Дитер К. Хуцель

Ракетный центр Третьего рейха. Записки ближайшего соратника Вернера фон Брауна. 1943–1945

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2013

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Глава 1. Дорога в Пенемюнде

– Приготовиться к запуску! Ключ на старт!

– Есть ключ на старт!

За последней командой последовали отрывистые звуки, похожие на ружейные выстрелы. Ответственный за запуск Альберт Цайлер пристально смотрел в большое окно, в которое было отчетливо видно высокую ракету RS-1. Как только ключ был выведен на «старт», включилось реле времени. Дренажный клапан в баке с жидким кислородом закрылся – тонкая белая струя пара, плавно текущая по охлажденной поверхности ракеты, пропала.

Десятки людей в центре управления запуском затаили дыхание. Наддув топливного бака займет 30 секунд. Никто не проявляет никаких эмоций, люди напряжены и полны предчувствий. За исключением тех, кто следил за пультами управления запуском ракеты, все уставились вместе с Цайлером в окно с толстым стеклом, имеющим двустороннее зеркальное покрытие, на молчаливую «птицу» снаружи.

За несколько часов до этого первые рассветные лучи постепенно вырвали ракету высотой 1981 метр из суровых объятий прожекторов. Несколько мгновений назад, когда завыли сирены и включилось красное импульсное освещение, предупреждающее о начале обратного отсчета, толпы рабочих, готовящих ракету к запуску, поспешили в укрытие.

В наполовину погруженном в землю железобетонном блокгаузе наступила тишина, нарушаемая лишь размеренным щелканьем реле, гулом электроприборов, краткими сообщениями о давлении в топливных баках и случайными, взволнованными, но обнадеживающими замечаниями инженера, ответственного за систему управления, пристально наблюдающего за приборными пультами и световыми сигналами. Тридцать секунд отсчета показались вечностью.

– Заправка завершена!

Из хвостовой части ракеты вырвалось небольшое яркое пламя.

– Предварительная ступень!

Колеблющееся пламя озарило стартовую площадку. Резкая команда Цайлера почти утонула в реве ракеты, который вырос до оглушительного крещендо.

– Главная ступень!

Из ракеты с невероятной скоростью вырвалось пламя и газы. Огромные клубы дыма и пыли закружились и взметнулись в небо, словно по земле колотил кулаком разъяренный исполин.

– Пуск!

Медленно, невозмутимо и неотвратимо, как Армагеддон, огромная ракета стала подниматься в воздух. В белом раскаленном пламени газов появились яркие вспышки, когда ракета стремительно взмыла над землей.

Хотя прошло всего несколько секунд, казалось, что ракета еще долгое время остается в поле зрения в узком окне. Но скоро на ясном утреннем небе осталась только полоса выхлопных газов. Вскоре и она исчезла. Постепенно стих рев мощного ракетного двигателя. В наступившей тишине доктор Курт Дебус – директор лаборатории пуска ракет Агентства по баллистическим ракетам армии США – отвернулся от окна и сухо заметил:

– Она улетела.

«Она» – первая баллистическая ракета «Редстоун» американского производства, запущенная с мыса Канаверал, штат Флорида, 20 августа 1953 года в 9.35 утра. Краткое замечание Дебуса изменило атмосферу в блокгаузе. Благоговейное молчание сменилось оглушительными поздравлениями, телефонными звонками, объявлениями по системе громкоговорящей связи и тщетными призывами к тишине, пока продолжали поступать результаты телеметрических наблюдений полета ракеты.

Несколько часов спустя я лежал на песчаном пляже Индиалантика. Только здесь, слушая нежный плеск волн и ощущая все еще горячий, но приятный вечерний бриз, заставляющий забыть о круглосуточной работе на мысе при повышенной влажности воздуха и в окружении комаров, я по-настоящему почувствовал важнейшее значение сегодняшнего дня для Америки, но прежде всего лично для себя.

Через час я присоединюсь к команде специалистов, подготовивших запуск ракеты, чтобы весело отпраздновать нынешнее событие. Но сейчас я мысленно возвращаюсь в начало 1946 года. Я вспоминаю свой приезд в Америку прямо из Германии и группу специалистов Пенемюнде, создавших устрашающую Фау-2. Во время эвакуации Пенемюнде – прежде секретного, но теперь знаменитого ракетного центра Третьего рейха на побережье Балтийского моря – многие из нас разуверились в том, что когда-нибудь снова займутся ракетостроением. Как тогда, так и сейчас для большинства из нас ракетостроение ассоциируется с величайшей задачей XX века – космическими полетами, высадкой на другие планеты и исследованиями, смелость и масштаб которых сравнимы лишь с открытием Колумба.

Итак, я снова заговорил о делах. Невероятно, но мыс Канаверал во многом похож на Пенемюнде. Такое ощущение, что пески и камыши на мыс перевезли с Балтийского побережья. Как и прежде, Вернер фон Браун наш технический повелитель. В команде работают Цайлер, Дебус, Штулингер и многие другие, с кем я так долго сотрудничал. И хотя сам я работал в передовой аэрофизической лаборатории американской компании «Рокетдайн», или, как ее тогда называли, «Североамериканская авиация», создававшей жидкостные ракетные двигатели, а не в старой команде в Хантсвилле, штат Алабама, я тем не менее внес определенный вклад в сегодняшний успех.

Прежде я чувствовал, что первый запуск «Редстоун» станет судьбоносным. Теперь я в этом убежден, поскольку именно ракета «Редстоун» вывела на орбиту первый спутник США, а затем отправила в космос первого американского астронавта – командира ВМС США Алана Шепарда.

Перевернувшись, я взял пригоршню песка и пропустил его сквозь пальцы. Как же много времени прошло с тех пор, как я прикасался к песку балтийских пляжей! Неожиданное стечение обстоятельств привело меня, сорокалетнего мужчину, именно туда, где я мечтал оказаться еще мальчиком.

Так сложилось, что войны сыграли в моей жизни важную роль. Я родился в Эссене, что находится в крупнейшем промышленном районе Германии Рур, всего за два года до начала Первой мировой войны. В этом городе мой отец работал на большом заводе Круппа, сначала инженером по патентной работе, а затем руководителем отдела кинематографии концерна. Хотя в те времена кино по-прежнему было в новинку, руководство концерна Круппа считало киносъемку, особенно замедленную, важным подспорьем в изучении баллистических феноменов. Мой отец быстро освоился в новой области.

Мои первые, заслуживающие доверия воспоминания связаны с суррогатной едой, отключением электричества, прожекторами, зенитным огнем и бесконечными колоннами усталых солдат, возвращающихся с Западного фронта после перемирия. Я также помню, что уличное освещение постепенно восстанавливалось, но мы еще долго плохо питались. Нехватка рабочих мест, недостаток продовольствия и ничего не стоящие бумажные деньги становились причиной восстаний, перестрелок и демонстраций, которые многие годы сотрясали Рур.

К 1923 году ситуация немного наладилась, но тут в Рур вошла французская армия – началась оккупация, продлившаяся более двух лет. Здание средней школы, в которой я только начал учиться, реквизировали под казармы для французских войск, а нам пришлось присоединиться к другой школе.

Между тем заводу Круппа, в соответствии с положением о перемирии, запрещалось производить оружие. Цеха, которые не успели перейти на производство потребительских товаров, просто закрылись. Для моего отца настали тяжелые времена, но он, по-моему, впервые в истории существования индустрии преобразовал отдел кинематографии, который стал создавать фильмы о технической подготовке, технике безопасности, образовательные и рекламные киноленты.

Для меня важнейшим результатом этих преобразований стало то, что я в раннем возрасте увлекся инженерным делом. Мой отец частенько приносил домой куски бракованной пленки с увлекательными эпизодами. Я соединял куски пленки и часами просматривал фильмы снова и снова, пока не выучивал наизусть каждое движение всех объектов. Иногда отец приносил домой полноценный технический фильм, который я проецировал с большим волнением и изучал с огромным интересом.

Судьба привела меня в пески мыса Канаверал еще и потому, что я вырос в Германии в эпоху повышенного интереса к ракетной технике. Имена многих выдающихся ученых тех дней вошли в историю ракетостроения. Среди них Макс Валье, Герман Оберт, Вальтер Тиль, Клаус Ридель и многие другие. Как модели самолетов воодушевили американскую молодежь в 1930-х годах, так и ракеты стали источником бесконечного азарта и еще более сложными игрушками для немецких детей 1920-х годов. Я и мои друзья оказались в числе тех, кто создавал и испытывал многие модели ракет – игрушки, впоследствии сменившиеся настоящими ракетами, строительством которых я занимался в зрелом возрасте.

Одно из моих ярчайших воспоминаний тех лет связано с лекцией о ракетах и космических путешествиях, прочитанной пионером ракетной техники Максом Валье. 28 октября 1928 года он выступал с лекцией в моем родном городе Эссене, а в перерыве я подошел к нему вместе с товарищем, который тоже занимался ракетным моделированием. Мы с гордостью продемонстрировали ему короткометражный фильм о нашей модели ракеты, снятый моим отцом.

Мы приуныли, ибо, к нашему сожалению, Валье ничуть не заинтересовался показанным кино и строго заявил, что юноши не должны рисковать жизнью, занималась ракетным моделированием. В заключение он сурово потребовал, чтобы мы немедленно прекратили наши «испытания». По иронии судьбы менее чем через два года Валье погиб во время эксперимента с ракетой на жидком топливе, став первым испытателем, пожертвовавшим жизнью ради новой отрасли.

Несмотря на незначительные попытки ослабить мой энтузиазм, события тех лет, вне сомнения, усилили мое желание стать инженером. Этому также способствовало изобретение радио, развитие автомобилестроения и появление множества технологических открытий. Поэтому после окончания средней школы я поступил в технический университет Штутгарта, где получил специальность инженера-электрика, и почти сразу же начал работать в фирме «Сименс – Шуккерт» в Берлине.

Как ни странно, в тот момент, когда я наконец стал инженером, мне пришлось на время забыть о ракетостроении. Вскоре после прихода Гитлера к власти в 1933 году новости об успехах в ракетостроении стали появляться в немецкой прессе все реже, а затем и вовсе исчезли. Теперь мы знаем, что с одобрения министра обороны отдел баллистики и боеприпасов Управления вооружения германской армии стал полностью контролировать все работы в области ракетостроения Германии, проводившиеся в обстановке полной секретности. В Версальском договоре тщательно перечислялись все виды вооружения, которые запрещалось производить Германии, но о ракетах не говорилось ни слова.

Общества ракетостроения и астронавтики пытались воплотить в жизнь идею создания ракетного летательного аппарата и выхода в космос, но из-за существовавших ограничений все их попытки были безуспешными. В конце концов люди просто перестали получать информацию о достижениях в ракетостроении, чего и добивались власти. Однако работы в области ракетостроения продолжались под руководством майора Вальтера Дорнбергера сначала на станции Куммерсдорф-Вест в 27 километрах южнее Берлина, а начиная с 1936 года в Пенемюнде.

Между тем я трудился в «Сименс» и лишь изредка вспоминал о ракетах. В 1939 году, когда началась Вторая мировая война, я по-прежнему работал инженером-проектировщиком. В первые годы войны до работников крупных инженерных компаний доходили волнующие слухи о фантастическом центре на берегу Балтийского моря, где разрабатывается сверхсекретное оружие. Но власти Третьего рейха так усиленно охраняли секреты центра, что я узнал о нем совершенно случайно.

Я снова вспомнил свою мечту о ракетостроении и космических путешествиях теплым, летним, лунным вечером 1941 года, незадолго до вторжения немецких войск на территорию Советского Союза. Хотя тогда я этого не осознавал, это было первое в судьбоносном ряду событие, в конечном итоге воплотившее в реальность мою детскую грезу.

Вторая мировая война свирепствовала уже почти два года. Большая часть Европы, за исключением Швеции, Швейцарии, Испании и Португалии, была захвачена гитлеровской Германией. Самолеты люфтваффе совершали массированные налеты на Великобританию, и вскоре британские бомбардировщики начали бомбить Германию.

Со старым приятелем, Хартмутом Кюхеном, я ждал автобуса на остановке в затемненном Берлине. Мы с ним весь день ходили под парусом на озере Ванзее. Я только и делал, что говорил об Ирмель – красивой, темноволосой девушке, работавшей вместе с нами в «Сименс».

Наше знакомство было типичным для того времени – сначала мы с Ирмель общались исключительно по-деловому. Почти год наши отношения сводились к обмену машинописными документами о спецификациях трансформаторов, деталях переключателей и электростанциях. Я не помню, на что впервые обратил внимание: на ее похвальное умение разбирать мой почерк, милую женственность, утонченную внешность или приятную манеру говорить.

Мы жили в разных частях города, и шансы встретиться друг с другом вне офиса были примерно такими же ничтожными, как у нынешних жителей Лос-Анджелеса или Нью-Йорка. Тем не менее благосклонное провидение, прежде заставлявшее миллионы вроде бы убежденных холостяков менять мнение о браке, однажды вынудило меня, едущего к другу, сесть с Ирмель в один вагон метро. Конечно же мы говорили отнюдь не о трансформаторах и бланках заказов и вскоре обнаружили, что оба любим греблю, танцы и нам нравятся одни и те же книги. Более того, выяснилось, что оба свободны в ближайшие выходные.

Нам было не важно, где проводить время: на моем паруснике на Ванзее или на ее разборной лодке на озере Тегель. Нам всегда было весело, даже в грозу. Затем мы отправлялись в романтические вечерние прогулки через сосновые леса, от причалов до городской железнодорожной станции, не всегда ближайшей. Мы держались за руки или по немецкой традиции взявшись под руки, время от времени останавливались для нежного поцелуя. Шел второй год войны, и будущее представлялось смутным, поэтому мы наслаждались настоящим. Мы не говорили о будущем, но мне кажется, оба чувствовали, что если переживем войну, то не расстанемся.

Хартмут снисходительно слушал меня, как старший брат. Он приехал в город в командировку и работал на огромной строящейся фабрике возле Штеттина к северо-востоку от Берлина. Хотя я всегда считал, что эта фабрика относится к находящемуся там неподалеку газо-бензиновому заводу, мне иногда казалась подозрительной осторожность Хармута, когда он рассказывал о работе.

Мы разговаривали при мягком свете великолепной полной луны. Наслаждаясь ее красотой, мы не забывали об опасности, которую нес лунный свет, делая затемненный город идеальной мишенью для английских бомбардировщиков. Вдруг Хартмут повернулся ко мне и сказал:

– Дитер, возможно, человек шагнет на сияющий спутник Земли раньше, чем думают большинство людей.

Я подсознательно почувствовал важность его небрежного замечания, тут же припомнив юношеские эксперименты с моделями ракет и восторг от идеи космических полетов.

– Так вот что вы строите на севере! – выпалил я.

Хартмут застыл на месте. Я помню ошеломленное выражение его лица в лунном свете. Он быстро пришел в себя, но мои слова так сильно на него повлияли, что в ответ он только кивнул и переменил тему.

С тех пор я постоянно вспоминал наш разговор, если встречал в газетах любой намек на сверхсекретное оружие. Я интересовался этой темой довольно страстно, но не мечтал стать участником подобного проекта. Вскоре в мою жизнь ворвалась война. В декабре 1941 года США официально вступили в войну против гитлеровской Германии и ее союзников после разрушительного нападения Японии на Пёрл-Харбор. Зимой 1942 года стремительное наступление Германии на территории Советского Союза было остановлено, а после Сталинградской битвы немецкие войска потеряли стратегическую инициативу. Между двумя странами шли нешуточные сражения; немецкая армия на Востоке отступала и несла потери. В марте 1942 года меня призвали на фронт.

Мое солдатское житье было таким же, как у всех солдат на войне: дискомфорт, разочарование, бесконечные передвижения, невозможность понять, что произойдет в следующую секунду, неприятие войны как таковой. Мне докучало то, что мои обязанности на русском фронте никоим образом не были связаны с моей специальностью и многолетним инженерным опытом. Я служил обычным пехотинцем, и мои реальные возможности, а также знания тысяч других квалифицированных технарей, оказавшихся на войне, были не нужны во время уже безнадежных военных операций немецких войск.

Но эти события преподали мне универсальный урок, ставший актуальнее сегодня, чем прежде. Так как я был инженером по призванию и воспитывался в родной мне немецкой культуре – нужно заметить, что Германия славится инженерными достижениями, – мне было невдомек, каково типичное мировоззрение прусского солдата. Мягко говоря, я был шокирован и лишился всяких иллюзий, все отчетливее понимая, насколько неэффективна и неполноценна жесткая, традиционная военная система взглядов относительно вопросов, не относящихся к военному делу. Впоследствии, когда развитие инженерной мысли стало контролироваться военными, я снова в этом убедился.

Мое пребывание на Восточном фронте – это хаос, путаница, изматывающие и бесполезные марш-броски, тряска в крытых товарных вагонах и обычно напрасные усилия. Нас не только не обучали военному делу, но и вряд ли понимали, как интегрировать в сухопутные войска тысячи ученых и инженеров. К счастью, уже был конец весны и поначалу, по крайней мере, мы не пострадали от суровой русской зимы. Но на нашу долю, в зависимости от погоды, пришлись бездны грязи и пыли. Длинные марш-броски с тяжелым снаряжением непонятно куда и зачем немного поднимали наш боевой дух и заставляли верить, будто мы действительно приносим пользу. Казалось, все так увлечены самим фактом службы в армии, что почти не посвящают себя военному делу. Но армейская жизнь есть армейская жизнь.

После плохо организованного железнодорожного переезда по территории Литвы, занявшего гораздо больше времени, чем следовало, 2 июня мы вошли на территорию Советского Союза. В полдень следующего дня мы прибыли в Витебск и увидели первые признаки военных действий. Многие из нас до этого просто не представляли, что такое война, ибо чаще всего союзнические бомбардировки Германии были легкими и единичными: воздушные налеты не давали жителям города спать, а не разрушали его до основания. Смоленск оказался полностью разрушен, функционировала только недавно восстановленная сортировочная станция. Повсюду были огромные и шокирующие кучи металлолома: тысячи тонн обломков советской и немецкой техники. «До чего красноречивое свидетельство неутолимого аппетита войны», – с горечью подумал я, выглянув в открытую дверь вагона. Эта мысль не выходила у меня из головы, ибо чем дальше мы продвигались на территорию Советского Союза, тем большая разруха перед нами представала. Позже Германии будет суждено пережить такую же разруху, но тогда мы не верили в поражение наших войск, несмотря на серьезную ситуацию в Советском Союзе и на то, что американцы затевают против нас крупномасштабную драку. Я подозреваю, что мы были слишком увлечены собственными сиюминутными проблемами. Неделями мы передвигались пешком, на грузовиках и по железнодорожной дороге из одного пункта назначения в другой и очень часто возвращались на прежнее место дислокации.

В конце концов меня перевели на центральный склад запчастей управления войсками в поселке Костюковка Гомельской области. Причина перевода – мое умение печатать на машинке!

На складе находились всевозможные запчасти и расходные материалы для немецких автомобилей и мотоциклов. В каждой немецком дивизии на центральном направлении была небольшая группа уполномоченных, вроде меня и сержанта технической службы Моэста. Мы обрабатывали заявки нашей дивизии, выполняли заказы, упаковывали их и организовывали доставку. Для лучшей организации процесса всех уполномоченных дивизий объединили в роту, превратившуюся практически в независимую организацию, рабочий процесс в которой протекал очень вяло.

Мне никогда не забыть, в каком плачевном состоянии находилось материально-техническое снабжение немецкой армии и особенно транспорт. Автомобили и мотоциклы для фронта поставляли по меньшей мере двадцать производителей. В каждой дивизии были автомобили всех двадцати марок, хотя иногда только одной. Помимо этого гордиева узла, сложности заключались в том, что каждый производитель поставлял на удивление большое количество моделей. Нам следовало знать серийные номера шасси, двигателей и кузова, а также огромный объем дополнительной информации, необходимой для составления корректной заявки для данного транспортного средства. На складах не было полных комплектов запчастей, и громадное количество заказов оставалось невыполненным. Множество автомобилей немецкой армии стояли на консервации как на центральном, так и на других направлениях только из-за нехватки одной-двух запчастей.

Мне было ясно тогда, и со временем мое мнение ничуть не изменилось, что возникшие из-за опрометчивости сложности стали основной причиной поражения Германии в войне с Советским Союзом. В отличие от немецкой армии со множеством автомобилей различных марок и моделей советская армия располагала только тремя основными моделями грузовиков: русский «Форд» (грузовик-полуторка. – Пер.) и ЗИС (ЗИС-5 и ЗИС-5В. – Пер.). Честно говоря, по западным стандартам они считались доморощенными – не имели сложных функций, производились с широкими ремонтными и эксплуатационными допусками и потребляли много топлива. Однако они исправно работали, выдерживали русские холода и обладали огромным преимуществом – взаимозаменяемостью деталей.

Немецкое оборудование не предназначалось для эксплуатации в суровых русских природных условиях. Но это не означает, что немецкое командование не учитывало погодных условий на территории Советского Союза. Просто природа повела себя непредсказуемо – в год вторжения на территорию Советского Союза наступила ранняя зима. Военную кампанию планировалось завершить до первого снегопада, и альтернатива даже не рассматривалась.

Существует ошибочное мнение, что любая война ведется по единственному запланированному сценарию, что не требуется проработка дополнительных вариантов, что обеспечить победу может один род войск, один тип вооружения или даже одно нажатие пусковой кнопки.

Через несколько недель я снова отправился в путь. Базовый склад был передислоцирован в Курск – дальше на Восток за линию фронта. Мне пришлось проехать из Гомеля в Брянск, потом в Орел и, наконец, в Курск. Когда я прибыл, склад базировался в соседнем селе Рышкове.

Стояла поздняя осень, заморозки начались уже в начале ноября. Когда холодно, я всегда вспоминаю ту зиму. По сей день Россия ассоциируется у меня с холодами.

Накануне Рождества прибыл некий сержант Эмиль Кеслер и стал моим непосредственным руководителем. Кеслер был очередным звеном в цепи событий, приведших меня к разработке Фау-2. Однако в то время я об этом совсем не думал. Я был всего лишь работником склада запчастей на территории Советского Союза в разгар зимы.

Кеслер владел особым даром добиваться успеха на военном поприще. При нем регулярная армия питалась систематически. Он был и умелым коммерсантом (находил общий язык как с сержантами по снабжению, так и с советскими колхозницами), и применял методы, которые в гражданской жизни подпадали под статью уголовного кодекса. Чаще всего ради закупок продовольствия ему приходилось много ездить, и в некоторые поездки он предусмотрительно отправлял меня. Я получил повышение вскоре после того, как Кеслер вернулся из «командировки», которую устроил сам для себя в родной город в Германии. Мне предстояло сопровождать в Варшаву вагон со старыми шинами, которые следовало обменять на новые. Оттуда я должен был отправиться во Франкфурт-на-Майне – родной город Кеслера – и раздобыть там тяжелую парусину для крытых грузовиков. Хотя достать парусину было маловероятно, я мог отвезти жене Кеслера коробку яиц. Кроме того, у меня появилась возможность вернуться в Германию.

Как и ожидалось, мне не пришлось доставать парусину. Я доставил яйца и навестил родителей в соседнем Эссене. Я с ужасом обнаружил, что в результате тяжелых бомбардировок прекрасный город почти стерт с лица земли. К счастью, мои родители не пострадали.

На обратном пути на Восточный фронт мне удалось заехать в Берлин, где у меня по-прежнему оставалась квартира. Я хотел навестить свою невесту Ирмель. Другого шанса увидеться с ней у меня могло не быть, учитывая то, как шли дела на Восточном фронте. За несколько дней Ирмель своей теплотой и неброской красотой вернула мне веру в то, что в один прекрасный день снова наступит мир и мы с ней поженимся. Время пролетело быстро. Берлин бомбили не слишком сильно, поэтому можно было по-прежнему ходить в театр, уютные ресторанчики и красивые парки.

На меня очень сильно повлиял приезд в город моего старого друга Хартмута Кюхена. Я решил его навестить. Он рассказал мне, что правительство наконец осознало нехватку инженеров и ученых, отправленных солдатами на фронт. Определенное количество нынешних инженеров-солдат недавно переправили на секретный объект на балтийском побережье, где работал Хартмут. Я вспомнил его случайное замечание о «путешествии на наш сияющий спутник» и сразу же задал ему вопрос.

– Я так и знал, что ты спросишь, – сказал он. – Я постараюсь что-нибудь для тебя сделать. Но, – прибавил он, улыбаясь, – это будет не скоро. Это военный объект.

Я вернулся на русский фронт, надеясь, что мое положение улучшится. Но уверенности у меня не было. Я с грустью размышлял по поводу запоздалого понимания правительства о растраченных впустую людских ресурсах. Весной 1943 года правительство Германии поняло, что исход войны, мягко говоря, сомнителен, и почти в отчаянии ухватилось за идею создания чудо-оружия, на которое возлагались большие надежды. Однако квалифицированных рабочих и профессиональных инженеров осталось крайне мало. Пришлось изымать из армейских рядов техников, инженеров и ученых. Неписаный закон военного времени гласил, что никто из призывников не имеет права заниматься на войне тем, чему обучился в мирное время. Теперь этот закон был нарушен.

За одну ночь докторов наук освободили от работы на контрольно-пропускных постах, магистров естественных наук отозвали со службы дневальными, математиков вытащили из пекарен, а инженеры-механики перестали водить грузовики.

В конце концов я получил письмо от Хартмута по поводу нашего разговора. Вскоре после этого, 13 июля 1943 года, пришел приказ о моем переводе. Моя жизнь мгновенно изменилась. Начинала осуществляться моя мечта. Как сейчас ракетчики не до конца осознают важность своей работы, так и я тогда не понимал, что буду разрабатывать новое оружие. И прежде, и сейчас я об этом не задумывался. Для меня приказ о переводе означал начало карьеры и возможность участвовать в рождении одной из величайших эпох всех времен.

Я снова посмотрел на приказ о переводе: в нем значилось «Пенемюнде».

Вечером 29 июля 1943 года, через три недели после успешного вторжения англо-американских войск на Сицилию, положившего начало долгой и тяжелой итальянской военной кампании, Хартмут Кюхен встретил меня на железнодорожной станции в Козерове – небольшой деревушке и месте отдыха на острове Узедом, в северной оконечности которого находился Пенемюнде. Последовали дружеские приветствия, радость от возобновления прежней дружбы и много благодарных слов в адрес Хартмута, изменившего мою судьбу. Он сразу предложил мне остановиться в его доме на пару дней. В тот вечер он мало говорил о своей работе, несмотря на мои неоднократные попытки разузнать больше.

На следующее утро я проснулся, когда солнце было уже высоко. Поднялся с постели я неохотно. Хозяйка, у которой Хартмут снимал квартиру, уложила меня спать на застекленной веранде. Я спал на кровати с матрасом, постельным бельем и подушкой, которыми не пользовался несколько месяцев. Мне очень не хотелось вылезать из кровати, но, услышав шум из кухни, я понял, что голоден. Бреясь, рассматривал в открытое окно небольшой огороженный дворик внизу, по которому деловито бегали две дюжины кур. Кроме того, там были фруктовые деревья и, частично скрытые от глаз, строения. Посмотрев на темно-синее небо, усеянное белыми облаками, я вспомнил расхожую фразу: Ein Wetterchen zum Eierlegen – «В плохую погоду куры лучше несутся». Я бездумно повторил фразу несколько раз, ничуть не задумываясь о ее смысле, ибо впервые за несколько месяцев почувствовал себя хорошо.

Хартмут уехал несколько часов назад, чтобы успеть на поезд до завода, и в доме осталась лишь хозяйка. Меня ждал простой, по ее мнению, завтрак: свежие булочки, яйцо и парное молоко – подобной еды у меня давным-давно не было. За завтраком я разговаривал с ней и вскоре узнал все о детях и внуках, об их занятиях и неприятностях.

– Что ж, пора мне прогуляться на пляж и немного оглядеться, – объявил я хозяйке, допивая суррогатный кофе. – В какую сторону пляж?

Она показала мне дорогу, но предупредила:

– Не опаздывайте на обед. Ровно в час.

Выйдя из дома, я с восторгом вдохнул чистый, свежий воздух с запахами моря, сосен и поспевающей пшеницы. Я пошел по тропинке между соснами и буками. И вдруг лес закончился, и я оказался у почти вертикальной скалы. Примерно в 45 метрах ниже проходила широкая песчаная полоса, ослепительно-белая в лучах полуденного солнца, окаймленная мягким прибоем, шорох которого смешивался с шелестом деревьев у меня за спиной.

Оттуда, где я стоял, море оказалось почти спокойным. Ветер, тени от облаков и разница в глубинах воды придавали поверхности моря светло-синие и зеленые оттенки. На горизонте море сливалось с небом. В море было несколько рыбацких лодок, от ветра шум их бензиновых моторчиков становился то громче, то тише. При виде моря я всегда испытывал восторг. Сегодня оно произвело на меня особенно сильное впечатление – какой невероятный контраст со скукой и бессмысленностью, одолевавшей меня прошедшие месяцы.

Я достал дорожную карту Северной Германии, которую мне вручил Хартмут. Внизу карты был отмечен Берлин и идущие от него во всех направлениях дороги. Река Одер в 80 километрах к востоку от столицы извивалась голубой лентой в северном направлении – к Балтийскому морю. Я разгладил развевающуюся на ветру карту и увидел место, где Одер образует огромную дельту на Балтике, и промышленный город Штеттин на южной оконечности.

Я внимательно посмотрел на карту. Дельта не выходила непосредственно в море, а была почти полностью окружена двумя крупными островами: Воллин на востоке и Узедом на западе. В море можно было выйти только через три узких протока.

Я впервые приехал на Узедом, но, если верить карте, побывал неподалеку от острова несколько лет назад, когда посещал остров Рюген. Подняв глаза, я решил разглядеть Рюген, но увидел лишь почти идеальную прямую линию пляжа, исчезающую в дымке. На острове Узедом находились знакомые мне места: Свинемюнде, Герингсдорф, Цинновиц, а также более мелкие поселения вроде Козерова.

Но где же Пенемюнде? Мне потребовалось некоторое время, чтобы его найти. Он находился неподалеку от северо-западной оконечности острова Узедом, на побережье с видом на материк, на одном из трех рукавов Одера. Пенемюнде означает «устье реки Пене». На самом деле такая извилистая река, чуть шире ручья, проходила по материку и впадала в западный рукав Одера.

Вдруг слева от себя я заметил лестницу, ведущую к пляжу. Преодолев двести ступенек, я оказался на чистом, однородном песке. Положив одежду на плетеный пляжный стул и облачившись в заимствованные у Хартмута плавки, я решил хорошенько поплавать.

Потом я осматривал Козеров, оказавшийся сонной деревушкой. В конце концов пришел на железнодорожную станцию, на которую через некоторое время должен был приехать Хартмут. Ожидая, я расслабился и стал наблюдать за типичной жизнью маленького поселения. Из прибывшего с севера поезда вышло около ста человек. Вскоре я увидел усталого, но веселого Хартмута.

– Еще один день закончился, – проворчал он. – Не надо было сюда приезжать! – Он улыбнулся. – Ну а ты что делал?

Я рассказал ему, чем занимался.

– Значит, отдыхал, да? Полон энергии и идеалов? Ладно, ты сам напросился! Завтра поедешь со мной на завод.

На следующее утро мы сели в поезд и поехали в исследовательский центр, находящийся примерно в 40 километрах к северу от Козерова. Поезд состоял из старых вагонов, списанных Федеральным управлением железной дороги Германии в 1930 году и возвращенных исключительно для использования в военное время.

– Главный человек на заводе, – начал Хартмут, когда поезд отошел от станции Козеров, – доктор Вернер фон Браун – чрезвычайно успешный человек и движущая сила всего процесса. Он молод, по-моему, ему тридцать два года. – Он нахмурился. – К сожалению, он занимается только техническими вопросами. Видишь ли, еще у нас есть руководящая верхушка. За редким исключением руководители лишь отдают честь и входят в состав правления. Иначе говоря, они вставляют нам палки в колеса.

Я заметил, что Хартмут злится. А мне-то казалось, что с трудностями я распрощался на Восточном фронте.

– Запомни, это не частное предприятие, – напомнил мне Хартмут, качая головой, а затем добавил: – Тебе также придется забыть некоторые инженерные навыки, о которых ты помнишь с момента работы в «Сименс». Здесь не так уж плохо, но условия, бесспорно, другие.

Поезд ехал с приличной скоростью, лесополосы по обеим сторонам трассы стали редеть, как только мы выехали из Козерова. Перед нашими глазами предстали пастбища, на которых изредка попадались пасущиеся коровы. Справа появилась дорога, параллельная железнодорожному пути. Дамбы блокировали вид на море. Вскоре поезд остановился.

– Где мы? – спросил я.

– Это Дамеров. Когда-то здесь была деревня, но ее смыло во время шторма около ста лет назад. Теперь это всего лишь контрольная точка – первая из нескольких, которые мы должны проехать. – Он указал в окно. – Здесь тупиковый рукав реки Пене. Он почти подходит к рельсовому пути.

Охранник примерно пятидесяти лет, в невзрачной униформе ходил от скамейки к скамейке. Хартмут показал ему свой идентификационный жетон, а я – командировочное предписание. Охранник буркнул: «Ладно» – и пошел дальше. Вскоре мы снова отправились в путь.

Затем была краткая остановка в деревне Цемпин, а потом поезд, пыхтя, прибыл наконец в Цинновиц – одно время модный курорт, а сейчас территория, почти полностью занятая работниками Пенемюнде. Хартмут встал, и я вышел вслед за ним из поезда. Через ворота мы прошли в зал типичной для маленького городка железнодорожной станции. В зале было довольно оживленно; я заметил много людей в униформе сухопутных войск и авиации.

– Мы приближаемся к заводу. Станцию ты увидишь примерно с половины седьмого до семи утра, когда поезда из Свинемюнде и Вольгаста прибывают один за другим, а пассажиры пересаживаются на электрички. Это похоже на пересадку из Берлинского метрополитена на городскую электричку в час пик.

Нам потребовалось несколько минут, чтобы пешком добраться от станции Федеральная до станции Заводской терминал, представлявшей собой простую, низкую деревянную конструкцию с плоской крышей. Внутри здания не было кассы. На стенах висели различные объявления: расписание движения поездов, плакат «То, что ты видишь и слышишь, должно остаться в этих стенах» и простой указатель «К поездам».

В это время суток из нескольких ворот были открыты только двое. Мы представили наши документы людям в военной форме и вышли на длинную платформу, по обеим сторонам которой проходили железнодорожные пути. Слева, возле здания, был огромный стеллаж с велосипедами. Мы остались одни на платформе. Потом я заметил ожидающий нас поезд и воскликнул:

– Да ведь это же берлинская S-Bahn![1]

Я увидел знакомый современный поезд с большими окнами, стильным интерьером и автоматическими двойными дверями. Мы вошли в двери ближе к середине поезда и расположились у окна.

Раздался свист – поезд тронулся и стал стремительно набирать скорость. Быстрое клацанье переключателями и стук от перехода поезда на другой путь вскоре стихли, и мы увидели единственную колею, ведущую из Цинновица к южной проходной завода. Будучи частым пассажиром электричек, я ждал, что состав снова начнет набирать скорость, но этого не произошло.

– Почему он не едет быстрее? – воскликнул я.

Хартмут усмехнулся:

– Не думал, что ты сядешь в лужу! Напряжение в выпрямителе тока на станции не соответствует напряжению в двигателях поезда. Сейчас нет ни необходимости, ни средств для того, чтобы это исправить.

Поезд равномерно двигался вперед, гудение двигателей сопровождалось размеренным стуком колес. По обеим сторонам пути росли сосны. Мы проехали мимо перекрестка с опущенным шлагбаумом. Сирена поезда постепенно становилась громче, затем высота звука вдруг изменилась, и сирена стихла.

– Это Трассенхайде, – сказал Хартмут, когда мы проезжали через небольшую деревню. – Здесь останавливаются только несколько поездов. Когда-то тут хотели построить город с населением в тридцать тысяч или около этого. Может быть, построят после войны… – Он машинально и бессознательно постучал по деревянной скамейке. – Сейчас здесь только большой строительный лагерь, где в основном работают пленные из Восточной Европы. – Он умолк и выглянул в окно. – Сейчас ты увидишь лагерь. Это небольшой городок с типичными зданиями казарменного типа. Однако большинство зданий покажутся тебе довольно симпатичными и даже чуть-чуть напоминающими здания Третьего рейха. Конечно, ты не увидишь здесь колоссальных зданий, как в Нюрнберге, или громадных берлинских строений с колоннами. – Он кивнул. – Вот и лагерь.

Справа от нас появился забор из плоских сетчатых звеньев высотой более двух метров. За ним виднелись темные и унылые казармы, построенные на определенном расстоянии друг от друга. С другой стороны трассы деревья начали редеть, и мы увидели шоссе, параллельное железнодорожному пути, – единственную подъездную автодорогу к заводу. Появились типичные деревенские домики с пристройками. Поезд остановился у узкой, гудронированной платформы, обозначенной как Карлсхаген. Саму деревню не было видно за деревьями. Почти сразу же поезд снова отправился в путь. Хартмут поднялся:

– Нам сходить через минуту.

Мы подошли к двери, и я выглянул в окно. Лесные посадки внезапно закончились, словно были нарисованы на занавесе, который кто-то отдернул в сторону. Перед нами появилось несколько железнодорожных путей, и послышался стук колес – поезд переходил на другой путь.

Вдоль горловины железнодорожной станции стояли аккуратные двухэтажные дома, и мне вдруг показалось, что я очутился в пригороде большого города. Крутые скатные крыши домов были выполнены в стиле, который я изучал в Штутгарте, где находился знаменитый архитектурный факультет университета. Здания были построены в умеренном стиле из прочного огнеупорного кирпича, оштукатуренные снаружи, двух-, иногда трехэтажные, с боковыми окнами и ставнями. Они отлично вписывались в окружающий ландшафт, который слегка напоминал исторические места в Ротенбурге или Нюрнберге. Подъехав к крытой платформе, поезд остановился – мы добрались до места назначения.

В лагере находилось примерно двадцать одноэтажных зданий, расположенных в форме подковы. Все здания узкой стороной были обращены к дороге с односторонним движением и напоминали коров на водопое. Мы прошли мимо охранника у ворот и вошли в здание справа. Унтер-офицер быстро проверил мои документы.

– Доложитесь старшине четвертой роты в Haus Wuerttemberg![2] – отрезал он.

– Должно быть, это в здании, где живут магистры наук, – предположил Хартмут, когда мы пошли по тротуару. – Все эти одноэтажные здания заняты взводами VKN (Versuchs-Kommando Nord – экспериментальная команда «Норд», располагавшаяся в Карлсхагене, к западу от железной дороги на Пенемюнде на месте бывшего поселения Зайдлунг. – Пер.), в состав которого входит несколько рот, которыми командуют офицеры, подчиняющиеся полковнику. Управление создали для того, чтобы отзывать специалистов из регулярной армии, фактически оставляя их на военной службе. – Хартмут рассмеялся. – Итак, ты по-прежнему в армии! Тем не менее воинская повинность покажется тебе не крайне тяжелой, а просто досадной.

Любой, услышавший его замечание, немало бы удивился, ибо Хартмут носил мундир лейтенанта. Обстоятельства его приезда в Пенемюнде были чем-то схожи с моими. Отслужив в армии задолго до войны, он демобилизовался в звании лейтенанта запаса. Позже, начав работать в «Сименс», он получил задание возглавить строительство важного объекта в Пенемюнде. В 1941 году его призвали на фронт, но затем немедленно вернули обратно в Пенемюнде, на этот раз в качестве военного. Это изменение, никоим образом не отразившееся на качестве его работы, заставило его мириться со всеми недостатками военной службы. Кроме того, он лишился хорошей зарплаты и получал гораздо более скромное лейтенантское денежное довольствие.

– Во всех зданиях в этой части лагеря очень большие комнаты с двухъярусными кроватями. Тут живут механики и техники, чей статус напрямую зависит от обстоятельств, при которых их сюда перевели. Здесь воинское звание никак не влияет на должность. Представь себе, инженер в звании рядового командует механиками, некоторые из которых в звании сержанта. Степень магистра естественных наук, – продолжал Хартмут, – дает тебе некоторые привилегии при получении жилья. Кстати, я говорил, что зарплату ты будешь получать как гражданский инженер? Скорее всего, ты начнешь работать в третьей группе. Солдатам-механикам тоже выплачивается зарплата и надбавки за сверхурочную работу. Фиксированная ставка довольствия только у офицеров.

Мы остановились у двойных дверей серо-зеленого здания, и Хартмут прервал свой рассказ.

– Вот и пришли, – сказал он. – Я тебя оставляю. Береги себя. Увидимся в воскресенье на пляже.

Я смотрел вслед уходящему на станцию Хартмуту. Затем, внезапно разволновавшись, я повернулся и вошел в здание.

Глава 2. В Пенемюнде

Я оказался в длинном коридоре с белыми стенами. Посмотрев на большую доску объявлений, я понял, что пришел по адресу. Сначала здание показалось мне совершенно пустым. Шумы и запахи, столь характерные для военной казармы, полностью отсутствовали. Потом я услышал шелест бумаги и через полуоткрытую дверь справа увидел сидящего за столом сержанта. Одернув солдатский мундир, я вошел в комнату, вытянулся по стойке «смирно» и бойко объявил:

– Рядовой первого класса Хуцель в ваше распоряжение прибыл!

Сержант оторвался от чтения романа, улыбнулся и небрежно махнул рукой:

– Вольно. Я старшина четвертой роты, – сказал он, положив книгу на стол лицевой стороной вниз. – Предъявите ваши документы.

Я протянул ему документы. Просмотрев их, он произнес:

– Я возьму приказ о переводе и банковскую книжку, чтобы в бухгалтерии оформили документы. Итак, посмотрим… – Он повернулся к стенному шкафу с ключами. – Вы будете жить в комнате номер 108, на верхнем этаже, вместе с солдатом, доктором Виттигом. Зайдите ко мне позже за постельными принадлежностями и полотенцами.

Он вручил мне ключ. Взяв ранец, я снова встал по стойке «смирно», но старшина уже углубился в чтение романа. Пожав плечами, я ушел.

В 108-й комнате никого не оказалось. Она была довольно просторной, с окном напротив двери. У обеих стен находились койки. Кроме того, здесь были шкаф, стол, настольная лампа и два стула. В углу была раковина, из крана текла холодная вода. Как я узнал позже, горячая вода была в единственной на каждом этаже ванной комнате. Внезапно почувствовав усталость, я положил ранец, растянулся на пустой койке и стал вспоминать события последних нескольких дней. Я расслабился. Лишь один раз я услышал быстро стихший стук сапог по брусчатке. Заложив руки за голову, я наблюдал сквозь окно за облаками, медленно плывущими по синему летнему небу. В конце концов я задремал.

Проснулся я от голода. Солнце стояло высоко в небе. Я встал, засунул ранец под кровать и снова пошел к старшине, который по-прежнему читал. Я спросил, где мне можно поесть.

– Вам выдадут такие же карточки, как гражданским лицам, – ответил он. – С ними вы сможете покупать талоны в столовую в служебном здании. Или, если захотите, купите талоны на обед в одну из заводских столовых. Ужинать можно либо в служебном здании, либо в городе, куда доедете на поезде. В Цинновице есть несколько хороших ресторанов. – Он улыбнулся. – У нас нет комендантского часа, но при отъезде с острова Узедом обязательно берите с собой пропуск. – Он посмотрел на часы. – Карточки вы получите к вечеру. А на сегодня я выпишу вам талон. Кстати, в подвале служебного здания есть небольшой магазин, где продается колбаса, сливочное масло, варенье, печенье и тому подобное. По карточкам, конечно. – Он небрежно заполнил талон. – Держите. Я возвращаю ваше командировочное предписание. Пользуйтесь им как пропуском, пока я не выдам вам постоянный пропуск. Подайте заявку в службу безопасности завода, чтобы вам выдали жетон.

После обеда, оказавшегося лучше, чем в обычной столовой, я пешком отправился в отдел кадров. За пределами ворот лагеря я повернул направо и пошел по дороге на север: сначала мимо станции, которую мы проезжали утром. За пределами станции находился Зайдлунг – поселок, наполовину скрытый за деревьями, кустарниками и виноградными лозами. От легкого ветерка колыхалось развешанное белье. Я услышал приглушенные, но радостные детские голоса.

Далее находились ангары для технического обслуживания заводских электропоездов. Вероятно, ангары длиной 150 метров с четырьмя параллельными пу тями были частью берлинской и гамбургской надземки. Дорога проходила мимо главного входа в поселок, построенного в стиле Третьего рейха: в середине архитрава красовалась массивная свастика, длинные ряды одина ковых домов окружали здание контрольно-пропускного пункта.

Пройдя менее километра, я увидел большое изолированное строение из железобетона. Именно сюда я и шел – Werk Süd – «Завод-Юг» – в новое административное здание. Несмотря на то что оно было недостроенным, в нем уже работали. Признаки строительства были повсюду: оборудование, штабели из труб, кирпич, песок, гравий. Позади главного здания вытянулись двухэтажные времянки.

Я вошел в здание, наполненное шумом множества работающих пишущих машинок, и спросил капрала Дома, ставшего очередным примером «вольнонаемной» армии. Когда я представился, он обратился к симпатичной темноволосой девушке, печатающей на машинке.

– Фрейлейн Клингер, пожалуйста, передайте мне папку.

Она поднялась и поставила перед ним коробку с папками.

– Итак, вы… инженер-электрик.

«Ну, – подумал я, – наши переговоры значительно продвинулись вперед».

– У нас несколько заявок. Больше всего специалисты нужны господину Брютцелю в департамент BSM и господину Маасу в департамент BGS. Обратитесь к ним в первую очередь.

BSM означало Bord, Steuer und Messgeraete – летательные аппараты, система наведения и телеметрия, а BGS – Bau-Gruppe Schlempp – независимый департамент, отвечающий за строительные работы на заводе. Капрал Дом объяснил мне, как пройти в департаменты, и попросил передать Брютцелю и Маасу, чтобы они сообщили ему о результатах собеседования.

– Окончательное решение, – прибавил он, улыбаясь, – примет господин Сандермейер.

Казалось, никто не торопится подключить меня к работе. Никто не требовал от меня тщательно отрепетированного рассказа о времени до моего приезда в Пенемюнде. Я с трудом привыкал к царящей вокруг гражданской небрежности. Мне приходилось быстро отвыкать от привычки постоянно быть начеку, машинально винить себя за неаккуратность в одежде, разочаровываться от необходимости совершать марш-броски только ради того, чтобы не сидеть на месте. Я облегченно вздохнул. Летний воздух был чистым и свежим, полуденное солнце – ярким и теплым. Война казалась чем-то далеким.

Мне следовало отправляться дальше на север, и я сел в поезд. Я проехал мимо промышленных зданий, едва видимых сквозь аккуратно прореженные лесные насаждения. Над всеми зданиями возвышался огромный ангар длиной более 250 метров и почти такой же ширины. Позже я узнал, что ангар – это Fertigungshalle 1, или просто F-1 – производственный цех № 1. Этот ангар стали строить в секторе «Завод-Юг» в первую очередь и скоро должны были сдать в эксплуатацию.

Я вышел из поезда на станции Werk Nord – Завод-Север и, время от времени спрашивая дорогу, направился по оживленным улицам с офисными и лабораторными зданиями. В конце концов я прибыл в здание департамента BSM.

В большом, уютном кабинете на втором этаже я встретился с господином Брютцелем и его помощником, господином Генгельбахом. Между нами состоялся, как мне показалось, бесконечный разговор в основном о моем профессиональном опыте. Мне стало не по себе от их явного нежелания принять меня на работу немедленно. Я убеждал себя, что им необходимо оценивать любого новичка, но логические доводы мне не помогли. При прощании господин Брютцель был вежлив и доброжелателен, но не выказывал никакой заинтересованности в моих навыках. Я с опаской подумал о перспективе вернуться на русский фронт.

Обогнув железнодорожную станцию, я вскоре добрался до района департамента BGS, где находились жилые и офисные здания.

С самого начала я почувствовал совсем иную атмосферу. Господин Маас – грузный, беззаботный, веселый человек с хорошим чувством юмора – кратко поговорил со мной о моем опыте работы, а затем объявил, что немедленно примет меня на работу в свой департамент.

Я с энтузиазмом согласился. Мне даже в голову не пришло, что, возможно, я не буду работать непосредственно с ракетами. Но в то время мне все казалось прекрасным – я собирался присоединиться к команде Пенемюнде. Воспоминания о русском фронте уходили в прошлое. Немного поболтав с господином Маасом, я ушел. Я прогулялся до станции по залитым солнцем улицам, затем в тени величественных сосен, которые росли здесь задолго до начала строительства завода, сел на ближайший поезд и вернулся в центр.

Несколько дней прошли без особых событий. Один день я провел на пляже в Козерове. С нетерпением ожидая назначения на должность, я не понимал, почему это занимает столько времени. Я убежден, что человек без дела – самое несчастное существо. Кроме того, мне еще предстояло впервые увидеть ракету. Однажды вечером Хартмут пообещал, что на следующий день покажет мне завод.

Я только что побрился и надевал мундир.

– Осталось пять минут, – сказал Виттиг.

Он имел в виду регулярную утреннюю перекличку – излишнее мероприятие, оставшееся от регулярной военной службы. Я несколько раз наблюдал за ней в окно, но сегодня мне предстояло идти на перекличку самому.

Солдаты-магистры и солдаты-доктора наук выстраивались в три нестройные шеренги напротив здания, идя вразброд, затягивая ремни и застегивая мундиры. Старшина беззаботно шел по тротуару. Крики из шеренг побуждали его поторопиться.

– Мы опоздаем на поезд!

Возгласы смешивались с шутками и замечаниями в адрес опаздывающих. Я с удивлением ждал, что будет дальше. Послышалась скучная, еле слышимая и усталая команда:

– Равняйсь. Налево. Шагом марш.

Вот и все. Странный был у нас вид. Единственное наше «оружие» – портфели, небольшие книги, различные свертки. Несколько человек жевали бутерброды. В шеренге стоял гул разговоров. Я пытался идти в ногу с мужчиной впереди меня, потом с тем, кто шел позади меня. Это оказалось невозможно. Наступив на пятки впереди идущему мужчине, я принялся поспешно извиняться. С чисто военной точки зрения в шеренге царил хаос, с личной точки зрения – увеселение.

На станции нам никто не приказал остановиться. Мы просто смешались с толпой гражданских лиц из деревни. По сей день мне непонятно, куда в тот день подевался старшина. Может быть, он ушел в служебное здание. И тогда, и сейчас мне невдомек, зачем мы вообще оставались на военной службе.

– Завод-Север!

Поезд резко остановился, поднялся шум – пассажиры стали выходить из вагонов. В вагонах осталось только несколько человек, ехавших до станции Werk West – Завод-Запад – территории ВВС, одно время тесно связанной с Пенемюнде, но теперь в значительной степени независимой. Там родилась Kirschkern – «Вишневая косточка», также известная как самолет-снаряд Фау-1. Я последовал за толпой в Haus 4 – Строение-4, где должен был встретиться с Хартмутом.

Глава 3. Научным фантастам и не снилось!

Я почти взбежал вверх по широким ступеням лестницы между колоннами и стремительно вошел в одну из трех дверей – главный вход в Строение-4. Я оказался в маленьком вестибюле, в дальней части которого была лестница впечатляющих размеров. Из закутка вышел охранник и потребовал предъявить документы. Я спросил его, где мне найти Хартмута, и он отправил меня в глубь здания.

Комната с выкрашенными в серый цвет стенами была переполнена мебелью. У стены стояли три чертежных доски, захламленные чертежами, за которыми работали несколько человек. Слышался приглушенный разговор. С противоположной стороны находились письменные столы и столики, заваленные чертежами и каталогами. На стенах висели только календарь и несколько мелких фотографий. Я сел и стал ждать. Наконец, пришел Хартмут.

– На север ходит автобус, – сказал он. – Но сначала мы немного прогуляемся, и я покажу тебе здешние достопримечательности.

Мы пошли по мощеной заводской дороге. Ту прогулку я живо помню до сих пор. Сначала мы прошли мимо исследовательской лаборатории материалов – двухэтажного кирпичного здания. На другой стороне улицы находилась травильная установка с камерой сгорания. Затем я увидел сверхзвуковую аэродинамическую трубу – самую большую в мире, а напротив нее гортанно ревущую установку для производства жидкого кислорода. Цех технического обеспечения испытательных стендов – IW Nord – был напротив лаборатории клапанов и цеха техобслуживания. Мы вышли на перекресток, и вдали я увидел огромный ангар сборочного цеха и цеха монтажа узлов. Дальше по дороге находилось уже знакомое здание департамента BSM.

Через десять минут мы пришли на территорию хранилища топлива. Здесь было несколько деревянных построек, множество выстроенных по порядку цилиндрических топливных емкостей, железнодорожные цистерны, автоцистерны и т. д. Повсюду висели таблички Rauchen Verboten – «Не курить!». Отсюда дорога вела в густой лес. Мы остановились.

– А теперь испытательный полигон, – объявил Хартмут. Заметив мое воодушевление, он улыбнулся. – До испытательного стенда номер 7 двадцать минут ходьбы. Мы поедем.

Сев на проезжавший мимо грузовик, мы отправились по прямой дороге через лес. Когда дорога стала плавно поворачивать вправо, Хартмут пояснил:

– Мы начнем путешествие с P-1 – Pruefstand 1 – испытательного стенда номер 1 (ИС-1), а потом пойдем к ИС-7 – крупнейшему. Смотри! Стенд видно сквозь деревья.

Испытательный стенд № 1 представлял собой большой бетонный блок, увенчанный сложной стальной надстройкой для статических испытаний ракеты А-4, позже названной Фау-2. Хартмут детально описал процесс испытания.

Перед моими глазами предстал новый мир: молибденово-стальная трубчатая конструкция пламеотражателя ракетного двигателя, охлаждаемая водой, подаваемой под высоким давлением из соседней насосной станции, находилась намного ниже хвостового захвата пусковой установки, удерживающей ракету до выхода двигателя на режим полной тяги; бетонная стартовая площадка, построенная таким образом, чтобы железнодорожные цистерны с топливом подъезжали непосредственно к испытуемой конструкции и их можно было подсоединять к трубопроводам, подающим топливо в ракету; разумная простота всего комплекса сборки. Массивный фундамент был и в комнате с регистрирующими приборами, маленьком цеху, офисе, под цилиндрическими емкостями со сжатым азотом, водосточными резервуарами и многим другим вспомогательным оборудованием. Пока мы осматривали стенд, мое волнение усиливалось возрастающим нетерпением увидеть ракету. Но ИС-1 был пуст, поэтому я поторопил Хартмута на ИС-7.

Большой ангар ИС-7 маячил над деревьями. Он был примерно 30 метров в высоту, 45 метров в ширину и 60 метров в длину – достаточно большая территория, чтобы помес тить туда дирижабль приличных размеров. Но это была только одна часть ИС-7, который на самом деле занимал весь испытательный полигон. В центре стенда находилась огражденная зона в форме эллипса, окруженная высоким земляным валом, мало чем отличающаяся от американских футбольных стадионов или римского амфитеатра. В определенной точке эллипса располагался большой симметричный пламеотражатель ракетного двигателя, установленный в широкой бетонной канаве. Во время проведения испытаний подвижная конструкция с ракетой выкатывалась на площадку и устанавливалась над пламеотводящим каналом, где ракету заправляли топливом, проверяли и в конце концов запускали. Когда ракета находилась над пламеотводящим каналом, выполнялось подсоединение пневматического, приборно-измери тельного оборудования и силовых проводов.

При статических огневых испытаниях три огромных насоса в земляном валу перекачивали тысячи галлонов воды в минуту через охлаждающие трубы пламеотражателя ракетного двигателя. Внутренняя поверхность пламеотражателя охлаждалась, поэтому температура выхлопных газов не превышала 4500 градусов по Фаренгейту.

Рядом с пламеотражателем был стартовый стол – обычная бетонная плита, поддерживающая стальную конструкцию в виде стола и мачту кабеля. В дальнем конце земляного вала располагался центр управления – массивный бетонный отсек с кабинетами, цехом, комнатами с регистрирующими приборами, помещением для кабельного, контрольно-проверочного и пускового оборудования и перископами для наблюдения за ракетой из укрытия.

За пределами земляной конструкции находились многочисленные вспомогательные устройства: стенды для калибровки двигателей и комплектующих без заправки топливом, которую можно провести в любой момент, электростанция с генераторами и батареями широкого диапазона напряжений и частот, трансформаторная подстанция, территория для хранения топлива. Все это я увидел, пока мы приближались к ангару и Хартмут вводил меня в курс дела. Теперь мы вошли в огромный ангар.

Мне потребовалось время, чтобы глаза привыкли к освещению в помещении после яркого солнечного света. Но я сразу уловил бурлящую деятельность. Гул небольших транспортных средств и шум вспомогательных электродвигателей перемежался прерывистым, резким свистом сжатого газа (вскоре я узнал, что это азот, используемый для проверки клапанов и других составляющих, работающих под высоким давлением). Слышался голос, снова и снова приказывающий переключать тумблер на приборной панели. Два мостовых крана скрипели, гудели и грохотали в унисон с потоком отрывистых, громких приказов.

– Сюда! Держи! Опускай!

Лязг металла и тысячи других незнакомых мне звуков слились в дисгармоничный шум. Из окон, расположенных высоко на противоположной стене, сквозь дымку проникали солнечные лучи.

Постепенно мои глаза привыкли к темноте, и тогда я увидел их – четыре необычные конструкции в нескольких метрах от нас, возвышающиеся над нами в приглушенном свете. Я тогда подумал, что они из какого-то научно-фантастического фильма, вроде «Женщина на Луне»[3].

Я просто стоял и пялился, открыв рот в молчаливом восклицании. Затем я медленно обошел вокруг них. Они были оснащены как классический космический корабль – гладкие, в виде торпеды, по ним было невозможно догадаться о том, что внутри их сложные механизмы. Они стояли на кончиках четырех стреловидных крестообразных стабилизаторов. По сегодняшним меркам ракета А-4 небольшая – 14 метров в высоту, но тогда для меня это был самый большой из увиденных реактивных снарядов. Они были выкрашены в тусклый, оливково-зеленый цвет. Хартмут сказал, что из-за формы и цвета ракета получила прозвище «огурец». Я рассмеялся, и атмосфера зачарованности рассеялась.

Я отвел взгляд от ракеты и последовал за Хартмутом к стоявшим в ряд большим боксам у противоположной стены. Здесь можно было лучше рассмотреть реактивные снаряды, установленные на платформах различной высоты. Суживающаяся хвостовая часть фюзеляжа со стабилизаторами на всех этих ракетах отсутствовала, поэтому я смог разглядеть ракетный двигатель.

Хартмут старательно объяснил мне, для чего предназначено множество трубок, трубопроводов, клапанов, проводов и контейнеров. Его монолог изобиловал совершенно незнакомыми мне терминами, которые сегодня известны каждому школьнику: жидкое топливо, камера сгорания, сопло, паросиловая установка, парогазогенератор, тяга, удельный импульс, отношение масс, предельная скорость. Я уверен, что тогда лишь отчасти понял принципы действия механизмов, которые вскоре стали для меня привычными. И меня заворожило увиденное, существовавшее прежде только в моем воображении.

– А-4, – продолжал Хартмут, – настоящая баллистическая ракета. Когда двигатель отключается, что мы называем Brennschluss – «срыв пламени», система управления полетом тоже выключается. Остаток пути ракета преодолевает со скоростью, приобретенной во время движения с работающим двигателем.

Мы поднялись на одну из платформ с ракетой без хвостовой части, двигатель которой был полностью открыт.

– В состав топлива входит жидкий кислород и 75-процентный спирт. Они доставляются в камеру сгорания с помощью этого турбонасоса. Для работы турбонасоса применяется пар, генерируемый 80 процентами перекиси водорода, разлагаемой жидким катализатором – перманганатом калия вот в этом газогенераторе.

– Скорость подачи насосом, должно быть, довольно высокая, – рискнул предположить я.

Хартмут кивнул:

– Около 5000 литров в минуту для спирта, 4500 литров в минуту для жидкого кислорода.

– Ты упомянул баллистическую траекторию, – сказал я, когда мы снова спустились на пол ангара. – Какова ее длина?

– Номинально 320 километров. Срыв пламени наступает через 63 секунды после запуска, ракета набирает высоту примерно 30 километров. В этот момент ракета движется со скоростью около 5300 километров в час по наклонной траектории. Набрав высоту примерно 100 километров, ракета принимает горизонтальное положение, и ее скорость падает до 4183 километров в час. Во время спуска сопротивление воздуха замедляет ее движение, и скорость сближения с целью перед ударом становится равной 2815 километров в час. Поражение цели происходит примерно через 320 секунд после запуска.

Мы поднялись на верхний уровень боксов, и я прислонился к перилам, чтобы с волнением разглядеть каждую деталь и поразмышлять о только что увиденном. Напротив нас обслуживалась передвижная конструкция, перевозящая ракету для испытаний. Очевидно, ее только что вкатили через огромные, по-прежнему открытые двери в конце ангара. Сквозь открытые двери я увидел земляную дамбу и верхнюю часть передвижной конструкции. Пустая конструкция Meiller-Wagen – майлерваген – медленно передвигалась по центру ангара. Я спросил Хартмута об этом странном транспортном средстве. По его словам, это был специально разработанный дорожный прицеп для транспортировки ракеты А-4, служащий одновременно для установки ракеты в вертикальное положение и как площадка для обслуживания во время подготовки к пуску.

Майлерваген только что освободили от груза, и началась подготовка ракеты к статическому испытанию.

– Снимай штаны! – закричал Хартмут, стараясь перекричать шум.

Я рассмеялся. Он пояснил, что так они говорят, когда с ракеты снимают хвостовую часть. Множество хвостовых частей лежало на полу или висело на специальных стойках по всей длине ангара.

– Пошли. – Хартмут коснулся моей руки. – Мы должны спешить, чтобы бегло осмотреть весь испытательный полигон.

Я неохотно спустился вслед за ним с боксов. Мы вы шли на солнечный свет, и дверь за нами закрылась. Шум работающих кранов, крики, свист стали слабее и смешались с приглушенными звуками, доносящимися из соседней лаборатории электроники и механического цеха.

Мы пересекли лужайку, отделявшую нас от массивного, бетонного центра управления ИС-7, располагавшегося вдоль земляного вала. Мы прошли мимо огромной кучи угля, резко выделявшейся черным пятном на фоне летней зелени. Я вспомнил холодную зиму в Берлине и России, где мы были готовы отдать почти все наше довольствие за несколько ведер угля.

Внутри центра управления ИС-7 располагались просторный кабинет, конференц-зал, небольшая спальня с двухъярусными койками, душевая и уборная. Пройдя через здание, мы вышли на улицу и через несколько минут оказались у края пламеотводящего канала.

Массивная металлическая испытательная конструкция, надежно удерживающая А-4, которую я увидел из ангара, сейчас передвигалась в центр пламеотводящего канала. Кабельные соединения и приборно-измерительное оборудование были подготовлены для статического огневого испытания, шла заправка топливом. Ракета жалобно выла, стонала и потрескивала, словно жалуясь, пока ее заправляли смертельно холодным жидким кислородом. Белый иней покрывал фюзеляж, а влага конденсировалась в воздухе и застывала у нижнего топливного бака.

Мы с Хартмутом поднялись на лифте на вторую платформу, где механики проверяли и готовили ракетную паросиловую установку к запуску. Испытательная установка была сконструирована гениально. Установленная в карданном подвесе опора позволяла раскачивать ракету в двух плоскостях до 5 градусов под углом к вертикали для управления полетом ракеты и проведения контрольно-измерительных испытаний при статическом огневом испытании. Весовое оборудование «Толедо», произведенное в Германии, с установленной на нем видеокамерой измеряло тягу двигателя с помощью рычажной системы обработки данных в диапазоне от 100 до 1. К дополнительным устройствам относились релейные шкафы и распределительные коробки, система огнезащиты, приборные линии, передвижные и съемные рабочие платформы. Пока мы спускались в лифте, я с надеждой произнес:

– Теперь бы еще увидеть само испытание.

– Ну, это запросто, – заметил Хартмут и через заднюю дверь вошел в центр управления. Вскоре он вернулся, улыбаясь. – Нам повезло. Заканчивается топливная заправка, испытание должно начаться через пятнадцать минут. Без специального допуска нельзя войти в диспетчерскую, но начальство ИС-1 подготовило для нас места. Нужно поторапливаться.

Мы вошли в туннель рядом с центром управления и торопливо прошагали обратно на ИС-1. Там мы поднялись на двенадцатиметровую платформу, откуда беспрепятственно открывалась панорама ИС-7.

Нас окружали красоты, от которых захватывало дух. Природа резко контрастировала с рукотворным чудом напротив нас. Справа было Балтийское море, спокойное и искрящееся в теплых лучах июльского солнца. Ленивые волны ласкали жемчужно-белый песок на пляже, а далеко внизу по береговой линии мягко раскачивался толстый камыш. Ветерок дул с реки Пене в сторону материка. Густой лес на острове сливался с лесными зарослями материка, уходя далеко за горизонт на западе. То тут, то там попадались уединенно стоящие строения – здания «За вод-Запад» люфтваффе, шпиль собора маленького городка Вольгаст на материке. Пока я наблюдал за природой, спустился самолет и скрылся за деревьями, окружающими аэропорт на «Завод-Запад».

Рядом с земляным валом ИС-7, отделенная от него узкой полосой деревьев, лежала в сторону моря большая спрофилированная территория. На ней стояла только конструкция Vidal-Wagen – видальваген (младшего брата майлервагена). Этой территорией был испытательный стенд № 10, изначально предназначенный для запуска ракет после их усовершенствования.

За ИС-10 находилась северная оконечность острова Узедом, а далее – море. По словам Хартмута, в ясные дни можно увидеть островок Ойе, где прежде испытывались ракеты А-5 – уменьшенная версия А-4. В такие дни удается увидеть даже белые скалы далекого острова Рюген.

Я сосредоточил внимание на ИС-7, где случайные крики рабочих и вой двигателя платформы смешивались с непонятными фразами из системы громкоговорящей связи. Те, кто готовил ракету к запуску, постепенно, словно под действием невидимой силы, исчезали в центре управления. И вот с площадки убежал последний человек, махнув рукой человеку у перископа – «все в норме».

И внезапно ИС-7 превратился в молчаливую пустыню. Только тонкая, закручивающаяся струйка пара, выходящая из-под консоли стабилизатора, свидетельствовала о том, что время не остановилось. Секунды тянулись, как минуты. Все замерло. Затем мое внимание привлек ястреб, лениво парящий над деревьями. Я бессознательно следил за его изящным полетом.

Неожиданно тишину прорезал вой сирены. Через мгновение она смолкла.

– Началось, – прошептал Хартмут.

Струя пара уменьшилась, затем исчезла. Я услышал слабый свист сжатого газа.

– Идет предварительный наддув бака жидким кислородом, – объяснил Хартмут.

Шипение несколько раз то прекращалось, то возобновлялось. Через секунду у хвостового отсека ракеты вспыхнуло яркое пламя.

– Зажигание!

Хартмут едва успел произнести это слово, как послышался двойной резкий щелчок. В тот же миг из хвоста ракеты вырвалось оранжевое пламя, несколько секунд извиваясь и пульсируя, словно живое существо. Затем пламя стабилизировалось и стало вертикальным. Я услышал негромкий рокочущий звук.

– Предварительная ступень… Теперь смотри!

Внезапно пламя стало ярко-желтым и вырвалось в пламеотводящий канал. Затем оно приобрело ромбовидную форму. Выхлопные газы, смешавшись с водяным паром из подтекающих труб системы охлаждения, резко вздыбились над пламеотводящим каналом. Невероятный шум давил на мои ушные перепонки и грудь. Сначала рев был устойчивым, потом стал прерывистым, а облака дыма и пара стали пульсировать в определенном ритме.

Шум стал невыносимым. Последние 60 секунд показались вечностью. Затем пламя стало быстро убывать, а потом исчезло. Далее стих пронзительный свист клапанов топливных баков и шум распыляемой воды.

Почти сразу же инженеры и механики наводнили площадку и сосредоточились на результатах испытания. Платформы подняли, начали проводить защитные мероприятия. Я повернулся к Хартмуту:

– Я под впечатлением! Какой звук!

Именно шум всегда оставлял у меня самые незабываемые впечатления. Не только своей громкостью, которая не поддается описанию. Шум обрушивается на вас с реальной физической жестокостью, разрывая и скручивая внутренние органы. Шум может вызвать у вас не только дискомфорт, но даже боль. И он повсюду, от него не спрятаться. Только услышав рев ракетного двигателя с близкого расстояния, вы поймете, что это такое.

– Я понимаю тебя, – произнес Хартмут. – Ты под огромным впечатлением, но так будет всегда. К запускам ракет невозможно привыкнуть. Их звук всегда удивителен. Теперь, – он указал на ИС-7, – они будут отключать приборы и технику, сливать остатки топлива из баков, собирать камеры, просматривать диаграммы самописцев, чтобы проверить, можно ли испытывать другую ракету. Это не так чарующе, как запуск, но эта работа важна.

Вдруг меня понесло.

– Хартмут, канцелярская проволочка… Повлияй, чтобы меня поскорее приняли.

Мы спускались с ИС-1, и два механика, услышав мои слова, удивленно на меня посмотрели. Я едва обратил на них внимание.

– Я так долго этого ждал, – продолжал я. – Пожалуйста, позвони еще раз в отдел кадров, а?

Улыбнувшись, Хартмут кивнул.

– Учебники, отчеты, результаты испытаний, основные принципы… Я все нагоню!

Хартмут широко улыбался, но молчал. По сей день я благодарен ему за то, что он не испортил то мгновение своим трезвым реализмом. Тогда я витал в облаках и был уверен, что не имею права терять ни минуты, ибо волокита негативно повлияет не только на меня, на ракетостроение, но и на всю страну.

«Я ни о чем не могу тебе рассказать, – писал я в ту ночь Ирмель, – но сегодня самый радостный день в моей жизни…»

Глава 4. Работа и бедствие

На следующий день я получил официальное назначение на должность инженера-проектировщика BGS в департамент электрических приборов. После увиденного накануне данная новость спровоцировала у меня разочарование и неуверенность. Я позвонил Хартмуту.

– Я бы на твоем месте не расстраивался, – предупредил он. – Департамент BGS хорошее место для новичка, там ты ознакомишься со всеми стадиями производства. Между тем помни о своей цели и жди.

Конечно, он был прав. Я на самом деле мало знал о Пенемюнде и организации процесса производства. В том, чтобы обучаться, работая в привычной для меня сфере, несомненно, было преимущество. И потом мне не хотелось менять свое мнение после того, как я ответил согласием Маасу. Умиротворенный, хотя по-прежнему разочарованный, я с нетерпением ждал следующего утра.

Начальником департамента был Зигмунд Мюллер – симпатичный и гениальный человек. Мюллер долго работал в крупном промышленном концерне AEG и несколько лет провел в Китае. Он посвятил свою жизнь планированию электроснабжения и распределению электроэнергии на крупных промышленных предприятиях и заводах. Я многому у него научился за последующие несколько недель.

Департамент BGS подразделялся на отделы, которые выполняли все основные строительные работы в Пенемюнде. Вскоре я почувствовал себя в своей тарелке, ибо моя нынешняя работа была тесно связана с моей деятельностью в «Сименс». Летели дни. Я работал, а это самое главное. Инспектирование строительных площадок, посещение насосных станций, переговоры с субподрядчиками вскоре приобрели для меня своеобразное очарование, присущее крупномасштабному производству. О русском фронте я уже почти не вспоминал.

Но забыть о том, что война продолжается, не удавалось. Предупреждения о воздушных налетах, в основном ночью, стали в Пенемюнде обычным явлением, хотя никто не воспринимал их всерьез. Этот регион был излюбленной мишенью ночных бомбардировщиков и использовался как коридор для воздушных налетов на Берлин. Кстати, бомбардировки участились по всей Германии.

– Мне очень жаль сообщать об этом, – сказал я как-то Мюллеру, – но насосные станции Пляж Карлсхаген и Деревня не будут сданы в срок, если вообще будут построены. То же самое касается силовых распределительных щитов в производственном цеху номер 1, куда комплектующие поставляются не вовремя.

– Что случилось? Я видел судовые документы всего несколько дней назад.

– Сегодня утром звонили из компании «Сименс». Во время очередного воздушного налета два дня назад был разрушен завод по производству выключателей. Они эвакуируют оборудование для аварийных объектов за пределы Берлина, но никто не знает, когда они снова откроют производство. И нет инвентарной описи. Из-за недальновидности ее долгое время не проводили.

Мюллер вздохнул, ибо много повидал и не строил иллюзий. Он потянулся к папке.

– Я разговаривал с Маасом, и точно такая же ситуация с другим оборудованием. Например, с клапанами. Но они еще остались у нас на складе. Мы совершим рейд на предприятия в Мукран, входящие в состав Arbeitsfront – гитлеровского трудового фронта.

Достав из папки карту, он разложил ее так, чтобы была видна восточная половина близлежащего острова Рюген. Между курортами Зассниц и Бинц находилась обширная область, обозначенная KdF-Bad Mukran. На карте были планы строений и ландшафт местности. Название было мне знакомо. После начала Второй мировой войны многочисленные гигантские, спонсируемые правительством строительные проекты находились на различных стадиях завершения, в том числе чудовищно огромные здания в Нюрнберге и большие залы заседаний рейхстага. Департамент BGS участвовал в некоторых из этих проектов, которые с началом войны заморозили. Среди крупнейших проектов был тот, о котором говорил Мюллер, Kraft durch Freude – «Сила через радость» – пляжный курорт в Мукране (KdF-Bad Mukran).

– Только посмотрите! – воскликнул Мюллер. – Одно из зданий длиной в полтора километра. И оно почти построено, установлена сантехника, подведено электричество. Настоящая золотая жила! До сих пор никто не мог туда попасть из-за чрезвычайной охраны. Но Маасу удалось получить ограниченный допуск на вывоз некоторого оборудования. Вы туда поедете, выберете то, что нам нужно, и организуете транспортировку. С вами поедет господин Бохман, он отберет необходимые клапаны.

К полудню понедельника, 16 августа 1943 года, наша небольшая группа добралась до Бергена – маленького городка в самом сердце очаровательного острова Рюген. Там мы встретили господина Альгримма – представителя команды, управляющей зданием Мукрана.

На следующее утро Альгримм повел нас по узким, извилистым дорогам через густые буковые заросли, по холмистой местности, где созревали зерновые. Нашим первым пунктом назначения стал небольшой курортный приморский город Бинц, расположенный в 20 километрах к востоку. Там мы забронировали номера в гостинице «Гамбургерхоф», а затем отправились на север, к Мукрану, по второстепенной дороге.

Здесь береговая линия резко прерывалась крутыми меловыми утесами, столь характерными для Рюгена и островов на юге Швеции. Наверху утесы обрамляли темно-зеленые леса, а внизу – синее море. По летнему небу плыли пушистые облака. Издали курорт казался длинной стеной, упирающейся в утес. Чем ближе мы подходили, тем отчетливее становились его очертания, которые я видел на карте Мюллера. Некоторое время ушло на поиски сторожа, потом мы попросили отвести нас к водяному насосу и перерабатывающему заводу.

Насосный завод, похожий на замок, располагался на вершине холма. По словам наших сопровождающих, он был почти готов к запуску; не хватало только нескольких комплектующих, которые так и не доставили. Пока мой товарищ подробно уточнял, что ему нужно, я поднялся на плоскую крышу здания.

Внизу, почти на берегу, в обе стороны растянулся колоссальный курорт KdF-Bad. Шестиэтажное здание длиной почти 2 километра построили таким образом, что все номера были с видом на море. Через равные расстояния находились десять крыльев здания, каждое из которых имело округлые очертания сверху. В этих крыльях располагались служебные помещения, а на самом верху, прямо над морем, находились застекленные столовые и помещения для отдыха. Между крыльями здания был сверкающий пляж Рюген, известный своей широкой белой песчаной полосой. Он переливался на солнце, ожидая отдыхающих, которые, возможно, никогда сюда не приедут.

Я повернулся на звук шагов – Альгримм забрался на крышу.

– Какая вещь! – сказал он, кивнув в сторону здания. – Столько сил потрачено, и вот стоит, гниет. А в довершение всего вы, ребята, начали разграбление.

Альгримм покачал головой. Он был в Мукране с самого начала строительства и посвятил ему большую часть жизни. Я понимал его ненависть к войне, но до него не доходило, что и война, и строительство курорта движения «Сила через радость» были идеями одного человека.

Остаток вторника, 17 августа, мы осматривали главное здание, составляли каталоги автоматических выключателей, распределительных щитов и трансформаторов, которые так требовались в Пенемюнде. После приличного ужина в одном из до сих пор работающих ресторанов в Бинце и неторопливой прогулки по набережной в теплом летнем сумраке мы отправились в гостиницу. Я сразу же уснул.

Вскоре после полуночи меня разбудил стук в дверь – пришел мой коллега из Пенемюнде. Я протянул руку, чтобы включить свет.

– Не включай свет. Просто слушай! – прошипел он.

Я услышал привычный гул ночных бомбардировщиков.

– Иди сюда. Окно коридора выходит на море.

Я последовал за ним в коридор. Ночь была ясная, и свет полной луны отражался от крыш и оконных стекол. Здания, улицы, деревья были хорошо видны, словно в мягком солнечном свете. А над морем, на высоте не более 600 метров, летели бомбардировщики.

– Англичане, – пробормотал я. – Они всегда прилетают ночью. Интересно, какова их цель на этот раз.

Мой товарищ пожал плечами. Целей у бомбардировщиков было много: Берлин, Штеттин, завод по производству синтетического бензина. Кроме того, они всегда использовали отвлекающие маневры, чтобы сбить с толку наших ночных истребителей.

– В этом направлении находится Пенемюнде, – запоздало сообразил я.

– Верно, но они так часто пролетали над Пенемюнде, что либо не знают, что летают над Пенемюнде, либо ждут, когда будут готовы производственные мощности. Ну, посмотрим. Я просто хотел тебя предупредить. Я иду спать. Спокойной ночи.

Рев бомбардировщиков слышался более часа. Долгое время я не мог заснуть, у меня возникло странное предчувствие.

На следующее утро я проснулся, ощущая тот же страх.

– Попробуйте связаться с Пенемюнде по телефону, – сказал я сторожу Мукрана. – Узнайте, нет ли там проблем.

Много часов спустя, когда мы составили каталоги и подготовили графики доставки оборудования, которое заберем с собой, сторож сообщил, что не смог дозвониться.

– Что-то случилось на линии. Может быть, повреждения в Грайфсвальде? – предположил он.

Грайфсвальд? Но там бомбардировщикам делать нечего. Мое предчувствие переросло в уверенность. Я попросил сторожа позвонить снова. Покачав головой, мы вернулись к работе с усиленным энтузиазмом. Ближе к вечеру прибежал запыхавшийся сторож.

– Здесь женщина… Ее муж работает в BGS… Он ей позвонил. Сказал, что ему пришлось дозваниваться из Анклама на материке.

Мы окружили сторожа. Я крикнул:

– Что? Что он ей сказал?

– Он хотел заверить ее, что все в порядке. Он не вдавался в подробности. Просто сообщил, что дела довольно плохи.

Пенемюнде бомбили. Мы с коллегой переглянулись. Наконец, я нарушил молчание.

– Все в порядке. Давайте заканчивать, – обратился я к нашему хозяину. – Господин Альгримм, пожалуйста, узнайте, когда ближайший утренний поезд, на котором мы сможем уехать.

Настроение у нас было паршивым. Я плохо спал ночью. На обратном пути я все думал о том, насколько сильно разбомбили Пенемюнде и как это повлияет на нашу работу. Я вспомнил длинную вереницу бомбардировщиков, увиденных ночью. Сколько их было? Насколько точным оказалось попадание снарядов?

Первые свидетельства того, что произошло в тот день, я увидел, когда шел по мосту в Вольгасте и входил в железнодорожную станцию на острове. Только что прибыл поезд с восточной части острова. Толпа была гуще, чем в час пик, только теперь в ней было много раненых, в ос новном мужчин, забинтованных, с поддерживающими повязками на руках, на костылях и с огромным багажом. Складывалось ощущение, что началась эвакуация. Не было времени задавать вопросы. Наш поезд на восток оказался почти пуст. Деревни, которые мы проезжали, выглядели уютными, цветущими и мирными. Я рассматривал их с тревогой и нетерпением. Как там Хартмут? Что случилось с заводом? Почему поезд так медленно едет?

На заводской станции в Цинновице было необычно многолюдно. Проходя сквозь толпу, я уловил отрывки разговоров. Люди пережили нечто ужасное, и мои опасения усилились. Затем мой товарищ заметил приятеля с завода. Я не помню его имени.

– Мы только что из командировки. Что случилось? Как там?

Мужчина неуверенно покачал головой:

– Сильно пострадали жилой сектор и сортировочная станция. Я не ходил дальше, но знаю, что несколько ангаров уничтожены и Строение-4 сгорело.

– А люди? Много жертв? – как-то нерешительно спросил мой товарищ.

– Боюсь, что много. – Мужчина печально кивнул. – Говорят, погибло примерно тысяча человек. Много женщин и детей. Большинство пострадавших были в лагере Трассенхайде.

Торопливо извинившись, он ушел.

На заводской станции ничего не изменилось, не считая большего, чем обычно, притока пассажиров. Однако вместо привычных наземных электричек нас ждал старый паровоз с допотопными вагонами. Все электропоезда были либо полностью уничтожены, либо серьезно повреждены, кроме одного, который во время бомбардировки находился в Цинновице. Однако даже уцелевший электропоезд использовать не удалось из-за повреждения провода для воздушной линии электропередачи.

Первые воронки от бомб мы увидели, проезжая здание телетайпа. Количество воронок постоянно увеличивалось по мере нашего приближения к заводу. Время от времени создавалось впечатление, будто по территории пронесся торнадо – лесные посадки практически сровнялись с землей. Вскоре я заметил, что все разрушения находятся ближе к северу.

Дома в Трассенхайде, расположенные на юге, повреждены не были. Как только мы приблизились к самому лагерю Трассенхайде, земля по обе стороны железнодорожного полотна оказалась взрытой, словно гигантским плугом. Вдруг поезд остановился. По вагонам шел проводник, крича, что дорога разрушена и нам придется идти пешком несколько сотен метров, чтобы сесть на следующий поезд.

Я вышел, когда поезд остановился на краю территории завода. Бараки превратились в груду обломков; несколько оставшихся строений лишь подчеркивали степень разрушения. На протяжении нескольких сотен метров железнодорожное полотно было разрушено, а рельсы вздымались, приняв причудливые формы. Казалось, что бомбардировщики использовали железнодорожные пути как некий указатель. К северу от железной дороги все было разрушено, за исключением нескольких зданий. Была искорежена даже автомобильная дорога, идущая параллельно железнодорожному полотну, и пара близлежащих ферм.

Повсюду трудились люди. Некоторые работали с дорожно-строительной техникой, готовя объездные дороги; кто-то копал, проводил взрывные работы и сваривал конструкции после того, как было предварительно очищено железнодорожное полотно.

Самым печальным занятием стал вынос жертв налета с территории завода. Бомбежка началась, когда большинство людей спали. Многие, видимо, пытались бежать, но были настигнуты снарядами во время побега. Ворота сетчатого забора, хотя и открытые, оказались недостижимыми для многих. Те, кто пытался перелезть через забор, погибли. То тут, то там в заборе виднелись дыры от снарядов.

Было еще слишком рано говорить о точном числе погибших, но, по предварительным оценкам, погибло примерно пятьсот человек. Люди с носилками курсировали между обломками и ожидающими грузовиками с брезентовыми крышами, в которые трупы грузились, как мешки с мукой. По чьему-то приказу трупы грузили вперед ногами, отчего взору представлялся отвратительный вид взъерошенных волос и свисающих рук. Мы медленно прошли между воронками и вышли на неповрежденную часть полотна.

На станции Зайдлунг я оставил своего напарника и быстро направился к своему жилищу. Меня испугали произошедшие изменения. Приятные и уютные на вид, укрытые зеленью домики Зайдлунга отсутствовали. Ущерб от взрывов был повсюду, начиная с полностью разрушенных зданий и заканчивая выбитыми стеклами. Было очевидно, что во время налета сбросили большое количество фугасных бомб. По некоторым признакам можно было определить, что во время налета применяли и зажигательные бомбы.

Тем не менее территория завода повреждена не была. Разрушения имелись только в северо-западном квартале. Одноэтажное здание было частично разрушено, а вокруг него валялся мусор, наспех спасенные детские кроватки, шкафы и другая мебель. «Строение Вюртемберг» казалось безлюдным. Я позвонил Хартмуту и с облегчением узнал, что с ним все в порядке.

Моя комната была в том же состоянии, в каком я оставил ее несколько дней назад. Вот только мой сосед по комнате, по-видимому, съехал, ибо его вещи отсутствовали. Будучи слишком уставшим, чтобы размышлять об этом, я растянулся на кровати. Меня заставил подняться шум за стеной, и я вышел в коридор. Я встретил одного из соседей, который собирался уходить.

– Я только что из командировки! – воскликнул я. – Я видел часть разрушений. Где все?

– Ты пропустил грандиозное шоу, но тебе повезло! – Он пожал плечами. – Я честно не знаю, где все. Мне кажется, майор Хайгель из VKN пытается обосноваться в Цинновице. Они реквизировали несколько небольших гостиниц для различных рот. Сегодня утром я виделся со старшиной. Он предложил мне присоединиться к ним сегодня вечером. К сожалению, у меня другие планы. Я надеюсь, что бомба разнесет этот идиотский VKN вдребезги. – Он поднял свой ранец. – Извини, я тороплюсь на поезд. Она не простит мне, если я опоздаю. До встречи, Дитер.

Он ушел. После краткого и громкого топота сапог на лестнице послышался стук закрывающейся двери, а затем наступила тишина.

Из-за голода мне не удалось бы уснуть, поэтому я отправился в столовую. Кухня работала не в полную мощь, но еда была превосходной. Нескольким посетителям предоставлялся большой выбор блюд. Вернувшись в казарму примерно через два часа, я встретил в коридоре еще двух солдат из своей роты. Они только что вернулись из жилого сектора. Их рассказы повергли меня в уныние.

В ту ночь из-за сильной усталости я спал как убитый. На следующее утро я отправился на «Завод-Север». Система громкоговорящей связи работала с припаркованного рядом со штабом грузовика. Я заметил у микрофона молодого блондина, коим оказался Вернер фон Браун. Я остановился, чтобы посмотреть и послушать, ибо видел его впервые. Объявления шли непрерывно, он произносил их отчетливо, решительно и иногда сопровождал юмористическим замечанием. Он сообщал о том, где располагается новая контора господина Тессмана, о том, что магазин Формана Беккера не пострадал, поэтому работает, здание технико-экономического департамента полностью уничтожено, а те, кто там работал, должны связаться с господином Шефером по добавочному номеру 355, господин Вейднер и господин Геллер должны немедленно доложиться доктору фон Брауну и т. д.

Я не мог долго задерживаться и вскоре отправился в свой кабинет в BGS. Потратив несколько минут и дважды завернув за угол, я обнаружил, что здания департамента BGS больше не существует – деревянная конструкция полностью сгорела, оставив после себя кучу пепла.

Почти весь день я искал тех, кто работал в BGS. Сотрудников департамента разместили в небольших гостиничных номерах, в домах и времянках; уже составили предварительные планы восстановления ущерба. Я сразу же энергично взялся за работу. В течение нескольких дней две заброшенные казармы были переделаны под офисы департамента BGS, и нормальный темп работы восстановился. Однако планы строительства новых зданий департамента отложили на неопределенное время, решили восстанавливать жизненно важные заводские объекты.

За следующие несколько недель я осмотрел почти весь завод, передвигаясь, как правило, на велосипеде – единственном надежном транспортном средстве в то время. Мои поездки были в основном связаны с ремонтом электрических систем или линий электропередачи. В конце концов я получил полное представление о последствиях воздушного налета.

Испытательное оборудование не пострадало, в целости был и «Завод-Запад», поэтому опытно-конструкторские работы с Фау-1 шли беспрепятственно. Выгорел верхний и часть второго этажа Строения-4 – инженерная штаб-квартира, где разрабатывалась Фау-2. Вскоре там восстановили крышу, а затем отремонтировали почти все здание. Два больших поврежденных ангара не подлежали ремонту. Мелкие разрушения имелись то здесь, то там.

На территории «Завод-Юг», расположенной между «Завод-Север» и жилым сектором, недостроенными остались офисное здание и прилегающие временные казармы. Несколько ударов, к счастью несерьезных, пришлось на только что завершенный первый блок производственного цеха № 1. Его ближайший сосед IW Süd – южный ремонтный цех – был в целости и сохранности.

В те дни у всех на уме был только один вопрос: что не пострадало во время бомбежки и что противник намеревался уничтожить? Вот тут неизбежно возникала вторая проблема: насколько хорошо обеспечена секретность объекта? После четырех лет войны правила безопасности были приняты и соблюдались всем немецким населением, как то отключение электричества в сумерки и светомаскировка. В Пенемюнде в этом отношении за соблюдением правил почти не следили. Информация была доступна всем. Правительственная пропаганда о Wunder-Waffen – чудо-оружии – провоцировала многочисленные домыслы.

Однако конторские процедуры и обработка секретной корреспонденции были тщательными и строгими, как и следовало. Надзор за этими вопросами и наказание нарушителей секретности в действительности стали прекрасной возможностью для сотрудников службы безопасности удовлетворить свои амбиции. В противном случае секретность на исследовательской базе Пенемюнде не была бы обеспечена сполна.

Рассказывали историю об офицере люфтваффе, которая хорошо демонстрировала сложившуюся ситуацию. Этот офицер, не имея официального разрешения, доехал до стартовой площадки для запуска Фау-1 вблизи Цемпина, к югу от Цинновица; он произвел впечатление на охранника своим мундиром и тембром голоса – неизменным показателем успешности у прусского офицера, сунул охраннику под нос на вид важные, но поддельные документы и приказал прицепить к его грузовику загруженный передвижной транспортный комплекс для ракеты Фау-1. Передвижной комплекс он быстренько доставил опешившему сотруднику службы безопасности люфтваффе.

Наши бензовозы для А-4 были буквально троянскими конями. В бензовозе имелся шланговый отсек, расположенный между водительской кабиной и цистерной. Он закрывался и легко вмещал шесть человек, в результате чего бензовозы часто использовались для перевозок. И я ни разу не видел, чтобы охранник заглянул во внутренний отсек! На территорию завода можно было провезти тайком целую армию.

На заводе работали тысячи людей, в том числе более тысячи иностранцев. Половина их – по контракту. Население целых островных деревень находилось у внешней границы завода. Самолеты-развед чики про летали над Пенемюнде почти ежедневно. До шведских ост ровов можно было добраться на лодке.

Мне казалось недопустимым, что враг так скоро узнал о нашей деятельности и изучил детальную планировку завода.

Тем не менее последствия воздушного налета говорили о том, что враг имел лишь поверхностное представление о структуре завода и, вне сомнения, не понимал важности его основных подразделений. Более 80 процентов бомб попали на пустую территорию, в частности в лес, а из оставшихся по крайней мере половина попала в невоенные или непромышленные зоны или на легко ремонтируемые объекты вроде дорог. Однако, несмотря на очевидное незнание врагом деталей, завод был сильно поврежден. Не оставалось сомнений, что объема взрывчатки хватило бы на полное уничтожение Пенемюнде при правильной организации воздушного налета.

Согласно официальным данным, обобщенным позднее, было убито 815 человек, в том числе около 600 иностранных рабочих. Примерно 600 четырехмоторных бомбардировщиков сбросили 10 тысяч фугасных бомб весом 500 килограммов каждая и много зажигательных бомб. Одновременно бомбардировке подверглись, хотя и в меньших масштабах, заводы-смежники RAX в Вене и DEMAG в Западной Германии. Это была одна из попыток уничтожить немецкое секретное оружие, известная союзническим державам как операция «Арбалет».

После воздушного налета приняли ряд решений. Во-первых, решили не восстанавливать объекты, которые можно обнаружить с воздуха. Жилой сектор полностью эвакуировали, а проживавшие там семьи расселили в северной части острова. Так как большинство поселков являлись курортными зонами, беженцы быстро освоились на новом месте. Отдельные административные подразделения переехали в заброшенные, но уцелевшие дома в жилом секторе. Были проведены все необходимые работы по маскировке объектов.

Далее в Пенемюнде решили отказаться от массового и экспериментального производств. Всю технику, подготовленную для этих целей, перевезли на подземный завод в Нидерзаксверфен, недалеко от Нордхаузена в Центральной Германии. Там гениальный производитель танка «Тигр» Альвин Завацки взялся за осуществление еще одного чуда – А-4, производство которого вскоре приняло серийный характер. Он оказался настолько грамотным руководителем, что первые серийные ракеты прибыли в Пенемюнде для статических огневых испытаний в начале января 1944 года, то есть менее чем через полгода после налета на Пенемюнде.

В подвал освободившегося ангара производственного цеха № 1 и в близлежащие неповрежденные здания «Завод-Юг» перевезли оборудование из разрушенных конструкторских цехов. Так как испытательное оборудование и вспомогательные заводы, вроде завода по производству жидкого кислорода, повреждены не были, разработка и сборка опытных образцов ракет, а также их испытания и запуск возобновились после краткого перерыва.

Многочисленные конторы и лаборатории были эвакуированы в курортные отели к югу от завода. В ожидании повторного воздушного налета в другое место перевели многие цеха. Для нового местоположения заводских подразделений придумали имена в честь маленькой де ревушки на въезде на территорию завода: Пенемюнде стал называться Карлсхаген-1, Цинновиц – Карлсхаген-2, Кёльпинзи – Карлсхаген-4, Пудагла – Карлсхаген-5 и т. д.

Сразу же началось строительство нескольких бомбоубежищ. Нет смысла говорить о том, что все стали серьезно относиться к предупреждениям о воздушном налете. Пристальнее стали наблюдать и за самолетами-разведчи ками. Когда эти самолеты появлялись в небе, прекращалась любая деятельность за пределами зданий. Подобные меры предосторожности, а также отказ от ремонта наиболее разрушенных зданий и парковка транспорта исключительно в укрытии, вероятно, позволили нам продолжать производство Фау-2, почти год не отвлекаясь на вторжения противника с неба.

Незадолго до налета собирались эвакуировать сверхзвуковую аэродинамическую трубу доктора Хермана. Хотя это важное сооружение не пострадало во время бомбежки, его перевезли в Кохель – в красивую гористую местность Баварии. Эту трубу позднее доставили в США, в лабораторию вооружений ВМФ в Уайт-Оуке, штат Мэриленд.

Руководство армейских автобаз, контролирующее заводские транспортные средства, решило каждый вечер забирать автомобили и грузовики с завода, несмотря на незначительные транспортные затраты. В зависимости от места жительства водителям приходилось ежедневно ездить туда и обратно примерно по 80 километров. Хотя отставшим от поезда пассажирам было удобнее добираться до завода на машинах, нельзя было не учитывать проблемы с бензином. Распоряжение руководства действовало более года.

После воздушного налета у меня улучшились условия проживания. VKN эвакуировали во второсортные гостиницы в Цинновице, а жилищные условия стали таковыми, что даже люди военные осознали невозможность проживания 4–6 человек, работающих полный рабочий день, в комнате размером 4 на 4 метра. Наконец, инженерам и ученым неохотно разрешили индивидуально снимать комнату, если имелась такая возможность. Когда я рассказал об этом Хартмуту через несколько дней после возвращения с острова Рюген, он ответил:

– Ну, поздравляю! Где поселишься?

– Мне нравится Козеров. Сначала я попробую подыскать жилье там.

– Я вот знаю, что сдается симпатичная комнатка в нескольких кварталах от нашего дома. Почему бы тебе не зайти сегодня вечером? Я познакомлю тебя с хозяевами.

– Боюсь, не удастся. Я еще не получил официального приказа. Наша рота сейчас размещается в казарме на материке, и нас вывезут оттуда вечером на грузовике.

– О, это просто. Рядовой первого класса Хуцель, приказываю вам явиться для специального обсуждения на квартиру лейтенанта Кюхена в Козерове сегодня ровно в восемь часов. Без отговорок!

Субботний день 21 августа был солнечным и печальным. Рано утром хоронили погибших во время воздушного налета. Небольшое кладбище устроили вдоль заводской железной дороги, к северу от лагеря Трассенхайде. Большинство жертв были неопознаны и похоронены в общих могилах. В отдельных могилах похоронили доктора Вальтера Тиля и членов его семьи, а также других обитателей жилого сектора.

Короче говоря, всех похоронили как полагается. Несколько музыкантов, принадлежащих к променадному концертному оркестру курортной музыкальной капеллы Цинновица, как его называли в мирное время, были одеты в мрачные темно-синие костюмы и кепки. Они аккомпанировали маленькому хору, певшему хоралы. Католический священник и протестантский пастор читали проповеди.

Три дня спустя была совершена первая из многих массированных воздушных атак на Берлин, которые, по существу, могли уничтожить этот прекрасный город, едва не стерев с лица земли его южные пригороды. С каждым днем я все сильнее опасался за Ирмель.

Глава 5. На стартовом столе

Последующие дни мы занимались обустройством новых кабинетов департамента BGS в заброшенных казармах лагеря Карлсхаген. Как только мы вернулись к работе, сразу же занялись восстановлением площадей и аварийным ремонтом крыш, не внося внешних изменений, устранением незначительных повреждений, не меняющих внешнего вида зданий. Значительно больше усилий мы потратили на восстановление линий электропередачи, кабелей и железнодорожных путей. При восстановлении автодорог проводились только самые необходимые работы.

Вскоре пошли слухи о том, что, дабы компенсировать задержки из-за ремонтных работ после воздушного налета, строительство современных моделей ракет приостановят, а все усилия сосредоточат на усовершенствовании A-4 и ее младшем брате под названием Wasserfall – «Вассерфаль» («Водопад»). «Вассерфаль», или C-2, представляла собой крылатую зенитную ракету с вертикальным запуском, как A-4, и могла поражать цель с земли, будучи управляемой с помощью рычажной радиопередающей системы. По слухам, предполагалось продолжать разработку и небольшой зенитной ракеты залпового пуска, известной как Taifun – «Тайфун».

В отличие от множества слухов, присущих большим производствам вроде Пенемюнде, перечисленные выше слухи были обоснованными. Скорее всего, из-за необходимости сконцентрировать усилия на разработке определенных видов ракет спустя некоторое время Хартмут Кюхен зашел ко мне в кабинет.

– Представляешь, – выпалил он после короткого приветствия, – меня только что назначили главным инженером ИС-7! Мне нужен помощник-инженер. Ты согласен со мной работать?

– Согласен ли я? Что за вопрос! Конечно согласен.

Наконец-то! Мои ожидания оправдались раньше, чем я надеялся. Подобное назначение позволит мне быть в центре событий в опытно-конструкторском отделе – крупнейшем и наиболее совершенном отделе во всем Пенемюнде.

Но тут моя радость сменилась огорчением. После того как Мюллер оставил департамент BGS и устроился на должность члена консультационного совета национального развития, я возложил на себя часть его обязанностей. Я мечтал о предложении, сделанном мне Хартмутом, но сомневался, что меня отпустят из департамента. Я высказал свои опасения Хартмуту, и он усмехнулся:

– Ну, придется кое-кого уговорить. Я обсуждал твое назначение с фон Брауном и убедительно рассказал ему о твоих способностях. Он согласился поговорить с Маасом о твоем переводе. Маас упрямец, я знаю. Позвони мне, когда он придет на работу завтра утром. Мы нападем на него неожиданно.

Ранним утром следующего дня я позвонил Хартмуту, как мы и договорились. Через несколько минут из Строения-4 пришли Хартмут и фон Браун. Хартмут ждал за пределами кабинета Мааса, а фон Браун вошел к нему. Через некоторое время вызвали меня. Я впервые внимательно рассмотрел фон Брауна. Он встретил меня очень дружелюбно и крепко пожал руку. Из-за непредсказуемых дождей, идущих в последнее время, на нем было небрежно расстегнутое форменное кожаное пальто сотрудников Пенемюнде. Голубоглазый блондин с решительным подбородком, он выглядел моложе своих лет. Пока Маас продолжал обсуждение, фон Браун откинулся в кресле и стал с любопытством меня рассматривать, по-детски, невинно, лучезарно и доброжелательно.

Маас казался несколько раздраженным. Он говорил со мной обиженным тоном, и я почувствовал себя немного виноватым. Прошло всего несколько дней с тех пор, как я наконец получил разрешение от VKN носить гражданскую одежду. Маас впервые видел меня без формы. Я специально не надел военную форму, ибо не хотел, чтобы Маас психологически на меня давил, что бессознательно делали некоторые гражданские лица в руководстве Пенемюнде в общении с военными.

Я вдруг понял, что рассеянно слушаю Мааса. Вернувшись в реальность, я услышал, как он говорит, будто считает, что я искал другую работу из-за того, что меня не повышали по службе и, возможно, из-за заработной платы. Я искренно заверил его, что он не прав, ибо меня очень привлекает предложенная мне новая работа.

Вежливо, но твердо вмешался фон Браун:

– Я конечно же ценю ваше согласие мне помочь, господин Маас. Я думаю, мы договоримся, что господин Хуцель будет работать со следующей недели на полставки и у вас, и у меня, пока вы не найдете ему замену. Ну, я должен идти. Еще раз огромное вам спасибо.

Фон Браун резко поднялся. Улыбаясь, он пожал руки нам обоим и ушел, не дав Маасу возможности ни согласиться, ни отказать.

Я без особых сложностей перешел на новую должность и через несколько недель стал успешно выполнять новые обязанности. Если прежде мне приходилось работать во всем комплексе Пенемюнде, то теперь практически вся моя профессиональная деятельность сосредоточилась на испытательном полигоне № 7, где раньше я впервые наблюдал за статическим огневым испытанием ракеты А-4. Самыми большим на полигоне были сборочный цех и ангар для подготовки ракет к запуску, где я в первый раз увидел ракеты Пенемюнде. В ясные дни огромный испытательный полигон можно было увидеть со скалы Козерова, в 16 километрах отсюда. Его построили не только для испытаний ракеты А-4, но и для гораздо более крупной A-9/ A-10 – двухступенчатой межконтинентальной ракеты, которую Гитлер в свое время надеялся сбросить на Соединенные Штаты. Эту ракету так и не построили, ибо все усилия решили сосредоточить на А-4. В ракете должен был стоять стартовый двигатель А-10 с тягой 200 тысяч килограммов, и ракета A-9 – по существу, крылатая А-4 – как конечная маршевая ступень с тягой двигателя 25 тысяч килограммов. Данная конструкция была схожа с ракетопланом, впервые предложенным доктором Ойгеном Зенгером в середине 1930-х годов и применяемым в Соединенных Штатах при разработке гиперзвукового перехватчика-разведчика-бомбардировщика Dyna-Soar – «Дайна-Сор» (от Dynamic Soaring. Здесь игра слов: Dyna-Soar произносится так же, как англ. Dinosaur – «динозавр». – Пер.).

«Мозг» ИС-7 находился в центре управления, расположенного вдоль земляного вала вокруг испытательной площадки. Здесь находились кабинеты главного инженера ИС и его инженерно-технического персонала. В большой комнате с окнами, выходящими на противоположную от испытательной площадки сторону, располагались столы для пятнадцати сотрудников. Как правило, за ними никто не сидел, ибо большую часть времени инженеры проводили на испытательной площадке, готовя ракету к испытанию, устраняя неисправности, проверяя систему запуска и т. д. В дальнем конце комнаты находился кабинет меньшего размера, отгороженный стеклянной перегородкой. В нем стояли письменный стол Хартмута, напротив него – мой. Соседние два стола занимали Гельмут Клее – помощник по административной работе и Вилли Мюнц – очень способный ведущий инженер-испытатель.

Скучную повседневность можно описать, перечислив события обычного дня, 8 ноября 1943 года, незадолго до Тегеранской конференции, где была установлена дата открытия союзниками второго фронта во Франции. Осень давно началась, и несколько лиственных деревьев, рассеянных по хвойным рощам, выделялись яркими пятнами среди вечнозеленых насаждений. Часто шел дождь, и в такие дни все казалось серым – плоская лесистая местность, небо и море сливались в одно серое пятно. Когда с моря дул холодный влажный ветер, работа усложнялась из-за негативного влияния погоды на людей и на требующее бережного отношения испытательное оборудование. Сегодня был как раз такой день.

Мы с Хартмутом только что обсудили план работы на следующую неделю, когда в кабинет вошел Мюнц, рухнул на стул и облегченно вздохнул:

– Ну, у нас наконец получилось. Последнее испытание прошло успешно. Опять некачественная точечная пайка из-за непрогретой поверхности в основной распределительной коробке. Всю ночь провозились. – Он повернулся ко мне. – Уже закрывают створки приборных отсеков, господин Хуцель. Мы доставим «огурец» на стартовую площадку прямо сейчас. Если хотите понаблюдать за процессом погрузки…

Экспериментальная испытательная ракета Фау-43 после нескольких статических огневых испытаний только что прошла окончательную предполетную проверку в ангаре. Прежде всего проверили механическую систему силовой установки: насосы, клапаны, механизмы регулировки состава топлива, герметизацию и т. д. Кроме того, группа, ответственная за силовую установку, установила новые графитовые рули в сопло камеры сгорания, заменив те, которые вышли из строя во время статических испытаний.

Затем департамент BSM проверил контролируемые им системы. Сто раз в то утро я слышал вой одного из небольших моторов-генераторов в носовом отсеке ракеты. Сигналы подавались в систему, измерялись отклонения руля направления и лопатки, регистрировалось время реакции, регулировались потенциометры. Вся эта деятельность сопровождалась почти непонятным разговором в цеху.

– Оймих-2 работает.

– Мессина-1 еще не подключена.

– Отложите установку болванки «слона», пока мы не заменим Хоннеф.

– Мы сбились; вероятно, те опять перепутали ноги мухи.

И пока продолжался этот разговор, бесчисленное множество операций, которые следовало выполнить до запуска, проделывались с любовью и решительной заботливостью придворных дам, готовящих принцессу к свадьбе. Эта работа никогда не теряла своего очарования и выполнялась с преданностью делу.

Когда я вошел в ангар, механики привинчивали большой подъемный рым к верхушке носовой части ракеты Фау-43 (V-43). V означало Versuch (с нем. – «испытание»), а число указывало на сборку, а не на последовательность испытаний. Например, после испытаний Фау-43 на ИС-7 проводились испытания Фау-73.

Конус носовой части, носивший прозвище «слон», имел форму боеголовки, но был начинен не взрывчаткой, а песком весом в одну тонну. Теперь мостовой кран осторожно зацеплял рым и медленно, пока рабочие внизу удерживали суживающуюся хвостовую часть, не давая ей раскачиваться, перемещал ракету на майлерваген, фиксаторы которой обхватили ракету и осторожно опустили в горизонтальное положение. В это время открылись большие двери ангара, внутрь его заехал трактор, подцепил майлерваген и повез конструкцию наружу. Руководствуясь криками и жестами рабочих, тракторист вывез конструкцию на испытательную площадку через ворота, похожие на шлюзовые заслоны. Затем, совершив элегантный маневр, подогнал майлерваген на расстояние в несколько метров к стартовой площадке. При помощи троса и лебедки, майлерваген тщательно сцепили со стартовым столом и зафиксировали.

Стрела установщика стала направлять ракету прямо на стартовый стол. Несколько поворотов четырех тяжелых регулировочных винтов под стабилизаторами, и ракета полностью оперлась о стартовый стол. Ремни, которыми ракета была привязана к стреле установщика, отцепили, и майлерваген медленно отъехал.

Мгновение Фау-43 стояла величественно и независимо. Затем деревянная конструкция башенного типа быстро открылась с одной стороны, содержащей рабочие платформы на различных уровнях и с пазами для различных частей ракеты, встала на рельсы, чтобы полностью окружить ракету. Вскоре на этих платформах закончили последнюю проверку.

– Все готово для заправки! – последовало объявление.

Автоцистерны сдали назад и заняли исходное положение. Подключили трубопроводы, заработали насосы. Сначала заправили спиртом меньший верхний топливный бак. Потом жидкий кислород начал поступать в нижний бак, его подача сопровождалась шумом от образующегося на поверхности ракеты инея. После заправки автоцистерны отъехали в сторону, и контрольно-проверочная башня на рельсах тяжело и с грохотом отъехала в сторону.

Начался обратный отсчет времени. До старта оставалось несколько минут – пора удалиться в здание центра управления. Я вошел в здание через две тяжелые стальные двери и увидел только несколько человек. Один из них находился у пульта управления двигателем, другой стоял, склонившись, у пульта наведения. У обоих на голове были гарнитуры, соединенные с двусторонним переговорным устройством. Периодически то один, то второй повторяли команды, щелкали переключателем или крутили рычаги, снова повторяли приказ и ждали подтверждения получения информации. Время от времени кто-то подходил к одному из четырех перископов в аппаратной и проверял, как проходит подготовка ракеты к старту. До старта оставалось четыре минуты.

Пока я наблюдал за работой в центре управления, вошли инженеры и сняли показания приборов, выстроившихся вдоль стен, а затем ушли, делая записи в блокнотах. В целом атмосфера была спокойной; все шло как надо, работа выполнялась на высоком профессиональном уровне.

Стартовая площадка пустела – все больше и больше людей заходили в центр управления. Большинство вернулось к работе в ангаре или поднялось на крышу ангара, чтобы посмотреть запуск. Большая часть испытательного расчета собиралась перед центром управления. Во время статического огневого испытания некоторые смельчаки даже забирались на стену стартовой площадки для детального наблюдения. Фактический пусковой расчет часто оставался в открытом туннеле рядом с центром управления.

Когда пусковую площадку покинул последний человек, дверь в центр управления закрыли. Сквозь ударопрочное стекло было видно стартовую площадку; оператор у окна находился на прямой телефонной связи со зданием телеметрии. Там были установлены датчики, улавливающие сигналы ракеты в полете; они преобразовывали сигналы в информацию о скорости ракеты, обрабатывали данные, а затем посылали команду о выключении двигателя при достижении необходимой скорости. Система называлась в честь ее разработчика – система «Вольман».

Я решил спросить у оператора о процедуре испытания, но потом передумал. Он был очень занят в тот момент.

– Повторите, – сказал он в телефонную трубку. – Я вас не слышу.

После паузы произнес:

– Хорошо, я ему передам. Хотя он не одобрит.

Положив трубку, он пошел в диспетчерскую.

– Где Мюнц? – спросил оператор. – Ах вот вы где. Только что звонил Брютцель. Он не может дать добро. Еще не прибыл Штейнхоф – он везет гостей. Брютцель передал, что Штейнхоф недавно выехал из Пудаглы, он везет латунь и будет с минуты на минуту. Он говорит, что нужно подождать.

Я заглянул внутрь. Мюнц с покорным и почти скучающим выражением лица положил наушники на стол. Выругавшись, он топнул на меня ногой, вышел на улицу и закурил сигарету.

Через 10 минут пришло сообщение:

– Приготовиться! Приступить к запуску!

Мюнц вернулся с по-прежнему покорным выражением лица и надел наушники. Инженеры поспешили на свои места.

– Включить двухминутную сирену! – сказал Мюнц.

Вой сирены заглушался метровой бетонной плитой над нашими головами.

– Закрыть дверь центра управления!

– Дверь центра управления закрыта.

– Ключ на старт! – Мюнц говорил твердо, но спокойно.

– Есть ключ на старт.

Мюнц отдавал приказы, пристально смотря в перископ. Он непринужденно кивнул, услышав подтверждение от мужчины у пульта управления двигателем. Наконец он повернулся к оператору:

– Получена команда «добро»?

– Команда «добро» получена.

– Фотографы на месте?

Подтверждение пришло через наушники.

– Начать подачу топлива в бак А.

Мужчина у пульта управления повернул переключатель. Послышался голос:

– Выпускной клапан закрыт.

– Началась подача топлива в бак А. Ноль пять, ноль восемь, одна атмосфера, одна и две десятых атмосферы. Бак А заполнен.

– Департамент BSM разрешает запуск?

В ответ молчание. Мюнц повторил:

– BSM разрешает запуск?

Оператор пульта BSM выглядел озабоченным. Несколько раз он повернул выключатель и наконец обернулся, молчаливо прося о помощи. К нему подошел инженер, отвечающий за систему наведения, и оба начали изучать шкалы пульта. Отодвинув микрофоны гарнитур в сторону, они быстро переговорили приглушенными голосами. Потом они подошли к пульту подачи и распределения электроэнергии, расположенному на задней стенке; снова началось обсуждение, пока они проверяли приборы. В конце концов инженер выпрямился и печально произнес:

– Неисправен второй инвертор Оймиха. Придется его заменить.

– О черт! – Мюнц снял наушники. – Отмена запуска! На часах, отсчитывающих время до старта, было уже плюс 15 минут. Установили двухчасовой обратный отсчет времени.

Мюнц вышел покурить, выражение его лица снова стало покорным и почти скучным. У него были все основания проявлять недовольство. После того как топливные баки заполнили жидким кислородом, запуск следовало производить без задержек. Холодный воздух из топливного бака и от кислородного насоса вскоре остудит все оборудование в хвостовой части ракеты до температуры намного ниже нуля. Конденсация влаги и ее замерзание на поверхности металла, втулках шпинделя клапана и электрических проводах увеличивает шансы на неудачный запуск. Единственное решение – слив топлива, разогрев и высушивание поверхности ракеты, то есть следовало начинать все сначала. Почти два часа спустя департамент BSM сообщил:

– Все в порядке. Надеюсь, другие инверторы Оймиха не выйдут из строя. Они довольно давно в эксплуатации.

Мюнц, по-прежнему стоящий за пределами центра управления, не ответил. Он повернулся к командиру расчета:

– Баки заполнены жидким кислородом?

– Да. Грузовик только что отъехал. Кожух убрали. Мы готовы.

– Хорошо, тогда начинаем. – Мюнц бросил недокуренную сигарету на землю и вернулся в центр.

Он снова отдавал последовательные приказы, спокойно, уверенно и невозмутимо.

– BSM разрешает запуск?

– BSM запуск разрешает.

– Вольман?

– Все в порядке, – сказал оператор.

– Ну, начали. Сигнальная ракета! Сирена!

Опять послышался приглушенный вой сирены. Одновременно с этим запустили сигнальную ракету. Хотя я не видел ее из центра управления, мне много раз приходилось наблюдать, как сигнальная ракета, будто зеленая змейка, поднимается на высоту 30 метров, вызывая у неосведомленных наблюдателей мысли о неудачном запуске ракеты.

Мгновение спустя Мюнц закричал:

– Зажигание!

Мне удалось пробраться к перископу. Я увидел в объектив яркую вспышку гидразина и пламя перекиси водорода, вырывающееся из сопла ракеты, игристое и интенсивное. Объединение этих двух самовоспламеняющихся химикалий по-прежнему использовалось нами для зажигания; позже мы стали применять пиротехнические вертушки.

– Предварительная ступень!

– Предварительная ступень приведена в действие.

Новое пламя – желтовато-оранжевое, слепящее – поглотило запальное пламя, яростно закружилось, озаряя пусковой стол, дефлектор и окружающую территорию, как гигантский пожар. Через несколько секунд пламя выровнялось.

– Ракета на предварительной ступени.

– Главная ступень!

Я быстро взглянул в сторону и заметил, как оператор повернул поворотный переключатель. Однако ничего не произошло. Мюнц по-прежнему смотрел в перископ и, решив, что его команду не поняли, очень громко повторил:

– Главная ступень!

– Главная ступень приведена в действие! – также громко ответил оператор.

– Пуск! – устало произнес Мюнц.

Предварительное пламя исчезло. Мелькнуло остаточное пламя. Из вентиляционного трубопровода бака с жидким кислородом вырвалось огромное белое облако, а затем сменилось привычной струйкой пара, как в режиме ожидания. На лице Мюнца снова появилось выражение покорности.

– Доложите в здание телеметрии: главная ступень не сработала. Возможно, из-за замерзания регулирующего вентиля. Нужно слить топливо. Испытания на сегодня закончены.

Помолчав, он выругался и снял наушники. Такое же флегматичное выражение, как у него, появилось на лицах всех присутствующих в центре управления. Выйдя на улицу, Мюнц закурил и угрюмо уставился на небо.

Бывали и неудачные, и удачные дни. Именно для этого существовали тестовые программы и инженеры-испытатели. По мере того как мы набирались опыта, наши методы и техника улучшилась, проблем становилось меньше.

На следующий день началась такая же рутинная подготовка к запуску. Мюнц оказался прав – замерз регулирующий вентиль. Вентиль нагрели, просушили и привели в порядок.

На этот раз я решил наблюдать за запуском снаружи. Когда пусковой расчет покинул стартовую площадку, я последовал за ним через диспетчерскую в фасадную часть здания, где разрешалось курить. Здесь атмосфера была непринужденнее и обычно оставалась таковой до тех пор, пока не стихала последняя сирена.

Напряжение внутри центра управления, вне сомнения, будет нарастать, чем меньше времени останется до приведения в действие главной ступени. На самом деле я редко чувствовал себя таким напряженным и нервным, как во время руководства запуском. Статические огневые испытания в сравнении с запуском казались мне незначительными. Кое-кто будет утверждать, что эти два события равнозначны по значению, хотя и отличаются технически. С логической точки зрения они будут правы, но я считаю иначе. Например, мое сердце бьется от волнения по-разному во время статических огневых испытаний и запуска ракеты.

Несколько минут мы болтали о том о сем, затем наконец включилась сирена.

– Две минуты, – заметил кто-то.

Все замолчали и прошли в туннель. Отсюда ракета была видна как на ладони. Она казалась такой мирной и обособленной с расстояния 80 метров! Только белая струйка пара дрейфовала вверх от линии продувки бака с жидким кислородом.

Снова включилась сирена, ненадолго, а затем раздался глухой хлопок сигнальной ракеты и в быстрой последовательности: зажигание и приведение в действие предварительной ступени. Воздух сотряс грохот. Оранжевое пламя озарило землю во всех направлениях, вздымая клубы пыли, которая яростно смешивалась с белыми облаками пара, поднимающегося из луж промывной воды на стартовом столе. Слой инея, спускающийся по ракете, поймал воздушный вихрь, и вокруг двигателя и стартового стола осталась лишь миниатюрная дымка.

Внезапно два кабельных разъема, идущих от высокой мачты, отсоединились от приборного отсека, расположенного возле носовой части ракеты, качнулись в сторону и отклонились по дуге в сеть. Почти одновременно с огромной скоростью в хвостовой части ракеты начало формироваться пламя – если точно, то за одну тридцатую секунды. Сильнейшее пламя превратило газ и пыль в пышные облака на стартовой площадке и высоко в воздухе. Поток горячего воздуха ринулся в туннель. Ракета стала медленно подниматься над облаком пыли и газа – передо мной было, безусловно, самое захватывающее зрелище, какое я когда-либо видел. Трудно описать звук; воздух был наполнен осязаемым, мощным шумом. От его силы вибрировало все тело.

Сразу же после подъема ракеты все, кто был рядом со мной, бросились вперед – к концу туннеля, чтобы не терять из виду восходящую ракету. Я следил за ней немного с опаской, для меня многое было в новинку. Выглядывая из туннеля, я увидел А-4, поднимающуюся под крутым углом. Ее пламя, теперь не ограничиваемое пламеотражателями, превратилось в узкий, светящийся шлейф длиной с саму ракету. Почти полупрозрачное пламя, выходящее из камеры ракетного двигателя, было ярким, желто-оранжевым на конце. Рев сменился резким обертоном. Я получил подтверждение расхожей фразы о том, что ракета – это длительный взрыв.

Звук начал стихать. Люди из центра управления тоже вышли на улицу и стояли, подняв голову. Некоторые смотрели в бинокль.

Ракета находилась на высоте примерно 300 метров и уже начала отклоняться в северо-восточном направлении.

– Ракета вышла на запланированную траекторию, – заметил стоящий позади меня инженер.

Все вокруг, согласившись с его словами, вышли на стартовую площадку – дальше от диспетчерской и туннелей. Опасность падения ракеты на стартовую площадку миновала.

Вскоре звук ракеты стал настолько отдаленным, что можно было разговаривать в обычном режиме.

Вдруг, словно сделанный гигантской рукой, на голубом небе появился белый след – ракета вошла в слои холодного воздуха.

– Инверсионный след, – сказали почти одновременно полдюжины инженеров, словно окончательно подтверждая, что все в порядке.

Так же внезапно, как появился, инверсионный след стал исчезать. В этот момент ракета исчезла из вида. Пока я тщетно искал ее на небосклоне, инверсионный след медленно деформировался, распался на фрагменты и пропал. Потом появился еще один короткий инверсионный след, а затем исчез. Кто-то закричал:

– Выключение двигателя – 63 секунды!

Двигатель выключился, но отдаленный грохот еще какое-то время отчетливо слышался. Он продолжался, возможно, еще две минуты, пока наших ушей не достигла последняя звуковая волна от момента отсечки подачи топлива, что произошло на расстоянии примерно 40 километров от стартовой площадки.

Скорость ракеты в момент выключения двигателя составила около 5631 километра в час. Теперь ракета находилась в баллистической фазе полета. Так же как тщательное наведение орудия и правильный вес порохового заряда оказывают влияние на точность поражения цели, так и скорость ракеты, ее положение и ориентация в пространстве в момент отсечки подачи топлива влияют на траекторию ее движения. Все эти факторы неуклонно контролируются сложными электронными приборами.

Чтобы отметить точное место входа ракеты в воду, экспериментальные ракеты оснащались контейнером с ярко-зеленым красителем, оставляющим отчетливое пятно на поверхности моря. Пятно не растворялось достаточно длительное время, чтобы самолет успел обнаружить место падения ракеты и провести тригонометрическую съемку. Как правило, в день запуска была доступна первая предварительная информация, то есть дальность полета ракеты, ее боковые отклонения и время отсечки подачи топлива. Несколько телеметрических приборов транслировали требуемые данные и сигналы о позиции гироскопов, описывающие истинное положение ракеты в пространстве. Приемник находился на маяке возле Козерова.

Данные осциллографа после телеметрической передачи обрабатывались на маяке. Диаграмма длиной в несколько десятков метров пропускалась через центральное отверстие винтовой лестницы и свободно свисала вниз – просушивалась. Довольно необычное зрелище! Лица, заинтересованные в конкретных показателях во время полета ракеты, поднимались и спускались по винтовой лестнице, чтобы просмотреть соответствующие участки диаграммы на миллиметровой бумаге. Сейчас такой способ обработки данных кажется необычным. Теперь показатели осциллографа во время огневых испытаний двигателя и запусков ракет распечатываются, диаграмма просушивается и аккуратно складывается специальными автоматическими устройствами в течение нескольких минут после завершения испытания.

Я покинул стартовую площадку после официального отбоя. Так или иначе, у меня всегда возникало особое чувство при виде пустого стартового стола. Наше детище отсутствовало. Всего несколько минут назад ракета была здесь, но теперь мы больше никогда ее не увидим.

– Ну, можно подвести итоги по поводу Фау-43, – удовлетворенно сказал Мюнц, потом отвернулся от меня и отправился к Фау-73, которую готовили к старту на следующий день.

Глава 6. Суперинженеры

– Мы суперинженеры!

Я никогда не забуду этих слов, сказанных мне молодым энтузиастом вскоре после моего прибытия в Пенемюнде. Мои первые впечатление о цехах, конструкторских бюро, испытательных стендах и стартовых столах по-прежнему свежи в памяти, а его слова, казалось, вторили моему романтическому восприятию ракетостроения и космических полетов. В конце концов, я вырос, слушая захватывающие лекции Макса Валье, читая популярные научно-фантастические романы, в которых описывались причудливые кнопочные устройства, контролируемые магнатами-сверхчеловеками, непринужденно разговаривающими о дифференциальных уравнениях.

Чем дольше я работал в Пенемюнде, тем чаще вспоминал слова того юноши. Какое-то время я думал, что когда-нибудь стану одним из таких «суперинженеров». Я молчаливо восхищался теми, кто, по моему мнению, уже достиг подобного звания. Меня зачаровывали их непонятный язык, сопровождающая их действия таинственность, манера делать пометки в личном блокноте. Отнюдь не сразу я узнал, что сверхчеловеческим в Пенемюнде можно назвать усилие, которое каждый прилагает ежедневно внося вклад в общее дело, смиряясь с неудачами, чтобы создать совершенно новую область мировой науки. На заводе не было какого-то одного суперинженера. В Пенемюнде трудились уверенные в успехе, упрямые и неустрашимые работяги. Бывали дни, когда неудачи следовали одна за другой, когда вдобавок к проблемам с механическими устройствами приходила директива перевести несколько ключевых сотрудников в другой департамент, якобы страдающий больше нашего от острой нехватки квалифицированной рабочей силы, или когда требовался срочный отчет о «прогрессе в работе» в то время, как нам не удавалось достичь этого прогресса! Или когда днями мы ждали несколько обычных лесин и жизненно важный строительный проект приходилось приостанавливать. Или когда не успевали привезти надлежащую защитную одежду или горячую еду для ночной смены и многое другое.

Вот тогда все снова понимали, что нет никаких суперинженеров, а есть человеческий разум, который при помощи непоколебимой веры, неустанных усилий, изобретательности, трудолюбия и целеустремленности способен решить почти любую задачу. Но главное, что неописуемый восторг от успеха за несколько секунд заставлял забыть многомесячные мытарства и побуждал двигаться вперед, справляясь с еще большими трудностями.

Тем не менее сегодня, много лет спустя, я думаю, что в каждом инженере-ракетчике есть немного от Уолтера Митти[4]. Работа создателя ракет по-прежнему окутана таинственностью и характеризуется мечтами и верой в чудеса, которые совсем рядом. Кое-что, без сомнения, связано с необходимостью сохранять секретность, кое-что с не всегда реалистичной рекламой. Но я уверен, что основная причина таинственности – природное человеческое любопытство и беспокойное стремление к новым рубежам, его постоянное желание узнать, что сверху, снизу, с другой стороны и за пределами Земли.

Можно предположить, что тысячи лет назад человек знал только то, что ему было нужно. Возможно, у неандертальца не возникало со знанием никаких проблем, но времена изменились. Немецкого философа Готфрида Лейбница, жившего во второй половине XVII и начале XVIII века, часто считают последним эрудитом и специалистом, внесшим вклад во все известные тогда научные отрасли. С тех пор человеку все сложнее добиться полного контроля над одной научной отраслью или хотя бы над ее небольшим подразделом. В ракетостроении ученый и инженер чаще всего должны признаваться в невежестве, замешательстве и неуверенности, ибо опережают солидный, но узкий пласт фундаментальных исследований.

Об этом часто забывают, но опасность заключается вот в чем. Молодой инженер-ракетчик, иногда не очень молодой по возрасту, начиная работать в ракетной отрасли, ожидает, что многие не слишком чарующие его реалии, а именно обычный человеческий труд, по мановению волшебной палочки исключены в ракетостроении. Он думает, что в ракетостроении средства не ограничены, нет волокиты, надоедливой административной работы, разочарований, проблем межличностных отношений. Просто одна большая счастливая семья суперинженеров!

Такое мнение опасно, потому что разочарование провоцирует беспокойство. Люди ищут мимолетного утешения и забывают о великой конечной цели. В результате в молодой и многообещающей отрасли начинается текучка кадров, распадаются научные коллективы, выбрасывается на ветер накопленный опыт, что приводит к необходимости готовить новые кадры.

Опасно это еще и потому, что иногда контрактные агентства не понимают, сколько усилий требуется для создания эффективной команды работников. Из-за непонимания они присылают на должности случайных людей, сокращают штаты ради экономии средств, распространяя заблуждение о том, что ракетостроение – отрасль, которую можно создать мгновенно, и излишне подчеркивая, что, помимо всего, это очень спекулятивный бизнес.

К счастью, Пенемюнде удалось многого избежать. С одной стороны, мы были первыми в новой отрасли. Каждый последующий успех в создании военных ракет сильнее провоцировал нас на мечты об орбитальных космических аппаратах, межпланетных путешествиях и пилотируемых галактических исследованиях после окончания войны. В результате командный дух с осознанием того, что европейская промышленность даже в мирное время в меньшей степени страдает от текучки рабочей силы, чем промышленность США, способствует стабильности. Этому помогают и другие факторы. Из-за правительственных постановлений очень трудно поменять работу, ведь существует угроза призыва на военную службу; кроме того, многие профессионалы уже почувствовали вкус солдатской жизни на фронте.

Верно и то, что темп нашей работы, увлеченность ею и ее значимость помогли нам не думать о продолжающейся войне. Вне зависимости от нагрузки (часто мы работали круглосуточно), военного дефицита, бюрократических проволочек, изменения приоритетов, повторяющихся технологических провалов и обычной усталости мы в Пенемюнде считали себя везунчиками в сравнении с беднягами в крупных городах, которых уже не одурманивала пропаганда о неизбежности победы, в сравнении с измотанными, потрясенными солдатами, прежде других почувствовавшими приближение неотвратимой гибели.

К середине 1943 года союзные державы бомбили Германию постоянно и массированно. Более 30 тысяч человек погибли во время всего одного воздушного налета на Гамбург. С августа под постоянной бомбардировкой находился Берлин. Североафриканская кампания была проиграна, а в сентябре правительство Италии объявило о капитуляции. Оставалось только ждать, когда немецкие войска будут вытеснены из СССР и Польши. Постоянно шли сообщения о подготовке вторжения союзнических войск. В Пенемюнде все больше ощущалась нехватка ответственных деталей и расходных материалов; у нас все чаще забирали технический персонал, но это можно было пережить. С июля Гитлер уверовал, что A-4 поможет выиграть войну. Мы радовались тому, что наша работа в приоритете, но, к сожалению, пропаганда и производственная экспертиза усилили бюрократические проволочки. Министерство пропаганды объявило о том, что A-4 будет называться Фау-2 (от нем. V-2 – Vergeltungswaffe-2, «оружие возмездия»). Первым оружием возмездия стал самолет-снаряд Фау-1 (V-1), который так назвали 16 июня 1944 года – на следующий день после того, как на Лондон упали первые четыре ракеты Фау-1.

Порой нам казалось, что нас задушит бюрократия – «бумажная война». Имея значительный опыт работы в других странах, теперь я могу сказать, что у нас все-таки было не так плохо, учитывая дефицит, правила военного времени и т. д. Следует отметить, что в Пенемюнде почти не носили нацистскую униформу и знаки на лацканах. Да, бюрократия была неизбежной, но нельзя всерьез утверждать, что она главным образом отсрочила успех нашей миссии. Это доказывают следующие данные: с момента первого экспериментального запуска совершенно новой ракеты до запуска последней из более 4 тысяч состоящих на вооружении ракет прошло два с половиной года.

Однако легко нам не было никогда. Возникали и технические трудности, усложняющие состояние дел, и ситуации, испытывающие на прочность работников Пенемюнде, от которых все зависело. Часто стрессы, дефицит и вмешательства извне становились невыносимыми, и тогда звание «суперинженеры» казалось преуменьшением. Бывали времена, когда даже самые выдающиеся умы окончательно выматывались, но потом возрождались, полные новых идей, энергии и энтузиазма, – часто после долгой и бессонной ночи. Только истинный лидер способен оправиться после шока от неудачи и взяться за дело с новым энтузиазмом.

Наш отдел испытаний не был исключением. У нас были постоянные трудности с транспортом; по моей оценке, самая тяжелая из всех проблем. Нам не хватало исправных автомобилей, бензина, шин, запасных частей. Тем не менее мы справлялись. Хартмут оказался классным специалистом. Организаторские способности были лишь одним из его талантов. Помимо всего, он умел добиваться своего, лоббировать интересы, обладал даром убеждения и способностями торговца. Если в Пенемюнде вовремя не поставлялось нужное оборудование или его вообще было невозможно доставить, практиковалась стандартная схема: «Если детали нет на складе, сделай ее прямо здесь – в испытательном цеху. Импровизируй!»

Я благодарен судьбе, что сначала работал под началом Мюллера, а затем Хартмута, который был не только моим боссом, но и другом. Его работа была нелегкой. Ему приходилось общаться с разнообразными личностями, имеющими определенное прошлое. Между сотрудниками его департамента бывали разногласия, а еще он должен был постоянно исполнять указания начальства. Многие из тех, кто быстро продвинулся по службе и занял должность в высшем административном органе, просто не могли не акцентировать внимание на тех «вопросах», которыми ранее донимали их самих. Поэтому в отделе испытаний еженедельно проходили «совещания по понедельникам». Руководителю отдела, доктору Мартину Шиллингу, было трудно ежедневно отслеживать деятельность инженеров большого отдела и одновременно разбираться с постоянным потоком проблем и вопросов от начальства.

Шиллинг стал руководителем отдела, заняв место покойного доктора Тиля; его помощником стал Герхард Геллер, продолживший инженерное дело Тиля. Прошлое Шиллинга было типичным для работника Пенемюнде. После окончания университета и получения докторской степени он работал в немецкой университетской лаборатории в области прикладной физики. Оттуда он прибыл в Пенемюнде и стал ассистентом доктора Тиля. Производственный опыт у него был небольшой.

Я много раз встречался и беседовал с Шиллингом во время его частых визитов на ИС-7. Он всегда приезжал на маленьком «Мерседесе» с шофером и неизменно был одет в драповое пальто в пестротканую клетку. Он был единственным, кто не носил форменного кожаного пальто. Хартмут часто отлучался по делам, и в этих случаях мы с Шиллингом подолгу разговаривали.

Обычно мы беседовали о вещах, мало связанных с нашей непосредственной работой. Шиллинг делал язвительные замечания и сопровождал свои высказывания едким юмором. По крайней мере, для себя он признавал, что ему не хватает опыта работы на производстве, поэтому тактично оставлял такие вопросы специалистам, более искусным в этой области. Он обладал врожденным здравым умом и понимал трудности, возникающие при управлении таким большим объектом. Он осознавал сложности, вызываемые присутствием руководства и контролирующей группы, а также нашу острую необходимость в дополнительном оборудовании и помощи извне.

Однажды в субботу днем Хартмут сказал мне:

– В следующий понедельник меня не будет. Пожалуйста, сходи за меня на совещание. Клее пойдет с тобой и поможет разобраться с цифрами.

Наступил понедельник, и в сопровождении Клее я вошел в кабинет Шиллинга в Строении-4. Это была большая, хорошо оборудованная комната, частично оформленная деревянными панелями и устланная коврами. Несколько начальников отделов были уже на месте – сидели на стульях, прислонившись к стене. Шиллинг располагался за письменным столом, поставленным по диагонали в углу. Ему было примерно тридцать два года. Он был строен, его близко посаженные, немного беспокойные глаза, казалось, прожигали насквозь. Он листал какие-то бумаги, пока на совещание собирались люди. Затем он поднял глаза, быстро пересчитал присутствующих и открыл большой блокнот.

– Ну, давайте начнем, – заявил он. – Кажется, все на месте. Начнем с испытательного стенда номер 8.

ИС-8 использовался для статических огневых испытания камер сгорания и калибровки. На стенде применялась подача топлива под давлением, а не система регулярной подачи топлива турбонасосом, как в А-4. Умелый, хорошо подготовленный огневой расчет, а также правильное планирование позволило проводить на ИС-8 по десять статических испытаний в смену.

Шиллинг делал заметки и изредка задавал вопросы, сверяя их с теми, что задавал на прошлой неделе, смотря на рапортующего по-дружески и обнадеживающе. Иногда он выдавал информацию о недавнем совещании сотрудников, говоря быстро, легко и отчетливо. Шло время, и Шиллинг заметно воодушевлялся.

Шиллингу понравился отчет о работе ИС-8, и вдруг он повернулся ко мне и Клее. Наш отчет мог бы показаться несколько бледным в сравнении с отчетом ИС-8.

– А что с ИС-7? – спросил он.

Клее спокойно открыл свой блокнот. Он рассказывал о работе с двигателями на предыдущей неделе, во время которой, как обычно, возникали многочисленные проблемы и задержки, когда его перебил Шиллинг:

– А у этих парней в ангаре по-прежнему сиеста в десять часов? Всякий раз, когда я приезжаю на ИС-7, у них перерыв.

Послышался непринужденный смех.

– Нет, – беспечно ответил Клее. – Они наконец решили от нее отказаться, потому что вы не прислали им кушетки, как обещали в прошлый раз.

Все, включая Шиллинга, расхохотались. Клее продолжал свой доклад, периодически прерываясь, чтобы выслушать острое замечание Шиллинга, на которое у него всегда имелся ответ. Пока Клее произносил монотонную речь, я отвлекся и стал размышлять о работе Пенемюнде.

С момента первого запуска А-4 прошло чуть больше года. Необходимая научно-техническая информация накопилась за несколько лет. Результаты работы Пенемюнде было не с чем сравнивать, ибо подобного исследовательского центра прежде не существовало. За короткий период, несмотря на огромные трудности, ракета А-4 была спроектирована, построена, доработана и запущена. Наш отдел внес небольшой, но важный вклад в это успешное мероприятие. В настоящее время на ИС-7 проводилось по два статических огневых испытания в сутки, а запуск производился раз в двое суток. Этого невозможно было бы достичь без сверхурочной работы.

Многие из работающих на ИС-7 тратили на работу бесчисленное количество свободного времени, часто в течение всей ночи готовясь к очередному статическому испытанию или запуску, решая возникшие проблемы. Рабочая неделя в Пенемюнде составляла 48 часов: рабочий день с понедельника по пятницу – 8,5 часа и 5,5 часа в субботу. Теперь официально рабочая неделя длилась 54 часа, но обычно мы работали по 70 часов в неделю. Нам выплачивали сверхурочные, но деньги нас мало интересовали. Скорее всего, нас подстегивало осознание того, что наша работа имеет решающее значение для исхода войны, а продолжительный рабочий день просто небольшая неприятность по сравнению с тяготами, переживаемыми другими.

Мне нравилось работать с ракетами по ночам. Обычно я делал перерыв и отправлялся в кафетерий Фишера, чтобы перекусить. По моем возвращении большинство столов в отделе пустовало; работали только одна или две небольшие группы инженеров, решающие срочные задачи. Их голоса казались неестественно громкими в полупустом здании и эхом вторили у меня за спиной, пока я шел по коридору в центр управления.

Там я находил оператора, непринужденно прислонившегося к пульту управления, который был готов поговорить о погоде, войне, всеобщей сумятице и ракетах. Красно-зеленые огни на пульте управления включались и выключались. Иногда он переговаривался по двусторонней связи, щелкал выключателем и рапортовал о своем действии.

– Сколько до старта? – спросил я его.

– Еще неизвестно. Кажется, плохое соединение в главном распределительном шкафу; плохая точечная пайка или что-то еще. Мы уже трижды начинали запуск, но не выходим дальше предварительной ступени… Да, Эрих, стартовый ключ в тестовом положении… Нет, я ничего не трогал… Да, 27 вольт достаточно. – Он махнул рукой на переговорное устройство. – Он пытается отследить неисправности. К сожалению, он весьма темпераментен.

Разговаривать с тем, кто одновременно общается с тобой и по двусторонней связи, всегда трудновато. Никогда не знаешь наверняка, разговаривает ли оператор с тобой или с невидимым собеседником на другом конце линии.

На стартовой площадке находилась ракета, усыпанная яркими огнями. По ней карабкались механики, время от времени закрывая своими телами эти огни; их голоса казались резкими и громкими в ночном воздухе. Прожектора, подвешенные на мачтах и кабелях, слегка раскачивались от морского бриза, отбрасывая на стены стартовой площадки гротескные тени.

Ракета выглядела больше своих размеров и напоминала некую научно-фантастическую конструкцию, а не рабочее оборудование. Мою кожу покалывало от холодного воздуха.

Шли часы. Несколько раз нам казалось, что проблема устранена, но любая попытка начать испытание проваливалась, как прежде. Наконец, в первом часу ночи, так и не устранив неисправность, мы прекратили работу.

Один за другим люди побежали в центр управления, чтобы умыться и переодеться. Я задержался на мгновение, наблюдая, как гаснут огни, поодиночке и группами. Последний человек покинул стартовую площадку и побрел в центр управления. Ракета стала похожа на призрак, устремленный в усыпанное звездами небо с желтой луной. Был слышен только мягкий плеск морских волн вдали и шелест листвы деревьев.

Услышав, что совещание подошло к концу, я очнулся от размышлений. Шиллинг сделал несколько заключительных замечаний, поблагодарил всех за выступления и кивнул каждому из нас, когда мы поднялись с мест. Ни жестом, ни словом он не выразил благодарности за нашу работу, испытания, разочарования или успехи. Достижение невозможного стало чем-то само собой разумеющимся. Вопреки потерям, ужасу и принуждению участвовать в огромном военном конфликте, начиналась новая великая технологическая эра.

Глава 7. Неудачи ракетостроения

В конце декабря 1943 года, когда на территории СССР снова свирепствовали лютые морозы, в Пенемюнде прибыли четыре ракеты, собранные в «Миттельверке». Самая первая ракета A-4 была собрана на заводе в Нидерзаксверфене. По названию завода Mittelwerke – «Завод посередине» – было невозможно определить его местоположение. В конце концов я увидел этот гигантский подземный завод. Зрелище было захватывающим – на заводе предполагалось ежемесячно выпускать до 900 ракет Фау-2. Два параллельных туннеля, каждый длиной километр, прорезали горный массив. Через равные интервалы эти туннели соединялись при помощи крестообразных галерей, в результате чего план размещения помещений напоминал лестницу. Туннели и галереи были как минимум 12 метров в ширину и почти такой же высоты. Во многих местах, однако, размеры туннелей и галерей были значительно больше. Главный сборочный конвейер располагался в одном из туннелей; электричество подавалось из галерей, в которые оно, в свою очередь, поступало из второго туннеля.

Скромный кабинет директора Альвина Завацки располагался почти в центре завода. Среди его сотрудников были такие профессионалы, как Артур Рудольф и Рудольф Небель, другие мастера, переведенные из Пенемюнде, люди из других отраслей промышленности, а также некоторые специалисты, взятые из концлагерей.

Несмотря на богатый опыт, немногочисленные истинные профессионалы не могли наблюдать за процессом одновременно на всем заводе после того, как запустили линию. Поэтому для тщательной оценки и передачи в «Миттельверк» информации о внесенных изменениях первые двадцать ракет были отправлены в Пенемюнде для испытаний на ИС-7. Как только производство отладили, все меньше и меньше ракет доставлялось в Пенемюнде. К концу 1944 года подобная процедура прекратилась; в целом около 50 серийных ракет были запущены с ИС-7 и соседнего ИС-10. Кроме того, множество серийных ракет переделали в Пенемюнде для научно-иссле довательских целей, а затем запустили под серийным названием «Фау»; эти ракеты были неотличимы от тех, что собирались в Пенемюнде.

В ходе дальнейшего развития отрасли, военной подготовки и испытаний на надежность армейским подразделением запускались дополнительные серийные ракеты около Пенемюнде с использованием подвижных пусковых установок и пусковых установок с рельсовыми направляющими. Наконец, несколько сотен ракет было запущено подразделениями немецкой армии в болотах Польши во время учений и как часть проекта оценки статистических данных и надежности крупномасштабных полетов.

Первые четыре производственные единицы прибыли в Пенемюнде по железной дороге; две ракеты на каждые три передвижные платформы, нос к носу к центру серединной передвижной платформы. В целях безопасности, а также для защиты от погодных условий ракеты закрывались брезентом.

Когда первая платформа поезда заехала в большой ангар, собрался весь испытательный расчет, чтобы посмотреть на прибывшие ракеты. Волнение улетучилось, когда брезент сняли и все увидели «огурцы».

Я тогда руководил отделом экспертизы серийных ракет. Нам предстояло обнаруживать и исправлять недочеты на каждом этапе оценки качества. Для каждого этапа экспертизы готовился громоздкий отчет о неисправностях и со специальным курьером направлялся на завод. Хотя содержание этих отчетов могло вызвать панику, подобный исчерпывающий анализ привел к быстрому повышению качества продукции.

По неустановленной мной причине первая серийная ракета вышла под № 17 001. В конце войны на сборочных линиях выпускались ракеты с номерами от 22 000. Ракете № 17 003 предстояло первой пройти экспертизу. Ракеты № 17 001 и 17 002 имели серьезные дефекты, поэтому не использовались. Несмотря на экспертизу, до успешного статического огневого испытания ракеты № 17 003 на ней выявили и устранили сотни утечек; заменили сломанные стойки, перегоревшие соленоиды, неправильно сделанные конструкции; исправили неверные соединения, треснувший спай и другие производственные ошибки. Запуск ракеты был намечен на 27 января 1944 года.

На первый взгляд не было никакой разницы между этим запуском и предыдущими 46 запусками ракет серии «Фау». Ракета находилась на стартовом столе и выглядела так же, как ее предшественницы. Но все-таки она была совершенно другой, ибо ее собирали люди с опытом работы и мастерством отличным от нашего.

В любом случае, хотя мы подготовились к запуску, ракета № 17 003 к нему готова не была. Когда ракету установили на стартовый стол, стали очевидны многочисленные дополнительные неисправности в двигателе, системе управления и рулевом приводе. Посмотреть на значимое событие пришло много наблюдателей из отделов проектирования, разработки, производства, из администрации и военного подразделения, но их ряды стали постепенно редеть, ибо время запуска все время откладывалось.

Ближе к рассвету нам удалось подготовить ракету к запуску. Фон Браун был одним из немногих высокопоставленных чиновников в центре управления, когда пусковой расчет удалился со стартовой площадки. Он ждал в своем кабинете в Строении-4, а когда все неисправности устранили, мы позвали его вниз.

После ухода из департамента BGS я виделся с фон Брауном несколько раз во время статических огневых испытаний, на координационных совещаниях или на испытательной площадке вместе с посетителями. С каждым разом он производил на меня все большее впечатление. Сегодня на нем были обычное темно-серое кожаное пальто и шляпа, которая выглядела так, будто он носит ее с 1932 года, когда испытывались ракеты А-1. Он пришел заранее, и я завел с ним беседу. Мы поговорили о проблемах с серийными ракетами в целом и о сегодняшних проблемах с ракетой в частности. Постепенно разговор перешел на общие темы, вроде планов на будущее, бюрократической волокиты и анекдотов, как старых, так и свежих.

И в обычной беседе, и во время выступления на официальном заседании он разговаривал сжатыми, хорошо сформулированными фразами. Время от времени в его речи слышались едва заметные присвистывания. На самом деле использование им при написании четких готических букв почти идеально отражало его манеру говорить. Позже мне пришлось удостовериться, с какой необычной ясностью и легкостью он произносит речи. Он обладал манерой общения, присущей опытному юристу. Кроме того, он был тактичным и внимательным слушателем. Вот он смотрит на вас в упор, немного выдвинув вперед широкий подбородок, изредка задавая уточняющий вопрос или делая комментарий, как человек, знакомый с обсуждаемой темой.

Он знал большинство людей, работающих на ИС-7, по имени и вел себя с ними неизменно дружелюбно, позитивно и понимающе. Когда ему приходилось кого-то переубеждать, он подходил к оппоненту ближе и иногда, удерживая его за лацкан пиджака, говорил быстро, с самой обаятельной из улыбок, сверкая голубыми глазами, кивая и быстро повторяя: «Не так ли? Не так ли?» Его оппоненту в такой ситуации приходилось прилагать немало сил, чтобы отстоять собственное мнение. Однако я не могу припомнить, чтобы видел фон Брауна взволнованным, кричащим, рассерженным или брюзгливым.

Это был мой первый долгий разговор с ним. Он имел прекрасную память на основные технические детали и всегда трезво подходил к проблеме, даже самой незначительной. Очевидно, он обладал хорошими дипломатическими способностями, помогавшими ему воплощать свои идеи в жизнь. Он всегда говорил убедительно и вежливо. Рядом с ним сотрудник всегда ощущал себя членом одной команды. Именно в ходе нашего разговора я окончательно понял, почему к нему с таким уважением относятся рядовые инженеры Пенемюнде.

Наш разговор прервала первая предупреждающая сирена. Фон Браун встал к перископу; кто-то передал ему наушники. Зажигание и предварительная ступень прошли как по маслу.

– Главная ступень! – последовала команда.

Адское пламя от 100 килограммов жидкого кислорода и спирта ударило в стартовый стол. Ракета начала медленно подниматься над огромным слепящим огненным шаром и вихрящимся дымом. Затаив дыхание, я наблюдал, как она покидает площадку, залитую светом прожекторов.

Вдруг я напрягся. За долю секунды реактивная струя дрогнула, поползла обратно в сопло и исчезла. Ракета казалась повисшей в воздухе, только ее хвост по-прежнему освещался прожекторами. Затем она стала опускаться, коснулась стартового стола и начала очень медленно опрокидываться, а потом с грохотом упала на землю. Цилиндрический топливный бак сплющился. Мгновение стояла тишина, а потом в быстрой последовательности раздался предварительный взрыв и громовая детонация, от которой сильно задрожал центр управления. Я пошатнулся от удара. По стартовой площадке пронеслась ослепительная вспышка, а затем площадку охватило пламя.

Все произошло лишь за три секунды. На мгновение мы опешили от неожиданности. Мюнц пришел в себя первым.

– На площадку выходят только пожарные! – крикнул он в переговорное устройство. – Всем остальным сотрудникам ждать в центре управления до выяснения обстоятельств.

Нам пришлось ждать, пока выгорит топливо. Опаснее всего была перекись водорода – активный окислитель.

Я наблюдал за работой пожарных. Тем временем в центре управления начался жуткий переполох. Главный инженер и инженер, отвечающий за двигатель, вступили в жаркую дискуссию, начало которой я прослушал из-за шумного выхода пожарных на стартовую площадку. Возникло предположение, что сбой вызвал ложный радиосигнал аварийного выключения двигателя. Главный инженер кричал, что оператор перепутал переключатели. Оператор, будучи человеком зрелым, казался мне очень надежным специалистом. Очевидно, не в состоянии оправиться от шока, он не мог произнести ни слова в свою защиту. Я решил вмешаться.

Все это время фон Браун стоял у перископа. Теперь, сняв наушники, он отошел в сторону. Стоящий позади Мюнц по-прежнему отдавал приказы, рапортовал в управление, отвечал на вопросы по внутренней связи, разговаривая спокойно и сдержанно. Фон Браун также казался хладнокровным, но серьезным. Он заговорил чуть громче обычного, когда вмешался в спор.

– Эта ракета никогда не полетит, – твердо произнес он, производя нужный эффект.

Спор прекратился. Тишина в комнате нарушалась только переговорами Мюнца по внутренней связи.

– Факт очевиден. Мы не добились того, чего хотели. И раз такое произошло, чрезвычайно важно собрать всю информацию о причине провала. И давайте не будем искать виновных, ибо наказан не будет никто. Если причина ошибки – человеческий фактор, это означает, что наше контрольное оборудование должно быть надежнее. – Он улыбнулся. – Не забывайте, что мы должны поставить этих монстров на фронт через несколько месяцев.

Все облегченно рассмеялись. Атмосфера стала менее напряженной, и оператор смог озвучить свою версию произошедшего. Он не прикасался к переключателям, а просто протянул руку к пульту, получив команду относительно главной ступени, когда запуск сорвался. Хотя уже было невозможно собрать доказательства, скорее всего, катастрофу вызвали неисправности в самой ракете. Предположений было множество – вибрирующее реле, не замеченный во время проверки плохой припой, трещина в пневматическом кабеле от вибрации.

Когда мы вышли посмотреть на ракету, пожарные по-прежнему промывали землю и искореженные останки ракеты № 17 003. В воздухе витал странный запах, напоминающий мне аромат варенья из крыжовника. К нашему удивлению, наземное оборудование пострадало не сильно. Стартовый стол был разрушен, но по-прежнему узнаваем. Куски обшивки ракеты и топливных баков разлетелись по всей стартовой площадке. Турбонасос сплавился в шар. Камера сгорания оказалась слегка разрезанной, но все равно стала непригодной. Защитный кожух ракеты был сильно поврежден, окна-проемы исчезли, оторвалось несколько панелей. Еще мы обнаружили повреждение в подземном реле и распределительном отсеке, куда через тяжелую крышку просочилось горящее топливо.

Когда случается такая неудача, остается только наводить порядок. Следующие два дня к запуску готовили очередную ракету как ни в чем не бывало.

– Было бы неплохо знать, что случилось с 17 003, – немного уныло сказал Мюнц Хартмуту на следующий день. – Но боюсь, к тому моменту, когда у нас будет приличная система телеметрии, война закончится.

Он затронул больное место. Те, кто занимался двигателем, очень хотели получить информацию о поведении их детища в полете. Конечно, имелось много данных со статических огневых испытаний, но было неизвестно, как ведет себя ракета в условиях свободного полета, под влиянием ускорения, идентична ли вибрация в свободном полете вибрации во время статических испытаний, каково влияние низкой плотности воздуха на больших высотах. Все это требовало ответа.

Достаточно долго телеметрический передатчик, названный «Мессина», разрабатывался в департаменте BSM. По неизвестным причинам разработка шла очень медленно. Вместо того чтобы стать полезным инструментом, устройство стало неким «пассажиром», причем чаще всего страдающим воздушной болезнью. Телеметрические приборы устанавливали на борт время от времени, и многие из них ломались, поэтому объем полезной информации был весьма ограничен. Кроме того, для получения информации, используемой для наведения, требовалось большинство каналов передачи.

– Мы пустили на ветер миллион марок, – сказал Хартмут, – только для того, чтобы определить, какую информацию выдаст прибор, стоящий как небольшой мотоцикл.

В двух словах он озвучил серьезную проблему, с которой нам так и не удалось справиться в Пенемюнде.

– Не нравится мне это затишье, – однажды заметил Хартмут. – Я думаю, мы обманываем себя, полагая, что налетов больше не будет. Нам не удастся вечно скрывать свою деятельность.

Мне пришлось с ним согласиться. Пенемюнде уже один раз бомбили, и, несомненно, воздушный налет будет снова.

– Кроме того, – угрюмо продолжал он, – во время испытаний А-4 может в любой момент упасть на центр управления.

Мы часто обсуждали такую возможность. Крыша центра управления, служащего бомбоубежищем, была из железобетона метровой толщины. Однако такая крыша не смогла бы выстоять во время прямого попадания бомбы. Хартмут решительно настроился обеспечить на ИС-7 лучшую защиту.

Возможно, он знал, во что ввязывается, а возможно, и нет. Он потратил несколько месяцев на многочисленные поездки, письма и переговоры, прежде чем дело сдвинулось с мертвой точки. Во-первых, было решено сделать противоосколочные траншеи. Восемь из них, длиной 30 метров, имели достаточную глубину с учетом того, что в них мог укрыться стоящий в полный рост мужчина при условии создания земляных валиков по обе стороны траншеи. Их построили в лесу к югу от большого ангара. Легкая крыша защищала траншеи от непогоды.

Но Хартмут на этом не остановился. Он снова стал добиваться разрешения на укрепление крыши центра управления и получил лишь вялую поддержку в своем отделе. В конце концов в июне для укрепления потолка в центре управления и приборной комнате установили огромные двутавровые балки и колонны. Одновременно на плоской крыше сделали грунтовое покрытие толщиной 2,5 метра от детонации бомбы.

Между тем масштабное производство ракет продолжалось. В то же время набирала обороты подготовка к поставкам ракет на фронт. Отрабатывались два основных метода запуска: с укрепленной базы на побережье Франции и с мобильных пусковых установок. Вопреки советам тех, кто был непосредственно связан с A-4, Гитлер настаивал на применении прежнего метода запуска. Было приказано построить тяжелые бетонные бункеры в Ваттене, недалеко от Кале, под кодовым названием Kraftwerk Nordwest – «Электростанция северо-запад». Однако от этой затеи пришлось отказаться после того, как 27 августа 1943 года самолеты союзников сбросили бомбы на незатвердевший цементобетон бункера. Возникший там переполох не поддается описанию.

Основное внимание обратили на мобильные пусковые установки, как автомобильные, так и железнодорожные. Кроме того, в результате проведенного военными исследования под кодовым названием Regenwurm – «Дождевой червь» – было предложено проложить туннели в горах, из которых пусковая установка будет выходить, а после запуска снова скрываться в туннеле. Опыт вскоре доказал тактическое превосходство мобильных установок. Ракеты можно было запускать из леса, расчистив вокруг пусковой установки достаточную площадь. Дорожное покрытие, жесткий сухой грунт, каменистая поверхность или консоли поддерживали ракету и пусковой стол. Пульты управления размещались в плоских траншеях на расстоянии 60–90 метров от места старта. Отрадно, что разработчики Фау-2 ограничили ее размеры, что позволило транспортировать ракету по автодорогам Европы.

Этот метод применялся исключительно в отношении состоящей на вооружении Фау-2. Установка размещалась в лесу или на уличном перекрестке, а после запуска ракеты убиралась в течение 30 минут. Превосходство авиации союзников в конце 1944 и начале 1945 года было абсолютным. Тем не менее я не знаю ни одного случая, когда союзникам удалось бы засечь и атаковать стартовые площадки, с которых было произведено в общей сложности более 4 тысяч запусков.

Массовое производство Фау-2 требовало специалистов, которые находились лишь в Пенемюнде. Все чаще наши сотрудники переводились в «Миттельверк» для решения массы проблем на производстве или в Польшу для оказания помощи во время тренировочных запусков. В конце концов из Пенемюнде ушло примерно 15–20 процентов технических специалистов. Но их отсутствие частично компенсировалось, по крайней мере по численности, прибытием военных офицеров – «узкоколеек». Эти военные, которым предстояло набираться опыта в Пенемюнде, отличались от кадровых военных узкими эполетами на форме, за что и получили такое прозвище.

Если мы, работники ИС-7, не были непосредственно вовлечены в приготовления военных, они влияли на нашу деятельность в основном за счет частых и высокомерных посетителей. Они обычно приезжали с водителями, выходили из машин, разминали ноги и бродили вокруг, выжидая. Меня нередко отправляли на перехват непрошеных гостей, что доставляло мне большое удовольствие. Будучи полностью защищенным установленными нормами и нося гражданскую одежду, я позволял себе быть вежливым, но упрямым.

– Простите, но это запретная зона. Могу я взглянуть на ваш пропуск?

– Я полковник N. Мы хотим увидеть испытательный стенд. – Офицер посмотрел на меня слегка возмущенно и направился к входу.

Непринужденно закрыв дверь, я отвечал:

– Очень сожалею, но начальство не сообщало нам о вашем приезде. Будьте любезны подождать снаружи, я тотчас обо всем узнаю.

Все из сказанного мной конечно же было правдой.

Заходя внутрь, я звонил в службу безопасности завода, расположенную в Строении-4.

– У нас тут куча полковников… Какой-то полковник N. Вы что-нибудь о них знаете?

– Сейчас проверю. Минуточку, – говорили мне. – Да, на них выписаны пропуска.

Послышался шелест бумаг:

– Цель визита: переговоры в отделе средств наземного обеспечения. Но как они попали к вам?

– Я не знаю, – раздраженно произнес я. – Во всяком случае, отправлю их к вам. Разберитесь.

Я отправлял визитеров обратно в службу безопасности.

– Директивы по армии. Я уверен, вы меня понимаете. Мы с удовольствием показали бы вам испытательный стенд, но недавно уже несколько раз получали выговор от начальства. Очень сожалею.

Громко возмущаясь, офицеры возвращались к автомобилям. Их водители выскакивали наружу, распахивали для них дверцы и щелкали каблуками. Визитеры уезжали и, как правило, не возвращались.

Подобные посетители провоцировали бесконечные задержки и создавали неудобства. Кроме того, они вели себя высокомерно. Мы часто обсуждали эту проблему с коллегами. Никто не отрицал, что посетители нам нужны, ибо мы гордились возможностью продемонстрировать наши достижения, особенно перед высокопоставленным гостем. Но в основном мы удовлетворялись шансом показать завершенные проекты, сообщить о том, что еще предстоит сделать, и таким образом заручиться поддержкой. Часто нам подробно рассказывали о будущих посетителях: в чем их значимость, чем они руководят, что именно мы должны им продемонстрировать. Те, кто мог помочь нам с финансами и приоритетными поставками, ценились больше, чем визитеры, поставляющие боеприпасы.

То, что мы показывали, поражало всех. Во время демонстрации было больше огня, дыма и грохота, ибо обычные запуски ракет производились с военной точностью высококвалифицированными специалистами. Тем не менее показуха приносила нам пользу. Ситуация в воюющей Германии ухудшалась, и сокращающиеся ресурсы были доступны только тем, кто обещал быструю окупаемость. Чтобы получить больше денег, мы заявляли, что у нас минимум технических проблем.

Справедливости ради стоит заметить, что значительное число высокопоставленных гостей, как гражданских, так и военных, проявляли удивительную проницательность и понимание. Гости не торопясь осматривали диспетчерскую и изучали испытательное оборудование. И что самое главное, они задавали вопросы. Они резко отличались от тех, кто ждал обратного отсчета времени, сидя в офицерском клубе, заставлял своих адъютантов звонить каждые несколько минут по поводу задержки старта, обычно приезжал на испытательный стенд рассерженным и под хмельком и уезжал, едва оценив то, что увидел. Я навсегда запомнил запуск ракеты, в которой мы не успели заменить неисправные детали, ибо генерал отказался ждать.

17 марта 1944 года был обычным погожим днем в начале весны. Серийная ракета № 17 047 стояла на стартовой площадке, заканчивалась ее подготовка к запуску. Первая предупреждающая сирена включалась до полудня. Я решил посмотреть на запуск снаружи и выбрал место у ИС-10, где через определенные интервалы стояли в ряд цистерны-цилиндры по 50 галлонов с соплами туманообразователей – часть нашей скудной системы защиты от воздушных налетов. Я влез на цистерну. Впереди, над деревьями, едва виднелась носовая часть ракеты № 17 047. Воздух был прохладным, свежим и соленым; светило солнце, было тепло. Рабочие платформы ИС-1 были заполнены посетителями. Большая толпа солдат-стажеров молчаливо ждала, выстроившись вдоль мелководных дюн, отделявших ИС-1 от дороги на ИС-10. Шелест камыша оказывал усыпляющее действие.

Спустя некоторое время раздался финальный вой сирены, затем появился зеленоватый след сигнальной ракеты. На стартовой площадке поднялись клубы пыли, и ракета стала медленно подниматься. Старт был удачным. Я лениво подумал, что на заводе ликвидировали производственные недочеты. Проверки и подготовка к последним испытаниям не занимали много времени благодаря нашим усовершенствованным приборам. За последние недели произвели довольно успешные запуски пятнадцати ракет, половина из них были серийными.

Ракета поднялась на высоту примерно 200 метров и начала запланированное отклонение. Я беспечно заметил, что нахожусь на траектории полета. Меня захлестнул рев двигателя. Шляпа едва не свалилась, когда я запрокинул голову, чтобы посмотреть. Всегда трудно определить точное положение ракеты в полете. Когда она достигает определенной высоты, неизменно кажется, что ракета прямо у тебя над головой.

Вдруг на высоте примерно 300 метров огненная струя исчезла, и через минуту наступила мертвая тишина. Я наблюдал, как ракета пролетела еще несколько десятков метров. После выключения двигателя она должна была упасть по траектории узкой петли.

Ракета летела прямо на меня!

Я сразу забыл о том, что мечтал стать ракетчиком. Вскочив, я рванул к морю. За долю секунды я увидел, как с дюны убегают 100 с лишним солдат. Находящийся непосредственно под ракетой мужчина изо всех сил бежал в укрепленную бетоном кабину с релейным шкафом.

Меня всегда поражало, что в подобной ситуации можно увидеть так много за несколько секунд. Я бежал, не разбирая дороги. Пробежав около 60 метров за время мирового рекорда, в чем не сомневаюсь, я упал на землю головой в сторону ракеты. За эти несколько секунд ракета № 17 047 перевернулась носовой частью вниз и летела, как гигантская бомба. Я слышал лишь свистящее шипение огромного снаряда. Мгновение спустя ракета пронзила мягкий грунт, а затем раздался оглушительный взрыв. На секунду меня ослепила вспышка, но я не почувствовал ни ударной волны, ни шока. В тот же миг увиденное заставило меня вскочить и отбежать на еще большее расстояние. От взрыва в воздух поднялись тонны грязи и каменистых обломков, которые разлетелись во всех направлениях. Пробежав еще 30 метров, я оказался в бе зопасном и тихом месте. У меня появилось время подумать.

За прошедшее время я действительно не чувствовал страха и беспокойства. Прошел примерно час, прежде чем я внезапно ощутил шок – у меня ослабли ноги, мне захотелось присесть.

Но тогда любопытство взяло верх. Поднявшись, я побежал обратно и увидел гигантский кратер диаметром и глубиной примерно 10 метров. Он уже начал заполняться грунтовыми водами. Были видны отдельные части ракеты: яйцевидный контейнер с перекисью водорода, сильно поврежденная камера сгорания, несколько покореженных топливных трубопроводов. Я снова уловил специфический запах варенья из крыжовника. Кратер был глубоким, поэтому я не почувствовал ударной волны. Энергия взрыва оказалась направлена вверх.

Ко мне присоединился один из наших фотографов, спрятавшийся в кабине с релейным шкафом. Через минуту, тяжело дыша, подбежали Мюнц и пусковой расчет. Остановившись, они с благоговением уставились на кратер. Потом они увидели нас на противоположной стороне.

– Как вам удалось так быстро сюда добраться? – воскликнул Мюнц.

– О, я был поблизости, когда она упала, – ответил я как можно небрежнее.

Мюнц вытаращился на меня:

– Ну, так расскажите нам, каково убегать от ракеты!

После мне пришлось не один раз рассказывать зачарованной аудитории о тех секундах, когда я едва не погиб.

В конце апреля 1944 года, когда я шел на совещание в Строение-4, созванное для решения трудностей с испытаниями серийных ракет, меня остановил фон Браун.

– Я хотел бы поговорить с вами после, – сказал он с улыбкой. – Зайдите ко мне, хорошо?

Я прибыл в его кабинет примерно через час, там уже были Шиллинг и Штейнхоф. Фон Браун сразу перешел к делу:

– Отдел производства завален срочными и чрезвычайно срочными запросами от различных групп на установку экспериментальных приборов для ракет. Некоторые из них совместимы с ракетами, некоторые нет. Отдел производства не в состоянии понять и оценить примерную актуальность этих запросов. Нам нужна координационная группа. – Он наклонился вперед. – Вы уже обладаете всеобъемлющими знаниями основных систем и знаете, к каким результатам могут привести проблемы во время испытаний. Вы хорошо справляетесь с экспертизой серийных ракет. Заинтересует ли вас новая должность?

– Да, – сказал я не колеблясь. – Заинтересует.

Проблема была мне понятна. Она тревожила не только работников в сборочном цехе, но и сотрудников ИС-7. Ракеты прибывали с устройствами, препятствующими сборке оборудования, которое собирались установить мы, когда ракета была фактически на стенде. Кроме того, мы постоянно получали в последнюю минуту заявки на то оборудование, которое в значительной степени противоречило работе ранее установленных приборов. Все это вызывало недовольство различных отделов. В таких заявках часто давались ссылки на властные структуры, делались намеки на немедленный крах всего проекта или даже проигрыш в войне в случае неоперативного выполнения заявки. Времени на проверку всех этих утверждений, естественно, не было.

– Я уже говорил об этом с Шиллингом и Штейнхофом, а также с Реесом, – продолжал фон Браун, откинувшись на спинку стула. – Вы будете работать с господином Кюрсом из отдела планирования производства. Только вы двое. Мы присвоим вашему отделу трехзначный номер и дадим необходимые полномочия. После вы сможете действовать по своему усмотрению.

В течение нескольких дней в Строении-4 был создан новый офис. Вернер Кюрс, с которым я часто встречался раньше, был любезным и компетентным человеком, и благодаря ему работа пошла как по маслу.

Мы повесили на стену большую доску и разделили ее на секции с указанием основных стадий создания ракеты: сборочный цех, ангар ИС-7, испытательный стенд, стартовый стол. При помощи металлических бирок мы обозначили номера каждой ракеты и тип нормируемых экспериментальных установок. Все существующие запросы на специальные устройства прорабатывались для готовых и строящихся ракет. Неактуальные заявки предполагалось рассматривать для последующих серийных ракет. Обрабатывались и новые заявки. Таким образом, нам удалось обеспечить совместимость различных установок. «Сироты» – устройства, которые можно было протестировать на совместимость с другими приборами только в Пенемюнде, – оставлялись. Устройства, язвительно названные нами «Мозговой штурм», не рассматривались.

За несколько недель мы освободили десять ракет для дополнительного использования. Были спасены миллионы марок, или десятки тысяч человеко-часов, что в действительности имело значение, а экспериментальные программы начали воплощаться в жизнь. Освобождение даже одной ракеты с лихвой вознаградило бы наши усилия.

В конце мая произошло еще одно изменение. Неожиданно Хартмута перевели в военную организацию, проводившую запуски с железнодорожных пусковых установок. Мне предложили занять его место в ИС-7.

Работа на ИС-7 теперь не прекращалась. Уже давно на стенде ежедневно происходило в среднем два статических огневых испытания. Кроме того, почти каждый день проводился один, а иногда два запуска. На ИС-10 тем временем был установлен простой бревенчатый домик, в котором находилась диспетчерская с необходимым оборудованием, становясь почти полностью независимым центром управления. По настоянию Хартмута в большом ангаре к сервисным кабинам пристроили балконы – в общей сложности появилось еще девять рабочих мест.

13 июня 1944 года, всего через несколько дней после дня «Д», когда союзники начали массированное вторжение на французское побережье, а я совсем недавно стал руководить ИС-7, мы запустили ракету Фау-89. Испытание было особенным, по крайней мере в одном отношении. На ракете установили элементы системы управления зенитной ракеты «Вассерфаль», управляемой с земли. Двигатель ракеты, также разработанный в Пенемюнде, имел тягу в 8 тысяч килограммов; ракета должна была управляться с земли вручную при помощи ручки дистанционного управления. Департамент BSM решил проверить совместимость этой системы с А-4 в реальном полете, чтобы определить влияние газовой струи ракетного двигателя на управляемый радиосигнал. Предполагалось, что устройство не окажет заметного влияния на испытание в целом. Наземный оператор без проблем управлял А-4, пока она не скрылась в верхнем слое облаков и он не потерял ее из виду. Тогда нам казалось, что запуск прошел успешно и без проблем.

Однако то, что мы узнали через несколько дней, заставило нас изменить свое мнение и внимательнее отнестись к почти ежедневным предупреждениям о воздушном налете. Выяснилось, что Фау-89 упала на юге Швеции. Ракета взорвалась в воздухе на высоте нескольких сотен метров. После взрыва, а также в связи с тем, что на ракете была иностранная система наведения, вряд ли кто-то сумел бы по обломкам создать копию ракеты или быстро разработать контрмеры. Но можно было легко установить, что ракета огромная и с большой дальностью действия. То есть тайное стало явным.

Глава 8. Срыв пламени

Солнечным летним утром во вторник 18 июля 1944 года мы планировали запуск очередной ракеты. Я уточнял детали, когда в кабинет вошел Мюнц. Подняв глаза, я увидел, что он взволнован.

– Только что объявили воздушную тревогу, – сказал он. – Я уже остановил работу. Большинство работников идут к противоосколочным траншеям.

Я посмотрел на часы.

– Рановато, не так ли? Ну, пусть остальные идут в центр управления. Будьте на связи с центром оповещения. Они, вероятно, снова летят на Штеттин, – заметил я, на самом деле не совсем веря в то, что сказал. Я все время думал о ракете, упавшей в Швеции, и о том, сколько уже известно союзникам о нашей деятельности.

– Может быть, это самолет-разведчик, – помолчав, произнес Мюнц. – Я надеюсь, скоро все успокоится. Мы уже опаздываем.

Перерывы в работе случались все чаще. Один самолет, летающий поблизости, мог остановить работу завода на несколько часов.

Прошло полчаса, час, полтора часа. Мы получали предупреждения о том, что самолеты летают недалеко от территории завода. И вдруг нам сообщили следующее:

– Вражеские самолеты приближаются к территории завода. Будьте крайне осторожны.

Мы все перешли в укрепленную диспетчерскую и комнату с самописцами, закрыв стальные двери. Скорее ради того, чтобы скоротать время, я посмотрел в перископ.

– Они сбрасывают листовки! – крикнул я.

В перископ я увидел тучу белых листков бумаги, падающих на стартовую площадку. Некоторые из них пролетели рядом с перископом. Мне удалось прочесть крупный заголовок: Deutsche Arbeiter – «Немецкие рабочие». Позже мы обнаружили, что в листовках довольно наивные призывы выйти из укрытий и сложить оружие.

Мы почти не разговаривали. Затем послышался приглушенный залп зенитных орудий. Время от времени необычный шелестящий или свистящий шум слышался через небольшое вентиляционное отверстие между диспетчерской и туннелем. Но взрывов не было.

Я лишь успел в очередной раз взглянуть в перископ, когда послышался оглушающий взрыв; свет ламп дрогнул, а земля ушла из-под ног. У меня мелькнула мысль о том, что пришел конец. Я был совершенно ошеломлен и в темноте потерял чувство реальности. Помню, было много удушающей пыли и шум, а затем наступила тишина и появился запах жженого пороха. Казалось, до того, как кто-то открыл дверь в коридор со стороны фасада, прошла вечность. Несколько смельчаков подошли к внешней двери. Самолетов не было слышно.

По-прежнему колеблясь, я вышел вслед за другими под ослепительные солнечные лучи. К нам присоединились инженеры из соседней аппаратной. Все выглядели потрясенными, обсыпанными штукатуркой и со взъерошенными волосами.

– Позвоните в центр. Может быть, нам не следует так рано выходить. Все остаются здесь, – предупредил я.

Удивительно, но телефонная связь с центром работала.

– Вражеские самолеты покидают нашу территорию. О новом налете не сообщается.

Я кивнул:

– Хорошо, давайте осмотримся. Принесите отчеты о разрушениях в мой кабинет. И будьте осторожны. Господин Мельхиор, вы можете восстановить электричество?

Несколько человек поднялись на земляной вал; двое или трое ходили вокруг него. Стали подходить те, кто укрывался в противоосколочных траншеях, выглядя такими же напуганными, как мы. Казалось, никто не пострадал.

– Я заглянул в ангар, – сообщил мне один из сотрудников. – Туда упала по крайней мере одна бомба. Один из кранов поврежден. Внутри беспорядок.

В отчетах писали следующее: «Крыша насосной станции почти полностью разрушена… сильное повреждение насоса системы охлаждения… нет электричества… угроза обрушения конструкции… несколько попаданий в диспетчерскую… грунт для укрепления сдуло… трещины в бетоне… повреждено несколько перископов… несколько попаданий в стартовую площадку… разрушены практически все пульты управления и окна в здании подготовки к пуску… однако несущая конструкция уцелела… пламе-отражатель не поврежден… прямое попадание в пусковую башню, она не подлежит ремонту…»

Поступающие отчеты сильнее омрачали ситуацию. Я боялся подумать, что даст подробный осмотр сложного лабиринта кабелей, трубопроводов, проводов и прочего оборудования. Мы опасались, что наше место работы, которым мы все так гордились, возможно, закроется навсегда. Мельхиор восстановил электричество, и мы вернулись в центр управления. Помещение отдела почти не пострадало, за исключением множества разбитых стекол и разбросанных повсюду документов.

На первый взгляд диспетчерская выглядела целой и невредимой. Затем мы обнаружили, что нижняя часть одного из перископов упала и разбила пульт управления. Тяжелая металлическая конструкция весила по крайней мере 230 килограммов. Именно в этот перископ я смотрел перед бомбежкой. «К счастью, меня не задело», – по думал я. Или все-таки задело? Внезапно, впервые за прошедшие полчаса, я почувствовал резкую боль в правом предплечье. Я попытался поднять руку и не смог. Перископ действительно ударил меня! Боль стала острее. Я засунул большой палец в петлю пальто, но легче мне не стало.

Тогда я понял, что все смотрят на потолок. Взглянув вверх, я побледнел. Рядом с разбитым перископом находилась изогнутая двадцатипятисантиметровая балка; ее отклонение от оси составило несколько сантиметров. Колонна-опора сильно изогнулась. Бомбы невероятной мощности рвались прямо у нас над головой! В тот день мы часто вспоминали Хартмута. Многие из нас были обязаны ему жизнью; именно он неустанно трудился, укрепляя центр управ ления.

В следующие два часа вырисовалась окончательная картина разрушений. Насосная станция системы охлаждения не подлежала восстановлению; в аккумуляторной была куча битого стекла и пахло кислотой; ангар был сильно поврежден – имелось большое отверстие в крыше; один из кранов не подлежал восстановлению. Тем не менее, после того как обломки убрали, выяснилось, что один кран уцелел. К счастью, повреждения кабельных сооружений оказались менее серьезными, чем мы предполагали. Трубопроводы, идущие на стартовую площадку, выглядели неповрежденными. В результате прямого попадания были повреждены только трубопроводы, идущие на ИС-10.

Стала понятна картина воздушного налета. Тридцать четыре американских бомбардировщика в результате ковровой бомбардировки сбрасывали 300-килограммовые бомбы, которые уничтожили бы весь испытательный стенд, если бы на кнопки бомбометания нажали на секунду раньше. Поэтому ИС-7 подвергся нападению только частично. Большинство бомб упало в лесу сразу за испытательным центром или на территорию с противоосколочными траншеями. Трудно поверить, но никто не получил серьезных повреждений, хотя земля была буквально усеяна воронками. На самом деле я оказался единственным раненым на ИС-7. К концу дня на мою сломанную правую руку наложили гипс.

Можно было возобновлять запуски на ИС-7 и на ИС-10. Немедленно начались восстановительные работы, и менее чем через две недели мы успешно запустили Фау-205. Работа в ангаре постепенно вернулась в нормальное русло. Так как насосная станция была выведена из строя, решили использовать баллоны, рассчитанные на высокое давление, и заполнять их азотом – побочным продуктом заводов, производящих кислород.

ИС-11 около «Завод-Юг», на котором проводилась производственная калибровка, был полностью разрушен. Во время налета погибло 50 человек, в том числе зенитчики.

Еще до начала налета ходили слухи, что исследовательский центр Пенемюнде станет частным предприятием. Каждая новая инвестиция провоцировала энергичные дискуссии. По общему мнению, этот слух был слишком хорош, чтобы оказаться правдой. Те, кто все еще носит униформу, устало качали головой:

– Не верим. Нас слишком часто обманывают.

Тем не менее невероятное стало реальностью. 1 августа 1944 года руководство собрали на краткое совещание в офицерском клубе. Там им представили Пауля Штойха, временно переведенного из компании «Сименс», как нового генерального менеджера исследовательского центра Пенемюнде. Он пояснил, что будет представлять собой новая организация.

Отныне завод будет называться Elektromechanische Werke, Karlshagen, Pommern – «Электромеханический завод, Карлсхаген, Померания». Сотрудники завода будут работать, но не смогут владеть или управлять существующими установками. Техническое обслуживание, транспорт и безопасность останутся подконтрольными военной организации под командованием полковника Каменицки. Специальными техническими вопросами будут заниматься те, кто делал это ранее.

Хотя промышленное производство, испытания и общее руководство осуществлялось уже не фон Брауном, мы не заметили особенных изменений за оставшиеся месяцы существования Пенемюнде. Штойх был неизвестен в ракетостроении и ничего не знал о нашей работе. Это доказывало, что его просто назначили на эту должность. Тем не менее мои собственные наблюдения подтвердили, что Штойх относится к своему назначению тактично, сдержанно и дипломатично.

Новое руководство отфильтровало некоторые нелепые положения военного времени, которые нам следовало соблюдать. Однако для большинства работников ситуация осталась неизменной. Сотрудники по-прежнему были в ведении государства, объекты – в ведении военных, VKN все еще существовала, а различные военные комиссариаты продолжали издавать директивы по поводу программы вооружений.

Главным изменением стало переназначение генерала, доктора Вальтера Дорнбергера из артиллерийско-технического снабжения в военно-прикладную организацию. На протяжении многих лет Дорнбергер возглавлял департамент боевых технических средств и заведовал вопросами ракетостроения. Будучи главой департамента Wa Pruef 11[5], он управлял подразделением Wa Pruef 11/V, известным как Пенемюнде. Помимо этого департамент-11 занимался вопросами совершенствования твердого топлива и планированием программы массового производства А-4. Последнее осуществлялось под руководством советника Шуберта.

Дорнбергер принимал активное участие в разработке твердого ракетного топлива в начале 1930 года. Под его покровительством и вопреки бесчисленным препятствиям разработка жидкого топлива в конце концов получила официальное признание в Германии. Дорнбергер был не только военным человеком. Он имел хорошее образование и за успехи в работе удостоился звания почетного доктора Берлинского технического университета.

Я никогда не встречался с Дорнбергером до момента его переназначения. Старослужащие часто называли его добродушным прозвищем Зеппль от названия баварских кожаных шорт Seppl-Hosen, которые он иногда носил во внеслужебное время. В те дни в Пенемюнде Дорнбергер был известным и уважаемым человеком. Многие ведущие инженеры знали его с начала 1930-х годов – с тех времен, когда ядро ракетной группы формировалось в Куммерсдорфе, недалеко от Берлина. В 1937 году большинство из этих людей перевели в Пенемюнде, строить который решили в августе 1936 года после взаимовыгодного соглашения с ВВС. За годы строительства, пуска завода в эксплуатацию и разработки А-4 Зеппль проводил большую часть времени в Пенемюнде.

Я завидовал тем, кто имел возможность участвовать в становлении ракетной отрасли. Должно быть, запус ки с острова Ойе были особенно интересными и захватывающими. Грайфсвальд-Ойе, часто называемый Ойе, – небольшой остров в 10 километрах от побережья Балтий ского моря возле Пенемюнде. Его площадь менее 2,5 квад ратного километра, на острове жили только работники маяка. Пока строился основной завод в Узедоме, на острове Ойе, ставшем отличной экспериментальной пусковой площадкой, произвели запуск A-5 – предшественницы А-4, меньшего размера. Двигатель А-5 развивал тягу в 1510 килограммов, топливо в двигатель подавалось под давлением. На ракете была установлена система управления для изучения поведения А-5 в полете и дальнейшего совершенствования. Когда А-5 поднималась на высоту в несколько километров, раскрывались два парашюта, и ракета мягко садилась на море, часто находясь в достаточно хорошем состоянии для заправки, смазки и повторного использования.

Однако такие запуски можно было производить только в ясные дни. Поэтому приходилось ждать днями и даже неделями, бездельничая долгими-долгими вечерами в скромном жилище. В результате этого работники Пенемюнде сплачивались, что помогало им в дальнейшей работе.

Задачи, которые ставились перед ведомством Дорнбергера, росли, как грибы, и его визиты в Пенемюнде становились короче и реже. Поскольку военные оценили важность Пенемюнде, Дорнбергер все чаще и чаще приезжал в сопровождении генералов, офицеров и чиновников, которые периодически приходили на ИС-7.

Но одновременно с его переназначением вопросами разработки жидкого топлива стало заниматься отдельное ведомство, названное Wa Pruef 10 со штаб-квартирой в военном подразделении Пенемюнде. Подобные изменения казались логическим результатом нашего расширения, но в то же время начали создаваться организации от департамента военной логистики, управления армейскими боеприпасами, руководства СС, партийных боссов, государственные учреждения и промышленные ассоциации. И еще был целый лабиринт подразделений, главных контор, субконтор, комиссий, подкомиссий, комитетов, подкомитетов, специальных комитетов, рабочих групп, наблюдательных советов. Трудно сказать, какие организации были нужными, а какие бесполезными и дублирующими.

Я полагаю, все это – основной бич успеха. Ракеты, которые так долго являлись объектами презрения и скептицизма крупных нацистских чиновников, включая самого Гитлера, в настоящее время стали чудо-оружием, способным изменить ход войны. Ракеты набирали популярность. Мы получили необходимые нам приоритеты, а также надоедливое вмешательство и беспрецедентный статус «организации». Как ракета А-4 после срыва пламени и выключения двигателя начинает двигаться по инерции, так и понятие «секретное оружие» теряло свою значимость.

Той ночью в затененной комнате я слушал беспокойное гудение бомбардировщиков, летящих на Берлин. Я боялся за Ирмель. Несколько дней я не получал от нее известий, ее письма приходили редко и с опозданием. Я не виделся с ней уже несколько недель. Когда я начинал работать в Пенемюнде и не было проблем с железнодорожным сообщением в Берлине, мы встречались почти каждую неделю, обычно в Альбеке, недалеко от Свинемюнде, где провели много приятных часов на пляже. Я с улыбкой и теплотой вспоминаю то время, когда она штопала мои носки или привозила с собой отличные пирожные. Теперь подобные поездки стали небезопасными и невозможными. В полудреме я размышлял о том, что мы планировали сделать, когда кончится война. Мне стало тошно, когда я задался вопросом, доживем ли мы до конца войны. Жаль, что Ирмель не уезжает из Берлина, как я убеждал ее сделать. Засыпая, я слышал пульсирующий гул бомбардировщиков и понимал, что наступила очередная бессонная ночь.

Глава 9. Пенемюнде в состоянии войны

Изогнутая двутавровая балка и трещины на потолке в диспетчерской теперь стали постоянным напоминанием о том, что Пенемюнде – мишень для бомбардировщиков союзников. У всех на уме было два вопроса: будет ли очередная бомбежка, выдержит ли потолок еще одно прямое попадание.

Никто не верил, что нам удастся избежать дальнейших атак или что потолок выдержит прямое попадание. Кстати, не было никакой возможности его отремонтировать. Несмотря на наши приоритеты и популярность нашей работы в высших эшелонах власти, к настоящему времени нам не хватало материалов, чтобы выполнить основную программу, не говоря уже о том, чтобы заниматься бомбоубежищем. Эту проблему предстояло решать самостоятельно, и мы часто об этом говорили.

– Потолок не выдержит очередной налет, – заметил я как-то днем, качая головой. Я заявлял об этом уже много раз, и никто не возражал.

– Но где мы будем прятаться? – запротестовал один из инженеров, в отчаянии вскидывая руки. – У нас пятнадцать минут после объявления воздушной тревоги, чтобы найти убежище. Транспорта нет, придется добираться пешком.

Он затронул одну из самых болезненных тем – нехватку транспорта. Мы решили, что укрытие на случай авианалетов должно находиться в нескольких минутах ходьбы или бега от места работы. Обсуждение продолжалось, а у меня возникало дурное предчувствие, что Пенемюнде умирает. Да, мы запускали ракеты с радующей частотой, и сбои случались реже и реже. Но кроме ракет из «Миттельверка», поставок материалов для сборки ракет, продуктов питания и бесконечного наплыва посетителей, в Пенемюнде больше ничего не происходило. Если оборудование изнашивалось или повреждалось во время бомбежки, мы создавали новое. Если оборудование было разрушено, мы обходились без него.

– А как насчет камыша вдоль берега? Его наверняка не будут бомбить, – заметил кто-то.

– Намеренно не будут, – ответил я, качая головой. – Но если они прилетят с той стороны и начнут ковровую бомбардировку немного раньше…

Обсуждение продолжалось. Насаждения в направлении «Завод-Запад» также не годились для укрытия по той же причине. Без транспортного сообщения добраться до убежищ вокруг Строения-4 проблематично, и, кроме того, они, вероятно, были уже полностью заняты. Потом кто-то упомянул сравнительно новое укрытие вблизи «Завод-Запад». Якобы оно находилось слишком далеко от дороги, но через лес до него всего десять минут ходьбы. Я послал двух сотрудников на разведку – они вернулись через два часа.

– Мы заблудились и зашли немного дальше, чем думали. Но, – объяснили они, – туда можно дойти за пятнадцать минут.

Пятнадцать минут довольно большой промежуток. Ведь нельзя же просто встать и уйти из центра управления в укрытие. Нужно закрыть помещения, отключить приборы, а на это необходимо время. Однако лучшей альтернативы у нас не было, и я решил, что, если бомбежка начнется прежде, чем мы доберемся до укрытия, по крайней мере, в лесу у нас будет хотя бы какая-то защита. Потом я подумал о двухчасовом отсутствии сотрудников.

– Но как нам удастся в спешке найти укрытие? – спросил я. – Нам нужно обозначить дорогу. Господин Кайх, пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы заготовили полоски из листового металла или что-то в этом роде; мы пометим ими деревья. И нам лучше приступить к делу прямо сейчас.

К вечеру следующего дня мы отметили первую треть пути. Мы планировали закончить работу следующим утром, в пятницу, 4 августа, но все работы прекратились после сигнала воздушной тревоги.

Через несколько минут мы отправились в укрытие, следуя маркерам на деревьях. Мы не шли все вместе, а растянулись вдоль дороги. Я был в группе из пяти или шести человек. Другие находились далеко впереди, большинство шло позади. Кто-то решил отсидеться в лесу. Остальные спустились к берегу.

Вскоре обозначенные маркерами деревья закончились, и мы направились по едва различимой тропинке вдоль поляны с растущими на ней сорняками, травой и подлеском. Тишина нарушалась лишь нашими шагами и нежным шелестом ветерка. Августовское солнце припекало, морской бриз был свежим и прохладным. Я удивился, что подобные заросли расположены так близко к ультрасовременным установкам. Вдруг тропинка закончилась, и перед нами предстал густой лес. Казалось, никто и никогда сюда не заходил. Остановившись на мгновение, мы пожали плечами и поплелись в лес. Было темно и прохладно, солнечные лучи слабо пробивались сквозь густую хвою елей. То здесь, то там среди хвойных зарослей попадались гигантские буки и дубы. Казалось, мы прошли вечность, не находя ни укрытия, ни дороги. К слову, когда мы останавливались, чтобы прислушаться, то услышали только мягкое дыхание леса. Я занервничал.

– Здесь безопасно, – заметил один из нашей группы. – Давайте остановимся и отдохнем.

– Хорошо. – Я кивнул. – Если мы ничего не найдем в следующие пять минут, сделаем, как вы предлагаете. Согласны?

Мы снова пошли вперед. Я слышал отдаленный гул самолетов. Затем он исчез. Потом появился снова. Условленные пять минут почти прошли, когда совершенно неожиданно мы увидели огромное бетонное укрытие, почти неразличимое из-за камуфляжа.

Все успокоились. Люди стекались в убежище со всех сторон. Несколько человек курили у открытого входа или разговаривали. Чуть дальше, отдельно ото всех, на земле сидели 30–40 заключенных концентрационного лагеря; их стерегли скучающие охранники. Я не мог не заметить разницу между этими беднягами и группой заключенных, с которыми встретился во время моей работы в компании «Сименс» в 1938 году. Заключенные концентрационных лагерей носили цветные метки на рукавах, указывающие на тип преступления. Шесть лет назад большинство заключенных были убийцами, ворами, насильниками; политических заключенных было совсем немного. Теперь я заметил шокирующее преимущество политических заключенных с черными метками на рукавах. То, что задумывалось как использование трудоспособных заключенных на работах, превратилось, по-видимому, в средство для политических преследований. Я встревожился.

– Внимание! Все в укрытие. Вражеский самолет движется на Пенемюнде.

Я пошел в укрытие, замечая, что заключенных загнали впереди нас в отдельный отсек. После того как все вошли в убежище, закрыли тяжелые стальные двери. Надзиратель предложил нам пройти на верхние уровни. Здание было довольно хорошо оборудовано: много простых скамеек, санитарные помещения и система вентиляции.

Несколько работников ИС-7 собрались в комнате верхнего уровня. Я огляделся: до чего знакомое зрелище! Сотни раз мне, находящемуся вдали от дома, приходилось укрываться от налетов на Берлин. Если я шел по улице, то заходил в ближайшее бомбоубежище, если ехал в метро, то обычно оставался на станции, пока не минует опасность. Иногда приходилось ждать часами, поэтому я всегда носил с собой книгу.

Но где бы ни приходилось скрываться: в метро, в обычном бомбоубежище или здесь, в Пенемюнде, всегда было одно и то же – холодное, незащищенное освещение, неудобные скамейки, голые бетонные стены. В зависимости от места, времени суток и даже времени года в бомбоубежище приходили разные люди. Иногда я оказывался вместе с усталыми, сонными, замкнутыми людьми, застигнутыми бомбежкой по дороге домой с работы. В другой раз, особенно по вечерам в субботу, я оказывался в компании шумной, веселой и, по-видимому, безразличной толпы, посещавшей театр или ресторан. Во время дневных налетов я выслушивал деловые разговоры, приправленные частыми замечаниями о потерянном времени, и видел нетерпеливые взгляды на часы. Но когда начиналась бомбежка и сотрясалось убежище, его обитатели всегда вели себя одинаково. С напряженными спинами, суровыми лицами, пристальными и испуганными взглядами встревоженные женщины крепче прижимали к себе напуганных детей, задающих вопросы, на которые нет ответа.

Для меня хуже всего было осознание того, что ничего нельзя сделать, а нужно просто ждать и надеяться на лучшее. Но инстинкт заставлял меня сожалеть о том, что я не могу защититься – выстрелить из винтовки, бросить что-нибудь… Хоть что-нибудь!

Отдаленный рев самолета вернул меня обратно в 1944 год.

– Ковровая бомбардировка, – произнесло полдюжины человек.

Они снова бомбят Пенемюнде! Рокочущие взрывы не оставили у меня никаких сомнений. Ковровая бомбардировка длилась всего несколько секунд, но я уже воображал и почти подсчитал количество бомб – звук их падения похож, только в тысячу раз сильнее, на звук гнилых апельсинов, выпадающих из ящика на деревянный пол. Все замолчали, чувствуя страх и беспомощность. Отголоски взрывов повторялись несколько раз с интервалом в несколько минут, потом все стихло.

Вскоре двери убежища открыли, и мы поспешили назад по уже знакомой дороге. Я напрягся в ожидании. Что случилось с нашим драгоценным исследовательским центром?

Увидев большой ангар, я пришел в ужас. Все окна были выбиты, большая дверь разрушена, и, казалось, пострадала контора и лабораторное крыло. Те, кто прятался рядом с ИС-7, уже деловито тушили несколько небольших пожаров, когда я прибыл. Один сотрудник, наблюдавший за налетом из соседнего бетонного дота, рассчитанного на одного человека, нервно тараторил, уверяя меня снова и снова, что больше никогда не останется под обстрелом.

На этот раз было сброшено меньше бомб, но с разрушительной точностью. Недостроенную насосную систему охлаждения для статических испытаний разорвало на куски. Уцелела только одна подвижная конструкция. Пока я осматривал повреждения, ко мне подошел Вилли Мюнц.

– Ну, – заметил он, – вы понимаете, что это значит.

Я мрачно кивнул. Это означало прекращение любых статических огневых испытаний на ИС-7. Невозможно будет производить и запуски, ибо кабели и трубопроводы повреждены. Ремонтные работы в ангаре станут очередным препятствием. Но, как и прежде, восстановление началось с лихорадочной скоростью.

ИС-11 снова досталось. В большие ангары на «Завод-Юг» тоже попали бомбы. Потери были небольшими: погибло 10 человек, в том числе зенитчики. Все согласились с тем, что жертв было бы больше, если бы не наша повышенная бдительность.

Пока шли ремонтные работы, я взял короткий отпуск, чтобы у меня полностью зажила рука. То есть меня не было в Пенемюнде во время четвертого и последнего налета 25 августа 1944 года. Бомбардировка проводилась в дневное время, и я наблюдал за ней из Козерова, переживая самые мучительные мгновения в своей жизни.

Когда самолеты наконец улетели, я поспешил обратно в Пенемюнде. Из-за нарушенного транспортного сообщения я добирался несколько часов. Перед моими глазами развернулась почти знакомая картина. Трудно было назвать количество попаданий, но ущерб оказался сильнее предыдущего, а все, что отремонтировали, снова было разрушено. В очередной раз работники принялись за ремонт, однако материалов не хватало, с транспортом были проблемы во всей Германии. Поэтому восстановительные работы велись гораздо медленнее. Тем не менее всего через шесть недель на ИС-7 начались запуски.

Тогда мы еще не знали, что воздушных налетов на Пенемюнде больше не будет.

Глава 10. Работники Пенемюнде

Мы только что закончили совещание в большом, отделанном панелями кабинете фон Брауна в Строении-4, посвященное недавнему воздушному налету на Пенемюнде и прекращению статических огневых испытаний на ИС-7. Взяв документы, я уже собрался уходить, когда фон Браун произнес:

– Господин Хуцель, задержитесь на минутку.

Закрыв дверь, он жестом пригласил меня сесть. В кабинете были только я, фон Браун и его младший брат Магнус – помощник по техническим вопросам. Присев, фон Браун выдержал паузу, вопросительно посмотрел на Магнуса, а затем повернулся ко мне:

– Вам уже известно о том, что в «Миттельверке» есть определенные проблемы. Низкое качество некоторых устройств серьезно снижает объемы производства. Нам придется направлять туда больше людей, чтобы спасти программу.

Он снова помолчал, потом встал и посмотрел в окно, очевидно размышляя. Я, естественно, знал о проблемах в «Миттельверке» и имел довольно хорошее представление о том, что представляет собой огромный подземный завод. Он располагался у подножия гор Гарц, посреди обширного живописного великолепия. Однако я был бы не в восторге, если бы мне предложили отправиться туда на работу. Фон Браун отвернулся от окна и присел на край стола. Он наклонился вперед, явно принимая какое-то решение.

– Мы решили отправить туда Магнуса, он будет контролировать производство гироскопов. Вы согласны занять его место и стать моим помощником по техническим вопросам?

Я был ошеломлен и, безусловно, заинтересован его предложением. Работа в тесном сотрудничестве с Вернером фон Брауном – захватывающая перспектива. Мне следовало как можно скорее подыскать себе замену и ознакомить своего преемника с работой ИС-7. Мы обсудили вопросы, связанные с моим переводом, и примерно через час я ушел в приподнятом настроении. В ту ночь мы с Хартмутом праздновали мой успех.

Вместо меня на ИС-7 стал работать доктор Курт Дебус, и несколько дней я метался туда-сюда между Строением-4 и ИС-7. Дебус идеально подходил для этой должности: способный, энергичный, с большим инженерным опытом. Он отвечал за систему управления, статические огневые испытания и запуски. Он отлично знал технические особенности нашей работы и внес большой вклад в планирование деятельности испытательного стенда. Так как во время последнего воздушного налета ИС-7 сильно пострадал, Дебусу было бы непросто в полную силу применить свои способности.

Поэтому работники ИС-7, начиная от испытательного расчета и заканчивая механиками, с энтузиазмом взялись за восстановление стенда. Отделы сбыта пообещали нам доставить необходимые материалы через несколько дней и, что удивительно, сдержали свое слово. Мне было нелегко покидать ИС-7, где царили решимость и дух товарищества.

В работе с фон Брауном мои обязанности колебались в широких пределах, начиная с классификации и обработки его корреспонденции, организации встреч, решения запутанных административных вопросов на заводе, устранения проблем, погони за дефицитными материалами, улаживания кадровых вопросов и решения политических и технических сложностей, неизбежно возникающих в такой солидной и сложной организации. На новой должности мне приходилось общаться со всеми работниками завода, и выяснилось, что мой опыт работы на ИС-7 бесценен, ибо дал мне многие специфические знания, которые теперь я применял в административной работе.

Однажды, уже находясь в новой должности, я организовал себе командировку в Баварию, где оставил свою одежду на хранение, когда меня призвали в армию. Работникам испытательных стендов не только разрешалось, но и рекомендовалось носить повседневную, непарадную одежду. На новой должности мне понадобились костюмы, а так как нормирование не позволяло мне покупать новые костюмы, я решил привезти свою старую одежду.

Поездка стала для меня откровением. Пребывая в изоляции в Пенемюнде, я не осознавал размера ущерба от воздушных налетов союзников. Практически каждый город и населенный пункт, мимо которых я проезжал, пострадали от тяжелых бомбардировок, особенно те, что находились непосредственно у железнодорожных станций и вдоль шоссе. Поездов не хватало, они были сильно переполнены и составлялись из очень старых и ветшающих вагонов. Гостиницы были отвратительными, еда скудной, а люди изможденными и подавленными.

В сравнении с тем, что я увидел, глухая баварская деревня Оберштауфен, где жили мои друзья, заставила меня вспомнить замечательный рассказ «Хайди»[6] с его полной романтического очарования природой. От железнодорожной станции я шел по извилистой тропинке через зеленые, цветущие луга. Передо мной была картина совершенного мира и естественной красоты, такой далекой от суровой военной реальности. Увидев трехэтажное шале с тремя балконами, вытянутыми по периметру дома, и типичной плоской крышей в баварском стиле, я обрадовался возможности на короткое время укрыться от мира.

Однако мгновенное очарование испарилось, когда я узнал, что зять моих друзей совсем недавно погиб на фронте. Я пробыл у них совсем недолго и через несколько дней вернулся в Пенемюнде. Я написал Ирмель о печали, омрачающей увиденную мной природную красоту, желая облегчить душевные страдания.

Кабинет Магнуса в северном крыле Строения-4 был предельно простым, но большим. После сильных повреждений во время бомбежки отремонтировали только самое необходимое. Стены просто оштукатурили, без покраски, в офисе было мало мебели и отсутствовали ковры. Позже, когда Магнус ушел, я повесил на стену несколько фотографий, чтобы разнообразить обстановку. 8 сентября 1944 года мы с Магнусом разбирали корреспонденцию фон Брауна. Дверь кабинета была закрыта, чтобы нас никто не беспокоил. Его секретарша, фрейлейн Бейсе, следила за тем, чтобы к нам никто не заходил. Обработав письма и докладные записки, мы расслабились и, откинувшись на спинки стульев, неформально беседовали о работе. Вдруг дверь распахнулась, и на пороге появилась фрейлейн Бейсе с газетой в руках.

– Простите, господин фон Браун, но… Посмотрите! – Она повернула газету так, чтобы мы прочли заголовок.

«Фау-2 бомбят Лондон».

Мы с Магнусом поспешили в кабинет его брата. Новость уже распространилась, и в кабинете фон Брауна быстро собирался инженерный персонал, слышались возбужденные разговоры. Фон Браун заговорил энергично и трезво. До развязки событий было еще далеко. Фау-2 не была до конца усовершенствованной ракетой. Следовало устранить специфические проблемы, несмотря на преувеличенную пропаганду гитлеровского правительства. Пропаганда неизбежно утрирует реальное положение дел, однако необходимо, чтобы пропагандисты знали о реальной ситуации. А в этом мы сильно сомневались. Мы опасались, что Йозеф Геббельс и его люди верят в то, что сами говорят о Фау-2. Взять хотя бы неоднократные упоминания о Фау-2 как о чудо-оружии и легендарное замечание Геббельса, обратившегося к генералу Фрайбе меньше недели назад: «Генерал, жаль, что немецкий народ не знает, как мы близки к окончательной победе!»

Фон Браун был реалистом.

– Не будем забывать, – обратился он к возбужденным инженерам в своем кабинете, – что мы только в начале новой эпохи, эпохи космических полетов. Перед нами очередная демонстрация печального факта. Очень часто важные открытия не могут воплотиться в жизнь, пока их не применят в качестве оружия.

Я и, по моему убеждению, большинство собравшихся остро ощущали, как тщательно фон Браун подбирает слова. Недавно он пострадал от доноса шпионов СС, посланных в Пенемюнде Гиммлером. Они утверждали, что фон Браун ведет подрывную деятельность, предпочитая «фантастические космические полеты», а не военную деятельность. Донос основывался на фразах, вырванных из контекста во время его выступления на собрании в Цинновице. Тем не менее фон Брауна и еще двух сотрудников увезли под конвоем в Штеттин и посадили под арест. Им удалось избежать преследования только благодаря яростному вмешательству генерала Вальтера Дорнбергера. Предъявленное им обвинение было, вне сомнения, нелепым. К ракетам во Второй мировой войне относились так же, как к самолетам в Первой мировой войне, но посмотрите, что случилось с авиацией в первое пятидесятилетие полетов. Все мы мечтали и верили, что в один прекрасный день благодаря нашей работе осуществится полет в космос. Я всегда полагал, что арест фон Брауна был скорее тактическим приемом Гиммлера, желающего взять власть над Пенемюнде (чего он в итоге и добился), а не реакцией на уличение фон Брауна и других инженеров в нелояльности.

Время шло, а я все отчетливее понимал, что фактически моя работа связана, по крайней мере отчасти, с дефицитом рабочей силы, оборудования и времени. Словно я пытался собрать головоломку с постоянно уменьшающимся количеством частей. Много времени отнимали транспортные проблемы: каждый день приходили заявки, отказы, обоснования, объяснения. Иногда требовалось получать больше специальных разрешений на использование норм довольствия, бывали обвинения в несанкционированном использовании транспорта, возникали реальные случаи и выдвигались ложные обвинения в подпольной торговле государственной собственностью и т. д. и т. д. Появлялись постоянные проблемы с поставками спирта для ракет, который мы смешивали с бензином, поступающим в ограниченном количестве. Кстати, транспорт на этой смеси работал без перебоев.

Возникли две серьезные проблемы с техническими чертежами – синьками, содержащими подробное описание результатов всех наших усилий. Начиная с запуска в массовое производство Фау-2 и ее будущих модификаций на «Миттельверке», мы всегда хранили в Пенемюнде полный комплект чертежей с последними обновлениями. Их следовало защищать любой ценой от диверсии, воровства или действий противника. После недавних воздушных налетов отдел проектирования эвакуировали в Кёльпинзи – дальше на юг острова. Хранилище с чертежами следовало стеречь, и я дважды обращался по этому поводу к майору Хайгелю.

– Я сделаю все, что смогу, – ответил он во второй раз.

Я покачал головой, замечая признаки начинающегося развала.

Еще одной проблемой стала необходимость сохранения чертежей. Многие инженеры из проектной группы переводились на завод «Миттельверк» и забирали с собой оборудование и даже печатные машинки. Наши ресурсы невосполнимо истощались, но рабочая нагрузка возрастала. Я логично рассуждал, что так не может продолжаться вечно.

Тем не менее всему, что я делал и пытался сделать, мешал дефицит. Нехватка ощущалась во всем, и все больше проектов не доводилось до конца.

В письмах от генерала Дорнбергера ситуация часто излагалась с пугающей прямотой. Письмо от 22 сентября 1944 года было особенно тревожным. Речь шла о поставках жидкого кислорода. Нам сообщали, что основной завод по производству жидкого кислорода во Франции вскоре попадет в руки врагов. Таким образом, в нашем распоряжении останется семь заводов, производящих в общей сложности около 200 тонн жидкого кислорода в сутки. К письму прилагался детальный перечень доступных заводов. Учитывая потери при хранении и перевозке, а также необходимость проводить доводочные и производственные проверки и калибровку, жидкого кислорода хватит примерно на 25 испытательных запусков в день, но для испытаний усовершенствованных ракет в Пенемюнде ничего не останется. Хуже того, все наземные заводы, кроме одного, хотя бы однажды подвергались бомбардировке. На столе фон Брауна стояла коробка с надписью «Входящие», в которой письма располагались по принципу, требуется его личное вмешательство или нет. Письма Дорнбергера всегда лежали сверху.

Некоторые из проблем казались почти тривиальным по сравнению с обстоятельствами, в которых мы постепенно оказались. Вне сомнения, они не были тривиальными, особенно для тех, на ком лежала ответственность. Но многие действия и процедуры, необходимые или желательные в обычное время, теряли важность и казались мелочными или просто бесполезными на фоне бедствий и разрушений. Депрессия и ощущение неизбежной победы союзников после моего приезда из Баварии усиливались из-за острого дефицита – немого свидетельства медленного, но верного упадка немецкой промышленности. В Пенемюнде была нехватка во всем, а наши потребности лишь усиливали понимание того, что наши запросы не будут удовлетворены.

В результате этого обычные, повседневные проблемы, решение которых входило в мои обязанности администратора, казались мне почти пустячными в сравнении со зловещими и непреодолимыми задачами, каких становилось все больше с каждым днем.

Я только что прочел обескураживающее письмо от Дорнбергера, когда раздался звонок.

– Да?

– Господин Хуцель, пришел господин Шефер из отдела кадров.

– Пусть войдет.

Шефер вошел, обшаривая свои карманы. Я не курил, но он намекал на то, не угощу ли я его сигареткой. Рассмеявшись, я протянул ему сигарету. Шефер был любезным, добродушным и разговорчивым и, как правило, знал последние слухи. Несмотря на молодой возраст, он был абсолютно лысым, за что получил на заводе прозвище Плешивый Шефер. Присев, он откинулся на спинку кресла и с наслаждением затянулся. У него были неприятности.

– Возникла инициатива наградить знаками отличия двадцать работников Пенемюнде, но начальство вообще никак на это не отреагировало. – Он глубоко вдохнул дым, затем нахмурился. – Но хуже того, я должен составить список тех, кого следует освободить от отсрочки по военной службе. Жуть.

Он был искренен. Ему не нравилось отбирать мужчин, которых отправляли на смерть вместо того, чтобы оставить их на относительно безопасном заводе.

– Но я ничего не могу поделать. Приказ из Берлина. Чрезвычайные меры…

Дефицит порождает потребность, а потребность порождает дефицит. На фронтах требовалось пополнение. В Пенемюнде были нужны работники. Не хватало работников в промышленности, на железных дорогах, в отрасли связи, на фермах – везде. И численность дееспособных мужчин, как и всего остального, постоянно сокращалась. Проблема Шефера, связанная с награждением сотрудников, казалась мне ерундой. С другой стороны, я не завидовал ему в том, что касалось отбора мужчин для отправки на фронт. Я не мог ему помочь ни в первом, ни во втором случае. Внезапно мы услышали громкий скрипучий голос за дверью.

– Снова он, – пробормотал Шефер. – Нимвеген!

Нимвеген был загадкой почти для всех в Пенемюнде.

Он появился на заводе внезапно, будто из ниоткуда: высокий, массивный, тучный человек; одно время он управлял гостиницей и каким-то образом получил должность на автобазе. Его талант организатора, а он не чурался никаких средств, стал легендой. Однако он всегда действовал во благо Пенемюнде, но не ради собственной пользы. Он был лучшим из дельцов экстра-класса и обладал безудержной находчивостью. Например, ему не составляло труда позвонить адмиралу ВМФ в Свинемюнде и заявить, что исполняет поручение рейхсфюрера СС Гиммлера, а затем запросить материалы, продовольствие и топливо. Он почти всегда добивался успеха.

Тем не менее он был крикливым и грубым и часто применял почти противозаконные приемы. Мы сторонились Нимвегена из-за его манер и поведения. Отчасти нам следовало стыдиться своего отношения к нему, ибо он очень помогал заводу, а позже повел себя бескорыстно и мужественно, делая вылазки на грузовике в восточные районы боевых действий, где собирал свиней и других домашних животных, оставленных сбежавшим населением, прямо под носом у наступающих советских войск. Тогда мы еще не знали, что он сыграет важную роль в эвакуации Пенемюнде в Бляйхероде, в горах Гарц.

Теперь Пенемюнде управляли два совершенно разных человека – Пауль Штойх из «Сименс», осуществляющий общее руководство, и Вернер фон Браун. Фон Браун был одним из тех, кто излучает энергию и энтузиазм, но говорит и действует властно. Подобная властность приходит к человеку только с полным знанием и пониманием. Фон Браун был молод, динамичен и убедителен.

Штойху было примерно пятьдесят пять лет. У него были седеющие волосы, круглое, пышущее здоровьем лицо и усы. Одевался он сдержанно и со вкусом, а говорил медленно, приглушенно, но очень решительно. Он не привык к тому, что его мнение оспаривается или ставится под сомнение, и, когда в ходе одного из многочисленных совещаний, которые он устраивал, кто-то начинал ему противоречить, он просто умолкал и ждал тишины. Если фон Браун говорил прямолинейно и метко и иногда бывал резок, то Штойх отличался уклончивостью. Он никогда не говорил открыто, кого следует уволить, а произносил нечто вроде «К моему сожалению, нам, возможно, придется отказаться от услуг…».

В компании «Сименс» я проработал дольше, чем в Пенемюнде, и теперь с неизменным интересом и удовольствием наблюдал за трениями между двумя «культурными слоями»: «Сименс» и Пенемюнде. Один слой олицетворял бизнес-процесс, а другой – передовые инженерные идеи. Я не верю, что Штойх осознавал, чем именно управляет. Мне кажется, мы его постоянно забавляли не столько тем, что делали, сколько тем, как и с каким подходом мы это делали. Мои предположения неоднократно подтверждались во время устраиваемых им совещаний.

Он неизменно разговаривал с нами или, по крайней мере, старался, с большим достоинством, важностью и дикцией, присущей руководителю высшего звена компании, которой скоро исполнится сто лет – в пять раз больше, чем отрасли ракетостроения!

В один из дней Штойх открыл дискуссию несколькими общими заявлениями, затем перешел к проблеме скорейшего уничтожения наших секретных материалов в случае внезапного нападения противника. С этой целью химики Пенемюнде разработали состав, растворяющий бумагу.

Требовалось оснастить существующие хранилища необходимой сантехникой и устройствами, запускающими процесс уничтожения документов. Нужно было построить больше хранилищ. Все секретные материалы следовало помещать в хранилища каждый вечер.

– Так как мы полностью урегулировали данный вопрос на предыдущем совещании, – сказал Штойх, – переходим к вопросу о том, что мы понимаем под «секретными материалами», учитывая возможную необходимость их скорейшего уничтожения. Я уверен, вы все согласитесь, что желательно уменьшить до некоторой степени количество документов, которые ваши сотрудники должны относить в хранилища каждый вечер. Я полагаю, что…

– Простите, что перебиваю, – вмешался доктор Эрнст Штейнхоф, откашливаясь, – но я считаю, прямо сейчас необходимо упомянуть некоторые обстоятельства.

Штойх с достоинством снял очки для чтения, откинулся на спинку стула и посмотрел на оратора доброжелательно и с едва заметным снисходительным неверием в то, что мог чего-то не заметить. Произнося речь, он не обратил внимания на то, что Штейнхоф становился беспокойнее и несколько раз уже был готов его перебить, и в конце концов так и поступил. Штейнхоф выглядел очень молодо, его можно было принять за студента последнего курса университета. Он отличался упорством и энергичностью и не терпел дипломатии. Хотя причиной его нетерпимости была непоколебимая честность, иногда он оказывался в неловком положении.

– Я говорил об этом со своими сотрудниками, – решительно продолжал он, – но они не хотят делать то, что мы сейчас обсуждаем.

Штойх смотрел на Штейнхофа как на неизвестное, диковинное существо. У него слегка отвисла челюсть. Он был сбит с толку, почти ошеломлен и конечно же скептичен.

– То есть вы, их начальник, объяснили вашим сотрудникам, что нужно делать, а они отказались?

Штойх наверняка никогда не оказывался в подобной ситуации за много лет работы в компании «Сименс», или, по крайней мере, подобные проблемы решались без его вмешательства.

– У нас такие же проблемы, как у доктора Штейнхофа, – произнес господин Реес, заведующий производством. – Мы нашли способ их решить. Я предлагаю доктору Штейнхофу переговорить сегодня позже.

Реес всегда высказывался правильно и вовремя. Говорил он редко, но его замечания были ясными, краткими и убедительными. Сегодня он, несомненно, спас Штейнхофа в щекотливой ситуации.

Этот инцидент заставил обратить внимание на проблемы межличностных отношений, которые возникали время от времени, особенно после того, как Пенемюнде стал частным предприятием под руководством человека из компании «Сименс». В конце концов по негласной договоренности мы перестали выносить на обсуждение на совещаниях со Штойхом зарождающееся проблемы, если к этому не вынуждали обстоятельства. Именно фон Браун хотел, чтобы в новой организации не возникало трений, а особые приказы Штойха исполнялись быстро и эффективно. В действительности Штойх сравнительно редко вмешивался в производственный процесс.

В Пенемюнде проводилось много совещаний: у Штойха, часто бесполезные политические собрания, исключительно информативные заседания фронтовых технических групп, на которых решались определенные задачи, и, наконец, спокойные и эффективные «объединения» умственных усилий, проводимые фон Брауном. Именно эти совещания я считал самыми полезными и стимулирующими.

Фон Браун работал запоем. Он сравнительно редко созывал совещания, но, когда они проводились, на них обсуждались многие вопросы. Фон Браун не просто проводил совещание, а вел его осознанно и бойко. Он не понаслышке знал большинство проблем, а те немногие, в курсе которых не был, решал инстинктивно, благодаря долгой и успешной работе в отрасли. Он неоднократно демонстрировал способность последовательно и непосредственно вникать в суть проблемы или ситуации и обычно, разъяснив ситуацию всем присутствующим, уже имел готовое решение, которое почти всегда получало единогласную поддержку присутствующих. Время от времени те, кто общался с ним случайно или был наслышан о его репутации, говорили, что фон Браун – политик (не иначе!), лучший технический специалист, дипломат и просто «умелый руководитель». В Пенемюнде, а после в США он подтвердил все то, что о нем говорили. Но прежде всего он был лидером: благодаря не демагогии, а мужеству, самоотверженности, энтузиазму, блестящему уму, мудрости, опытности и умению выражать свои мысли.

Фон Браун заставлял своих сотрудников работать на износ, но и себя не щадил. Работу следовало исполнять в установленный срок, используя имеющиеся средства. Когда сроки сократились, материалы стали дефицитными, а высшее командование начало требовать одновременного увеличения дальности действия ракеты, боевого заряда и точности попадания, мы работали все больше, наскоро и без подготовки находя решения. Тогда мы поняли, что новая эпоха не рождается, а уже наступила. А нам пришлось закладывать ее основу.

Глава 11. Гибель Пенемюнде

В настоящее время ситуация на фронте быстро менялась. Советские войска подходили к Германии с востока и севера. Союзники зажимали Германию в тиски, наступая с юга и запада; жизненные силы выкачивались из страны капля за каплей. Все наши действия, мысли и инженерные усилия находились под влиянием стремительно меняющейся военной обстановки. Германия неуклонно теряла подконтрольные территории, а возрастающая мощь бомбардировок союзников нарушала и разрушала производственный процесс и транспортное сообщение, от которого зависела наша работа. Мы испытывали дефицит во всем: в сырье, материалах, промышленных деталях и людях.

Между тем успехи союзников во Франции заставляли нас эвакуировать батареи пусковых установок все дальше на север – в Голландию, дальше и дальше от Лондона. Мы были вынуждены применить все возможные средства, чтобы увеличить дальность действия ракет. В настоящее время нам приходилось работать над увеличением емкости топливного бака, а следовательно, требовать дополнительных поставок топлива и увеличивать время работы двигателя. Все эти изменения влияли на ракету в целом, и от нашего инженерно-технического персонала требовалось больше таланта и фантазии, чем при разработке совершенно новой конструкции. Мы не только стремились запустить усовершенствованную ракету в серийное производство, но и пытались сделать так, чтобы изменения не замедлили производство. Против нас было два фактора: нехватка времени и нормированные проектные ограничения.

Во время работы мы столкнулись с новым и совершенно непредвиденным явлением, которое назвали Luftzerleger – «разрыв в воздухе». Многие ракеты поражали цель, не сохраняя своей целостности, то есть разваливались перед нанесением удара. Запуская A-4 над Балтийским морем, мы не замечали этого явления. На воде всегда оставалось пятно краски, а то, что иногда этих пятен было несколько, мы объясняли явлением дисперсии под водой после удара.

Но потом мы начали проводить запуски с поражением наземной цели – из Близна на юго-западе Польши в безлюдный, болотистый район Припяти. Вскоре мы обнаружили явление разрыва в воздухе. Мягко говоря, нас беспокоила регулярность, с которой перед попаданием в цель ракета разваливалась на части, и они рассеивались по большой территории.

Для лучшего наблюдения за траекторией ракеты во время последних секунд полета с острова Ойе произвели несколько вертикальных экспериментальных запусков. При таких запусках пусковой расчет опасался за собственную безопасность, но, как и планировалось, влияние вращения Земли неизбежно приводило к тому, что ракета падала в море либо взрывалась в воздухе примерно в двух километрах к западу от острова.

Некоторые запуски проводились вскоре после захода солнца и были очень зрелищными: ракета поднималась на большую высоту, выходила из области земной тени и вдруг вспыхивала, как яркая, стремительно движущаяся звезда. Во время подъема скорость ракеты падала; на пике траектории ракета на мгновение замирала, а потом начинала снижаться все быстрее и быстрее, пока снова не входила в область земной тени. Во время одного из запусков ракета А-4 поднялась на рекордную высоту 1190 километров, время работы двигателя составило 67 секунд.

Однако на основании результатов проведенных испытаний не было сделано никаких выводов. С другой стороны, собранные в течение нескольких месяцев доказательства продемонстрировали, что причина заключается в структурном выветривании обшивки носовой части ракеты из-за перегрева. Нам наконец удалось решить эту проблему частично, но устранить ее полностью мы не смогли.

В общем и целом было произведено 264 экспериментальных запуска ракеты A-4/Фау-2 за время существования Пенемюнде начиная с 13 июня 1942 года и заканчивая 19 февраля 1945 года. Из них 165 ракет было запущено с ИС-7, 39 ракет с ИС-10, 23 вертикальных запуска с острова Ойе и 37 запусков с ИС-6 и из поселка Зайдлунг. Из них 117 ракет были серийными, произведенными на заводе «Миттельверк»; 2 ракеты А-4b были собраны в Пенемюнде; все остальные ракеты А-4 производились непосредственно в Пенемюнде. Переломный момент в запусках произошел весной 1944 года, когда нас стали преследовать неудачи. Примерно 3550 Фау-2 были запущены в оперативном режиме, из них около 650 ракет не достигли своей цели, главным образом из-за разрыва в воздухе. Доля повреждений на восходящей траектории во время боевых пусков составляла 4 процента при условии, что ракеты хранились надлежащим образом и запускались через несколько дней после сборки. Так как количество запусков в месяц было немного меньше числа выпус каемых ракет, запуски редко задерживались. На заводе «Миттельверк» с сентября 1944 по март 1945 года выпускалось в среднем 650 ракет в месяц. На основании результатов оценки запусков 1200 ракет Фау-2 была установлена вероятность поражения цели, равная 78 процентам.

Боевой заряд Фау-2 всегда имел вес 998 килограммов (одну метрическую тонну). Экспериментальные ракеты с увеличенными топливными баками имели максимальную дальность действия 479 километров, хотя окончательная эффективная дальность боевых Фау-2 составляла 354 километра. В ракетах для боевых запусков время топливной заправки было сокращено до 12 минут. О том, что ракета Фау-2 в результате доработки стала оружием, управлять которым под силу даже идиоту, свидетельствовала высокая вероятность поражения цели.

Работа с фон Брауном внесла значительные изменения в мой привычный образ жизни. Короче говоря, мой рабочий день стал ненормированным. Мне частенько приходилось срываться на экстренное совещание, связанное с программой запусков в Хайделагере и постоянным изучением явления разрыва в воздухе; или я отправлялся в Пудаглу, в штаб-квартиру Штейнхофа, в предрассветные часы участвуя в техническом совещании, связанном с гироскопами; иногда я проводил большую часть ночи на конференции в Эрзалин-Эрзацайллагер-Линденмайр (кодовое название лаборатории узлов и блоков) по вопросам наладки регуляторов давления.

Хотя на ИС-7 мне часто приходилось работать сверхурочно, там я, по крайней мере, решал знакомые технические вопросы, и ИС всегда находился на одном месте. Теперь мне приходилось решать новые для меня технические задачи, а места проведения совещаний находились далеко друг от друга. Поездки домой в Козеров в такие дни меня утомляли; в лучшем случае поезда ходили нерегулярно, а от станции до дома я долго шел пешком. Чтобы облегчить себе положение, я снял комнату в квартале, где жили холостяки, – в Строении-1, всего в нескольких шагах от Строения-4.

Проживая на базе, я смог чаще приходить в офицерский клуб, чтобы поболтать с друзьями за ужином и после или даже просто расслабиться и почитать. Просмотр фильмов в большом зале служебного здания в лагере Карлсхаген давал шанс убежать от реальности. Фильмы, к счастью обычно не связанные с войной, были старыми, но качественными. Странно, но когда требуется поддержка в тяжелой и постоянно ухудшающейся ситуации, человек цепляется за то, что ему давно знакомо и напоминает о стабильности и более приятных временах. Однако нередко нам приходилось резко возвращаться в реальность, когда изображение начинало мерцать, а звук пропадал. В темноте на экране появлялось сообщение:

БОМБАРДИРОВЩИКИ ПРОТИВНИКА НА ГРАНИЦЕ

Иногда нам удавалось съездить на вечеринку или ужин в Цинновиц – напоминание о счастливых днях. В этом прибрежном шикарном курорте по-прежнему работали прекрасные рестораны. Мой любимый ресторан «Прайсенхоф» был с видом на море и располагался прямо на пляже. Официанты носили фраки, на столах были белые скатерти, а еда была довольно хорошей для того времени. Так как мясо распределялось строго по карточкам, порция любого мясного блюда была довольно маленькой, но рыба не нормировалась, и в этом ресторане ее готовили лучше всего. Вино не подавалось, поэтому клиент мог приносить собственное, что мы обычно и делали. После ужина официант тратил вдвое больше времени, разбираясь с карточками, чем когда выписывал обычный счет. Позволяя себе немного отвлечься, мы возвращались в Строение-1 в приподнятом настроении.

Выходные я проводил в арендуемом жилье в Козерове, куда иногда приходили письма от Ирмель и родителей. Я прогуливался вдоль прибрежных скал, писал письма, читал и узнавал все менее обнадеживающие новости о том, что происходит в Германии. Конечно, было трудно понять, где правда. В газетах печатались лишь новости, одобренные правительством, а по радио повторяли сведения из газет. Тем не менее на радио, по крайней мере, ставили хорошую музыку и обходились без рекламы. Нам пришлось познакомиться с очень эффективной советской пропагандой. Например, немецкий диктор мог сказать: «…и к концу дня немецкие войска снова захватили деревни, оставленные за последние двадцать четыре часа».

Сразу другой отчетливо слышимый голос, будто идущий из немецкой студии, говорил: «Ложь! Советские войска прорвались по всему фронту! Немцы стремительно отступают!»

Видимо, русские обладали мощными передающими радиостанциями с управлением по радиолучу, а диктор отлично знал немецкий язык, был умен и остроумен. Он слушал немецкие радиопередачи и сразу же транслировал свой комментарий на той же длине волны. Внедриться на нужную длину волны не составляло труда. Диктор вещал только о гибели. Никаких обещаний освобождения, а только предсказания о поражении, смерти и разрушениях.

Правительство Германии нашло способ противостоять этой тактике – диктор стал читать новости так быстро, что не было времени для вклинивания противника. Такая манера подачи новостей была неприятной для слуха, но эффективной, пока русские не начали вклиниваться между музыкальными произведениями или во время любого другого периода затишья. В конце концов появился передатчик, который получал, усиливал и ретранслировал сообщение русских, но со сдвигом по фазе на половину длины волны, лишая их, таким образом, возможности транслировать сообщения.

Тем не менее для понимания того, что происходит, нам не требовалась советская пропаганда. Ухудшение ситуации все чаще отражалось на нашей повседневной жизни. Мы привыкли к большому дефициту, но теперь он стал жестким. Так и должно было случиться, учитывая приближение конца. Норма довольствия в одежде была сокращена до нелепости: на год выдавалось либо одно пальто, либо рубашка и кое-какое нижнее белье. Если терялись металлические пуговицы с воротника, их было невозможно заменить. Обувь не удавалось купить ни по карточкам, ни без карточек. Фактически было невозможно даже отремонтировать обувь, если только вам не повезет и вы не найдете изношенный промышленный ременный привод и сапожника. Скоро дефицитом станет абсолютно все. И вместе с Германией погибнет Пенемюнде. Какое будущее у ракетостроения, космических полетов, путешествий на далекие планеты и звезды? «Кто придет на наше место, когда мы будем вынуждены все бросить?» – задавался я вопросом.

Одно время ходили слухи, что исследовательский центр полностью эвакуируют. Теперь об этом говорили все чаще. Советские войска форсировали Вислу и вошли в Польшу. Вскоре они будут в Восточной Пруссии, а затем Померании. Очевидно, настала пора что-то делать с Пенемюнде.

Но работающим в исследовательском центре сотрудникам, знакомым с проектом, сложностью программы, объемом и типом средств, необходимых для продолжения работы, было трудно представить такую масштабную эвакуацию. Предстояло переселить тысячи сотрудников с семьями, а также вывезти вагоны оборудования и документов – и все это с учетом нарушенного железнодорожного сообщения, крайней нехватки грузовиков и бензина и ежедневных бомбардировок союзников.

Времени оставалось все меньше, а перед нами встала дилемма. Одной из наиболее пугающих сложностей стал бесконечный поток беженцев из захваченных восточных провинций, которые с начала года бежали от разрушений и войны через Узедом. Они двигались на запад из Восточной Пруссии и Померании в район Одера, где перед ними была мрачная перспектива перехода реки у Штеттина или дальше на юг; еще они могли повернуть на север и запад и переплыть реку на пароме у Свинемюнде. Те, кто предпочитал второй вариант, шли через Узедом по мосту Вольгаст в сельскую провинцию Мекленбург, буквально проходя мимо Пенемюнде. Перед нами предстало грустное и страшное зрелище. Колонна беженцев сопровождалась практически всеми возможными видами самого примитивного транспорта: конные повозки, ручные тележки, фургоны – все было доверху загружено хозяйственным инвентарем и постельными принадлежностями, на которых часто сидел усталый и грязный ребенок. Медленно идущие люди были уставшими, разочаровавшимися и отчаявшимися. В основном это были старики, женщины и дети. От сельских жителей и тех, кто с ними разговаривал, мы узнавали невероятные истории о жестокости советских войск – о мародерстве, поджогах, бессмысленных убийствах и, что хуже всего, об изнасилованиях и убийствах старух, беременных женщин и молодых девушек. Ужасающие повествования были постоянными и неизменными, как бесконечный поток вызывающих жалость беженцев.

Мы не могли им помочь, поэтому искали забвения в работе. По крайней мере, внешне ситуация мало изменилась. Мы понимали, что реализовать наши потенциальные возможности уже не удастся.

Многие в те смутные дни открыто говорили о том, что разумнее покинуть Пенемюнде. В конце концов объявили, что завод находится под непосредственным руководством Гиммлера! Кто-то «слышал по советскому радио», что все захваченные в плен будут убиты.

Однако мы согласились с тем, что нам остается только продолжать работать. Мы, несомненно, были не в состоянии изменить ход событий, и единственное, что могли сделать, – уйти с головой в работу.

В любом случае я начал упаковывать свои вещи в коробки и чемоданы и переносить их в свою комнату в Строение-1. Когда придет время эвакуации, а в этом я не сомневался, мне не хотелось возиться с личными вещами. Очевидно, мне придется все время проводить на заводе. Я написал письмо Ирмель и сообщил свои опасения по поводу того, что конец моей работы не за горами.

Холодным и облачным днем 31 января 1945 года, в среду, некоторых из нас – начальников отделов, руководителей департаментов и ближайших помощников фон Брауна – вызвали в его кабинет. Излагая точную ситуацию, он был мрачен.

– Каммлер только что приказал эвакуировать все важнейшие оборонные предприятия в Центральную Германию, – тихо сказал он. – Это приказ, а не предложение.

Какое-то время он ждал, пока прекратятся ропот и возгласы, затем продолжил:

– Нас, вероятно, эвакуируют в район Нордхаузена, недалеко от «Миттельверка». Возможно, нас отправят во Франкенхаузен, а может быть, и туда и туда.

Во-первых, нужно решить, кто поедет и, во-вторых, в какой последовательности. Приоритет должен быть у тех, чьи усилия необходимы для работы завода «Миттельверк». На втором месте те, кто занимается увеличением дальности действия и точности попадания ракеты. На третьем месте те, кто работает над зенитными ракетами «Вассерфаль».

Доктор Дебус и все сотрудники ИС-7 останутся здесь до дальнейших распоряжений. Это, кстати, касается и всех работающих в южном сборочном цехе на сборке экспериментальных ракет.

Прямо сейчас руководители департаментов должны сообщить мне, сколько людей и оборудования будет эвакуировано.

Все транспортные средства должны быть проверены и работать безотказно. Этим займется Хютер. Нужно провести полную инвентаризацию запасов бензина и шин; они должны распределяться соразмерно. Еще нам понадобится снегоочиститель, господин Хютер, достаньте его, пожалуйста. Господин Шефер, вы отвечаете за вывоз персонала. Здесь должно остаться не более одной тысячи человек.

– На чем мы будем эвакуироваться? – спросил я.

– В первую очередь на грузовиках. В нашем распоряжении есть один дизельный поезд; я полагаю, он на ходу. – Фон Браун повернулся на стуле. – Господин Нимвеген, я хочу, чтобы вы взяли на себя все транспортные вопросы. Вам будут помогать сержант Кёниг, трое мужчин и машинистка.

Я должен подчеркнуть, что необходимо срочно представить мне все необходимые отчеты. Они должны быть у меня через два часа. В них следует указать количество эвакуируемых людей, объем вывозимых грузов, площадь территории для размещения людей и оборудования. Кроме того, мне нужен перечень всего, что останется здесь.

Шефер его перебил:

– Я полагаю, придется кое-кому отменить отсрочки от призыва.

Фон Браун кивнул. Отмена отсрочки от призыва – печальное и бесполезное мероприятие, ибо каждый из присутствующих в кабинете понимал, что дальнейшее участие в военных действиях и гибель бесполезны.

– Нужен список с именами, фамилиями и годом рождения.

Я едва успел вернуться в свой кабинет, как начался шквал звонков и истеричные требования уточнить информацию. Все просили помощи или хотели знать, где им могут помочь: как достать запчасти для грузовиков, какие проекты выбраны приоритетными, где взять сопроводительные документы. Во второй половине дня 31 января Нимвеген прибежал в кабинет и взволнованно заявил, что ему нужен еще один телефон. Пришлось кое с кем переговорить, но телефон я ему достал.

Все это время я участвовал в бесконечной серии конференций с фон Брауном. Иногда мы совещались вдвоем, иногда в присутствии руководителей департаментов или начальников отделов.

Наступление нового года совпало с ожесточенными боями на Восточном фронте; войска западных союзников готовились к переправе через Рейн. Тиски вокруг Германии постепенно сжимались. Через несколько дней Пенемюнде стали покидать первые группы сотрудников. Это было начало конца.

Поздно вечером 2 февраля, когда большинство из нас еще работали, пришло сообщение о том, что советские войска атаковали Эберсвальде – городок средних размеров, расположенный вдоль основной железной дороги между Пенемюнде и Берлином. Двадцать четыре часа спустя мы узнали, что это злобная клевета, но она возымела последствия. Никто не хотел оказаться в ловушке, а это означало, что следует торопиться.

К этому времени большинство из нас сделало определенный вывод. Если война проиграна и нам суждено стать военнопленными, то мы сдадимся западным державам, а не СССР.

Последнее и самое большое совещание, связанное с эвакуацией, состоялось около восьми часов утра 3 февраля, пока еще не развеялись слухи о падении Эберсвальде. Совещание вел фон Браун. На совещании присутствовали Ридель, Шиллинг, Реес, Бут (от железнодорожной компании), Хютер, Шефер, Дебус, Райнке (отдел снабжения), Нимвеген, многочисленные помощники по административной работе из различных департаментов, военные.

С самого начала было объявлено, что эвакуируются из Пенемюнде абсолютно все, а не только часть персонала, как предлагалось на предыдущих совещаниях.

– Мы должны сохранить организацию, – твердо заявил фон Браун. – Это очень важно. Мы эвакуируемся системно, беспорядочного бегства не будет.

Все немного успокоились. Фон Браун обратился к Шеферу:

– Вы подсчитали количество персонала?

Шефер кивнул и зачитал список:

– Разработка и модификация А-4: 1940 человек; разработка А-4b: 270 человек; разработка «Вассерфаль»: 1220 человек; разработка «Тайфун»: 135 человек; материально-техническое обеспечение: 435 человек; администрация: 325 человек.

– Всего 4325 человек, – подытожил он. – Из них восемнадцать процентов составляют женщины. Три тысячи восемьсот человек находятся в Узедоме, остальные – на заданиях в отдаленных районах.

Тем не менее около тридцати процентов вышеперечисленных не могут эвакуироваться. – Он перетасовал свои записи. – Те, у кого военная категория 1-А, должны доложить в местную комендатуру. Те, кто не попадает под эту категорию, будут отпущены или переведены на другие военные заводы в этой местности.

Нимвеген кратко изложил ситуацию с транспортом:

– С настоящего момента все железнодорожные вагоны остаются на территории завода, и ни один пустой вагон не вернется в федеральное министерство железных дорог. Сейчас мы должны оставить на заводе и все автотранспортные средства, которые будут курсировать между лабораториями, цехами и железнодорожными подъездными путями. Все другие поездки будут запрещены, за исключением поездок для закупки продовольствия.

Теперь встал вопрос о том, кто в действительности будет руководить переездом завода. Большинство из нас имели опыт общения с военными, поэтому мы решили, что эвакуацией завода должны заниматься сами работники через некое агентство по чрезвычайным ситуациям.

– Никаких военных, – проворчал кто-то.

Вмешался Реес:

– Однако такое отношение может лишить нас необходимых привилегий. Кроме того, разве вы не думаете, что присутствие военных обеспечит нам определенную защиту от вмешательства различных государственных учреждений?

Как обычно, Реес был краток и говорил по существу. В конце концов приняли решение сделать подполковника Бёргемана – энергичного офицера из Wa Pruef 11 – ответственным за транспортировку и назначить ему в помощники Нимвегена.

Проблемы следовали одна за другой.

– Но в имеющихся вагонах не удастся перевезти весь груз.

– Верно, – согласился фон Браун. – Но в нашем распоряжении есть несколько судов – около десяти больших самоходных плоскодонок, разбросанных в гавани вокруг Пенемюнде, и, вероятно, столько же барж. Их можно отбуксировать в Любек по каналу Эльба-Траве, а затем в Шёнебек недалеко от Магдебурга. Очень близко к нашей конечной цели. – Подойдя к карте на стене, он указательным пальцем показал маршрут: – Мы надеемся, что ВМФ в Свинемюнде предоставит нам судно водоизмещением две тысячи тонн.

Совещание закрылось тремя назначениями. Бут и Райнке были назначены ответственными за все железнодорожные операции; Нимвеген отвечал за перевозки на грузовиках; Бернхард Тессман отвечал за суда.

Мы вернулись к работе с удвоенной силой. Практически все согласования проходили через сотрудников фон Брауна, поэтому мы трудились день и ночь. Такая простая операция, как закупка ящиков для упаковки, оказалась трудной задачей. Некоторым техническим отделам требовались сотни ящиков. Мы разработали цветовую маркировку для быстрой идентификации каждого ящика, прибывшего на новое место расположения: белый цвет – администрация, зеленый – проектирование и развитие, синий – производство, красный – испытания и т. д. Все это время в каждом отделе усердно старались определить, кто относится к тем 30 процентам сотрудников, которые не будут эвакуироваться, сколько человек из оставшихся 70 процентов имеют семьи и какова их численность.

Мы уничтожили много лишних документов, а также все то, что не представлялось жизненно важным.

В разгар работы мы узнали, что советские войска находятся от нас намного дальше, чем сообщалось. Тем не менее мы продолжали работать в прежнем темпе, ибо всего через несколько дней то, что в данный момент являлось дезинформацией, станет реальностью. Уменьшение морального давления привело к тому, что работать мы стали быстрее, а истерия немного улеглась. Важно отметить, что за тот период мы сделали очень много и никто не паниковал.

Поздно вечером фон Браун позвал меня в свой кабинет и сказал, что летит на новое место расположения завода. Он собирался обследовать район, выяснить, что на уме у начальства, и на основании полученной информации дать команду начать переправку различных отделов на новое место. В его отсутствие подготовка к эвакуации продолжалась в том же темпе.

Вскоре после отъезда фон Брауна Реес начал погрузку в первые железнодорожные вагоны. Затем мы стали грузить офисную мебель на баржи.

На первом поезде предстояло уехать 525 сотрудникам и членам их семей; с ними отправлялось и несколько товарных вагонов. Дата отъезда – 17 февраля.

Нимвеген действительно доказал свою ценность в те напряженные дни. Он был повсюду: закупал одеяла, керосиновые лампы, бензин, дизельное топливо и целый ряд других дефицитных товаров. Он сумел собрать не менее двадцати полностью укомплектованных полевых кухонь.

Каковы были его методы? Ну, мы не обращали на них внимания, убеждая себя в том, что цель оправдывает средства. И события доказали, что напористое, реалистичное поведение Нимвегена совершенно правильно. Он пришел к выводу, что не важно, какой немецкой организации понадобятся приобретенные им товары. Главное в том, достанутся ли они немцам или наступающему противнику.

К этому времени СС взяли почти полный контроль над Германией. В целях укрепления военной дисциплины они установили дорожные блоки и блокпосты по всей стране, чтобы перехватывать солдат, «ищущих свои подразделения», в неположенных местах или молодых гражданских лиц, выглядевших как военнослужащие в самоволке. Мы полагали, что эта властная организация вполне может стать камнем преткновения для нашего успешного переселения.

Но и здесь неутомимый Нимвеген не растерялся. Он просто пригласил старшего офицера СС к себе в кабинет для разговора и сыграл роль «полномочного представителя». По чистой случайности рядом оказалась привлекательная секретарша и несколько бутылок портвейна.

Мы по максимуму пользовались преимуществами, данными нам благодаря тому, что наш завод контролировался шефом СС Генрихом Гиммлером. Помпезные пропуска на фирменных бланках выдавались всем и каждому, кто входил в состав СС. Естественно, в пропусках указывалась наша связь с департаментом Дорнбергера – BZBV Heer (Bataillon zur besonderen Verwendung Heer – батальон особого назначения сухопутных войск). По иронии судьбы вместо BZBV в пропусках появилась абсолютно ничего не значащая аббревиатура VZBV. Но и здесь выдающийся талант Нимвегена превратил ошибку в преимущество. Он объявил VZBV совершенно секретным агентством, подконтрольным лично Гиммлеру. Вскоре крупные буквы VZBV стали появляться на ящиках, грузовиках и вагонах. Эта аббревиатура на самом деле избавила нас от любых помех, поэтому, несмотря на растущее смятение в Германии, мы перевезли на новое место весь необходимый персонал и большую часть оборудования.

Помощь приходила совершенно неожиданно. Группа системы наведения в Лубмине обнаружила пятнадцать мулов, которых впрягли в тяжелогруженые телеги. А в один прекрасный день появилась беженка, переправляющаяся на запад; у нее было около пятидесяти породистых лошадей, выращенных в Восточной Пруссии. У этой женщины были друзья и родственники в Пенемюнде, поэтому ее предложение дало нам – в буквальном смысле – дополнительные мощности для транспортировки оборудования на юг.

27 февраля фон Браун вернулся и сразу же созвал совещание в своем кабинете для руководителей всех департаментов и отделов и их сотрудников. Он объяснил нам структуру новой организации.

– Создается Entwicklungsgemeinschaft Mittelbau – Центральное сообщество по вопросам развития. Мы станем частью этой организации, в которую также войдут самолетостроительный завод «Хеншель», сталелитейный завод «Рур», завод авиационных деталей, завод по производству гироскопов, самолетостроительный завод «Дорнье», фирма «Вальтерверке» и ряд других более мелких организаций.

Фон Брауну в новой организации отводилась роль технического директора, помогать которому предстояло плановому отделу.

– Под испытательные стенды нам выделят участки. На участках меньшей площади будут ракеты X-4, X-7, «Тайфун» и «Шметтерлинг» (с нем. – «бабочка»), а на больших площадях разместятся A-4 и «Вассерфаль».

Мы переглянулись. Неужели нам так просто выделят место для испытательных стендов под А-4? Мы загрустили. Фон Браун игнорировал недоверчивость на наших лицах. Ему всегда удавалось скрывать свои чувства, которые могли навредить делу.

В новой организации предстояло работать доктору Конраду, который должен был координировать двигательные установки, и генералу фон Гильденфельдту, возглавившему аналог BZBV Heer Дорнбергера – BZBV Luft (батальон особого назначения авиации).

Операции должны сосредоточиться вокруг Бляйхероде – небольшого городка с хлопкопрядильной фабрикой к югу от гор Гарц. Штаб-квартира Дорнбергера располагалась в соседнем Бад-Заксе – бывшем курорте минеральных вод. Большинству наших департаментов предстояло расположиться в Зангерхаузене, Вайсенборне, Артерне, Гросс-Бодунгене и в других местах.

– Запуски в Пенемюнде, безусловно, прекращаются, – прибавил фон Браун. – Доктор Дебус, в сопровождении охраны подконтрольная вам мобильная пусковая установка будет переправлена в Куксхафен, на северо-западе Германии.

Дебус тогда еще не знал, хотя все мы подозревали, что ему не удастся запустить в Куксхафене ни одну ракету, по крайней мере не под немецким покровительством. Фон Браун пробыл в Пенемюнде еще несколько дней, уточняя последние детали, а затем уехал и больше не возвращался. Я уверен, он испытывал странное чувство, когда взлетал его самолет; он в последний раз видел то место, которому отдал столько лет жизни.

Мы продолжали грузить мебель на баржи, но я сомневаюсь, что большая часть этого груза прибыла в пункт назначения. Позже я слышал рассказы о разбросанных на берегах Эльбы недалеко от Магдебурга столах, чертежных досках, стульях, шкафах. Естественно, в некоторых из этих столов были найдены секретные материалы, а это означало неприятности. Было отправлено еще несколько вагонов с инженерами и членами их семей, а также тяжелогруженые товарные вагоны. Постепенно в Пенемюнде стало необычно тихо и мрачно.

В настоящее время я занимался только эвакуацией. Я был последним из помощников фон Брауна, оставшихся в Пенемюнде; вскоре начали поступать сообщения от Мюнхгаузена (кодовое название для телефонных переговоров с новым местом дислокации завода). Возникли трудности: было много свободного жилья, но не хватало мебели. О доставке мебели из Пенемюнде теперь не могло быть и речи. Кстати, вскоре мы прекратили наши попытки отправить на новое место офисную мебель.

Одной из моих обязанностей в оставшиеся дни в Пенемюнде была подготовка разрешений на поездку для начальников групп сопровождения и транспортных инспекторов, направляющихся на юг, то есть для тех, кто отвечал за перевозку оборудования и документов Пенемюнде на новое место. Пропуска были необходимы, дабы избежать препятствий со стороны СС. Как правило, они выглядели следующим образом:

«КОМАНДИРОВОЧНОЕ ПРЕДПИСАНИЕ

Господину Гансу Шульцу предписано прибыть в секретный район в Центральной Германии в соответствии с официальным приказом рейхсфюрера СС от 11 февраля 1944 г., рег. № А-12110, в связи с эвакуацией объекта, имеющего важное военное значение. Он уполномочен требовать любые необходимые транспортные средства и применять воздействие в случае отказа. Он ответственен за перевозку всех сопровождающих его сотрудников, имеющих соответствующие удостоверения личности работников завода. Эвакуация объекта имеет гриф «Совершенно секретно».

Данный приказ о переводе получен радиограммой и должен быть исполнен в течение пяти дней. Господин Шульц имеет право пользования телефоном и телетайпом Верховного командования и обязан немедленно докладывать о любых задержках при исполнении приказа.

Настоящим предписываем всем подразделениям армии, СС и управления тылом оказывать господину Шульцу любую возможную помощь для скорейшего исполнения приказа.

Уполномоченный рейхсфюрера СС».

Далее ставилась чья-нибудь подпись. То ли это служило доказательством дисциплины в Германии, то ли ее отсутствия, но подобный документ на самом деле обеспечивал человеку свободный доступ ко всему, о чем было сказано выше. Вот такая комбинация безрассудства и страха перед СС.

Кафетерии были демонтированы и эвакуированы, а с ними уехал и персонал. Вскоре в Пенемюнде остался лишь небольшой контингент персонала. Теперь еда стала намного лучше; в конце концов, не было смысла сохранять то, что осталось. Снова появились даже алкогольные напитки, которые были в дефиците, как сигареты.

Царила действительно странная атмосфера; чувствовалось некое подвешенное состояние. В Карлсхагене по-прежнему демонстрировали фильмы, а между районами курсировали несколько коротких поездов. Одно из зенитных подразделений, в котором служили женщины-телефонистки, организовывало танцы. Обычно танцы быстро заканчивались, так как девушки, уже отвыкшие от портвейна, быстро пьянели.

Немногочисленные выходные до отъезда из Пенемюнде я проводил в Козерове, время от времени катаясь на велосипеде по лесу в Цинновиц – дальше на восток. Я радовался поездкам, ибо в это время удовольствия были простыми и редкими.

В Козерове я обычно навещал семью Хартмута или просто гулял по пляжу, читал или смотрел на волны и облака. Иногда ко мне на квартиру приходили гости, и мы включали музыку и немного выпивали. Мы даже стали игнорировать сирены воздушной тревоги. В конце концов, кому нужно бомбить Козеров? В течение недели, находясь на заводе, я спал в своем кабинете; большую часть времени там было электричество, в отличие от Козерова, и мебель была достаточно комфортной.

Оставшиеся дни быстро подошли к концу. Хартмут с семьей уехал в новое место дислокации его подразделения в Бад-Заксе. Я закончил свои дела, собрал вещи, которых теперь было немного, и стал ждать распоряжений.

Я прислушивался и подсознательно ждал отдаленного рычания ракеты на ИС-7. Однако в Пенемюнде царила тревожная, кладбищенская тишина.

Глава 12. Эвакуация и побег

Для отъезда из умирающего Пенемюнде мне не требовались специальные директивы. Перед отъездом фон Браун дал мне понять, что я должен оставаться в Пенемюнде до тех пор, пока могу быть чем-то полезен организации, а потом уехать наиболее целесообразным способом. С наступлением марта способов добраться до Бляйхероде становилось все меньше. Эвакуация подходила к концу, поэтому все меньше транспорта направлялось на юг. Связаться с Миттельраумом – новым местоположением – было практически невозможно. Телефонная связь часто прерывалась, а в Пенемюнде возвращалось мало тех, кто мог сообщить мне какую-либо информацию.

Те, кто должен был уехать из Пенемюнде, уехали, те, кто остался, готовились к эвакуации. Я завершил все свои дела. Советские войска находились менее чем в 80 километрах от Свинемюнде, и было неизвестно, что происходит на линии фронта. Мне было пора уезжать.

Сначала я собирался присоединиться к колонне подразделения боеприпасов и снарядов, которое проводило боевые запуски около Пенемюнде. Отправившись с ними, я присоединился бы к организации через сотрудников Дорнбергера на южных склонах гор Гарц.

Потом подвернулась более подходящая возможность, и я начал действовать. 13 марта следовало доставить на юг легковой автомобиль «Опель», находящийся в служебном пользовании. Ночью 12 марта я приятно провел время с друзьями с завода. Нам удалось раздобыть бутылку довольно хорошего вина – в те времена практически любое вино считалось хорошим, и мы поговорили напоследок. Попрощавшись, я пошел по улице, идущей от «Завод-Юг» к «Завод-Север». Свет полной луны мерцал между рядами тихих, пустынных зданий. Я увидел слабый свет у зенитной станции и больницы, мимо которых прошел по пути к воротам в Строение-1. Я помню сосны: высокие, молчаливые, благородные в лунном свете. Остановившись у входа в Строение-1, я задался вопросом, сколько времени у меня осталось. Все вокруг было таким мирным, и я вдруг пожалел, что не смогу остановить время.

На следующее утро, проведя бессонную ночь, я рано поднялся. Я поспешно написал Ирмель о том, что наконец уезжаю из Пенемюнде. Начались проволочки. Я был готов, а автомобиль нет – возникла путаница с документами. Наконец, около девяти часов утра мне позвонил водитель и сказал, что все в порядке. Он получил карточки на бензин и собирался заправить машину.

Взяв чемодан, я вышел на улицу напротив Строения-1. Через несколько минут подъехал «Опель», и мы отправились в путь. Разговаривали мы немного. Я в последний раз долго и задумчиво смотрел на Пенемюнде, инстинктивно понимая, что больше никогда не увижу это необычное и удивительное место. Быстро отвернувшись, я уставился на дорогу перед собой.

В Козерове мы забрали запчасти, как было условлено, а затем по маленькому переулку подъехали к магазину, специализировавшемуся на копченой сельди. Мы набрали полную сумку свежей, еще теплой и действительно деликатесной сельди.

Немного полакомившись, мы снова отправились в дорогу: по мосту Вольгаст в западном направлении, а затем постепенно поворачивая на юг, через Ярмен, Деммин, Ставенхаген. Путешествие было приятным, воздух свежим, а погода славной.

Но вскоре нам пришлось остановиться из-за трагического зрелища: усталые беженцы с востока заполнили шоссе вместе с лошадьми, телегами, повозками и тачками, загруженными скудными пожитками. Нам было тягостно прокладывать путь, сигналя, сквозь толпы спасающихся испуганных стариков, женщин и детей.

Большинство деревьев вдоль шоссе были вырублены и лежали вдоль дороги; ими предстояло перегораживать шоссе на случай прихода противника. На некоторых деревьях висели цепи, которые в нужный момент следовало натянуть поперек трассы с той же целью.

К вечеру мы приехали в Варен, что на берегу озера Мюриц. Городок был полностью затемнен маскировкой и переполнен людьми, пребывающими в абсолютном ужасе. Нам пришлось долго искать место для ночлега, но в конце концов мы заночевали в частном домовладении.

Из Варена мы выехали рано утром 14 марта, желая поскорее добраться до места назначения. Нам предстояло доехать до Магдебурга, и мы пообедали в живописном городке Бург. Ресторан выглядел традиционно: резная деревянная мебель и освинцованные витражи на окнах. Еда была вкусной, подавалось пиво.

Магдебург подвергся сильной бомбардировке и был полностью разрушен. Мы пробирались через развалины к местной военной автобазе; мой водитель все еще искал какие-то запчасти, которые ему было поручено достать. Вдруг включилась пронзительная сирена воздушной тревоги, резко останавливая нашу деятельность. У нас не было желания оказаться под воздушным налетом, поэтому мы спешно сели в «Опель» и помчались из Магдебурга. В Бляйхероде мы приехали довольно поздним вечером. Меня переполняло любопытство; я хотел узнать, каков новый испытательный центр. Однако я нисколько не удивился тому, что увидел.

Очень примитивная штаб-квартира располагалась в бывшем здании сельскохозяйственной школы. Порядка было мало. Но ведь нельзя, эвакуировав ракетостроительный завод за 200 километров, ждать, что он будет функционировать без перерывов. Я увидел много знакомых лиц; из разговоров у меня создалось общее впечатление, что мое настроение нисколько не отличается от настроения остальных.

Спросив, где фон Браун, я с ужасом узнал, что он в больнице. Попав в автомобильную аварию, он сломал руку. Повидаться с ним не удалось.

Я переночевал в танцевальном зале ресторана, ставшем убежищем для беженцев. На полу лежала солома, спать на которой было не слишком удобно; зал был переполнен мужчинами, женщинами и плачущими детьми и фантастическим ассортиментом потрепанного и жалкого багажа.

Что происходит в Германии? Я знал ответ, но, глядя на отчаявшихся людей, не мог не задавать себе этот вопрос. Погружаясь в крепкий сон от усталости, я продолжал терзать себя размышлениями.

Следующее утро было солнечным, ярким и почти веселым. Умыться и побриться удалось с трудом из-за нехватки и примитивности специально отведенных помещений. Я снова подошел к зданию школы, встречая все больше и больше знакомых. Встретив фрейлейн Клингер, я поговорил с ней несколько минут; она сказала мне, что я могу получить «комнату» в Vergeltungs-Express – «Возмездие-экспрессе», как его в шутку называли. Она говорила о поезде, состоящем примерно из десяти спальных вагонов, который стоял в Хайделагере, а затем в Хайдекрауте, где были стартовые площадки, – на польской территории, теперь занятой советскими войсками. Этот поезд был своего рода отелем на колесах для офицеров пускового расчета. Теперь он стоял на железной дороге у шахты по добыче калия, в 4 километрах от Бляйхероде. «Ну, сегодня приятный день, – подумал я, – и прогулка пойдет мне на пользу». К моему удивлению, мне удалось занять купе.

Убедившись, что место для ночлега по-настоящему достойное, я вернулся в город и разыскал жилищно-эксплуатационную контору. Мне снова повезло: инженер, живущий в отдельной комнате с видом на долину и горы Гарц, переведен на другую должность. Его комната освободится через несколько дней. Я сразу же согласился ее занять.

Я осматривал новый объект. Через пару часов настойчивых расспросов и поисков я даже нашел свой велосипед, который отправил сюда заранее. Передвигаться на нем было удобнее всего!

Конторы пока не были оборудованы. Ближе всего находилась школа, ставшая центром всего, что происходило вокруг, и источником как официальной, так и полуофициальной информации. Немного порасспросив, я узнал, что некоторые, но далеко не все, технические группы перебрались в Бляйхероде. Многих расселили в близлежащих селах, что оказалось очень неудобно, ибо транспорт в такие отдаленные районы не ходил.

Большую часть дня я общался с одной из технических групп. Говоря в общих чертах, они были отчасти в замешательстве, бессистемно и вяло пытаясь взяться за дела. Мы все чувствовали, что стараться бесполезно. Еще мне удалось найти собственное оборудование и упакованную переписку и связаться кое с кем из начальства.

Позже мне наконец удалось навестить фон Брауна в больнице. Он был в удивительно приподнятом настроении и охотно заявил о том, что его выпишут через несколько дней.

– Местные власти, – по-доброму сказал он мне, – обещали отдать нам большую часть административного здания местной электростанции. Это значит, у нас будет современное здание, а это намного лучше, чем я рассчитывал.

Он заговорил о насущных проблемах:

– Но сейчас нужно сделать все возможное, чтобы расселить людей и запустить завод.

Я оставил его, заверив, что постараюсь сделать все, что в моих силах. Он дал мне несколько простых поручений. Несмотря на безнадежность ситуации, фон Браун продолжал живо размышлять и строить планы.

Однако ощущение замешательства и неопределенности не исчезло. Вся наша работа была лишь серией определенных действий. Вечера я проводил в компании друзей и коллег в плохо освещенных ресторанах. Мы обсуждали войну и наши шансы снова открыть завод. Все эти разговоры были довольно обескураживающими. Иногда я весь вечер сидел один в своей комнате, читая или просматривая накопившуюся за время моего отсутствия корреспонденцию. Но вряд ли мне удалось бы сейчас отправить кому-нибудь письмо. К счастью, в Бляйхероде был маленький кинотеатр, где мы отдыхали душой; фильмы были старыми, и большинство из них я видел. Но их просмотр позволял расслабиться и уйти от мрачной действительности, которая нас окружала.

Мы получали предупреждения о воздушных налетах и много раз слышали взрывы бомб и гудение самолетов вдали, сопровождающееся пулеметным огнем: летающие на бреющем полете Jabos-Jagdbomber – истребители-бомбардировщики, так их называли. Тем не менее неустрашимые коренные жители готовились к стремительно приближающемуся ежегодному пасхальному фестивалю. Предстояло провести несколько восхитительных часов без войны, с цветами, на солнце и приятном благоухающем воздухе.

Фон Браун вышел из больницы в среду 21 марта. Его рука была по-прежнему в гипсе. Он едва сохранял спокойствие, по-видимому считая, что просидел взаперти слишком долго, и хотел, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки. Он жил в красивом и ультрасовременном доме владельца местной хлопкопрядильной фабрики. Тем временем ему готовили кабинет в административном здании электростанции, и он собирал нас на совещания и обсуждения.

23 марта, в день его рождения, в доме вечером устроили славную вечеринку, на которой присутствовали Дорнбергер с женой и другие старые друзья и единомышленники фон Брауна. Это была одна из многих вечеринок, которые мы устраивали, стараясь сохранить, по крайней мере, видимость нормальной жизни, как социальной, так и деловой.

В следующие выходные я поехал на велосипеде в Бад-Заксе, до которого было 16 километров, чтобы повидаться с Хартмутом. Он находился в отеле, где располагалась штаб-квартира Дорнбергера.

– Пойдем ко мне. Моя жена сварит нам кофе! – воскликнул он, когда мы пожали друг другу руки.

– Суррогатный? – Я усмехнулся, а он пожал плечами, улыбнулся и кивнул.

Он занимал несколько комнат в доме на вершине холма рядом с отелем. Там мы выпили суррогатного кофе и перекусили. Потом мы растянулись на траве за домом под теплыми и приятными лучами солнца. Однако новости по радио были неприятными, поэтому Хартмут выключил радиоприемник. И все же нельзя было не признать очевидного и неизбежного поражения в войне.

– Слушай, – внезапно сказал он, и я сел, навострив уши.

На секунду мне показалось, что он имеет в виду вездесущий гул канонады на расстоянии. Но потом я понял, о чем он говорил. Отдаленный гул сменился рычанием. Я посмотрел вверх, щурясь от слепящего солнца, и ахнул.

На высоте примерно 6 тысяч метров летели бомбардировщики союзников, сотня за сотней, под прикрытием истребителей, похожих на собак, стерегущих стадо овец. Я был в ужасе от численности формирования и долго с открытым ртом пялился на истребители.

– Я думаю, на Берлин, – печально прокомментировал Хартмут.

Да, на Берлин, вне сомнения. Я снова вспомнил своих многочисленных друзей и конечно же невесту Ирмель. Она где-то в городе, медленно превращающемся в руины. В тот вечер, направляясь домой на велосипеде под ярким лунным светом, я был задумчивым и сильно обеспокоенным.

Я помнил те бомбардировщики. Я не мог их забыть, даже работая или делая вид, что работаю. Далекая артиллерия постоянно напоминала о себе сначала робко и случайно, но эти напоминания ежедневно становились громче. Я продолжал задаваться вопросом: как долго это может продолжаться?

Поражение было неизбежным, и мы знали об этом, пусть и не желая в этом признаваться. Это был просто вопрос времени, а его оставалось не так много. Я все никак не мог понять, почему не капитулирует германское Верховное командование. Ведь наверняка оно не верит в собственную пропаганду о чудо-оружии. К тому времени Фау-2 находилась в эксплуатации более полугода. Но она не спасла Германию от ежедневных бомбардировок, которые превращали страну в кучи пыли и мусора. Какой смысл в дальнейшем сопротивлении, которое лишь усугубит бессмысленные убийства и разрушения?

Во второй половине дня, в пасхальное воскресенье, американские танки были замечены вблизи Мюльхаузена, что примерно в 20 километрах к югу от Бляйхероде! Я сразу же отправился домой к фон Брауну. Когда я приехал, там уже было несколько сотрудников. Решение принималось быстро, ни у кого не осталось иллюзий. На этот раз мы не эвакуируемся, а сбегаем.

– Оборудование брать не будем, – просто сказал фон Браун, что означало конец нашего предприятия. – Мы соберем все наши секретные материалы и спрячем в альпийском убежище, пока не появится возможность воспользоваться ими снова.

Я подумал о том, кому в руки попадут эти секретные материалы. Подобная мысль приходила мне в голову не в первый раз. Кому, русским или американцам, попадет в руки сокровище инженерных изысканий и знаний? Но пока не стоит гадать, кто первым возьмет нас в плен, ибо у нас еще есть право выбора.

По сути, мы уже сделали выбор, уходя на запад, подальше от советских войск. Следуя логике, нам предстояло двигаться в юго-западном направлении – в Обераммергау.

Ходили слухи, что американцы знали о нашем местонахождении и получали информацию не только с помощью воздушной разведки, но и по другим каналам. И кстати, хотя Нордхаузен, расположенный рядом с заводом по производству А-4, однажды подвергся бомбардировке, ни одна бомба не упала на Бляйхероде за все время нашего проживания там.

Глава 13. Спрятать…

Итак, период томительного, бесполезного ожидания закончился. Следовало действовать внезапно и быстро. Началась поспешная подготовка к отъезду: упаковывание вещей, оставление ненужного, обеспечение сохранности запасов (непонятно, с какой целью), отправка сообщений, оформление транспортных предписаний, разрешений, карточек на бензин, планирование маршрута, срочные приказы уничтожить все материалы об усовершенствовании ракет, которые невозможно вывезти.

Те, кто находился в штаб-квартире, решали, что делать с техническими данными, привезенными из Пенемюнде, – с сокровищницей, содержащей плод усилий всех немецких ракетчиков. Объем материалов был слишком большим, чтобы попытаться взять их с собой. Даже если бы нам удалось их вывезти, в настоящее время появилась реальная угроза потерять документы во время авиационного налета, захвата противником или в результате отказа транспорта, когда придется эти документы просто бросить.

Данные материалы были бесценны. Тот, кто их унаследует, сможет создать отрасль ракетостроения начиная с той стадии, на которой остановились мы. Он получит пользу не только от наших достижений, но и ошибок, составляющих реальный опыт. В документах результат многолетней интенсивной работы над совершенно новой технологией, которая, по нашему общему убеждению, сыграет значительную роль в будущем человечества.

Документы – кладовая научной информации, аналогов которой нет, – будет спрятана на территории Германии, еще не подвергшейся оккупации. Как они будут спрятаны и где, никто не знал. Нужно просто их спрятать, причем быстро. Реализацию задачи поручили мне.

Решение приняли поздно вечером, и я проработал до ночи, изучая расположение различных подразделений Пенемюнде, разбросанных теперь по всему Бляйхероде и соседним деревням, определяя самый короткий маршрут вывоза документов; я корпел над картами, оценивая наиболее вероятные области, в которых удастся найти подходящее укрытие. Принятию оптимального решения мешала нехватка времени. Сколько пройдет времени, прежде чем вражеские танки войдут в Бляйхероде? Возможно, всего несколько часов, максимум несколько дней. Наши пути отступления уже ограничены. А как насчет линии фронта в остальной части Германии? Какие районы по-прежнему безопасны для моей миссии? Многомесячный дефицит материальных и человеческих ресурсов медленно душил Пенемюнде. Теперь мы страдали еще и от дефицита достоверной информации. Оставалось только догадываться и надеяться. Было уже за полночь, когда я наконец лег в постель и провалился в беспокойный, тревожный сон.

Проснувшись рано утром в понедельник и обнаружив, что у меня пропал аппетит, я сразу же взялся за утомительную задачу, оповещая всех о необходимости собрать вещи и приготовиться к отъезду. С некоторыми я связался по телефону, к остальным отправил курьеров. Из-за неорганизованности даже простое дело превращалось в монументальную работу.

Я занимался делами, действуя из штаб-квартиры фон Брауна, когда он позвал меня в свой импровизированный кабинет. Я послал курьера к работникам турбонасосной станции и отправился к фон Брауну.

– Как дела?

– Как и ожидалось. – Я покачал головой. – Полная неорганизованность.

– Да, беспорядка достаточно. – Он кивнул. – Вот и еще одна причина, почему мы не можем ничего брать с собой. Но вы должны выполнить задание. В этом ошибиться нельзя. – Он протянул мне лист бумаги. – Это охранное свидетельство. Оно поможет вам пройти куда угодно. Но ни я, ни кто-то другой не может рекомендовать вам, где именно спрятать документы. Здесь вы решаете самостоятельно.

В охранном свидетельстве говорилось, что я выполняю совершенно секретную миссию и она должна быть доведена до конца, а мне следует предоставлять любую помощь, и никто не имеет права мне помешать.

– Возможно, – продолжал фон Браун, наклонившись вперед и опершись локтями о стол, – лучше всего подойдет старая шахта или пещера. Надеюсь, вам поможет руководство горной промышленности Клаусталя. Это единственная зацепка, которую я могу вам предложить. – Он поднялся. – Бернхард Тессман будет вам помогать; на автобазе вам выделят три грузовых автофургона грузоподъемностью по три тонны. VKN выделит капрала и восемь – десять мужчин для погрузки-разгрузки материала. – Он вдруг очень посерьезнел. – Нельзя терять время.

Я сразу же связался с Тессманом, оповестил кого нужно и отдал указания о правилах упаковки: связки документов не должны быть слишком большими, чтобы их было удобно брать руками. Следовало упаковывать только самые важные документы; все остальное сжечь, и поскорее!

Затем я создал график погрузки, как у железнодорожного диспетчера, стремясь соблюдать наиболее эффективную последовательность.

Прибывшие вовремя грузовики вскоре стали методично курсировать между штаб-квартирой и различными пунктами погрузки документов. Некоторые рейсы были короткими, некоторые – в пункты, расположенные в нескольких километрах от города, тянулись невыносимо долго. Однако к полудню работа наладилась. Мы методично трудились до позднего вечера. Примерно в полночь мы с Тессманом решили передохнуть. На следующее утро в семь часов работа началась снова.

Центральным пунктом сбора стала комната в административном здании шахты по добыче калия, и к полудню вторника она почти полностью заполнилась документами. Стало очевидно, что нам не хватит трех грузовых автофургонов. Вместе с Тессманом я отправился на автобазу, где нам удалось, хотя и не без споров, заполучить два прицепа грузоподъемностью две с половиной тонны каждый. Дождь прибавил нам неприятностей – к полудню он стал устойчивым.

– Ладно, – заметил я, – по крайней мере, дождь замедлит американцев.

В течение дня мы продолжали собирать документы. Поздно вечером во вторник все было готово. Мы лишь секунду ошеломленно смотрели на громадную кучу документов перед нами, а затем приступили к их погрузке в грузовики и прицепы. Мы проработали до глубокой ночи; мне удалось пару часов поспать на скамейке в шахте, и проснулся я по-прежнему уставшим.

Те, кто упаковывал документы, нам очень помогли. Большинство ящиков были удобными, и погрузка шла довольно гладко. К восьми часам утра в среду грузовики и два прицепа были загружены – мы подготовились к отъезду. Я сделал окончательный подсчет, и у меня сердце ушло в пятки: не хватало проектов хвостовой части ракеты и рулей. Я простонал.

К счастью, эти проекты находились в Бляйхероде. Взяв грузовик и прицеп, мы вернулись в город. Сотрудники отдела проектирования рулей уже уехали, но оставили нам огромный закрытый шкаф с чертежами-синьками весом почти в тонну. Потребовалось десять человек, чтобы вытащить шкаф из здания и погрузить в прицеп. Мы ругались на тех, кто так бесцеремонно игнорировал наши указания.

Но в конце концов все было сделано, и мы отправились в путь под конвоем. Во главе колонны шел легковой автомобиль с водителем и мной, затем три грузовых автофургона, два из которых с прицепами. В кабинах автофургонов ехали восемь человек, в том числе Тессман и водители.

Мы по возможности выбирали объездные дороги, чтобы избежать пробок и вмешательства властей, направляясь в сторону гор Гарц.

Дождь, мешавший погрузке документов, наконец прекратился. Мы двигались равномерно, но медленно, ибо грузовики были сильно перегружены. Проезжая мимо Бад-Заксы, мы увидели, что он пуст и молчалив – группа Дорнбергера уехала. Разговаривали в пути мы мало и почти не останавливались, двигаясь на север, к Герцбергу и Остероде.

Пару часов поездка проходила без происшествий, но вдруг послышался рев самолетов.

– Бомбардировщики! – закричал водитель, развернул машину и съехал в канаву под деревьями всего за секунду до того, как самолеты пролетели у нас над головой.

Они не видели нас и быстро скрылись из вида. Ситуация повторялась снова и снова. Когда-нибудь нам не повезет. Полдюжины раз побывав на волосок от гибели, мы решили сохранять бдительность и наблюдать за небом. К счастью, форма переднего крыла грузовика «Опель» позволял человеку сидеть на нем и осматривать небо позади колонны. Итак, в следующий раз мы двинулись в путь уже с наблюдателем.

У нас получалось съезжать с шоссе вовремя, до того, как нас обнаружат бомбардировщики. Когда мы проезжали небольшую деревню, наблюдатель предупреждающе закричал, и мы свернули в рощу, скрывшись под деревьями. Но едва мы остановились, толпы разъяренных деревенских жителей ринулись на нас, крича и размахивая кулаками.

– Уберите грузовики! Убирайтесь! Из-за вас начнут бомбить деревню!

Они были правы, и я им сочувствовал. Однако мы оставались в укрытии до тех пор, пока не улетели самолеты. Выезжая из деревни, мы слышали летящие нам вслед проклятия местных жителей.

Около полудня мы приехали в Лербах – небольшую общину, расположенную в узкой долине, похожей на ущелье. Здесь мы будем недоступны для атаки с бреющего полета. Найдя свободную территорию, мы припарковали грузовики.

Клаусталь находился всего в 8 километрах отсюда. Я приказал Тессману устроить мужчин на ночлег в Лербахе и поехал на машине в Клаусталь – центр немецкой горной промышленности. Мне предстояло найти штаб-квартиру высшего федерального руководства горной промышленности. Войдя в старое здание, я оказался в величественном вестибюле, которому было несколько веков. Здание немного напоминало маленький дворец, а сдержанный, замкнутый старик, у которого я спросил, где мне разыскать оберберграта[7], довершил картину. Я говорил по существу.

– Господин берграт[8], в моем распоряжении несколько грузовиков с совершенно секретными военными документами. – Я протянул ему охранное свидетельство. – Как вы можете видеть из свидетельства, мы должны найти хорошее укрытие для документов. Таков приказ Верховного командования.

Берграт был воплощением вежливости: сдержанный, но не враждебный – столп достоинства в ситуации, когда достоинство стало почти неизвестным качеством. Это был седой старик в черном костюме; в одной руке он держал мое свидетельство, а другой опирался на трость с металлическим набалдашником.

– Нам нужно место, – продолжал я, – за пределами главного шоссе, у проселочной дороги. Возможно, это пещера или заброшенная шахта с железнодорожной веткой.

Подняв глаза от свидетельства, он покачал головой:

– Нет ни одного места, отвечающего вашим требованиям. Все шахты вертикальные, оснащенные лифтами. И все эти шахты хорошо известны. – Он снова покачал головой и протянул мне свидетельство. – Мне очень жаль. Если хотите, обратитесь в наше местное отделение в Госларе. Возможно, господин Корнелиус вам поможет.

Я был разочарован и почти отчаялся, ибо возлагал на берграта большие надежды. Подкрепившись, я рванул на машине по извилистой горной дороге в Гослар. Один раз мне показалось, что я слышу отдаленную бомбардировку, хотя не мог утверждать этого наверняка. Беспокоясь о грузовиках, я поспешил вперед. Корнелиуса я нашел сразу.

Он задумчиво выслушал мои требования, был дружелюбен и хотел помочь, но не мог.

– Понимаете, в наших шахтах уже полно правительственных документов из Берлина. Вам не удастся поместить ваши материалы отдельно от них. Хотя у меня есть предложение. Почему бы вам не обратиться за помощью в Вернигероде?

Внезапно я пришел в ярость от разочарования.

– Я стою здесь перед вами, у меня важнейшие документы Германии! – взорвался я. – А я не могу даже найти место для их хранения. Ничто из хранящегося в этих шахтах не сравнится по значимости с тем, что привезли мы.

Развернувшись, я затопал к выходу. Корнелиус меня окликнул:

– Подождите минуту… Возможно, кое-что есть. Я забыл…

Я резко повернулся и посмотрел на него гневно и нетерпеливо.

«Где сейчас танки, – подумал я, – которые были около Мюльхаузена всего три дня назад? Какова ситуация на остальной линии фронта? Возможно, наши грузовики в Лербахе захвачены, пока я таскаюсь от одного горного начальника к другому!»

Корнелиус выглядел по-настоящему виноватым.

– В Дёрнтене есть заброшенная шахта. В последнее время было много просителей, вроде вас, я совсем о ней забыл. Она не в горах… Но я думаю, вам подойдет.

– Можно на нее взглянуть?

– Конечно. – Он начал рисовать схему маршрута. – Я расскажу, как туда добраться…

– Я хочу, чтобы вы поехали со мной.

– Ну. – Он улыбнулся. – Почему нет? В любом случае здесь от меня сейчас мало пользы.

Я поторопил его к машине. Мы заехали к нему домой, и он предупредил жену, что вернется через несколько часов. И вот мы направились на запад, по шоссе в сторону Хильдесхайма. Примерно в 6 километрах от гор Гарц мы свернули направо на ухабистую грунтовую дорогу, проехали через небольшую деревню Дёрнтен, затем выехали на другую дорогу, идущую через поля и слабохолмистую местность. Внезапно перед нами возникла шахтовая башня-подъемник значительных размеров. Вокруг нее располагались здания. Я остановил машину.

– Вот она, – сказал Корнелиус. – Вертикальная шахта «Георг-Фридрих». Она несколько лет не работает. Руда тут низкокачественная, добыча неэкономична из-за нехватки людей и электричества. Здесь только несколько человек из технического обслуживания. Есть еще одна шахта в этом холме, позади башни, работы в которой прекращены несколько лет назад.

– Кто здесь начальник?

– Небелунг.

– Вы знаете, где он живет?

– Да.

Заведя машину, я переключил скорость и услышал гул бомбардировщиков на расстоянии.

– Поехали к нему.

Корнелиус показывал дорогу.

– Небелунг давно тут живет, – прибавил он. – Он слишком стар, поэтому его не призвали на фронт. Он старается поддерживать шахты в хорошем состоянии, пока оборудование снова не пригодится. – Он пожал плечами. – Кто знает, когда это случится? Он живет в третьем доме. – Он указал на дом.

Мы проехали мимо примерно дюжины шахтерских домов, крошечных и одинаковых. Они не выглядели ужасно, но им не хватало красочности местных сельских зданий с их веселой мешаниной в архитектурных стилях. Жилая территория была благоустроена, засажена деревьями со свежей листвой и множеством цветов.

Небелунг и его жена оказались пожилыми и очень доброжелательными людьми. Стало ясно с самого начала, что Небелунг стремится нам помочь. Как только Корнелиус объяснил причину нашего визита, Небелунг предложил показать шахту. Мы немного подождали, пока он переоденется в рабочую одежду, а затем пошли за ним по полям в шахту мимо служебных зданий к входу в туннель, расположенному в конце небольшого ущелья у подножия низкого, пологого холма. В темный туннель вела железнодорожная колея. В шахте была пара железнодорожных стрелок и погрузочный пандус. Не веря своим глазам, я улыбнулся впервые за несколько дней. Теперь самое главное, чтобы ничего не случилось с грузовиками и драгоценным грузом.

Небелунг повел нас на склад, где выдал аккумуляторные лампы и шахтерские шляпы, а затем мы пошли за ним вдоль железнодорожной колеи в шахту.

С обеих сторон время от времени появлялись галереи. Пройдя внутрь горы примерно 300 метров, Небелунг остановился и посветил факелом слева, показывая небольшую галерею, пол которой слегка поднимался вверх.

– Там был наш пороховой погреб, – пояснил он. – Вы знаете, что там, где хранится взрывчатка, должно быть абсолютно сухо.

Мы прошли, возможно, сотню метров по этой галерее, когда перед нами внезапно появилась тяжелая, облицованная железом дверь.

– Вот он, – сказал Небелунг, будучи явно довольным. – Погреб на возвышении, в этой части горы особенно сухо.

Я увидел отсек площадью примерно 2,5 квадратных метра и высотой около 4 метров. Он идеально нам подходил.

– Я мало что могу сказать, – заметил я наконец, обращаясь к своим спутникам. – Помещение идеальное, о лучшем я и мечтать не мог. Остается лишь перетащить сюда материалы.

– Я думаю, в этом я вам тоже помогу. – Небелунг улыбнулся, ведя нас обратно к выходу. – У нас есть небольшой аккумуляторный локомотив. Его, вероятно, следует подзарядить, но я подготовлю его к завтрашнему дню. С помощью его вы вкатите материалы в шахту.

Уже стемнело, когда я приехал в Лербах. Грузовики были целы, а солдаты хорошо провели время в деревенской гостинице, за что я не мог их винить. Я походил вокруг, нашел Тессмана, и за ужином, попивая суррогатный кофе, мы составили план действий.

– Сегодня, – сказал я, когда мы поднялись, – нужно хорошо выспаться. Какое-то время нам будет не до сна.

Он кивнул в знак согласия, когда мы разошлись.

Я действительно спал долго и крепко. На следующее утро после раннего завтрака мы с Тессманом собрали солдат. Все сидели на траве у грузовиков, пока я рассказывал наш план.

– Мы поедем к старой шахте недалеко от Гослара. Это отличное место для выполнения операции. Шахта расположена в узкой части долины и защищена от бомбардировщиков. С наступлением темноты я поведу первый автофургон с прицепом в укрытие. За исключением Тессмана, все остальные будут сидеть в кузове. Таким образом, вы сможете с чистой совестью сказать, что не имеете понятия, где мы спрятали документы. Двое останутся здесь, по одному человеку на грузовик, на всякий случай… Когда мы разгрузим первый грузовик, я вернусь за вторым, а затем за третьим.

«Вот и на фронте я водил грузовики!» – с усмешкой подумал я.

Уладив все вопросы, мы отправились в путь и к полудню прибыли к открытой выработке. Следующие несколько часов были по-настоящему изматывающими. Ожидание всегда утомительно, но сейчас я не мог отделаться от мысли о наступлении противника на Германию.

Я нервничал, то сидя, развалившись в кабине, то недолго прогуливаясь вокруг открытой выработки, то читая. В моем кармане лежало несколько писем от Ирмель, остающейся в разбомбленном Берлине. Внезапно я вспомнил угнетающие, сотрясающие землю взрывы во время ковровой бомбардировки Пенемюнде, и мне стало страшно. Бомбардировки Берлина продолжались. Жива ли Ирмель? Будем ли мы когда-нибудь вместе?

Во второй половине дня я заранее съездил на блокпост СС, находившийся у нас на пути, показал офицеру охранное свидетельство и сказал, что три грузовика будут проезжать туда и обратно в течение ночи. Эта мера спасла нас от многих неприятностей.

Наконец, наступила ночь. Я сел за руль первого грузовика, мужчины уселись в кузов. Не включая фар, мы медленно поехали через Гослар, мимо блокпоста СС в сторону Дёрнтена.

Я остановил грузовик, и мы сразу начали выгружать ящики. Небелунг подогнал локомотив, как обещал. Как только мы опустошили грузовик, я оставил Тессмана за старшего и один поехал обратно. В поездке мне было по-настоящему одиноко, меня одолевали размышления, страхи и ставшие привычными вопросы.

Три часа спустя я подогнал к шахте второй грузовик; на улице никого не было. Прошло почти два часа до того момента, когда вспотевшие и уставшие мужчины вышли из шахты. Они немного отдохнули, почти не разговаривая. После разгрузки я поехал за третьим грузовиком.

Начало светать, когда я прибыл на третьем грузовике без прицепа с двоими мужчинами, которые оставались у открытой выработки. Солнце окрашивало небосвод, когда разгрузили третий грузовик.

Почти до одиннадцати утра мы напряженно работали. Ящики были тяжелыми; галерея, ведущая к месту хранения, узкой и идущей в гору. Настоящим монстром, вне сомнения, был груз весом в одну тонну, оставленный нам проектировщиками рулей. Во второй раз в их адрес летело множество горьких упреков.

Помещение почти заполнилось, когда поставили на место последний ящик. Я стоял в стороне и осматривал результаты мутным взглядом. «Миссия выполнена», – подумал я и вдруг почувствовал смертельную усталость. Посмотрев вокруг, я увидел измотанных, потных, взъерошенных людей, прислонившихся к стене, сидящих на корточках, стоящих упершись руками в бока.

– Пойдемте в душевые, – сказал Небелунг.

Хорошая новость впервые за долгое время!

После приятного душа, который немного избавил нас от усталости, мы поели – Небелунг устроил нам обед в ныне пустующей шахтерской столовой. Никогда еще простой фасолевый суп не казался таким вкусным!

Пока мы ели, Небелунг говорил о том, как дальше сохранить документы в помещении. Он согласился заложить динамит в галерею, ведущую в кладовую, и пообещал начать операцию в ту же ночь.

– Договорились. – Я кивнул. – Я завтра вернусь и проверю.

Я был уверен в Небелунге; он очень нам помогал все это время и полностью заслуживал доверия.

Возникла очередная проблема – найти место для ночлега. Больше всего нам сейчас пригодились бы приличные кровати, но раздобыть их оказалось непросто. Найти ночлег в Госларе не удалось, поэтому мы отправились в другое место. Не на запад в сторону фронта и нескольких деревень. Мы ехали на восток, усталые, клюющие носом, вдоль северной оконечности гор Гарц, где было полно курортов и мест отдыха.

Мы медленно перемещались по относительно хорошему шоссе, изредка встречая транспорт и не замечая вообще никакой активности военных. Приближаясь к Бад-Харцбургу, мы увидели полицейского на перекрестке.

Я остановился, показал ему наше охранное свидетельство и объяснил, что нам нужен ночлег, о чем он мог догадаться по нашим лицам. Нам повезло; он заверил нас, что в его деревне, расположенной в паре километров от главной дороги, о нас позаботятся, и рассказал, как туда добраться.

В течение часа мы добирались до места отдыха. Люди отнеслись к нам с максимальной заботливостью. Нас накормили и уложили спать. Я забылся крепким сном.

На следующий день, в субботу, примерно в полдень мы с Тессманом поехали в шахту, чтобы осмотреть результаты закладки динамита. Увиденное нас не удовлетворило – взорванные горные породы образовали кучу, через которую можно было легко добраться до склада. Я потребовал, чтобы Небелунг закончил работу, и он пообещал снова произвести взрывы в ту же ночь. Поверив ему на слово, мы поели в деревенской гостинице и отправились обратно в Гослар. Въезжая в город, мы услышали гул авиационных двигателей и пулеметный огонь. Я остановил автомобиль, и мы нырнули в канаву рядом с шоссе.

Стрельба продолжалась почти непрерывно примерно пять минут, но, к счастью, цель бомбардировщиков находилась в другом месте. Вскоре самолеты улетели, и мы продолжили путь.

В ту ночь я поручил Тессману отвезти грузовики и людей обратно в Бляйхероде.

– Позаботьтесь о том, чтобы у вас остался один грузовик, – сказал я ему. – Помните, мы должны забрать кое-какие вещи фон Брауна. Я останусь здесь и в понедельник поеду на автомобиле проверять шахту.

На следующее утро мы с водителем попрощались с Тессманом и остальными. Воскресная атмосфера была безмятежной. После того как грузовики скрылись из вида, я отправился прогуляться по деревне. Бездельничая, я изучал карты и обнаружил, что поблизости находится Экерталь, где живет мой старый друг – сержант Кеслер.

Там он работал в правительственной конторе. Вскоре после моего приезда в Пенемюнде представитель агентства спросил меня, могу ли я порекомендовать опытного мастера по металлу. Я полагал, что обязан Кеслеру, ибо его сообразительность помогла мне завязать знакомство, результатом которого стала работа в Пенемюнде. Я упомянул о Кеслере, и, к моему удивлению, он получил работу. Пролистав блокнот, я нашел его адрес.

Вечером того же воскресенья мы хорошо отметили наше воссоединение; мы без умолку разговаривали и затихли только тогда, когда обеспокоенно задумались о том, что принесут ближайшие дни. Мне очень не хотелось прощаться с Кеслером и его женой, но расставание было неизбежным.

Едва я прибыл на квартиру, появился полицейский, который ранее нам очень помог. Одетый в гражданскую одежду, он был взволнован.

– Американские войска вступают в Гослар. – Он схватил меня за руку. – А значит, они будут здесь… Когда? Может быть, сегодня ночью! Что мне делать?

Мы немного поговорили; ему явно хотелось выговориться.

– Я не думаю, что должен бежать. Какой смысл? И я не считаю, что сделал нечто предосудительное. Здесь моя семья и мой дом…

– Бегство лишь отсрочит неизбежное, вам не кажется? – спросил я.

Естественно, он именно это и хотел от меня услышать.

– Да, вы правы. Я останусь. Переоденусь в гражданскую одежду и буду их ждать.

Но у меня не было никаких причин оставаться. Я должен был вернуться к Бляйхероде. Мне пришлось поверить Небелунгу на слово, что он взорвет вход в шахту. Собрав вещи, мы с водителем уехали.

Люди узнали плохую новость раньше нас. В окнах каждого дома вдоль дороги и в Бад-Харцбурге висели белые флаги, иногда и красные кресты. Какое отличие от атмосферы множества национальных праздников, проводившихся всего несколько лет назад, когда вместо красных крестов на ветру развевалась яркая свастика!

Мы повернули на юг от Харцбурга, пересекая горы Гарц, в направлении Браунлаге. Наступила ночь. Извилистые горные дороги, поездка с выключенными фарами, угнетающий густой лес будоражили мои и без того натянутые нервы. Внезапно, на подъезде к Нордхаузену, воздух прорезал гул мощного зенитного огня, вслед за которым раздались оглушающие взрывы бомб – вспышки взрывов и их ослепительные блики мерцали над верхушками деревьев.

Мы остановились на обочине среди выглядевших как призраки сгоревших автомобилей и грузовиков, хаотично разбросанных вдоль дороги, – бомбардировщики заметили военизированную колонну и разорвали ее в клочья. Куски искореженного металла гротескно мерцали в свете далеких пожаров. Я снова подумал о Берлине. Вскоре мы опять тронулись в путь, сменяя друг друга за рулем, чтобы немного поспать.

Затемненный Браунлаге был молчаливым и спящим. Не было никаких признаков жизни, пока мы с выключенными фарами пробирались по узким старинным улицам. Вдруг я услышал хриплый и рычащий грохот, и прямо перед нами замаячила чудовищная тень – большая гусеничная самоходка! У меня екнуло сердце. Потом я понял, что самоходка немецкая и движется прямо на нас! Мы не увернулись бы от нее на такой узкой улице. Я прижал машину к стене соседнего дома. У меня даже не было времени, чтобы сдать назад. Ствол орудия качнулся у нас над головой, а гусеницы проехали всего в нескольких сантиметрах от нашего автомобиля. Скорее всего, водитель нас даже не заметил.

На рассвете мы наткнулись на тлеющие обломки Нордхаузена, за бомбежкой которого наблюдали на расстоянии. Зрелище было устрашающим.

Старик на заправочной станции сказал нам, что Бляйхероде уже захвачен. Взбудораженные, мы направились в Зангерхаузен в надежде встретить кого-нибудь из производственного отдела. Вернер Кюрс, мой старый друг со времени работы на испытательном стенде, оказался там и сообщил, что сведения о захвате Бляйхероде ложные. К слову, он только что переговорил по телефону с одним из наших людей в Бляйхероде.

– По-моему, – заметил он, – войска подступают сейчас очень медленно. Я не думаю, что американцы сильно продвинулись вперед с того момента, как пошли слухи о Мюльхаузене и вы уехали с документами.

Вернувшись в Бляйхероде, мы обнаружили, что все вокруг тихо. Большинство наших сотрудников уехали несколько дней назад, и у меня уже не было причин здесь оставаться. Мое главное задание закончилось с возвращением грузовиков и прицепов на автобазу. Теперь предстоит погрузить в грузовик вещи фон Брауна и некоторые документы, а также собственные вещи и отправляться в Обераммергау.

С получением грузовика, который Тессман уже зарезервировал, возникли небольшие сложности, но, в конце концов, в моем распоряжении был и грузовик, и водитель по имени Ганс.

Вскоре после этого прибыл Пауль – один из охранников, сопровождавших нас во время перевозки материалов в шахту.

– Можно я поеду с вами? – прямо спросил он.

Я пожал плечами:

– Я не против. А что скажут в VKN?

Теперь он пожал плечами:

– Да черт с ними. Мне наплевать.

– Тогда добро пожаловать! При условии, что вы останетесь нашим наблюдателем.

Он рассмеялся:

– Договорились.

Я в последний раз заночевал в Бляйхероде. Ганс и Пауль должны были заехать за мной в семь утра. Нам предстояло пробираться по суживающейся территории рушащейся Германии навстречу неизвестности.

Глава 14. …И найти

События, разворачивавшиеся с этого момента, были почти сказочными, хотя я плоховато их припоминаю. Казалось, я бегу, бегу… будто в тщетной попытке избежать неизбежного. Никто не мог сказать, что произойдет завтра или на следующей неделе. Просто нельзя было останавливаться.

10 апреля 1945 года я проснулся до семи утра, чувствуя себя вполне отдохнувшим, несмотря на обстоятельства. Побрившись, я с удовольствием позавтракал. Солнце едва проглядывало сквозь туман. Полдюжины деревянных ящиков, несколько чемоданов и еще кое-какие вещи – вот и все, что осталось от моего личного имущества.

В половине восьмого я нервно вышагивал между своей комнатой на верхнем этаже и входной дверью. Ничего не менялось – холмистая улица была тихой. Где грузовик? Вдруг дверь распахнулась, и тетушка хозяйки, жившая на той же улице, ворвалась в дом.

– Прошлой ночью мой друг вернулся из Хайнроде, – взволнованно сказала она. Хайнроде находился всего в нескольких километрах к востоку. – Жители вывесили белые флаги, и он перед отъездом слышал пулеметный огонь. Они сегодня будут здесь, да?

Теперь я действительно забеспокоился. Было почти восемь часов. Неужели Пауль и Ганс уехали без меня? Я сразу же отмахнулся от этой мысли. Но что случилось? Мне стало страшно. Может быть, сержант автобазы решил отобрать у нас грузовик? Я поехал на велосипеде на автобазу. Там никого не оказалось… Шахта? Быстрее крутя педали, я поехал в сторону шахты, а затем на повороте увидел их: они завтракали в тени грузовика. Остановившись, я уставился на них. Вероятно, впервые за прошедшие мучительные дни я действительно потерял самообладание. Меня раздражала их небрежность, пока я сам был на взводе. Я высказал им все, что думал, о чем позже немного сожалел.

– Мы вчера вечером выпили лишнего, господин Хуцель. – Пауль очень смутился. – Мы поздно легли спать и проспали…

Он и Ганс присмирели, и я смягчился.

– Ладно-ладно, – огрызнулся я, нетерпеливо махнув рукой. – Теперь поехали. Поторапливайтесь. Соберите свои вещи.

Они собрались всего за несколько секунд, пока я заводил грузовик. Положив велосипед в кузов, мы сели в кабину, и я рванул с места. Мы забрали несколько чемоданов, костюмы и другие вещи фон Брауна. Пауль продолжал извиняться:

– Господин Хуцель, я ужасно виноват. Уже девять часов, и мы опоздали на два часа…

– Забудьте об этом. Забудьте.

Забравшись в грузовик, мы поехали к месту моей ночевки.

– Теперь самое главное – ехать не останавливаясь.

По дороге мы на минуту заехали на склад и взяли трехкилограммовый бочонок масла и большой деревянный ящик с итальянским сладким вермутом, которые держали про запас на случай, если руководство решит угостить должностных лиц.

На последнем повороте к моему дому мы услышали ужасающий треск пулемета.

– Боже мой! – воскликнул Ганс. – Они здесь!

Я так резко остановился у своего дома, что завизжали тормозные колодки. Мы выбрались наружу.

– Гоните во весь дух! Скорее! – заорал я.

Пулеметный огонь раздался снова, всего в нескольких сотнях метров от нас. Мы бросились в подвал дома и потащили ящики на улицу. Один раз Ганс споткнулся и упал на лестнице, громко ругаясь. Я поднял выроненный им ящик и понес к грузовику. Очередная пулеметная очередь и ружейные выстрелы послышались одновременно, когда мы бросили последний чемодан в кузов и захлопнули дверцы. Прокричав «до свидания» квартирной хозяйке, мы рванули прочь.

– Куда? – крикнул Пауль.

– На север, – ответил я. – Мы объедем американцев по широкой дуге с северо-востока, затем повернем на юг.

Когда грузовик стремительно въехал в рассеивающийся туман, я вспомнил о забытой электрической плитке и ящике с газетными вырезками и несколькими книгами – вещами, которые казались настолько ценными прежде, но теперь вдруг стали ничтожными.

Когда звуки пулеметного огня стихли, солнце стояло высоко. Мы снова двигались на север, через красивые горы Гарц. Мы свернем на Галле, потом на Лейпциг, затем на юг в сторону Обераммергау. Если только останемся живы. День был великолепным, но я по-прежнему сомневался в реальности происходящего: мы бежим от опасности по родной стране.

В Бляйхероде мы попали под пулеметный огонь американцев. А где советские войска? Кольцо вокруг нас сжималось. Что с Ирмель в Берлине? Я съежился при одной мысли об этом.

Мы по возможности избегали основных магистралей. Даже на проселочных дорогах наблюдалась военная активность. Повсюду небольшие подразделения устанавливали дорожные блоки, оборонные укрепления – тщетные попытки избежать неизбежного. Благодаря охранному свидетельству с грифом «секретно» мы беспрепятственно проезжали куда нужно. Время от времени мы подвозили солдат или блуждающих беженцев, которым было все равно куда идти.

Вскоре мы приехали в Бланкенбург – маленький городок у утеса Чертова стена, где я полгода учился в средней школе во время французской оккупации Рура много лет назад. Замечательные люди, с которыми я общался в те дни, по-прежнему жили здесь, и я не мог отказать себе в удовольствии с ними поздороваться. Я полагаю, мои чувства были сродни универсальному выражению «дух товарищества», который в эти трудные дни так ценился.

Кюдлинбург был рядом – в 20 километрах на восток. Там меня тоже ждали воспоминания… и надежда. В этом городе жили друзья Ирмель, и прежде она часто проводила у них лето. Может быть, она сейчас у них – вдалеке от берлинской бойни. На окраине города находился укрепленный блокпост.

– Мы только что получили предупреждение о воздушном налете, – сказал сержант с блокпоста. – Вам придется подождать.

Я остановил грузовик на обочине:

– Вы, ребята, оставайтесь здесь. Я пойду и узнаю, не здесь ли Ирмель.

Я вошел в Кюдлинбург. Внезапно прозвучал отбой воздушной тревоги, и люди начали выходить из убежищ и подвалов. В мэрии я узнал адрес друзей Ирмель и наконец нашел нужный дом. Ирмель там не оказалось.

– Но мы получили от нее письмо несколько дней назад. Из Берлина. Она говорит, что все живы.

Хоть какая-то информация, но она меня вряд ли удовлетворила. Кто скажет, сколько пройдет времени, прежде чем я снова с ней увижусь? Поблагодарив друзей Ирмель, я устало побрел к грузовику. Мои друзья, естественно, нервничали.

– Извините. Я не думал, что так задержусь, – грубовато сказал я. – Поехали.

Возникла заминка.

– Мы тут разговаривали… – начал Пауль.

Уже садясь в кабину, я обернулся:

– И что?

– Господин Хуцель, – сказал Ганс, – мои родители живут в Бергвице. Это около Виттенберга, вы знаете. – Он медлил. – Я знаю, это не совсем по плану, но давайте там переночуем. Там, по крайней мере, мы выспимся и, вероятно, хорошо поедим.

– Но это намного дальше на восток, чем мы планировали, – возразил я и почесал подбородок. – Хотя что мы теряем?

– Господин Хуцель, – вставил Пауль, – кто знает, что будет дальше? Может быть, Ганс больше никогда не увидится с родителями!

– Согласен. – Я улыбнулся и сел в кабину. – Поехали!

Грузовик взревел, и они уселись рядом со мной.

– Мы приедем поздно, – прибавил я. – Бензин заканчивается.

Ганс усмехнулся:

– У моего отца автомастерская. Он достанет нам бензин. А до Бергвица хватит бензина из канистр.

– Ну, тогда не будем терять время!

Как только мы тронулись с места, высоко в небе появилось огромное количество бомбардировщиков, направляющихся на Берлин. Очередная ковровая бомбардировка осажденного города! Почему Ирмель не уехала из Берлина? Конечно, у нее там родители и дела, которыми приходится заниматься даже в такие времена. Но все же…

Я едва заметил, сколько прошло времени и сколько километров мы проехали. Мы приближались к Ашерслебену, когда пулеметная очередь вырвала меня из задумчивости. Бомбардировщики! Я быстро съехал с шоссе; мы выбрались из грузовика и залегли в кювет – к нынешнему моменту подобная процедура выполнялась почти автоматически.

Мы прижались к земле. Грохот и гул самолетов становился все громче, стрельба велась почти непрерывно. Я осторожно поднял голову. На дороге стояли автомобили с открытыми дверцами – люди поспешно выбрались наружу. Никто не шевелился.

Теперь вдали слышались разрывы небольших бомб. Рядом находилась железнодорожная сортировочная станция. Вдруг к взрывам бомб присоединился стук и беспорядочный грохот, словно кто-то стрелял с земли. Потом взрывы стали тяжелыми и непрерывными.

– Они попали в поезд с боеприпасами! – хриплым шепотом воскликнул Ганс.

Самолеты улетали – пулеметный огонь прекратился, гул двигателей стих. Вскоре мы снова отправились в путь. Я размышлял о судьбе тех, кому вместе с нами пришлось остановиться на дороге.

Поздно вечером нас ждал радушный и трогательный прием в доме родителей Ганса в Бергвице. Они сделали все, что в их силах, чтобы нам было удобно. Вскоре нас вкусно и сытно накормили и напоили хорошим вином, отчего мы получили почти неслыханное удовольствие.

После мы выпили еще вина, расслабились и поговорили. Для Ганса вечер был радостным, хотя и полным воспоминаний о прошлом. Пауль получил последний шанс расслабиться. Однако я не мог не думать о Берлине и Ирмель. И тут мне в голову пришла идея.

Я представил карту Германии. Берлин находился в 117 километрах от Бергвица; мимо дома, где мы сейчас сидим, проходит главное шоссе. Я отхлебнул еще вина. Мы уложились бы в несколько часов…

Вдруг дом сотряс сокрушительный взрыв – недалеко взорвались бомбы. Все внезапно умолкли. Смотря в потолок, мы ждали. Постепенно звук одинокого самолета стих.

– Должно быть, кто-то забыл о светомаскировке, – предположила мать Ганса.

– Вероятно, они просто сбросили оставшуюся бомбу по дороге из Берлина, – прибавил его отец.

Сейчас самое подходящее время изложить свой план.

– Моя невеста в Берлине… – начал я и откашлялся.

Все меня внимательно слушали. К моему удивлению, никто не возражал.

– Я знаю, что это опасно, – подытожил я, – но сейчас опасен каждый шаг, и я хотел бы забрать ее оттуда, пока у меня есть возможность. Советские войска… – мрачно прибавил я. Даже здесь ходили слухи об их крайней жестокости, особенно с женщинами. – Что бы ни случилось, я хочу, чтобы она была со мной, если нас схватят.

Ганс пожал плечами:

– Вы начальник, господин Хуцель. Приказывайте, и мы поедем с вами.

Я покачал головой:

– Этого недостаточно. Скоро не останется никаких начальников. И наша поездка будет не совсем законной.

Ганс рассмеялся:

– А разве здесь наше присутствие законно?

– Согласен. – Я замолчал.

Пауль встал и положил руку мне на плечо:

– Я с вами. Ведь пока все получается, да?

– А бензин? – спросил я. – У нас закончились карточки.

– Верно, – согласился Ганс. – Но мой отец достанет нам несколько литров.

Старик кивнул.

– А позже мы просто найдем другой способ получить то, что нам нужно. Давайте не будем об этом волноваться.

Итак, мы решили втроем ехать в Берлин. На следующий день мы поздно поднялись, отдыхали в доме родителей Ганса, а примерно в шесть часов вечера уехали.

В десятом часу вечера 11 апреля мы сидели в грузовике в Потсдамском лесу на окраине Берлина, в последний раз обсуждая план. Я решил ехать в Берлин на велосипеде, который по-прежнему лежал в кузове.

– Отдыхайте, – сказал я, садясь на велосипед. – Возможно, меня не будет всю ночь.

Вскоре я ехал по знакомым улицам через центр Потсдама в Берлин. Мой маршрут пролегал по знаменитому гоночному треку Авус, идущему в центр Шарлоттенбурга – шоссе, по которому в обычные дни езда на велосипеде запрещалась. Я был в конце трека, когда ночной воздух прорезала сирена воздушной тревоги. В тот момент я находился у выставочной территории и стадиона, где почти десять лет назад проводились Олимпийские игры.

Сирена воздушной тревоги продолжала ужасающе завывать. Полицейский отправил меня в ближайшее бомбоубежище. Я взял велосипед с собой. Несколько человек в убежище были очень молчаливыми и, как мне показалось, крайне подавленными. Налет закончился за полночь, и я смог снова выйти на улицу.

Оказавшись в Берлине, я ехал по выделенным велосипедным полосам, которые были на всех главных улицах города. Это облегчало поездку в кромешной тьме. Ирмель жила с семьей в квартире в северной части Берлина. Шел второй час ночи 12 апреля 1945 года, когда я постучал в их дверь и увидел их испуганные и сонные лица. Я увидел Ирмель впервые за много месяцев. Она выглядела удивленной и по-прежнему сонной, но целой и невредимой. Когда до нее наконец дошло, что я действительно приехал, на ее глаза навернулись слезы. Я обнял ее, и прошло немало времени, прежде чем мы смогли произнести что-то связное.

Но все было в порядке. Как только семья проснулась и мгновенное удивление от моего визита прошло, я сказал, зачем приехал.

– Я хочу, чтобы Ирмель поехала со мной. Наши сотрудники переехали на юг.

Говоря, я думал о ее родителях. Что делать с ними? Но я не мог тоже взять их с собой; нужно следовать логике даже в вопросах долга и ответственности. Они отлично понимали, о чем я думаю, и хотели так же, как и я, чтобы Ирмель уехала из Берлина, который бомбили чаще остальных немецких городов.

– Мы должны уехать прямо сейчас, – предупредил я их.

– Конечно, – согласился ее отец, и они тут же начали собирать ее вещи.

Пока шла подготовка к отъезду, я сказал Ирмель, что нам лучше вернуться в Потсдам на электричке.

– Это не так просто, как ты думаешь, Дитер, – предупредила она меня. – Нужен специальный пропуск.

– Для электрички?

Она кивнула:

– Для электрички, для трамваев – для всего.

Я улыбнулся:

– Ну, возможно, проблема не такая серьезная, как ты думаешь. Я скоро вернусь.

Я отправился в ближайший полицейский участок в нескольких кварталах от дома и благодаря охранному свидетельству с грифом «секретно» получил необходимые пропуска для проезда на электричке для Ирмель, для себя и для провоза моего велосипеда.

В половине пятого утра на рассвете мы с Ирмель наконец вышли из квартиры. Ее мать провожала нас до вокзала Потсдама. В дороге мы провели два часа – непомерно долго, – и нам пришлось дважды делать пересадку. До чего же сильно испортилась из-за воздушных налетов некогда прекрасная транспортная система Берлина!

Распрощавшись с матерью Ирмель, мы прошли 2 километра до грузовика, везя чемоданы на велосипеде. Когда мы прибыли, Ганс и Пауль спали. Они даже не знали, как долго я отсутствовал.

Я познакомил Ирмель с Гансом и Паулем, а потом мы все вместе поели. Между тем я постарался сделать грузовик максимально комфортным для ночлега.

По дороге в Виттенберг Ганс, Ирмель и я сидели в кабине, а Пауль, как обычно, на крыле грузовика в качестве наблюдателя. Прошло не больше двенадцати часов, но уже стали заметны изменения. В настоящее время наблюдалась значительная активность около мостов – военные готовились их взрывать; дважды мы наблюдали такую же ситуацию на дороге. Количество контрольно-пропускных пунктов и пунктов технического осмотра резко возросло. Нам не удалось бы беспрепятственно проехать без специальных пропусков.

Мы ехали через Виттенберг в Бергвиц, где нас тепло встретили обеспокоенные родители Ганса. По радио недавно сообщили, что американские войска наступают на Лейпциг. Нам следовало немедленно бежать из Бергвица.

Отец Ганса отдал нам остатки бензина, а его мать – большую сумку с бутербродами. Для Ганса прощание было печальным, ибо он не знал, увидится ли с родителями еще когда-нибудь. Сначала мы ехали по главному шоссе в сторону Лейпцига, но у Дюбена свернули на юго-восток, огибая Лейпциг с востока. Мы проехали Вурцен, Лаузик и Альтенбург. Я никогда прежде не бывал в этой местности и сожалел, что меня привели сюда такие обстоятельства.

Мы постоянно спасались от налетов бомбардировщиков – Пауль вовремя предупреждал нас о налете. Во время страшных периодов, прячась в канаве и думая о скорой смерти, я с горечью осознавал, что моя прекрасная страна не сумела избежать разрушения. Спокойствие, с которым люди передвигались – как правило, это были женщины, – безропотно прячась под деревьями или позади домов, когда начинался обстрел, свидетельствовало о приспособляемости человека к тяготам.

В Альтенбурге нам удалось найти Kaserne – штаб моторизованного подразделения, где мы разыскали офицера, чтобы он выделил нам бензин. Однако он был слеп к нашим документам и глух к нашим доводам. После получасовых пререканий мы сдались.

Стояла типичная апрельская погода – солнце сменялось ливнями. Как только мы поднялись на холмы к югу от Альтенбурга, солнце вышло из-за туч, и его ослепляющие лучи заблестели на мокром шоссе. Перед нами тянулись остатки разбитой военизированной колонны: по крайней мере, 100 взорванных легковых и грузовых автомобилей валялись по обе стороны от шоссе. При виде этого у Ирмель перехватило дыхание.

Кое-какие автомобили по-прежнему тлели. Другие водители на дороге игнорировали обломки. Пока в небе нет бомбардировщиков, все спешат к конкретному пункту назначения. Мы остановились возле грузовиков, которые показались нам просто брошенными, надеясь найти бензин. Но грузовики были обгоревшими, бензина не было.

Мы нигде не заметили трупов. Видимо, оставшаяся часть колонны уехала, подобрав и живых, и мертвых. В воздухе пахло горелой резиной.

Однако, продолжая путь, мы приободрялись. В конце концов, мы все еще живы, и наш грузовик по-прежнему исправен. Мы долго ехали под солнечными лучами, не встречая никаких горький напоминаний о войне, и разговаривали о том, что не имело к ней никакого отношения. Для нас с Ирмель перспектива будущего становилась прекраснее с каждым километром.

Но бензин заканчивался, а нам предстояло долгое путешествие. В сложившихся обстоятельствах следовало иметь при себе канистру с бензином, ибо неизвестно, как будет пролегать наш маршрут. Тем не менее двадцатилитрового запаса бензина в кузове грузовика могло не хватить.

Мы останавливались у каждой АЗС по пути, но все безуспешно. Наконец, на тихой улице на подходе к Плауэну наши документы с грифом «секретно» впечатлили работницу бензоколонки, и она выдала нам двадцать литров бензина. Мы подписали чек, обещая как можно скорее прислать ей карточки на бензин, хотя понимали, что исполняем формальность. Должно было случиться чудо, чтобы мы сдержали свое обещание.

Не заезжая в Плауэн, мы остановились в Ауэрбахе, который находился дальше. На одной из АЗС, где мы не получили бензин, нам назвали имя начальника, выдающего продовольственные и промтоварные карточки в Ауэрбахе, и мы решили его разыскать. Когда мы приехали, было уже пять часов вечера, поэтому его контора была закрыта. Не смутившись, я позвонил ему по телефону и объяснил ситуацию. Он согласился вернуться в контору после того, как поужинает.

Видимо, ужинал он плотно, ибо до его приезда прошло почти два часа. Он выделил нам двадцать литров бензина.

– Этого недостаточно, – твердо сказал я. – Нам нужно больше.

Я показал ему наши документы:

– У нас строгий приказ. Мы должны добраться до Обераммергау, и никто не имеет права нам препятствовать.

– Хорошо-хорошо, – проговорил он, беспомощно размахивая руками. – Тогда тридцать литров. Это все, что я могу сделать.

Я сердито согласился с его предложением, хотя на самом деле ликовал – нам удалось преодолеть основные трудности. Воспользовавшись карточками на следующей АЗС, мы отправились в ночь. Я и Ганс попеременно садились за руль. Нам следовало как можно скорее выехать из этой местности, ибо, по всей видимости, союзники решили расколоть Германию пополам по территории, на которой мы сейчас находились. Мы все по очереди спали в кузове, где было не слишком удобно в данных обстоятельствах.

Вождение утомляло. Небо было пасмурным, свет фар оказался настолько слабым, что нам приходилось быть очень внимательными, дабы не попасть в аварию. К счастью, на дороге было мало машин.

Через Брамбах, Эгер и Нойштадт удалось проехать без инцидентов. Мы приближались к красивому городу Регенсбургу, когда взошло солнце. Здесь было много транспорта и тех, кто путешествовал на попутках. Мы подвезли столько народу, сколько смогли. Иногда в кузов набивалось по десять человек. Об удобствах они не думали; самым главным для этих несчастных была возможность ехать и скорее добраться до места назначения. Обычно это был их последний шанс попасть домой или в другой не менее важный пункт. На железнодорожной станции Регенсбург мы высадили наших благодарных пассажиров, выехали за пределы Регенсбурга и остановились, чтобы отдохнуть. Мы нашли местечко в нескольких сотнях метров от дороги, у небольшой речки, где умылись и освежились, а мужчины побрились. Потом мы растянулись на траве и поели бутербродов, запивая их вкусным вермутом, разбавленным родниковой водой в соотношении один к двум. Атмосфера была идиллической, резко контрастирующей с ужасами войны, от которой мы бежали.

Отдохнув часок, мы снова поехали. Двигались медленно. Снова случился налет бомбардировщиков.

Уже стемнело, когда мы прибыли в Аугсбург, где на станции высадили пассажиров, которых подвозили. Из-за возможных воздушных налетов ночевать в городе было опасно. В конце концов к югу от Ландсберг-на-Лехе мы съехали с дороги и припарковались под деревьями, дожидаясь утра. Мы находились на высоте всего 600 метров, но в это время года по ночам становилось довольно холодно, и наша ночевка оказалась крайне некомфортной. Мы все проснулись рано утром, надеясь сегодня же добраться до Обераммергау.

Внезапно весь наш проект повис на волоске – грузовик не заводился. По-моему, мы пережили тогда самые отвратительные минуты за все время пути. Тысяча мыслей промелькнуло у меня в голове, потом стала доминировать одна: что делать, если грузовик бесповоротно сломался?

Время тянулось медленно, пока мы искали причину неприятностей. Наконец, мы обнаружили много воды в стакане-отстойнике бензинового фильтра. Когда просушили стакан и бензопроводы, я включил зажигание. Машина завелась, и у меня потеплело на душе. Пока двигатель работал на холостом ходу, я, Ганс и Пауль умылись, затем мы возобновили наше путешествие.

Теперь мы ехали по ровной дороге, пролегающей по дну долины. Вдали возвышались горы, как на туристических открытках; мы ехали через ярко-зеленые луга. Темные деревянные сельские дома с балконами и широкими крышами, почти касающимися земли, свидетельствовали о том, что мы прибыли в Баварию.

Подъезжая к Обераммергау, мы проследовали мимо пасущихся коров и быков, слышали мелодичное позвякивание альпийских колокольчиков на их шеях. На краю деревни мы остановились.

– Ну, – сказал я, обращаясь к остальным, – у нас получилось.

Мы обменялись взаимными поздравлениями. Меня охватило внезапное облегчение – своего рода шок от осознания того, какое у нас было опасное приключение. Я произнес «У нас получилось», ощущая значительность нашей миссии и почти изнеможение.

– Подождите здесь, – проговорил я после минутного размышления. – Я схожу в город и узнаю что и как.

Вскоре я заметил знакомые лица. Меня сразу узнал инженер, работавший со мной на ИС-7.

– Где все? – воскликнул я.

Он развел руками:

– Повсюду. В отелях, ресторанах, кое-кто поехал дальше. – Он грустно покачал головой. – Здесь ничего не готово. Не хватает жилья. Полная дезорганизация.

Остальные описывали мне ситуацию точно так же. Боевой дух сломлен. Хотя как может быть иначе, если вокруг творится катастрофа? Никто не верил, что завод снова заработает, но для того, чтобы хотя бы чем-то заняться, отдельные группы пытались собрать чертежные столы и оформить кабинеты. Но не было ни материалов, ни оборудования. Германия была разделена на части и рушилась; связь практически не работала; союзники наступали.

Я искал фон Брауна. Примерно в полдень я наконец нашел его в маленькой гостинице на другом конце города. В вестибюле было полно эсэсовцев зловещего и угрожающего вида. Они держались, возможно, менее высокомерно, чем обычно, но тревожило само их присутствие.

Как только фон Браун заметил меня, сразу подошел и очень быстро произнес:

– Подождите в вестибюле. Я приду через минуту.

Вскоре он вышел из временного кабинета, увел меня в довольно уединенный уголок и пожал руку.

– Итак, вы все-таки сделали это. – Он улыбнулся. – Приятно снова вас видеть. Но мы не можем обсуждать вашу миссию здесь. Эти ребята, – он мотнул головой в сторону эсэсовцев, – из бригады Каммлера, и я подозреваю, что они затевают недоброе. Только ответьте мне: у вас получилось?

– Да, – просто ответил я.

– Ах! – Он явно испытал большое облегчение. – Хорошо. Вот и еще одна причина убраться отсюда.

Он снова огляделся:

– Как вы сюда приехали?

– На грузовике, который брали для операции. Но, – поспешно прибавил я, – у нас мало бензина.

– Очень хорошо. – Он снова сжал мою руку. – Подъезжайте к южному входу в деревню. Я буду ждать вас там.

Он ушел в кабинет. Секунду я смотрел ему вслед, затем почувствовал, что за мной из угла наблюдает эсэсовец. С чувством беспокойства я покинул гостиницу.

Мои спутники начали допытываться, что я узнал, но мне почти нечего было им сказать. Я упомянул озабоченность фон Брауна присутствием эсэсовцев.

Охнув, Ганс немного успокоился.

Фон Браун подъехал на машине с Гансом Линденбергом – одним из главных разработчиков ракетных двигателей в Пенемюнде. Я подошел к окну их автомобиля.

Фон Браун говорил загадками, как и в гостинице:

– В Эттале, всего в нескольких минутах езды, есть армейский склад. Поедем туда, заберем все необходимое и заночуем в Вайльхайме.

Я представил ему Ирмель, Ганса и Пауля и объяснил причину их присутствия. Фон Браун, как всегда, произвел благоприятное впечатление.

– Бензина у вас хватит? – спросил он. – Вы говорили…

– Да, я думаю, хватит. Да, Ганс?

Ганс кивнул.

– Очень хорошо. Тогда следуйте за нами. – Фон Браун закрыл окно.

Город Этталь славится своим монастырем, который, в свою очередь, больше известен благодаря производимому там прекрасному, сладкому ликеру. Мы недолго пробыли на складе, потом повернули на север в сторону трассы с перекрестком – на Вайльхайм. Уже наступила ночь, когда мы приехали.

Автомобиль фон Брауна остановился у одного из временных жилых домов, которые строились правительством взамен разрушенных во время бомбардировок в крупных городах. Дома были маленькие, обустроенные с максимальной пользой и не слишком плохие по сравнению с теми, в которых я жил во время войны.

Фон Браун объяснил, что бывает здесь после переезда в Обераммергау.

– Старые друзья. – Он улыбнулся.

В доме был Магнус фон Браун; мы обменялись теплыми приветствиями, так как давно не виделись. Тем временем женщины накрыли стол для нас – гражданских лиц. Ганс и Пауль решили поесть в городе.

– Минутку! – воскликнул я, когда мы собрались сесть за стол.

Я вспомнил об итальянском вермуте, который мы провезли по всей Центральной Германии, и быстро принес несколько бутылок. Электроэнергии не было, поэтому мы сидели при свечах. Магнус превосходно играл на аккордеоне. Музыка и вермут создали прекрасную расслабляющую атмосферу. Давно у меня не было такого хорошего настроения. Вспоминая сейчас тот замечательный вечер, мне кажется, осознание предстоящего конца освободило нас от забот, по крайней мере на некоторое время. Расслабившись, мы пели и выпивали. В ту ночь мы, четверо путешественников, последний раз ночевали в грузовике, в котором столько пережили.

Глава 15. Сдача в плен

Утром пришлось вернуться к важным вопросам. Мы собрались вокруг фон Брауна для получения указаний. Было ясно, для меня по крайней мере, что он строит планы на будущее. Он начал с оценки существующей ситуации.

– Вы знаете об эсэсовцах в Обераммергау, – мрачновато сказал он. – Честно говоря, мне это не нравится. Что бы ни происходило в Германии, благодаря техническим навыкам каждого из нас, знанию о тайнике с результатами всех наших исследований мы являемся носителями всей инженерной науки. Я боюсь, что у этих эсэсовцев разовьется комплекс Тотилы[9] и они постараются уничтожить нас и все, что мы сделали. – Будучи очень напряженным, он наклонился вперед. – Дабы не позволить этому случиться и избежать попадания наших материалов к ним в руки, я считаю, мы должны покинуть этот район. Генерал Дорнбергер уже предпринял кое-какие шаги в этом направлении и расположился вместе с оставшимися сотрудниками в отеле «Ингеборг», в Оберйохе вблизи перевала Адольфа Гитлера. Я предлагаю к ним присоединиться. Там будет довольно много людей; вряд ли разочарованные эсэсовцы захотят схватить такое количество народа. Я уезжаю завтра.

Оспаривать мудрость его замечания конечно же не следовало. Меня не радовала перспектива остаться в Обераммергау в нынешних обстоятельствах.

На следующее утро фон Браун уехал, и вскоре после этого я отправился за ним в сопровождении Ирмель, Ганса и Пауля. Мы проехали через Пфронтен, где я оставил Ирмель у надежных, старинных друзей семьи. Все было слишком неопределенно; никто не знал, что произойдет дальше; мое решение показалось мне единственно правильным.

Друзья пообещали сделать для Ирмель все возможное. Я как можно скорее помог ей устроиться и с грустью с ней попрощался. Мы провели вместе так мало времени! Я пообещал ей вернуться как только смогу; в нынешней ситуации я не мог говорить ей ничего определенного. С тяжелым сердцем я покинул Ирмель.

День близился к вечеру, когда мы отправились к перевалу. После утомительного подъема по узким горным дорогам, когда уже совсем стемнело, мы наконец приехали в Оберйох. Мы видели дома и тусклые огни то здесь, то там; по улицам гуляли люди. Я остановился и окликнул одного из них:

– Как нам добраться до отеля «Ингеборг»?

Мужчина указал нам путь:

– Около двух сотен метров вверх по дороге.

Поблагодарив его, я стал подниматься по крутой подъездной дороге к стоянке у большого трехэтажного отеля с покатой крышей. Мы подошли к широкой лестнице, открыли тяжелую дверь и оказались в современном, ярко освещенном вестибюле. Там было много людей, многие носили немецкие армейские мундиры. Заметив Магнуса, я почти сразу же к нему подошел.

– Я познакомлю вас с капралом Зейдлицем, который ведает номерами, – сказал он. – У нас договоренность, а он выступает от имени владельца отеля «Ингеборг».

Через несколько минут мне выделили одноместный номер на втором этаже. Он был довольно хорошо обустроен, учитывая сложившуюся ситуацию в стране, а утром я обнаружил, что из окон открывается великолепный вид на горы. Гансу и Паулю выделили номера на верхнем этаже.

Это произошло 15 апреля 1945 года. В мой рассказ начинают вторгаться исторические события, поэтому точные даты имеют особое значение. Я думаю о наиважнейшей для меня дате – 2 мая – и ярко представляю, как мелькали дни, словно страницы календаря.

Итак, 15 апреля поздно вечером я лениво ел бутерброды и размышлял о прошлых и настоящих событиях. Утолив голод, я спустился вниз и начал выяснять, где разместились знакомые мне люди: Дорнбергер, подполковник Акстер с сотрудниками, Бернхард Тессман, который также благополучно вернулся после выполнения секретной операции. Мы рассказали друг другу о своих приключениях.

Мне очень хотелось подробно поведать о своей секретной миссии фон Брауну, и с помощью Тессмана я разыскал его и Магнуса. Тессман конечно же рассказал ему историю в общих чертах, а я желал сообщить все детали. Магнус еще не слышал всего рассказа о секретной операции, поэтому мы вчетвером могли довольно тщательно обсудить различные аспекты.

Закончив рассказ, я почувствовал усталость, извинился и ушел. Я буквально упал на кровать и впервые за много дней провел по-настоящему приятную ночь, вдыхая чудесный, свежий, весенний горный воздух.

Ближайшие семьдесят два часа прошли без особых событий – в ожидании. Я гулял, читал интересные книги и даже сыграл несколько партий в шахматы. Я довольно давно не играл в шахматы, поэтому на партии ушло много часов. Армейское питание оказалось превосходным. Где-то у подножия горы, за пределами Хинделанга, находился военный продовольственный магазин, куда ежедневно отправлялся грузовик, привозивший нам еду.

Вечера, как правило, проходили в столовой, где мы играли в шахматы или рассказывали друг другу истории. Время от времени кое-кто из нас собирался в номере фон Брауна, и мы проводили в оптимистических разговорах запоминающийся вечер. Было и добродушное подшучивание друг над другом, и вскоре фон Браун предлагал нам выпить сладкого вермута.

После трех дней бездействия я взял велосипед и поехал вниз по холму в Пфронтен, чтобы узнать, как дела у Ирмель.

Мы провели вместе несколько восхитительных часов, а потом я с грустью поехал обратно. Дорога шла в гору, и в пути я пробыл пару часов.

Войдя в отель, я услышал, как из радиоприемника в дальнем конце вестибюля раздается громогласная поздравительная речь Йозефа Геббельса по случаю дня рождения Гитлера. Я остановился, чтобы послушать. Его слова поразили меня. Просто фантастика какая-то! Как он может игнорировать факты и говорить, будто все замечательно? Словно через несколько дней произойдет великое чудо. Я подумал, что когда-то мы и Фау-2 считались таким чудом. И что теперь? Покачав головой, я пошел в свой номер.

На следующий день, 20 апреля, напротив отеля устроили небольшую церемонию по случаю пятьдесят шестого дня рождения Гитлера. Мероприятие проходило в довольно подавленной атмосфере. Офицер армии, выступавший с речью, искусно изложил собственную точку зрения на реальные обстоятельства. Я восхитился его подходом, который так резко отличался от выступления Геббельса накануне вечером.

Время шло, ощущение бесполезности ожидания усиливалось. Природа в каком-то смысле повторяла наше состояние: сначала шел дождь, а вскоре пошел снег. Это означало, что теперь я не смогу ездить в Пфронтен. Придется посвящать больше времени тревожным и беспокойным разговорам, в подавленном настроении играть в шахматы, читать от отчаяния и ждать, ждать.

Через несколько дней в отель «Ингеборг» приехал мой старый друг Хартмут с женой в сопровождении одного из своих сотрудников – лейтенанта Хаймса с женой. Приезд Хартмута стал полной неожиданностью, и мы обрадовались встрече.

– Сначала, – сказал он мне, попивая суррогатный кофе и поедая булочки, – мы планировали просто ждать в Бад-Заксе неизбежного прихода американцев. Но в последнюю минуту моя жена испугалась идущих по полю солдат, и мы уехали. В большой спешке, должен я сказать, – прибавил он, улыбаясь.

Их поездка в «Ингеборг» была примерно такой же опасной и авантюрной, как моя. Я поведал ему свою историю.

Погода улучшилась, но новости ухудшились. Мне удалось еще пару раз навестить Ирмель, но даже встреча с ней не избавила меня от назойливого вопроса: когда и кто нас захватит? Американцы или англичане? На шоссе, проходящем в сотне метров ниже отеля, мы видели постоянный поток спасающихся бегством мирных жителей и солдат с передвижным оборудованием всех видов. Это продолжалось день и ночь. Куда они шли? Никто не знал. И кстати, беженцы тоже не знали конечного пункта своего движения.

27 апреля всех внезапно охватила истерия – срочно бежать из отеля «Ингеборг».

– Давайте убираться отсюда. Я знаю, высоко в горах есть шале, – говорил майор, в порыве волнения назначенный ответственным за отъезд. – Выезжаем завтра рано утром!

Но, как можно было предвидеть, следующее утро принесло лишь путаницу и мало действий. Только после полудня разрозненные группы стали подниматься на гору в сторону шале «Изилер».

Шале оказалось примитивным и переполненным людьми, в нем было много пьяных офицеров. Не было никакой организованности, никакого плана, никакого начальства. Вокруг царило разложение и хаос, вернувшие мне ощущение реальности, которое я потерял от волнения за последние двадцать четыре часа.

Пробыв в шале всего несколько минут и поняв, что происходит, я вернулся в «Ингеборг», очень сожалея о том, что потратил столько сил, поднимаясь в «Изилер». Плетясь обратно, я размышлял, не отправиться ли мне в Пфронтен. Однако уже стало известно, что его заняли американцы.

Я встретил Тессмана. Он одинаково сильно злился на себя и на неудачный переезд. После того как мы обменялись замечаниями, он предложил:

– Почему бы вам не переехать со мной в отель «Хохнас»? Там для вас найдется номер.

Его идея мне понравилась. По крайней мере, я сменю обстановку. Расположившись на новом месте, я вернулся в «Ингеборг», чтобы узнать, кто там остался. Среди прочих я нашел фон Брауна и Дорнбергера, однако многие уже уехали. Я также почувствовал растущую нервозность и своего рода разочарование, что не происходит неизбежное. Почему никто за нами не пришел? Отчего мы до сих пор не в руках союзников? Берлинское радио сообщало в целом неточные сведения, но даже в этом случае было совершенно ясно, что американские войска уже давно должны находиться здесь, двигаясь вдоль предгорий к северу.

29 апреля фон Браун обратился ко мне в вестибюле отеля «Ингеборг» и предложил вернуться. Я тут же согласился. Теперь мне казалось, что лучше всего держаться поближе к начальству. На следующий день, после того как я снова перевез мешок для грязного белья и чемодан в «Ингеборг», пошли разговоры, что идут французы. Все с уверенностью заявляли, будто они придут на следующий день из Хинделанга, преодолев перевал.

– Там в основном марокканцы! – воскликнул кто-то.

По опыту службы в армии, работы в Пенемюнде, бегства по территории Германии могу сказать, что со мной не происходило ничего более трагикомического, чем в те дни. Вспоминая то время по прошествии многих лет, я считал его забавным, но тогда мы находились во власти истерии и неопределенности.

Появился слух, что марокканцы чрезвычайно жестокие солдаты, а в состоянии опьянения просто звери. В результате этого слуха перепуганный служащий отеля признался, что у его хозяина хранится в погребе несколько тысяч бутылок вина. Несмотря на неистовые протесты хозяина, мы осмотрели погреб и пришли в ярость. Все это время владелец отеля «Ингеборг» твердо заявлял, что может предложить нам только сидр. Мало того что он отказал нам в простом удовольствии, но еще собирался подкупить оккупационные войска прекрасным запасом вин. Мы злились все сильнее, опасаясь, что попавший в руки марокканцев эликсир превратит их в наших убийц.

Мы решили, что нужно что-то сделать с вином сегодня же вечером, до прихода марокканцев, поэтому подготовили все имеющиеся грузовики и позвали в отель и гражданских, и военных лиц, а также служащих отеля, кроме владельца. Выстроившись в шеренгу, мы передавали бутылки из рук в руки. Сотни, тысячи бутылок. Мы проработали несколько часов и чрезвычайно устали. На этикетках бутылок, проходивших через мои руки, красовались названия фантастически хороших вин: «Хайдсик», «Вдова Клико», «Этталер», «Чинзано», «Молоко любимой женщины», «Рюдесхаймер». Время от времени кто-нибудь отставлял бутылку в сторону для последующего использования. Но вино все не кончалось! Его доставали из стальных шкафов, проносили через тяжелые двери погреба, защищавшие вино от перепадов температуры, несли по узкому ко ридору вверх по крутой лестнице, через парадный вход и на улицу – в ожидавшие грузовики. Я отлично помню, что некоторые бутылки доходили до грузовиков уже без пробок.

К двум часам ночи мы отправили в близлежащий военный госпиталь около пяти тысяч бутылок вина и ликера. Обитатели госпиталя несколько дней отлично проводили время, ибо на каждого совершенно бесплатно пришлось по три бутылки.

Наступило 1 мая, а за нами не пришли ни французы, ни американцы. Совсем ничего не изменилось. Стоял серый пасмурный день, недолго шел дождь. Во второй половине дня по радио передали зловещие новости.

«Важное сообщение!»

Мы все собрались вокруг радиоприемника, притихшие и испуганные. Я решил, что объявят о капитуляции.

«Вчера, 30 апреля, во время столкновения в берлинской штаб-квартире был убит фюрер». Диктор зачитывал объявление максимально непринужденным тоном.

Мы все переглянулись. Никто не произнес ни слова; так или иначе, все ждали чего-то подобного. Однако символом поражения стала даже не его гибель, а сама Германия: деморализованная, потрепанная и опустошенная. Умер маленький человек, уже давно потерявший свою значимость. Вот и все. Постепенно толпа рассеялась; кто-то вернулся в столовую, чтобы закончить прерванную трапезу, кто-то к игре в шахматы, а кто-то к чтению. Позже мы узнали, что Гитлер не был убит в столкновении, а покончил с собой в берлинском бункере вместе со своей любовницей Евой Браун.

Рано утром 2 мая Вернер фон Браун вызвал в свой номер несколько человек. Он казался спокойнее по сравнению с прошедшими днями. Я сразу понял, что период ожидания закончился. Он говорил просто и решительно:

– Магнус знает английский язык и только что поехал на велосипеде на переговоры с американскими войсками в Ройтте. Мы не можем ждать вечно.

В два часа дня Магнус вернулся, договорившись с американцами. Вернер спокойно выслушал его доклад, потом приказал подготовить три автомобиля БМВ с водителями.

Итак, скучным, дождливым днем 2 мая 1945 года семь человек в гражданской одежде постепенно собрались у входа в отель «Ингеборг»: доктор Вернер фон Браун – технический директор и движущая сила Пенемюнде, где зародилась эра ракетостроения, его брат Магнус, еще недавно отвечавший за производство гироскопов на заводе «Миттельверк», генерал доктор Вальтер Дорнбергер – глава немецкого ракетостроения, Ганс Линденберг – инженер, отвечающий за массовое производство камер сгорания Фау-2, Бернхард Тессман – главный конструктор испытательного оборудования Пенемюнде, подполковник доктор Герберт Акстер – офицер из команды Дорнбергера и я.

Вскоре подъехала судьбоносная колонна автомобилей БМВ, мы погрузили свои вещи и залезли в машины. Мы сидели, сжавшись, среди чемоданов, сундуков, портфелей и ящиков. У меня возникло неприятное ощущение, будто это все, что осталось от величайшей отрасли современности.

Наконец, мы поехали. Три серых автомобиля начали спускаться с перевала Адольфа Гитлера к маленькой австрийской деревне Шаттвальд. По этой же дороге несколько недель назад двигались бесконечные колонны автомобилей, грузовиков, конных повозок, тележек – жалкие остатки разбитой немецкой армии, ищущей несуществующего спасения. Сегодня дорогу очистили от транспорта для проезда нашей несчастной маленькой колонны. Низкие и густые облака мрачно окутывали нас вместе с густым лесом на склонах гор Кюгунд. Все были серьезны, задумчивы и молчаливы. Никто не знал, какое будущее его ждет ни в ближайшие несколько минут в Шаттвальде, ни в предстоящие дни, месяцы и годы.

Рычание автомобильного двигателя, плеск дождя, отсутствие каких-либо признаков жизни создавали ощущение отрешенности, безвременья, безразмерности пространства. Мне казалось, что неумолимая судьба снова лишает меня любимой работы.

Глава 16. Как возродившаяся птица феникс

Вдруг за поворотом появился американский солдат и взмахами рук приказал нам остановиться. Магнус вышел из машины и показал какой-то документ охраннику, который жестом указал нам на соседнее здание, где много лет назад находилась австрийская таможня.

Напрягшись и предчувствуя недоброе, мы вошли. Солдаты указали нам на стулья у кирпичной стены. Они вели себя вежливо, но равнодушно и не заводили разговоров. Офицер долго звонил по телефону. Я изучал английский язык в средней школе, но с трудом понимал, что он говорит.

Примерно через полчаса нас снова отправили в автомобили, и вскоре наша колонна опять была в пути. Однако на этот раз нас сопровождали две машины (вскоре я узнал, что это джипы), которые довольно хорошо изучил впоследствии и восхищался ими, но никак не мог понять, почему у них такой неудобный салон.

Мы приехали в Ройтте с наступлением темноты и остановились перед типичным баварско-австрийским особняком. Электричество еще не восстановили, и в городе было темно. Нас отправили в большой, тускло освещенный зал. У стены был стол, заваленный документами и освещаемый свечой. Лицо американского офицера, просматривающего документы, в полумраке казалось призрачным.

Наши лица напоминали маски в темноте. В зале присутствовали и другие, в том числе несколько офицеров – бывших сотрудников Дорнбергера, которых привезли сюда под каким-то другим предлогом.

Затем американский персонал, отлично говорящий по-немецки, начал записывать наши имена и фамилии. После небольшой формальности нас провели в маленькие комнаты в просторном доме. Комнаты были не особенно опрятными, а постельное белье несвежим, но никому не было до этого дела. Происходящее настолько отличалось от того, что было с нами всего несколько часов назад, что мы ни на что не обращали внимания. Внезапно дали электричество. Мы разобрали багаж, умылись, причесались и приобрели более цивилизованный вид. К нашей полной неожиданности нас привели в просторную столовую и предложили простую, однако превосходную еду, включая свежие яйца, сливочное масло и невероятно белый хлеб – то, чего мы не ели много лет. Несколько американских офицеров сидели поодаль, читая или слушая радио. Мы мало разговаривали между собой. Поев, мы вернулись в свои номера и вскоре крепко уснули.

Утро следующего дня было приятным, хотя по-прежнему холодным. После кратких инструкций нас привели во временное здание, в котором подавался американский завтрак. После пяти лет войны завтрак произвел на нас огромное впечатление. Мне стало почти неловко. Пока к нам относились абсолютно корректно, от чего мы испытывали большое облегчение.

На выходе из столовой нас встретили армейские фотографы, принявшиеся делать фотографии нашей группы и отдельных лиц, в особенности фон Брауна. Потом мы вернулись в свои номера. Несколько часов мы разговаривали друг с другом и читали. Я воспользовался временем, чтобы сделать кое-какие заметки. Затем нам вдруг сказали собирать свои вещи и садиться в американский армейский грузовик с открытым кузовом, стоящий напротив дома. Я сразу заметил, что Вернер фон Браун и Дорнбергер отсутствуют.

Пробыв в пути несколько часов, мы остановились перед зданием школы в маленьком городке Пайтинг. Выбравшись из грузовика, мы неожиданно оказались в окружении старых друзей. Перед нами стояли Кашиг с ИС-7, Шарновски, Хютер и многие другие. Работники Пенемюнде потихоньку воссоединялись при довольно странных обстоятельствах. Я почти боялся вспоминать о ле гендарной египетской птице феникс, возродившейся из пепла.

В здании школы нас ждал еще один сюрприз. В нем располагался городской детский сад, поэтому мебель и санитарные условия были соответствующие. Даже не имея пригодной мебели, кроватей и ковриков, мы провели радостный и интересный вечер при свечах, обмениваясь историями. У меня в чемодане была бутылка сладкого вермута, и каждый сделал по глотку. Ночевка на непокрытом полу напомнила мне ночь в берлинском убежище во время воздушного налета.

Следующие дни прошли без событий. Время от времени появлялись слухи об отъезде, но они оказывались ложными. Наше передвижение было ограничено, но нам разрешалось ходить в близлежащую гостиницу, чтобы поесть. В один из дней внезапно появилась обезумевшая от волнения Вальтраут – жена Хартмута. Его арестовали американские военные после обвинения сельчан, которые думали, будто Хартмут служит в СС Гиммлера. Позднее выяснилось, что подобная участь постигла и других, но вскоре всех реабилитировали. Спустя несколько дней мы снова отправились в путь.

Путешествие продолжалось несколько часов. Мы опять проезжали хорошо знакомые деревни: Обераммергау, Этталь и, наконец, Гармиш-Партенкирхен – чистую, хорошо обустроенную курортную зону, получившую известность как место проведения Олимпийских игр в 1936 году. Грузовики наконец остановились во дворе огромного штаба, прежде принадлежавшего немецкой военной администрации. Там находилось несколько сотен работников Пенемюнде; многие из них были нашими хорошими товарищами. Нам сказали, что на третьем этаже здания есть несколько пустых комнат, и мы сразу же стали обустраиваться. К счастью, в подвале были раскладушки и запирающиеся шкафчики, и вскоре мы довольно удобно расположились. Мы снова обменивались историями и засиделись допоздна. Stabsgebaeude – штаб – стал моим домом почти на три месяца. Продолжали прибывать бывшие работники Пенемюнде, и вскоре в штабе расположилось чуть более четырехсот человек. Среди прибывших позже всех был Хартмут с женой. Он оказался одним из немногих, кто сумел сохранить семью.

Вспоминая те месяцы в Гармише, я не считаю, будто провел их отвратительно, словно в тюрьме. По-настоящему нас беспокоила только невозможность общаться с родными и близкими, ибо много месяцев не работала почта и телефонная связь. Здание штаба и двор были достаточно большими, чтобы у нас не возникало ощущения пребывания в узкой камере. Из всех окон открывался красивый и время от времени захватывающий вид; перед нами была Цугшпитце – высочайшая вершина Германии. Деревья оделись в свежую, зеленую листву, повсюду распустились цветы. Дождь шел редко, и почти каждый день можно было загорать во дворе с лужайкой. В такие дни я частенько забирался на чердак, вылезал на крышу и наслаждался превосходным, неограниченным видом гор.

Нам не устанавливали никаких дополнительных ограничений, за исключением нескольких добровольных правил проживания в доме. Питание недолго выделялось нам из неприкосновенных запасов американской армии, затем еду стали поставлять новые немецкие власти. Еда была не изысканной, но приемлемой. Имелась вполне приличная кухня и столовая в подвале. На первом этаже находилось больничное оборудование. Вскоре наша группа из высококвалифицированных специалистов решила придумать себе занятие, чтобы проводить время с пользой и тренировать мозги. Читались технические лекции университетского уровня: термодинамика, астрономия, ядерная физика, математика, баллистика, метеорология, система управления полетами и ряд других предметов и даже искусство шахматной игры. А затем обязательно проводился шахматный турнир.

В доме была отличная библиотека. Вскоре сформировался небольшой оркестр, который начал давать скромные вечерние концерты в актовом зале в центре здания. Образовалась театральная группа, «поставившая» четыре пьесы; чтобы посмотреть их, каждый приходил со своим стулом.

Можно предположить, что проживание четырехсот человек на территории в несколько тысяч квадратных метров не обойдется без проблем. Однако, учитывая все обстоятельства, мы жили абсолютно спокойно. Подполковник Джон О’Мара представлял американские власти. У него был опытный помощник, лейтенант Фокс, и другие, чьих имен я не помню. Первые недели Вернер фон Браун был руководителем и представителем немецкой группы. Когда его перевели в другое место, Дорнбергер возложил на себя его обязанности, а потом тоже уехал. В тот или иной момент незаметно уезжали и другие сотрудники. Последним уехал доктор Нетцер из департамента систем управления Пенемюнде, а потом лагерь в Гармише опустел.

Многие незначительные проблемы решались во время собраний, где озвучивались все за и против и обычным голосованием быстро принимались удивительно демократичные решения. Мы установили, после какого часа не шуметь по вечерам; приняли этический кодекс; договаривались о меню на обед и т. д. Эти общие собрания – Hauptversammlungen – стали шаблонной уловкой американцев в общении с немецкой группой на протяжении нескольких лет. Собрания проводились представителями как немецкой, так и американской стороны, и именно они влияли сильнее любого другого фактора на отношения, чувства, эмоции, готовность к сотрудничеству и решения, принятые группой, а также отдельными немецкими ракетчиками.

Больше всего времени в Гармише мы уделяли размышлениям и разговорам. Не было ни работы, ни сроков, ни заявлений о нашем переводе в другое место в ближайшее время. Для многих из нас впервые за несколько месяцев, а может быть лет, появилась возможность передохнуть и спокойно подумать о прошлом в непринужденной обстановке, проанализировать настоящее и помечтать о будущем.

Пенемюнде больше не было. Чудо-оружие не принесло Германии победу. Мы вспоминали нашу реакцию в тот вечер, 8 сентября 1944 года, когда услышали, что первая Фау-2 запущена против Англии. Мне кажется, почти все сотрудники Пенемюнде сочли это подтверждением отличной инженерной работы, а не военной победы. Каждый из нас в глубине души знал, что к тому времени война зашла слишком далеко, поэтому A-4 не сможет существенно изменить мучительный ход истории.

Оказавшись среди живописного великолепия Гармиша, мы поняли, что в Пенемюнде были в своем роде оторваны от мира. Война казалась нам ненастоящей. Она воспринималась как неприятность, происходящая где-то в другом месте, как дьявол, по заклинанию коего уже тяжелая технологическая задача становилась невыполнимой и который лишь изредка обрушивал на нас свой гнев. Реальным мы считали решение ежедневных задач и долгосрочную цель, к которой стремились.

Мы часто обсуждали будущее ракетостроения в мирное время. Будут ли выделять на мирное освоение космического пространства столько же средств, сколько тратилось на разработку ракеты, несущей смерть и разрушение? И кто это сделает: какая страна или страны? Разговор неизбежно возвращался к нам, ибо мы с нашим опытом и техническими знаниями – единственные в мире носители научной информации о ракетостроении.

В первые дни нашего пребывания в баварском городе-курорте охранники время от времени намекали на наш переезд в США через несколько недель. Это породило множество слухов о будущем, а также развеяло наш первоначальный страх, будто нас считают политическими и военными преступниками. Одновременно ходили упорные слухи, что немецкие заводы демонтируют и вывезут за пределы страны. Подобная перспектива не очень радовала профессиональных инженеров.

Слухи о переезде в США получили новый импульс после одной из поездок подполковника О’Мары в USFET (United States Forces, European Theater – вооруженные силы США, европейский фронт) во Франкфурт-на-Майне 31 мая 1945 года. Мы тут же решили, что переезд неизбежен. Я волновался и о том, что будет с Ирмель и моей семьей, и о том, что мне придется сменить гражданство. Я отчетливо помню, что обсуждал эти вопросы с Хартмутом, сидя на лужайке в Гармише. Мы рассуждали откровенно, как пассажиры подбитого самолета, чудом избежавшего катастрофы, которые с легкостью бросают за борт то, с чем в обычных обстоятельствах ни за что не расстанутся.

Прямолинейность, с которой мы обсуждали возможность, и на самом деле желание, сменить гражданство, что всего несколько лет назад казалось бы немыслимым, заставила меня задуматься о сложностях, приведших нас в такое состояние. Вспоминая те дни, я не думаю, что у меня и моих коллег были причины, резко отличающиеся от причин большинства эмигрантов прошлых веков. Надеялись ли мы избежать неблагоприятных условий в родной стране и ожидали ли найти за рубежом работу, которая принесет нам личное благо? Если кто-то скажет, что это не так, он солжет. Разве личное благо не основное желание большинства эмигрантов? И дело не только в возможности продолжать работать в ракетостроении. Разве кто-то из нас отказался бы поехать в Америку, если бы нам сразу заявили, что не позволят заниматься разработкой ракет? Мы размышляли бы немного дольше, но в конце концов большинство из нас сделали бы такой шаг. Я не верил тогда и не верю сейчас, что ракетчики, равно как и любые другие специалисты, должны фанатично оставлять семью, дом и страну ради ракетостроения. Мы не суперинженеры, а обычные люди.

Время от времени группы или один человек отправлялись забрать багаж или оставшийся персонал в Оберйохе или уезжали в неизвестном направлении с лишением статуса немецкого военного. Некоторые возвращались через какое-то время, другие нет. Всякий раз, узнавая о таких поездках, о которых становилось известно буквально перед отъездом, я хватал давно подготовленные письма и посылки, бросался вниз в вестибюль, надеясь, что кто-то проедет через деревню, где осталась Ирмель, или сумеет передать весточку моим родителям на севере Германии. Но мне не удавалось этого сделать. Постепенно мы становились беспокойнее, ибо не понимали, почему нас до сих пор держат на одном месте. Уже изучили наше политическое прошлое, и не нашлось ни одной причины для нашего преследования.

Подполковник О’Мара изо всех сил старался прояснить ситуацию. Наконец его неоднократные поездки в штаб-квартиру USFET во Франкфурт-на-Майне кое-что изменили. Во-первых, отпустили небольшую группу лиц, имеющих дома на территории, оккупированной советскими войсками. Несколько позже большую группу военных, преимущественно нетехнических специальностей, подняли по тревоге и отправили в пункт демобилизации. Неожиданно, в середине июня, провели общее собрание. Американский офицер коротко объявил, что у нас есть возможность продолжить разработку ракет в Соединенных Штатах. Готовность к такой работе нужно подтвердить подписью на небольшом листе бумаги, который быстро дали каждому из нас. В документе не указывались условия работы, и офицер не смог предоставить нам более подробную информацию. Мы просто должны были поставить подпись. Когда собрали несколько сотен листков, выяснилось, что подписались только шесть человек, которых я не знал.

Однажды солнечным утром, незадолго до своего отъезда из Гармиша, Дорнбергер вышел во двор и отвел меня в сторону.

– Нам с вами вскоре предстоит поездка на север.

Я навострил уши.

– Я смогу съездить в Пфронтен и навестить Ирмель и отправить письмо родителям? – немедленно спросил я.

– Я не знаю, – ответил Дорнбергер. – Наша поездка связана с секретными материалами, которые вы спрятали в горах Гарц. Я думаю, вам придется показать хранилище, тем более что демаркационная линия между западной и восточной зонами оккупации до сих пор не закреплена. Вы должны показать нам, где лежат материалы.

Мне оставалось только согласиться. Если существует возможность продолжать разработку ракет, то эти документы избавят нас от несколько лет утомительной и кропотливой восстановительной работы.

– Я соберусь менее чем за час, – сказал я Дорнбергеру и пошел в свою комнату – готовиться к поездке.

Однако шли дни, но больше никто не заговаривал о нашей миссии.

Несколько недель спустя Дорнбергер заявил:

– Похоже, нам не придется никуда ехать. Я не совсем уверен, что произошло, но, кажется, материалы уже нашли.

Я не смог скрыть разочарования. Мало того что мне не удалось ускорить заключение рабочего соглашения, но еще я лишился шанса связаться с Ирмель. В глубине души я понимал, что на самом деле никогда не верил, будто мои услуги проводника абсолютно необходимы, ибо раскрыл местоположение тайника Вернеру фон Брауну и Карлу Отто Флейшеру сразу после выполнения своей миссии в соответствии с приказом.

После полудня 21 июля 1945 года организовали специальное собрание, где объявили, что отобранная группа людей будет передана в руки англичан и станет заниматься определенной работой. На второй день после этого, в 9 часов утра, все перечисленные в списке должны были отчитаться в готовности к отъезду и с багажом отправляться на север. Мое имя было в том списке. Однако я не собирался никуда ехать, ибо не предполагал работать на англичан. Согласно доходившим до нас редким слухам, англичане очень отличаются друг от друга и могут быть как самыми справедливыми, так и, напротив, надменными, как фельдмаршал Монтгомери. Я сделал логический вывод, что британцы будут относиться к разработчикам Фау-2 как угодно, только не терпимо. Но самое главное, как я узнаю, что случилось с Ирмель и моими родителями? Я решил остаться. Не стоило делать официальных заявлений на этот счет. Я просто «забуду» время отъезда.

Рано утром я увидел грузовики на подъездной дороге ко двору. Так как мое окно выходило на противоположную сторону, я мог только догадываться, что происходит в переднем дворе. В здании царила тишина. Я представил, как люди карабкаются в грузовики и усаживаются на скамейки, готовясь к долгому путешествию, а остальные желают им счастливого пути. Я почувствовал себя очень одиноким. Внезапно тишину в здании нарушили шаги, эхом отзывающиеся по коридорам. Несколько человек выкрикивали мое имя в разных частях здания. Двери открывались и захлопывались. Равномерный стук сапог в коридоре приближался к моей комнате.

– Господин Хуцель! Дитер Хуцель! – произнес кто-то громче остальных.

Внезапно человек оказался в соседней комнате.

– Господин Хуцель?

Дверь захлопнулась.

Я прижался к стене за дверью – старая уловка, но не мог же я спрятаться под кроватью!

Дверь резко открылась, остановившись в паре сантиметров от моей груди. Солдат наскоро осмотрел комнату и ушел. Я вздохнул. Неужели они потащат меня, брыкающегося и кричащего, в грузовик, как маленького мальчика, не желающего идти к стоматологу? Подумав об этом, я рассмеялся.

Один за другим голоса стихли, и в здании снова наступила тишина. Вскоре я услышал приглушенный шум двигателей грузовиков. Осторожно выглянув в окно, я увидел, как грузовики выезжают на главную дорогу и исчезают вдали. Спустя короткое время в здание вошли те, кто остался.

Во второй половине дня пришел сосед Хартмута, знавший о моем плане, и сказал, что все тихо. В настоящее время грузовики вне досягаемости скоростного джипа. Я попросил его сообщить доктору Нетцеру – представителю нашего общего собрания – о моем местонахождении. Вскоре он ко мне зашел. Поначалу он конечно же был недоволен. Я объяснил ему свои мотивы и попросил передать мои слова подполковнику О’Маре, который, вероятно, с удивлением узнает, что я никуда не подевался.

Впоследствии я и подполковник О’Мара спокойно решили этот вопрос. Он пообещал проследить за тем, чтобы мои письма, которые мне несколько месяцев не удавалось отправить, доставили по назначению. В ответ я согласился ехать с британской группой при следующей возможности.

В последующие дни здание быстро пустело. В конце концов остался только я и еще три или четыре человека. 31 июля 1945 года подполковник О’Мара сообщил мне, что отправки на север пока не будет. Я уже знал, что «север» – город Куксхафен на немецком побережье Северного моря, где англичане изучали разработки Фау-2. Здание штаба в скором времени предстояло освободить, поэтому подполковник О’Мара пригласил меня пожить в своем доме. Менее чем за час я перенес свои вещи в просторный дом в нескольких кварталах от штаба. Здесь мне не только предложили превосходную еду, но и впервые за несколько месяцев разрешили свободно перемещаться по городу, взяв с меня обещание не выходить за установленные границы. Несколько дней спустя я получил письмо от Ирмель. У нее было все в порядке, и я успокоился.

Согласившись сотрудничать, я хотел отправиться в Куксхафен как можно скорее. Через несколько дней после моего переезда из здания штаба группа подполковника О’Мары уехала. Меня передали в подразделение военной полиции, где я впервые по-настоящему почувствовал себя в плену.

Через несколько недель приехал британский легкий грузовик, и лейтенант Гоффи повез меня на север.

На рыночной площади Гармиша мы ждали, когда проверят документы, как вдруг передо мной появилась моя мать. Она узнала, что нас удерживают в Гармише, и пришла со мной повидаться, добравшись сюда на попутных грузовиках, поездах, но в основном в товарных вагонах из моего почти полностью уничтоженного родного города Эссена в Руре. Я обрадовался встрече и был счастлив узнать, что у нее и отца все хорошо. Хотя отец страдал из-за того, что потерял все, над чем работал всю жизнь, и ничего уже не сможет восстановить в почти семидесятилетнем возрасте. Я пожелал ей и отцу всего наилучшего и пообещал связаться с ними, как только появится возможность. Затем мы отправились в путь. На следующий день грузовик влетел в дерево, и нам пришлось задержаться на несколько суток в Центральной Германии. Потом за нами прислали грузовик из Куксхафена. Наконец, поздним вечером 12 августа 1945 года я вошел в ворота британского лагеря Альтенвальде рядом с Куксхафеном. Возродиться, как птица феникс… Я присоединился к бывшим коллегам из Пенемюнде и снова стал заниматься разработкой ракет.

Глава 17. Операция «Ответный огонь»

Используя ангары и другие объекты бывшего немецкого артиллерийского полигона ВМФ в Альтенвальде, британцы осуществили операцию под названием «Ответный огонь». По иронии судьбы их стремление можно было охарактеризовать как желание ознакомиться с нашими ракетами, «зайдя с другого конца». С технической точки зрения эта операция стала одной из самых всеобъемлющих среди когда-либо проводимых оценок системы Фау-2. В самом деле, осознание того, что помимо ракеты необходимо оборудование для ее запуска, было впервые сформулировано именно здесь. Обширные отчеты о результатах операции «Ответный огонь», как письменные, так и в виде кинофильмов, стали наиболее исчерпывающими в сравнении со всеми немецкими отчетами. Для этого были причины. Немецкая служба безопасности во время войны ни за что не позволила бы проводить такое обширное исследование, исполняя постановление: никто не должен знать о системе в целом больше абсолютного минимума, необходимого для его собственной работы. Кроме того, чтобы провести подобное мероприятие, просто не хватало времени и сил.

Британская операция «Ответный огонь» разрабатывалась просто для того, чтобы всесторонне оценить систему Фау-2, опросить немецкий персонал, специализировавшийся на всех этапах и подсистемах, а затем запустить несколько ракет над Северным морем.

Британцы великодушно относились к немецким ракетчикам (военному подразделению, работавшему с Фау-2, срочнослужащим, техникам, офицерам).

Я снова оказался в окружении знакомых лиц. Ганс Линденберг, входивший в небольшую группу сотрудников, сдавшихся американцам вместе с фон Брауном в Шаттвальде, представлял команду гражданских немецких специалистов. У него были относительно небольшие проблемы. После нескольких месяцев бездействия каждый был рад снова работать в избранной им отрасли. Тот факт, что все проводилось исключительно ради технического шоу и никак не было связано с военными целями, сильнее убедил людей в том, что теперь они нигде не смогут найти себе пропитание, приют и интересную работу, какую получили здесь. Нас лишь волновало наше неопределенное будущее. И конечно же мы выполняли временные задачи и с нетерпением ждали шанса устроить свою жизнь и воссоединиться с близкими людьми.

Когда я приехал в Лагерь-А, было сравнительно мало работы, связанной с анализом, зато штат, занимающийся запуском ракет, был щедро укомплектован. Поэтому британское командование отправило меня в Лагерь-С, находящийся на несколько километров дальше. Представителем тамошней небольшой немецкой группы был доктор Курт Дебус, сменивший меня на ИС-7. Здесь я снова встретился с Хартмутом. Я оказался в группе из 15 или 20 человек, которые, как и я, должны были изложить на бумаге то, что, по нашему мнению, было важным в нашей деятельности в Пенемюнде. Большую часть времени нам почти нечем было заняться. Британец мистер Стратфорд, возглавлявший Лагерь-С, поручил мне описание конструкций испытательного стенда № 7.

Начался такой же период, как в Гармише: игра в шахматы, дискуссии и, прежде всего, чтение. Несмотря на то что мы находились под стражей, к нам относились чрезвычайно снисходительно. Нашими безоружными охранниками были немецкие военнопленные; нам часто разрешалось съездить в соседнюю деревушку Брокесвальде или еще дальше, в Куксхафен, где недавно снова открылся кинотеатр и работала небольшая библиотека. В противоположном направлении, менее чем в часе ходьбы, был пляж. При других обстоятельствах у нас был бы шанс отлично провести лето: несколько месяцев в Альпах, еще несколько месяцев в сельской местности недалеко от пляжа. При этом все время нам позволялось читать, учиться и играть в шахматы. Однако никто по-настоящему не наслаждался этим периодом. Мы все ждали развязки. Почта еще не работала, но мы часто получали тревожные новости, особенно из восточных провинций.

Время от времени мы встречались с сотрудниками из Лагеря-А и узнавали, что идет подготовка к нескольким запускам Фау-2. Иногда приходили слухи о переговорах с властями США в Витценхаузене. Но это были только слухи, и они не развеивали наших опасений, которые неизбежно возникали, несмотря на самое снисходительное отношение к нам. Однако вскоре стало ясно, что группа избранных поедет в США и каким-то образом продолжит работу в области ракетостроения. Сколько человек поедет, кто именно, с какими условиями и на какой период – все оставалось абсолютной загадкой для обитателей Куксхафена.

В один из дней Ганс Линденберг получил список, состоящий из более чем ста имен с надписью «Список № 1». В нем значились те, кому предложат контракт на работу в США. Мое имя было в этом списке. Я пришел в восторг. Но через несколько дней я узнал, что несколько человек из этого списка, включая меня, – резерв. Еще позже, после получения другого списка, я понял, что мне лучше ни на что не рассчитывать.

Затем 6 сентября курьер принес мне два письма, отправленные чуть более недели назад. Одно из них от Бернхарда Тессмана, который вместе со мной прятал секретные материалы. В нем приводился полный список имен, который впоследствии оказался наиболее точным. Мое имя было в списке. В конце письма он приписал: «Ради бога, больше никаких проделок!»

Второе письмо было от Вернера фон Брауна.

«Уважаемый господин Хуцель!

Как вас, возможно, уже осведомили в Куксхафене, ваше имя в первом списке. Ваша заинтересованность, но особенно значительный опыт в испытаниях ракет повлияли на принятие такого решения.

Позвольте мне воспользоваться возможностью и сообщить вам, что после подписания трудового договора у вас появятся определенные права, однако вы не сможете взять с собой невесту. Если ваши намерения жениться так же серьезны, как прежде, как мне показалось, я хотел бы дать вам совет. Официально оформите свои отношения до вашего отъезда.

Надеюсь встретить вас в США в качестве хорошо зарекомендовавшего себя мужа и желаю вам всего наилучшего.

С уважением,

В. фон Браун».

Внезапно все прояснилось. Ожидание стало менее напряженным; мои планы стали осмысленнее; я стал читать тщательно отобранные книги, включая английскую грамматику. Имя Хартмута было в Списке № 2, куда входил дополнительный персонал, который собирались вызвать позднее. Мы были уверены, что ракетостроение «там» будет быстро развиваться и Хартмута скоро вызовут. А вскоре начались длительные обсуждения по поводу того, когда нас освободят от операции «Ответный огонь», какой будет наша работа в США и т. д. Мне стало интересно, смогу ли я провести несколько дней с родителями? По-прежнему ли Ирмель в Баварии или вернулась в Берлин? Как идут переговоры? Не упустил ли я возможность?

2 октября 1945 года британцы осуществили первый запуск ракеты на Балтике. Он оказался успешным. Те, кто находился в Лагере-С, проинформировали нас о времени запуска. С поляны возле нашего места проживания мы ясно видели, как ракета уходит в небо в почти точно установленное время. Всего через два дня произвели второй успешный запуск. Однако позже стало известно, что ракета не достигла максимальной дальности. 15 октября 1945 года произошел третий и заключительный запуск Фау-2 в рамках операции «Ответный огонь»; он прошел без существенных трудностей.

После того как британцы добились нужного результата, все, включая их, заговорили об отъезде и стали к нему готовиться. Шла выдача военных документов тем, кто в них нуждался; немецкими властями выдавались Kennkarten – удостоверения личности – и проверялся багаж.

Я получил специальное удостоверение:

«РЕКОМЕНДАЦИЯ

Имя: Дитер Хуцель

Профессия: дипломированный инженер

Вышеназванное лицо удовлетворительно сотрудничало с британскими военными властями в течение последних 3–4 месяцев над проектом, который в настоящее время завершен. Предъявитель сего в ходе проекта не имел права претендовать на должность, но теперь может сотрудничать с союзническими властями и работать по своей специальности. Изучены его военная карьера и политическое прошлое. Учитывая его недавнюю хорошую службу, рекомендовано принять его на работу.

21 октября 1945 года

Штаб-квартира

307-й пехотной бригады».

В отдельном письме Ганс Линденберг официально освободил меня от всех имевшихся у меня на территории Германии рабочих обязанностей.

22 октября 1945 года всех обитателей Лагеря-С перевели в Лагерь-A. На следующий день первые группы, в которых были в основном те, кто хотел вернуться к бывшим гражданским профессиям, уехали навсегда. 25 октября вместе с двенадцатью другими инженерами из Списка № 1 я вылетел из Куксхафена на американском военном самолете в Мюнхен.

Вскоре после прибытия в Мюнхен грузовик армии США отвез нас в провинциальный городок Ландсхут на реке Изар, находящийся в 64 километрах от Мюнхена. Прочные бывшие немецкие армейские казармы и сержантские дома власти США выбрали для размещения ракетчиков и их семей. Поселение назвали «Лагерь изгнанников».

Я постарался добиться права проживать в небольшой квартире по соседству с другой семьей. Для проживания в квартире, а не в общежитии было необходимо жениться. Я решил немедленно получить подорожные документы для поездки в Пфронтен.

Полковник Глейзер, заведующий жильем, и его помощник, капитан Джонс, оказались очень понимающими и помогли мне. В течение следующих недель и месяцев я имел возможность восхититься терпением этих людей, которым приходилось иметь дело с немецкой группой, которая после отъезда мужчин почти полностью состояла из женщин, и среди них нашлось несколько конкурирующих «королев».

Через два дня после моего приезда я получил простой документ.

«СЕРТИФИКАТ

Ландсхут, 29 октября 1945 года

Господин Дитер Хуцель имеет право проезда по железнодорожной дороге до Пфронтена/Альгой, откуда вернется с женой.

Пламмер Ф. Джонс-мл.

Капитан, штаб подразделения G-5 3-й армии

Командир».

Глава 18. Женитьба и расставание

Мой приезд в Ландсхут и попытки получить подорожные документы совпали с подготовкой неизбежного отъезда основной части группы специалистов, отобранных для работы в США, – всего шестьдесят семь человек. Вернер фон Браун уехал некоторое время назад с шестью сотрудниками для предварительного обсуждения и подготовки.

Я очень хотел скорее увидеть Ирмель. Мне понадобилось почти двое суток, чтобы преодолеть 200 километров и приехать в Пфронтен. После полудня я вышел из железнодорожного вокзала на станции Ландсхут – одного из очень немногих зданий в городе, который уцелел во время последних боев. Прекрасная Германия была растерзана. Сильнее всего пострадали крупные города. Однако разрушения не коснулись многих деревень. Люди тем не менее еще не пришли в себя. Когда захудалый пассажирский поезд наконец достиг Мюнхена, двигаясь со средней скоростью менее 30 километров в час, последний поезд, на который мне следовало пересесть, уже ушел, и мне пришлось ночевать на холодном полу бывшего бомбоубежища. Мюнхен был по-прежнему в руинах, и ни один отель не работал. На следующий день я продолжил путешествие, сначала по железной дороге, затем ловил попутные грузовики, потом опять ехал на поезде. Последние 10 километров до Пфрон тена я прошел пешком и добрался туда, когда начало смеркаться.

Меня ждала радостная встреча с Ирмель. Мы начали строить планы в тот же вечер. За несколько дней подготовили все необходимые для заключения брака документы и разрешения. Мы поженились 3 ноября 1945 года в мэрии Пфронтена; свадебная церемония была очень скромной. В тот же день мы поехали в Ландсхут.

Дорога до Кемптена прошла относительно легко. Следующий поезд до Аугсбурга был сильно переполнен, и мы с трудом затащили в него весь наш багаж. Вечером мы приехали в пункт назначения. Следующий поезд на Мюнхен был в половине четвертого утра. На станции собралось много народу – отчаявшиеся люди спустя несколько месяцев после официального окончания войны пытались «вернуться домой». Складывалось ощущение, что половина населения Германии постоянно куда-то едет в сопровождении хаоса, нищеты и безнадежности.

Аугсбург значительно пострадал от войны. В свете редких фонарей за пределами станции мы увидели унылые силуэты разрушенных зданий. Атмосфера была неприятно-холодной. Рядом с нами на зданиях красовались вывески Warmehalle – «Теплый ночлег» и Getraenke – «Напитки». Заглянув в здание, я опешил от количества людей внутри и, пошатываясь, вышел, едва не задохнувшись.

Мы с Ирмель, раздвигая толпу локтями, нашли свободное местечко под окошком закрытой билетной кассы на станции. У соседних билетных касс по-прежнему стояли люди. Всю ночь без передышки люди ходили туда-сюда по холодному коридору, продуваемому сквозняками. Воздух был наполнен постоянным звоном, звуком хлопающих дверей; нам, одетым в пальто, было холодно сидеть на бетонном полу. Иногда то я, то Ирмель недолго дремали. Нам было неудобно в такой суматохе, но мы все равно чувствовали себя замечательно. Темные кудри Ирмель в беспорядке лежали у меня на плече, и я думал только об одном: мы вместе, поженились, и нас ждет новое и захватывающее будущее.

Спустя много долгих и изнурительных часов мы прибыли в «Лагерь изгнанников». Отдохнув, начали обустраивать нашу маленькую комнату. Жизнь в лагере стала значительно спокойнее. Большая группа, именуемая Отправка-1, уехала, пока я отсутствовал; другая группа уже готовилась к отъезду. Составлялись списки, проводился медосмотр, делались прививки, раздавались общие инструкции. В очередной раз я работал с Гансом Линденбергом, который взял на себя роль представителя немецких групп, желая помочь нанятому на постоянную работу администратору лагеря.

Следующий отъезд должен был состояться в конце ноября. Перед отъездом я хотел снова повидаться с родителями. Сначала я боялся, что не успею, потом столкнулся с очередной трудностью. Нам сказали: «Поездка в Эссен? Зачем? Он на территории, оккупированной англичанами. Давайте посмотрим. Эссен, в районе Рура. Это запретная территория, ездить туда пока нельзя. К сожалению, мы ничего не можем поделать».

Я ходил по разным отделам, как немецким, так и американским. Все напрасно. Потом у меня появилась идея. Я просил разрешения на проезд во Франкфурт-на-Майне – далеко на север, в зоне оккупации США. И тут же получил разрешение. Мой подорожный документ выглядел стандартно:

«Ландсхут, 10 ноября 1945 года

Отдел старшего офицера службы артиллерийско-технического и вещевого снабжения

Штаб-квартира USFET

Армия США

Цель: передвижение немецких гражданских лиц Предъявлять: офицерам военного ведомства Предъявитель сего, господин Хуцель, входит в группу ученых, эвакуированных и задержанных приказом военного ведомства. Им разрешается передвигаться по территории, подконтрольной США, в профессиональных целях и снимать жилье. Он должен зарегистрироваться в военном ведомстве по прибытии в пункт назначения. Если необходимо связаться с этим человеком, служба отправит запрос в место его пребывания через военное ведомство.

Предъявителю сего разрешается находиться на подконтрольной США территории неограниченный период времени.

Р. У. Хеннс

2-й лейтенант службы артиллерийско-технического и вещевого снабжения».

Поездка во Франкфурт была рутинной. Поезд в Мюнхен опаздывал на два часа. Я не успел бы сделать пересадку, если бы поезд, в свою очередь, не опоздал на три часа. Но мне все равно пришлось лезть в окно во время посадки.

Во Франкфурте я без труда получил билет до Эссена. Через несколько часов я был в Гиссене, где обнаружил, что мой подорожный документ действителен ежедневно, кроме воскресенья. Естественно, было воскресенье. Я поспешно сел на поезд в Кассель, который отправился через несколько минут. Ближайший поезд из Касселя в Ганновер был поздно вечером, однако для того, чтобы в него сесть, требовался специальный пропуск. За последние годы я узнал много способов передвижения по железной дороге. На фронте, особенно во время командировок, в которые меня посылал Кеслер, я многому научился.

Первое железное правило: никогда не покидать платформу, если возвращение сомнительно. Второе правило: не попадаться на глаза. В Касселе поступать так мне было просто. Несколько пассажирских вагонов стояли у дальней платформы. Я просто вошел в поезд, растянулся на сиденье и расслабился. Поезд, на который требуется специальный пропуск, подойдет только через несколько часов. Дальше нужно будет сесть в поезд, несмотря на огромные толпы пассажиров и необходимость предъявить специальный пропуск. Я решил ждать поезд на соседней платформе, а затем тайком в него пробраться. Несколько часов спустя я ехал в Ганновер. В Ганновере я через час сел на другой поезд, составленный из товарных вагонов, переделанных под пассажирские только на словах.

Воссоединение с родителями и сестрами было и радостным, и печальным. Наш дом был разрушен, и родители жили с другой семьей в их непострадавшем доме на окраине Эссена. Я провел с ними несколько дней; мы вместе навещали родственников, я встретился со своим старым школьным учителем. В городе повсюду валялись обломки и мусор, куда ни шагни. Наконец, в ясный солнечный день в середине ноября я попрощался с родителями и сестрами. Я в последний раз виделся с отцом, который умер менее чем через год после моего отъезда в США.

Поездка в Ландсхут стала приключением. На самом деле мне пришлось потерять в дороге почти сутки, несмотря на все мои трюки. В конце концов я опоздал на один день на регистрацию второй группы из 21 человека, отправляющейся в США. Однако я не слишком унывал, ибо провел несколько тихих недель с Ирмель, и мы вместе встретили Рождество.

Ганс Линденберг, уехав со второй группой 27 ноября 1945 года, возложил на меня свои обязанности, различные по своей природе и в основном ничтожные, а иногда неприятные: помочь в распределении небольшого объема доступной мебели, узнать адреса и местонахождение бывших сотрудников Пенемюнде, принять заявления посетителей, надеющихся работать в США, выслушать жалобы жен уехавших сотрудников на администратора и жалобы администратора на жен уехавших сотрудников, участвовать в женских собраниях или заседаниях женского совета, где было множество вопросов, просьб, жалоб, заявлений на увольнение, высказываний недоверий, наложений вето, истерик.

Вскоре после Нового года назначили дату вылета следующей группы Отправка-3 – 11 января. К десяти или двенадцати мужчинам, ожидающим в лагере, присоединилась дюжина сотрудников, прибывших из родных городов. Среди них были доктор Липпиш и мой хороший друг из группы управления полетами на ИС-7 доктор Эрнст Штулингер. Оставшиеся дни пролетели быстро, без волнений, ибо все заранее подготовили. Во второй половине дня в пятницу 11 января 1946 года наша группа села в отдельный вагон поезда на Мюнхен. Оказавшись в вагоне, я высунулся из окна. Ирмель подняла голову и сжала мою руку. Мы обменялись несколькими сентиментальными фразами, которые, как мне кажется, всегда приходят на ум при прощании на железнодорожных станциях. Внезапно я вспомнил свой отъезд из Берлина на русский фронт. Однако на этот раз я оставлял жену, и у нас было больше шансов снова увидеться. Поезд медленно тронулся. Высовываясь из окон, мы махали руками нашим родным и близким. Я еще долго видел Ирмель, пока ее силуэт не затерялся в толпе. Потом я наблюдал за взмахами белых платков в руках женщин, но вскоре и они исчезли вдали.

Когда мы вернулись на свои места, кто-то сказал:

– Ну, вот мы и едем в Америку.

Долгое время царила тишина; каждый думал о своем, рассеянно глядя в окно.

Глава 19. Операция «Скрепка»

Можно сказать, что в Америку мы прибыли уже через два часа. Когда наш поезд из Ландсхута, пыхтя, прибыл на конечную станцию на главном вокзале Мюнхена, наш багаж погрузили в американский армейский грузовик, который быстро довез нас до отеля «Америка» – перевалочного центра американских солдат, выезжающих и въезжающих в США со всех уголков Европы. Прежде в этом здании располагалась некая администрация или школа. На верхних этажах были общежития. В подвале находилось кафе, где в нашем распоряжении была простая и вкусная, но совершенно непривычная для нас по составу еда. В кафе было много американских солдат всех родов войск, ведущих оживленный разговор. Стало очевидным мое недостаточное знание английского языка. Из громкоговорителя внутри и снаружи здания без перерыва вырывалась громкая музыка, стиль которой был нам незнаком так же, как состав еды; музыка нам не особенно понравилась.

Наш руководитель и сопровождающий – лейтенант Энно Хоббинг – безупречно говорил по-немецки и отлично знал немецкий сленг. На следующий день он поднял нас рано утром. После обильного завтрака мы сели на экспресс до Парижа; нам предстояло добраться до Гавра на побережье Атлантического океана. На Восточном вокзале в Париже лейтенант Хоббинг попытался организовать наш переезд на вокзал Сен-Лазар, дабы мы сели на поезд, идущий дальше на запад. К счастью, ему это не удалось. Разъезжая на автобусах между железнодорожными станциями и американскими центрами резервирования, мы получили возможность немного посмотреть на прекрасный и нисколько не пострадавший город, в котором я никогда не был.

Через неделю в Гавре, в старой, сохранившейся со времен Первой мировой войны крепости, превращенной в американский транзитный центр, – мы взяли наш багаж и сели на корабль «Свобода» в Сентрал-Фоллс. 21 января 1946 года мы отплыли в Нью-Йорк. Когда европейское побережье исчезло вдали и сопровождающие наш корабль чайки одна за другой вернулись на материк, меня стали одолевать мысли и вопросы, ответы на которые я мог получить только по прибытии в страну, с которой теперь было связано мое будущее.

Рано утром 3 февраля 1946 года мы увидели огни Нью-Йорка. Я поднялся очень рано, чтобы ничего не пропустить. На палубе было несколько человек, в том числе американские солдаты. Они указали нам на достопримечательности, о которых я так много слышал, но никогда не видел: огни Шор-Парквей, статую Свободы, Стейтен-Айленд и, когда корабль проходил в самой узкой части пролива, целую панораму сверкающих огней. Внезапно на воде вокруг корабля началось движение – в заливе курсировали ярко освещенные паромы в несколько этажей. Пока наш корабль медленно входил в залив Аппер-Бей, начало светать, и мы увидели вдали очертания самой южной части Манхэттена. Именно в тот момент кто-то похлопал меня по плечу.

– Нам лучше уйти с палубы и не попадаться на глаза, – сказали мне.

Четыре часа спустя мы наконец покинули корабль через пакгауз и вышли на улицу прямо в центре Манхэттена. Нас ждал автобус, и вскоре мы отправились в путь по трассе Вест-Сайд, через туннель Холланд, а потом через Филадельфию, Балтимор – в Вашингтон.

Меня особенно впечатлила поездка на юг. Я увидел много автомобилей, хотя было воскресенье, многоместные автомобили фургонного типа, отделанные деревянными панелями, женщин в ярко-красных пальто, длинные-длинные ряды домов в голландском стиле в Балтиморе, закусочную с гамбургерами, где мы остановились перекусить, и многонациональный Вашингтон, в который мы въехали с наступлением темноты. Где-то между Вашингтоном и Александрией мы пересели в армейский автобус. Менее чем через час мы въехали в Форт-Хант, где нам предстояло провести ближайшие три недели, проходя проверку.

Наша группа оказалась первой из тех, которые проверяли здесь. Группы, отправленные до нас, проходили проверку в Форт-Стронге недалеко от Бостона. Нам постепенно разрешили свободно передвигаться в определенных границах: мы могли пешком прогуливаться к реке Потомак через короткий туннель под шоссе Маунт-Вернон. Проверку проводила военная разведка, представители которой безупречно говорили по-немецки.

Сопровождающие относились к нам корректно и во всем помогали, в результате чего наше пребывание в Форт-Ханте было очень приятным. Я уверен, что первое благоприятное впечатление в те дни помогло многим из нас преодолеть более поздние периоды сомнений. Первые дни мы только и делали, что заполняли формуляры, сдавали отпечатки пальцев, проходили медосмотры и собеседования. После этого наступило сравнительное затишье. Кроме чтения, прогулок и редких просмотров фильмов по вечерам, мы изучали английский язык. Один из сопровождающих любезно согласился давать нам частные уроки. В казармах было безукоризненно чисто и опрятно – в таком состоянии их поддерживали немецкие военнопленные. Слухи о том, что мы поедем в Форт-Блисс в штате Техас и Уайт-Сэндз в штате Нью-Мексико, доходившие до нас в Ландсхуте, подтвердились.

Мы спросили Карлсона – сотрудника военной разведки – о том, что происходит и чем нам предстоит заниматься. Он отвечал уклончиво. Тем не менее мы уже выяснили, что группа разделена на две части: меньшая остановилась на испытательном полигоне в Уайт-Сэндз и каким-то образом связана с предполагаемыми запусками Фау-2; группа побольше располагается не слишком далеко – в Форт-Блисс и проводит секретные исследования. Информация была скудной, но достаточной, чтобы мы усомнились в том, что наша проверка завершится до истечения шести месяцев – срока нашего договора, учитывая темп развития событий за последние месяцы.

В Форт-Ханте мы получили печальное известие: Ганс Линденберг скоропостижно скончался от болезни, которую запустил во время войны. Его похоронили в Форт-Блисс.

Вечером в четверг, 21 февраля, мы сели на поезд в Александрии и поехали на юг. Сельская местность была по-зимнему холодной; то там, то здесь лежал снег. Но постепенно пейзаж изменился, и мы увидели пальмы. Во время нашего прибытия в Новый Орлеан стояла прекрасная погода. Мы уткнулись в окна, стараясь осмотреть все достопримечательности. К концу дня наш отдельный вагон прицепили к поезду, следующему на запад. Шел дождь с грозой, когда мы пересекали Миссисипи. Когда взошло солнце, мы уже были в Техасе, еще через сутки – в Эль-Пасо.

В Форт-Блисс мы очутились в окружении двухэтажных деревянных казарм, выстроившихся вдоль дороги в несколько рядов. Мы остановились в одной из них. В соседних бараках мы встретили знакомых и тепло и шумно их приветствовали. Вскоре из зданий вышли остальные, в том числе Вернер фон Браун.

Позже нам, «юнцам», обо всем рассказали «старожилы», как они себя шутливо называли. Немецкая группа располагалась в трех двухэтажных зданиях. В трех или четырех одноэтажных зданиях находились столовая, офисное здание и склад. В тополиной роще был небольшой дом, преобразованный немецкой группой в скромный клуб, где многие из нас по вечерам играли в карты и пили пиво.

Движение без сопровождения ограничивалось честным словом; в нашем распоряжении была ничем не огражденная территория примерно 25 тысяч квадратных метров. Раз в месяц группа из четырех человек в сопровождении солдата могла отправиться в Эль-Пасо за покупками, чтобы перекусить в одном из лучших ресторанов или просто побродить по улицам.

В столовой работали немецкие военнопленные – простые люди, радующиеся тому, что избежали более серьезных преследований после войны, и с энтузиазмом исполняющие свои обязанности, ибо ничего другого им не оставалось. Готовили они превосходно.

Первый вечер в клубе я пробовал фрукты, овощи, коктейли и американское пиво, которое показалось мне превосходным. Сидя на диванах и в гамаках, «юнцы» и «старожилы» вскоре вновь обменивались опытом и новостями. На следующее утро я удивился резкому похолоданию. Эль-Пасо находится на высоте более 1300 метров, поэтому там такие резкие суточные перепады температуры.

Два дня спустя небольшая группа, включая фон Брауна и меня, поехала на автобусе в Уайт-Сэндз. В те времена еще не ездили напрямик через пустыню. Нам предстояло объехать горы Франклина, проехать через Эль-Пасо, вдоль реки Рио-Гранде в Лас-Крусес. Оттуда мы отправились в восхитительную поездку через перевал Сан-Андрес в бассейн реки Тулароза, где находились испытательные полигоны. Именно там и тогда я влюбился в сельскую местность. По сей день, хотя я изучил почти каждый его уголок, мне не наскучило красочное огромное открытое пространство юго-запада США.

По прибытии на испытательные полигоны Уайт-Сэндз небольшую группу разместили в одноэтажных казармах, которые были значительно меньше тех, что в Форт-Блисс. Пятнадцать человек занялись подготовкой к сборке нескольких ракет Фау-2 из умеренного объема комплектующих, вывезенных в США из Германии до того, как советские оккупационные войска заняли центральную часть страны. Пятнадцати немецким специалистам помогала группа представителей компании «Дженерал электрик» и военно-техническое подразделение.

Технические мощности в Уайт-Сэндз в те дни не сравнимы с нынешними. Тогда в нашем распоряжении был только один большой ангар; второй ангар строился. Сборка ракет, а многие комплектующие требовали крайне осторожного обращения, была нелегкой. Отсутствовала подходящая лаборатория; в районе часто случались песчаные бури, а разница дневной и ночной температур составляла до 50 градусов по Фаренгейту.

Мне неизвестно, почему программа привлечения немецких специалистов в США стала известна как операция «Скрепка». В конце концов нас стали называть «специалисты-скрепки» – определение часто неверно истолковывается, особенно в Германии, где перевод фразы менее лестный. До рассекречивания материалов будет неизвестно, какие детальные планы разрабатывались для немецкой группы в течение первых лет ее пребывания в Соединенных Штатах. Положения трудового договора были абсолютно честными и справедливыми. Продолжительность первого периода договора составляла шесть месяцев с момента его подписания в Германии. В течение этого периода сотрудники были обязаны «проводить исследования, заниматься проектированием, разработкой и решать другие задачи, связанные с реактивными двигателями и управляемыми ракетами, в соответствии с требованиями компетентных органов США».

Договор объемом в пять машинописных страниц содержал много уточнений, охватывающих такие вопросы, как переезд в США, максимальный вес багажа, вероисповедание, жилье и средства к существованию, иждивенцы, правила расторжения договора и т. д. Одним из наиболее важных и ценных положений был пункт об иждивенцах, которые по желанию могут проживать в Ландсхуте. Особенно важное уточнение: если немецкие власти не могут обеспечить питание калорийностью не менее 2300 калорий в день на человека, власти США позволяют повышать калорийность пищи за счет средств работника.

Учитывая то, что война в Европе закончилась менее года назад, условия труда признали справедливыми и щедрыми, даже если местная администрация время от времени вводила некие ограничения.

Говорят, что отношение к немецким специалистам было несправедливым; в некоторых случаях даже намекают, будто русские относились к ним лучше. Абсолютная ложь! Конечно, иногда бывали недовольства со стороны отдельных лиц или группы. Тем не менее это всегда касалось специфических вопросов, но никогда не заходил разговор о неудовлетворительном отношении.

В нашем договоре были указаны ограничения: к группе не будет применяться физическое воздействие, но она должна согласиться оставаться на территории, выбранной работодателем, за исключением тех случаев, когда распоряжением требуется покинуть этот район. Этот пункт подытоживал реальную ситуацию: нас ограничивали, веря на слово, а не сажая за забор, мы не покидали территорию, которая изначально была небольшой, однако постепенно нам разрешили передвигаться на большие расстояния, и в конечном счете, после подачи заявлений о приеме в гражданство США, с нас сняли все ограничения. Вероятно, следует отметить, что за почти четыре года не случилось ничего такого, о чем могли пожалеть составители столь щедрого трудового договора.

Несколько лет мы проводили различные исследования, занимались чертежами и разработкой и создавали опытные модели, не имеющие отношения к ракетам на жидком топливе. В течение приблизительно одного года мы размещались в двухэтажных казармах, где проводилась большая часть исследований. Позже в нашем распоряжении оказался пустой ангар бывшей автомастерской. У нас было достаточно времени для чтения. Мы часто ходили в кинотеатр в соседнем Форт-Блисс. Фильмы нас не только отвлекали и развлекали, но и помогали лучше изучить английский язык.

Еще нам разрешалось играть в кегельбан. Мы разбились на команды под руководством «старожилов», знакомых с американскими правилами игры в боулинг, которые заметно отличались от немецких правил, особенно в отношении судейства.

Особенно мне понравились несколько выходных, когда на автобусе «Грейхаунд» мы ездили по историческим местам в маленькие города вдоль Рио-Гранде, в курортный район Руидозо в горах вблизи Аламогордо, на теннисный матч: Тилден против Перри, на водное шоу. Мы радовались подобным поездкам, поскольку первый год наш контакт с внешним миром был весьма ограничен.

Значительную часть свободного времени и суточные мы тратили на посылки. Мы покупали большое количество муки, сахара, сала, изюма, овсяной крупы и тому подобного, коробки, оберточную бумагу, бечевку, этикетки и наклейки. Когда посылки были собраны, их упаковывали, запечатывали, взвешивали и отправляли в почтовое отделение. Посылки стали большим подспорьем для родственников и близких друзей в Германии и помогли смягчить бедственное положение, в котором оказались люди в первые послевоенные годы.

Как можно догадаться, проживание более ста профессиональных специалистов в столь маленьком здании время от времени провоцировало проблемы. Некоторые проблемы в то время казались очень важными и воспринимались крайне серьезно; к их решению привлекалась даже администрация, нанятая американцами и немцами. Другие проблемы, если вспоминать их по прошествии многих лет, кажутся забавными.

Например, один из членов немецкой группы взял в привычку ходить в умывальную и уборную в чем мать родила; на нем были только деревянные сандалии, которыми он раздражал многих своих коллег. У сандалий был неприглядный вид, и они стучали по полу во время ходьбы. Однажды неизвестный блюститель порядка прибил деревянные сандалии к полу 15-сантиметровыми костыльными гвоздями, пробив потолок комнаты этажом ниже!

Общие финансовые механизмы были просты: зарплата, выдаваемая в немецкой валюте, с учетом немецких налогов, отсылалась в Германию тем, кто находился на иждивении работника. Условие требовало выполнения общего правила, то есть переводить деньги из Германии было нельзя. Среднегодовая сумма равнялась примерно 2,5 тысячи американских долларов, но покупательная способность в Германии сразу после войны была гораздо ниже. Поскольку расходы в лагере Ландсхут были очень маленькими, большинство семей копили полученные деньги. Работники в США получали суточные в размере 6 долларов, из которых удерживалось 1,20 доллара на оплату жилья. Если не учитывать последнего, такая зарплата считалась вполне удовлетворительной. Однако позже произошел интересный финансовый казус. «Кто-то в Вашингтоне» решил, что с зарплат немецких работников должны взиматься еще и американские налоги; кроме того, налоги следует платить с той части суточных, которая не идет на оплату жилья и еды. Естественно, как добропорядочные будущие граждане США, мы были против двойного налогообложения; началась судебная тяжба с выплатой гонораров адвокатам. К тому времени, когда вынесли окончательное решение о том, что мы должны платить налог (плюс 6 процентов годовых ежегодно), в Германии была проведена денежная реформа, сведя денежную стоимость до 5 процентов от ее первоначальной ставки. Таким образом, сумма налогов оказалась выше получаемых сумм.

Суточные выплаты стали месячными и почти всегда были чуть больше 100 долларов. Мы привыкли получать стодолларовые купюры и не понимали, почему работники местного магазина или ресторана с таким восторгом исполняют нашу просьбу разменять купюру. Почетные граждане Эль-Пасо, вероятно, решили, что в Форт-Блисс работают богачи.

Вероятно, необходимо отметить, что происхождение нашей группы, наше прошлое и условия труда были мало кому известны даже в Эль-Пасо. Как-то во время командировки в Рок-Айленд, штат Иллинойс, произошел типичный инцидент. Когда наша небольшая группа отправилась постричься, парикмахер обратил внимание на наш своеобразный акцент.

– Откуда вы, ребята? – спросил он.

– Из Техаса, – ответили мы почти в унисон.

– О, понятно. – Больше вопросов он не задавал.

Лишь постепенно армия обнародовала информацию о нас – DASE (Department of the Army Special Employees – военный департамент специальных работников). 13 ноября 1946 года «Геральд пост» в Эль-Пасо сообщил, что «немецкие ученые дадут интервью. Немецкие ученые, о которых чиновники Форт-Блисс говорят шепотом, в ближайшее время ответят на вопросы репортеров».

Основное сообщение для печати было сделано 4 декабря 1946 года. Затем мы давали интервью. Далее последовала крайне противоречивая реакция.

4 декабря 1946 года газета «Таймс» в Эль-Пасо писала: «Сто восемнадцать лучших немецких экспертов Фау-2 дислоцированы в Эль-Пасо. Создатели нацистского секретного оружия работают в США».

Из Вашингтона в тот же день пришло подтверждение – ответ на обвинение в том, что «эта страна позволила СССР и Великобритании «снять пенку» с научных разработок Германии в ракетостроении».

Во время выходов сообщений для печати наша группа только что переехала на новое место – временный флигель (на период войны) в общем стационарном госпитале имени Уильяма Бомона. Палаты постепенно освобождались, и у нас появилось значительно больше места; здесь мы оборудовали кабинеты и смогли четче разделиться на отделы. Интервью для газет мы давали в этих кабинетах; фотографы сняли наши жилые помещения; корреспонденты записали интересные истории. Последующие интервью были очень объективными и заранее согласованными. Дело в том, что одно из интервью спровоцировало бурную дискуссию. Один из немецких специалистов разговорился с репортером о еде. На плохом английском он заявил, что предпочитает тушеную курицу, а не хорошо прожаренную. Не найдя подходящих слов, он назвал хорошо прожаренную курицу «обрезиненной». На следующий день он с крайним изумлением прочел газетный заголовок: «Немецкий ученый назвал американскую еду безвкусной. Ему не нравится обрезиненная курица». Дабы успокоить разгневанных американцев, немецкая группа была вынуждена отказываться от подобных заявлений, собирая длинный перечень подписей.

Тем не менее жизнь продолжалась.

«Немецкие ученые планируют построить дозаправочную станцию в небе на пути к Луне», – гласил заголовок «Геральд пост» в Эль-Пасо в декабре 1946 года, описывая «космическую платформу».

«Мы против работы немецких ученых!» – так было написано в газете 27 марта 1947 года со ссылкой на заявление Федерации американских ученых, которые считали, что «ввоз ученых, сделанный с благими целями, доказывает не лучшие цели внутренней и внешней политики США, а оскорбляет людей тех стран, которые совсем недавно воевали с нами против нацизма».

«Здесь они причинят нам меньше вреда», – писалось в передовице на следующий день. Якобы «Федерация американских ученых уже заявляла о том, что после того, как СССР ввезла в страну сотни немецких ученых для работы в советских лабораториях, американский народ оскорбился».

«Будь прокляты немецкие ученые в Эль-Пасо!» – гласил заголовок «Таймс» в Эль-Пасо от 1 июля 1947 года, ссылаясь на парламентское выступление демократа Джона Дингелла, который «никогда не подозревал, что мы так морально бедны… чтобы ввозить кого-то, кто создаст оборону нашей страны». Он также полагал, что «немцы такие отсталые… они ищут радий, словно это вещество для зубной пасты; должно быть, они перепутали его с ириумом[10] Боба Хоупа[11]».

Незамедлительно последовал ответ: «Генерал отрицает, что военные чествовали немцев в Форт-Блисс» – заголовок «Геральд пост» в Эль-Пасо и далее: «Конгрессмен Томасон говорит, что немецкие ученые в Форт-Блисс отлично работают».

Постепенно споры утихли, и заголовки газет стали такими:

«Немецкие школьники поют «Глаза Техаса» и клянутся на флаге США» – «Геральд пост» в Эль-Пасо, 5 августа 1947 года.

«Конкурсы на знание английского помогают немецким детям американизироваться», – писал журнал «Геральд пост» через несколько недель.

Годы спустя, 11 июля 1954 года, «Чатануга таймс» раз и навсегда покончила со спорами: «Немецкие ученые приносят в Хантсвилл знание и хлеб из грубой непросеянной ржаной муки».

В 1946 году, после моего прибытия, количество немецких специалистов в Форт-Блисс/Уайт-Сэндз постепенно увеличилось до ста тридцати. Через неравные промежутки времени прибывали отдельные лица, задержанные американскими властями; некоторым предстояло получить диплом, другим решить срочные личные проблемы, а были и те, кто просто не сразу разобрался в послевоенной путанице. Одна из групп, присоединившаяся к нам летом 1946 года, состояла примерно из полудюжины мужчин, которые приехали в Штаты во время одной из ранних отправок, но были откомандированы на Абердинский испытательный полигон в штате Мэриленд. Они классифицировали, отбирали и составляли каталоги секретных документов Пенемюнде, которые я прятал в шахте в Центральной Германии. Весь материал впоследствии стал доступен для США и их союзников.

С 1947 года и до начала 1950-х годов из Германии прибыло очень мало специалистов. После создания в начале 1950-х годов в Редстоунском арсенале Агентства баллистических ракет армии (штат Алабама) в Германию поехали за специалистами, однако результаты были очень скромными. После энергичного возрождения немецкой промышленности почти все бывшие ракетчики занимали хорошие должности, поэтому отказывались от предложения правительства США и некоторых частных лиц. Однако в последующие годы в США стало не хватать талантливых инженеров.

Одна из трудностей, с которой уже несколько лет сталкивались компетентные американские власти, состояла в том, что немецкую группу привезли в страну на основании особого закона, а не при помощи обычной процедуры эмиграции. Поэтому все эти годы у нас не было постоянных документов, удостоверяющих нашу личность. Именно поэтому нам с осторожностью увеличивали свободу передвижения. Теперь я могу сказать, что нежелание предоставить нам больше свободы объяснялось стремлением перестраховаться. Хотя такие меры предосторожности можно понять – от мексиканской границы нас отделяло всего несколько километров.

Наши первые удостоверения личности выглядели так:

«Данное удостоверение личности не является специальным разрешением

Обладателю удостоверения, чья фотография и подпись прилагаются, разрешается присутствовать на территориях военных ведомств, указанных на обороте. Ему запрещен вход на секретные объекты в отсутствие специального допуска. В случае, если удостоверение личности будет предъявлено за пределами территории военного ведомства гражданским властям, в том числе государственной, федеральной и муниципальной полиции, без подтверждения подлинности удостоверения военным ведомством и дополнительными документами, необходимо сообщить в ведомство, выдавшее это удостоверение личности. Власти должны помочь обладателю этого удостоверения добраться на транспорте до ведомства. (Телефон или телеграф… Res & Dev Div Форт-Блисс, штат Техас, добавочный номер 4235.) Поскольку владелец этого удостоверения является СПЕЦИАЛЬНЫМ СОТРУДНИКОМ ВОЕННОГО ВЕДОМСТВА, его ЗАПРЕЩЕНО допрашивать и требовать у него подтверждения его личности без разрешения ведомства».

9 сентября 1946 года на общем собрании было сделано объявление, воспринятое с большим восторгом. Из Вашингтона пришло указание снять с нас все ограничения на передвижение. В ближайшее время нам выдадут новые паспорта. Четыре дня спустя пришло уточнение. То ли возникло непонимание, то ли кто-то струсил, но с нас снималось ограничение только на передвижение по Эль-Пасо. Нам выдали паспорта. Как и большинство, я не слишком разочаровался. Теперь нам не придется сидеть в заключении на ограниченной территории; я очень этому радовался.

Переезд на новое место, названное «Флигель», состоялось 23 октября 1946 года. Наша повседневная жизнь значительно улучшилась. Теперь у каждого была относительно тихая комната. Окно моей комнаты выходило на север, на близлежащее шоссе вдоль аэродрома Бигсфилд. Я видел постоянное движение, жизнь и визуально общался с внешним миром.

Наш переход во «Флигель» почти совпал с созданием первого проекта нового договора, в котором рабочий период исчислялся одним годом при условии перевозки в США ближайших родственников и выплаты зарплаты полностью в американской валюте; выдача суточных прекращалась. В договоре значились и другие многочисленные положения. К 22 ноября 1946 года договоры подготовили на подпись. Как и первый договор, нынешний договор содержал совершенно справедливые положения; впервые в нем давалась ссылка на необходимую правовую основу, которая дала нам преимущества позже. В частности, нам обещалась помощь в получении постоянной визы «при условии, если позволяет поведение и политическое прошлое лица, с которым заключен договор». В договоре указывалась повышенная ставка заработной платы на тот период. Дело в том, что средняя сумма зарплаты была меньше 450 долларов в месяц; самая высокая зарплата была в группе, в которую входил Вернер фон Браун, – 675 долларов в месяц. Ставки заработной платы не менялись в течение трех лет.

Власти США чрезвычайно быстро выполнили одно из своих основных обязательств. 8 декабря 1946 года приехали первые семьи сотрудников, затем через разные интервалы времени прибыли другие. 23 мая 1947 года Ирмель приехала в Нью-Йорк, и четыре дня спустя мы с ней снова были вместе. В среднем члены немецкой группы пробыли вдали от семьи чуть более года.

Несколько месяцев этим семьям приходилось жить в бывших больничных палатах и других помещениях, не приспособленных для проживания. Тем не менее уже начали преобразовывать определенное число палат в блоки по четыре квартиры. Когда началась перестройка, мы сомневались, что что-то можно сделать из этих временных зданий и сооружений. Но, как только начал формироваться интерьер, мы поняли, что могут получиться довольно приличные квартиры.

Почти весь 1947 год нам разрешалось во время отпуска отправляться в поездки, даже дальние. Несколько членов группы к тому времени купили подержанные автомобили, в том числе Магнус фон Браун. Вскоре после приезда моей жены небольшая группа, включая нас с Ирмель и Магнуса, отправилась в Гранд-Каньон, Сьерра-Неваду, парки Юты и в Калифорнию. Как можно догадаться, поездка произвела на всех нас сильное впечатление.

В 1948 году в очередной раз были временно наложены дополнительные ограничения, сначала на территории военного ведомства в Эль-Пасо и Форт-Блисс, которая была очень большой, но довольно непривлекательной; затем на область в радиусе 300 километров вокруг Форт-Блисс.

Летом 1948 года, когда я руководил высотными испытаниями, наше оборудование примерно на четыре месяца перевезли высоко в горы около Бишопа, штат Калифорния. Через несколько месяцев после моего возвращения с задания у нас с Ирмель родился сын Фрэнк. Он вырос особенным человеком – стал не только настоящим техасцем, но и гражданином США у родителей, которые юридически еще были гражданами другой страны. Фрэнк родился почти за два года до того, как я и Ирмель прошли процедуру легального въезда, что впоследствии вызывало недоумение во многих структурах.

Потом в нашей семье появилось очередное пополнение – старый довоенный «Студебекер-чемпион», на котором, пока он окончательно не развалился, мы объездили много красивых мест на юго-западе и вверх в Колорадо. На нем я отправился в короткую поездку в Лос-Анджелес. По дороге на Западное побережье я наткнулся на блокпост вблизи Лордсбурга, Нью-Мексико, установленный для поиска нелегалов, которые могли пересекать границу неподалеку. Передо мной выстроился длинный ряд автомобилей. В конце концов солдат с блокпоста подошел к моей машине и вежливо спросил:

– Гражданин США?

– Нет.

– Где вы родились?

– В Эссене, в Германии.

– Пункт легального въезда?

– К сожалению, такого нет.

Мгновение офицер смотрел на меня в недоумении, потом быстро пришел в себя и покосился на своего коллегу, проверяющего автомобили, которые двигались в противоположном направлении.

– Как вы сюда попали?

– Я приехал из Эль-Пасо и еду в Лос-Анджелес.

– Я имею в виду, как вы попали в страну?

– Меня сюда привезли как особого военного сотрудника.

– Никогда о таком не слышал. У вас есть документы?

– Да, вот они.

Я протянул ему разрешение с машинописным текстом.

«ШТАБ-КВАРТИРА

МЕСТНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ СЛУЖБЫ ИССЛЕДОВАНИЙ И РАЗВИТИЯ

(Ракеты)

Форт-Блисс, ТЕХАС

ОТПУСКНОЕ РАЗРЕШЕНИЕ

Дитер Хуцель

Вышеназванный особый сотрудник военного ведомства имеет право выехать за пределы Форт-Блисс, штат Техас, в нерабочее время для отдыха.

В случае аварии или травмы, пожалуйста, сообщите об этом в штаб по телефону 2404, добавочный номер 8-2211.

По указанию МАЙОРА Хэмилла:

Гордон А. МАКГАННОН

лейтенант службы

артиллерийско-технического

и вещевого снабжения».

Читая разрешение, он успокаивался. Улыбаясь, сказал:

– Теперь я припоминаю. Я слышал о вас, ребята, но никогда не встречал никого из вас. Ну, удачи!

Почувствовав облегчение, я снова отправился в путь.

В начале 1950-х были сделаны первые конкретные шаги для того, чтобы члены нашей группы получили правовой статус. Последовало длительное заполнение формуляров, затем была проведена процедура легального въезда. Для этой цели нас всех перевезли через границу в американское консульство в Сьюдад-Хуарес, Мексика. После того как оформили наши документы и нам выдали визы, мы вернулись. Из-за близости двух городов, Хуарес и Эль-Пасо, процедура заняла всего несколько часов; нам даже удалось попробовать блюда отличной мексиканской кухни в небольшом пограничном ресторане.

Какое-то время ходил слух, что нас переправят в Редстоуновский арсенал в Хантсвилл, штат Алабама. Теперь эти слухи получили официальное подтверждение. В некотором смысле мы наконец получили от правительства США официальное признание значимости ракетостроения; после переезда нам предоставили превосходные производственные мощности и выделили на исследования гораздо больше средств. А это означало: Америка признает, что мы больше не «особые работники военного департамента», не «суперинженеры» из таинственного исследовательского центра в пустыне, а человеческие существа, имеющие право свободно передвигаться, куда захотим, и заниматься выбранной профессией.

Лично у меня это признание спровоцировало проблемы. В Германии я страдал от аллергии и сенной лихорадки. Летом у меня иногда бывало кратковременное обострение. В Эль-Пасо мои неприятности продолжались практически весь год. Судя по всему, климатические условия в Алабаме были ничуть не благоприятнее. И кроме того, мне не хотелось покидать юго-запад США. А это означало, что придется оставить группу, в которой у меня было столько хороших друзей, с которыми я долгие годы работал, в которой было так много способных и ярких соратников и учителей, включая Вернера фон Брауна. Однако я решил остаться. С благословения тогдашнего полковника Г.Н. Тофтоя я получил разрешение устроиться на работу в аэрофизическую лабораторию (в настоящее время отдел «Рокетдайн») компании «Североамериканская авиация» в Лос-Анджелесе – ведущей организации в области разработки жидкостных ракетных двигателей.

После того как мое заявление приняли, в июне 1950 года мы переехали в Лос-Анджелес. Менее чем через год у нас родилась дочь Рената; в нашей семье родилось два американца: техасец и калифорнийка. Но мне и Ирмель предстояло ждать получения американского гражданства еще четыре года.

Когда я пришел работать в аэрофизическую лабораторию, это был сравнительно небольшой отдел компании «Североамериканская авиация». В то время компания только начинала разрабатывать двигатели для ракет дальнего действия. Во второй половине 1950-х годов, пока я сосредоточенно усваивал особенности моей новой работы и привыкал жить без ограничений при передвижении, группа из Форт-Блисс окончательно переехала в Хантсвилл. Вскоре после этого она занялась разработкой ракеты «Редстоун».

Когда группа разработчиков «Редстоун» завершила исследования, сделала чертежи и эскизные проекты, выяснилось, что один из ракетных двигателей компании «Северо-Американская авиация» почти идеально подходит для их ракеты. Необходимые изменения в системе двигателя были проведены легко и оперативно; при этом на оригинальный проект компании изменения никак не повлияли.

Примерно в это же время новый двигатель, усовершенствованный для установки на «Редстоун», прошел статические испытания. Мне повезло, ибо меня назначили главным разработчиком двигателя, который теперь обычно называют «Двигатель «Редстоун». Таким образом, совершенно неожиданно я стал снова работать вместе со своими бывшими соратниками из Форт-Блисс.

К концу марта 1953 года было решено запланировать первые статические огневые испытания ракеты на Редстоунском арсенале, где совсем недавно начали развивать испытательные мощности. С перерывами я провел несколько месяцев в Хантсвилле, помогая проводить серии статических испытаний, пока первую ракету не признали готовой к запуску и перевозке на стартовую площадку мыса Канаверал. Находясь в Хантсвилле, я не беспокоился о том, как мне проводить свободное время. Практически каждый вечер я ходил в гости к семье то одного, то другого коллеги из первоначальной группы фон Брауна, с которыми мы обменивались опытом в течение последних трех лет.

Запуск первой ракеты «Редстоун» был назначен на 20 августа. За три дня до этой даты во Флориду прибыла небольшая группа представителей компании «Североамериканская авиация». В нее входили Сэм Хоффман – наш генеральный менеджер, Билл Сека – руководитель испытаний, Чан Хэмлин – проектировщик «Редстоун», Норм Руэл – руководитель разработки двигателя, Эд Проно – специалист по клапанам, Дейв Хетфилд – работник отдела технического обслуживания «Редстоун» и я.

Я впервые приехал во Флориду. Когда мы прибыли в Мельбурн-Бич, шел дождь. Августовская жара, дождь и пышная растительность создавали ощущение приезда в тропики. Мы остановились в отеле «Трейдвиндз» в Индиалантик – знаменитом, тихом и очень расслабляющем месте вдали от шума и суеты модных курортов и, если на то пошло, от базы на мысе Канаверал.

Мы обедали в отличном ресторане прямо на пляже. С террасы открывался вид на освещаемые луной гребни волн. Воздух наполняли нежные звуки прибоя. В один из тех редких жарких летних вечеров я подумал, что соленый запах атлантического бриза похож на запах бриза Пенемюнде.

На следующий день члены группы от компании «Североамериканская авиация» тщательно осмотрели стартовую площадку мыса Канаверал и понаблюдали за подготовкой к запуску. Пусковой расчет выполнял работы по графику; предварительные испытания показали, что двигатель исправен. Нам оставалось только ждать окончательной проверки и самого запуска.

19 августа мы рано легли спать. В полночь Хетфилд постучался ко мне и Эдди Проно. Сонные, мы выползли из постелей. По дороге до мыса у нас был целый час, чтобы окончательно проснуться.

Вокруг стартового стола суетились рабочие. Прожектора ярко освещали ракету, раскрашенную черно-белым узором. Она выглядела почти карлицей в сравнении с гигантским краном «Ноубл», который установил ее на рабочие платформы. Техники и инженеры в касках суетились на трех или четырех платформах, делая последние проверки и настраивая систему управления на верхних углах возвышения и компонентов двигателя на нижней платформе. Два лифта ползали вверх-вниз по корпусу ракеты. Время от времени из системы громкоговорящей связи слышались объявления, часто с отчетливым, протяжным акцентом уроженцев Алабамы, иногда с неповторимым немецким акцентом. Через определенные интервалы времени стартовый стол объезжал джип, распыляющий средство для истребления насекомых, распространяя вокруг плотные, белые, дурно пахнущие облака. Мы задавались вопросом, кто страдает сильнее, тучи агрессивных москитов или мы.

Несмотря на многие различия, сходство атмосферы на мысе Канаверал и в Пенемюнде было поразительным. Я видел много знакомых лиц: доктор Курт Дебус, который во время моей работы на ИС-7 руководил системой управления ракеты, а в настоящее время отвечал за запуск «Редстоун», Альберт Цайлер – главный инженер, отвечающий за двигатель «Редстоун», он много раз отвечал за двигатели во время запусков Фау-2, ряд других. Камыши вдали, а за ними океан, соленый воздух; технические вопросы, проверки, заправка топливом, знакомое волнение перед стартом, но, прежде всего, осознание того, что мы запускаем большую ракету.

Я не знал тогда, что ракета «Редстоун» – такая же, какую мы сейчас готовили к запуску, – выведет на орбиту первый американский спутник, а позже первого американского астронавта. Хотя мы тогда всего этого не знали, но понимали значимость нашего предприятия и его далеко идущие последствия. Именно это делало атмосферу на мысе Канаверал столь похожей на ту, что царила в Пенемюнде. Я уверен, мы чувствовали бы то же самое, если бы оказались на полигоне в Уайт-Сэндз, где нет океана, морского бриза на сотни километров вокруг, а после на базе ВВС Ванденберг на скалистых берегах Тихого океана.

Запуск был назначен на 7 часов утра, время восточное. Однако случилось несколько задержек. Самолет, который должен был сообщить судам о необходимости держаться дальше от траектории полета ракеты, сломался; затем возникли перебои на радиолокационном маяке; потом в районе цели было замечено судно. Ах, как все это знакомо!

«Редстоун» – первая большая американская ракета – взлетела в 9 часов 35 минут утра, время восточное. Я всего несколько секунд видел ее в окно в центре управления. Когда нам наконец разрешили покинуть убежище, мы увидели только тихое пасмурное небо Флориды. Не осталось никаких следов или напоминаний об историческом событии, произошедшем несколько минут назад. Вскоре с более отдаленных станций прибыли внешние наблюдатели и взволнованно сообщили, как следили за набирающей скорость ракетой, пока она внезапно не исчезла в облаках. Несмотря на данные телеметрии, в которых указывалось, что из-за неисправности в системе управления ракета не достигла оптимальной дальности действия, мы были вне себя от радости и восторга.

Круг замкнулся. То, что началась в Пенемюнде, продолжается на мысе Канаверал. Когда представители будущих поколений станут изучать этот период, они не будут разделять два события и два местоположения. Ведь даже далекая двойная звезда кажется одной звездой. Отъезд из Пенемюнде в действительности стал не концом, а началом долгого пути к звездам.

Приложения

Приложение А. Ракетная техника в германии

Историческая справка

Несомненно, нельзя считать Пенемюнде и разработанную там Фау-2 ни первой, ни последней ракетно-исследовательской базой. Можно сказать, что база и Фау-2 олицетворяли окончание подросткового периода в ракетостроении. На самом деле начало ракетостроения можно датировать 1919 годом. В этот год американский профессор Роберт Хатчингс Годдард опубликовал теперь уже знаменитый трактат «Метод достижения экстремальных высот». В этом документе содержится зародыш современного ракетостроения. Однако трактат не вызвал большого отклика в стране его создания, поэтому США упустили шанс стать первыми в области ракетостроения. Поразить воображение немецких соотечественников своими разработками было суждено Герману Оберту.

1923

Герман Оберт, немецкий профессор из Медиаша, Румыния, публикует книгу «Ракета для межпланетного пространства». В этом труде он развивает концепцию создания ракеты на жидком топливе. Его идея попадает на благодатную почву.

1927

5 июля Йоганнес Винклер создает в Бреслау, Германия, знаменитое Общество межпланетных сообщений. Его первыми членами были Клаус Ридель, Рудольф Небель и Макс Валье.

1928

12 марта Курт Волькхарт совершает экспериментальный пробег автомобиля с ракетным двигателем на твердом топливе в Рюссельсхейме-на-Майне, Германия. Автомобиль был разработан Максом Валье и Фридрихом Цандером; проект спонсировал Фриц фон Опель. Между тем еще одним признаком пробуждения интереса к ракетостроению становится фильм «Женщина на Луне» Фрица Ланга, снятый на берлинской киностудии UFA; Герман Оберт был техническим консультантом фильма.

1929

Герман Оберт публикует книгу «Пути к звездоплаванию».

1930

Общество межпланетный сообщений (ОМС) приобретает часть старого военного полигона для ракетных испытаний в округе Берлин-Райникендорф. Его называют Ракетный полигон, но из-за отсутствия средств количество испытаний сильно ограничивают. В течение года в ОМС вступают Вернер фон Браун и доктор Вальтер Дорнбергер, а также некий капитан, явившийся символом неофициальных отношений армии и ОМС в Райникендорфе. Капитан передал в ОМС 5 тысяч марок (около 1200 долларов) от полковника Карла Беккера на проведение испытаний.

1932

Армейский департамент Wa Pruef 1/1 под руководством Беккера снова заинтересовывается ракетами на жидком топливе. В департамент принимается Вернер фон Браун, работающий под началом Дорнбергера, уже некоторое время занимавшегося твердым ракетным топливом. 1 ноября Wa Pruef открывает испытательную станцию «Запад» в Куммерсдорфе, в 35 километрах к югу от Берлина. Сотрудники станции – фон Браун, Клаус Ридель и Артур Рудольф.

1933

30 января к власти в Германии приходит Гитлер. В течение года Общество межпланетных сообщений самоликвидируется из-за затянувшегося внутреннего конфликта.

1934

В декабре с острова Боркум в Северном море запускаются две ракеты A-2, созданные в Куммерсдорфе. Запуск был довольно успешным; тяга двигателя ракет составила около 1000 килограммов; они достигли высоты примерно 2,5 километра.

1936

Генерал армии фон Фрич присутствует на статических огневых испытаниях ракеты А-3 в Куммерсдорфе и настолько впечатляется, что предлагает поддержать программу ракетостроения. В апреле генерал ВВС Кессельринг и полковник Беккер решают создать совместный центр развития ракетостроения. Центр решено строить на северной оконечности острова Узедом, в устье реки Пене – в Пенемюнде. В рамках этого развития департамент Дорнбергера преобразовывается в отдельный департамент Wa Pruef 11 – «Специальные оружейные устройства». В это время начинается разработка ракеты А-4 (Фау-2). В августе сотрудники Пенемюнде приступают к работе.

1937

Большая часть команды из Куммерсдорфа, численность которой увеличилась с восьми в 1932 году до примерно ста человек, переводится в Пенемюнде. Пенемюнде разделен на территорию ВВС («Завод-Запад»: Фау-1, He-176, Me-163 и другие разработки), а также на территорию Wa Pruef («Завод-Восток» и «Завод-Юг»: А-4, «Вассерфаль», «Тайфун» и другие разработки). 18 августа в Берлине Кайзером создается новое немецкое Общество космических исследований, однако на его деятельность накладываются ограничения. Тем временем производится первый запуск А-5 с острова Грайфсвальд-Ойе, около Узедома.

1938

18 апреля производятся первые статические огневые испытания А-4 на испытательном стенде ИС-1.

1939

В сентябре гитлеровские войска вторгаются в Польшу – начинается Вторая мировая война.

1940

В течение лета оставшийся персонал из Куммерсдорфа переводится в Пенемюнде. В эту группу входит доктор Вальтер Тиль. В августе на испытательном стенде № 7 начинаются статические огневые испытания А-4.

1941

22 июня гитлеровские войска вторглись на территорию СССР.

1942

13 июня осуществлен первый запуск А-4, успешный только отчасти. 3 октября произведен первый успешный запуск А-4.

1943

17—18 августа ВВС Великобритании проводят операцию «Арбалет»: на Пенемюнде совершается первый воздушный налет. В декабре массовое производство А-4 открывается на подземном заводе «Миттельверк» около Нордхаузена в Центральной Германии.

1944

Летом на Пенемюнде совершается еще три воздушных налета (в дневное время): 18 июля, 4 августа и 25 августа.

1945

В январе – феврале в Пенемюнде идет эвакуация. В марте территория Пенемюнде оккупирована советской армией. В апреле американцы оккупируют «Миттельверк». В мае большинство сотрудников Пенемюнде арестованы американцами на юге Баварии.

Приложение Б. Немецкие ракеты серии «А»

A-4, известная как Фау-2, была отнюдь не заключительным проектом немецкого ракетостроения. Включая А-4, а также ее ракеты-предшественницы, не менее одиннадцати различных ракет испытывались или разрабатывались в то время, когда Пенемюнде перестал существовать как немецкий центр ракетостроения.

A-1

А-1 – прародительница современнейших ракет, разрабатывалась в Куммерсдорфе. В ней имелась система подачи топлива под давлением, в качестве топлива использовался жидкий кислород и 75-процентный спирт. Двигатель ракеты развивал тягу в 300 килограммов за 16 секунд. Взлетный вес – 150 килограммов; длина ракеты – 1,37 метра; диаметр – 0,3 метра; стабилизатор – 40-килограммовый гироскоп. Ракета никогда не запускалась. Последующие исследования показали, что у нее тяжелая носовая часть. Первая попытка стати ческого огневого испытания, проведенного 21 декабря 1932 года, закончилась взрывом.

A-2

Ракета А-2 была похожа на А-1, но с гироскопом в центре ракеты. Делалась попытка снизить вес носовой части. Первые две ракеты А-2 были запущены в декабре 1934 года с острова Боркум в Северном море.

A-3

Ракета А-3 – первый проект Пенемюнде. В ракете была система подачи топлива под давлением, в качестве топлива использовался жидкий кислород и 75-процентный спирт. Двигатель A-3 развивал тягу в 1500 килограммов за 45 секунд. Взлетный вес – 748,4 килограмма; длина ракеты – 7,6 метра; диаметр – 0,76 метра. Для управления использовались три гироскопа и газовые рули из вольфрамового сплава; газовые рули конечно же становились неактивными после отключения двигателя. Скорость А-3 в момент выключения двигателя была дозвуковой. Было запущено несколько ракет А-3, которые поднимались на максимальную высоту 12 километров. Дальность действия составляла 17,7 километра.

A-4

Фау-2 не была похожа ни на одну ракету Пенемюнде. Вместо подачи топлива под давлением применялась турбонасосная подача; в качестве топлива по-прежнему использовался жидкий кислород и 75 %-процентный спирт. Турбонасос работал за счет парогенератора на 80 процентов перекиси водорода. На уровне моря двигатель А-4 развивал тягу в 25 тысяч килограммов за 65 секунд. Взлетный вес – 13 ты сяч килограммов; длина – 14 метров; диаметр – 1,65 метра. Номинальная дальность действия составляла 320 километров, хотя некоторые специальные модификации А-4 преодолевали до 400 километров. В момент выключения двигателя скорость А-4 составляла 5792 км/ч; вершина траектории – 96,6 километра. Скорость сближения перед ударом – 2815 км/ч. Ракета несла 998 килограммов полезной нагрузки и была настоящей баллистической ракетой.

A-5

Ракета А-5 стала усовершенствованной версией А-3, сделанной в первую очередь как летательный аппарат для проведения испытаний системы управления А-4, и была создана раньше А-4. А-5 имела те же размеры, что и A-3, и включала реактивные графитовые рули и использовала снижение с использованием парашюта. Было запущено примерно 80 ракет А-5, в том числе те, что восстановили после предыдущего запуска.

A-6

Ракета А-6 должна была стать дозвуковой. Ее разработка закончилась на стадии предварительного анализа.

A-7

Ракета A-7 задумывалась как исследовательский аппарат для будущей ракеты A-9. По существу, это была крылатая А-5; ее выпустили в двух модификациях. Первую – собранную без двигателя – предполагали сбросить с самолета на высоте 8 тысяч метров. Ожидаемая дальность действия составляла около 45 километров. Осенью 1942 года было сделано две попытки запуска, обе оказались неудачными. Вторая модель с двигателем должна была развивать около 1,8 тысячи килограммов тяги и иметь дальность действия 26 километров. Ни одна из моделей не была построена.

A-8

А-8 – проект усовершенствованной А-4, двигатель которой развивал бы 30 тысяч килораммов тяги за 90 секунд. Основным топливом должны были стать азотная кислота и керосин. А-8 построена не была.

A-9

А-9 должна была стать ракетой второй ступени для использования с ускорителем А-10. Данная комбинация была конечной целью ракет серии «А». A-9 была, по существу, крылатой А-4; ее предстояло запускать без ускорителя, предполагаемая дальность действия – 805 клометров. Воздушные рули должны были оставаться активными во время всего полета. A-9 предстояло нести 998 килограммов полезной нагрузки, но разработка ракеты закончилась на стадии предварительного анализа.

А-10

А-10 – проект ускорителя для A-9 и комбинация, представляющая собой первую межконтинентальную баллистическую ракету, предполагаемая дальность действия которой составляла 4200 километров. Двигатель A-10 должен был развить тягу в 199 тысяч килограммов за 50 секунд.

Взлетный вес комбинации A-9/A-10 – 39 тысяч килограммов, вес топлива – 62 тысячи фунтов. Длина комбинации A-9/A-10 – 22 метра, диаметр – 3,66 метра. Как и в случае с A-9, идея создания А-10 осталась лишь в чертежах.

А-4b

А-4b – запланированная модификации А-4 – была сделана из-за отсутствия береговых стартовых площадок в Голландии. А-4b – крылатая А-4 с хвостовой частью А-9. В конце 1944 года были запущены две экспериментальные модели с хвостовой частью A-4; запуск проводился вертикально для изучения поведения крыла в звуковой и сверхзвуковой зонах. Ракета набрала скорость 908 км/ч. В конце войны на стадии сборки были еще пять ракет.

Приложение В. Экспериментальная база в Пенемюнде

Большая часть историй в этой книге о последних днях Пенемюнде разворачивается вокруг испытательного стенда № 7 (ИС-7). Вне сомнения, это был основной испытательный комплекс А-4 на заводе. Однако в Пенемюнде было еще двенадцать различных ИС, а также тринадцатый ИС, так и оставшийся в стадии проектирования.

ИС-1

Вертикальный стенд для статических огневых испытаний ракеты A-4. Он был оборудован трубчатым пламеотражателем с водяным охлаждением (то есть пламеотражатель состоял в основном из труб, по которым под высоким давлением подавалась холодная вода). На этом стенде не было системы шарнирного крепления для тестирования положения в пространстве. ИС-1 выдерживал динамическую нагрузку до 100 тонн.

ИС-2

На этом стенде испытывались жидкостные ракетные двигатели. ИС-2 – первый в мире стенд для двигателей, в котором азотная кислота использовалась как один из видов топлива. ИС-2 выдерживал динамическую нагрузку в 10 тонн.

ИС-3

Стенд использовался для проведения исследований двухкомпонентных газовых генераторов и турбин, а также систем впрыска.

ИС-4

Первоначально на ИС-4 проводились испытания ракетного ускорителя, а затем стенд переоборудовали в цех для сборки майлервагенов.

ИС-5

Использовался для усовершенствования и калибровки системы парогенераторов на перекиси водорода, а также теплообменников. Изначально ИС-5 также применялся для холодной калибровки двигателя А-4.

ИС-6

Первоначально применялся для статических огневых испытаний камер сгорания А-5, позже переоборудован для тестирования камер сгорания «Вассерфаль». На ИС-6 также проводились испытания разрывной мембраны.

ИС-7

Основной испытательный стенд для А-4. Включал в себя сборочный ангар с шестью кабинами для полной проверки ракеты (позже увеличен за счет пристройки балконов); три подвижные структуры для статических огневых испытаний с двусторонним трубчатым пламеотражателем с водяным охлаждением (позволяли шарнирно закреплять А-4 целиком в двух плоскостях); две стартовые площадки; площадку для холодной калибровки двигателей. На ИС-7 проводились и статические огневые испытания, и пуски ракет. ИС-7 во время статических огневых испытаний выдерживал динамическую нагрузку до 200 тонн.

ИС-8

Стенд для статических огневых испытаний камер сгорания А-4 и калибровки. На ИС-8 можно было под давлением нагнетать топливо в топливный бак ракеты, поэтому проводились испытания узлов на расчетный срок службы. Хотя основными клапанами управляли вручную (!), высококвалифицированная команда могла испытывать на ИС-8 две камеры сгорания в час.

ИС-9

Двойной испытательный стенд для статических огневых испытаний камер сгорания «Вассерфаль» и ракеты в целом.

ИС-10

Располагался рядом с ИС-7; использовался как его часть, но имел отдельную стартовую площадку и собственный центр управления. На ИС-10 запускались двигательные компоненты А-4, например аккумуляторы Фау-2.

ИС-11

Считалось, что на ИС-11 будут испытываться серийные ракеты А-4. На стенде предполагалось проводить статические огневые испытания для калибровки и контроля ка чества продукции подземного завода «Миттельверк». На стенде можно было полностью проверить одну ракету в день. Предполагалось, что 10 процентов серийных ракет будут испытываться на ИС-11 и двух идентичных стендах, которые так и не были построены. На самом деле за короткое время существования ИС-11 на нем провели только 40 статических огневых испытаний. Запущенный в работу в июне 1943 года, он был уничтожен в ходе воздушного налета 18 июля 1944 года. На ИС-11 было следующее оборудование: четыре стенда для предстартовой подготовки с возможностью выполнения холодной калибровки, устройство для тестирования отклонений в карданном подвесе и один односторонний трубчатый пламеотражатель с водяным охлаждением.

ИС-12

ИС-12 – кодовое название предполагаемой стартовой площадки, на которую ракету А-4 следовало буксировать при помощи подводной лодки. Однако проект так и остался на стадии предварительного проектирования. К концу войны были построены некоторые аппараты: экспериментальный буксир, несколько погрузочно-разгрузочных механизмов, а также пламеотражатели.

«Швимвесте»

«Швимвесте» – «спасательный жилет» – кодовое название плавучего стенда для статических огневых испытаний, пришвартованного в гавани Пенемюнде. На нем было проведено несколько испытаний «Вассерфаля».

Примечания

1

Электричка.

2

«Строение Вюртемберг». (Здесь и далее примеч. пер.)

3

«Женщина на Луне» (нем. Frau im Mond, 1929) – один из первых художественных фильмов, в котором показано космическое путешествие.

4

Митти Уолтер – герой фильма «Тайная жизнь Уолтера Митти» (США, 1947) – мечтательный корректор бульварного чтива, любящий представлять себя героем фантастических приключений.

5

Тестирование вооружения.

6

«Хайди: годы странствий и учебы» – рассказ Джоанны Спайри о маленькой девочке, живущей в Швейцарских Альпах.

7

Оберберграт – старший горный советник.

8

Берграт – горный советник; чин соответствовал рангу полковника.

9

Тотила– король остготов (541–552). Войско Тотилы, в котором были рабы и колоны, нанесло ряд поражений Византии, стремившейся завоевать королевство остготов.

10

Ириум– предполагаемый ингредиент зубной пасты Pepsodent, якобы борющийся с кариесом.

11

Хоуп Боб – американский комик, актер театра и кино, теле– и радиоведущий, который 18 раз вел церемонию вручения премий «Оскар».

Content

Дитер К. Хуцель
Ракетный центр Третьего рейха. Записки ближайшего соратника Вернера фон Брауна. 1943–1945

Глава 1. Дорога в Пенемюнде

Глава 2. В Пенемюнде

Глава 3. Научным фантастам и не снилось!

Глава 4. Работа и бедствие

Глава 5. На стартовом столе

Глава 6. Суперинженеры

Глава 7. Неудачи ракетостроения

Глава 8. Срыв пламени

Глава 9. Пенемюнде в состоянии войны

Глава 10. Работники Пенемюнде

Глава 11. Гибель Пенемюнде

Глава 12. Эвакуация и побег

Глава 13. Спрятать…

Глава 14. …И найти

Глава 15. Сдача в плен

Глава 16. Как возродившаяся птица феникс

Глава 17. Операция «Ответный огонь»

Глава 18. Женитьба и расставание

Глава 19. Операция «Скрепка»

Приложения

Приложение А. Ракетная техника в германии

Историческая справка

Приложение Б. Немецкие ракеты серии «А»

Приложение В. Экспериментальная база в Пенемюнде

Примечания