папа мчал меня бог весть куда, и прекратить это не было никакой возможности, даже сбросив валенок, — пока не накатают, не отстанут. Другое дело, когда управление отдавали мне, и я тащила пустые санки за верёвочку. Они легко ехали позади, иногда чуть застревали и после рывка легонько тыкались в икры — я тогда думала, что веду за собой какое-то животное, определённо не собаку, а маленькую покорную лошадь или козу. Я была хозяйственным ребёнком, мечтала о полезной живности и всегда жалела, что не было дров или ещё чего, чтобы возить не впустую, а со смыслом. Наездившись, шла домой, и дальше был только один сложный момент — хорошо, если папа сразу взял санки повыше и даже кончиком полозьев не задел лестницу, иначе звук выходил совершенно невыносимый. Но папа редко задевал, поэтому сегодня я не вспоминала ни о чём плохом, а думала только о том, куда подевалась жизнь, что была после лёгкого чистого снега, который иногда всё же выпадал у нас в городе, и длилась до сих пор, до этой бессонницы в предутренних сумерках. Вот так открываешь глаза, а у ресниц искрится и тает, будто снова вывалили в сугроб и можно не вставать, просто ждать, когда подберут.

Несмотря на апрель, в Москве сегодня действительно выпал снег, а в Тель-Авиве открылся купальный сезон, и женщине на пляже теперь положены спасатель и кабинка. Город меж тем потихоньку убирается флажками — в этом нашем детском смысле, когда о ребёнке, принявшем бутылку портвейна, говорили «убрался». К концу недели во флажках будет всё — машины, окна, витрины и самые неожиданные предметы. Здесь это прилично: я расспросила людей, есть ли в иврите слова вроде наших «ватников», «поцреотов» и «колорадов», — никто не вспомнил. Похоже, страну им любить незазорно и рукопожатно. Это, конечно, неприемлемо, вкурено же вместе с бородой Толстого: русский интеллигент всегда находится в оппозиции к государству, потому что государство — машина насилия. Разве же станет приличный человек любить машину насилия? Да ни в жисть. Не таковы мы по природе своей, род наш пошёл от другой, интеллигентной, обезьяны, которая при виде такой машины взяла в руки палку, вставила ей в колесо и с тех пор, кажется, не вынимала.

Здесь же люди ни о чём таком не знают, развешивают флажки и готовятся делать  [4], по-русски говоря, барбекю. Я обдумала свою позицию и решила на всякий случай быть на диете, чтобы не выгнали из интеллигентов. Тем более когда на пляже спасатель и кабинка.

* * *

Объявления на израильском сайте про животных:

«Отдам бесплатно: ищут доброе сердце 2 очаровательных котёнка. В Тель-Авиве. А также продаётся 1,5 м деревянная кровать с матрасом 20 см (2 года) за 450 ш.».

Неуловимо напомнило анекдот. Надпись на памятнике: «Здесь покоится известный стоматолог Борис Рафаилович Кац. А его безутешный сын Моня принимает в его кабинете на Прохоровской, 21».

Всего три израильские новости из сегодняшней подборки.

Жительница Тель-Авива перерезала верёвку мойщика-высотника, который работал за её окном. По дороге в отделение задержанная буянила. Она выбросила из окна полицейской машины свои брюки и угрожала подать жалобу, что полицейские её изнасиловали.

Молодая женщина подожгла бензозаправочный шланг после того, как ей не дали сигарету на заправке: «Я была под воздействием алкоголя, но я мирный человек и хочу со всеми ладить».

Садовник, подрезавший ветви, застрял на дереве и не смог с него спуститься самостоятельно.

(Насчёт последнего думаю, что он был котик. Или внизу стояла женщина, которая хотела с ним поладить.)

* * *

Саша Гаврилов из тех уникальных людей, которые умеют одновременно смотреть, думать и говорить, а не как я, что-нибудь одно. Поэтому едва мы вошли на территорию тату-феста, он сказал примерно следующее: «Когда в обществе с низким уровнем агрессии люди пытаются её демонстрировать, получается вот так». Только он, конечно, выразился красивей и точней, но я не смогу повторить, потому что запоминать — это уже четвёртое дело.

Почти с порога мы натолкнулись на лоток с брутальными колечками, где среди прочего лежал перстень в виде черепа Микки-Мауса. Я сразу решила, что на сегодня мы увидели всё, но это была самонадеянность. Лавируя между красивыми татуированными людьми, мы выбрались во внутренний дворик, где происходило шоу с подвешиванием.

И тут я в очередной раз отметила разницу: в Москве обычно подвешивают (связывают, прибивают и т. п.) хорошеньких женщин, здесь же никакой половой, возрастной и эстетической дискриминации не наблюдалось — звездой шоу мог стать любой.

Сначала это был трогательный взволнованный юноша, который возносился, как ангел. Вознёсшись, он первым делом сделал селфи. И всё же он трепетал, было видно, что ему весело и упоительно жутко, даже спускался на минуточку поблевать, но потом самостоятельно вернулся на крюки.

Сослепу я заявила, что у человека, руководившего процедурой, «просто русское лицо», и Саша отметил мои сложные отношения с российской действительностью, потому что при ближайшем рассмотрении на ведущем обнаружились не только пирсинг и тоннели, но и вживлённые под кожу лба рожки.

Тем временем центрального персонажа заменили. Оба героя не были похожи на мазохистов — спины чистые, без шрамов.

— Ну да, — сказал незнакомый парень, — клиенты из толпы, подвеситься стоит шестьсот шекелей.

Они. За это. Платят.

Третьим стал русскоязычный дядька, пришедший с дочерью.

Я поняла, что заголовки для жёлтой прессы иногда не нужно придумывать: «Милая девушка в белом платье подвешивает своего отца». Ну да, всё так. Не удивлюсь, если это подарок ему на день рождения.

Трепетом здесь и не пахло, он же из России. Сигаретка, водичка — и уже, в общем, нормально.

А Саша сказал, что вот это всё, собственно, — череп Микки-Мауса как он есть.

* * *

На светофоре глубоко задумалась о том, как сказать на иврите: «Покойся с миром», и прошла на красный. Было бы смешно попасть под машину с этой мыслью, так и не узнав, как это будет во множественном числе мужского рода.

На улице Шенкин вдруг охватило острое чувство покоя, уюта и радости, даже приостановилась разобраться. Ничего не было на этом дождливом углу возле парка, кроме густого запаха травы. Мирный тель-авивский дух, лишённый здесь тревожной криминальной составляющей. Дом, суббота, отдых.

Полтора года назад привезла в Москву из турпоездки в Тель-Авив полупустую пачку ментолового «Винстона», который курил мой друг. Он ушёл чуть раньше, забыв её на столике в кафе, а я забрала. Всё это время хранила и, только переезжая, отдала подруге — у неё как раз кончились сигареты. Но до того мне была нужна вещественная связь с городом, с его теплом, чтобы потом вернуться. Я бы взяла камешек с берега, но здесь только песок.

* * *

С тех пор как убегал гулять, котик мой очень болен, спасается только капельницами, и я не могу говорить ни о чём другом. Недавно в Фейсбуке прочитала примерно такое: «Есть у меня в ленте двое, талантливые литераторы и чувственные люди, он всё время пишет о своей собаке, она о коте, каждый день». И это вроде как печально.

Объяснять, конечно, не нужно никому, кроме себя. Для меня это вот почему.

Любовь светится за какими-то стенами (вообще я вижу её внутри некрасивого шара довольно глупого лиловато-розового цвета, не знаю, как резина, из которой грелки делают), и к ней ведут разные двери. За этой любили меня, за той я любила, там любовь проросла через время, а вот взаимно с самого начала как-то не приходилось. Но котик пришёл и открыл как раз ту, что сразу распахивается на обе створки. И случилось это самое, когда «сквозь наши горячие руки бил любви равнодушный ток», цепь наконец-то замкнулась, и всё стало правильно. Это, разумеется, не по-настоящему. У нормальных, разумеется, иначе. Но у меня получилось так. И когда он умрёт, меня отключат от равнодушного тока взаимной всепроникающей любви.

Что же касается жизни, в которой из любви только животное, то она богаче многих — тех, что совсем без любви. Однажды я уже думала об этом: неважно, кому ты отдаёшь своё сердце — человеку, коту или собаке, боль будет одинаковая и радость тоже. Только кошачья любовь останется с тобой до конца своих дней, а обычная человеческая — до появления сисястой блондинки, лишнего веса, старости или ещё каких обстоятельств.

И последнее. Однажды ко всякой любви — между человеком и кем угодно, котом или другим человеком, — приходят и говорят: «Отдай». Нет, приходит не смерть, с ней не поспоришь. Приходит жизнь и говорит: «Отдай, тебе же неудобно. Смотри, твоя любовь постарела; смотри, ей теперь нужна капельница через день; смотри, ты должен постараться, чтобы её сохранить, — обстоятельства переменились, нужны деньги, придётся шевелиться, от чего-то отказаться или ещё там что. Может, ну его?»

Поразительно, сколько людей, уверенных в своём благородстве, соглашаются. Потому что очень устаёшь. Потому что есть варианты полегче. Потому что хочется разнообразия. Потому что этот проклятый ток любви выжигает схемы. И, да, приедается. Наверняка где-то есть новый объект, с которым всё будет сильней, чище и легче. А эта привязанность, в общем, уже не свежа и несовершенна. И разумеется, не настоящая любовь.

И тут было бы соблазнительно сказать, что потом они раскаиваются и очень страдают. На самом деле ничего особенного. Ну останешься с обрубком души, там, где спилил живую ветку, немного покапает сок, а потом рана затянется. На этом месте никогда ничего не вырастет, но наверняка вылезет на другом. Немножечко предал и продал то живое, что у тебя было, но это даже не грех. Просто у тебя больше этого нет.

Можно отказаться от любого, прежде любимого. Вот только мне это не подходит — пока решаю я, а не смерть.

В ведьминском деле существует понятие «фамильяр». Если говорить приблизительно, ведьма не может совершать магические действия над собой без выгорания, поэтому она отщепляет кусочек своей души, помещает в животное и таким образом получает возможность околдовывать себя сама. Некоторые из нас тоже делятся душой с животным, чтобы создавать себе неодиночество и любовь.

* * *

Невозможно отделаться от ощущения декораций, выполненных с нарочитой недостоверностью. На площадь Бялик неожиданно уронили ночь. Ещё полчаса назад здоровенный длиннолапый щенок случайно упал в пруд с кувшинками, а потом носился вокруг, отчаянно скользя на мокром мраморе, — и вот уже темно. На крыше выключили тяжёлый гроул — он вроде бы неуместен в кремовых домиках, но тут каждый день в это время играют метал. Женщина кормит котов, мужчина присел покурить травы, я пишу. Возле воды две парочки и одиночка, голоса приглушены, как на сцене, будто изображают шум толпы традиционным театральным способом (повторяй «чтоговоритькогданеочемговорить»). Все — привычные фигуры, подчёркнуто не обращающие внимания друг на друга. У каждого своя роль, каждый работает своё пятно в пейзаже, будто нам заплатили, чтобы мы создали состояние этой площади — для невидимого зрителя или хозяина, не знаю.

По ночам я вижу сложные сны, полные вычурных кошмаров; к ним невозможно относиться серьёзно — настолько они искусственны. Я вхожу в картины, которые умножают умирающих котиков в геометрической прогрессии; в человеческих головах заводятся подселенцы, источающие в темноте фосфорное сияние; стены приобретают вязкость и глубину. Ощущение нереальности пронизывает ночь, день и снова впивается в вечер, как острая тонкая спица. Ни таких снов, ни такой жизни не бывает на самом деле, я это знаю точно. Иду по узкой улице за рынком и на всякий случай трогаю стены — нет, этот камень определенно есть, он старый, тёплый и шершавый. И этот жасмин пахнет сам собой без обмана, и фонтан звучит как надо. Кажется, на самом деле не бывает только одного — меня, а всё остальное прочно, надёжно и всегда здесь было. Если изъять из пейзажа эту единственную недостоверную фигуру в мятых кружевах, всё встанет на свои места и обретёт естественность: и неожиданная ночь, и парочки возле воды.

* * *

Вместо марта у меня теперь май: начало весны прошло в постоянном ужасе, но к её концу тревога за кота стала привычной, и я снова научилась выходить из дома для бессмысленных прогулок.

Сосчитала, что в мае исполнилось семь месяцев с тех пор, как ко мне в последний раз прикасались косметолог и парикмахер. Поэтому с трепетом расспрашиваю всех, насколько подурнела. На моих близких можно положиться: подруга сказала, что вид измученный и голодный, а Дима — «бледная, будто тебя запирают в шкафу». Я сразу успокоилась, потому что таков, собственно, мой естественный облик. Если на мне однажды появится румянец, это будет означать, что я попала в руки неопытного танато-визажиста (запретите ему!).

Ещё в мае исполнился ровно год с тех пор, как я не пью алкоголь. Жизнь не обеднела, но отчётливо отличается от многих других жизней, идущих параллельно. Все могут пить в жару белое вино с водой, пробовать коктейли в случайных барах, переходить на «ты» без напряжения. Я же рассказываю каждому свою прохладную былину об отравлении и остаюсь на большое «Вы» с новыми людьми, собаками, тёплым тель-авивским воздухом и даже, кажется, со многими из тех, с кем раньше была близка.

Впрочем, пока писала предыдущее предложение, меня облизали две собаки. Но это не сделало нас родней.

И ещё в этом мае — конкретно сегодня — я искупалась впервые за несколько лет. Объехать четыре моря, пять месяцев прожить у воды, когда берег видно от калитки, и ни разу не зайти глубже, чем по щиколотку, — это чуть больше, чем случайность.

Для меня погружение в солёную жидкость немного бессмысленно, я не умею плавать, но сегодня явилась на пляж, скинула платье и влезла. Посидела немного у берега и в некотором недоумении вышла. Тепло. Мокро.

По возвращении семь раз позвонила мужу, чем несказанно удивила его и себя, потому что в среднем делаю это раз в неделю под давлением изнуряющих обстоятельств.

Написала редактору письмо, переполненное нежностью, насколько это возможно для человека с парализованной способностью транслировать тепло, — то есть очень вежливое и с извинениями.

Объяснилась в любви одному мужчине, случайно.

И, как было сказано, дала двум собакам облизать левую руку.

Следовательно, по сумме признаков я нахожусь в глубоком шоке, откуда и пишу.

Я чувствую вот что:

♦ вдруг обнулились почти три года, прошедшие между последней водой на Банана-бич и сегодняшней. Точно, как тогда, я шла, путаясь в длинной юбке и хихикая после «Лонг-Айленда», который в пляжной кафешке весьма убедителен, — так и теперь, только на трезвую голову, мне легко;

♦ смылось всё тягостное и вязкое, что случилось за это время, а случилось многое;

♦ смылись чужие страхи, навязанное чувство вины и лишний возраст;

♦ постоянное чувство незащищённости никуда не делось, но я могу теперь разделить его с другим человеком;

♦ и я готова, пожалуй, перейти с кем-нибудь на «ты».

Весна тут похожа на московскую тем, что неотвратима, как смерть. Здешний год тоже переламывается, и после этого ни шторм, ни ночная сырость уже ничего не могут изменить. Вчера был дождь, озеро Кинерет не наполнилось, а Рамат-Ган затопило, но ничего уже нельзя поделать с розовеющим небом и нежностью, которая поселяется в теле. Жить в радости трудно, она кипит в крови и требует — а чего требует, сама не понимает. Поднять дозу? Увеличить концентрацию? Ускориться? Но никак невозможно повлиять на течение времени, нужно проживать эти вечера один за другим, в беспомощности, не имея возможности что-то с ними сделать — ни накопить, ни отложить. И даже потратить их так, как они того заслуживают, затруднительно. Я всегда хорошо понимала Симора — и почему он кинул камнем в Шарлотту, и почему не пришёл на собственную свадьбу, и почему застрелился. Когда красоты и счастья больше, чем можешь пережить, это опасней, чем горе. От горя хочется поскорей избавиться, а за красоту сколько ни хватайся жадными пальцами, она проходит — по тебе, сквозь тебя, мимо, — и ничего поделать нельзя, кроме как уничтожить её или себя. Влюблённые выживают только потому, что секс даёт иллюзию обладания. Но когда закат, оттенок моря, запах воды и цвет песка — как спастись?

* * *

Идём с дружочком по Яркону, вдруг из пустого окна высокого первого этажа медленно выплывает голубой шарик. Опускается на землю. За ним розовый. Жёлтый. Снова розовый.

Мы с другом вступаем практически хором.

Он:

— Какой хороший знак!

Я:

— Интересно, а следом сиганёт младенец?

Безусловно, невротику всё — знак. Но каждому свой.

Поняла, что, когда моя жизнь наладится, начну рисовать, и обязательно — Тель-Авив. Пойду на курсы, пусть научат изображать перспективу, а с остальным я справлюсь. Правда, не могу провести прямую линию даже с линейкой, но здесь везде округлый баухаус, а уж циркуль Дима мне найдёт. Пока не определилась, буду ли рисовать, как Реувен Рубин, яркими пятнами, или ограничусь графикой.

Поделилась планами с друзьями.

Юра светски спросил:

— А что станет центральной темой твоего творчества?

— Задницы, — вдохновенно ответила я.

Хотя, конечно, то, что я тут вижу, — не задницы. Это кончик божественной иглы, на котором помещается триллион ангелов, и он поражает в самое сердце. Кто не видел, живёт зря. Эти совершенные круглые попы, что разгуливают здесь просто так, без охраны, свиты и папарацци, — они будут восходить на каждом моём рисунке, освещать и освящать его.

— Да, — согласилась Анечка, — это будет продаваться.

* * *

Сегодня был мой первый в жизни гей-парад, я даже захотела загадать желание, но побоялась, что исполнится через жопу. Поэтому просто записала три диалога, которые мне кое-что объяснили.

Подруга, почтенная мать семейства, рассказывает о делах домашних и между прочим упоминает о дочери:

— У неё сейчас сложный подростковый период, не может определиться с ориентацией, пока привлекают девочки. Очень стесняется своих переживаний. Хочу отвести к детскому психологу.

«Склонности будет исправлять, — думаю я. — Что ж, родители всегда боятся таких вещей».

Подруга тем временем продолжает:

— Хочу, чтобы она перестала стесняться и приняла себя как есть.

Разговариваю с очень светской дамой, обсуждаем общих знакомых из мира искусств.

— Терпеть не могу работать с этим стилистом, он нервный и обидчивый.

— Что ты хотела, наверняка детские травмы и непростая юность, он же гей.

Она смотрит на меня с терпеливым сожалением, как миссионер, обучающий грамоте африканское племя, глядит на дикаря, ради красоты проткнувшего губу карандашом.

— У всех непростая! Так рассуждать нельзя. Какая разница, с кем он спит, рабочие требования для всех одинаковые. У нас не считают, что сексуальная ориентация — это повод для дискриминации или, наоборот, для снисходительности.

В нашем районе сдаётся квартирка. Хозяин сурово предупреждает, что нельзя бросать салфетки в унитаз, иначе засорится и сгорит очистной насос, а это пара тысяч шекелей за ремонт.

— Здесь, кажется, жили два парня? — спрашиваю я.

— Это мой сын. Я его выставил, — мрачно отвечает хозяин.

— Он с другом жил? — осторожно уточняет моя знакомая, которая согласилась помочь с переводом.

Хозяин бросает что-то злобное. «Чёрт, — думаю я, — хороший с виду дядька, и не принял выбор сына». Знакомая же переводит:

— Да какая разница, с кем он там жил! Он сжёг насос!

На Ярконе всю неделю радужные флаги, их развесил муниципалитет. Мне нравится город, где жить можно с кем хочешь, лишь бы ты не жёг при этом насосы.

Почти всю жизнь вечеринки и праздники вызывали у меня одно и то же состояние. Я шла туда в ожидании чудес, но сразу же чувствовала себя чужеродной. Некоторое время слонялась в толпе, а потом уходила в полной уверенности, что оставляю за спиной нечто прекрасное, к чему не смогла приобщиться.

Сегодня всё было совсем не так. Я шла сквозь парад, и парад шёл сквозь меня. Он не отторгал меня, я могла остаться, сколько захочу, а уходя знала, что дверь не захлопывается, можно вернуться в любой момент.

(«Это потому, что они трезвые, — сказал мой друг, — а в пьяных компаниях, пока не нажрёшься, именно так себя и чувствуешь — будто происходит нечто прекрасное, к чему не можешь приобщиться».)

И последнее: в кафе увидела здоровенного татуированного мужика, который держал за руку парня и изредка легко целовал ему пальцы. Я поняла, что, если бы на месте мальчика была девочка, это ничего не изменило бы. Важно одно — сколько любви и нежности у тебя есть для другого человека. И ещё — насколько ты способен их проявлять, хотя бы изредка, хотя бы поцелуем, объятием, эсэмэской.

* * *

В ночи взяли два чемодана и идём на новую квартиру. В камнях мостовой вижу папироску с характерно замятым кончиком.

— Совсем город разложился, — говорит Дима, — третий раз прохожу мимо этого косяка, и никто до сих пор не поднял. Потерял ведь кто-то.

— Или сбросил. Хотя… шли мы с Серёжей по Бен-Иегуде после прайда, видели: на парапете сидит усталый полицейский и мрачно на всех смотрит. Народу весело, а он на службе, чо. Мимо легчайшей походкой проплывает парень и нечаянно роняет недокуренный косяк прямо под ноги менту. Ойкает, всплёскивает руками, затаптывает и утанцовывает дальше. Косяк затаптывает, не мента. А тот сидит как сидел — праздник же у людей, чо… Так что насчёт «сбросил», это я глупость, конечно, сказала. Такой город — нетревожный.

Выгрузили чемоданы, пошли на Бялик, он там в двух шагах. Два часа ночи, ступаем на площадь и видим аккурат посерёдке прудика с кувшинками гильотину. К уличному спектаклю построили, но издалека выглядит вполне настоящей.

Нет, всё равно не тревожно. Наверняка для сигар, просто очень больших.

Утром спросила подругу, что это было — говорит, клоуна казнили.

По случаю переезда приходится много и часто рассказывать друзьям о своей новой квартире. Самая дикая её особенность в том, что комнатный дверной проём высотой полтора метра (остальные — традиционные).

— Но, — говорю я, — почитала фэншуйные сайты, это не ужас-ужас. А для меня даже преимущество: человек вынужден будет нагнуться и входить головой вперёд, поэтому я в случае чего успею дать ему молотком по затылку… И вот странно — опять здесь, как и во всех моих домах, не получается гостевой зоны, чтобы спокойно посидеть и попить чайку.

— Э-э-э, — отвечают мне, — это как раз не странно. Тем, кому посчастливилось попасть в твой дом и не получить молотком по затылку, всё равно будет трудно расслабиться. Да и не стоит.

Бывшая квартирная хозяйка — женщина удивительной не скаредности даже, но мелочности. При подписании договора сделала нам некоторую скидку в квартплате, но при этом требовала запредельного почтения к вещам её покойной матери, вроде древних одеял и ветхих простынок. А я, как назло, разбила пару кружек, которые наверняка обожала её покойная мать, даром что они из серой глины и с какой-то корпоративной символикой. Очень волновалась, а знакомые только пожимали плечами: «Йеменка? Да, вредней не бывает».

Они действительно не без странностей. Однажды, например. Девять утра, я в постели, и вдруг кто-то снаружи приоткрывает жалюзи, и в окне спальни появляется тревожное йеменское лицо. Какая-то женщина сообщает, что она сестра нашей хозяйки и хочет увидеть большую картину бабушки. Зашла в дом, удостоверилась в отсутствии картины, попросила ничего не говорить сестре и убежала.

И вся семья у них такая. Недавно сосед, хозяйский сын, нассал в наше мусорное ведро, которое мы выставили просушить. Он работает в соседней комнате и там нет туалета, а тут вдруг ведро — грех не использовать. Обычно он делал это в клумбу с алоэ. Я когда узнала, порадовалась, что мой базилик съели слизни.

И потому, когда нам всё же вернули гарантийный чек за квартиру, я наконец-то вздохнула спокойно и решила отметить это мороженым. Но вдруг увидела в русском магазине варёную сгущёнку. Может женщина раз в жизни позволить себе спокойно?! Конечно, нет. Но я всё равно взяла банку и пошла платить.

— Отличная штука, — одобрила кассирша, — я недавно вечером перед телевизором в одиночку банку съела.

— Ой, не говорите, мне и так стыдно, растолстею же.

— Да ну, вы однажды поймёте, какая это ерунда, небольшой мазаль[5] в жизни гораздо важней!

Я согласилась, прижала к груди своё небольшое счастье и заторопилась домой.

И только на пороге вспомнила, что у меня нет чайника.

Из посуды у меня есть кружка с черепом, несколько разномастных десертных ложечек на длинных ручках, четыре пятишекелевых ножа, Димина трофейная ложка с клеймом люфтваффе и кошачья миска для воды. Впервые в жизни сложилась восхитительная ситуация, когда можно наконец-то накупить правильной посуды. Я решила, что всё будет стеклянное или чёрное.

Кружек было больше, одну недавно разбил котик. По этому случаю вспомнилась классическая отмазка из мультиков и книжек моего детства: «Это, бабушка, не я, это кошечка твоя!» Но странно, хотя мои родители, как все нормальные люди, совершали воспитательные ошибки и несправедливости, никогда им не приходило в голову ругать за разбитую посуду. Может, потому что мама была главным специалистом по этой части, а кто же маму отругает? А раз ей можно, то и мне тоже. Но скорей всего, мы изумительно легко относились к вещам и к их конечности. Мне всё казалось, что из детства вынесено многовато зажимов и комплексов, но от одного меня точно избавили. Разбила? Да лишь бы не порезалась. Не о чем тут горевать, нечего бояться.

Переезд слегка свёл нас с ума.

— Дима, — говорю, — ты в пятый раз за сегодня выносишь мусор, успокойся уже.

— Да-а-а, — отвечает он, — я тебя знаю. Вожусь тут целый день по дому, а ты потом к какой-нибудь мелочи придерёшься. Скажешь: чего мусор не вынес?! А я вынес!

— Извини, конечно, но это в чистом виде обкуренный Чебурашка из анекдота. Гена такой: «Чебурашка, ты опять накурился?!» — а я такой: «Ты что, Гена, вот твоё полотенце!»

* * *

В четыре часа в ночи раздаётся мужская ругань — соседские парни бросают мусор через забор, прямо к нашей двери, а бдительный квартирный хозяин замечает и орёт на них из окна. Появляется Дима, перебрасывает мешки обратно и на всякий случай спрашивает у хозяина:

— Ма зэ?!

— Зэ Тель-Авив, — веско отвечает он.

Думала, у меня глюки от духоты начались, но нет. Представьте, Тель-Авив, тёплый вечер, променад вдоль набережной — велосипедисты, бегуны, тёлочки красивые, рельефные мальчики, пахнущие морем и ромашковым гелем. Навстречу неспешно идёт большой мужчина с плакатом на груди. Присмотрелась — написано «Putin killer…», дальше не успела. Хотела спросить: «Мужик, опомнись, где ты? И ночь лимоном и лавром пахнет, ты чего?» — но не спросила, конечно. В конце концов, ночь-то пахнет, зачем мне это знать.

Бодро обсуждаю погоду:

— Да ветер же с моря, в Тель-Авиве максимум тридцать три в тени, пожары центрей, а землятресение вообще в Эйлате, так что нормально!

И чувствую, как-то неубедительно звучит.

* * *

Когда в моей жизни появляется новый человек, на стадии знакомства раньше или позже речь заходит о кино — ну там, кто что любит, видела ли последнего «Шерлока», цитаты из «Дня Радио», которые мне было бы естественно узнать. Но я не узнаю`, потому что не смотрела, о чём застенчиво сообщаю. Да, у меня есть как минимум три странности — я не люблю есть, разве что сладкое, не пью и не умею смотреть кино, потому что слишком волнуюсь. И далее следует история, которую уже пора записать, чтобы в другой раз вместо ответа давать книжку.

Случилось это в какой-то безымянной европейской гостинице. Я тогда много и напряжённо работала, готовясь к переезду в Тель-Авив, а раз в два-три месяца сбегала отсыпаться в тихую Европу — там мой вампирский режим дня постепенно возвращался к человеческому. Днём общалась только с уточками в парке, после обеда гуляла по кладбищу, а вечер коротала за квестом на айпадике и чашкой травяного чая. Примерно через неделю такой жизни психика крепла настолько, что я отваживалась на что-нибудь дерзкое — например, заварить пуэр или посмотреть кино.

Дело в том, что я впечатлительная. Ну правда. Кудри мои не побелели до сих пор лишь потому, что папина мама не седела до семидесяти. А так я очень остро воспринимаю визуальную информацию. Слышать и читать о чём угодно могу совершенно спокойно, а вот картинка врезается прямо в ту часть мозга, которая заведует эмоциями, и выжигает её дотла. «До тла», как пишут в интернетиках, и тло потом не даёт спать всю ночь. Зная об этом, берегу себя, я тот человек, который не кликает на ссылки, подписанные «нервным и беременным не смотреть» и «ужас шок видео».

Но после недели на травках становлюсь храброй и робко начинаю рисковать. Именно так я посмотрела Тарантино, «Прирождённых убийц» и «Семь психопатов». Ничто из этого даром не прошло. После «Цельнометаллической оболочки», например, я почти год проработала с военными — очень хотела получить ответ на вопрос «А как у нас?» (не только, впрочем, поэтому — в Тель-Авиве мне дали потрогать М-16). И уж совсем жёстко получилось с «Казино» Скорсезе.

Вечер тогда начался с того, что я захотела платье в крови. Увидела в ленте дизайнерские туфельки с кровавыми каплями и поняла, что мне такое надо. Забила в поисковик «dress blood» и получила несколько страниц синтетических маек в алых разводах.

Не совсем то, что надо, я грезила образом Маргариты («Ничего, что платье в крови, была бы улыбка на устах») — яркие лаконичные брызги, стекающие с груди на подол.

Через пару часов, смывая в раковине красные пятна с серого платья, приговаривала: «Дура ты дура, заказала бы миллион евро».

Потому что, насмотревшись картинок, решила припасть к гангстерской классике. Обманчиво неспешное повествование вовлекло меня медленно и неотвратимо. Сюжет «Казино» пересказывать глупо, с симпатиями тоже всё понятно — я была за Де Ниро. Жена его истеричка, а вот Ники Санторо мне нравился, психов мужского пола я люблю. Страшно переживала, когда он начал лажать — не знаю, почему он не замечал, что катится в пропасть, но я-то всё видела! Я из тех зрителей, которые на детских утренниках кричат зайчику: «Не ходи туда, там волк!» Ему тоже говорила: «Не делай так, Ники», — но он как не слышал. Хотя в целом оставался настоящим пацаном, пусть и бешеным беспредельщиком.

И тут дошло до эпизода с Шэрон Стоун.

Она начала его соблазнять, как всегда, без трусов — это мы за ней знаем, — а он, а он… Похоже, он забыл, что Де Ниро его друг. Сидит такой на диване, она прижимается, а он не то что не уходит, а прям ведётся. Я говорю: «Ники, Ники, что ты делаешь? Жена братка, разве так можно, кто ты после этого, ты же мафиози, а не чмо провинциальное, Ники!» А он не слушает.

Господи, целуются! В горле пересыхает, я в страшном волнении хватаю кружку с чаем — бывают в отелях такие, из дешёвого стекла, — допиваю залпом и бегу налить ещё. На полу подушки, наступаю, нога едет, я падаю со всего размаха на колени, пытаясь подстраховаться левой рукой — с кружкой, да. Через полминуты осознала себя посреди номера, оценила травмы, нанесённые искусством: коленки сбиты до мяса, сухожилие на большом пальце перерезано, платье залито кровью, Ники скурвился.

С тех пор прошло года полтора, палец совершенно зажил и сгибается, как раньше. Я приехала, куда хотела — мне тепло и больше не нужно никуда убегать, всё здесь. Пью вербену с лимонником, иногда даже смотрю кино, приблизительно три фильма в год. Но аккуратно — полы тут мраморные, а нравы в синематографе за последние двадцать лет пали так низко, что не ровён час можно и убиться по случайности, чисто от нервов.

* * *

В очередной раз умилилась здешней позитивности: кардиолог, прогнав меня через какие-то беличьи тесты на колесе, назначил дату следующего визита — без четверти четыре, тринадцатого июля следующего года. Насколько же это отличается от моего обычного состояния умственного вещества, которое не то что на год, а и на три месяца не подпишется, потому что мало ли что. Это же умереть, как я сейчас договариваюсь на московские каникулы: «Ну-у-у, если меня не уронят с самолета, я нормально пройду границы и небо не упадёт на землю…» — а всё потому, что человек смертен, и это полбеды — он иногда внезапно смертен, и это всосано с молоком и вкурено с журналом «Москва» шестьдесят шестого года.

«Похоже, вы в аэропорту Шереметьево», — говорит Фейсбук, перенимая мою обычную манеру: «Где я?! Похоже — не уверена, но мне кажется, — я в аэропорту, московские каникулы закончились». Передо мной на полу сидят пять израильских детей, и я пытаюсь отрефлексировать это всё — хочу ли я улетать? Там нет четырёх встреч ежедневно, зато я не могу квалифицированно обсудить с прохожей старушкой закат — вот как вчера, когда меня остановили посреди улицы, чтобы поговорить о том оттенке синего, который нам показывали на небесах.

За эти десять дней я обогатилась невероятным знанием, постигшим меня в начале Калининского: Москва большая.

Очень. Меня будто из коробочки выпустили, ходила, слегка припадая и сохраняясь перед каждым углом.

Ещё скажу, что город тихий, по крайней мере сильно никто не орёт, и глаз отдыхает во всех смыслах: одеты все, как порядочные фрики, а не стриптизёрами. Ну и нет чудовищного тель-авивского раздражителя в виде средиземноморских красавцев, которых понаехало из Франции, так что идёшь-идёшь и вдруг забыла, чем дышать.

Я жила в арбатских переулках, с шестнадцатого этажа видно ХХС и Кремль. Со мной был юный котик, я уже и забыла, как это — примерно как юный любовник, немного затрахивает, но такая радость. Местная консьержка добавила экземпляр в коллекцию сложных физиономий — «доброе нехорошее лицо». «Не по-хорошему доброе лицо», заметьте, уже было, это другое — напёрсточники, а также мелкая шпана, думающая, что она гангстер. А тут такое, знаете, «прошу пожаловать, дама, ходют тут всякие, управы на вас нет, доброго утречка».

Что же до погоды, то это чудо какое-то и подарок — прохлада, дождик, все в курточках, хотя июль.

Встретила человека, которого помню лет пятнадцать. В лицо бы не узнала — я не различаю попрошаек, — но сам образ приметный: всегда за тридцать, бритая голова, бейсболка козырьком вперёд, сумка через грудь, шорты, когда не снег. Сначала видела его на Тверской, потом на Красной, теперь на Арбате. Тихо и настырно подсовывает прохожим подарок, ароматическую палочку или Бхагавад-гиту (я не чихала!), взамен просит пожертвование, пятьдесят или пятьсот соответственно, сейчас, наверное, больше. И вот шла по Арбату, едва с самолёта, ещё не совсем в сезоне, потому что вдруг дождь, а я в платье, смотрю — ходит. И я думаю: минимум лет пятнадцать. Не сказать, чтобы у меня была бурная судьба или простая до завидности — вряд ли и половина белых людей захочет поменяться со мной, если вникнет в обстоятельства. Но всё же за это время начались книжки, новая страна, ещё там что-то. А он всё ходит, сшибает свою копеечку одним и тем же способом. И жизнь наверняка кажется ему полной, и байки рассказывает о повседневном, и лица кругом каруселью. Неужели совсем-совсем неинтересно, при относительной свободе (не клерк же он в ипотеке), что-нибудь резко изменить? Город, работу, способ жить?

А потом иду дальше, а у стены Цоя орут, как всегда, с живой вовлечённостью, в байк-кафе толстенькие дядьки, художники возле Праги всё так же плохи. И думаю: чего я вообще хотела от людей? Нищие играют в свободу, скамейкеры — в байкеров на покое, и все — в «разведи лоха». Ничего, в сущности, не происходит, но занятия хватит на целую жизнь, и кажется им, будто всё меняется.

Как и мне, как и мне.

Начало экзаменов в Щуке можно угадать по обилию абитуры, выходящей на Арбат с этюдами. Фальшивое раскрепощение невыгодно отличается даже от пьяного куража, хотя казалось бы. И только однажды на моей памяти имитация раскованности принесла приличный результат.

Как известно, в начале Арбата пасутся два похотливых чебурашки, белый и коричневый. Не побоюсь сказать, что, пользуясь служебным положением, они хватают женщин за тела, и это крайне неприятно. Воспитанные на «Денискиных рассказах», многие неспособны ударить мягкую игрушку в плюшевый животик, тем более ногой. И потому я с глубоким удовлетворением наблюдала, как долговязая девица берёт разбег почти от «Праги», раскидывает руки и, натужно хохоча, несётся вперёд, набирая скорость. Арбат забит киосками и столиками, по прямой бежать не получалось, она лавировала с приветственным хрипом, и от этого было особенно страшно. И наконец почти настигла белого чебурашку. Когда он понял, что его наконец-то обнимут как следует, потерял самообладание и кинулся вбок. Так фальшь победила вульгарность и справедливость восторжествовала.

Ещё я встретила ростовую куклу-петуха, который безуспешно раздавал визитки. «Ну вы как дети малые и на окраине не росли, — подумала я. — Кто ж у нас у петуха-то что-нибудь возьмёт?»

Напоследок увидела: младенчик в мышиной шапочке упирается посреди дороги и не хочет идти. Мама произносит традиционную для нашего климата угрозу: «Если не пойдёшь, отдам тебя тёте». Тётя в моём лице автоматически соглашается: «Да, мышка мне пригодится, и мой котик будет рад». Младенец прикидывает перспективу.

Я иду дальше и думаю четыре мысли.

Типично хипстерскую: «Ааааа, мы только что привили ребёнку уверенность в том, что мама его отдаст, если он будет плохим!!!»

Параноидальную: «Ааааа, мы сказали ребёнку, что уйти с чужой тётей нормально!!!»

Совковую: «Ааааа, мы совсем рехнулись на кухонной психологии!!! Детская психика эластична и в норме должна легко переживать такие испытания, противоестественно рефлексировать над каждым чихом».

Честную: «Ааааа, пончики!!!» Я всегда думаю про пончики с заварным кремом, когда в Москве.

Вот ведь как, во всех мыслях есть немножечко правды, кроме четвёртой — она правда вся.

По поводу кризиса московские люди путаются в показаниях:

— Здесь ужас, тяжело и кончаются деньги.

— То есть всё плохо?

— Н-ну почему же?..

Видимо, общий тревожный фон можно как-то выносить, пока есть кусок работы и зима вроде бы не скоро. Я же хочу под свою пальму на Буграшов-бич и смотреть на море, мне нельзя фон, у меня нервы и пять лишних кило, которые надо как-то решать. И котик.

Но чёртова берлинская лазурь в разбеле… Как это сказать на иврите?

Прочитала, что есть специальный термин «ждули-похудюли» для обозначения женщин, ожидающих мужчин из тюрьмы и к этому сроку худеющих. Если бы каждый раз, когда я худею к сроку, где-то сажали очередного мужчину, страна бы заметно опустела.

Но это всё из разряда «двадцати слов, не существующих в русском языке». Иногда берёт лёгкая оторопь от подробности описываемого переживания. Вчера мне сказали, что в иврите есть отдельный тель-авивский глагол, означающий «бесцельно прошвырнуться по улице Дизенгоф», и что какой-то прекрасный человек придумал «сумку-кармелитку» — тележку для похода на рынок Кармель.

Наверняка где-то в ноосфере сложены специальные термины для всего, например, «чувство неловкости, которое испытываешь перед своим домашним животным после того, как погладишь чужое». Обязательно должно быть такое слово, потому что это сильное и понятное переживание, но не совесть. Представьте человека, который пришёл домой после адюльтера, и всё, что он чувствует, — это немного смешное смущение перед собственной кошкой, потому что на нём шерстинки от другой.

Ходила к доктору показать все мои уши — правое, левое и среднее, — потому что после перелета до сих пор не разложило. Велел надувать шарики, много жевать и глотать — то есть жрать и праздновать мне доктор прописал.

В приёмной у него девушка удивительного коричнево-жёлтого цвета с легчайшей прозеленью — цвета детской неожиданности, будем честны, но какая же прекрасная. Никогда не привыкну, что инопланетные красотки ходят здесь просто так и в больших количествах, и целыми днями работают где-то на окраине среди сопливых и глухих.

На обратном пути пошла невозможными огородами, чтобы увидеть церковь Иммануила, которая полностью оправдала крюк: вся в цветах, с часами без стрелок и белой ориентальной кошкой при дворе. Вроде бы ничего такого, чего не было бы в любой части Тель-Авива, разве что с избытком покоя, который, впрочем, здесь тоже везде, если правильно сесть. Но, пожалуй, если я буду вынуждена покинуть этот город, горевать на скамейке я приду именно сюда.

* * *

— Как ты думаешь, есть способ жрать манго и не вымазываться до ушей? Как его едят приличные люди?

— Сверху срезают крышечку и выедают ложечкой.

— Но всё равно же придётся косточку обсасывать?

— Приличные люди не обсасывают косточку.

— Как не обсасывают??!

Так я не стала леди.

Впрочем, ещё в детстве я поняла универсальный закон благопристойной трапезы — не пытаться доесть всё. Не наклонять тарелку с супом, чтобы вычерпать до дна, не вымазывать хлебушком подливу, отделять мясо от куриных костей ножом, а не обгладывать, вырезать мякоть из арбуза, оставляя сантиметр на корке, не обгрызать. Да, пальцы тоже нельзя облизывать. Со всем этим я более или менее смирилась, а вот манговой косточкой поступиться не смогла.

Показала новому месяцу сто шекелей — мне в самом деле сейчас больше нечего просить, потому что жизнь замерла в состоянии счастья, о котором я успела забыть за последние года три. Если говорить о цвете, то в этот раз оно оказалось неожиданно золотисто-оранжевым. Будь под рукой табличка оттенков мулине, я бы сказала точней — никогда не любила ни жёлтого, ни красноватой и розовой примеси в нём, поэтому редко смотрела в эту часть спектра. Так что не во мне дело, раз счастье сейчас цвета перезрелого манго и такой же сладости, видимо, жара окончательно заставила меня утратить волю и позволить ему произойти.

Мне всегда везло на свободных мужчин, все они чувствовали себя независимыми, лёгкими на подъём, способными в любой момент сорваться с места и исчезнуть. И я тоже их такими считала и оставалась рядом, замирая от радости: мне повезло совпасть во времени и пространстве с бродягой, с духом дорог, кабаков, лесов или бог весть чего — с тёмным пером неведомой птицы, которое упало на моё плечо и не спешит улетать. Я любовалась застывшим временем, позволившим нам побыть друг подле друга, и заранее мирилась с конечностью любви. Он уйдёт — не сейчас, так через месяц или через год.

А дни меж тем шли, ничего не менялось, лишь перо на моём плече становилось всё тяжелей, набираясь пыли. Герой не только не уходил, но и мало шевелился. Почти не путешествовал, из дома и то выбирался нечасто, сидел без работы, покупал на ужин кефир одного сорта и злился, когда он исчезал из магазина за углом, но всё же не настолько, чтобы дойти до дальнего супермаркета.

Даже самая юная и очарованная девочка в конце концов начнёт что-то подозревать. Сначала тает восхищение, а потом, однажды, уважение.

Мужчина всё ещё говорил о своей свободе и лёгкости, а я иногда приподнималась на локте и смотрела с любопытством: интересно, он всерьёз думает, что он настоящий?

(Помните, ходила по Сети зарисовка: мама с сыном выбирают еду в кафе. Мама говорит: «Мне салат, а ему…» — и тут официант подчёркнуто склоняется к ребёнку и спрашивает: «А вы чего хотите?» Мальчик, розовея от гордости, делает заказ, а потом шепчет тихонько: «Мама, представь, он думает, что я настоящий!»)

Так вот, я наблюдала с некоторой жалостью, пытаясь понять, насколько человек себе врёт: он правда уверен, что способен принять решение, изменить жизнь? Чувствует себя хозяином судьбы, а не только продавленного дивана, который даже выбросить не может, ведь тогда понадобится другой, а это деньги и хлопоты. Иногда я очень горевала, понимая, что очередное красивое существо почти ничего не может за дверью своего дома, а внутри ходит по протоптанным дорожкам от постели до кухни и туалета, но хуже всего — даже не осознаёт этого. Думает о себе, что настоящий.

А мне, я знала, так нельзя. Я-то про себя точно понимала, что ничего почти не могу, я не перо и облако, а обычное растение в горшочке, чьи корни начнут задыхаться и подгнивать, если долго не пересаживать. И я кое-как выбиралась и уходила, шлёпая мокрыми корнями — бродячий кустик всегда был моим любимым персонажем в булычёвской «Алисе».

Потом привыкла на каждом плато в своей жизни осматриваться и думать: а точно ли я хочу здесь быть, как год или пять лет назад, точно ли хочу провести здесь ещё столько же? И редко когда отвечала себе «да», поэтому рано или поздно брела дальше — без лёгкости (откуда она у бродячего куста), с печалью, но всё же шла.

А сейчас — это моё плато крошечное, до края можно дотянуться рукой, просто маленькое временное пристанище, но впервые за несколько лет я говорю «да», мне хорошо, я хочу, пусть останется счастье цвета переспелого манго, все будут при мне, никто не уйдёт, и я пусть никуда не уйду, шлёпая мокрыми корнями.

* * *

Меня тошнит от любви к этому городу, как всегда тошнило от любви.

То ли дело отношения равнодушного тепла, когда неделями живёшь котиками, в обнимку, питаясь из одной тарелки, с необязательным сексом — не сегодня, так послезавтра, с хихиканьем и киношками, когда засыпаешь легко и аж храпя, будто и не принцесса. Думаешь: близость. Думаешь: привязанность. Думаешь: наверное, влюбилась.

Но это только если забыть, как было с другим, в ледяном и потном раю, сильно смахивающем на ад в представлении хороших людей. Когда сколько вместе, столько и не спишь, потому что даже в крайней усталости не можешь расслабиться и потратить часы на сон, пока рядом дышит твоя жизнь — слишком жаль. Когда невозможно съесть ни куска, в желудке давно не было ничего, кроме чужих секретов, но схватывает живот и тошнит. Думаешь: мне бы домой, мне бы по-девичьи нежно просраться и поблевать. Думаешь: мне бы уснуть. Думаешь: мне бы туда, где не штормит и нет вертолётов, отдохнуть чуток и обратно.

Но из любви не бывает отпусков, от неё только сразу и навсегда, и не ври, что не знал. Все всё знают, Ромео, и не нужно специальных подпунктов мелким шрифтом. Устал — уехал — потерял. Отложить ничего нельзя, как нельзя приморозить время и юность, чтобы потом достать свеженьким и разогреть.

Так и здесь, душа моя, так здесь. Дай любить тебя, пока мы вместе, пусть тошнит и жара, простыни в поту, песок в тапках, и голодно, потому что душа не принимает ни булочек, ни мяса, а только солёный пот с плеча. Это ненадолго, сколько бы ни собирался, ни рассчитывал, ни хотел, — потому что любовь всегда ненадолго. Либо жизнь окажется длинней, либо любовь моя переживёт тебя, и никогда вровень, никогда не будет между нами равнодушного тепла, никогда — просто.

* * *

Когда выпадает случай пожить одной, примерно через неделю становится трудно вспомнить, зачем нужен мужчина. Дима уехал, и в доме тихо, темно и чисто, никто не забывает выключать электроприборы, не орёт в телефон. Пол белый, дорожка во дворе подметена, холодильник пуст, и спокойно, как в гробу.

И вчера посреди этого умиротворения я отправилась ужинать. Свет на крыльце оставила включённым, чтобы не возвращаться в темноте.

Через пару часов прихожу благостная, с китайской едой внутри, смотрю издалека на вьющиеся растения над входом, бамбуковую загородку, бледную лампу и думаю, как же прекрасна моя жизнь.

И тут вижу на полу местного летающего таракана. И на стене. И на бамбуковой загородке. И они продолжают выползать и вылетать, привлечённые, несомненно, энергией моего счастья, ну, и светом.

И я немедленно поступаю, как взрослый самостоятельный человек: накрываю голову шалью и начинаю визжать.

И вот тут, вот тут! Мужчина, который водил меня ужинать, выходит вперёд и своей большой ногой затаптывает первого таракана, а потом ещё нескольких, открывает дверь, загоняет меня, невменяемую, в дом, а потом берёт баллон К-500 и уходит убивать. Через некоторое время за дверью только гора трупов, но он остаётся жив, хотя и слегка подёргивается от отвращения.

И я, понимаете ли, прозреваю. Смысл даже не в том, что у него тапок сорок шестого размера, а в том, что если кто-нибудь визжит, он идёт и спасает, пусть и терпеть не может тараканов. Такой рефлекс.

А для всего остального есть кредитная карточка, кто бы спорил.

Да, пока визжала, успела рассмотреть — они не такие уж страшные, хотя и размером со спичечную коробку. Но золотистые и если не ползают прямо по мне и не лезут в дом, то и ничего.

P.S. Женщина нужна, получается, чтобы убивать для неё?

Если в мире происходит какая-то фигня, экстраверт думает, как исправить мир, интроверт — как исправить себя, а невротик — что он во всём виноват. Поэтому, когда утром я услышала адский грохот где-то возле дома, сразу выключила кондиционер, чайник и вернулась в постель. Совершенно очевидно, что я какой-то последовательностью действий обрушила мир, поэтому единственный выход — лечь и сделать вид, что ничего не было.

Через полчаса решила, что опасность миновала, и вышла на улицу.

Перед отъездом Дима сделал мне хорошенький дворик: зонт, кресло, растения в кадках, стойка со стеклянными кувшинами для красоты и полива, картинки на стенках, всякое такое. И вот выхожу я и понимаю, что ничего этого нет. Огромный эвкалипт в соседнем дворе упал через забор, снёс цветочные горшки с верхних этажей, попутно сломал ещё несколько деревьев. Все наши усилия погребены в хаосе листьев, веток и стволов.

— Отлично, — сказала я нашему квартирному хозяину, — шалаш на Суккот можно не строить.

Но я это к чему — к вопросу о счастье и удаче. Типичное «повезло» в моём исполнении — это когда одно из деревьев, разрушивших мой двор, покрыто такими красивыми розовыми цветами, что ветки можно поставить в вазу…

…только не нужно, потому что это ядовитый олеандр.

* * *

Раньше, когда коту становилось плохо, я схлопывалась и неделями не писала, пока не делалось легче. Сейчас у нас затяжной кризис, и не совсем понятно, как из него выбираться. Но здешняя реальность такова, что не жить невозможно. От стресса у меня всегда возникает ощущение искусственности происходящего, я перестаю чувствовать тело, всё время кружится голова, а мир вокруг кажется киношной декорацией. Состояние не хуже других, я была в нём несколько последних лет, но в Тель-Авиве восковые куклы либо тают, либо всё-таки превращаются в живых женщин. И когда это происходит, уже невозможно делать вид, что тебя не существует, и тогда вся боль и вся радость кипят внутри одновременно и ты живёшь как есть — в слезах, в смехе, в любви и отчаянии.

Когда коту плохо, сердце разрывается от всего. Ему снится погоня, перебирает ногами, а я думаю: теперь он побегает только во сне. Ветеринар выбривает ему лапу, чтобы взять кровь, а я думаю: она не успеет обрасти. Дима покупает незнакомые цветы, предыдущий такой букет стоит уже седьмую неделю, и я думаю: они переживут.

Но в то же время я кормлю кота с ложки «за маму, за папу, за мировой сионизм», гуляю вдоль моря, беспокоюсь о цветах — что за адова порода такая, может, они вообще пьют кровь по ночам? В конце концов в дом приходит человек, понимающий в растениях, смотрит и говорит: «Понятия не имею, что это. Кажется, это вообще не цветы». Ну и ладно, эта инопланетная нечисть прекрасна.

Жизнь отказывается замирать во мне. Тем более доктор показал результаты анализов. Когда вижу цифры, я успокаиваюсь. Всё нехорошо, но я понимаю динамику, могу делать прогнозы, и от этого кажется, что почти контролирую ситуацию.

Не меняя трагического выражения лица, жарю котлеты. Чтобы подчеркнуть бездны, зияющие внутри меня, не лепила из нежного фарша, а купила готовые, замороженные и с кучей вкусовых добавок. Села в уголке и принялась есть. И тут с кровати медленно поднялась серая голова. Зомби кота восстал и, шатаясь, побрёл воровать котлеты. Я не смогла поделиться даже кусочком — очень были острые, — но от сердца слегка отлегло: не знаю, надолго ли, но пока определённо живой.

Одновременно обновила айфон и впервые дала котику новое лекарство, и это оказалось большой ошибкой. Сидишь с двумя любимыми существами на руках и с ужасом прикидываешь, кто быстрей сдохнет, а они икают, дёргаются и зависают. Вроде оба продышались, но больше так не надо.

И кажется, оба меня теперь ненавидят.

Завтра у нас пост, нельзя ничего, даже Интернет, можно только горевать о своих несовершенствах и молиться. Собираюсь сидеть на берегу — самое близкое к Богу место в этом городе, — и просить, чтобы в Книгу Жизни на следующий год меня записали с +1.

Город приготовился к Судному дню: продавец дури, стоящий в начале Алленби, вместо растянутой майки и малиновых трусов переоделся в белое — шортики, футболка, кипа и косяк толщиной в палец. Мясник, обещавший Диме коровью шкуру и продинамивший, в качестве извинения подарил ему говяжьих колбасок. Сейчас принято просить прощения, и я, конечно, тоже прошу — абсолютно за всё.

* * *

Кончился очередной еврейский год, я подумала, нужно понять что-нибудь о результатах, хотя сейчас ещё очень плотное время — не зимнее новогоднее безмолвие, когда всё действительно отчётливо завершается. Но мне важно успеть с промежуточными итогами теперь, пока кот ещё со мной, насчёт зимы я уже не уверена, так что пусть у меня будет хороший год, когда все живы.

Из дурного — всё, что я не хотела, но должна была узнать о старости, о медленном уходе и угасании, — мне приходится видеть сейчас. С февраля в жизни присутствует фоновое отчаяние, я десять лет не теряла никого ценного, а тут это происходит изо дня в день, кот меня покидает, и я ничего не могу, только наблюдать — за ним и за своим гореванием, которое меняет форму и с которым вынуждена быть. Потом обязательно напишу, как в нём живётся, как оно локализуется и оттеняет остальную жизнь и какая там следующая фаза за отрицанием, но сейчас я пока о ней ничего не знаю. Это будет хороший текст, чисто выступление на конференции TED — я в чёрной водолазке, и все плачут, а жизнь торжествует.

Но сейчас-то о счастье — и как же так, спросите вы, как же так, Веничка, отчего же год сладкий — или ты извращенец, или чего-то не договариваешь.

Во-первых, оказалось, что горе, которым не упиваешься, неплохо исполняет жизнеобразующую функцию.

Во множестве разновидностей скорби человек умудряется найти пространство для самолюбования. Картины «Я и Горе» бывают разными: прекрасный я и несчастная любовь, стойкий я и болезнь, преданный я и беда близкого. В совершенно искреннем страдании существует небольшое зеркало, где краем глаза отмечаешь себя, красивого, в чёрном. Достаточно часто, если человек мелок и слаб, он выбирает зеркало во всю стену, чтобы придать себе больше значимости, — обычно оно с прямой трансляцией в Интернет. Именно так образуются несчастные «навеки» влюблённые, жертвенные жёны наркоманов, ноющие больные, которым все должны, и прочие неподдельно бедствующие персонажи, посвятившие жизнь горю.

Если мучения — не ваш выбор, а страдание всё длится и длится, может произойти странная штука. Однажды кончаются силы на переживание. Подозреваю, это какая-то химия, связанная с адреналином или ещё чем. Недовольство прежде было размазано по жизни тонким слоем: немного тоски там, раздражение тут, здесь тревога. В беде на это просто нет сил, остаётся такой тоненький поток лавы, который прожёг себе путь и течёт — но вокруг-то поля цветов. По сравнению с ним какой-то быт, какие-то проблемы — это настолько безопасно, что даже мило. Здесь у тебя огонь, и от этого остальная жизнь особенно нежна, добра и прекрасна. Самое большое счастье, самая сильная любовь расцветают поблизости, очищенные от рефлексии, жалоб и капризов. Радости, вроде вкуса манго, красивых мужчин, чувственных удовольствий, моря и нового айпада, остры, как в первый день творения (что-то же было в раю вместо айпадов). Неприятности вообще не очень понятны как идея. Дима, ходивший расчищать завалы от упавшего во дворе дерева, вернулся несколько белый: ствол и ветки, общим весом под тонну, рухнули там, где я набираю воду для цветов, и в то время, когда я обычно занимаюсь садиком. Но мне просто нечем испугаться: я жива, котик жив, счёт в банке по-прежнему в плюсе — где тут пространство для беспокойства?

И сейчас я обозреваю ландшафт, и вот она, река, и вот жизнь по берегам. По пояс в лаве долго не просидишь, поэтому я выбрала быть на чудесной земле, на красивых холмах. Я у моря, в городе, который люблю, с людьми, которые делают меня счастливой. Каждый день со мной любящие: кот, Дима, несколько друзей здесь и в Сети, семья — мой круг тепла и заботы. Чуть дальше те, кто думает обо мне, читает, отдавая энергию эмоций и внимания.

Каждому из них я благодарна, я больше не чувствую себя мёртвой куклой, как в последние несколько лет — потому что знаю о смерти и вижу по-настоящему живых.

Во многом это свойство места — земля здесь полна чистой и ясной силы, которая входит в человека вместе с солнцем, водой, хлебом и поцелуями.

Но во многом это история принятия. Я часто думала об этом и теперь готова рассказать.

Ещё в июле на встрече с читателями меня спросили: «Вы счастливы?» — и я возмущённо ответила: «Как вы могли подумать?!» Счастье — это же дьявольская ловушка. Только скажи: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно», — и ты умер. Потому что всё хорошо, двигаться не надо, перестаёшь развиваться, а значит, начинаешь гнить на месте. Так что я — нет, не счастлива и не собираюсь, мне ещё роман заканчивать.

Говорила я это, хихикая и, как водится на публичных выступлениях, ни секунды не размышляя.

Но потом всё возвращалась к вопросу — глядя на Москву с шестнадцатого этажа арбатской высотки, разрезая пончик с заварным кремом в грузинском ресторане, обнимая кота уже дома, вымазываясь переспелым манго, идя по линии прибоя в сторону Яффо. Каждый раз во мне звучал мой собственный дрожащий голосок: «Ты что?! А кот? А деньги кончатся? А книжный бизнес накрывается? А как же развитие?!»

Но, понимаете ли, та самая лава сама всё разграничила и обозначила ценности, а заодно и решила вопрос с романом. Тексты прекрасно растут из счастья, не только из истерик и тоски. На такой почве силы в них гораздо больше, а страсть никуда не делась, вон для неё сколько огня — какое здесь солнце, какая боль, какая любовь, вы бы знали. Эгоизма только меньше и тревоги о собственной значимости, это да.

И нет, счастье — это не признак глупости или «необследованности». Это знак свободы, очищенной от иллюзий, и знак существования ценностей и целей бо`льших, чем вы сами. И храбрости: разрешить себе признать то, что имеешь, достойным и важным.

Ещё один важный итог года связан с Тель-Авивом.

Не любить город, в котором живёшь, — неуважение по отношению к городу. Жить в городе, который не любишь, — неуважение по отношению к самому себе. Ровно то же можно сказать и о людях, с которым близок.

Я, впрочем, долго крутила эти фразы, подбирая максимально точное слово — «подлость», «предательство», «низость»? Слишком громко. «Глупость»? Не совсем то. Выбранное в итоге «неуважение» не содержит необходимой доли тоски, которая сопутствует такого рода состоянию. Существование в нелюбви где-то или с кем-то отжирает огромное количество ресурса и жизненной радости. Всё вымученное «вроде бы нормально» рушится, когда удаётся познать другой способ жить — в любви. Поэтому постарайтесь не быть грустными свиньями по отношению к месту, к людям, к себе.

И ещё: человек молод, пока способен изменить свою жизнь, если она не устраивает. Старость определяется не состоянием тела, кожи и волос, а наличием силы для перемен. Не нужно себе врать насчёт будущего, его нет, если уже сейчас вы способны только лежать в сторону счастья. Когда же вы развиваетесь, меняетесь и работаете, не думайте глупостей — вы по-настоящему молоды.

* * *

Сегодня в восемь утра ко мне вернулась часть моей души, которая жила в другом теле семнадцать лет.

Думаю почему-то об одном — что делать с его ошейником. Мы отдали коробку с телом на кремацию, это легко и правильно, но полоску пластика с колокольчиком из рук выпустить не могу. Наверное, поношу пока на запястье.

Боль для нас обоих окончена, дальше будет только легче.

* * *

Важно, наверное, сказать, что у меня всё нормально. Весь последний месяц кот уходил, и я загибалась вместе с ним — сначала от страха, потом от жалости, а в последние часы и от боли. А теперь он не страдает, и это большое облегчение, когда в доме никто не умирает. Некого жалеть — для него всё кончилось, а себя не за что. Понятно, что я плохо сплю, но в целом всё должно стать хорошо в самое ближайшее время.

Недавно говорила, что последние несколько лет довольно часто жила с ощущением нереальности мира. Ходишь, будто вокруг кино, очень красивая картинка, а жизни не то чтобы нет, но она не имеет ко мне никакого отношения. Я и сама-то к себе не очень отношусь, а уж у этих ненастоящих людей за стеклом не было шанса до меня достучаться. Ужасно удобно — кругом сплошные мультики, и как бы странно или гадко они себя ни вели, только смешат и слегка огорчают, зато всегда много материала для наблюдений. В этом была большая свобода: с персонажами можно особо не церемониться, легко управляться с их правилами, деньгами, трудностями и даже с их едой, в которой как-то мало смысла, больше ритуала.

Реальность возвращалась вспышками, только когда вокруг был максимум любви и комфорта — чаще всего дома, где всё настоящее.

В Тель-Авиве это прекратилось достаточно скоро, потому что слишком много жизни — горячий ветер, еда, люди, море, всё обжигает; слишком тонкие стены, чтобы хорошо спрятаться; вездесущий песок и очень много любви, даром, без условий. Кино таким не бывает, догадалась я постепенно, даже при моём умении вживаться в сюжет и одушевлять кукол.

Правда, из-за кота мир временами ещё прятался за стекло, но в хорошие месяцы оно исчезало. Теперь, когда всё кончилось, должно пропасть насовсем.

Пока по вечерам хожу на площадь Бялик, чтобы немого поработать. Здесь происходит много событий. В восемь, например, женщина приходит кормить кошек, и с семи они уже начинают ждать, вытягиваясь в струнку навстречу каждому, кто идёт со стороны старой мэрии. Замирают и очень тихо говорят всем «ми». К девяти же приводят крошечную белую собачку, размером с ладонь, которая быстро начинает командовать людьми и большими псами. Хозяева трусцой бегают вокруг фонтана, чтобы её развлечь, а собак она почти никогда не обижает, недавно только от неожиданности облаяла бультерьера, но он сам виноват, был непонятный, в послеоперационном воротнике. Зовут её Оши.

Я к тому, что вот только вчера вдруг поняла, что они меня ТОЖЕ ВИДЯТ. Я для них та, что сидит с айпадом на скамейке с семи до одиннадцати. И тут же почувствовала острый приступ благодарности — они меня видят, я есть. А значит, скоро исчезнет стекло.

Вот очередная экскурсия. Гид, страстно модулируя, рассказывает о поэтах начала века — Бялике, Черниховски, Альтермане. Внезапно прям взрывается: «Елед?! Факин елед!» Именно в такие минуты я жалею, что иврит мой пока остаётся на уровне двухлетнего младенца. Ужасно интересно, что плохого сделал ребёнок для израильской поэзии.

Поодаль мальчик бегает и орёт первые такты марша Черномора, возле фонтана две девочки поют джаз. Надо признать, поют так себе, но когда люди способны случайно, сидя у воды, немного попеть, чувствуешь себя в «Шербурских зонтиках». А иногда в Болливуде — когда продавцы пляжных принадлежностей включают регги и покупатели начинают вдумчиво плясать. Но это летом, а сейчас холодно, поэтому все серьёзны — только джаз и опера.

* * *

В прошлое воскресенье около полуночи Дима спросил: «Дык чо, мы идём завтра делать паспорта?» Я испытала острый приступ тоски, но поставила будильник на семь.

В девять мы уже сидели в МВД, спустя полтора часа выходили обнадёженные. Осознав наше полное лингвистическое ничтожество, паспортистка позвала Аллу.

«Всегда радуюсь, когда можно поговорить по-русски, а то язык забывается», — услышать такое в присутственном месте очень здорово.

Впрочем, все, с кем я соглашаюсь разговаривать, очень добры ко мне — просто я ни с кем не соглашаюсь, только по большой бюрократической нужде или если нападёт кто. И тогда все очень добры. На мою жалкую попытку перевести поговорку «в одно ухо вошло, из другого вышло» незнакомый добрый человек на набережной только пожал плечами: «Ты говоришь на иврите лучше, чем я по-русски». Потом долго и настойчиво повышал мою самооценку вербально, но в конце всё испортил, попытавшись расцеловать, и я в ужасе бежала. Нажаловалась мужу, он говорит:

— Безобразие, ты целуешься с незнакомыми мужиками!

— А то ты бы обрадовался, если бы я целовалась с кем-то знакомым!

В любом случае, всё это слишком большой стресс для меня, я не могу улучшать свой иврит такой ценой.

Что до паспорта, то я поняла, как можно отличить долгосрочного репатрианта от гастрольного: человек с серьёзными намерениями привозит и котика. Вот и вся правда жизни.

Русскоязычные израильтянки старше полтинника — это чего-то особенного.

Перед интервью на радио. Я, кокетливо:

— В прямом эфире я традиционно ничего не соображаю.

Ведущая, заботливо:

— А в остальное время у вас с этим как? Получше?

После встречи с читателями тётенька спрашивает:

— А где сейчас ваш ребёнок, в садике?

— Не знаю, наверное, на работе, — отвечаю я и готовлюсь выслушать обычное «по вам не скажешь, что у вас взрослый сын» и т. п.

Она, меланхолично:

— Вы знаете, в Израиле так поздно рожают, и в сорок пять, и в пятьдесят, так что я и предположила…

Успешная дама — о другой популярной даме:

— К.? Она меня не интересует. Последний раз я видела её лет десять назад. Думаю, с тех пор она ещё больше постарела.

Рассказываю подруге, что в рамках ассимиляции стала носить лосины без юбки, все израильские женщины так ходят.

— Не могу представить тебя в лосинах, — говорит она, — у тебя такая женственная фигура!

Я несколько задумываюсь, а что такого противоречащего этому есть в лосинах, и только через полчаса до меня доходит. На куртуазном девичьем языке «женственная фигура» означает «большая жопа»!

(Ну, вы знаете — то, что мы пишем друг другу под фотографиями. Потасканная рожа — «неординарное лицо», некрасивая — «женщина с шармом», двадцать кило лишнего веса — «выразительные формы».)

Через неделю рассказываю об этом Юле, она вежливо молчит. В конце вечера выбираюсь из-за стола и жалобно спрашиваю:

— Юля, Юля, разве же у меня большая жопа?!

— Вынуждена огорчить, — отвечает она, — у тебя очень женственная фигура!

Уж сколько говорила о преимуществах близорукости, которая смягчает и украшает окружающий мир, но и с нею бывают дни печали. Например, халва.

Заглядываю так в холодильник за персиками и вижу Димину коробку недоеденной халвы. Вульгарной, тахинной, жирной. Я не такая. Закрываю холодильник.

Но не перестаю о ней думать.

Вульгарная, тахинная, жирная, серая. Потная по краям, с волокнами и твёрдыми крупинками внутри. Сладкая, липнущая к зубам.

Сладкая. После Димы там наверняка мало осталось, не растолстеешь.

Вкус, знакомый с детства, а у меня, кстати, ностальгия!

И я писательница! С Пруста между укусом и проглотом мадленки семь томов сошло, мне тоже так надо!

Это для дела, для работы.

Иду, открываю рывком, беру коробку.

А там хумус.

Лизнула для порядка, но я-то уже всем трепещущим телом, всеми вкусовыми сосочками приготовилась к халве!

Забылась, конечно, шоколадным молоком, но в зазор между ожиданием и результатом поместилось не более одного абзаца, а не семь томов, как я хотела.

* * *

Поняла, что мои грёзы о прекрасной жизни сводятся к одному: придумываю себе очередное красивое место, где буду работать. Море, песок, пальмы, и я с айпадом (done, на пляжике вкопали восемнадцать пальм, сижу иногда под ними). Прелестное тихое кафе, где я упоительно пишу (не-а, мешают люди и еда). Дом с окном в сад и горами на горизонте, и я за столом с ноутом (в планах). Это не любование собой в антураже — в процессе работы я неприглядна, а красот не замечаю. Но они нужны ради избавления от скверного ощущения, что жизнь как-то слишком быстро проходит, пока пишешь. Конечно, она всё равно сжирается в два раза быстрей, но хоть на ярком фоне.

В погоне за качеством потребления сменила рабочий кабинет. Предыдущий был на площади Бялик у фонтана, но последняя моя работа такова, что требует ноута с мышкой, поэтому я переместилась к морю: на пляже возле отеля «Шератон» есть деревянные столы с лавками. Примерно с полуночи до трёх я там, получалось продуктивно и с видом. Однажды в кромке прибоя проскакал гнедой жеребец, наверняка под принцем, но я была с мужем.

А главное — в одну из таких ночей мне продуло ушко, и я стала глуха, как Аделаида Герцык. В изумлении поняла, что в таком виде жить гораздо легче. Я всегда знала, что близорукость оберегает меня от лишних подробностей жизни — что-то хорошее я могу и сама додумать, а фигни всякой и даром не надо. Но кто мог знать, что тревожность напрямую зависит от объёма поступающей информации — чего я не слышу, того и на свете нет. Прозреваю, что, если отобьёт обоняние, я стану буддой.

Проснулась в 11:20 и вспомнила, что через десять минут от северного порта стартует яхтенная регата. Кое-как прикрыла срам, сунула ноги в кедики и побежала к волнорезу на Буграшов-бич. Увидела, как они выплывают — первой летела пёстренькая вёрткая яхточка, вторая солидно шла под огромным белым парусом, а третья, третья была алой. Дождалась дура своих красных парусов. Если бы я хотела гадать (а для невротика всё есть знак), месседж был бы очевиден: стратегии победы на сегодняшний день — это надежда и сила, но первой приходит ловкость. Лёгкости бытия у меня не стало, сил никаких нет, зато я могу хотя бы надеяться и пришкандыбать к финишу как-нибудь так.

Яхты тем временем шли небыстро, я поняла, что смогу сопровождать их по берегу, и припустила в Яффо. Вышла-то на минутку, без солнечных очков, воды и защитного крема, но кто же думает о таких пустяках, пока не припечёт. Когда же припекло, прислонилась ненадолго к прохладной стеночке, и прохожий мужчина тут же сказал, что я красавица. Не поверила, полезла смотреться в пудреницу. Из зеркальца тревожно глянуло краснорожее отражение — ах да, паруса же были алые. Хмыкнула и побежала дальше.

Яхты финишировали без затей, складывали на подлёте крылышки и становились неотличимы. Так что принца я не нашла, поэтому побрела в глубь порта «по искусство», оно там везде — на стенах, в доках и ангарах, висит, поёт, бегает и строит глазки. Я была в страшном воодушевлении и думала, что выгляжу счастливой, но один из предметов искусства погнался за мной и участливо спросил: «Лама казо ацува?» («Почему такая грустная?») Я поняла, что имеет место трагическое несовпадение темпераментов — если на пике бодрости я кажусь местным мужчинам грустной, то в спокойном состоянии, видимо, выгляжу, как чёрная депрессивная воронка. Потом, правда, быстро утешилась, решив, что это тутошний гопнический подкат «чо, дифчонки, стоим-скучаем», а я не ацува, не ацува, не ацува! Я — красавица, хоть и обгорела.

Возвращалась ветру навстречу, по дороге прокляла творение английских дизайнеров, которым прикрылась с утра, — что-то такое они наворотили с этой юбкой, отчего карманы всё время выворачивались. Зато не пустые, я богата ветром в карманах и надеждой, разве же мало этого для победы, разве же мало для счастья.

* * *

Буквально год в стране брюнетов, и у голубоглазого блондина хочется спросить: «Что у тебя с лицом?» Всю неделю гуляла с разными людьми и думала, что время идёт, знакомые мужчины накачивают себе рельефные торсы, незнакомые оказываются блондинами, а ты всё возвращаешься по джипиэс, откуда бы ни шла, потому что нет памяти ни на исхоженные дорожки, ни на дом. Куда ни забрось меня одну, в лёгком платье и с айфоном, я не пропаду, но и не приживусь. Выйду по карте к какой-нибудь воде, приму в подарок мороженое, а дальше понятно. И будет понятно до тех пор, пока не проснусь однажды, не выгляну из дому на минутку и не заблужусь насмерть в трёх шагах, потому что свет упал непривычно, закружилась голова, мир осыпался и снова мгновенно собрался, но уже в новом незнакомом порядке.

И это ни капли не прекрасно, когда от лёгкости у тебя осталось только платье, а сама ты паришь примерно как лепесток кирпича.

Прежде, когда был котик, было и место, а теперь из постоянного только планшет с текстом — сяду у воды, напишу, что смерти нет или, может быть, есть, а мир за моей спиной тем временем сложится в удобном ему виде, я и не замечу.

Хорошенькие не умирают

Яблоко, бедное яблоко

Искала подходящий образ, чтобы изысканно обозначить ранящий подарок судьбы, но в голову шло только яблоко, обыкновенное ньютоново яблоко, со стуком ударяющее в темечко. Для человека, ищущего и ждущего Знак, чтобы почувствовать себя избранным (некоторым, знаете ли, это важно), даже такой пустяк был бы неспроста. Он вечно посматривает на часы, надеясь увидеть одинаковые цифры, любит рассказывать о невероятных совпадениях — «и тут, понимаете ли, я почему-то, фиг знает почему, взглянул в небо и увидел там двух птиц», — об успевании в последний вагон и прочих меловых стрелках, которые Господь нарисовал лично для него. И потому яблоко, крепкое красное яблоко, упавшее на башку, просто не имеет права ничего не значить. И мысль, пришедшая сразу после, будет никак не меньше, чем закон всемирного тяготения человека к чудесам. Но штука в том, что первым делом этот поцелованный фортуной счастливчик чувствует мгновенную жгучую обиду. Яблоко, глупое яблоко, гулко стучит, отскакивает от черепа, причиняет боль — и ты понимаешь, что смешон. Как неудачник, умудрившийся поскользнуться на единственной банановой кожуре, брошенной посреди чистейшей улицы, ты изловчился набить шишку на ровном месте, а винить некого, и никто не посочувствует, ведь что может быть нелепей, чем обижаться на случайность. А ветер продолжает отрясать дерево, и у тебя уже полны руки яблок, круглых, злых яблок, они не помещаются, скатываются с колен, вот и сидишь побитым дураком, неспособным совладать даже с такой ерундой. В конце концов в бесплодном бешенстве вскакиваешь, отшвыриваешь от себя эту пакость, пинаешь парочку в гладкие бока, пачкая ботинок, и уходишь, тихо матерясь. И только дойдя, почти добежав до дома, понимаешь, что это, может, был Знак, но уже нельзя вспомнить ни одной своей мысли, кроме безадресного гнева.

Хуже, чем этому человеку, может быть только яблоку, ненужному яблоку, которое не хотело ничего плохого, кроме как быть подарком, но даже этого не смогло.

* * *

Говорят, я пропадаю, говорят, я отключаюсь. Не знаю, о чём это, но иногда понимаю, что слушаю кого-нибудь, а голос уходит, прямо на глазах погружается в прошлое, и осталось только извиниться. В голове опять поселилась строчка «Я вчера у часовни для вас собрала ромашки / потому что другого подарка найти не в силах / жалко мать-аббатисса нашла в рукаве рубашки / раньше было их больше но не таких красивых»[6], она возникает там иногда, и начинает казаться, что есть какой-то он, история и цветы, — а иначе куда же я пропадаю.

Прежде фоном для трудных времён служила тоска, я думала, это плохо. Но теперь знаю, что в ней была энергия, из которой выросла вся русская литература, между прочим, и мне ли капризничать. А сейчас вместо тоски только жалость или сожаление, и это по-настоящему мёртвая земля. Жалко всех, жалко всего, но терять совершенно нечего, потому что всё потеряно уже очень давно и насовсем. Хочется давать незнакомым людям конфеты, чтобы как-то украсить их жизнь, а у знакомых просить прощения — не за то, что сделала, а за то, что больше не буду.

Где-то там, на дне, всё равно должна быть радость, но не та, которую ждали, и не та, которую я бы себе пожелала. Попроще, но верней.

Была такая девчачья песенка, я перевела, как смогла: «У меня нет юбки, у меня нет рубашки. Купи мне, папа, тогда выйду замуж и буду просить у мужа. Купи мне серьги, какая цыганка без них? Но даже если не купишь, я не останусь старой девой. Пойду в лес, сорву цветок и вплету в волосы, чтобы стать чьей-то радостью».

Однажды, когда мы состаримся

Регулярно наблюдаю в ленте приступы умиления старостью, и это нормально. Женщины любуются раскованными нью-йоркскими старушками, мужчины сдержанно одобряют крутых старцев, и каждый подразумевает «я тоже так хочу» — однажды, когда состарюсь. Но всё чаще к этому добавляется «скорей бы».

Похоже, многие люди под сорок боятся зрелости настолько, что в глубине души мечтают её проскочить. Уже хочется выйти из крысиных гонок за молодостью, нет мужества наблюдать и ликвидировать признаки увядания на собственном теле, надоела ответственность за свой гендерный статус: репутация мачо или красотки нуждается в подтверждении хотя бы в собственных глазах, а сил уже нет никаких. Охота слезть с каблуков и собрать волосы в шиш (или я не знаю что там у мужчин), наплевать на вес, стереть с физиономии хищный вид, как-то уже расслабиться. Но пока рано. Ещё не всё налажено в личной жизни, ещё не все двери закрылись, страшно упускать возможности и недополученные удовольствия; да просто — страшно. И потому они смотрят на фотографии стариков и сдержанно мечтают о дембеле. Лет через двадцать и тревожащих шансов не будет, и желаний, ничего такого не зашевелится и не встанет — то-то заживём. Черничный пирог каждый день и сколько угодно жареной картошки.

Иногда любовники, расставаясь, говорят друг другу: «Когда состаримся, я приеду к тебе доживать». — «Буду катать тебя на коляске?» — «Ха, может, я тебя!» — «Ладно, вместе будем кататься». — «Меня повезёт филиппинка, а тебя — огромный мулат».

Сейчас они друг другу тяжелы и опасны, могут ранить или связать, да просто они не те, с кем хочется жить. Стоит ещё попытать счастья, наделать ошибок и добрать удовольствий в других местах. Жить — нет, а вот умереть, пожалуй, можно вместе. Когда станут тихими и безопасными, неспособными сбежать никуда, кроме как на кладбище, когда утратят все амбиции, желания и претензии друг к другу — тогда.

А пока каждый уйдёт в свою жестокую зрелость, на личную войну, в которой лучше обходиться без напарника — вдруг обернётся врагом? А любовь потерпит до старости, что ей стоит подождать двадцать лет.

Предчувствие тоски

Бывает в самые лучшие дни: смотришь на человека, с которым счастлива, на его манеру оборачиваться, отвечать на звонок, приподниматься на локте в постели — на всё это множество обыденных жестов, чья неповторимость заметна только при очень большой близости; смотришь, и ясно, что твоя будущая тоска о нём будет создана из того же материала, что и нынешняя радость. Именно эта дурацкая гримаска однажды сожмёт сердце — когда расстанетесь, и ты вспомнишь о ней. Как будто наполняешь копилку монетками, точно зная, что когда-нибудь их раскалят на огне и высыплют тебе за шиворот.

Но я никогда не думала, что это может быть связано с местом, с каким-нибудь крошечным городком, где я повидала все времена года и все, кажется, состояния погоды, от метели до тяжёлой расплавленной жары. Я помню его интимные тайны: что неприметное дерево возле дома с лепниной в начале мая бывает бледно-лиловым, на пару тонов светлей, чем плитка, которой облицованы стены; что эти два, растущие на маленьких островках посреди кирпичной мостовой, — на самом деле вишни, и я точно знаю, где нужно встать, чтобы в конце апреля, около пяти, увидеть, как солнце падает вместе с белыми лепестками. Да просто — на некой улице на одной стене есть труба, в ней кусок жести заменён на медь, и этот островок натёрт до блеска сотней таких же, как я, прохожих, которые о нём помнят.

Город весь состоит из мелких секретов — когда повернуть голову и взглянуть, чтобы увидеть эту его дурацкую гримаску, которая потом сожмёт сердце, когда мы расстанемся. Я иду по улице и смотрю сквозь людей: я буду горевать о тебе, я буду помнить, что ты бываешь лиловым и золотым, я забуду всех, кого знала здесь, но не свет сквозь лепестки, в пять часов пополудни, если стоять лицом к западу.

* * *

Натягивая куртку с узкими рукавами, почувствовала, как завернулась футболка, и немедленно впала в глухую тоску — так внезапно и сильно, что пришлось остановиться и обдумать. Почему нет, ведь я хозяйка своего времени и могу притормозить жизнь на несколько минут, если нужно что-то о себе понять. Оказалось, меня вышвырнуло примерно в пятилетний возраст, когда ещё одевалась не сама. Зима, и сначала рубашка, потом кофточка, потом пальто, которое и без того уже маловато и едва налезает, и мама говорит: «Прихвати». Я прихватываю рукава пальцами, но они всё равно вырываются и задираются до плеча. Я уже в пальто, мама застёгивает пуговицы, и тут возможны варианты: я жалуюсь, и мама безуспешно пытается вытянуть рукава, не снимая пальто, но только зря щиплется; потом ругается, стаскивает его, сильно дёргает рубашку и кофту, снова велит прихватить и снова одевает. Или я молчу, потому что не хочу, чтобы опять трясли и трепали, и так выхожу, скованная, неспособная поднять руку, ощущая холод подкладки голым локтем и колючий жгут шерсти на плече. Всё это одинаково плохо, муторно и тягостно настолько, что вот следующий век на дворе, а мне хватает одного воспоминания, чтобы ощутить тоскливое бессилие. И нужна пара минут, чтобы опомниться. Снять куртку. Прихватить рукава. Снова надеть. Я ведь хозяйка своего времени и могу притормозить на несколько минут. Но на всякий случай быстро инспектирую свою жизнь, нет ли в ней кого-нибудь такого, кого настолько трудно попросить, что лучше терпеть неудобство. Вроде бы нет. Всё в порядке. Забудь.

Кодекс неприкаянных

Сколько себя помню, всегда существовала в уверенности, что у меня ничего нет. Знание, что ты бродяжка, не нуждается в специальном подтверждении: посмотри на свои босые ноги, пыльные юбки, сломанные ногти — не понадобится справка о собственности, информация о правах и штамп регистрации. С сиротством рождаются, или с ним находят в капусте, или им выкармливают из бутылочки вместо грудного молока. Это данность, и нужно понимать, что нет в ней ни жалобы, ни претензии. Наоборот, такие просить не способны — и не смеют, и не хотят, они приучены не желать лишнего, а уж если случится настоящая нужда, справляться с ней самостоятельно.

Одиночки отлично умеют добывать любовь. Когда знаешь, что ты бродяга, и ставишь цель обзавестись временным имуществом, это легко. И вещи, и деньги, и люди понимают, что здесь их не станут лишать свободы, и сами идут в руки. Если нужно, наберёшь любви с избытком.

Мне всегда было нужно, и я много над тем работала. Могу проснуться среди ночи и по памяти повторить список «папа меня любит, кот меня любит…», и он с течением жизни удлиняется — я очень за этим слежу. Более всего боюсь потерять хотя бы один пункт.

Но я не перестаю быть бродяжкой.

Все они у меня есть, но в том моё скверное свойство, что меня-то нет ни у кого.

Только болван может гордиться своей ничейностью — я свободен, я неуловим. Он всего лишь хочет получать любовь в одностороннем порядке и потому зависим более других, а не замечает этого по одному лишь самодовольству.

Кто не гордится, тот знает: однажды ему понадобится стакан крови, ни много ни мало — не еда и кров, а настоящая жизненная энергия другого человека. Это больше, чем поддержка, больше, чем помощь.

И вот что важно — нельзя попросить у того, кто твой.

Мы не отбираем силы у детей, животных и всех, кто любит. О жертве не просят, она бывает только добровольной, иначе это вымогательство. Ещё возможен обмен, это другое. А просьба — когда тебе нужно от человека то, на что никаких прав не имеешь.

Просить без стыда можно только у того, кому принадлежишь.

А меня ни у кого нет.

С кем угодно, с чем угодно

Всегда изумлялась человеческой способности вступать в романтические отношения с объектами, совершенно для этого непригодными. Гулял в Сети скрин из ВКонтактика «Девочки, мой парень трахнул на зоне петуха, это измена или нет?!». Надеюсь, фейк, но очень понятный. Её беспокоит не факт изнасилования, а лирический аспект приключений мужчины на зоне. И это нормально.

Люди то и дело вступают в любовь с мебелью, манекенами, мертвецами и различными животными. Накопив порцию высоких чувств, выплёскиваются на то, что подвернётся, не беспокоясь ни о переживаниях объекта, ни о его способности принимать дары. Не получая ожидаемой обратной связи, удивляются и обижаются.

«Я отдал своё сердце этому прекрасному бревну, почему оно меня не оценило?»

«Я так красиво ухаживал за скелетом!»

«Почему этот козёл меня не понимает?!»

Их предмет может быть туп, холоден или просто озабочен другими вещами, но тот, кто выливает ведро романтики на первого встречного, не верит в бесплодность усилий.

Из последующего недоумения иногда получаются любопытные тексты, но чаще всё кончается скучными истериками. Особенно когда козёл находит себе козу, а бревно — дерево. Значит, могут?! Могут, но не с вами, вы объект другого вида. Не факт, что лучшего и более отзывчивого, но сигнальные системы у вас разные.

Всё не хватало иллюстрации к этой нехитрой мысли, но сегодня она мне приснилась — картинка, постепенно переходящая в рекламный ролик.

Будто смотрю с балкона на реку, вижу лодку, в которой лежит мужчина и стоит девушка. Камера приближается: он, оказывается, в плотном чёрном латексе и довольно большом чёрном презервативе, а она деловито поднимает над лодочкой тент. Потом совсем крупный план, женщина сверху в белом нижнем белье (это реклама итальянской фирмы), которое ей совсем не мешает. Она красиво убыстряется, а потом розовеет лицом, и как-то понятно, что всё по-честному. Вокруг река и приятная музыка, есть отчётливый эмоциональный месседж. Женщина слезает, откидывает с лица мужчины длинные тёмные волосы, и становится видно, что он манекен. И тут на экран выплывает надпись:

«Романтику можно создавать с чем угодно».

Святая правдочка, многие могут.

* * *

Раньше меня несказанно удивляли гнев и ненависть, с которыми тётки средних лет, ничего особенного не делающие со своим лицом, относятся к тёткам средних лет, пользующимся пластической хирургией. Эта вражда выглядит несколько избыточной: не хочешь — не молодись, а другим не мешай. Мне любопытно рассматривать физиономии с «работой», и я не вижу ничего ужасного в желании продлить привлекательность на пять — десять лет. Если тело в хорошей форме, жаль, когда лицо выглядит старше. Но кто не хочет, тот не обязан. Надо признать, «обработанные» женщины редко демонстрируют отвращение к «естественным», они слишком заняты собой; наоборот же — сколько угодно.

А потом в голову пришла одна параллель, и она что-то объяснила.

Знаете, есть люди, которые из принципа не лечат своих домашних животных. «Это зверь, он должен жить и умирать естественно, в природе больных убивают, зачем разводить страдания, заболел — усыпить». Такие способны прикончить лишайного кота — потому что возиться лень, а главное — дорого. Если покопаться, тема денег обязательно вылезет: разве можно СТОЛЬКО тратить на животное?!

И эти самые люди испытывают сильное раздражение против тех, кто мается ерундой и выхаживает больных тварей, потому что чувствуют в этом скрытый упрёк своей скупости и безразличию.

Иногда я думаю, что моложавость взрослой женщины похожа на угасающего зверька. Хозяйка его нянчит, латает, кормит из пипетки, до слёз жалеет и тратит кучу денег, чтобы продержать на свете ещё несколько лет. Вряд ли тем, кто дал своей животине сдохнуть, стоит так уж возбуждаться: этот вызов — не вам.

Маленькие горькие ягоды

Встретила на улице граффити, долгие месяцы напряжённого изучения иврита позволили предположить, что там написано приблизительно «нет значит нет». Не нужны мне, стало быть, ни мёд твой, ни жало. Когда бы люди стали точны в осознании своего и чужого «нет», насколько прямее получилась бы жизнь. «Нет», подразумевающее под собой «всё же попробуй», может держать на поводке годами, и оно же способно отпугнуть, хотя до цели всего два шага. А бывает, что человек не может поверить в настоящее «нет», которое равно самому себе, и тоже тратит годы, чтобы убедиться. Но мне всё же кажется правильным полагаться на прямое послание, в этом больше уважения и к говорящему, и к самому себе.

В сетевых беседах иногда складываются фразы, которые не тянут на текст, но заслуживают некоторого внимания. Говорили, например, о засранцах, отдающих себе отчёт в своём поведении, получилось вот что.

Редко кто из взрослых «неосознанный засранец» — это уж совсем скверный случай, когда человек врёт себе про своё благородство, во всём обвиняя исключительно подлых людей. «Да, в пять лет я задушил птичку, в десять ударил собачку, в восемнадцать не женился, хотя обещал, но дальше, дальше я всегда вёл себя прилично, зато меня все предавали и обманывали!» — это в самом деле стыдно. В норме мы как-то признаём за собой некоторые особенности совести и образа действий, иногда даже предупреждаем заранее, но более из кокетства, всё равно никто не поверит, пока не вляпается. Так что утешение слабое, но, воля ваша, это как-то нормальней, чем всерьёз считать себя дартаньяном в сомнительном окружении.

Или вот обсуждаем чью-то любовную историю длиной в десять лет.

«…Ощущение такое, будто вы думаете, что слегка погубили свою жизнь. Неуловимо напомнило рассказ Мопассана, кажется, про бриллиантовое колье. Знаете, там одна бедная пара взяла на свадьбу у богатых друзей роскошное ожерелье, а к концу вечера невеста его потеряла. Они ничего не сказали друзьям, заняли в банке сколько-то сотен тысяч франков, купили такое же и вернули. Потом лет тридцать жили впроголодь, отрабатывая долг.

Конец помните? Или угадали?

Выплатив сумму, они повидались с друзьями (которые так ничего и не узнали) и заговорили между прочим об украшении. И оказалось, что оно было из стекла.

Я рассказываю гораздо дольше, чем подумала, просто мелькнула мысль, что вы выбрали тратить жизнь на поддельное ожерелье.

И я, заметьте, не обесцениваю жизнь, потраченную на долг чести, которого не было, или на любовь, которая того не стоила. Это очень красивая жизнь. Но рассказ для меня всегда был в категории ужасных — про мёртвую руку, про заживо замурованного и вот этот, когда счастьем заплачено за подделку, и даже проклясть некого».

* * *

Терпеть не могу, когда кто-то смотрится в зеркало одновременно со мной, особенно если это мужчина. Когда женщина встречается взглядом со своим отражением, она за доли секунды проводит подстройку внешности к собственным представлениям о ней. Это короткое и страшное мгновение микроизменений, когда она перекидывается, как метаморф. Щёки, губы, глаза, осанка, живот, поворот головы — всё молниеносно корректируется. Хоп, и она уже моложе, худей, «роковей» или невинней, в зависимости от того, каковы её представления о себе-идеальной. И я настаиваю, чтобы в эти жуткие моменты меня никто не видел.

Совершенно не обязательно подглядывать, чтобы угадать иллюзии женщины о самой себе, обычно достаточно посмотреть общедоступные селфи в соцсетях. Одна моя знакомая, тишайший домашний человек, умудряется всякий раз скорчить перед камерой совершенно стервозную рожу. Этакая смесь подлости и злости, при том, что человек порядочен, как библиотекарша. Всё дело в том, что у неё есть претензии на ироничность и едкий ум, которые, по её мнению, так выглядят.

Другая, обладающая сексуальностью пуховой подушки, складывает до изумления шлюховатое лицо, аж смотреть неловко.

Большой популярностью пользуются раненые оленята, наспех натянутые на тяжёлые упрямые физиономии, и измождённые барышни поверх кустодиевских купчих.

И это, как мне кажется, святое право каждой женщины — жить не совсем в своём теле. Пугает только момент перехода, а результат, чего уж там, нужно ей простить.

* * *

Я коллекционирую разочарования, как мог бы заметить проницательный читатель, если бы эта порода не была целиком выдумана самовлюблёнными писателями. На самом деле никто не трудится проницать, отслеживать и запоминать причудливые изгибы чужого творчества, не стоит себе льстить. Поэтому сообщаю прямо: я коллекционирую разочарования.

Недавно, например, осознала, что ситуация, при которой твоя стратегия проигрывает другой стратегии, ощущается как жёсткое поражение. Не просто не получаешь желаемое, но прямо рядом с тобой кто-то приходит и забирает всё, пользуясь методами, отличными от твоих. В этом переживании нет или почти нет зависти, но есть отчётливое чувство неправильности собственной жизни. Ладно бы невозможного хотел — но вот же, у другого получилось, и всего-то делов изменить метод. Сразу вспоминаешь все недополученные прибыли и тоскуешь, что ведь мог, если бы ставил фишки не «так, так и так», а наоборот — «так, так и так».

Проще всего объяснить равнодушному читателю это нехитрое переживание на примере проигрыша женской стратегии.

Допустим, на вечеринке есть пара женщин в поиске и некоторое количество свободных мужских объектов. Дамы примерно равны качеством и возрастом, но используют разные техники. Одна ставит на загадочность: проходит, помавая полями шляпы, к самому видному месту, красиво садится и ждёт. Фигура её дышит элегантностью и умеренной недоступностью, любой человек со вкусом просто обязан попытаться. Вторая на этом фоне ведёт себя неприлично: хохочет, хрипло матерится, щиплет мужиков за бока и толстозадо ползает с хозяйскими детьми. В результате все свободные кассы её, а чувства мымры с полями я могу добавить в свою коллекцию. Она обязательно порвёт чулки, когда будет снимать вечером, закинет шляпу под кровать и почувствует себя дурой-дурой-дурой, причём безнадёжной.

Бывает и так, что в аналогичной ситуации одна из женщин станет весь вечер задевать горячим бедром то одного, то другого, выкладывать декольте на все свободные поверхности и вести сексуальные разговоры на грани журнала «Спид-инфо» — «любите ли вы страпон так, как люблю его я»; вторая же воззрится на кого-то снизу вверх, задаст пару идиотских вопросов и удалится в уголок с книжкой. Через пять минут мужчине понадобится узнать, что она читает, а через двадцать они тихо уйдут вместе. Та, с сиськами, отвратительно напьётся и к утру будет блевать желчью.

И надо ли говорить, что именно такие ситуации заставляют проигравших люто ненавидеть тех, у кого получилось. Победители же никогда не замечают, что произошло, они слишком заняты сбором плодов.

Впрочем.

Когда мне было тринадцать, я пришла на свою первую дискотеку в костюме из тонкой шерсти: юбка ниже колена, обтягивающая бёдра и расходящаяся колокольчиком, кофточка с широкими рукавами, забранными резинкой на запястьях, воротник-стойка; всё того оттенка красного, который меня зеленит. Девчонки в джинсовых мини пользовались диким успехом, я же чувствовала, что меня нет. Но зла, как сейчас помню, не держала — понимала, что я просто безнадёжный урод. И особенно жесток был контраст между ожиданиями и результатом — я очень собиралась и очень надеялась быть прекрасной.

С тех пор не люблю наряжаться, не к добру это всё. Поражение женщины в вечернем платье гораздо горше, чем той, что в джинсах, — по ней слишком видно, как она старалась.

Другое же о платьях вот что.

В течение жизни у меня случались встречи, которых я отчаянно ждала и трепетала. Были разные люди и разные истории, но общим осталось одно: у меня никогда не было подходящего платья.

Сто раз прокручиваешь, как ты в чём-то идеальном входишь, а он, а ты, а тут коленка, и всё. Иногда это идеальное должно обтягивать, иногда струиться, содержать разрезы или восемнадцать пуговиц, спадать с плеч или быть абсолютно глухим: я всегда почти наверняка знала, как следует выглядеть в тот день, которого жду. И всякий раз, когда он наступал, я оказывалась не готова.

Сейчас у меня в шкафу штук двадцать платьев, некоторые из них были куплены задним числом, уже после встреч X. Но до сих пор, когда вдруг что, я прибегаю, запутавшись в неправильных тряпках, с ненакрашенными ногтями на ногах, не в тех туфлях и не вовремя. Не устраиваю безупречное антре, не беру своего там, где увижу своё, никого не сбиваю с ног, кроме себя самой.

И это к лучшему, потому что см. выше — поражение женщины в вечернем платье гораздо горше.

Шестичасовое солнце

Прошлое похоже на коробку образцов или папку с листками папиросной бумаги, на которых карандашом нанесены рисунки. Рисунок «Счастье», рисунок «Жертва», рисунок «Любовь», «Горе», «Ловушка», «Шанс». Обычно это удобно: если не очень ясно, что происходит, открываешь архив, ищешь кальку с похожей картинкой, накладываешь на сегодняшнюю ситуацию, и многое становится понятным. Иногда это называется опыт, иногда косность или ещё как-то обидно — потому что человек остаётся в пределах собственных схем и стандартов. А я тут вижу неадекватность собственным чувствам — не в состоянии оценить «здесь и сейчас», поэтому вынуждена искать аналоги в том, что уже поняла. Трагическое мышление тоже присутствует, ведь эталонное переживание самое яркое, а значит, любое следующее — не совсем то.

Думала бы, всё от возраста, но эту папку я собираю с детства, лет с пяти. Кое-что со времён Больших Жёлтых Одуванчиков не перекрыто до сих пор.

Недавно лежала на узкой кровати в чужом доме, сквозь комариную сетку наблюдала исход собственного дня рождения. С некоторых пор стараюсь, чтобы сутки, когда переламывается год, проходили максимально нелепо. Лучше всего быть одной, но так, чтобы обстоятельства не оставляли в покое. Тогда кажется, что жизнь неодинаковая, не то что «Почерпни воды с правого борта, испей. А теперь с левого. И как? Ну вооот». Я всё топаю на неё ножкой: разная! Разная! Захочу — сбегу, всё будет не так, нет никакого неизбежного завтра! В крайнем случае всегда можно умереть. И даже без фатальных решений — у меня в запасе бесконечное количество свёртков с «как никогда в жизни». В нарядном фунтике, разрисованном котиками, — невиданный город; в крафтовой бумаге — новый океан; в белом шёлке — поцелуй того, кого не бывает, а в жестяной коробочке — кисленькая марка, которая превращает человека в письмо самому себе. И день рождения может быть какой угодно, лишь бы не похожий на десятки уже бывших.

Потому что иначе я всё-таки достану из папки тот листок.

Мне двадцать два, и со мной происходит «как никогда в жизни», первое из многих, как я потом узнала.

Стол из светлого лакированного дерева, белое вино в запотевшем бокале, таком простом, что слово «бокал» для него слишком нарядное — копеечная стекляшка для копеечного рислинга (понятно, что из белого сухого ничего прекрасней со мной с тех пор не случалось). За соседним столом у людей Настоящий День Рождения: именинница звезда, пьют шампанское, подарков у неё гора. А я полдня ходила под дождём, промочила ноги, и мой букет до меня не доехал, забыт в метро на лавочке. Да я и не смогла бы привезти его домой, там другая жизнь. Нет, нет. Там просто другое, а жизнь вся здесь. Жизнь вся под волосатой рукой с длинной обезьяньей кистью, которая лежит поверх моей лапки. Мимо течёт день, заходящее солнце, болтовня, а жизнь — вот он сжал мимоходом пальцы, а вот расслабил, того и гляди уберёт (тогда я, наверное, умру); погладил косточку на запястье по часовой, а потом против; потянулся было за спичками — зажечь следующую беломорину, — но взглянул на меня и переложил мою кисть к себе на колено, а уж потом закурил; вернул мою руку на стол, снова держит — до следующего глотка вина. И жизнь моя идёт пунктиром, от новой папиросы до винчика.

Я сижу тихо — я его люблю.

Теперь вспоминаю — что же такого было, чтобы потом ни с кем и никогда?

Мне было, например, всё равно, как он ко мне относится. Это потом моя любовь стала похожа на бездонную чёрную яму, которая поглощает человека целиком и никогда не насыщается; которая от великого голода умеет принять его со всеми потрохами и разрешить ему быть каким угодно, но взамен требует ответной любви, потому что только ею и может наполниться. А тогда она только отдавала. Как предатель, сдала ему всё: и меня, и моё коротенькое прошлое, и то, чем я дорожила прежде, и будущее. Ни о ком другом я не думала так долго и неотступно — годами, ежеминутно, — и ни о ком не знаю так мало. Некому было его понимать, потому что я вся превратилась в свет, однонаправленный, тупой и бесполезный.

Каждая глупая девчонка уверена, что она любит как никто, но я не только тогда, но и теперь, с учётом всей следующей жизни, знаю — никто его не любил, как я. И я притом не была предназначенной ему Той, Единственной, как это вы, девочки, любите. Единственной была и будет жена, потому что кто живёт с тобой, тому ты и предназначен, и нечего хитрить, будто возможно по-другому. И он не был мне предназначен, иначе бы всё получилось, не бывает, чтобы половина яблока не совпала со своей половиной — значит, это от другого яблока. Но я только для него превратилась в свет — ровный, тёплый шестичасовой свет, такой, как сейчас у меня за окном. И не будет у него другого шестичасового света, кроме меня, я знаю. Точно, как у Бога я такая одна, так и у него. Другие у него — не такие, и я у других не такая.

Он всё спрашивал: «Не больно тебе?» Я, конечно, отвечала, как в книжке (вы, девочки, тоже запишите): «Если бы ты был рубашкой, горящей на мне, я бы и тогда не бросила тебя». С тех пор научилась мгновенно скидывать одежду, даже когда она не горела, а едва начинала мешать. А его, если бы и горел, не бросила. Но правда в том, что больно не было. Шестичасовому свету не бывает больно.

Теперь следует сказать, что солнце уникально в каждой своей точке, в каждой оно бесценно, и в пять утра, и в семь вечера оно прекрасно; и ещё бывает луна. Что с тех пор, в соответствии с Иосифом, прожита ещё одна жизнь, достаточная, чтобы забыть человека — и я его, разумеется, не помню. Что, кроме папки с архивом, есть бесконечный мешок подарков, о которых я уже говорила, множество новых неожиданных «как никогда».

Но в ту ночь я лежала на узкой кровати, как в узкой лодке, по левому и правому борту было много одинаковой солёной воды, и она не заканчивалась. Потому что однажды существовала такая жизнь, где я всё-таки побыла ровным шестичасовым светом, с бесконечным нежгучим теплом, с косыми лучами и золотой пылью, и среди всех будущих «как никогда» нет такого, когда это сможет повториться.

Вот и всё, что я знала о своей жизни в ту ночь.

Вьюн над водой

Постепенно замечаешь, что она перестала выскакивать из-за угла, как убийца с мерзкими жёлтыми цветами, молниеносно поражая букетом по морде, а потом пальцем в глаз, в пах и в горло. «Что же, — думаешь, — возраст, я больше не умею». Однажды напала в двадцать один, на Арбате, а с тех пор всё тянутся предо мною кривые, глухие окольные тропы, издержки неврозов и суррогатные переживания. Слишком много рассудка. Помню, как-то показалось, что вот же, вот, а потом чувствую — нет, не осталось во мне ни жертвенности, ни готовности всё переносить, долготерпеть и не искать своего. Досюда согласна, а дальше никому не позволено мучить живого человека. И я тогда закрыла лицо руками и минуту так сидела, а когда отняла их, это было другое лицо — женщины, которая больше не любит. Не получилось. Не судьба. Это — не моё, ой это не моё, то, сестрица, твоё. А мне — сидеть с ясным лицом и смотреть снисходительно. Всякое со мной бывало, но чтобы любовь кончалась в минуту, так не бывает, а значит, и не она это вовсе.

Но если смотреть внимательно, если разворачивать слои шелка медленно, то становится заметно, что не изменилось ничего, кроме умения останавливаться. Взрослая любовь — это всегда выбор. Под лёд проваливаешься, только если твёрдо решил провалиться под лёд. Примерно как политкорректный секс: хочешь ли ты, чтобы мы разделись и легли в постель, хочешь заняться любовью? И всегда можно ответить «нет», одеться и уйти. И даже когда ты уже по пояс в ледяной воде, даже когда по шейку, сил достаточно, чтобы выбраться. Как тебе будет после этого — другое дело, неделю проваляешься в жару или два месяца, вопрос выживаемости. И дальше тоже только выбор и воля: с кем жить, быть ли верным, иметь ли детей. Никто уже не выскакивает из-за угла и не решает за тебя, никто не лишает шанса на отступление. Хорошо ли? Скучно ли? Не грешишь ли, отказываясь?

Не знаю. Но хотя бы понятно, что сам сделал со своей жизнью всё это — и ясное лицо, и лёд в волосах, и вьюн над водой.

Персонажи

Нравился за то, что золотой. За то, что юный, большой, уязвимый, временами пьяный. За то, что под кожей близко голубые вены и красные сосуды, за то, что плечо не прокусить, такая плотная кожа, но можно процарапать когтями. За всё, что я могла с тобой сделать, да не захотела, за всё, что хотела бы, да не судьба. За интеллект и открытость, за бархатные тёмные места здесь, здесь и здесь. За доброту — особенно.

Нравился за талант и жестокость. За упрямство, шрамы, серебро на пальцах и скверный характер. За стальные руки и любопытство, с которым рассматривал каждую. За точность в словах и жестах, за удовольствие, которое мог доставить, — за это особенно. За честность, которая разбивала стеклянных женщин на красивые солнечные осколки, и за уважение к этим останкам.

Нравился за красоту. За тотальное внимание к миру и за отчуждённость от него, свойственные хорошему зеркалу. За использование секса в качестве ключа ко всем возможным реальностям. И возрастное превращение из блудливого полуэльфа в обыкновенного мужика — особенно.

А любить — не любила.

Такими злыми голосами

Иногда кажется, что мужчины из прошлого превращаются в ангелов-хранителей. Несколько злых и гоповатых, но какие уж есть.

Однажды у неё снова делаются слепые глаза — слепые для всего, что рядом, глядящие только на одного, который пока далеко. Нет даже шали, но она явно покрывает волосы бабьим шерстяным платком, перекрещивает концы на груди и затягивает узел за спиной, становясь кургузой. Ей ведь идти, точно уже пора идти к кому-то босиком, в отсыревших от дождя юбках, с каким-то гостинчиком в узелке, вроде хлеба и конфет. Нет дела до тех, кто остаётся, до тех, кто попадается на пути, до всех, кто перестал быть целью.

Но ангелы, ангелы-то всё видят. Звонят друг другу, коротко переговариваясь злыми голосами:

— Опять?

— Опять.

— Вот коза. Кто он, такой же мудак, как обычно?

— Да уж не сомневайся.

— Вроде меня?

— Похлеще будет.

— Что, хуже, чем ты?

— Зря я тогда не набил тебе морду всё же.

— Никогда не поздно попытаться.

— Да ладно. Делать-то что?

— Чего там. Смотри, чтобы оделась нормально, опять подхватит ангину на месяц.

— Уследишь за ней. Дура.

— Дура. Я тоже пригляжу.

Ничего из этого она не узнает, но кто-то из них подберёт её на дороге, когда всё кончится, и она опять превратится в каменный столбик. Завернёт в куртку, отнесёт в тепло, выслушает. Даст отогреться, в очередной раз наблюдая все стадии: как разговорилась, как затосковала, как замолчала. Как стала чему-то улыбаться и с рассеянной лаской кормить с руки хлебом и конфетами тех, кто рядом. Как перестала смотреть в глаза и медленно потянулась за вытертым шерстяным платком.

* * *

Тень новой любви делает женщину лёгкой и растерянной, как обосравшийся грудничок. Вроде бы сразу легче, избавилась от противной тяжести прежних переваренных бабочек в животе и готова к новой инвазии. А всё-таки смущена. Лежит голышом на спине, улыбается, дрыгает ножками, вся перемазана золотистым — миленько, но как-то не по себе.

Ещё ничего не случилось, но понятно, что скоро произойдёт, её будто выставили на ветер, на край, на порог (уже можно уйти от фекально-младенческих ассоциаций и ребёнка радистки Кэт, распелёнатого на подоконнике). Потеряла интерес к прежним зависимостям и по этому случаю чувствует себя одинокой — но уже не совсем свободна, уже уплотняется из предчувствий новый объект и новое солнце показывает краешек на горизонте.

И тут хорошо бы ей уйти наискосок, немного вбок от привычной линии жизни, вьющейся от любви к нелюбви и снова к любви. Но где же взять храбрости, чтобы переместиться в другую систему координат, и где взять воли, чтобы отказаться от привычных приманок? Всё это она знает о себе и потому чуть грустна, покорна и похмельна. И всё-таки улыбается.

«Любовь моя, цвет зелёный»

Любовь моя, ярко-жёлтый, цвета лимонов, синиц, мёда и осенних листьев.

Любовь моя, фиолетовый, цвета молний в бархатную ночь.

Любовь моя, серый и розовый, цвета пыли, иерусалимского камня и пустынных закатов.

Любовь моя, жгучий красный, горячий даже сквозь веки, не изменившийся и за десять лет.

Любовь моя, полосатый, пахнущий мягкой игрушкой и молоком.

Не каждому хватит жизни, чтобы собрать хотя бы радугу, и что тут можно сказать, кроме банальностей: не трать время на тех, кто не даёт чистого цвета; сохраняй тех, кто даёт; и жил напрасно, если не был никому ни синим, ни серебряным, ни золотым.

* * *

Из детей, которым запрещали жаловаться, получаются люди, неспособные к сочувствию и поддержке. Ему всегда говорили: «Сам виноват, избаловался, не ной, а сделай что-нибудь». Теперь он подрос и сам так научился.

На ваше «мне плохо» он ответит:

«Как ты смеешь ныть, когда безногим инвалидам еще хуже?»;

«Это полная фигня, пройдёт»;

«Соберись, тряпка»;

«Ха! Вот у меня…»;

«Ну а что ты хотел при твоём поведении?!».

И никаких шансов достучаться. Даже если у вас случайно нет ног, вам приведут в пример жизнерадостных паралитиков, которые не шевелятся совсем. Когда же стряслось объективное и недувусмысленное горе, он просто отстраняется и пропадает: «Я же ничем не могу помочь, чего зря сопли распускать». Он, правда, всегда рассказывает о своей готовности поддержать делом, но почему-то именно вы всегда оказываетесь недостойны его усилий. Где-то там у него жизнь, полная благотворительности, оказанной малознакомым людям, вам же достаётся только идиотский оптимизм: «Всё фигня, справишься». Его проблемы при этом невероятно значимы, даже самые мелкие. Пусть в детстве его никто не понимал, но сейчас настоящие друзья просто обязаны выслушивать многословные жалобы. И кивать, гладить по плечу, подтверждать его ценность, обнимать. Словом, совершать те бессмысленные глупости, в которых он им отказывает.

Если такой человек вам почему-либо дорог, можно принять условия игры, просто никогда не забывайте, что всегда, в любой критической ситуации, вы останетесь без поддержки. Помните, что рядом с ним вы на самом деле одиноки.

Быть объектом

Есть существенная разница в том, быть ли объектом любви или зависимости. Внешние проявления довольно похожи: и в том, и в другом случае возникает привязанность, сильная нужда быть рядом и чувство, что жизнь после расставания потеряет радость. И любовь случается не сахар, особенно не очень взаимная.

Но есть принципиальное отличие: любящий, даже сквозь гнев и печаль, свой объект всё-таки любит, а вот зависимый — ненавидит. И любящий, если переполнить его терпение, может уйти, а зависимый останется и попытается объект уничтожить. Хотя бы морально, хотя бы помучить как следует.

И потому даже самая необременительная зависимость губительна для тех, на кого направлена. От них всегда хотят избавиться, но так, чтобы, не меняясь самому, обесценить и разрушить причину собственной несвободы.

Вспомнила, как начинается отчаяние — как будто часто падаешь. Безо всякого полёта, не более чем с высоты собственных ног. Ни с того ни с сего подвернулась щиколотка, споткнулась на ступеньке, поскользнулась на мокром камне. Встаёшь, стараясь не обращать внимания на горящее колено, идёшь дальше. Постепенно расслабляясь, отрываешь взгляд от мостовой — и снова. Сначала пару раз в день, потом чаще. Уже не делаешь вид, что случайность, уже пытаешься беречься, а ноги заплетаются сами собой. Уже перестаёшь считать синяки и ссадины, они появляются поверх незаживших. И где-то здесь оно наступает. Остановиться невозможно, надо обязательно убраться из точки А, и хотя попасть в точку Б вряд ли получится, все равно придётся идти, если почему-либо невозможно сесть на землю, привалиться спиной к стене и сдохнуть. Героизма нет, потому что нет цели, один страх перед следующей болью, которая тебя не убьёт. Возможно, там, впереди, где-то есть второе дыхание, но пока асфальт снова и снова летит в лицо.

Однажды в детстве я прожила в отчаянии целую зиму, у меня были очень скользкие сапоги, и я всё время падала. Теперь думаю, до чего была поправимая жизнь. Сапоги виноваты, а не болезнь случилась или не человек, например, исчез, и ты без него всё время падаешь.

Крысиный король

Утром настойчиво снился сон, с повторами и возвращениями, так, чтобы не осталось сомнений в ходе сюжета.

Я — почти взрослая девушка, учусь на первом курсе или старшеклассница, вокруг тоже полуподростки. У меня заводится поклонник, такой, как мы все любим: покорный, преданный, нетребовательный. Хочет только быть поблизости и всюду за мной таскаться, по мелочи услужая. И я ему зачем-то, от девичьего одиночества или тщеславия, это разрешаю. Всё идёт терпимо и порой забавно, удобно же иметь под рукой пажа. Со временем он начинает немного меня корректировать, слегка направлять в сторону, которая ему кажется правильной. «Не кури», например, «переоденься», «не ходи туда». Но всё это помещается в рамки заботы и почти не тяготит, пока я не решаю побыть одна — поехать куда-то или погулять с кем другим. И тут понимаю, что «корректировать и направлять» он готов с применением силы и явно намерен меня убить, если я окончательно испорчусь. У него есть большая тихая армия — мыши, которые неотвратимо лезут ко мне в квартиру через балкон; грязные злые дети, готовые броситься на капот машины, в которой я пытаюсь сбежать. Меня увозят на дачу, но я чувствую слежку и знаю, что не поздней, чем ночью, в дом проникнут его крысы — сначала животные, потом в человеческом обличье. И меня наверняка уничтожат, потому что я его разочаровала.

Просыпаюсь в ужасе, но не столько от сна, сколько от того, что он значит.

Ведь это — всё, что я думаю об односторонней близости, бесплатной преданности и о сыре в мышеловке.

Плохо, что я не верю в подарки и бескорыстное служение — это лишает сюрпризов. Хорошо, что меня не сожрёт крысиный король.

* * *

Найти ключ, говорят, к счастью, люди от этого обнадёживаются и ждут перемен. Но важно помнить вот что.

Бывают ключи, которые открывают двери и которые закрывают, и никогда не знаешь, какой тебе попадётся. Года полтора назад, в сентябре, я утром нашла два ключа, и в тот же день у меня закончилась работа и ещё одна история. Внезапно я просто услышала грохот захлопнувшихся ворот и скрежет в замочной скважине. Ещё можно было заглянуть между кованых прутьев решётки, но сразу стало понятно, что заперто насовсем.

Бывают ключи от дверей, за которыми нет ничего хорошего. Отпереть-то они отопрут, но вам не понравится. Жёны Синей Бороды могли бы кое-что порассказать о тайных комнатах, куда не стоило совать нос.

И бывают ключи, которые потерялись за ненадобностью. Замок давно сломан, и даже двери той нет, для которой они предназначены. Эти ключи несчастливые и удачи не принесут, только растерянность и пустую надежду.

Поэтому будьте осторожны с незнакомыми ключами и чужими сказками.

Ловкость рук и никакой трагедии

У меня нет стеклянного шара, но я часто в него смотрю. Гранёный хрусталь, преломляющий не только свет, но и мысли, и состояния, дробящий в радугу любые лучи, какие сможет поймать. Подлая машинка, которая мешает чувствовать, сразу принимаясь раскладывать переживание на оттенки, да так красиво, что некогда жить, а только любоваться. Пока поворачиваешь его в пальцах, поглаживая плоскости и углы, тебе не больно, не стыдно, не страшно и не сладко — тебе понятно. И лишь потому я умею убедительно рассказать о прелестях медленного расставания.

Не такого, когда тебя внезапно вышвыривают из любви; и не того, когда сбегаешь или захлопываешь все свои двери — входную, в коридор, в маленькую комнату, в чулан, и прячешься там под старым пальто, чтобы оно, милосердное и всепрощающее, погладило по щеке атласной подкладкой. Я о другом — о восхитительно осознанном, отвратительно осознанном исходе из мёртвых отношений, из чужой жизни, которую давно разделял лишь по инерции. Когда по большому счёту требуется только одно — уверенность рук.

Изымаешь себя из той реальности осторожно, будто разбираешь карточный домик; стараясь ничего не разрушить, очищаешь тот мир от себя и рваной паутины, которая изображала остатки любви. Если кажется, что конструкция сейчас распадётся, сделай подпорку, заменяя — и заменяясь. От банального: раз больше не придётся готовить этому человеку кофе, подари кофеварку, обязательно ту, что справится лучше тебя. Нет, вибратор не надо, и любовника подыскивать тоже, но можно познакомить с ценными людьми, и желательно с такими, с которыми не собираешься встречаться весь следующий год. Замени чувственное на материальное, помоги с работой, подбрось идею, порекомендуй развлечение, выбели стены, вынеси мусор — и вали уже, сваливай, убрав руки и не дыша.

Конечно, мог бы уйти просто так, потому что сострадание всё равно фальшивое, а помощь бесполезна, но ты делаешь это для себя. Потому что всё это — не более чем заклинание от собственного разочарования, флейта для завораживания беззубой кобры, которую слишком часто щёлкали по носу, плацебо от жалости к себе и к оставленному миру, переставшему тебе сиять. Убедись, что без тебя тут будет даже лучше, уйми тремор и последним лёгким движением стяни лишнюю карту — за порогом посмотришь, какую. А теперь выбрось её, потому что всё это — только ловкость.

Ловкость рук и никакой трагедии.

* * *

Если говорить о несчастливых финалах, я знаю вот что.

Непоправимое происходит не в тот момент, когда значимый человек вас ранил, испугал или повредил вашу жизнь. Нет. Люди добры, терпеливы и забывчивы. Но вот после того, как он в этом повторился, заканчивается всё. В момент, когда огорчение становится привычным и вместо острой реакции вы пожимаете плечами: «Опять? Всё то же самое? Тоже мне, удивил». Не знаю, может, это издержки профессии и только я не могу извинить повторение сюжетных ходов, есть ведь жёны наркоманов, алкашей и прочие профессиональные жертвы. Но что они делают со скукой, с пренебрежительным разочарованием, когда видят, как любимый яркий человек становится нестерпимо банальным в своих приёмах?

* * *

Брошенные мужчины напоминают птиц, которые высиживают камни.

Сначала он вьёт гнездо вокруг пустого места, ожидая, что она вернётся и заполнит его собой. Стаскивает отовсюду пух и веточки, покупает новое одеяло, которым она укроется, когда похолодает (к зиме-то наверняка соскучится и прилетит, никогда не умела быть одна в холода), новую чашку вместо той, разбитой напоследок; запасает шоколад с перцем. Покупает по случаю, не специально, для себя, а всё же держит в уме, что откинет одеяло, а там она; войдёт в комнату, а кое-кто нашёл шоколадку и затих (у неё, когда она лопает сладости, делается невинное лицо, какое, наверное, было в пятнадцать лет).

Но время идёт, яйцо давно упало, разбилось и слизано бродячими котами, а вместо него кто-то подложил камень. Ничего не теплится и не бьётся внутри, кроме холодной злости — на неё, на себя, на жизнь? Всё-таки на неё. Столько было прощено друг другу, столько обнулили счетов, и вдруг она вздумала бросить партию и уйти в новую игру. Ну и катись, никто не заплачет. Только как быть со старыми обидами, которые никуда не делись, не жгут, а просто давят, занимая место, предназначенное для другой? В этой постели должна лежать какая-нибудь тёплая живая девчонка, а вместо неё бок леденит булыжник. Хорошо бы собраться и выкинуть, но, может быть, она вернётся к зиме — и вот уж тогда получит за всё, вот уж огребёт камнем по башке.

* * *

Жизнь всегда пахнет едой, в начале сладким животным молоком, в конце кутьёй и пресными блинами. В промежутке с людьми случаются щи, фаршированные перцы, жареная картошечка, зразы и пироги.

И только будучи надёжно спрятанным на два метра, человек начинает пахнуть свежим — цветами, влажной землёй, травой и снегом. Если, конечно, не выкапывать.

Бывшие героиновые навсегда теряют человеческий запах, на них остаётся лёгкая фиалковая — неживая — нота.

От любви за версту несёт по`том и спермой, обманом, бешенством, сладкими духами и резиной.

Мёртвая любовь пахнет морской водой, табаком, солнцем, ромашкой, коноплёй или железнодорожным ветром — в зависимости от того, где и как она осуществлялась. Но чистота мотива сохранится при том же условии — не выкапывать.

Разрушая наслаждения и разлучая собрания

Обычно я довольно категорична в выводах, касающихся собственного опыта: точно знаю, было решение хорошим или нет. Но внезапно усомнилась в одной практике, которую считала верной.

У меня довольно обширный опыт разрывания привязанностей. Расставания бывали разные — медленные и мгновенные, добровольные и вынужденные, мучительные и лёгкие, дружеские и конфликтные. Но всегда я находила правильным зачищать эмоциональные следы, когда близость закончена. Расставаться можно годами, отлипая и отрываясь очень постепенно, но как только окончательное отделение завершилось, я теряю к человеку всякие чувства, и раздражение, и тепло. Коротко говоря, искренне забываю.

Принято думать, что позитивным результатом является сохранение доброго отношения, но я в таких случаях считаю, что отсоединения не произошло. Только полное и окончательное безразличие кажется мне гигиеничным. Человек, носящий на себе следы прежних (как добрых, так и негативных) привязанностей, выглядит облепленным жвачкой. Более того, он, как берёза, утыканная желобками для сбора сока, по капле теряет энергию через каждый канал. Когда незавершённых связей становится слишком много, человек разрушается. Отношения должны быть живыми и взаимными; если вы отдаёте кому-то своё тепло или раздражение в несимметричном порядке, вы растрачиваетесь впустую.

Почти все согласятся со мной, если речь идёт о негативе, но чаще всего, когда кто-то уехал от старого друга и прекратил с ним общение, он подразумевает, что расположение осталось. У меня же доброжелательности будет не больше, чем к попутчику в поезде, минус интерес, естественный к незнакомому человеку. Этого-то я уже знаю.

Это логично. Если человек для меня ценен, я сохраню общение на любом расстоянии и смогу возобновить близость через годы. Если же выбрала закончить, незачем оставлять открытый канал, даже когда на той стороне есть ещё тепло для меня.

Возможно, это следствие интровертности. У меня маленький ресурс внимания и душевных сил, я не могу фонтанировать просто так, мне нравится чувство свободы от других людей. Слишком часто вижу тех, кто удушен поводками, зависимостями и прочей незавершёнкой. Мне не нужно чувствовать столько тепла, не говоря об отрицательных эмоциях. И я рискую обделить актуальные отношения, как если бы одновременно читала книгу, смотрела фильм и говорила по телефону. И, скромно выражаясь, я владею технологиями сепарации, которые честно со мной срабатывают. Поделиться ими невозможно, сразу говорю, каждая психика формирует свой навык.

Смущает вот что. Отскребая жвачку, я удаляю и память. Теоретически знаю, что провела сколько-то месяцев или лет в связи с этим человеком, но когда уходит эмоциональное наполнение, воспоминание остаётся настолько неценным, что к нему больше незачем возвращаться. Нет ни малейшего желания восстанавливать чью-то улыбку по строчкам переписки, воскрешать трепет и возбуждение — это попросту невозможно. Получается, я обедняю своё прошлое. Потому что сохранённая привязанность (есть такие, добровольно оставленные в живых даже через десяток лет в разлуке) до сих пор для меня источник впечатлений. Возможно, я каждый раз сжигаю альбомы фотографий, вместо того чтобы убрать их на дальние полки, а потом пересматривать в самые тёмные вечера. Возможно, у меня будет очень скучная старость.

Но я выбираю быть живой для живых, на мёртвое у меня нет ресурсов.

* * *

Читаю сейчас какую-то очередную главу «Тайного города» — очень его люблю. Там всегда отчётливо прописаны мужские образы и совершенно обтекаемо — женские. Красивые, ухоженные, в облегающих платьях, они несут исключительно орнаментальные функции, даже если плотно задействованы в сюжете. И это нормально, эстетика блондинок Бонда, «Города греха» и прочих комиксов замечательно работает.

Но я вот о чём. За те годы, что я читаю цикл, автор придумал множество конфликтов и оснований для них, создал коллекцию целей и мотиваций. Но к последним книгам всё очевидней, что валюта в его мире очень простая — любовь и, как следствие её, преданность. Второе, впрочем, необязательно.

И это тоже базовый закон жанра: чем волшебней антураж, тем проще и понятней кодекс.

Но я с удивлением понимаю, что в самой обыкновенной жизни, которая несколько сложней литературных схем, интерес к ситуации пропадает совершенно, когда уходит любовь. Она вроде бы давно не аргумент для взрослого человека (есть сколько угодно более соблазнительных приманок), но где-то обязательно должна быть — своя ли, чужая, взаимная или нет. Вроде маленького ночника в огромной полутёмной комнате, набитой подарками: можно не обращать на него внимания, но только пока он горит. Когда гаснет, остальная гора сюрпризов теряет цену.

Если в условиях задачи есть какие угодно бонусы, но нет любви, азарт постепенно угасает. «Что я здесь делаю и стоит ли это усилий?» — спрашиваешь себя неизбежно, как только из истории уходит любовь, и тень любви, и её след. Когда же она уходит из жизни, образуется удивительная, почти безвоздушная пустота там, где прежде были цели и награды. Интрига, связанная с искусством, самолюбием, деньгами, манипуляцией, да хоть с чем, перестаёт захватывать, когда некого и некому любить. Волшебная кладовая теперь — не более чем склад предметов, приблизительно похожих на те, что уже видел. Никаких вопросов, кроме как «Зачем?», и ответить на это нечего.

Когда в тёмный склад превращается другой человек, это потеря. Ему нечего пожелать, кроме сытости и здоровья, другие параметры его жизни вас уже не волнуют. Эти, собственно, тоже, но хоть что-то должно остаться после того, как погас ночник. Сыт, здоров и несчастлив, и это навсегда.

* * *

Есть отношения, из которых невозможно выйти, не чувствуя себя предателем. Как ни обговаривай всё, ни желай другому удачи напоследок, останется привкус собственной подлости. Что забавно — с обеих сторон. Каждый знает в глубине души, что бросил — не то чтобы в беде, но в беду, обошёл на узкой тропинке через топь и как бы случайно задел плечом. Второй, может, только ноги замочил, но ты не оглянулся проверить.

Такое случается, когда человек тебе очень много дал. Неважно, сколько ты ему в ответ, всё равно мучит ощущение своей неблагодарности. Потому что по-хорошему надо бы жизнь взамен, только кому она нужна.

Дверь в стене

Странно, что в детстве невинный рассказ Уэллса казался мне жутким. Что там такого, кроме соблазнительного сада за зелёной дверью в белой стене и того факта, что герой потом погиб? Дверь могла быть приманкой, за которой нет ничего, кроме уродливой смерти, но в тексте на это никаких указаний. Или я жалела жизнь, которая прошла на фоне желания странного — неплохая, в сущности, жизнь, могла быть счастливой, если бы не мираж.

Сейчас я бы сказала, что страшней всего возможность, упущенная осознанно. Не то что мог бы свернуть в переулок и встретить счастье, но не пошёл — а свернул, встретил, взвесил, оценил и решил не брать. Дорого, блин. Или маловато будет. Или не вовремя. Требует жертв или дополнительных усилий. Есть более притягательные возможности. Или ещё какой изъян будет у этого счастья, которое пришло в руки. Поэтому аккуратно ставишь его на место (или закрываешь дверь) и идёшь по своим важным делам с приятным чувством, что проявил волю, не разменялся на ерунду и не дал себя провести.

Хуже всего, что через какое-то время именно этой ерунды начинает сильно не хватать. Каждый день видишь, что вот здесь бы с ней было хорошо, и тут бы вышел страшный профит, а тут без неё просто дышать нельзя. Там, где оставил, её, разумеется, уже нет.

Упущенная возможность начинает мерещиться на каждом углу, но всё не то и не так. Прежние цели обесцениваются. Выискиваешь всюду именно ту зелёную дверь — пропуская синие, красные и все прочие, включая кованые калитки. Жизнь превращается в череду потерь, а всего-то беды — что однажды был слишком рационален.

Миражом может стать человек, несделанная книга, неначатый бизнес или нерождённый ребёнок — каждый ломается на чём-то своём. Главное, на темечко постоянно капает это «Упустил. Упустил. Упустил». И узнать, сколько потерял на самом деле, невозможно, да и на горевание уже потрачено в разы больше.

Ничем это не лечится, кроме тупой формулы «увидел — бери, не взял — забудь», но когда всё было так просто, когда так легко…

* * *

Однажды мой друг улетал в Таиланд, и я написала для него немного странных, похожих на заговор слов, стараясь утешить. «Не сомневайся в главном, — добавила в конце, — цвет волос и адрес у меня никогда не изменятся». Удивительно, что уезжающего всегда жаль. Человек собирается провести полгода в Азии, в удовольствии и путешествиях, а за него почему-то грустно так, что хочется давать невнятные обещания, обвешивать амулетами, благословлять и на всякий случай просить прощения. Это не тревога и не собственное огорчение от разлуки, другое.

Он уедет и потеряет для себя часть событий в том мире, где жил. Земля под его ногами прокрутится чуть быстрей, и без него произойдёт какая-то жизнь, о которой он потом узнает только по пересказам. То, что у него этот фрагмент заместится новыми впечатлениями, ничего не меняет. Путешествия — это всегда эльфийские похищения: выкрадывают человека, и для всех он немножечко умер. Люди учатся жить без него, иногда слишком быстро — он возвращается, а место уже занято. Это бывает: можно не видеться с женщиной десяток дней, оставаясь с ней в одном городе, и она будет тебе верна, но уехал на неделю, и она вдруг изменила. То же случается с друзьями, работой и водопроводными кранами. Место не то чтобы мстит, оно обижается.

И потому каждому уезжающему, даже с самыми радужными планами, нужен тот, кто пообещает: я не изменюсь, я оставлю для тебя место в моём сердце, когда бы ты ни вернулся, даже если не вернёшься совсем. Вроде пустяк, нагретый пятачок в сердце, но его трудно защитить от времени и от других привязанностей. И пальцев одной руки хватит, чтобы пересчитать тех, кто может уехать от меня, кому я могу обещать, что не изменюсь для него.

* * *

Сегодня день рождения мужчины, который когда-то, очень давно, поступил со мной милосердно: мог бы сломать жизнь, но всего лишь разбил сердце. От этого произошла череда событий, результатом которых стало моё нынешнее счастье. Но был и маленький побочный эффект — я надолго разучилась желать. Когда вся твоя жизнь сосредоточивается на кончике стрелы, которая ушла в молоко, потом трудно собраться для следующей цели. Не получается хотеть, невозможно поверить, что желания исполняются, а главное — страшно вложиться ещё раз впустую. Но, видимо, за тощие годы у меня накопился большой запас везения и воли, потому что однажды всё вернулось — и удача, и храбрость хотеть. Я училась медленно: отвыкнув надеяться, ждала только того, что сама могла исполнить, от жизни требовалось всего лишь не мешать; использовала каждый шанс, который возникал. Удалось поразительно многое — даже трудно вообразить, сколько возможностей человек отвергает походя. Если же разрабатывать каждую жилу, золота неизбежно наберутся полные карманы. Но это была жизнь без подарков — всегда знаешь, что найдёшь под ёлочкой, поскольку сама туда всё положила.

Потом эти вериги трусости всё-таки лопнули, сами по себе. Я обнаруживала себя в Иерусалиме, в пустыне, в крокодиловых болотах Флориды, в океане — в каких-то невозможных, небывалых местах, где не должна была оказаться, потому что у меня не могло быть такой жизни; потому что о таких вещах не мечтают, они происходят с женщинами, которые не похожи на меня. Но долго прикидываться, что ты — это кто-то другой, довольно затруднительно.

И постепенно я осознала жизнь как череду сбывающихся желаний. Часть по-прежнему исполняю сама, часть не удаётся, но всё же необычайно много подарков, совпадений и сюрпризов.

Я вечно боюсь сглазить и ни о чём не рассказываю, но когда-нибудь научусь и этому.

+/— 20

Посчитала, и оказалось, что в последний раз я меняла свою жизнь под влиянием чувств в двадцать два года. В дальнейшем мною руководили рассудок и желания, а чувства никуда не делись, но кто же теперь даст им волю. Стала ли от этого моя личная история рациональней? Желания ведь не менее импульсивны, но я доверяю им больше, они поддаются воле, логике, а главное — их можно удовлетворить. Чувства же — какая-то обезоруживающая неконтролируемая штука, и только начни скармливать им свою жизнь, подчинять им ход реальности, подстраиваться и принимать как руководство к действию — и всё, ты среди руин, всё потерял и по-прежнему фрустрирован. И как на этом фоне прекрасны и безопасны желания: захотел, обдумал способ, получил. Если не вышло, скорректировался под возможности и все-таки что-нибудь придумал. И быть объектом желания гораздо понятней.

Но… здесь должно быть какое-то «но», которое обесценит выводы и придаст тексту приличную печаль и оттенок мужественной жалобы. Но я его, чёрт побери, не вижу, и это единственное, что беспокоит меня. Не хотелось бы обнаружить где-нибудь в старости факт, перечёркивающий всю прошлую жизнь, без возможности её исправить. Сейчас-то ещё есть время.

Ехала к родителям и думала, как бы отреагировала на меня нынешнюю я двадцатилетней давности. Завизжала бы от ужаса или одобрила? Не очень помню свои тогдашние представления о крутости, да мне и в голову не приходило, что можно этого хотеть — писать книжки, жить у моря. Я, кажется, и не предавалась этим шаблонным глупостям, когда «юное существо мечтает, глядя в даль». Юное существо хотело любви от одного конкретного человека, а в любви нет никакого будущего. Если начинаешь планировать, значит, это история о тревожности, у любви же есть только сейчас. Потому что её невозможно утешить никаким «завтра» и невозможно испугать его отсутствием. Так что мне не приходило в голову ставить цели и как-то к ним идти. Сейчас я могу сделать усилие и подумать о будущем, но лучшее, что я могу для него сделать, — представить, чего я хочу от себя через двадцать лет. Не прогнозировать, а просто подумать, чему бы я порадовалась. Всё равно сбывается невозможное, так отчего бы и нет.

* * *

Когда гостила у родителей, мама вспомнила одну душераздирающую вещь, к которой возвращаюсь до сих пор. Рассказывала про бабушку (папину маму), как они с сестрой, уже старухами, обсуждали возможность возвращения своих погибших мужей.

— Вот бы Федька мой вернулся, хоть без рук, без ног, я бы умом тронулася от счастья, — это баба Шура говорила.

А бабушка фыркала:

— Да нужон он теперь, паразит, я всю жизнь одна, детей вырастила, а он теперь, здраствуйтя, возвратился! Где шлялся, пусть туда и идёть.

И до меня вдруг дошло, что был пласт послевоенного вдовьего фольклора, рассказы о возвращении пропавших без вести мужей. Ему ноги оторвало, решил молодой жене жизнь не ломать, а через двадцать лет она его в электричке встретила, на доске и с гармошкой. Или память потерял, а потом вспомнил и приехал. И они, вдовы, действительно ждали и обсуждали друг с другом — а что, если? Мечтали, злились, мысленно ругались с блудным мужиком, представляли, как он войдёт в дом, пригибаясь под притолокой, а она обернётся и увидит. И звали, звали, звали. И приглядывались к каждому инвалиду, к каждому незнакомцу.

Какая это была странная жизнь, с постоянной фоновой надеждой, с тайной несвободой, с вечным ожиданием. Так отличается от современных «девичьих грёз» о наших мёртвых и уехавших десять или двадцать лет назад, и так, в сущности, похожа. Потому что это всегда одинаково: он войдёт, а я обернусь и уроню то, что в руках, а он скажет: «Ну здравствуй», или «Прости», или «Ты всё такая же». Что-нибудь, да скажет, паразит.

А бабушка его любила всю жизнь, что бы ни говорила в сердцах.

* * *

Странно в смерти нестарых мужчин вот что.

Жил, бунтовал, был особенным. Нарушал сотни правил, существовал по своим законам, выделялся каждым жестом, поперёшничал маме, мыслил сложно и уникально. Но стоило переместиться отсюда туда, как попал, куда ненавидел: в схему, в традицию, в ритуал. Обмоют, оплачут, свезут в церковь, будь ты хоть тысячу раз буддист. Даже если не было свадьбы с тамадой, будут поминки с блинами и водкой. Фото с ленточкой, венки «от безутешных», речь над телом, вся из шаблонных фраз.

А ты лежи и не злись, потому что и они не со зла: нужно же как-то присвоить того, кто при жизни не давался в руки и теперь ускользнул насовсем. Увидеть его понятным и смирным, как-то простить за побег. Нужно вернуть его в обыкновенность, которой так боялся, и напомнить всем, кто смотрит: вы все очень простые. Вы все только тело и дух, и когда потратил тело, дух твой, извини, ничего больше не решает, по крайней мере у нас тут.

А ещё увидеть мёртвым и простым — это как увидеть маленьким.

Хорошенькие не умирают

Семе Шелеховой, с благодарностью

Заголовок для этого текста, а заодно и для всей книги мне подарили. Одна женщина сильно заболела, а её мама, врач, когда узнала об этом, сказала: «Всё будет в порядке, ты не умрёшь, ты хорошенькая, а хорошенькие не умирают». С этим легко согласиться, смерть искажает черты, лишает воли, где уж тут выглядеть милой. Врачу наверняка видней, думаю я и на всякий случай смотрюсь в зеркало — нет, я тоже пока не умру.

В Тель-Авиве есть чудесные кафе сети «Макс Бреннер», там подают десерты с таким количеством шоколада, что можно наесться на год вперёд, даже если очень любишь сладкое. А если как я — очень-очень, то на полгода. Недавно посетителей одного такого кафе расстреляли террористы — автоматными очередями в упор. В полицейских отчётах написали, что убийцы сначала перекусили. «Не может быть, — подумала я. — Не может быть, чтобы люди поели всего этого сладкого, густого, пряного, запили кардамоновым кофе, а потом начали убивать. Да они вообще не могли там есть — потому что это место для лёгких и счастливых, любящих жизнь, вкус шоколада, вечернее тель-авивское небо цвета черники и свежий морской ветер. А такие не убивают — они и умирать-то не должны. — Потом прочитала, что террористы только заказали. — Ага, — согласилась я, — вот в это можно поверить. Они — посторонние в нашем нормальном мире, в нём-то нет места для смерти».

Во Флориде, беззаботной и солнечной, там, где Диснейленд, заповедники и парки, в ночном клубе убили сорок девять человек. Один парень, которого взяли в заложники, до последнего отправлял эсэмэски своей матери. Когда я читала их переписку, мелькнула дурацкая мысль: хорошо, что мальчик мог написать маме. Умирать жутко. По естественному закону природы родители уходят первыми, поэтому редко кто может позвать маму и сказать: «Я тебя люблю, позвони им — позвони полиции, врачам, Господу Богу, кому-нибудь, спаси меня, как всегда спасала». Мне кажется, с мамой меньше боишься, вроде как полегче.

Однажды подруга спросила меня, почему я так цепляюсь за свою профессию.

— Понимаешь, — говорю, — у каждого есть призвание. Не обязательно быть писателем, можно и хорошим поваром, в любой честной работе есть момент, когда чувствуешь, что делаешь ровно то, для чего тебя задумал Бог. И вот когда ты-земной совпадаешь с Божьим замыслом насчёт тебя, тогда и живёшь. Только тогда всё в твоей жизни правильно.

— А мне кажется, — ответила она, — ты ещё думаешь, что не умрёшь. Вроде как умирают какие-то обычные люди, а не те, кто занимается особенными вещами.

Я, конечно, посмеялась, но в целом ужасно несправедливо, что большие миры гаснут, как все. Ладно мы, маленькие, но и Брэдбери, и Бродский, и Набоков — как самые обычные люди закрыли глаза и закончились. Но, может быть, если очень стараться, какой-нибудь крошечный кусочек сознания, ответственный за те самые моменты правильности бытия повара, художника, дворника или писателя, может, он сохранится где-то на полке, на облаке, в больших бессмертных ладонях.

И ещё те, кого крепко любили. Есть миллионы душ, которые никому не дороги, — и есть те, кто для кого-то воздух, и смысл, и единственная радость. Почему и те, и другие умирают одинаково? Ведь вместе с любимыми пресекается и жизнь любящих, разом отмирает часть сердца, а это несправедливо, чтобы одним ударом забирали двоих. В любимых вложено столько чужой души, что для них обязательно припасут немного посмертного бытия.

Когда обнимаешь своего мужчину, думаешь о том, как счастлива, и ещё о том, что хочешь этого счастья навсегда. А потом проходит двадцать лет, ты обнимаешь его и думаешь, что счастлива, и ещё о том, что впереди примерно столько же, но это не навсегда. Однажды один из вас перестанет быть таким горячим, любящим, нежным, однажды он умрёт, а другой останется с пустыми руками? Не может быть. Или может, но так — нельзя, я отказываюсь — так. А значит, для нас что-нибудь придумано.

Я понимаю, сколько самообмана и ужаса в моих нехитрых умозаключениях.

Смерть слишком иррациональна, чтобы можно было смотреть ей в глаза без паники. Нет специальных мест, куда она не заходит. Кто угодно может стать её орудием — не только маньяк, но и просто невнимательный шофёр, и любая из аннушек, ежедневно проливающих масло. Нет человека, который избавит тебя от страха перед ней, толпа родственников вокруг кровати не убережёт от смертного одиночества.

И невозможно быть достаточно хорошим, чтобы не умереть. Сколько ни совершай добрых дел, ни исповедуй правильных религий, ни мысли позитивно.

Невозможно быть достаточно разумным, чтобы не умереть. Как ни осторожничай, сколько ни придерживайся диет, как ни береги себя.

Невозможно быть достаточно ценным, чтобы не умереть. Ни красота, ни талант, ни воля не спасут.

Невозможно достаточно любить, чтобы кого-нибудь сохранить.

Можно только как-то договориться со своим ужасом и животной тоской. Что мы существуем в непересекающихся плоскостях: пока живы — смерти нет, а как придёт, то не будет нас. Что здесь и сейчас в нашей власти быть сколь угодно живыми, дышать, любить, есть шоколад. Что религия нам твёрдо обещает вечность.

И ещё можно наврать. Если не себе, то хотя бы самым близким.

В китайскую кафешку рядом с нашим домом въехала машина, водителю стало дурно за рулём, в результате убил двоих и сам погиб. Мне пишут эсэмэски — всё ли в порядке? Отвечаю: «Не люблю восточной кухни», «Под одеялом меня не достанут», «Всё хорошо, обещаю тебе, что в ближайшее время не умру».

Не бойся, я, может быть, не умру вообще, ведь хорошенькие не умирают.

Примечания

1

На самом деле это каштаны.

2

Двухслойное. Да, наизнанку.

3

Стивена.

4

Так и произносится: «мангал».

5

Счастье, везение (ивр.).

6

Алексей Цветков.

Content

Марта Кетро
Хорошенькие не умирают

Письма бесценному М

Письмо № 0

Письмо № 1 о музыке души и мясе тела

Письмо № 2 о лестницах и ярмарке

Письмо № 3 о пороке и преступлении

Письмо № 4 о подвигах и песнях

Письмо № 5 о психозе и выпивке

Письмо № 6 о хлебах и рыбе

Письмо № 7 о танцах и образцах

Письмо № 8 о снах и ревности

Письмо № 9 об экзистенциализме и женщинах

Письмо № 10 о вине и прошлом

Письмо № 11

Письмо № 12

Письмо № 13

Письмо № 14

Письмо № 15

Про заек

Эпилог

Большие города

Москва

Между временем

Тель-Авив

Хорошенькие не умирают

Яблоко, бедное яблоко

Однажды, когда мы состаримся

Предчувствие тоски

Кодекс неприкаянных

С кем угодно, с чем угодно

Маленькие горькие ягоды

Шестичасовое солнце

Вьюн над водой

Персонажи

Такими злыми голосами

«Любовь моя, цвет зелёный»

Быть объектом

Крысиный король

Ловкость рук и никакой трагедии

Разрушая наслаждения и разлучая собрания

Дверь в стене

+/— 20

Хорошенькие не умирают

Примечания