Перикл

Энциклопедический словарь

Брокгауза и Ефрона,

т. XXXXV. СПб., 1895

Перикл — знаменитый государственный деятель Афин, с именем которого обыкновенно связывается представление о поре расцвета афинской демократии, греческой литературы и искусства (Периклов век). Сын Ксантиппа, победителя при Микале, и Агаристы, племянницы Клисфена, он родился между 500 и 490 гг. до Р. X. Особенно сильное влияние оказал на него Анаксагор своей возвышенной философией, признававшей разум началом регулирующим и управляющим. Начал свою карьеру Перикл воином, а затем вступил на общественно-политическое поприще. Сам знатного происхождения (по матери Алкмеонид), он примкнул, однако, к демократической партии. Его первым делом было выступление обвинителем в процессе против Кимона, главы аристократической партии, по поводу его действий во Фракии. Перикл был другом Эфиальта, тогдашнего вождя демоса; основываясь на Плутархе, полагали даже, что именно Перикл был истинным виновником и инициатором реформы ареопага, проведённой Эфиальтом и положившей конец политическому влиянию этого учреждения; но это противоречит свидетельству Аристотеля (в «Афинской Политии»). Со смертью Эфиальта (462-461) руководство демократической партией перешло к Периклу. В то время на первом плане стояла борьба с внешними врагами, требовавшая страшного напряжения сил, так как Афинам приходилось воевать и в Египте (с персами), и в самой Элладе (с Коринфом, Эпидавром, Эгиной, затем и со Спартой). Перикл участвовал в битве при Танагре, в которой афиняне были побеждены спартанцами (457). Когда под влиянием этой неудачи обнаружилась реакция в пользу изгнанного посредством остракизма (во время борьбы из-за реформы ареопага) Кимона, то Перикл пошёл навстречу народному желанию и сам внёс предложение о возвращении своего соперника из изгнания раньше срока. Когда спартанцы, вопреки заключённому в 451-450 гг. перемирию, вторглись в Среднюю Грецию, чтобы помочь дельфийцам против фокидян, Перикл тотчас после их удаления возвратил фокидянам обладание дельфийским святилищем. Вскоре в Беотии поднялось восстание против афинского господства; Толмид, поспешивший туда, вопреки совету Перикла, с небольшими силами, пал в битве при Коронее (447-446), окончившейся поражением афинян; вслед за тем восстала Эвбея, отложилась Мегара, спартанцы вторглись в Аттику. Перикл, переправившийся было с войском в Эвбею для подавления восстания, должен был спешить на спасение Аттики. Действуя с большой осторожностью и не вступая в битву, он достиг отступления спартанцев, что объясняли подкупом. Теперь Перикл направил все силы на покорение Эвбеи, которая и подчинилась афинянам. В 445 г. между Афинами и Пелопоннесским союзом заключён был тридцатилетний мир (иначе Периклов), по которому афиняне отказались от всего, что принадлежало им в Пелопоннесе, и возвратились к тому положению, какое занимали до войны; оба союза взаимно признали друг друга. С прекращением войны снова возгорелась борьба внутренняя. Столкновение произошло по вопросу об употреблении союзной казны на украшение города: глава аристократической партии Фукидид находил такое употребление несправедливым. Перикл имел опору преимущественно в городском населении, его противник, вероятно, — в сельском. Только остракизм мог положить конец борьбе, и Фукидид принуждён был отправиться в изгнание. Влияние Перикла достигает теперь своей высшей степени. В течение почти 15 лет он правит Афинами без соперников; из года в год он избирается в стратеги, облекается иногда особыми полномочиями. Значение Перикла основывалось, однако, не столько на этой должности, в то время очень важной, сколько на самой его личности. Перикл являлся благороднейшим типом эллина, в котором гармонически сочетались разнообразные таланты и качества. При тогдашнем строе Афин всего важнее был талант ораторский, столь необходимый для того, кто желал подчинять своей воле народное собрание. Перикла называли олимпийцем; говорили, что он мечет перуны, поражая своим словом, как громом и молнией, и что само убеждение восседает на его устах. С талантом ораторским, со способностями государственного человека, с опытностью и благоразумием полководца Перикл соединял высокую честность и бескорыстие, простоту и умеренность в образе жизни. Почти всё время посвящал он государственным делам; единственным развлечением для него служила беседа в домашнем кругу, среди друзей, избранных умов и талантов Греции. В его доме сходились философы, как Анаксагор, Зенон, Протагор, молодой Сократ, поэты, как Софокл, художники, как Фидий и архитектор-философ Гипподам. Душой этого кружка была талантливая, образованная Аспазия. Демагогом в позднейшем смысле слова Перикл не был, хотя при нём афинская демократия и достигла своего расцвета. «Перикл, — говорит Фукидид, — был первый из афинян своего времени, сильный словом и делом... Стоя во главе государства в мирное время, он правил умеренно и охранял безопасность. Афины достигли при нём высшего могущества... Не столько масса руководила им, сколько он — массой, потому что он приобрёл власть, не прибегая к недостойным средствам, и не имел вследствие этого нужды льстить толпе, но, пользуясь уважением, мог и резко противоречить ей. Когда он видел, что афиняне не вовремя смелы, он своими речами пробуждал в них страх — и наоборот, видя их падающими духом без основания, внушал им смелость. По имени это была демократия, на деле же — господство лучшего мужа». Перикл не был реформатором, пролагающим новые пути: по творчеству и смелости мысли он уступал некоторым из своих предшественников, и его реформы — лишь один из моментов в последовательном, органическом развитии афинской демократии, естественное и логическое следствие предшествовавшего хода афинской истории. Перикл — лишь продолжатель дела Солона, Клисфена, Фемистокла. Неизвестно, способствовал ли Перикл открытию зевгитам доступа к архонтству (457-456) и к восстановлению так называемых судей по демам (453-452); он несомненно внёс закон касательно права гражданства (451-450), по которому тот не мог иметь этого права, кто не происходил от афинянина. Чем больше стекалось разного люду в Афины и чем больше прав и выгод предоставлялось афинскому демосу, тем более казалось необходимым сохранить эти права только за настоящими афинянами и удалить из среды гражданства посторонние элементы. Затем Перикл ограничил права ареопага ещё более, нежели Эфиальт (в чём состояло это ограничение — неизвестно). Главной и наиболее характерной реформой его является введение денежного вознаграждения гелиастам (первоначально 1 обол), членам совета (1 драхма пританам и 5 оболов остальным)[1], войску и флоту. Введение платы гелиастам (присяжным) источники объясняют тем, что иначе Перикл не в состоянии был соперничать с богатым и щедрым Кимоном; но это нововведение вызывалось необходимостью и стоит в связи с расширением деятельности гелиэи (суда присяжных). Не будь вознаграждения, не было бы и нужного числа гелиастов; суд очутился бы в руках одних знатных и богатых и не был бы народным; это учреждение тем важнее было не допускать, чтобы оно оказалось в руках одной аристократической партии; наконец, отправление обязанностей судьи по делам не только сограждан, но и многочисленных союзников было немалым трудом, и плата являлась тут вполне заслуженным вознаграждением. То же, ещё в большей степени, можно сказать о плате членам совета, а также о жалованье войску и флоту ввиду войн 50-х гг. и продолжительных морских манёвров в мирное время. Плата за посещение народного собрания введена не при Перикле, а лишь в начале IV в. Что касается феорикона (зрелищных денег), то тут возникает сомнение: если феорикон отличать от диобелии и видеть в последней отдельную от него денежную раздачу в праздники, то мы имеем основание введение феорикона приписывать Периклу; если же отождествлять их согласно обычному мнению, то введение феорикона нужно приписать не Периклу, а Клеофонту, по словам Аристотеля (в «Афинской Политии») впервые введшему диобелию (в конце V в.). При Перикле получила большое развитие система колоний и клерухий, служивших средством поднятия благосостояния наименее состоятельных граждан путём наделения их землёю за пределами Аттики. Клерухии являлись в то же время наблюдательными постами, опорой и охраной афинского могущества; они имели также большое торговое значение. При Перикле они основывались обыкновенно в важных стратегических или торговых пунктах. Так, афинские клерухии поселены были в Херсонесе Оракийском для поддержки тамошних греков, в отдалённом Синопе и в некоторых других припонтийских рородах, на островах Наксосе и Андросе и, вероятно, на Имбросе и Лемносе. Во Фракии основана колония Брея. На нижнем течении Стримона, где был узел дорог, шедших по разным направлениям, и окрестности были богаты корабельным лесом и драгоценными металлами, основан Амфиполь (437); в Италии, недалеко от прежнего Сибариса, положено начало Туриям, куда отправились поселенцы из разных греческих городов. В связи с демократическим направлением Перикловой политики находится и его строительная деятельность. С одной стороны, она имела целью укрепление и украшение города, с другой — доставку заработков городскому населению, массе рабочих и ремесленников; «весь город, — выражаясь словами Плутарха, — находился как бы на жалованье, сам себя украшая и в то же время содержа». И в строительной деятельности Перикл является, в сущности, лишь продолжателем и завершителем дела своих предшественников, в том числе Кимона. Ещё в 457 г., около времени танагрской битвы, возведены были так называемые Длинные стены, из которых одна шла от Афин к Пирею, другая — к Фалеру; но пространство между ними не было защищено. Чтобы завершить укрепление Афин и сделать их неприступными, по предложению Перикла построена была третья, так называемая «средняя» или «южная» стена, между двумя уже существовавшими, параллельно северной и недалеко от неё, т. е. от Афин к Мунихии. С возведением этой стены значение Пирея ещё более поднялось. При Перикле он был перестроен вновь; арсеналы, верфи, доки приведены в исправность, число их увеличено; военная гавань отделена от торговой; на берегу последней тянулись хлебные магазины, из которых самый большой построен при Перикле; при нём же построена и биржа. В Афинах воздвигнуты замечательные памятники искусства, по выражению Плутарха, «величественные по своей громадности, неподражаемые по красоте и изяществу», которых «и время не коснулось, как будто кто вдохнул в них вечно цветущую жизнь и нестареющую душу». При Перикле закончена постройка Парфенона, начатая ещё при Кимоне или, быть может, даже при Фемистокле (мнение Фуртвенглера, Бузольта), начат Эрехтейон, построены так называемые Тезейон и Пропилеи, вне Афин на мысе Сунии — храм Афины, в Рамне — храм Немезиды; в Елевсине возобновлена постройка святилища для мистерий. Созданы статуи Афины Промахос, Афины Лемнии и Афины Парфенос. Украшенные такими зданиями и произведениями Фидия, Афины являлись как бы «школой» и столицей Эллады. Средства на украшение города брались не только из союзной казны, но также из городской кассы, из храмовых сумм и проч., причём деньги союза употреблялись, по-видимому, лишь на такие здания и произведения, которые имели какое-либо отношение к союзу или его покровительнице, богине Афине. Несмотря на крупные расходы, финансы Афин никогда не были в таком цветущем состоянии, как при Перикле. Понимая, каким могущественным орудием являются денежные средства, особенно на случай войны, Перикл старался увеличить финансовые силы Афин. В середине 30-х гг. в казне хранилось 9700 талантов и ещё к началу Пелопоннесской войны, несмотря на громадные издержки по постройке Пропилеев и на осаду Потидеи, в ней оставалось 6000 талантов, не считая священных предметов, которыми в крайнем случае государство также могло воспользоваться. В самом управлении финансами господствовали порядок и строгая отчётность, о чём свидетельствуют дошедшие до нас постановления: одно из них определяет порядок уплаты долга «другим» (кроме Афины) богам и полагает основание казне этих богов, другое касается казны богини Афины. Материальное благосостояние афинян в век Перикла достигло своего высшего развития. Владычествуя на море, они властвовали и над торговлей, господствовали на денежном рынке. Их торговые связи обнимали Восток и Запад; Афинам принадлежало посредничество между восточной и западной половинами Средиземного моря; они были торговым центром и главным складочным местом греческого мира, богатейшим и многолюднейшим городом, Пирей — самой оживлённой гаванью. Сюда свозились самые разнообразные продукты из отдалённых краёв. Главную силу Афин Перикл видел во флоте и обращал на него особенное внимание. Афинский флот состоял при нём из 300 триер. Перикл завёл морские манёвры, происходившие ежегодно в течение 8 месяцев. Сухопутное войско при Перикле состояло из 29 000 гоплитов разных категорий, 1600 всадников, 200 конных и 1600 пеших стрелков. Внешняя политика Перикла направлена была к расширению сферы влияния Афин и к упрочению и охранению существующего. Перикл был враг рискованных предприятий, от которых старался удержать афинян. Борьба с Персией прекратилась. Экспедиция Перикла к Херсонесу Фракийскому имела в виду лишь оказать помощь тамошним грекам; экспедиция в Понт (Чёрное море), предпринятая им во главе многочисленного и блестящего флота, имела целью, кроме того, показать во всём блеске могущество Афин, подчинить их протекторату припонтийские города и упрочить торговые связи, что было особенно важно, так как из припонтийских стран Аттика получала столь необходимый для неё хлеб и многие другие продукты. На Западе заключены были договоры с Эгестой (ещё около середины V в.), затем, накануне Пелопоннесской войны — с Регием и с Леонтинами (433-432). Перикл сделал попытку созвать в Афины национальный конгресс из представителей греческих городов по вопросам религиозно-национальным, в интересах мира и общей безопасности; но попытка эта не удалась вследствие противодействия Спарты. Зависимость союзников от Афин при Перикле увеличилась, союзная казна с острова Делоса перенесена была в Афины (вероятно, в 454 г.); но это было лишь естественным развитием процесса, начавшегося уже раньше, ещё при Кимоне, и заключавшегося в том, что члены Делосско-Аттического союза из автономных мало-помалу превращались в зависимых. Общая сумма ежегодного фороса (дани) перед Пелопоннесской войной равнялась, по Фукидиду, 600 талантам, а по надписям — приблизительно 400-500 талантам. Характерно, однако, что, несмотря на перенесение казны, форос при Перикле не увеличивался, а, напротив, с прекращением войны 50-х гг. обыкновенно понижался. Тем не менее союзники были недовольны своей зависимостью, особенно аристократическая партия, вообще враждебная Афинам. В 450-449 гг. произошли смуты в Милете; в 440 г. восстал Самос, бывший автономным союзником и имевший сильный флот. В восстании приняла участие и Византия. Перикл, разбив самосский флот у Трагии, осадил Самос; несмотря на применение усовершенствованных орудий, прошло около 9 месяцев, прежде чем Самос сдался, обязавшись выдать флот, срыть стены, дать заложников и уплатить контрибуцию. Пока Афинам не грозил внешний враг, они могли справляться с недовольными союзниками; опасность увеличилась, когда началась Пелопоннесская война. Когда Керкира, вступившая в столкновение с Коринфом, обратилась в Афины, ища там союза, то Перикл склонил афинян в пользу этого союза, ввиду того что Керкира обладала сильным флотом и занимала важное географическое положение на пути в Италию. До тех пор старавшийся сохранить мир, Перикл высказался теперь в народном собрании против требований спартанцев, видя в них лишь предлог к заранее решённому разрыву. Он старался ободрить афинян, указывая на их богатые денежные средства и сильный флот; он предостерегал лишь от рискованных предприятий, и согласно его совету, афиняне дали ответ, сводившийся к тому, что «сами они войны не начнут, но с тем, кто начнёт её, будут сражаться». К общим соображениям в пользу войны у Перикла могли присоединяться и мотивы личные: положение его начинало колебаться; против него была крайняя демократическая партия; враги, не смея ещё нападать на него самого, преследовали процессами его друзей — Анаксагора, Фидия, Аспазию. Перикл мог надеяться, что война отвлечёт внимание от внутренней борьбы, заставит умолкнуть мелкие интриги и раздоры, даст почувствовать всю необходимость его для государства. Первый год войны закончился торжественным погребением павших в бою воинов, причём Перикл произнёс знаменитую речь, приводимую Фукидидом и являющуюся, быть может, больше произведением самого историка — речь, в которой прославлялась и идеализировалась афинская демократия. На следующий год, когда в Афинах появилась чума, положение Перикла было тяжёлое. Предпринятая под его начальством экспедиция к берегам Пелопоннеса не имела существенного результата; подавленные бедствиями афиняне негодовали на него, винили во всех несчастиях и готовы были просить мира у Спарты. Перикл созвал народное собрание и убеждал не падать духом, терпеливо переносить невзгоды и прервать переговоры со Спартой. Афиняне последовали совету Перикла, но недовольство не прекратилось. Он не был избран вновь в стратеги и, с целью окончательно уничтожить его влияние, был даже обвинён в растрате денег и приговорён к штрафу. Правда, вскоре Перикл опять был призван к государственной деятельности, но прежнее влияние к нему не возвратилось; силы его падали, и осенью 429 г. он умер.

Моей жене Галине Сергеевне посвящаю

ПРОЛОГ

Тело Ликурга было сожжено, а пепел развеян над морем у берегов Кипра. С той поры волны разнесли частицы Ликургова пепла по всем морям и заливам, омывающим Элладу. Возможно, что и в этой волне, тихо подкатившейся к ногам Перикла, — крохотная частица, мельчайший атом того, что прежде именовалось Ликургом, было живым человеком, который мыслил, властвовал над другими людьми, над Пелопоннесом и устанавливал законы — законы Ликурга.

По чьей вине творил он законы? По воле богов или по воле обстоятельств?

Одни отвечают: по воле богов, другие — по воле обстоятельств. Так ставят вопрос и так отвечают на него обыкновенные люди.

Полководец Ксантипп, отец Перикла и его первый учитель, не был обыкновенным человеком, а потому на вопрос, кто и что руководит человеком, отвечал иначе, чем все. «Ты сам себе и бог и обстоятельства, — поучал он сына. — Если у тебя есть цель, страсть и ум, ты будешь властвовать над собой и над своею судьбой». Он ставил сыну в пример Ликурга. И Солона. О Фемистокле же, великом победителе персов, говорил: «А этого ты сам видишь. Наблюдай».

Времена Ликурга и нынешний день разделяют века. Солон умер за шестьдесят пять лет до рождения Перикла. Фемистокла изгнали из Афин, когда Периклу исполнилось двадцать пять. Перикл хорошо знал славного стратега: он участвовал в битвах под его началом, ходил с ним в дальние морские походы, в Халкидику, Эолиду и Ионию, где украсил свой меч первыми боевыми зазубринами, внимал страстным речам Фемистокла, овладевая искусством красноречия, участвовал в празднествах, устраиваемых афинянами в честь побед Фемистокла, и испытал несказанную сладости, купаясь в лучах его славы. Фемистокл и теперь жив, нашёл убежище при дворе персидского царя, скрываясь от афинян, приговоривших его к смертной казни. Может ли человек сам пожелать себе такой судьбы — стать врагом своих друзей и другом своих врагов? Что помешало Фемистоклу прожить жизнь и встретить свой смертный час в славе и почестях на родной земле? Боги и обстоятельства? Или он неверно выбрал цель жизни и ему не доставало страсти и ума?

Трудно поверить, что он сознательно, без вмешательства богов и обстоятельств, растоптал своё счастье. Значит, всё-таки боги и обстоятельства привели Фемистокла к столь печальному концу. А цель у него была высокая, и страсть могучая, и ум недюжинный.

Конечно, не боги затуманили разум и ослепили афинян, вынесших Фемистоклу несправедливый приговор, не обстоятельства. Боги — чисты, а неблагоприятные обстоятельства для людей честных и мужественных создаются по воле врагов, которым помогают бесчисленные людские пороки. Достоинств мало, а пороков — тьма. Потому и написано на стене Дельфийского храма: «Худших большинство». Даже хороший человек сохраняет своё достоинство ценою ежедневных побед над собственными пороками.

Перикл это знает не только потому, что так говорит Анаксагор, ставший его учителем после смерти отца. Он сам ежедневными усилиями искоренял в себе лень, равнодушие, неразборчивость в выборе друзей и удовольствий, природную робость, брезгливость к простолюдинам, неумение держать слово, зависть, высокомерие. Он — аристократ, потомок древнего рода Алкмеонидов, в котором пороки вытравливались не только воспитанием и усилием воли, но и кровью, страданиями, смертью.

И всё же пороки не изжиты до конца. А что говорить о тех, для кого они — как перья для птицы, как привычная одежда, как само невежество, с которым человек приходит в этот мир и которое является источником всех пороков, ибо для невежества ничто не различимо — ни благо, ни истина, ни гармония.

Пороки боятся трёх вещей: воспитания, образования и законов. Воспитание и образование — дело частное. А законы обязательны для всех. Пороки боятся законов, если за исполнением законов следят достойные люди. И если эти законы написаны достойными людьми.

Перикл провёл инспекцию Длинных стен, соединявших Афины и Пирей, и теперь стоял на берегу в бухте Мунихий, любуясь стройными рядами боевых триер. И Длинные стены, и триеры — надёжная безопасность Афин. Эти стены и этот флот построены заботами Перикла. Длинные стены защищают дорогу, соединяющую Афины с Пиреем, военным и торговым портом. Даже в случае крайней опасности, если врагу удаётся осадить Афины, выход к морю, и, стало быть, к спасению для афинян всегда остаётся открытым. Боевые триеры готовы сняться с якорей, чтобы помчаться на помощь любому острову, любому городу, входящему в Делосский союз, в котором главенствуют Афины, или возглавить карательную экспедицию против тех, кто взбунтовался, объявил о своём отпадении от Делосского союза, переметнулся на сторону врага. Главный враг Афин и Делосского морского союза — Персидское царство, главный соперник — Пелопоннесский морской союз, который может стать врагом, что уже случалось не раз в недавние времена.

Аттика обижена природой: она бедна хлебом, лесом, металлами, производит немного тканей и кожи. Даже вина, которое так любят афиняне, здесь мало, и его приходится завозить с островов Эгейского моря. Нужно завозить также хлеб, металлы, древесину, ткани, кожу, масло, специи, благовония, красители, украшения для женщин, оружие для мужчин. Словом, достаток Аттике обеспечивает торговля, главным образом морская. Но вот чем могут похвастаться афиняне перед прочим миром — наилучшим государственным устройством, свободным духом, мужеством и талантами.

Пирей — торговая столица Аттики. Пелопоннес живёт торговлей Коринфа в западных морях, и Мегар — в восточных. Народное собрание Афин уже не раз требовало потеснить коринфских купцов и запретить мегарцам торговать в Пирее и в городах Делосского союза. Разумеется, в наказание Пелопоннесу за его постоянное вмешательство в ссоры городов и островов Делосского союза. Хотя главный смысл этих требований, конечно же, в другом: в неукротимой жажде афинян первенствовать в торговле в восточных и западных морях.

Это правда, что афиняне выстрадали наилучшее общественное устройство, имя которому — демократия, народовластие, когда все свободные граждане обладают равными правами и в равной мере участвуют в делах своего государства, где ценится достоинство человека, а не его происхождение или имущественное положение, где над всеми царствует закон, утверждённый самим народом. Всё испробовано и отвергнуто афинянами: царская власть, тирания, олигархическое правление, аристократическое, ибо всем им присущ непоправимый изъян — меньшинство властвует над большинством. Афины избрали для себя демократию. И, может быть, со временем придумают что-то лучшее. Они стремятся устанавливать демократию также во всех союзных городах — ради утверждения справедливости.

А там, за Сароническим заливом, господствуют цари и олигархи. Таков Пелопоннес, таков Лакедемон.

Очередная волна совсем близко подползла к ногам Перикла, и он сделал шаг назад, отступая от неё. И снова вспомнил о Ликурге, да и не мог не вспомнить: Ликург создал Лакедемон, государство спартиатов и его законы.

Ликург был потомком Геракла в двенадцатом колене, сыном спартанского царя Эвнома от его второй жены. Первая жена родила Эвному сына Полидекта, которому и досталось царство после смерти Эвнома. Но Полидект прожил недолго, и трон по праву перешёл к Ликургу. Впрочем, вскоре Ликург узнал, что вдова Полидекта беременна, и объявил, что передаст царский трон новорождённому, если это будет мальчик. Родился мальчик. Ликург вынес младенца к народу и объявил: «Вот ваш царь, спартанцы!»

Ликург стал опекуном нового царя, но враги его стали распространять слух, будто Ликург намеревается убить младенца, чтобы вернуть себе трон. Этот ужасный слух выпорхнул из царского дворца, из уст самой матери-царицы и её брата. Ликург так оскорбился, что решил покинуть Спарту. Это было тем более разумно, что младенец мог умереть от болезни, его могли убить заговорщики, а вина в его смерти всё равно пала бы на Ликурга.

Он уехал на Крит, затем отправился в Ионию, оттуда в Египет, в другие страны. И всюду изучал законы, по которым жили посещаемые им государства, надеясь собрать лучшее, чтобы затем передать их в Спарту, на родину, где жизнь, к несчастью, была устроена ужасным образом: кучка богатых спартиатов купалась в роскоши, а прочие прозябали в нищете, нравы были дикие, воспитанием юношества никто не занимался, власть то тиранов, то разнузданной толпы накатывала на Спарту, как волны на берег.

Ликург был царём Спарты меньше года, но многие спартанцы успели полюбить его за доброту, ум и справедливость. И когда он уехал, стали жалеть о нём, искать способ вернуть его на родину.

Ликург, вняв просьбам соотечественников, в конце концов вернулся и стал советником царя Харилая, своего племянника, которому он некогда уступил царский трон. Харилай увидел в Ликурге подлинного наставника и стал исполнять всё, что тот ему советовал.

Желая знать, правильно ли он поступает, и заручиться поддержкой богов, Ликург вскоре по возвращении в Спарту отправился в Дельфы к пифии — и та прорекла ему:

Се наконец, о Ликург, приступаешь ты к тучному храму,

Зевсу любезный и всем на Олимпе обитель имущим!

Богом приветить тебя или смертным приветить, не знаю.

Но уповаю, Ликург, что более бог ты, чем смертный.

Когда же Ликург спросил, хороши ли те законы, которые он привёз в Спарту, пифия ответила, что лучше его законов нет ни в одном государстве. «Любезный Зевсу» тотчас вернулся в Спарту и приступил к великим преобразованиям.

Прежде всего он учредил Совет старейшин, назначив в него двадцать восемь своих верных сторонников. Совет старейшин стал непреодолимой преградой на пути безрассудств и произвола, которые, увы, так часто обуревают и царей и толпу, — врагом деспотизма и охлократии. Совет старейшин призван был защитить царя от толпы и народ — от царского своеволия. Так был достигнут в Спарте внутренний мир. Мир, но не благополучие.

Благополучие спартанцам принёс другой закон Ликурга, который касался земельного вопроса: Ликург убедил всех землевладельцев отказаться от своих земельных владений в пользу государства, а затем, собрав земли, поровну разделил их между всеми спартанцами. Тридцать тысяч участков получили периэки, свободные граждане Лаконии, и девять тысяч — собственно спартанцы, полноправные граждане Спарты, воины, на которых работали илоты, государственные рабы. Теперь каждый земельный участок приносил его владельцу ежегодно от семидесяти до восьмидесяти медимнов[2] ячменя, небольшое количество вина, масла и овощей, которых, по мнению Ликурга, было достаточно, чтобы жить не болея, в добром здоровье, ни в чём другом не нуждаясь. В Спарте не стало несчастных голодных и бессовестных обжор.

К тому же никто из мужчин теперь не обедал дома. Ликург установил для спартанцев совместные трапезы, сисситии. Теперь они ели за общим столом и только то, что было предписано законом. За столом собирались по пятнадцать человек, и повара выставляли им то, что было положено, ни больше ни меньше. Ведь каждый участвовал в сисситиях с равной долей взноса, которая ежемесячно составляла один медимн ячменя, восемь хоев[3] вина, пять мин[4] сыру, две с половиной мины винных ягод и немного денег, чтобы купить для общего стола масло, соль и другие продукты. За общим столом отныне обедал и царь.

А чтобы окончательно уничтожить в Спарте неравенство, Ликург велел чеканить железные деньги, изъяв из обращения все золотые и серебряные монеты. Новые деньги были тяжелы, достоинства чрезвычайно малого, к тому же не подлежали ни переплавке, ни перековке из-за низкого качества металла — были хрупкими и разъедались ржавчиной при долгом хранении. Десять мин в новых деньгах занимали в доме целую кладовую, а перевезти их можно было только на телеге. Деньги нельзя было копить, их не брали в других государствах, в таких деньгах невозможно было тайно получить взятку — мздоимцу даже для малой взятки понадобился бы мешок, который он не в силах был бы поднять. По этой же причине их нельзя было украсть. Иностранные купцы не заходили в прибрежные города Спарты всё из-за тех же денег. Не стало в Спарте ни золотых украшений, ни драгоценных камней, ни дорогих одежд, ни роскошной утвари.

Ликург запретил зарубежные путешествия, чтобы спартанцы не развращались, наблюдая иную жизнь. В Спарту был также закрыт доступ иностранцам.

Вершиной законодательства Ликурга стали законы о воспитании юношества, которые делали каждого спартанца закалённым, мужественным воином, не боящимся никаких испытаний и самой смерти. О спартанцах говорили: «Лучше всю жизнь есть со спартанцами чёрный ячменный хлеб, чем встретиться с ними в бою».

Когда важнейшие из законов Ликурга вошли в жизнь, когда в Спарте воцарились желанные порядок и мир, Ликург созвал Народное собрание и объявил, что отправляется в Дельфы за новым оракулом, поскольку хочет узнать, что ещё нужно сделать для процветания Спарты. Он взял с собравшихся клятву, что они ничего не изменят в государстве, пока он не вернётся из Дельф.

На самом же деле царь задумал покинуть Спарту навсегда, чтобы спартанцы, соблюдая данную клятву, жили по его законам вечно. На Крите Ликург уморил себя голодом, завещав друзьям сжечь его труп, а пепел бросить в море. Таким завещанием он хотел избавить спартанцев от искушения перевезти в Спарту его останки и тем освободить себя от клятвы — дескать, правитель вернулся и, стало быть, они могут нарушить его законы.

Ликург не вернулся, но частица его пепла — в каждой набегающей на берег волне... Время разъедает установления Ликурга, как ржавчина разъедает железные деньги. Вот и Плистоанакт, молодой спартанский царь, сын Павсания, взойдя на трон, побывал в гостях у ионийских тиранов и персидских сатрапов, наслаждаясь их щедрым гостеприимством и роскошью дворцов, о чём, говорят, теперь тоскует среди грубых и бедных соотечественников, довольствуясь на сисситиях похлёбкой, чёрным хлебом и кислым вином...

Афиняне издавна стремились устроить свою жизнь иначе, чем спартанцы, потому что более всего ценят свободу и естественный порядок вещей. Драконт, который правил Афинами до Солона, так боялся свободолюбия афинян, что ввёл законы, которые едва не погубили их. Да и служил он не афинскому народу, а кучке разжиревших на чужих бедах собственников, к которой принадлежал и сам. За долги свободный афинянин превращался в раба и мог быть продан иноземцам. За любое посягательство на собственность богатеев афинян подвергали смертной казни — украл ли он несколько колосьев с чужого поля, или горсть маслин из чужого сада, или лепёшку с лотка торговца. О законах Драконта говорили, что они написаны кровью.

Солон, став архонтом и получив от народа чрезвычайные полномочия, отменил все законы Драконта, кроме одного — закона об убийстве, по которому виновного приговаривали к смертной казни. Прежде всего Солон простил афинянам все долги и впредь запретил ссужать кому-либо деньги «под залог тела». Свободный афинянин не мог отныне превратиться в раба из-за долгов. Кроме того, Солон выкупил всех афинян, проданных в рабство на чужбину, и вернул их на родину свободными гражданами. Он создал Совет Четырёхсот и созвал Народное собрание, Экклесию. Выборный Совет и Народное собрание решали отныне в Афинах все государственные дела, обсуждая их публично.

Пожалев девушек, которым из-за бедности трудно было сыскать себе жениха, Солон уничтожил обычай давать за невестой приданое, сказав, что женитьба не может быть доходным предприятием, что её цель — рождение детей, радость и любовь.

Он разрешил «дома радости», чтобы юноши не совращали друг друга и постигали искусство любви до вступления в брак.

Это он сказал, что об умерших надо говорить хорошо или ничего, запретил женщинам царапать себе лицо, рвать волосы и бить себя в грудь на похоронах, издал закон, по которому сын не обязан содержать отца, если тот не отдал его в учение, а ещё закон о наказании за праздность.

Солон осудил безучастное отношение граждан к общему делу и утвердил закон, по которому афинянин лишался гражданских прав, если во время междоусобных распрей не примыкал к какой-либо партии. Он говорил, что надо поощрять доброе и правое дело, а не дожидаться без риска, какая из партий победит.

Впрочем, как Солон ни старался для афинян, всегда находились осуждающие, кому его благодеяния казались недостаточными. Архонта постоянно осаждали толпы просителей и хулителей, доброхотов и противников.

«Трудно в великих делах сразу же всем угодить», — сказал Солон, устав от брани и похвал, и упросил афинян освободить его от архонтства хотя бы на десять лет, полагая, что во время его отсутствия афиняне привыкнут к его законам и успокоятся.

Он побывал в Египте, где беседовал с учёными жрецами о египетских богах и Атлантиде, жил на Крите у царя Филокипра, гостил в Лидии у Креза. В Афины Солон вернулся уже очень старым человеком и увидел, что смуты не улеглись, что государствам правит тиран Писистрат, который обманывает народ. Солон пытался умиротворить и образумить Писистрата, но его старания оказались тщетными. Да и прожил Солон всего два года после возвращения в Афины. Смерть настигла его, когда он сочинял поэму об Атлантиде. Говорят, что тело его сожгли, как и тело Ликурга, и пепел рассеяли по острову Саламину, который был завоёван во времена Солона для афинян.

Берега Саламина видны из Пирея. Возможно, что Саламин — самое значительное из завоеваний Солона: Саламин спас афинян во время персидского нашествия — они переселились туда, когда Ксеркс подошёл к Афинам, выиграв сражение при Фермопилах.

Перикл и его отец в те дни также спасались на Саламине. Они так торопились покинуть Афины — Ксеркс был уже совсем рядом, — что не успели взять с собой любимую собаку, которая затерялась в общей панике. На другой день к отцу Перикла пришли люди и сказали, что его собака лежит мёртвая на саламинском берегу — она, оказывается, не желая расставаться с хозяевами, бросилась в море и поплыла вслед за кораблём, на котором Перикл и его отец покидали Афины. У собаки хватило сил доплыть до Саламина, но на берегу она умерла от изнеможения.

Отец разрешил Периклу похоронить собаку на прибрежном холме у Трезена...

Не сам, конечно, Саламин спас афинян от персидского рабства и смерти, но Фемистокл, который уговорил афинян перебраться на Саламин, а затем разгромил персидский флот, заманив его хитростью в узкий пролив между Мегаридой и Саламином. Афины и вся Эллада были спасены. Афиняне вернулись в разрушенный персами город, восстановили его, окружили крепостными стенами, обустроили Пирей. В строительстве Длинных стен и пирейских причалов принимал участие Перикл.

Фемистокл по прошествии нескольких лет был изгнан из Афин по суду остракизма: афиняне всегда считали, да и теперь считают могущество вождей для себя тягостным, поскольку оно несовместимо с демократическими свободами. Герой рано или поздно становится тираном — таков, считают афиняне, непреложный закон, а поэтому изгоняют героев, не дав им согрешить против свободы.

Помня об этом, Перикл старается не выделяться ни в битвах, ни в других государственных делах, предоставляя возможность другим потрудиться на поприще славы. Ради пользы отечества, разумеется, но в соответствии с его, Перикла, планами и замыслами.

Покинув Афины, Фемистокл сначала жил на Пелопоннесе, в Арголиде. Но вскоре вынужден был бежать оттуда, против него ополчились враги и в Афинах и в Спарте, обвинив в заговоре против эллинов. Фемистокл убежал из Аргоса в Керкиру, оттуда — в Эпир, а из Эпира — в Персию, к персидскому царю, которого разбил у Саламина. Фемистокл и теперь там — персидский царь подарил ему три города: Магнесию, Лампсак и Миунт. Говорят, что Фемистокл живёт в Магнесии. Это он сказал об афинянах с обидой: «Они устают от тех, кто делает им добро».

Кимон, пришедший к власти после Фемистокла, потом повторил эти слова, когда и его, как Фемистокла, приговорили к изгнанию. Кимон отличился в битве с персами при Саламине, он перевёз со Скироса в Афины останки легендарного Тесея, некогда победившего Минотавра, очистил от персов всю Азию — от Ионии до Памфилии, подписал с Персией выгодный для афинян мир, победил фракийцев, подчинил Афинам весь Херсонес, захватил земли теосцев, укрепил Афинский морской союз. Очень возвысился Кимон и стал для афинян тягостным в своей славе. Афиняне обвинили его в том, что он не сделал для них ещё одно великое дело — не завоевал Македонию, хотя мог бы завоевать, если бы не заключил тайный предательский договор с македонским царём. Кимона изгнали из Афин на десять лет. Перикл приложил к этому руку, выступив с обвинительной речью против Кимона на суде. Его речь была не главной, но всё же...

После изгнания Кимона Перикл был избран стратегом и вождём народа. Кимон помнит об этом и ждёт, когда афиняне позволят ему вернуться...

Вот судьба тех, кто возлагает на себя бремя власти, тяжкое бремя, зная, что их ожидает неблагодарность народа, возможно, изгнание, позорная смерть и забвение. Но и слава, и благодарность, и любовь, пока не наступит роковой час.

Надо следовать Ликургу, который сказал: если власть — служение народу, то прекрасно всё — и жизнь, и смерть, и слава, и позор, когда они полезны государству. Надо принять эту судьбу, ибо она именно такова по своей природе и другой быть не может. Но она никогда не сбрасывает со счетов дела и мысли человека.

Возница прикрикнул на нетерпеливых лошадей, впряжённых в колесницу. Перикл оглянулся и кивнул вознице головой — пора было возвращаться в Афины.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Сократу было десять лет, когда афиняне изгнали Кимона, своего славного вождя и архонта, которому они были обязаны многими победами над персами и их союзниками. Периклу тогда было чуть больше тридцати. После изгнания Кимона Сократ не ощутил в своей жизни никаких перемен. Перикл же понял, что пробил его час: остракизму подвергается не только Кимон, но и вся его партия, родовитое племя аристократов. Симпатии афинян отныне стали принадлежать другой партии и другим вождям — вождям народа и, стало быть, Народному собранию — Экклесии — и гелиэе, а не Ареопагу, этому сборищу старых архонтов, известных лишь родовитостью, а не подлинными заслугами.

Великий Кимон был не только отважным воином и решительным политиком — этого у него не отнять, но и пьяницей, гулякой, мотом. А те, что заседают в Ареопаге, на холме Ареса, по преимуществу отличились в своё время лишь в домах гетер и пустой болтовнёй на Пниксе.

Эфиальт, друг Перикла, сказал, что время аристократов прошло и человек, идущий к власти, отныне должен опираться на партию народа, даже если он не питает особых симпатий к этому народу — только с ним он победит, получит власть, которую сможет употребить для блага и могущества Афин. Благо и могущество Афин — высшая цель гражданина, всё остальное — в лучшем случае только средство для достижения этой дели: аристократы, народ, союзные города, деньги, власть, жизнь и смерть. Афинам — вся любовь, и тогда Афины позаботятся о достойной жизни всех граждан.

Так говорил вождь демократов Эфиальт, штурмуя холм Ареса. Он преуспел в борьбе с Ареопагом, отнял у него право утверждать или не утверждать решения Народного собрания, право судить и приговаривать к смертной казни должностных лиц и многие другие права, обеспечивавшие Ареопагу исключительную власть в государстве, и вернул их Народному собранию, Совету Пятисот и гелиэе, суду присяжных — иными словами, народу. Эфиальт победил Ареопаг и погиб — враги убили его руками ничтожного Аристодика из Танагры.

Сразу же после убийства Эфиальта демократы назвали Перикла своим вождём, хотя в первые дни многим показалось, что они поторопились: внешний вид Перикла — он был похож на тирана Писистрата — и его манера держаться: кажущееся высокомерие, молчаливость, постоянное серьёзное выражение лица, на котором никто не видел улыбки, болезненное отвращение к фамильярности — всё это делало его непохожим на других вождей демоса, демагогов, этих общительных и, как правило, простоватых людей. Перикл был постоянно сдержан, строг и значителен, не участвовал в кутежах, в ночных похождениях друзей, не разбрасывался подарками — на свадьбе был только один раз, когда женился его близкий родственник, и один раз был хорегом: поставил в театре трагедию Эсхила «Персы». Но умом и сердцем он был вождём: умный, волевой и даже страстный. Впрочем, эта страстность внешне никак не проявлялась, разве что в речах, которые он произносил ровным голосом и, не в пример другим ораторам, не размахивая руками; но от этого его речи становились только более убедительными, мысли в них были чёткими, надёжно составленными и напряжёнными, как хорошо натянутая струна, рождающая высокий и чистый звук. Его выступления были коротки и доказательны. Не он трепетал от чувств, произнося монологи, а те, кто слушал их. Как Зевс Громовержец мечет молнии с Олимпийских горных высот, так и Перикл метал в толпу с трибуны на Пниксе слова. За это его прозвали Олимпийцем. Он был так искусен в ораторском искусстве, что даже очевидные вещи мог по своему желанию истолковать на свой лад. Фукидид, сын Мелесия, который возглавил аристократическую, враждебную Периклу партию после изгнания Кимона, жаловался на то, что Перикл побеждает его во всех публичных спорах не потому, что на стороне Перикла всегда оказывается Истина, а потому, что строй его речей неуязвим, из-за чего слушатели постоянно оказываются на его стороне. «Если бы я и Перикл состязались в борьбе и мне удалось бы повалить его, — говорил Фукидид, — он и тогда сумел бы доказать, что победа на его стороне».

Перикл был избран стратегом в тот же год, когда Кимон покинул Афины; ему сразу же доверили строительство Длинных стен — сооружений, соединивших под своей защитой Пирей и Афины на протяжении всех сорока стадий пути. Таким образом он продолжил дело Фемистокла, который говорил, что Афины никто не победит ни силой, ни измором, пока у них будет выход к морю через Пирей — главный военный и торговый порт Афин. Тогда же Перикл начал участвовать в военных походах, хотя и до этого бывал в сражениях и не раз отличался личным мужеством и полководческим мастерством.

Он был красив, но избегал женщин, а женившись на вдове своего родственника, стал и вовсе недоступен для них, полагая, что женщины — это всего лишь развлечения, на которые занятому государственному человеку не стоит тратить время.

Он и Сократа убеждал в этом, говоря:

— Женившись, человек освобождается для важных дел. Так что поскорее женись, Сократ. И всё то время, что ты проводишь с гетерами, ты употребишь с пользой для себя и для Афин.

— Для Афин будет полезнее, если я ничего не стану делать для них, — отшучивался Сократ. — А для себя я нахожу много пользы в домах гетер — там много вина, хорошая еда, веселье, ласки. Один мудрый человек сказал: надо соблюдать здоровый образ жизни, укреплять постоянно своё здоровье, чтобы затем растрачивать его в любовных утехах.

— Ты, конечно, наговариваешь на себя, говоря о любовных утехах, — заметил Перикл. — Тебе, как я давно приметил, присущи лишь две страсти: ты крошишь и шлифуешь камни и изводишь в спорах всех встречных. Как каменотёс — ты кормишь себя. А чего ты достигаешь спорами, Сократ?

— Тоже кормлю себя, — ответил Сократ. — Но не тело кормлю, а душу. Душа ведь питается мыслями, как чрево — вином и сыром. Кто питает одно тело, у того хиреет душа.

— А кто питает только душу?

— У того хиреет тело, — засмеялся Сократ — ответ был так очевиден. — Но с душой мы обретаем вечность, а с телом едва доживаем до восьмидесяти... Вот и суди, что важнее — питать душу или питать тело. Но лучше одновременно насыщать и душу и тело.

— Стало быть, ты всю жизнь будешь каменотёсом и софистом, — заключил Перикл.

— Нет, — возразил живо Сократ. — Из каменотёса я стану скульптором, ваятелем, а из софиста — философом.

— Философом? Это что же? Объясни, — попросил Перикл.

— Софист — просто мудрый человек. У него на всё есть ответ и доказательство. А философ — любит не просто мудрость, но истинную мудрость, он любит в мудрости истину и овладевает искусством обнаруживать её, а не только искусством убеждать других в том, что ему выгодно.

— Теперь я понял, почему жаловался на тебя Анаксагор, — ты донимаешь его вопросами о способе обнаружения истины. Так?

— Так.

— А он толкует тебе о способах доказательства желаемого, верно?

— Верно.

— И тебя это не устраивает.

— Да, не устраивает. А тебя, Перикл?

Сократ видел, как тень иронической усмешки скользнула по губам Перикла: по последнему вопросу, который задал ему Сократ, Перикл безошибочно определил, что Сократ уже сел на своего любимого конька, что в нём пробудился «философский зуд» — так Перикл называл Сократову страсть испытывать собеседника вопросами, — и приготовился к тому, чтобы унять в нём этот зуд, остановить водопад вопросов — Периклу было недосуг тратить время на философские препирательства с Сократом: он спешил в Толос, где в тот день заседали афинские стратеги. Этот разговор Перикл и Сократ вели на ходу, пересекая агору, старую площадь.

— Меня в науке Анаксагора всё устраивает, — ответил Сократу Перикл, ускоряя шаг. — Ив науке Дамона, — добавил он, вздохнув: Дамона афиняне подвергли тогда суду остракизма и изгнали из города, хотя Перикл этому противился — Дамон был учителем Перикла в юношеские годы, а потом и его советчиком, среди которых выделялись Анаксагор, Софокл, Фидий, Протагор, архитектор Гипподам и друг Перикла Периламп, который сопровождал его во всех военных походах, не занимая при этом никакой должности.

Дамона обвинили в том, что он склонял афинян к восстановлению тирании, когда, как он якобы говорил, один могучий и чистый голос будет вести главную мелодию, а все остальные станут ему подпевать. Дамон был музыкантом и теоретиком музыки. Он считал, что музыка — это голос бога, божественное наставление, в котором людям преподаются священные принципы гармонии, согласия, принципы совершенства и красоты. В демократии ему виделась какофония, безобразное рычание толпы, которое потрясает и разрушает основы гармонического общества. Дамон так много и так охотно говорил об этом, что его обвинили в заговоре против демократии и осудили на изгнание. Говорят, он слушал, как падают в кучу черепки с нацарапанным на них его именем, и уже по звуку, с каким они падали, определил, что афиняне единогласны в осуждении.

Тогда же Перикла спрашивали, разделяет ли он взгляды Дамона, на что Перикл ответил:

— Я согласен со всем, что касается музыки: лучше Дамона никто не знает, чем прекрасна музыка. Относительно же общества скажу так: и каменщик со своей точки зрения может судить об обществе, и гончар, и винодел — всякому его профессия кажется важнейшей и полной всяких истин, которые можно употребить в любом другом деле. Но истины профессии — только истины профессии. О политическом устройстве должны рассуждать политики, а музыканты — о музыке. Вот и Эзоп говорил, что кожевенник оценивает быка только по шкуре, о живом же быке, полном силы и мощи, он не знает ничего.

Тень Дамона не легла на Перикла, но Перикл позаботился о том, чтобы Дамон приобрёл в Коринфе хороший дом и обзавёлся новыми знаменитыми учениками.

— Я знаю, что тебя не устраивает в науке Анаксагора и в науке Дамона, — сказал Периклу Сократ.

— Что?

Они были уже у Толоса и остановились.

— В душе ты согласен с тем, что говорит Анаксагор: он говорит, что миром правит Разум, а ты при этом считаешь, что государством должен также править Разум в лице выдающегося правителя. Он, этот разумный правитель, должен запевать мощным и чистым голосом, как говорил Дамон, а народ лишь стройным хором подпевать ему.

— Может быть, — усмехнулся в ответ Перикл. — Но я лишь один знаю о том, о чём я думаю, Сократ. Тебе об этом знать не надо.

— Почему?

Перикл, не оборачиваясь, зашагал по ступенькам Толоса — быстрый, сильный, лёгкий, уверенный в себе.

— Ладно, — сказал самому себе Сократ, махнув рукой. — Договорим в другой раз.

Теперь, казалось, и был тот самый другой раз: Сократа пригласили к Периклу на ужин, о чём ему сообщил раб Перикла, специально посланный для этого хозяином.

Сократ был дома, обтёсывал во дворе могильную плиту, торопился — через два дня за нею должны были прийти, таков был договор, к тому же деньги за работу Сократ получил с заказчика вперёд и уже успел потратить их.

Раб Перикла появился некстати, оттого Сократ не узнал даже, как того зовут, только спросил, насупясь:

— Сейчас надо идти или можно повременить?

— Ты можешь и вообще не ходить, — ответил раб, — ты свободный человек, Перикл прислал тебе всего лишь приглашение, а не приказ немедленно явиться. Так что оставайся здесь, если не хочешь идти.

— Так и быть, — сказал Сократ, опустив натруженные и запылённые руки в чашу с водой, — пойду с тобой — вдвоём всё же веселее. — Отказаться от приглашения Перикла он не мог: слава Перикла летит далеко, а приглашение его — для каждого великая честь. И для Сократа тоже. — Кому ещё посланы приглашения? — спросил он раба.

Раб ответил, что не знает.

Сначала Сократ подумал, что пришёл последним, и это его немного смущало: и живёт недалеко от дома Перикла, и по важности не первый — всего лишь каменотёс, который намерен стать скульптором, а все другие гости и старше, и важнее его: слава Фидия, изваявшего в Олимпии статую Зевса, которой нет равной по совершенству во всём эллинском мире, гремит повсюду; Софокл, хранитель афинской казны, славен драмами о царе Эдипе; Периламп — советник и ближайший друг Перикла, о котором говорят, что не будь Перикла, Перилампа следовало бы назвать его именем и наделить полномочиями Перикла, потому что ума и мужества в нём столько же, как в Перикле; абдерит Протагор — первейший учитель красноречия, маг слова, великий спорщик, который с равным успехом может доказать оппоненту, что тот либо ничтожество, либо гений, скептик, усомнившийся в существовании богов. «Очень многое препятствует знанию о том, есть ли боги», — сказал этот знаменитый софист, чьи слова о том, что человек — мера всех вещей, что вещи лишь таковы, какими они представляются человеку и даже существуют или не существуют лишь в его сознании, многие правители хотели бы заполучить его в качестве учителя, но он выбрал Афины и Перикла; учитель Перикла Анаксагор, которому дали прозвище «Ум» за то, что он поставил Ум в начале всего существующего и несуществующего, сотворил элементы мира, которым повелел соединяться в различных сочетаниях по законам гармонии и блага, это Анаксагор сказал, что родился на свет для наблюдения солнца, луны и неба, о солнце заявил, что это всего лишь глыба, которая больше Пелопоннеса и огненная насквозь; ровесник Перикла Зенон из Элей приехал в Афины, чтобы украсить собою этот город, как сказал пригласивший его в Афины Перикл, — мудрец, о котором, как и о его учителе Пармениде, знают многие эллины — недавно Сократ убедился, что о нём знает даже Аспасия, юная гетера, начертившая апорию Зенона об Ахилле на полотне Полигнота, — это он странным образом доказал, что летящая стрела никогда не достигнет своей цели — как и Ахилл не догонит черепаху, — ибо движение вообще невозможно: чтобы пролететь путь до цели, стрела должна преодолеть сначала половину пути, а до того — половину половины, ранее — половину половины половины и так далее, а поскольку это деление бесконечно, то стрела, в сущности, будет покоиться в той точке, откуда начала полёт, вечно.

Перикл и гости ждали, как вскоре выяснилось, Геродота из Галикарнаса, историка, путешественника, недавно возвратившегося из Египта, где он исследовал всё, что можно было исследовать: историю, географию и нравы страны. Но не ради рассказов Геродота были приглашены к Периклу Фидий, Софокл, Периламп, Протагор, Анаксагор, Зенон и Сократ, хотя и Геродота слушали долго, с интересом и вниманием. Перикл пригласил знатных гостей главным образом для того, чтобы обсудить с ними, как наилучшим образом должна быть отмечена великая победа Афин над персами и создание могущественной эллинской державы под эгидой славных Афин.

— То, что нам предстоит создать, — сказал Перикл, — должно привлекать к себе взоры и помыслы всех эллинов, возбуждать в их сердцах гордость и жажду подвигов во имя славы и процветания Эллады.

— Мы должны создать великие гимны о деяниях нашей богини Афины, — предложил Софокл — он был старше всех присутствовавших, и ему первому предоставили слово. — Великие гимны и великие трагедии, где Афина будет представлена как спасительница и благодетельница всех греков и афинян прежде всего, ибо Афины — сердце эллинского мира.

— Хорошо, — сказал Перикл. — Пусть об этом позаботятся все наши поэты, скажи им об этом, Софокл.

Периламп, друг Перикла, предложил:

— Надо переименовать Делосский союз в Афинский союз. Делос — славный остров, опекаемый Аполлоном и Артемидой, где их произвела на свет Латона. Но Афины — более славны: здесь родилось наилучшее государственное устройство — демократия, отсюда распространилось по всему миру могущество греков. Вся Эллада должна стать единым Афинским государством, — заявил Перилами.

Перикл, вероятно, не впервые услышал это предложение Перилампа, отнёсся к нему спокойно, кивнул головой и сказал:

— Пока ребёнок не родился, придуманное для него имя не имеет значения. Когда всё станет явью, как ты сказал, Перилами, тогда и имя этому будет дано.

Зенон, Анаксагор и Протагор предложили построить в Афинах дворец или храм Премудрости Софии, в библиотеке которого была бы собрана вся мудрость мира и где бы эта мудрость преподавалась бы со всего мира мудрецами.

— Пусть Афины станут школой мудрости всей Эллады, — сказал Анаксагор. — Ведь и Афина — богиня мудрости, Афина София.

— Это — в завершение всего остального, — пообещал Перикл, — когда окончательно укрепим в Элладе нашу власть, могущество и нерушимое единство под началом Афин. Школа — это деятельность, и Афинское государство — неустанная деятельность, гимны и трагедии также нуждаются в постоянном исполнении. Я хотел бы увековечить наше время и наши достижения в зримом образе, в величественном зримом образе, который был бы так же вечен, как египетские пирамиды, о которых нам рассказал Геродот. Фидий, ты творец зримого и прекрасного, — обратился Перикл к Фидию. — Твой Зевс в Олимпии возвратил грекам бога. Теперь говорят: «Кто не видел Фидиева Зевса, тот не видел ничего великого на земле». Что предложишь ты, Фидий?

— Всё, о чём сказали Софокл, Перилами, Анаксагор, Зенон и Протагор, следует делать — пусть живая энергия этих деяний преобразует мир по законам гармонии, величия и мудрости.

— Ты это прекрасно сказал, — заметил Фидию Геродот. — Я запишу твои слова для потомков.

— Однако дай закончить мысль, — отмахнулся от похвалы Фидий. — Пусть всё хорошее делается. Но вот что зримо должно предстать перед очами всей Эллады — Афинский акрополь, созданный самими богами, чтобы мы, люди, увенчали его прекрасными статуями и храмами, которые переживут нас, переживут века, переживут человечество нынешнее, если будет угодно Зевсу, и предстанут в нетленной красе перед будущим человечеством, как образец красоты и величия — человеческой и божественной. Вот и Геродот нам рассказывал, как египтяне строят «дома вечности», в которых ещё до смерти помещают свои скульптурные изваяния, вместилища души, именуемой Ка. Так и мы создадим образ и вместилище для вечной души наших божеств и нас самих.

— Что же это будет, Фидий? — спросил Перикл.

— Это будет новый храм Афины — Парфенос на Акрополе, новое изваяние Афины в Пафеноне из золота, слоновой кости и драгоценных камней, новое величественное изваяние Афины-воительницы из бронзы перед храмом Афины, которое было бы видно за сотни стадиев... Я предложу подробный план, — добавил он, помолчав. — Главное же в том, что душа эллина, поднявшегося на Акрополь к Парфенону, почувствует дыхание богов и жажду вечной славы.

— Что скажете? — обратился Перикл к гостям, когда Фидий замолчал.

— Мы повторим лишь его слова, — сказал Софокл, переглянувшись с другими гостями. — Пусть всё это делается.

— А что же Сократ? — усмехнулся Анаксагор. — Он так любит задавать вопросы и спорить, а сегодня — словно воды в рот набрал. Что скажешь ты, Сократ?

— Я готов быть у Фидия подручным, посыльным, колоть и таскать ему камни — так мне нравится его план, который, надеюсь, станет планом Перикла, для того чтобы затем стать и планом афинян. Что говорит Перикл, то повторяют все Афины. А что говорю я, то повторяют лишь собаки, — напомнил Анаксагору его слова Сократ, в отместку, разумеется, за его ироническую усмешку.

— Тебе охота язвить? — спросил его Перикл.

— Говорят, что в малых дозах и яд лекарство, — ответил Сократ. — А глупость в любых дозах остаётся глупостью.

— Это ты о ком? — насторожился Анаксагор.

— Твой Ум, создатель мира, по-моему, лишь большое число, в котором возможны бесконечные перестановки цифр, отчего оно бесконечно меняется. Но почему весь мир должен следовать за этими перестановками? Я думаю, что либо твой Ум глуп, забавляясь с миром столь недостойным образом, либо мир глуп и безволен, следуя твоему Уму в его бессмысленной игре.

Анаксагор с мольбой посмотрел на Перикла, и тот понял, в чём суть этой мольбы: Анаксагор просил Перикла, чтобы тот остановил Сократа, эту вечно зудящую язву, как он не раз говорил о нём Периклу, и даже грозился, что не станет посещать дом Перикла, если там окажется Сократ, это подобие собаки, зудящая язва, колючка в пятке и зубная боль.

Перикл помрачнел и вдруг сказал:

— Восстала Халкида, объявила о выходе из Делосского союза, отказывается платить форос, вносить свой вклад в делосскую казну, избивает и изгоняет наших переселенцев-клерухов, смещены все архонты, власть захватили самозванцы и враги Афин. Теперь я первым спрошу тебя, — обратился Перикл к Сократу, — ты — хороший солдат, который не раз уже брал в руки меч, когда Афины оказывались в опасности, и вот я спрашиваю тебя, как нам поступить с Халкидой?

— Если ты обращаешься ко мне как к солдату, то вот мой ответ: надо усмирить восставшую Халкиду и всю Эвбею, потому что это соседняя страна, там выпасаются стада нашего скота, там много другого добра, с которым нам не следует расставаться.

— Значит, военный поход? — спросил Перикл.

— Непременно военный поход, — не дал ответить Сократу Периламп.

— Да, — вздохнул Перикл. — Халкидяне захватили несколько наших военных кораблей, стоявших у них в порту, и убили всех гребцов и воинов.

— Значит, строительство на Акрополе начнём не теперь, — предположил Фидий, — а после похода на Эвбею.

— Нет, — ответил Перикл. — Ты возглавишь строительство и приступишь к делу теперь же. Софокл даст нужные деньги из казны, золото, слоновую кость и всё, что необходимо. Пригласите архитекторов, скульпторов, художников, философов и математиков.

— Зачем же философов и математиков? — спросил удивлённо Фидий.

— Во всём, что мы сделаем на Акрополе, как в пирамидах, о чём нам рассказывал Геродот, должны быть заложены величины и истины, которыми мы обладаем и которые являются наиважнейшими для человечества. Вот для чего нам понадобятся философы и математики. Пусть они подумают, как вложить смысл в геометрию храмов и скульптур. Книги истлеют или сгорят, а камни и металл, которые существуют извечно, переживут тысячелетия, как убеждают нас в том пирамиды. Спасибо тебе, Геродот, за эту мысль, — поблагодарил историка Перикл.

— Ты пойдёшь с нами в Халкиду? — спросил Перикла Сократ.

— Да, я пойду с вами, — ответил тот. — Мы должны покарать халкидян с той мерой жестокости, какую они заслуживают, убив наших гребцов, гоплитов и лучников. Никто не вынуждал их к этому: корабли были захвачены ночью, когда все мирно спали и никто не мог оказать сопротивления. Клерухов же избивали только за то, что они афиняне... Только я могу определить меру жестокости, с какой мы должны покарать халкидян.

— Свободны только афиняне, они танцуют свободно, а все прочие лишь повторяют движения афинян. Но поскольку этих движений много и они разнообразны, то другие, повторяя их, тоже чувствуют себя как бы свободными — нет, кажется, таких движений, какие невозможно было бы найти в танцах афинян, одно лишь удручает — последовательность движений должна быть той же. И, стало быть, все неафиняне — только марионетки афинян. Свободны ли марионетки?

— Разумеется, нет, — ответил Сократу Перикл, когда они после ухода гостей продолжили некогда прерванный разговор. — Разумеется, не свободны. Но тут ничего не поделаешь. Выпустив из рук нити управления, мы разрушим всё, в Элладе начнётся хаос, а это — начало гибели. Либо держать всех в напряжении и самим держаться, либо всё потерять: власть, свободу и, может быть, жизнь. Таков закон империи: несвобода в империи окупается всеобщей безопасностью и благополучием. Свобода приносит лишь вздох облегчения перед смертью.

— Но, может быть, лучше один раз по-настоящему свободно вздохнуть и умереть, чем долго жить в изнуряющем душу и тело напряжении?

— Пусть решение о своей преждевременной смерти принимает народ — тут нужна только его воля. Если же кто-то примет такое решение за него, тот станет убийцей. Отпустить Халкиду — сделать шаг к такому решению. Империя, конечно, рухнет, есть предел терпению и напряжению, но пусть это случится не по нашей вине. Да и не мы эту империю создавали.

— Для чего же памятник империи?

— Именно для того: только империи и можно поставить памятник, потому что у неё есть средства для такого памятника и потому что только она обладает высшим смыслом накануне неизбежной гибели. Дурно ли, хорошо ли, но пусть вспоминают о ней: она — высшее соединение совершенства и уродства, бога и человека. Всё прочее — пошлая игра провинциалов.

— Так вот каковы твои тайные мысли, — сказал Сократ.

— Я вынужден так мыслить. Не свою волю исполняю, но волю истории. Геродот сегодня хорошо сказал: «Сидящий на льве не может соскочить с него добровольно». Помнишь?

— Помню. Но ведь ты управляешь волей народа — это все видят.

— Но лишь в той мере, в какой он позволяет собой управлять. Телега сама катится только вниз, а вверх её надо либо тянуть, либо толкать, да и то, когда достаточно сил или если не слишком велика крутизна подъёма. Отпустишь телегу — и всё полетит в пропасть. Я ещё толкаю эту старую огромную телегу.

На сборы ушло три дня. На четвёртый день многотысячный отряд гоплитов и лучников направился из Афин к Ливанскому Рогу, затем на плотах и судах переправился на Эвбею, к Эретрие, откуда после короткой передышки двинулся к Халкиде, главному городу Эвбеи. Войско возглавил Перикл.

К тому времени, когда карательная армия подошла к стенам Халкиды, на её рейде появился флот под командованием Гекатона, прибывший для поддержки армии Перикла из Делоса, а ещё через два дня на грузовых судах из Пирея к стенам Халкиды была доставлена «черепаха» — громадная стенобитная машина, подаренная Афинам сиракузянами. Началась подготовка к штурму Халкиды — рытье траншей к стенам, строительство защитных плетней, прокладка дороги для «черепахи». Халкидяне в ожидании штурма собирались на крепостных стенах у башни, напротив которой началась сборка «черепахи» — этой чудовищной машины, какую они прежде не видели — многометровая башня, собранная из толстых брёвен, обтягивалась спереди и с боков листами железа и бычьими шкурами, а внутри башни на толстых канатах раскачивался таран — связка древесных стволов, концы которых, обращённые к стене, были окованы толстым железом в виде устрашающего конуса.

«Черепаху» начали уже подвигать на катках к крепостной стене, по вечерам у костров в ожидании близкого штурма исполнялись военные песни, которые укрепляют боевой дух юношей и зрелых мужей и услаждают стариков. Чаще других звучала в эти вечера старинная песня, которую греческие воины пели ещё во времена Гомера:

Доблестному мужу хорошо умереть,

Пасть в первых рядах,

Сражаясь за отчизну.

Всего тягостнее покинуть свой город,

Свои тучные поля и нищенствовать,

Блуждая с милой матерью,

Престарелым отцом,

Малыми детьми

И законной женой.

К кому бы ни пришёл такой человек,

Все к нему относятся враждебно,

Теснит его нужда и жестокая бедность.

Он бесчестит свой род,

Унижает свою блестящую красоту,

Всякое бесславие и мерзость

За ним идут следом.

Итак, если на побеждённого

Не обращают никакого внимания,

Если нет к нему ни почёта,

Ни уважения, ни сострадания.

То будем храбро

Сражаться за отчизну

И умрём за детей,

Не щадя своей жизни.

Юноши, твёрдо сражайтесь

Подле друг друга,

Не предаваясь ни постыдному чувству,

Ни страху.

Пусть сердце в вашей груди

Будет великим и мужественным,

Не щадите жизни, сражаясь с врагом.

Не бегите, покидая стариков.

Колени которых уже не обладают быстротой.

Ведь постыдно видеть,

Если в числе павших

В первых рядах лежит впереди молодых

Муж более зрелый годами,

С белой уже головой и седой бородой,

Испуская в пыли сильную душу

И прикрывая руками

Своё окровавленное тело.

Юношам всё же идёт,

Когда они обладают прекрасным цветом

Любезной юности.

Юноше при жизни удивляются мужчины.

Его любят женщины.

Он прекрасен,

Пав мёртвым в первых рядах...

Пусть каждый после сильного натиска

Остаётся на месте,

Упёршись в землю обеими ногами,

Прикусив губы, и закрыв бёдра и голени,

Грудь и плечи

Широким щитом...

Пусть он сражается с мужем,

Поставив ногу подле его ноги,

Прислонив щит к щиту,

Шлем к шлему,

Приблизив грудь к груди

И взяв или меча рукоять,

Или длинное копьё...

Эту песню сложил спартанец Тиртей, как и много других боевых песен, которые распевают теперь все греки, готовясь к сражениям. Распевают их и афиняне, хотя спартанцы уже не раз становились их врагами. Впрочем, уже давно никто не помнит, что это спартанские песни — ведь были времена, даже не столь далёкие, когда афиняне и спартанцы сражались вместе против общего врага — персов и одержали много блестящих побед. Но дух соперничества сильнее братства, и спартанские мечи хранят глубокие зазубрины, полученные от афинских мечей. Может быть, потому, что дух соперничества древнее братства. Этот дух напомнил о себе с новой силой после изгнания из Афин Кимона, которого в Спарте уважали и боялись. Огонь затаённой вражды между Спартой и Афинами тлел всегда, а Фивы год назад неожиданно раздули его. Среди всех городов Беотии, что лежит севернее Аттики, только Фивы после поражения персов сохранили олигархическое правление, власть могущественных и знатных родов, враждебную демократии. Естественно, что в Фивы отовсюду потянулись олигархи, свергнутые в демократических полисах Беотии, союзных Афинам и входящих в Делосский союз вместе с двумя сотнями других эллинских полисов. Совращённые беглыми аристократами, Фивы не только восстали против Афин и разорвали союз с ними, но и захватили соседние беотийские города Херонею и Орхомен. Тайную поддержку Фивам оказала Спарта. Перикл это знал, но не предпринимал никаких решительных действий против мятежников, полагая, что затевать войну против них преждевременно, что можно добиться изменения отношений с Фивами и захваченными ими городами мирным путём. Эту мысль он пытался внушить Народному собранию, но Народное собрание прислушалось не к его мнению, что случалось крайне редко, а к мнению стратега Толмида, молодого, горячего, жаждущего прославиться в боях.

— В случае нашего поражения Фивы открыто присоединятся к Спарте, к Пелопоннесскому союзу, и занесут меч над нашей головой, — предупредил афинян огорчённый позицией Народного собрания Перикл, а Толмиду сказал: — Ты не хочешь послушаться Перикла, Толмид? Пусть так. Но ты, по крайней мере, не ошибёшься, если доверишься и поддержишь самого умного советника — время.

Вскоре афиняне вспомнили эти слова Перикла, раскаиваясь в своём опрометчивом решении: армия Толмида, едва вступив в Беотию, была разгромлена при Коронее, а сам Толмид погиб. Тогда же едва не умер и Сократ, оказавшийся под Херонеею вместе с армией Толмида. И когда б не его природная выносливость, несдобровать бы ему: он босой и полураздетый отчаянно сражался с беотийцами на заснеженном и продуваемом леденящим ветром поле — беотийцы напали на их лагерь ночью, врасплох. Только вцепившись окоченевшими от холода руками в сбрую мчавшегося по полю коня, на котором не было всадника, Сократ вырвался из окружения и остался жив. Тогда он сказал себе, что высечет из камня коня, спасающего воина. Поражение Толмида лишь воодушевило олигархов, которые начали захватывать власть и в других беотийских городах, заключая союз с мятежными Фивами.

Только полгода Сократу удалось побыть дома, потому что ровно через полгода восстала Эвбея, которая была для Афин важнее самой Аттики — Эвбея превосходила Аттику не только своей территорией, но главным образом богатством — там был скот, хлеб, рыба, лес, металлы, чем засушливая и гористая Аттика похвастаться не могла.

Сократ сидел вместе с другими гоплитами у костра и слушал песню Тиртея, когда его окликнул чей-то зычный голос.

— Я здесь, — отозвался Сократ, вставая. — Кто зовёт меня?

Это был вестовой от Перилампа, друга Перикла.

— Иди за мной, — приказал Сократу вестовой. — Перилами хочет тебя видеть.

— Почему бы тебе не спросить, хочу ли я видеть Перилампа? — заметил Сократ.

— Это приказ.

— Периламп не может отдавать приказы: он лишь друг Перикла, а не военачальник. Конечно, если он просит меня прибыть в его палатку по приказу Перикла...

— Хорошо, — согласился вестовой, — это приказ Перикла. Но ты не такая уж большая шишка, чтобы рядом с твоим именем упоминать имя Перикла.

— А шишка Перилампа не очень отличается от моей, правда? Поэтому имя Перилампа можно ставить рядом с моим: он — друг Перикла и я — друг Перикла.

— Ты? Друг? — рассмеялся вестовой. — Не смеши меня, а то я упаду.

— Только дураки падают от смеха, а трусы от страха, — сказал Сократ, понимая, что вынуждает вестового взяться за меч — такое оскорбление вряд ли кто может вынести спокойно. Вестовой, пожалуй, так и поступил бы, уже и рука его легла на рукоятку меча, но вид Сократа его остановил. Гоплит Сократ тащил на себе всё положенное ему вооружение: медный шлем, латы, наголенники из металлических пластин, которые звякали при ходьбе, круглый щит из бычьей кожи — всё это должно было защищать Сократа в бою, и ещё то, с чем он должен был наступать — копьё, меч и нож. У кого из гоплитов есть рабы, те в походе отдают часть своего вооружения им, у Сократа же не было ни одного раба и, конечно, не было колесницы, а потому всё вооружение он тащил на себе в походе, как в бою. Словом, драться с Сократом, который к тому же сходился с врагами уже не раз, было опасно. И вестовой снёс оскорбление, перестав смеяться и болтать. Этого и хотел Сократ, намереваясь обдумать, для чего он понадобился Периклу. Почему-то думалось, что Перикл пошлёт его с каким-либо поручением в Афины, с секретным поручением, какое можно доверить только близкому другу, а не такому напыщенному болвану, как этот вестовой Перилампа. А если так, то Сократ успеет повидать свою дорогую Мирто, дочь соседа Левкона, которая каменотёсу так нравится, что ему захотелось на ней жениться. Правда, друг Критон отговаривает его от этого шага, потому что Левкои, как и Сократ, беден, не имеет ни одного лишнего обола за душой, чтобы справить дочери приданое.

— Ты женись на богатой, — постоянно советует Сократу Критон, — чтоб был хороший дом, рабы и имение. Тогда будешь жить безбедно. Красивые девушки есть и в богатых семьях.

— Жениться на богатой в два раза хуже, чем на бедной, — отшучивался Сократ. — Бедная станет упрекать, что ты её плохо кормишь, а богатая — что она тебя кормит.

Его решение жениться на Мирто было твёрдым, а любовь к ней — нежной. Он любил в себе эту нежность больше всего на свете, а потому так хотел повидать Мирто.

Вестовой больше не мешал ему думать о Мирто. Впрочем, вскоре пришлось расстаться с мыслями о ней — впереди, освещённая огнями костров, показалась палатка Перикла.

— Иди и доложи Периклу, что ты явился, — сказал Сократу вестовой, когда они приблизились к палатке.

С этими словами он оставил Сократа, повернул к костру, где гоплиты потчевали друг друга вином. Сократ приблизился к палатке, из которой доносился многоголосый и нестройный хор голосов, и у самого входа повстречал Геродота, молодого галикарнасца, путешественника и историка, с которым недавно виделся в доме Перикла.

— Там ли Перикл? — спросил Геродота Сократ.

— Там, только к нему не пробиться, — пожаловался Геродот. — Он, как матка в муравейнике, окружён гоплитами и всадниками, каждый из которых мнит себя полководцем и лезет к Периклу со своими советами. Кажется, что там все командиры и только один среди них солдат — Перикл.

— Что тебя сюда привело? — спросил Геродота Сократ. — Сегодня здесь не самое приятное место на земле.

— Хочу быть свидетелем всему, что происходит при моей жизни, — ответил Геродот. — Такую я избрал себе судьбу.

— А может быть, судьба избрала тебя для этого?

— Всё равно, Сократ. Ты-то зачем здесь? Тоже хочешь дать совет Периклу, как захватить Халкиду?

— По таким мелким поводам я не советчик, — усмехнулся Сократ. — Если уж я и стану советовать, как захватить что-либо, то речь пойдёт по меньшей мере обо всём мире.

Перикл сам увидел появившегося в палатке Сократа и, протиснувшись между обступившими его со всех сторон гоплитами, подошёл к нему.

— Выйдем, — предложил он Сократу. — Жалею, что не послушался в своё время Народного собрания и не завёл личную охрану — теперь она, наверное, смогла бы оградить меня от навязчивых сограждан.

— Охранники вели бы себя точно так же, — сказал Сократ, — ведь они были бы свободными гражданами Афин.

— Пожалуй, — согласился Перикл.

Они вынырнули из палатки и, отдалившись от света костров, устроились на прибрежных камнях.

Убедившись, что поблизости никого нет, Перикл сказал, когда очередная волна скатилась с берега и затихла:

— Случилось несчастье: гонец из Афин сообщил мне на закате солнца, что восстали Мегары, уничтожив наш гарнизон, а спартанский царь Плистоанакт собрал армию и через Истм двинулся к границам Аттики.

— Это очень дурная весть, — вздохнул Сократ, и новая волна, набежавшая на берег, казалось, повторила его вздох.

— Да, — согласился Перикл. — Такой пример подала им Эвбея. Мы на грани небывалой катастрофы. Отделение Эвбеи — только полбеды, а если Плистоанакт возьмёт или хотя бы осадит Афины — случится полная беда. Хуже того, что сделала Эвбея, она уже не сделает. Поэтому мы можем повременить с её усмирением. А навстречу Плистоанакту мы должны выступить уже завтра. Хорошо, если он задержится на Истмийском перешейке. Нам следует просить об этом богов.

— Ты хочешь, чтобы это сделал я, Перикл? Чтобы я помолился? Для этого ты позвал меня? — изумился Сократ.

— Конечно же нет, — ответил Перикл. — Богов просить надо на тот случай, если они слышат наши молитвы. На всякий случай. Всё прочее для своего спасения надо делать самим.

— Ты кощунствуешь, и значит, ты очень встревожен, — сказал Сократ.

— Это так.

— Сейчас же садись в быстроходную триеру и мчись в Афины, — посоветовал Сократ. — Там ты сумеешь собрать ещё одно войско из резервистов и эфебов и удержать с ним Плистоанакта до той поры, пока не вернутся в Афины солдаты, которые сейчас стоят здесь.

— Да, я уже принял такое решение и с рассветом объявлю его в войсках. Спасибо за совет.

— Значит, и совет тебе мой уже не нужен, — заключил Сократ. — Зачем же ты позвал меня?

— Ты пойдёшь к Плистоанакту, — сказал Перикл, снова выждав, когда перестанет шуршать галькой морская волна. — Ты встретишься с ним, когда рядом не будет Клеандрида, его военного советника и помощника. И ты поговоришь с ним.

— Пойду, встречусь, поговорю. Это мне ясно. О чём я должен поговорить с ним?

Перикл ответил не сразу.

— Плистоанакт молод, — сказал он, — хорош собой, гостил у персидских сатрапов и у наших тиранов в Ионии. Он видел, что такое роскошь, он познал её удовольствия, хотя спартанские законы требуют суровой повседневной жизни и для своих царей — похлёбка, чёрный хлеб, жёсткая постель, постоянные упражнения для тела, походная обстановка, никаких расслабляющих развлечений — словом, жизнь спартанского царя ничем не отличается от жизни простого спартанца. А Плистоанакт видел роскошь и знает, что она приходит с богатством.

— Ты наводишь меня на мысль о бесчестном поступке, — сказал Сократ. — Ты хочешь, чтобы я подкупил Плистоанакта, не так ли?

— Не ты! — повысил вдруг голос Перикл, что позволял себе чрезвычайно редко. — Не ты совершишь бесчестный поступок, а я. Я предлагаю Плистоанакту деньги, я рассчитываю на то, что он уже развращён — заметь, не я и не ты, разумеется, развратили его! — что он возьмёт эти деньги, что он корыстолюбив и что корыстолюбие и развращённость Плистоанакта возобладают над его честью и преданностью Спарте.

— Ты думаешь, что он, получив деньги, уведёт свои войска обратно, за Истм?

— Я надеюсь.

— Почему же ты избрал для такой неблаговидной роли меня, Перикл? — спросил Сократ, с горечью подумав, что на это, кажется, и надеялся, когда думал, что Перикл даст ему секретное поручение и отправит в Афины, где он — о, боги, вы услышали моё желание и исполнили его, но какой ценой! — где он встретится со своей любимой.

— Потому что ты в своём умении убеждать людей превзошёл всех известных мне софистов, — ответил Перикл.

— Да, когда спор освещают истина и благо, а не корысть и предательство. Я должен буду убедить, что корысть и предательство для Плистоанакта — благо и истина. Протагор, наверное, сумел бы, ему всё равно, только бы была достигнута цель...

— Твоя цель выше истины и блага, — не дал договорить Сократу Перикл. — Твоя цель — жизнь и благополучие Афин. Идёт война, — напомнил Перикл. — И ты на этой войне боец, солдат. Одолеть врага мечом, словом, хитростью, деньгами — разве не всё равно?

— Всё равно, — вздохнул Сократ. — Боги войны простят меня, но боги истины — никогда. Мы вместе жертвуем честью ради спасения Афин.

— Да, вместе, — согласился Перикл.

— И сколько же мы пообещаем Плистоанакту? — спросил Сократ.

— Десять талантов золота.

— Столько?! — изумился Сократ.

— Безопасность Афин стоит больше, — ответил Перикл, — да и сам Плистоанакт большего не стоит.

Быстроходная триера «Саламиния» утром понеслась по Эвбейскому проливу в сторону Афин. Перикл взял Сократа с собой — скорее, чем на «Саламинии», он не смог бы добраться до Афин, откуда к Элевсину Сократа должны были домчать быстрые кони — Перикл обещал предоставить ему одну из боевых колесниц. Из Элевсина Сократ отправится навстречу армии Плистоанакта. А пока «Саламиния» под частые и ритмичные посвисты флейты келевста взмахивала, словно крыльями, рядами длинных весел и мчалась против свежего ветра, гулко ударяясь днищем о встречные волны. Сократ, укрывшись плащом, спал на верхней палубе, его никто не тревожил. Спал он крепко и долго — Перикл, проходя мимо, позавидовал ему: Гипнос, бог сна, давно не одаривал его таким блаженством, а если и одаривал, то подсылал своего сына Морфея с беспокойными и тяжёлыми снами. Даже в объятиях жены не приходило забытье — дневные мысли не угасали, продолжали и ночью бередить беспокойное сердце. Впрочем, и в гинекее, на женской половине дома, он теперь появлялся редко: постаревшая жена, которой недавно исполнилось сорок, была с ним холодна, принимала его неохотно, а ничто другое друг к другу их не влекло — у них не было общих забот, общих интересов: сыновья Ксантипп и Парал уже выросли, Ксантипп успел даже жениться, не говоря уже о Каллии, отцом которого был покойный Гиппоник,— Перикл женился на его вдове, — Каллий был не только женат, но и жил с семьёй на Эгине, куда отправился в качестве клеруха, переселенца, получив там во владение богатый клер — землю и дом.

Многие афиняне в возрасте Перикла — ему недавно исполнилось пятьдесят лет — заводят себе молодых любовниц, часто с согласия своих постаревших жён, или же навещают гетер, «дома радости». Со времён Солона это не только не осуждается, но и поощряется общественным, а значит, мужским мнением.

Периклу же сама мысль о любовницах и гетерах казалась предосудительной: никто не должен говорить о вожде демоса: «Он, как я», но только: «Он лучше меня, умнее и чище». Сама природа, наверное, взбунтовалась бы в нём, когда б он окружил себя любовницами и гетерами: чужая плоть, в том числе и женская, вызывала в нём брезгливость.

Увидев Сократа спящим на палубе, Перикл не стал его будить, прошёл мимо, но на закате всё же повелел своему ординарцу разбудить его и привести в свою каюту. Сократ явился, позёвывая и протирая глаза кулаками.

— Ты ведь знаешь, что рискуешь жизнью, отправляясь в стан Плистоанакта, — напомнил Сократу Перикл о своём тайной поручении.

— Знаю, — прикрывая рот рукою, зевнул Сократ.

— И что? Не боишься?

— Боюсь, — признался Сократ. — Но демоний мой успокаивает меня, говорит, что бояться мне нечего, что всё обойдётся.

— Этот твой демоний, это твоё божество, с которым ты постоянно советуешься относительно своих поступков, оно где находится? — спросил Перикл. — В душе? На небе? Где?

— В душе, — ответил Сократ, посмеиваясь. — Поэтому я его хорошо слышу. Будь оно на небе, ему пришлось бы громко кричать, чтобы быть услышанным. Тогда и другие слышали бы голос моего демония, и все они орали бы так, что мы оглохли бы от их многоголосого крика. Разумное объяснение?

— Очень разумное. Значит, ты боишься, а демоний говорит тебе: «Не бойся». Ладно. Так и мне спокойнее. А если с тобой всё же случится неладное, если демоний ошибается? Не оставишь ли ты мне какое-либо завещание, просьбу, которую я должен буду исполнить?

— Ах, разрази меня гром! — посетовал Сократ, стукнув кулаком себя по колену. — Ты выжимаешь из моих глаз слезу, Перикл. Ты растрогал меня.

— И всё же, — настоял на своём Перикл, не принимая дурашливый тон Сократа. — Твои распоряжения на этот случай необходимы. У тебя есть дом, имущество. Гуси, кажется, есть, ты как-то хвастался, — вспомнил Перикл. — Кому всё это должно достаться? Понимаю, что родственникам, но каким?

— Дом мой только называется домом. На самом же деле это склад для камней с давно прохудившейся крышей, да ещё навес, где я обтёсываю надгробия, загон для десятка гусей и кухня, где я стряпаю и сплю в холодную погоду. Всё это ничего не стоит. А потому пусть достанется моему соседу — родственников у меня нет. Сосед будет держать в моём дворе овец.

— И гуси пусть ему достанутся?

— И гуси.

— Ты так любишь соседа? — усмехнулся Перикл.

— Не соседа, а его дочь Мирто.

— Да?! — удивился Перикл. — Я никогда ранее не слышал, что ты влюблён. Разве это возможно?

— Как видишь, — развёл руками Сократ. — Мирто славная девушка, я хочу на ней жениться... Вот! — шлёпнул он себя ладонью по лбу. — Назначь для Мирто приданое, ну, ту сумму, которая причитается мне за работу. Правда, я могу и не выполнить твоё поручение, не уговорить Плистоанакта и, наверное, Клеандрида взять десять талантов золота. Тогда мне ничего не будет причитаться, верно?

— Я позабочусь о Мирто, — сказал Перикл. — Что ещё? Переходи на деловой тон Сократ.

— Хорошо, перейду. Но это всё. Больше у меня никаких просьб нет. Впрочем, есть ещё одна, — спохватился он. — Речь пойдёт о юной гетере, которая поселилась в доме милетского проксена Каламида. Это милетянка, её зовут Аспасия.

— Ты хочешь, чтоб я позаботился не только о Мирто, но и об Аспасии? Экий ты любвеобильный, Сократ! — не сдержал улыбки Перикл. — Вспомни: может быть, есть ещё и другие девушки, о которых надо позаботиться!?

— У гетеры Феодоты есть десять девушек...

— О! — воздел к небу руки Перикл. — Я так и знал!

— Ладно, — вздохнул Сократ. — Я пошутил, успокойся. Прошу тебя только о двух девушках: о Мирто и об Аспасии. Первой назначь приданое, а вторую возьми себе.

— Себе? Как это? — не понял Перикл и насупился.

— Возьми, и всё. Пусть она станет твоей. Подружкой, любовницей, женой. Как пожелаешь. Запомни: юная милетянка Аспасия, что живёт в доме милетского проксена Каламида возле Мусейона. Ты возьмёшь её себе, Перикл?

— Нет, — ответил Перикл. — Такого обещания я тебе дать не могу. Не обещаю. О Мирто позабочусь. Об Аспасии же забудь. Считай, что мы о ней не говорили.

— Ты посылаешь меня на верную гибель и не можешь исполнить мою последнюю волю?

— Попроси о чём-нибудь другом.

— Я так и думал: даже моя смерть не заставит тебя поступиться своим — очень сомнительным, запомни! — принципом.

— Да. Попроси о чём-нибудь другом.

— Хорошо, — пошёл, казалось, на попятную Сократ, прикрыв рукой хитрую усмешку. — О другом так о другом. Я останусь жив, я выполню твоё поручение, тебе не придётся заботиться о моём имуществе и о приданом для Мирто, я не возьму за работу ни обола, но ты мне при этом дашь одно пустяковое обещание, выполнив которое, ты получишь удовольствие.

— Какой-нибудь подвох? — заподозрил Перикл.

— Никакого подвоха. Клянусь собакой и священным египетским крокодилом, о котором нам рассказывал Геродот. Пустяковое обещание, но каков выигрыш: я останусь живым, Плистоанакт и Клеандрид отведут войска от наших границ, тебе, кроме тех десяти талантов из общественной казны, не придётся потратить больше ни обола. Это ли не цена, Перикл?

— Хорошая цена, — согласился Перикл. — Ладно, даю обещание, хотя ты, конечно, меня перехитришь. Даю обещание, что выполню твою просьбу, если ты останешься жив и всё прочее. Клянусь собакой и священным египетским крокодилом, — засмеялся он, но настороженность всё ещё сквозила в его глазах. — Проси! — приказал он.

— Когда я вернусь, — растягивая слова, заговорил Сократ, — когда мы прогоним спартанцев за Истм, когда афиняне, славя тебя, будут праздновать победу над Плистоанактом, когда вино будет всюду литься рекой, ты пойдёшь вместе со мной в дом юной и прекрасной милетянки Аспасии.

— Ты меня всё же перехитрил, — сказал Перикл, печально кивая головой. — Но делать нечего — я пойду с тобой к милетянке. Только постарайся остаться живым.

— Постараюсь, — ответил Сократ.

Ночью они были в Афинах. Сократ, не заходя домой, поднялся на боевую колесницу Перикла, возничий гикнул — и колесница с грохотом понеслась по тёмным и безлюдным улицам к Дипилонским воротам и дальше по Священной дороге к Элевсину, к городу Деметры, на акрополе которого возвышается величественный Телестерион, храм Осенних мистерий в честь богини, Фесмофорий.

Сократ оставил оружие у главного жреца храма и передал ему послание Перикла, в котором, как догадывался Сократ, Перикл уведомлял жреца, что в храм будет доставлено золото из Афин для военных нужд. Затем накинул на себя старый серый плащ, подарок Критона, обулся в педилы с ремнями — подарок башмачника Симона, перекинул через плечо котомку с провизией — ячменной мукой и сыром — и отправился в путь в сторону Истма, надеясь вскоре увидеть лагерь Плицтоанакта, который, как сказал ему жрец Деметры, уже прошёл Мегариду и остановился за дальними элевсинскими высотами.

Сократ — это случилось на другой день — не попал к Плистоанакту. Его схватили, едва он оказался вблизи лагеря спартанцев — наткнулся на скрытый пост, — и привели к Клеандриду, хотя он настаивал на том, что ему непременно надо встретиться с царём Плистоанактом, чтобы сообщить ему нечто очень важное, касающееся военных замыслов афинян. Позже он понял, что, хотя спартанским войском командовал молодой царь Плистоанакт, главным человеком в армии являлся Клеандрид, которого спартанские эфоры приставили к Плистоанакту наблюдателем и помощником — Плистоанакт юн и неопытен в военном деле.

Клеандриду было столько же, сколько и Периклу — лет пятьдесят, у него был уже взрослый сын, которого звали Гилипп и который был в палатке отца, когда Сократа привели к Клеандриду.

— Я позову Плистоанакта, когда узнаю, зачем Перикл заслал к нам лазутчика, — сказал Сократу Клеандрид в ответ на требование провести его к царю. — А если я не узнаю, зачем Перикл прислал тебя сюда, то об этом не узнает и царь, никто не узнает, потому что я велю зарубить тебя, — добавил Клеандрид. — Это сделает, например, мой сын Гилипп, поупражняется на тебе перед предстоящим боем.

Гилипп при этих словах отца улыбнулся и положил руку на рукоять меча.

— Он меня просто зарубит или вы дадите мне меч? — спросил Сократ.

— Просто зарубит, — пообещал Клеандрид.

— Жаль, — сказал Сократ, — мне тоже хотелось бы поупражняться перед боем. Но делать нечего: придётся открыть, зачем я пришёл сюда.

— Это разумно, — похвалил его Клеандрид, а Гилипп снова улыбнулся и снял руку с меча.

— Нельзя ли нам поговорить с глазу на глаз? — спросил Клеандрида Сократ. — То, что я скажу, не предназначается для ушей твоего сына.

— Хорошо, — подумав, согласился Клеандрид и велел сыну выйти из палатки.

— Предложи мне сесть, — попросил Сократ, — я вторые сутки на ногах. — Он посмотрел на сбитые педилы и подумал, что новые появятся у него не скоро: заработка ему хватает лишь на еду, а башмачник Симон, его давний друг, разорился: торговцы кожей подсунули ему захудалый товар, на который он потратил чуть ли не всё своё скромное состояние, — из плохой кожи лишь тот шьёт башмаки, кто враг самому себе.

Клеандрид указал Сократу на походный раскладной дифр, стоявший у входа в палатку. Сократ сел, закинул ногу на ногу и сказал:

— Ты можешь стать самым богатым человеком Пелопоннеса, если сам согласишься и уговоришь своего юного царя отменить поход на Афины.

От наглости Сократа у Клеандрида глаза полезли из орбит. Он чуть не задохнулся от возмущения — как вскоре выяснилось, напускного возмущения, — прокашлялся, хватаясь за грудь, выпил шумно несколько глотков воды, сильно ударил фиалой по столу, так, что она разлетелась на куски, и прорычал:

— Мне? Ты? Ты предлагаешь мне измену? Убью! — закричал он, хватаясь за меч, который почему-то не поддавался, как Клеандрид его ни дёргал.

— Я не предлагаю тебе измену, я предлагаю тебе золото, Клеандрид. Много золота. Оно находится уже в храме Деметры в Элевсине.

— Прекрасно! — деланно захохотал Клеандрид. — Мы возьмём это золото силой, захватив Элевсин. Ты принёс хорошую весть — золото нам очень понадобится.

— Нет, — сказал Сократ, — вы не ворвётесь в Элевсин и не захватите золото: на вашем пути уже стоит ваша смерть. Смерть вашей армии, твоя смерть, смерть твоего сына и царя Плистоанакта. Так будет, если вы двинетесь вперёд, потому что этого хотят боги.

— Чепуха! — ответил Клеандрид. — Перед походом мы получили оракул в Дельфах. Оракул благоприятен. Там сказано: «К выгоде вашей этот поход совершится». К выгоде Спарты. Стало быть, мы вас победим.

— Ты торопишься, Клеандрид. И толкователи оракула, думаю, ошиблись, сказав, что слова «к выгоде вашей» следует понимать как «к выгоде Спарты». Вы — это не вся Спарта. Вы — это ты, Клеандрид, и твой царь Плистоанакт, оракул говорит только о вашей выгоде. Клянусь Зевсом, это так.

Клеандрид долго молчал, шумно вздыхая, как бы унимая свой гнев, потом вдруг спросил, не глядя на Сократа:

— Сколько золота привёз Перикл в храм Деметры?

— Десять талантов, — ответил Сократ. — Столько золота двое не поднимут. Чтобы поднять его, понадобится, думаю, человек пять.

— Десять талантов? — переспросил Клеандрид. — Ты это точно знаешь?

— Я сказал Периклу: «Если золота будет меньше, я не пойду к спартанцам». Перикл ответил: «Хорошо, десять». И это значит, что там точно десять талантов.

— Почему ты не сказал Периклу «пятнадцать»? — осклабился Клеандрид.

— Потому что пятнадцать на два плохо делится, — ответил Сократ, тоже показав в широкой улыбке зубы: он понял, что Клеандрид сдался, не устоял, и добавил: — Тебе не обязательно делиться с юным Плистоанактом. Ты имеешь над ним власть, как я понял, и тебе достаточно лишь дать ему разумный совет, не подтверждая его золотом.

— О каком совете речь? — нахмурился Клеандрид.

— Да всё о том же: ты посоветуешь ему, что войско следует вернуть за Истм.

— Почему?

— Потому что на пути к Афинам вы будете разбиты.

— Ха, ха! Кем будем разбиты? Мне известно, что впереди нет вашей армии, что на высотах лишь несколько заградительных отрядов да гарнизон Элевсина, поднятый по тревоге. А это для нашей армии всё равно что ничто — нас одиннадцать тысяч, а Перикл в лучшем случае сможет собрать пять тысяч, да и то лишь после того, как мы войдём в Элевсин и возьмём ваше золото.

— Вы войдёте в Элевсин, — сказал Сократ. — Да, ты не ослышался, Клеандрид: вы войдёте в Элевсин и возьмёте золото. А потом уйдёте. С золотом. А если двинетесь дальше — вам смерть и никакого золота. Это условие: вы входите в Элевсин, берёте золото и возвращаетесь домой. Никто не заподозрит, что золото — награда за ваше возвращение за Истм. Просто добыча. Это на тот случай, если сведения о золоте дойдут до ваших эфоров. А если не дойдут, то всё оно, это золото, достанется вам: тебе и Плистоанакту. Перикл велел мне спросить вас: «Вы войдёте в Элевсин, где золото, или просто ворвётесь в Элевсин, где золота нет»?

Клеандрид размышлял какое-то время, хотя решение, как догадывался Сократ, им было уже принято, потом шагнул к выходу из палатки, позвал охрану и приказал:

— Этого человека привяжите к коновязи и дайте ему воды и пищи. Поставьте возле него охрану, чтобы никто с ним не разговаривал. — Сократу же сказал: — Продолжим наш разговор завтра, обдумай своё положение.

Весь остаток дня и всю ночь Сократ провёл, лёжа на земле у коновязи перед кувшином с водой и чёрной ячменной лепёшкой. Ни к воде, ни к лепёшке он не притронулся, так как считал, да и отец его этому учил, что нельзя принимать пищу из рук врага — ни хлеб врага, ни его мысли, часто говаривал отец, иначе и телом и душой рискуешь переметнуться на сторону противника.

На рассвете его снова привели к палатке Клеандрида. Он вышел к нему сонный и, потягиваясь, сказал:

— Будешь ждать меня в храме Деметры возле золота. Если золота там не окажется, я тебя убью и разрушу Афины, — засмеялся полководец и повелел стражникам вывести Сократа за пределы лагеря и отпустить.

«Как обыденно совершаются предательства, — думал Сократ, идя меж двух стражников. — Человек зевает, потягивается после сна и объявляет о том, что он предал своё отечество».

Он подходил к Элевсину, едва волоча ноги — так устал, поскольку не позволил себе ни одной передышки, спешил. В храме Деметры его ждал сам Перикл.

— Ну что? — спросил он, едва завидев Сократа.

— Я всегда думал, что нагруженный золотом осёл сильнее любой вражеской армии, — ответил Сократ. — А теперь ещё раз убедился в этом. — Потом, немного отдышавшись и выпив вина, добавил: — Но спартанцы коварны. На холмах за Элевсином должен стоять наш заслон, иначе у спартанцев появится искушение двинуться дальше, к Афинам.

— Заслон будет, — ответил Перикл. — Но не более чем заслон. Три тысячи человек против одиннадцати — не такая уж значительная сила. Но выставить больше мы не успеем.

— Если Клеандрид не убьёт меня после того, как получит золото — опасно оставлять в живых свидетеля предательства, я тотчас присоединюсь к вам. И тогда в заслоне будет не три тысячи афинян, а три тысячи один.

Перикл улыбнулся и обнял Сократа.

— А об обещании пойти к Аспасии ты помнишь? — спросил Сократ.

— Помню, — ответил Перикл. — Но к тому ещё много препятствий. Посмотрим, уйдёт ли Плистоанакт и не будет ли Эвбея покорена.

Знатные и богатые люди Элевсина укрылись в Телестерионе на акрополе, опасаясь грабежей и убийств. Плистоанакт и Клеандрид Телестерион не тронули, лишь с небольшим отрядом поднялись на элевсинский акрополь к храму Деметры. Сократ ждал их, сидя на ступеньках у входа в храм. Плистоанакт и Клеандрид, приказав своему отряду окружить храм, поднялись по широкой лестнице к нему. Сократ намеревался встретить их сидя — так сильно было его презрение к ним, — но не смог: всё же к нему приближались царь Спарты и его первый военачальник, Плистоанакт и Клеандрид, люди, наделённые великой властью и доверием народа. Перед этой властью и перед этим доверием следовало, наверное, встать. К тому же, разгневанные его непочтением, они с большим желанием убьют его, если только оно у них появится после того, как десять талантов золота окажутся в их руках. Впрочем, предательство их будет неокончательным, пока они не уйдут из Элевсина с золотом, пока не окажутся за Истмом. И тут — вот парадокс! — им понадобится известная доля благородства, умение быть верными своему слову: ведь можно взять золото и не уйти из Элевсина, даже более того — двинуться с армией на Афины. Этим они доказали бы свою преданность отечеству и в то же время своё коварство, подлость по отношению к Афинам, к Периклу. Вероятно, война только и возможна там, где соединяются в одно подлость и благородство, во всех же других случаях их соединить нельзя.

Они втроём вошли в храм, и Сократ указал Плистоанакту и Клеандриду на кожаные мешки с золотом. Клеандрид поднял один из них, сказал с удовлетворением:

— Тяжёлый. — Но тут же спросил более поспешно, чем приличествовало человеку сдержанному и благородному: — Не свинец? Золото? Говорят, что Поликрат Самосский чеканил деньги из позолоченного свинца. — Клеандрид сам развязал мешок и вынул из него несколько золотых брусков, тускло засветившихся в полумраке храма. Передал один брусок Плистоанакту, тот подбросил его на ладони и сказал:

— Кажется, золото.

— Да, — подтвердил Клеандрид и, повернувшись к Сократу, приказал: — Теперь уходи! Если сумеешь выбраться из города, — добавил он, засмеявшись. — Все ворота заперты и охраняются.

«Что за глупец, — подумал о Клеандриде Сократ, — неужели он не догадывается, что я предусмотрел на этот случай возможность тайно покинуть Элевсин?»

Охрана, выставленная спартанцами вокруг храма Деметры, не остановила его. Он беспрепятственно добрался до северного заброшенного колодца, спустился в него по верёвке на половину глубины и оказался у двери в подземный ход, который вскоре вывел его за пределы стены акрополя, которая была в то же время и городской неприступной стеной. К вечеру, поднявшись на один из придорожных холмов, он натолкнулся на секретное охранение афинян. Его привели к Периклу, на самый высокий холм в окрестностях Священной Элевсинской дороги.

— Они взяли золото, — сказал Периклу Сократ, когда остался с ним наедине.

— Как ты думаешь, не следует ли сообщить об этом в Спарту? — спросил Перикл. — Чтобы спартанцы сами покарали Плистоанакта и Клеандрида за корыстолюбие и предательство. Надо постараться, чтобы до Спарты долетел такой слух.

— Слух дойдёт, — сказал Сократ. — На бревне коновязи, к которой Клеандрид приказал привязать меня на ночь, я вырезал острым камнем слова: «Плистоанакт и Клеандрид предали спартанцев за золото Афин». В отместку за мои мучения.

На рассвете разведчики сообщили Периклу, что армия спартанцев покидает Элевсин и движется в сторону Мегары.

Афинское войско стояло на элевсинских холмах ещё два дня. На третий день Перикл первым покинул стан и помчался на колеснице в Афины. Сократ вернулся в Афины вместе с отрядом гоплитов, в котором оказался его друг Критон. На площади у Помпейона, сразу же за Дипилонскими воротами, для воинов, вернувшихся из Элевсина, были накрыты столы, где вино в тот день лилось рекой, а юные гетеры под звуки флейт и бубнов танцевали и пели без устали.

Сократ вернулся домой только под утро, пел, входя во двор, всполошил гусей и разбудил соседа, следом за которым из дома вышла и его дочь Мирто. Сократ тут же принялся благодарить их за то, что они присматривали за домом и за гусями во время его отсутствия, что он, как только получит деньги за участие в походе на Эвбею «и ещё кое за что», добавил он хвастливо, тотчас сделает им подарки: соседу подарит новый плащ, а Мирто — браслет с камнями-самоцветами. Сосед хмурился, слушая его пьяную болтовню, а Мирто смеялась, потому что он на самом деле был смешон — держался за ограду, едва не выворотив из неё камни, потому что его качало, и так выпячивал и без того выпяченные губы, будто хотел ими через ограду дотянуться до девушки. Мирто разбудила его, когда солнце было уже высоко в небе — он уснул под навесом среди сваленных там могильных камней. Они не успели ни обняться, ни обмолвиться двумя словами, как в калитке ограды появился чёрный скиф-глашатай и заорал во весь голос:

— Сократу, сыну Софрониска, явиться с оружием и провизией к Пирейским воротам для отправки на Эвбею — приказ Перикла! Приказ Перикла — срочно явиться к Пирейским воротам Сократу, сыну Софрониска!

— С этим Периклом не соскучишься, — сказал, вздыхая, Сократ. — Но и ослушаться его нельзя, — пожалел он опечалившуюся Мирто, поглаживая её по плечу. — Так что укради мне у отца с десяток лепёшек и головку сыра, потом я всё верну.

— Да уж ладно, — сказала Мирто, — сам вернись.

— Это я тебе обещаю, как если бы уже вернулся, — постучал себя кулаком по груди Сократ.

В Пирее были собраны самые разные суда: и круглые, купеческие, и широкие, грузовые военные, и боевые триеры. Гоплиты, стрелки, лучники, пращники грузились на них всю ночь при свете факелов в бухтах Зеи и Мунихия. Сократ оказался на купеческом судне, которое утром вышло под широким и высоким парусом из бухты и, обогнув мыс и миновав Саламин, оказалось в Саронийском заливе, держа курс на Сунион, где в голубом мареве белел храм Посейдона над обрывом, с которого бросился в море несчастный царь Эгей, отец Тесея. Другие корабли, более быстроходные, вскоре обогнали купеческую посудину, на которой плыл Сократ, — другие шли на длинных вёслах, а «кругляк» Сократа лениво колыхал свой тяжёлый парус не лёгком ветру. Здесь не скрипели натужно уключины, не свистела флейта келевста, здесь было тихо и всегда можно было укрыться от палящего солнца в тени паруса, подставив лицо воздушным волнам. Сократа вовсе не огорчало то, что его судно причалит к берегу Халкиды Эвбейской позже других — ведь никто из бывалых солдат не торопится на войну, но вручает себя воле богов, и чем ленивее боги, тем спокойнее солдату. К тому же, к удовольствию Сократа, он снова оказался на судне вместе с другом Критоном, который позаботился о себе — а стало быть, и о Сократе — лучше, чем Сократ: среди его провизии оказались не только лепёшки и сыр, но и вино, и запечённые в тесте дрозды, и пирожки с круто прочесноченным мясом, и рыба, и фрукты. Вина было вдоволь, целая большая амфора, которую втащили на судно рабы Критона, да и всего другого тоже. Правда, вскоре к Сократу и Критону присоединились ещё двое гоплитов, но вина и еды хватало всем без ущерба для хозяев, хотя Сократ поначалу ворчал, упрекая своего друга Критона в излишней щедрости. Таким образом, плавание во многих отношениях оказалось приятным. Они плыли даже ночью, не причаливали на ночлег к берегу — на судне было достаточно места на палубе и в трюмах, чтобы улечься, прикрывшись плащом, и безмятежно уснуть, тогда как триеры с заходом солнца устремлялись к берегам — на триерах не найти ни места для сна — там все сидят, прижавшись друг к другу, ни места, где разогреть и приготовить пищу. Из-за того что весельные корабли причаливали ночью к берегам, а парусные не останавливались, к Халкиде они подошли почти одновременно. Подготовка к штурму крепостных стен здесь не прекращалась и в те дни, что Сократ — и Перикл, разумеется! — был в Афинах и Элевсине, теперь же, с прибытием подкрепления и главнокомандующего, работа закипела с новой силой.

Штурм начался через пятнадцать дней и длился всего один день — халкидяне защищались плохо и число защитников оказалось немногочисленным. Так что потерь со стороны афинян было так мало, что это не озлобило их и не побудило к ответной мести. Штурмующие к вечеру перебрались через стены, открыли городские ворота, и армия афинян вошла в Халкиду, не встречая сопротивления. Вопреки приказаниям Перикла были всё же грабежи — победители набрасывались главным образом на винные погреба и склады продовольствия, но порядок вскоре был восстановлен, часть войска уведена в казармы и палестры, другая часть возвращена на суда. Отряд Сократа остался в городе, ему была поручена охрана центральной площади, где уже на другой день после падения Халкиды было созвано Народное собрание, на котором выступил с речью Перикл. Высокий помост, с которого он говорил, был окружён сотней телохранителей, чего никогда не случалось в Афинах, хотя Совет Пятисот несколько раз выносил на заседание Экклесии решение о назначении Периклу вооружённой охраны. Экклесия утверждала эти решения, но Перикл отказывался от какой-либо охраны иод тем предлогом, что всякий вооружённый отряд, находящийся постоянно под началом стратега в мирное время, может быть использован — при злом умысле стратега — для государственного переворота и установления тирании.

Теперь же Перикл выступал в окружении афинских гоплитов, сам был опоясан ремнями с мечом, в латах и в шлеме. От всего этого, наверное, его речь была жёсткой и даже грозной. Он сказал, что отныне из Халкиды удаляются все олигархи, все владельцы богатых поместий, которые задумали и осуществили заговор против Делосского союза и Афин, что всё их имущество будет частью конфисковано (деньги и драгоценности) в пользу делосской казны, частью (строения и имущество) переданы афинским переселенцам. Он провозгласил восстановление в Халкиде демократического правления и предложил Народному собранию проголосовать за возвращение Эвбеи в Делосский союз. Собрание тут же приняло требование Перикла.

— Все жители Гестиеи, захватившие афинские корабли во время бунта и убившие всех находившихся на них афинян, будут навсегда изгнаны из города, а в городе поселятся афиняне, — объявил он. — Что же касается Халкиды, то вот какое решение я предложу принять афинской Экклесии. — Далее он прочёл по табличке: — Я не изгоню халкидян из Халкиды и не разорю их город и честного человека без суда и постановления народа афинского не стану лишать гражданских прав, не накажу изгнанием, не арестую, не убью, не отниму ни у кого денег, не поставлю без предуведомления на обсуждение приговор как против общины, так и против какого-либо частного лида. Это я буду соблюдать по отношению к халкидянам, если они будут повиноваться народу афинскому. Вам же, халкидяне, я предлагаю принести сегодня присягу по следующим пунктам. — Перикл взял другую табличку и прочёл в наступившей глубокой тишине: — Я не изменю народу афинскому ни хитростями, ни какими-нибудь происками, ни словом, ни делом и не послушаюсь того, кто задумает изменить. И если кто-нибудь изменит, я сообщу афинянам. И подать я буду вносить афинянам такую, какую выхлопочу от них. И союзником я буду, насколько могу, лучшим и добросовестным. И народу афинскому стану помогать и содействовать, если кто-нибудь нанесёт ему обиду, и буду повиноваться ему. — Последние слова Перикл произнёс особенно громко и чётко, а потом с ещё большим напряжением повторил их: — И буду повиноваться ему!

Народное собрание молчало, не зная, следует ли сразу голосовать за принятие этой суровой клятвы, или Перикл что-то ещё добавит к ней.

Перикл передал эпистату табличку с текстом присяги и продолжил уже не так громко и грозно:

— Пусть эту присягу принесут все совершеннолетние халкидяне. Если же кто не даст присяги, да будет тот лишён гражданской чести, имущество его будет конфисковано и десятая часть его сделается собственностью Зевса Олимпийского. О наказаниях пусть халкидяне решают в Халкиде по собственному усмотрению, как афиняне в Афинах, за исключением изгнания, смертной казни и лишения гражданской чести. По этим делам пусть им даётся право апелляции в Афины, к народному суду, гелиэе. Так-то, граждане Халкиды. Об охране же Эвбеи, — сказал в заключение Перикл, — пусть заботятся ваши стратеги, чтобы было как можно лучше для афинян. Мы же пока оставим здесь свой гарнизон, который вы станете содержать.

Уже к вечеру Сократ узнал, что его отряд остаётся в Халкиде для гарнизонной службы.

Он решил тотчас же поговорить с Периклом, но не смог повидать его: в дом, в котором остановился Перикл, охрана не впустила его, заявив, что Перикл устал и приказал до утра никого к нему не пропускать.

— Он разрушил все мои планы, — пожаловался Сократ Критону. — Гарнизонная служба может продлиться и год и два, а я пообещал Мирто, что женюсь на ней до наступления осенних холодов.

— Чем осенние холода могут повредить твоей женитьбе? — ответил шуткой на его жалобу Критон. — Холод, как известно, вынуждает нас ещё теснее прижиматься к тёплому женскому телу.

Сократ, казалось, пропустил слова Критона мимо ушей и продолжал:

— К тому же он обещал, что пойдёт вместе со мной к юной гетере Аспасии, которую ты видел у Феодоты.

— А это тебе зачем? — удивился Критон. — Зачем вести к гетере, которая тебе нравится, ещё кого-то из друзей?

— Ты бесчувственный человек, — заключил Сократ. — В холод мои члены становятся вялыми и малоподвижными, в холод я испытываю лишь одно желание — выпить как можно больше согревающего вина. Это во-первых. Во-вторых, я намерен спасти Перикла от душевного ожесточения. Ты слышал, что он говорил сегодня перед халкидянами: он сказал, что превращает их в послушных рабов афинян и что каждый халкидянин должен доносить на другого халкидянина, если тот замыслит что-либо против Афин, отныне афиняне по своему произволу будут решать, подлежит ли халкидянин за свои действия изгнанию, смертной казни или лишению гражданской чести, что хуже изгнания и смертной казни... Теперь я спрошу тебя, Критон, за что Перикл так унизил халкидян? И отвечу: за то, что они отказались вносить форос в делосскую казну, откуда Афины черпали деньги для войны с персами, защищая всех своих союзников. Но войны с персами давно нет, они не нападают ни на Афины, ни на союзные города, которые почему-то продолжают вносить деньги в делосскую казну.

— Остановись, — попросил Сократа Критон. — Твои слова, думаю, очень не понравились бы Периклу. А если ты произнесёшь их перед халкидянами, Перикл прикажет казнить тебя — ведь здесь идёт война и ты всего лишь солдат.

— Вот! — поднял указательный палец Сократ. — Ты сам подтвердил, что Перикл ожесточился душой и что он сможет казнить даже меня, своего друга.

— Я думаю... — Критон хотел сказать, что Сократ слишком много мнит о себе, называясь другом Перикла, но Сократ не дал ему договорить.

— Молчи! — потребовал Сократ. — И вникни в суть моего замысла: я хочу, чтобы Перикл влюбился, чтобы сердце его расцвело от этого сладкого чувства, чтобы он понял, как дороги могут быть друг другу люди и как может быть ужасна потеря, когда они лишатся друг друга, как много в жизни иного смысла, кроме того, что содержит в себе власть и подчинение, как много счастья в разделённой любви, а не только в победе и как нужно беречь всех, кто живёт одновременно и рядом с тобой, не только для них беречь, для их благополучия, и не столько для них, но и для себя. Для себя — прежде всего. Тогда многое изменится в Афинах и во всём мире, Критон.

— Это что-то новое в твоих мыслях, Сократ. Прежде ты делил весь мир на мудрецов и глупцов, на умных и невежд и считал, что всё зло — в глупости и невежестве, что глупые и невежественные достойны не только осмеяния, но и принуждения, ограничения их прав. Халкида затеяла бунт по глупости, по невежеству — так ты сказал бы ранее. И заслуживает кары. Потому что светоч мира — это Афины, а все враги Афин выползают из тьмы. Что-то изменилось, Сократ?

— Я люблю Мирто, — сказал Сократ, зажмурив глаза. — Я преисполнен нежности к ней. Я сгораю от желания поскорее жениться. И будь Перикл влюблён в Аспасию, он понял бы меня, он понял бы, почему я не могу оставаться в гарнизоне Халкиды, которая Афинам если и нужна, то как друг, а не как раб.

— Бедный, бедный Сократ, — пожалел друга Критон. — Я никогда не видел тебя таким. Но вот что ты забыл: влюблённый властитель выполняет волю не народа, и даже не свою, а волю возлюбленной... Ладно, — сказал он, помолчав. — Утром я пойду к Периклу вместе с тобой. Попробуем уговорить его, чтобы он, нарушив воинские правила, отпустил тебя в Афины к твоей голубке Мирто.

ГЛАВА ВТОРАЯ

У милетской гетеры Таргелии, говорят, было сто любовников-греков. Лишь совершив персидскую измену, которая во всех эллинских городах каралась смертью, любовники-греки покупали ласки обольстительной ионянки. Эта их измена была тем более страшна, что все они занимали в Милете и в Афинах видные государственные посты, были людьми влиятельными. Персидский царь был очень доволен красавицей гетерой и говорил, что она одна стоит целой его армии. Ведь это она добилась того, что совращённый её чарами Милет восстал против Делосского союза. Правда, Афины, возглавлявшие этот союз греческих городов, жестоко покарали изменников-милетцев, едва те заявили о своём отпаде от общегреческого военного договора, направленного против персов, и отказались вносить деньги в делосскую казну. Афиняне, примчавшись в Милет на кораблях, усмирили город, пленили и казнили изменников, установили свой порядок в полисе и, взяв золото и серебро, которое, как они считали, по праву принадлежало им, вернулись домой. Многие милетцы были разорены этим набегом афинян, лишились всех своих богатств.

Тогда-то и Аксиох, отец Аспасии, потерял своё золото, товары и корабли, а дети его, двое сыновей и дочь, разбежались по свету: старший сын уплыл в Египет и утонул во время шторма у входа в нильскую дельту, другой сын отправился на Кипр и погиб в стычке с пиратами, а дочь Аспасия после целого года скитаний по островам Ионии оказалась в Афинах.

Надо грести против ветра, чтобы спастись в шторм. Так учил своих детей Аксиох, когда на их пути возникали опасности и всякие другие препятствия. А ещё он говорил, что самая прочная победа над врагом достигается лишь тогда, когда враг становится твоим верным другом. Впрочем, эти мудрые советы он придумал не сам, а повторял лишь то, что уже было сказано другими. Недостатка в мудрецах Милет никогда не испытывал — мудрость поселилась в нём с первых лет его основания. Фалес Милетский известен во всём эллинском мире как философ, астроном, как один из Семи мудрецов. Он был современником и другом Солона Афинского, вместе с ним путешествовал по Египту и постигал древние тайны египетских жрецов. Это он, Фалес, первым сказал: «Познай самого себя» и «Во всём соблюдай меру», а Солон, кажется, лишь иными словами выразил то, что сказал Фалес, когда советовал: «Ничего слишком».

А после Фалеса Милет своей мудростью прославили другие философы, каких в Афинах тогда не было, — это Анаксимандр и Анаксимен. Анаксагор, который теперь живёт в Афинах, хотя родился не здесь, а в Клазоменах, в Ионии, был лишь учеником Анаксимена Милетского.

Анаксимандр учился у Фалеса, Анаксимен у Анаксимандра, Анаксагор у Анаксимена. Аксиох же, отец Аспасии, учился у всех мудрецов, как и все милетцы. Но очарование Таргелии затмило разум многих из них. Таргелия не училась ни у Фалеса, ни у Анаксимандра, ни у Анаксимена. Её наставником был Эрот. Она читала не сочинения философов, а истории о милетских похождениях бога любви. Их читала и Аспасия. Читала тайно, ибо они предназначались для юношей, а не для девушек. Тому, что такое любовь, им предписывалось учиться только у своих мужей — и это правило строго соблюдалось во всех греческих семьях. Строго, но всё же не под страхом смерти. Аспасия своими ушами слышала, как милетянки, подруги её покойной матери, весело хохоча, рассказывали такой анекдот: у одного милетянина постоянно дурно пахло изо рта; сам он этого не замечал, но кто-то из его друзей однажды сказал ему об этом; милетянин прибежал домой и стал кричать на свою жену, что она скрыла от него его ужасный недостаток. «Ведь ты же чувствовала мой запах? — упрекал он её. — Особенно когда я целую тебя!» — «Прости, но я думала, — ответила разгневанному мужу жена — и тут рассказывающие анекдот женщины принимались весело хохотать, — я думала, что так пахнут все мужчины». Материны подруги хохотали потому, что знали, как пахнут разные мужчины, а не только их мужья.

Пока живы были мать и отец, Аспасия не знала мужчин, разве что по рассказам о похождениях юного Эрота, свитки с которыми она нашла в комнате братьев. Первый раз она легла в постель с мужчиной на острове Самос, куда её забросила судьба после бегства из Милета. Тогда при ней не оказалось ни обола, чтобы уплатить за ночлег и за хлеб. Этот мужчина приютил её, несчастную сироту, и держал запертой в своём доме два месяца, являясь к ней каждую ночь для любовных утех. Он думал, что преподал ей искусство любви, хотя на самом деле она, помня рассказы о похождениях Эрота, превратила самосца-грубияна в искусного любовника. А когда он ей надоел, сбежала из его дома. Впереди на пути в Афины было ещё много больших и малых островов, которые, говоря словами старого анекдота, пахли по-разному.

«Ты стала обыкновенной шлюхой, — сказала она себе однажды, — девкой, которая продаёт себя за ужин и за ночлег. И то, что ты бездомная сирота, тебя совсем не оправдывает. Хотя это судьба многих, но не твоя судьба». Эти мысли посетили её на Андросе, откуда до Пирея было два дня пути при попутном ветре.

Владелец торгового судна, следовавшего из Андроса в Пирей, взял её на борт, и после двух дней — и одной ночи, которой Аспасия расплатилась с владельцем судна, — она сошла на берег в Пирее, афинском порту. Владелец этого же судна отвёз её в Афины, к своей сестре Феодоте, которая жила в Керамике близ Дипилона и содержала порнею, публичный дом с двумя десятками не очень дорогих девушек, открытый ещё во времена Солона предками Феодоты.

Феодота была красавицей, и если продавала своё тело, то совсем не так, как её девушки, эти ласточки, зайчики, комарики, светлячки, милашки, факелочки, воробышки, пчёлки и тигрицы, как называла их Феодота, да и не только она — такие у девушек были прозвища. У самой же Феодоты было прозвище Слоновая Кость — так прекрасно, словно изваянное из слоновой кости, было её тело. Она выставляла его за большие деньги напоказ художникам и скульпторам, приходившим полюбоваться ею с толпами мужчин, которые, распалившись, отправлялись затем к её «зайчикам» и «милашкам». Она могла бы и не содержать порнею, но это была родовая собственность, от которой Феодота не могла бы отказаться даже в том случае, если бы захотела: эта порнея была такой же достопримечательностью Афин, как, скажем, храм Афродиты, и не могла переходить из рук в руки, как какая-нибудь игрушка — от перемены владельца всякая собственность, как известно, портится, а публичный дом тем более: там надо строго придерживаться старых традиций — ведь в искусстве любовных утех мало что меняется от века к веку, — надо соблюдать раз и навсегда установленный порядок, умело подбирать девушек и заменять достойными, когда красота их увянет, а любовный жар угаснет. Такое умение хорошо передаётся только по наследству, и тут закон требует владельцев порнеи не менять. И прабабка, и бабка, и мать Феодоты были гетерами, не просто потаскушками, которых в Афинах называют также «мостовыми», «ремесленницами», «подстилками», «бегуньями», «подметалками», «квашнями» и ещё десятком других имён. Гетера — это спутница, подруга, женщина дорогая, для избранных, состоятельная, умная и красивая, с которой можно не только развлекаться в постели, но и вести интересные беседы. Она в состоянии украсить собой любой симпосий, пир богатых и умных мужчин. Гетерой станет и дочь Феодоты, которой теперь лишь семь лет, — говорят, что Феодота родила её от стратега Кимона.

Феодота долго и внимательно разглядывала Аспасию, дважды обошла её вокруг, словно перед нею стояла не девушка, а изваяние, затем остановилась шагах в трёх-четырёх, взмахом руки отослала прочь брата и слуг и, когда они остались вдвоём на просторной, увитой плющом и виноградом веранде, сказала:

— Повтори, как тебя зовут.

— Аспасия.

— Хорошее имя. Ты и собою хороша. Очень хороша, — добавила она после краткой паузы. — И стройна, и красива лицом, и рост у тебя хороший. Афиняне не любят коротышек, низкорослых. Даже маленькие мужчины любят высоких женщин. Знаешь, как они говорят о высоких женщинах? — весело улыбнулась Феодота. — Они говорят: по высокой лестнице можно добраться до небес. Сколько тебе лет? — спросила она, внимательно вглядываясь в лицо Аспасии.

— Шестнадцать.

— Так, — облегчённо вздохнула Феодота. — Прекрасный возраст. Петь, танцевать умеешь?

— Умею.

— Играешь ли на флейте, на кифаре?

— Да, и на флейте и на кифаре.

— Умеешь ли читать?

— Умею. Читала и Гомера и Гесиода. — Про то, что читала рассказы о похождениях Эрота, Аспасия умолчала: возможно, Феодота захочет преподать ей несколько уроков искусства любви, поэтому не так уж плохо притвориться приготовишкой в этих делах. Учить учёного — радости мало, сам можешь показаться дураком. А неучёный благодарен учителю за каждое слово и тем несказанно радует его.

— Что умеешь ещё? — спросила Феодота.

— Не знаю, — простодушно ответила Аспасия.

— Хорошо, — не стала донимать Аспасию вопросами Феодота. — Сейчас мои служанки помоют тебя, причешут, накрасят и всё такое. Посмотрим, как ты будешь выглядеть в праздничном наряде... Уверена, что станешь неотразимой. — Хлопнув в ладоши, Феодота позвала служанок и повелела им отвести Аспасию в ванную комнату.

— Что у тебя в сундучках? — поинтересовалась Феодота, когда Аспасия уже вместе со служанками покидала веранду. — Покажешь мне потом?

Это был самый приятный вопрос: Феодота, задав его, тем самым как бы открылась — да, она женщина, обыкновенная женщина, любопытная, которой нравится заглядывать в сундучки и шкатулки других женщин, где хранятся наряды, украшения, благовония, пудры и мази, щипчики и пилочки, всякие мелочи, которые могут рассказать об их владелице больше, чем самые откровенные слова.

Ванная комната, куда привели Аспасию служанки, была просторной, с мозаичным полом, со стенами, выложенными разноцветными изразцами, из которых складывались рисунки цветов, экзотических растений, животных и птиц. Здесь было светло, приятно пахло. Лежаки для умащивания тела благовониями, красивые сосуды и шкафчики — всё сияло чистотой.

— Я хотела бы воспользоваться своими натираниями и содой, — сказала служанкам Аспасия. — Принесите мои вещи и тот сундук, в котором одежда.

Не успела Аспасия раздеться, как вместе со служанками, принёсшими сундуки, в ванную вошла Феодота.

Бросила быстрый взгляд на обнажённую Аспасию, потом на сундуки и спросила:

— Покажешь, что у тебя там?

— Конечно, — ответила Аспасия, сняла с шеи шёлковый шнурок с ключиками и открыла обитый медью сундучок, в котором хранились всевозможные косметические безделушки: изящные флакончики с маслами и красками, блестящие миниатюрные кусачки для обрезки ногтей — их она приобрела ещё в Милете, — ножницы, подаренные ей братом Феодоты, зеркала с позолоченной отражающей поверхностью, принадлежащие некогда её матери и, значит, купленные отцом, баночки с гримом, коробка с тончайшего помола содой для мытья тела, два парика — один белый, другой огненно-рыжий, которые она никогда не надевала: у неё были свои прекрасные волосы, золотисто-белые, какие редко встретишь у гречанок, тут же были румяна, белила, мирра, пемза — пемзой хорошо очищаются от грубой кожи подошвы ног. Первое, что взяла в руки любопытная Феодота, были яркие нагрудные ленты.

— Ты можешь вполне обходиться без них, думаю, — улыбаясь, сказала она Аспасии. — У тебя такие аккуратные и упругие груди, как яблочки.

Аспасия немного смутилась и прикрыла груди руками.

— Зачем же прячешь? — громко рассмеялась Феодота. — Это ты должна показывать прежде всего.

Потом они рассматривали пурпурные кружевные оборки и другие ленты — для ягодиц.

Феодота жадно принюхивалась к мазям, изготовленным из разных водорослей, семян и трав, хвалила, быстро узнавала, какая мазь для чего предназначается, — у самой в настенных шкафах стояли десятки таких же баночек.

Затем они раскрыли шкатулку с украшениями, в которой заключалось всё богатство Аспасии — золотые серёжки, гребни, колье и браслеты с драгоценными камнями, колечки, пряжки, цепочки, цветные камешки в булавках, которые можно было прикреплять к пряжкам, застёжкам для волос, ремешкам для лодыжек.

Платьев у Аспасии было хоть и немного, но все сшиты на манер тех, что носят богатые гетеры: мягкое шерстяное одеяние так и заскользило по рукам Феодоты — такое оно было тонкое и шелковистое; утренний наряд, в котором удобно сидеть перед зеркалом, — белый, почти прозрачный, с узорами на груди из золотых змеек; платье, окаймлённое ярким пурпуром с двух сторон, — в таком женщину увидит даже слепой, а зрячий обомлеет от восхищения; платье со шлейфом, длинное, нарядное, для торжественных выходов, — в таком может выйти к гостям и царица.

— Я покажу тебя сегодня же, — сказала Аспасии Феодота. — Но это не значит, что ты сегодня же кому-то достанешься. Нет, ты слишком большая драгоценность, чтобы оказаться в руках первого, кто тебя пожелает. Тебя ждёт великая судьба.

Аспасия совсем разнежилась, пока служанки мыли и умащивали её маслами и благовониями — не хотела вставать с мягкого тёплого ложа, её клонило в дрёму, капризничала, когда её одевали, потребовала, чтобы вместо воды ей подали сладкого вина.

Служанки Феодоты изящно завили ей волосы, подстригли и отполировали ногти, покрыв их затем золотой пудрой, сами выбрали для неё украшения — ожерелье, браслеты и серьги, нарядили в благоухающее пурпурное платье, в расшитые золотом белые туфельки, а к ремешкам на лодыжках прикололи сверкающие радужными искрами камешки.

Привели к Феодоте, которая сидела в своей светлой комнате с завешенной зелёной вуалью дверью, выходящей на широкий балкон, тянущийся вдоль всего перистиля.

Феодота куталась в длинный белый пеплос, сквозь который просвечивали груди и плечи; игриво встряхнув головой, отчего распущенные чёрные волосы вздыбились как грозовая туча, в которой бриллиантовой молнией сверкнул камень диадемы, она развела руками от восторга, увидев красавицу Аспасию, и сказала:

— Хороша! Будешь стоять справа и чуть поодаль от меня, когда я стану позировать старику Полигноту.

— Позировать? Старику? Зачем? — удивилась Аспасия. — И что это значит — позировать? Становиться в разные позы?

— Фу! — махнула на неё рукой Феодота. — Я и забыла, что ты островитянка.

— Я из Милета, — напомнила Феодоте Аспасия.

— Это всё равно. Позировать — это значит находиться перед живописцем, который тебя рисует, быть ему натурщицей. Сегодня меня будет рисовать сам старик Полигнот.

— Чем же он знаменит? Ты сказала: «Сам старик Полигнот...»

— Когда побываешь в Пёстрой Стое, тогда поймёшь. Там на стене есть его картина, которая называется «Греки после взятия Илиона». Ты должна знать, что такое Илион, если правда, что ты читала Гомера.

— Я читала Гомера и знаю, где Илион, куда Агамемнон, царь Микен, привёл войско, чтобы отбить у Париса Елену, жену своего брата Менелая...

— Хорошо, хорошо, — остановила Аспасию Феодота. — Теперь я вижу, что ты читала Гомера. Очень хорошо. Но давай вернёмся к Полигноту. Старик будет рисовать мою фигуру, моё лицо и эти прозрачные одежды — никто в Элладе не может сделать это лучше, чем он. И он не нашёл для этой своей работы натурщицу лучше, чем я. Красивее, чем я, — не без хвастовства добавила Феодота. — А ты будешь стоять справа от меня... Это всё, что от тебя сегодня требуется. Мои девушки будут прогуливаться по залу в голубых и розовых прозрачных одеждах, а ты будешь стоять — в пурпуре, в золоте, красивая и стройная, как статуя.

— И как статуя молчать? — спросила Аспасия.

— Сегодня тебе лучше помолчать, — ответила Феодота. — Я не знаю, умеешь ли ты хорошо разговаривать с мужчинами, так же хорошо, как ты хороша собой. Конечно, если Полигнот спросит тебя о чём-нибудь, ответь ему, но обдуманно и без стремления блеснуть. Скромно и обдуманно.

— Так и поступлю, — согласилась Аспасия. — А если ко мне станут приставать с вопросами твои девушки?

— Не обращай на них внимания. Они — только бабочки, которые порхают вокруг прекрасного цветка.

— Прекрасный цветок — это ты? — дерзнула спросить Аспасия, словно какой-то демон дёрнул её за язык.

— Разумеется, — ответила Феодота с интонацией, после которой Аспасия не решилась бы возразить, даже если пожелала бы: Феодота, несомненно, была прекрасна.

Чёрные длинные волосы, белый прозрачный пеплос, золотистое тело, лицо Афродиты, певучий голос, гибкие руки, длинные пальцы в перстнях, переливающийся и бьющий лучами бриллиант на диадеме и, словно розовые кораллы, пальчики на ногах.

— Сейчас пойдём, — сказала Феодота. — Ты понесёшь мой шлейф?

— Охотно, — ответила Аспасия.

Этот зал скорее походил на экседру и конечно же не предназначался для жилья, так как у него было только три стены, а четвёртая сторона, открытая от потолка до пола, смотрела в сад, на юг, где сквозь листву сияло летнее яркое солнце, заполняя светом всё помещение. От стены до стены здесь было шагов двадцать, так что в зале одновременно могло разместиться десятка два, а то и больше пиршественных лож — для этого, вероятно, он и предназначался, если судить по росписям на стенах: там всюду среди цветов и зелени пировали юноши и девушки. Но сейчас в зале не было лож и столиков, а было только одно то ли большое кресло, то ли трон, увитый лианами и цветами. На этом троне можно было не только сидеть, но при желании занять любую позу полулежа, склонившись на разноцветные шёлковые подушки — таким Аспасия представляла себе трон персидского царя или царя Лидии. Но этот трон, как легко можно было догадаться, предназначался не для царя, а для Феодоты. Она должна была возлечь на него в грациозной позе перед живописцем Полигнотом.

Когда Аспасия и Феодота вошли в зал, он был ещё пуст, безлюден. Но Феодота сразу же направилась к роскошному креслу, устроилась в нём, откинувшись на подушки и обнажив груди, сказала Аспасии, указывая рукою на дверь, за которой в отдалении слышались женские голоса:

— Выйди туда и позови девушек.

Дверь вывела Аспасию всё на тот же балкон перистиля, на котором у лестницы, ведущей с балкона во дворик с фонтаном и алтарём Гестии, толпились голубые и розовые девушки-бабочки.

— Пора, девушки, хозяйка зовёт вас! — крикнула им Аспасия.

Те загалдели и застучали ножками по балкону, будто табунок жеребят.

— А нас? Нас она не зовёт? — спросил Аспасию голос с противоположной стороны перистиля. Это был мужской голос, низкий и зычный, как рог келевста на персидском судне. Аспасия повернулась на голос и сразу же увидела его владельца — высокого седого старика в длинном жёлтом гиматии с суковатой чёрной палкой в руках. Рядом с ним стояли полуобнажённые рабы. Их было два. Каждый из них держал в руках что-то наподобие ящиков, в которых, как догадалась Аспасия, находились краски, кисти и другие принадлежности живописца.

— Вы Полигнот? — спросила старика Аспасия.

— Я-то Полигнот, — ответил он, — а ты кто?

Аспасия не ответила, спросила Феодоту:

— И Полигнота звать? Он там, — указала она на дверь.

— Да, зови, — ответила Феодота, лихорадочно поправляя волосы и меняя позу. — Всех зови, кто там есть.

Аспасия перегнулась через балконные перила и громко сказала:

— Все идите! Все!

— Ты кто? — окружили её голубые и розовые девушки, когда она вернулась в зал. — Как зовут?

От них так пахло благовониями, что Аспасия чуть не задохнулась, будто окунула вдруг лицо в корзину с ароматными цветами. Собралась ответить им, но Феодота скомандовала резким голосом — Аспасия очень удивилась, что у Феодоты может быть такой голос:

— Все займитесь делом!

Девушки закружили по залу в бесшумном танце, взмахивая руками, как крыльями, Аспасия же стала за креслом Феодоты с правой стороны. Солнечный свет не падал на неё прямо, солнце было над крышей, но она была так же хорошо освещена, как и Феодота, — пурпурная и золотая, как изваяние Афродиты.

Вместе с Полигнотом пришли не только его рабы, но и ещё пять или шесть мужчин, очень молодых и шумных.

— Полигнот, прикажи Феодоте, пусть она сбросит пеплос! — сказал один из них, обращаясь к старику живописцу. — Мы готовы уплатить ей за счастье созерцания!

— И та пусть разденется, — сказал другой, — указывая на Аспасию. — Хотим видеть слоновую кость тела, а не ткань из шерсти. Кто ты? — спросил Аспасию мужчина. Он был среднего роста, курнос, лобаст, выпячивал сладострастные толстые губы и поводил большими глазами, выступающими, как у рака, из глазниц.

— Я Аспасия из Милета, — ответила ему спокойно, как учила её Феодота, Аспасия.

— А теперь спроси меня, кто я, — предложил ей всё тот же мужчина.

— Это Сократ, — сказала Аспасии Феодота. — Он говорит о себе, что его каждая собака в Афинах знает. Многие называют его мудрецом, а сам он называет себя шмелём, который жалит всех своими вопросами. Будь осторожна с ним, Аспасия.

— Но пусть же Феодота сбросит пеплос! — потребовал тот, что заговорил первым. — Нельзя пить вино, которое закупорено в сосуде. Так и красотой нельзя насладиться, если она спрятана под покрывалом.

— Мне надо изобразить покрывало, а затем я разрешу Феодоте полностью обнажиться, — пообещал Полигнот, уже приступивший к работе: на гладкой широкой и высокой доске, которую установили перед ним его рабы, уже появились первые штрихи и мазки. — Но разговаривать можете с Феодотой сколько душе угодно, — разрешил он своим спутникам, — и о чём угодно. Но подходить к ней и трогать руками нельзя! — прикрикнул он на Сократа, который направился было к Феодоте. — Нельзя мельтешить у меня перед глазами.

— А к ней можно? — указал Сократ на Аспасию.

— К ней можно, — ответил Полигнот. — Я на неё не гляжу и её не рисую.

— А зря, — сказал Сократ, приблизившись к Аспасии. — Она прекрасна. — Он обошёл Аспасию вокруг, почти так, как это сделала при первой встрече Феодота, только глаза его смотрели не столько испытующе, сколько восхищённо. Он даже поцокал языком, когда оказался у неё за спиной, и легко прикоснулся пальцами к её волосам.

— Настоящие, — сказал он себе. — Совершенно настоящие. — И, уже обращаясь к Аспасии, воскликнул: — Клянусь Герой, ты божественна! Идите же сюда! — позвал он других мужчин, праздно стоявших возле Полигнота. — Посмотрите на неё. Ведь Феодота не зря поставила её здесь. Скажи зачем, Феодота!

— Чтобы Сократ мог порассуждать о красоте, — ответила Феодота.

— А не боишься, что эта юная красота затмит твою зрелую красоту?

— Ты сам говорил, что не бывает половины красоты, или трети, или четверти. Красота или есть вся сразу, или её вовсе нет. Так что одна красота не может затмить другую, не правда ли, Сократ?

— Вы слышали? — обратился к мужчинам Сократ. — Она, я говорю о Феодоте, схватывает мудрость на лету, а вы даже ползущую медленно догнать не можете.

— Это ведь простительно, если даже Ахилл, как известно, не смог догнать черепаху, — сказала Аспасия.

Глаза у Сократа выпучились так сильно, что стало страшно, как бы они не вывалились совсем.

— Это как же так?! — подступил он почти вплотную к Аспасии, так что она почувствовала на своём лице его дыхание. — Быстроногий Ахилл не смог догнать черепаху?!

— Не я так утверждаю, а Зенон Элейский, — ответила Аспасия. — Тот, что учился у Парменида и, говорят, был его любовником.

— Как же он объясняет такую невероятную слабость Ахилла?

— Рассказать трудно, но можно показать на чертеже.

— Покажи! — потребовал Сократ, взял Аспасию за руку и повёл к Полигноту. — Отдай кисть, — сказал он Полигноту, подведя к нему Аспасию. — Пусть она на доске, вот здесь, сбоку, нарисует линию и объяснит нам задачу.

Полигнот молча уступил Аспасии кисть и указал на участок доски, свободный от контуров Феодоты, где можно было нанести линию. Аспасия, не глядя на Феодоту, которая, как ей думалось, без одобрения отнеслась к её затее, сразу же принялась за дело, провела линию и, деля её на отрезки, обозначавшие путь черепахи и путь Ахилла, рассказала, почему быстроногий Ахилл, по утверждению Зенона, никогда не сможет догнать медлительную черепаху.

— Клянусь гусем, — сказал восхищенный Сократ, — у этой девочки впереди славная судьба!

— Пусть она разденется, — сказал кто-то из друзей Сократа. — Посмотрим, так ли она хороша, как умна. Я заплачу.

— Сколько? — спросила Феодота.

— Два обола — как за любую другую девочку, которые здесь порхают, подобно мотылькам.

Под медленные и мелодичные звуки флейты девушки скользили в изящном танце вдоль расписанных стен, на фоне ярких цветов и буйной зелени, будто бабочки на сочном цветущем лугу.

— Нет, — ответила Феодота. — Эта девочка не продаётся. Она моя гостья.

— Гостья гетеры разве не гетера? — возмущённо спросил всё тот же гость.

— Ты мой гость, и будь ты женщиной, считался бы ты также гетерой?

Остроумие Феодоты рассмешило всех, навязчивый гость умолк, и тогда снова заговорил Сократ, обращаясь к Феодоте:

— Должны ли и мы платить тебе за то, что любовались твоей красотой? — спросил он Феодоту. — Или хватит и того, что тебе заплатит Полигнот?

— Рассуди сам, — уклонилась от ответа Феодота.

— В том-то и трудность, что справедливо рассудить вряд ли удастся. Если от любования твоей красотой больше пользы получили мы, то и платить должны мы. Но если тебе полезнее было показать себя нам, то платить должна ты или по меньшей мере не требовать, чтобы платили мы. Теперь скажи, кто же из нас получил больше пользы?

— Какая же мне от вас польза? — засмеялась Феодота. — Вы на меня глазеете, некоторые даже норовили потрогать меня, девочки мои для вас танцуют — и я же должна вам платить?

— Может быть, — с улыбкой сатира приблизился к Феодоте Сократ. — Ведь и ты в выигрыше оттого, что мы любуемся тобой.

— Назови мой выигрыш, — потребовала Феодота.

— Да вот же он: твой выигрыш в том, красавица, что все мы дружно хвалим тебя, Аспасию и твоих девочек.

— И что же? Мне от этого ни холодно ни жарко.

— Тут ты права. Но скажи, будет ли тебе польза от того, если мы станем рассказывать о твоей красоте всем афинянам? — спросил Сократ.

— Вы станете повсюду хвалить меня и моих девочек?

— Конечно! Ты и твои девочки так очаровательны, что забыть о вас скоро мы не сможем и обязательно расскажем об этом своим друзьям и знакомым.

— Клянусь Зевсом, — ответила Феодота, — если это так, как ты говоришь, Сократ, то я должна заплатить вам за то, что вы смотрели на меня.

— В таком случае пусть Полигнот отдаст нам предназначенные тебе деньги, а мы на эти деньги купим твоих девушек для сладострастных утех, — смеясь, предложил Сократ.

— Нет уж! — ответил Полигнот. — Я тружусь, рисуя Феодоту, и ещё должен буду потрудиться, когда мы уйдём в опочивальню, что для меня, человека старого, дело нелёгкое, а вы хотите получить мои деньги только за то, что болтаете языком. Этого не будет.

— Клянусь Герой, — сказал Сократ, обращаясь не к Полигноту, а к Феодоте, — для тебя иметь много разговорчивых друзей, которые станут всем рассказывать о твоей красоте, гораздо лучше, чем одного старого Полигнота. Впрочем, — перестал он улыбаться и задумался, — впрочем, если Полигнот нарисует тебя и все станут узнавать на его картине тебя, Феодота, то ты окажешься, пожалуй, в большем выигрыше, чем от наших рассказов о тебе: говорят же, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

— То-то же, — довольно поглаживая седую бороду, сказал Полигнот. — Хоть ты и ужасно выглядишь, Сократ, но умом ты не обижен. Выходит, что и я не должен платить Феодоте, а наоборот — она мне.

— Но только за то, что ты рисуешь её, — снова рассмеялся Сократ, — а за то, что ты спишь с ней, тебе надо платить очень большие деньги.

Полигнот бросил кисть и сказал:

— А я готов, поскольку рисование и разговоры мне надоели. Уйдём, Феодота!

— Не позволим! — дружно запротестовали друзья Сократа. — Хотим устроить пирушку и чтоб Феодота присутствовала на ней!

— Так ведь и я не прочь, — ответил Полигнот. — Приятно старику пировать вместе с юношами. Но где вино и еда?

— Все уже здесь, — ответил за всех тот, что предлагал Аспасии обнажиться. — Сейчас мои рабы всё принесут.

Зал преобразился едва ли не в мгновение ока: были принесены ложа, подушки, столики, посуда и конечно же обещанные Критоном — так звали этого человека — вино и еда в трёх больших плетёных из лозы корзинах: фрукты, жареная рыба, пирожки с разной начинкой и с десяток головок овечьего сыра.

— Вино хоть и не с Фасоса, но очень хорошее, моё лучшее вино, — сказал Критон, когда были наполнены первые кратеры. — Клянусь Зевсом, боги не обидятся, если мы совершим возлияние им этим вином, и вы не устанете пить его в своё удовольствие.

Каждому гостю досталась девушка — так что на каждом ложе устроились до двое, взбив под локтями высокие подушки. Полигнот возлёг с Феодотой, а Сократ пригласил на своё ложе Аспасию.

— Только для беседы, — предупредила Сократа Феодота.

— Иные беседы для меня по приятности своей превосходят сладость любовных утех, — ответил Сократ.

— Стало быть, ты из Милета и, стало быть, ты слышала об Анаксимене, который прославился в ваших краях мудростью после Фалеса и Анаксимандра.

— Он не раз бывал гостем моего отца, — ответила Аспасия. — Я видела и слышала его, когда была маленькой.

— А теперь ты большая?

Они устроились на ложе так, что были обращены лицом друг к другу, но при этом Сократ был обращён лицом также и к пиршественному столику, так что мог правой рукой дотянуться и до чаши с вином, и до закусок, а Аспасия лежала к столику спиной, получая вино и фрукты из рук Сократа.

— То, чем повёрнута к нам Аспасия, достойно созерцания более, чем твоё лицо, Сократ, — не преминул уязвить Сократа Полигнот.

— А если мы поменяемся местами, всё станет наоборот? — спросил Сократ.

Все гости бурно принялись обсуждать, что станется в случае такой перестановки, и вскоре пришли к выводу, что Сократу и Аспасии лучше оставаться в прежнем положении, ибо хоть и приятно будет всем видеть прекрасное лицо Аспасии, зад Сократа испортит всем аппетит.

Первой части обеда не было — начали пировать сразу же после мытья рук и возлияния богам и хорового исполнения пеана, гимна богам. Ложа были поставлены в виде круга, то есть вокруг одного большого стола, на котором слуги разливали в чаши вино и где стояли корзины с принесённой едой.

— Твой друг, который так щедро угощает нас, очень богат? — спросила Сократа Аспасия.

— Критон? У него есть земля, скот — овцы, козы и коровы, — а ещё обширные виноградники. Он весьма состоятельный человек.

— Поэтому ты выбрал его себе в друзья?

— Стыдно задавать такие вопросы человеку бедному.

— Ты беден?

— У меня нет доходного дома, мастерских, скота и виноградников, — ответил Сократ, — но у меня много друзей, среди них есть и богатые, как Критон, но славятся они прежде всего тем, что они умные и добрые люди, чем в первую очередь и дороги мне.

— Кажется, об этом же говорил и Анаксимен, когда посещал моего отца.

— Неудивительно, потому что такое убеждение — первая основа всякой мудрости: человек славен не своим богатством, а умом и добрым сердцем. Бедный, но верный друг хоть и не накормит, но во всём прочем окажет помощь, а богатый, но неверный накормит, да предаст.

— Гетеру предать нельзя, её все предают, а накормит только богатый, — сказала Аспасия.

— Не становись гетерой, и тогда ты узнаешь, что такое настоящая любовь — одна на всю жизнь — и что такое настоящая дружба — тоже одна на всю жизнь. Настоящая любовь и настоящая дружба дороже любого богатства. Поразмысли об этом.

— Когда ты живёшь в доме гетеры, чтобы постичь её искусство, стоит ли думать об этом, Сократ?

— Наивысшая цель такого искусства, думаю, не богатство, а власть над мужчиной, обладающим властью. Власть над властелином — в этом могут преуспеть только женщины. Но тут одного искусства любви, умения разжигать любовную страсть в мужчине, недостаточно. Нужно овладеть не только его страстью, но и умом. Вот полная власть. По-настоящему властвовать над миром могут только женщины, как Гера, царица богов, которая понукает своим мужем, властелином мира Зевсом. Разве это не пример, достойный подражания?

— Это пример, — согласилась Аспасия. — Но где красивая и юная гетера добудет ум?

— Там же, где и богатство, — у мужчин. Ты знала Анаксимена, ты слышала о Зеноне, теперь ты познакомилась со мной... — Сократ многозначительно замолчал.

— С тобой? Разве ты мудрец?

— Я не мудрец, но у меня есть уже ученики.

— Сколько же тебе лет?

— Девятнадцать.

— Разве в этом возрасте можно стать мудрецом? — не поверила Сократу Аспасия.

— Мудрыми людей делают не годы, а знания. Старик поэтому может остаться глупцом, а юноша стать соперником Фалеса и Пифагора.

— Ты сказал: юноша. А девушка? Как быть девушке? А гречанки сидят запертыми в гинекее всю жизнь.

— Но ты уже не заперта. Первый шаг к мудрости ты уже сделала.

— Став гетерой?

— Став свободной. Теперь тебе надо найти учителя и наставника.

— Не хочешь ли ты сказать, что готов стать моим учителем и наставником? — засмеялась Аспасия, представив в роли своего наставника и учителя этого некрасивого и бедного молодого человека.

— Тебя что-то смущает? Моя уродливость и бедность? — догадался Сократ. — Но в богатого и красивого ты влюбилась бы, меня же станешь только слушать.

— Сократ, перестань сучить ногами, — сказал лежавший на соседнем ложе Полигнот. — Ты раскачиваешь моё ложе и расплёскиваешь моё вино. Чем ты там занимаешься? — спросил он, обернувшись.

— Не тем, чем ты думаешь, — ответил Сократ, — хотя другие, кажется, уже подают тебе пример, старый сладострастник.

Сгущались вечерние сумерки, но светильники в зал не приносили. Наоборот, как только кто-то вспомнил о светильниках, со всех сторон послышались возмущённые мужские голоса. Общий смысл возражений состоял в том, что мужчинам и без света хорошо: всё же они смущались друг друга, лаская доставшихся им «бабочек».

— Выйдем в сад? — спросил Аспасию Сократ.

— Выйдем, — согласилась Аспасия.

— Не забудь, о чём я тебя предупредила, — напомнила Сократу Феодота, освобождаясь от объятий Полигнота.

— Не забуду, — пообещал Сократ.

Они вышли на балкон, спустились по лестнице во внутренний двор дома, в перистиль, и через одну из дверей вышли в сад. Птицы ещё шуршали в древесных кронах — устраивались на ночлег, за высокой садовой оградой громыхали по каменным мостовым колеса телег, где-то лаяли собаки и мычали в стойлах коровы, в небе сквозь вечернюю мглу там и сям уже просвечивали звёздочки, из-под кустов уже тянуло лёгкой вечерней прохладой, из соседних дворов пахло печным дымом и горячим оливковым маслом. Дромос наполнялся стуком копыт и голосами людей, возвращающихся в город с соседних полей.

— Кем же мне надо овладеть, чтобы овладеть всеми Афинами? — спросила Аспасия, когда они присели на скамью у садовой дорожки, ведущей к строению, где обитали девушки Феодоты.

— Периклом, — ответил Сократ.

— Вашим стратегом?

— Да. Но он тебе не по зубам, — сказал Сократ. — Он слишком скромен, его не затащишь в дом Феодоты, он женат, и, главное, он умён. Ты можешь, конечно, привлечь его своей красотой, но умом — никогда.

— Ум — не красота, которая даётся от природы, ум можно приобрести. Ты сам говорил об этом. У кого приобрёл ум Перикл?

— Он благородного происхождения, арете, добродетели ему достались от родителей. К тому же у него знатный учитель — Анаксагор из Клазомен, мудрец, которому равных нет среди нас, человек столь же благородный и богатый, как Перикл.

— Сведи меня с Анаксагором, — сказала Аспасия.

— Перикл старше меня на двадцать пять лет, Анаксагор же старше Перикла — ему уже шестьдесят. Боюсь, что юные девушки давно выпали из круга его забав.

— Полиглот пришёл к Феодоте, которая старше меня, почему бы и Анаксагору не прийти ко мне, он, кажется, ровесник Полигноту. Клазомены, откуда родом Анаксагор, это на азийском берегу, там мужчины сохраняют страсть к женщинам до гробовой доски. Мой отец зачал меня, когда ему было шестьдесят. Где я могу увидеть и услышать Анаксагора?

— Нигде, — ответил Сократ. — Анаксагор живёт в доме Перикла.

— Какими ещё мудрецами славятся нынче Афины? — спросила Аспасия.

— Софокл великий, Геродот из Галикарнаса, историк и друг Перикла, Протагор из Абдеры, софист и тоже друг Перикла, великий поэт Эврипид, Горгий из Леонтин, оратор, ещё скульптор Фидий, друг Перикла, архитектор Калликтрат, друг Перикла...

— А ты? Ты не друг Перикла? — перебила Сократа Аспасия.

— Тебе хотелось бы, чтобы и я был другом Перикла?

— Конечно. Я собрала бы на пир всех друзей Перикла и тогда ко мне пришёл бы и сам Перикл.

— Боюсь, что из всех друзей Перикла ты сможешь пригласить только меня. Все другие — очень важные люди: и Софокл, и Геродот, и Протагор, и Анаксагор, и Эврипид, и Горгий, и Фидий, и Калликтрат. К тому же я ещё не всех назвал — у Перикла много друзей, потому что он мудрый и справедливый человек. И мужественный. И непримиримый к фальши и злу.

— А хорош ли собой? — спросила Аспасия. — Не похож ли он на тебя, Сократ? — хихикнула она.

— На меня не похож. Красив, но у него есть один недостаток — длинная, похожая на морскую луковицу голова. Поэтому он любит носить высокий шлем. Лицо же его прекрасно. И тело тоже.

Они помолчали, наслаждаясь тишиной и прохладой вечера. Первым заговорил Сократ.

— Думаю, что мы вели с тобой пустой разговор, — сказал он, положив ладонь на плечо Аспасии. — Зачем тебе Перикл? Жизнь нельзя ничему посвящать — тогда ты становишься просто инструментом какого-нибудь божества, как, скажем, нож в руках хлебопёка или ножницы в руках закройщика. А человек — не инструмент, он — как букет полевых цветов, многообразен. Жизнь прекрасна множеством и разнообразием отношений. Знаешь, из одной буквы слово не получается, так и жизнь — из одного служения. Пусть Перикл живёт своей жизнью, а ты живи своей — ты юная, горячая, — Сократ, охнув, отдёрнул руки от плеча Аспасии, — ароматная, сияющая, нежная... Ох, ох, тут я остановлюсь, иначе зайдусь в томлении, — вздохнул Сократ. — Пустым был наш разговор.

— Нет, — возразила Аспасия. — Такой, о какой ты говоришь, я уже была: горячей, ароматной, нежной, страстной, обольстительной. В этом для меня не осталось ничего нового. Теперь я хочу властвовать над Афинами, властвуя над Периклом, как Гера над Зевсом. Разве это не цель? Это хорошая цель, Сократ. А я начала было уже привыкать к мысли, что ничего значительного в жизни меня не ждёт, — призналась Аспасия. — Ты подсказал мне, чем я должна заняться. Спасибо тебе, Сократ.

— Значит, это я надоумил тебя совратить Перикла, прекрасная гетера?

— Ты сказал, что по-настоящему властвовать над миром может только красивая и умная женщина и привёл пример Геры и Зевса.

— Но про Афины и про Перикла придумала ты, верно?

— Да, — согласилась Аспасия. — Про власть над Афинами и над Периклом придумала я. И знаешь — почему?

— Скажи.

— Потому что Афины и Перикл разорили и разрушили нашу семью, хотя это, по правде говоря, и не совсем так. Да ведь и я овладею Афинами и Периклом не для мести, хотя это тоже не совсем так.

— Ты, кажется, коварна и хитра, как Деянира или Омфала.

— Нет, Сократ. Признаюсь тебе, что я боюсь жизни, боюсь нищеты, насилия, болезней, одиночества — ведь всё это подкарауливает бедных сирот, а потому хочу преуспеть в жизни — стать богатой, властной, окружённой верными слугами и друзьями, знаменитой... Ты, кажется, подсказал мне путь к этому. Судьба выбросила меня из родительского дома и сделала свободной. Значит, надо грести против ветра, чтобы не утонуть в бурю. Не так ли, Сократ?

— Может быть, — ответил Сократ. — Если отвечать ударом на удар судьбы, то так и должно быть. Либо погибнуть в борьбе, либо победить — такова участь сильных и отважных людей, не желающих оказаться побеждёнными, униженными и отвергнутыми. Клянусь гусем, тебе можно позавидовать...

— Я буду твоей ученицей, — обнимая Сократа, сказала Аспасия. — Приходи ко мне, учи, наставляй. И не бойся: я стану для твоего друга Перикла не наказанием, а наградой...

— Женщина не может быть наградой для мужчины, — засмеялся Сократ, освобождаясь от объятий Аспасии. — Она расслабляет его душу и тело, увлекает в омут сладчайших наслаждений — и тут мужчине конец.

— Но ты забыл про женский ум, — напомнила Сократу Аспасия.

— Ты своей близостью отшибла у меня память, — засмеялся Сократ.

На садовой дорожке, ведущей от дома Феодоты к дому девушек, послышались голоса и смех, мужские и женские голоса.

— Спрячемся, чтобы нас не заметили, — предложил Сократ.

— Зачем? Пусть все видят нас вместе. Ведь и мы их увидим. К тому же мы знаем, куда и зачем они идут. Тебе тоже хотелось бы пойти со мною туда? Признайся, Сократ.

— Конечно, — не стал скрывать Сократ. — Но я не пойду: нельзя преподносить Периклу подарок, которым попользовались другие. Я так люблю Перикла. Ты согласна?

— Хорошо, я согласна, — ответила Аспасия.

Аспасия могла бы пригласить Сократа в свою комнату, которую предоставила ей Феодота в порнее, но не решалась: вдруг Сократ забудет о Перикле, думалось ей, и станет склонять её к любви — с мужчинами такое случается, они даже жён своих лучших друзей порой пытаются соблазнить, впрочем, не только пытаются, но и соблазняют, а потом ещё и хвастаются этим.

Между тем становилось всё прохладнее. Ночь остужала землю и воздух, волосы у Аспасии стали влажными от росы. И звёздочки в небе замигали, словно в колеблющемся тихом водяном потоке. Ветви дерева, свисавшие над Аспасией и Сократом, опустились ниже под тяжестью листьев, покрывшихся ночной росой. Прежде до них было не дотянуться, а теперь они почти касались головы.

— Где ты живёшь? — спросил Аспасию Сократ, растирая ладонью озябшее плечо.

— Там, — ответила Аспасия, махнув рукой в сторону порнеи, и подумала, что Сократ сейчас предложит отправиться к ней. Не успела она придумать, как возразить ему, как он сказал:

— В доме, наверное, теплее. Одному мне возвращаться по тёмным улицам домой не хочется, хорошо бы дождаться рассвета и пойти вместе с друзьями...

— Ладно, — пожалела Сократа Аспасия, вздохнув. — Пойдём ко мне.

Порнея располагалась в самом конце садовой дорожки, справа и слева к дому примыкали высокие стены ограды, и сам он как бы составлял её часть, но западная его стена не была глухой, там имелся выход в переулок, откуда можно было попасть в порнею, минуя дом Феодоты, — как бы с чёрного входа. Через эту калитку чаще выходили, чем входили, особенно когда гости расходились по домам ночью или на рассвете. Так они никого не беспокоили в особняке, выходившем воротами на Дромос, в том числе и его хозяйку — Феодоту.

Комнат в порнее было больше, чем девушек, которых содержала Феодота, и поэтому не на всех дверях значились имена, а лишь на тех, где обитали прелестницы. Впрочем, это были не настоящие имена, а ласковые прозвища девушек: Соловей, Щеголёк, Ласточка, Газель, Смоква, Комарик, Кифаристка, Зайчик, Светлячок и Воробышек — всего десять, по числу девушек.

Сократ, читая прозвища девушек на дверях, цокал языком, закатывал глаза, покачивал головой от плеча до плеча, будто глоток за глотком пил сладкое наксийское вино.

— Ты их всех знаешь? — спросила Аспасия. — Эти прозвища соответствуют тому, что они есть на самом деле?

— Да, да, да! — горячо заговорил Сократ. — Всё так и есть. Феодота не держит толстых, старых, грубых и уродливых. Все её девушки — как цветы.

— Возможно, что какая-нибудь из девушек сейчас свободна, — предположила Аспасия, — и ты мог бы провести остаток холодной ночи в горячих объятиях на мягких подушках и покрывалах...

— Нет, — ответил Сократ и остановился. — Я умею быть верным и останусь с тобой. Ведь я уже сказал Феодоте, что красота твоя и беседа с тобой для меня приятнее объятий и мягких покрывал.

— Смотри, как бы не пожалеть потом, — сказала Аспасия и указала на дверь, окрашенную в золотистый цвет: — Здесь моё убежище. Временное, думаю. Какое прозвище ты написал бы на моей двери? — спросила она, посмеиваясь.

Сократ мог бы сказать какую-нибудь глупость, чтобы позлить Аспасию, и даже открыл было рот, Чтобы произнести прозвище, которое не понравилось бы ей, но встретил пристальный взгляд её больших и печальных глаз, поперхнулся и закашлялся.

— Вот, — сказала Аспасия, — не надо гневить нашу заступницу Афродиту.

— Ты была в Коринфе? — спросил Аспасию Сократ, когда они были уже в её комнате.

— Нет, — ответила Аспасия. — А что в Коринфе?

— Знаменитый храм Афродиты, где тысяча жриц, или, как их ещё называют, жеребят Афродиты. Впрочем, не только в храме Афродиты. В обеих гаванях Коринфа располагаются «дома радости», которых не сосчитать. Оттого-то и говорят, что поездка в Коринф не каждому по зубам: матроса ли, солдата ли, путешественника или любого купца жрицы любви в один момент там лишат состояния, а то и здоровья. Кто въехал в Коринф богатым и здоровым, вернётся оттуда нищим и больным. Храм Афродиты возвышается на Акрокоринфе и виден с моря издалека. Его вид словно приворотное зелье для плывущих в Коринф. Все деньги приезжающих в Коринф остаются в городе, поэтому Коринф так богат...

— Как мне разбогатеть? — спросила Сократа Аспасия. — Не могу же я вечно ютиться здесь, в порнее Феодоты. Феодоту мне, конечно, боги послали, но отсюда я не выберусь без денег. А мне бы купить красивый дом и завести хороших учителей. Скажи твоему другу Критону, пусть даст мне денег, в долг конечно, года на два, потом я эти деньги верну удвоенными.

Тут Сократ, кажется, впервые пожалел, что встретился с Аспасией, а ещё больше о том, что внушил ей честолюбивые желания: он был плохим добытчиком денег, богатства своего не имел, зарабатывал на хлеб и вино тем, что высекал из мрамора и гранита надгробия в мастерской, доставшейся ему по наследству от отца. Он был и владельцем мастерской — черепичного навеса во дворе отцовского дома, — и её единственным рабочим: сам привозил камни, сам их обтёсывал, сам шлифовал. Критон, сочувствуя, предлагал взаймы деньги, чтобы Сократ мог купить хороший дом, землю, скот — что Сократ пожелает, но тот решительно отказывался от денег друга, всякий раз говоря: богатство убьёт душу, а как я без неё отправлюсь на Острова Блаженных, где вечное счастье даётся праведникам без труда?

Словом, он не мог быть посредником между Аспасией и Критоном — это выглядело бы смешно: для себя он взять деньги отказывался, а для гетеры решился просить и стать залогом того, что Аспасия эти деньги когда-нибудь — она говорит через два года — вернёт.

— Нет, — ответил Аспасии Сократ, — о деньгах меня не проси: я ни у кого одалживать деньги для тебя не стану, как не стану одалживать их для себя.

— Ты так горд?

— Да, я так горд.

— Тогда я продам все свои украшения, платья и найду для себя богатого любовника, — сказала Аспасия. — Ведь ты не хочешь мне помочь.

— Видно, пришла пора проститься, — сказал Сократ, сбросив с плеч тёплое покрывало, в которое его заботливо укутала Аспасия. — Теперь ты говоришь как обыкновенная гетера, как эта, — он указал рукой на стену комнаты. На стене была изображена обнажённая наяда в объятиях страстного сатира.

— Но до рассвета ещё далеко и твои утомлённые друзья ещё крепко спят в комнатах девушек Феодоты. Может быть, я попрошу денег у Феодоты, — остановила Аспасия Сократа, уже направившегося к двери. — Или вот: в Милете у меня остался большой дом, и если кто-нибудь из афинян или приезжих милетцев купит его у меня, то вот я и разбогатею, куплю дом в Афинах.

— Ты не сможешь купить дом в Афинах, потому что ты чужестранка. Ты можешь лишь снять дом.

— Хорошо, я сниму дом — разница небольшая. И стану приглашать в гости ваших знаменитостей — для пиров, для бесед, для того, чтобы они рисовали и лепили меня. Приглашу Фидия, Анаксагора, Софокла, Эврипида, Протагора, Геродота, Калликрата, тебя... Что скажешь, Сократ?

— Ты всех запомнила, о ком я говорил, — похвалил Аспасию Сократ. — У тебя в Милете на самом деле есть дом?

— На самом деле. Отцовский дом. По праву он принадлежал моим братьям, но их нет в живых. Большой дом с большим садом.

— Пока ты не продашь дом, ты сможешь взять деньги под его залог. Обратись к милетскому проксену. Я, кажется, знаю его — это Каламид, у которого тысячный табун лошадей на Саламине, а здесь — кузнечные мастерские в Пирее. Я покажу тебе его дом.

— Ты пойдёшь со мной? — обрадовалась Аспасия.

— Пойду. — Сократа это тоже обрадовало: появиться на улицах Афин с такой красавицей, как Аспасия, дорогого стоило. Не важно, что она всего лишь гетера — кто об этом знает, да и нельзя считать её гетерой: она пока никому не продавалась в Афинах, никто не посмеет её так назвать. Но даже появиться рядом с такой красивой гетерой — большая честь для бедного и некрасивого молодого человека. О нём наверняка скажут: он и беден и некрасив, но, вероятно, обладает какими-то другими достоинствами, раз держит при себе такую юную красавицу. — Конечно, пойду! — сказал Сократ, возвращаясь на прежнее место.

— И ты покажешь мне город, правда? — попросила Аспасия. — Все ваши достопримечательности.

— Конечно! Вот! — хлопнул в ладоши Сократ. — Тебе очень повезло! Скоро большие Панафинеи! Ты увидишь самое великолепное шествие афинян в честь своей покровительницы.

— И проксен Каламид мне поможет? — вернулась к прежнему разговору Аспасия.

— Конечно. Он обязан помогать всем гражданам Милета, он представляет в Афинах их интересы, и за это милетцы платят ему деньги.

— А я и не знала.

— Ты многого ещё не знаешь. Впрочем, многознание — суета. Нужно знать главное — где хранятся все знания. И брать их оттуда по мере надобности.

— И где же они хранятся, эти знания, молодой мудрец?

— В душе, Аспасия, в душе! Всё в нашей душе, она всё знает, ибо существует вечно, общалась с богами и всеми мирами. Надо лишь уметь разговаривать со своей душой.

— Ты умеешь?

— Учусь, — ответил Сократ.

— Как интересно! Давай учиться вместе, — предложила Аспасия.

— Давай, — согласился Сократ.

Только он сказал это, как за дверью послышались голоса, топот, потом заиграла музыка — флейта и бубен.

— Что это? — спросила Аспасия.

— Разве ты не знаешь? Это мои друзья и девушки Феодоты решили устроить пляску, которая тут называется «ожерелье».

— Пойдём посмотрим?

— Посмотрим? — засмеялся Сократ. — И девушки, и мои друзья танцуют голыми. А мы одеты. Или разденемся? Когда я раздет, я кажусь ещё уродливее. Мне постоянно приходится перетаскивать и переворачивать огромные каменные глыбы, напрягать живот, отчего он у меня, как ты видишь, — Сократ похлопал себя по животу, — заметно выпирает, и плечи у меня оттянуты вниз, покатые, а ноги не так стройны, как у тебя.

— Я хочу танцевать! — решительно заявила Аспасия. — Пусть все меня наконец увидят, и девушки, и твои друзья, пусть расскажут другим, какая я.

— О такой красоте рассказать нельзя, её можно лишь увидеть. Я жажду увидеть.

В дверь громко постучали.

— Мы знаем, что вы здесь, — узнал Сократ голос Критона. — Выходите плясать!

Аспасия быстро сбросила с себя все одежды, оставив украшения — диадему, сверкающую разноцветными камнями, ожерелье из золота и слоновой кости, браслеты и золотые шнурки на лодыжках — и открыла дверь. Её тут же схватили за руки и увлекли в просторный коридор, оглашая «дом радости» смехом и восторженными возгласами.

— А ты? — заглянул в комнату разгорячённый вином и танцем Критон. — Ты почему стоишь? Раздевайся! — потребовал он, стаскивая с Сократа гиматий.

Сократ не стал противиться, хотя сказал:

— Хорошо, что ещё не рассвело, а светильников в коридоре мало. Иначе все разбежались бы, увидев меня обнажённым.

«Ожерелье» танцуют все вместе, выстроившись в цепочку и взявшись за руки. Тот, кто во главе цепочки, показывает плясовые движения, а все остальные за ним по очереди повторяют. Фигура танца скользит по цепочке как волна — под музыку, со смехом, выкриками, с притопыванием, даже с пением. Надо ещё при этом знать, что юноши и девушки, находясь в цепочке вперемешку, выполняют разные движения: юноши — резкие, сложные, девушки — плавные, изящные. Для юношей пример в голове «ожерелья» показывал Критон, для девушек — поставили Аспасию. Сократ же оказался в самом конце «ожерелья», в хвосте. Но Аспасию он видел — там, где находилась она, было больше света стоял высокий многофитильный лампион.

Глядя на Аспасию, Сократ твердил про себя лишь одно слово: «Чудная! Чудная! Чудная!»

Да и не один Сократ любовался Аспасией. То, как танцевала Аспасия, мало походило на прежние танцы, которые устраивались по ночам в порнее Феодоты. Причина же своеобразия Аспасии заключалась в том, что она была ионийкой. Ионийские девушки, как известно, танцуют совсем не так, как афинские: они ловко подпрыгивают, причудливо поворачиваются, сопровождают свои движения забавными жестами, поводят бёдрами — и всё это весело и привлекательно. Подражая Аспасии, танцевали и все другие девушки, раззадоривая юношей. Танцевали, пока на наступила усталость. А тут и рассвет начался — пришло время расходиться, чтобы агороном, надзирающий в числе других за порнеей Феодоты, не подумал, будто «дом радости», вопреки афинскому закону, открылся с утра, а не с девяти часов предыдущего дня, как было предписано этим законом. Закон, разумеется, был мудр, говорят, что его придумал всё тот же Солон, который разрешил в Афинах публичные дома: с утра до вечера юноши и мужчины должны заниматься серьёзными делами, а развлекаться с девушками по ночам. «Пусть мужчины и юноши накапливают днём энергию, — было написано в этом солоновском законе, — а избыток её растрачивают для удовольствия по ночам».

Афиняне любили праздники. Страсть к шумным и многолюдным торжествам с новой силой вспыхнула в них после победоносной персидской войны, которая принесла Афинам славу и могущество. Победа казалась абсолютной и прочной, и такой же была радость афинян, бурно изливавшаяся в праздничных шествиях, состязаниях и пиршествах. Благо, праздников у афинян было много, особенно тех, что сопровождались обильными угощениями. А из них самыми любимыми — древними — были Дионисии, в честь бога Диониса, сына Зевса и дочери фиванского царя Симелы, покровителя виноградарей и виноделов. Зимой праздновались Малые и Сельские Дионисии, когда не только в Афинах, но и по всей благословенной Аттике откупоривались бочки с молодым вином, наполненные с осени. Тогда выпивалось не только море вина, но и устраивались весёлые народные игры с представлениями актёров и шуточными состязаниями, среди которых асколии были, кажется, самыми любимыми: надо было стать одной ногой на тугой бурдюк с вином, политый обильно маслом, и продержаться на нём как можно дольше, выпивая при этом вино чашу за чашей. Победителю доставался бурдюк с вином.

Бочки наполнялись виноградным соком осенью. Тогда же отмечались другие Дионисии, которые назывались Лёней. К этому времени уже созревало хмельное молодое вино, от которого, как известно, пьянеют быстрее, чем от старого вина. «Оно бьёт в голову и урчит в животе, как играющие щенки» — так сказал о молодом вине Гесиод. Толпы подвыпивших людей слонялись в эти дни по улицам сел и городов Аттики, распевая песни и дурачась, афиняне же пировали на улицах и площадях за государственный счёт.

Весной праздновались, тоже в честь Диониса, Антестерии — это был праздник цветов и поминовения усопших. Впрочем, усопших поминали лишь в первый и третий из шести дней праздника, во все же остальные дни веселью не было границ.

Были ещё дионисийские Оксофории — праздник эфебов, когда они соревновались в беге на длинные дистанции. Но самым крупным праздником в честь весёлого бога были Великие Дионисии, введённые тираном Писистратом сто лет назад. Этот Писистрат прославился в народе не только введением этого праздника, но и строительством первого в Афинах водопровода. Вспоминая о нём, говорили, что когда бы он продержался у власти дольше, то, наверное, построил бы и винопровод. А ещё по его приказу были записаны и отредактированы великие поэмы Гомера.

Давно замечено, что афиняне любят цифру шесть, а потому и многие праздники отмечают по шесть дней, в том числе и Великие Дионисии. Впрочем, значение праздника — не в его продолжительности. Великие Дионисии славны не только своими процессиями и жертвоприношениями в честь божества, но главным образом тем, что в эти дни в театрах на агоре ставились трагедии и комедии, которые могли увидеть все. Представления длились с утра до вечера, без перерывов, так что зрители во время них ели и пили, усыпав, словно муравьи, склоны холмов, у основания которых устраивались орхестры, площадки для представлений.

Писистрату же афиняне обязаны возрождением самого пышного и красивого, самого значительного праздника — Великих Панафиней. Великие Панафинеи отмечались в Афинах раз в четыре года, на третий год после очередной Олимпиады, в первом месяце года — гекатомбеоне[5]. Гекатомбеоном месяц назвали потому, что он начинался великим жертвоприношением покровительнице и защитнице города Афине — для этой жертвы закалывали сто быков, совершали гекатомбу.

Этот-то праздник и ждали Аспасия и Сократ: Аспасия, чтобы впервые выйти в город, Сократ — чтобы возбудить зависть своих сверстников, гуляя рука об руку с прекрасной милетянкой.

С утра на Дромос, ведущий от Дипилона к Акрополю через весь Керамик, стали стекаться толпы народа для участия в праздничной процессии. Сюда пригнали жертвенных быков, привели лошадей для юных всадников, которые украсят собой процессию, принесли сосуды и корзины с дарами, прикатили на колёсах священную триеру, на мачте которой, как только процессия начнёт движение к Акрополю, заполощется на ветру чудесный парус — огромный пеплум, новое одеяние для Афины Паллады, для палладиума Афины, упавшего некогда с неба и хранящегося с тех пор в Эрехтейоне, храме Афины на вершине Акрополя.

Палладиум — это деревянная скульптура Афины, вооружённой копьём и щитом. Юные афинянки раз в четыре года ткут для неё новое одеяние, пеплум из тонкой белой шерсти, на котором вышивают картины, рассказывающие о славных деяниях богини, и портреты прославившихся афинян, среди которых со времён битвы при Саламине красуется портрет Фемистокла[6], а с недавних пор и портрет главного стратега Афин Перикла, прославившегося несколькими победами.

На Дромос спускались из соседних храмов жрецы, красивые старцы, которые должны были возглавить процессию, девственницы из благородных семейств, сюда же прибывали пёстрые депутации союзных городов с носильщиками, нагруженными дарами для богини, атлеты на лошадях и колесницах, метеки, которым доверялось нести в процессии сосуды с маслами и всякую серебряную и золотую утварь, предназначенную для священных действ во время жертвоприношений.

Сократ, как и договорились накануне, поджидал Аспасию у калитки в переулке, куда выходил своей задней глухой стеной «дом радости» Феодоты. Аспасия вышла не одна, а со всем «выводком Феодоты», как она сама выразилась, со всеми девушками.

— Я не могут быть пастухом для всех, — сказал Сократ, — меня засмеют.

Девушки объяснили ему, что не станут ходить следом за ним и Аспасией, но самостоятельно вольются в процессию — благо, участвовать в ней никому не запрещалось, ни мужчинам, ни женщинам, ни старикам, ни детям — в конце празднества их всех ждало щедрое угощение, оплаченное из богатой афинской казны.

Впереди процессии поставили священную триеру, и как только на её высокой мачте развернулось покрывало Паллады, как только десятки мускулистых рук юношей сдвинули триеру с места, вся многотысячная толпа зашевелилась, зашумела, загудели трубы, запели флейты, застрекотали бубны, увешанные серебряными колокольчиками. Разноцветные ленты, цветы, венки, флажки запестрели над толпой, двинувшейся по Дромосу сначала к Элевсиниону, а обогнув его, через агору к Ареопагу, холму Ареса, откуда начинался подъём к Пропилеям, длинная и широкая лестница, ведущая на Акрополь, к Эрехтейону и строящемуся Парфенону, разрушенному персами. У Ареопага процессия остановилась, дальше толкать священную триеру было невозможно. Ловкие юноши сняли с мачты покрывало Афины, передали его девушкам, одетым в белые одежды, те расправили полотнище во всю ширину и длину, взявшись за края, и стали подниматься к Пропилеям, преддверию Акрополя. Так, развёрнутым, они донесли покрывало до Эрехтейона, где хранился Палладиум, не осквернённый персами, — перед приходом персов афиняне покинули город и увезли с собой все священные реликвии, часть на Эвбею, часть на Саламин. Увезено было и надгробие Кекропса, первого царя Аттики и прародителя афинян, чей прах хранился в Эрехтейоне. Даже оливковое дерево, растущее ныне у Эрехтейона и посаженное здесь, по преданию, самой Афиной, было тогда выкопано и в огромном пифосе, куда погрузили его корни, отвезено на Саламин. Разгромив персов, Фемистокл вернул оливу на прежнее место и по этому случаю объявил в Афинах праздник. Говорят, что сам он в этот день выпил бочку вина и разъезжал по городу на колеснице в обнимку с гетерами.

— Фемистокл? — удивилась Аспасия. — Ваш великий Фемистокл? В обнимку с гетерами? Ему это простили?

— Это ему простили, — ответил Сократ. — Не простили ему другое — измену Афинам, в которой теперь все сомневаются. Кимон приговорил его к смертной казни, и он убежал из Афин к Артаксерксу. Он умер в тот год и в тот день, когда я родился. Возможно, что его душа переселилась в меня, — засмеялся Сократ.

— Если это так, то тебя ждут великие подвиги во славу Афин, — сказала Аспасия.

— И смертный приговор, — напомнил Сократ. — Афиняне по-настоящему любят и почитают только мёртвых героев.

У Эрехтейона девушки, нёсшие покрывало Афины, остановились в ожидании, когда вся следующая за ними процессия поднимется на холм Акрополя. Ждать пришлось долго, может быть, целый час, а летние часы в Афинах длинны[7], но девушки держали покрывало развёрнутым и натянутым, словно парус на ветру.

Аспасия и Сократ поднялись на Акрополь в числе первых — благодаря ловкости Сократа, который не побоялся протиснуться на холм по лестнице Пропилеи через ряды жрецов, старцев, почётных граждан и девственниц. Они взобрались на каменную ограду, отделявшую край крутого обрыва холма над театром Диониса, откуда им хорошо был виден Эрехтейон, девушки с покрывалом Афины и сами Афины до Фалернской гавани и Пирея с одной стороны и полукружия гор Пентеликона и Гиметта — с другой.

— Софокл говорит, что с Акрополя видна вся Аттика, — сказал Сократ, — всё её прошлое и будущее. Нужно иметь поэтическое сердце, чтобы так сказать и чтобы всё это увидеть.

— А ты не видишь? — спросила Аспасия.

— Нет, — вздохнул Сократ. — Софокл говорит также, что здесь, на вершине холма, он ощущает присутствие богини, что она в блеске солнечных лучей, в чистоте воздуха, в прозрачной голубизне неба, в запахе разогретых солнцем камней и трав. Конечно, всё это я тоже вижу и чувствую, но прежде всего я чувствую, как нестерпимо начинает жечь солнце.

Наконец раздались звуки труб, возвестившие, что пора вносить покрывало Афины в храм Эрехтейон, девушки проворно заработали руками, собирая покрывало в длинный толстый жгут, пёстрый от вышивок, как змея, и, двинувшись к дверям деревянного храма, вскоре исчезли в нём. Двери за ними захлопнулись. Настало время кровавых жертвоприношений, время гекатомбы. На алтарь богини для сожжения приносились лишь части животных и кровь, а всё прочее должно было вскоре стать пищей людей на столах всенародного угощения, расставленных на агоре, центральной площади города.

Аспасия и Сократ не пошли к пиршественным столам, а поспешили в Одеон, построенный Периклом на склоне Акрополя, где Панафинеи в этот первый день праздника отмечались состязаниями певцов, декламаторов и флейтистов. Декламаторы читали поэмы Гомера. Аспасия радовалась тому, что ложе помнит многие стихи Гомера наизусть, шёпотом произносила их вслед за декламаторами, раскраснелась от усердия и счастливой мысли, что и она могла бы принять участие в конкурсе чтецов. Сократ хвалил её, восхищался ею и тоже заливался краской, видя, как соседи по скамьям не столько следят за выступлениями чтецов в орхестре, сколько глазеют с завистью на него и Аспасию.

Потом они побывали на состязании хоров, а ночью, которая выдалась тёплой и безлунной, наблюдали за бегом факельщиков по Дромосу. Зрелище было таким восхитительным, что Аспасия из благодарности поцеловала Сократа, забыв, должно быть, о том, что он не любовник её, а учитель — таким горячим показался Сократу поцелуй Аспасии.

На следующий день они отправились пешком в Пирей, где на ипподроме должны были состояться бега на конях и на колесницах, а в гавани — гонка на боевых триерах.

Дорогу с обеих сторон ограждали Длинные стены, так что идущие по дороге не могли любоваться ни морем, которое находилось слева, ни селениями, что были справа, разве что только теми, что располагались на холме, увенчанном храмом Посейдона.

Сократ шагал босиком, Аспасия — в мягких сандалиях, чтобы не наколоть нежную кожу на ступнях. Их обгоняли верховые, спешившие в Пирей, а на полпути на громыхающей телеге их догнали Критон, Херефонт, Гермоген-бедный — брат богатого Каллия, красавец Евтидем, хромой Никомахид, всегда бледный и молчаливый Менон, толстый Аристарх — балагур и хохотун, многоречивый Херекрат и Лизунчик-Диодор, получивший своё прозвище за то, что любил со всеми целоваться при встрече.

Все они были друзьями Сократа, с которыми Аспасия познакомилась в тот день, когда они появились вместе с художником Полигнотом в «доме радости» Феодоты. С той поры она узнала о них немного больше, чем только их имена, например, о том, что Критон, наследник богатого землевладельца, в скором времени собирается жениться на сестре Херефонта, а Херефонт — сын бывшего архонта, а ныне члена суда ареопага, что этот Херефонт совершил в прошлом году поездку в Дельфы, где спросил у Пифии, кто в Афинах самый мудрый. Пифия ответила, что Софокл мудр, Эврипид мудрее Софокла или наоборот, но что самым мудрым следует считать Сократа. Когда Сократ рассказал Асцасии об этом пророчестве дельфийской Пифии, она очень смеялась, на что Сократ резонно заметил:

— Тому, кто молод, можно предрекать самое великое будущее — ведь никто не знает, кроме богов, конечно, кем он станет в зрелые годы. Молодость тем и замечательна, что у неё есть будущее.

О Гермогене все говорили, что он бедный брат богатого Каллия. Аспасия сразу не могла понять, почему Каллий богат, а его брат Гермоген беден. Но всё объяснилось очень просто: отец Каллия и Гермогена оставил по завещанию всё богатство Каллию, а Гермогену ничего не оставил, потому что не любил его. Каллий же, получив богатство отца, не пожелал поделиться с Гермогеном, за что его, кажется, никто и не осуждал, потому что он всего лишь выполнил волю покойного отца, а волю отца, как известно, сын должен исполнять беспрекословно.

Красавец Евтедем был только красавцем Евтедемом — больше о нём Аспасия ничего не знала. Хромой Никомахид был учеником у какого-то знаменитого софиста — его имя Аспасия не запомнила, — но, познакомившись с Сократом, ушёл от прежнего учителя, заявив, что Сократ мудрее того, поскольку учит рассуждать, а не запоминать всякие глупости.

Молчаливый Менон хочет стать полководцем и всё своё свободное время проводит в палестрах, упражняясь в боевых искусствах, кроме того времени, конечно, когда он бывает в «домах радости». Сократ уверял Аспасию, что в «домах радости» Менон проводит больше времени, чем в палестрах. Однажды, рассказал Аспасии Сократ, Перикл ранним утром, направляясь в Толос, где обычно заседают стратеги, встретил смущённого Менона, который только что вышел из порнеи. «Не смущайся, — подбодрил Менона Перикл, — если в твоих членах много силы, любовь для тебя непредосудительна». Менон обрадовался похвале Перикла, но вскоре случилось так, что Перикл снова встретил его возле того же «дома радости». «Я думал, что ты бываешь здесь лишь иногда, — сказал Менону Перикл, — но оказывается, что ты здесь живёшь».

— С той поры, — сказал Аспасии Сократ, — Менон бывает лишь в порнее Феодоты, куда Перикл вряд ли когда-нибудь заглянет.

Толстый Аристарх был душою весёлой компании, любил выпить, поесть и Посмеяться.

Многоречивый Херекрат готовился стать оратором и учился в школе оратора Дампрокла, Лизунчик-Диодор был, кажется, любовником софиста Антифонта, хотя сам любил девушек — ах, чего только не случается с людьми.

Аспасия и Сократ уселись на телегу среди друзей и весело продолжили путь до Пирея. И на ипподроме, и на гонках триер в гавани Аспасия задавала Сократу так много вопросов, что тот устал, отвечая на них. Это были самые разные вопросы, но вот чем по-настоящему, как заметил Сократ, интересовалась Аспасия — так это историей Афин, историей её вождей и разных сражений, которые довелось выдержать Афинам на суше и на море. Сократ подумал при этом, что Аспасия, кажется, всерьёз занялась самообразованием.

Проксена Кал амида Аспасия и Перикл навестили после праздников. Милетский проксен Кал амид жил богато, в роскошном особняке. У него был большой двор, отгороженный от улицы, с конюшнями, кладовыми и мастерскими. Посреди двора стоял богатый алтарь Зевса, украшенный тонкой резьбой по камню.

— На изготовление такого алтаря из мрамора надо потратить не менее года, — сказал Аспасии Сократ: о том, что такое резьба по камню, он хорошо знал — сам занимался этим, делая надгробия. Впрочем, не только надгробия: иногда — гермы, каменные столбы с головою бога Гермеса, которые с некоторых пор стало модно устанавливать у ворот домов с разного рода сентенциями, вроде той, что высечена на герме у дома Каллия: «Верный путь освещает не только солнце, но и мудрая мысль». Богач Каллий считает себя мудрым человеком. У ворот дома проксена Каламида тоже стоит каменная герма. Гермес на ней бородат, у него огромный фалос — оттого, надо думать, в доме Каламида даже с улицы слышны крики многочисленных детей, а на груди Гермеса вырезаны и промазаны красной краской слова: «Здесь каждый милетянин найдёт приют».

Раб позвал Каламида, и тот спустился в перистиль по балконной лестнице, спустился торопливо, подчёркивая тем самым свою готовность немедленно услужить гостям. Раб принёс для Каламида дифр, раскладной стул. Аспасия и Сократ уселись на каменную скамью, которую всё тот же раб, перед тем как им сесть, застелил козьей шкурой. Проксен улыбался, был обходителен, держал Аспасию за локоть, пока та садилась на скамью, отбросил ногою ящерицу, оказавшуюся возле её туфельки, велел рабу принести для гостей питьё и фрукты.

Сократ рассказал проксену, зачем они к нему пришли. Каламид, размышляя, шевелил губами, будто перекатывал во рту орешек, поглядывал из-под лохматых чёрных бровей на Аспасию, и глаза его при этом всякий раз пламенели от восхищения, — должно быть, он знал толк в красоте, но знал также, что такое смущение перед красотой — отводил глаза от Аспасии и как бы даже извинился перед Сократом за то, что посмел пялиться на его девушку. Впрочем, в этом было, кажется, больше игры, чем искреннего чувства.

— Я знал вашего отца, — вдруг сказал Каламид, — славного старика Аксиоха. Да, — вздохнул он и шлёпнул себя ладонью по колену, — печальна его судьба: потерять всё — богатство, сыновей. — Проксен снова глубоко вздохнул. — А дом, говорите, остался? — наклонился он поближе к Аспасии.

— Остался. Тот, что за храмом Геры, — ответила Аспасия, — возле гимнасия Никомаха, где два чистых колодца.

— Так. Я знаю этот дом. Это богатый дом. Зачем же ты ушла из него, Аспасия? — Проксен прищурил глаза.

— Аспасия хочет купить дом в Афинах и жить здесь, — ответил за Аспасию Сократ.

— Да, да, да, — суетливо заговорил проксен, — я не должен был спрашивать. Родственники Аксиоха, думая, что у покойного не осталось наследников — они ведь не знают, что прекрасная его дочь жива! — захотят присвоить дом. Правильно? — обратился проксен к Сократу.

— Родственники бросаются на наследство, как волки на овцу, — ответил Сократ.

— А я им не позволю! — сказал грозно Каламид и встал. Весь вид его при этом говорил, что он готов совершить героический поступок. — Не позволю! — Он махнул рукой так, будто держал в ней меч.

— А деньги? — на всякий случай напомнил Сократ. — Сможет ли Аспасия получить за дом деньги?

— Сколько? — спросил проксен.

Сократ назвал сумму, которую он и Аспасия заранее обговорили, учтя при этом и то, что проксену, вероятно, захочется получить вознаграждение.

— Дом стоит меньше, — сказал Каламид и назвал цену на пять мин серебра меньше.

Сократ снизил цену ещё на пять мин — ведь начался неприкрытый торг — и сказал, что это лишь в том случае, если Аспасия получит деньги теперь же.

— Но это большие деньги, — ответил проксен, — очень большие. На эти деньги в Афинах можно снять роскошный особняк лет на пятнадцать — двадцать. У меня есть на примете такой дом...

— Снять? — переспросил Сократ. — Не купить?

— Иностранец и даже такая прекрасная иностранка, как Аспасия, — проксен улыбнулся и поклонился в сторону Аспасии, — не может купить в Афинах дом — запрещается законом. Я говорил Периклу: «Отмени этот закон!» — но он не решился, сказал, что афиняне возмутятся. Остаётся лишь снять дом. Я сейчас же могу показать особнячок, который у меня на примете. Он вам понравится. И мы заключим договор. На пятнадцать лет.

— На двадцать, — настоял Сократ.

— Хорошо, на двадцать, — ответил проксен, но тут же спохватился и скинул год: — На девятнадцать.

— На восемнадцать, — сказала Аспасия, смеясь. — Через восемнадцать лет я буду так богата, что смогу купить все дома в Афинах, и так стара, что мне понадобится лишь один — могила на кладбище.

Сократ и Каламид переглянулись, не зная, как отнестись к словам Аспасии: принять ли их за шутку и рассмеяться или изобразить на лице скорбь.

— Я хочу осмотреть дом и, если он мне понравится, поселиться в нём сейчас же, — сказала Аспасия, поднимаясь со скамьи. — Ведь это ваш дом? — спросила она.

Проксен, эта тихая бестия, азартный торгаш, хитрец и пройдоха, смущённо потупил глаза.

Дом стоял в саду у подножия Мусейона, зелёного холма, на котором среди олив белел храм Аполлона Мусагета, покровителя муз. Он был скромнее дома Каламида, но просторнее дома Феодоты. Кроны старых деревьев нависали над крышей и заглядывали во двор. Здесь было тихо, пахло сосновой смолой, в саду тенькали синицы и шуршали в густой траве желтоклювые чёрные дрозды.

— Я остаюсь здесь, — оглядев дом, сказала Аспасия. — Мне здесь очень нравится.

Проксен поклонился и развёл руками.

— Но не дольше, чем на восемнадцать лет, — напомнил он, улыбаясь.

Сократ и Аспасия остались вдвоём в большом пустом доме. Ещё раз обошли все помещения, заглянули во все углы. Уже вечерело и Сократу пора было уходить, когда он спросил:

— Как же ты будешь жить здесь одна? У тебя ни рабов, ни служанок. У тебя нет денег, чтобы купить продукты, да и послать за продуктами некого.

— Пустое, — улыбнулась Аспасия. — Я неприхотлива. А в саду уже созрели сливы и много яблок.

— Ну, я не только об этом.

— Оставайся со мной — и ты увидишь, как я справляюсь со всем.

— В каком качестве? — спросил Сократ. — В качестве слуги, любовника, мужа?

— В качестве друга, — ответила Аспасия. — Или не хочешь?

Сократ покивал головой, размышляя, и ответил:

— Ах, Аспасия. Мой демоний, мой внутренний голос противится тому, чтобы я занимался государственными делами. А кто не вождь партии, не стратег или оратор, тот не достигнет вершин власти. Стало быть, и ты, оставаясь рядом со мной, никогда не поднимешься на желанную вершину. К тому же взгляни на меня: только сатир страшнее меня.

— Если мы не можем соединить две красоты, давай соединим две мудрости, — сказала Аспасия.

— А куда девать твою красоту? Знаешь, мудрость приобретается, а красота — дар богов. Нельзя пренебрегать столь великим даром. Да и сильнее она, чем мудрость. Я это знаю, а ты это увидишь. Поэтому — прощай, Аспасия!

Дома Сократ не притронулся к еде и долго не мог уснуть, думая о том, что счастливая судьба прошла сегодня мимо.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Клеандриду, приговорённому в Спарте за измену и за получение денег от Афин к смертной казни, удалось бежать. Говорили, что он сначала скрывался в Египте, у царя Кирены, а затем перебрался в Сарды, к персам. Убежал из Спарты и молодой царь Плистоанакт, но не от смерти — приговорить к смерти царя Спарта не решилась, — а от огромного штрафа, в размере той суммы, которую он якобы получил от Перикла. Ему не поверили, что все деньги достались Клеандриду. С помощью подкупа он бежал из тюрьмы и вскоре, как и Клеандрид, оказался в Сардах.

Тайным эмиссарам, прибывшим из Спарты в Афины для выяснения, был ли совершён подкуп Клеандрида и Плистоанакта, Перикл сообщил, что был. Более того, он сказал, что готов ежегодно выплачивать Спарте из афинской казны десять талантов, если Спарта заключит с Афинами длительный мир. Впрочем, деньги он обещал не всей Спарте, не для передачи в государственную казну, а лично тем из спартанских архонтов, от которых будет зависеть подписание мирного договора и его соблюдение. Тайные эмиссары передали это предложение кому надо, мир со Спартой (с соблюдением всех правил и законов, разумеется) был заключён, и Афины вздохнули с облегчением. Софокл сказал, что в Аттику возвратился золотой век — век мира, мудрости и процветания. Золотой век Перикла, добавил кто-то, и эти слова вскоре стали повторять всюду, где собирались друзья Перикла. Враги же пророчили скорое наступление железного века. Что такое «железный век», знали все афиняне. И что такое золотой век, и каков век серебряный, и каков медный век греков — об этом триста лет тому назад рассказал беотийский пастух Гесиод в своей поэме «Труды и дни», которую афиняне изучают в школах, как и гомеровские поэмы.

Итак, сначала был золотой век, когда все люди жили счастливо и весело. Никто не трудился — земля сама щедро одаривала их своими плодами, всего было вдоволь, и всё было лучше, чем теперь. Одна была у людей забота — шумные пиры и развлечения. Впрочем, и это не отнимало у них много сил — в организации пиров и развлечений им помогали боги. А для богов, как известно, всё просто: пожелал — и вот всё готово. Люди любили богов, а боги любили людей и никогда с ними не ссорились. И вот что важно: люди в том золотом веке никогда не болели и не знали, что такое старость, всегда оставались молодыми, как боги. Но в отличие от богов — должно же быть какое-то отличие — люди всё-таки умирали. Правда, без страха и без страданий — спокойно и незаметно, во сне. Но умирали. Тут боги, вероятно, позаботились о том, чтобы людей на земле было не слишком много. Большую ораву трудно прокормить даже богам.

Всё было хорошо, но одного боги не учли — каждое новое поколение людей от безделья и пьянства становилось хуже предыдущего. И дух слабел, и тело становилось более хилым. К тому же, едва повзрослев, люди забывали мудрые наставления своих родителей, сочинения их не читали и в историю не заглядывали — всё пировали да веселились. Правда, жили они по-прежнему очень долго: сто лет у них длилось детство, сто лет матери вскармливали их грудью. Но, едва оторвавшись от материнской груди, они начинали хлестать вино, не зная меры. Как тут можно помнить о наставлениях родителей? И о богах они забывали, не слушались их, не приносили им жертвы, вообще не помнили их имён. Таким был серебряный век — не очень хороший, но и не слишком плохой. Зевсу, однако, эти новые люди не нравились, и однажды он так разгневался на них, что взял да и уничтожил.

Но без людей на земле стало совсем скучно: спустятся боги с Олимпа на землю, чтоб повеселиться, а там никого нет — только звери, птицы да всякие насекомые. Стали боги просить Зевса, чтобы он вновь населил землю людьми. Зевс внял их просьбам и опять создал людей — из древка своего копья. Естественно, что, возникнув из копья грозного бога, люди обрели могучую силу и воинственность. А воинственный человек сразу же хочет обзавестись оружием — чтобы воевать. В то время умели делать оружие только из меди — и меч из меди, и нож, и наконечник копья. И лемех для плуга. И дома тогда строили из медных кирпичей. Война стала постоянным занятием людей. Они воевали с утра до вечера и с вечера до утра, каждый день, много лет подряд и в конце концов перебили друг друга.

Но Зевс и на этот раз не оставил землю безлюдной, повелев богам соединяться со смертными женщинами. Так от смертных женщин стали рождаться герои — с виду люди, но с божественной кровью в жилах. Полубоги. Могучие, смелые, благородные, справедливые. Но и они прожили на земле недолго: одни погибли под Троей, куда их водил Агамемнон, другие сложили головы у семивратных Фив, третьи были погублены коварством своих соперников — так Клитемнестра убила славного Агамемнона...

Остались на земле только мелкие и ничтожные люди — несчастное пятое поколение, о котором Гесиод так сказал:

Если бы мог я не жить с поколением пятого века!

Раньше его умереть я хотел бы иль позже родиться.

Землю теперь населяют железные люди. Не будет

Им передышки ни ночью, ни днём от труда и от горя.

И от несчастий. Заботы тяжёлые боги дадут им...

Правду заменит кулак. Городам суждено разграбленье...

И не разбудит ни в ком уважения ни клятвохранитель,

Ни справедливый, ни добрый. Скорей наглецу и злодею

Станет почёт воздаваться. Где сила, там будет и право.

Стыд пропадёт. Человеку хорошему люди худые

Лживыми станут вредить показаньями, ложно кляняся...

К вечным богам вознесутся тогда, отлетевши от смертных,

Совесть и стыд. Лишь одни жесточайшие, тяжкие беды

Людям останутся в жизни. От зла избавленья не будет.

— Старик Гесиод всё это выдумал, — говорил Периклу Анаксагор, — и про богов, и про людей. Старикам всегда кажется, что прежде было лучше, и не зря кажется, прежде они были молоды, полны сил, всё им было внове, путь радостного познания жизни только начинался... Люди стареют и умирают, а человечество — нет. Путь в будущее у него бесконечен. С каждым шагом, с каждым новым поколением оно обретает новые знания и, стало быть, становится лучше, совершеннее, добрее, совестливее, справедливее. Не было золотого века — мы к нему идём. И, может быть, он уже наступил. Афины, кажется, тому доказательство.

— Мы купили мир и процветание, — ответил Анаксагору Перикл. — Мы пришли к нынешнему положению не в результате совершенства, а приобрели его за деньги.

— Тогда тем более боги здесь ни при чём, — сказал огорчённый словами Перикла Анаксагор: он не любил, когда Перикл столь упрощённо, без похвалы оценивал людей и события, хотя и знал, что в Перикле это напускное.

— Золотым век делает только золото, — усмехнулся Перикл, видя, что его учитель злится. — Боги здесь, разумеется, ни при чём. Они и вообще-то не имеют к нам никакого отношения — ведь это твои слова. Они, кажется, и вовсе не существуют. Всё — материя, а над нею — Разум, возникший, как возникает огонь, от удара камня о камень. Пламень всё сжигает, переплавляет, освещает, согревает, твёрдое делает жидким, жидкое газообразным. Достаточно, кажется, одного пламени, чтобы мир стал разнообразен. Верховный разум — не пламя ли, Анаксагор? Вот и сияющее солнце, бог мира и всего живого — только раскалённая каменная глыба — твои слова.

Присутствовавший при этом разговоре Фидий сказал, обращаясь к Периклу:

— Вели Софоклу выдать мне наконец золото, слоновую кость и самоцветы — каркас статуи уже готов, настало время облечь её в плоть.

— Подожди ещё немного, — ответил ему Перикл. — Ты видишь, что мы собрали плохой урожай, мало пшеницы и ячменя. Впереди голодное время, о котором пока никто не думает. Надо удвоить доставку хлеба из Скифии, из Ольвии и Пантикапея — как бы что-нибудь не помешало этому, враждебность Византия, штормы на Евксинском море или измена правителей на Боспоре Киммерийском и в Херсонесе. Надо проложить путь в Египет — на тот случай, если Скифия станет труднодоступной. И сейчас нам предоставляется такая возможность: царь Инар Ливийский поднял восстание против персов и призывает нас на помощь. Если мы выбьем персов из Египта и поставим там дружественное нам правительство, мы всегда будем с хлебом — плодородие нильской долины неиссякаемо. Царь Инар, желая видеть в нас своих союзников, уже послал нам сорок тысяч медимнов пшеницы, которую мы раздадим гражданам Афин. Инар помогает нам, мы должны помочь Инару, послать к нему наш флот и выбить из Египта проклятых персов. Лепить золото, драгоценные камни и слоновую кость на каркас статуи богини в голодный год — не самое удобное время, Фидий. Ещё немного подождём.

— Значит, снова война, — вздохнул Фидий. — Хоть и далеко от Афин, но война.

— И мир — благо, и война — благо, если она победоносная, — сказал Перикл. — Победоносная война — большее благо, чем мир. В годы мира мы расслабляемся, теряем боевой опыт, умение защищаться и наступать. Война собирает нас в кулак, держит в полной боевой готовности и, будучи победоносной, приносит добычу. Не так ли, Анаксагор?

Анаксагор учил, что война — всегда зло, ибо в конце концов заканчивается поражением. Победоносных войн не бывает, все победы временны, поражение же преследует всех, ибо брошенный вверх камень в конце концов падает, вода высыхает, огонь угасает, человек умирает...

— Впрочем, я знаю, что ты ответишь, — не дал сказать Анаксагору Перикл. — Жаль, что здесь нет Протагора. Он наверняка поиграл бы словами, в том духе, пожалуй, что мир заканчивается войной, войны — поражением, поражение — восстанием, восстание — либо поражением, либо победой, победа — возрождением, возрождение — миром, мир — войной и так далее. Не будем спорить об этом. Я поведу флот в Египет, — сказал Перикл. — Флот стоит на Кипре, двести кораблей.

Узнав о решении Перикла начать войну в Египте, Сократ сказал ему:

— Ты не выполнил наш уговор: после победы на Эвбее ты обещал пойти вместе со мной к Аспасии. Пока мы воевали, она обустроила свой дом, у неё прекрасные танцовщицы и музыканты, она успела сделать своими друзьями многих из наших друзей — спроси об этом Анаксагора, Софокла, Протагора, Геродота, Фидия: все они теперь бывают у этой прелестницы, чтобы лицезреть её красоту и восхищаться её умом. А ты — опять на войну, в Египет... Так ты будешь придумывать одну войну за другой, войны будут длиться годы и годы, и за это время Аспасия, очаровательная Аспасия, состарится. Или полюбит другого. Завтра же мы пойдём к ней, Перикл. Или завтра — или никогда. Если не пойдёшь — изменишь своему слову, а я обижусь.

— Завтра — Народное собрание, где я должен буду отчитаться о деньгах, которые ты передал Клеандриду и Плистоанакту. И если Народное собрание не осудит меня за подкуп спартанцев, я предложу ему закон о гражданстве: гражданином Афин считается только тот, кто рождён в браке афинянином и афинянкой.

— Зачем тебе этот закон? — спросил Сократ.

— Чтобы справедливо разделить пшеницу, которую царь Инар прислал нам из Египта, — чтобы она досталась только гражданам Афин — и ни медимна тем, кто примазался к афинскому гражданству.

— Стало быть, я получу свою пшеницу, поскольку и мой отец Софрониск, и мать Фенарета — афиняне, из дема Алопеки... Но не об этом речь, — спохватился Сократ, — не об этом же речь! Собрание не осудит тебя за подкуп спартанцев, утвердит твой закон о гражданстве ещё задолго до захода солнца, ты успеешь надеть свой лучший наряд, умаститься благовониями и отправиться — я зайду за тобой! — к Аспасии. Завтра там будут только твои друзья, я это знаю. Это удивительно, но у Аспасии собираются только твои друзья.

— Да? — удивился Перикл.

— Да! — подтвердил Сократ. — И жертвуют ей большие деньги, чтобы в доме её ни в чём не было недостатка.

— Значит, и я должен буду принести ей деньги? — нахмурился Перикл: он не любил бросать деньги на ветер, деньгам в его доме вёлся строгий учёт, и вообще всем расходам. Эвангел, его эконом, следил за тем, чтобы продукты покупались только в необходимом количестве и не самые дорогие. А те, что запасали впрок — масло, соления, мёд, чеснок, фрукты, — отпускал поварам по установленным меркам. Такой порядок завёл сам Перикл, когда после смерти отца стал главою дома. Имения его были небогаты, да он и не старался путём выгодных сделок прибавить к ним что-либо, считая, что умеренный достаток, середина между богатством и бедностью, наилучшее. «Ни прибавлять к отцовскому наследству, ни убавлять что-либо от него я не намерен», — говорил он Эвангелу и детям, не позволял приобретать предметы роскоши, принимать дорогие подарки и участвовать в каких-либо предосудительных, с его точки зрения, сделках. Свадьбу старшему сыну Ксантиппу устроил скромную и содержание назначил такое же, как и себе, младшего сына Парала не посылал к модным учителям, которые заламывают за обучение баснословные цены, будто каждое слово их отлито из золота, грамоту и науку жизни преподавал ему сам, в остальном доверял его Анаксагору, своему учителю. Никогда не тратил деньги на гетер — такой статьи расходов в его доме не было.

— Я уплачу за тебя Аспасии, — сказал Сократ и добавил, смеясь: — Ты дашь мне деньги, а я уплачу.

Перикл давно привык к колкостям Сократа, научился как бы не замечать их, пропустил мимо ушей слова Сократа и на этот раз, спросил:

— Сколько же нужно денег?

— Столько, сколько даст тебе Эвангел, — хохоча, ответил Сократ.

Народное собрание было назначено на Пниксе, на лысом каменном холме, куда ещё во времена Демосфена затащили огромную известняковую глыбу и высекли из неё трибуну — пять ступенек вели в нишу, где была площадка для ног из деревянных досок и доски на подлокотниках. Трибуна защищала оратора спереди и с боков, если бы граждане Афин собрались забросать его гнилыми яблоками, а то, чего доброго, и камнями, которые они подбирали с земли, поднимаясь на Пникс. Правда, во времена Кимона решением Народного собрания бросание в оратора камнями или чем-либо другим было запрещено после того, как одному незадачливому говоруну выбили камнем глаз — голову говорящего каменная трибуна всё-таки не защищает.

Перикл поднялся на трибуну лишь после того, как был утверждён закон о гражданстве — представленный собранию эпистатом Совета Пятисот, он был принят без пререканий, — одобрена клятва афинян, их обязательства по отношению к покорённым эвбейцам, назначены сроки докимасии, проверки на право получения присланной из Египта пшеницы уже в соответствии с новым законом о гражданстве — решено было разделить пшеницу только между гражданами Афин.

День был светлый, тихий. Череда белых облаков тянулась от горизонта со стороны Саронийского залива, то наползая на солнце, то открывая его, не давая ему разъяриться в полную силу и выжечь прохладу, свежесть, которой дышал залив. Народ был бодр и добр — его не донимала жара, не мучила жажда и духота, оттого решения принимались быстро, без перепалок и лишних речей.

Когда эпистат Совета вынес на обсуждение Собрания вопрос об отправке военной экспедиции в Египет, первым на трибуну поднялся Перикл. Он знал, что решение о походе в Египет будет принято — сорок тысяч медимнов пшеницы, присланные из Ливии царём Инаром, были тому надёжным залогом — и что будут утверждены денежные расходы на этот поход, если Собрание утвердит суммы, потраченные ранее на поход в Эвбею и на войну со Спартой, на Элевсинскую кампанию.

О военной помощи ливийскому царю Инару Перикл сказал кратко: двести триер стоят на Кипре, он возглавит экспедицию, победа над персами будет быстрой, Египет станет надёжным союзником Афин и той страной, откуда в Афины потянутся караваны судов с пшеницей, папирусом, слоновой костью, благовониями и золотом.

— Принимается ли решение о военной экспедиции в Египет? — обратился к Собранию эпистат.

Тысячеголосое «Да!» взвилось над Пниксом, казалось, до самых облаков: мстить персам за прошлые беды — давняя страсть афинян, а жажда хлеба и богатства — ещё более давняя.

Перикл запросил на поход в Египет сумму в пятьдесят талантов.

Едва он назвал эту цифру, к трибуне приблизился Фукидид, предводитель аристократов, сменивший на этом посту своего тестя Кимона, важный, чванливый, громогласный, облысевший ещё в юности — одни говорят, что он облысел от большого ума, другие — что оставил свои кудри на подушках многочисленных любовниц. Указывая рукой на Перикла и обращаясь к афинянам, он потребовал:

— Пусть Перикл назовёт сумму, которую он потратил на Эвбейскую и на Элевсинскую кампании!

— Двадцать талантов, — ответил Перикл. — Эпистат, обратись к казначею Софоклу, пусть он подтвердит, что именно такая сумма потрачена по моим отчётам.

Эпистат позвал Софокла, тот вышел к трибуне и сказал, что Перикл назвал правильную сумму — двадцать талантов.

— Сумма-то правильная! — замахал руками Фукидид, требуя тишины. — Но не в сумме дело. Восемь талантов потрачено на Эвбею, два таланта — на сбор, вооружение резервистов и поход навстречу спартанцам к Элевсину — итого десять талантов. А на что потрачены ещё десять? — В голосе Фукидида уже зазвенело торжество, предчувствие победы. — Куда ты девал ещё десять талантов, Перикл? Ответь народу, ответь!

Фукидид, как и все афиняне, собравшиеся на Пниксе, конечно же знал, на что были потрачены десять талантов, о которых он спрашивал, — на подкуп Клеандрида и Плистоанакта. Об этом не было объявлено афинянам открыто от имени Перикла, Софокла или Совета Пятисот, но, по слухам, все знали, почему Плистоанакт и Клеандрид не пошли дальше Элевсина, хотя путь к Афинам был плохо защищён. Нельзя было лишь громогласно произносить слово подкуп — это запятнало бы перед всем эллинским миром афинскую честь и честь Перикла. Но именно этого хотел Фукидид. Вождь демократов совершил подкуп, и не важно, что это был подкуп врага, важен сам принцип — демократы способны подкупить ради своих выгод кого угодно, они не могут находиться у власти, их надо — вместе с Периклом, разумеется, — гнать из Афин, как они прогнали Кимона. Вот какого результата ждал, нападая на Перикла, Фукидид.

— Ответь же народу, ответь! — снова потребовал Фукидид, видя, что Перикл медлит с ответом.

Помедлить Периклу стоило: не открывать же рот по первому требованию Фукидида. Но и долго молчать нельзя было: афиняне могли подумать, что вопрос Фукидида о десяти талантах смутил и даже испугал Перикла, что он чувствует за собой вину, растерялся, не знает, что сказать. Долгое молчание было опасно. Среди граждан уже начался ропот: афиняне не прощают своим вождям испуг и робость, только наступающие вожди надёжны и достойны поддержки народа. Перикл уже уловил слова ропщущих: «Смотрите, смотрите, Фукидид берёт верх над Периклом!» Он поднял руку и чётко, твёрдо, без запинки, как нечто обычное и всем понятное, произнёс:

— Я потратил эти деньги на нужное дело! — В его словах не было ни грана сомнения в своей правоте.

Фукидид проиграл. Собрание взорвалось мощным гулом одобрения, Фукидиду не дали больше говорить, заглушали его слова криками, эпистату с большим трудом удалось добиться тишины, и, когда Собрание успокоилось, он объявил, что пора расходиться по домам, что все вопросы решены.

Софокл подошёл к Периклу и сказал:

— Эту твою победу надо отпраздновать. Сократ сказал мне, что мы встретимся у гетеры Аспасии, правда ли это?

Перикл посмотрел направо, налево, убедился, что их никто не подслушивает, и ответил:

— Правда.

— И это отпразднуем, потому что и это победа, — улыбнулся Софокл. — Будет отличное наксийское вино, позаботился Протагор. Хотя для тебя вино — пустой звук.

— Ну почему же пустой? — возразил Перикл и, подражая самому Софоклу, добавил: — Вино и женщин соединили боги.

— Вот и я чему-то научил тебя, — засмеялся Софокл.

В доме Аспасии гостей встречали с почётом: служанки вымыли и натёрли им ноги душистыми маслами, зал был освещён десятком лампионов, горящие фитили которых не коптили, а источали, горя, аромат цветов; ложа были устланы белыми пушистыми козьими шкурами чистейшей выделки; в подушках под локтями похрустывали сушёные пахучие травы; всем гостям на выбор предложили венки из цветов; столики возле лож были сервированы расписными кубками, блюдами и чашами с ароматной водой для ополаскивания рук; флейтистки встречали каждого входящего в зал гостя громкой музыкой, а хозяйка дома — поцелуем.

На Аспасии было голубое полупрозрачное платье, которое облегало грудь и бёдра и падало прошитыми золотой нитью складками до самых пят. Голову украшала затейливая причёска, в которую были вплетены живые цветы и ленты, на обнажённых смуглых от загара руках сверкали камнями и золотом цепочки, браслеты и перстни, а на груди позвякивало золотыми и серебряными пластинками и шариками искусной работы колье. Ничего из этого наряда не могло удивить или восхитить Перикла, восхитила же его сама Аспасия: он не помнил, чтобы когда-либо таким огнём обожгли его женские руки, обвившиеся вокруг его шеи, чтобы таким пьянящим был поцелуй, а прекрасные глаза, приблизившиеся к его глазам, так заворожили его неведомо чем, накатились на него, как морская волна. Дыхание её было нежным и сладким, аромат — незнакомый, но чудный, от которого закружилась голова. Он ощутил прикосновение её груди, когда она обняла его, и не смог дальше дышать, пока хозяйка не отстранилась от него, поцеловав и взяв за руку, чтобы отвести к назначенному ему ложу.

Она сказала:

— Здесь будет удобно, я ещё приду.

Голос девушки был чистый, певучий. Слегка поклонившись Периклу, она пошла встречать следующего гостя. Следующим был Фидий.

— Хайре! — поприветствовал он всех поднятием руки.

Несколько голосов ответили ему. Перикл промолчал — так он был смущён чувствами, охватившими его при встрече с Аспасией. Но постепенно вождь всё же успокоился и огляделся, будто спал и вдруг проснулся: справа от него, приветственно кивая, устраивался на своём ложе Фидий, слева подрёмывал на ароматных подушках Софокл, за Софоклом о чём-то уже спорил с Протагором Сократ, с другой стороны, за Фидием, было ложе Анаксагора — Анаксагор сидел, закутавшись в одеяло, он недавно перенёс простуду, — его сосед историк Геродот рассказывал что-то Перилампу, другу Перикла. «Ах, хитрец, — подумал о Перилампе Перикл, — по всему видно, что он здесь не первый раз, да не признавался в этом». Геродот и Периламп весело смеялись. В зал вошёл Продик, ставший уже знаменитым софистом, ученик Протагора. Этот Продик утверждал, что всё полезное для людей — божества: солнце, реки, источники, огонь, металлы, леса, пища, вино. Невысокого роста, худощавый, кудрявый, он был похож на мальчика, если бы не низкий зычный голос.

— Продик приветствует всех великих! — забасил он, едва появившись на пороге. — Вина Продику!

Аспасия подошла к нему, обняла и поцеловала. У Перикла невольно задрожал подбородок — так его обескуражил этот поцелуй, доставшийся не ему, Периклу, а какому-то Продику. Но делать было нечего: Аспасия равно дарила поцелуи всем. А может быть, и не равно, может быть, разные поцелуи: Продику или, скажем, Сократу — так, мимолётный, без чувства, как некое простое приветствие, а ему, Периклу, — нежный, страстный, долгий. И неповторимый. Да, неповторимый, только для него, единственного. Это могло утешить Перикла, но не утешило. Он ещё больше разволновался, когда Аспасия подарила поцелуй очередному гостю — это был архитектор Калликрат, занимавшийся постройкой Парфенона. Когда Аспасия обняла Калликрата, Перикл соскочил со своего ложа и, наверное, бросился бы к Аспасии, чтобы предотвратить поцелуй, но Софокл, наблюдавший всё это время за ним, остановил его словами:

— Ревность, Перикл, дурное чувство. Уймись! Все в равной мере заплатили Аспасии деньги за этот поцелуй.

— За поцелуй? Деньги?

— Может, и что другое достанется, — ответил Софокл. — Здесь будет много девушек. Посмотри на флейтисток. Каждая из них достойна любви.

— Фу, ты! — отмахнулся от него Перикл. — Да я ничего, пить хочется.

— Сейчас подадут, — пообещал Софокл. — Помни, будет наксийское.

Последним пришёл старик Полигнот, художник, изобразивший в Стое Пойкиле отъезд греков из покорённой Трои, когда они, весёлые и сильные победители, увозят оттуда богатую добычу. Один лишь Менелай на этой картине не веселится — он ведёт за руку сбежавшую от него с Парисом в Трою свою неверную, но прекрасную жену Елену.

«Прекрасная, но неверная» — вот что подумал об Аспасии Перикл, когда она поцеловала Полигнота, но потом всё же здраво рассудил, что Аспасию нельзя назвать неверной — ведь она не приносила ему, Периклу, клятву верности и вообще ни в чём не клялась, ни в чём не признавалась — в любви, например, — ничего не обещала. Она и сказал a-то ему всего шесть слов: «Здесь будет удобно, я ещё приду».

Перикл никогда не обращался с молитвами к богам, а тут вдруг попросил их сделать так, чтобы Аспасия ещё хотя бы раз подошла к нему. «И чтоб поцеловала!» — добавил он к словам молитвы и повторил просьбу мысленно несколько раз.

Она не ушла, когда подали вино и фрукты, сказала:

— Сейчас девушки для вас спляшут, а вы посмотрите.

Девушки разливали гостям вино и разносили закуски, порхая между лож, как весенние бабочки или как лепестки цветов, которыми играет ветерок, — в разноцветных нарядах, благоухая, одаривая всех улыбками и поцелуями. Эти девушки ушли, когда появились танцовщицы — прекрасные нимфы. Они водили хоровод внутри круга, составленного ложами пирующих, от их движения колыхались язычки пламени на лампионах и всё, казалось, покачивалось, завораживало, убаюкивало, погружало в сладкие грёзы. И музыка, сопровождающая танец нимф, была такой же — лилась, как ручей по камням-самоцветам, с колокольчиками, птичьими трелями, вздохами, плачем и смехом. Так приятно было плыть в миражах грёз, что не хотелось думать об окончании танца. Но танец кончился. Правда, музыка осталась, другая, тихая, чтоб не мешать говорящим.

Аспасия сказала, присев на ложе возле Сократа:

— В молчании бывает много мыслей, но о них никто не знает, кроме того, кто молчит. В разговоре бывает меньше мыслей, потому что не все готовы высказать сокровенное, тайное, но зато о высказанных мыслях могут узнать все. Не правда ли, Сократ?

— Ты говоришь как богиня: и красиво и правду, — ответил Сократ.

— И ты, наверное, понял, что я хочу, к чему я вас призываю?

— Понял: ты хочешь, чтобы мы затеяли общий разговор, не прерывая главного занятия, — чтобы мы говорили и пили прекрасное наксийское вино.

— Ты угадал моё желание, — похвалила Сократа Аспасия и в награду поцеловала его в щёку. — Теперь угадай другое моё желание, и ты получишь ещё один поцелуй, — предложила она.

— Как же я угадаю? Ведь душа твоя глубоко. Дай мне хоть ухом прижаться к твоей груди. — За эти слова Перикл, наверное, убил бы Сократа, когда б тот следом за ними не произнёс другие: — Или хотя бы сделай намёк на то, что ты хочешь.

— Сделаю намёк: одни народы хвастаются перед другими, говоря, что они лучше других, и этому спору нет конца, потому что никто не знает доподлинно, что тут лучше и что тут хуже. Некоторые вещи, разумеется, очевидны: невежество, жестокость, жадность, лживость, коварство, заносчивость не могут украсить ни один народ. Но о таких народах мы и говорить не станем. А вот о каких станем — о тех, которым свойственны и знания, и доброта, и щедрость, и правдивость, и верность, и скромность, и ещё много известных нам похвальных качеств. Какому же из таких народов мы присудим золотой венок наилучшего, за что? Теперь ты понял мой намёк, Сократ? — звонко засмеялась Аспасия, и смех её отозвался в душе Перикла таким благодарным чувством к ней, что он едва не заплакал. И оттого, конечно, что она говорила умно, а он так боялся узнать вдруг, что она глупышка — красивая юная глупышка. Но нет же, нет! — судьба делает ему щедрый подарок: Аспасия не только прекрасна, но ещё, кажется, и умна. Ему теперь хотелось, чтобы она говорила не умолкая...

Но тут он услышал голос Сократа:

— Я предложил бы лишь упростить задачу: судить не о народе, а о человеке. Ведь очевидно, что сумма наилучших людей составляет наилучший народ. И если мы решим, какого человека мы можем назвать наилучшим, а потом определим, в каком народе наилучших людей больше, то так мы и найдём наилучший народ.

Сократ, этот несносный сатир, получил в награду второй поцелуй Аспасии. Нет, третий! Ведь она наверняка, — Перикл, правда, этого не видел, — поцеловала его при входе в дом. Ах несносный сатир, ах счастливый болтун!

Протагор сразу же бросился в атаку на Сократа:

— Один человек — это одновременно и множество людей: один он такой, каким сам себе представляется, и ещё много таких, каким он представляется другим людям. Мы увязнем в десятках и даже в сотнях мнений, определяя одного человека, и никогда не придём к общему определению. Если же учесть, что народ состоит из тысяч людей, то мы наберём мириаду определений. Безнадёжное дело! — замахал Протагор руками. — Безнадёжное!

— Почему же безнадёжное? — нисколько не смутившись, заступилась за Сократа Аспасия. — Давайте сначала решим, что такое человек, и все согласимся с этим определением, затем найдём, совокупность каких качеств делает его наилучшим или наихудшим, и тоже согласимся с этим, а потом приложим эту мерку к живым людям и поищем, где наилучших людей больше, в какой стране. Всегда из частных мнений можно сложить общее, если они не противоречат истине. Правильно, Анаксагор?

Анаксагор крякнул от удовольствия, будто выпил одним духом бокал неразбавленного вина. Из чего Перикл понял, что Анаксагор уже успел приложить руку к образованию Аспасии, а то, что сказала в ответ Протагору Аспасия, — лишь повторение одного из уроков, преподанных ей Анаксагором, который и ему, Периклу, не раз твердил: совокупность мнений, если они намеренно не извращают правду, составляет истину. Или: тысяча наблюдений, подтверждающих какое-либо явление, говорят, что это явление существует на самом деле. Ещё короче: большая сумма установленных фактов напрямую ведёт нас к истине. Истина в сложении фактов. И в вычитании ошибок. Анаксагор боготворил арифметику.

Теперь Перикл догадался, почему в последнее время Анаксагор часто пропускал уроки, которые должен был давать его сыну Паралу, сказываясь то и дело больным, простуженным — в это время он, несомненно, занимался с Аспасией. И только ли наукой занимался он с ней? Нет, нет! Думать так — просто недопустимо, это уже навязчивая идея... И тут, сидя на ложе, демонстративно кутался в одеяло, когда Перикл смотрел на него, всё ещё хотел убедить Перикла, что он мёрзнет, болеет. Ах прохвост! Ах обманщик!

— Ты права, Аспасия! — громогласно заявил Анаксагор, сбросив с себя одеяло. — Ты права, моя детка! Если слушать Протагора, то два человека не смогут договориться даже о том, видят ли они друг друга.

Аспасия оставила Сократа и направилась к Анаксагору — яркий голубой цветок плыл между луговых трав.

Она присела на ложе Анаксагора, позволила тому взять себя за руку и сказала, обращаясь к Фидию:

— Фидий поможет решить нам задачу: тот, кто изваял своими руками Зевса Олимпийского, знает, что такое божественное совершенство и уж, конечно, что такое совершенство человеческое.

— Говорить ли мне о совершенстве женщины, о красоте или о совершенстве мужчины, воина? — отозвался Фидий, поставив на столик недопитую чашу с вином. — Говорить ли мне о совершенстве розы или о совершенстве шипов, защищающих эту розу?

По лицу Аспасии скользнула тень досады — Фидий, сам того, вероятно, не замечая, мог увести разговор от темы, которую она задала гостям, к разговору о мужчине и женщине, который, как известно, не имеет ни начала, ни конца и может длиться вечно, во всяком случае, до той поры, пока мужчинам подают вино. Она сказала с заметной настойчивостью в голосе:

— Если мы и будем говорить о мужчине и о женщине, то как о представителях своего народа, а не пола. Сократ мне рассказывал, что мужчина и женщина прежде жили неразделённо, составляли одно существо, которое и называлось человеком. А теперь в каждом человеке только половина человека. Давайте объединим и красоту и воинственность, и розу и шипы. Говорят, что твой Зевс, Фидий, соединяет в себе мощь и доброту, ум и нежность, величие и участливость, блеск и тепло, отрешённость и озабоченность. Говорят, что он видит одновременно и человека, и то, что далеко за ним, его судьбу. Так?

— Ты сказала лучше, чем сказал бы я, — ответил Фидий. — Я лишь добавлю, что я стремился к совершенству форм и пропорций, соотнесённых с человеком, к такому переплетению выпуклых и вогнутых поверхностей, в которых бы свет, соприкасаясь с золотом и слоновой костью, трепетал, как на живом теле.

— Ты забыл сказать о цвете, — подсказал Фидию Полигнот. — Я несколько часов простоял перед твоим Зевсом, Фидий. Я видел изумрудное мерцание в глубине его глаз — это образ мысли, я видел голубые отблески на его губах — так светятся слова небесной чистоты, слетающие с его губ. Я видел золотые и зелёные искорки на его бровях и в его бороде — будто на них наша сладкая земная роса при восходе солнца. На его руках — красные прожилки червонного золота: там струится живая кровь. Щёки его белы, и эта белизна — от крайней озабоченности судьбою мира и человека. Он не сидит, откинувшись на спинку трона, как сидят чванливые тираны или уставшие цари, — он слегка подался вперёд, он слушает стоящих перед ним, он полон участия. За его спиной — чернота для несотворённых звёзд. Впрочем, одна звезда вдалеке уже родилась, она слабо мерцает — это надежда, которую твой Зевс дарит каждому, кто стоит перед ним с молчаливой молитвой.

— Наше счастье не в будущем, а в прошлом, — сказал, как показалось, невпопад Геродот. — В прошлом мы находим все знания, все испытанные пути, все характеры, чувства, представления, выбираем для себя, словно товар в лавке, самое подходящее, и этот выбор — наша судьба, счастье или несчастье.

— Ты о чём это, Геродот? — остановил его Продик. — Мы говорим о сене, а ты о соломе.

— Нет, — возразил Геродот. — Я хотел лишь сказать, что достоинства народа определяются главным образом его историей, а достоинства каждого отдельного человека — его прошлыми поступками и, стало быть, выбором, который он сделал в прошлом. Говоришь о прошлом народа или человека — и вот он весь перед тобой. История — всё, что нам надо знать, сравнивая народы и отдельных людей.

Когда заговорил Полигнот, Аспасия пересела к нему, когда заговорил Геродот, она присела на край его ложа. Перикл решил, что наступил черёд и ему что-нибудь сказать, но его опередил Софокл:

— Мы знаем, ибо все читали Гомера, что судьбу народов и людей вершат боги. Они управляют войнами, дают нам мир, хлеб и свет, насылают мор и гибель. У разных народов разные боги. У нас — одни боги, у персов — другие, у египтян — третьи. Каковы эти боги, таковы и народы. Стало быть, оценивая достоинства или недостатки народа, мы прежде всего должны оценить достоинства и недостатки их богов. Нынешние боги греков совершенны: Зевс, Аполлон, Гера, Афина, Артемида, Афродита. Боги египтян — темны, боги персов — злобны. Вот и всё решение задачи, прекрасная наша хозяйка, — закончил свою короткую речь Софокл и получил в награду поцелуй Аспасии.

— Легко решает задачи Софокл, ибо он славен мудростью, — заговорил Перикл, едва Софокл произнёс последнее слово. — Он видит, подобно Гомеру, только богов: боги ненавидят, боги любят, боги мстят, боги соперничают, ссорятся, испытывают верность и преданность своих народов, показывают им свою мощь, щедрость и гнев, судят и наставляют людей на путь истины и совершенства. А что же сами люди, Софокл? Песчинки, которые перемалывают ветры и волны божественной воли? — Говоря это, Перикл следил за Аспасией, пытаясь угадать, намеревается ли она пересесть на его ложе. Ко всем говорившим садилась, а к нему? — Воля народа воплощается в его вождях, — продолжал Перикл. — Вожди народа олицетворяют его качества и подают ему пример во всём. Вожди таковы, каков народ, а народ таков, каковы его вожди. Судить о вождях — значит судить о народе. Это сложнее, чем судить о богах — боги не меняются, они не знают, что такое время, они не становятся ни хуже, ни лучше. А вожди и народы меняются. Их изменяют время и обстоятельства. Так они становятся или хуже, или лучше. Если не согласиться с этим, а судить о богах, то о народах надо забыть и не сравнивать их друг с другом: неизменны боги, неизменен и народ, у него нет своей воли, нет заслуг и грехов. — Перикл хотел закончить на этом свою речь, но Аспасия, кажется, и не помышляла оставить ложе Софокла. Тогда он обратился к ней, спросив: — Согласна ли ты, Аспасия, с моим мнением и заслуживаю ли я твоего поцелуя?

— Мы мало знаем о своих вождях, — ответила Аспасия, — о чужих — и того меньше, чаще лишь имена, а то и имён не помним. И о чужих богах мы знаем мало, — продолжала она, не глядя на Перикла — взгляд её привлекал Продик, который вращал, держа на одном пальце, пустой килик, удивляя свою соседку, одну из девушек-« бабочек », которые обслуживали пир. — Я присоединяюсь к Геродоту, — сказала Аспасия. — История народа и жизнеописание человека — вот всё, на что мы можем опираться, когда судим о достоинствах народа или человека. Историк — вот подлинный судья. — С этими словами Аспасия направилась к Геродоту.

«Он моложе и красивее меня», — только так Перикл мог объяснить себе то, почему, покинув ложе Софокла, Аспасия пошла к Геродоту, а не к нему, говорившему не меньше и не хуже, чем этот мальчишка Геродот — он был на пятнадцать лет моложе Перикла, — ив чьих словах было не меньше истины, чем в словах Геродота, ибо история народа — это всего лишь история его правителей: Ликурга, Солона, Ксеркса, египетских фараонов. Смысл истории — это их законы и деяния. Если спартанец, по законам Ликурга, не может стать богатым, то афинянин, по законам Солона, не может оставаться бедным. Фараоны строили себе надгробия до небес, где и поныне пребывают их набальзамированные мумии, Агамемнона же, великого царя Микен и героя Троянской войны, опустили в глиняную яму, обложили дровами и сожгли...

— Хорошо, — сказал Перикл, — поговорим об истории.

— Я скажу об истории, — к удивлению всех объявила, Аспасия: когда красивая и умная женщина руководит беседой мужчин, чтобы их мысль не ускользала от намеченной темы — это ещё куда ни шло, приемлемо, хотя и необычно. Но когда женщина наравне с мужчинами намеревается участвовать в споре — это уже нечто из ряда вон выходящее, удивительное и недопустимое. Правда, тут было одно обстоятельство, которое меняло всё в пользу Аспасии: она была хозяйкой дома, она была красавицей и, несомненно, умницей. Но какова дерзость: она не позволила говорить Периклу, первому и прославленному стратегу Афин, заявив, что произнесёт речь сама, вместо него.

— Что ж, говори, — не стал ей перечить Перикл. — Ты говори, а мы послушаем.

В последних его словах многие уловили некоторую угрозу, точнее, предупреждение: дескать, ты пока поговори, а мы потом оценим, чего стоят твои слова...

У одного лишь Геродота намерение Аспасии не вызвало удивления. Он воспринял её заявление с восторгом и в порыве восхищения даже обнял её. Это-то больше всего и не понравилось Периклу: мало того, что он молод, красив, что Аспасия приняла его точку зрения, он ещё и нагл, бросается со своими объятиями к девушке, которая ему не принадлежит. Она никому не принадлежит, хотя, если вспомнить, Сократ прочил её ему, Периклу, его заманивал к ней всеми правдами и неправдами, а остальные все пришли без чьего-либо принуждения, по доброй воле, остальные — только гости, а он, — тут дело не обошлось без сговора между Сократом и Аспасией, — избранный.

Сначала он слушал её напряжённо, внутренне противореча ей, пока в его сердце не улеглась обида, пока блистательная речь Аспасии, — о да, это была блистательная речь, — не захватила его.

Подобно опытному оратору, Аспасия, приступив к восхвалению Афин и афинского народа, его достоинств, — именно этому она посвятила свою речь, поставив перед собой задачу доказать, что афинский народ надо считать лучшим в мире, — начала с предков. Заявив, что они заслуживают всяческих похвал, ибо были мудрыми, деятельными и дальновидными, Аспасия сказала, что ещё больших похвал заслуживает нынешнее поколение афинян, которые разгромили персов и создали могучее государство, на свободу и независимость которого никто не смеет посягнуть, разве что безумец, ищущий своей смерти.

— Где же истоки могущества Афин? — задалась вопросом Аспасия, глядя на Перикла, будто спрашивала его. А он и готов был уже ответить, торопливо складывая в уме слова и мысли, но Аспасия опередила его. Она сказала, что истоки величия и процветания Афин — в государственных установлениях и образе жизни афинян.

— Никто не принёс афинянам законы, никто не учил их, как надо жить, не было и нет такого образца. Афины — сами образец для других народов и государств.

Было весело, что такая серьёзная речь слетает с уст очаровательной девушки. Гости радовались каждому её слову, как радуются каждому глотку густого наксийского вина, так что возгласы одобрения и хлопанье в ладоши сопровождали всё, что ни говорила Аспасия.

— Что главное в нашем строе? — продолжала между тем Аспасия — она сказала «в нашем», будто тоже была афинянкой, хотя все знали, что она милетянка, но кому же из мужчин не хочется считать своей соотечественницей красавицу? — Главное в нашем строе то, что Афинами управляет не горстка людей, знатных своей родовитостью, богатством или какими-то прошлыми заслугами, а большинство народа. Для повседневного же управления делами города народ избирает тех, кто честно служит ему. Афиняне терпимы к различного рода склонностям своих сограждан в частной жизни, но строго соблюдают общественные законы из уважения к ним, а не из страха. У нас много праздников. Афины — город сильный, красивый, добрый и весёлый. Оттого все стремятся побывать в Афинах, оттого сюда стекаются со всего мира товары — Афины богаты. Сильны, богаты, свободны и прекрасны. Мы сильны, хотя не закаляем отвагу юношей со спартанской суровостью. Мы сильны не закалкой, а мужеством. Мы богаты, но без похвальбы и употребляем богатство с пользой. Но и бедность не является у нас позором, порицания заслуживает лишь тот, кто не стремится избавиться от бедности трудом. Афиняне открыто обсуждают все государственные дела и решают их по доброй воле сообща. Мы склонны к прекрасному, но без расточительства.

— Скажи о добросердечности афинян! — выкрикнул Геродот и тем выдал себя, то, что он участвовал в составлении этой речи Аспасии.

— Да, — совсем не смутилась подсказке Аспасия. — Афиняне — добросердечны. Но они понимают добросердечие совсем не так, как другие люди: они ценят друзей не за то, что друзья дают им, а за то, что сами дают друзьям, оказывают им помощь из приязни к ним, без расчёта на собственную выгоду.

Речь Аспасии приблизилась к своему концу, когда Перикл, подобно Геродоту — не одному Геродоту позволено такое! — решился вставить своё слово. Он приставил ладони ко рту и крикнул:

— Про школу! Скажи теперь про школу!

— Про какую школу? — спросила его Аспасия, совсем не сетуя на то, что он прервал её.

— Ты говорила, что афиняне — во многом образец для других народов. Это самая ёмкая мысль, которая была заявлена тобой в начале речи. Теперь же, по законам ораторского искусства, ты должна повторить эту мысль, уже доказанную тобой всей речью, повторить более ярко, чтоб она запомнилась всем. Ведь ради неё одной ты потратила столько слов, она одна нужна тебе в сердцах слушателей. И я подумал, слушая тебя, что ты должна завершить речь словами о школе, где нам преподают лучшие образцы поведения и знаний. Вот эти слова: Афины — школа всей Эллады!

— Ты даришь эти слова мне? — спросила Аспасия.

— Дарю, — ответил Перикл, смеясь.

— В таком случае я хочу закончить мою речь словами: Афины — образец для всех народов и государств, Афины — школа всей Эллады, афиняне — наилучший народ!

Теперь все бросились целовать Аспасию. Первым ухитрился сделать это Продик. Геродот с трудом оторвал его от Аспасии, чтобы тоже подарить ей свой поцелуй. Не преминули устремиться к Аспасии Протагор, Сократ, Калликрат, Фидий и Софокл. Предпоследним приковылял к ней, опираясь на свой кривой посох, Полигнот. Перикл подошёл к ней последним.

— Тебе понравилась моя речь, Перикл? — спросила его Аспасия.

— Твоя? Разве она твоя? Разве не Геродот постарался для тебя? — ещё не закончив говорить, Перикл пожалел о сказанном. «Ах, разрази меня гром! — проклял он себя и свою привычку к язвительности. — Неужели ты не мог промолчать, а ещё лучше сказать: «Да, понравилась, да, прекрасная речь!»? И ведь хотел сказать так, чтобы увидеть если не любовь, то хотя бы благодарность в её глазах».

Лицо Аспасии стало строгим и таким прекрасно-правильным, как лицо мраморной Афины под резцом Фидия. Она сказала:

— Если ты помогал мне закончить речь, то почему Геродот не мог мне помочь начать её? Добиваясь моей благодарности, друзья бросаются помогать мне во всём. Разве не по этой же причине и ты помогал мне?

Ах, опять он сказал не то, что хотел, и опять всё по той же склонности противоречить собеседнику.

— Нет, не по этой причине, не потому что добиваюсь твоей благосклонности, а из одного лишь уважения к законам ораторского искусства.

На этом его препирательства с Аспасией закончились, потому что между ними вдруг появился невесть откуда Каламид, милетский проксен, которого Перикл здесь прежде не видел. Каламид стал обнимать Аспасию, горячо говоря:

— Это была прекрасная речь! Я заслушался. Ты поразила меня!

Перикл вернулся к своему ложу и выпил полный килик вина. При этом он бранил Каламида, но больше, кажется, самого себя.

Снова появились танцующие девушки, а Аспасия вдруг ушла, ни с кем не простившись. Перикл надеялся, что она скоро вернётся, но она так и не вернулась, хотя пир продолжался до самого рассвета.

Они вышли, озираясь по сторонам как нашкодившие юнцы — всё же провели ночь в доме гетеры, и теперь им не хотелось, чтобы кто-либо из знакомых увидел их.

Сократ и Геродот проводили Перикла до его дома. Сократ спросил Перикла:

— Понравилась ли тебе Аспасия?

— Нет, — ответил Перикл, чем вызвал усмешку Сократа: он произнёс это «нет» так, как если бы хотел пожаловаться на невнимание Аспасии к нему.

— Я видел: она ни разу не села к тебе на ложе, не поцеловала, не дала произнести речь, когда ты хотел, ты не сумел поздравить её, когда она закончила речь, этот проклятый Каламид втиснулся между Аспасией и тобой, ты напрасно ждал её возвращения, прокутив с нами до рассвета... Значит, не понравилась? — переспросил Сократ.

— Нет, — подтвердил Перикл, и на этот раз его «нет» прозвучало совсем как «да», потому что он вздохнул при этом, не сдержался, и этим выдал своё подлинное чувство.

Прощаясь с Сократом, Перикл хотел сказать ему, что не возьмёт его с собой в Египетскую экспедицию, что оставит его в Афинах с тем, чтобы он мог постоянно быть при Аспасии, помогать ей, конечно, во всём, но пуще всего следить за тем, чтобы никто не посмел соблазнить Аспасию, чтобы она дождалась его, Перикла, возвращения из Египта — внушить ей это желание и при случае сказать, что он, Перикл, питает к ней нежное чувство. Хотел сказать, но не сказал — Геродот был рядом, при Геродоте вряд ли стоило говорить о таком, да и вообще стоило ли? К тому же он не сегодня отправляется в Египет, а потому ещё успеет сказать всё Сократу.

Эскадра уходила из Пирея через два дня. Два дня для сборов, напутствий, наказов пролетели как один час, а потому, взойдя по сходням на палубу триеры, Перикл лишь тогда вспомнил, что ничего не сказал Сократу, да и не вспомнил бы, наверное, когда б не увидел его на берегу в толпе провожающих. Рядом с Сократом была Аспасия. Она махала рукой, в которой держала венок из полевых цветов — собрала их, наверное, по дороге из Афин в Пирей, — и что-то кричала, но слов её было не разобрать среди сотен других голосов: вместе с «Саламинией», триерой Перикла, Пирей покидали ещё десять триер, которым предстояло влиться в большую эскадру, поджидавшую их на Кипре.

Сократ и Аспасия пришли проводить конечно же его, Перикла: среди отбывающих на Кипр других друзей у них не было — Перикл подумал об этом сразу же, как увидел их, поздно спохватившись, что оставил Сократа без своего наказа беречь и блюсти Аспасию. И эта мысль в какой-то мере утешила его: Сократ для него привёл Аспасию, ему он её показывает на прощание и, стало быть, для него будет беречь её для будущей счастливой встречи. Когда эта встреча состоится? Скоро. Теперь лето, а осенью он снова будет дома, и дельфийский оракул это подтверждает: «Когда лоза наполнит грозди соком», когда нальётся и созреет виноград.

В первую ночь после посещения дома Аспасии Перикл спал беспокойно. Он часто просыпался, его тревожили сны. Теперь ему кажется, будто в каждом сне к нему являлась Аспасия. В снах он был смелее, чем тогда, когда был в доме Аспасии: и обнимал её, и целовал, и чувствовал всем телом её тело, любил её, был счастлив и страдал, потому что были и такие сны, в которых он терял её, в которых что-то неотвратимое разлучало их, и тогда он плакал, просыпался со слезами на щеках, с болью в сердце, с тяжёлым дыханием, с намерением продолжать поиск, бежать к ней среди ночи. И каково же было его ликование, когда уже в следующем сне он находил её, снова обнимал и целовал, как после долгой и несчастной разлуки. Утром, проснувшись и освежив себя холодной водой, он думал о том, что не был минувшей ночью у жены, хотя так полагалось — навещать жену в ночь перед долгой разлукой. Он и вообще-то давно не посещал женскую половину дома, не заходил в спальню супруги — она его не звала, а он охладел к ней, может быть от постоянных забот, с той поры как стал во главе государства. О ласках её не вспоминал, хотя и других ласк, других женщин не искал — может быть, постарел, может быть, кровь остыла... А тут вдруг так разбушевались чувства. Возможно, что он всё-таки заглянул бы в спальню жены, чтобы соблюсти обычай, когда б не одно обидное обстоятельство: в то утро, когда он возвратился домой из дома Аспасии, Эвангел, его слуга, сказал ему, говоря о вчерашних посетителях, что приходил Филократ.

Эвангел сказал: «Опять приходил этот болтун и принёс подарки: благовония и прошитую золотом ткань».

Филократ доводился Перикловой жене дальним родственником и имел такое право — приносить ей подарки по праздничным дням, а вчера был как раз такой день, к тому же Филократ, что давно было всеми замечено, был влюблён в жену Перикла, тайно, конечно, будто не мог найти себе другой предмет для сердечных воздыханий. Филократ был богатым судовладельцем, вёл торговлю с Финикией и Сиракузами, построил за свой счёт несколько боевых триер для афинского флота и был главным жертвователем храма Тесея у Ахарнских ворот. У него был богатых! дом и всё, что следовало иметь богатому человеку, но в одном он испытывал постоянный недостаток — в уме, а потому был болтлив и назойлив, как осенняя муха.

Жену Перикла звали Каллисфеной, в молодости она действительно была прехорошенькой, то есть обладала той самой силой красоты, из-за чего ей было дано имя Каллисфена. Увы, к зрелым годам она потеряла эту силу, раздобрела, как многие гречанки, живущие в покое и достатке, но нрав сохранила добрый, ко всем в доме относилась участливо, в том числе и к своим близким и дальним родственникам. Конечно же и к Филократу. Возможно, что он больше других нуждался в её женском участии, так как не имел семьи, никогда не был женат из-за своего, надо думать, неказистого вида: был он толст, лыс, прихрамывал на левую ногу и левый глаз у него был меньше правого — результат увечья, полученного в юности во время драки со сверстниками. Каллисфена жалела Филократа и всегда оказывала ему знаки внимания: справлялась о его здоровье, шила ему кое-что из одежды — тёплое, зимнее, на случай холодов, — снабжала лекарственными настойками и наливками — от кашля, от насморка, от болей в желудке, от затруднения дыхания и от прочих болезней, на которые Филократ имел обыкновение постоянно жаловаться. Когда-то это раздражало Перикла — ему хотелось, чтобы жена делила с ним его высокие государственные заботы, но со временем он понял, что этого никогда не будет: интересы Каллисфены, женщины простой и сердечной, не могли подняться столь высоко.

В то утро, после взбудораживших чувства снов, Перикл неожиданно для себя и как бы даже не по-настоящему, не всерьёз подумал: «А не отдать ли Каллисфену Филократу? Счастливы будут оба».

Теперь он вспомнил об этой мысли, стоя на палубе «Саламинии» и глядя на машущую ему венком из пёстрых полевых цветов Аспасию, красивую, юную и умную и дополнил мысль словами уже о самом себе: «И я был бы счастлив, взяв себе в жёны Аспасию». Он поднял руку и помахал ей в ответ, ей и Сократу. Хотя они, наверное, не поняли, что этот прощальный жест предназначался им: вокруг стояли сотни людей.

Путь до Египта был долгим и трудным и состоял из дневных перебежек от острова к острову вдоль Киклад, от них — к Спорадам, на Родос, с Родоса мимо Сароса и Касоса на Кипр. На Кипре была передышка, подготовка к последнему переходу в Африку. Сначала это была Кирена, издревле заселённая греками, затем ливийские берега и, наконец, западный рукав дельты Нила и Навкратис, некогда основанный милетцами и разорённый персами. Персидский гарнизон в Навкратисе был уничтожен в течение дня. Так началась война в Египте.

К Навкратису подошла лишь часть афинской эскадры под командованием Перикла. Остальные корабли проникли в другие рукава Дельты и, выбивая персов из береговых и островных поселений, устремились вверх, к Мемфису. Соединение всей эскадры было намечено на подходах к Мемфису, у храмов близ Больших пирамид. Оно произошло в намеченный срок, через семь дней после подхода к Дельте, и было отмечено большим торжеством, благо, удалось запастись провизией — на богатых египетских землях было всего вдоволь: и хлеба, и мяса, и овощей, и фруктов, и вина.

Эскадра причалила к западному берегу, к храмовым пристаням, сооружённым из прочного камня ещё во времена строительства пирамид — здесь приставали к берегу суда и плоты с каменными блоками, вырубленными в каменоломнях восточных гор, из этих блоков были сложены храмы и пирамиды. Огромные храмы и гигантские пирамиды, вокруг которых жизнь замерла после вторжения в Египет персов, этих диких варваров, которые ничего здесь не пощадили: вырубили сады, разорили фонтаны, сожгли всё, что могло гореть, повалили обелиски, полагая, что на их вершинах сверкает золото, а не окованные медью священные камни бен-бен. Следы копоти и пламени виднелись на стенах пустующих храмов, у божеств были вырваны глаза из драгоценных камней, сбиты с рук и ног золотые украшения, расколоты головы, увенчанные ранее коронами, всё было осквернено и разграблено. Точно так выглядели афинские храмы после того, как персы были изгнаны из Афин. Варвары — бич всего святого и прекрасного. Жестокость, жажда наживы и разрушений — вот чем одарили персов их боги, проклятые боги проклятых племён. Сравнивать разноплеменных людей, их богов, их историю, их правителей — необходимо. И не только для того, разумеется, чтобы сказать: «Этот народ лучше, а этот народ хуже». Сравнение — предвидение судеб народов, их столкновений, войн, побед и поражений. А быть может, и братства. Но до сих пор братство народов — всего лишь мечта. В жизни достижим лишь временный союз. И здесь сравнение народов — предвидение времени разрушения союза, враждебного разрыва. И только сравнивая народы, можно вынести им приговор или благословение от имени Добра, Красоты и Справедливости.

У подножия пирамид валялись разбитые и сорванные с граней облицовочные плиты — грабители и завоеватели искали входы в пирамиды, которые могли бы привести их к спрятанным там сокровищам. Геродот же, помнится, говорил, что пирамиды ограблены так давно, что никто уже и не помнит, когда это было и что в них было. Да и было ли вообще? По словам Геродота, в чреве пирамид, кроме пустых саркофагов, нет ничего — только камень, только тьма и тайна. Нездешняя тайна, потому что и пирамиды сооружены, кажется, не людьми, а богами — так они огромны, мрачны и бессмысленны.

Перикл прижал руки к одной из каменных глыб основания Большой пирамиды и долго стоял так, будто надеялся, что вместе с теплом камня к нему перетечёт если не сама тайна, то хотя бы намёк на то, как приблизиться к этой тайне. Он стоял у северной грани, в тени, которая тянулась конусом по каменистому плато к дальним колючим кустарникам. Не тень ли это гигантского гномона, солнечных часов, которые отмеряют не часы, не дни, не годы и даже не столетия, а тысячелетия? И потому так крохотен здесь человек, у этих камней и отбрасываемых ими теней. Крохотен, как пылинка.

Если тайна пирамид не обращена к людям, то к кому же? К звёздам, к планетам? Пирамиды — послание земных богов иным мирам?

Как коротка жизнь человека и как мало ему дано совершить! И всё же теперь людьми правят люди. Но что делали люди, когда ими правили боги? Говорят, что Египтом много тысяч лет управляли боги — так древние египетские жрецы рассказывали Солону. И пирамиды, наверное, дело их рук...

Впереди — Мемфис, столица Нижнего Египта. А за Мемфисом — Верхний Египет, которым, как и Нижним, теперь управляют персы из стовратных Фив, как называл столицу Верхнего Египта великий Гомер. Мемфис — такое название дали городу греки, сами же египтяне называют его иначе: то Мен-нефер, что означает «Постоянная красота Бога», то Анх-Тауи — «Жизнь Обеих Земель», то Ху-Ка-Птах — «Дворец Двойника Птаха». Фивы тоже имеют древнее название — Уасет, но до Фив ещё далеко, а Мемфис, говорят, виден с вершины Большой пирамиды. В Мемфисе стоит самый большой персидский гарнизон, он не только держит в своих руках столицу Нижнего Египта, но и запирает проход в Верхний Египет. Не уничтожив персидский гарнизон в Мемфисе, нельзя двигаться вверх по Нилу дальше, даже если бы удалось проскользнуть по реке мимо Мемфиса — тогда осталась бы опасность, что персы, опомнившись, ударят в спину или навсегда запрут эскадру в верховьях Нила.

Перикл дождался появления войска ливийского принца Инара и вместе с ним начал штурм Мемфиса. Штурм был многодневным, но успешным: Мемфис пал, весь Нижний Египет теперь был в руках Перикла и Инара. Был открыт также путь к Фивам, которые пали под ударами греков и ливийцев через несколько дней. Бросок к Фивам был так стремителен, что никто не успел сообщить персам о приближении греко-ливийского войска. Ворота Фив оказались открытыми, а персидский гарнизон не готовым к отражению неприятеля. Впрочем, сражение с персами на улицах города, в крепостях, дворцах и храмах продолжалось почти четыре дня, но город от этих боев не пострадал, разве что сгорели некоторые лавки, склады да скот вырвался из загонов и бродил теперь по улицам без присмотра к радости солдат и бездомных фиванцев. Во всех храмах пылали жертвенные огни, запах горелого мяса висел в воздухе, нищие и бездомные щедро кормились у алтарей.

Пленных персов Перикл велел отпустить. Их посадили на плоты и отправили вниз по Нилу в сопровождении четырёх триер. Персам — их было несколько сот — разрешалось причаливать к берегу для пополнения запасов пищи, но высаживаться где-либо, до самого моря, запрещалось.

Перикл задержался в Фивах лишь на несколько дней, чтобы установить новое управление и порядок — разумеется, по афинскому образцу — и осмотреть дворцы и храмы, где, как рассказывал ему Геродот, зародилось всё хорошее и дурное, что потом распространилось по земле. Персы и здесь, в древнейшей столице древнейшего народа, ничего не пощадили: дворцы, за исключением одного, где жил наместник персидского царя, были превращены в казармы и загажены солдатами до такой степени, что в иных местах нельзя было пройти, не закрывая нос. При храмах остались жрецы и нищие, но в самих храмах мало что сохранилось от былых времён процветания. Прежние кварталы богатых фиванцев теперь ничем не отличались от кварталов, где ютилась беднота: ограды, окружавшие усадьбы, были проломлены — так сирийским солдатам было удобнее патрулировать город, сады за оградами запущены и частью вырублены, цветочные клумбы поросли бурьяном, беседки превращены в отхожие места.

Завоевать страну и разорить — не варварство ли? И не ощутить присутствия чужих богов, не понять иноплеменных нравов, не принять искусства сооружения дворцов и храмов по законам величия и красоты, на совершенствование которого ушли века и тысячелетия... Завоевать, чтобы ограбить и уничтожить — вот звериный облик варварства, его суть, его первейший признак. И кто противопоставляет варварам благоразумие, справедливость, доброту — тот истинный наследник божественных деяний на земле. Вот завораживающие взор и ум храмы, в которых нынче поселились сумрак и гулкая пустота, вот величественные гробницы царей-богов и царей-людей, осквернённые варварской рукой. Утрачено прошлое, изгнано таинственное и великое, но след остался и по следу можно вернуться, чтобы наказать разрушителей и святотатцев. Так Зевс уничтожал людей, разочаровываясь в них. Или, как говорит Анаксагор — и здесь он, кажется, прав, — так люди сами уничтожали себя, ибо нарушалось равновесие праздности и труда, власти и свободы, богатства и бедности, уродства и красоты, зла и добра. Жизнь — это равновесие, прекрасная жизнь — это гармония, вечная жизнь — воплощённая истина. Воплощение истины добра, истины красоты и справедливости — это история эллинов. Путь вражды, разрушения, порабощения, путь зла — история варваров. Здесь решение вопроса о лучшем народе и государстве. «Ах, Аспасия! Думая обо всём этом, я, оказывается, думаю о тебе...»

В Мемфисе Перикл вновь встретился с Инаром. Приехал на встречу с ним и царь болотистой низменности в дельте Нила Амиртей. И Амиртей и Инар, которым предстояло поделить между собою власть в освобождённом от персов Египте, благодарили Перикла за помощь и просили оставить в Мемфисе часть греческого войска, опасаясь, что самим им не справиться с персами, если те предпримут новый поход. Взамен они обещали союзническую поддержку и щедрую помощь хлебом.

Перикл оставил в Египте несколько тысяч гоплитов, часть флота и по западному рукаву Дельты отправился в обратный путь, неся в Афины весть о новой победе над персами, злейшими врагами Эллады. Ночь перед отплытием он, подобно Солону, провёл в беседе с жрецами, хранителями истории, древнейших преданий и мудрости. Жрец Семерхет, знавший греческий язык — он провёл несколько лет в Сардах, где общался с греками, — был при этом переводчиком. Никого другого, кроме Перикла, жрецы принять не согласились. Беседовали с ним в Доме Бенбен у Великих Пирамид. Главным собеседником Перикла был Великий созерцатель, верховный жрец бога Ра в Гелиополе. Это была тайная беседа, беседа посвящённых с чужестранцем, который, подобно богу, принёс в Египет избавление от врагов, и потому посвящённые могли доверить ему часть тайны, только часть, ибо вся тайна даже посвящёнными постигается лишь в Доме Вечности, за пределами земного горизонта.

— Спрашивай, — сказал Периклу Великий созерцатель, когда огонь над чашей с маслом, распространяя аромат, набрал силу и осветил лица присутствующих.

— Что он сказал? — спросил Семерхета Перикл.

— Он сказал: «Спрашивай», — ответил Семерхет, забывший, должно быть, о том, что его позвали сюда как переводчика, а не как жреца-сема, каким он не был. Жрецы-семы, высокие жрецы, сидели справа и слева от Великого созерцателя на скамье, покрытой козьими шкурами. Огонь осветил не только их суровые лица, но и выбритые наголо головы. Только Великий созерцатель был в чёрном колпаке с золотым диском у лба, который светился гранями красных и зелёных камней. Лицо его было бледным, сухим, над глубоко посаженными глазами свисали седые брови.

— Кто создал всё? — спросил Перикл.

Семерхет перевёл его вопрос.

— Тот, кто проснулся, открыл глаза и чей взгляд стал светом для целого мира. Он увидел всё и всему дал имя, — ответил Великий созерцатель.

— Он увидел то, что уже было?

— Пока он спал, не было ничего.

— Кто разбудил его? — спросил Перикл.

— Безмолвие, — ответил Великий созерцатель. — Проснувшись, он сотворил самого себя, осветил своим взором себя, а мир — его тень.

— Это трудно понять, — сказал Перикл.

— Да, — согласился Великий созерцатель, — но об этом можно думать. Размышляющий об этом приближается к богу. Бог пробудился в самом себе. И ты размышляй в душе своей, сотворённой богом. Живёт тот, кто познает бога. Познание — путь к богу и вечности.

— Не вера, а познание?

— Вера — это чувства, а чувства — от страдания, соприкосновения с миром тел, света, звука, запахов и вкусов. Мир — члены бога. Верующий соприкасается с богом, но не знает его и не знает себя. И камни верят, когда их обжигает солнце или поливает дождь, и звери страдают. Умопостижение мира — удел человека. Человек участвует в сотворении и усовершенствовании мира своим знанием, которое он приносит богу вместе со своей бессмертной душой. С помощью человека бог узнает себя и мир. Сопровождай чувства рассудком — это первая заповедь бога для человека, в этом сам человек и присутствие бога в нём. Смотри и мысли. Истины бога — истины света, а не тёмных наваждений. Человек рождён из чистой слезы Создателя, в которой, как в капле росы, отразился Создатель и весь мир его. Так и в Создателе во всём величии отражается он сам и его творение — мир. Мы видим всё, что видит создатель, и мыслим, как мыслит он, ибо его мысли — это движение Вселенной, которая у нас перед глазами.

— Зачем Создатель населил землю людьми? — спросил Перикл.

— Он хотел иметь малый образец Вселенной для предварительного исследования своих космических замыслов. — Великий созерцатель опустил голову.

— Неудачные или уже воплощённые чертежи и вычисления люди смывают с пергамента или стирают с навощённой дощечки. Так ли и бог поступает с тем, что наносит своей рукой на нашу землю? — спросил Перикл.

— Так, — ответил Великий созерцатель. — Всё, что уже вчера, он стирает, всё, что будет завтра, рисует. Не трогает только Египет, ибо здесь его калам, тростниковая палочка для письма, здесь его краски, здесь его папирус и формулы для вычислений, высеченные на камнях Тотом, богом мудрости, письма и счета, рождённые из его уст. Но всё созданное — временно. Вечно только несотворённое. Не сотворено — творящее. Египет — храм и жилище сотворённых Создателем богов, его сотрудников. Создатель — первый, боги — вторые, человек — третий. Есть предел и Египту, как и всей земле. Тот оставил нам часы, которые укажут конец всему земному.

— Где эти часы? — оживился Перикл.

— Хочешь знать? — чуть заметно усмехнулся Великий созерцатель. — Многие хотели бы знать, где эти часы, но Тот сказал: «Приговорённый к смерти умирает, когда слышит из уст судей приговор».

— Ты знаешь, где эти часы? Спроси, спроси, — поторопил Перикл Семерхета. — Семерхет спросил и перевёл ответ Великого созерцателя:

— Эти часы видят все. Их нельзя не увидеть, они огромны. Часы — вся Вселенная. А указатель пределов — Великие пирамиды, которые там. — Великий созерцатель указал рукой в сторону пирамид.

— И ты знаешь предел всему земному?

Великий созерцатель долго не отвечал, переговариваясь о чём-то с другими жрецами. Перикл попросил Семерхета перевести ему разговор со жрецами, но Семерхет, казалось, не услышал его. Ответ же Великого созерцателя был таков:

— Да, я знаю. Этот предел — число лет. Ты не доживёшь до рокового часа, и твои потомки не доживут до него. И мы не доживём. Но когда придёт время, жрецы бога Ра сообщат об этом людям. Они пойдут на казнь, зная о своём смертном часе. И, может быть, найдут способ избежать казни. Бог Тот знал о таком способе, он привёл в Египет людей, обречённых на гибель в других краях и землях.

— Значит, есть надежда?

— Пока храмы стоят на земле, есть надежда. Главный храм Создателя — Египет. Но есть грозное пророчество: чужестранцы наводнят нашу страну, храмы будут разрушены, а сами боги покинут Египет — тогда уже никого и ничто не спасёт. Камбиз, проклятый перс, разрушил Египет и напустил огонь на наши храмы. Но многие священные камни и книги уцелели, и народ не умер — пришёл ты, Перикл. Мы сообщим тебе из благодарности две формулы: одна — о пределе времени, другая — о точке на земле, где можно будет спастись. Мы знаем число предела — это двенадцать тысяч пятьсот лет от начала. Начало там, где начало Египта. Мы знаем эту точку на земле. Это Египет... — Произнеся эти слова, Великий созерцатель встал. Встали и другие жрецы. Перикл последовал их примеру, не зная, означает ли это, что окончена беседа, или ещё что-либо.

— Это всё, — подсказал Периклу Семерхет. — Ты должен удалиться. Они не требуют клятвы, что ты будешь молчать, полагаясь на твой ум, — перевёл он обращённые к нему слова Великого созерцателя, — на то, что ты понимаешь, как важно хранить тайну о пределе, который ещё далеко от нас, чтобы не погубить людей прежде, чем будет вынесен приговор. Если выдать тайну, мы придём в уныние, а это та же смерть, но преждевременная.

— Спроси у него ещё об одном, — попросил Семерхета Перикл, — от какого начала считать число предела. Сколько с той поры уже минуло лет?

Семерхет перевёл Великому созерцателю слова Перикла, на что последовал ответ:

— Десять тысяч лет и ещё немного.

Утром, уже на триере, засыпая под мерный скрип уключин, Перикл подумал, что следовало бы, пожалуй, записать беседу с Великим созерцателем, чтобы затем показать запись Анаксагору и Протагору, а быть может, и Сократу, взяв с последнего слово, что он никому не разболтает о ней. Потом решил, что пока он в пути, записывать ничего не станет, а сделает это уже дома, в Афинах.

Но и в Афинах он своё намерение не исполнил: вести, пришедшие в Афины из Египта, надолго вышибли его из привычной колеи. Экспедиция Перикла в Египет, закончившаяся полной победой, вскоре обернулась для греков неожиданным поражением. Артаксеркс, персидский царь, едва узнав об экспедиции, отправил в Спарту посольство с крупной суммой денег, чтобы склонить спартанцев к нападению на Аттику и на Афины. Такое нападение, конечно, заставило бы Перикла срочно возвратиться из похода в Египет, как недавно он вернулся с Эвбеи, когда спартанцы подошли, к Элевсину. Мегабазу, возглавившему персидское посольство, не удалось склонить спартанцев к войне с Афинами, ему сказали: «Недавно Перикл подкупил нашего царя Плистоанакта, чтобы тот ушёл от Афин, а Артаксеркс хочет купить за деньги наш поход на Афины. Спартанцы за деньги не продаются».

Узнав о провале миссии Мегабаза, Артаксеркс призвал к себе полководца Вагабухшу, велел ему собрать войско и идти в Египет. Вагабухша с огромным войском двинулся по суше в Египет, когда Перикл уже отплыл из Мемфиса. Персы выбили греков и ливийцев из Мемфиса, уничтожили их корабли и заперли на острове Просоптиде, образованном двумя рукавами Нила и каналом, соединяющим эти рукава ниже Мемфиса. Потом персы переправились на остров и в жестоком сражении уничтожили большую часть греко-ливийской армии, остальным грекам и ливийцам удалось уйти, сначала в Ливию, затем — грекам, разумеется, так как ливийцы остались дома, — в Кирену, откуда на посланных за ними кораблях они перебрались в Афины. Царь Амиртей скрылся в своих Болотах в Дельте, принц Инар попал в плен, подписал условия полной капитуляции, но, едва освободившись из плена, попытался снова восстать против персов, был ими схвачен и распят на кресте.

Сторонники Перикла пришли в уныние, враги же, радуясь его поражению, бросились, как они думали, добивать стратега. Был момент, когда и сам Перикл подумал было, что Фукидид и аристократы вот-вот одолеют его и привлекут к суду гелиэи за то, что, как говорил Фукидид, «покинул позиции и армию, не упрочив победу», или подвергнут суду остракизма и добьются его изгнания из Афин. Перикл позвал Сократа и спросил:

— Нельзя ли устроить пир у Аспасии?

— В честь какой победы или поражения? — поинтересовался Сократ.

— В честь любви, великий сводник! В честь любви! — ответил ему Перикл. — Надеюсь, Аспасия ещё помнит обо мне?

— С чего бы это? Разве ты...

— Молчи! — потребовал Перикл. — Пир устроим сегодня же!

— Так не терпится услышать из уст Фукидида, что ты торопился покинуть Египет ради встречи с гетерой?

— Не стыдно? — спросил Перикл. — Ты ведь видишь, что я страдаю, но своими словами только усиливаешь мои страдания. Ты — овод, ты жалишь в больное место.

— А тебе хотелось бы, чтобы я пожалел тебя? И чтобы Аспасия пожалела?

— Да, хотелось бы, — не стал отрицать очевидное Перикл. — Посмотрел бы я, как скулил бы ты на моём месте, Сократ.

— Ладно, — сдался Сократ, — устроим пир у Аспасии. Я жалею тебя. И Аспасия тебя, наверное, пожалеет. Она помнит о тебе. И ждёт. Только я не решался все эти дни сказать тебе об этом — ты был мрачен, как Зевсова туча над Олимпом.

Вечер был осенний, тихий, звёздный. Земля ещё хранила дневное солнечное тепло, а с небес уже опускались прохладные воздушные потоки, овевая плечи, шею, руки.

Перикл и Сократ не торопились. Впереди них Перикловы слуги несли тяжёлую амфору с вином и корзины с фруктами, с виноградом и яблоками, привезёнными сегодня из имения.

— Вижу, твой скупой Эвангел сегодня расщедрился, — сказал Сократ. — А что же твоя жена, не воспрепятствовала ему?

— Не воспрепятствовала, — ответил Перикл. — Ты лучше расскажи мне, как вы тут жили, чем занимались?

— Фидий поручил мне высечь из мрамора Силена, хочет, чтоб он был похож на меня, чтоб я смотрелся в зеркало, когда буду его высекать. Обещал приладить моего Силена на Пропилеях Акрополя. Прославлюсь. Но Софокл, который столь же жаден, как и твой управляющий Эвангел, не даёт мне денег на покупку камня и за работу вперёд платить не хочет. Калликрат набрал в Пирее приезжих плотников и каменотёсов, строит для них бараки на скале Ареопага. Геродот поссорился с Анаксагором, не сошлись мнениями относительно твоей войны в Египте — Анаксагор тебя оправдывает, как всегда, а Геродот судит иначе. Говорят, что Полигнот изобрёл новую краску — из румянца юных девиц, — засмеялся Сократ, но, увидев, что его слова о новой краске Полигнота не вызвали у Перикла даже улыбки, сам стал серьёзен и сказал: — Я понимаю, что твой вопрос о том, как мы тут жили без тебя, касается не всех нас, а лишь одного человека — Аспасии. Правильно ли я тебя понял?

— Правильно, — ответил Перикл.

— Хорошо, всё об Аспасии. Она ежедневно брала уроки то у Анаксагора, то у Протагора, то у Геродота.

— У Геродота? — переспросил Перикл.

— Да, а что?

— Ничего. Продолжай. Кстати, а у тебя она не брала уроки?

— Брала.

— Какие? — с едва скрываемой угрозой в голосе спросил Перикл.

— Нет, нет, совсем другие, а не те, о каких ты подумал. Она строга с мужчинами, как богиня девственности.

— Есть такая богиня?

— Есть, Афина Парфенос, — ответил Сократ и продолжал: — Анаксагор старательно прочёл ей все свои труды об устройстве мироздания, так и не сообщив, однако, как это его Нус, Верховный Разум, не имея ни рук, ни ног, ни помощников, ни строительного материала, соорудил этот огромный мир.

— Он сначала создал строительный материал, — подсказал Перикл.

— Из чего? Я понимаю: Фидий получает из хранилища золото, слоновую кость, драгоценные камни, бронзу, красное дерево и из всего этого готовит пластины, отливает формы, шлифует кристаллы, сооружает каркас статуи. А где взял сырье для изготовления строительного материала Нус?

— Ты ещё спроси, откуда появился сам Нус, кто его создал.

— И спрошу.

— Напрасно: ты же знаешь, что это бессмысленные вопросы, детские.

— Бессмысленных вопросов не бывает, Перикл.

— Ладно. Я тоже задам тебе бессмысленный вопрос: ты мешал Анаксагору, когда он читал Аспасии свои сочинения?

— Да, мешал.

— Стало быть, ты присутствовал на уроках Анаксагора?

— А вот это действительно бессмысленный вопрос: ведь как бы я мешал Анаксагору, если не присутствовал при этом?

— Тогда расскажи, как вела себя Аспасия, слушая Анаксагора: всё ли она поняла, задавала ли Анаксагору вопросы?

— О да! Мне иногда казалось, что она знает больше, чем Анаксагор, что она умнее его.

— Неудивительно: ты и себя считаешь более знающим и более умным, чем Анаксагор. Впрочем, известно ведь, что ты мудрее Эврипида и Софокла. Куда уж какому-то Анаксагору соревноваться с тобой в мудрости. Ладно, продолжай, — попросил Перикл. — Про Аспасию. А чему её учили Протагор и Геродот?

— Протагор — умению спорить, Геродот преподал ей всякие истории, которых не перечесть, — он, кажется, всё знает от древнейших времён до наших.

— А ты? Ты чему её учил?

— Я гулял с нею по Афинам и рассказывал обо всём, что попадалось на глаза: о храмах, дворцах, театрах и, конечно, о людях. Главным образом о людях. О тебе в том числе.

— И что же ты рассказывал ей обо мне?

— То, чего ты и сам не знаешь, потому что ведь мало думаешь о себе, а больше о других, о славном народе афинском, — начал дурачиться Сократ, — о его благе, покое, безопасности, славе. — При этом он пританцовывал и размахивал руками.

— Остановись, — попросил его Перикл. — И ответь мне ещё на один вопрос: ради чего вы все так стараетесь, давая уроки Аспасии? Она хорошо вам платит?

— Да, она хорошо платит.

— Чем? — насторожился Перикл.

— Деньгами, деньгами. Милетский проксен Каламид продал в Милете дом и имения её покойного отца. Она не только оплатила Каламиду дом, в котором теперь живёт, но и стала очень богатой. У неё есть деньги, чтобы расплатиться с учителями. Протагор заламывает огромные суммы, да и Анаксагор не уступает ему. Только Геродот не берёт ни обола.

— Это почему же?..

— Не хочет. Аспасия ему очень нравится, он готов сам платить ей.

— За что?

— За то, что она слушает его истории.

— А ты сколько берёшь?

— Тоже ничего: не в моих правилах брать деньги за уроки, тем более — у женщин. Но вот ответ на твой предыдущий вопрос: не мы стараемся, а она старается. И, как я думаю, ради тебя. Она — красавица, она — умница, она стремится стать на одну ступеньку с тобой в своих познаниях, в умении мыслить, оценивать и спорить. Я даже опасаюсь, что она поднимется выше тебя, Перикл. Она прочла все твои речи.

— Да?!

— Да. Она готовит себя для тебя. И поверь, никто не станет осуждать тебя, если ты расстанешься со своей женой и возьмёшь себе в жёны Аспасию. Все будут лишь завидовать тебе, даже твой злейший враг Фукидид, потому что такая женщина, как Аспасия, ему даже не приснится.

— Ты сводник, Сократ, — сказал Перикл.

— Да, сводник. Так многие говорят, да я и сам так думаю, потому что стараюсь сводить вместе красоту и красоту, ум и ум, истину и истину. Подобное само стремится к подобному, как утверждает Демокрит из Абдеры. И хотя Абдеры — город глупцов, этот Демокрит, кажется, прав: подобное стремится к подобному, как Аспасия стремится к тебе. На этом пути сближения есть, конечно, препятствия, и я стараюсь их убрать. Если всё лучшее соединится с лучшим...

— ...А худшее с худшим... — вставил слово Перикл.

— ...То мы получим... Да, что же мы получим? — остановился Сократ, прижав ладони ко лбу. — Ты совсем сбил меня с толку, не могу сразу сообразить.

— Мы получим огонь и лёд, свет и тьму, камень и молот, — подсказал Перикл, — мир разделится на враждующие половины, они сойдутся в борьбе и уничтожат друг друга, превратив ясное в неясное, разделённое в неразделённое. Но это, как сказали мне египетские жрецы, произойдёт через две с половиной тысячи лет. У нас ещё есть время порезвиться в своё удовольствие. А потом — хаос, из которого со временем снова возникнет всё. Но уже не для нас, Сократ.

— Не для нас этот мир будет уже через каких-нибудь пятьдесят — шестьдесят лет. А пока он наш. Будем веселиться.

Аспасия ждала их, стоя на крыльце дома. Яркий факел, укреплённый на колонне, освещал её. Она колыхалась в свете факела, как выплывающая на свет из мрака наяда — розовая, сверкающая камнями-самоцветами и золотыми украшениями, стройная, изящная, обворожительная.

— Это она? — почему-то шёпотом спросил у Сократа Перикл.

— Это она, — подтвердил Сократ.

— Это не видение? Она настоящая?

— Она настоящая!

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

В этот вечер Аспасия не стремилась вовлечь всех гостей в общую беседу, хотя такая беседа время от времени завязывалась сама: гости собрались такие разговорчивые, что и вино-то пили не ради удовольствия и веселья, а ради непринуждённой и шумной словесной перепалки. Вновь, как и в прошлый раз, когда Перикл впервые навестил дом Аспасии, её гостями были — тут, надо думать, Сократ постарался — Софокл, Анаксагор, Фидий, Протагор, Полигнот, Продик, Калликрат. Приехал с Саламина Эврипид, приглашённый Протагором, с которым его связывала многолетняя дружба и который в своих речах любил цитировать его трагедии, — Протагор ставил их выше трагедий Софокла, что, однако, не мешало Софоклу любить Эврипида, а Эврипиду — любить Софокла и радоваться тому, что дельфийская пифия соединила их имена в своём оракуле. Были ещё человек пять или шесть, которых Перикл не знал, но о которых ему потом рассказала Аспасия, — все молодые люди: два поэта, скульптор Иктин, которого пригласил себе в помощники Фидий, скототорговец из Пирея, его звали Лисиклом, и ученик Полиглота Парасий.

Когда пир был уже в разгаре, пришёл старик Дамон, некогда обучавший Перикла игре на музыкальных инструментах. Перикл встал, чтобы обнять Дамона и уверить его в том, что помнит и чтит его — много лет назад, когда Перикл был ещё совсем юн, Дамона изгнали из Афин за то, что он был сторонником тирании. Он прожил все годы изгнания в Коринфе, а недавно, когда Перикл был в Египте, получил разрешение Экклесии вернуться в Афины. Теперь они встретились.

— Не разучился ли играть на кифаре? — спросил Перикла Дамон, утирая слезу — внимание, проявленное к нему Периклом, растрогало старика.

— Нет, не забыл, — ответил Перикл, хотя уже много лет не брал в руки кифару.

Дамон не стал требовать доказательств, боясь, вероятно, узнать вдруг, что его ученик забыл всё, чему он усердно учил его: для старого сердца это сильный, невыносимый удар.

— Тебе приятно, что я пригласила Дамона? — спросила Перикла Аспасия.

— Приятно? Конечно, — после долгой паузы ответил Перикл: он молчал, словно прислушивался к своим чувствам, желая узнать, действительно ли ему приятно было повстречаться с Дамоном, который — этого Перикл не забыл — всякий раз, давая ему урок, твердил: «Красивая музыка облагораживает нравы». Перикл не знал, облагородила ли его нрав музыка, но он очень любил игру Дамона и так высоко ставил его искусство игры на струнных инструментах, считал его столь недостижимым для себя, что совсем не усердствовал в учении. «Музыку полезнее слушать, чем исполнять», — сказал он однажды Дамону, чем, кажется, очень огорчил его. Дамон, конечно, уже забыл об этом. Многое забыл и Перикл. Но встреча с Дамоном ему была приятна. Он чуть было не сказал Аспасии, что счастлив от встречи с Дамоном, но промолчал, понимая, что сегодня он счастлив каждому слову Аспасии, каждому её движению, каждому взгляду её прекрасных глаз, больших и продолговатых, как чёрные финикийские сливы. Любимая пригласила на пир его друзей — он счастлив, она пригласила незнакомых молодых поэтов — он счастлив, она пригласила скототорговца Лисикла — он счастлив... Перикл счастлив, потому что его солнце рядом с ним, потому что может вдыхать её божественный аромат, прикасаться к ней, слушать её и тайно желать...

Она сказала:

— Ты покоришь Народное собрание, если скажешь, как советовал тебе Сократ — он признался мне в этом, — отныне называть Делосский союз Афинским союзом: афиняне любят, чтобы всё значительное освящалось именем богини-покровительницы вашего города. Так ты нанесёшь первый удар Фукидиду, который намерен предать тебя суду остракизма.

— Хорошо, — согласился Перикл, ещё не зная, действительно ли он согласен с Аспасией, следует ли ему прислушаться к её совету, а вернее, к совету Сократа. Сейчас он просто не мог возразить Аспасии — так он любил её, сидящую рядом с ним на зависть всем гостям, и особенно этому красавцу Геродоту: он, видите ли, знает историю всех земель и народов...

— Далее, — продолжала Аспасия, нежно улыбаясь Периклу — не ему ли хотелось, чтобы Аспасия утешала его в эту ночь, не в этом ли он признался Сократу, когда шёл сюда? — Далее, как только Собрание проголосует за твоё предложение именовать Делосский союз Афинским, ты скажешь, что и деньги Афинского союза отныне должны находиться в Афинах и что афиняне будут тратить их по своему решению, потому что они, Афины, афинский флот, афинские воины, продолжают героическую борьбу с Персидским царством, о чём свидетельствует война в Египте. Да, неудавшаяся война, потому что враг ещё силён и, стало быть, нужны новые усилия для полной победы над ним, новый могучий флот, новая армия. Казна союза, ведь это так понятно, должна находиться в Афинах.

— Это союзные деньги, а не афинские, — сказал Перикл, боясь, как бы его возражение не обидело Аспасию. Но такое возражение он уже высказывал своим друзьям, в частности Софоклу и Анаксагору.

Аспасия не обиделась, заговорила, кажется, ещё нежнее, прислонившись плечом к его плечу, обжигая его этим прикосновением:

— Тот, кто отдал добровольно деньги другому, уже не считает их своими, нё может считать их своими. Деньги принадлежат тому, кому он их отдал. Так и с союзниками Афин: они отдают деньги для того, чтобы Афины защищали их от персов. Стало быть, деньги принадлежат Афинам. Не только флот, не только афинская армия должны быть могучими перед лицом врага. Афины — ты, кажется, сам был с этим согласен — должны являть собой миру образец свободы, богатства и совершенства.

— Я помню, во время прошлой встречи ты говорила об этом.

— А я помню, что ты был согласен со мной.

— Да?

— Призовём в свидетели других? Сократа? Геродота, Софокла? Анаксагора? Фидия?

— Нет, не надо, — сказал Перикл. — Я действительно был тогда согласен с тобой. И сейчас согласен. Да я и сам так считаю. И раньше так считал. И мои друзья тоже. Ведь это они постарались внушить тебе все эти мысли?

Разговор, который тем временем увлёк пирующих, был о том, надо ли восстанавливать святыни и храмы, разрушенные персами, в том виде, в каком они существовали раньше, или строить на прежних местах новые, более величественные сооружения и не будет ли этим нарушена их святость. Разговор затеяли Фидий и Калликрат, приступившие к строительству Парфенона и Пропилеи, величественного входа на Акрополь с могучими колоннами, широкой лестницей и храмом Ники Аптерос.

— Чаша может быть любой, было бы хорошим вино, — сказал Протагор. — Свято место, а не сооружение — место освящено богами, там обитает божественный дух. А храм — только оболочка, как тело для души, большая или маленькая, красивая, не очень красивая — всё равно.

— Я согласен, что храм — только оболочка, — ответил Протагору Фидий. — Но нельзя согласиться с твоим вторым утверждением. Не всё равно, какова эта оболочка. Степень величия и красоты святилища, храма — степень нашего почитания божества, нашего постижения этого божества, его совершенства и красоты.

— Этому разговору не будет конца, — сказал Аспасии Перикл, чтобы вернуть её внимание к себе, отвлечь от спорящих. — Теперь Протагор скажет, что не все божества совершенны, красивы, что есть среди них уродливые и злые, но люди всё равно сооружают им святилища, и Фидий возразит, что уродливость и злоба иных божеств — только в представлении людей, отягощённых пороками, за которые божества преследуют их. Потом в спор вступит Продик и заявит, что нужно сооружать храмы солнцу, земле, воде, воздуху и разным стихиям, которые суть божества...

Всё так и было, как сказал Перикл. Это очень веселило Аспасию. А когда Продик, соскочив со своего ложа, закричал, потрясая над головой руками, что следует сооружать храмы свинцу, земле, воде и так далее — всё в точности, как предсказал Перикл, — Аспасия зашлась от смеха, потом стала хлопать в ладоши и поцеловала Перикла в щёку. Её хлопанье в ладоши музыканты, стоявшие за ширмой, приняли как приказ: заиграла музыка, зазвенели бубны, и девушки закружились в танце — все красавицы, все обольстительницы, все источали дивный аромат.

Теперь, кажется, Аспасия решила отвлечь внимание Перикла от танцовщиц: почти касаясь губами его уха — говорить мешала громкая музыка, — она сказала, всё ещё продолжая разговор, начатый Фидием и Калликратом:

— В Афинах должны быть самые красивые, самые величественные храмы. И на это есть деньги — делосская казна, которая отныне, надеюсь, станет афинской. Восстанавливая по всей Элладе разрушенные персами храмы на средства союза — таково, кажется, решение союза, — ты построишь Афины, которые затмят своим великолепием все другие города...

Тут Аспасия перестаралась, давая советы Периклу: он вдруг тряхнул головой, отгоняя любовное наваждение — он прежде всего был Периклом, вождём, главным стратегом, и уже давно, а не любовником, зачастившим в дом гетеры. Отстранившись от Аспасии, он спросил:

— Кто тебя научил всему этому? Кто надоумил тебя давать мне все эти советы? Анаксагор, Фидий, Сократ, Геродот? Кто?

Такого он ещё не видел: лицо Аспасии вдруг застыло, стало неподвижным и бледным, как пентелесийский мрамор. Аспасия встала и, кося в его сторону глазами, набухающими от слёз, сказала:

— Я много думала о том, как тебе завтра осадить Фукидида на Экклесии, как тебя спасти от суда остракизма, как сохранить стратега для Афин, которые без него захиреют. Да, я прислушивалась к мнениям твоих друзей, как и тебе следовало бы прислушиваться к ним. Впрочем, поступай как хочешь. Ведь это всего лишь советы. — Она уже намеревалась уйти, только ждала, когда танцующие девушки дадут ей дорогу. Перикл схватил её за руку и усадил рядом с собой, едва не задохнувшись от напряжения, вызванного внезапным ударом страшной мысли, — он вдруг подумал, что Аспасия сейчас уйдёт от него навсегда, холодная, величественная, свободная, как Афина Промахос.

— Ладно, — сказал он, переведя дыхание, — я ведь только спросил, чтобы услышать то, что услышал. Я знал, что ты это скажешь. Мне надо было лишь убедиться в этом.

— Убедился? — всё ещё оставаясь холодной, спросила Аспасия.

— Убедился.

— Но веришь ли ты мне?

— Верю, — ответил он, признав своё поражение, которое впервые показалось ему сладким, желанным. Теперь он хотел большего — не только поражения, но и пленения. Он придвинулся к Аспасии и поцеловал в обнажённое плечо. И в тот самый миг, когда целовал её, отведя взгляд в сторону, увидел смеющиеся глаза Сократа.

«Проклятый Силен, сводник! — подумал о нём Перикл. — Он тоже чувствует себя победителем». Но разозлиться на Сократа не смог: ведь как сказал Сократ о своём сводничестве? Он сказал, что соединяет подобное с подобным, красоту с красотой, истину с истиной. Но не сказал, что соединяет их любовью.

Аспасия в ответ на поцелуй приобняла его за шею, сказала, касаясь щекой его щеки:

— Верь мне. Я люблю тебя.

— И я тебя, — прошептал Перикл.

— Да ты не бойся, посмотри, и у других гостей на ложах есть девушки. Никто на нас не смотрит, никто не прислушивается. Говори в полный голос и целуй меня, если хочешь.

— Хочу, — по-прежнему шёпотом признался Перикл, но обнимать и целовать Аспасию не решился, хотя другие подавали ему в том пример: Феодота привела на симпосий в дом Аспасии своих красоток, с которыми многие давно были знакомы. Сама Феодота по старой дружбе выбрала себе Полигнота, а девушек развела по другим ложам. Перикл не заметил, как всё это произошло, теперь же с удивлением обнаружил, что юные распутницы весело развлекаются с его друзьями. Только Фидий был один, сидел, опустив на грудь голову, должно быть дремал или размышлял о чём-то, да ещё Анаксагор, закутавшись в одеяло — как и в прошлый раз, он жаловался на простуду, — не удостаивал вниманием сладострастницу, которая явно скучала, но не могла покинуть ложе Анаксагора без позволения хозяйки. Сократу — как тут было не позлорадствовать — досталась настоящая липучка: не разжимая рук, она висела у него на шее, целовала и требовала, чтобы он поил её вином из своей чаши. Молодые поэты, которых Перикл не знал, лежали со своими девицами в обнимку, пользуясь тем, что ближайшие к ним лампионы были погашены — сами же, конечно, и погасили, резвые жеребята Афродиты.

Протагор любил хоровое пение. И то, что он первым затянул сколион, застольную песню, никого не удивило. Симпосии и вообще-то никогда не обходятся без сколионов, как без венков или игры в коттаб. А если на симпосии оказался софист Протагор, сколиону греметь обязательно, именно греметь, а не просто звучать, потому что голос у Протагора трубный. И сколионы Протагор любит бодрые, похожие на боевые песни. Таким был и этот сколион, который начал запевать Протагор: про единоборство мореплавателей со штормовыми ветрами и воинами Посейдона. Ветры гудели, волны грохотали, зычно гикал Посейдон, погоняя своих коней, хлопали и рвались паруса, трещали, падая, мачты, но мужество мореплавателей побеждало все враждебные стихии. Это была, разумеется, мужская песня, песня сильных людей, которым слабые и изнеженные женщины могли лишь позавидовать, конечно же при этом восхищаясь ими. Мужчины — это бесстрашные герои, это ого-го, для которых битва — слаще женских ласк. Мужчины и вообще-то могут прожить без женщин, им только бы изведать наслаждение боем, а смерть для них — лишь развлечение.

После такой громовой песни девушки робко притихли, а мужчины, разойдясь в отваге, заговорили о войнах, о сражениях, о том, кто, когда и сколько уложил врагов, превосходивших его в числе и силе. Один из поэтов стал декламировать великого Гомера, прославившего оружие Патрокла и Ахилла.

Потом пришли мимы и, танцуя, пели смешные песенки. Их сменили фокусники и акробаты. Симпосиарх, назначенный Аспасией, был опытный, всё у него шло своим чередом, и конечно же было много вина и острых, возбуждающих жажду закусок. Симпосий, наверное, закончился бы тем, чем заканчиваются все симпосии — уставшие от развлечений гости уснули бы под утро при погашенных лампионах, обнимая своих прелестниц. Симпосиарх к тому и вёл дело, приказав подать гостям старое крепкое вино. Но тут Сократ, в нарушение всех традиций — должно быть, ему сильно надоела его липучка, девушка, подаренная на ночь Феодотой, — стал сновать между ложами пирующих и задавать обидные вопросы: считает ли себя такой-то умнее своего соседа или же полным глупцом в сравнении с ним и что такое ум, как доказать его наличие?

Перикл попытался было урезонить Сократа, сказал, что здесь, в доме Аспасии, собрались только умные люди, а потому, как умные люди, они не станут выяснять, подобно глупцам, кто из них умнее, к тому же старое крепкое вино настойчиво клонит ко сну.

Доводы Перикла не только не подействовали на Сократа, но, кажется, ещё более распалили в нём страсть к вопросам. Он тут же набросился на самого Перикла и стал выяснять, считает ли Перикл, что он умнее его, Сократа, и не об этом ли он сказал, заявив, что вопрос о том, кто умнее, свойственно задавать глупцам.

— Если есть глупцы, значит, есть и умники, не правда ли? И как ты сам отличаешь глупца от умника? Чем умник Перикл отличается от глупца Сократа? В чём ум и в чём глупость? — стал приставать к Периклу Сократ, возбуждая всеобщий интерес и разгоняя чары сна.

— Уймись, — попросил его Перикл. О том же попросила Сократа Аспасия.

— Не уймусь! — закричал Сократ. — Если Фидий умнее Калликрата, а Калликрат умнее Продика, а Продик умнее Протагора, а Протагор умнее Софокла, а Софокл умнее Геродота, а Геродот умнее Перикла, а Перикл умнее Сократа, то кто же тогда Сократ? Кто я?

— Здесь всё равно умны, — повторила ответ Перикла Аспасия.

— Но почему же тогда Перикл не берётся строить Парфенон, а Фидий — рисовать картины, а Полигнот — учить мудрости, а Протагор — писать трагедии, а Софокл — управлять Афинами, а Перикл — строить Парфенон...

— Ты уже повторяешься, — заметил Сократу Перикл, — обо мне ты уже сказал дважды.

— Хорошо, — согласился Сократ. — Ты заметил, а я не заметил. Значит ли это, что ты умнее меня?

Перикл вздохнул и отвернулся от Сократа — ссориться с ним ему не хотелось, а продолжать затеянный Сократом спор — тем более. Ему хотелось уйти из этого зала, удалиться с Аспасией в одну из дальних комнат, где их никто не смог бы потревожить до рассвета. До рассвета же оставалось уже не так много времени.

Сократ не отходил от его ложа и всё повторял свой вопрос:

— Так кто умнее? Кто умнее? Тот, кто задаёт вопросы, или тот, кто не хочет на них отвечать?

— Ты говорил об умении, а не об уме, Сократ, когда справедливо заметил, что Перикл не берётся строить Парфенон, а Фидий — рисовать картины, как это делает Полигнот, и так далее. Ты говорил об умении. Я не умею делать то, что умеет Фидий или Софокл, но и они не умеют делать то, что умею я. Профессия — это умение. Ум же — другое. Ум — это способность в совершенстве овладеть своей профессией. Фидий, Софокл, Полигнот, Протагор, Геродот да и все другие, кто здесь, в совершенстве владеют своими профессиями — скульпторы, трагики, художники, философы, историки. Каждый совершенен в своём деле, стало быть, каждый умён. И ты тоже, — добавил Перикл к общему веселью, — если считаешь своей профессией умение задавать вопросы, ибо достиг в этом умении совершенства. Глупцы же ничего не умеют.

— Значит, степень ума определяется совершенством в каком-то деле? Коли вор отлично ворует, а прачка в совершенстве овладела своей профессией, то они умные и могут считаться не глупее тебя? — спросил Сократ.

Теперь все засмеялись в поддержку Сократа.

— Нет, — сказал Перикл. — Я говорил о совершенстве в тех умениях, где каждый шаг требует обширных знаний и размышлений — так действуют скульпторы, архитекторы, художники, поэты, философы. У вора же и прачки — только навыки. И у болтуна — навыки, тогда как у оратора — ум.

— Как же отличить болтуна от оратора?

— Оратор убеждает народ силою доводов и истин, народ идёт за ним, а глупца забрасывают тухлыми яйцами.

— Случается, что и ораторов забрасывают тухлыми яйцами.

— Да, когда им изменяет ум.

— С чем же нам сравнить ум? — спросил Сократ.

— Со светом, — ответил Перикл. — Свет, который пробивает тьму и позволяет уверенно двигаться вперёд. Этот свет — свет души. Душа глупцов не светит. Да они и не идут вперёд, а лишь кружат по проторённым путям и тропам, не ведая ни прошлого, ни будущего.

— Красиво сказано, Перикл. Но смотри, какую ты допустил оплошность. Умные, освещая путь, пробиваются вперёд ценою великих усилий души, а глупцы следуют за ними по проторённой дороге, не ведая забот. Получается, что умные работают ради глупцов. Не глупцы ли они?

— Может быть, — ответил Перикл. — Вот и ты ради кого-то стараешься, Сократ. Ради кого?

— Ради совершенства своей души, Перикл. Ум, как мне думается, это совершенство души, её красота. Много пользы для человека в том, чтобы иметь совершенную, красивую душу. Красивая душа нравится богам. Любовь же богов — залог нашего бессмертия и вечного блаженства.

— Признаюсь, Сократ, ты превзошёл меня в этом споре, — сказал Перикл. — Победивший в споре умнее побеждённого. Не так ли?

— Так, если победила истина, а не умение играть словами, чем нас так часто восхищает Протагор.

Сократ оставил Перикла и перешёл к Протагору, который сказал:

— Ты, Сократ, совершенствуя свою душу, заботишься о личном благе, а Перикл — о благе всех афинян. Где больше пользы, там больше истины. Степень ума — это степень близости к истине. И значит, Перикл умнее тебя.

— Уйдём, — предложила Периклу Аспасия. — Выйди за дверь и подожди меня.

Не успел Перикл ответить ей, как Сократ, словно его ветром бросило, снова был возле него и снова с вопросом:

— Согласен ли ты, что ты умнее меня, поскольку в твоих делах больше пользы, чем в моих?

— Сократ, — поднял умоляюще руку Перикл, — угомонись...

— Ты назойлив, как овод, — сказала Сократу Аспасия.

— Мне уже говорили об этом, — улыбнулся Аспасии Сократ, но и шагу не сделал, чтобы удалиться. — Я жду ответа, — снова обратился он к Периклу. — Все ждут ответа, — обвёл он рукой весь круг возлежащих на ложах гостей. — Если истина и польза — одно и то же, если там больше истины, где больше пользы, и там меньше истины, где меньше пользы, если истина имеет степень истинности, то где та грань, после которой полезная ложь становится полезной истиной?

Перикл понял, что ему не уйти уже отсюда до рассвета, что Сократ, как гвоздями, приколачивает его своими вопросами к ложу и что, вероятно, делает это с тайным умыслом. Перикл подумал, что Сократ не хочет, чтобы он, Перикл, удалился из зала вместе с Аспасией и остался с ней наедине в одной из дальних комнат, что он ревнует Аспасию к нему и, стало быть, влюблён в неё, хоть и не признается в этом. Ведь так случается, что усердный учитель влюбляется в свою прилежную ученицу. Вот и Геродот тому подтверждение. А может, и Протагор и Анаксагор. Теперь и он, Перикл, ревнует Аспасию не только к красавцу Геродоту, что он замечал за собою раньше, но и к этому силену Сократу, и к простуженному Анаксагору, который на десять лет старше его, Перикла, и к Протагору, который, как и Геродот, на десять лет моложе его и, кажется, красивее и умнее: только большой мудрец может соединить истину с пользой...

— А что такое польза? — закричали со всех сторон. Вопрос относился к Протагору. Он принялся пространно отвечать:

— Польза — это жизнь, польза — это здоровье, польза — это богатство, польза — это безопасность, польза — это сила, свобода, власть, молодость, красота, хорошее расположение духа, дружба, счастливая семья...

Ему дружно и весело стали подсказывать:

— Польза — это мудрость!

— Хорошее вино!

— Вкусная пища!

— Добротная одежда!

— Красивая и верная любовница!

— Польза — это ловкость!

— Это могучая родина!

— Друзья! — перекричал всех Протагор. — Друзья! Вы все правы. Полезно то, что помогает человеку жить долго и хорошо. И если его знания служат этой цели, то они истинны. А если они его губят, то они ложны.

— Случается, что ложь спасает человека, приносит ему богатство, свободу, удовольствия. Как же быть в этом случае? — вернулся к своему вопросу Сократ.

— О какой лжи ты говоришь? Человек сам определяет, что ему полезно и что вредно — и так решается вопрос об истине. Человек сам, один — мера пользы и истины, — ответил Протагор.

— Скажи и ты что-нибудь, — попросила Перикла Аспасия. — Кажется, у тебя есть возможность стать победителем в споре с Протагором. Он всё толкует о личной пользе, о личном благе, но ведь есть общая польза, общее благо. Ради общего блага создаётся государство и устанавливаются законы, которые нельзя нарушать в погоне за личной пользой.

— Ты сама уже всё сказала. Повтори сказанное для всех — и победительницей в споре с Протагором станешь ты, — ответил Перикл.

— Ты так думаешь?

— Уверен. Сократ тебя поддержит.

— А ты?

Сократ, словно услышав слова Перикла и то, что сказала Аспасия, бросился в атаку на Протагора:

— Наш мудрый Софокл ведает государственной казной. Ему, по твоим меркам, Протагор, было бы полезно присвоить себе эту казну. Тогда он построил бы себе роскошный дом, ел бы только самую лучшую пищу и пил бы самое приятное вино, он обзавёлся бы десятками самых красивых любовниц, нанял бы сотни переписчиков для своих трагедий и распространил бы их ради собственной славы по всему миру, стал бы хорегом своих тетрадрам и вообще сделал бы для себя всё, что можно сделать за деньги. Так ли, Софокл?

— Я не вор, — ответил Софокл.

— Вот! — воскликнул радостно Сократ. — Софокл не вор и поэтому не хочет присвоить афинскую казну. Личная польза для него не так важна, как то, чтобы афиняне не считали его вором. Быть ворами нам препятствует и закон, который суров. И ещё, пожалуй, то, что мы сознательно печёмся об общем благе афинян. Смотри же, Протагор, сколько врагов у твоей истины: забота о чести и достоинстве, забота об общем благе, страх перед законом и богами, перед душевными терзаниями. Говорят же, что душевный покой дороже всех благ. Если уж говорить об истине и пользе, то истина ближе к общей пользе, чем к личной. Хороший гражданин — существо общественное. Истинно то, что полезно всем в конечном итоге. Это подлинное знание о подлинной пользе. Оно же скрыто в нашей душе, сопричастной богам и бессмертию.

— Слава богам, — сказал с облегчением Перикл. — Теперь, кажется, спор закончен.

Но он ошибся. Едва Сократ произнёс слово бессмертие, как Продик вскочил на ложе и, стоя на нём, как на трибуне, провозгласил:

— Бессмертия нет! Смертны даже боги! Иначе — где же они теперь? Где?

— Он много выпил, — сказал о Продике Перикл. — Впрочем, не больше других, вероятно, но у него такое маленькое тело, что от одной кружки переполняется вином.

— Уйдём, — решительно сказала Аспасия. — Коль речь зашла о бессмертии, то спору не будет конца. — Она взяла Перикла за руку и повела его через весь зал к дверям.

Все замолкли, глядя на них. И лишь Сократ, вдруг опомнившись, закричал:

— Перикл, что ты думаешь о бессмертии?

— Ты бессмертен, Сократ, — ответил ему Перикл, обернувшись на ходу. — Пусть тебя это утешит.

Народ стекался на Пникс, хотя погода не ладилась с утра: сеял мелкий дождик и ветер дул с севера, скатываясь с холодных вершин Олимпа. Люди кутались в плащи, нахлобучивали на глаза шляпы, защищаясь от ветра и дождя, ворчали, ругая небеса и тех, кто назначил общий сход на Пниксе, вспоминая слова, сказанные одним из героев Эврипида: «Если вожди не могут предсказать погоду, то судьбу народа — тем более». И всё же шли: предстояло, как ожидалось, решительное сражение между Фукидидом и Периклом. А сражение даже в непогоду — захватывающее зрелище. Афиняне же с давних времён любят захватывающие зрелища, предпочитая их всем другим удовольствиям, исключая разве что любовные утехи. Но кто предаётся любовным утехам после восхода солнца в дурную погоду, когда душа в унынии после сладких сновидений?

Те, кто жил в Пирее, тронулись в путь ещё до рассвета, не позавтракав, а земледельцы, чьи имения были далеко от Афин, дальше, чем Пирей, покинули свои дома ещё накануне. И пирейцы, и земледельцы завидовали афинянам, которые успели выспаться в тёплых постелях и плотно поесть, зная, что собрание может затянуться до вечера. Впрочем, афиняне, как и приезжие из дальних мест, запасались на этот случай продуктами, несли с собой корзинки, узелки, кувшины с водой — это бедные — и с вином — кто побогаче.

Едва достигнув Камня, с которого имели обыкновение выступать вожди и ораторы, граждане рассаживались по ближним скалам, ища места поукромнее, защищённые от ветра, но откуда был бы всё-таки хорошо виден Камень и слышны речи выступающих, тут же разворачивали свои узелки и раскрывали корзинки, принимались завтракать и согревать себя вином, болтая друг с другом обо всём, что приходило на ум: о дожде, конечно, о холодном ветре, о ценах на рыбу и овощи, о Перикле, о Фукидиде, о мире с Лакедемоном, о проклятых персах, из-за которых нет ни дня покоя в Элладе, о гетерах, которые почему-то дорожают с наступлением осени, и, естественно, о болезнях, а уж коль о болезнях, то и о лекарствах, и о признаках, свойственных разным заболеваниям, о которых надо судить по зуду, по слезам, по испражнениям, по мокроте и рвоте, а ещё по тому, обилен ли пот, каков озноб, каковы кашель, чихание, икота, дыхание, отрыжка, насколько шумны или бесшумны ветры, есть ли кровотечения, геморрои. Не забывали вспоминать про чудеса, происходящие с больными в храме Асклепия в Эпидавре, про знаменитого целителя Гиппократа, который приехал в Афины с Коса и к которому трудно попасть из-за огромной очереди больных, записавшихся к нему на приём, о дурном лечении в общественных больницах...

Как только афинянин появляется на Пниксе, он из умного и здравомыслящего человека превращается в ротозея. Теперь ему только и нужно, кажется, чтобы покричать, пошуметь, поаплодировать, посвистеть, затеять бучу, вызвать гнев стражников, охраняющих порядок на собрании, сцепиться с ними, чтобы потом рассказывать всем друзьям и знакомым, как ловко он вырвался из их рук, а то и двинул двум-трём стражникам в ухо. Разве не герой? Герой! Вот и синяки по всему телу свидетельствуют о том же.

Афинянина на Пниксе можно заставить думать что угодно, если умеешь смирять его заносчивость до робости или внушать отвагу, когда его охватывает беспричинный страх, но никогда не льстить ему. Афинянин, если он не испытывает ни робости, ни воодушевления, озабочен только своими удовольствиями, а потому слушает лишь тех ораторов, которые потакают его страстям и готовы угождать им. Он неумолим в своей мести и слеп в доверии. Почувствовав свою власть над другими, он никогда уже не уступает её без боя. Увидев в другом тирана, он сам готов стать тираном, чтобы одолеть его.

И если афинянин не говорит о погоде, о ценах, о болезнях, то непременно — о заговоре тиранов. Подозрения в тирании возбуждают все — бедные, богатые, добрые, злые, честные и бесчестные, смелые и трусы, молодые и старые. И все вожди, конечно, — вожди ремесленников, торговцев, земледельцев, аристократов, военачальники, ораторы, философы, — все, на ком афиняне невольно задерживали свой взор: ты выделяешься из толпы, стало быть, ты хочешь стать тираном. Но настоящим тираном в Афинах всегда остаётся толпа, если ею не управлять умом и силой, доводами разума и властью законов.

Перикл это знает. И Фукидид это знает. И толпа это знает, вернее, каждый человек в толпе, но, собравшись в одно, она думает так, как думает её вождь. Вождь — голова толпы. Её заносчивость, возбуждающая несвоевременную отвагу, смиряется до робости гневом вождя, её страх, ведущий к неоправданной робости, устраняется внушением отваги.

В этот дождливый и холодный день афиняне были нетерпеливы и заносчивы, ибо страдали от дождя и холода по вине вождей, позвавших их на Пникс, на эти холодные и мокрые камни.

Эпистат Совета Пятисот, когда стражники добились порядка и тишины на Пниксе, сказал:

— Рассмотрено и предлагается на ваш суд дело о поражении наших войск в Египте, о разгроме нашей военной экспедиции, о гибели воинов, о денежных затратах на эту экспедицию, о преждевременном отъезде из Египта главнокомандующего экспедицией стратега Перикла, сына Ксантиппа. Дело рассмотрено по заявлению Фукидида, сына Милисия. Вам решать, кто первый выйдет на трибуну, Перикл или Фукидид.

— Фукидид! — заорало Собрание. — Пусть первым говорит Фукидид!

Он говорил долго, умно и убедительно, ничего не упустил из того, как складывалась экспедиция в Египет, сколько ушло кораблей, сколько отплыло солдат, сколько было потрачено денег из союзной казны, как были одержаны победы в Египте и как всё закончилось поражением, сколько вернулось кораблей и солдат и кто виноват в провале экспедиции. Виноватым, по его мнению, был, конечно, Перикл.

— Из-за пшеницы, которую прислал нам ливийский принц Инар, — сказал Фукидид в завершение своей речи, — и которой афинянам хватило едва ли на месяц, мы ввязались в губительную для нас войну по внушению Перикла и потеряли в десять раз больше, чем стоит эта злосчастная пшеница. Кроме того, погибли сотни наших соотечественников, кровь которых неоценима. И нет победы, а есть позорное и преступное поражение, в котором повинен Перикл!

Ничего другого Перикл и не ожидал и благодарил судьбу за то, что Собрание предоставило Фукидиду слово первому: Фукидид выложил всё и не оставил ничего такого, чем смог бы потом, после выступления Перикла, опровергнуть его доводы. И допустил в своей речи один непоправимый просчёт: он не сказал, что Перикл воевал в Египте против персов, против заклятых врагов Эллады, что победы в Египте были одержаны над персами и поражение афиняне потерпели в Египте от них же, что случалось уже не раз и что должно быть отмщено. Поражение не может быть концом в войне афинян с персами, концом может быть только победа. Эта клятва перешла от отцов к сыновьям и перейдёт к следующему поколению, если враг не будет разгромлен до конца теперь. Перикл сказал об этом сразу же.

— Фукидид рассказал вам о многом, но забыл о главном, — начал Перикл свою речь. И увидел, как у афинян посуровели лица и зажглись глаза, когда он напомнил им о персах. Потом он добавил к сказанному, что с персами в Египте воевали только афиняне, верные своему союзническому долгу.

— Естественно, что на это ушли деньги из союзной казны. Откуда же нам брать эти деньги ещё? Эти деньги собираются на погибель персам. И мы били персов. И будем их бить ещё!

Пникс отозвался на эти слова Перикла аплодисментами и воинственными криками. Поражение было пережито, в душах афинян поднималась отвага и жажда священной мести.

Он видел лицо Аспасии. Именно лицо, потому что Аспасия была одета в мужскую одежду и неузнаваема. Возможно, что Перикл не нашёл бы её в многотысячной толпе, когда б не знал, что она здесь, что она где-то рядом с трибуной и что возле неё стоит Сократ. Сначала Перикл увидел Сократа, потом её. Она кивнула ему головой, и это означало, что она одобрила начало его речи и теперь ждёт, когда он скажет о том, о чём они договорились прошлой ночью, сначала на пиру, а потом — это потом всё-таки состоялось! — в одной из дальних комнат, будь она благословенна, эта комната, и всё то, что там было. А было там счастье. Восторг и счастье. Восторг и счастье любви.

Он продолжал, глядя на Аспасию:

— Афиняне — защитники всей Эллады. Наши корабли, наши воины, наше мужество мы противопоставляем персам, врагам Эллады. В союзе с нами — многие земли, острова и города. Иные из них, забывая о долге эллинов перед эллинами, готовы корысти ради предаться нашим общим врагам, ищут покровительства персидского царя или Лакедемона. Сами персы ищут союза с Лакедемоном и уже не раз получали помощь от него. Наши союзники участвуют в борьбе за свободу Эллады только деньгами, которые они, кто с большей охотой, кто с меньшей, вносят в казну Делосского союза. Кровь проливают афиняне, сыновей теряют в битвах афиняне, лютый гнев врага испытывают на себе афиняне, исправляют урон предательства и измены — афиняне. Никто не знает, когда боги сотворили землю Эллады, но все знают, когда Афины спасли её от гибели. Поэтому по справедливости мы должны назвать союз эллинских городов не Делосским, а Афинским! В руках нашей покровительницы Афины меч спасения и свободы Эллады!

У Перикла было это право — говорить о победах афинского оружия: он сам участвовал в битвах, на его мече — боевые зазубрины, в его щите — наконечники вражеских стрел и пробоины, оставленные вражескими копьями. Он — воин. Фукидид же — постоянный обитатель Пникса, здесь все его сражения — словесные, конечно, — и все его победы.

Слова Перикла о том, что меч спасения и свободы Эллады в руках Афины, вызвали гул одобрения и долгие аплодисменты. Перикл взглянул на Фукидида. Фукидид смотрел на него сквозь злобный прищур.

— Делосский союз мы будем именовать отныне Афинским союзом! — добавил Перикл масла в огонь. — Афинским союзом, возглавляемым Афинами!

Он вытер мокрое от дождя лицо, дождался тишины и сказал то, чего так ждала Аспасия и его друзья:

— Мы перевезём делосскую казну в Афины! Здесь ей место — в храме нашей покровительницы. — При этих словах Перикла Аспасия помахала ему рукой, Перикл же продолжал: — Мы знаем, что остров Делос охраняет Аполлон — там Латона родила его. Это священный остров. Но мы знаем также, что не так давно Делосом владели персы, как и многими другими островами Киклад. Всегда есть риск, что дел осекая казна однажды будет захвачена врагами, похищена из храма Аполлона — ведь мы и теперь доверяем охрану острова и казны только богу, а не боевым кораблям и воинам. Враги не чтут богов, и святотатство для них — не преграда для нападения на Делос. Мы перевезём казну в Афины!

Снова были крики одобрения. Права была Аспасия, когда сказала, что афинянам такое предложение понравится.

— И будем распоряжаться этой казной — для строительства новых боевых кораблей, для закупки оружия и продовольствия, для снаряжения военных экспедиций, для подготовки нашей молодёжи к будущим ратным делам, для утверждения боевого духа и преданности афинян общеэллинскому делу! Афиняне будут распоряжаться этой казной!

О чём бы он говорил теперь, когда б не принял совет друзей? Чем смог бы вызвать в сердцах сограждан такую бурю восторга? Что побудило бы Фукидида на необдуманный шаг — он вбежал на Камень и, стоя рядом с Периклом, который был спокоен и сдержан, как изваяние, принялся кричать, вертясь во все стороны и размахивая руками:

— Это воровство! Это грабёж союза, это нарушение его прав! Он хочет присвоить чужие деньги! — При этом Фукидид толкал кулаком в грудь Перикла. — Он вор!

Пникс сначала молчал, с удивлением наблюдая, как Фукидид, разгорячившись, изменяет всем ораторским правилам — бросается с кулаками на своего соперника, потом стал смеяться над Фукидидом и, наконец, возмутился его безумным поведением и стал требовать от эпистата и стражников, чтобы Фукидида стащили с Камня.

Фукидид отбивался от стражников, дважды вырывался из их рук и снова бросался к трибуне, но стражники всё же одолели его, подняли и унесли. Собрание, глядя на всё это, так развеселилось, что долго не могло успокоиться, но наконец вняло мольбам и угрозам эпистата, притихло, позволило Периклу продолжить речь, хотя её, по разумению Перикла, можно было бы уже не продолжать — победа была на его стороне, Фукидид же проиграл, и, может быть, только по причине своей несдержанности, неумения владеть чувствами. Несдержанность — не аристократическая черта. Агаты, лучшие, ему этого не простят.

— И вот ещё что, афиняне, — сказал Перикл в заключение. — Фукидид назвал меня вором, стало быть, и вас тоже только потому, что нам принадлежит исключительное право распоряжаться союзной казной. Скажу больше. — И тут Перикл почти слово в слово повторил то, о чём накануне говорила ему Аспасия: — Тот, кто отдал деньги добровольно другому, уже не может считать их своими. Такие деньги принадлежат тому, у кого они находятся. Так и с союзными деньгами, о чём я уже говорил: они отданы нам для того, чтобы мы, афиняне, защищали союзников от персов. Стало быть, эти деньги принадлежат Афинам! Вор, думаю, тот, кто попытается отнять их у Афин. Хуже того, отнявший деньги у Афин станет врагом всей Эллады, ибо вырвет меч из рук защитника Эллады перед лицом врага! — Этот вывод явился сам собой, по законам логики, без какого-либо предварительного умысла Перикла и, кажется, стал последним гвоздём, вбитым в гробовую крышку Фукидида.

Народ заорал:

— Изгнать Фукидида из Афин! Бросим остраконы против Фукидида.

«И поделом ему, — подумал о Фукидиде Перикл. — Давно замечено: кто бросается на правду, тот защитник лжи».

— Афиняне, теперь я спрошу вас: должны ли Афины, спасшие Элладу и стоящие на её защите, являть собой миру образец свободы, могущества, богатства и совершенства?

Аспасия, кажется, первая закричала:

— Да! Да!

Потом закричало все Собрание, тысячи голосов, среди которых голос Аспасии был уже неразличим.

— Мы восстанавливаем по всей Элладе разрушенные персами храмы и святилища на средства союза — такова воля самого союза. Мы делаем это и в Афинах, где персы разрушили всё. И если вы согласны с тем, что Афины должны являть собой миру образец свободы, могущества, богатства и совершенства, то вы должны согласиться и с тем, что наши храмы, наши святилища, наши общественные здания, наши украшенные статуями площади и священные рощи должны быть самыми величественными, самыми красивыми, потому что мы создаём их не только для себя, но и для всей Эллады. Эллинам — для гордости и радости, врагам — для страха и уныния!

Всё, что сказал Перикл, было одобрено: в Египте потеряны боевые корабли — построить новые, больше, чем было; в Египте афиняне потерпели поражение от персов — но была и победа, которую Египет будет помнить, прославлять и ждать новой помощи от афинян; Афины исполнили свой союзнический долг в Египте — бить персов всюду, куда достаёт карающий меч, куда долетают стрелы мщения; Афины завоевали право именовать Делосский союз Афинским своей стойкостью и мужеством, кровью и жизнями своих сыновей; дел осекая казна отныне должна храниться в храме Афины; средства союза должны вливаться в военное могущество и величие Афин.

О Фукидиде не было принято никакого решения — Экклесия о нём не вспомнила, а Перикл ничего не предложил, решив, что достаточно и той победы, которую он одержал и которую он должен разделить с Аспасией, с Анаксагором, с Софоклом, с Фидием и, пожалуй, с Сократом. Может быть, и с Геродотом, этим умным красавчиком. И с Протагором — ведь Аспасия брала уроки мудрости и у него. Но прежде всего — это несомненно — с Аспасией. Самая умная, самая красивая, самая желанная... Он не пойдёт сегодня домой и проведёт весь оставшийся день и следующую ночь с ней в награду себе и ей за нынешнюю победу. И таково, кажется, решение бога Любви...

Аспасия ждала его до полуночи, бродила по пустому дому — не было ни гостей, ни девушек Феодоты, ни слуг, ни поваров: гостей она не приглашала, значит, не нужны были и девушки Феодоты, слуги же и повара у неё были приходящие, сегодня она не нуждалась и в них. Садовнику, привратнику и ключнице, которые постоянно находились при ней, приказала в доме не появляться. В эту ночь она хотела быть с Периклом наедине, чтобы во всём доме не было ни голоса чужого, ни чужих шагов, ни запаха чужих благовоний, чтобы всю ночь они видели, слышали и чувствовали только друг друга...

Поначалу всё это выглядело довольно нелепо: она решила соблазнить и сделать подвластным себе первого человека Афин и тем самым как бы покорить Афины. Странно, что эта мысль не показалась ей тогда глупой и вздорной: в Афинах много умных и красивых женщин, которые, наверное, могли бы претендовать на роль покорительниц сердца Перикла, и, несомненно, с большим успехом. Говорят, что она тоже красива, но всего лишь тоже, есть и покрасивее её. Есть же просто божественные красавицы — она видела одну такую в мастерской Фидия, на Акрополе, с которой тот делал рисунок будущей скульптуры. Ей же, Аспасии, Фидий почему-то позировать для него не предложил... Анаксагор откровенно признался ей, что в первые дни их знакомства считал её сумасбродной, вздорной и распущенной девчонкой, и лишь потом, когда она показала ему свой ум и прилежание, он стал относиться к ней иначе. Да, красотой она не блещет, но может всё же затмить многих, особенно если постарается, не поленится посидеть подольше перед зеркалом с помадами и пудрами. Впрочем, Феодота, у которой глаз намётан на девичью красоту — все её девушки хороши, — не раз уже говорила ей, что краски и пудра только портят её милое личико. Вот, у неё милое личико — и это всё. Искусство очаровывать мужчин она тоже не постигла в совершенстве, хотя знала и была убеждена в том, что совершенство здесь достигается не опытом, а искренностью чувств, любовью. Очаровывают, конечно, красота и ласки, но любовь очаровывает без промаха...

Но где же Перикл, где же Перикл? Почему он не идёт? На Пниксе сказал ей, что скоро будет, а уже наступает полночь.

Вокруг спального ложа она велела поставить корзины с цветами и столики с лучшим вином и отборными фруктами. В комнате ароматным дымом курятся жаровни с углями — за стенами по-прежнему осенняя морось и холодный ветер. Ложе покрыто козьими шкурами и мягкими льняными тканями. В светильники налито самое чистое масло. На полу — тоже шкуры, длинношёрстные, промытые в цветочных водах, протёртые сухими пахучими листьями и просушенные на утреннем солнце. Подушки набиты отборным пухом, наволочки на них нежнее, чем кожа на груди Афродиты...

А он всё не идёт. Что-то случилось? Что могло случиться?..

Она хотела покорить его, а получилось так, что он покорил её. Она любит его. Нет никого в мире желаннее и милее, чем он. Она поглупела от любви, потому что ни о чём другом, кроме любви, думать не может. Только одно ей теперь и представляется постоянно — как они ласкают друг друга. Ласкают и ласкают — и этим упоительным ласкам нет конца. Удивительно, что ещё вчера, на пиру, сидя рядом с Периклом на его пиршественном ложе, она могла говорить ему о Делосском союзе, о союзной казне, о строительстве храмов. Теперь бы ей это не удалось. Теперь она припала бы к нему и целовала, целовала, целовала... Нет, она ни минуты не позволила бы ему задержаться на пиру, а сразу увлекла бы его в ту дальнюю комнату... О, боги, как быстро наступил тогда рассвет. Жажда любви не утолена и на тысячную долю. Нужна такая длинная ночь, которая никогда не кончалась бы.

Вот о чём её мысли, каковы её желания. Вот как она поглупела, вот какими напрасными оказались старания Анаксагора, Сократа, Протагора, Геродота и Фидия образовать её ум, как быстро она забыла советы Софокла не предаваться любовным страстям во вред рассудку.

Но это, кажется, пройдёт: страсти имеют обыкновение угасать, кроме порочных страстей, как говорит Софокл. Любовь же — не порочная страсть. Ею можно было бы заполнить всю жизнь — так она прекрасна, но всё прекрасное разрушается, говорит Сократ, кроме красоты души. Вот и её милое личико с годами подурнеет. Угаснут любовные страсти, подурнеет лицо — что же останется? Что будет связывать её и Перикла по истечении лет? Фидий говорит, что прекрасное потому прекрасно, что взирает на прекрасное и любуется им. Она попросила Сократа растолковать ей эти слова Фидия. Сократ сказал: всё прекрасно, что взирает на свой идеал, идеал же для прекрасного — божественная красота. Он добавил, что божественная красота доступна лишь чистой душе, а глаза видят лишь отсвет божественной красоты, который падает на землю с небес. Ах, все они поэты — и Фидий, и Сократ, и Софокл... Но правда в том, что люди, утратив любовную страсть и красоту молодости, остаются соединёнными до гроба любовью душ. И чем прекраснее души, тем прочнее эта любовь. И она бессмертна, поскольку бессмертны прекрасные души. Прекрасные души остаются соединёнными и после смерти тех, кому они принадлежали.

Геродот тоже утверждает, что подлинное и вечное в человеке — только душа, а потому надёжно и подлинно лишь то, что испытывает душа, а не то, что испытывают глаза, уши, язык, губы, что чувствует нос, пальцы и все нежные ткани тела. Тело обманывает, а душа знает истину. Анаксагор говорит, что душа — это ум. Кто не насыщает ум истинами — это говорит уже Протагор, — тот обрекает его на увядание и смерть. Так увядают и гибнут без полива цветы...

Она не дождалась Перикла. Когда время перевалило за полночь, когда она поняла, что он не придёт, — залилась слезами, упала на роскошное, утопающее в цветах ложе и так уснула в печали и слезах.

Перикл провёл эту ночь со стратегами в Толосе, где они давали последние наставления Каллию, отплывающему поутру в Сузы, к персидскому царю Артаксерксу. Тогда, на Пниксе, возбуждённый победой над Фукидидом — ещё накануне в победу верилось плохо, — околдованный тайным присутствием Аспасии и сладкими мыслями о предстоящем свидании с ней, он забыл про Каллия и про Артаксеркса. Но едва спустился с Пникса и увидел Тол ос, как вспомнил о том и о другом — встреча с Каллием в Толосе, связанная с его отъездом в Сузы, была назначена несколькими днями раньше самим же Периклом. Эта забывчивость испугала его: прежде с ним такого не случалось, особенно в государственных делах — он о них помнил в любой час дня и ночи, постоянно держал перед своим мысленным взором, чем и стяжал славу мудрого вождя. А тут вдруг забыл о столь важной встрече. Это заслуживает наказания, и он накажет себя. И пусть первым наказанием будет то, что он не пойдёт к Аспасии. Вторым, может быть более серьёзным, будет то, что он не предупредит Аспасию об отмене свидания, никого не пошлёт к ней с извещением об этом, из-за чего она, несомненно, обидится на него и в свою очередь, возможно, накажет тем, что отвергнет его любовь, хотя, наверное, будет страдать.

Богач Каллий — шурин изгнанного, не без участия Перикла, стратега Кимона, отважного Кимона, беспутного Кимона, щедрого Кимона, мудрого Кимона. В том, что Кимон отважен, беспутен, щедр, что он был первым красавцем и первым кутилой в Афинах, Перикл не сомневался. Сомневался же в его мудрости — Кимон никогда и ничему не учился. Но толпа всегда считает мудрыми тех, кто одерживает победы над врагами. У Кимона таких побед было много — тут надо отдать ему должное. Он отличился в битве при Саламине, которую возглавил Фемистокл, и, может быть, поэтому занял место Фемистокла, когда тот был изгнан из Афин. Почти все военные походы Кимона завершались победой. Он был создателем Делосского союза. Отец Кимона Мильтиад прославился в битве с персами при Марафоне, Кимон — в битве с персами при Эвримедонте, когда он одержал блестящую победу на суше и на море. Он же, Кимон, заключил с Персией выгодный для Эллады мир и подписал с Артаксерксом мирный договор. Тогда в посольстве, которое было отправлено в Сузы к Артаксерксу и которое возглавил сам Кимон, находился его зять Каллий, ныне почтенный Каллий, один из самых богатых афинян. Каллию и потом доводилось встречаться с персидским царём. Поэтому, когда было решено направить к Артаксерксу посольство, возглавить это посольство поручили Каллию. В народе поговаривали, правда, что Каллий в отместку за изгнание своего тестя может сорвать переговоры с Персией или завести их в тупик, но эти опасения были неоправданными: Каллий не настолько любил Кимона и его сестру, свою жену, — все знали, что у Каллия несколько любовниц, — чтобы навредить Афинам на переговорах с Артаксерксом, который давно отступился от договора, подписанного с ним Кимоном, — постоянно угрожает независимости ионийских городов, его суда рыскают по Эгейскому морю, его армия нанесла поражение афинянам в Египте... Поражение, из которого Перикл постарается извлечь столько пользы, сколько не принесла бы победа: враг силён и коварен — и, стало быть, надо всемерно перед лицом очевидной опасности укреплять союз греческих городов — Афинский союз! Надо пополнять союзную кассу — нужен сильный флот, нужна сильная армия, нужно защищать от возможного похищения саму кассу и перенести её с Делоса на неприступный афинский Акрополь. Надо, наконец, укреплять могущество и славу самих Афин! Кто станет противиться всему этому перед лицом опасности, о которой напомнило всей Элладе поражение афинян в Египте?! Никто. Но мир с Персией нужен: могущество, богатство и слава Афин будет лишь прирастать длительным миром.

Для народа поражение — плохо, мир — хорошо. Народ — не политик. Политик должен извлекать выгоду из всего: из победы и поражения, из мира и войны. Великий политик — великую выгоду. Человеку честному эта истина не доставляет удовольствия, но она сопряжена с пользой для отечества, а потому терпима. Счастлив тот, кто занят лёгким и радостным трудом. Политик не может рассчитывать на счастье...

Если Каллий заключит с Артаксерксом выгодный и длительный мир, надо будет вернуть Кимона в Афины. С этой мыслью Перикл вошёл в Тол ос, где его уже ждали стратеги и Каллий. Договор, который решено было предложить Артаксерксу, обсуждался до утра...

Жена ни в чём не могла упрекнуть Перикла: это было не в обычае греческих жён — упрекать в чём-либо своих мужей, если они не дома проводили ночь. Давно — раз и навсегда — было установлено и внушено всем женщинам, что мужья, если они проводят ночь не дома, занимаются важными делами. В перечень этих важных дел входило всё, чем могли по ночам заниматься мужчины: пирушки, посещение «домов радости», любовниц, тайные собрания, иногда, конечно, дела, но чаще всего развлечения. Перикл и прежде часто отсутствовал по ночам — этого требовали иной раз действительно важные и срочные государственные дела.

Жена ни в чём не упрекнула его, но он сказал ей:

— Я провёл эту ночь с любовницей.

Она подняла на него удивлённые глаза.

Он повторил:

— Я провёл эту ночь с молодой любовницей.

— И что? — спросила жена.

— Тебя это не злит?

— Нет. Ты сказал — и я не злюсь.

— А если бы я не сказал?

— Тогда бы я ничего не знала и тоже не злилась бы.

Они завтракали за семейным столом: Перикл полулежал на ложе, жена сидела рядом на табурете. Детей за столом не было: Ксантиппу и его жене отвели часть дома, там была своя кухня и стол, Парал, младший сын, ушёл с дядькой в палестру. Завтрак был поздний, Перикл немного поспал перед тем, как выйти к столу — ночь оказалась более утомительной, чем если бы он на самом деле провёл её с любовницей.

— Скажи проще: мои любовные дела тебя не волнуют.

— Поскольку нет никаких любовных дел между нами, — ответила жена. — И уже давно, — добавила она и отвела глаза. С тем, должно быть, чтобы Перикл не прочёл в её глазах обиду: всякой женщине обидно, если муж не желает её.

— Дети выросли, — сказал он.

— Дети, конечно, выросли, — согласилась она.

— Что ты скажешь, если я отдам тебя в жёны Филократу? — спросил он, понимая, что поступает жестоко.

Жена коротко всхлипнула, тут же утёрла слёзы и ответила тем же тоном, что и раньше:

— Филократ собирался просить тебя об этом.

— С твоего согласия? — хотел было рассердиться Перикл, но сдержал себя.

— Да, с моего согласия, — ответила жена и спросила: — Ты приведёшь свою любовницу в дом?

— Я приведу в дом новую жену.

— Я знаю эту женщину?

— Нет, она милетянка.

— Значит, ваши дети не смогут стать гражданами Афин — ты придумал такой закон. Говорят, что по твоему закону не могли бы стать гражданами Афин ни Кимон, ни Фемистокл — у них матери были не афинянки.

— Тебя это очень волнует?

— Нет, — призналась жена, — совсем не волнует.

— Меня тоже. Наши же дети, Ксантипп и Парал, останутся нашими детьми, моими детьми и получат от меня всё, что нужно, останутся жить здесь.

— С мачехой им будет хуже, — заметила жена.

— Я постараюсь, чтобы им хуже не стало.

— Ксантипп жалуется на то, что ты даёшь ему мало денег.

— Мы уже говорили об этом. Больше я ему дать не могу.

— А мне ты что дашь? — спросила жена.

— Всё, что ты скажешь.

Жена помолчала, пережёвывая дольку ореха, и сообщила, что Филократ скоро будет, обещал прийти к обеду и принести бочонок мёда.

— Очень хорошо, — сказал Перикл, вставая из-за стола. — Я поговорю с ним.

— Он будет очень волноваться. Он боится тебя. Будет лучше, если я предупрежу его.

— Хорошо, предупреди, — согласился Перикл. — Я буду в библиотеке.

В библиотеке было несколько сот папирусных свитков, купленных и подаренных. Из купленных — Гомер, Гесиод, Эзоп; из подаренных — Софокл, Эврипид, Пиндар, Эсхил, другие поэты, философы, историки, а ещё целый шкаф его собственных указов, законов, указов и законов предшественников — Мильтиада, Кимона, Эфиальта, Фемистокла, Аристида, Солона, спартанца Ликурга. Здесь было несколько его речей, написанных в молодые годы. Теперь он речи не записывает, а только обдумывает главное, прочее же импровизирует, ориентируясь на то, как отвечают на его слова слушатели. Основополагающие принципы он установил давно: не лгать, не льстить, не оскорблять, не отступать от цели. И эти принципы не подводят его. Не подвели и вчера... Но вчера было не всё так, как всегда — он был несвободен, он следовал чужим советам, но если бы все чужие люди были так умны и так любили его, как Аспасия и его друзья.

Дурно, жестоко, бесчестно! Надо было предупредить Аспасию, что он не придёт, чтобы она не ждала напрасно, не страдала, не злилась на него, не остужала обидой сердце... И как это он вдруг затеял разговор с женой? Не собирался, ни о чём таком не думал. Что за причина? Неужели испугался, что Аспасия, обидевшись, прогонит его? Она станет его прогонять, а он ей возьмёт да и выложит дорогой подарочек, доказательство его горячей любви — договор о разводе с женой. Так он, наверное, представлял себе предстоящую встречу с Аспасией, представлял неосознанно, а в сознание неожиданно пробились эти глупые слова: «Я провёл эту ночь с любовницей». Солгал, конечно. Но это ложь лишь по виду: на самом деле он провёл прошлую ночь с Аспасией, был с нею душой и мыслями. Каллиево посольство в Сузы волновало его минувшей ночью не так сильно, как посещавшие его время от времени мысли об Аспасии...

Филократ отодвинул дверной занавес и, не входя в библиотеку, спросил прерывающимся от волнения голосом:

— Ты хотел меня видеть, Перикл?

— Входи, — сказал Перикл. — Поговорим.

Филократ сделал шаг, стал у двери, прислонившись спиной к стене. Вся его фигура говорила о том, что он сильно робеет: старый солоновский закон, разрешавший мужу убить любовника своей жены, хоть и был отменен Кимоном, всё ещё жил в крови афинян, а суды по-прежнему оправдывали мужей, если те убивали любовников в постели жены-изменницы.

— Входи, не бойся, — сказал Перикл, придав своему голосу такое мирное и благожелательное звучание, что оно не могло бы напугать и ребёнка. — Входи и садись, я ждал тебя, жена сказала, что ты придёшь, она, наверное, уже объяснила тебе, о чём я хочу с тобой поговорить.

— Объяснила, — всё ещё с трудом, через страх, выдавил из себя Филократ, делая шаг от двери.

Перикл не встал ему навстречу, опасаясь, как бы Филократ не испугался этого его жеста, заподозрив, что Перикл намерен наброситься на него. Указал на мягкий кожаный дифр, даже слегка подвинул его навстречу Филократу ногой.

Филократ наконец приблизился и сел, утирая полой плаща вспотевшее лицо.

Периклу всё это было крайне неприятно, он чувствовал за собой вину, понимал, что ведёт себя дурно, что жесток, эгоистичен, но остановиться уже не мог. Как справедливо заметил Эзоп, воду, выплеснутую из кувшина, уже не поймаешь рукой на лету. Будут говорить: Перикл отдал свою старую жену Филократу, а себе взял молодую. И не афинянку из уважаемой семьи, а милетскую гетеру. Ах, какой тут будет шум, какой гнев обрушится на его голову, как обрадуется Фукидид... А жена у него не такая уж и старая, она моложе его на пятнадцать лет, первый раз вышла замуж за Гиппоника, от которого родила сына Каллия, когда была совсем девчонкой. В неё ещё можно влюбиться — влюбился же Филократ. Сам Перикл, правда, женился на ней не по любви — он давно это понял, просто исполнил закон, по которому мужчины обязаны брать себе в жёны своих овдовевших родственниц. Впрочем, о законе он тогда не думал, тогда Каллисфена нравилась ему, тогда он, скорее всего, исполнял старый солоновский закон, по которому юношам предписывалось жениться на девушках по любви, так как только в таком браке, считал великий Солон, рождаются здоровые и жизнерадостные дети. Заботясь о том, чтобы закон этот исполнялся, Солон отменил обычай давать за невестой приданое, чтобы женихи не могли польститься на него. Теперь такого закона нет — его отменил Фемистокл — и приданое за невестой дают, чтобы бедные юноши, женившись на невестах из состоятельных семей, создавали богатые семьи, а не умножали число бедных. Разумный закон: иначе ведь богачей не заставишь поделиться своим добром с бедными.

Перикл готов был дать за своей женой богатое приданое — он ей сказал: «Всё, что захочешь», — и сразу же сказал об этом Филократу:

— Я отдам тебе в жёны мою жену и назначу ей богатое приданое. Каллисфена, думаю, тебе уже сказала об этом.

— Сказала, — не решаясь поднять глаза на Перикла, ответил Филократ.

— Стало быть, я могу отослать Каллисфену к тебе, не опасаясь, что ты почему-либо не примешь её? Ты ведь знаешь, что у неё нет ни отца, ни братьев, куда она могла бы пойти, если ты не откроешь перед нею дверь своего дома.

Наступило долгое молчание. Перикл начал было опасаться, что Филократ лишился дара речи от внезапно свалившегося на него счастья, когда тот вдруг сказал:

— Я никогда не говорил ей, что хотел бы видеть её моей женой и теперь не сказал ей об этом. Я никогда не склонял её к измене тебе ни словом, ни намёком...

— Постой, — остановил Филократа обескураженный таким его ответом Перикл. — Ты не хочешь взять себе мою жену?

— Я никогда не говорил ей, что хотел бы видеть её моей женой, — принялся было за старое Филократ — должно быть, заранее приготовил и заучил эту фразу.

Но Перикл снова перебил его, спросив:

— Не говорил — это так, но и не хотел сказать? Хотел или не хотел?

Опять наступило долгое молчание. Перикл повторил свой вопрос:

— Скажи же наконец, хотел или не хотел?

— Ты великий человек, Перикл, и в твоих руках жизнь и смерть каждого из нас. Тебя почитают тысячи людей, которые готовы защитить тебя от любых посягательств на твоё благополучие и честь. У тебя много друзей, которые, не задумываясь, отдадут за тебя жизнь. Я тоже почитаю тебя и считаю себя твоим другом. — Филократ вздохнул, довольный тем, что сказал главное. — И, как твой почитатель и друг, убил бы самого себя, когда б позарился на твою жену, нанёс урон твоему благополучию и чести, я сам бы донёс на себя и добровольно подставил голову под твой меч...

Перикл рассмеялся — ситуация и впрямь была смешной: он предлагает свою жену Филократу, а тот, будучи, конечно, влюблён, от неё с пафосом отказывается. Дело может, пожалуй, дойти до того, что Филократ обидится. И точно — Филократ обиделся.

— Ты заподозрил во мне врага, — сказал он, — ты оскорбляешь мои чувства к тебе, мою преданность и любовь...

— Филократ! Пожалуйста, не продолжай. На этом пути ты исчерпал уже все возможности и будешь только повторяться, уверяю тебя. Ты лучше скажи мне, зачем же ты носил моей жене подарки, зачем принимал её ухаживания?

— Только из уважения к тебе, Перикл.

— Видишь, ты уже повторяешься. Если и я стану повторяться, то наш разговор никогда не закончится. Ладно, — вздохнул Перикл, — я верю, что ты относишься ко мне с почитанием, что ты мне друг и ради дружбы готов пожертвовать собой.

— Это так, — подтвердил Филократ.

— Пожертвовать собой — это очень много, это удаётся сделать только один раз. И хорошо, если жертва окажется оправданной. А если напрасной?

— Я тебя не понял, Перикл. Ты что хочешь сказать? — спросил Филократ.

— Я хочу сказать, что у тебя нет причины жертвовать собой ради меня. Но ты можешь принести в жертву нечто менее значительное. Я даже хочу попросить тебя об этом, поскольку очень нуждаюсь в этой твоей жертве.

— Я слушаю. — Филократ за всё это время впервые осмелился взглянуть на Перикла, хотя в глазах его всё ещё клубился испуг.

— Значит, ты позволяешь мне попросить тебя о жертве?

— Да. — У Филократа перехватило горло: вероятно, он подумал, что Перикл сейчас потребует, чтобы он впредь никогда не появлялся в его доме, что весь этот разговор был лишь прелюдией к тому, чтобы прогнать его, может быть, с позором. Он уронил голову на грудь и ждал удара.

Перикл сказал:

— Я прошу тебя, друг Филократ, принять мою жену в твоём доме, я отсылаю её к тебе.

Филократ заплакал. Перикл встал, положил ему руку на вздрагивающее от рыданий плечо. Спросил:

— Ты плачешь от счастья, Филократ, или от горя?

— От счастья, — ответил Филократ. — От счастья, что я могу услужить тебе, Перикл, исполнить твою просьбу...

— Спасибо, — сказал Перикл. — Можешь увести Каллисфену хоть сейчас. Но о приданом договоримся потом. Я не откажусь от обещанного: Каллисфена сможет взять всё, что захочет.

Пограничный конфликт между Мегарой и Коринфом вспыхнул двумя месяцами раньше, ещё летом, и ничем, казалось, не грозил Афинам, многие даже радовались: поссорились два города, входящие в Пелопоннесский союз, и, стало быть, ослабляют этот союз, из которого исходит постоянная угроза Афинам. Даже Перикл, всегда осторожный в оценке военных событий, сказал тогда: «Пусть ссорятся». И сказал напрасно: Мегары, — не дождавшись помощи от Лакедемона, который конечно же должен был бы найти способ, как примирить двух своих союзников, Мегары и Коринф, — заявили о своём выходе из союза со Спартой и о желании войти в союз с Афинами. Афины не могли упустить такую возможность — расширить своё влияние до самого Истма — и срочно высадили свой отряд в Коринфском заливе у города Пеги. Коринф в свою очередь стал искать себе союзников в Арголиде, а вскоре к нему примкнула Эгина, которую Перикл и прежде называл гноем в глазах Афин, поскольку та постоянно бунтовала и вредила при первом же удобном случае. В Арголиду был послан флот, который разгромил там прибрежные города и потопил более сотни пелопоннесских кораблей. Усмирена была и Эгина, понеся огромные потери: афиняне отняли у неё весь флот, заставили срыть городские стены, разрушить все укрепления на подступах к городу и подписать договор о вступлении в Афинский союз с ежегодной уплатой в казну союза тридцати талантов. Такую сумму не вносил в казну ни один союзный город. Экклесия, собравшаяся тогда на Пниксе по случаю победы Афин над Эгиной, потребовала, чтобы каждому эгинцу отрубили на правой и левой руке большой палец, без которого нельзя удержать в руке копьё, но зато можно справляться с веслом на афинской триере. Перикл тогда сам отговорил афинян от такой жестокости.

Зашевелилась Спарта — её одиннадцатитысячная армия двинулась к Фивам... Перикл призвал к оружию почти столько же воинов в Афинах, Мегариде и Фессалии и тоже двинулся с ними к Фивам, в Беотию. Спартанцы и Периклово войско встретились около Танагры. Афиняне — все сражались, как львы, в том числе и сам Перикл — выдержали жестокий натиск спартанской пехоты. Спартанцы тоже сражались, как львы, умением драться в открытом бою им нет равных — это известно всем. И афиняне победили бы, когда бы не измена фессалийцев: их конница, а это более двух тысяч человек, покинула поле боя, открыла фланг афинян, подставив его под сокрушительный удар спартанцев. Перикл вынужден был отступить к границам Аттики.

Тогда-то он встретился с Кимоном, изгнанным из Афин. Кимон с отрядом своих друзей, некогда обвинённых вместе с ним в лаконофильстве, в пособничестве Спарте, прикрывал его на фланге, изменнически открытом для спартанцев фессалийцами. Кимон хотел подвигом оправдать себя и своих друзей перед афинянами. И оправдал: многие из них пали в этом жестоком и неравном бою. Кимон, несомненно, получил право на прощение, но Перикл, зная необузданный нрав Кимона, опасаясь возобновления борьбы с ним, вернуться ему в Афины не разрешил.

Через шестьдесят дней Перикл снова повёл армию в Беотию, воспользовавшись тем, что спартанцы вернулись в Лаконию, разгромил их союзников — армию беотийских городов — и подчинил эти города, кроме Фив, Афинам. Теперь с севера и с запада Аттике никто не угрожал, однако оставалась по-прежнему опасность нападения со стороны Пелопоннеса. Нужно было усмирить спартанцев, преподать им урок силы. И Перикл это сделал: он двинул сто боевых триер из Пег в Мегариде вокруг Пелопоннеса, опустошая не только побережье, но и проникая с гоплитами в глубь полуострова, приводя всех в страх нашествием. В исторических хрониках уже записано, как он в открытом бою обратил в бегство сикионцев, как запер в городе эпидцев и разорил их область, как одержал десяток других блестящих побед, которые затмили поражение под Танагрой.

Возвратившись из похода, он тотчас же приступил к строительству Длинных стен, протянувшихся на сорок стадиев от Афин до Пирея, которые защитили дорогу, связывающую Афины с пирейскими гаванями, где стоит могучий союзный флот, флот Афинского союза, готовый в любой момент выйти на его защиту. Он запер вход в порт железными цепями и возвёл две квадратные башни на искусственных молах для сторожевых постов между Зеей и Мунихием — военными гаванями Пирея. Он построил там десятки зданий, дороги, арсенал, доки.

На всё это ушло шесть тысяч талантов из союзной кассы, годовой взнос.

Слава Перикла стала с той поры непререкаемой. И тут случилась эта египетская катастрофа, которая приободрила Пелопоннес и Артаксеркса. К Артаксерксу он послал Каллия, зятя всё ещё опального Кимона. Против Пелопоннеса он предпримет новый карательный поход — эти спартанцы тайно, кажется, договорились с Артаксерксом нанести поражение Афинам на ионийском берегу.

Он предпримет поход вокруг Пелопоннеса, Каллий заключит мир с персидским царём, и его авторитет среди афинян будет не только восстановлен, но и упрочен. Тогда он вернётся к Аспасии. Хотя поход — это дело долгое и трудное. Хорошо бы вообще обойтись без похода. Но как урезонить спартанцев?

Решение пришло к нему в тот самый миг, когда он закончил разговор с Филократом. Получилось так, будто, разговаривая с Филократом, он думал вовсе не о разводе с женой, а об отношениях со Спартой. Похлопав Филократа по плечу и заявив ему, что Каллисфена сможет взять с собой всё, что захочет, он пришёл неожиданно к решению, что в Спарту надо послать Кимона, которого следует немедленно — Каллию он сказал, что только после заключения мира с Персией, — возвратить в Афины.

Странно соединяются намерения людей: едва Перикл решил, что надо возвратить в Афины Кимона и сообщить о своём решении Совету, чтобы тот уже в ближайшее время созвал Народное собрание и поставил на голосование вопрос о возвращении Кимона, слуга, появившийся в дверях библиотеки сразу же, как только удалился Филократ, сообщил, что к нему просится Эльпиника, жена Каллия, сестра Кимона.

— Эльпиника?! — удивился Перикл. Удивился не тому, что пришла Эльпиника — она приходила к нему и раньше, чтобы просить за брата, а тому, что она пришла именно теперь, когда он решил вернуть Кимона.

— Что ей сказать? — спросил слуга.

Случалось, что Перикл просто не принимал её, ссылаясь то на крайнюю занятость, — что, впрочем, бывало на самом деле, — то на болезнь.

— Скажи, пусть войдёт, — ответил Перикл, радуясь тому, что обрадует Эльпинику.

Первый раз она пришла к нему накануне Экклесии, которая должна была решить, подвергать ли Кимона суду остракизма. Она знала, что на Экклесии с речью против Кимона выступит Перикл, и потому пришла к нему просить, чтобы он отступил от своего намерения, веря, что другие ораторы не смогут убедить афинян выцарапать на черепках имя её брата.

— Ты очень постарела, Эльпиника, — сказал ей Перикл, хотя Эльпинике исполнилось тогда не более двадцати пяти и она лишь недавно вышла замуж за Каллия. Да и выглядела она тогда довольно молодо и весьма привлекательно. В словах Перикла, которыми он встретил Эльпинику, было, таким образом, мало правды. Причина же, по которой он произнёс их, была в том, что он опасался, как бы Эльпиника не стала соблазнять его ради спасения брата: о том, что она мастерица в этом деле, давно уже ходили слухи. Говорили даже, что она соблазнила собственного брата Кимона и какое-то время жила с ним. О том же, что она близка с художником Полигнотом, знали все — Полигнот рисовал с нею троянку Лаодику, расписывая Пёструю стою. И Каллия она соблазнила не потому, что хотела за него замуж, а лишь для того, чтобы он, человек богатый, уплатил штраф её отца, заключённого тогда в тюрьму. Каллий уплатил штраф, но так влюбился в Эльпинику, что женился на ней.

— Стара ты, стара для таких дел, — повторил Перикл Эльпинике. — И, значит, не уговоришь меня.

Суд остракизма приговорил Кимона к изгнанию из Афин — Перикл произнёс тогда на Экклесии очень убедительную речь против Кимона, хотя и не сказал о нём всего, что думал: думал же он тогда о том, что не без участия Кимона был убит его друг Эфиальт, вместе с которым он тогда поднял народную партию против аристократов, против Ареопага и, естественно, против самого Кимона. Говорил про отношения Кимона с Лакедемоном, о чрезмерной привязанности к Спарте, граничащей с изменой Афинам. Суд остракизма — не суд гелиэи; он принимает лишь одно решение — об изгнании из Афин. И такой приговор надо заслужить. Не воров, не мошенников, не насильников и убийц изгоняют из города, голосуя черепками — для рядовых преступников существуют рядовые наказания: штрафы, тюрьма, смертная казнь. Изгнание по решению суда остракизма — для людей выдающихся, превосходящих умом и могуществом всех других граждан и потому опасных для них, для демократии, для государства. Изгоняют тех, кто может возвыситься над всеми, опираясь на свой ум, своё могущество или даже на слепую любовь народа, и стать единовластным правителем Афин, тираном.

Таким был Кимон — победитель персов и прочих варваров, щедрый, добрый, гостеприимный, неподкупный, бесстрашный, создатель союза греческих городов, друг Спарты, которая возвысила его в ту пору, когда он начал борьбу против Фемистокла. Ах, не надо было ему всякий раз, упрекая в чём-либо афинян, говорить: «А вот спартанцы не таковы!» Чем чаще он это повторял, тем сильнее становилось нерасположение к нему, а потом и вражда афинян.

В четвёртый год царствования Архидама в Спарте случилось страшное землетрясение. Весь город превратился в развалины, да и в окрестностях были разрушены все дома.

Илоты — и пэриэки тоже — воспользовались этим, чтобы, захватив спартанцев врасплох, расправиться с ними и освободиться от рабства. Первая попытка им не удалась — Архидам успел собрать вокруг себя спартанцев с оружием в руках и построил их в боевой порядок. Тогда илоты и пэриэки, возбудив против Спарты соседнюю Мессению, находившуюся под властью Спарты, начали против Архидама войну. Спарта призвала на помощь союзников, Кимон был первым, кто выступил на помощь Спарте с большим отрядом гоплитов, заявив, что Эллада станет хромой на одну ногу, если лишится Спарты.

Кимон так рьяно принялся усмирять мессенцев, трюков и илотов, что напугал спартанцев, которые стали опасаться, как бы Кимон не установил в Спарте свою власть.

Спарта потребовала, чтобы Кимон увёл своих гоплитов обратно. Афиняне пришли в негодование и обрушили свой гнев на всех сторонников Спарты, среди которых самым заметным оказался Кимон. Его участь была предрешена задолго до того, как Перикл произнёс против него речь на Пниксе. Кимона изгнали из Афин на десять лет.

— Здравствуй, Перикл, — сказала Эльпиника, входя в библиотеку. — Как ты находишь меня теперь — не постарела ли я ещё больше?

— Нет, — ответил Перикл. — Я нахожу, что ты помолодела, Эльпиника. Каллий уезжает в Сузы — и вот ты помолодела. Тебе надоел Каллий? Ты рада его отъезду? Сегодня ты хороша, как никогда.

— Я рада, — улыбнулась Эльпиника. — Первый раз ты заговорил со мной как мужчина, а не как великий вождь. Я тебе нравлюсь? Только что я узнала, что ты отправил свою жену к Филократу. Надоела?

Перикл подумал, что Каллисфена уже успела всё разболтать и что скоро весть о том, что он расстался с женой, станет достоянием всех Афин, поморщился, как от боли, и сказал:

— Ты пришла просить о брате, надеюсь, а не о том, чтобы я забрался к тебе в постель.

— Я не стала бы возражать, — засмеялась Эльпиника.

— Ах, Эльпиника, — вздохнул Перикл, — всё-то тебе неймётся... Ладно, о твоём братце: я сегодня же сообщу в Совет о твоём намерении вернуть Кимона в Афины и буду говорить об этом на Пниксе. Он мне нужен.

— Нужен? — удивилась столь неожиданной перемене Эльпиника. — Тебе? Вот новость! Ты, наверное, забыл, что Кимон и я тоже, конечно, доводимся родственниками Фукидиду, твоему врагу. Фукидид очень обрадуется твоему решению, Перикл.

— Кимон не станет помогать Фукидиду, — сказал Перикл, нахмурившись. — А если станет, пожалеет. Скажешь ему об этом, когда он вернётся.

— Хорошо, — согласилась Эльпиника. — А зачем же ты прогнал жену? — Она кокетливо повела плечом. — Нашёл себе другую? Каллий уже отправился в Пирей, где ждёт его корабль. В Сузах он пробудет долго, может быть, целый год — такое трудное дело ты поручил ему.

Не отправил ли ты его в Сузы с умыслом, а? Теперь и ты свободен, и я свободна...

— Эльпиника! — повысил голос Перикл. — Я знаю, что ты умеешь молотить языком. Уймись. Не прошу тебя о том, чтобы ты не болтала обо мне и Каллисфене на каждом углу — ты всё равно станешь болтать. Но не говори, пожалуйста, будто я сделал это ради тебя. Уверяю, я сделал это ради другой женщины.

— Жаль, — сказала Эльпиника. — Ты мне всегда нравился, Перикл. Бородка у тебя такая курчавая, такая нежная... Всё, всё! — подняла руки Эльпиника, защищаясь: Перикл с гневным выражением на лице сделал шаг к ней. — Умолкаю. За Кимона, конечно, спасибо. И счастья тебе с новой женой. Кстати, кто она, как её зовут?

— Ей зовут Аспасия.

— Какая Аспасия? Кто она?

Перикл взял Эльпинику за плечи и выставил за дверь, сказав стоявшему там слуге:

— Эту женщину никогда больше не впускай ко мне.

Дождь перестал, выглянуло из-за туч солнце. Перикл, обходя лужи, шагал по улице к Пританее, чтобы сообщить эпистату Совета о своём решении относительно Кимона. Уже у самой Пританеи его встретил Периламп, которому он поручил подготовку флота к походу вокруг Пелопоннеса. Периламп только что вернулся из Пирея, всё ещё погруженный в заботы о предстоящей экспедиции.

— Думаю, что удастся снарядить около ста триер. Хорошо бы спарить некоторые, чтобы взять на палубу больше гоплитов — мы смогли бы штурмовать города в глубине полуострова...

— Всё отменяется, — обняв друга, сказал Перикл. — Похода не будет. Будет нечто поважнее — будет мир со Спартой. — Говоря это, он думал об Аспасии, о тех многих счастливых днях, которые он проведёт с ней.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Аспасия вернула дом проксену Каламиду и перебралась к Периклу. Пир по этому поводу был непродолжительным, — пировали всего одну ночь, — но весёлым и щедрым: Эвангел выставил на столы всё самое лучшее, что было у него в подвалах и кладовых и что удалось купить на деньги, которые вручил ему Перикл, — сумму совершенно небывалую, Эвангел никогда ещё не тратил так много.

О том, сколько денег было потрачено на пир, вскоре узнал Ксантипп, старший сын Перикла, и устроил отцу скандал во время обеда, когда за столом была вся семья: Перикл, Аспасия, Парал, младший сын Перикла, сам Ксантипп и его жена. Речь зашла о деньгах — жена Ксантиппа купила себе золотое ожерелье, — Перикл сделал по этому поводу замечание, сказав, что тратить деньги на дорогие безделушки — не самое лучшее занятие; и тогда взбешённый этим замечанием Ксантипп встал из-за стола и закричал так громко, что его голос был слышен во всём доме:

— Ты из-за этой шлюхи, — при этом он указал рукой на Аспасию, — потратил на пирушку столько денег, сколько я и моя жена не тратили за год! А ещё ты купил ей платья, оплатил все её долги, отдал ей лучшие комнаты в доме, позволяешь ей потчевать дорогим вином всех ваших дружков...

— Замолчи! — потребовал Перикл. — И убирайся отсюда! Буду рад, если ты покинешь этот дом.

— Один? Один покину? А моя жена пусть остаётся? Тебе мало одной шлюхи, так ты ещё ходишь по ночам к моей жене?..

Это была чудовищная ложь, придуманная Ксантиппом для того, чтобы поссорить Перикла с Аспасией. Ради этой цели он, человек ничтожный и злобный, не пощадил доброе имя своей жены, а может быть, сделал это с её согласия.

Аспасия поперхнулась молоком, которое пила, уронила чашку.

Перикл молча поднялся с ложа, взял невестку за руку и повёл её к сыну, к Ксантиппу.

Ксантипп бросился в дверь наутёк, всё ещё что-то крича. Жена побежала за ним. Перикл вернулся к столу, сказал Аспасии:

— Не верь Ксантиппу. Денег я ему даю достаточно, а всё прочее — ложь.

— Разумеется, — ответила Аспасия. — Я подарю жене Ксантиппа часть своих нарядов и украшений.

— Хорошо, — согласился Перикл. — Продолжим обед.

Парал, которому было не больше десяти лет, протянул отцу кусок фруктового пирога — лакомство, которое он сам любил больше других.

Народное собрание приняло решение о возвращении Кимона. Фукидид обрадовался этому решению и должен был бы, казалось, поблагодарить Перикла — он выступил с речью, оправдавшей Кимона, — но вместо этого обрушил на него новый поток обвинений.

— Посмотрите на него! — начал он свою речь, едва взойдя на Камень. — Он прогнал свою старую жену, мать двух детей, и привёл в дом милетскую гетеру!

Эпистат Совета — в этот день эпистатом был избран друг Перикла Периламп — попытался было остановить Фукидида, призвать его к сдержанности в выражениях, но Фукидид — толпа тут же поддержала его — отмахнулся от Перилампа и продолжал:

— Вот вам пример высокой нравственности, приверженности золотым обычаям отцов. Если это не распущенность закоренелого сластолюбца, то что же тогда это? Мать своих детей он прогнал из дома, как надоевшую собаку, и ради кого? Ради гетеры, ради чужестранки, в доме которой Перикл и его друзья устраивали весёлые пирушки!

«Ну хорошо же, — подумал, слушая Фукидида Перикл. — Пришло время показать тебе, как это делается. Ты пожалеешь о сказанном, Фукидид!»

Услышав эти обвинения Фукидида в адрес Перикла, народ радостно зашумел: афиняне обожали скандальные речи ораторов.

— Он призывал вас вернуть Кимона не потому, что убедился в его непогрешимости, в его любви к Афинам, в чём вы, надо думать, никогда не сомневались, хотя под влиянием речей Перикла проголосовали против Кимона. Кимон — наш друг, наш защитник, наша слава. Аплодируйте этим словам, аплодируйте! — закричал Фукидид. — Кимон заслужил вашу любовь! А вот он, — Фукидид указал рукой на Перикла, — заслуживает того, чтобы занять нынешнее место Кимона — он заслуживает вашего осуждения и изгнания, потому что ведёт всех нас к гибели. Перикл решил возвратить Кимона не потому, что любит его, а потому, что страшится Спарты. Он не хочет отправляться в экспедицию против Пелопоннеса, боится поражения, такого, как при Танагре, такого, как в Египте. Стратег послал Каллия к Артаксерксу, а Кимона собирается послать в Лакедемон, чтобы Каллий и Кимон защищали там мир, пока Перикл будет здесь пировать с друзьями в домах гетер и тратить деньги союзной казны — он ограбил союз, перетащив казну с Делоса в Афины, и опозорил нас перед всем миром — тратить деньги союзной казны не на укрепление нашего военного могущества, не на военные экспедиции против варваров, а на украшения для города, без которых обходились наши отцы и мы можем обойтись... Следует отстранить Перикла от власти, — потребовал в заключение Фукидид. — И отдать её лучшим из афинян во главе с Кимоном! Эпистат, пусть народ проголосует за моё предложение.

Собрание голосовать за предложение Фукидида не стало: эпистат сказал, что предложение Фукидида должен сначала рассмотреть Совет Пятисот и уже потом, если Совет одобрит это предложение, вынести его на обсуждение Экклесии, Народного собрания. Собрание с ним согласилось, хотя могло бы, проявив строптивость, сразу же проголосовать за или против Перикла.

— Фукидид подталкивает тебя всё ближе к пропасти, — сказал после собрания Периклу Периламп. — Пора действовать, иначе будет поздно: что, если Каллий не заключит договор с Артаксерксом, а Кимон не умерит воинственность Лакедемона? Не послать ли нам кого-нибудь в Дельфы за оракулом?

— Нет, — ответил Перикл. — Всё решится быстрее, чем посольство успеет съездить в Дельфы и вернуться. Я заставлю Фукидида замолчать.

— Как?

— Он будет изгнан из Афин.

— Силой?

— Нет, по суду остракизма. Я ещё не разучился разговаривать с Афинами и убеждать их в моей правоте.

Парал, младший сын Перикла и Каллисфены, хоть и относился к Аспасии настороженно, всё же нет-нет да и выказывал ей доброе расположение: позволял заботиться о нём, приводить в порядок его одежду, стричь — у него были, как у отца, курчавые и жёсткие волосы, росли они быстро и дыбились на голове копной. Аспасия перевязала ему ссадину на колене, потом прикладывала к ней всякие мази, когда ссадина загноилась. А однажды, жалуясь на учителя, который пожурил его за невыученный урок и тем сильно обидел, потому что сделал это при других мальчиках, Парал обнял Аспасию, уткнувшись ей в грудь и всхлипывая. Случай сам по себе пустяковый, но после этого Аспасия и Парал сблизились, стали друзьями. Это быстро заметили Перикл и Ксантипп. Перикл — с радостью, он очень любил Парала и не хотел огорчать его тем, что привёл в дом новую жену. Ксантипп же возненавидел Аспасию ещё сильнее, ходил мимо неё, не замечая, не здороваясь, а при случае делал ей мелкие гадости и распространял грязные слухи, будто она изменяет Периклу с молодыми скульпторами, работающими в мастерской Фидия на Акрополе, где она часто бывает. Перикл купил для Ксантиппа и его жены дом и настаивал на том, чтобы они поскорее перебрались туда, но Ксантипп продолжал жить в отцовском доме, заявляя, что покинет его только тогда, когда отец либо даст ему денег — он потребовал десять талантов, сумму, которой у Перикла отродясь не было, — либо собственноручно вытолкает его силой, чего Перикл сделать не мог, тем более что Ксантипп грозился устроить драку и таким образом опозорить отца.

Сплетня, будто Перикл спит с женою Ксантиппа, быстро распространилась по Афинам — постарался сам же Ксантипп. Фукидид и его друзья с радостью подхватили эту сплетню, украсили её всякими пикантными подробностями, например, будто Аспасия однажды застала мужа с женой Ксантиппа, когда те были в постели, и стала силой отрывать его от неё, а он никак не поддавался, из-за чего возникла потасовка между женой Ксантиппа и Аспасией. А то ещё рассказывали, будто Перикл спит сразу с двумя женщинами, с женой Ксантиппа и Аспасией. Перикл знал, что афиняне сплетничают о нём, а Фукидид намерен воспользоваться клеветой в предстоящей речи на Пниксе, но ничего не мог предприняв — слухи ведь остановить нельзя, — только сильнее злился на Ксантиппа, который так гнусно предавал его. Аспасия долго не решалась вмешаться в эту историю, чтобы осадить Ксантиппа, но в конце концов, видя, что Перикл страдает всё сильнее, не находя способа унять сына, решилась поговорить с Ксантиппом.

Встретившись с ним в перистиле, она остановила его и сказала:

— Ты пакостишь отцу так, будто он твой враг, а между тем он правитель Афин, вождь народа, слава всей Эллады. Да и я не заслужила твоей мести, хотя не обо мне речь.

— Отец для меня — только скряга, а ты — шлюха, из-за которой он прогнал из дома мать.

— Будто тебе так уж дорога мать? Ты и ей досаждал своим распутством и пьянством.

— Не твоё дело, — окрысился Ксантипп.

— Нет, это моё дело: я жена твоего отца.

— Жена! — захохотал Ксантипп, хватаясь за живот и перегибаясь от хохота в поясе. — Она — жена! Да ты просто его ночная грелка!

Аспасия шагнула к Ксантиппу и ударила его по лицу. Удар пришёлся по носу. Ксантипп взвыл, схватился за нос, между пальцев его руки показалась кровь.

— Ты что?! — отскочил он, гундося и прикрывая кровоточащий нос. — Будешь драться? Да я тебя раздавлю, как муху!

— Только попробуй, — пригрозила Аспасия. — Тогда я пущу тебе кровь не только из носа.

Ксантипп был лет на пять старше Аспасии, выше её и, конечно, сильнее, но смелости в нём едва ли хватило бы на воробья. Подличать он научился, и в этом успел превзойти многих, но ведь подлость рождается лучше всего из трусости, из страха, из других пороков, а не из смелости и благородства.

— Я отдала твоей жене все мои драгоценности и наряды — это стоит больших денег. Продай это всё, если хочешь, и ты сможешь купить столько вина, что тебе хватит на всю жизнь.

А мне этого мало, — утирая подолом рубахи нос, ответил Ксантипп. — Мне надо больше.

— У меня больше ничего нет.

— Есть, — сказал Ксантипп, ухмыляясь. — У тебя ещё кое-что есть.

— Что же? — спросила Аспасия.

— Приходи ко мне в спальню, я тебе скажу, что у тебя есть.

— Ах вот ты о чём?! Не стыдно?

— Не стыдно. Ты развлекала многих, позабавь и меня. Это и будет плата за то, чтоб я убрался из этого дома.

— Я жалею, что заговорила с тобой, — сказала Аспасия. — Ты — ничтожество. Странно, что у великого отца столь ничтожный сын. И горько. Да и не сын ты ему, а пасынок.

На этом разговор закончился. Но не закончились подлые проделки Ксантиппа. Одна из них вывела Перикла из равновесия, он схватил меч и замахнулся на сына. И быть бы беде, когда б Аспасия не бросилась между ними и не остановила руку Перикла. Ксантипп убежал.

— Да, — сказал Перикл, с трудом переводя дух. — Ты права. Гнев помутил мой разум. Первый раз, кажется. Первый раз. — Лицо Перикла покрылось каплями пота. Он отбросил меч и сел, обхватив руками голову. — Спасибо тебе, Аспасия.

Она села рядом с ним, обняла, поцеловала в лоб. Лоб был холодный, как камень, вынутый из воды.

— Я тоже не смогла бы сдержаться, — сказала она. — Не знаю, как мы теперь исправим положение. И дело не в том, чтобы вернуть деньги Финею...

— Разумеется, — вздохнул Перикл. — Дело в том, что Финей — друг Фукидида, в этом всё дело...

В этом как раз и заключалась причина того, что Перикл едва не убил сына: Ксантипп взял взаймы у Финея, ближайшего друга Фукидида, огромную сумму денег, которую Финей теперь потребовал вернуть. Взял без ведома отца, хотя, как теперь выяснилось, сказал Финею, что деньги нужны отцу. Хуже того, он от имени отца пообещал Финею, что должность, на какую давно претендовал Финей, будет ему предоставлена взамен на услугу. Финей был не дурак и сразу же понял, что Ксантипп всё врёт, что деньги нужны ему, а не отцу, но деньги сразу дал, радуясь тому, что Ксантипп ставит под удар Перикла — вовремя вернуть долг он не сумеет, да и вообще, наверное, не сумеет, Финей подаст на него иск в суд, где и обнародует вранье Ксантиппа, будто деньги попросил стратег взамен на должность для Финея. Так будет опорочен неподкупный Перикл, который-де на самом деле принимает взятки даже от своих политических врагов, едва ли не от самого Фукидида — ведь Финей друг Фукидида, об этом все давно знают.

— И денег нет, — сказал Аспасии Перикл. — Придётся продать отцовское имение.

— Какую должность хочет получить Финей? — спросила Аспасия.

— Должность казначея в Фуриях.

— Дай ему эту должность. Как человек подлый, он скоро проворуется. Это и будет ему наказанием.

— Финей, конечно, человек подлый, но хитрый. Я верну ему деньги.

Одно из отцовских имений Периклу пришлось срочно продать, чтобы вернуть долг Финею, не доводя дело до суда. Но слухи о том, что Перикл принял взятку от Финея, поползли по Афинам, и Совет Пятисот уже намеревался — по настоянию Фукидида — допросить Финея, а затем и Перикла, если Финей подтвердит, что ссужал тому деньги, но тут произошло непредвиденное: у Финея случился запор от большого количества яиц, съеденных им на спор с друзьями, отчего он и умер. Повезло Периклу и в другом — Ксантипп наконец переехал в купленный для него дом и оставил отца в покое. Только после этого Аспасия вздохнула с облегчением, почувствовав себя полновластной хозяйкой в Перикловом доме. Впрочем, свою роль она определила так: жена — это, конечно, так, само собой разумеется, её горячую любовь к мужу ничто не в состоянии охладить, да и он так любит её, что целует при каждой встрече или расставании и каждую ночь дарит ей ласки, жена — это несомненно, это на первом месте, и на первом же месте — помощница, соратница, верный друг.

— Рядом с другими твоими помощниками и соратниками, — сказала она Периклу. — Или во главе их, — добавила она, смеясь. — Если позволишь.

— Позволяю, — ответил он, целуя её.

— В таком случае я открою для них дом. Пусть приходят днём или ночью, пусть обсуждают наши общие дела, пусть спорят, уча друг друга и нас. Мне так хочется быть не только приятной, но и полезной тебе.

— Это удваивает моё счастье.

Единовластные правители имеют обыкновение приглашать к своему двору выдающихся поэтов, скульпторов, архитекторов, механиков, врачей, философов, чтобы они трудились ради их славы. Перикл — не единовластный правитель в Афинах. Единовластный правитель Афин — народ, Народное собрание, Экклесия. Перикл лишь служит народу, он у народа при дворе. До той поры, пока служит. Сократ, как и многие другие, преувеличивает его власть, его влияние на афинян. Да, он не потакает их необдуманным желаниям, он знает, в чём состоит польза Афин, и ради этой пользы не только возбуждает в афинянах добрые порывы, но и гасит дурные, вредные, опасные, опираясь на силу своего ораторского искусства и мощь законов. Он служит у народа его правителем, такую роль афиняне отвели ему в своей жизни. И эту роль конечно же должны разделить с ним его друзья. Не придворные, а друзья. Не ради его личной славы, а ради славы афинян. Анаксагор, Фидий, Калликрат, Софокл, Геродот, Протагор, Сократ, Продик, Полигнот, скоро вернётся Гиппократ, часто наведывается Эврипид... Ах, ещё Аспасия! Он забыл про Аспасию, которая хоть и не может заменить ему всех его друзей, но так же дорога ему, как и все его друзья. Как она сказала? Во главе их? Прекрасно! Пусть будет во главе. Она их уже приручила, они слетаются в его дом по первому её зову. Им даже кажется, будто это их собственный дом.

Аспасия сказала ему:

— Завтра весь вечер мы посвятим Парфенону. Ты будешь?

— Непременно, — ответил он, радуясь предстоящей встрече с приятными ему людьми, тем более приятными после многодневных деловых разговоров с Кимоном, который вернулся в Афины после многих лет изгнания и с завидным жаром сразу же принялся оправдывать своё возвращение тем, что с жадностью ухватился за порученную ему поездку в Лакедемон для переговоров о мире, собрав необходимое посольство и обсуждая с ним — и с Периклом, разумеется, — принципы и пункты будущего договора со Спартой. Кимон за эти годы заметно постарел, избавился от многих своих привычек — не пошёл гулять по дружеским пирам и «домам радости», — отчего его деловое рвение только возросло: он готов был обсуждать мирный договор со Спартой без перерыва днём и ночью. Периклу приходилось тратить каждый вечер немало усилий, чтобы выпроводить Кимона и его посольство домой до следующего утра.

— Кимон намерен заключить со Спартой мирный договор на десять лет, — сказал Перикл Аспасии.

— Десять лет — это мало, — заметила Аспасия. — Я уверена, что и ты и Кимон проживёте дольше десяти лет, да услышат меня боги. Договор надо заключать на всю жизнь, тем более мирный договор. Конец жизни — и конец договора. Пусть Кимон скажет об этом Архидаму, спартанскому царю. Я думаю, что Архидаму это понравится. А потом и суеверие заест: кончится мир — кончится и жизнь. Скажи об этом Кимону.

— Сегодня же и скажу, — пообещал Перикл. Он не знал, понравится ли предложение Аспасии Кимону и Архидаму, ему же оно понравилось, особенно её слова о том, как возникают суеверия, как переворачиваются, меняются местами причины и следствия, которые не являются ни причинами, ни следствиями.

— Правильно! — сказал Кимон, когда Перикл рассказал ему о предложении Аспасии. — На всю жизнь! И кто умрёт первый, тот первый и проиграет: я умру — Архидам пойдёт на нас войною, Архидам умрёт — мы пойдём на Спарту.

— Ты старше Архидама, Кимон, — заметил ему кто-то из членов его посольства.

— Это не значит, что я умру раньше, — ответил Кимон. — В детстве я думал, что буду среди людей первым, кто никогда не умрёт. Я и теперь иногда так думаю.

К вечеру текст договора со Спартой был готов и одобрен. Теперь предстояло обсудить его в Буле и утвердить на Пниксе. В нём сохранилась строка о том, что договор заключается на срок жизни того из подписавшихся под ним, кто проживёт дольше — если дольше проживёт Кимон, то на срок жизни Кимона, если же дольше проживёт царь Архидам, то на срок жизни Архидама.

Выходя из Пританеи вместе с Периклом, Кимон сказал:

— Я подумал, что в случае, если договор будет заключён, я и Архидам тем самым подпишемся под своим смертным приговором: чтобы начать войну досрочно, спартанцам и афинянам придётся убить нас.

— Наоборот, — ответил Перикл, — чтобы не началась война, спартанцам и афинянам придётся оберегать ваши жизни пуще собственных.

— Ты меня простил? — спросил Кимон впервые за всё это время.

— Простил, — ответил Перикл. — А ты?

— И я простил, — сказал Кимон и обнял Перикла.

«Брак справляй без пышности». Так сказал спартанец Хилон, великий мудрец, чей девиз «Познай самого себя» высечен на мраморной плите Дельфийского храма Аполлона и с некоторых пор стал также девизом Сократа. Тем с большей охотой Сократ готов был следовать совету Хилона, относящемуся к браку. Впрочем, все знали, что Сократ лукавит, говоря, что во всём намерен следовать Хилону: скромность предполагаемой свадьбы — Сократ женился на Марто — объяснялась главным образом тем, что жених и невеста были бедны. Правда, отец Мирто собрал для дочери кое-какое приданое, а Сократ приготовил выкуп, горсть серебра — без приданого и выкупа какая же свадьба? — но это крохи, которыми, как говорят, и воробья не накормишь. Друзья хотели устроить сбор денег для Мирто и Сократа — на этом больше других настаивали Аспасия и Перикл, — но Сократ сказал:

— Подавайте нищим, а я богат. — И добавил, что обидится, если кто-нибудь принесёт ему хоть обол. Критон расплакался, когда Сократ отказался принять от него подарок к свадьбе — новый гиматий, коричневый, с синей полосой по подолу, и кожаные эндромиды, сапоги, зашнуровывающиеся спереди. В новом плаще и дорогих сапогах Сократ был бы похож на настоящего жениха, а так — в одном белом хитоне и старых сандалиях, которые чаще всего забывал надевать, он скорее походил на завсегдатая рыночных рядов, где продавали дешёвое вино. Но один подарок — от Софокла — Сократ всё-таки принял: это были два цилиндрических ларца, изготовленные из керамики, в которых находились папирусные свитки с сочинениями Пифагора Самосского, великого мудреца, чья слава растеклась по всей Элладе задолго до рождения Сократа. Софокл потом рассказывал, что Сократ, приняв его подарок, поцеловал каждый ларец, потом прижал их к груди, как мать прижимает младенцев-двойнят, унёс в дом и не выходил из него трое суток — пока не прочёл каждый свиток до «пупа», до палки, на которую наматывался папирус. Из-за этого могла сорваться свадьба, так как пока Сократ сидел над свитками, в доме не велось никаких приготовлений — очаг не был вычищен и побелён, полы не устланы свежей травой, а стены и двери не украшены цветами, не было сколочено брачное ложе. То, на котором обычно спал Сократ, только именовалось ложем, на самом же деле это были всего лишь связанные верёвками прямые стволы молодых деревьев, покрытые старыми бараньими шкурами, — на таком сооружении более приличествовало отправиться в плавание по морю — как на плоту, чем в плавание по семейной жизни. И конечно же ничего не было куплено для пира, хоть и предполагалось, что он будет очень скромным — пятеро приглашённых со стороны невесты, братья и сёстры её отца, и столько же со стороны жениха — Критон, Перикл, Фидий, Анаксагор и Софокл. Сократ пригласил, разумеется, и Аспасию, но та сказала, что придёт на свадьбу не как гостья, а как распорядительница пира в доме Сократа — в доме Мирто распорядителем свадьбы мог быть только её отец. У Сократа же для роли распорядителя никого не было — ни родителей, ни даже дальних родственников. Аспасии было даже на руку то, что Сократ, забыв обо всём на свете, и о свадьбе в том числе, погрузился в чтение сочинений Пифагора: он не мешал ей заниматься приготовлениями к брачным торжествам. По её распоряжению — и на её деньги — были сделаны все закупки для пира: мясо, вино, овощи, фрукты. Привезены и поставлены во дворе пиршественные ложа и столы, куплено брачное ложе — настоящая кровать и все постельные принадлежности, приглашены повара и ещё несколько богатых гостей — Протагор, Геродот, Перилам, Калликрат и Полигнот, которым предписано было — ведь они ничего не знали о том, что Сократ отказывается принимать свадебные подарки от друзей, — явиться на пир с серебром для невесты и жениха, которым их будут обильно посыпать у ворот Сократова дома, а не только финиками, орехами и фигами, как принято. Да и тем, кто знал об упрямстве Сократа, Аспасия посоветовала запастись серебряными монетами. Талам, брачный покой, куда Сократ не заглядывал, Аспасия приказала украсить накануне свадьбы ветвями деревьев и цветами, пригласила нескольких молодых людей — юношей и девушек, с которыми разучила эпиталамы, свадебные гимны, часть из них, шутливые и весёлые, она сочинила сама. Критон пригласил своих музыкантов и рабов, знавших, как обслуживать свадебное торжество. Словом, когда Сократ оторвался наконец от чтения сочинений Пифагора — а это произошло лишь в канун свадьбы, — он обнаружил вдруг, что двор его неказистого дома превращён в роскошный сад, украшенный зелёными ветвями и цветами, что в нём стоят пиршественные ложа, которые не сразу удалось сосчитать, и столы, где уже расставили посуду, а у ворот дымят костры под треножниками с котлами и в них что-то варится, жарится, булькает и шипит, наполняя воздух аппетитными ароматами.

Первым, кого Сократ увидел, выйдя во двор, был Критон. Не дав Сократу протереть глаза — после комнатного сумрака и продолжительного усердного чтения его ослепило яркое солнце, — он схватил его за руку и потащил в умывальню, где их уже поджидали обнажённые рабы Критона — в умывальне было жарко натоплено, стоял густой пар, пропитанный запахами патрона и благовоний.

— Меня будут мыть? — спросил Сократ. — Зачем? — Он всё ещё не мог понять, что происходит.

— Затем, что ты завтра женишься, — ответил Критон. — Жених должен быть ароматным, как букет цветов со склонов Гиметты.

На этой вечеринке, по правилам, могли присутствовать лишь друзья-холостяки, и, разумеется, только мужчины, хотя этот обычай часто нарушался и на «мальчишник» приглашались также друзья, уже успевшие к тому времени жениться, но никогда не приглашались женщины.

Аспасия сказала:

— Я надену мужской наряд, если обычай для вас так свят, и боги не заметят, что я женщина. Ведь они смотрят на нас сверху, — добавила она, смеясь, — а сверху что увидишь, кроме головы? Причёску я прикрою мужской шапочкой, припасённой для этого случая.

Из всех мужчин, присутствовавших на вечеринке, а были на ней Критон, Перикл, Фидий, Геродот, Продик, Анаксагор, Калликрат и Протагор — вся честная компания, которую не раз уже собирала Аспасия в своём прежнем доме, не были женаты лишь пятеро: Фидий, потому что не нашёл для женитьбы времени, Геродот и Продик — по молодости, Анаксагор же оставил свою жену в Клазоменах, где она и умерла, не дождавшись его возвращения из Афин, несколько лет назад. Критон и Перикл женились уже по второму разу, а Калликрат и Протагор были верны первым жёнам, что, впрочем, не означало, что у них не было любовниц или что они не навещали дома афинских гетер — это было в обычае едва ли не всех мужчин и не осуждалось, хотя и не поощрялось открыто. Среди мужчин, разумеется. Женщины же только тем, кажется, и занимались на своих женских пирушках, что гневно судачили о неверных мужьях, хотя и без видимого успеха в исправлении мужских нравов.

Мужчины провожали Сократа из жизни холостяцкой в жизнь семейную, обременённую тяжкими брачными узами, а проще — обязанностями содержать и кормить семью, жену и детей.

— Ты будешь каждую ночь спать дома! — поднимая бокал, сказал Геродот. — Выпьем за то, чтоб тебе это не надоело.

— Ты будешь приносить в дом каждый обол, вместо того чтобы тратить деньги на вино и развлечения, — сказал Продик. — Выпьем за то, чтобы, отдав деньги жене вечером, ты утром обнаружил, что за подкладкою твоей шляпы остались несколько серебряных монет!

— Зимой ты будешь согревать своё ослабевшее от тяжких забот тело у семейного очага, а не на груди прекрасной гетеры, — сказал Калликрат. — Выпьем за то, чтобы дрова не были сырыми, а гетеры холодными!

— Завтра ты перенесёшь на руках молодую жену через порог своего дома и всю жизнь будешь чувствовать её тяжесть на своих руках, но более — на своей шее, — сказал Анаксагор — это была старая шутка, смысл которой понимали только те, кто уже женат. — Выпьем же за то, чтобы на твоей шее могла повиснуть не только твоя жена, но и прекрасные «бабочки», которые порхают вокруг нас.

Перикл сказал, что Мирто — прекрасна, что Сократ будет смотреть на неё, не отрываясь, так что никаких других соблазнов он уже не заметит.

Выпили и за это.

— Теперь твоя очередь, — обратился Сократ к Аспасии. — Хоть ты и нарядилась мужчиной — это для богов, конечно, — для нас же ты остаёшься женщиной, а потому скажи мне что-нибудь от имени женщин.

— Хорошо, от имени женщин, хотя я заготовила мужской тост, чтобы уж совсем сбить с толку богов. Смысл моего мужского тоста в том, что мужчина не может оставаться мужчиной, если он ежедневно и еженощно не доказывает это какой-либо женщине. — Далее следовало её предложение: — Оставайся мужчиной и тогда, когда нет рядом жены. Выпьем ли мы за это? — спросила Аспасия.

— Выпьем! — хором ответили мужчины.

— А теперь женский тост, — попросил Сократ, когда все выпили.

— Ладно, женский: мужчины — это ветер, который разбрасывает семена деревьев и цветов по всей земле. Женщины — это поле, на котором вырастают цветы и деревья. Придут дровосеки и срубят деревья, придут косари и скосят цветы. Жена — это сад и цветник у дома, куда не проникнут ни лесорубы, ни косари. Вот где ветру шуметь в листве и играть лепестками цветов. Так поётся в одной милетской эпиталаме. Завтра, Сократ, ты услышишь, как она поётся. И надеюсь, запомнишь её на всю жизнь. За крепкую память о важном и прекрасном, которое и есть любовь, — сказала Аспасия, глядя почему-то не на Сократа, а на Перикла.

Дальше всё пошло по обычаям тех лет: молились у очага в доме невесты и отец освободил её от покорности богам своего дома, а она откупилась от них своими детскими игрушками — бросила свои куклы, бусы и колечки на алтарь; пировали до обеда, провожая невесту из родительского дома, затем жених повёл её к своему дому... Тут следовало ехать на брачной колеснице, украшенной лентами и цветами, но от дома Мирто до дома Сократа было не более трёх десятков шагов, если идти от ворот к воротам, а если пройти через калитку в ограде — то вдвое ближе. Шли от ворот к воротам. Сократ вёл Мирто, держа невесту за руку и поправляя на её голове венок, то и дело сваливающийся ей на плечи. Впереди с факелом, зажжённым от огня в очаге Мирто, шла её тётка, хотя эта роль обычно предназначалась для матери, которой у Мирто не было. У порога дома Сократа молодых осыпали щедро серебряными монетами. Потом по приказу Аспасии монеты собрали и ссыпали в глиняный кратер, его с трудом поднял и перенёс в дом один из рабов Критона. Следом за кратером Сократ внёс в дом Мирто — поднял её на руки и перешагнул с радостным криком через порог, славя богов. Затем был пир в доме Сократа, точнее, во дворе дома, так как ни одна комната в доме не могла вместить всех многочисленных гостей. Сократ, как жених, не пил вина ни в доме Мирто, ни здесь: женихам на свадьбе пить вино не полагалось, чтобы потом не зачать ребёнка в пьяном состоянии — от пьяных родителей, как известно, рождаются ущербные дети. Он очень страдал, что нельзя пить, а ещё, кажется, оттого, что не удалось — ох уж эта Аспасия! — соблюсти совет Хилона: «Брак справляй без пышности».

— Да ведь эта пышность не для тебя, а для твоих гостей, — сказала Сократу Аспасия. — А ты не пьёшь и не ешь. Так что Хил он не обидится. Считай, что я устроила пышный праздник не для тебя, а для всех остальных.

— В этом есть резон, — согласился Сократ и успокоился. К тому же пришло время уводить жену в брачные покои.

Тут и эпиталамы зазвучали, и среди них та, что была обещана Аспасией, — про ветер и про сад. Эпиталамы звучали до утра, до утра продолжался пир. Утром, пока молодожёны ещё спали, со двора было убрано всё, что могло бы напомнить о свадьбе: ложа, столы, цветы, ленты, треножники и всякая посуда, унесена зола с кострищ, а сами кострища политы водой и засыпаны песком.

Даже дух вина и угощений успел выветриться, когда Сократ вышел во двор. Друзья его стояли у ворот. Сократ направился было к ним, но они помахали ему руками, закрыли ворота и удалились. Праздник для Сократа кончился. Новая жизнь соединилась со старой, это означало, что к старым заботам отныне прибавились новые и что в доме он теперь не один, а стало быть, обязан думать не только о себе.

Вышла из дома Мирто в длинном белом хитоне с распущенными волосами, присела на камень, предназначенный для надгробной стелы ремесленника Родокла, заказанной Сократу братом покойного Калликсеном.

— Не сиди на камне, — сказал жене Сократ, подавая ей руку. — Это камень для мёртвого. Чтобы жить долго, ничто мёртвое не должно прикасаться к нам.

Мирто встала. Сократ обнял её.

— Будем жить долго, да? — спросила Мирто.

— Да, — ответил Сократ, целуя её в горячее плечо.

Они были счастливы, ничто не предвещало скорой беды, того, что Мирто родит мёртвого ребёнка и умрёт сама. Впрочем, была дурная примета: выйдя из дома после первой брачной ночи, Мирто присела на могильный камень...

После свадьбы пять дней они не расставались, никуда не ходили, благо, в доме после пиршества осталось достаточно пищи — фруктов, овощей, масла, сыра, колбас, вина... И рабы Критона оставались в доме, так что стоило Сократу и Мирто чего-нибудь захотеть, как они тотчас выполняли их желания: приносили питьё, еду, одежду. На шестой день появился гонец от Аспасии, принёс дощечку-письмо, где рукою Аспасии были аккуратно написаны слова: «Нынче вечером в доме Перикла собираются твои друзья для серьёзной беседы и ждут тебя, Сократ. Размышляй о прекрасном и приноси свои мысли к нам. Аспасия».

— Скажи хозяйке, что непременно приду, — сказал гонцу Сократ: он и сам собирался уже выйти из дома, чтобы повидаться с друзьями, поболтать с ними и выпить кружку-другую вина на Агоре, как в прежние дни, когда был свободен, подобно ветру над полем.

— Мне было тринадцать лет, когда Фемистокл и Кимон прогнали персов из Афин, разгромив их флот у Саламина. Афины после ухода персов являли собой более чем печальное зрелище — уходя, персы разрушили и сожгли всё, что можно было сжечь и разрушить. Помню, что вскоре после возвращения отец повёл меня на Акрополь, что посвящён самой Афине, нашей богине-защитнице. Я увидел обширное кладбище с грудами камней и осколками разбитых статуй — среди опалённых камней торчали мраморные руки, ноги, головы, прекрасные торсы статуй наших божеств. Эрехтейон был превращён в пепел. Я боялся взглянуть вниз, куда персы сбрасывали с Акрополя последних защитников наших святынь, хотя тела их уже были собраны и достойно погребены, — так начал свою речь Перикл, когда его друзья, устроившись на ложах, поставленных в саду у высокой каменной ограды, за которой в трёх стадиях возвышался Акрополь, совершили возлияние богам и снова наполнили свои чаши вином. — Потом мы соорудили там деревянные храмы, торопились, чтобы дать прибежище нашим богам; Фемистокл и Кимон возвели на южном и северном склонах крепостные стены, расширили площадь Акрополя, забросав камнями и осколками статуй все неровности холма. Только на это хватило тогда у города средств. Город был озабочен прежде всего укреплением своей обороны и восстановлением жилья. Теперь же, друзья, мы обильно снабжены всеми средствами обороны, необходимыми для войны, наши посольства, Каллиево и Кимоново, обсуждают в Сузах и Спарте условия длительного и прочного мира; теперь настала благоприятная пора использовать наши богатства на дела, завершение которых сулит Афинам бессмертную славу. В нашем распоряжении — значительные средства. Мы закупили камень, железо, слоновую кость, золото, чёрное дерево, кипарис. Бесчисленное множество рабочих — плотники, каменщики, кузнецы, краснодеревцы, ювелиры, чеканщики и художники — заняты теперь их обработкой. Заморские торговцы, матросы и кормчие доставляют по морю это огромное количество материалов. Возчики перевозят их по суше. Канатные мастера, колесники, шорники, землекопы и горняки всегда обеспечены работой. Благодаря этому люди всех возрастов и всех состояний призваны разделить благосостояние, повсеместно доставляемое этими работами. Я хочу призвать к работе и вас, мои друзья. Прямо сейчас. Давайте пировать и работать. Впрочем, эта мысль — пировать и работать — принадлежит не мне, — сказал Перикл, улыбаясь, — она принадлежит Аспасии. — Свободной рукой — в другой он держал чашу с вином — Перикл обнял за плечи стоявшую рядом с ним Аспасию, которая походила скорее на богиню, сошедшую к пирующим, чем на смертную женщину — так она была хороша, так со вкусом одета: пурпурный пеплос облегал стройное тело, а голову украшала изящная диадема-стефана, венок, сплетённый из стеклянных бус, эмалированных пальмовых веточек и золотых маргариток. Принаряженными сегодня были и гости. И хотя они пировали не в доме, а в саду, на воздухе, запах благовоний не успевал улетучиваться, радовал ноздри вместе с запахом угощений и благородного вина.

Каждому гостю было приготовлено отдельное ложе, покрытое красивым одеялом, с мягкими разноцветными подушками. Ложа были так высоки, что не все смогли легко забраться на них, а для Продика принесли деревянный ящик, с которого он только и смог перебраться на ложе. Помосты были расставлены таким образом, чтобы все гости могли видеть друг друга и легко дотянуться до столов с угощениями — в форме подковы, обращённой развилкой к каменной садовой ограде. В развилке же стояло ложе хозяев — Перикла и Аспасии. Стена за ними была обвита цветущей глицинией. Там же была каменная лестница, по которой можно было подняться на стену, откуда хорошо был виден город и весь Акрополь от основания до вершины.

Как только стали сгущаться сумерки, слуги принесли факелы на длинных шестах и установили их поодаль от пирующих, чтобы на них не летели брызги кипящей в факельницах смолы и не падали эфемериды, которые все летели и летели на смертельное для них пламя...

— Так сгорают наши часы и дни, падая на солнце, — сказал Софокл, указывая Сократу на ближайший факел, над которым вились ночные бабочки и искрами вспыхивали в огне.

Вино было отменное, хиосское, ведро которого на рынке стоит более тридцати драхм, тогда как в других домах даже во время праздников подают аттическое вино, по одной драхме за ведро, а то и совсем дешёвое, по пятнадцати оболов. Ведро фракийского вина стоит всего три обола, его пьют нищие.

Было на столах мясо, свиное и баранье, угри, голавли и окуни, всякая дичь — куропатки, дрозды, рябчики. И конечно, фрукты, какие только можно было найти на рынке в это время года, солёные пироги с разными пряностями и всякие печенья с мёдом, сыром, маком и кунжутом.

— Сколько можно было прожить, если бы такой пир для человека никогда не кончался? — спросил Продик у Гиппократа, который недавно вернулся в Афины и был приглашён Аспасией на дружескую вечеринку.

— Кто любит вино, ленив и обжорлив, тот проживёт, полагаю, не больше месяца, — ответил Гиппократ, человек молодой, красивый, со свежим цветом лица, как и подобает врачам, хорошо одетый — белоснежный хитон и синий гиматий на нём были безупречны, — в меру весёлый и в меру сдержанный. Он пил мало, мелкими глотками, говорил негромко, не размахивал при этом руками, как Продик или Полигнот, — словом, следовал тому правилу, которое сам же и установил: «Врач должен сохранять, насколько это ему позволяет его природа, свежий цвет лица и полноту тела, так как непросвещённые люди думают, что врач, не отличающийся здоровым видом, не может хорошо лечить своих больных. Он должен быть опрятен, прилично одет и иметь при себе благовония, так как всё это нравится больным. Он должен стремиться к той сдержанности и умеренности, которые состоят не в одном молчании, но также в безукоризненно правильной жизни; ничто так не способствует хорошей репутации. Пусть он обладает благородным и великодушным характером; если он окажется таковым, то прослывёт в глазах всех людей за почтенного человека и друга человечества. Излишняя торопливость и излишнее усердие, даже когда они вполне полезны, вызывают презрение. Пусть он сообразует своё усердие с пределами возможного, так как те же самые услуги приобретают большую цену, если они оказываются реже. Что касается внешности, то врач должен иметь вид размышляющий, но не печальный; в противном случае он будет казаться надменным и мизантропом. С другой стороны, врач, предающийся неумеренному смеху и чрезмерной весёлости, считается невыносимым; а этого он должен тщательно избегать. Врач должен быть честным во всех отношениях с людьми».

Прежде чем пригласить Гиппократа в дом, Аспасия купила и прочла его сочинение «О враче» и теперь присматривалась к молодому целителю, оценивая, следует ли он сам своим правилам. О лекарском таланте Гиппократа Аспасия была наслышана давно и хотела, чтобы он стал врачом Перикла, постоянно находился бы при нём, да и при ней тоже. И хотя Перикл не жаловался на здоровье, Аспасия хорошо знала, что с возрастом люди слабеют и поддаются всяким недугам. Перикла же следовало беречь. Для себя и для Афин. Потому что её судьба, а пуще судьба Афин — в его руках. Гиппократ был нужен и друзьям Перикла: Фидию, который уже не молод, но на чьи плечи легла великая забота — строительство Парфенона, создание статуи Афины и всех скульптурных украшений храма; Анаксагору — он тоже не юноша, не может похвастаться здоровьем, всё время простужен и постоянно, даже летом, кутается в тёплый плащ; Гиппократ нужен Калликрату, так высохшему на ветрах и на солнце, постоянно находясь на Акрополе, что, кажется, вот-вот растрескается и рассыплется, как сухой лист; нужен Протагору, который сгорбился от многолетнего писания сочинений и теряет голос, едва начав говорить, — он произнёс уже за свою жизнь столько слов, уча других уму-разуму, сколько Зевс не произнёс, творя из слов весь видимый и невидимый мир; он не нужен Геродоту, Сократу и Продику — они ещё молоды, хотя болезни в равной мере навещают всех, и молодых и старых, но без него трудно будет Софоклу, у которого вот уже месяц слезятся глаза и болят ноги, из-за чего драматург стал просить Перикла, чтоб тот освободил его от должности главного казначея Афин, хотя в этой дол ясности он сегодня как никогда нужен — в Афинах началось такое большое строительство, нуждающееся в деньгах.

Гиппократ нужен Периклу и всем его друзьям, чтобы на многие годы сохранить их здоровье, столь драгоценное для Афин. Они — самое великое богатство города, его ум и слава. Она же, Аспасия, станет оберегать и награждать их своей любовью и заботами.

— Спокойная сила, скромная мощь, простая красота, умная демократия — так я понимаю совершенство, друзья, — сказал Перикл, когда после возлияния Доброму Гению и возложения на голову венков из фиалок и сельдерея — они спасают пирующих от опьянения — была выпита первая чаша. — Мы воплотили силу в спокойствии, ни на кого не нападаем, предлагаем всем мир, хотя могли бы сокрушить весь мир. Спокойствие и сдержанность сильного — высшая доблесть, друзья. Мы воплотили нашу мощь в дружеском и ненавязчивом расположении к нашим союзникам и соседям, ни к чему их не понуждаем, во всём добром подаём пример. Умная демократия — это когда разум управляет страстями, учёность — невежеством, когда частный интерес умело направляется в русло общего интереса. Заметьте, что всё это достигается огромными, часто чрезмерными усилиями и трудами, знанием и умением. Но не об этом сегодня речь. Наша хозяйка хочет — для этого она нас здесь собрала, — чтобы мы поговорили о простой красоте или красоте простоты, о красоте, воплощённой в простоте. Так она пожелала. Давайте же посвятим этой теме наш неторопливый симпосий. Да будет так. Сегодня и впредь. Теперь я умолкаю, — сказал Перикл, когда была осушена вторая чаша. — Теперь нашей беседой будет руководить Аспасия, красота, воплощённая в простоте, — добавил он, то ли напомнив этими словами о теме разговора, то ли отнеся их к самой Аспасии.

У неё был дивный голос — сильный и мелодичный, будто она не говорила, а пела — так приятно было её слушать. И губы её так изящно обрамляли каждый произнесённый ею звук, как искусный ювелир обрамляет золотом драгоценный камень. Лицо её, и прежде прекрасное, теперь словно светилось, а грудь при вдохе поднималась высоко, живя под тонким пеплосом страстностью и ритмом произносимой речи. Это было видно, это чувствовалось — что она любит всех, быть может, лишь за то, что они все любят Перикла, что друзья ему, помощники и советчики. А ещё за то, что, не страшась чрезмерных трудов, развили в себе ум, мастерство, божественные дарования, очистили души для мудрого сияния в этом сумрачном и грязном мире.

— Прославляя богов сооружением величественных храмов, созданием совершенных скульптур и сочинением бессмертных гимнов и трагедий, не оскорбляем ли мы их? — спросил Анаксагор, который, как все знали, не верил, что боги существуют, говоря, что не может судить, есть они или нет, поскольку боги ни в чём и ничем себя не проявляют. Он не раз задавал этот вопрос Периклу, а теперь вот задал Аспасии, не подумав, должно быть, о том, что следовало бы пощадить её, молодую женщину, и не спрашивать о том, чего и убелённые сединами мудрецы толком не знают. — Боги велики, всесильны и сами могут прославить себя, — продолжал Анаксагор, не замечая гневных взглядов своих соседей, Сократа и Фидия, жалеющих Аспасию. — Зачем же мы будем тратить свои жалкие силы на прославление всесильных? Зачем?

Аспасия посмотрела на Перикла, ища в нём поддержки, но Перикл отвернулся, будто ничего не заметил. Никто другой из присутствующих прийти ей на выручку не решился, боясь унизить самолюбие хозяйки. Так что пришлось Аспасии отвечать Анаксагору самой.

— Прославлять богов полезно, — ответила она с извиняющейся улыбкой, как бы говоря: я не совсем убеждена, что говорю верно, но я так думаю, а потому так и говорю. — Боги внушают людям страх, отвращая их от дурных поступков, и поддерживают надежду в людях несчастных и робких. Покой и величие государства основываются на возвеличивании богов-защитников. Поэтому стоит строить богам величественные храмы, создавать изваяния богов из золота, бронзы, слоновой кости и мрамора, сочинять в их честь гимны и трагедии. Так я думаю, — закончила Аспасия свой ответ Анаксагору уже совсем уверенно и не ища чьей-либо помощи.

— Стало быть, в возвеличивании богов нуждаются не боги, а люди? — спросил Анаксагор.

— Да, — коротко ответила Аспасия.

— Можно ли допустить, что умные люди придумали богов только ради этой цели? — продолжал наседать на Аспасию Анаксагор.

— Можно, — сказала Аспасия. — Всё, что допускает разум, можно допустить.

— Если так, то можно допустить, что мы возвеличиваем то, чего нет на самом деле. Не так ли, Аспасия?

— Только после ряда допущений, Анаксагор. Мы возвеличиваем отеческих богов и, стало быть, продолжаем дело отцов, которое они нам завещали. Завещали же они нам величие, свободу и мощь нашего народа. У великого народа должны быть великие боги. На зависть и в пример всем другим народам. А потому будем возводить величественный Парфенон и поставим в нём изваяние Афины из золота и слоновой кости. Теперь поговорим о Парфеноне. Калликрат, расскажи, как ты всё рассчитал. — Так она ответила Анаксагору, вспомнив то, что ранее говорил Перикл, когда его спросил о богах Сократ.

Анаксагор успокоился. Победа Аспасии не только не огорчила, но обрадовала его — ведь она была, так он считал, прежде всего его ученицей. К тому же он сказал всё, что хотел оказать о богах, о том, что они выдуманы людьми себе на страх и на радость. Умными людьми, хитрыми людьми, которым проще обманываться, чем проникать своим умом в тайны судеб и мироздания. Боги — это авторитет опыта, не освящённого подлинным знанием, они сотканы из законов, с которыми все согласились, из представлений, которые понятны даже глупцу: боги создали землю, небо и людей, дали людям законы и следят за их исполнением, не зная в этом деле никаких препятствий, ибо всё видят, всё слышат, всё знают, всё умеют. А ты, человек, букашка, ползущая по яблоку земли...

— Парфенон — это геометрия, — сказал Калликрат, — это сочетание форм, числовое и пространственное, как, впрочем, всё в этом мире, если внимательно приглядеться. Пифагор, если помните, утверждал, что сам Творец мыслит числами, линиями, плоскостями и поверхностями. Весь мир — это числовое соотношение пространственных форм. Таков и наш Парфенон — Геометрия в камне. Но с одним уточнением: это геометрия, приятная человеку. Египетские пирамиды построили боги и построили для богов. Поэтому они пугают людей своим нечеловеческим величием и мощью. Парфенон построим мы, люди, и, кажется, для людей. В этом разница между пирамидами и Парфеноном. Хотя мы могли бы строить Парфенон как боги, потому что боги наградили нас и этим умением. Или позаимствовали его у нас, о чём никто, даже Гомер, толком не знает.

Анаксагор снова вклинился в разговор, — должно быть, ему понравилось то, что сказал о богах Калликрат:

— Они странным образом возникают на вершинах гор, вернее, возникли, так как в наше время боги почему-то не размножаются, хотя сохраняют вечную молодость, и не умирают.

— Для них столетие — как для нас одно мгновение, потому мы и не можем судить о событиях и переменах на Олимпе: одно слово Зевса растягивается на тысячу наших лет, — сказал Геродот. — Так думают египтяне.

— Арес у Гомера высотою в семь плетров, — вставил своё слово Продик, — это больше стадия. Нужно поставить по меньшей мере шестьдесят человек друг на друга, чтобы сравняться высотою с Аресом. Если справедливо это соотношение, то для Ареса один день равен нашим шестидесяти дням, а вся наша жизнь равна одному его году.

— Во всём прочем, — продолжил Анаксагор, — боги, по Гомеру, похожи на нас: они едят, пьют, спят, страдают, радуются, гневаются, мстят, награждают, любят, изменяют своим возлюбленным и совсем не заботятся о справедливости в своих суждениях и поступках.

— Нет, нет, — поправил Анаксагора Протагор, — они отличаются от людей не только ростом, и главным образом не этим, а своим бессмертием и тем, что могут превращаться во что захотят — становиться то пламенем, то звездой, то деревом, то птицей, то камнем, то рекой.

— Вот! — радостно воскликнул Продик. — Я знаю, почему так тихо на Олимпе, почему боги не спускаются к людям — им надоело быть похожими на людей, они превратились в нечто совершенное и прекрасное — кто в звезду, кто в свет солнца, кто в чистую реку, кто в орла. А мы всё ещё поклоняемся богам, похожим на людей. И ты, — обратился Продик к Фидию, — должен изваять Афину не в виде женщины, а в виде пламени...

— Мы отвлеклись от темы нашей беседы, — сказала Аспасия, прервав Продика. — Продолжим разговор о Парфеноне. Впрочем, давайте сразу же установим одно правило: в этом доме можно вести самые смелые разговоры, ничего не боясь, но не следует развивать в себе страсть к такого рода разговорам, — став достоянием доносчиков, они могут нам навредить. Словом, надо помнить: в этом доме — свобода, за его стенами — осторожность. Согласны?

Все согласились: правило было разумным.

К разговору о Парфеноне вернулись не сразу, потому что Протагор сказал:

— Хотя я напомнил вам о бессмертии богов — кстати, не потому ли они бессмертны, что в их жилах течёт не кровь, а амброзия, тут пусть поразмышляет Гиппократ, — а ещё об их способности превращаться, всё же я должен заявить, что мы ничего не можем знать о богах, есть ли они, нет ли их, потому что слишком многое препятствует такому знанию — и вопрос тёмен, в чём признавался уже Гомер, и людская жизнь, как мы установили, слишком коротка даже для того, чтобы выслушать от начала до конца хотя бы одно слово бога, если он даже есть. Но, как сказала Аспасия, а мы с ней согласились: вера в богов полезна государству. Боги полезны. И тот, кто придумал их, думал о пользе, а не об истине. Но и истина полезна, если её признают все. В сущности, что признается всеми, то и есть истина.

— Истина исчисляется во времени и пространстве, а общее мнение утверждается общей болтовнёй, — возразил Протагору Калликрат, о котором говорили, что он признает лишь три вещи: число, фигуру и движение.

Аспасии пришлось приложить немало усилий, чтобы заставить гостей вернуться к разговору о Парфеноне, потому что, услышав слово «истина», всякий мыслящий человек ввязывается в спор, которому, как известно, нет конца.

Калликрат привёл с собой архитектора Иктина, молодого человека, построившего храм Аполлона в Элиде. Об этом храме говорили, что он наилучший, а потому и об Иктине говорили, как о наилучшем архитекторе. Калликрат пригласил его на строительство Парфенона по предложению Фидия, который был знаком с Иктином. Иктин помог Аспасии вернуть разговор в нужное русло. Он сказал, заставив всех замолчать и прислушаться к его словам:

— Мы построим живой Парфенон, это будет живое существо, которое будет жить и двигаться, оставаясь на месте.

Сразу же несколько голосов прокричали:

— Как?

Право ответить на этот вопрос Иктин уступил Калликрату.

— Фидий знает, как построен храм Зевса в Олимпии — там только математика. Храм Зевса стоит, как стоит скала, обрушив все камни, которые нарушали закон равновесия и тяжести. Чистое воплощение закона равновесия и тяжести — вот что такое храм Зевса. Мы нарушим эти законы, как нарушает их летящая птица, бегущее животное, раскачивающееся на ветру дерево. Как нарушает их каждым своим движением человек, а потому и считает сродни себе всё, что движется: ветер, огонь, волну, растение, всякое животное. Человек сопереживает всему движущемуся, а незыблемое его мало занимает. Он будет восхищаться величественным движением Парфенона, как восхищался бы движением самой богини, которой этот храм посвящён. Это движение прежде всего должно быть лёгким, и сам храм должен казаться лёгким, хотя он будет огромным и каменным. Скажи о цоколе храма, — попросил Калликрат Иктина. — Ты рассчитал цоколь.

— У храма четыре цоколя, четыре основания, которые видны нам как четыре ступени, ведущие к колоннам. Самый простой расчёт — сделать все четыре ступени одинаковой высоты — так и каменные блоки для них изготовить проще. Фокус, однако, в том, что человеку, стоящему чуть поодаль от храма, одинаковые по высоте ступени не будут казаться таковыми: первую, нижнюю ступень, он увидит в натуральную величину, вторая ему покажется чуть ниже первой, третья — ниже второй и четвёртая — ниже третьей и конечно же ниже всех предыдущих. Он увидит верхнюю ступень как бы вдавленной в основание под тяжестью храма. Когда камень сжимается под тяжестью храма, какова же эта тяжесть? Огромная, удручающе огромная. Она никак не может польстить храму, сделать его приятным для человека. Храм должен казаться лёгким. Поэтому мы сделаем верхний ряд цоколя выше всех других, третий — выше второго, второй — выше первого, в результате чего все они будут казаться стоящему возле храма человеку одинаковыми, не испытывающими никакого напряжения под тяжестью храма, как если бы он был сложен не из камня, а из света, из чистых форм.

Откровение Иктина было столь поэтическим, столь чудесным, что у Сократа от восхищения навернулись слёзы на глазах.

— Клянусь харитами, — крикнул он, — я верю теперь, что архитектура — искусство изящного!

— Посмотрим, что ты скажешь, дослушав наш рассказ до конца, — радостно рассмеялся Иктин, указывая рукой на Калликрата и тем самым как бы уступая ему слово — одной похвалы, одного возгласа восхищения в доме Перикла было для него достаточно, чтобы почувствовать себя признанным и, значит, счастливым.

— Я хочу сказать о колоннах, — продолжил рассказ о «живом» храме Калликрат. — Мы могли бы сделать их совершенно одинаковыми и поставить строго перпендикулярно, как и требуется правилами строительства, все сорок шесть колонн, на равном расстоянии друг от друга. Повторяю, так было бы правильно. Но вот что подсказал Фидий и что мы сделаем: колонны не будут стоять строго перпендикулярно и параллельно по отношению к соседним колоннам. Они будут слегка наклонены внутрь здания, не так явно, как наклонены грани египетских пирамид, но всё же ощутимо для глаза, скорее для чувства, которое подскажет нам, что их вершины как бы устремлены к одной высокой, небесной точке, что они едины в этом порыве, что здание поднимается в небеса, чтобы парить, готово к этому взлёту. Но... — Калликрат вышел из-за столика, поставленного у его ложа, и поднял кверху руки, — но разум подсказывает нам: кто-то всё-таки должен держать на себе тяжесть фронтонов, карнизов и всей верхней части храма. Чувства чувствами, они приятны, но человек разумен. Наш разум успокоят четыре угловых колонны — они стоят перпендикулярно, они толще других, они ближе придвинуты к своим соседкам, пришли как бы на помощь им. Они сильны, они надёжны, они дружественны всем другим колоннам. В Парфеноне будет воплощена не геометрия кристалла, а геометрия живого существа. Он будет не огромным и тяжёлым, хотя превзойдёт по своим размерам все другие храмы, а величественным и лёгким, не мёртвой каменной фигурой, а живым богом — вечностью бессмертного существа...

Перикл предложил осушить чаши — за живой храм. Руки пирующих, держа наполненные чаши, дружно взметнулись вверх, со всех сторон послышались одобрительные возгласы:

— Слава геометрии!

— Слава Фидию, Иктину и Калликрату!

— Слава Аспасии!!

Последний возглас — «Слава Аспасии!» — принадлежал Гиппократу. Это было справедливо — поставить в один ряд геометра, ваятеля, архитекторов и Аспасию: благодаря им тайные законы прекрасного обрели словесную форму, истолкование и, стало быть, право на жизнь, право воплотиться в Парфеноне.

— И Периклу слава! — добавил Сократ, когда чаши были уже подняты. И это тоже было справедливо: волей Перикла только и могла воплотиться красота Парфенона. Это понимал не один Сократ, но и все другие гости. Сократ же, провозглашая тост в честь Перикла, подумал не только о справедливости, но и о том, чтобы утешить Перикла: то, что имя Аспасии прозвучало из уст Гиппократа, молодого косского лекаря, явно не понравилось Периклу — он бросил на него недовольный взгляд уязвлённого ревнивца, хотя и попытался потом скрыть это за весёлой улыбкой.

— Скажи, Гиппократ, если у человека болят и портятся зубы, это признак болезни? — как бы невзначай спросил Сократ и тем перевёл разговор на другую тему: все, поставив чаши, прислушались к его вопросу и теперь ждали, что ответит Гиппократ.

Гиппократу, кажется, понравилось, что Сократ обратился к нему и таким образом обратил на него внимание хозяев дома и их гостей, — Гиппократ был честолюбив и приехал в Афины, может быть, лишь ради удовлетворения этого чувства: кто славен в Афинах, тот славен во всей Элладе.

— Да, это признак болезни, — громче, чем следовало, ответил Сократу Гиппократ, будто обрадовался, что с кем-то приключилась эта болезнь.

— А если выпадают волосы на голове и человек, подобно мне, становится лысым — это тоже признак болезни? — задал новый вопрос Сократ.

— Несомненно, Сократ.

— А если человек начинает плохо видеть и у него слезятся глаза?

— Это тоже болезнь. — Гиппократ сошёл с ложа и теперь стоял, повернувшись к Сократу, готовый отвечать и на другие его вопросы.

— А если человек слабеет и у него становится дряблым тело — это болезнь? — развеселился чему-то Сократ и, посмеиваясь, приподнялся на ложе, обмахиваясь снятым с головы фиалковым венком.

— Ты намерен перечислить все болезни? — тоже повеселел Гиппократ.

— Нет. Но твой вопрос — это твой ответ: слабость и дряблость тела — болезнь. Так?

— Так, — согласился Гиппократ.

— Болят суставы...

— Болезнь, — не дав Сократу закончить вопрос, ответил Гиппократ.

— Человеку трудно разогнуться в пояснице...

— Болезнь...

— Он кашляет и худеет...

— Болезнь. Будет ли конец твоим вопросам? — спросил Гиппократ.

— А вот и конец, последний вопрос: от всех этих болезней человека можно излечить?

— Можно.

— Очень хорошо! — Сократ захлопал в ладоши, другие последовали его примеру, полагая, вероятно, что все эти аплодисменты — в похвалу Гиппократу, который может избавить человека от всех перечисленных Сократом недугов. Сократ, перестав хлопать, сказал: — Я перечислил те болячки, которыми сопровождается наступление старости: выпадают зубы, слепнут глаза, человек лысеет, тело его слабеет и дрябнет, болят суставы и ломит поясницу... Станешь ли ты утверждать, Гиппократ, что это не так?

— Да, это так, — согласился Гиппократ, уже догадываясь, какую ловушку подготовил для него этот пучеглазый и курносый философ.

— Ты сказал, — продолжил Сократ, — что можешь избавить человека от всех перечисленных мною болезней. Сказал?

— Сказал.

— Стало быть, ты можешь излечить человека от старости. А тот, кто может излечить человека от старости, может, очевидно, избавить его от смерти вообще — сделать вечно молодым и вечно здоровым. Ты можешь это, Гиппократ? Если не можешь, то ты солгал нам, говоря, что перечисленные мною болезни отступают перед твоим врачебным искусством, и, значит, ты плохой лекарь. Если же можешь победить их, то ты бог, потому что тебе по силам подарить человеку вечную жизнь. Когда ты спустишься с Олимпа, Гиппократ, и не Асклепий ли твоё настоящее имя?

— Ах, Сократ, — сказала Аспасия, идя на выручку Гиппократу, — ты смутил своими вопросами нашего дорогого гостя, а мы-то думали, что ты хочешь открыть его нам во всеоружии врачебного искусства. Ты ведь и сам знаешь, что многие болезни излечимы, а старость и смерть неминуемы и что старость — это не болезнь, хоть и сопровождается всякими болячками.

— А из ответов Гиппократа следовало, что старость — всего лишь болезнь, — возразил Аспасии Сократ, — и что он может избавить нас от неё, если говорил правду. Пусть сам ответит.

— Пусть сам ответит, — поддержал Сократа Перикл: кажется, он больше других был доволен тем, что Сократ поставил Гиппократа, этого молодого красавца, который весь вечер только тем и занят, что пялит глаза на Аспасию, в затруднительное положение.

Гиппократ, к радости Аспасии, — она любила Гиппократа, как и всех, кто был в этот вечер в Перикловом саду, — легко вышел из затруднения:

— Я не лгал, но я и не бог, — сказал Гиппократ. — Всё, что создано богами, имеет в этом мире предел. Беспредельно лишь могущество богов. Самим законом творения победам медицины над болезнями и смертью поставлена преграда. Эта преграда — старость и, значит, время жизни. Нет лекарств против времени. Есть лекарства против нарушений природы человека. Мы лечим, содействуя природе, а не вопреки ей. Жизнь коротка — это установление природы, но и не должна быть короче этого установления. Путь постижения искусства врачевания, к сожалению, долог и недоступен каждому человеку. Случайные удачи на этом пути возможны, опыт зачастую бывает обманчивым, а выводы неправомерными. Кто намерен врачевать, должен всецело отдаться постижению искусства врачевания и не может жить другой жизнью, какая предназначена большинству людей. Но и богом асклепиад не станет: Зевс потому и убил молнией Асклепия, что тот пытался оживить мёртвых. Смерть — предел всему, чтобы не загромождать мир старыми творениями, ведь боги творят новые постоянно. Да и Хирона нет в живых — только он знал секрет воскрешения из мёртвых, который открыл Асклепию.

Никто не стал спрашивать Гиппократа, что случилось с кентавром Хироном, сыном Кроноса и Фелиры, наставником Ахилла, Ясона, Феникса и Асклепия, — все знали, что его случайно поразил во время охоты ядовитой стрелой Геракл. Смерть настигает живых не только неизбежно, но и случайно. Случай — это помощник неизбежного, со случаем можно бороться. Асклепиады — борцы со случайным.

Мудрый человек не боится смерти. И всё же жаль умирать: жаль покидать любимых, друзей, жаль оставлять незавершённым дело, расставаться со всем, что дорого и прекрасно на земле. Тем более жаль, что впереди — неведомое: быть может, Ничто, как сон без сновидений, а может быть, и обещанные древними преданиями Острова Блаженных, где обитают великие и прекрасные души, купаясь в блаженстве. А ещё можно предположить, что между Ничто и Островами Блаженных — вечные скитания между отчаянием и надеждами, без жизни, без действия, в одних лишь мечтаниях.

Всех постигнет эта участь — смерть: и великого Перикла, её любимого, её единственного, славу и надежду Афин; и Фидия, создавшего в Олимпии образ Зевса, его величественное изваяние из золота и слоновой кости, которое, говорят, одобрил сам Зевс, уничтожив молнией все инструменты Фидия, когда скульптура была уже готова. Эта печальная участь постигнет и других: великого поэта Софокла, славных мудрецов и наставников Анаксагора, Протагора, летописца мира Геродота, строителей самого прекрасного в Элладе храма Иктина и Калликрата, милого пучеглазого спорщика и друга Сократа.

Перикла убьёт чума, Сократа — яд, Фидий погибнет в тюрьме, Протагор и Анаксагор умрут в изгнании, Иктин похоронит Калликрата и завершит Парфенон, Софокл переживёт многих — Перикла, Фидия, Протагора, Анаксагора, Иктина, Калликрата, Геродота, Полигнота, Продика... Не переживёт лишь Сократа и её, Аспасию.

Ничего этого Аспасия, конечно, не знала и не могла знать, но мысль о неизбежной, поздно или рано, гибели всех была так горька, что глаза её наполнились слезами. Увидев это, Перикл сказал, обращаясь к Гиппократу:

— Ты вверг нас своими словами в печаль, Гиппократ. Конечно, и в начале пути человек думает о его конце, иначе он не отправится в путь. Но, решив однажды идти, не следует останавливаться — ведь возвратиться не удастся. У египтян, Геродот это подтвердит, есть обычай напоминать пирующим о смерти, но лишь с тем, чтобы веселье пирующих было ещё больше. Веселись в час веселья, а печаль не заставит себя ждать. Мы, не сговариваясь, соблюли нынче этот египетский обычай, заговорив о смерти посреди веселья, напомнив друг другу о ней. Но вот уже напомнили — и довольно. Выпьем за радость бодрой и деятельной жизни, где неизбежность смерти не смущает сердце!

— Как ты постигаешь образы богов, Фидий? — спросил Протагор. — Ведь не станешь же ты утверждать, что видел Зевса, Афину, Аполлона и других богов, которых ты изваял? Скажи нам, ты видел кого-нибудь из них?

— Нет, не видел, — ответил Фидий.

— И создал их статуи. Как? Боги, говорят, творцы людей, а тебя называют творцом богов. Не боишься, что боги, услышав это, накажут тебя?

— Протагор, ты задал Фидию уже несколько вопросов, позволив ему ответить лишь на один: видел ли он богов. Фидий ответил, что не видел, и ты остался доволен этим. А если бы он сказал, что видел их? Что тогда сказал бы ты? — спросила Аспасия.

— Я сказал бы, что Фидий говорит неправду, потому что видеть богов невозможно — уже много сотен лет они не спускаются с Олимпа, не являются людям. Стало быть, и статуи Фидия нельзя назвать статуями богов! В лучшем случае, думаю, они изображают натурщиц и натурщиков с добавлением некоторой фантазии самого Фидия. Если это не так, пусть Фидий докажет нам. Боюсь, однако, что это ему не удастся: ведь он уже сказал, что не видел богов. Ты сказал это, Фидий? — В голосе Протагора зазвучали торжествующие ноты.

— Да, я сказал, — шумно вздохнул Фидий: оставить выпад Протагора без ответа он не мог — обвинение было чрезмерным, перечёркивало все его труды, да и саму жизнь, кажется, — а отвечать ему не хотелось: и вина уже было много выпито, и время было позднее. Но не ответить он не мог.

— Теперь я задам тебе несколько вопросов, Протагор, — сказал Фидий, приободрившись и приподнявшись на ложе. — Ответь мне, правда ли то, что Зевс создал людей похожими на богов?

— Говорят, — усмехнулся в ответ Протагор.

— Стало быть, ты согласен. Теперь скажи, всё ли самое главное отражено на лице человека? Не случается ли так, что люди похожи друг на друга лицом, а в жизни совсем разные?

— Случается, — ответил Протагор. — Чаще с близнецами, иногда же бывают двойники. У Ликурга, говорят, был двойник, но совершенно глупый и никчёмный человек.

— Очень хорошо. Значит, не всё отражается на лице. Сила, ум, мужество, доброта, справедливость человека проявляются не в одном лишь выражении лица. Вот ты, например, умён и хорош собой, Протагор, а Сократ тоже умён, но никто не скажет, что он хорош собой.

— Я не просто хорош, я совершенен, — сказал Сократ, развеселив всех. — Я смогу это доказать.

— Пусть Протагор и Фидий сначала закончат свой спор, — попросила Сократа Аспасия.

— Пусть. И мне интересно узнать, как будет посрамлён Протагор, — сказал Сократ: он просто не мог не уязвить Протагора, поскольку не соглашался с ним в главном, в том, что есть истина и что есть мнение.

— Продолжай, — предложила Фидию Аспасия, довольная тем, что ей всё ещё удаётся управлять беседой этих в общем-то неуправляемых людей, для которых свобода и убеждение — единственные руководители.

— Теперь скажи мне, Протагор, — продолжил Фидий, — правда ли то, что люди хоть и похожи на богов, но не так совершенны, как боги?

— Разумеется! — хохотнул в ответ Протагор. — Афродитой может быть только Афродита, а все прочие женщины — в лучшем случае лишь жрицы её.

— Значит, у женщин и Афродиты разные степени совершенства?

— Очень разные.

— Но и среди земных женщин есть менее совершенные, скажем, менее прекрасные и более прекрасные, так? — спросил Фидий.

— Так, — ответил Протагор, позёвывая, показывая тем, что Фидий его уже утомил своими вопросами.

— А как ты думаешь, есть предел земному совершенству, земной красоте, силе, уму, мужеству, благородству, могуществу и всем другим добрым качествам? — Зевки Протагора нисколько не смутили Фидия.

— Есть, есть, — махнул рукой Протагор, дескать, получай то, что тебе надо, не жалко. — Предел прозрачности воды — прозрачность воздуха, предел яркости света — яркость солнца. Это школьные истины.

— Хорошо. Тогда в этом же ряду, в продолжение этого ряда: предел совершенства человека — совершенство бога. Не правда ли? — спросил Фидий.

— Да. И что?

— Только то, что бог — есть предел человека, предел его красоты, силы, ума, доброты, могущества и всего другого, о чём мы уже говорили. В моих статуях я добиваюсь предела человеческого совершенства — так получаются изваяния богов. Кстати, если это и не боги, в существовании которых ты сомневаешься, то изобразить предел совершенства человека, его идеал — тоже не так уж плохо, не правда ли?

— Всё-таки выкарабкался, — добродушно рассмеялся Протагор. — Я давно уже заметил, что двое умных людей в споре перебрасывают друг другу победу, как мяч в игре, вот почему эта игра так занимательна. Бог — это предел воображаемого человеческого совершенства. Кажется, ни для людей, ни для богов не обидно. Поздравляю, Фидий. Пусть таким совершенством будет блистать твоя Афина. Но хочу привлечь твоё внимание к совершенству, которое уже воплощено в одной из земных женщин. — Он посмотрел на Аспасию и добавил: — Эта женщина — наша божественная хозяйка. Вспомни, что сказал у Гомера Одиссей об Эвриале: «Ты обладаешь столь совершенной красотой, что сам бог не мог бы быть иным».

Самое плохое, что можно сказать о богах, это то, что их нет, что они не существуют и никогда не существовали, что люди придумали богов по своему невежеству, себе на страх и в утешение и часто видят проявление божественной силы там, где нет ничего, кроме сил природы — сил земли, воды, огня, воздуха и небесных светил, которые тоже суть соединения земли, воды, воздуха и огня. И нет, кажется, ничего страшнее для афинянина, чем услышать это — что богов нет, что боги придуманы, а то, что мы принимаем за богов — лишь силы природы. Правда, сам он иногда так и думает — как Анаксагор, например, или Протагор, или Продик, — но слышать это от других не желает, а услышав, осудит и не простит. Себя простит, потому что в грех неверия он впадает лишь иногда, один, но не хочет, чтобы в этот грех впало всё общество и навсегда — тогда и мораль и законы ничем не будут освящены и, значит, ни для кого не будут обязательными. Боги мудры и всесильны, они освящают мораль общества и законы государства. Только этим общество и государство крепки. Иначе — гибель всего доброго и справедливого.

Совет Пятисот не начинает работу без жертвоприношения богам, ораторы не начинают свою речь на Пниксе без воззвания к богам-покровителям Афин, богами освящены все законы, все договоры, монеты, гири, таблицы мер, в храмах хранится всё богатство государства, суд над всяким злом осуществляется от имени богов, хвала за доброе возносится богам, в их руках свобода, жизнь и смерть афинян. Кто верит в отеческих богов, тот патриот. Эту веру афинянам завещали их предки, и поэтому она верна, надёжна, не нуждается ни в каких иных доказательствах и не подвержена никаким сомнениям философов, которые часто судят не о богах, а о возможности их познания. Философы рассуждают, а боги живут и действуют. С богами жить спокойно, они наказывают нечестивцев, но всегда защищают людей добрых и справедливых. Отнесёшь пирог Асклепию — и выздоровеешь, если болен; сделаешь возлияние Зевсу — и победишь в битве, если ты воин; сплетёшь венок для нимф — и они помогут тебе в твоих житейских делах. Боги — это ставшие таковыми предки народа, услужившие добром народу и верховным богам Олимпа, они трудятся для этого и теперь. Чем больше жертв приносится божеству, тем надёжнее оно защищает жертвователя, становится его должником. Рассуждения философов и поэтов о том, есть ли боги, тешат богов, развращают афинян, колеблют устои государства. Стало быть, философы и поэты не столько вредят богам — против богов все бессильны, — сколько афинянам: развращённые поэтами и философами афиняне отвращают свой взор от богов, не приносят на их алтари жертвенных животных, цветы и плоды земли, нарушают обычаи, меняют привычное течение жизни, накликают бедствия, превращают богов-покровителей в неумолимых врагов.

— В существование богов следует верить, — повторила Аспасия, — потому что это полезно для народа и государства. К тому же мы не можем ни опровергнуть, ни доказать их существования. Одно достоверно: нас терзают сомнения. А раз это так, то вот что должен признать для себя обязательным мудрец: приносить жертвы богам и обращаться к ним с молитвами на всякий случай. Вот такую хорошую молитву на всякий случай придумал для меня Сократ: «Зевс, даруй нам истинные блага, просим ли мы их или нет, и отвращай от нас зло, даже когда мы домогаемся его. Посылай нам то, что ты считаешь хорошим для нас, потому что ты лучше нас знаешь, что для нас полезно и приятно». Молиться же нужно молча.

Весь вечер что-то тревожило Аспасию, душевное беспокойство накатывалось на неё волнами, она не могла понять, что это, пока не заспорили о богах Протагор и Фидий. В какой-то момент она вдруг поняла, что беспокойство её вызвано слишком вольными суждениями её гостей о богах, что тут кроется опасность для всех быть обвинёнными врагами в оскорблении и даже в непризнании отечественных богов. Такое обвинение, как правило, заканчивается изгнанием из Афин — это в лучшем случае, в худшем — смертной казнью. Оскорбление или непризнание отечественных богов приравнивается к предательству Афин, к посягательству на их свободу и безопасность. А если такое обвинение выдвигается против приезжего, метека — чужеземца, то на него ложится ещё и подозрение в злонамеренности, в том, что он заслан в Афины враждебным государством с коварными целями — подрывать изнутри устои афинской государственности. А её гости — едва ли не в большинстве чужеземцы, кроме Сократа, Софокла, Иктина, Калликрата и, конечно, самого Перикла: Фидий — из Олимпии, Протагор — из Абдеры, Продик — с Кеоса, Геродот — из Галикарнаса, Анаксагор — из Клазомен, Гиппократ — из Коса, Полигнот — с Фасоса, правда, за свои услуги он получил афинское гражданство, законность которого после известного указа Перикла о гражданстве сомнительна; да и сама она, Аспасия, — милетянка. Ах, какой заговор тут можно обнаружить против Афин — и даже против Перикла, — если только захотеть, если только Фукидиду придёт это в голову, если найдётся, лживый доносчик — все доносчики лживы — или лживый обвинитель.

Вот из чего возникла тревога в душе Аспасии и не отпускала её весь вечер, вернее, всю ночь — ведь пировала она с гостями до рассвета, как в прежние времена.

Утро, как обычно в это время года, было тихое, с росой, сверкающей драгоценными камнями на листьях деревьев, на цветах и траве, с пением птиц — особенно старались бесстрашные овсянки и важные, солнцелюбивые скворцы. И ни одного облака, чистая бирюза, только над Гиметтой повисла лента тумана, оранжевая и розовая в лучах юного солнца.

Гости разошлись на рассвете, теперь светало рано — дневной час был почти вдвое длиннее ночного и на столько же день длиннее ночи. Так что у Аспасии и Перикла после ухода гостей ещё осталось время для сна, а вернее, для любовных ласк — Перикл так любил Аспасию, что не мог уснуть рядом с ней, всё обнимал и целовал её, пока она не уходила. Он и теперь, после бурных и страстных минут любовной близости, не спал, был нежен с нею, гладил и целовал её руки, плечи, груди, она отвечала ему тем же, шепча слова, предназначенные только для него, единственного, любимого, желанного, нежного, сладкого, неуёмного, страстного.

Они уснули и проснулись одновременно, так что никто не видел друг друга спящим.

— Я счастлив, что ты не ушла, — сказал Аспасии Перикл.

— Ия счастлива, что ты рядом со мной, — ответила Аспасия.

Солнце уже освещало стену их спальни, проникнув через кроны деревьев и ажурные решётки окон, отражаясь зелёными и красными лучиками от камешков-самоцветов, которыми были разукрашены сказочные птицы и цветы, нарисованные на стене.

— Мне пора, — со вздохом сказал Перикл: ему не хотелось расставаться с Аспасией. — Сегодня возвратившийся из Спарты Кимон будет отчитываться на Совете о переговорах, это очень важно.

— Конечно, это очень важно, — тоже вздохнула Аспасия: и ей не хотелось отпускать мужа, да ведь нельзя было не отпустить — Кимон привёз из Спарты мирный договор, оглашение которого так ждут все афиняне. — Кимон постарался, это победа... Но заметь, это не твоя победа, — сказала она, помолчав. — Все станут говорить: «Кимон привёз нам мир», о тебе же, думаю, не вспомнят при этом, хотя ты поручил переговоры Кимону. Впрочем, не в этом дело, дело в другом: старый вождь олигархов, тесть Фукидида, снова на вершине успеха, как после победы при Эвримедонте. Фукидид и все твои противники-аристократы очень обрадуются такому возвращению Кимона, возвращению со славой. И не возглавит ли Кимон поход против тебя? А Каллия, шурина Кимона, ты послал в Сузы для переговоров с персами. Если и Каллий вернётся с мирным договором, славы Кимону только прибавится — скажут: «Вот какие славные родственники у Кимона».

Перикл, собравшийся уже было уходить и остановившийся у двери, когда Аспасия заговорила о Кимоне, вернулся к ложу, присел на край и терпеливо дослушал Аспасию до конца. Такое происходит уже не впервые — когда Аспасия как бы упреждает его мысли, которые уже родились, но ещё не до конца оформились и окрепли. Она одевает их в слова, нанизывает слова на нить мыслей, как нанизывают на шёлковый шнурок бусинки, предлагает ему готовые суждения, как готовые ожерелья.

— Захочет ли Кимон взяться за старое, не знаю, — продолжала между тем Аспасия. — Он сослужил добрую службу Афинам, чтобы вернуть прежнюю любовь, загладить вину. Это понятно. Возможно, что большего он и не хотел. Но народ с трудом верит в благородство великих, станет льстить ему и проситься под его знамя: дескать, ты — славный, ты веди нас, веди против Перикла. Против кого же ещё он может повести афинян, ведь это твоими стараниями, Перикл, Кимон был изгнан из Афин.

С тем, что говорила Аспасия, нельзя было не согласиться, а он и согласился, спросил:

— И что ты предлагаешь? Снова изгнать Кимона? Но за что?

Он ошибся, полагая, что Аспасия хочет предложить ему именно это — изгнание Кимона.

— Нет, нет, — сказала она, обнимая Перикла. — Не следует изгонять Кимона. Кимон — герой. Он много веселился, много трудился и много страдал. Если кто и заслуживает изгнания, так это Фукидид, который готов обрушить на тебя горы лжи и ненависти. Кимон же готов и дальше доказывать свою любовь Афинам. Предоставь ему такую возможность, найди для него достойное дело. Это будет и справедливо и полезно. Не дай, чтобы Фукидид и олигархи совратили Кимона. Окажи Кимону новое доверие — и твоё благородство превзойдёт в глазах афинян любой новый подвиг Кимона.

Перикл должен был согласиться, что такой поворот в его отношении к Кимону не приходил ему на ум — тут Аспасия не просто опередила его, она подсказала ему блистательный ход, придуманный, кажется, не теперь.

— О каком новом доверии Кимону ты говоришь? — спросил Перикл, тщетно ища в душе слова, которые могли бы стать ответом Аспасии.

Он очень удивился, когда Аспасия заговорила вдруг не о Кимоне, а о Каллии, будто не слышала, о чём он спросил её.

— Каллию в Сузах сейчас очень трудно, думаю, — сказала Аспасия. — Попытка нанести удар персам в Египте закончилась поражением, ты это знаешь и не можешь отрицать. Я вспомнила об этом не для того, чтобы досадить тебе, а чтобы подкрепить свою мысль: Каллию в Сузах тяжело вести переговоры о выгодном для нас мире, потому что Артаксеркс почувствовал вдруг нашу слабость, потому что его всё ещё вдохновляют победы в Египте, и он не идёт на уступки, не соглашается с нашими требованиями. Я не знаю точно, так ли это, но думаю, что так. Нет ли на этот счёт вестей от Каллия?

— Есть, — ответил Перикл. — Ты словно прочла его письмо, которое пришло вчера. Но почему ты заговорила о Каллии? Ведь мы говорили о Кимоне. Не потому, надеюсь, что Каллий — шурин Кимона.

— Не потому, — засмеялась Аспасия и поцеловала Перикла в щёку. — Я думаю, что Каллию надо помочь. И эта помощь должна заключаться в том, чтобы ударить по персам и нанести им поражение, показав нашу мощь. Тогда персы сразу же станут сговорчивее.

— Ты права, это помогло бы Каллию, — согласился Перикл и хлопнул себя ладонью по лбу. — Я догадался, при чём здесь Кимон, — сказал он, обрадовавшись своей догадке. — Ты хочешь, чтобы удар персам нанёс Кимон, которому это всегда удавалось? Верно?!

— Верно. — Аспасия крепко обняла Перикла. — Пошли Кимона с флотом на Кипр, пусть он выбьет оттуда персов. Он это сделает, уверяю тебя. А флот наш к этому готов: он умеет штурмовать острова.

— Да, — сказал Перикл. — Будь ты мужчиной, тебя следовало бы избрать стратегом. Так, пожалуй, и поступим: дадим Кимону двести триер и отправим его на Кипр, пусть выбьет персов, пусть поможет Каллию.

— Но главным образом — афинянам, — добавила Аспасия. — И тебе, мой Перикл.

«Должно быть, я старею, — с тревогой подумал Перикл, — и моя мысль работает не так быстро, как прежде. Вот и Аспасия опередила меня, найдя блестящее решение. Впрочем, сама ли она нашла его? Не друзья ли подсказали ей, как нужно поступить с Кимоном и Каллием? Несомненно, они. И, стало быть, это решение я как бы сам заказал им, позволив Аспасии собирать их вокруг себя и вместе с ней обсуждать мои проблемы! Мои друзья — мой совет, которым руководит Аспасия, этим десятком самых мудрых голов в Афинах. Я позволил их собрать, открыть для них мой дом, сделать их моими сторонниками. Не в этом ли заключается и моя мудрость? Друзья мои мудры, но ещё большая мудрость в том, что я сделал мудрых моими друзьями. Вот блестящая мысль: сделай мудрых своими друзьями — и ты превзойдёшь в мудрости всех мудрецов».

Эта мысль развеселила Перикла и прогнала все другие, грустные мысли.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Прорицатель Астифил переселился в Пирей из Луканин, что в Великой Греции, откуда его изгнали за то, что все его предсказания были плохими да к тому же сбывались. А сбывались они потому, что он был не только прорицателем, но и колдуном, призывал своими чарами зло на сограждан. По этой причине пирейцы и афиняне обращались к Астифилу за прорицаниями крайне редко, на это решались самые смелые, самые бесстрашные, готовые противостоять любым чёрным силам. Таким был Кимон. И поэтому, когда в канун отплытия на Кипр ему приснилась собака, которая лаяла на него и говорила при этом человеческим языком: «Поспешай, поспешай на Кипр, это будет на радость мне и моим щенятам!» — он обратился за толкованием сна к прорицателю Астифилу. Астифил ужаснулся, выслушав Кимона, побледнел и затрясся: сон предвещал Кимону смерть — самое худшее из всего, что случается с человеком.

— Говори, говори! — настоял Кимон.

— Лучше бы мне самому умереть, — заплакал Астифил.

— Значит, смерть? — рассудил Кимон.

— Смерть, — признался Астифил и растолковал: — Лающая на человека собака — это враг. Чего может желать твой враг, Кимон? Самое лучшее для него — это твоя смерть. А то, что собака не только лаяла, но и говорила, показывает, кто твой смертельный враг — это персы, которые лают, и греки-наёмники, которые говорят, таково войско Артаксеркса — смесь варваров и греков-наёмников. Вспомни про Фемистокла. Говорят, что Фемистокл, пригревшийся под крылом Артаксеркса, собирает войско против Афин.

— Значит, смерть, — мрачно повторил Кимон. Прежде при слове смерть он дерзко улыбался, а теперь — должно быть, старость тому виной — стал темнее грозовой тучи.

Астифил не решился подтвердить своё предсказание, лишь посоветовал Кимону:

— Принесём жертву Дионису, который насылает безумие на врагов и карает смертью.

Кимон так и сделал — принёс в жертву Дионису молодого бычка. Когда жрец заколол бычка и кровь, стекая с жертвенника, образовала на земле красную лужу, к ней устремились муравьи, стали хватать сгустки крови и переносить их к ногам Кимона, облепив ими его пальцы. Кимон не сразу заметил это, а когда увидел, что пальцы его ног в жертвенной крови, подозвал жреца. Жрец посмотрел на кровь и показал ему печень бычка, у которой не оказалось верхней части, предвещавшей удачу. Не будет удачи, и земля станет кровью — это то же самое, что и сон, истолкованный Астифилом: смерть.

— Дионис! Помоги мне! — попросил бога Кимон. — Гоплиты на кораблях и дует попутный ветер — отказаться от похода уже нельзя, поздно.

Флот под командованием Кимона ушёл из Пирея в тот же день.

Дионис выполнил просьбу Кимона — наслал безумие на его врага: Фемистокл, узнав, что Кимон двинул свой флот на Кипр и что он, Фемистокл, по обещанию, данному Артаксерксу, должен немедленно выступить против Кимона, против своих соотечественников, покончил с собой, чтобы не умереть позорной смертью от руки своего старого соперника Кимона, битву с которым он выиграть не смог бы, да и не хотел.

Кимон, приблизившись к Кипру, разбил вышедший ему навстречу флот Артаксеркса, состоявший из финикийских и киликийских кораблей, высадил гоплитов на остров и покорил несколько городов. Это открыло ему путь на Египет, путь к новым победам над персами, к великой славе. Подойдя к берегам Ливии, он отправил своих посланцев за оракулом в храм Амона, повелев им узнать, отменяются ли прежние предсказания, данные ему Астифилом и жрецом Диониса. Оракул не стал слушать послов Кимона, а сразу же приказал им вернуться в свой лагерь, сказав, что Кимон уже находится в свите Амона. Это означало, что Кимон уже умер. Послы отправились обратно и, прибыв в лагерь афинян, находившийся у стен Кития на Кипре, узнали, что полководец умер от старой раны в тот самый день, когда они вошли с вопросом к оракулу бога Амона. Вместе с известием о смерти Кимона они получили приказ никому не рассказывать о случившемся несчастье — это был приказ самого Кимона, который он отдал перед кончиной. Тридцать дней войска не знали, что с ними уже нет их славного полководца, не знали об этом и враги. Афиняне вернулись домой с победой и лишь тогда увидели, что триера Кимона доставила в Пирей его гроб. Кимона похоронили с великими почестями. Он заслужил эти почести не только тем, что его флот разгромил персов на Кипре и в Египте, но главным образом тем, что поставил точку в войне с персами, длившейся пятьдесят лет: Артаксеркс, узнав о поражении своих войск на Кипре и в Египте, подписал с Каллием мирный договор, по которому отказался от всех ионийских владений, предоставив полную независимость островам и городам Хиосу, Самосу, Эритрее, Теосу, Колофону, Эфесу, Приене, Милету, Фокее, Клазоменам, Лебедосу и Миунту. Кроме того, по этому договору персидскому флоту в течение пятидесяти лет запрещалось появляться в Эгейском море. Договор о мире с Персией заключил Каллий, но все стали называть его Кимоновым. Так и говорили: Кимонов мир.

А первым эти слова — Кимонов мир — произнёс Перикл на могиле полководца. Это было тем более справедливо, что Кимоном ещё до похода на Кипр был заключён мир со Спартой. Мир со Спартой и мир с Персией — это полный мир, желанный и радостный. Праздник для Афин, какого ещё не было. Праздник, которым афиняне обязаны Каллию, Кимону, но прежде всего — Периклу. И, наверное, самим себе. В лице Перикла, конечно. Он их вождь, он их разум, он их главный стратег. Да здравствует славный Перикл!

— Теперь пора, — сказала Аспасия Периклу. — Сделай для афинян что-нибудь такое, чего не было никогда. Победы были прежде, и мир был. Это не ново. Подари афинянам небывалое.

— Небывалое? Что это может быть? Как придумать небывалое? Если чего-то никогда не было, то и придумать это невозможно. Всё мыслимое уже было — так говорит Анаксагор.

— Анаксагор? А что думают об этом другие? Давай позовём наших друзей и спросим у них, можно ли придумать небывалое, — предложила Аспасия.

— Позови, — согласился Перикл.

Вечер был дождливый, и потому на этот раз, против обыкновения, гости собрались не в саду, а в андроне, на мужской половине дома, в большой комнате, три двери которой выходили на широкий балкон перистиля, защищённый от дождя — и от солнца — навесом. Гости, таким образом, могли находиться и в комнате, и на балконе, не чувствуя при этом, что они разделены — двери были широкие, а пологи, закрывавшие их, подняты. Дождик сеял тихий, тёплый, так что никто из гостей, даже из тех, кому досталось место на балконе, не мог пожаловаться на холод или какое-либо другое неудобство. Только юный Лисикл, сын знатного скототорговца, приглашённый в дом Перикла впервые, бродил от ложа к ложу, присаживаясь то к одному, то к другому гостю, будто у него не было своего ложа, будто Аспасия забыла предложить ему место, и он теперь своим блужданием напоминал ей о себе, пытаясь обратить внимание хозяйки.

— Кто этот юноша? — спросил у Сократа Софокл. — Прежде я его здесь не видел.

— Никто его здесь не видел прежде, — ответил Сократ, не скрывая раздражения. — Это сынок скототорговца Кресфонта. Мальчишка чем-то понравился Аспасии. Правда, он недурен собой — тут не возразишь, но говорят, нагл и глуп. Впрочем, Аспасия считает, что это не так, что он многого достигнет, если образовать его ум... Смотри, смотри, как он таращит на неё глаза. Наверное, влюблён. Ох эти женщины, — покачал головой Сократ, — всё-то им неймётся, всё-то им красавцев подавай...

— Мир — это тоска! — громко заявил между тем, ораторствуя, Протагор. — Жизнь без событий — это бездарное времяпрепровождение. Надо насыщать ими жизнь, как наш Софокл насыщает драмы действиями. Самое большое событие в жизни народа — это война, битвы, поражения и победы. Тогда рождаются герои, тогда мы обнаруживаем трусов, тогда горе и радость сменяют друг друга, как сладкое и горькое, как горячее и холодное, как мучительная жажда и утоление жажды этим прекрасным вином. — Протагор поднял кубок, и тут Анаксагор прервал его вопросом:

— Стало быть, ты против мира, Протагор?

— Да! — ответил тот и как-то странно мотнул головой, отчего многие подумали, что Протагор пьян. — Да! — произнёс он громче. — Я против мира, когда ничего не происходит, когда нет борьбы и волнений. — Рука Протагора при этом дрогнула — и вино из чаши пролилось ему на голову, вызвав весёлый смех гостей. — Вот! — сказал он, утираясь подушкой. — Вот единственное событие, которое возможно...

— Мир — это возможность трудиться и в труде создавать великое или значительное, — возразил Протагору Перикл. — Мир — это праздники, торжества, радость, отсутствие страданий, наслаждение спокойным досугом, любовью, общением с друзьями, это долгая, обеспеченная жизнь, путешествия. Я удивлюсь, если ты не согласишься с этим, Протагор!

— Я соглашусь, — ответил Протагор, и теперь все убедились, что он действительно опьянел: произнеся эти слова, он откинулся на подушки и тут же захрапел.

Юноша Лисикл, желая услужить хозяевам дома, и прежде всего Аспасии, подбежал к Протагору и стал его тормошить, требуя, чтобы тот проснулся.

— Оставь его в покое, Лисикл, — сказала юноше Аспасия без всякого осуждения в голосе, скорее даже с некоторой нежностью, как говорят матери расшалившимся детям. — Пусть Протагор поспит, Лисикл. — Она дважды произнесла имя Лисикла, и ей это, кажется, понравилось, но, может быть, она делала это только для того, чтобы гости узнали и запомнили имя юноши.

Самую мудрую мысль высказал Фидий, с чем сразу же согласились хозяева дома, да и другие поддержали его. Фидий сказал, что преимущества мира должен почувствовать каждый афинянин, что мир просто обязан сказаться на благополучии граждан, что богатство и могущество Афин — это богатство и прочность очага каждого человека.

— Запомним, что предложил Фидий, — сказала Периклу Аспасия, сидевшая, как всегда, на ложе мужа, сказала тихо, не для всех. — Улучшить жизнь всех афинян, взять да и улучшить вдруг — вот, кажется, небывалое. То-то Фукидид взовьётся от злости.

— Раздать афинянам деньги из казны? — спросил Перикл. — Это можно сделать, но только один раз, ну два раза, три. Скажем, раз в год.

— А раз в день?

— Как?! Тогда никаких денег не хватит. Впрочем, я подумаю.

Этот разговор Перикл и Аспасия продолжили после того, как гости разошлись. И вот к какому решению пришёл Перикл: надо не просто раздавать афинянам деньги из общей казны, а платить им за службу, какая только существует в Афинах: пританам — за участие в Совете Пятисот, гелиастам — за разбирательство судебных дел, стратегам, командирам пехотных отрядов, начальникам конницы, софронистам, воспитателям эфебов, государственному казначею и секретарю Буле, Совета Пятисот — словом, всем, кого афиняне избирали на должность. Но не только избранным, но и назначенным по жребию: архонтам, которых десять и из которых один, первый, архонт-эпоним, председательствует в судах, второй, архонт-царь, отвечает за гимнастические состязания и разбирает дела об оскорблении богов и святынь, третий архонт, полемарх, приносит жертвы богам войны, остальные, фесмофеты, проверяют, соответствуют ли новые законы старым, и разбирают дела о политических преступлениях. По жребию назначаются также астиномы, следящие за порядком в Афинах, агорономы, или рыночные надзиратели, метрономы — они следят, чтобы торговцы не обвешивали и не обсчитывали покупателей, портовые надзиратели, члены коллегии из одиннадцати человек, ведающие тюрьмами и исполнением смертных приговоров, заведующие ремонтом храмов, священнослужители, алофеты — они устраивают всякого рода праздничные процессии и состязания, оподекты, собирающие подати и пошлины, практоры, взыскивающие штрафы, логисты и их помощники, следящие за тем, как исполняют свои обязанности городские чиновники, — словом, все магистраты, кому выпал жребий служить Афинам в течение года.

Всем им Перикл решил назначить ежедневную оплату, а кроме того, раздавать афинянам деньги на посещение театров и оказывать другие вспомоществования, особенно бедным. Только за участие в Народном собрании решено было не платить.

— Присутствие на Собрании — не служба, а святой долг каждого афинянина, — сказал Перикл. — За это — ни обола. Говоришь, Фукидид взовьётся от злости?

— Взовьётся, — ответила Аспасия.

— Охотники любят сбивать птиц на взлёте...

Утро выдалось ясное, но прохладное — трое суток до этого лил дождь, всё остыло — земля, камни, дома, само небо. Лужи на улицах сверкали, как слюда, ветви на деревьях опустились под тяжестью влаги, трава вдоль оград лежала мокрая и тёмная, голоса и стук тележных колёс гулко разносились в застывшем до неподвижности воздухе, птицы радостно щебетали, встречая солнце после утомительных дождливых ночей и дней.

В это утро легко работалось глашатаям: крикнешь в одном конце улицы — и вот твой голос возвращается к тебе эхом с другого конца. И ввысь летит, и в стороны. Глашатаи идут по разным улицам, но слышат друг друга, словно находятся рядом. Сегодня они созывают афинян на Пникс, на Экклесию, Народное собрание. Голос глашатая — как голос божества: ни ослушаться, ни перечить ему никто не имеет права. И не услышать не может: голоса у глашатаев могучие, глухого разбудят, и благозвучные, зовут, не пугают.

— На Пникс, на Экклесию, граждане! Совет созывает Экклесию, Перикл предлагает новый закон!

Перикл — это всегда неожиданность, правда. Не всегда приятная. А афиняне ничего так не любят, как новости. «Если не случается ничего нового, то и жизнь не случается», — говорят они. И готовы охотиться за новостью хоть целый день, с утра до ночи. Тоскуют и видят печальные сны, если охота была неудачной. Радуются и созывают друзей на симпосии, если удастся раздобыть новость — тогда на всю ночь хватит разговоров, иначе — уснут уже после третьей чаши.

— На Пникс, граждане, на Экклесию! — кричат глашатаи, не уставая.

Кто успел открыть с утра лавку или мастерскую, спешно закрывает её. Сони вскакивают с постелей, словно их вдруг окатили холодной водой. Кто сильно проголодался за ночь — ест: на ходу жуёт лепёшки, заедает сыром, кто потерпеливее — собрал еду в узелок, запасся водой или вином. Экклесия длится не один час, и пока говорят ораторы, приятно утолить голод и жажду, перебрасываясь словами с соседями. Переговариваться и угощать соседей в таких случаях просто необходимо — так определяется общее мнение, которое потом надо выражать криками, аплодисментами, свистом или топаньем ног.

Со скрипом и грохотом запираются городские ворота — в дни Экклесий город не принимает ни гостей, ни торговцев и бдительно охраняется на случай неожиданного нападения врагов — так повелось с давних пор.

Одни торопятся, почти бегут на Пникс, другие идут медленно, важно, отчего скифские стрелки, стражники, покрикивают на них, торопят. На Пниксе афинян встречают лексиархи и их помощники, гонят прочь тех, главным образом юнцов, которым ещё рано посещать Экклесию, и чужестранцев, граждан же равномерно распределяют по площади, чтобы все могли видеть и слышать ораторов, ограждают входы на Пникс красными канатами, через которые без разрешения лексиархов никто не смеет переступить ни в ту, ни в другую сторону. А кто нарушит ограждение самовольно, уплатит штраф, после которого будет долго вздыхать и чесать затылок.

Эпистат поднялся на Камень и потребовал тишины. Стало тихо, хотя и не настолько, чтоб было слышно, как, встревоженные большим стечением народа, носятся, крича и рассекая воздух крыльями над Пниксом, чайки и голуби. Это станет слышно потом, в паузах между словами ораторов, когда все замолкают, чтобы не пропустить что-либо важное.

Появился жрец с заколотым поросёнком. Держа тушку за задние ноги, он обошёл всю площадь, заполненную афинянами, орошая землю каплями стекающей крови и повторяя слова привычного заклятия:

— Да будут произнесены речи и приняты решения врагам на горе, афинянам на благо, да оградят наш город от всяких бед отечественные боги.

Перикл стоял у Камня и ждал, когда вернётся жрец и эпистат прокричит: «Начинаем, граждане!»

И вот эта минута пришла — эпистат объявил о начале Экклесии. Гул голосов затих, как откатившаяся волна.

— Перикл, сын Ксантиппа из Холарга предложил, Совет обсудил и выносит на ваш суд закон о вознаграждении всех избранных голосованием и назначенных по жребию афинских магистратов, о зрелищных деньгах и других вспомоществованиях. Совет предлагает одобрить новый закон, но вам решать, граждане, после разъяснений Перикла и выступлений ораторов! — сказал эпистат и уступил место на Камне Периклу.

Сейчас он скажет о небывалом, и, если афиняне одобрят его предложение, наступит другая жизнь: пятьсот пританов, шесть тысяч гелиастов, двести чиновников других рангов, а всего две трети афинских граждан будут регулярно получать вознаграждение за свою службу, да и другие не останутся без вспомоществований. Отныне жизнь афинян станет обеспеченной в такой мере, что никому не придётся охотиться за куском хлеба или глотком вина, у всех появится необходимая пища, одежда, имущество, жильё, свободные граждане станут по-настоящему свободными не только от страха преследования неумеренной власти, но и от нужды. Гарантия от преследования властей — демократия, гарантия от нужды — умелое ведение хозяйства, мощь и богатство государства, Афин, властвующих над всем эллинским миром. Демократия и Афинский союз — источник небывалых благ для афинского народа.

Перикл знал, что и в демократии, и в Афинском союзе не всё так, как хотелось бы: демократия, власть Народного собрания, большинства, ущемляет права тех, кто остаётся в меньшинстве, власть эта часто бывает неразумна и поддаётся уговорам и подкупам вождей то на пользу тебе, то во вред. Афинский союз лишь Афинам обеспечивает приток больших богатств, а всем другим, союзным городам, — только безопасность, которая в условиях длительного мира кажется подарком судьбы, хотя на самом деле всеобщую безопасность ежедневно и ежечасно отстаивают Афины своим могуществом, а оно невозможно без богатства и военной мощи, поддерживаемой постоянно.

Словом, Перикл знал, что благополучие на афинской чаше весов уравновешивается тяготами на чаше других городов, что канву могучего белого паруса афинского корабля составляют чёрные нити. Но такова судьба — Ананке. Канву из паруса не вынуть, если не распустить весь парус. Но тогда — остановка, равносильная гибели, ибо море неспокойно... Он же хочет сделать афинянам небывалый и лучший подарок, на какой только способен.

— Мы не так богаты, афиняне, чтобы, служа народу и городу, оставляя без ухода своё хозяйство, дом и семью, когда того требует честное служение общему делу, ничего не получать взамен, кроме благодарности города и осознания того, что ты служишь своему народу, исполняешь священный долг, что тебе, избранному или назначенному по жребию, выпала эта высокая честь, — начал свою речь Перикл, с удовольствием отмечая, что народ слушает его молча, внимательно, что на лицах афинян, устремивших на него глаза, нет печати обычной настороженности, что они оживлены неподдельным интересом и доверием к его словам. — У одних из вас имущество оценивается в талант, у других, которых немного, в десяток талантов, но у большинства — лишь в несколько десятков мин, а то и несколькими минами. Только у Каллия, который привёз нам мир из Персии, да у двух или трёх арендаторов серебряных Лаврийских рудников богатство исчисляется в сто и более талантов. Но не о них речь, а о наших пританах, гелиастах и всех тех, кто избран на должность или назначен по жребию. Я предлагаю всем им назначить вознаграждение за службу. Ежедневное, установленное вами с благодарностью, из государственной казны, которая, афиняне, не оскудеет, потому что мирная жизнь умножает наши богатства. Мы успокоили пелопоннесцев. Персы больше не держат свой флот в Эгейском море, уже нет их гарнизонов в ионийских городах. Мы трудимся и торгуем с большим успехом, чем ранее, и сами распоряжаемся союзной казной.

— По праву наглых захватчиков! — успел выкрикнуть Фукидид, заявив тем самым своё право на следующую речь с Камня.

Народ зашумел — одни с возмущением, другие — в поддержку Фукидида, но эпистат быстро успокоил всех, и Перикл продолжил.

— Нет, — сказал он, возражая Фукидиду. — Не по праву захватчиков, а по праву мудрых распорядителей. Мы, афиняне, заставили персов силой своего оружия и уговорами отказаться от войны. Живя отныне в покое, наши союзники ленятся посылать своих советников к нам, чтобы обсуждать, как лучше распорядиться союзной казной, они перепоручили это нам. Не собирается более союзное собрание — всё по той же причине; и делами, которыми занималось прежде союзное собрание, теперь занимаетесь вы, Народное собрание Афин! Вы управляете казной и союзом, свободно распоряжаетесь союзными суммами и строго следите за исполнением союзного договора.

Фукидид потом скажет: афиняне по вине Перикла не свободно распоряжаются союзной казной, а бесконтрольно; а города, уплачивающие взносы в эту казну, являются уже не союзными городами, а подданными. Афинский флот, построенный на средства союзной казны, держит отныне в повиновении не только персов и Пелопоннес, но и союзные города, афиняне бесцеремонно вмешиваются в управление союзных городов, они свергают там законную власть, когда та становится неугодной им, насаждают демократические режимы и посылают свои гарнизоны. Даже афинские суды начали судить граждан союзных городов за то, что те подговаривают своих соотечественников к отложению от союза с Афинами.

А пока Перикл продолжал:

— Избранным на должность или назначенным по жребию может стать каждый из вас — в этом суть нашей демократии. Все, таким образом, имеют власть над каждым и каждый — над всеми. Звания и должности у нас не распределяются по цензам и не отдаются на откуп одним и тем же лицам. Исключение здесь составляют только военные. Только они имеют право на смерть в бою за нашу свободу. Все граждане призываются к исполнению судейских обязанностей, а суды разбирают всё, что важно для нас.

Афиняне! Народное собрание доступно для всех. Экклесия и только Экклесия назначает должностных лиц государства, издаёт законы, решает вопросы о войне и мире и ведает всеми отношениями с союзниками и врагами. Эту работу облегчают вам на ежедневных обсуждениях пританы. Так станете ли вы возражать, если притану мы станем платить в день по одной драхме?

— Нет! — закричали афиняне. — Не станем!

— Пусть и все другие исполнители вашей воли получают вознаграждения за труд.

— Пусть!

После Перикла говорил Фукидид. И хотя в его словах было много правды, иногда горькой, его слушали плохо, то и дело прерывали криками и свистом. Только один раз, кажется, призадумались немного, когда он сказал:

— Сегодня Афины пляшут на спинах союзников и транжирят их деньги, а завтра союзники будут плясать на спинах афинян и отнимать у них последние крохи. Мы подаём миру дурной пример и будем за то наказаны богами Олимпа, для которых справедливость — главный закон!

Были и другие ораторы, которые не поддерживали Перикла — все из круга Фукидида.

— Он вас покупает! — кричали они, указывая на Перикла. — Он потакает вашей жадности, вашим страстям! Вы страшитесь тирании, а сами сделались тираном мира!

И всё же афиняне поддержали Периклов закон о вознаграждениях: они столь же сильно любили получать подарки, как и выслушивать сплетни. Но ведь это они, а не кто-либо другой, победили персов, усмирили Лакедемон и объединили весь эллинский мир. Они завоевали право на благодарность и на обеспеченную жизнь. Именно таков закон справедливости, установленный богами Олимпа, закон вознаграждения за пролитую кровь, страдания и труды. Впрочем, не забыт и другой закон, закон злых божеств.

Весь этот день Аспасия провела в мастерской Фидия на Акрополе. Она позировала скульптору, лепившему из глины статуэтки-эскизы для будущей Афины Паллады. Аспасия набрасывала на себя различные одежды, надевала шлем, брала в руки меч, щит, становилась то в свет, то в тень, принимала величавые позы богини и старалась придать столь же величавое выражение лицу. Фидий то усаживал её на сколоченный из досок трон, то заставлял опираться на меч или колонну, вырезанную из дерева. Он присыпал белой меловой пудрой её руки и плечи, набрасывал на неё золотистые шёлковые накидки, прикалывал к одеждам многочисленные броши с камнями-самоцветами, расставлял вокруг бронзовые зеркала, заставлял подмастерьев обмахивать её опахалами, чтобы шелка одежды естественно меняли складки. Она то чуть приоткрывала губы, то сжимала челюсти — по команде Фидия, разумеется. Поднимала и сводила на переносице брови, так, что между ними вспухал бугорок, широко открывала и щурила глаза, приподнимала и опускала плечи, иногда разговаривала с Фидием, если он ей позволял. В мастерской шла тем временем и другая работа: с десяток столяров строгали и сверлили деревянные бруски и клинья, отчего приятно пахло хвойной смолой и другой древесиной.

Мастерская Фидия была просторная и высокая — от пола, устланного досками, до потолка было не менее пятидесяти футов: ведь предполагалось, что и статуя Афины, которая будет собрана здесь, поднимется до потолка. Вверху было круглое широкое отверстие, через которое, как и через окна, прорубленные в южной стене, в мастерскую проникали солнечные лучи.

В пристройке к мастерской находились плавильные печи и кузница, откуда доносились удары молотков.

Аспасия спросила Фидия не без кокетства:

— Я хорошо справляюсь?

Он, увлечённый работой над очередной статуэткой, поднял на неё усталые глаза, потряс головой, как бы избавляясь от наваждения, помолчал, припоминая, наверное, о чём она спросила, по эху, оставшемуся в его ушах, и ответил:

— Ты хорошо справляешься. Когда б ты была раз в десять больше ростом, ты ничем не отличалась бы от богини: ни совершенством тела, ни совершенством ума.

— Но воля моя не могла бы повелевать вещами и людьми, как это происходит у богов: что ни пожелают, всё исполняется.

— Кто знает. Если бы вместе с телом увеличить в десять раз волю и ум, всё, возможно, было бы, как у богов. У бога всего много — вот в чём секрет божественной силы. Но ты оставайся так, как есть, — улыбнулся Фидий и отпил из чаши глоток вина — это было кислое вино, сильно разбавленное, для утоления жажды. — Такой ты мне больше нравишься. Да и не только мне, думаю. И чары твои почти божественны — сбывается всё, чего ты пожелаешь... Прислушайся. — Он показал пальцем на дверь. — Всё стучит, всё гудит — работают кузнецы, каменотёсы, скульпторы, визжат пилы, звенит металл, грохочут по камням колеса, визжат полозья, подают команды каменщики, свистят шлифовальные доски.

— Да, я слышу, — сказала Аспасия. — И что?

— Всё это началось с того дня, как ты поднялась на Акрополь. Мы все хотели этого — но было тихо. А ты пришла — и всё задвигалось. Смотри, не я командую строительством, а ты.

— Это воля Перикла.

— И твоя. Воля Перикла в твоих словах. От твоих слов задвигались камни и вспыхнуло пламя в плавильных печах. Я сказал себе: «Только эта женщина должна быть образцом для моей статуи. Потому что эта женщина — сама богиня».

— Ты очень льстишь мне, Фидий, — сказала Аспасия.

— Конечно, льщу. Но кому бы я мог ещё это сказать? Никому. Только тебе. Здесь десятки плотников, гончаров, медников, каменотёсов, красильщиков золота, размягчителей слоновой кости, художников, эмалировщиков, гравёров, скульпторов, каменщиков — все они приветствуют тебя, когда ты поднимаешься на Акрополь, как могли бы приветствовать Афину, как если бы всё, что здесь делается, делалось для тебя. И благодаря тебе.

— Я уже жалею о том, что спросила тебя, хорошо ли я делаю свою работу.

— Ты хорошо делаешь свою работу. Правда, Менон? — спросил Фидий своего помощника, который, пока Фидий лепил фигурки, месил для него глину.

— Это правда, — ответил Менон, маленький и юркий человек с чёрной бородой, за которой пряталось едва ли не всё его лицо. Казалось, будто он облил бороду смолой.

Отвечая Фидию, Менон посмотрел на Аспасию с наглостью, присущей маленьким и неказистым людям, для которых красивые и ладные женщины почти недоступны.

— Это правда, — повторил он, — все приветствуют Аспасию, жену Перикла, нашу богиню. — И облизнулся, будто у него пересохли губы.

— Можно ли будет в статуе Афины узнать меня? — спросила Аспасия, когда Менон вышел из мастерской с чашей для замеса глины.

— Ты узнаешь, — ответил Фидий. — У неё будет твоё лицо, губы, нос, щёки, абрис, линии. Да, ты сможешь узнать себя. Потому что ты знаешь, как я отношусь к тебе: у статуи будет не только твоё лицо, на нём можно будет увидеть моё отношение к тебе — восхищение, преклонение, обожествление. Да, все увидят обожествление — и это не даст им разглядеть тебя. Ты узнаешь себя, другие — нет. Ты спросила об этом, боясь, что и другие узнают тебя?

— Да, — коротко, ответила Аспасия. — И так уж болтают, что ты лепишь Афину, глядя на меня. Тут сходство опасно.

— Я уверен, что, если есть Афина, она похожа на тебя: боги посылают на землю свои образцы и наделяют их славной судьбой. У моего Зевса Олимпийского тоже есть образец, я нашёл его в Лакедемоне, он царь. И ты, в сущности, царица. Разве не так?

— Если Перикл царь.

Вернулся Менон, принёс глину, вывернул её из чаши на месильную доску, пришлёпал ладонями. Пока он был в мастерской, Аспасия и Фидий молчали. Разговор, который они вели, не предназначался для чужих ушей. Но как только Менон снова вышел, Фидий сказал:

— Посмотри внимательно на щит, который я дам Афине, он у той стены. — Фидий указал рукой на огромный бронзовый щит, прислонённый к северной стене и хорошо освещённый падающими на него из окон лучами. — Не узнаешь ли ты там, среди изображённых на нём лиц, знакомых тебе людей?

— Мне надо для этого подойти поближе к щиту.

— Подойди, разомнись. Ты стоишь неподвижно уже два часа. Пройдись.

Аспасия подошла к щиту, долго рассматривала его, потом провела по нему рукой, как бы стирая с изображений пыль, и сказала:

— Об этом никто не должен знать.

— Конечно, — согласился Фидий и спросил: — Но я имел право сделать это? Периклу и мне Афина будет обязана тем, что в Парфеноне появится её величественное изваяние. Наши лица — лишь на её щите, которым она прикрывает себя и наш славный город. Я имел право сделать это?

— Да, — сказала Аспасия, возвращаясь на прежнее место — к деревянной колонне. — Никому не говори об этом. А когда мы умрём, пусть все узнают, чьи лица ты запечатлел. Сделаем так.

— Хорошо, сделаем так. Но ты вдруг заговорила о смерти. Смотри, я старый и не вспоминаю о ней. А ты, такая молодая, вдруг вспомнила, — сказал с упрёком Фидий. — Тебе ещё долго жить. Хотя статуя, конечно, переживёт нас. Вот странно: мёртвые тела долговечны, как бессмертные боги. Только в мёртвом камне и металле мы можем обозначить бессмертие богов. Как странно, не правда ли? Я думал: почему нам не позволено родить человека, мальчика или девочку, подобного богам? Не каждому, конечно, но тому, кто думает, познает, достигает высот в стремлении к совершенству. Вот бы ему и дать право родить бога. Или самому стать богом. Это была бы истинная награда за труды. Впрочем, пусть боги рождают богов. Но зачем тогда они придумали нас? Чтобы мы создавали истуканов из камня и металла?

— Не кощунствуй, — сказала Аспасия. — Ты провёл почти всю жизнь рядом с образами богов и вдруг говоришь такое.

— Ладно, не буду, — пообещал Фидий. — Хотя я уверен: ты могла бы родить бога, у тебя для этого всё есть: ты умна, красива лицом и изящна телом, сильна и здорова, озабочена общим благом и воплощением прекрасного.

— Я хочу родить мальчика, похожего на Перикла, — сказала Аспасия. — И назвать его Периклом. Мне будет жаль, если уйдёт этот Перикл и не окажется другого Перикла, который мог бы повторить нынешнего и, может быть, превзойти его в славе.

— Охо-хо, — вздохнул Фидий. — Ты так любишь мужа. Я завидую его счастью. Конечно, роди мальчика. И назови его Периклом. Это хорошее имя. Попросите Артемиду — она вам поможет. Может быть, уже сегодня же, — улыбнулся Фидий.

Аспасия спросила:

— Нужны ли тебе другие натурщицы? На задуманном тобою фризе, который опояшет Парфенон, будет так много людей: юных всадников, стариков, метэков, данников и девушек, идущих в день Великих Панафиней поклониться богине и несущих ей дары. Юношей и стариков ты найдёшь сам. А девушек?

— Ты хочешь мне помочь?

— Многие девушки и женщины почли бы за честь позировать для тебя. Хорошенькие девушки есть у Феодоты, ты знаешь. К тому же среди моих знакомых найдутся настоящие красавицы. Жена стратега Мениппа кажется мне очаровательной...

Разговор Фидия и Аспасии прервал Софокл, глава коллегии гелленотамов, распоряжавшейся общественной казной, куда стекались деньги из всех союзных городов. Коллегия строго следила за расходованием средств, отпущенных на строительство Парфенона, а глава её всегда присутствовал при раздаче денег строителям.

— Все довольны, мы платим щедро, — сказал Софокл. — Строители получают больше, чем архонты и пританы. Как бы мы не избаловали их. Ты уж следи за тем, чтобы они работали усердно, — посоветовал Софокл Фидию. — Хотя, должен признать, работа кипит.

— Будешь ли платить мне? — в шутку спросила Софокла Аспасия. — Я тоже работаю.

— Тебе — слава, — ответил Софокл. — Кстати, Сократ отказывается брать деньги за своих харит. Говорит, что согласится взять лишь тогда, когда ты, Фидий, одобришь его работу. «А пока мне довольно и того, — говорит, — что я дышу одним воздухом с Фидием». Я сказал ему, что надо не только дышать тем же воздухом, что и Фидий, но и есть сыр и лепёшки, которые ест Фидий. Он оценил мои слова, но деньги не взял, угостил меня своей ячменной лепёшкой, которая, кажется, твёрже камня.

— Отдашь его деньги мне, — предложила Аспасия. — Из моих рук он не откажется принять.

— Из твоих рук даже яд покажется мёдом, — сказал Софокл, смеясь: старикам позволено говорить комплименты, которые из уст юношей могут показаться чрезмерными. — Ах, если бы деньги, которые мы теперь раздаём по Новому закону архонтам, пританам, гелиастам и другим магистратам, раздавала ты — серебро показалось бы им золотом.

— Сколько и кому вы платите по этому закону? — спросил Фидий, расплющив о стол глиняную фигурку, которая ему не удалась.

— Много, — вздохнул Софокл, — казна хоть и справляется с этим, но не становится полнее. Девяти архонтам по четыре обола в день, шести тысячам гелиастов — по два обола в день, которых, как известно, хватает на хороший завтрак, обед и ужин. Кроме того, деньги теперь получают эфебы, эти юнцы, полторы тысячи городских стрелков, пятьсот стражников у верфей в Пирее и пятьдесят здесь, на Акрополе, семьсот магистратов в Афинах и столько же в других городах, солдаты гарнизонов, тюремная стража, матросы, гребцы... Охо-хо, всех и не перечесть.

— Сиротам, калекам и больным выдаются два обола в день, — добавила Аспасия. — На государственный счёт будут содержаться до совершеннолетия сироты и дети погибших на войне. Всего же таких людей около двадцати тысяч. Верно, Софокл?

— Да, двадцать тысяч. Кроме того, по Новому закону учреждена театральная касса — феорикон. Все желающие могут получить из неё по два обола в день во время Лёней и Великих Дионисий для посещения спектаклей. Эту меру я приветствую. Перикл предложил? — спросил Аспасию Софокл.

— Да, думая о тебе, о твоих новых драмах, Софокл, и об Эврипиде.

— Спасибо. А о Кратине не думал? Говорят, что в новой комедии «Хироны» он говорит много обидного о Перикле.

— Пусть. Перикл тоже посмеётся.

Спустившись с Акрополя, Аспасия направилась в Керамик навестить Феодоту. Её сопровождали двое слуг. Один нёс раскладной стул, на тот случай, если его госпожа захочет отдохнуть, другой — корзину с угощениями для Феодоты, которую она наполнила на Агоре — то, что взяла из дому ранее, оставила Фидию. В пути не отдыхала, торопилась — до заката оставалось не так уж много времени.

Феодота очень обрадовалась её приходу, защебетала, как соловей над гнездом соловьихи, принялась угощать всякими медовыми сладостями.

— Не боишься посещать мой дом? — спросила она между сотней других вопросов. — Станут говорить, что Аспасия бывает в доме гетеры.

— Нет, — махнула рукой Аспасия. — Всё равно обо мне болтают всякое. Если бы я даже сидела целыми днями взаперти, обо мне сплетничали бы — такова моя доля: каждому приятно сказать гадость о жене Перикла.

— Он тебя по-прежнему любит?

— Да, очень. Хочу родить ему ребёнка. Пойдёшь ли ты со мною в храм Артемиды — хочу попросить у неё сыночка.

— Ай, — всплеснула руками Феодота. — Как это хорошо! Родить сыночка —это такая радость! Конечно, я пойду с тобой в храм Артемиды, в Элевсин, хотя это и далеко. Понесём ей много цветов и фруктов, целую телегу нагрузим, верно?

— Верно, — согласилась Аспасия. — И сами усядемся на повозку — не идти же целый день пешком.

— Правда. И возьмём вкусненькой еды. Будем целый день ехать и пировать. И петь гимны Артемиде.

Они поговорили об этом ещё некоторое время, а потом Феодота, вдруг став серьёзной, сказала:

— Говорят, ты много участвуешь в делах мужа: даёшь ему советы, пишешь речи и даже законы, теперь вот зачастила на Акрополь к Фидию.

— И что? — спросила Аспасия.

— А то, что однажды тебя смогут осудить за грехи мужа. Заметь: всех вождей рано или поздно изгоняют из Афин, потому что всегда находится новый, который пообещает народу больше благ, чем предыдущий. Так было с Фемистоклом, так было с Кимоном, так может случиться с Периклом. Опасайся. Не вмешивайся в дела мужа. Тут есть ещё одна опасность: тебя могут осудить прежде, чем мужа. Ты у всех на виду. Это так заманчиво: сделать подножку Периклу, осудив его жену. Думаю, что Фукидид только и мечтает об этом.

— Напрасные страхи, — ответила Аспасия. — Мне очень нравится быть Периклу не только женой, но и помощницей. Иногда мне даже кажется, что второе, быть помощницей, мне нравится больше, чем быть только женой. Будь я мужчиной, я тоже стала бы стратегом, оратором и вождём. Это так здорово — управлять государством, а не только десятком своих слуг.

— Смотри, я тебя предупредила, — сказала Феодота. — А по мне, так лучше всего оставаться всю жизнь любимой женщиной. Никто не требует от нас большего — ни люди, ни боги. Это так хорошо. Вот поедем в Элевсин просить Артемиду.

Как только солнце закатилось за гору, Аспасия распрощалась с Феодотой и заторопилась домой — не только потому, что не любила ходить по городу в темноте, при свете коптящего факела, но больше всего потому, что хотела дождаться возвращения мужа домой, чтобы обрадовался, увидев её, вышедшую ему навстречу, и поцеловал. Нет ничего слаще поцелуя с любимым после разлуки, пусть и короткой.

Перикл пришёл с удручающей вестью — некто Зенодот, судовладелец из Пирея, выставил в портике архонта-царя жалобу на Акансагора, обвинив его в нечестии и измене.

— Зенодот написал, что Анаксагор богохульствует, заявляя, будто божественное Солнце — всего лишь раскалённый камень или раскалённый кусок железа и что свет Солнца — только от этого огня. Далее он написал, что, по учению Анаксагора, Луна — тоже камень, оторванный от Земли, что она источает не божественный свет, а лишь отражённый свет Солнца, что на Луне есть равнины и горы и что там живут люди, а затмение Луны бывает оттого, что Земля загораживает свет Солнца, падающий на Луну, наводит на Луну свою тень, что затмение — никакое не знамение или предсказание бед, а простая штука, которую легко устроить с другими предметами на земле для разъяснения.

— А в чём его измена? — спросила встревоженная Аспасия.

— В том, что он родом из Ионии, из Клазомен, что был там близок с персами и послан сюда как персидский осведомитель о наших делах, приставлен ко мне и всё от меня знает и сообщает персам, будто бы даже перехвачено его послание к персам, в котором он предупреждает их о том, что Кимон идёт с флотом на Кипр, будто это может подтвердить капитан какого-то судна... Ложь всё это! — тяжело вздохнул Перикл. — Но по такому обвинению афиняне могут приговорить Анаксагора к смерти. Анаксагор уже знает о жалобе Зенодота, я был у него. Лежит, укрывшись плащом, и говорит, что хочет умереть от обиды, потому что всю жизнь просвещал афинян, а они его хотят погубить.

— И что теперь делать? — спросила Аспасия. — Нельзя ли упросить этого Зенодота, чтобы он взял свою жалобу обратно?

— Нет. По закону — нет. Раз уж она выставлена в портике архонта-царя, значит, по ней непременно состоится суд.

— Но почему Зенодот? Кто он?

— Он сделал это по наущению Фукидида.

— Значит, это и против тебя?

— Значит, и против меня. Анаксагор — мой учитель, а каков учитель, таков и ученик, за что осуждён учитель, за то следует осудить и его прилежного ученика — за те же мысли, за те же воззрения.

— Анаксагор не сможет защититься?

— Он подавлен, обижен, силы покидают его, он хочет умереть до суда.

— Нельзя ли ему уехать из Афин до суда, бежать?

— Прослыть трусом — хуже смерти. Ты это знаешь.

— Да. Надо убедить Анаксагора, что следует защищаться, отмести жалобу Зенодота как ложную и злонамеренную.

— Не всё в этой жалобе ложь. О Солнце, о Луне — всё правда. Об этом написано в сочинениях Анаксагора. Афиняне не хотят знать правду о небесных светилах, небо и светила — обиталище богов, а не вращающиеся под куполом горящие камни. Этого они Анаксагору не простят.

— А обвинения в измене тоже нельзя опровергнуть?

— Можно. Но достаточно одного богохульства, чтобы осудить Анаксагора на смерть или на изгнание из Афин. И тем показать, что смерть или изгнание заслужил также я.

— Фукидид так много вредит тебе, что пора и его предать суду.

— Да. Но не теперь. Только после суда над Анаксагором.

— Ты должен выступить против Фукидида. Я его ненавижу.

— Хорошо, — согласился Перикл.

— И постарайся убедить Анаксагора, что надо защищаться. Я пойду к нему утром, тоже поговорю об этом.

— Я хотел тебя об этом просить.

— И позову Протагора. И Сократа. Надо составить для него защитительную речь.

— Да. — Перикл обнял Аспасию. — Сделай это. У тебя всё получится.

Анаксагор, сын Гезесибула из Клазомен, что в Ионии, приехал в Афины, когда ему было двадцать лет, а Периклу десять. Отец Перикла, услышав однажды спор Анаксагора с софистами в портике на Агоре, нашёл, что Анаксагор мудрее многих, пригласил его в свой дом и сделал учителем сына. Многие годы они были неразлучны, а потом, когда Перикл возмужал, Анаксагор получил от него в благодарность хороший дом, завёл других учеников и жил, не зная забот, полностью отдавшись преподаванию и написанию сочинений о небе и о земле, обо всём видимом мире. Многие афиняне приводили к нему своих детей. Учился у него и сын Зенодота, судовладельца из Пирея, юноша нерадивый и не склонный к наукам. Он много досаждал учителю ленью и глупыми выходками — Анаксагор не раз видел, как тот мочился на цветы в его саду, — отчего и вынужден был обратиться к Зенодоту с просьбой, чтобы тот отдал сына в учение к кому-нибудь другому. Оскорблённый, Зенодот затаил обиду на философа, о чём узнал Фукидид и подсказал ему, как отомстить. Фукидид продиктовал Зенодоту жалобу. Так возникло это страшное обвинение — в нечестии и измене, целиком придуманное Фукидидом.

Слуга проводил Аспасию в комнату, где Анаксагор, укрывшись с головой, лежал на кровати с прошлого вечера, с того самого часа, как узнал о жалобе Зенодота. Слуга предупредил Аспасию, что его хозяин отказывается от пищи и питья, временами что-то бормочет и стонет, что, если следовать его приказу, Аспасия не может войти в его комнату, так как строго велено никого не допускать к нему («Даже самого Перикла, если он ещё раз придёт к нему», — сказал слуга), но что он, ослушавшись хозяина, всё равно впустит её, так как лучше понести наказание за нарушение приказа, чем, как сказал слуга, «дать нашему хозяину умереть от голода и печали».

— Анаксагор, это я, — сказала Аспасия, остановившись у кровати. — Открой лицо и посмотри на меня — я долго старалась придать моему лицу красоту, какой ты ещё не видел.

— Я всё видел, — ответил из-под покрывала Анаксагор, — и небывалую красоту, и ужасное уродство. Я всё видел.

— И всё же посмотри на меня, ведь я всегда нравилась тебе.

— Это правда, — после некоторого молчания сказал Анаксагор и открыл лицо. — Что скажешь? — спросил он. — Я уже похож на мертвеца?

— Очень похож. Я даже не уверена, что ты жив.

— Жив, конечно. Но хочу умереть — такая жестокая обида. Я надеялся, что афиняне будут долго помнить меня как мудреца и учителя, а не как богохульника и персидского лазутчика. Я так много старался, я воспитал прекрасного вождя, твоего мужа, а они хотят меня убить.

— Если ты встанешь и возьмёшь себя в руки, они не убьют тебя. Ты докажешь судьям свою невиновность, они накажут за ложный донос Зенодота и будут любить тебя как прежде или даже больше, радуясь тому, что оправдали тебя, сделали добро, хотя могли убить. Вставай! — потребовала Аспасия. — Мудрый человек должен поступать мудро. Невиновному мудро защищаться, а не хандрить, разве не так?

— Так, конечно, — согласился Анаксагор. — Но нет никаких сил.

Аспасия приказала слугам Анаксагора — с его согласия, разумеется, он не мог противиться её требованиям — искупать своего хозяина в горячей и холодной воде, натереть маслами, одеть в новые одежды, подстричь усы и бороду, напоить густым вином с мёдом, надеть на голову венок из сельдерея, который придаёт мыслям стройность, а телу бодрость, и снова заговорила с ним, но теперь уже не в комнате, а в саду, где было много цветов и солнечного света:

— Ты будешь защищаться, Анаксагор. Правда?

— Правда, — ответил Анаксагор вяло, без всякой решимости.

— Ты сам составишь защитительную речь или тебе помочь? Мы позовём лучшего логографа, найдём всех твоих родственников, которые придут на суд и будут плакать, умоляя присяжных пожалеть и оправдать тебя.

— Всё это будет? Суд, речи, плачущие родственники, лица сочувствующих и злорадствующих афинян?

— Конечно.

— Нет! Нет, Аспасия. — Анаксагор закрыл рукою глаза. — Я не вытерплю всего этого, мне лучше умереть до того, как всё это случится.

— Ах Анаксагор. — Аспасия погладила старого друга по голове. — Твоя смерть нас очень огорчит. Мы станем считать себя виновными в том, что не защитили тебя. Хочешь, я сама составлю защитительную речь, тебе останется только прочесть её. Так немного — только прочесть. Я сумею разжалобить судей и убедить их в твоей правоте. Ведь я прочла почти все твои сочинения, ты знаешь, сам давал мне читать их, я объясню твоё учение как такое, которое угодно богам и людям, а обвинение в измене мы просто отбросим — ты так давно живёшь в Афинах, что стал афинянином больше, чем многие другие, которые родились здесь. Перикл сказал, что мне удастся составить такую речь. Ты позволишь?

Анаксагор не ответил.

— Я могу обратиться за помощью к Протагору, к Сократу, к Продику...

— Только не к Сократу, — сказал, немного оживившись, Анаксагор.

— Почему?! — удивилась Аспасия. — Сократ — твой друг.

— Он мой друг, конечно, но он ничего не понял из того, что касается моего учения об Уме, творящем мир из мельчайших семян, которые я называю семенами вещей. Однажды, это было давно, ему кто-то рассказал, что прочёл в моих сочинениях, будто причиной всему служит Ум. Он сразу же прибежал ко мне, стал хвалить меня, что я нашёл выход из всех затруднений, если утверждаю, что всему причина — Ум, ведь только Ум может устроить всё наилучшим образом, а не какая-то там вода, или огонь, или воздух, или даже обременённый страстями и потому обречённый на ошибки и неудачи бог... Он радовался и даже плясал, ликуя. Но потом, когда прочёл мои сочинения, которые выпросил у меня, вдруг изменил своё мнение о моём учении и стал утверждать, что всё в нём нелепо. Сократ не станет защищать меня, нет.

— Какой ты смешной человек. Он твой верный друг, хоть и не разделяет, как ты говоришь, твоё учение. Твоё учение — это не весь ты, а лишь часть твоих мыслей.

— Нет! — резко возразил Анаксагор. — Моё учение — это весь я. Кто отвергает моё учение, тот отвергает и меня. Не зови Сократа. И Протагора не зови, и Продика. Никого не зови. Я не доживу до суда, не хочу. Так я избавлю всех вас от хлопот: умер — и всё, со всеми это случается, и никто в этом не виноват — ни люди, ни боги. Нас убивает время. Оно и превращает всё в ничто — разделяет, размельчает, обращает в пыль... Нет, никого не зови, Аспасия.

— Хорошо. Я никого не стану звать. Но я уже пришла, я пришла, Анаксагор. Ты будешь жить и защищаться. Иначе я тебя прокляну. Ты должен знать, что, защищая себя, ты будешь защищать Перикла. Не предавай Перикла!

— Тебя и Перикла? — переспросил, хмурясь, Анаксагор.

— Да. За Зенодотом стоит Фукидид. И если хочешь знать жестокую правду, то не в тебе дело, не в твоём учении, не в твоих проступках, а в том, что ты — учитель Перикла, вождя свободных афинян... Дело только в этом. Не Зенодот хочет наказать тебя, а Фукидид. И не тебя он хочет наказать, а Перикла. Если ты друг Перикла, ты должен жить и защищаться. Если враг ему, если хочешь предать его — умри, я принесу тебе яду.

Он долго молчал, сидя рядом с Аспасией на скамье под тенистым деревом. Потом встал, вышел на освещённую солнцем тропу, обернулся к Аспасии и сказал:

— Я не предам вас. Но у меня нет сил. — Он медленно опустился на землю и лёг. Аспасия бросилась к нему, позвала слуг. Анаксагора унесли в дом, положили на кровать, дали холодной воды.

— Ничего, — сказал он Аспасии, — не пугайся, я ещё поживу. Напиши для меня речь. Я буду счастлив прочесть речь, написанную такой прекрасной рукой...

— Ах, старик, старик, — улыбнулась Аспасия, — тебе уже шестой десяток, а ты о прекрасной женской руке.

— До самой смерти буду любить твои прекрасные руки, — сказал Анаксагор и закрыл глаза, засыпая.

Этот старик, конечно, безбожник. Кто читал его сочинения — они свободно продаются в орхестре, — тот знает об этом. Богохульствуют все софисты: одни сомневаются в существовании богов, как Протагор, другие утверждают, что их никогда не было — так ответили бы, наверное, Фалес, Анаксимандр и Анаксимен, если бы их спросили, — третьи утверждают, что существование богов невозможно допустить даже в мыслях. Афиняне причисляют Анаксагора к софистам, хотя Сократ называет его философом, не мудрецом, а любителем мудрости, поскольку он не столько открывает новые истины, сколько собирает старые из любви к ним. Все эти благоглупости, будто небесные тела — только камни или куски раскалённого железа, принадлежат не Анаксагору, а другим мудрецам, например Анаксимену из Милета, у которого учился Анаксагор и который, в свою очередь, был учеником Фалеса и Анаксимандра. Все они — Анаксимен, Фалес и Анаксимандр — давно умерли, и, когда б Анаксагор не откопал их сочинений, никто, наверное, так и не узнал бы, что Солнце, Луна, Земля, другие планеты и звёзды созданы не богами, а возникли сами собой из пыли, из воды, из эфира, из огня и из всяких других веществ, которыми наполнен видимый и невидимый мир. Ум, говорит Анаксагор, придал всем этим веществам вращение, смешивая их и разделяя, отчего и возникли все предметы. Где какого вещества собралось больше, там и предмет тому соответствует — в золоте больше золотой пыли, в мраморе — мраморной, в железе — железной, в серебре — серебряной. Из соединения подобных частиц возникают определённые вещи, о которых можно сказать, что это золото, это серебро, это медь. Из смешения разнородных частиц — неопределённые вещи: грязь, пепел и всякое месиво — хаос. Возможно, что всё так и происходит. Но откуда взялись эти вещества, эти мельчайшие семена всего сущего? Не создал ли их всё тот же Ум, Разум, Нус или кто-то ещё, кого Анаксагор называет этими именами? Ум — сущность чистая, всезнающая, всесильная, которая ни с чем не смешивается, но всё творит. Если это так, то почему её нельзя назвать богом, ведь это всё равно, как её назвать, от имени, — если его менять, — сама сущность не изменится. И вот получится, что всё создал бог — и семена вещей, и сами вещи. И расположил их в мире так, как мы теперь видим: Земля у нас под ногами, а над головой — Луна, Солнце, подвижные и неподвижные звёзды. И всё происходит по воле бога: когда Земля становится между Солнцем и Луной, то наступает затмение Луны, когда же Луна становится между Землёй и Солнцем, то затмевается Солнце. Созданные богом, они движутся по воле бога и сообщают своим положением в небесах о божественной воле. И вот ещё что: если бог создал весь мир, то он мог создать и помощников, чтобы управлять этим миром вместе с ним, чтобы иметь досуг и отдых, когда это нужно, и не вникать самому во все дела, во всё разнообразие, творимое под небесами. Этих помощников бога мы тоже называем богами, он — главный, он их отец, как Зевс. Да он и есть Зевс, а все прочие боги — дети его.

Рассудив таким образом, можно, наверное, оправдать Анаксагора, снять с него обвинение в богохульстве и, может быть, даже представить его более верующим в богов, чем многие другие, ибо он постиг их сущность, которая есть Ум и Благо, творящие всё из себя.

Все эти мысли и рассуждения надо вложить в защитительную речь Анаксагора, и пусть Зенодот попытается опровергнуть их — ума не хватит, потому что ведь не читал Анаксагора. И Анаксимена, конечно, не читал. Впрочем, обвинительную речь Зенодот произнесёт не свою, а ту, что напишут для него его добровольные помощники — Фукидид, например, или кто-то по просьбе Фукидида, кто-нибудь из логографов, которые за деньги готовы обвинить в богохульстве даже самого Зевса. И уж они-то постараются напичкать речь Зенодота выдержками из сочинений Анаксагора, где у планет и звёзд отнята не только их божественная сущность, но и простое благолепие, совершенство.

Какое может быть благолепие в куске камня величиной с Пелопоннес или в куске железа такой же величины? Да и с чем сравнивает величину Солнца Анаксагор — с этим ненавистным всем афинянам Пелопоннесом!

А вот какое страшное кощунство: Анаксагор, будто он бог, предсказал три года тому назад затмение Луны, которое и случилось в предсказанный срок. Его спросили: «Было знамение богов для предсказания?», а он ответил: «Потому и предсказал, что затмение совершается без участия богов, а по одним лишь законам движения и чисел». Да и много другого успел за свою жизнь наговорить старик, что афиняне, задумавшись, непременно поставят ему в вину.

Ох, надо умолять судей, надо слёзно просить их о снисхождении.

А кто же станет обвинять Анаксагора в измене? Тоже Зенодот?

Аспасия, возвращаясь от Анаксагора домой, сама побывала в портике царя-архонта и прочла выставленную там для всеобщего ознакомления жалобу Зенодота, поданную им фесмофетам в судебную коллегию. Она сразу же увидела, что донос фесмофетам на Анаксагора подписал не только Зенодот, но и Клеон, молодой демагог, вождь бедняков и мелких ремесленников.

«Это странно, — подумала Аспасия. — Если подвигнуть Зенодота на донос мог Фукидид, вождь аристократов, то как в одной компании с ним мог оказаться Клеон? Впрочем, вождь олигархов и вождь нищих всегда могут договориться: ни на кого так сильно не действует подкуп, как на нищих, а у олигархов всегда найдутся деньги для подкупа».

Когда она сообщила об этом Периклу, тот сказал:

— Ты права. Так обвинение против Анаксагора найдёт большую поддержку среди афинян: и бедные и богатые будут против Анаксагора. За философа станут голосовать только умные, а их всегда так мало!

— Значит, Клеон выступит с обвинением в измене? — спросила Аспасия.

— Вероятно, — ответил Перикл. — Скоро узнаем.

— Ты ничего не можешь узнать заранее? Поговори с фесмофетами, узнай, когда состоится суд, в какой филе, кто будет председательствовать на суде, кто сочиняет речь для Зенодота, будут ли вызваны свидетели сторон, кто они.

Перикл выслушал Аспасию с печальной улыбкой:

— Разумеется, я всё это могу сделать, но надо ли? Этим я только уроню себя в глазах афинян, поскольку сам же нарушу правила, которые постоянно отстаиваю, защищая от посягательств других. Фесмофетам запрещено заранее объявлять, когда и в какой филе состоится суд, кто будет председательствовать на нём, кто определён в качестве свидетелей защиты и обвинения, а жалобщики не обязаны открывать кому бы то ни было имена своих логографов.

— Я не подумала об этом, — извинилась Аспасия. — Я стала рассуждать как рядовая афинянка, а не как жена Перикла, вождя демоса. Но если всё это сделать тайно, через кого-то другого?

— Тайна рано или поздно обнаруживается.

— Ты очень осторожен, Перикл, — сказала Аспасия не без осуждения.

— Я всегда должен оставаться Периклом, — ответил он ей на это. — Я сам избрал для себя этот путь. Всякий иной путь привёл бы меня к тирании или к поражению.

— Но Анаксагор — твой учитель, твой советник, твой друг. Следовало бы помочь ему. И самим себе — ты сам сказал, что Фукидид копает яму для нас. Для тебя, разумеется, в первую очередь. Но мы угодим в неё одновременно.

— Тут ты права, Аспасия. Мы обязаны помочь Анаксагору. И самим себе. Ты права. Кстати, как он себя чувствует? Удалось ли тебе уговорить его постоять за себя и за нас?

— Навести его, — посоветовала мужу Аспасия. — Он совсем плох. И хотя он дал мне обещание, что будет сражаться храбро и до конца, у меня нет уверенности, что так и будет. Он ослабел душой и телом и пойдёт за любой смертью, которая поманит его в миг отчаяния. Он уже в отчаянии.

— Я послал за его сыновьями, которые вышли на охоту за пиратскими кораблями к Эгине, отправил за ними быстроходную триеру. Они поддержат его — ребята крепкие и отважные. И сейчас отправлюсь к нему сам. Я готов написать для него защитительную речь.

— Я тоже, — сказала Аспасия.

— Он согласился?

— Он сказал, что из моих рук он даже яд примет как мёд — так прекрасны мои руки. — Аспасия кокетливо выставила свои руки вперёд.

Перикл наклонился и поцеловал их.

— И что? — спросила Аспасия. — Неужели слаще моих губ?

Ксантипп, старший сын Перикла, увидел, как они целуются, и сказал громко, уходя и не оборачиваясь:

— Противно видеть, как они слюнявят друг друга!

— Откуда он здесь? — возмутился Перикл. — Я запретил ему появляться в моём доме! Кто позволил?

— Я позволила. Он хотел о чём-то поговорить с тобой. Но, кажется, напрасно позволила.

Перикл нашёл Анаксагора там же, где его оставила Аспасия: на кровати под чёрным покрывалом, какое приносят для умирающих. Перикл сдёрнул с него покрывало, отбросил его в угол, сказал, беря Анаксагора за руку:

— Анаксагор, друг мой, учитель мой, мой мудрый советник. Почувствуй, как мои силы перетекают к тебе, воспрянь, обозлись на беду, улыбнись судьбе. Ну же, ну!

Анаксагор открыл глаза и ответил:

— Если я лампа, то твои силы — масло для неё. Ты подливаешь масла в мою лампу, Перикл. Зачем? Ты хочешь сказать, что нуждаешься в моём свете?

— Именно это я и хочу сказать.

— Тогда что ж, тогда я поднимусь. А был уже так близок к краю, за которым только тьма. Ты позвал меня — и я вернулся. Как далеко я был, как далеко... Знаешь, там нет ничего, только тьма. И тех, кто видит эту тьму, там тоже нет. И страха там нет. И надежд. Там всё отсутствует. — Анаксагор, кряхтя, сел, спустив ноги на пол.

— Это хорошо, — сказал Перикл. — Страх — это ожидание неизвестного. А если нет ничего, то нечего и ждать. И в этом мире нет ничего неизвестного. И нет ничего таинственного. Всё просто: тела, пустота, движение, свет огня, воздух, вода, законы, постигаемые геометрией, животные, растения, люди, которые тоже животные и тоже растения, но только разумные, умеющие мыслить, чему их научили руки. Возникновение и гибель — только слова, потому что нет ни возникновения, ни гибели, а есть лишь смешение существующих вещей и их разделение. Ты научил меня бесстрашию и свободе, Анаксагор. А сам хочешь умереть из боязни быть осуждённым на смерть.

— Не смерти боюсь, Перикл, а позора, не справедливого возмездия, а наказания по ложному доносу.

— Мы напишем для тебя защитительную речь — мы знаем, как разжалобить судей, а я буду с тобой на суде и скажу слово свидетеля.

— Вы славные, вы не оставили меня под чёрным покрывалом, — прослезился Анаксагор. — Пусть всё так и будет.

Перикл советовался с Сократом о том, как помочь Анаксагору, и тот сказал, что подобный донос можно сделать на каждого мудреца и каждого обвинить в нечестии, потому что ум всё исследует, во всём сомневается, всё сопоставляет и наконец обращается к собственной душе за ответом, где истина и где ложь. Душа же, обременённая делами, не всегда откликается и оставляет нас в неведении. Анаксагор и вообще-то не достучался до своей души, потому и говорит, что душа — это всего лишь чувства, а чувства, как известно, обманывают.

— Бедный Анаксагор, — сказал Сократ. — Ему следовало бы бежать из Афин, но это стыдно, ибо будет демонстрацией трусости, недоверия и даже презрения к афинянам и подтверждением его вины — и в нечестии, и в персидской измене. Стало быть, надо остаться и защитить себя в суде. Защититься же от такого обвинения невозможно: афиняне с молоком матери впитывают в себя нелюбовь к мудрецам, ибо в сравнении с ними всякий является глупцом. И чтобы сравниться умом с мудрецом, надо много трудиться, афиняне же бездельники от природы. Нельзя философу вымаливать прощение у глупцов. А без прощения — либо изгнание, либо смерть. За богохульство и за предательство. Не знаю, как помочь Анаксагору. Правду скажет о себе — получит смерть, оклевещет себя — тоже смерть. Лучше бы ничего не говорить. Но молчат на суде только мёртвые.

— Значит, умереть до суда? — осторожно спросил Перикл.

— Нет суда, нет преступления. Но я не умер бы.

— Не тебя судят, Сократ.

— Потому и не могу ответить, как должен поступить Анаксагор. Решение может принять только он. Мы можем лишь советовать.

— Что же посоветовать Анаксагору?

— Пусть случится то, что должно случиться — судьба никогда не выпускает человека из своих рук. Человек — это судьба. Но я пойду на суд, я буду свидетелем защиты, я хочу оправдания для Анаксагора, которое невозможно.

Протагор сразу же предложил свои услуги — написать для Анаксагора речь.

— Моя система доказательств испытана и безупречна, — сказал он. — Я написал сто речей для привлечённых к суду, и сто человек были оправданы судом, — похвастался он, и не без основания: многие из тех, для кого он писал защитительные речи, действительно были оправданы, правда, судимы эти люди были по частным делам, когда речь идёт о частных интересах — кто кого обманул, кто кому нанёс ущерб, кто кого оскорбил, — здесь же, по делу Анаксагора, должен был состояться процесс графэ параномон — Анаксагора обвинили в государственном преступлении, ибо он, как написал Зенодот, отверг отеческих богов и служил персам, врагам Афин.

— Я знаю, как ты говоришь, Протагор, то, что представляется человеку истинным, и является истиной, потому что никакого другого представления у него быть не может. Истинным является то, что представляется таковым Анаксагору, таким его сотворили боги, такими и никакими другими представлениями наградили его. И если Анаксагору что-то видится не так, как видят это другие люди, то винить в этом надо богов, а не Анаксагора. Словом, Анаксагор богохульствует по воле богов. И никто не может его за это осудить.

— Да! Ты рассуждаешь замечательно, — похвалил Перикла Протагор. — Твой ум достоин твоей славы.

— Не об этом речь, Протагор. Каждый без труда может сообразить, выслушав то, что я уже сказал, следуя твоему правилу, что мнение Зенодота тоже является истинным, поскольку именно таким оно ему представляется по воле всё тех же богов.

— Конечно.

— И где же решение? Какому мнению должны будут отдать предпочтение судьи?

— Своему.

— И оно будет истинным?

— Разумеется.

— А как же быть с мнением Анаксагора и мнением Зенодота? Ради чего они будут стараться доказать истинность своего мнения? Ради чего ты готов писать защитительную речь для Анаксагора? Если истины двух людей противоположны, как они могут повлиять одна на другую? Зачем судьи станут выслушивать Анаксагора и Зенодота? Да ещё Клеона. Зачем?

— А затем, что из двух противоположных истин правильной может быть только одна, третьей истины быть не может.

— Значит, судьи признают Анаксагора либо виновным, как хочет Зенодот, либо невиновным, как хочет Анаксагор и хотим мы.

— Да. Разве ты в этом сомневаешься? — усмехнулся Протагор. — Именно так и случится.

— Зачем же тогда старания защитников и обвинителей? — начал терять терпение Перикл. — Зачем? Зачем? Ты можешь ответить, наконец?

— Могу. Все эти старания нужны для того, чтобы состоялся суд, чтобы присяжные опустили в урну бобы, кто чёрный, кто белый, чтобы было вынесено решение, какое определено судьбой. Чтобы работала твоя демократия.

— Ладно, — устало вздохнул Перикл. — Я всё равно убеждаюсь в том, что не в разговорах выход, а в делах. Самое хорошее словесное решение можно не исполнить, а самое дурное взять да и выполнить. Это ужасно.

— Всякое словесное решение, чтобы быть исполненным, должно стать законом. А законом оно становится тогда, когда за неисполнение назначается наказание. Суд превращает частное мнение в закон. Так афиняне договорились друг с другом. Тут действует не истина, а договор. Я пойду на суд и буду кричать и плакать в защиту Анаксагора.

...В тот день Перикл повидался ещё с Фидием и Геродотом. Фидий был мрачен, вздыхал, говорил, что правды в афинском суде так же трудно добиться, как дотянуться рукой до звезды, что афиняне судят не по справедливости, а по чувству, какое их посещает в час суда, что плохи дела Анаксагора, что он должен решиться на одно из двух: либо на то, чтобы убежать из Афин, либо на то, чтобы принять яд из рук тюремного надзирателя. Ещё он сказал, что запечатлеет образ Анаксагора в одной из фигур фриза Парфенона, поставит его среди метэков, несущих дары Афине.

— А на суд не пойду. Никогда, — сказал он. — Это самое отвратительное, что придумали люди — судить друг друга. Это и есть самое страшное богохульство, ибо судить должны только боги, а не люди. Тут люди бегут впереди богов, похваляются своим умом и силой, а на самом деле богохульствуют. Когда-нибудь будет суд, суд богов, который приговорит всех гелиастов к смертной казни за богохульство. На этот суд я пойду.

Геродот так был взволнован появлением Аспасии в его доме, что долго не мог сосредоточиться на том, что говорила ему она, был сбивчив в ответах, краснел и бледнел, ломал от волнения пальцы, при этом у него время от времени начинал дрожать подбородок, будто его обдавало вдруг порывом студёного ветра. В конце концов он, конечно, успокоился и резонно заметил Аспасии, что ей следовало бы собрать друзей в своём доме, всех сразу, и там обсудить положение Анаксагора и то, как ему помочь.

— Кажется, я впервые теперь жалею, что Перикл не тиран, а всего лишь стратег. Тиран всё решил бы в один миг, никто не посмел бы вопреки его воле осудить друга вождя. Перед учителем и другом тирана трепетал бы каждый.

— Но у тирана никогда не было бы такого друга, как Анаксагор, как ты, как Сократ, как Фидий... И такой жены, как ты, Аспасия. Ты никогда не полюбила бы тирана, правда?

— Не будем говорить о любви. Поговорим об Анаксагоре, Геродот, — напомнила ему Аспасия. — Сегодня это важнее.

— Ничего не может быть важнее любви, — продолжил было Геродот, снова заливаясь краской смущения: о, боги, ведь перед ним стояла Аспасия, само совершенство, предел сладострастных мечтаний мужчины! Но Аспасия снова остановила его.

— Нет ничего важнее смерти, — сказала она. — Смерти, которая угрожает нашему другу.

— Да, — со вздохом согласился Геродот. — Я не знаю, чем я могу помочь Анаксагору до суда и на самом суде. Но вот что я обещаю: я вывезу его тайно из Афин, у меня есть знакомый владелец судна, он это сделает по первому моему слову. Если Анаксагор не может покинуть Афины до суда, убежать из Афин, как ты говоришь, если он должен будет принять решение суда, который приговорит его к смерти, то вот что надо сделать в таком случае: подкупить продажных тюремщиков и устроить Анаксагору побег из тюрьмы. Побег из тюрьмы — это только побег от смерти, а не от суда и от решения уважаемого суда, что могло бы оскорбить афинян. Побег от тюремщиков, от этих презренных людей, от палачей — да это же благое дело! Я готов помочь в этом нашему доброму другу Анаксагору. И Периклу, конечно. Я понял. Я люблю Перикла. И тебя, — добавил он тихо. И посмотрел Аспасии в глаза.

Она отвернулась.

— Да, да, конечно, — проговорил он с пониманием. — Не время говорить о любви.

— Боюсь, что это время не придёт, — ответила Аспасия, протягивая Геродоту руку на прощание.

— Почему?

— Потому что оно уже прошло.

Аспасия возвращалась домой через рыночную площадь и зашла отдохнуть и переждать дождик в портик Пейсианакта, который с той поры, как Полигнот, родственник Пейсианакта, разрисовал его стены, стали называть Расписным портиком, или Стоей Пойкиле. Полигнот сделал это ещё при Кимоне, который и пригласил его в Афины из Дельф. В Дельфах Полигнот расписал лесху, стоящую у храма Аполлона, под навесом которой собирались многочисленные пилигримы. Аспасия не бывала в Дельфах и не видела картины Полигнота, но из рассказов знала, что на стенах дельфийского портика Полигнот, как и в Стое Пойкиле, нарисовал Трою, суд эллинских вождей над Аяксом после взятия Трои. Этот Аякс, сын локридского царя Оилея, а не тот, другой, который был сыном саламинского царя Телемона, оскорбил, как известно, богиню Афину, обесчестив в её храме прорицательницу Кассандру, за что и был судим ахейцами. Впрочем, не только это изобразил на огромной картине в дельфийской лесхе Полигнот, но и другие эпизоды Троянской войны: пленных троянцев, связанных бечевами, царицу Елену, красавицу Елену, из-за которой погибла Троя, — на картине она, говорят, сидит в окружении своих рабынь, занятых её украшением; чуть поодаль от Елены лежит убитый царь Приам, отец Париса, Гектора и обесчещенной Аяксом Кассандры; Эней разрушает городские стены, над которыми видна голова деревянного коня, в чреве которого прятались ахейские воины; Неоптолем, который убил несчастного Приама, его дочь Полискену и увёл в плен Андромаху, жену Гектора, изображён Полигнотом в тот самый момент, когда он, нанеся последний удар Элазу, поверг на землю Астиноя; далее, рассказывают, можно увидеть, как изменник Синон влачит по земле труп Лаомедона, как воины Менелая уже снимают палатку своего царя, готовясь к отплытию, как собирается в путь Антенор, вождь троянцев, которого пощадили ахейцы...

Рассказывают и про другую картину Полигнота, находящуюся в дельфийском портике, на которой изображён Одиссей, сидящий на краю рва, куда слетаются души умерших на кровавый пир. Там же, на стенах лесхи, можно увидеть Тартар, где в ужасных муках пребывают преступники и нечестивцы, и Елисейские поля, Острова Блаженных, где предаются невинным развлечениям дочери Пиндарея — украшенные полевыми цветами, они играют в кости, где Аякс, сын Теламона, а не тот Аякс, который обесчестил Кассандру и прозябает ныне в Тартаре, где Паламед, невинно побитый камнями по ложному доносу Одиссея, и Терсит, этот безобразный и болтливый хромец, убитый Ахиллом за насмешки над его любовью к Пентесилее, прекрасной царице амазонок, помогавшей троянцам и тоже убитой Ахиллом — Ахилл влюбился в уже умирающую Пентесилею, — где все они также играют в кости. На Островах Блаженных Орфей и слепой Фамир, сатир Марсий и юный Олимп, великие герои Троянской войны Ахилл, Патрокл, Агамемнон, Гектор, Сарпедон, Мемнон, Парис, прекрасная амазонка Пентесилея...

Вскоре после того, как Полигнот расписал дельфийскую лесху, слава о нём разнеслась по всей Элладе. Кимон сам отправился в Дельфы, чтобы увидеть его картины и его самого. А увидев, решил, что Афины должны украситься картинами Полигнота. По приказу Кимона была расчищена и усажена деревьями рыночная площадь, и Пейсионакт соорудил на ней большой портик, облицевав его стену досками, пригодными для росписей. Приглашённый в Афины Полигнот, фасосец родом, тогда ещё молодой и красивый, аристократ, сразу же приступил к делу, заявив, что не возьмёт за работу никаких денег, поскольку он не ремесленник и не хочет уподобиться ремесленникам, берущим деньги за свой труд. Но если Афины будут настаивать на оплате, то пусть деньги достанутся его помощникам, Панэносу и Микону, отличным живописцам, но не аристократам по происхождению. Панэнос изобразил в Стое Пойкиле битву при Марафоне, Микон — битву греков с амазонками. Картины Панэноса и Микона находятся справа и слева от картины Полигнота. Полигнот, как и в Дельфах, изобразил разрушение Трои. Четыре краски несмешанные — белая, жёлтая, красная и чёрная — и десятки других цветов, возникших от смешения, легли на стену стой и потрясли все Афины. Афиняне были так восхищены картиной Полигнота, что подарили художнику афинское гражданство, что прежде случалось нечасто, а теперь, после Периклова закона о гражданстве, стало невозможным. Аспасия — не афинянка и не станет ею, и сын её, которого она намерена родить Периклу, никогда не станет афинским гражданином. А Полигнот — великий гражданин. Не является афинским гражданином и Анаксагор, но это не помешает афинянам судить его.

Аспасия решила навестить Полигнота и спросить его, придёт ли он на суд и станет ли поддерживать на суде Анаксагора.

Полигнот был в мастерской. Аспасия застала его за работой — он заканчивал большую картину, на которой была изображена Поликсена, принесённая в жертву на могиле Ахилла Неоптолемом, сыном Ахилла. Неоптолем убил дочь Приама и Гекубы, зная, как она нравилась его отцу, — таковы были жестокие нравы тех времён. Да они и теперь не менее жестоки: афиняне намереваются убить философа только за то, что он не почитает их богов...

Старик Полигнот спустился с козел, выслушал Аспасию молча, вытирая перепачканные краской руки — они были в охре и в саже, а нос его был вымазан — о чём Полигнот не знал — белой мелосской землёй и красным понтийским синописом. Аспасия своим платком вытерла Полигноту нос, что ему весьма понравилось, и спросила:

— Придёшь ли ты на суд, Полигнот? Когда судьи увидят, что на стороне Анаксагора так много знатных людей: Перикл, Протагор, Фидий, ты, Геродот, Продик, Калликрат, Софокл, Иктин, которые поддерживают его аплодисментами и словами, они наверняка задумаются, бросать ли в урну чёрные бобы.

— Нет, ни о чём таком они не задумаются, — ответил Полигнот. — Один будет думать о том, что у него болит живот, другой — о том, что ему хочется есть и пить, третий — о том, что ему холодно, четвёртый будет думать о своей любовнице, пятый — о том, как после суда он получит два обола и купит кувшин вина, шестой — о взятке, которую ему предстоит получить, а все вместе они станут с досадой думать, что этот Анаксагор, из-за которого созвали их гелиэю, мешает им полечить живот, напиться и наесться, встретиться с любовницей, поскорее получить свои два обола и купить кувшин желанного вина, оказаться дома и предаться безделью. Вот о чём будут думать гелиасты, а на нас они и внимания не обратят или же будут относиться к нам с раздражением — мы тоже будем помехой для них. Вот если бы можно было купить всю гелиэю или хотя бы большую часть присяжных...

— Никто до суда не может узнать, присяжные какой филы будут судить Анаксагора и кто будет назначен председателем суда, какой архонт. Для того и держится всё это в тайне, чтобы нельзя было подкупить судей.

— Перикл не может узнать?! — удивился Полигнот.

— Не может. И не хочет. Подкуп судей для него — преступление. Ты знаешь, таковы его правила: он неподкупен, он чтит закон... Он сам этот закон.

— Да-а, — покивал головой Полигнот, — таковы его правила... Думаю, что эти правила его и погубят. Как говорил Фемистокл: афиняне с радостью судят того, кто долго творил для них добро, потому что они от природы неблагодарны. Кимон подкупил бы не только гелиэю одной филы, но и всех десяти.

— Однако афиняне изгнали его, никакой подкуп не помог, — напомнила Аспасия.

— Потому и изгнали, что неблагодарны. А уж он-то старался устраивать для них пышные празднества, кормил всех, кому было не лень прийти в его дом, сорил направо и налево деньгами и, наконец, защищал афинян от врагов. Ничего не помогло. Прав Фемистокл. И Анаксагора они умертвят, потому что он воспитал им вождя, выучил сотни их детей, а многих глупцов научил мыслить, избавив от суеверий. Я приду на суд, — пообещал Полигнот, — если он будет не на горе, куда мне трудно взбираться.

— На Феодоту тебе не трудно взбираться, а на гору трудно.

Полигнот захохотал, хватаясь за живот, — такой солёной шутки от Аспасии он не ждал, забыл, что она была гетерой.

— Узнаешь Феодоту? — ткнул Полигнот пальцем в изображение Поликсены.

— Тебе не жалко? Она так страдает, — сказала Аспасия: о том, что умирающая Поликсена — это Феодота, она давно догадалась, невозможно было не узнать Феодоту в Поликсене.

— Пусть страдает. Страдать вечно на картине великого художника, а я великий, как давно определили афиняне, такое же, а может быть, даже большее счастье, чем радоваться в быстротекущей жизни. Так что пусть страдает.

— Ладно, пусть.

— Я, когда закончу эту картину, намереваюсь приступить к новой. На ней я изображу Навсикаю, прекрасную и юную дочь царя феаков Алкиноя, которая, держа Одиссея за руку, ведёт его в дом своего отца. Она нашла Одиссея на берегу, куда вынесло его разбитый корабль. Он измучен, оборван, лохмат — вот как я сейчас! — засмеялся Полигнот. — А Навсикая свежа, прекрасна, изящна, невинна... Если хочешь, ты станешь Навсикаей. Ты такова, какой вижу Навсикаю.

— Ах старый льстец, — добродушно пожурила Полиглота Аспасия. — Конечно, я соглашусь стать Навсикаей на твоей картине, но как бы не накликать на себя этим беду, как бы судьба Навсикаи не исполнилась на мне.

— Я понимаю, что ты предпочитаешь судьбу Афины, божественную судьбу, всеобщее поклонение, могущество и вечность. — Полигнот намекал на то, что Аспасия позирует Фидию для его Афины. — Но судьба может исполниться и противоположно — все во власти богов, но более — во власти людей, завистливой и неблагодарной толпы, которую так возвысил твой муж.

— Не станем продолжать этот разговор, — сказала Аспасия. — Итак, ты придёшь на суд.

— Да, — подтвердил Полигнот.

— И что скажешь, если тебя призовут в свидетели?

— А что надо сказать? — простодушно спросил Полигнот.

— Скажешь, будто Анаксагор не раз говорил, что вся его философия открыта ему богами, которые являлись ему во сне и учили его. А если она и противоречит чему-то, то только потому, что боги ещё не открыли ему всё до конца.

— Хорошо, я так и скажу. Думаю, что всё так и есть: боги ещё не до конца открылись Анаксагору, он ещё, если послушать нашего удалого Сократа, не добрался до глубины своей души. В глубине каждой души скрыты великие истины, подсмотренные там. — Полигнот ткнул пальцем вверх. — Верно?

Когда-то афинян судили только цари или старейшины, благородные люди. Они судили по обычаям или по произволу, потому что не было писаных законов. Первые писаные законы принадлежат Драконту и Солону. Законы Драконта были жестокими, кровавыми. Солон сделал их мягче и добрее, заменив во многих смертную казнь штрафом и изгнанием из города. Солон заменил суд старейшин судом присяжных, или судом гелиэи. Гэлиэей суд назвали потому, что он собирался, как правило, где-нибудь на площади, на солнечном месте, освещённом Гелиосом. Тогда в Афинах не было зданий, которые могли бы вместить в себя даже гелиастов одной филы — это пятьсот человек. Теперь же такое здание в Афинах есть — возле Пританеи. Правда, оно деревянное и на вид скорее напоминает конюшню, но укрывает от дождя, от жары, от ветра и пыли. В конце зала, противоположном входной двери, сделано возвышение для председателя суда и его секретаря, там же находятся два стола, на одном из которых стоит клепсидра, водяные часы, которые отмечают время, отведённое для выступлений обвинителям и подсудимым, на другом — урна, куда присяжные опускают после разбирательства чёрные и белые бобы: чёрные — за обвинение, белые — за оправдание. На этом же столе стоит эксинос, сосуд с документами, относящимися к суду.

Присяжные располагаются в зале перед возвышением. За ними, за деревянной перегородкой, устраивается публика. Обвинители, обвиняемые и свидетели произносят свои речи с возвышения, когда их вызывает туда из публики секретарь архонта, председателя суда.

Сначала в зал входят гелиасты — в дверях стражники выдают им свинцовые жетоны, по которым они после завершения суда получат свои два обола (по закону Перикла о вознаграждении магистратов). Потом входит публика. Все рассаживаются на деревянных скамьях. Суд длится с утра до вечера с двумя перерывами: во время первого перерыва гелиасты голосуют за или против обвинения, во время второго — за меру наказания, если подсудимый признан первым голосованием виновным. Во время перерывов секретарь подсчитывает количество белых и чёрных бобов, высыпав их из урны на мраморный стол. По результатам его подсчётов архонт-председатель объявляет о решениях суда: виновен или невиновен подсудимый, каково наказание, если подсудимый признан виновным. Суд длится не более девяти часов.

Первыми выступают обвинители. На суде Анаксагора это были Зенодот и Клеон. Зенодот, произнося обвинительную речь, то и дело обращался к секретарю суда с просьбой прочесть отрывок из сочинений Анаксагора, предварительно им же переписанный и хранящийся теперь в сосуде для документов на столе секретаря. Клеон прибегал к показаниям свидетелей, которые в один голос подтвердили, что Анаксагор переправлял письма в Персию, адресуя их то самому Артаксерксу, то его сатрапам. Свидетелями были капитаны торговых судов, ходившие в персидские порты Ионии и Египта.

Когда секретарь вызвал на возвышение Анаксагора, тот не смог подняться со скамьи — так он был слаб. Перикл поднял его и, держа за плечи, вышел с ним на возвышение.

— Смотрите, — сказал Перикл, — позор убивает его. Теперь я хочу спросить вас, сделал ли я что-либо худое для вас, афиняне?

— Нет! — закричали дружно из зала вопреки требованиям секретаря, призывавшего всех к тишине.

Я не сделал для вас ничего худого, Анаксагор же — учитель мой! Стало быть, ничему худому он научить не может. Оправдайте его! — попросил Перикл.

Председатель разрешил Анаксагору говорить сидя. Голос Анаксагора был слаб — его едва слышали гелиасты, сидевшие в первых рядах, а речь его оказалась такой короткой, что секретарь, остановив клепсидру, сказал, что воды в ней ещё больше половины, и предложил Анаксагору продолжить речь.

Анаксагор отказался, сказав, что он готов выпить воду, оставшуюся в клепсидре, так как его мучит жажда. Ему принесли чистой воды в большом кубке. На вопрос, хочет ли он, чтобы выступили его свидетели, Анаксагор ответил отрицательно — так он был подавлен происходящим. Свидетели стали кричать из зала — Перикл, Протагор, Геродот и Фидий, — что готовы выступить. Председательствующий на суде архонт, друг Фукидида, свидетелям Анаксагора в слове отказал — это было его право.

Гелиэя большинством голосов проголосовала за обвинение Анаксагора. Зенодот и Клеон потребовали для Анаксагора смертной казни.

— Казните меня — и делу конец, — сказал в заключительном слове Анаксагор. — Я так устал, что хочу умереть.

Суд приговорил его к смертной казни. Из зала суда скифы унесли философа в тюрьму.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Перикл обиделся на Анаксагора и мысленно бранил его за то, что тот потерял волю, не вступил в борьбу с обвинителями, не воспользовался речью, которая была написана для него и которую он выучил наизусть и, стало быть, мог бы произнести на суде, если бы собрался с силами и захотел. Потерял волю, не собрался с силами, не захотел... Испуганный слабый старик, утративший вкус к жизни, смиренно принявший смертельный удар. Зенодот и Фукидид издевались над ним, а он, в сущности, промолчал, склонив голову. А ведь начал он свою жизнь смело, бросив дерзкий вызов всему — обычаям и богам. На родине, в Клазоменах, он был знатен и богат, но в один прекрасный день заявил, что отказывается от своего богатства, раздарил его родственникам и отправился в Афины беседовать с мудрецами о солнце, луне и небе.

Братья спросили его, когда он садился на корабль:

— Вернёшься ли ты? Как бы не умереть тебе на чужбине.

— Спуск в Аид отовсюду одинаков, — ответил им Анаксагор.

Когда скифы несли его на носилках в тюрьму, а друзья провожали его, Перикл сказал ему:

— Не надо было говорить, что ты хочешь умереть — этим ты только обозлил судей. Да и нас очень опечалил: тебе ещё жить и жить, а ты так говоришь. Рано тебе ещё умирать.

— Когда бы у человека было несколько смертей, — лёжа на носилках, ответил Анаксагор, — тогда можно было бы сказать: «Вот это ранняя смерть, а вот эта поздняя». Но смерть — одна; стало быть, не бывает смерти ни ранней, ни поздней. Когда ни умрёшь — спуск в Аид всегда одинаков.

Он был нездоров, и Коллегия Одиннадцати, ведавшая тюрьмами и казнями, отложила его казнь до выздоровления, чтобы не получилось так, будто он умер от болезни, а не от яда.

Перикл приставил к нему Гиппократа, чтобы тот лечил его по всем правилам, но не торопился объявлять, что Анаксагор поправился и здоров.

Пока Анаксагор находился в тюрьме и был болен, в Афины пришла весть, что оба его сына погибли в схватке с пиратами, что их корабль затонул у берегов Эгины. Гиппократу поручили сказать об этом Анаксагору и поддержать его всеми возможными способами, если весть о смерти сыновей сразит его. Анаксагор, узнав о гибели сыновей, заплакал и сказал, отказавшись от лекарства, которое тут же предложил ему для поддержания сил Гиппократ:

— Я знал, что мои сыновья родились смертными, что природа давно уже вынесла им свой смертный приговор. И мне тоже.

Тела сыновей Анаксагора были выловлены в море и доставлены в Афины для похорон. Философа по этому случаю выпустили из тюрьмы, чтобы он мог похоронить их.

Члену Коллегии Одиннадцати, которому было поручено находиться постоянно рядом с Анаксагором, когда он выйдет из тюрьмы, мудрец сказал:

— Если меня отпустили на похороны сыновей, которые лишь часть меня, то, может быть, меня отпустят на собственные похороны? Ведь я не часть себя, а всё, что называется Анаксагором.

— Когда же твои похороны? — спросил член Коллегии.

— Да вот как похороню сыновей, так и покончу с собой, чтобы тебе долго не ходить следом за мной.

Слышавший этот разговор Гиппократ тотчас сообщил о нём Аспасии, а та — Периклу.

— Вот случай спасти Анаксагора, — сказала Аспасия Периклу, — пусть Гиппократ даст ему такое снотворное снадобье, чтобы погрузившийся в сон узник стал похожим на мертвеца. И пусть Анаксагор перед принятием яда — а это будет не яд, а снотворное снадобье Гиппократа — завещает похоронить своё тело на родине, в Клазоменах. Или в каком-нибудь другом городе, чтобы его можно было тотчас увезти из Афин.

Коллегия Одиннадцати не позволила философу покончить с собой. Сразу же после того, как его сыновья были погребены на кладбище в Керамике, Анаксагора возвратили в тюрьму и, видя, что он уже здоров, — мудрец собственными руками засыпал могилу землёй, — назначили ему время казни — нынче же после захода солнца.

Вечером к нему в тюрьму пустили его друзей — на прощальный пир. Пришли Перикл, Сократ, Гиппократ, Фидий, Протагор и Геродот. Софокл был болен и не смог прийти, Продик уплыл в Фурии для составления тамошних законов — по просьбе Перикла. Полигнот от посещения тюрьмы отказался, сказав, что пировать в тюрьме — дурная примета: кто пирует в тюрьме, тот вскоре сам туда попадёт; а проститься с Анаксагором он придёт на кладбище.

Пока шёл пир, люди Перикла готовили всё для мнимой казни: Гиппократ принёс снадобье, похожее на стёртую цикуту. Снадобье вручили дежурному члену из Коллегии Одиннадцати, тот передал его тюремщику, из рук которого пленник должен был принять «яд» в смертной чаше и которому доверялось, удостоверить наступление смерти. Всё это стоило немалых денег, большую часть из которых внесла Аспасия, не уведомляя о том Перикла ради его спокойствия, остальные — Софокл, Фидий и Протагор. Доля участия Гиппократа была в приготовлении снадобья, доля Геродота — в предоставлении корабля для побега, доля Сократа — в организации похорон мнимо умершего. Только самого Анаксагора ни о чём не предупредили: о плане побега, о снадобье, о подкупе тюремщиков, о мнимых похоронах и об отплытии на корабле. Боялись, как бы он не стал противиться всему этому или, согласившись с планом спасения, не проговорился о нём до времени.

— Похороните меня в Клазоменах на холме, — пируя с друзьями, говорил Анаксагор, — на холме, подальше от моря, но так, чтоб море было видно с холма.

— Ты опасаешься, что твою могилу может размыть море, потому выбираешь холм? — спросил его Фидий. — Разве со временем не станут дном моря клазоменские холмы?

— Конечно, станут, — ответил с улыбкой Анаксагор, будто речь шла не о его могиле. — Хватило бы только времени — и тогда не только клазоменские холмы, но и вся земля станет морем. Или все моря высохнут и станут землёй.

— Я подозреваю, что со временем вся вода на земле станет виноградным соком, сок — вином, а вино выпьют греки, — весело сказал Сократ, осушая очередную чашу вина, принесённого в тюрьму слугами Перикла.

Весел был не только Сократ — ведь все знали, кроме самого Анаксагора, что это вовсе не прощальный пир перед казнью, а весёлый пир перед побегом. Анаксагор, должно быть, дивился тому, что друзья его так веселятся накануне его казни, все затеваемые им разговоры о смерти превращают в предмет весёлых шуток, пьют и закусывают с удовольствием, без каких-либо признаков горечи, и постоянно предлагают тосты за его здоровье. Правда, в начале встречи поговорили о погибших сыновьях, посочувствовали его беде, пожелали душам погибших сладкого сна до пробуждения на Островах Блаженных.

— И мне пожелайте такого же сладкого сна, — попросил Анаксагор.

— Желаем! — неожиданно радостно воскликнул Сократ. — Чтоб тебе сладко спать до пробуждения на родине!

— На какой родине? — спросил несколько озадаченный философ.

— Как?! Разве ты не знаешь, — пришёл на выручку Сократу Перикл, — что Острова Блаженных — вечная родина всех добрых душ? Сократ, подтверди это!

— Именно так: наши души родились не здесь, у них есть общая прекрасная родина. Итак, сладкого тебе сна, Анаксагор, до пробуждения на родине, — по-прежнему весело повторил свой тост Сократ.

Все дружно выпили, а Фидий, хлопнув Анаксагора по плечу,сказал:

— Потом расскажешь нам, что тебе снилось. Вот тебе моё пожелание: пусть тебе во всё время пути снятся девушки Феодоты.

— Я не против, — рассмеялся Анаксагор. — Только как же я расскажу вам о моих снах? Разве вы последуете за мной? Вот этого я не хочу, оставайтесь здесь, на земле, не торопитесь на нашу общую родину. Обещайте! — потребовал он.

— Туда мы не станем торопиться, — пообещал Геродот. — Но я поплыву с тобой, один из всех, — сказал он, вызвав общий смех и изумление Анаксагора. — У меня есть нужда в таком путешествии, — продолжил он. — Я пообещал Периклу подробно описать этот путь и то, что лежит дальше.

— Ты просил его об этом, Перикл? — спросил Анаксагор.

— Да, — подтвердил Перикл. — Я и сам намереваюсь, но позже, конечно, проделать этот путь.

— На благо всей Эллады, — сказал Сократ.

— Да, на благо всей Эллады, — согласился с ним Перикл.

— Ладно, ничего не понимаю, — вздохнул Анаксагор и спросил: — Так за что пьём, друзья?

— За сладкие сны, — напомнил Фидий.

Гиппократ наклонился к Периклу и сказал ему на ухо, пользуясь тем, что из-за шума Анаксагор не слышит их — все начали громко повторять тост Фидия, прибавляя к нему свои слова и пожелания:

— Как бы вино не повредило моему снадобью. Было бы лучше, когда б Анаксагор меньше пил.

— Да вот, кажется, и время пришло, — ответил Перикл, глянув вверх, туда, где в стене под потолком тюремной камеры было пробито небольшое — чтобы не пролезть через него — отверстие, обращённое к западу, откуда заходящее солнце посылало свои лучи. — Солнце будто спряталось.

Последние его слова были услышаны всеми.

— Спряталось? — посмотрел на отверстие Анаксагор. — И точно, спряталось, хотя ещё светло. Но надо всё же зажечь светильники.

Позвали стражника, попросили принести огонь. Тот сразу же принёс, зажёг масляные светильники в нишах, выпил предложенную ему чашу вина, сказал, что отравитель уже принёс цикуту и стоит за дверью, ждёт, когда его позовут.

— И когда надо звать? — спросил Анаксагор.

— Некоторые пируют до утра, — ответил стражник, приняв из рук Сократа вторую чашу вина. — Но тогда надо угощать вином и отравителя, чтоб ему веселее было ждать.

— Вот, — подхватил слова стражника Протагор. — Главное, чтоб всем весело было ждать. Вся наша жизнь такова — весёлое ожидание казни. И если это весёлое ожидание, то мы готовы продлить его до бесконечности. Давайте выпьем, друзья, за бесконечное весёлое ожидание!

Стражник понял, что ему не следует покидать эту весёлую камеру, и присоединился к тосту Протагора, считая его и своим. Но, выпив, сразу же вновь напомнил об отравителе.

— Кто отнесёт ему вино? — кивнул он в сторону двери, за которой находился отравитель. — Положено, чтобы сам приговорённый.

— И прекрасно! — согласился Анаксагор. — Я дам ему чашу вина, а он мне — чашу цикуты. Кто хочет посмотреть на эту сцену?

— Не обязательно обмениваться, хотя можно и так, — сказал стражник. — Я ведь сказал, что он подождёт.

Анаксагор прислушался к его словам, выбрал самую вместительную чашу, Сократ наполнил её вином из кувшина — он был на этом пиру за кравчего — и сказал:

— Я пойду с тобой.

— Мы все пойдём! — объявил Гиппократ. — А ещё лучше — пусть отравитель придёт сюда и пирует вместе с нами. Позови его! — повелел он стражнику, назвав того по имени: леча в течение уже нескольких дней Анаксагора, врач перезнакомился со всеми тюремщиками.

Отравитель перешагнул через порог, держа перед собой чашу обеими руками, вошёл степенно, чтобы не расплескать содержимое. Он был в длинном чёрном плаще, с чёрной широкой повязкой на лбу. Слегка поклонился, спросил:

— Кто приговорённый?

— Я! — вышел вперёд Сократ. — Давай чашу!

— Нет, — ответил спокойно отравитель. — Я знаю, кто приговорённый, но я обязан был задать этот вопрос. А ты поступил дурно, — сказал он Сократу. — Твои слова связали тебя со мной. Кто шутил, подобно тебе, все приняли яд из моих рук.

— Я уже и теперь готов принять его, если он не достанется Анаксагору.

— Ты усугубляешь свой дурной поступок, — покачал головой отравитель. — Мне жаль тебя. Бери, если хочешь, — обратился он к Анаксагору. — Но можно и подождать, поставим чашу в нишу, с ней ничего не случится: этот напиток не портится и не выдыхается.

Анаксагор взял чашу отравителя, поднёс к носу и понюхал.

— Странно, — сказал он, — цикутой не пахнет.

— Разреши, — попросил Гиппократ и тоже понюхал содержимое чаши. — И всё-таки это цикута, — заключил он, возвращая чашу Анаксагору.

— Что делать? — спросил Анаксагор отравителя.

— Выпей — и всё, — ответил отравитель. — Я всегда так говорю.

— И все слушаются тебя? — спросил Протагор.

— Не все. Иные выливают яд из чаши, не хотят пить, кричат. Тогда я приношу другую чашу — яда у нас всегда большой запас.

— Я выпью, — сказал Анаксагор.

— Это хорошо, — похвалил его отравитель. — Напиток подслащён мёдом для приятности, приправлен другими травами для аромата. Он приятен, не производит болезненных действий. Человек просто холодеет и замирает. Перед тем как замереть, следует лечь и принять хорошую позу.

— Это какую же позу ты называешь хорошей? — спросил Сократ.

— Ту, с какой ложатся в гроб, — невозмутимо ответил отравитель.

— Надо выпить до дна? — спросил Анаксагор. Он медлил, его охватила тоска, мудрец прощался с друзьями, раня их глазами, полными слёз.

— До дна, — вздохнул отравитель. — Выпей — и всё, — повторил он.

— А если выпить не всё, что будет?

— Тогда холод дойдёт только до колен или до живота. А надо, чтобы дошёл до сердца. Тогда сердце остановится — и всему конец.

— Кто тебе сказал, что с остановкой сердца всему наступает конец? — напустился на отравителя Сократ. — Со смертью не всё кончается, со смертью только начинается подлинная жизнь души — свободная, чистая, не обременённая никакими страстями и заботами.

— Возможно, — не стал возражать Сократу отравитель. — Тогда тем более следует выпить яд сразу и до дна.

Теперь Анаксагор смотрел на Перикла, и он, кажется, знал, о чём философ спрашивает его остановившимся взглядом.

Перикл подошёл к нему и, помня, что яд в чаше отравителя ненастоящий и что смерти не будет, прижался щекой к его щеке и сказал:

— Все любят тебя, все будут помнить о тебе, ты узнаешь об этом, прощай.

Никто не плакал, но и веселья уже не было: хотя друзья прощались с Анаксагором не навсегда, провожали его не на казнь, не на смерть, но впереди всё же была разлука, может быть долгая, а то и вечная: Геродот, как договорились, должен был увезти Анаксагора не в Клазомены, где о нём уже никто не помнил, наверное, а в Лампсак, к своим друзьям, которые могли позаботиться о философе.

Они поочерёдно подходили к нему, целовали в лоб и произносили это грустное слово:

— Прощай.

— Прощайте, друзья, — сказал он. — Если верить Сократу и души наши вечны — то встретимся ещё. Если прав я, то не встретимся никогда. Но и того счастья, что подарили вы мне, достаточно... — Он поднёс чашу к губам и выпил одним духом. Постоял какое-то время в задумчивости, прислушиваясь к своим ощущениям, потом обвёл взглядом друзей, остановил его на отравителе и спросил:

— А можно ли запить твой яд вином?

— Если хочешь, можно, — ответил добрый отравитель. — Пей сколько хочешь — всё равно умрёшь.

— Ты очень развеселил меня, — сказал Анаксагор и потребовал, обратясь к Сократу: — Вина! Хочу запить вином яд, заглушить весельем смерть!

Перикл с тревогой посмотрел на Гиппократа.

— Что делать? — спросил он.

— Ничего, сейчас уснёт навсегда... — зная, что говорит неправду, ответил Гиппократ.

Сократ поднёс Анаксагору чашу вина, тот взял её, но пить не стал, словно услышал тайную мольбу Гиппократа.

— Нет места для вина в животе, — сказал он с сожалением. — Да и пить не хочется. А хочется спать. Это смерть? — спросил он отравителя.

— Раньше я отвечал: да, это смерть. Но твой товарищ сказал: это начало новой жизни. Пусть будет так, как сказал твой товарищ. Как тебя зовут? — спросил Сократа отравитель.

— Сократ, — ответил тот.

— Всё же выпей, — посоветовал Анаксагору отравитель. — Выпей за Сократа, за то, чтобы его слова сбылись.

— За вечную жизнь, — сказал Анаксагор и выпил вино.

Вскоре он лёг на топчан и уснул. Уснул тихо, без слов.

— Он умер, — сказал отравитель, не приблизившись к Анаксагору. — Можете унести его тело — я позволяю. Носилки вам принесёт тюремщик. А вы оставьте вино и всё, что принесли. Стража пропустит вас, услышав имя Анаксагор.

Они устроили ложные похороны, когда взошло солнце, эта раскалённая добела каменная глыба: похоронили пустой гроб.

На похоронах были все: Перикл, Фидий, Полигнот, Протагор, Калликрат, Сократ, родственники и слуги Анаксагора. Не было только Геродота и Гиппократа — вместе с очнувшимся от сна Анаксагором они отдалялись на корабле от берегов Аттики, бросая прощальные взгляды на сунийский храм Посейдона, который ещё долго парил в синем мареве, подобно белой птице.

Аспасия сказала Периклу:

— Если твоя демократия погубит хоть одного философа, её проклянут так же, как и ненавистную всем тиранию.

— Пока я жив, — ответил Перикл, — ни один афинянин не наденет из-за меня чёрный плащ.

Гиппократ вскоре вернулся в Афины, сказал, что Анаксагор не сразу смирился с тем, что остался жив, убежав от неминуемой казни. Лишь на десятый день стал принимать пищу, а на двенадцатый попросил вина, пил целый день, а утром объявил: «Я всех прощаю и буду жить».

Геродот из Лампсака не вернулся — он остался там ожидать Перикла, который намеревался, как они договорились, взять его с собой в плавание к берегам Понта Эвксинского, где греческие колонии с трудом сдерживали натиск соседних варваров и откуда Афины получали хлеб, рыбу, лен, шкуры, лес, мёд и рабов. Варвары грозили перекрыть путь к этим богатствам Понта, надо было показать им мощь Афин, смирить их воинственность и таким образом помочь греческим городам-колониям Колхиды и Таврики. Геродот давно намеревался побывать на берегах Понта, познакомиться с варварскими племенами скифов и тавров, с их историей, бытом и нравами. Он считал, что это могло бы украсить его труд, который он давно начал и который назывался «Изложение событий». Перикл, направляясь в Понт Эвксинский, непременно должен был побывать в Лампсаке на Геллеспонте, через который только и можно было попасть в Пропонтиду, а уже оттуда, из Пропонтиды, в Боспор Фракийский и Понт Эвксинский, к берегам Колхиды и Киммерии, где вездесущие и отважные милетцы давно поставили свои города — Пантикапей, Фанагорию, Нимфей, Феодосию — и куда ещё раньше волею Артемиды была перенесена дочь Агамемнона и Клитемнестры Ифигения.

Геродот не дождался Перикла в назначенный срок — восстал Самос, и Перикл повёл флот к берегам мятежного острова.

В тот день, когда Перикл прощался с Аспасией, чтобы отправиться в Пирей, где его уже ждали корабли, готовые отплыть на Самос, Аспасия сказала ему, что она беременна и что через девять месяцев или немного раньше у них родится, как предсказала ей повитуха Гермоксена, сын.

— Так что постарайся вернуться не позднее чем через девять месяцев, — сказала Аспасия Периклу. — С победой.

— Я отправляюсь в этот поход по твоему настоянию. Можно было поставить во главе флота другого стратега, я остался бы. Можно было вообще не затевать этот поход. Ах моя прекрасная милетянка, ты хотела, чтобы я помог Милету. — Перикл крепко прижал к себе Аспасию. — Разве не так?

— Конечно, — ответила Аспасия. — Об этом весь город знает. Возвращайся поскорее.

О том, будто Перикл провёл в Народном собрании решение о походе на Самос по настоянию своей жены Аспасии, в Афинах говорили все, кому не лень посплетничать и позлословить. Разговоры эти начинались ещё тогда, когда Афины предложили Самосу решить спор с Милетом из-за Приены на третейском суде. Третейским судьёй Афины предложили себя. Самосцы сразу же отвергли это предложение, заявив, что Афины непременно решат спор в пользу Милета, поскольку жена Перикла милетянка. Этот ответ самосцев был оглашён на Народном собрании, и все афиняне стали с той поры говорить об Аспасии, будто она подстрекает мужа к войне с Самосом в защиту своего родного города Милета. Когда эти сплетни дошли до Аспасии, она, обозлившись на афинян, на самом деле сказала Периклу:

— Ты должен защитить мой родной город от самосцев. Милет — союзник Афин, а самосцы, — которыми правит Мелисс, этот бездарный философ, как говорит о нём Сократ, — хоть и являются также союзниками Афин, давно норовят отложиться от союза и переметнуться к мидийцам. Милет и его колонии снабжают Афины хлебом, а не Самос. Надо помочь милетцам. Убеди Народное собрание, что Афины должны выступить на стороне Милета и установить на Самосе демократическое правление, а тирана Мелисса, этого бездарного философа, прогнать. Пусть бежит к Артаксерксу.

— Знаешь, ты права, — ответил Аспасии Перикл. — Я также считаю, что в войне Самоса и Милета из-за Приены Афины должны выступить на стороне Милета. Приена, этот маленький город, и построен милетцами, и расположен на берегу Милетской бухты.

— Мой отец был родом из Приены, я тебе говорила, — напомнила Периклу Аспасия. — Но ведь дело не во мне и в моём отце, правда? Справедливость требует защитить Милет и Приену.

— Да, — согласился Перикл.

Аспасия твёрдо знала: когда дело касается справедливости, Перикл выбирает справедливость.

— Я вернусь раньше, — пообещал Аспасии Перикл, всё ещё не выпуская её из объятий. — Я сам хочу принять на руки нашего сына.

— Кстати, он будет, наверное, милетянином, наш сын, а не афинянином: по закону, который ты утвердил, дети, родившиеся от афинянина и чужеземки, не могут стать гражданами Афин. Помнишь?

— Помню, — ответил Перикл. — Теперь я жалею, что провёл этот закон.

— Не жалей, — сказала Аспасия. — Защити Милет.

Пока Перикл готовился к походу на Самос, от Афинского союза, по примеру самосцев, отложился Византий. За Византией против Афин взбунтовались города Халкидики. Паникёры говорили, что господству в Ионии пришёл конец, а это ещё убедительнее подтверждало правильность и своевременность решения Перикла о походе на Самос, чтобы погасить очаг разгорающегося бунта. Получалось, что и каприз Аспасии — «Она милетянка, она пошлёт мужа защищать Милет» — совсем не каприз, а мудрое предвосхищение событий.

Стратег Мелисс сдал город без боя — так ему посоветовал персидский сатрап Писсуфн. «Перикл придёт и уйдёт, ты уничтожишь афинский гарнизон, я тебе помогу, и снова возьмёшь власть над городом и островом. Когда Перикл снова придёт, ты успеешь собрать все силы для войны. А теперь отдай ему город», — сказал хитрый Писсуфн.

Мелисс сам открыл ворота Самоса и бросил к ногам Перикла меч. Перикл за это даровал Мелиссу свободу, не зная о коварстве самосского стратега. С другими первыми людьми Самоса он поступил куда суровее: одних сместил с должностей, других изгнал, конфисковав их имущество, третьих взял в заложники и отправил в расположение афинского гарнизона на остров Лемнос, далеко на север, сказав, что заложники — их было сто человек: пятьдесят взрослых самосцев и пятьдесят детей — будут уничтожены, если Самос нарушит хоть одно из его установлений. Установления же Перикла были таковы: не допускать к власти в Самосе олигархов, строго соблюдать союзнические обязательства и установить в городе демократическое правление по примеру Афин. Для уверенности в том, что Самос не взбунтуется снова, Перикл оставил в городе гарнизон во главе с одним из сыновей покойного Кимона.

Афинские корабли покинули Самос. С лёгким сердцем Перикл возвращался в Афины, надеясь вскоре снова обнять свою любимую жену и доложить афинянам, что он одержал победу без единой жертвы. Но этим надеждам не суждено было сбыться. Едва афинские корабли скрылись за горизонтом, Мелисс вернулся в Самос с отрядом гоплитов и разгромил оставленный Периклом гарнизон — одних убил, других взял в плен, велев заклеймить пленных, поставив им на лоб клеймо в виде совы. На остров стразу же вернулись олигархи, успевшие при приближении афинского флота сбежать к персам на материк. Вернулись не одни, а с большим отрядом персидских воинов — в семьсот человек, — которых Мелисс посадил на корабли и отправил на Лемнос с приказом освободить и вернуть домой заложников. Персы освободили заложников, вернули их в Самос, который с помощью Писсуфна стал основательно готовиться к войне с Афинами: возводить новые укрепления, строить корабли и вооружать армию.

Перикл с флотом был у Делоса, когда ему сообщили, что Самос снова восстал. Он послал одну триеру в Афины, чтобы уведомить Народное собрание о случившемся, — с этой же триерой отправил письмо Аспасии — остальным кораблям приказал повернуть обратно. Самосский флот встретил Перикла у острова Трагии, что лежит между Самосом и Милетом. И хотя у самосцев было больше кораблей, чем у афинян, они потерпели сокрушительное поражение. Лишь нескольким кораблям самосцев удалось вырваться из окружения и пробиться к своей гавани, которую афиняне вскоре заперли.

Перикл не сразу бросился на штурм города — дождался затребованного подкрепления из Афин. Прибыли новые корабли не только из Афин. Союзные Хиос и Лесбос прислали свой флот из тридцати кораблей. Теперь можно было решиться на штурм, но Перикл медлил, полагая, что остров можно будет взять измором, заблокировав доступ к нему со всех сторон. Для этого требовалось время и средства, но Перикл решил, что лучше жертвовать временем и деньгами, чем кровью своих сограждан. Мелиссу же, поднявшему Самос вторично, отправил послание с требованием сдаться, повторить то, что он сделал месяцем раньше: открыть ворота и бросить к ногам победителя меч. Мелисс, этот бездарный философ, как говорила о нём Аспасия со слов Сократа, ответил, что сдаваться не намерен, что на помощь к нему спешит финикийский флот. О том, что к Самосу приближается финикийский флот, Периклу сообщили также торговцы, прибывшие с острова Андрос, — они якобы видели финикийские корабли в открытом море, которые держали курс на юг, возможно, к Самосу. Перикл поверил этим сообщениям, взял шестьдесят триер и вышел из Самосской бухты, чтобы встретить финикийцев на подступах к острову и там уничтожить, напав на них внезапно. Но никаких финикийских кораблей ни вблизи Самоса, ни дальше не оказалось: Мелисс и андросские купцы, подкупленные самосцами, обманули Перикла. И пока он был в море, Мелисс вывел из города войска и напал на афинян, находившихся в лагере у стен города и в бухте на оставшихся там кораблях. Он хорошо подготовился к этому нападению, а афиняне не ждали его, тем более не ждали, что, по установленному Периклом распорядку, добрая половина отрядов на жеребьёвке вынула белый боб, что давало право на «белый день», когда солдатам разрешалось гулять и пировать.

Часть афинян отступила вглубь острова, другая отошла от берега на оставшихся кораблях. Но многие афиняне оказались в плену и подверглись издевательствам и клеймению. Разъярённый этим известием, Перикл вернулся и начал штурм города. Осмелевший и воодушевлённый недавней победой Мелисс вышел против него, но Перикл мощным ударом загнал его за городские стены, подвёл к стенам тараны и начал их крушить.

Штурм Самоса длился почти девять месяцев. Город был покорен. Перикл разрушил его стены, отнял у самосцев все корабли, запретив строить новые, наложил на них большую контрибуцию. Часть денег — около десяти тысяч талантов — самосцы собрали и отдали Периклу сразу — кажется, это были деньги перса Писсуфна. Другую часть — почти столько же — обязались уплатить в ближайший срок, а чтобы Перикл поверил их обещанию, дали ему заложников, которых он отправил сразу же в Афины. Стратег Мелисс был казнён по приговору милетского суда — забит до смерти палками и брошен на пустыре без погребения.

Прах всех погибших при штурме Самоса афинян Перикл отправил на родину и вернулся сам.

День возвращения Перикла совпал с днём рождения его сына, которого в честь отца Аспасия назвала Периклом. Периклом-младшим.

Перикл, взяв младенца на руки, долго молчал, глядя на него, потом сказал:

— Он похож на тебя, Аспасия.

— Нет, он похож на тебя, — возразила Аспасия.

— Он похож на вас обоих, — примирила их повитуха Гермоксена.

Двери дома стратега в тот день были украшены оливковыми ветвями. Мальчика искупали в тёплой воде с оливковым маслом и вином, уложили в колыбель, завернув в белые пелёнки. После всего этого следовало принимать поздравления родных и друзей. Но Перикл сказал:

— Ты плохо себя чувствуешь? Нужно позвать врача? Позовём Гиппократа.

— Нет, не тревожься, — успокоила Перикла Аспасия. — Есть много такого, что знает повитуха, но не знает врач. Пусть придёт Гермоксена.

— Хорошо, я прикажу, — пообещал Перикл и уже намеревался уйти, но Аспасия остановила его вопросом:

— Ты будешь произносить надгробную речь на похоронах павших?

— Я.

— Можно, я пойду на кладбище?

— Ты ещё так слаба, да и думать тебе о похоронах сейчас не следует.

— Я не так слаба. А присутствовать на похоронах героев — кому это может помешать?

— Ладно, — согласился Перикл. — Но всё же побереги себя. Для нашего малыша.

— Для нашего малыша понадобится кормилица. Хорошо бы найти спартанку: у спартанок и здоровье отменное, и они не балуют детей. Я хочу попросить Гермоксену, чтобы она нашла кормилицу.

— Попроси, — согласился Перикл. — А похороны через три дня.

— К тому времени я совсем оправлюсь и пойду на кладбище. Я хочу услышать, как ты будешь произносить речь... Афиняне радуются твоей победе, говорят: Агамемнон штурмовал Трою десять лет, а наш Перикл взял Самос за девять месяцев. Что Аспасии ребёнка родить, что Периклу город взять, — засмеялась Аспасия и спросила: — Теперь ты поплывёшь к берегам Понта Эвксинского?

— Теперь — да, — ответил Перикл. — Через семь дней состоится амфидромия, обход вокруг домашнего очага, тогда же мы объявим имя сына и пригласим гостей. Теперь же я буду занят, ни с кем не стану встречаться для выслушивания поздравлений. В Афинах, ты знаешь, объявлен траур, мы будем хоронить павших на Самосе.

— Это дурная примета, когда младенец рождается в день траура, — тайно делилась с Перикловыми слугами повитуха Гермоксена. — Ребёнок не будет долго жить.

Слуги донесли Периклу, о чём им наболтала Гермоксена.

— Гермоксену из дома гнать, — приказал Перикл. — А того, кто передаст её слова Аспасии, я задушу собственными руками, — пригрозил он.

О дурной примете Аспасия узнала уже на другой день: послала за Гермоксеной служанку, которая ничего не знала о приказе Перикла, а та передала ей, что Гермоксена не придёт, потому что Перикл повелел слугам прогнать её за глупое предсказание, которое само сорвалось с губ, потому что Гермоксена на радостях выпила вина и опьянела.

— Правда ли, что ты велел прогнать Гермоксену за глупое предсказание? — спросила Аспасия мужа, когда он пришёл к ней.

— Правда, — не стал отрицать Перикл.

— Помнишь, чему учил тебя наш несчастный Анаксагор?

— Чему?

— Он учил не верить глупым приметам, потому что связь между событиями устанавливается по присущим им законам, а не по произволу невежественных гадателей.

— Да, я это помню.

— Вели пожурить Гермоксену и вернуть её — я нуждаюсь в её советах. Поход займёт много времени. В твоё отсутствие враги поднимут голову и постараются тебе навредить. Добейся изгнания Фукидида и поражения его партии.

— Тебя всё ещё беспокоит Фукидид? Забудь о нём — я избран стратегом на новый срок вот уже в который раз — афиняне верят мне. Все козни Фукидида напрасны, афиняне не предадут демократию.

— Но когда тебя не будет в Афинах, когда ты будешь далеко... Мне говорили, что огни в Фукидидовых гетериях горят все ночи напролёт. Значит, твои противники о чём-то договариваются там.

— Они всего лишь болтуны. Надо делать дело. Афиняне видят, что делом занимаются не Фукидид и его сторонники, а мы. Мы одерживаем победы, мы упрочили мир, мы строим храмы, святилища и театры... На следующую Экклесию я выношу решение о строительстве Одеона и Пропилей Акрополя. Афиняне получают деньги из казны, забыв о том, что такое нужда. У нас самый могучий флот, мужество в бою стало признаком афинского гражданина...

— Ты раздражён? — остановила Перикла Аспасия: раздражение сквозило в каждом слове Перикла. Аспасия впервые увидела, что её советы, её желание быть Периклу первой помощницей в государственных делах вызывает в нём недовольство.

— Да, я раздражён, — ответил Перикл, пожалев о том, что позволил себе интонации, которые насторожили и, может быть, даже обидели Аспасию. — Я раздражён тем, — стал он неуклюже оправдываться, — что ты думаешь о Фукидиде, волнуешься из-за пустяков, тогда как должна думать о нашем сыне. От дурных и напрасных волнений, я слышал, у женщин пропадает молоко. Думай о приятном, о счастливом разрешении от бремени, о нашем мальчике.

Каждая фила поставила свою чёрную палатку на Агоре, так как ни одну филу не минуло несчастье в войне с Самосом, каждая фила оплакивала своих воинов, погибших на далёком острове. В каждой палатке стоял большой кипарисовый гроб с прахом героев. Три дня афиняне прощались со своими великим мертвецами, принося к их гробам жертвы. На четвёртый день одиннадцать повозок двинулись к Керамику за Дипилонские ворота: десять повозок везли гробы, принадлежащие десяти афинским филам, на одиннадцатой повозке стоял пустой гроб, как бы предназначенный для останков тех воинов, которых не удалось найти, — одни утонули в море, в Самосской бухте, другие сгорели на пожарах, на третьих обрушились крепостные стены, из-под которых их не удалось достать. Прах воинов остался на Самосе, но память о них здесь, она витает над пустым одиннадцатым гробом.

На кладбище соорудили помост и кафедру для Перикла, откуда он должен был произнести эпитафий.

Гробы опустили в общую могилу, засыпали её под прощальные вопли женщин и звуки флейт и забросали цветами. Людей вокруг могилы собралось больше, чем на Экклесию — пришли не только мужчины, граждане Афин, но и метэки, гости Афин, юноши, которым ещё не исполнилось восемнадцать, эфебы и женщины, очень много женщин, повязав голову чёрным платком, — матери, жёны, родственницы погибших.

Когда могила предстала перед собравшимися горой цветов и умолкли флейты, Перикл поднялся к кафедре на высокий помост, где его могли видеть и слышать все, сгрудившиеся за могилой перед помостом.

— Ветер утих, не шумят листвой деревья, и птицы замолкли, — сказал Перикл. — Это время тишины. — Несколько минут он молчал, склонив на грудь голову, потом медленно поднял руку, чтобы люди обратили к нему взоры, и сказал: — Друзья, афиняне, граждане. Воздадим должное богам и Солону, установившим обычай погребать воинов в государственной гробнице и провожать их речью. Но речь над могилою — не самая главная почесть, оказываемая нами павшим героям. Предпочтительнее за героическую доблесть, проявленную на деле, воздавать почести делом. Именно об этом я намерен произнести речь — о том, как мы оправдываем нашими делами ратные подвиги погибших воинов.

Начну прежде всего с предков[8]. Ведь и справедливость и пристойность велят нам в этих обстоятельствах воздать дань их памяти. Наши предки всегда неизменно обитали в этой стране и, передавая её от поколения к поколению, своей доблестью сохранили её свободу до нашего времени. И если они достойны похвалы, то ещё более достойны её отцы наши, которые, умножив наследие предков своими трудами, создали столь великую державу, какой мы владеем, и оставили её нам, ныне живущему поколению. И ещё больше укрепили её могущество мы сами, достигшие зрелого возраста. Мы сделали наш город совершенно самостоятельным, снабдив его всем необходимым как на случай войны, так и в мирное время. Военные подвиги, которые и мы, и наши отцы совершим, завоёвывая различные земли или стойко обороняясь в войнах с варварами или эллинами, общеизвестны, и я не стану о них распространяться. — Тут он пропустил огромный кусок речи, написанный с помощью вернувшегося из Лампсака Геродота, великого знатока истории всех войн. Решение сократить эпитафий Перикл принял в тот самый момент, когда сказал об этом. Решение неожиданное и, быть может, неоправданное. Аспасия, во всяком случае, не одобрит его, подумал он, и стал искать глазами жену. Конечно же не нашёл: повязав голову чёрным платком, Аспасия стала похожа на всех других скорбящих женщин.

— Но прежде чем начать хвалу павшим, — продолжал Перикл, — которых мы здесь погребаем, хочу сказать о строе нашего города, о тех наших установлениях в образе жизни, которые и привели его к нынешнему величию. — Здесь Перикл, составляя речь, обошёлся без чьей-либо помощи, ибо государственный строй нынешних Афин — это он сам, это его воплощённое представление о наилучшем устройстве государства. — Полагаю, что и сегодня уместно вспомнить это, и всем собравшимся здесь гражданам и чужеземцам будет полезно об этом услышать, — добавил он от себя и снова обратился к заготовленной речи: — Для нашего государственного устройства мы не взяли за образец никаких чужеземных установлений. Напротив, мы скорее сами являем пример другим, нежели в чём-нибудь подражаем кому-либо. И так как у нас городом управляет не горсть людей, а большинство народа, то наш государственный строй называется народоправством. В частных делах все пользуются одинаковыми правами по законам. Что же до государственных, то на почётные государственные должности выдвигают каждого по достоинству, поскольку он чем-нибудь отличился не в силу принадлежности к определённому сословию, но из-за личной доблести. Бедность и тёмное происхождение или низкое общественное положение не мешают человеку занять почётную должность, если он способен оказать услуги государству. В нашем государстве мы живём свободно и в повседневной жизни избегаем взаимных подозрений: мы не питаем неприязни к соседу, если он в своём поведении следует личным склонностям, и не высказываем ему хотя бы безвредной, но тягостно воспринимаемой досады. — Говоря это, Перикл заметил, как повеселели лица граждан, ибо он сказал нечто весёлое, похвалил их за то, за что не стоило хвалить: ведь и сутяжники они знатные, и доносчиков среди них тьма, и желание совать нос в чужие дела неистребимо. Но он так написал и так произнёс, не без пользы для афинян разумеется, — они получили упрёк там, где упрёка не было, на словах конечно, а совесть подсказала им: стыдно сутяжничать и доносить, стыдно не соответствовать тому, что сказал о них с похвалой Перикл. — Терпимые в частных взаимоотношениях, мы в общественной жизни не нарушаем законов, главным образом из уважения к ним, и повинуемся властям и законам, в особенности установленным в защиту обижаемых, а также законам неписаным, обычаям, нарушение которых все считают постыдным. — Тут было сказано больше правды, чем в предыдущем утверждении, хотя и тут афиняне не могут служить для других чистым образцом — и законы они нарушают, и обычаи, и стыд их при этом не всегда мучает. Стыдятся, когда уличены, а когда не уличены в нарушении закона, о стыде не вспоминают.

А вот истинная правда:

— Мы ввели много разнообразных развлечений для отдохновения души от трудов и забот, из года в год у нас повторяются игры и празднества. Благопристойность домашней обстановки доставляет наслаждение и помогает рассеять заботы повседневной жизни, — сказал Перикл и подумал, как он счастлив дома, как он любит Аспасию, а теперь ещё и сына, которого она ему родила — любимая, славная, нежная, верный друг. — И со всего света в наш город, благодаря его величию и значению, стекается на рынок всё необходимое, и мы пользуемся иноземными благами не менее свободно, чем произведениями нашей страны. В военных попечениях мы руководствуемся иными правилами, нежели наши противники. Так, например, мы всем разрешаем посещать наш город и никогда не препятствуем знакомиться и осматривать его и не высылаем чужеземцев из страха, что противник может проникнуть в наши тайны и извлечь для себя пользу. — «Хотя приговорили к смертной казни клазоменца Анаксагора, моего учителя, вменив ему в вину, как и многим другим до него, измену», — следовало бы добавить к сказанному, но Перикл, конечно, этого не сделал — не время и не место было журить афинян. — Ведь мы полагаемся главным образом не столько на военные приготовления и хитрость, сколько на личное мужество. В то время как наши противники при их способе воспитания стремятся с раннего детства жестокой дисциплиной закалить отвагу юношей, мы живём свободно, без такой суровости и тем не менее ведём отважную борьбу с равным нам противником. И вот доказательство этому: лакедемоняне вторгаются в нашу страну не одни, а со своими союзниками, тогда как мы, афиняне, только сами нападаем на соседние земли и обычно без большого труда одолеваем их. — Самос штурмовали корабли Лесбоса и Хиоса вместе с кораблями Афин, но Перикл об этом не напомнил гражданам. — Со всей нашей военной мощью враг никогда не имел дела, — продолжал он, прикрывая глаза рукой — заходящее солнце светило ему прямо в глаза, — так как нам всегда одновременно приходилось заботиться об экипаже для кораблей и на суше рассылать в разные концы воинов. Случись врагам в стычке с нашим отрядом где-нибудь одержать победу, они уже похваляются, что обратили в бегство целое афинское войско; так и при неудаче они всегда уверяют, что уступили лишь всей нашей военной мощи. Если мы готовы встречать опасности скорее по свойственной нам живости, нежели в силу привычки к тягостным упражнениям и полагаемся при этом не на предписание закона, а на врождённую отвагу, то в этом наше преимущество. Нас не тревожит заранее мысль о грядущих опасностях, а испытывая их, мы проявляем не меньше мужества, чем те, кто постоянно подвергается изнурительным трудам. Этим, как и многим другим, наш город и вызывает удивление.

Дальше в речи было то, что уже не раз Перикл говорил ранее, — размышления о самых главных и самых блистательных достоинствах Афин.

— Мы развиваем нашу склонность к прекрасному, — заговорил он громче, — мы развиваем нашу склонность к прекрасному, — повторил он, — без расточительности и предаёмся наукам не в ущерб силе духа. — «Науки только укрепляют наш дух», — хотелось ему сказать в своё оправдание и в оправдание своего учителя Анаксагора — прежде эта фраза значилась в речи, но он сам вычеркнул её, чтобы не дразнить гусей. — Богатство мы ценим лишь потому, что употребляем его с пользой, а не ради роскоши и пустой похвальбы. Признание в бедности у нас ни для кого не является позором, но больший позор мы видим в том, что человек сам не стремится избавиться от неё трудом. Одни и те же люди у нас бывают одновременно заняты делами и частными, и общественными. Однако и остальные граждане, несмотря на то что каждый занят своим ремеслом, также хорошо разбираются в политике. Ведь только мы одни признаем человека, не занимающегося общественной деятельностью, не благонамеренным гражданином, а бесполезным обывателем. — Об этом, наверное, можно было бы и не говорить, когда б многие афиняне не отлынивали от участия в Народном собрании, не убегали с заседания Буле и гелиэи. — Мы не думаем, что открытое обсуждение может повредить ходу государственных дел — напротив, мы считаем неправильным принимать нужное решение без предварительной подготовки при помощи выступлений с речами за и против, в противоположность, скажем, спартанской нелюбви к речам. В отличие от других, мы обладаем отвагой, предпочитаем вместе с тем сначала основательно обдумывать планы, а потом уже рисковать, тогда как у других невежественная ограниченность порождает дерзкую отвагу, а трезвый расчёт — нерешительность. Истинно доблестными с полным правом следует признать лишь тех, кто имеет полное представление как о горестном, так и о радостном и именно в силу этого-то и не избегает опасностей. Добросердечность мы понимаем иначе, чем большинство других людей: друзей мы приобретаем не тем, что получаем от них, а тем, что оказываем им проявления дружбы. Ведь оказавший услугу другому — более надёжный друг, так как старается заслуженную благодарность поддержать и дальнейшими услугами. Напротив, человек облагодетельствованный менее ревностен: ведь он понимает, что совершает добрый поступок не из приязни, а по обязанности. — Перикл подумал, что эту несколько запутанную и не совсем убедительную мысль некогда ему подсказал Сократ, хотел убрать её из речи, но не решился. — Мы — единственные, кто не по расчёту на собственную выгоду, а доверяясь свободному влечению оказываем помощь другим. — Эта последняя мысль была и хороша и справедлива, а следующая за ней — просто прекрасна. Он произнёс её с особым удовольствием и потом повторил: — Одним словом, я утверждаю, что город наш — школа всей Эллады, и полагаю, что каждый афинянин может с лёгкостью и изяществом проявить свою личность в самых различных жизненных условиях. И то, что моё утверждение не пустая похвальба в сегодняшней обстановке, а подлинная правда, — добавил он, — доказывается самим могуществом нашего города, достигнутым благодаря нашему жизненному укладу. Из всех современных городов лишь наш город ещё более могуществен, чем идёт о нём слава, и только он один не заставит врага негодовать, что он терпит бедствие от такого противника, как мы, а подвластных нам — жаловаться на ничтожество правителей. Столь великими деяниями мы засвидетельствовали могущество нашего города на удивление современникам и потомкам. Чтобы прославить нас, не нужно ни Гомера, ни какого-либо другого певца, который доставит своей поэзией преходящее наслаждение, но не найдёт подтверждения в самой истине. Все моря и земли открыла перед нами наша отвага и повсюду воздвигла вечные памятники наших бедствий и побед. И вот за подобный город отдали доблестно свою жизнь эти воины, считая для себя невозможным лишиться родины, и среди оставшихся в живых каждый, несомненно, с радостью пострадает за неё.

Остальную часть речи Перикл произнёс, не заглядывая в написанное — он так долго и усердно трудился над нею, что почти всё запомнил наизусть:

— Я желал показать, что в нашей борьбе мы защищаем нечто большее, чем люди, лишённые подобного достояния, и, воздавая в этой речи хвалу деяниям павших, привести наглядные подтверждения их героизма. Итак, самое главное в моей хвалебной речи уже сказано. Ведь всем тем, что я прославил здесь, наш город обязан доблестным подвигам этих людей и героев, подобных им. Во всей Элладе, пожалуй, немного найдётся людей, слава которых в такой же мере соответствовала их деяниям. Полагаю, что постигшая этих воинов участь является первым признаком и последним утверждением доблести человека, как славное завершение его жизни. — «Мне бы тоже погибнуть в бою, а не умирать дряхлым стариком в постели под причитания женщин», — подумал Перикл, сделав паузу, чтобы набрать в лёгкие воздуху. — Ведь даже тем людям, кто ранее не выполнял своего долга, по справедливости можно найти оправдание в их доблестной борьбе за родину. Действительно, загладив зло добром, они принесли этим больше пользы городу, чем причинили вреда ранее своим образом жизни. А эти герои не утратили мужества, презрели наслаждение богатством или надежду разбогатеть когда-либо и не отступили и перед опасностью. Отмщение врагу они поставили выше всего, считая величайшим благом положить жизнь за родину. Перед лицом величайшей опасности они пожелали дать отпор врагам, пренебрегая всем остальным, и в чаянии победы положиться на свои собственные силы. Признав более благородным вступить в борьбу насмерть, чем уступить, спасая жизнь, они избежали упрёков в трусости, и решающий момент расставания с жизнью был для них и концом страха, и началом посмертной славы.

Затем Перикл сказал о живых, о том, что им надлежит молить богов о более счастливой участи, а в отношении врагов вести себя не менее доблестно, чем павшие.

— Отдавая жизнь за родину, герои обрели себе непреходящую славу и самую почётную гробницу не только здесь, где они погребены, но и повсюду, где есть повод вечно прославлять их хвалебным словом или славными подвигами. — Далее Перикл произнёс фразу, которая целиком принадлежала ему и которой он гордился: — Ведь гробница доблестным — вся земля! — Ему даже показалось, что после этих его слов кто-то, забыв, что находится на кладбище, а не на Пниксе, захлопал в ладоши. Но, скорее всего, это лишь ветер громко зашуршал в жёстких листьях орешника. — Не только в родной земле надписями на надгробных стелах запечатлёна память об их славе, — пояснил он свою мысль, — но и на чужбине также сохраняются в живой памяти людей если не сами подвиги, то их мужество. Подобных людей примите ныне за образец, считайте за счастье свободу, а за свободу — мужество и смотрите смело в лицо военным опасностям. — «Эту фразу, — подумал Перикл, — уместно будет произнести перед смертью, если доведётся пасть в бою».

Потом он обратился к матерям и жёнам погибших:

— Как трудно мне утешить вас в утрате детей и мужей, о чём вы снова и снова будете вспоминать при виде счастья других, которым вы некогда наслаждались. Счастье неизведанное не приносит скорби, но горе потерять счастье, к которому привыкнешь. Те из вас, кому возраст ещё позволяет иметь других детей, пусть утешатся этой надеждой. Новые дети станут родителям утешением, а город наш получит от этого двойную пользу: не оскудеет число граждан и сохранится безопасность. Вы же, престарелые, радуйтесь, что большую часть своей жизни вы были счастливы и скоро ваши дни окончатся: да послужит вам утешением впредь слава ваших сынов. Вдовам же скажу: наивысшей похвалой для вас будет, если вы не потеряете присущей вам женственной природы как супруги и гражданки; и та женщина заслуживает величайшего уважения, о которой меньше всего говорят среди мужчин в порицание или в похвалу.

Все почувствовали, что он уже заканчивает речь, задвигались, женщины стали о чём-то перешёптываться, некоторые, держа в руках цветы, стали потихоньку обходить могилу, приближаясь к помосту, где стоял Перикл.

— Итак, подобно своим предшественникам, — вздохнул Перикл с некоторым облегчением, — я, по обычаю, высказал в своей речи то, что считал необходимым сказать в честь погибших героев. Отчасти мы уже воздали павшим почести погребения, а наш город возьмёт на себя содержание их детей до поры возмужалости — это высокая награда, подобная венку, пожалованному осиротевшим детям героев за столь великие подвиги. Ведь в городе, где за военную доблесть положена величайшая награда, там и граждане самые доблестные. А теперь, оплакав должным образом своих близких, расходитесь, — закончил Перикл и стал спускаться с помоста. Но ему не сразу дали сделать это — подошедшие женщины, стоя у ступенек, по которым он спускался, забросали его, и помост, и ступени букетами цветов. Они благодарили его за эпитафий.

С кладбища все возвращались в город пешком. Только у Дипилонских ворот Перикл увидел в толпе жену, приблизился к ней и, взяв за руку, спросил:

— Ты не устала?

— Нет, — ответила Аспасия. — Всё было хорошо: и похороны, и речь, и цветы. Я видела Фукидида. Он скрежетал зубами, когда женщины благодарили тебя.

— Опять о нём?

— Прости. Но я сказала лишь о том, что видела. Смотри, — указала она себе на грудь, — так много молока, что платье намокло.

Он взглянул и отвернулся, не зная, что сказать.

— Оно сладкое, — продолжала между тем Аспасия. — Ты помнишь сладкое молоко матери? Я забыла, а тут сама попробовала — сладкое, словно с мёдом. Не хочешь попробовать?

— Ты что? — завертел он головой, испугавшись, что кто-нибудь слышит их разговор. — Не надо об этом.

Аспасия прикрыла рукой рот и тихо рассмеялась: смеяться громко было нельзя — всё же они возвращались с похорон.

Всего лишь год понадобился Фидию, чтобы создать чудо — великолепную статую Афины Парфенос, какой ещё не было в мире. Тысячи и тысячи людей потянулись на Акрополь, чтобы только взглянуть на изваяние богини — покровительницы города. Парфенон ещё не был готов, чтобы принять в свою мраморную целлу статую Афины. Она оставалась в мастерской Фидия, укрытая простым пеплосом от пыли и ночных рос. Чтобы освободить её от покрывала, поднять тяжёлый пеплос, Фидий приспособил машину, какую обычно ставят в театрах, — на ней спускаются и поднимаются в небеса боги. Колеса этой машины, которые, скрипя, наматывали на себя канаты, удерживавшие пеплос богини, Фидий доверял вращать самим посетителям его мастерской. Но когда приходили женщины, он звал рабочих со стройки, каменотёсов, и те поднимали пеплос, впрягаясь в скрипучий ворот. Ворот грохотал, пеплос медленно собирался в складки и, обнажая статую, поднимался к потолку, повисая в конце концов белым облаком над золотым шлемом богини мудрости и войны.

Афина родилась от Зевса и Метиды. Уже в имени её матери было скрыто то, чем Афина владела безраздельно — мудростью, ибо Метида и есть «мудрость» или «мысль».

От отца же она унаследовала могущество и воинственность. Когда Метида понесла от Зевса, то Уран и Гея, боясь соперничества Метиды, нашептали Зевсу, будто она родит ему сына, который лишит его власти. Не желая ни с кем делиться своей властью, даже с сыном, свирепый Зевс проглотил свою жену Метиду. Заключённый в чреве Метиды ребёнок стал биться в теле Зевса, стремясь на волю, проник ему в голову, вызывая нестерпимую боль. Зевс обратился за помощью к Гефесту, моля найти способ избавить его от мучительной боли. Гефест, не долго думая, схватил топор и рассёк им голову страдающего Зевса. И тогда из его расколотой головы в полном боевом вооружении, в шлеме, с копьём и эгидой, вышла с воинственным кличем Афина. Рана на голове Зевса тут же затянулась, а Афина заняла на Олимпе царственный престол, сравнявшись силой и мудростью с отцом. Вместе с Гераклом она погубила титанов и гигантов: одного гиганта они убили, на другого навалили остров Сицилию, с третьего содрали кожу. Она — защитница Афин, Аргоса, Мегары, Спарты и других эллинских городов. Она помогает рабочему люду, обучая его ремесленному искусству, и потому называется Эрганой, то есть Работницей. Она помогла Прометею украсть для людей огонь из кузницы Гефеста, изобрела флейту и обучила игре на ней Аполлона. Афина — богиня мудрости, законодательница и покровительница афинского полиса, государства. Афиняне посвятили ей свои лучшие праздники: прохаристерий — в честь прорастания хлеба, первых его всходов, плитерии — в честь начала жатвы, аррефории — в честь росы для посевов; каллинтерии — их отмечают в дни созревания плодов; скирофории — в дни молитв об отвращении засухи... И конечно же малые и великие Панафинеи — в честь её подвигов. Она подарила грекам маслину-кормилицу. Как не восславить её в слове, в музыке, в камне, бронзе, золоте и слоновой кости — могучую, прекрасную, щедрую, непобедимую и мудрую!..

Такой её изваял Фидий. И тем затмил свою славу создателя величественной статуи Зевса Олимпийского, отца Афины Парфенос.

Её одежды были из золота — тёмного в складках, солнечно сверкающего на выступающих местах — на груди, на плечах, на шлеме. Золото было разных оттенков — от кроваво-красного до ярко-жёлтого. Обнажённые части тела — лицо, шея и руки — были покрыты пластинами благородной слоновой кости. В правой руке она держала крылатую Нику — богиню победы, левой рукой опиралась на бронзовый щит. Всюду, где только можно, её одежду украшали драгоценные камни-самоцветы. Нездешним голубым светом горели её глаза, словно внутри, в голове, пылал огонь, прорываясь лучами сквозь кристаллы глаз. Постамент статуи был сооружён из бронзы, мрамора и чёрного дерева, прекрасная мраморная колонна подпирала её правую руку, отягощённую крылатой Никой.

Её золотой шлем украшали три фигуры: сфинкс — в центре и два грифона по бокам. Отсюда, с земли, эти фигурки были плохо видны — так высока была Афина, к тому же рассматривать её приходилось с близкого расстояния, отойти от статуи подальше мешали размеры мастерской. Ника, которую богиня держала в руке, была изваяна в человеческий рост, Афина же превосходила Нику, как говорил сам Фидий, в семь раз. Удобнее всего было рассматривать щит Афины, на выпуклой стороне которого Фидий изобразил битву амазонок, а на вогнутой — войну богов с титанами. На обрезе подошв сандалий богини Фидий вырезал борьбу кентавров с лапифами — и это была почти ювелирная работа, особенно поражавшая посетителей мастерством.

Все знали, что Афина когда-то уронила на землю свой палладий, своё изображение. Палладий с той поры хранился в сокровищнице Акрополя, недоступный стороннему глазу. В той самой сокровищнице, главным хранителем которой теперь был Софокл.

Фидия спрашивали, видел ли он священный палладий Афины и этим ли изображением он пользовался, создавая величественную статую богини.

— Да, этим, — отвечал Фидий, хотя священный палладий Афины, скрытый от посторонних глаз в тайном месте сокровищницы, был уродлив, как кукла, слепленная из глины неумелым младенцем или рукой дикаря. Палладий изображал Афину скорее страшной, нежели прекрасной, неуклюжей коротышкой с кривым копьём и пупырчатым щитом. Не рассказывать же ему было посетителям о том, что и Афину Парфенос, бронзовую красавицу, стоящую перед Парфеноном, и эту хризоэлефантинную статую Афины Парфенос, которая будет установлена в святилище Парфенона, он усмотрел в земных женщинах: первую — в гетере Феодоте, вторую — в богоподобной Аспасии. В конце концов, земные женщины созданы богами по образу небожительниц и самые красивые и величественные из них повторяют в своих чертах красивых и величественных богинь. И мудростью и страстью многие земные женщины не уступают богиням, вот только могущества им недостаёт. У иных, впрочем, и могущества довольно, как у Аспасии.

Ворот гремит и скрипит, открывается пьедестал богини, сандалии, платье, сверкающий драгоценными камнями пояс, кисть левой руки, опирающейся на щит, кисть правой, держащей на себе Нику, затем сама Ника, горящая золотом и самоцветами грудь, белая шея, подбородок, губы, нос, глаза... Глаза завораживают своим небесным светом, который есть огонь, сжигающий в себе Солнце, Луну, другие планеты и звёзды — голубой, неугасимый всемирный огонь. В глазах Афины — его вечный отблеск.

Аспасия пришла в мастерскую Фидия с жёнами молодых стратегов и их дочерьми, когда солнце едва поднялось над дальними горами. Было такое ощущение, словно кто-то в старую запылённую шкатулку вдруг высыпал горсть бриллиантов — так прекрасны были женщины, так они сверкали на фоне грубых стен и земляного пола мастерской. Фидий открыл перед ними дверь, услышав голос Аспасии, и невольно откачнулся: таким дивным ароматом драгоценных благовоний вдруг пахнуло на него, таким блеском украшений ударило ему в глаза, привыкшие к утреннему полумраку мастерской.

— Покажи нам, покажи! — кокетливо проговорила Аспасия, переступая через порог и обнажая изящные башмачки. — Мы все хотим видеть богиню, открой нам её.

Они пришли так рано, когда рабочих-строителей на Акрополе ещё не было, а ленивые помощники Фидия дрыхли в пристройке возле плавильных печей.

— Мы сами будем вертеть твоё ужасное колесо, — сказала Аспасия, видя растерянность Фидия. — Нас так много, мы справимся, все молодые, сильные лошадки. Женщины, за работу! — весело скомандовала Аспасия.

Молодые красавицы тут же облепили ворот, словно разноцветные бабочки, и он заскрипел, поддавшись под их нежными, украшенными браслетами и перстнями руками. Это было дивное зрелище. Фидий так и ахнул от восхищения. В груди его сладко заныло. Он пожалел, что не живописец, что не сможет живо и в красках изобразить этих женщин, налегающих на рукоятку ворота, весёлых, смеющихся, прекрасных и молодых. «О боги! — подумал он. — За что такой подарок?!» Аспасия командовала и сама трудилась усерднее других. А других было то ли двенадцать, то ли четырнадцать — Фидий никак не мог сосчитать: женщины двигались и вертелись, заслоняя друг друга в весёлом кружении. Уже и пеплос богини поднялся до её пояса, а они, увлечённые непривычной и потому милой для них работой, всё ещё не глядели на неё, будто её здесь и не было, будто лишь затем и пришли сюда, чтобы вращать этот громыхающий и скрипящий ворот. И только когда обнажилось лицо богини, Аспасия крикнула:

— Вот же, вот же она! Почему вы не смотрите?

Фидий сам довёл ворот до упора, закрепил его цепью, когда пеплос повис над шлемом Афины. Женщины же, увидев статую, вдруг словно онемели, застыли в изумлении. Так продолжалось несколько минут. Аспасия поглядывала на Фидия и улыбалась, как бы говоря глазами: вот что ты сотворил, какое диво! Сама-то она уже не раз видела статую Афины и сказала о ней всё лестное, что только можно было сказать. Но самое лестное было сказано ею о самом Фидии. «Ты прекрасный ваятель, Фидий! — сказала она. — Пусть старость и смерть обойдут тебя стороной». Ах, если бы это было возможно, чтобы старость и смерть обошли стороной... Но слова эти вылетели из уст почти богини и, быть может, обладают тем могуществом, каким обладает слово на Олимпе.

Конечно, это не Афина, это Аспасия — он может себе признаться в этом. Да ведь и не нужно было создавать Афину. Необходим был подарок ей, дар, драгоценное и прекрасное подношение, чем и является эта статуя. Самое прекрасное и самое драгоценное воплощено в ней: женская красота и ценность нетленных металлов и камней, отражающих свет неба и небесных огней. Божественное и небесное отражается в людях, в благородных камнях и металлах. Собранное вместе — лучший дар богам. Тебе, Афина, тебе!

— Каково? — спросила Аспасия, обращаясь к женщинам. — Язык проглотили?

И тут начались ахи и охи, посыпались восторженные восклицания, будто звонкий водопад хлынул с потолка, будто зазвенели вдруг десятки колокольчиков или посыпались с горы на камни золотые и серебряные монеты. Перемежаемые словами «Божественно!», «Чудесно!», «Восхитительно!», эти дивные восклицания ещё какое-то время услаждали слух Фидия, а потом одна из милых посетительниц, кажется жена стратега Мениппа, спросила:

— Скажи нам, Фидий, сколько же ушло на это золота?

— Сорок талантов, — ответил за Фидия его помощник Менон, который вдруг оказался за его спиной. Фидий не видел, как Менон вошёл, от неожиданности резко обернулся на его слова, запнулся о доску, лежавшую на земляном полу, и чуть не упал.

— Мастер испугался, — засмеялся Менон — сквозь чёрное блеснули зубы, он стоял спиной к освещённой утренним солнцем двери, и его обросшее бородой лицо виделось лишь как тёмное пятно на светлом фоне распахнутой двери.

Аспасии очень не понравился этот смех Менона. Она и прежде недолюбливала помощника скульптора, а теперь он привёл её неуместным подленьким хихиканьем в настоящую ярость.

— Выйди вон! — закричала она на него. — Здесь женщины, которых ты не можешь лицезреть!

— Ах, ах, — стал кривляться Менон. — Какие женщины, какие целомудренные...

Аспасия подняла с пола осколок мрамора и запустила им в Менона. Тот увернулся и выбежал из мастерской, крича:

— Не женщины, а эринии! Проклятие на их головы!

— За что ты его так? — спросил Аспасию Фидий. — Он вообще-то хороший мастер и не злой человек... Только деньги любит, шага лишнего не сделает, не потребовав платы. Он родился в очень бедной семье и сильно бедствовал в молодые годы.

— Сорок талантов чистого золота, — вернулась к прежнему разговору жена Мениппа, которую — Фидий только теперь вспомнил её имя — звали Афродисией. — А сколько ещё драгоценных камней, слоновой кости, бронзы. Тысяча человек могли бы безбедно прожить на эти средства. — Она задумалась, считая в уме, и сказала: — Тысяча человек могли бы прожить безбедно на эти средства целый год. Такую армию людей можно было бы отправить в поход...

— Афродисия, — остановила подругу Аспасия. — Это золото и эти камни не пропали. Их можно снять — и золотые пластины, и камни — и обратить в деньги. Здесь они сохраняются, как в казне. Все можно снять и употребить в дело.

— Значит, не пропали? — спросила, желая лишний раз удостовериться в правдивости ответа Афродисия.

— Нет, не пропали, — вздохнул Фидий. На подобный вопрос ему уже не раз приходилось отвечать. Почти никто не понимал, что и золото, и слоновая кость, и драгоценные камни обрели под его руками ценность, во много раз превышающую первоначальную. Он объединил их в нечто такое, чему имя красота и совершенство, достойные поклонения. Можно положить золото, слоновую кость и драгоценные камни на алтарь богини, отдать в её сокровищницу — это один дар, которым никого не удивишь. Такого хлама в сокровищнице Зевса Олимпийского, например, больше, чем нужно — весь пол заставлен золотыми и серебряными чашами, треножниками, кувшинами, щитами, а полки в нишах завалены украшениями и монетами. Но сам Зевс, которого он изваял, — самое дорогое подношение богу, хотя золота и камней в нём в сто раз меньше, чем в его сокровищнице. Так и здесь. Соединив золото, слоновую кость и камни в статуе, мы создаём образ великого божества, разъединив всё это, получаем не очень богатую казну. Грешно вспоминать о золоте, в котором воплощён образ бога.

— Говорят, что на фризе Парфенона ты хочешь изобразить Великие Панафинеи, где в процессии идут благородные жёны и девушки из благородных семейств, — обратилась к Фидию всё та же бойкая Афродисия. — Не мог бы ты, Фидий, изобразить всех нас — нам было бы очень лестно.

«Ага, лестно, — подумал Фидий. — Значит, что-то всё-таки понимает».

— Мог бы, — ответил Фидий и слегка поклонился Аспасии: это она обещала ему привести красивых натурщиц ещё минувшей весной. — Сейчас я постараюсь всех вас запечатлеть. — Он взял уголёк и тут же приступил к делу — стал набрасывать на чистых досках лица и фигуры посетительниц, которым от этого снова стало весело. Они поворачивались перед ним и так и эдак, показывая себя, лица, руки, фигуры. Смеялись и передразнивали друг друга. А он работал. Ему нужны были сотни таких лиц и фигур, все афиняне и все афинянки, которых он хотел увековечить в камне для потомков.

Аспасия сказала:

— Сегодня эфебы приносят клятву на верность Афинам в святилище Аглавры, которое здесь же, на Акрополе. Мы хотим присутствовать на этом торжестве. Там будут наши родственники, — объяснила она Фидию. — С нашей стороны, например, племянник Перикла Алкивиад. Есть и другие дети. Так что нам пора распрощаться — солнце уже высоко. Скажи, кого ты хотел бы рисовать ещё, и мы к тебе придём.

Фидий указал на пятерых женщин, в том числе на Афродисию — у болтушки Афродисии был такой благородный профиль, что сгодился бы для любой царицы.

Святилище Аглавры, дочери царя Кекропа, прародителя жителей Аттики, находилось у обрыва за Эрехтейоном. Царь Кекроп был судьёй во время спора Афины и Посейдона за обладание Аттикой и, как известно, решил его в пользу Афины, подарившей грекам оливковое дерево. Это дерево и по сей день стоит у стен строящегося Эрехтейона. У царя Кекропа было три дочери: Аглавра, Герса и Пандроса. Богиня Афина доверила им присмотреть за ларцом, в котором находился Эрехтей, будущий царь Афин. Дочери Кекропа из любопытства заглянули в доверенный им Афиной ларец, хотя богиня им строго-настрого запретила делать это. За ослушание они все трое были наказаны безумием, бросились с крутого обрыва Акрополя и разбились. Это случилось ранним утром, когда на камнях была обильная роса. С той поры Аглавра и её сёстры почитаются афинянами как богини росы и раннего утра: Аглавра — световоздушная, Пандроса — всевлажная, Герса — роса. Они же являются ипостасями самой Афины. Афинские эфебы давным-давно избрали Аглавру световоздушную своей покровительницей и потому принимали клятву на верность Афинам у её святилища.

В полном вооружении две сотни эфебов выстроились перед святилищем Аглавры, на алтаре которого дымилась жертва, и повторяли вслед за своим командиром слова клятвы:

— Клянусь никогда не позорить этого священного оружия, которое вручил мне город, и никогда не покидать своего места в битве.

— Буду сражаться за моих богов и за мой очаг, один или вместе со всеми.

— Моё отечество я оставлю после себя не умалённым, но более могущественным и крепким.

— Буду повиноваться приказаниям мудрых должностных лиц.

— Буду подчиняться законам, как действующим в настоящее время, так и тем, которые будут введены по единодушному постановлению народа.

— Если кто-нибудь захочет ниспровергнуть эти законы или не повиноваться им, то я не потерплю этого и буду бороться за них, один или вместе со всеми.

— Буду чтить богов моих предков.

— Призываю в свидетели Аглавру, Эниалия, Орея, Зевса, Фалло, Авксо и Гегемону.

— Клянусь защищать всё, что находится внутри наших границ, все виноградники и все оливковые деревья Аттики без исключения, и дальше Аттики, ибо наша граница там, где нет больше возделанной земли...

— Где же твой племянник? — шёпотом спросила Аспасию Афродисия. — Покажи мне его.

— Считай до десяти с левой стороны строя. Десятый — мой племянник Алкивиад, вернее, племянник Перикла. Этот Алкивиад — сын Клиния, который погиб в битве с беотийцами при Коронее, Клиний доводился братом Периклу. Славный мальчик, правда?

— Славный, — ответила Афродисия, вычислив в строю Алкивиада. — И высокий, и стройный, и лицом хорош, как Аполлон.

— Ты упомянула Аполлона. А кто такие Эниалий, Орей, Фалло, Авксо и Гегемона, которых мальчики назвали в клятве?

— Эниалий — покровитель войск, Фалло — это тот, который наполняет клепсидры и олицетворяет юность, Авксо и Гегемона — хариты, которые даруют крепость и могущество всем, кто служит народу и отечеству...

— Мой мальчик тоже будет эфебом и станет в этот строй, — сказала Аспасия.

— Как бы не так, — возразила Афродисия. — Он не будет гражданином Афин, потому что ты милетянка. Разве забыла?

— Могла бы и промолчать, — упрекнула Афродисию Аспасия. — Я ничего не забыла, но к тому времени, когда мой мальчик подрастёт, всё изменится.

— А твой племянник не влюблён в тебя? — хихикнула Афродисия.

— А вот за это я тебя отшлёпаю, — рассердилась Аспасия, — всё бы тебе болтать.

На обратном пути женщины снова заглянули в мастерскую Фидия и увидели в ней Перикла.

Перикл и ещё двое стратегов — это были Менипп, муж Афродисии, и Филохор — беседовали с Фидием и его помощниками, скульпторами и архитекторами, которых собралось человек тридцать. Все обернулись на женские голоса, ворвавшиеся через распахнутую дверь. Женщины, увидев в мастерской столь много мужчин, оторопело взвизгнули, потом поспешно бросились прочь. Только Аспасия и Афродисия, увидев своих мужей, остались стоять.

— Присоединяйтесь к нам, — сказал им Перикл. — Мы как раз говорим о Пропилеях, это интересно.

Аспасия видела, как неодобрительно поглядывал на Афродисию её муж, всем своим недовольным видом давая понять жене, что негоже разгуливать по Акрополю вопреки правилам, по которым жена должна сидеть дома. Афродисия, видя неудовольствие мужа, надула губы, зная, что дома муж станет выговаривать ей, и то и дело бросала короткие взгляды на Аспасию и Перикла, ища в них защиты. Перикл улыбнулся ей, а Аспасия взяла за руку, отчего Менипп помрачнел ещё более.

— Кстати, Аспасия своим столь приятным появлением напомнила мне, что завтра у нас амфидромия, — сказал Мениппу Перикл, когда они вышли из мастерской. — Поэтому приглашаю тебя и Афродисию на наш семейный праздник.

— Мы обязательно придём, — обрадовалась Афродисия не столько приглашению, сколько тому, что муж перед праздником, пожалуй, не станет донимать её упрёками.

— Да, придём, — сказал Менипп, всё ещё сердясь на жену.

Перикл пригласил на амфидромию и Филохора, другого стратега.

— А твоей жены здесь не было? — спросил его Перикл.

— Кажется, была, но убежала, — ответил тот, смеясь. — Испугалась, что, увидев её, я задам ей взбучку.

— Но ты не стал бы, верно?

— Конечно, не стал бы, — поняв, ради чего затеял этот разговор Перикл, ответил Филохор. — Наши жёны — такие же люди, как и мы. Свободу и интересы женщин надо уважать.

— Справедливо, — сказал Перикл.

Афродисия, поняв, как Перикл и Филохор заступились за неё, расцвела от счастья.

На амфидромию в дом Перикла пришло так много гостей, что они едва разместились в перистиле, внутреннем дворике дома, где был устроен очаг, вокруг которого Периклу предстояло пронести, держа на вытянутых вперёд руках, сына и таким образом, следуя старому обычаю, признать ребёнка и принять его в свою семью. Жене на амфидромии отводилась очень маленькая роль: она должна была вынести ребёнка в перистиль и положить его на землю у ног мужа.

Ещё до выноса ребёнка слуги обнесли всех гостей чашами с угощениями и попотчевали вином, так что гости не скучали, пили и закусывали, шутили, смеялись, хвастались друг перед другом подарками, которые они принесли новорождённому и его родителям, Аспасии и Периклу. Гостей развлекали флейтисты и акробаты, приглашённые по случаю праздника, молодые люди, эфебы, обняв друг друга за плечи, показали гостям военный танец, раззадорили всех мужчин, и те норовили тоже пуститься в пляс, когда Эвангел, распорядитель праздника, выйдя в перистиль через широкую дверь экседры, громко объявил о начале амфидромии. Гости успокоились, но снова весело зашумели, когда вслед за Эвангелом в дверях появился Перикл.

Перикл поприветствовал всех, подняв руки над головой и сияя счастливой улыбкой. Потом повернулся лицом к двери, поджидая Аспасию. Она не заставила себя долго ждать, вышла с ребёнком на руках в сопровождении прислуги, приблизилась к Периклу и, наклонившись, бережно опустила на циновку запелёнатого ребёнка. Перикл присел на корточки, взял ребёнка, повернулся к гостям и крикнул, держа сына на вытянутых руках:

— Мой сын! Мальчик! Наследник!

Тут все закричали и зааплодировали, выступили из-под балкона вперёд, держа в руках кружки и мешочки с пшеницей, ячменём, горохом и солью. Едва Перикл сделал шаг вперёд, к очагу, как всё это зерно и соль взвились в воздух, осыпая Перикла и новорождённого.

— От всех злых сил! — закричали гости, бросая горстями ячмень, пшеницу, горох и соль. — На угощение добрым духам! Сколько зёрен, столько и счастливых лет! Хлеб и соль — во все дни!..

Перикл обошёл вокруг очага, да не раз, как было положено по обычаю, а три раза, чтобы гости успели исчерпать свои запасы зерна и соли, которыми теперь была усыпана вся земля вокруг очага, а в очаге, где горел огонь, соль трещала и стреляла на жарком огне, горящее зерно заполнило перистиль хлебным дымом.

Эвангел объявил, что обстоятельства таковы: Перикл уже завтра отправляется с инспекторской проверкой в Фурии и, значит, вслед за амфидромией, сразу же начнётся и другой праздник — присвоение имени новорождённому.

Перикл вернулся к двери, позвал Аспасию и, когда та вышла и стала рядом с ним — счастливая, нарядная, красивая, — поднял ребёнка обеими руками над головой и сказал громко:

— Перикл! Даём сыну это имя — Перикл! Пусть слава его разлетится по всему миру! Перикл! Перикл-младший!

Тут все стали толкать друг друга, устремившись к Аспасии и Периклу с подарками. Подарки складывали у их ног. Вскоре перед Аспасией и Периклом выросла целая гора — свёртков, шкатулок, ларцов, кувшинов, мешочков, ящиков.

— Столы же накрыты в экседре! — объявил Эвангел. — Будем пировать до утра!

В экседре все гости стали чинно подходить к Аспасии и Периклу, чтобы поглядеть на Перикла-младшего, сказать ему и его родителям какое-нибудь доброе слово и засвидетельствовать своё присутствие на празднике. Те из гостей, что не надеялись, помнят ли их Перикл и Аспасия, представлялись, друзья и близкие обнимались и целовались, щекотали младенцу пяточки, чтоб и ему было весело.

Пир длился до утра.

Вместе с Периклом в Фурии уплыли Протагор и Геродот: Протагор — потому что ему было поручено составить законы для Сибариса, Геродот же, как он объяснил это сам, — чтобы присмотреть себе дом, в котором он мог бы поселиться в старости...

Фурии были вторым городом, основанным по настоянию Перикла за пределами Аттики. Первым был Амфиополь во Фракии на Стримоне — укрепление на границе с Македонией, Фурии же решено было основать в Великой Греции на берегу Тарентского залива близ разрушенного кротонцами некогда славного Сибариса.

Сначала Перикл хотел просто восстановить Сибарис, но потом расчёты показали, что легче и дешевле построить город на новом месте, рядом с руинами, чем расчищать для строительства старое. Но славу Сибариса Фурии, несомненно, должны были перенять: не ту славу, которую создали городу его изнеженные в роскоши и развращённые жители, а славу форпоста греков в стране Итала. Хотя, как говорил Перикл, и богатство, какого достиг некогда Сибарис, Фуриям не помешало бы.

— Ты почти не живёшь в Афинах, — сказала Периклу Аспасия, узнав, что он собирается побывать в Фуриях. — То ты на Эвбее, то в Египте, то на Кипре, то в Эгине, то на Самосе, теперь вот собрался плыть в Фурии, затем — в Понт Эвксинский. А ещё был Амфиополь... Зачем тебе эти новые города?

— Не всё же милетцам, твоим землякам, основывать новые города в колониях. Афины тоже хотят...

— А со мной ты не хочешь побыть подольше? Улетят годы, улетит молодость — все в разлуке.

— Вернусь из Понта Эвксинского — и больше никуда, — пообещал Перикл. — Успокоимся, будем жить тихо и долго, не разлучаясь ни на день.

— Так я тебе и поверила. Ты о другом подумай: стоят ли эти бесконечные заботы о делах государства, на которые ты тратишь время и себя, простой и тихой жизни...

— Это разные жизни, — ответил Перикл. — Они переливаются одна в другую, как переливается из одного сосуда в другой вода в клепсидре. Обе уносят время. Не знаю, что лучше. А ты думаешь, что лучше простая и спокойная жизнь, чем та, какой живу я? Да ты сама постоянно бежишь от простой и спокойной жизни. Разве не так?

— Так, — согласилась со вздохом Аспасия. — Возвращайся поскорее, — попросила она, целуя мужа. — Оставь там Протагора и Геродота — пусть они потрудятся для Фурий... Расскажи мне про Сибарис, что там было, почему ты сказал в речи на Экклесии, что сибариты погубили себя сами. Как это случилось? — спросила она.

— Они были очень изнежены и любили роскошь. Роскошь и изнеженность делает людей слабыми духом и телом — как голод и нищета. Крайности соединяются в своей схожести, как любит говорить наш друг Сократ... Каждый сибарит содержал очень богатый дом, забитый ненужной всячиной. Сибариты покупали себе для развлечения очень дорогих карликов и не менее дорогих собачек. Носили только дорогую одежду из тонких шерстяных материй, привезённых из твоего родного города Милета, которую расшивали золотыми и серебряными узорами. Говорят, что у одного сибарита был расшитый всякими узорами и изображениями плащ, который стоил сто двадцать талантов — в три раза дороже, чем наша Афина Парфенос. Там все повара соревновались в изобретении новых блюд и приправ. Вот одна приправа, изобретённая сибаритами: солёные молоки макрели разводятся в сладком вине и оливковом масле. Они пили очень много вина на всякого рода праздниках, лопались от вина, не говоря уже о том, что постоянно мочились. Чтобы не бегать по нужде во время пиров, они ставили под ложе каждого гостя горшок. Ночной горшок изобрели, таким образом, сибариты. Эти горшки часто делались из золота. Сибариты запретили держать в городе петухов, чтобы те не будили их по ночам, они купались в молоке, особенно женщины, и, приглашая в гости друзей, приводили им для развлечения гетер...

— И что же в результате? — спросила Аспасия.

— В результате они плохо владели оружием. А наше время — это время оружия... Хотя нужны и развлечения. Конечно, нужны. Знаешь, в Египте один жрец мне сказал, что время жизни людей на земле закончится через две с половиной тысячи лет. Людям захочется пожить весело перед концом, не правда ли?

— Не знаю. Боюсь, однако, что их скорее одолеет уныние. Гиппократ говорит, что люди, узнав о близкой смерти, вовсе не бросаются в пучину наслаждений, а как бы цепенеют в тоске. Полезно знание о долгой жизни, но знание о близкой смерти убивает. Продик утверждает, что польза знания вообще сомнительна.

— Но слепые жалеют о потерянном зрении, глухие — об утраченном слухе, немые — о невозможности речи. Жалеют о знании, которое могли бы получить. И многие обращаются к оракулам, чтобы предвидеть то, что наступит. Думаю, что лучше уныние при полном знании, чем веселье при полном неведении — для души лучше, для её крепости. Мы, кажется, следуем этому правилу, не правда ли?

— Правда, — согласилась Аспасия. — Пусть нам откроется и дурное и доброе, а мы сами решим тогда, как распорядиться собой. В этом, кажется, суть свободы: знание и выбор решения. Я хотела бы проторить знанием путь нашему мальчику до его самого последнего дня и, может быть, дальше.

— Я тоже.

— Поэтому возвращайся поскорее, не оставляй нас надолго: нашему мальчику нужен такой учитель, как ты.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Если бы люди не причиняли друг другу зла, не нужны были бы законы. Там же, где нет нужды в законах, нет нужды и в государстве. Увы, вся ойкумена поделена на государства, стало быть, всюду нужны законы, и, значит, люди не могу жить, не причиняя друг другу зла. Законы указывают на зло, какое люди способны причинить друг другу, и определяют меру наказания за причинённое зло. Тот, кто составляет законы, должен хорошо знать, что есть зло и в чём оно проявляется. Убийство, кража, ложь — вот три кита, на которых держится зло. Смерть, душевные и телесные мучения и изгнание — вот на чём зиждутся все наказания.

Пишущий законы невольно погружается в чёрный и зловонный омут человеческих отношений и желает лишь одного: воспрепятствовать людям в их стремлении к злу. Зная, однако, что тут он бессилен, что он способен лишь призвать общество к наказанию тех, кто творит зло, он порою впадает в отчаяние и пишет: «За все преступления — смерть, за любое преступление — смерть», призывая тем самым себе в союзники страх, ужас, невыносимое. Он думает, что люди пуще всего боятся смерти, что страх смерти остановит их, едва они замыслят что-либо злое, отвратит их от самой мысли о преступлении. Он говорит: там, где закон устанавливает за все преступления смертную казнь, там не будет казней, потому что люди не станут нарушать закон. И ошибаются: страх смерти не останавливает преступников, многие совершают преступления, не успев подумать о наказании, которое грозит им, в порыве страсти, в порыве отчаяния, внезапного гнева или безумия; другие надеются, что об их преступлении никто не узнает; третьи готовы умереть, но совершить задуманное... Много казней совершается там, где каждый закон заканчивается словами: «За нарушение закона — смерть».

Другие люди, пишущие законы, полагают, что более страшным наказанием, чем смерть, является позор или вечные мучения. Это правда, что для иных людей позор хуже смерти и мучения, медленно приближающие смерть, страшнее самой смерти. Но и здесь действует то, что мешает смерти остановить преступление — неосознанность преступного действия, надежда на то, что преступление не будет раскрыто, и готовность вынести любые мучения, но отомстить обидчику и врагу. Кроме того, некоторые люди лишены стыда, и потому позор для них — пустое слово, другие же бесчувственны к мучениям.

Но и те, кто признает за лучшее наказание смерть, и те, кто призывает на головы преступников страх позора и мучений, надеются, что смерть преступника, если уж страх смерти не остановил его, и обрушившийся на него невыносимый позор или мучительные истязания души и тела оправдываются не столько тем, что преступник несёт заслуженное наказание, сколько тем, что его несчастная судьба служит уроком для многих других людей. Те, кто видит, как преступника побивают камнями или палками, не хотят оказаться на его месте.

— Но уроком для людей служат и добрые дела, добрые поступки. Кто совершает подвиг мужества, преданности, щедрости, тот становится примером для сотен других. Полагаю, что более счастливо то государство, где люди совершают подвиги из любви к добру и желания получить почести, чем то, где они лишь соблюдают законы из страха смерти, позора и мучений, — сказал Протагору Перикл, когда они уже подъезжали к Пирею, где Протагора, Геродота и Перикла ждала триера «Саламиния», готовая отплыть в Великую Грецию, в Фурии.

Повозка катилась с холма, и возничему приходилось придерживать лошадей, чтобы они подпирали собой повозку.

— Сойдём, — предложил Перикл, — лошадям тяжело.

Все сошли с повозки и весело зашагали под уклон, любуясь открывшейся с холма панорамой порта. Отсюда были видны все три гавани — торговая и военные, прямые гипподамовы улицы города, сбегающие по холмам к заливу, красные и белые крыши домов, стоящие в бухтах суда. Время было весеннее, тёплое и тихое. Холмы уже покрылись сочной зеленью, спокойная гладь залива сверкала солнечными бликами, кричали чайки, приветствуя светлое утро.

— В Фуриях, как и в других наших городах, действуют афинские законы, — сказал Перикл в продолжение разговора, который вели Протагор и Геродот. — И всё в Фуриях было бы так же, как в Афинах, когда б не одно обстоятельство: в колонии, желая получить землю, уезжают бедные люди, беспокойная толпа, на которую мы возлагаем к тому же важные государственные обязанности — блюсти военные и экономические интересы Афин в чужих краях. Одни внезапно разбогатеют, другие, ничему не учась в Афинах, займут важные должности. И конечно же поэтому не всё будет так, как в Афинах, где многим законам и обычаям сотни лет. Это нас побуждает приглядеться к жизни в Фуриях, — сказал он, обращаясь к Протагору, — и подумать о новых законах или о пересмотре старых, афинских. Вот и подумайте о том, как ввести побольше почестей, наград и поощрений за дела добрые и благородные, возбуждайте новыми законами добро. Каждый добрый поступок должен быть отмечен — так все потянутся к добру. Надо, чтобы добрыми делами можно было достичь самого желанного и высокого, чего не достичь ни обманом, ни хитростью, ни воровством. Поставьте добро против зла. Будет славно, если добро победит.

— Ты знаешь, что не победит, — возразил Протагор. — Человек состоит из двух половин: доброй и злой. И никогда не бывает так, чтобы целым стала половина. Но ты прав, настаивая на добрых законах. Мы знаем только те законы, которые запрещают и наказывают. Могут быть, наверное, и такие законы, которые зовут к добру и награждают.

Они спустились с холма и снова уселись на повозку.

Геродот сказал:

— Я не видел ни одной страны, хотя бывал во многих, где были бы добрые законы. Я хочу побывать в такой стране.

На «Саламинии» их уже ждали: собрались все те, кто отправлялся вместе с Периклом в Фурии.

Перикл вместе с Протагором и Геродотом поднялись на палубу триеры. Их шумно приветствовали. Первым, кого увидел стратег, был Гипподам, архитектор.

Милетянин Гипподам построил по своему плану Пирей, разделив весь город четырьмя продольными и тремя поперечными улицами, полагая, что в первой трети города, прилегающей к морю, должны жить военные, во второй — ремесленники, в третьей же, за которой начинаются сады и поля, — землепашцы. Так и земля делилась в городе: военные жили на священной земле, ремесленники — на общественной, землепашцы — на частной. Теперь он намеревался так же разделить Фурии — на три части, на три сословия, полагая, что это поможет обеспечить городу разумный порядок, безопасность и покой. Гипподам был ровесником Перикла. До двадцати лет он жил в Милете и помнил, кажется, отца Аспасии.

Перикл и Геродот вернулись из Фурий через десять дней, а ещё через десять отплыли с эскадрой в тридцать кораблей к Геллеспонту и далее — к Понту Эвксинскому, намереваясь вернуться до осенних штормов.

Перикл не сделал того, на чём настаивала Аспасия: он не удалил из Афин Фукидида, хотя у него была такая возможность — за пять дней до его отплытия Совет созвал Народное собрание, на котором было принято решение о строительстве Пропилей и Одеона на Акрополе. Это решение было принято по настоянию Перикла. Фукидид и его сторонники рьяно воспротивились этому, выступили на Пниксе со злыми речами, обвиняя Перикла в напрасной и незаконной трате государственных — и союзных! — средств на строительство роскошных сооружений, без которых можно обойтись.

— Пока я жив, пока жив Полигнот, пока жив Фидий, пока живы Иктин, и Калликрат, и Мнесикл, пока не истощился мрамор в Пентеликоне, — сказал в заключительной речи Перикл, — Пропилеи и Одеон должны быть построены. При вашей жизни, афиняне! А если вам жаль средств на их сооружение, я велю на этих зданиях написать, что они построены на мои средства, я сам оплачу их строительство...

Экклесия громогласно закричала: «Нет!» Тут же послышались со всех сторон требования:

— Пора изгнать из Афин Фукидида! Мы устали от его речей! Он печётся о наших деньгах так, как будто они его собственные. Они и станут его собственными, если он доберётся до власти! Фукидиду — остракизм!

Тут бы и принять решение о суде остракизма над Фукидидом, Экклесия была полномочна сделать это, но Перикл сказал:

— Фукидид делает вас лишь бережливее и зорче, афиняне! Не станем мешать ему в этом.

Собрание зааплодировало: афинянам нравилось благородство вождей.

Дома Перикл сказал Аспасии:

— Когда Экклесия готова решить что-то по собственному хотению, а не по моей воле, я препятствую этому, так как могут быть приняты глупые решения. Экклесия опередила меня, пожелав изгнать Фукидида. В следующий раз я постараюсь опередить её. Когда вернусь...

Слова Перикла «когда вернусь» вдруг болью отозвались в сердце Аспасии. Он произнёс их как-то странно, будто подумал при этом, что не вернётся, а если и вернётся, то неизвестно когда. Продолжать разговор о Фукидиде Аспасии больше не хотелось. И думать о том, что Перикл, возможно, не вернётся из плавания или вернётся против обещанного не скоро, тоже не хотелось.

Перикл почувствовал перемену в её настроении и сказал:

— Постарайся, чтобы наш сын к моему возвращению научился ходить. А ещё научи его произносить слово папа — это меня очень обрадует.

— Да, — пообещала Аспасия, — я научу его ходить и говорить.

Огорчения Аспасии после отплытия Перикла начались с того, что поэт Кратин сочинил комедию, — она теперь ходила в Афинах по рукам, — в ней он называл Аспасию то новой Омфалой, которая, как известно, была царицей Лидии, купила Геракла, сделала его своим рабом, обрядила в женскую одежду и держала постоянно «под башмаком», то Деянирой, погубившей Геракла тем, что дала ему надеть платье кентавра Несса, отравленное его кровью; то Герой — богиней-ревнивицей, преследовавшей своих соперниц и их детей. В этой комедии были такие стихи:

Геру Распутство рождает ему,

Наложницу с взглядом бесстыдным.

Имя Аспасия ей.

Наслышанная об этом сочинении Кратина, Аспасия попросила Сократа, а потом и Протагора, который к тому времени вернулся из Фурий, достать список комедий Кратина для неё. Она думала, что первым комедию Кратина принесёт Сократ, и дала ему денег, чтобы он мог купить её. Сократ нашёл комедию, но не купил — сказал, что за неё запросили слишком большую дену, тогда как она, на его взгляд, не стоит и обола. Поэтому получилось, что первым стихи Кратина принёс Протагор — не пожалел своих денег — и вручил их Аспасии с печальным выражением лица и словами сочувствия. Вскоре, однако, со столь же печальным лицом и словами сочувствия пришлось обращаться к Протагору Аспасии: она вручила ему копию жалобы, какую выставил против Протагора в портике царя-архонта некто Клитон, оратор из Пирея, и, как позже выяснилось, друг Зенодота, чьими стараниями был осуждён Анаксагор. Протагор, как и Анаксагор, и почти теми же словами, что и Анаксагор в жалобе Зенодота, обвинялся Клитоном в кощунстве и измене.

— Где взяла? — спросил Протагор, побледнев.

— Лисикл принёс, списал с подлинника в портике царя-архонта.

— Лисикл? Какой Лисикл?

— Сын скототорговца, он бывает в нашем доме. Тот, что хочет стать оратором. Я просила тебя о нём, чтобы ты дал ему несколько уроков.

— Ах да, вспомнил. Красивенький такой мальчик. Когда он принёс это? — Протагор подбросил навощённую дощечку на ладони, словно хотел взвесить, насколько тяжёл донос на него.

— Только что, — ответила Аспасия. — Я едва успела прочесть, как ты пришёл.

— Значит, за мной ещё слежки нет, этот Клитон, этот подлый мерзавец, ещё не успел нанять скифов, чтобы схватить меня, если я решу убежать из Афин.

— Я тоже подумала об этом. Ты ещё успеешь убежать.

— Но куда, куда? — Протагор, нервничая, заходил по комнате. — Куда мне бежать? И нет Перикла. Он подсказал бы.

— Я подскажу, — сказала Аспасия. — Тебе следует бежать туда, откуда ты приплыл — в Фурии.

— Да, в Фурии! — обрадовался совету Аспасии Протагор. — А не в Абдеры, откуда я родом. В Фурии! Там у меня теперь много друзей. Они спрячут меня, если Клитон настигнет меня и там. Но как же я туда доберусь? Где взять корабль? Надо скорее бежать! Скорее! — снова разволновался Протагор. — Иначе мне смерть! Смерть! И позор!

— Думаешь, ты не смог бы оправдаться на суде? — спросила Аспасия, послав служанку за вином для Протагора: ему надо было выпить, чтоб хоть немного успокоиться.

— Не смог бы, нет! Куда мне? И измена! — вдруг рассмеялся он. — Как же без измены? Раз ты не афинянин, значит, персидский шпион! Это же всем ясно! И про богов ясно. Я сказал, что они, пожалуй, умерли ещё во времена Гомера.

Служанка принесла кружку вина. Протагор выпил её, не переводя дыхания. Вернул пустую кружку служанке, вытер губы и бороду рукой, сказал:

— Надо бежать сегодня же, ночью. Утром будет поздно — Клитон приставит ко мне скифов... Но где же раздобыть корабль?

— Я послала за нашими друзьями. Надеюсь, что они скоро придут. Послала за Фидием, Софоклом и Сократом. И ещё за стратегом Фукидидом. Перикл посоветовал мне, уезжая, обращаться к нему, если будет трудно.

Протагор, должно быть, не расслышал, что Аспасия назвала Фукидида стратегом, а поскольку на устах у всех был другой Фукидид, шурин покойного Кимона, вождь олигархов и противник Перикла, вытаращил глаза и спросил, задыхаясь:

— Послала за Фукидидом? Я не ослышался? Как можно? Думаю, что как раз Фукидид и подговорил Клитона написать на меня донос!

— Я о другом Фукидиде, о стратеге, — успокоила Протагора Аспасия. — О том, который, если помнишь, споря однажды с Геродотом, едва не довёл дело до драки. Геродот тогда настаивал на том, что историк должен описывать всё, что видит и слышит, а Фукидид на том, что надо исследовать закон, по которому всё совершается.

— Ладно, вспомнил, — ответил Протагор. — Он командует кораблями?

— И кораблями.

Пришли все, кого Аспасия позвала: первым прибежал Сократ — он уже знал, что против Протагора выставлена жалоба, за ним пришёл Фидий, затем Софокл и, наконец, стратег Фукидид, за которым Аспасия посылала Лисикла. Он и пришёл вместе с Лисиклом, сообщившим ему о жалобе Клитона против Протагора.

Устроившись в библиотеке Перикла, стали обсуждать случившееся. И вот к какому пришли решению.

Поскольку, как заявил Софокл, есть острая необходимость в том, чтобы срочно отправить в Фурии пятьдесят талантов золота из общей казны для тамошних нужд, для Гипподама, который развернул в Фуриях строительство порта, то Фукидид отдаст приказ о том, чтобы уже завтра утром послать в Фурии быстроходную триеру на вёслах и с парусами, на которой и переправится — тайно! — в Великую Грецию Протагор. Сократ проводит Протагора в Пирей, а Фидий подарит ему из своей коллекции парик, который не только скроет обширную лысину Протагора, но и превратит его из старика в юношу.

Так всё и устроили. Когда Аспасии сообщили — всё тот же юный Лисикл, — что триера с золотом для Фурий и Протагором на борту покинула Пирей, она вышла за ворота и облила герму белым вином. Гермес, как известно, покровительствует мудрецам, ораторам, гимнасиям, а также всем странникам. Значит, он, как никто другой, мог помочь Протагору — этому несчастному мудрецу и невольному страннику.

Умилостив вином Гермеса, Аспасия верила, что беда отстанет от Протагора. Отстанет от Протагора и пристанет к Периклу, как она пристала уже к Периклу, отстав от Анаксагора. Так накапливается несчастье — порция за порцией, пока не перетянет на свою сторону человека, всегда идущего по краю пропасти. О том, что жалоба Клитона на Протагора была задумана как очередной удар по Периклу, Аспасия не сомневалась.

На другой день после бегства Протагора она снова послала Лисикл а за стратегом Фукидидом и, когда тот пришёл, сказала ему:

— Перикла нет в Афинах. Враги Перикла наглеют. Поход Перикла в Понт Эвксинский хоть и важное дело — нужно расчистить путь хлеба Скифии в Элладу, — но не такое громкое, как если бы это была очередная победа над персами или финикийцами. Триумфального возвращения не последует, будет просто счастливое возвращение домой. Тем легче врагам Перикла наброситься на него с очередной клеветой, которую они заранее готовят. Я знаю, Фукидид, что ты верный друг Перикла и что он тебе друг, что тебе он доверил Афины, отправившись в поход. Стало быть, ты и должен защитить Перикла в его отсутствие, нанести удар по обнаглевшим врагам. Они кинули камень в Протагора, чтобы посмотреть, кто заступится за него, чтобы затем взять на прицел заступников. Но Протагор убежал, они скоро выберут для той же роли другую мишень. Впрочем, они знают, кого надо убрать с пути, чтобы приблизиться к Периклу с мечом или копьём. Вот тебе формула, Фукидид: Фукидид против Фукидида, стратег против вождя олигархов, друг Перикла против врага Перикла. Что ты скажешь на это, Фукидид? Не обсудить ли тебе моё предложение со своими друзьями?

— Одобрит ли Перикл наши действия, возвратившись домой? На последней Экклесии он сказал о Фукидиде так, что не следует подвергать его суду остракизма, поскольку он делает афинян бережливее и зорче.

— Перикл одобрит наши действия, — сказала Аспасия убеждённо.

— Тогда начнём, — согласился Фукидид. — Мне, признаться, тоже надоел этот Фукидид. Два Фукидида для Афин — непозволительное излишество, — улыбнулся он. — Вот если бы было две Аспасии, вторую я взял бы себе.

— Аспасию-Омфалу, Аспасию-Деяниру, Аспасию-Геру? — усмехнулась Аспасия.

— Да, я читал комедию Кратина, — признался стратег. — Следовало бы наказать Кратина за нанесённое оскорбление, но поэтов наказывать нельзя — они любимцы богов, говорят.

— Так о поэтах говорят сами поэты. А боги о них молчат... Вот мысль, которая достойна стать законом: нужно запретить поэтам выводить на сцену афинских граждан под их собственными именами. Мне рассказывали, что этот Кратин в другой комедии, которая называется «Фракиянки», называет Перикла «сыном Смуты», говорит, будто он строит храмы, театры, дороги, арсеналы, верфи и статуи только на словах, а не на деле. Там актёр, изображающий Перикла, появляется в дурацком головном уборе, который должен напоминать макет Одеона, а хор при этом объясняет, что это Перикл тащит на макушке Одеон, стараясь задобрить народ, который мечтает изгнать его из Афин... Найди людей, которые собрали бы в сочинениях поэтов всё, что порочит наших граждан, и пусть эти люди предложат Совету и Экклесии закон. Эти два подарка мы должны подготовить ко времени возвращения Перикла: изгнать вождя олигархов и запретить поэтам порочить своих сограждан. Мы можем это сделать, Фукидид? — спросила Аспасия стратега.

— Мы постараемся это сделать, — ответил Фукидид.

Закон против поэтов был принят уже на следующей Экклесии, а предложение об остракизме Фукидида собрание не поддержало: самым веским доказательством в защиту Фукидида были слова Перикла, сказанные им на прошлой Экклесии — будто Фукидид учит афинян бережливости и делает их зорче.

— Ну-ка, промой нам глаза! — потребовала от Фукидида Экклесия. — Поучи нас бережливости! Оправдай похвалу Перикла!

Фукидид не заставил себя долго упрашивать, поднялся на Камень и произнёс речь, которую пожелала услышать Экклесия. Речь против Перикла. Он сказал:

— Осада Самоса стоила вам, афиняне, тысячу талантов. Строительство Пропилей будет стоить две тысячи талантов. Огромные деньги сожрало строительство Длинных стен, роскошных храмов, водопровода, мощёных дорог. Каждому малоимущему, а проще, каждому бездельнику и лентяю вы платите триста драхм. Огромные деньги Перикл тратит на чиновников, на театральные представления, на празднества и на награды. Я уже не говорю о том, что мы продолжаем строить корабли и содержать десятки военных гарнизонов в союзных городах, хотя давно нет войны, хотя мы живём и намерены ещё долго жить в мире со Спартой и Персией. Ни одно государство не может выдержать таких расходов, афиняне! Не выдержат и Афины! Однажды лопнет терпение союзников, наполняющих нашу казну, которых мы бессовестно грабим, тогда Афины рухнут! Перикл морочит вас тем, что вы обладаете свободой, что вам доступны знания, что вам обеспечено денежное содержание. Откройте же глаза и посмотрите, чем являются эти блага на самом деле! Вот что вы увидите: свобода оборачивается всеобщей распущенностью, знания — непочитанием отечественных богов, выплаты и раздачи — праздностью, дармоедством.

Будьте бережливыми и зоркими! Это я вам говорю — Фукидид, которого некоторые хотели бы видеть молчащим!

Аспасия не присутствовала на этой Экклесии, но получила подробный отчёт о ней от стратега Фукидида.

— После удара, который мы нанесли врагам Перикла, следует ждать ответного удара. Бить врагов надо так, чтобы они не могли подняться, лучше — насмерть. К сожалению, не удалось. Приготовимся отразить удар. Хорошо бы знать, кому он будет нанесён в этот раз. Кому? — глядя на Фукидида, спросила Аспасия.

Стратег в ответ только пожал плечами.

Аспасия сама могла бы сказать, кому будет нанесён очередной удар, но не стала — пока это было всего лишь предчувствие, не лишённое, впрочем, расчёта. Расчёт же был таков: удары, нанесённые Фукидидом Анаксагору и Протагору, были направлены прежде всего против Перикла. Таким же будет и третий удар. И он должен быть более болезненным для Перикла, чем предыдущие, если не смертельным. Фукидид понимает, что следующая атака на него может стать решающей, а потому будет бить наверняка. Если не сможет почему-либо нанести удар самому Периклу, то вот другая подходящая мишень — жена Перикла, то есть она, Аспасия. Уничтожить её — значит уничтожить самого Перикла, не вступая с ним в открытый бой. Безопасно для Фукидида и в то же время смертельно опасно для Перикла. Если правда, конечно, что Перикл так любит её, так дорожит ею, как о том говорят. Да, он любит её. Лучше бы не любил, если предчувствие её не обманывает, если Фукидид на самом деле выберет её своей очередной мишенью...

Стратегу не следовало об этом знать. Во-первых, потому, что это конечно же только предчувствие, а во-вторых, если предчувствию суждено сбыться, стратег Фукидид не сумеет ни предотвратить удар олигархов, ни помочь тогда, когда удар будет уже нанесён. Тут ей сможет помочь только Перикл, если не окажется сражённым вместе с ней... О, Зевс, пошли чуму на дом Фукидида! И верни поскорее Перикла...

Предчувствия не обманули Аспасию, и расчёты её оказались верными: Фукидид на этот раз избрал мишенью жену Перикла. В одном лишь она ошиблась: это случилось не так скоро, как могло бы случиться — через два месяца после того, как она сказала себе: «Я готова принять удар Фукидида». Готовность эта заключалась в том, что Аспасия перестала появляться на публике, не созывала друзей, не делала ничего такого, чтобы афиняне могли о ней посудачить — сидела дома, деля досуг между ребёнком и библиотекой мужа. С сыном она была учительницей, а в библиотеке — ученицей. Хорошей учительницей и весьма прилежной ученицей. Сын приносил крепость чувствам, библиотека — мыслям. Ради любви к Периклу-младшему и к Периклу-старшему она готова была вынести всё и сражаться как львица. Знания могли стать её самым сильным оружием. Она сказала себе: «Я готова принять удар Фукидида», когда поняла, в чём будет заключаться этот удар, что он непременно будет походить на те, какие Фукидид нанёс Анаксагору и Протагору. Фукидид традиционен, его действия похожи на действия машины — они повторяются, они однообразны. Аспасия решила, что Фукидид найдёт людей, которые напишут на неё донос архонтам.

И когда всё произошло так, как ожидала, ей вдруг стало весело. Она позвала друзей — Сократа, Фидия, Софокла, Полигнота, Продика, Лисикла, Калликрата, стратега Фукидида, юного Алкивиада, своего племянника, Гиппократа. Алкивиад пришёл с тремя друзьями, которых называл поэтами. Эти поэты, по словам Алкивиада, упросили его показать им самую красивую и самую умную женщину Афин. Калликрат привёл архитектора Мнесикла, приступившего к сооружению Пропилей, человека со столь пышными курчавыми волосами огненного цвета, что все невольно обращали на него внимание, а Сократ сказал:

— Анаксагор ошибался, говоря что солнце — это раскалённый камень. На самом деле это чья-то рыжая голова. Взгляните на Мнесикла — вот вам образец такой головы.

Друзья уже знали о судебной жалобе на Аспасию: весть о том, что в портике архонта-царя выставлен донос на жену Перикла, за несколько часов облетела все Афины — донос был выставлен утром, а к обеду у портика уже гудела огромная толпа. Имена Аспасии и её обвинителей — это были Гермипп из дема Алопеки, поэт, и Диодот из Пеанийского дема, живописец, — не сходили в этот день с уст афинян, прилипли к ним, как прилипают мухи к медовым лепёшкам.

Донос Гермиппа и Диодота гласил: «Аспасия, дочь Аксиоха из Милета, обвиняется в том, что занимается сводничеством, совращая свободных афинянок, побуждает посещающих её дом к кощунственным речам, сама произносит такие речи и покровительствует святотатцам».

После того как Дионит за год до суда над Анаксагором внёс в Экклесию предложение о том, чтобы людей, не верящих в богов или оскорбляющих их, привлекали к суду как государственных преступников, а Экклесия приняла это предложение, обвинение в кощунстве или святотатстве, если таковое признавалось судом, влекло за собою смертную казнь обвиняемого. Совращение свободных афинянок, жён и дочерей свободных граждан, каралось большим штрафом или позорным изгнанием из города.

Вот что ждало жену стратега в случае признания её виновной.

Друзья Аспасии знали об этом, ходили с печальными лицами, говорили тихими голосами, как принято говорить, когда в дом пришла беда, сутулились от печали, как под тяжкой ношей, не решались прикоснуться к чашам с вином и к еде, вздыхали и бродили по двору как тени.

Но когда собрались все, кто был приглашён, Аспасия первой подняла чашу с вином, плеснула на пол — богам подземного царства, произнесла хвалу Зевсу, Аполлону, Дионисию и сказала:

— Не печалиться позвала я вас, друзья, а веселиться. Что станется со мной — о том знают мойры, дочери Зевса и Фемиды, а нам знать не дано. Ох уж эти боги! Чтобы держать нас в узде, они постоянно скрывают что-то от нас, вершат нашу судьбу у нас за спиной, какое дивное развлечение — прихлопнуть человека врасплох!.. Но не об этом речь. Речь о том, что у нас есть право быть непокорными и есть силы, чтобы защищаться. Справедливость, говорят, в чести и у богов. Будем полагаться на наши силы и на справедливость. И веселиться! — Аспасия осушила чашу и разбила её о каменный пол. Осколки разлетелись по всему залу, прозвенев под столами и ложами.

Все дружно выпили, а молодые поэты, которых привёл Алкивиад, что-то громко прокричали, мешая друг другу, так что слов было не разобрать — кричали, не сговариваясь. Но по их восторженным лицам было понятно, что они приветствуют Аспасию, восхищены её словами.

— А на душе, наверное, кошки скребут, — сказал про Аспасию Сократ, наклонясь к Софоклу. — Чем бы её на самом деле развеселить или хотя бы успокоить?

— Такое средство есть, — ответил Софокл. — Но оно у Перикла, а Перикл далеко. Если он всё ещё у берегов Тавриды, нет смысла посылать за ним: даже самый быстроходный корабль будет в пути не менее месяца. А суд состоится уже через неделю. И вот что ужасно, о чём ты не знаешь: архонты постановили арестовать Аспасию ещё до суда, чтобы она не убежала, как убежал наш друг Протагор.

— О боги! Кто тебе об этом сказал? И знает ли об этом Аспасия?

— Кто сказал, о том я умолчу. Аспасия же о предстоящем аресте, — прошептал в самое ухо Сократу Софокл, — ещё ничего не знает. И я боюсь сказать ей об этом.

— Каков мерзавец этот Гермипп!

— Не в Гермиппе дело. Арестовать Аспасию потребовал Фукидид — он был нынче эпистатом на заседании Совета Пятисот.

— Бедная Аспасия, — только и сказал Сократ, припадая к чаше с вином.

— Этот живописец Диодот — он из твоего цеха? — спросил Полигнота Фидий.

— Да, из моего, — сокрушённо вздыхая, ответил Полигнот. — Он сколачивал для моих картин доски.

— Больше не сколачивает?

— Я его сегодня выгнал из мастерской, хотя следовало выгнать давно: он плохо пригонял друг к другу доски, бездарный человек. — Полигнот помолчал и добавил: — Одна беда Аспасии вышла из моей мастерской, другая — из твоей.

— Ты о чём это? — насторожился Фидий.

— Слышал, что болтают люди у портика, где выставлена жалоба. Говорят, что Аспасия водила к тебе женщин, в твою мастерскую, там присматривалась к ним, а уж потом предлагала этих женщин Периклу.

— Какая ложь! — воскликнул, не сдержавшись, Фидий.

— Какая есть, — ответил Полигнот.

Хмель быстро овладел Продиком, что, впрочем, и неудивительно, потому что он пил вино как воду, не дожидаясь тостов — так сильно мучила его жажда, и надо думать, что только по этой причине он сказал вдруг совершенно крамольные слова.

— Надо, чтобы Перикл немедленно объявил себя тираном или самовластным царём! — выкрикнул он, стоя на своём ложе. — Сегодня же! Сейчас! — Продик, видимо, забыл о том — ах, что делает с человеком вино! — что Перикла нет в Афинах. — И пусть он распустит эту баранью Экклесию, разгонит эти продажные суды и отменит эти глупые законы, по которым людей наказывают за слова. А что такое слова? Это только звук! Глупые законы! Очень глупые... — Продик плохо держался на ногах, покачнулся, но не упал — подоспевший Алкивиад успел поддержать его и мирно уложил на подушки. Подушек на ложе было в избытке: зная о том, что Продик любит понежиться, Аспасия не забывала распорядиться, чтобы на ложе Продика их было не меньше пяти.

— Гермипп обиделся за поэтов, которые в своих анапестах не могут обойтись без того, чтобы не высмеять кого-нибудь из граждан, — сказал Сократу Софокл. — Сам Гермипп таков — над многими смеётся, многих оскорбляет в своих парабазах, чего я не приветствую: существуют более достойные предметы для поэзии. Но откуда этот Гермипп мог знать, что закон о запрете для поэтов придумала и предложила стратегу Фукидиду Аспасия? Только стратег и знал об этом.

— Стратег не проболтался, нет, — отвёл от стратега Фукидида подозрение Сократ. — Просто не составляет труда догадаться, что к закону причастна Аспасия: в нынешних комедиях и Кратина и Гермиппа она появляется так же часто, как и Перикл. Но Перикла сейчас в Афинах нет, — значит, закон придумала Аспасия. Гермипп глуп и сам не додумался бы подать жалобу фесмофетам на Аспасию. Вождь «прекрасных и лучших» его на это подтолкнул...

— А кто подтолкнул Диодота? Чем ему насолила Аспасия?

— Да ничем! — ответил Софоклу Сократ. — Просто он ничтожный человек и по природе своей доносчик. Ему бы сикофантом стать, а он сколачивает доски в мастерской Полигнота и получает за это гроши. Довольно было дать ему несколько драхм, чтоб он подписал донос. Донос составил Гермипп, а Диодот лишь подписался под ним. Ничтожный человек... Ничтожества всегда набрасывались на людей достойных и гадили им, как могли, — эта страсть у них в природе, ничтожных людей много или, как написано на стене Дельфийского храма, «худших большинство». Надо либо приноравливаться к ним, либо готовиться к гибели, когда не станет Перикла. Город убьёт нас, если Перикл не защитит...

Тут им пришлось прервать разговор, потому что заговорил, обращаясь ко всем, асклепиад Гиппократ.

— У беды родня из тысячи несчастий, — сказал он, подняв чашу с вином выше головы. — Потому она и не ходит одна, а всегда в сопровождении родни: где объявится беда, там жди ещё всяких несчастий. От беды защиты нет, её посылает сама судьба, а от несчастий нас избавляют друзья — гонят их пинками прочь да улюлюкают им вслед. Аспасия, я предлагаю тост за твоих друзей, которых у тебя больше, чем родни у беды.

Когда выпили за друзей, встал Софокл и сказал:

— От судьбы защиты нет, она слепа и донимает свою жертву, пока сама не умрёт, пока у неё ноги не подкосятся и руки не отсохнут. Человек живёт сто лет, а судьба — тысячу, так что и смерти её не дождёшься. Но есть одно средство, о котором мудрые люди говорят: вода течёт по земле, а птица летает в воздухе. Нужно стать выше судьбы, пойти по дороге, по которой она не ходит, выключиться из судьбы. Ни сила, ни власть, ни хитрость, ни богатство человеку здесь не помощники. Но помощник против судьбы есть — это разум! Надо стать умнее судьбы — и тогда она становится бессильной. Пусть она, подобно воде, течёт по земле, а ты лети, как птица. Ты прекрасная, мудрая, белая птица, Аспасия! — сказал Софокл так громко, как только мог. — Лети высоко!

Аспасия поднесла руку к глазам: должно быть, слова Софокла тронули её.

— Но от смерти не избавиться, — тихо сказал Софоклу Сократ, когда все выпили. — Тут никакой ум не поможет. Так что судьба всё равно возьмёт своё — не сегодня, так завтра. И мучения будут, и смерть — такова вообще беда.

— Это правда, — согласился Софокл, но, помолчав, добавил: — А быть может, и нет! Душа воспаряется силою разума, а невежество и глупость губят её. Как вода уходит в песок, так невежественная душа исчезает без следа. А мудрая воспаряет, как птица. Разум — крылья души.

— Что-то ты сегодня много говоришь о воде и птицах, — заметил Сократ. — Будто только что сошёл с корабля. К чему бы это? Нет ли в этом какого-нибудь предсказания?

— Предсказания нет, но объяснение есть: я всё время думаю о Перикле, который стоит на летящем по волнам корабле, устремив взгляд к берегам родной Аттики. Мне кажется, что он возвращается. Посмотри, — толкнул рукой Сократа Софокл. — Вон туда, — указал он подбородком. — Этот молодой торговец скотом тоже, кажется, намеревается произнести тост, — сказал он о Лисикле, который уже стоял с чашей в руке, сойдя со своего ложа. — Сейчас посмеёмся, — предвкушая, что Лисикл непременно скажет какую-нибудь глупость, хохотнул Софокл.

Лисикл и на самом деле произнёс тост. У него был сочный баритон, и сам он был недурен собой, хотя на лице его постоянно читалась заурядность: и улыбка всегда получалась постной, и живости никакой, как на деревянной маске.

— Есть женщины, которые станут свидетельствовать против тебя, Аспасия, — сказал Лисикл, вертя чашу в руках. — Они станут говорить, будто ты водила их к Периклу.

— Вот болван! — выругался Софокл. — Зачем же говорить такое?!

— Подожди, — успокоил его Сократ. — Не совсем он и болван. Тут есть один прекрасный ход, послушаем, воспользуется ли он им.

— Но ты скажешь: «Посмотрите на меня, граждане судьи!» — продолжал Лисикл. — А потом укажешь на свидетельствующих против тебя женщин и добавишь: «А теперь посмотрите на них!» И тут судьи увидят, что ты прекрасна, а женщины всего лишь хороши, как многие женщины, судьи увидят, что ты очаровательна, а другие лишь привлекательны, что ты божественна, а они обыкновенны, что ты молния, а они лишь отблеск угасающего костра. Далее ты скажешь: «Если бы вам предложили выбрать между мною и ими, кого бы вы выбрали? Вы выбрали бы прекрасную, очаровательную, божественную, подобную молнии. Почему же вы думаете, что Перикл предпочёл бы этих женщин мне? Вы очень ошибаетесь, граждане судьи. Истцы думают, что вы слепы!»

— Вот видишь, — сказал Софоклу Сократ, воспользовавшись короткой паузой в речи Лисикла. — Он нашёл прекрасный ход. Клянусь собакой, что Аспасия сделает из него со временем отличного оратора.

Лисикл, словно в подтверждение слов Сократа, продолжал уверенно — гости внимательно слушали его и тем добавляли ему смелости:

— Ксенофонт Коринфский, который много лет назад был победителем на Великих играх в Олимпии, подарил храму Афродиты сотню прекрасных девушек — в преддверии борьбы. Другой коринфянин Махон, тоже победитель игр, подарил храму лишь одну девушку. Когда Махону сказали, что он скуп, что боги не подарят ему победу в Олимпии, так как он подарил только одну девушку, а не сотню, как Ксенофонт, Махон ответил, что одна его девушка стоит сотни Ксенофонта. Ксенофонта оскорбили слова Махона, и он подал на него жалобу в суд. Судьи во время разбирательства велели привести сотню девушек Ксенофонта и одну девушку Махона. Все они были красавицами. Судьи спросили Махона: «Чем же ты докажешь, что одна твоя девушка стоит сотни девушек Ксенофонта?» Махон ответил: «Я утверждаю, что даже не вся моя девушка, а только одна её часть стоит всех девушек Ксенофонта». — «Докажи!» — потребовали судьи. И тогда Махон велел своей красавице обнажить грудь. Судьи закрыли глаза, так как боялись ослепнуть от несказанной красоты, а девушки Ксенофонта с криками разбежались, поняв, что не смогут соперничать с девушкой Махона.

— Уж не предложит ли он Аспасии обнажить перед судьями свою ослепительную грудь? — хихикнул Софокл.

Лисикл сказал в завершение своего тоста:

— Прекрасную женщину любят боги и не велят её карать, прекрасную женщину любит муж и не станет изменять ей с дурнушками. За прекрасную Аспасию!

Молодые поэты прыгали на ложах, поливали себя вином и восторженно орали.

Распорядитель пира и главный эконом дома Эвангел призвал их к спокойствию и подарил им венки из ночных фиалок, которые, как известно, смиряют буйство и навевают на пирующих мечтательную дрёму.

Проснулся Продик. Слуги подали ему мокрое полотенце, он вытер лицо, прокашлялся — громким кашлем он обратил на себя внимание гостей — и сказал ещё более низким голосом, чем прежде:

— Асебия свойственна лишь безумцам, а здравомыслящие не могут быть безбожниками. Безумцев судить нельзя — они больны, а здравомыслящих не за что. Кто видит гору и говорит: «Это гора», тот признает бога гор, кто видит море, тот признает бога морей, видящий реку — бога реки, видящий небо и звёзды — богов неба и звёзд. Так боги предстают перед нами — горой, морем, рекой, лесом, небом, планетами, звёздами, землёй. Как можно отрицать или оскорбить гору или море? Только безумец способен на это. Но о безумцах я уже сказал. А здравомыслящие, видя этот мир, не отрицают его. Не отрицают они и богов. Асебия — это бессмыслица. И Диопит, предложивший Экклесии закон об асебии, — глупец. Конечно, глупцы утвердили закон глупца. Умные же должны его отменить. Пусть Перикл это сделает.

— Перикла нет в Афинах, — напомнил кто-то Продику.

— Нет?! — удивился Продик. — Ах да, нет, он в Тавриде... Тогда пусть это сделает кто-нибудь другой, — предложил Продик. — Есть у нас хорошие и здравомыслящие ораторы или нет?

Ему ответили, что до суда над Аспасией никто не успеет предложить Экклесии отменить закон об асебии.

— А что касается сводничества, то это хорошее дело: и женщинам приятно, и мужчинам развлечение. Когда всех заедает скука из-за того, что нет войны, сводничество надо поощрять, — сказал Продик — явную глупость, конечно — и снова принялся жадно пить вино.

— Веселитесь, друзья! — напомнила гостям Аспасия. — Оставим темы, которые навевают грусть. Будем веселиться и говорить о весёлом.

— Да, людям свойственно веселиться, — поддержал её Гиппократ. — Человек веселится, когда его жизнь не омрачают заботы, беспокойство, тревоги, беды, болезни, когда здоровы и счастливы его родные, друзья, когда он свободен в своём свободном и процветающем государстве.

— Очень многое портит нам веселье, — заметил Гиппократу Фидий. — Боюсь, что веселье просто невозможно.

— Возможно, — возразил ему Гиппократ. — В двух случаях. Человек по природе своей существо весёлое, и когда эта природа не ущемлена, он веселится. В двух случаях она бывает не ущемлена: когда у человека нет причин для печали и когда он забывает о том, что его преследуют печальные обстоятельства. Если первого достичь нелегко, то второе, забвение всех тревог, достигается легко — все тревоги, друзья, тонут в вине. Я предлагаю: выпьем за вино, избавляющее нас от тревог и возвращающее нам нашу истинную природу!

Арестовать и отвести Аспасию в тюрьму фесмофеты не решились, но поставили у ворот дома двух вооружённых скифов, запретив выходить на улицу. Все другие же — и домочадцы и гости — пользовались свободой, так что могли приходить и уходить когда захочется, отправляться куда угодно с поручениями Аспасии и приносить ей всякие новости.

Периламп — человек добродушный и немного странный. Странность его заключалась в том, что он разводил в саду своего дома павлинов и продавал этих красивых, но крикливых птиц всем, кто хотел купить. Больше всего павлинов, как судачили в портиках на Агоре, купил у него Перикл. Но купил их не для себя, не для своего сада — в саду Перикла действительно не было ни одного павлина, — а в подарок женщинам, с которыми находился в близких отношениях и с которыми его свела Аспасия. Таких птиц, говорили сплетники, Перикл уже подарил Афродисии, жене бывшего стратега Мениппа, Калликсене, жене архонта Тимократа, Дикее, жене владельца кораблей Паппия, Гермоксене, жене поэта Гиеронида, Аристолохе, жене наварха Сострата, и Ксанфе, дочери эпистолевса Эпархида. Аспасия знала всех этих женщин — встречалась с ними на праздниках и водила их в мастерскую Фидия на Акрополь.

Аспасия послала Сократа к Перилампу спросить, точно ли он продавал павлинов Периклу и посылал затем по его поручению к женщинам, о которых афиняне судачат на Агоре. Сократ вернулся с сообщением, что все эти разговоры о птицах — ложь: Перикл павлинов у Перилампа не покупал и никому не велел их посылать. Так сказал Сократу сам Периламп. Другая новость, которую принёс Сократ, была скверной: в портике архонта-царя афиняне называли тех женщин, которые якобы согласились быть свидетельницами Гермиппа. Это была прежде всего Афродисия — она, дескать, не только соблазнена Периклом, но и обижена: он отказался поддержать её мужа Мениппа во время прошлых выборов стратегов, хотя обещал — в оплату любовных ласк, разумеется. Среди свидетельниц Гермиппа в портике называли также Калликсену, жену архонта Тимократа, против которого Перикл выступил на Экклесии, обвинив его во взяточничестве, а обещал не выступать, если хорошенькая и юная Калликсена проведёт с ним ночь. Калликсена провела с ним ночь, а он не выполнил обещания. С Аристолохой, женой наварха Сострата, уверяли сплетники, Перикл спал на своём корабле, куда она приходила как бы к мужу, а на самом деле — к Периклу. Перикл обвинил наварха Сострата в бездействии и трусости во время войны с Самосом, обещал Аристолохе не отстранять его от командования флотом, но отстранил, хотя Аристолоха отдавалась ему чаще, чем мужу. Так говорили злые языки.

— Не послать ли тебе кого-нибудь за Афродисией, Калликсеной и Аристолохой? — предложил Аспасии Сократ. — Уверен, они не станут свидетельствовать на стороне Гермиппа и Диодота.

— Против кого свидетельствовать? Против меня или против Перикла? Ведь получается, что против Перикла, хотя судить собираются меня.

— Ты их свела с Периклом, — значит, прежде всего против тебя. Жалобы против Перикла нет. Ох как всё это гадко. Позови этих женщин. Я уверен, они не будут свидетельствовать — ведь всё это выдумка и ложь. Хотя правда то, что Перикл не поддержал на выборах Мениппа, обвинил во взяточничестве архонта Тимократа и отстранил от командования флотом наварха Сострата.

— Видно, мне всё-таки придётся обнажить на суде грудь, — сказала со вздохом Аспасия, — грудь, которую так любит мой маленький Перикл. Знаешь, он уже самостоятельно делает несколько шагов и говорит два слова: «мама» и «папа». Как я обещала его отцу, которого всё нет...

Она послала за Афродисией, Калликсеной и Аристолохой. Женщины сразу же пришли. Долго охали, сочувствуя Аспасии, смеялись, когда она рассказала им о сплетнях, распространяемых на Агоре и в портике архонта-царя, пообещали прийти на суд и вместе с Аспасией обнажить перед судьями свои груди.

— Твои полны молока, они вздымаются, как холмы, наши с твоими не сравнятся. Ты ещё дай судьям попробовать, какое сладкое у тебя молоко, — хохоча, посоветовала Аспасии весёлая Аристолоха. — Слаще всякого мёда, думаю, и пьянее самого крепкого вина.

О том, что ни Афродисия, ни Калликсена, ни Аристолоха не собираются свидетельствовать против неё, Аспасия сказала Сократу на следующий день, когда он снова пришёл к ней.

— Не будут свидетельствовать. Ты слышишь? Слышишь, что я говорю? Они не будут свидетельствовать против меня. И не собирались. Да слышишь ли ты меня? — Аспасия видела, что её слова не производят на Сократа никакого впечатления, словно проносятся мимо него, не касаясь его слуха.

— Да, я слышу, — ответил Сократ.

— И не радуешься?

— Так ведь нечему радоваться. Обвинение в сводничестве — не самое страшное. Да и оправдаться тут не составляет труда. Но как ты защитишь себя от обвинения в богохульстве, в асебии? Учитель Перикла и твой учитель Анаксагор обвинён в асебии, твой друг Протагор обвинён... Присяжные скажут, вспомнив известную басню: если свиньи едят из одного корыта, то и хрюкают одинаково. Вот что они скажут. А это государственное преступление. Продик был прав: надо отменить закон об асебии. Но его не отменят: глупый народ любит глупые законы. Думаю, что и меня когда-нибудь осудят по этому закону: он направлен против всех, кто мыслит. Тебе показалось, что я не слушаю тебя. Конечно, не слипаю! — вдруг повеселел Сократ. — Ведь меня просто распирает от радостной вести: вчера Перикла видели у берегов Андроса! При ветре и без ветра Перикл будет в Пирее завтра, если не нынче к вечеру!

Аспасия закрыла лицо руками и затихла. Потом посмотрела на Сократа потемневшими от тайной тревоги глазами и спросила:

— Думаешь, он поможет мне?

— Конечно! Но почему ты сомневаешься?

— Прошло столько времени. Он мог разлюбить меня.

— Тебя нельзя разлюбить. Тебя можно лишь полюбить ещё сильнее. И ещё сильнее, и ещё! Пока не сгоришь, как ночная бабочка в пламени факела. Ты мать его сына!

Аспасия подошла к Сократу и обняла его.

— Ты мой лучший друг, — сказала она ему. — И самый первый.

— И навсегда, — добавил он. — Я встречу Перикла и первый расскажу ему обо всём, что здесь случилось. Чтоб другие не наговорили ему глупостей.

— Хорошо. Сейчас же отправляйся в Пирей. Я велю заложить повозку. Или дать тебе коня?

— Я хожу так быстро, что обгоняю повозку и всадников. Сейчас же и пойду. До Пирея всего сорок стадиев. Я буду в порту ещё до заката.

Сократу пришлось ночевать в Пирее, потому что эскадра Перикла вошла в бухту Зеи только на следующее утро.

Сократ встретил Перикла у трапа, переброшенного с берега на триеру стратега. И хотя его то и дело оттесняли — желающих встретить Перикла собралось несколько сот человек, философу всё же удалось протиснуться к нему как раз в тот самый момент, когда он ступил на берег.

Сократ схватил Перикла за опоясок меча и уже не отставал от него, как его ни толкали, поднялся вместе с ним на колесницу и только тогда отпустил его, сказав:

— Я должен предупредить тебя о том, что поэт Гермипп и живописец Диодот подали фесмофетам жалобу на Аспасию, обвинив её в сводничестве и асебии. Суд состоится через два дня.

— Гони, — сказал Перикл возничему. — К моему дому. Без остановок. — Он обнял одной рукой Сократа и спросил: — Она в отчаянии?

— Она ждёт тебя, — ответил Сократ. — На тебя все наши надежды. Если ты не спасёшь, никто не спасёт.

— Я сожгу этот город, если это будет нужно для её спасения.

— Проще пролить несколько слёз перед судьями, бия себя кулаками в грудь от отчаяния, — сказал Сократ. — Когда судьи увидят могучего и великого Перикла рыдающим перед ними на коленях, они почувствуют себя богами. И в благодарность за это чувство простят Аспасию.

— Ты так поступил бы?

— Ради друга, ради любимой — да.

— А ради кого ты не поступил бы так? Ради врагов?

— Нет, — ответил Сократ. — Ради себя.

От Пирея до Афин они домчались за полчаса.

Сбросив с себя во дворе шлем, меч и эгиду, Перикл вбежал в дом и заключил в объятия Аспасию.

— Моя единственная, моя любимая! Моя желанная! — говорил он, обнимая её. — Я здесь! Я с тобой! Всё будет хорошо, нас никто не одолеет. Только смерть. А до смерти — мы вместе, неразлучно. Я здесь. — Потом спросил: — Как сынок? Здоров ли?

— Как обещала, — ответила Аспасия. — Уже ходит и говорит «па-па». И «ма-ма» говорит. Он похож на тебя.

Вместе с Периклом из Понта вернулся и Геродот. Весть о предстоящем суде над Аспасией глубоко опечалила его, и он не сразу решился повидаться с Аспасией: боялся, что не найдёт нужных слов сочувствия или по неловкости своей чем-либо оскорбит её. Но она сама послала за ним, желая услышать его рассказ об экспедиции в Понт. Об экспедиции ей мог бы рассказать и Перикл, но на Перикла свалилась гора забот: он бросился в город, в Пританею, в Буле, к фесмофетам, к друзьям, пытаясь предпринять всё возможное для спасения Аспасии. Словом, ему было теперь не до рассказов о плавании в Понт, да и неуместно, наверное, выглядели бы его речи о путешествии теперь, когда нужно думать о другом.

Аспасия сразу же предупредила Геродота, как только он поприветствовал её:

— О Понте, о Тавриде, о Геллеспонте — об этом будем говорить. Другие разговоры мне уже надоели.

— Хорошо, — согласился Геродот, мучаясь всё же мыслью о том, что не успел, как намеревался, выразить сочувствие и предложить помощь. Впрочем, какую? Не ту же, что он оказал Анаксагору, отправив его на корабле своего приятеля в Лампсак? Аспасия от Перикла не отдалится ни на шаг, даже если ей будет угрожать смерть — в этом Геродот был уверен.

— Рассказывай, — потребовала Аспасия, когда они вышли в сад, где осень уже срывала с деревьев пожелтевшие листья, устилая ими дорожки. — Всё ли выполнили, что было задумано?

— Да, всё. Мы победно прошли Геллеспонт, Пропонтиду и Понт, были в стране колхов, в Санатории и Пантикапее, я же по Борисфену проник в самое сердце страны скифов...

— Вы были в Лампсаке и видели Анаксагора? — перебила Геродота Аспасия. — Как он?

— Да, мы видели его. Он заметно постарел, но стал ещё твёрже в своих взглядах на этот мир. Он говорит, что Разум — это душа мира, его тонкая мыслящая материя, которая состоит из тысяч и тысяч кристалликов, которые, вращаясь, поворачиваются друг к другу разными гранями и обмениваются лучами света. Мысль — это свет! Замечательно, правда?

— Он встретил вас радушно?

— Да, он едва не задушил нас в объятиях.

— Он вспоминал обо мне?

— Ох, как же я не сказал об этом сразу! — хлопнул себя ладонью по лбу Геродот и зарделся: он так и знал, что попадёт из-за своей неуклюжести в неловкое положение — о том, что Анаксагор при встрече сто раз произнёс имя Аспасии, надо было сказать сразу же, а он только теперь вспомнил, да и то лишь потому, что Аспасия спросила его об Анаксагоре. — Я видел, как губы Анаксагора ласкали твоё имя, когда он произносил его. Он сказал: «В ваших Афинах Аспасия — самое прекрасное из всего, что в них есть».

— Спасибо, — сказала Аспасия. — Пойдём дальше. Из Лампсака вы поплыли куда?

— В Византий, а затем в Синопу.

— В Византии не будем останавливаться, сразу же войдём в бухту Синопы? — улыбнулась Аспасия, и эта улыбка сняла с души Геродота всю тяжесть. Он расправил невольно плечи, выпрямился, поднял голову — а до того всё смотрел себе под ноги, будто считал опавшие листья на тропе.

— Да, сразу же в Синопу. Кстати, это ваша колония, милетская. В Синопе всё было дурно: ею правил жестокий тиран Тимесилай, продавшийся персам. Перикл приказал: «Деспота свергнуть, персов изгнать, установить в городе афинский порядок!» Такой приказ он отдал стратегу Ламаху, когда наш флот остановился на рейде Синопы. Ламах с тринадцатью кораблями вошёл в бухту Синопы, высадился с гоплитами на берег и в течение дня сделал всё, что приказал Перикл: Тимесилай был свергнут, персы бежали, ликующий народ собрался на Экклесию и восстановил демократию. Благодарные синопцы решили поставить памятник Периклу на центральной площади города у храма Зевса. Земли бежавших персов достанутся афинским клерухам. Потом мы пошли дальше, к Амису...

— И Перикл приказал Ламаху: «Тирана свергнуть, персов прогнать, установить в Амисе афинский порядок!»

— Да. Он рассказал уже тебе об этом?

— Нет, — засмеялась Аспасия. — Я просто догадалась. Было именно так?

— Именно так.

— Затем вы поплыли в Котиору, Гермонассу и Трапезунт. Затем в Фасис, Диоскуриаду и Питиунт. Из Питиунта в Фанагорию, а из Фанагории в Пантикапею.

— Да ты всё знаешь! — восхитился Геродот. — Ты помнишь все города на нашем пути.

— Я плыла с вами, — ответила Аспасия. — Мысленно, конечно. Но была как бы глухая и слепая — ничего не слышала, ничего не видела. Теперь ты — мои уши и глаза. Наполняй их словами и образами. Жажду!

— Почти то же самое сказал нам Спарток, боспорский царь, восседающий на троне в Пантикапее: он никогда не бывал в Афинах и просил нас быть его афинскими ушами и глазами. Мы пировали во дворце Спартока три дня и три ночи и всё это время рассказывали ему об Афинах.

— И обо мне?

Геродот взглянул на Аспасию и опустил глаза: он мог бы рассказывать боспорскому царю о красоте и мудрости Аспасии не три ночи и три дня, а всю жизнь, но рядом с ним был Перикл, которому это, наверное, не понравилось бы — ревнив Перикл, и, когда имя Аспасии слетает с чужих уст, у него тёмной влагой наливаются глаза.

Чей-то голос позвал Аспасию. Они обернулись и увидели бегущую к ним служанку Антию. Антия сказала, что возвратился Перикл и желает видеть жену.

— Ты иди, а я останусь, — сказал Аспасии Геродот. — Выйду через садовую калитку: не хочу раздражать Перикла тем, что прогуливался с тобою наедине.

— Ладно, — махнула рукой Аспасия. — Не раздражай, если так любишь Перикла. Об экспедиции поговорим в другой раз. После суда, — добавила она и пошла, не оборачиваясь: молодая, сильная, красивая, как Афродита, а может быть, и красивее Афродиты — Парис отдал бы яблоко Аспасии.

У Перикла было серое, осунувшееся лицо. Увидев его таким усталым и подавленным, Аспасия ощутила ноющую боль в сердце. И чуть было не упала перед ним на колени с мольбою о прощении: она была причиной его усталости и подавленности. Это так обидно и горько, потому что она нашла его, чтобы возбуждать в нём любовь, радость, стремление к подвигам, к прекрасному и мудрому, а тут — отчаяние, горе, тоска и смертельная усталость в глазах.

Он сел, облокотясь, за стол, уронил голову на ладони и сказал, не глядя на Аспасию:

— Я ничего не добился. Ничего. Я сам создал эту систему, которую не могут прошибить ни деньги, ни власть. И все мои заслуги ничего не стоят перед законом. Я не знаю, какая фила будет судить тебя и кого из фесмофетов назначат эпистатом на суде. Гермипп не возьмёт свою жалобу обратно. Он речист и нагл. Меня допустят в качестве твоего свидетеля, да ещё Фидия и, может быть, Сократа. На суд тебя поведут скифы и будут всё время при тебе до завершения суда. Суд состоится в назначенное время на холме Ареса, поскольку зал суда не сможет вместить всех желающих поглазеть на тебя и меня... Теперь обсудим, как мы будем вести себя на суде. И всё остальное — если тебя приговорят к изгнанию, если к смертной казни — говорят, будто Гермипп хочет, чтобы тебя побили камнями, — Перикл не сказал «как шлюху и неверную жену», но Аспасия мысленно сама произнесла эти слова, — или к выплате большого штрафа... А если оправдают, — Перикл поднял голову и натянуто улыбнулся, — мы устроим вселенский пир. Тебя оправдают, — быстро заговорил он, словно боялся не успеть, — тебя обязательно оправдают, никто не поверит Гермиппу, этому жалкому стихоплёту. — И вдруг снова уронил голову на руки и заплакал, сдерживая рыдания и задыхаясь.

— Перестань! — приказала Аспасия и уже тише, погладив мужа по голове, заговорила: — Не плачь, не надо. То, что происходит, — это неизбежная борьба. Мы всё время выигрывали в этой борьбе. Но беда, если один раз проиграем. Но я уверена — не проиграем. У нас хватит сил, чтобы и на этот раз победить. Неужели правда против лжи бессильна в нашем прекрасном государстве? Тогда это не то государство, ради которого мы боремся...

— Сократ сказал мне: «Ползай в пыли на коленях перед судьями и рыдай — только так ты спасёшь Аспасию».

— Никогда! — откачнулась и выпрямилась Аспасия. — Нет, нет, никогда! Что за глупость тебе сказал Сократ! Я накажу его. Как у него только язык повернулся: ползай в пыли и рыдай... Чтобы такое да сделал Перикл?! Так унизиться? Никогда, Перикл, никогда! Я отдала тебе жизнь, и я приму смерть ради твоей гордой славы. Ты велик, ты мудр, ты создал великое эллинское государство... Ты уйдёшь из жизни с этой славой, ни разу не споткнувшись. А чтоб в пыли и рыданиях предстать перед неблагодарной толпой — не смей! Или я покончу с собой. До суда. Нет Аспасии, нет суда, нет позора. Я говорю это серьёзно.

— Но другого способа спасти тебя нет, — сказал Перикл, опустив голову ещё ниже, так что кисти рук его оказались на затылке, большие кисти сильного мужчины, привыкшего держать в руках оружие.

— И не надо, — ответила Аспасия.

Утро начиналось плохо — с мороси, с тумана, и ветер был холодный, с северных гор. Перикл всю ночь не спал, Аспасия слышала, как он бродил по дому, она же спала и не спала, поднялась задолго до рассвета, разбудила служанок, приказала готовить горячий сытный завтрак — не брать же было с собой на Ареопаг узелок с едой, хотя многие так и поступят: суд будет длиться с утра до вечера. Сама возилась на кухне, поджаривая лепёшки с сыром и вталкивая в солёные оливки ореховые ядрышки — такие оливки любил есть Перикл, запивая их козьим молоком.

Из дома Перикл и Аспасия вышли вместе. У ворот их уже поджидали два вооружённых скифа, которые должны были сопровождать Аспасию до места суда, до Ареопага. Здесь же их ждали друзья — Гиппократ, Геродот, Сократ, Фидий, Лисикл и Полигнот.

И скифы, и друзья выступили из тумана, как только супруги вышли за ворота, хлопнув калиткой. Их сопровождали двое слуг — они несли с собой раскладные стулья, подстилки под ноги и тёплые плащи для хозяев на тот случай, если задождит, и кувшины с питьём: для Перикла вино, для Аспасии — сладкую медовую воду. Слуги сопровождали и друзей Перикла и Аспасии. Кроме дифров, одежды и питья, они прихватили и съестное: орехи, лепёшки, жареные каштаны, оливки. Слуги Полигнота взяли из дому даже медный котелок с кашей, намереваясь, очевидно, разогреть эту кашу на костре где-нибудь на холме Ареса. Из всех пришедших не было слуг только у Сократа, потому что их у него не было. Сократ сам нёс свёрток с ячменными лепёшками, которые испекла ему накануне Мирто.

— Вот славно, — сказал Сократ, указывая на скифов. — Они нас охраняют, никто на нас не нападёт.

Было ещё рано, время третьих петухов, рассвет едва пробивался сквозь густой туман.

— Хорошая погода! — пробасил, выныривая из тумана, Продик. — Туман и дождь в начале дня — к удаче.

Едва они вышли из переулка на улицу, которая вела к Агоре и к Акрополю, как их догнал Алкивиад, от которого, как все заметили, сильно пахло вином и благовониями, из чего нетрудно было заключить, что он только что покинул пир. Алкивиад крепко обнял и расцеловал свою тётку — он, должно быть, ещё плохо соображал, что перед ним его родственница, а не просто прелестная женщина.

— Хватит, — сделал ему замечание Перикл и обратился к Сократу: — Ты бы, Сократ, взял его себе в ученики: Алкивиад мало что знает из наук, разве что науку владения оружием. Нынешние молодые люди тем только и занимаются, что упражняются в палестрах, а по ночам устраивают попойки. — Перикл сделал паузу, поняв, что говорит с излишним раздражением, что было неуместно, и добавил, обращаясь по-прежнему к Сократу: — Обещай также, что будешь ему наставником, когда меня не станет. Словом, будь его учителем. Я стану тебе платить за это. — Сказав это, Перикл выполнил просьбу Аспасии: минувшим вечером, когда разговор о предстоящем суде был исчерпан, она сказала Периклу, что хотела бы сделать что-нибудь приятное для друзей перед возможным расставанием. «Сократ так беден, что уже целый год носит один и тот же плащ. Хорошо бы назначить ему какое-нибудь достойное содержание. Фидию надо бы для отдыха устроить длительное путешествие — он так много трудится, что может заболеть. Так утверждает Гиппократ. Самому же Гиппократу нужен хороший дом — он ютится у бедных друзей. Софокла надо избавить от службы в казначействе, которой он отдаёт слишком много времени и терпит из-за неё всякие обидные нарекания. Боюсь, как бы и его не привлекли к суду по какому-нибудь обвинению. А между тем он великий поэт. Творцам нужен обеспеченный досуг для творчества. Следует позаботиться об этом. Обещай, Перикл».

Перикл обещал. Аспасия попросила также, чтобы для Полигнота привезли откуда только можно хорошее дерево, которое было бы вечным, и хорошие стойкие краски. «Его картины должны увидеть наши самые далёкие потомки», — сказала Аспасия. Для Геродота она попросила найти побольше переписчиков, чтобы его сочинения могли читать по всей Элладе. Не забыла она и архитекторов, сказав, что их имена должны быть увековечены на гранитных досках, прикреплённых к тем сооружениям, которые ими созданы, — к Парфенону, Эрехтейону, Пропилеям, Одеону, Телестериону в Элевсине, храму Аполлона в Бассах и к другим храмам, возведённым ими на священной земле Эллады. Она пожелала также, чтобы Феодота, которая приютила её в Афинах, была похоронена в Керамике рядом с могилами почётных граждан. «Феодота подарила афинянам столько истинных наслаждений и веселья, что заслуживает долгой и доброй памяти о ней», — сказала Аспасия.

Продика она велела отправить в Фурии к Протагору или в какой-либо другой город уже сейчас, чтобы не делать этого второпях потом, когда его привлекут, как Анаксагора и Протагора, к суду. «А Протагору и Анаксагору посылай деньги и подарки, пока жив», — попросила она Перикла.

«Ты говоришь так, будто собираешься умереть, — заметил ей тогда Перикл. — Сама и сделаешь всё, о чём просишь меня».

«Спасибо за желание утешить меня», — ответила Периклу Аспасия.

Итак, попросив Сократа стать учителем и наставником своего племянника Алкивиада и пообещав ему за это оплату, Перикл выполнил первую вчерашнюю просьбу Аспасии. Он положит Сократу за учительство хорошие деньги — и сам не беден, и племяннику досталось после смерти отца богатое наследство: несколько табунов лошадей в имении за Пниксом, земли в Ахарне, серебряные рудники.

— За деньги? — переспросил Перикла Сократ. — Как Протагор, как оратор Лисий, как все эти бездарные логографы?

— Как Сократ, — сказала ему Аспасия.

— Как Сократ я не возьму ни одного обола, ни пол-обола. Мне мои науки достались даром, потому что я никому не платил, когда беседовал с мудрыми людьми, с тобой, например, Перикл, или с Софоклом, или с Протагором, или с Фидием.

— И со мной, — напомнил о себе Полигнот. — Ты отнял у меня уйму времени, так ничего и не заплатив мне. Когда-нибудь я взыщу с тебя все долги. — Это была не очень весёлая правда — для острых шуток Полигнот был староват, но все обрадовались ей, засмеялись: очень нужно было шутить и веселиться, чтобы поддержать дух Аспасии и Перикла.

— И со мной, — пробасил Продик. — Каждое своё слово я ценю в один обол. Получил моё слово — давай в ответ обол. Думаю, что Сократ получил от меня мириаду слов и, стало быть, должен мне мириаду оболов. Это сколько же драхм? — Он поднял глаза к небу и принялся считать: — Если в одной драхме шесть оболов, то, разделив мириаду на шесть, мы получим...

— Тысячу шестьсот шестьдесят шесть драхм и ещё четыре обола, — подсказал Продику Гиппократ.

— Вот! Спасибо, Гиппократ! Отдай мне сейчас хотя бы четыре обола, Сократ, я куплю себе кувшин доброго вина и выпью его, когда оправдают Аспасию.

Сократ приблизился к Продику и что-то шепнул ему на ухо. Продик зашёлся смехом, хватался за живот и чуть не упал. Все стали требовать, чтобы Сократ сказал вслух то, что прошептал Продику на ухо.

— Мы тоже хотим посмеяться! — настаивал больше других Фидий. — Я уже давно не смеялся, забыл, что это такое. Говори!

— Не скажу, — упёрся Сократ. — Я сказал Продику нечто неприличное. Я не думал, что это так развеселит его. Вероятно, в нём уже играло дурное веселье, а я лишь показал палец, как это делают, чтобы развеселить детей.

— Ты хотел сказать — не детей, а дурачков, — набросился на Сократа Продик. — Признайся! Сейчас же признайся! Иначе я потребую и остальные деньги — тысячу шестьсот шестьдесят шесть драхм!

— Получишь, когда я уплачу тебе четыре обола, — ответил Сократ.

— И когда же ты мне их отдашь?

— Никогда!

— Тогда я их возьму у Перикла — и оболы и драхмы. Из тех денег, которые он приготовил тебе за учительство.

— Теперь серьёзно, — сказал, обращаясь к Периклу, Сократ. — Никаких денег я не возьму. Да и не учитель я, а всего лишь собеседник. Я буду беседовать с Алкивиадом, если он станет приходить ко мне, но учить ничему не стану.

— Вот видишь, — сказал Аспасии Перикл. — Придётся тебе потрудиться, уговаривая Сократа, на что, думаю, понадобится не день, не месяц и не год. Так что готовься к долгим разговорам с Сократом. И с Фидием, и с Геродотом, и с Гиппократом, и с Софоклом... Там, где за добро расплачиваются деньгами, там нет друзей.

На Акрополь, до строящихся Пропилей, поднимались медленно — щадили силы Фидия и Полигнота. Шли по тёмной тропе среди густых олив, с которых капало, скользили на раскисшей опавшей листве. Пахло мхом и увядшим подлеском. Только у самого Ареопага прибавили шаг: сзади их стада подпирать говорливая толпа — афиняне спешили на представление, чем и был для них суд над Аспасией.

У ступенек, ведущих на холм Ареса, к зданию судилища, именуемого по названию холма Ареопагом, их ждал Софокл. Софокл поздоровался со всеми, кивая каждому головой, подошёл к Аспасии, обнял её и сказал:

— Не бойся. Боги позабавятся и отпустят с миром. Мне был сон с таким предсказанием.

Туман начал рассеиваться, пожелтел, заклубился, задвигался, разрываясь на клочья, и вскоре уплыл с Ареопага, оставив его мокрым и сверкающим от росы в свете первых утренних лучей.

Аспасия вздохнула с облегчением.

— Я уж думала, что солнца не увижу, — сказала она. — Аполлон меня пожалел.

Пологий склон Ареопага вместил всех, хотя людей собралось так много, будто предстояло собрание Экклесии, а не заседание суда. Стол и скамью для председателя суда и его секретаря вынесли из здания верховного судилища. Суд Ареопага состоял из бывших архонтов — так некогда установил Солон — и прежде ведал всеми подсудными делами афинян, касались ли они уголовных, государственных или религиозных преступлений, и мог отменить любое решение Буле или Экклесии. Древнее здание Ареопага и теперь ещё приводило афинян в душевный трепет — в нём были вынесены тысячи смертных приговоров. Казалось, что оно только для того и было построено, чтобы карать оступившихся граждан. Приговоры в Ареопаге выносились без присутствия народа. Несколько судей, подсудимый да стража — вот все, кто присутствовал на его заседаниях, а потому здание было небольшим, крепким и мрачным. Друг Перикла Эфиальт отнял у Ареопага все исключительные права, оставив лишь одно — судить убийц.

Аспасия, слава небожителям, не была убийцей, но то, что стол и скамью председателя суда и секретаря вынесли из Ареопага и что судить её будут у стен Ареопага, навевало мрачные мысли не только Аспасии, но и Периклу, и всем их друзьям.

Перед столом председателя скифы поставили деревянную ограду, чтобы никто не мог подойти к столу во время суда — ни гелиасты, ни рядовые афиняне. Для гелиастов отвели место перед оградой — они рассаживались кто на скальных уступах, кто на принесённых с собою дифрах, кто на циновках или подушках, сшитых специально для таких случаев.

Судить Аспасию предназначено было гелиастам филы Эрехтеиды, о чём председательствующий архонт объявил в начале суда. Архонт тоже принадлежал к этой филе, его звали Гегесий.

Секретарь суда и сопровождавшие его скифы вынесли из Ареопага клепсидру, урну для голосования, увесистую керамическую шкатулку с документами, относящимися к делу Аспасии, и кувшин с водой для клепсидры — водяных часов, которые станут отмерять время для речей Гермиппа, Диодота, Аспасии и свидетелей. Скифы наполнили водой верхний сосуд клепсидры, секретарь зажал пальцем отверстие, по которому вода станет перетекать из верхнего сосуда в нижний, и кивнул архонту Гегесию. Этот кивок означал, что можно начинать.

Гегесий поднял над головой обе руки, призывая всех к тишине, которая наступила не сразу — скифам пришлось покричать, чтобы афиняне наконец успокоились. Да и потом, когда Гегесий читал обычную в таких случаях молитву, обращаясь к верховным богам и Фемиде, на холме то там, то сям раздавались голоса — люди всё ещё устраивались, выбирая места поудобнее, откуда было бы хорошо видно и слышно всё, что будет происходить во время суда.

Потом Гегесий прочёл клятву гелиастов, чтобы напомнить её присутствующим присяжным из филы Эрехтеиды:

— Я буду подавать голос сообразно законам и постановлениям афинского народа и Совета Пятисот! — произнёс он громко, на что все гелиасты, поднимая над головой руку, дружно ответили:

— О-о-о!

Так слышалось — «О-о-о!», хотя гелиасты отвечали «Да!»: их было слишком много, чтобы слово «Да!» прозвучало чётко, — пятьсот человек. К тому же охотно кричали «Да!» и люди из публики, разместившейся на холме сразу же за гелиастами — их разделяла лишь натянутая на кольях верёвка да стоящие вдоль верёвки скифы.

— Я буду голосовать, следуя моей совести, без пристрастия и без ненависти.

— О-о-о! — снова отозвались на слова клятвы гелиасты.

— Я буду голосовать только по тем пунктам, которые составят предмет преследования, — продолжил чтение клятвы архонт Гегесий. — Я буду слушать истца и ответчика с одинаковой благосклонностью. Я клянусь в этом Зевсом, Аполлоном и Деметрой!

— О-о-о!

— Если я сдержу клятву, пусть на мою долю выпадет много благ!

Тут гелиасты особенно постарались, кричали долго и громко — ведь речь шла об их благах, хотя одно из них им было уже обеспечено — по окончании суда каждый из них — по закону Перикла — получит два обола.

— Если я нарушу её, — закончил чтение клятвы Гегесий, — пусть я погибну со всем моим родом.

Ответ гелиастов был вялый и короткий:

— О!

— Пусть истцы и ответчики выйдут из публики и подойдут к ограде, — потребовал архонт.

Секретарь громко повторил его приказание.

Гермипп и Диодот подошли к ограде первыми, затем скифы подвели к ней Аспасию.

Архонт велел секретарю суда прочесть жалобу истцов. Секретарь сорвал восковую печать со шкатулки, в которой были документы, достал листок папируса величиной в две ладони и прочёл:

— «Гермипп и Диодот возбуждают дело о преследовании по законам Афин милетянки Аспасии, которую обвиняют в том, что она занимается сводничеством, совращая свободных женщин, и оскорбляет отечественных богов, поддерживая и поощряя кощунственные разговоры о них, каковые ведутся в её доме и в тех домах и местах, которые она посещает».

Пока секретарь читал жалобу, Аспасия искала глазами Перикла. Он помахал ей рукой, стоя у верёвки, разделявшей публику и гелиастов. Она кивнула ему головой. Тут и чтение жалобы закончилось. Секретарь объявил, что теперь слово предоставляется истцу Гермиппу, что оно ограничено одним сосудом клепсидры и что он остановит истца, как только время его истечёт. Он убрал палец с отверстия трубки, и все, кто был близко к столу архонта, услышали звук капающей воды — так вдруг стало тихо.

Аспасия подняла глаза на Гермиппа и презрительно улыбнулась — ничего другого в отместку доносчику она сделать не могла.

Гермипп был плохим поэтом, но хорошим оратором — артистичным и остроумным. Он начал с того, что назвал Аспасию прекрасной гетерой, вольнолюбивой милетянкой, которая не только не признает афинские законы, но и знать о них ничего не хочет, потому что обладает тремя всесильными свойствами: молодостью, красотой и богатством.

— Счастье, которое ей доставляют эти три свойства, — сказал Гермипп, — так значительно, что она пожелала поделиться им с другими молодыми, прекрасными и богатыми женщинами. Она их повела за собой по пути супружеских измен и любовных наслаждений.

Публика закричала, то ли выражая восторг по поводу действий Аспасии, приписываемых ей Гермиппом, то ли возмущение.

— Прочти показание художника Диодота, — сказал секретарю Гермипп.

Секретарь вновь запустил руку в шкатулку, достал следующий лист папируса и прочёл:

— Диодот, художник, свидетельствует: «Указанная Аспасия, наложница Перикла, пользуясь своим чрезвычайным влиянием на свободных женщин, приводила их в мастерскую Фидия под предлогом, что те хотят полюбоваться скульптурой и попозировать Фидию, вынуждала их обнажаться перед присутствовавшими там мужчинами, из-за чего они теряли стыдливость, позволяли мужчинам близко подходить к ним, заводить любовные разговоры и договариваться о тайных встречах. Самых красивых женщин Аспасия отводила в пристройку мастерской, где они перед тем обнажались и где их уже поджидал Перикл. Вот эти женщины, чьи имена я запомнил: Афродисия, жена бывшего стратега Мениппа, Калликсена, жена архонта Тимократа, Аристолоха, жена наварха Сострата. Были там и другие женщины ».

— Продолжай, — сказал секретарь Гермиппу, закончив читать показание Диодота, и открыл отверстие клепсидры, которое заткнул перед тем, как читать документ.

— Прикажите позвать для показаний Афродисию, Калликсену и Аристолоху, — обратился к Гегесию Гермипп.

Это был хитрый ход — Гермипп знал, что позвать Афродисию, Калликсену и Аристолоху не удастся, так как их нет на Ареопаге — не пришли, чтобы избежать позора, и, стало быть, виновны в распутстве.

— Нет нужды, — ответил Гегесий. — Показания Диодота принимаются. Говори дальше.

Дальше Гермипп говорил об асебии: Аспасия, как и Анаксагор, отвергает существование богов как на земле, так и под землёй и на небе, о чём не раз говорила в беседах с Анаксагором во время пиров, устраиваемых в своём доме в присутствии многих лиц, среди которых были совсем молодые люди — Алкивиад и его друзья-эфебы, так и в частных беседах во время многочисленных встреч с указанным Анаксагором, а также с бежавшим от судебного преследования Протагором и другими софистами. Она утверждает, что нашими желаниями и мыслями управляют не боги, а тепло, свет, холод, приятные и неприятные цвета небес и земли, ароматы, ветер и движения предметов, пища и напитки.

— Прочти показание, — снова обратился к секретарю Гермипп.

Следующее свидетельское показание принадлежало Таллу, помощнику Полигнота, который, как и Диодот, сбивал и шлифовал для художника доски и растирал краски:

— «В месяце боэдромионе, в четвёртый день Аспасия посетила художника Полигнота и вместе с ним рассматривала его картины, говоря, что он правильно поступает, не изображая на картинах богов, так как боги не имеют отношения к судьбам людей по той простой причине, что их нет. Вместо богов на людей действуют жара, холод, красный цвет (как жара) и чёрный цвет (как холод), свет и тьма, запахи, из которых одни побуждают к действиям, а другие отвращают от них, сытость и голод, молодость и старость, здоровье и болезнь. Подверженный всем эти влияниям, утверждала она, человек совершает те или иные поступки, из поступков же складывается его поведение и, стало быть, судьба. Было сказано также многое другое в осмеяние веры в богов и божества, а над всем были поставлены разум и воля, которые приобретаются учением и тренировкой».

— Посмотрите на её лицо, — продолжал Гермипп. — На нём нет и тени раскаяния или страха. Она — воплощённая гордость, самодовольная красота и свободная воля. Она давно вышла из круга людей, соблюдающих отеческие верования и законы государства. Само по себе это является преступлением, которое нуждается в суровом и немедленном пресечении, ибо это нарыв, который грозит гниением всему телу общества и государства.

Он говорил ещё многое другое в этом же духе, потратив всё отведённое ему время.

Диодот не добавил к речи Гермиппа ничего нового, кроме того, что он, как и Талл, был свидетелем разговора Аспасии с Полигнотом, но не в мастерской Полигнота, а в доме гетеры Феодоты, где Аспасия, говоря о женском теле, рассказывала, в какой его части (а не на Олимпе или Парнасе) помещается какой бог, и будто бы выразилась так: «Верховный бог — это женщина. Названия богов соответствуют названиям различных частей её прекрасного тела».

Свидетельское показание, которое было прочитано по требованию Диодота, принадлежало парикмахеру Менору, у которого Аспасия делала причёску. Оно гласило:

«В месяце анфестерионе в десятый день Аспасия, сидя в моей парикмахерской рядом с другими женщинами, когда ей делали причёску, громко рассуждала о женщинах, об их правах — и это слышали все другие, находящиеся в парикмахерской по случаю предстоящего праздника Анфестерий. Она говорила, что нет никаких божественных установлений для женщин, что все таковые установления — выдумки мужчин, которые они подтверждают то словами Гомера, то словами Гесиода, которые тоже были мужчинами и выдумщиками. Женщины должны обладать теми же правами, что и мужчины, говорила она, и что было бы славно, когда б женщины однажды сговорились, собрали свою Экклесию, назначили свои суды и всё такое, где приняли бы решения в свою защиту от мужского произвола».

— Готова ли ты защитить себя, женщина? — спросил Гегесий, когда Диодот закончил свою обвинительную речь.

— Да, готова, — ответила Аспасия. — Да, готова! — повторила она громко, так, чтоб всем было слышно, и повернулась лицом к гелиастам, некоторые из которых, заскучав во время речи Диодота, уже достали свои узелки и сосуды с водой и вином и принялись подкрепляться. И понятно: встали чуть свет, не позавтракали, а тут, на свежем воздухе, где так пахнет чабрецом и мятой, аппетит пробуждается с удвоенной силой. Но после первых же слов Аспасии гелиасты торопливо отставили свои кружки и отложили узелки со съестным, отряхнулись от сонливости и устремили взгляды на неё:

— Красивая гетера не может сводничать, — сказала она, — потому что она не потерпит возле себя соперниц. Молодая и красивая гетера не знает усталости. Желаниям же молодой, красивой и богатой гетеры нет предела. Могут ли подтвердить это присутствующие здесь мужчины?

В ответ она снова услышала это «О-о-о!», громогласное, долгое, ревущее, как водопад в горах. Многие вскочили на ноги и замахали руками, что-то крича, другие стали кататься по земле от обуявшего их чувства, третьи застыли в восторге, как каменные изваяния, как гермы. Всех поразила правда слов Аспасии и чувства, которые эта правда возбудила в них, будто они выпили одним духом кружку крепкого хиосского вина.

А она плеснула в эти кружки ещё, да не раз, да из других бочек: эфесского, месогисского, книдского, смирненского, мессенского.

— Я и есть красивая, молодая и богатая гетера, которая пожелала безраздельно обладать самым лучшим мужчиной, самым достойным и самым прославленным. И я обладаю им. Это мой муж, это Перикл, которого даже под страхом смерти я ни с кем не желаю делить. И пусть приведут сюда женщин, о которых говорил здесь Гермипп. Пусть приведут Афродисию, Калликсену и Аристолоху. Они здесь. Вели, Гегесий, им подойти ко мне! — потребовала Аспасия. — Как моим свидетельницам.

Пока Афродисия, Калликсена и Аристолоха пробирались к ней из публики, она сбросила с головы покрывало и плащ с плеч, представ перед архонтом и гелиастами — да и перед всей публикой, разумеется, — во всей своей обворожительной красе. Она стояла лицом к солнцу, так что её отовсюду видели, сверкала перстнями, браслетами, заколками, серьгами и брошами, зелёными, красными и переливчатыми камнями. Её голубое платье светилось как небо, а лицо, шея и руки превосходили белизной благородную слоновую кость фидиевой Афины Парфенос. Ах, ей бы сейчас в левую руку копьё и щит, а в правую — крылатую богиню Нику, она бы превзошла красотой и великолепием небесную покровительницу города.

Афродисия, Калликсена и Аристолоха стали рядом с ней, также освободившись от покрывал и плащей. Они были как звёзды рядом с Луной, как маков цвет рядом с алой нумидийской розой.

— Позволит ли архонт задать им вопросы? — спросила Аспасия.

— Да, — ответил Гегесий.

— Скажите этим людям о свидетельстве Диодота.

— Ложь! — ответила Афродисия.

— Ложь! — в один голос сказали Калликсена и Аристолоха.

Надо ли доказывать, что ты веришь или не веришь в богов, что ты признаешь их или не признаешь. Вера — это как аппетит. Она либо есть, либо её нет. Насытившаяся достоверными знаниями душа теряет аппетит к богам, отводя преданиям о них место для древних и наивных сказок. Душа в познании отдаляется от этих сказок, находя объяснения смутному и чудесному в очевидном и реальном. Предания — это семя, которое произрастает и распускается на почве познания и труда тучным колосом истин. Двигаясь вперёд, познавая и совершенствуясь, ты становишься безбожником. Приближаясь к могиле, старея и дряхлея, ты возвращаешься к смутным верованиям, не имея сил на иную надежду. А не развиваясь, не учась, остаёшься непроросшим зерном врождённых преданий, бегаешь с дарами к жертвенникам, выпрашиваешь блага у тех, кого нет ни на Олимпе, ни на Парнасе, ни на звёздах, ни за пределами Млечного Пути, ибо они лишь образы твоего духа. Человек происходит из семени, согретого любовью и лаской, и душа его происходит из семени, оживляемого размышлениями и поисками истин. Кто станет обвинять человека в том, что он родился и растёт? Кто станет осуждать его за то, что душа его видит богатый солнечный мир, а не грезит старыми сказками? Но и сказки прекрасны. Кто же станет топтать зерно, если хочет, чтобы оно проросло, став цветком или колосом?

Аспасия говорила ровно столько, сколько было отведено ей клепсидрой времени, и сказала всё, что намеревалась, что обдумала, записала и выучила наизусть. За помощью к логографам она не обращалась, хотя выслушивала все советы Перикла и друзей. Перикл накануне суда пожелал услышать, какой будет её защитительная речь, но Аспасия сказала:

— Пусть моя речь убедит или не убедит тебя на суде. Моя речь — это правда, как я её понимаю, а не плачь о прощении или прыжок в бездну.

Перикл не стал настаивать, хотя, кажется, обиделся, ушёл, ничего не сказав.

И вот что из всего этого получилось — она сказала в заключение своей речи:

— Я родилась с верой и, возможно, умру с ней. Но теперь, в зрелом возрасте, научившись судить о многом с помощью мудрых, я свободна. И не является ли свобода высшим благом для познающего духа? Где нет свободы, там нет знаний, там нет человека. Судите меня за жажду к свободе, которой только и прославился в мире греческий народ. Если свобода отменена нынче, то лучше и не жить!

Гегесий объявил, что прения сторон окончены, что гелиастам следует приступить к голосованию и определить, виновна ли ответчица.

— Чёрные и белые камешки вам розданы при входе, теперь опустите в этот сосуд, — он указал рукой на урну, — тот из камешков, какой найдёте нужным: белый — за оправдание, чёрный — за признание вины.

Скифы убрали ограду, отделявшую стол архонта от гелиастов, и гелиасты шумно устремились к урне. Истцам и ответчице велено было оставаться на прежнем месте, скифы оградили их от желающих подойти к ним, чтобы высказать свою поддержку или возмущение. Но кричать никому не было запрещено. Одни кричали, обращаясь через головы скифов к Аспасии:

— Виновна! Примешь чашу с ядом!

Другие пытались поддержать, говоря:

— Умница! Ты победила!

Как только закончилась толчея гелиастов у стола, председатель взял урну с камешками и опрокинул её со стуком на стол. Горка камешков показалась Аспасии чёрной. Она закрыла глаза и села на принесённый для неё скифами стул.

Гегесий принялся считать чёрные и белые камешки, перебирая их, как перебирают горох или бобы — хорошие в одну сторону, плохие в другую. Вскоре образовались две кучки — белая и чёрная. Белая была явно меньше чёрной, в ней-то и стал считать камешки архонт. А к чёрной даже не прикоснулся, не было нужды: достаточно было узнать, сколько брошено белых камешков, чтобы узнать, сколько камешков чёрных — число гелиастов филы Эрехтеиды было известно: пятьсот. Гегесий, закончив считать, объявил:

— Аспасия признана виновной!

То ли стон, то ли громкий вздох пронёсся по холму Ареса: виновна, стало быть, до наказания — один шаг, ещё одно голосование после коротких прений о том, какую меру наказания предлагают истцы и какую меру наказания желает избрать для себя ответчица.

Гермипп сказал, а Диодот его поддержал:

— Я требую для Аспасии смертной казни!

Теперь уж явно по холму пронёсся стон, потом загремел из публики хорошо знакомый всем афинянам голос стратега Перикла:

— Я хочу сказать! Я хочу определить меру наказания! Позвольте!

— Пропустите Перикла, — сказал Гегесий, насупясь. Он поступил вопреки правилам: выступления из публики позволялись только при обсуждении вины, а не меры наказания для ответчика. Но не пропустить к столу Перикла он не мог: холм взорвался бы от негодования.

Перикл остановился прямо против Гегесия, поклонился ему, потом повернулся к гелиастам, опустился на колени и затрясся от рыданий.

Аспасия закрыла лицо руками. Закрыла бы и уши, когда бы могла.

— Афиняне! — борясь с рыданиями, проговорил Перикл, ударяя ладонями по земле, словно призывая на помощь подземных богов. — Афиняне, пощадите её! И меня пощадите! Если вы убьёте её, вы убьёте и меня! Умоляю вас. Лучше возьмите мою жизнь — я сейчас же лягу на меч, если вы этого захотите, если так будет спасена жизнь Аспасии. Дайте мне меч, афиняне, или не убивайте Аспасию! У нас маленький сын, он только что научился ходить и произносить слово «мама». Аспасия кормит его грудью, как установлено богами, создавшими нас. У неё нежное сердце — по божественным заветам она предана Афинам, по божественным заветам она никому не причинила зла, а делала только добро — и это по божественным заветам! И только некоторые слова... Но это — ветер! Ветер! Простите её, простите. — Перикл лёг на землю, рыдая, — в пыль, на камни, к ногам гелиастов, которые повскакивали с мест, чтобы лучше видеть небывалое — поверженного в прах великого Перикла.

Другую меру наказания для Аспасии предложил сам Гегесий — штраф в тысячу драхм.

Гелиасты проголосовали за штраф.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Аспасия не приняла деньги от Перикла для уплаты штрафа и вообще не пожелала видеться с ним, запёрлась на женской половине дома. Так продолжалось три дня. К вечеру третьего дня, когда мужа не было дома, Аспасия вместе с сыном, кормилицей и тремя служанками перебралась в дом Феодоты, откуда уже следующим утром на конной повозке, взяв с собой ребёнка и служанок, отправилась в Ахарны, что в шестидесяти стадиях от Афин, в имение Перикла, которое находилось в плодородной долине у горы Парнас. Она побывала там раньше, когда Перикл находился в Понте, имение ей очень понравилось. Тут стоял добротный дом с десятком комнат, двор которого, где находились склады, погреба, конюшня, птичник, овчарня, кузница и плотницкая мастерская, был обнесён высокой каменной стеной. К дому примыкала большая оливковая роща, фруктовый сад и огород. За оливковой рощей простирались хлебные поля, а за полями начиналось лесистое предгорье Парнаса, где также были сенокосы и выпасы. Ахарнское имение Перикла считалось одним из самых богатых и с давних пор принадлежало роду Алкмеонидов, из которого происходил Перикл. Отсюда в афинский дом Перикла доставлялось всё необходимое: хлеб, мясо, оливки и оливковое масло, сыры, овощи, вино, шерсть и шерстяные изделия, шкуры, дрова, древесный уголь, зерно и сено для лошадей, льняные ткани и всякого рода изделия из дерева, железа и кожи. Приказчиком в имении был старший сын Эвангела, главного эконома Перикла, которого звали Пифодор. В распоряжении Пифодора было двадцать рабов, которые выполняли все работы. Пифодор встретил Аспасию с радостью, как и подобает встречать хозяйку, отвёл ей самые лучшие комнаты, предоставил в распоряжение её поварихи чистую хозяйскую кухню и ключи от погребов и кладовых, где хранились продукты, приставил к ней возничего, чтобы Аспасия могла в любое время проехаться по полям и сенокосам — для отдыха, разумеется, а не для того, чтобы следить за полевыми работами, — или совершить поездку в Афины, дорога до которых при умеренной езде занимала не больше часа.

Уплатить штраф в тысячу драхм Аспасия поручила Лисиклу. Деньги эти предоставили в её распоряжение Софокл, Фидий, Полигнот, Геродот и Гиппократ — верные друзья. Она могла бы и сама внести эту сумму — деньги у неё были, но друзья настояли на том, что она должна принять их помощь, как в своё время они принимали помощь от неё. Штраф мог бы внести и Перикл, это была его обязанность и его право, но Аспасия сразу же после суда сказала ему:

— Ты слишком многим пожертвовал ради меня вопреки моему желанию и моим настоятельным просьбам. Больше не приму от тебя ни слова в защиту, ни обола в поддержку. Ты лишил смысла мою жизнь, которую я хотела посвятить тебе. Ты утопил её в своих слезах перед продажными судьями и неблагодарным народом. Ты вывалял в пыли мою гордость вместе с собственной. Больше мне от тебя ничего не надо. Мне лучше было бы умереть.

Перикл выслушал её тогда молча. Глаза его всё ещё были наполнены слезами, а из искусанных губ сочилась тёмная кровь.

Конечно, ей следовало бы уехать не в Ахарны, а в какое-нибудь другое место, может быть, остаться у Феодоты, а ещё лучше — уплыть на родину, в Милет, чтобы уж никак не быть связанной с Периклом. От такого шага, как она теперь понимала, её остановил сын, Перикл-младший —• он принадлежал не только ей. Его судьбу ей предстояло обсудить с отцом — так требовал не только закон, но и уважение к прошлой жизни, по которой супруги прошли рука об руку, как страстные любовники и друзья.

В первые дни она ждала, что Перикл приедет в Ахарну — это было бы разумным с его стороны. Но прошла декада, другая, весь месяц пролетел, а он всё не приезжал, хотя от Афин до Ахарны — рукой подать. Конечно, не расстояние останавливало Перикла, а нечто другое. Аспасия не могла сказать, что разлюбила мужа — старое чувство ещё теплилось в ней, а по ночам он ей снился: и душа и тело Аспасии во сне тосковали по нему. Разум продиктовал ей жестокое решение: отдалиться от любимого, загасить все чувства к нему, забыть о нём. Он наставлял: ты трудилась для его возвеличения и славы, готова была отдать ради этого жизнь, а он швырнул эту славу и величие в пыль, под ноги судьям, полагая, что твоя жизнь стоит больше, чем его слава и величие, не поняв тебя, оскорбив тебя, отвергнув твою жертву, как нечто ненужное и пустяковое. Его слава и величие должны были называться твоим именем. Теперь твоим именем будут называться его позор и унижение. Тебе этого не перенести, а потому беги от него и забудь о нём.

Так требовал разум. А разум — это всё, что есть в человеке человеческого. Будь она только самкой, она бы осталась с ним и, наверное, благодарила бы за то, что он спас ей жизнь своим унижением. «Он унизился ради меня, — кричала бы самка о своей победе, торжествуя, — он так любит меня, что не пожалел себя». Но она — не самка, она — и это прежде всего, это главенствует над всем, что есть в ней, — человек.

Не только Перикл не ехал, не навещали её и друзья. Друзья, наверное, думали, что не следует нарушать её одиночество, которое так полезно для заживления душевных ран. А что думал Перикл? Только ли то, что думали её друзья — о пользе одиночества? Уляжется боль, уляжется страх, улягутся обиды — осядут, как оседает туман в поле или пыль на дороге. А чему суждено стоять, то будет стоять, прояснится, освещённое солнцем, — деревья, горы, дома, скирды, копны. А в душе — любовь, привязанность, долг, сочувствие. Но не об этом же думает он, не потому не может хотя бы на час-другой расстаться со своими возлюбленными Афинами, а потому что разлюбил её. А если ещё и не разлюбил, то уже приказал себе разлюбить. За что? Да вот за это: он искал в ней нежную, любящую женщину, чтобы создать семью, а нашёл строптивого соратника, готового ради принципов разорвать с ним все связи.

Нет, одиночество не лечит, а лишь ожесточает сердце.

Аспасия так обрадовалась приезду Лисикла — нашёлся всё-таки человек, который решился навестить её, — что, не дожидаясь, когда возничий заложит для неё повозку, отправилась на встречу с Лисиклом пешком: он прислал к ней мальчишку-посыльного сообщить о месте свидания, так как побоялся появиться в имении, опасаясь накликать на себя впоследствии гнев ревнивого Перикла. Местом их встречи стала кипарисовая рощица близ кладбища у дороги к Парнасу.

Она хотела обнять Лисикла на радостях, но он отстранился, опасливо озираясь, и сказал:

— Нас могут увидеть. Что подумают?

— Что подумают?

— Подумают, что это тайное любовное свидание.

— И что же?

— Донесут Периклу.

— И?

— И он тебя прогонит, как прогоняют неверных жён.

— Ты всё ещё мыслишь, как дикарь: для тебя всякое свидание мужчины и женщины является только любовным свиданием. А я тебя учила: между мужчиной и женщиной может быть дружба, сравнимая с дружбой Ореста и Пилада.

— Я плохой ученик, — сказал Лисикл. — А когда встречаюсь с тобой, то и вообще становлюсь дикарём.

— И комплименты твои по-прежнему грубы, — вздохнула Аспасия.

— Но речи я уже произношу складно.

— Хоть что-то. Но мы узнаем о твоих ораторских успехах лишь после того, как ты выступишь на Экклесии. Там тебе придётся сдавать экзамен.

— О-хо-хо, — почесал себя за ухом Лисикл. — Боюсь Экклесии. Кстати, об Экклесии: в начале прошлой декады после выступления Перикла Экклесия отменила закон, по которому поэтам запрещалось выводить в стихах стратегов, архонтов, членов Буле, судей и других конкретных людей. Первый раз Перикл попросил Экклесию отменить закон, который был уже принят. Это тот самый закон, который через стратега Фукидида предложила ты.

— Да, — посуровела Аспасия, — это тот самый закон. То-то они теперь разгуляются, я говорю о поэтах, о Кратине, Гермиппе и других. Не нужны сикофанты, довольно и поэтов, чтобы оклеветать честных людей. Отменив этот закон, Перикл убьёт многих. Когда обвиняли Анаксагора, самыми убедительными доказательствами его вины были стихи поэтов, и Протагора обвиняли с помощью поэтов, и моим обвинителем был поэт Гермипп, сочинивший обо мне много гадостей. Поэтов следовало бы изгонять из государства, где правит не разум, а безмозглая толпа, падкая на сплетни и клевету. Ну да не об этом речь. Речь о том, что Перикл отменил закон, который предложила я. Он не хочет, чтобы в его государстве были не его, а чьи-либо законы, тем более мои.

— Это печальная весть? — пригорюнился Лисикл.

— Конечно, печальная. А нет ли добрых вестей?

— Нет.

— Зачем же ты приехал?

— Чтобы повидать тебя и спросить, не надо ли чего.

— Надо. Нужны хорошие вести из Афин. Впрочем, не знаю, какие вести могли бы обрадовать меня. Нет, ничего не надо: ни вестей, ни чего-либо другого.

— А, вспомнил! — хлопнул себя по лбу Лисикл. — Но это случилось так давно, ещё в конце первой декады, что я уже и забыл. Вот что тебя обрадует: по суду остракизма из Афин изгнали Фукидида, вождя олигархов.

— Да?! — удивилась Аспасия. — И кто же настоял на том, чтобы Экклесия назначила суд остракизма?

— Да всё твой же Перикл. О, он метал громы и молнии, как разъярённый Зевс. Он обвинил Фукидида в том, что тот хочет отнять власть у народа. Народ ему, как всегда, поверил и набросал кучу черепков против Фукидида. Олигарха выставили из города в тот же день. Говорят, что он подался в Лакедемон. Это тебя радует? — спросил Лисикл.

— Прежде — обрадовало бы, а теперь — нет. Теперь мне всё равно. Я больше не участвую в афинских делах. Вот, катаюсь по окрестностям, гуляю с сыном, собираю полевые цветы — их так много, что я едва ли знаю названия десяти из них. Да и здешние люди их никогда не называют. Приходится самой придумывать названия...

— Будешь ли ты меня ещё учить? — прервал Аспасию вопросом Лисикл.

— Буду, — ответила Аспасия, чем несказанно обрадовала Лисикла: её ответ означал, что она не покинет Аттику и, может быть, вскоре вернётся в Афины — это было главным и самым радостным для Лисикла в ответе Аспасии.

— Тогда дай мне задание, — попросил Лисикл, — задай урок.

— Хорошо. Вот тебе задание: напиши защитительную речь для Фидия, как если бы ему пришлось защищать себя от обвинения в хищении золота и слоновой кости при создании скульптуры Афины Парфенос.

— Против него будет выдвинуто такое обвинение?

— Не знаю. Но такие сплетни уже появились. Появился дым, будет и огонь. А ты напиши речь так, будто такое обвинение против него уже выдвинуто. Да видел ли ты Фидия? — спросила Аспасия. — Идут ли работы на Акрополе?

— Видел. Идут. И Софокла видел. Он, правда, не здоровается со мной, словно не узнает меня. Говорят, что Софокл попросил Совет освободить его от должности казначея и собирается в Дельфы.

— Зачем?

— Может быть, за оракулом. А ещё я видел Сократа на Агоре. Он там спорил о чём-то с заезжим софистом, которого... забыл, как звали этого софиста, то ли Горгий, то ли ещё как-то. Теперь мы не собираемся, не пируем, не спорим, все разбрелись кто куда. Вернулась бы ты в Афины, Аспасия, собрала бы нас снова — вот был бы праздник! Без тебя нет никаких праздников. Очень нужно, чтобы ты вернулась ещё и потому, что некоторые из нас скоро уедут: я, Сократ, Алкивиад, Перикл, Геродот.

— Куда? — удивилась Аспасия и вдруг почувствовала, как сильно заколотилось в груди сердце — предчувствие беды.

— Я, Сократ, Алкивиад и Перикл — в Потидею, что на Халкидике, Геродот — в Вавилон.

— Зачем? Зачем вам плыть в Потидею? — Сердце колотилось, не унимаясь. — Что случилось?

— Коринф и Македония склонили Потидею к выходу из Афинского союза, она отказалась платить форос и выполнять требования Афин. Перикл отправляет в Потидею флот из тридцати кораблей и тысячи гоплитов, меня, Сократа и Алкивиада в том числе... И сам возглавит поход. Геродот едет в Вавилон...

— О Геродоте — потом. Когда отправляется флот в Потидею?

— Через три дня. Так что я не напишу речь в защиту Фидия, не успею. Я приехал проститься. И спросить: не хочешь ли ты сама проститься с Сократом, Алкивиадом и с Периклом, конечно?

— С Периклом? — переспросила Аспасия.

— Да, с Периклом. Он не может приехать, он всё время на ногах, с утра до ночи, занят. Ты ведь не знаешь, что произошло. О Потидее я тебе сказал, но до Потидеи было другое — едва не началась война со Спартой. А может быть, и началась. Я не знаю. Одни говорят, что началась, другие, что ещё не началась, но обязательно начнётся. Виной всему Керкира и Коринф. У Перикла нет времени даже для сна — такая опасность нависла над нами. Опасность того, что греки станут воевать с греками, пока не уничтожат себя в этой войне. Есть страшные предсказания. И всё это случилось за то время, пока тебя не было в Афинах, пока ты здесь... А здесь так спокойно, так хорошо.

— Ладно, остальное доскажешь мне в дороге, — сказала Аспасия. — Я поеду с тобою в Афины. Вот только предупрежу кормилицу и служанок. Они останутся с сыном здесь, а я отправлюсь с тобой...

Месяц назад у Сиботских островов, что возле Керкиры, произошло морское сражение, о котором стратег Фукидид сказал, что оно было величайшим из всех, какие когда-либо происходили между эллинами: в битве сошлись сто пятьдесят пелопоннесских кораблей и сто десять кораблей керкирян. В этой битве участвовали также десять афинских триер под командованием Лакедемона, сына Кимона.

Керкиру основал Коринф, но уже вскоре после основания Керкира перестала повиноваться Коринфу, разгромила коринфский флот, который был послан, чтобы наказать и вернуть Керкиру, и стала самостоятельной. Она очень разбогатела, построила для своей защиты мощный флот, который по численности уступал только афинскому. И стала вредить Коринфу, где только появлялась возможность. Коринф попытался ещё раз вернуть себе Керкиру, но неудачно — флот Коринфа снова был разбит керкирянами. Тогда Коринф обратился за помощью к своим союзникам, к Пелопоннесу прежде всего, собрал сто пятьдесят триер и направил к Керкире. Поняв, что обречена, Керкира обратилась за помощью к Афинам, к Периклу, обещая в ответ на поддержку вступить в Афинский союз — до этого Керкира ни к каким союзам не примыкала — и, таким образом, в случае войны Афин со Спартой, присоединить к афинскому флоту свой флот, равного которому не будет в мире. О том, что Афины в скором времени вступят в войну со Спартой, керкиряне не сомневались.

После долгих колебаний Перикл, опасаясь вызвать войну со Спартой, решил всё же оказать Керкире помощь, если на неё будет совершено открытое нападение, и послал с этой целью в Ионическое море для защиты Керкиры десять кораблей под командованием Лакедемона, сына Кимона.

Сражение у Сиботских островов было кровавым, но безрезультатным — победа никому не досталась: Коринфу не удалось покорить Керкиру, Керкире не удалось полностью уничтожить коринфский флот и обезопасить себя на будущее. Об одном лишь можно было сказать с уверенностью: неприязнь между Афинами и Пелопоннесским союзом, в который входил Коринф, давний соперник Афин на суше и на море, заметно возросла.

Афины давно с завистью смотрели на Коринф, у которого, как сказал некогда Фемистокл, есть всё для счастья: богатство и могущество. Богатство Коринфу принесли торговля и колонии, могущество — опора на Пелопоннес. Уже Гомер называл Коринф великим и богатым. Раньше Афин Коринф стал республикой, освободившись от тиранов, раньше Афин основал свои многочисленные колонии во всех концах света — в Сицилии, Этолии, Акарнании, Эпире, Иллирии, — раньше Афин понял, кто его настоящий враг. Настоящим и опасным врагом Коринфа, как, впрочем, и всего Пелопоннесского союза, возглавляемого Спартой, были Афины, жаждущие превосходства во всём и над всеми, в том числе над Коринфом, и над Спартой. Равновесие между Пелопоннесским и Афинским союзом было очень шатким и непременно должно было нарушиться, что и сделали Афины.

Аспасия сказала Периклу:

— Война со Спартой неизбежна. И победит в этой войне тот, кто начнёт её первым, заранее подготовившись к ней. Мы должны начать войну первыми. И победить. Иначе мы погибнем.

Никто толком не знает, как происходит примирение между людьми. Афиняне называют примирение амнистией, то есть забвением. И хотя знают, что полного забвения не бывает, после объявления амнистии примирение всё-таки наступает. Люди не забывают — они и вообще-то ничего не забывают, — что вызвало вражду между ними, какие обиды они нанесли друг другу. Скорее забывается доброе, чем злое. Но, приказав себе забыть всё плохое, они отходят душой, перестают кипеть взаимной ненавистью и жаждой мести, прощают противников и подают им руку для примирения. Примирению способствует также общая беда, общие опасения, общая тревога, предстоящая разлука, которая может оказаться вечной, как смерть.

Они плакали, обнимая друг друга, каждый винил себя и каждый благодарил судьбу за то, что они снова вместе.

— Ты простила меня? — спросил Перикл.

— Ты простил меня? — в свою очередь спросила Аспасия.

Не отвечая друг другу, они целовались. Да и следовало ли отвечать на такие вопросы? Конечно же они простили друг друга.

— Ты правильно поступаешь, — сказала Периклу Аспасия. — Следует проучить Потидею: нельзя безнаказанно выходить из Афинского союза, подавая дурной пример другим. Пока союз будет расширяться и крепнуть, он будет жить. Всякое же ослабление союза подобно смерти: наши враги будут питаться его отвалившимися кусками и доберутся до нас. И царя Пердикку, этого неотёсанного македонца, следует проучить, присоединить к нашему союзу другие города Халкидики. И сделать так, чтоб неповадно было Коринфу посылать ежегодно в Потидею своего эпидемиурга. Всякие связи Потидеи с Коринфом надо обрубить раз и навсегда.

— Коринф — союзник Пелопоннеса, — напомнил Аспасии Перикл. — Как бы Пелопоннес вместе с Коринфом не бросился на помощь Потидее. Да и Пердикка тоже.

— Потом займёмся Пелопоннесом и Коринфом.

— Тебе бы стать стратегом, — засмеялся Перикл. — Весь мир лежал бы у твоих ног.

— Запомни: или весь мир у наших ног, или мы окажемся перед ним на коленях.

Лучше было бы не напоминать Периклу о том, как он стоял на коленях перед судьями на Ареопаге. Перикл мгновенно посуровел и отстранился от Аспасии.

— Ты говоришь о том, в чём пытались убедить афинян аристократы из партии Фукидида, — сказал Перикл. — Они кричат на каждой Экклесии, что война — благо, что она принесёт нам новые богатства, новые земли и всеобщее благополучие.

— Сторонники Фукидида снова подняли голову? Изгнание вождя их не испугало?

— Нет.

— Если потеряем Потидею, они осмелеют ещё больше.

— Не потеряем, — уверенно сказал Перикл. — Но надо торопиться. Тысяча гоплитов и тридцать кораблей уже готовы к походу. Мы разрушим крепостные стены Потидеи и возьмём заложников. Другим городам Халкидики пригрозим тем же, а Пердикку загоним в его логово.

Она не провожала Перикла в Пирей: ей не хотелось лишний раз напоминать о себе афинянам и тем самым давать им повод для пересудов о ней и о Перикле. Никакая тень не должна сейчас ложиться на Перикла — впереди трудный поход, битва за Потидею и победа, которая так нужна. Аспасия осталась дома, простившись с Периклом у ворот, а на следующий день вернулась в Ахарну, к сыну, решив, что там ей будет легче дожидаться возвращения мужа.

Перикл был прав: следовало торопиться с походом на Потидею. И он торопился. Но Потидея всё же опередила его, сделала то, чего Перикл опасался: за несколько дней до прибытия афинского флота в Халкидику она успела заручиться военной поддержкой Коринфа, Спарты и городов Халкидики. Две тысячи добровольцев и наёмников из Пелопоннеса и Коринфа и тысяча добровольцев из соседних городов поджидали афинян у Потидеи. Потидея отвергла все требования Перикла — не разрушила крепостные стены, которыми была обращена к морю, не выдала заложников, объявила о выходе из Афинского союза и приготовилась к обороне. Перикл не решился на штурм, запросил ещё сорок кораблей и две тысячи гоплитов, дождался их прибытия, организовал осаду Потидеи и вернулся в Афины: в городе стало неспокойно, пошли разговоры о скором нападении Спарты, о большой войне, которая должна вот-вот начаться. Разговоры были не напрасными: Спарта стала бряцать оружием.

...Едва вернувшись домой, Перикл послал в Ахарны за женой. Аспасия поспешила приехать, оставив, как и в прошлый раз, Перикла-младшего на кормилицу и своих служанок, иначе слишком долгими были бы сборы. Примчалась налегке, кинулась в объятия мужа. Ночь прошла в любовных ласках и разговорах. Ласки были страстными, разговоры — тревожными: Коринф, Мегары и десятки послов из союзных Спарте городов, собравшихся в Лакедемоне, требуют, чтобы Пелопоннес пошёл войной на Афины. Перикл узнал об этом, ещё будучи в Потидее.

— Что будешь делать? — спрашивала Аспасия. — Будешь готовиться к войне?

— Я пошлю в Мегары, в Коринф и в Спарту глашатаев.

— Зачем? Ты хочешь вступить с ними в переговоры? Или объявить войну?

— Вступить в переговоры.

— Коринф тебя ненавидит. Мегары оскорблены твоей псефизмой, твоим запретом торговать с Афинами, хотя заслужили большего наказания, помогая нашим врагам. Я слышала, что они претендуют на часть священной земли в Элевсине. Переговоры с Коринфом и Мегарами ни к чему не приведут, мы лишь потеряем время. Война же со Спартой неизбежна. Ты знаешь: неизбежна. Не ищи других путей победить. Что неизбежно, то случится. Победить Спарту мы можем только в войне.

— Я пошлю глашатая. Я знаю, что война неизбежна, но я не хочу начинать её первым, быть зачинщиком и виновником войны эллинов с эллинами. Это будет братоубийственная бойня — позор всей Эллады.

На следующий день Перикл отправил в Мегару стратега Антемокрита, поручив ему в переговорах с мегарянами найти путь к примирению. Мегарцы не пустили Антемокрита в город и убили его. Узнав об этом, афиняне тотчас же созвали Народное собрание и по предложению Харина, друга, изгнанного из Афин Фукидида, приняли постановление, по которому мегаряне отныне и навсегда объявлялись врагами Афин. «Наша вражда с коварными мегарянами, — говорилось в этом постановлении, — отныне будет продолжаться вечно, без перемирия и без переговоров. Каждый мегарянин, вступивший на землю Аттики, подлежит смертной казни. Афинские стратеги, принося присягу, должны отныне прибавлять к ней клятву, что они по два раза в год будут вторгаться в Мегариду и разрушать её!»

На этой же Экклесии было решено похоронить Антемокрита с почестями на кладбище у Триасийских ворот. Ещё до похорон Антемокрита в Афины примчался глашатай из Мегар, который сообщил Совету, что мегаряне непричастны к убийству Антемокрита, что сделали это бандиты, промышляющие грабежами, и просил прислать в Мегары другого посла в сопровождении вооружённой охраны. Совет не поверил мегарскому глашатаю, вручил ему постановление Экклесии и выдворил из города. Через два дня из Мегар прибыл новый глашатай в сопровождении двух послов из Спарты с просьбой отменить постановление Экклесии по Мегарам и начать переговоры о примирении. Два обстоятельства способствовали тому, что Перикл отказался созывать Народное собрание для рассмотрения просьбы мегарян и спартанцев: накануне Перикл узнал, что в Спарте на совещании с союзными послами царь Архидам принял решение потребовать от афинян, чтобы те очистили свой город от скверны, которая всё ещё гневит богов и побуждает их настраивать афинян против других эллинских городов, война с которыми станет наказанием для афинян и несчастьем для остального эллинского мира. Эта скверна, или миазма, как понимал Перикл и все, кто знал о ней, существовала в Афинах в лице самого Перикла. Очищение Афин от миазмы означало изгнание Перикла из Афин.

Поразила же скверна Перикла следующим образом. Некто Килон, победитель тридцать пятой Олимпиады и очень знатный человек, запросил перед состязанием дельфийский оракул. Пифия изрекла ему прорицание, истолкованное таким образом, что во время Диасий, праздника Зевса, который отмечается в начале анфестериона, он овладеет афинским Акрополем. Это время наступило как раз во время Олимпийских игр, когда Килон стал победителем, он тут же собрал большой вооружённый отряд — ему помог мегарский тиран Феаген, на дочери которого он был женат, — и двинулся на Афины. Килон без труда захватил Акрополь и объявил себя тираном. Афиняне воспротивились этому и осадили Акрополь. Килон и его приверженцы стали страдать от голода и жажды. Килон не вынес этих мучений и тайно покинул Акрополь, бросив своих соратников на произвол судьбы. Те собрались у алтаря в святилище Афины и стали молить богиню о защите. Видя, что Килоновы друзья могут умереть в святилище и тем осквернить его, афиняне предложили им выйти из храма, пообещав не причинять вреда. Но как только они покинули святилище, горожане набросились на них и стали убивать. Нескольким приверженцам Килона при этом удалось убежать и укрыться неподалёку от храма Афины в святилище Евменид. Но разъярённые убийствами афиняне ворвались туда и добили остальных, осквернив святилище. С той поры они стали считаться нечестивцами и были изгнаны из города. Но некоторые из них со временем вернулись. Перикл — потомок этих осквернителей и святотатцев по материнской линии: предком его матери Агаристы был афинский архонт Алкмеонид Мегакл, который участвовал в убийстве людей Килона в святилище Евменид.

Архидаму очень хотелось избавиться от Перикла до начала войны.

Вторая причина, по которой Перикл не стал созывать Экклесию для рассмотрения просьбы мегарян и спартанцев, заключалась в том, что накануне приезда послов мегарцы похитили двух молодых служанок Аспасии из имения в Ахарне в отместку за то, что афинские молодые люди во время одной из пирушек в Мегарах похитили девку Симефу, танцовщицу и гетеру.

Перикл обиделся на пелопоннесцев за требование об очищении города от скверны, Аспасия обиделась на мегарян за похищение служанок. Обида Аспасии конечно же прибавилась к обиде Перикла.

Он сказал послам Спарты и Мегар:

— Есть закон, по которому я не могу созывать Экклесию для отмены её же постановлений. Этот закон написан на доске. Кто уничтожит эту доску, тот совершит преступление против Афин.

— А ты не уничтожай доску, — посоветовал ему один из пелопоннесских послов. — Ты только переверни её: ведь нет закона, запрещающего это.

— Твои слова остроумны, — ответил послу Перикл, — но не более того.

Экклесия была созвана через три дня, когда мегарских и пелопоннесских послов в Афинах уже не было. Она приняла ответ дарю Архидаму на его требование об очищении Афин от скверны — афиняне решили потребовать от пелопоннесцев, чтобы те очистились от скверны сами: у пелопоннесцев тоже были грехи, связанные с умерщвлением людей в святилищах, — и выслушали речь коринфского посла в Спарте, запись которой была тайно доставлена в Афины. Коринфский посол произнёс её на собрании пелопоннесских союзников в присутствии царя Архидама. Коринфянин старался уговорить всех проголосовать за войну с Афинами. Там были такие слова: «Союзники, выбирайте не мир, а войну, в которой мы непременно победим, ибо на нашей стороне численное превосходство и военный опыт, мы склоним к восстанию афинских союзников и этим лишим Афины всех доходов, дельфийский бог изрёк нам свой оракул и обещал своё заступничество, вся Эллада на нашей стороне».

Заканчивалась же речь коринфянина словами: «Нет сомнения, что Афины, ставшие тираном Эллады, одинаково угрожают всем: одни города уже во власти Афин, над другими они замышляют установить своё господство. Поэтому давайте немедленно выступим против этого города и поставим его на место, чтобы впредь не только самим жить в безопасности, но и освободить порабощённых ныне эллинов!»

Пелопоннесское собрание послов союзных городов после речи коринфянина проголосовало за войну.

Речь коринфянина на Экклесии прочитал эпистат. Сразу после этого к Камню бросились несколько ораторов. Одни из них были за немедленное объявление войны Спарте, другие за отмену мегарской псефизмы и за мир. Последним на Камень поднялся Перикл.

— Я держусь, афиняне, такого мнения, что не следует уступать пелопоннесцам, хотя и знаю, что люди с большим воодушевлением принимают решение воевать, чем на деле вести войну, и меняют своё настроение с переменой военного счастья. Но я и теперь вижу, что должен вам посоветовать то же или почти то же, что и ранее, и считаю справедливым, что те из вас, кто согласится с общим решением, поддержат его, даже если нас постигнет неудача, а в случае успеха не припишут его своей проницательности. Ведь исход событий так же нельзя предвидеть, как проникнуть в человеческие мысли. Поэтому мы и непредвиденные бедствия обычно приписываем случайности.

Афиняне не поняли из этих слов, что предлагает им Перикл, а потому молчали. Когда же он сделал паузу, кто-то крикнул:

— Говори яснее! И короче!

— Хорошо, — ответил на выкрик Перикл. — Скажу яснее и короче. Лакедемоняне уже давно открыто замышляют против нас недоброе, а теперь — особенно. Хотя они согласились улаживать взаимные притязания третейским судом и признали, что обе стороны должны сохранять свои владения, но сами никогда не обращались к третейскому суду и не принимали наших предложений передать спор в суд. Они предпочитали решать споры силой оружия, нежели путём переговоров. И вот ныне они выступают не с жалобами, как прежде, а с повелениями. Действительно, они приказывают нам снять осаду Потидеи, признать независимость Эгины и отменить мегарское постановление. И наконец, требуют признать независимость эллинов, распустить Афинский союз и отказаться от всех колоний! Они хотят уничтожить нас без войны, афиняне, силою только одних требований! «Выполняйте наши приказы, — говорят они, — и тогда войны не будет». И вот я говорю: если мы решительно отвергнем требования лакедемонян, то докажем, что с нами следует обращаться как с равными.

— Говори же, война или нет! — прокричал прежний голос. Теперь Перикл увидел, кому он принадлежал: это был горбун из Пирея, охранявший склады с пшеницей. — Объявляй войну! — потребовал горбун.

— Обдумайте, афиняне, желаете ли вы идти на уступки лакедемонянам и таким образом избежать войны, — продолжал Перикл, — или мы будем вести войну.

— Будем вести войну! — закричала Экклесия на разные голоса. — Объявляй войну, Перикл!

— Мне думается, — сказал Перикл, — что война лучше, чем идти на уступки из страха войны. Война, афиняне, война! Вопрос лишь в том, кто победит в этой войне?

— Мы победим! — закричала Экклесия.

— Победа зависит от силы, а сила — от наличия средств, афиняне. Мы не слабее пелопоннесцев. Вот из чего я заключаю. Пелопоннесцы — земледельцы и живут трудами своими от урожая до урожая. Денег у них нет, ни в частных руках, ни в казне. Поэтому на долгую войну, да ещё в чужой стране, они никогда не решатся. У них нет кораблей. Они не могут отправиться в долгий поход по суше, так как им нельзя надолго оставить своё хозяйство, которое только и кормит пелопоннесцев. К тому же союз Лакедемона с другими городами непрочен, потому что у них нет единой союзной власти. Но главное — у пелопоннесцев нет денег на ведение долгой войны в чужой стране. Конечно, Лакедемон попытается захватить сокровища Олимпии и Дельф и постарается высоким жалованьем переманить на свою сторону наших наёмных солдат и моряков. Но мы наберём необходимую армию среди наших граждан. У нас есть и другие преимущества, афиняне! Если пелопоннесцы пойдут на нас по суше, то мы нападём на них с моря, и тогда опустошение даже части Пелопоннеса будет для них гибельным: у них не останется другой земли, тогда как мы, даже потеряв Аттику, будем располагать землёю на островах и на материке. Мы должны быть готовы к тому, что нам однажды придётся покинуть свои земли, ограничиться обороной города и не вступать в порыве гнева в бой с далеко превосходящими сухопутными силами пелопоннесцев. Мы будем бить их с моря и у стен Афин!

— Что ты говоришь?! Что ты говоришь?! — послышались гневные голоса со всех сторон. — Бросить наши имения?! Наши земли? Ты рассуждаешь как трус!

Друзья Перикла были правы. Они предвидели такую реакцию Экклесии и просили его не говорить о планах отступления, сдачи всех земель пелопоннесцам, об отказе от прямых столкновений с пелопоннесцами на суше, о долгой войне на море и у стен осаждённых врагами Афин, о войне, в которой афиняне победят пелопоннесцев, как предполагал Перикл, измором. Друзья и вообще-то были против такой стратегии. Стратег Фукидид сказал Периклу, когда он изложил ему свой план войны с Пелопоннесом:

— Ты хочешь предложить афинянам стать трусами и спрятаться от пелопоннесцев за стенами города, бросив все земли, которые нас кормят, на разграбление врагам. Не предлагай этого афинянам. Ты боишься, что пелопоннесцы разобьют нас в открытом бою на суше. Я допускаю, что на суше они сильнее нас. Они отважны и не боятся смерти. Их к тому же много. Не дай же им собраться. Нанеси удар первым! Давай вторгнемся на Пелопоннес и разобьём их. Или встретим их на марше, если успеем. Высадим десант в тыл, на Истм, и ударим в лоб. Не предлагай афинянам стратегию трусов даже в том случае, если она действительно принесёт нам мучительную победу.

Перикл ответил Фукидиду, что предложит афинянам то, что считает нужным. Обиделся на резкие слова, которые тот сказал ему. А ещё более на те, которые не сказал, но мог бы сказать, на те, что следовали за сказанными, как тень следует за человеком, — на слова о том, что он, очевидно, стареет, теряет силы и отвагу, что тяжкий груз опыта делает его робким, что он не видит в нём прежнего Перикла, отважного и молодого. Аспасия поддержала стратега Фукидида.

Перикл ушёл из дому, не простившись с Аспасией, не поцеловав её на прощание. Он обиделся. И считал, что прав он, а не Фукидид и Аспасия: отвага не должна предшествовать расчётам, отвага должна быть следствием всесторонних расчётов. Только тогда она чего-нибудь стоит. Безрассудная же храбрость не стоит ничего.

Собрание продолжало кричать всё яростнее. И слово «трус» было в этих криках самым частым...

— Если мы даже победим пелопоннесцев в открытом бою, — напряг голос Перикл, — и отбросим их за Истм, то ведь это ненадолго. Они соберут новые силы и снова бросятся на нас. При этом наши потери даже в случае победы будут большими, чем потери пелопоннесцев: они умеют воевать!

И в этих боях мы истощим силы быстрее, чем пелопоннесцы. А если мы потерпим неудачу, то погибнем! Кроме того, против нас восстанут наши союзники, которых мы сегодня удерживаем силой оружия, в чём мы должны признаться себе. Поэтому... Поэтому, афиняне, нам не следует жалеть о жилищах и полях, когда мы укроемся за неприступными стенами города. Надо думать о нас самих! Ведь вещи существуют для людей, а не люди для них. Если бы я мог надеяться убедить вас в этом, то предложил бы добровольно покинуть нашу землю и самим опустошить её, чтобы доказать пелопоннесцам, что из-за разорения земли вы не покоритесь. Но мы ещё вернёмся к этому разговору, когда дело действительно дойдёт до войны. — Ему пришлось долго ждать, прежде чем эпистат успокоил Экклесию: все поняли, что он предлагает не начинать войны с Пелопоннесом, чему одни радовались, а другие по-прежнему противились, осыпая Перикла оскорбительными словами. — А теперь, — предложил Перикл, — давайте проголосуем за такое постановление: мы отменяем мегарскую псефизму, открываем мегарцам наш рынок и гавани, если лакедемоняне также перестанут изгонять нас, афинян, и наших союзников из своих городов и гаваней; мы признаем независимость наших союзников, если лакедемоняне также предоставят своим городам управляться по их собственному усмотрению, а не только по произволу лакедемонян. Войны мы не начнём, но в случае нападения станем защищаться. Это справедливый и достойный нашего города ответ, афиняне!

Все поняли, что Перикл закончил речь, и теперь молчали, ожидая, когда эпистат объявит голосование. И были в некотором недоумении, видя, что Перикл не уходит с трибуны.

— Что стоишь? — спросили его из передних рядов. — Всё сказал — и уходи.

— Я не всё сказал. Думал, скажу после голосования, но теперь вижу, что лучше сделать это сейчас. Вот что я хотел добавить к сказанному, афиняне: война неизбежна. И чем охотнее мы примем вызов, тем менее яростным будет нападение врагов. Помните, что там, где величайшие опасности, там и величайшие почести для города и для каждого отдельного гражданина. Наши отцы выдержали натиск персов — хотя и начали войну, не обладая столь великими средствами, как мы, и им даже пришлось бросить всё своё имущество, переправившись на Саламин. И тем, что предки возвысили нашу державу до её теперешнего величия, они обязаны более своей мудрости, чем слепому счастью или безрассудной отваге, и более своей моральной стойкости, чем материальной силе. Мы должны быть достойны их и всеми силами противостоять врагам, с тем чтобы передать потомству нашу державу не менее великой и могущественной.

Экклесия долго шумела, но когда эпистат спросил, каково же будет её постановление, — то ли, какое предложил Перикл, или другое, предложенное иными ораторами, Экклесия криками и аплодисментами одобрила предложение Перикла.

В эту ночь Перикл не пришёл домой, проведя её в Толосе со стратегами за обсуждением предстоящих действий. Было решено немедленно приступить к снаряжению флота и укреплению гарнизонов в городах союзников. Софокл сообщил стратегам о состоянии казны, поскольку, как сказал Перикл, казна важнее всего для военного успеха. Софокл сказал, что сумма союзнической дани по-прежнему составляет шестьсот талантов в год, а прочие доходы равны четырёмстам талантам в год; на Акрополе в Парфеноне хранится шесть тысяч талантов серебра в чеканной монете, общая же сумма денег в афинской казне равна десяти тысячам талантов, хотя часть этих средств уже определена на строительство Пропилей, Парфенона, Одеона, Телестериона в Элевсине и на осаду Потидеи.

— Кроме того, — добавил Софокл к общему удовольствию стратегов, — в казне на Акрополе хранится нечеканное золото и серебро и всякая священная утварь, драгоценные предметы из индийской добычи на сумму в пятьсот талантов. Есть также сокровища в других святилищах — около восьмисот талантов. На статуе богини Афины — золотое облачение. Его стоимость — сорок талантов.

— Сколько предстоит потратить на Пропилеи, на Потидею, на Телестерион в Элевсине, на Одеон? — спросил Софокла Перикл.

— На строительство Пропилей — две тысячи талантов, во столько же обошлась уже осада Потидеи, Одеон стоит также две тысячи талантов, Телестерион в Элевсине — тысячу.

— Это дорого, — сказал стратег Фукидид. — Надо остановить строительство.

— Останавливать нечего, — ответил Фукидиду Софокл. — Строительство уже завершено. Афина в Парфеноне, в Одеоне готовятся к состязанию музыканты, паломничество в Телестерион можно начинать хоть завтра, Пропилеи освящены. И деньги израсходованы. Казна оплачивает сейчас только осаду Потидеи и строительство боевых кораблей.

— Стало быть, в казне десять тысяч талантов за вычетом этих расходов? — уточнил Фукидид.

— Да, за вычетом, — ответил Софокл.

— Денег достаточно, — заключил эту часть обсуждения Перикл, — чтобы продержаться, изматывая силы Пелопоннеса, и год, и два, и три. К тому же мы будем увеличивать наш флот: сейчас у нас на плаву триста триер. Армия, за вычетом той, что находится под Потидеей, насчитывает тринадцать тысяч гоплитов — это в Афинах. Пять тысяч гоплитов в гарнизонах союзных городов и в пограничных крепостях. Наши городские стены уже завтра будут охранять шестнадцать тысяч бойцов ополчения. У нас тысяча двести всадников и тысяча восемьсот лучников. Из всего этого следует вывод, что никогда пелопоннесцам не взять Афины, а с прилегающих к Афинам земель мы должны вывезти всё ценное — всё имущество с полей, запасы зерна и овощей, домашнюю утварь. Овец и вьючных животных надо переправить на Эвбею и на другие соседние острова. Для людей мы найдём место в городе, потеснимся. Их приютят родственники, друзья, знакомые, мы предоставим в их распоряжение гимнасии и палестры, храмовые постройки и всё, что окажется пригодным для жилья. Думаю, что нам хватит терпения на несколько месяцев — дольше война не продлится.

— Она ещё и не началась, — заметил Фукидид.

— Но непременно начнётся, — ответил Перикл.

Он вернулся домой только к вечеру и узнал новость — из-под Потидеи вернулся Алкивиад, раненный в одной из стычек. Вместе с ним вернулся Сократ, который не только сопровождал Алкивиада из Халкидики домой, но и, о чём рассказал Алкивиад, спас его в том бою, когда он был ранен, — Сократ, прокладывая себе путь мечом, вынес Алкивиада с поля боя, где отряд афинян попал в окружение.

— По этому случаю я позвала друзей, — сказала Периклу Аспасия. — Надо отпраздновать возвращение Алкивиада и подвиг Сократа. О решении Экклесии и о твоей речи мне рассказал уже Лисикл, — добавила она. — Пелопоннесцы не примут твоё предложение и начнут открытую подготовку к войне.

— Мы — тоже, — ответил Перикл коротко, дав этим понять Аспасии, что не желает продолжать разговор на эту тему.

— Я думаю, что пелопоннесцы нападут на нас уже следующей весной, — продолжила Аспасия, словно не заметила протестующий тон Перикла. — Так что у нас в запасе девять месяцев.

— Тем лучше.

— Мы могли бы начать войну уже через месяц — я прикинула...

— Вот и начинай, — не скрывая раздражения, ответил Перикл.

— Ты хочешь сказать, что не моё это дело? — спросила Аспасия.

— Да, не твоё!

— Меня судят, меня поэты высмеивают в стихах, обо мне сплетничают все Афины, будто я держу тебя под каблуком, против меня готовят новые козни твои враги — и я всё это должна терпеть, не смея высказать тебе своё мнение?

— Я знаю твоё мнение, — сказал Перикл. — Но я не намерен к нему прислушиваться. Стратег я, а не ты.

— Это мне известно. Мне известно также и то, что я твоя жена, которая думает о твоей безопасности и чести, а также о безопасности и будущем нашего сына, Перикла-младшего.

Перикл на это ничего не сказал.

— Ты будешь на вечеринке в честь возвращения Алкивиада? — спросила его Аспасия.

— Кто придёт? — в свою очередь спросил Перикл.

— Алкивиад, конечно, — Аспасия стала загибать пальцы на руке, — Сократ, Фидий, Мнесикл, Софокл, Калликрат, стратег Фукидид, Гиппократ, Геродот, который вернулся из Фурий. — Теперь она загибала уже пальцы на другой руке.

— Лисикл, — подсказал Перикл, усмехнувшись.

— Да, Лисикл. Тебе это не нравится?

— Мне это не нравится, — подтвердил Перикл.

— Почему? Потому что он молод, красив и берёт у меня уроки?

— Да.

— Молодость пройдёт, красота увянет, а хороший оратор и друг останется. Он нам понадобится. Как Сократ, как Фидий, как Геродот и Гиппократ, как Софокл...

— Ладно, я приду на вечеринку, — ответил со вздохом Перикл. — Но при этом я хотел бы, чтобы вопросы, связанные с предстоящей войной, не обсуждались.

— Хорошо, я остановлю всякого, кто попытается заговорить о войне, — пообещала Аспасия.

За долгие месяцы, что он провёл под Потидеей на Халкидике, Сократ так стосковался по друзьям, по Аспасии и по её дому, что пришёл первым, не дождавшись назначенного часа, когда в экседре, обращённой к саду, где были уже поставлены ложа и столы для гостей, ещё никого не было, кроме Эвангела, который давал указания слугам, что и куда поставить, что и куда положить.

— Говорят, что на Халкидике так холодно, что там лежит, не тая, снег, а ты будто бы простоял на этом снегу босым несколько часов, пока тебе не раздобыли обувь, которую ты потерял, убегая от врагов, — сказал Сократу Эвангел, посмеиваясь, — с Сократом он мог так шутить и потому, что знал его давно, и потому, что был слугой Перикла, самого великого человека в Афинах, и потому, что был богаче Сократа во много раз, хотя являлся всего лишь слугой, и просто потому, что любил Сократа, который, кажется, питал к нему такие же чувства.

— Да, — ответил Сократ, присаживаясь на ложе, которое указал ему Эвангел. — Стоял на снегу. Несколько часов. На посту. Но не потому, что у меня не было обуви. А потому что много выпил, был очень горяч от выпитого, не чувствовал холода, снег подо мной растаял, как от горящих углей, шипел, а про обувь я забыл всё из-за того же вина. Вино спасает от холода, — сказал Сократ. — Избавляет от простуды.

— И, кажется, от ума, — добавил Эвангел.

— А ты налей мне вина, проверим, — предложил Эвангелу Сократ. — Поставим такой эксперимент. А то мне скучно от моего ума: все серьёзные и серьёзные мысли, скучные, а хочется лёгких и весёлых.

Эвангел налил чашу вина и подал её Сократу.

— Не стоило так рано приходить, — сказал он Сократу. — До назначенного времени ещё целый час.

— Скажи это кому-нибудь другому, — ответил Сократ.

— Кому?

— А вот этому человеку, — указал он на появившегося Лисикла.

— А, этому! — махнул рукой Эвангел. — Этот и не уходил. Едва рассветёт, как он уже здесь. И целый день торчит, будто тут живёт.

— Здравствуй, Сократ, — сказал Лисикл, усаживаясь рядом с Сократом и похлопав его по плечу. — Рад тебя видеть живым и здоровым.

— Здоровым я буду, когда выпью это вино, — ответил Сократ, поднося чашу к губам. — Не отвлекай меня, — попросил он и жадно выпил вино.

— Так пьют под Потидеей? — спросил с насмешкой Лисикл.

— Так пьют под хорошую закуску, — ответил Сократ и потянулся за яблоком — фрукты, орехи и сыр уже были на столиках.

— Сейчас тебе расхочется закусывать, — сказал Лисикл. — Сейчас я сообщу тебе такую новость, которая посильнее всякой закуски и всякого вина.

— Боги покинули Олимп и поселились во дворе твоего дома? Только эта новость могла бы заменить мне чашу вина, да и то лишь одну. Говори, что у тебя там за новость?

— Фидия арестовали, — ответил Лисикл. — Менон написал на него жалобу архонтам, обвинил его в краже золота, которое отпускалось ему из казны для одеяния Афины, и в святотатстве: он сделал лицо Афины похожим на лицо Аспасии, а на щите богини изобразил себя и Перикла. Жалоба Менона выставлена в портике архонта-царя, я видел её собственными глазами. Если не веришь мне, пойди и посмотри.

— Ты сказал уже об этом Аспасии? — спросил Сократ, кладя яблоко обратно в деревянное блюдо. — А Перикл знает?

— Я боюсь сказать об этом Аспасии: кто первым сообщает дурную весть, того перестают любить. Перикл, наверное, тоже не знает. Но и ему я не скажу об этом: он и без того смотрит на меня косо.

— Менон — это кто? Тот самый, что был помощником Фидия?

— Тот самый, — утвердительно покивал головой Лисикл. — Так что пирушки сегодня, наверное, не будет, а жаль — давно не собирались.

Пришёл Софокл, заглянул в экседру, увидел Сократа и Лисикла, сказал:

— Пойду мыть ноги. Целый день сегодня ходил по разным святилищам, проверял сокровищницы — получил такое поручение от стратегов. Ноги черны от пыли и гудят.

— О чём же они гудят? Не о том ли, что арестовали Фидия? — спросил Лисикл: не решаясь сообщить эту новость Аспасии и Периклу, он готов был поделиться ею не только со всяким встречным, но и с каждым придорожным камнем. Софоклу он рассказал об аресте Фидия и жалобе Менона едва ли не с радостью.

— Арестован?! Что он совершил?

— Менон обвинил его перед архонтами в краже золота, которое ты ему отпускал на облачение Афины Парфенос!

— Вздор! — сказал Софокл. — Всё облачение Афины — съёмное. Его всегда можно снять и взвесить.

— Я тоже так сказал, когда прочёл жалобу Менона в портике царя. Но там были большие знатоки дела, которые сказали, что Фидий мог украсть золото, подмешав в то, что ты отпустил ему из казны, всякие добавки — медь, олово, всякие камни и соли. При плавке. Когда он добивался, чтобы золото было разных цветов и оттенков. Ведь делал же он это — переплавлял, правда? Как в одно вино добавляют другое, в дорогое — дешёвое. Иногда же просто воду добавляют. Ты понял, Софокл?

— А если допустить, что я отпускал ему золото уже с добавками? Какое я ему отпускал, такое он и плавил, и ковал, делая из него облачение для богини. Никто не докажет, что было не так.

— Придётся раздевать нашу богиню и взвешивать её одежды — это первое. Придётся доказывать, что золото не подменено сплавами — это второе. А камни! — хлопнул себя по лбу Лисикл. — Совсем забыл про драгоценные камни! Говорят, что он и камни раздавал всяким красоткам. — При этих словах Лисикл испуганно огляделся, подумав, должно быть, о том, что его могла услышать неожиданно вошедшая Аспасия, одна из красоток, о которых он сказал, но тут же успокоился, увидев, что страх его был напрасным — Аспасии в экседре не было, — и продолжил: — И слоновую кость придётся взвешивать, и серебро, и медь, и красное дерево, и жемчуга... А чтобы всё это снять с богини и взвесить, нужно постановление Экклесии. Все Афины скоро узнают, что Фидий — вор. Но и это не всё. — Лисикл причмокнул от удовольствия, какое ему доставлял этот рассказ про жалобу на Фидия. — Менон обвинил Фидия ещё и в кощунстве! На щите Афины — лица самого Фидия и Перикла, а лицо богини — это лицо, — Лисикл перешёл на шёпот, — это лицо Аспасии!

— Ты как будто радуешься всему этому? — спросил Софокл, насупившись. — Прямо пляшешь от радости.

— Ты что? Я волнуюсь. Такое для всех несчастье, — начал было оправдываться Лисикл, но тут в дверях, ведущих из гинекея в экседру, появилась в сопровождении служанок Аспасия.

— Какое несчастье? — спросила она, услышав последнее слово Лисикла. — Ну, Лисикл! Какое несчастье?

Лисикл побледнел и прижал ладонь ко рту: получалось так, что всё-таки он должен будет сообщить Аспасии дурную весть. Он с мольбой посмотрел на Сократа, затем на Софокла, которые могли бы ему сейчас помочь — ответить на вопрос Аспасии вместо него. Выручил его Сократ. Правда, рассказывая Аспасии о жалобе Менона, он не забыл сказать о том, что услышал о ней от Лисикла.

Выслушав Сократа, Аспасия повернулась и молча ушла. Служанки последовали за ней, как цыплята за наседкой.

— Что теперь будет? — спросил Лисикл, переводя взгляд с Софокла на Сократа и обратно. — Вечеринка не состоится? Ах, я мог бы промолчать, а никто другой, возможно, о жалобе ещё не слышал — я говорю о гостях.

— Позднее раскаяние подобно кашлю после неприличного извержения звука из нижней части тела, как говорил Эзоп, — сказал Лисиклу Сократ.

Аспасия вечеринку не отменила. Сказала, когда были наполнены чаши после возлияния богам:

— Фидий не одобрил бы, когда б мы разошлись, не испив вина, в печали. Завтра друзья навестят его и продолжат этот пир вместе с ним в тюрьме. Там не так удобно пировать, как здесь, но вино от этого не испортится.

Едва были осушены чаши за счастливое возвращение Алкивиада, за его спасение от верной гибели на поле боя и за спасителя его Сократа, как в экседре появился Перикл вместе с Эврипидом, трагедийным поэтом, который с некоторых пор стал состязаться с Софоклом. «Алкестиду» Эврипида несколько лет назад поставил Перикл — был хорегом этой драмы, в которой рассказывалось о том, как Алкестида, жена фессалийского царя Адмета, пожертвовала собой ради спасения мужа и была вырвана из рук Танатоса, демона смерти, Гераклом, которого восхитила любовь Алкестиды к Адмету. Эврипид, человек богатый и знатный, жил на Саламине и посещал Афины редко, но при этом непременно встречался с Периклом, считая его своим другом.

— Вот Эврипид, великий поэт, — сказал Перикл, представляя саламинца, хотя все знали его и видели в театре не одну его тетралогию.

Эврипид остался с Периклом, хотя Софокл звал его к себе, а Сократ, чьё ложе находилось рядом с ложем Софокла, готов был уступить Эврипиду своё место и перебраться к Алкивиаду, в компанию молодых людей.

Все ждали, что скажет Перикл, но он отказался от своего права произнести тост в собственном доме, заявив, что очень устал и хочет, прежде чем сказать что-либо, освежить свои мысли вином.

— Вот и Эврипид утверждает, — сказал он, извиняясь, — что лёгкие мысли всплывают в вине на поверхность, а тяжёлые в нём тонут. Утоплю тяжёлые и печальные, дам всплыть лёгким и радостным — тогда поговорим! Что ты скажешь, Аспасия? — передал он жене право на тост.

Аспасия была в красном, но при слабом освещении лампионов, которые к тому же стояли далеко от ложа Аспасии, её одежды казались почти чёрными, а лицо светилось как луна. Сверкнули камни на браслетах и ожерелье — Аспасия встала, поправила рукой искусно сделанную высокую причёску, украшенную булавками с самоцветами, и сказала:

— Геродот рассказал мне о древнем египетском обычае: во время пира хозяин время от времени напоминает гостям о смерти, которая неминуема, и тем как бы призывает их веселиться с новой энергией, пока все они живы. Я правильно всё рассказала? — обратилась Аспасия к Геродоту.

— Правильно, — подтвердил тот.

— И вот я тоже хочу, чтобы мы веселились, радуясь тому, что ещё живы, но помня о том, что это не вечно. Давайте напомним себе о краткости бытия, поговорив о неизбежности смерти и о том, что для нас эта неизбежная смерть.

— Не слишком ли печальным будет разговор? — заметил Перикл.

— Тем сладостнее покажется нам вино, — ответила Аспасия. — Смотрите, вот уже Фидию отказано сегодня в праве веселиться вместе с нами, хотя это ещё не смерть, а только тюрьма, а завтра не придёт на наш пир кто-то другой, затем третий, четвёртый... Это тем более неизбежно, что впереди — война, страдания и гибель многих людей, среди которых можем оказаться и мы.

Перикл неодобрительно взглянул на Аспасию, но она продолжала:

— Война войной, но есть ещё одно, что удручает не менее войны: впереди у каждого из нас старость и то неизбежное, что приходит вместе с нею. Я знаю, что мудрецы не любят говорить об этом, а женщины — и думать боятся. Приятнее и слаще беседовать о любви, о красоте, об истине, о высоких наслаждениях мудрости и искусства. Таким беседам мы посвятили уже много ночей. Но сегодня давайте поговорим о смерти и посмотрим, к чему нас это приведёт. Вот Геродот, вот Продик, вот Эврипид, там Софокл и Сократ, вот Лисикл, вот Гиппократ, Калликрат, Мнесикл. Там наши молодые люди. Славный стратег Фукидид дремлет, а Полигнот уже крепко спит. Но сон — это не смерть. Смерть лишь подобна сну. Не так ли, Эврипид? И жизнь подобна сну. Коль жизнь и смерть подобны третьему, то не сходны ли они между собой, Сократ? Что родиться, что умереть — одно и то же, Продик? Так говорят твои герои, Эврипид, великий наш саламинец. А юная фессалийка Алкестида, идя на добровольную смерть, признается, что нет ничего более приятного, чем жизнь. Что ты думаешь об этом сам, Эврипид? Осуши чашу и ответь.

Вместе с Эврипидом осушили свои чаши и другие гости — никто не пропустил удобный случай сделать это.

— Цену жизни человек узнает в час смерти, — сказал Эврипид, ставя чашу на стол. — А цену смерти не знает никто из живых.

Эврипид замолчал, задумавшись. Кравчий наполнил его чашу вином, Эврипид взял её и выпил — всё это машинально, без тоста, продолжая о чём-то сосредоточенно думать.

— Ты всё же продолжи свою мысль, Эврипид, — прервала его задумчивость Аспасия.

— Да, да, — словно пробудившись, откликнулся на её слова Эврипид. — Конечно. Если бы я был Сизифом, убежавшим из Аида, я смог бы рассказать вам, что такое смерть после жизни или жизнь после смерти. А поскольку я ещё не был в Аиде, то придерживаюсь об этом предмете тех же мыслей, что и Ахилл у Гомера, который сказал, что лучше быть живым и служить подёнщиком у бедного пекаря, чем быть царём в стране мёртвых. Думаю, что и вы все разделяете это мнение, иначе зачем же мы оплакиваем мёртвых, если смерть лучше жизни. И почему боги отказались от смерти, отдав её людям? Хотя в преданиях бытует и этот взгляд на смерть. Говорят же, что братья Агемед и Трифоний, построившие храм Аполлона в Дельфах, попросили у бога плату за свой труд, и тот пообещал им, что они получат её через восемь дней. На восьмой день... братья тихо и безболезненно умерли. Здесь смерть — награда за труды. Своим любимцам боги даруют смерть в молодости. Так было, кажется, с сыновьями жрицы Кадиппы в храме Геры Аргосской, о чём написал наш славный друг Геродот. — Эврипид указал рукой на Геродота, который наслаждался зажаренным дроздом, похрустывая его тонкими косточками. — Но вот что удерживает меня от ужасного вывода, — продолжал медлительный саламинец, — если смерть есть подарок богов своим любимцам, то почему же они сами, как я уже сказал ранее, отказались от неё? Если смерть есть благо, конец земных страданий и начало лучшей жизни, то любая смерть, отчего бы она ни приключилась, не является, таким образом, наказанием, а убийца, лишивший другого человека жизни, не может быть назван преступником, но скорее — благодетелем. И почему бы нам всем, зная об этом, не покончить жизнь самоубийством? Почему мы медлим? Почему цепляемся за эту жизнь? Ведь впереди, как сказала несравненная и ныне печальная Аспасия, война, страдания и гибель людей, неизбежная старость и мучительная смерть. Мы можем избрать для себя лёгкую и быструю. Зачем наш отважный Сократ спас нашего бесстрашного Алкивиада? Законы Афин запрещают убивать, осуждают самоубийц, преследуют того, кто не защитил товарища в бою от смерти. Мудры ли наши законы?

— Не следует связывать истину и законы государства, — сказал в ответ на вопрос Эврипида Продик. — Не следует связывать их таким образом, что, если законы противоречат истине, то они глупы, или отметать истину по той лишь причине, что она противоречит законам. Законы пишутся для пользы государства, раз уж оно существует. Но полезность законов и государства преходяща. А истина — вечна. Государству полезна жизнь граждан, а не трупы. А что полезно душе? Эврипид сказал, что когда бы мы, подобно Сизифу, побывали в Аиде и вернулись оттуда, мы знали бы, что есть смерть! Но мы там не бывали. Свидетельства же других людей, сохранённые в преданиях, противоречивы. Словом, у нас нет ни личного опыта, ни достоверных свидетельств других людей. И потому мы ничего не знаем о предмете нашего спора. Как сказал наш незабвенный Протагор: и предмет тёмен, и жизнь наша коротка. Не так ли, Эврипид?

— Ты меня правильно понял, — скорее похвалил за понятливость, чем просто ответил Продику Эврипид. — Ты ничего не добавил к тому, что сказал я. У тебя нет личного опыта, ты не был в царстве мёртвых, в Аиде, свидетельства преданий не являются для тебя основательными... Так не прекратить ли нам этот спор? — обратился Эврипид к Аспасии. — Ведь и другие, думаю, станут говорит о том же, о чём уже сказал я и Продик. Стоит ли толочь воду в ступе?

— Давай так и поступим, Аспасия, прекратим эту беседу, — поддержал Эврипида Лисикл.

— Нет! — крикнул Продик. — Спор только начинается. Не позволяй Лисиклу вмешиваться в него. Но выпить, прервавшись на минуту, конечно, следует.

— Лисикл не будет больше вмешиваться в спор, — приказала Лисиклу Аспасия. — Продолжим беседу о смерти после того, как выпьем за жизнь.

Лисикл первый стал пить вино так, что слышали все гости — большими и звучными глотками, как пьют воду запалившиеся лошади.

— Я продолжаю, — сказал Продик, указывая пальцем в сторону Лисикла. — Ибо, как утверждают древние, есть начало, середина и конец всего сущего. Бог приводит в исполнение свои благие замыслы, но не все поспевают за ним. И потому за богом всегда идёт правосудие. Оно мстит тем, кто отстаёт от бога. Кто хочет быть счастливым, тот не должен отставать от бога, но следовать за ним смиренно и во всём исполнять его законы — делать всё в свой час и на своём месте. Если же кто-то из-за своей надменности безмерно кичится своим богатством, — Продик снова ткнул пальцем в сторону Лисикла, — будто он сам себе бог, тот остаётся без бога, служит своим прихотям и дурным наклонностям, вносит в нашу жизнь смятение и творит зло. Разрушить и уничтожить то, что не создано тобой, можно лишь по знаку или приказанию бога. Тогда ни бог не покарает тебя, ни общество. Иначе же ты преступник, тебя никто не защитит. Доверимся богам и всё узнаем. Так соединяются или разъединяются воля бога, истина и законы государства.

— Продика, кажется, так напугала участь его друга Протагора, что он теперь через слово вспоминает о богах, — сказал Сократ. — Не о бессмертных богах речь, дорогой Продик, а о смертных людях.

— Но следует как можно чаще говорить о богах, чтобы они видели нашу любовь к ним, нашу проницательность, наше желание познать с их помощью истину и утвердить на земле справедливость.

— Пусть так, — не стал перечить Продику Эврипид. — Твоё дело — лобызайся с богами. Но скажи мне, Продик, чем смерть по прихоти злодея хуже смерти по воле бога?

Если не хуже, то злодея казнить нельзя. А если всё же его казнят, то, значит, не за само преступление, не за убийство, а за то, что он совершил его не по воле бога. Если же смерть от руки злодея всё же хуже смерти, дарованной богом, то, стало быть, смерть смерти рознь и нам следует страшиться её в любом случае, так как мы не знаем, по чьей воле она пришла, хорошая эта смерть или плохая.

Кто-то из молодых друзей Алкивиада прокричал:

— Смерть от руки злодея болезненна, тогда как смерть по воле бога приходит во сне!

— Нет! — возразил Продик. — Смерть от выпитого яда, поднесённого злодеем, наступает тоже без мук. Не здесь различие. Различие в том, что одну душу бог ожидает, а другая прилетает к нему неожиданно, когда у бога другие дела на очереди. Нежданная душа, как нежданный гость, доставляет неудобство и себе и хозяину, хотя в конце концов всё образуется, — махнул рукой Продик. — Смерть смерти равна.

— Значит, Продик, мы казним злодеев не за сами преступления, а за нарушение божественного порядка? Так? — спросил Эврипид.

— Так, — ответил Продик.

— А когда мы казним злодеев, то не нарушаем ли мы тем самым божественный порядок? Разве, назначая казнь злодею, мы ждём божественных знаков или приказаний?

— Это право, Эврипид, нам дано в законах государства.

— Прекрасно! Стало быть, мы убиваем злодеев по воле богов. То есть злодеи умирают смертью, дарованной богами. Смертью, которой боги награждают своих любимцев. И вот получается, мой мудрый Продик, что все злодеи — любимцы богов. Остаётся лишь добавить к этому, что они совершают преступления по воле богов. Смерть смерти равна. Нет преступников. Всё свершается по воле богов.

Перикл шумно вздохнул и сказал:

— Надо выпить, друзья. Хочется выпить после такого спора. За всеобщую благодать. Мы справились с задачей, которую поставила перед нами Аспасия: оттеним сладость вина горечью смерти. Но вот что странно: мы вели беседу так, будто намереваемся кого-то убить и оправдать убийство. Это странно. Убийца — любимец богов...

Продик, как ты мог привести нас к такому выводу? Как ты мог такое сказать? И зачем?

— Я этого не говорил, — ответил Продик, пьяно улыбаясь. — Это всё великий саламинец...

— Он этого не говорил, — заступился за Продика Сократ. — К тому же и быть такого не может, чтобы злодеи были любимцами богов. Если боги и даруют злодеям смерть через законы государства, то не для того, чтобы принять злодейскую душу в объятия, а для того, чтобы ввергнуть её в Тартар. Тех, чья жизнь была осквернена злодеяниями, Эринии ведут через Тартар в обитель нечестивцев, где Данаиды бесконечно черпают воду и наполняют ею бездонный сосуд в наказание за убийство своих мужей, где Сизиф безысходно катит в гору свой камень. Там они, облизываемые дикими зверями и обжигаемые пламенем, мучимые всевозможными истязаниями, терпят вечную кару.

Продик при этих словах Сократа вдруг начал рыдать и повалился лицом в подушку, вызвав у присутствовавших весёлый смех.

— Выпьем друзья! — предложил Перикл.

Все дружно выпили.

Сократ продолжал:

— Те, кому в жизни сопутствовал добрый гений, поселяются в обители благочестивых душ, где в изобилии созревают всевозможные плоды, где текут чистые воды и узорные луга распускаются многоцветьем душистых трав, где слышны беседы философов, где в театрах ставят сочинения поэтов, где постоянно звучит музыка и устраиваются славные пиршества, где беспримерна беспечальность и жизнь полна наслаждений. Там нет ни резких морозов, ни палящего зноя, но струится здоровый и мягкий воздух, перемешанный с нежными солнечными лучами. Гесиод называл это место Островами Блаженных, а Гомер — Елисейскими полями.

— А я назвала бы это место Афинами, — сказала Аспасия, хлопая в ладоши.

— Ты ведь не сам всё это видел, Сократ? — спросил Эврипид.

— Не сам. То, что я сказал — лишь отзвуки речей Продика. Первое из этого — про Тартар — куплено за полдрахмы: Тартар, думаю, большего не стоит. Другое куплено за драхму — благоухающие Елисейские поля. Я думаю, что и Продик почерпнул эти сведения не из личного опыта, так как ни в Тартаре, ни на Островах Блаженных он не был, а у Гесиода, Гомера и Пиндара. Они же, в свою очередь, получили их от ещё более древних авторов. И оттого, что мы их теперь повторяем, они не становятся ни истинными, ни ложными. Кто-то когда-то сказал — вот и вся их цена. Более достойно повторять за мудрецами древности другое: я знаю лишь то, что ничего не знаю. Да и что может прельстить нас на Островах Блаженных или испугать в Тартаре сверх того, чем прельщает и пугает нас жизнь?

— Вот в этом ты прав, Сократ, — сказал Софокл. — Нынешнее наше пиршество вполне сравнимо с тем, какое обещано нам богами на Островах Блаженных. А земные наши муки так сходны с муками в чёрных безднах Тартара. Но! Но после смерти мы попадём либо в Тартар, либо на Острова Блаженных. А здесь, на земле, нам всё дано одновременно. И, значит, жизнь лучше, чем смерть. Но насколько же она лучше, друзья, если нет на самом деле ни Тартара, ни Островов Блаженных, если смерть — ничто. Ничто против всего — зло. Смерть против жизни — зло. Жизнь — благо. За жизнь, друзья! — поднял он свою чашу.

— За жизнь! — закричали друзья Алкивиада да и сам Алкивиад тоже: им явно надоел этот спор мудрецов.

Когда чаши возвратились на столики к кратерам, из которых кравчие черпали вино и тотчас наполняли им опустевшие чаши для нового тоста, Геродот сказал:

— Что станется с нами после смерти, узнаем после смерти. Там у нас будет для этого много времени: ведь жизнь, говорят, даётся нам на время, а смерть — навсегда.

Перикл сказал, что вынужден оставить гостей, так как уже в первом часу дня, с рассветом, намерен отправиться в Пирей, чтобы лично осмотреть Длинные стены, проверить, всё ли там оборудовано для обороны, надёжно ли охраняются пирейские укрепления и как идёт подготовка флота к предстоящему нападению на прибрежные города Пелопоннеса.

— Война обязывает меня быть при деле, а дело требует сил, — сказал он, уходя.

Вместе с ним, пообещав вскоре вернуться, ушла и Аспасия, приказав флейтистам и приглашённым танцовщицам развлекать гостей. Она отсутствовала не менее часа. Это время ушло на разговор с Периклом. Они говорили о Фидии.

— Мне всё это очень надоело в твоём государстве, — сказала Аспасия Периклу. — Опять по милости мерзавцев нам станут публично перемывать косточки. Аспасия — шлюха, Аспасия принимала дорогие подарки от Фидия, который присвоил часть отпущенного ему золота и драгоценных камней, она позировала ему при создании Афины Парфенос, у богини теперь лицо шлюхи, безбожницы и воровки. И ты в этой же компании — покрываешь вора, лезешь со своим лицом на священный щит богини, желая увековечить себя столь недостойным образом, вместо того чтобы стереть с лица земли ненавистную Спарту и тем прославить себя... Если страсти раскалятся, продолжением суда над Фидием станет Экклесия, где твои враги постараются, к радости Спарты, покончить с тобой. И со мной, конечно. Какая судьба будет ждать тогда нашего сына?

Хорошо, что Аспасия напомнила ему о сыне, о том, что она мать, а он — отец, потому что с некоторых пор он перестал видеть в ней жену, мать его сына — эта женщина представала перед ним лишь как соратник с жёсткими и не всегда выполнимыми требованиями. Они как бы поделили между собой две роли: ему досталась роль демократа, вождя народа, а ей — роль тирана, самовластного деспота. Иногда, впрочем, они менялись ролями, а порой даже вспоминали, что он — мужчина, а она — женщина, но ненадолго и без всяких видимых последствий. Иногда же ему казалось, что они — одно, один ум, одно сердце, одна душа. И это одно клокочет в самом себе и разрывается на части.

— Нельзя допустить, чтобы состоялся суд над Фидием, — сказала Аспасия в том же тоне, в каком начала разговор: жёстко и не желая слышать какие-либо возражения. — Я уверена: если суд состоится — мы будем уничтожены. Вместе с твоим государством, где каждая сволочь может уничтожить вождя.

Он молчал, вперив взгляд в темноту ночи, — они стояли на выходящем во двор балконе спальни. И когда понял, что она сказала всё, что хотела, спросил:

— Что ты предлагаешь? Как мы можем отменить суд над Фидием?

— Доказать, что Фидий невиновен: по решению Экклесии раздеть Афину, взвесить всё её золотое одеяние, пересчитать драгоценные камни и всё, что на ней есть, сверить это с тем, что было выдано Фидию из казны и ткнуть Менона носом в лживость его мерзкого доноса, оштрафовав его на огромную сумму, а то и изгнав из Афин за подлую клевету. Это первый способ. — Аспасия перевела дух: она говорила быстро и нервничала, её прекрасные ноздри вздрагивали, а губы кривились от напряжения.

— А второй? — спросил Перикл.

— Первый способ хорош, но он потребует много времени, и результат его непредсказуем: а вдруг да окажется, что золота на Афине меньше, и так далее.

— Ты не веришь в невиновность Фидия?

— Я верю в невиновность Фидия, но не верю в честность тех, кто будет взвешивать золото и считать камни. Второй способ: Фидий должен исчезнуть до суда — уехать, уплыть, убежать. Словом, исчезнуть. Нужно немедленно устроить ему побег из тюрьмы, проломить стены, перебить стражу — всё равно как, только бы он исчез. В конце концов, можно всех подкупить. В твоём государстве это очень надёжный способ. Если Фидий не согласится на побег, увести его силой, как это мы сделали с Анаксагором.

— Я помню, — сказал Перикл. — Что ты хочешь предложить ещё?

— Ещё: надо немедленно начать войну со Спартой, поднять всех, кто может ходить и держать в руках оружие, этих архонтов, присяжных — всех. Пусть идут воевать. Хватит заседать и тратить на это народные деньги. Все на войну. Некому будет судить. Да и не до судебных разбирательств, когда идёт война. Военное положение — никаких собраний, заседаний, совещаний. У тебя чрезвычайные полномочия, ты один решаешь всё. В том числе и судьбу Фидия. И судьбу этого мерзавца Менона. Вот что ты можешь сделать. Для себя, для меня и для Афин.

— Для Афин, для тебя и для себя, — поправил Аспасию Перикл. Она на это его замечание не ответила.

— Два первых шага я предприму уже завтра: потребую созвать Экклесию по делу Фидия — для решения о снятии одежд со статуи — и подумаю о бегстве Фидия, поговорю с ним и с нужными людьми. Хотя второе меня удручает, и я предпочёл бы не делать это. Я верю, что Фидий невиновен.

— А третий способ? Он тоже для тебя приемлем? — спросила Аспасия.

— Он за пределами моих возможностей, — ответил Перикл.

— А зря. Он самый быстрый и самый надёжный. И в другом отношении правильный: надо немедленно разгромить Спарту. Немедленно. И ты станешь полновластным властителем Афин, где все будут трепетать перед тобой и исполнять твою волю.

— Мы уже говорили об этом.

— Да, говорили, — вздохнула, согласившись, Аспасия. — Я вернусь к гостям. Спокойной ночи.

— Не могу пожелать тебе того же: вы будете пировать до рассвета?

— Не стану же я устраивать всем постели, а возвращаться домой в темноте никто не захочет. Поневоле придётся пировать до утра.

— Тогда хорошего тебе веселья, — сказал Перикл, хотел взять Аспасию за руку, но она резко повернулась и ушла.

Был ещё четвёртый способ предотвратить суд над Фидием и, стало быть, над ней, над Аспасией, и над Периклом. О нём, сами того не зная, весь вечер толковали гости. Этот способ — смерть. Смерть решает все проблемы не только того, кто умирает, но при этом и проблемы многих других. Для безгрешных смерть — подарок богов, избавление от невзгод жизни, прямой путь на Острова Блаженных, путь к жизни после смерти, к жизни вечной и приятной в прекрасной стране Кроноса и Радаманта, где обитают герои, праведники и все благочестивые люди. Правда, находясь там, уже ничего нельзя сделать для людей, оставшихся по эту сторону смерти, на бренной земле. Но самим уходом за грань смерти можно сделать для людей многое. Не каждому дано умереть с пользой для других. И для себя: ибо подвиг — верный шаг к бессмертию. А потому, видя, что судьба даёт тебе шанс совершить подвиг — умереть с пользой для людей и для себя, воспользуйся им, призови на помощь разум, мужество, благородство, пожертвуй собой ради блага друзей и любимых, ради отечества, ради собственного бессмертия, наконец, соверши подвиг духа, обрадуй Зевса, творца твоего, своим совершенством. Иные думают, что подвиг — это когда в руках разящий меч, когда хлещет вражеская кровь, когда ты бросаешься в огонь или в ледяную воду, чтобы спасти человека, когда ты убиваешь кинжалом тирана, насильника или предателя... Тихая и невидимая смерть тоже может быть подвигом. И тот, кто поможет тебе умереть, — не друг ли тебе, не добрый ли посланец богов, не рука ли судьбы?

Кто причиняет зло Периклу, тот причиняет зло Афинам и, может быть, всей Элладе. Суд над Фидием, несомненно, задуман с тем, чтобы нанести удар стратегу, коварный удар и, быть может, смертельный. Всё, что делал Фидий, он делал по плану и при поддержке Перикла. Все враги и завистники Фидия — это прежде всего враги и завистники Перикла. Сколько их? Любовь афинян переменчива и не всегда сопровождается мыслями о собственной пользе: афиняне могут любить и тех, кто приносит им очевидный вред, и ненавидеть тех, кто приносит добро. Это заметил уже Фемистокл, герой и благодетель афинян, которого они, разлюбив безрассудно, изгнали из города. Фемистокл сказал, покидая город: «Почему вы, афиняне, устаёте получать добро от одних и тех же людей?» Говорят, будто он, произнося эти слова, горько заплакал... Когда Менон сидел на площади и обращался к афинянам с мольбой позволить ему безнаказанно сделать донос на Фидия, афиняне благосклонно выслушивали его и давали ему советы, как лучше написать эту бумагу, чтобы архонты поверили ему и привлекли Фидия к суду. А следовало бы изгнать Менона с позором из Афин как подлого клеветника, потому что Фидий — это олицетворение самих Афин, а Менон — жалкий каменотёс, злобный завистник, продажная тварь. Менон родился на каком-то острове, названия которого никто не помнит, а предки Фидия были слеплены богами из афинской земли. Его отец был скульптором, но Фидий превзошёл отца в искусстве ваяния, как и должно поступать детям по отношению к родителям — превосходить их во всём лучшем.

«О боги, даруйте это умение моему сыну Периклу-младшему», — коротко помолилась Аспасия.

Первую золотую статую Афины Фидий сделал, когда ему было двадцать лет. Она стоит в храме Афины на Паллене, на полуострове в Халкидике, где недавно был ранен Алкивиад, вблизи Потидеи. Затем, когда Фидию было тридцать, он сделал скульптурную группу для подарка Дельфийскому храму от афинян в память о Марафонской битве, искусно изваяв Афину, Аполлона, героя Марафонской битвы Мильтиада, Тесея, Кодра, Эрехтея, Кекропса, Пандиона, Леоса, Антиоха, Эгея и Анама — героев-эпонимов афинских племён. Небольшая мраморная копия этой скульптурной группы стоит в мастерской Фидия на Акрополе. Под руками Фидия получили земную жизнь в золоте, слоновой кости, в бронзе и мраморе изваяния Афины Арейи — она стоит в платейском храме богини Афродиты Урании — для святилища богини любви в Афинах, бронзового Аполлона и Гермеса Пронаоса в Фивах, амазонки Эфесской.

Для украшения Парфенона, — к этой работе Фидия привлёк ещё Кимон, — Фидий сделал так много, что впору было бы поставить прижизненный памятник ему самому. Обогнувши мыс Сунион, мореплаватели видят гребень шлема и сверкающее на солнце остриё копья величественной Афины Промах ос на Акрополе.

Статуя Афины Парфенос перенесена в храм совсем недавно. Перенесена по частям, сначала каркас, затем золотое одеяние и пластины слоновой кости, из которых сделаны лицо, шея и обнажённые руки богини. Из слоновой кости вырезана также голова медузы на груди Афины. В глазницах Афины — драгоценные камни, горящие голубым небесным огнём, «как твои глаза, прекрасная милетянка», говорил Аспасии Фидий.

Он отлил из бронзы Афину Лемносскую — её заказали ему колонисты Лемноса и подарили Афинам. Она менее величественна, чем Афина Парфенос, но более нежна и прекрасна. «Она такая, — говорил Аспасии Фидий, — какой я увидел тебя впервые, когда тебе было шестнадцать».

Фидий велик. Он соединил в себе самое лучшее, чем может только обладать афинянин и художник. Его работам не было и нет равных. Бронза, перелившись в его статую, становится более ценной, чем золото, а золото не имеет цены. Что касается драгоценных камней — то они как осколки божественных звёзд, мрамор — как нежная кожа младенца. Мужчины и старцы, эфебы, метэки и молодые девушки на его фризах — такие, каких он видел в жизни, это настоящие афиняне и афинянки, лица которых камень пронесёт сквозь времена, чтоб поражать их живостью и красотой будущие поколения. Этим будущим поколениям конечно же захочется увидеть лицо Перикла и лицо Фидия, которые запечатлёны на щите Афины. И, может быть, её лицо, лицо Аспасии...

То, что сделано Фидием из мрамора, бронзы, слоновой кости, драгоценных камней и золота — подвиг художника. Теперь ему судьба дала возможность совершить ещё и подвиг гражданина — сохранить для Афин Перикла, первого человека во всей Элладе. Это тем более необходимо сделать, что впереди небывалая война. Будь Фидий воином на поле битвы, когда бы Периклу, вождю Афин грозила гибель, он, несомненно, бросился бы на врагов, чтобы защитить Перикла и, если потребуется, погибнуть, защищая его. Гибель грозит Периклу и сейчас. И никто не сможет защитить его лучше, чем Фидий... Смерть как подвиг во имя спасения Перикла и Афин. Кто сможет внушить Фидию эту мысль? Кто рискнёт подступиться к нему с этой мыслью? Кто скажет ему: «Цена твоей смерти, Фидий, это цена жизни Перикла и спасения Афин».

Сама она, пожалуй, смогла бы сказать об этом Фидию, забыв о том, что боги — выдумка, что нет Островов Блаженных, нет Бессмертия после смерти, что человек не повторяется ни на небе, ни на земле, что жизнь его коротка, единична и не имеет цены. Ничего нельзя покупать жизнью отдельного человека — ни благо другого человека, ни благо города, ни благо народа, но сам человек может по доброй воле сделать это, пожертвовав на алтарь отечества, на алтарь дружбы и любви свою жизнь... Не по чьему-то внушению, но сам. Стало быть, и разговор этот с ним затевать нельзя — преступно. Преступно для того, кто понимает это. А тому, кто не понимает, такой разговор вообще доверить нельзя — коль он ничего не понимает, то и внушить ничего не может. Но вот что он может — поднести Фидию яд в чаше с вином, не ведая о яде. Или зная о нём? Что лучше? И для кого лучше? Для Фидия — всё равно. Для подносящего чашу с ядом знать о яде — хуже, чем не знать. Для пославшего к Фидию человека с ядовитым вином равно плохо и равно хорошо, потому что он совершает преступление, виня себя в этом...

Аспасия вернулась в экседру к своему ложу и была встречена общим ликованием.

Лисикл, этот выскочка, тут же предложил тост:

— За Аспасию, которая светит нам и согревает нас, словно солнце! — сказал Лисикл, вскочив на ноги при появлении Аспасии. Его дружно поддержали все гости, кроме Геродота, потому что Геродот сам хотел произнести тост в честь Аспасии, но опоздал из-за этого выскочки Лисикла.

— Подойди ко мне, — позвала Лисикла Аспасия. — Ты предложил тост, ты и чокнись со мной.

Лисикл бросился к ней, расплёскивая из кружки вино.

— И оставайся здесь, при мне, — сказала Лисиклу Аспасия. — Прежде всего я хочу похвалить вино, которое ты принёс для этого пира, — оно такое тёмное, такое сладкое и густое. И кое-что предложить тебе, дать тебе возможность оказать мне услугу, какую может оказать мне только верный и близкий друг.

— О! — воскликнул Лисикл, опускаясь перед ложем Аспасии на колени. — Я счастлив. Я счастлив!

— Подари и нам такое счастье, — сказал Геродот. — Прикоснись своей золотой чашей к нашим глиняным, — попросил он, обводя рукой всех гостей. — Спустись к нам, богиня!

Аспасия обошла всех гостей, каждому сказала доброе слово, каждому дала отпить глоток вина из своей золотой чаши. Потом, возвратясь к своему ложу, сказала, обращаясь ко всем:

— Мы встретим восход солнца здесь, чтобы Аполлон увидел, как мы счастливы, когда вместе!

Экклесия, собравшаяся через три дня, не смогла принять решения о взвешивании одеяний Афины Парфенос — другим постановлением Экклесии, принятым в те дни, когда статую богини переносили из мастерской Фидия в Парфенон, было запрещено снимать с неё одеяние чаще, чем один раз в четыре года, накануне Великих Панафиней, когда оно должно было подвергаться чистке и всякого рода исправлениям по настоянию служителей храма. Одеяние Афины разрешалось снимать также в случае беды, когда Афинам могло бы понадобиться золото богини. До Великих Панафиней оставалось ещё два года, никакой нужды в золоте город, благодарение богам, пока не испытывал. К тому же разобрать статую мог только сам Фидий или обученный им для этой работы человек. Фидий находился в тюрьме, а человека, который мог бы заменить его, он не успел ещё обучить.

— Значит, первый способ предотвратить суд над Фидием не осуществим, — сказала Периклу Аспасия, когда тот вернулся с Пникса. — Остаётся испробовать второй — устроить Фидию побег из тюрьмы.

— Есть ещё надежда, что Ареопаг сможет принять решение о взвешивании одеяния Афины тайно, не оповещая о том народ, для установления размеров хищения, а не для того, чтобы убедиться в невиновности Фидия.

— Если я правильно поняла, Ареопаг, прежде чем принять решение о тайном взвешивании одеяния Афины, должен убедиться в виновности Фидия, в том, что он похитил часть золота.

— Да, ты правильно меня поняла, — подтвердил Перикл. — Сначала он должен убедиться в том, что хищение было, а уж потом путём взвешивания установить размер хищения. Короче, Ареопаг примет такое решение только после суда над Фидием, если он будет признан виновным в хищении.

— Перикл, тебе не стыдно, что в твоём государстве существуют столь неразумные законы? — начала злиться Аспасия. — Как же можно установить виновность Фидия, не взвесив одеяние Афины? Каким способом?

— Для этого существуют свидетели, — ответил Перикл.

— Да ведь надо верить не словам свидетелей, а фактам, Перикл?

— И словам свидетелей. Факты не всегда очевидны, а порой их нельзя проверить!

— Ты создал плохое государство!

— Не я, а народ. Все законы принимает Народное собрание.

— Всё глупо, всё! — повысила голос Аспасия. — Народ не может принять решения в отмену своего решения, хотя такие случаи были: вспомни закон о запрете поэтам вставлять в свои сочинения живых людей... Ареопаг не может принять решения в оправдание человека, а только для установления меры его вины...

— Завтра я навещу Фидия, — сказал, чтобы прервать этот тяжёлый разговор, Перикл. — Я велел договориться со стражей, тайно договориться, чтобы не было разговоров о том, что Перикл навещал Фидия в тюрьме.

— Это хорошо. Никто не должен знать, что ты был у Фидия. Иначе все станут утверждать, что ты его сообщник и тайно договаривался с ним о чём-то. Но лучше не ходи к нему. Да, не ходи. Пусть пойдут другие. С кем ты собираешься навестить Фидия?

— С Софоклом и Сократом. Софокл — мудр, а Сократ — мудрее, — вспомнил он с иронической усмешкой оракул дельфийской Пифии. — Они мне помогут договориться с Фидием, как лучше защитить его в суде.

— Возьми Эвангела и рабов — надо отнести узнику вина и всякой снеди.

— Конечно, — согласился Перикл.

— Но ты всё же не ходи к нему. Софокл и Сократ уговорят его и без тебя. Без тебя, может быть, даже скорее. И не о том надо говорить с Фидием, как лучше защитить его в суде, а о том, как устроить ему побег.

— Если я пойму, что на суде он будет вредить себе, признаваться в том, чего не совершал, или в том, что совершил... Если я пойму это, я поговорю с ним о побеге.

— Значит, всё-таки пойдёшь к нему?

— Да, — ответил Перикл. — Это долг чести.

Аспасия тяжело вздохнула и ушла. А через минуту пришёл Эвангел и спросил Перикла, что бы он хотел передать Фидию из продуктов — какое вино, какие соления, сыры и фрукты.

— Спроси у Аспасии, — ответил Перикл. — Она лучше знает. Я слышал, будто Фидия донимает кашель, будто он простудился, хотя мудрено простудиться летом...

Словом, надо бы отнести ему чего-нибудь горячего и каких-нибудь настоек. Иди.

Эвангел передал разговор с Периклом Аспасии.

— Хорошо. Горячее вино я приготовлю для Фидия сама, — сказала Аспасия. — С травами. Понесёшь его в кувшине, завернув в овчину.

Аспасия не спала, дожидаясь возвращения Перикла из тюрьмы. Велела своим слугам вынести постель в перистиль, к цветущим лианам, легла не раздеваясь, сразу же заворожённая открывшимся ей звёздным небом. О чём человек думает, когда смотрит на звёзды? О том, где же конец этому звёздному миру, и о том, какое отношение к нему имеет человеческая душа? Пришла ли она на землю оттуда и вернётся ли туда? И если вернётся, то где же станет обитать, на какой из бесчисленных звёзд? И зачем это? Зачем человеку столь огромный звёздный мир и зачем человек этому миру?

Думая о звёздах, она задремала, а когда проснулась, увидела, что звёзд нет, что её постель стоит под крытой колоннадой, за лианами, а по листьям лианы шуршит мелкий дождь — слуги, заботясь о своей хозяйке, перенесли её вместе с постелью под колоннаду, оберегая от дождика.

Услышала голос Лисикла, который спросил:

— Могу ли я видеть хозяйку?

Кто-то из слуг ответил ему:

— Приказано никого не принимать.

— И меня? — возмутился Лисикл.

— И тебя, — ответил слуга. — Никого.

Аспасия мысленно похвалила слугу — она действительно велела никого не принимать, и Лисикла в том числе, хотя в другие дни Лисиклу, как ученику Аспасии, разрешалось бывать в её доме в любое светлое время, а то и по вечерам, когда ночи становились по-зимнему длинными.

Днём она посылала Лисикла к аптекарю за травами, среди которых была одна малоизвестная — синий цветочек, милетская незабудка, средство от бессонницы. Если растереть лепестки этого цветка в порошок и залить горячим красным вином, то вот и получится средство от бессонницы — сон наступает после одного глотка такого вина. После двух глотков сон становится длиннее, а выпив кружку настойки, рискуешь не проснуться никогда...

Аспасия строго-настрого наказала Эвангелу никому, кроме Фидия, не наливать горячего вина из кувшина, а остатки, если таковые окажутся, вылить, кувшин вернуть домой и вымыть.

— Я в нём тотчас же приготовлю другую настойку, — сказала она Эвангелу. — Отнесёшь её Фидию через три дня — трава должна настояться.

Было прохладно, шум дождя навевал тоску, стало неуютно. Аспасия поднялась по лестнице на балкон, прошла на свою половину, приказала принести лампаду.

Села у лампады, глядя на её светящийся язычок. Он колыхался от дыхания, потрескивал время от времени, источал запах, привычный с детства: запах оливкового масла, в которое было добавлено несколько капель другого масла — лавандового.

Огонь — это бог, говорит Продик, потому что в каждой своей части он одинаков. Самая малая искра — огонь, и самое огромное пламя — огонь. А многое другое, что не бог, делится на части, которые разнятся между собой. Человек — не бог: ухо человека, например, нельзя назвать человеком, и ногу человека, и глаз его, и сердце. А огонь — в любой точке огонь. Это бог. И вода — бог. И воздух — бог. И вино — бог, — этими словами про вино Продик обычно заканчивает своё рассуждение о богах, и это всем нравится: огонь — бог, воздух — бог, вода — бог, вино — бог. А всё остальное распадается на разные части.

Вино — бог... Она не может не думать о вине, которое послала Фидию с Эвангелом. Оно избавит Фидия от позора, Перикла — от смертельного удара, Афины — от всех возможных несчастий, Элладу — от внутренних раздоров и разрушений. Если бы только Фидий додумался до этого сам...

Вернулся Перикл. Он промок под дождём, долго переодевался. Аспасия приказала поставить для него горячий ужин.

Спросила, когда он утолил первый голод:

— Что сказал Фидий?

— Он сказал, что отказывается от побега, так как молва назовёт его тогда виновным в хищении золота и трусом. Он уверен, что сумеет защититься в суде, хотя чистосердечно признается, что действительно изобразил на щите Афины меня и себя, что, создавая изваяние, держал тебя за образец величия и красоты, что платил скульпторам и художникам больше, чем было назначено, но не из казны, а из своих денег, что истинный вор — Менон, что ему пришлось покрыть все хищения Менона, о чём тот, наверное, не знает и намерен приписать свои хищения ему, Фидию.

— Я так и думала, — сказала Аспасия. — Нужно насильно выкрасть Фидия из тюрьмы. Или немедленно начать войну со Спартой, запретив на время войны всякие собрания и судебные разбирательства. И не возобновлять их никогда.

— Мне жаль, — ответил Перикл. — Но я не могу этого сделать.

— И мне жаль, — сказала Аспасия, вставая из-за стола. Спросила, постояв в молчании: — Фидий вспоминал обо мне?

— Да, вспоминал. Он очень хвалил твоё горячее вино, которое сразу же помогло ему от мучившего его кашля. Выпил кружку и перестал кашлять. Говорил, что такого вкусного вина никогда не пробовал. Чего ты туда подмешала? Эвангел не позволил нам попробовать, всё отдал Фидию.

— Разных трав, — ответила Аспасия. — Рецепт моей покойной матери.

— Ещё он сказал, что если я — сила и власть Афин, то ты — чистая и совершенная душа. Да, именно так и сказал: чистая и совершенная душа.

— Спасибо. Что же ты намерен теперь делать? Войну ты объявить не хочешь, надеешься, что Спарта либо вовсе не нападёт, либо нам удастся измотать её силы и финансы... Что с Фидием делать?

— Не знаю, — ответил Перикл. — Ещё есть время поразмыслить над этим.

Утром Лисикл принёс весть, что Фидий в тюрьме скончался без видимых причин — умер во сне.

Война началась через девять месяцев, весной.

Дельфийская Пифия напророчила победу Лакедемону.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Спартанский царь Архидам был лишь немногим моложе Перикла. Перикл несколько раз встречался с ним, когда Афины и Лакедемон жили в мире, и даже заключил с ним договор гостеприимства, по которому они не раз оказывали друг другу личные услуги и выступали в качестве проксенов, когда Перикл в Афинах защищал интересы лакедемонян, а Архидам — интересы афинян в Лакедемоне. И вот теперь они — враги. Архидам собирает войско на Истме, Перикл распорядился поднять на стены гоплитов и лучников и покинуть все имения в окрестностях Афин — скот перегнать на пастбища Эвбеи, а всем гражданам и рабам укрыться за афинскими крепостными стенами. Своё имение в Ахарне Перикл передал в собственность государства, опасаясь, что Архидам, как его гостеприимец, не станет разорять имение, тогда как все другие разграбит и тем повредит ему в глазах афинян, даст им повод для подозрений против него.

Стратег Фукидид, предвидя, что эта война будет длительной, по совету Аспасии сразу же начал записывать всё, что имело к ней отношение, чтобы затем по этим записям воссоздать полную картину Пелопоннесской войны.

— Ты превзойдёшь Геродота, — сказала ему Аспасия. — Если хочешь, и я поработаю для тебя: стану описывать то, что окажется недоступным твоему наблюдению или исследованию.

— Приму твою помощь с благодарностью, — ответил Фукидид.

Вот одна из записей Фукидида тех дней: «Афиняне последовали предложению Перикла и принялись вывозить с полей жён, детей и домашнюю утварь и даже уничтожили деревянные части домов. Овец и вьючных животных они переправили на Эвбею и соседние острова. Тяжко было афинянам покидать насиженные места, так как большинство из них привыкло жить на своих полях. Поэтому-то теперь афинянам было нелегко переселиться в город и бросить своё добро, тем более что они лишь недавно, после персидских войн, восстановили свои деревянные жилища и обзавелись хозяйством. С грустью покидали они домашние очаги и святыни, которые привыкли считать ещё со времён древних предков наследием предков.

Переселившись в Афины, лишь немногие беженцы нашли себе жилища или приют у друзей или родных. Большинство же вынуждены были занять городские пустыри или поселиться в святилищах богов и героев, кроме храмов на Акрополе, Элевсиния и нескольких других накрепко запертых зданий. При таком затруднительном положении пришлось целиком заселить даже Пеларгик у подошвы Акрополя, где запрещалось селиться под страхом проклятия. Это запрещение подтверждалось заключительным стихом пифийского оракула: «Пеларгику лучше быть пусту».

Множество беженцев расположились даже в башнях обводной стены и других местах, где кто мог. Ведь город не вмещал такого скопления беженцев, так что пришлось приспособить под жильё, разделив между собой, даже Длинные стены и большую часть обводных стен Пирея. Тем временем военные приготовления в Афинах продолжались: афиняне собирали боевые силы союзников и снаряжали эскадру из ста кораблей для нападения на Пелопоннес».

Архидам захватил Ахарну и остановился там в ожидании, что Перикл выйдет ему навстречу, так как ахарняне составляли большую часть его гоплитов.

— Я думаю, что Архидам не пойдёт дальше, — сказал Перикл, удерживая войско в Афинах. — Вспомните, как четырнадцать лет назад спартанский царь Плистоанакт дошёл до Элевсина и возвратился назад.

Аспасия сделала запись для Фукидида: «Архидам остановился всего в шестидесяти стадиях от Афин, на расстоянии, которое лошадь может проскакать за половину летнего часа. Для афинян это было нестерпимым. Разорение родной земли производило на них страшное впечатление, особенно на молодёжь, которая ещё не видела войны. На улицах города собирались сходки. Одни граждане требовали немедленного выступления на врага, другие им возражали. Всеобщее возбуждение царило в городе. Народ был сильно раздражён против Перикла: люди совсем не вспоминали его прежних советов, но поносили его теперь за то, что он, будучи стратегом, не ведёт их на врага, и винили во всех бедствиях.

Перикл же хотя и видел, что афиняне раздражены создавшимся положением и мрачно настроены, всё же решение своё не выступать против врага считал правильным. Поэтому он не созывал Народного собрания или какого-нибудь другого совещания, опасаясь, что афиняне, не взвесив разумно положения дел, в раздражении могут наделать ошибок. Он приказал тщательно охранять город и старался по возможности успокоить народ».

Запись Фукидида: «Пелопоннесцы выступили из Ахарны и начали опустошать другие демы. Между тем афиняне послали эскадру из ста кораблей, которую снаряжали уже давно, с тысячью гоплитов и четырьмястами лучников в поход вокруг Пелопоннеса. Командовали эскадрой Каркин, поэт, сын Ксенотима, Протей, сын Эпикла, и Сократ, сын Антигена. Афиняне поплыли вдоль берегов Пелопоннеса. Пелопоннесцы же оставались в Аттике, пока у них хватало продовольствия, затем они отступили, однако не тем путём, каким пришли, а через Беотию. По прибытии в Пелопоннес войско разошлось по своим домам».

Афиняне ликовали. Народное собрание решило — и Перикл этому подчинился — вторгнуться с войском в Мегариду. К войску присоединилась эскадра, обошедшая Пелопоннес и разрушившая многие города. Разорив Мегариду, войско и флот возвратились с богатой добычей домой.

Зима прошла спокойно. Перикл щедро раздавал народу деньги, особенно беженцам, которые нуждались в них более всего, и уверял всех, что после второго вторжения в Аттику пелопоннесцы успокоятся — и на этом войне будет положен конец.

— Для третьего похода у пелопоннесцев не найдётся средств, — говорил он, — а мы по-прежнему сильны, крепки и богаты.

Едва потеплело, Архидам снова собрал своё войско на Истме и в начале лета вторгся в Аттику и принялся её разорять, не встречая никакого сопротивления со стороны афинян.

— Порезвятся и отступят, — предсказывал Перикл. — Скоро вы это увидите.

— Надо выступать, — настаивали стратеги.

Народ негодовал и требовал отставки Перикла. Поэт Гермипп, тот самый, что в своё время оклеветал Аспасию, распространил по городу такие стихи:

Эй, сатиров царь! Почему же ты

Не поднимешь копьё? Лишь одни слова

Сыплешь ты про войну, всё грозней и грозней,

А душа у тебя — Телета!

Перикл был твёрд и стоял на своём. Но тут случилось непредвиденное. Под пером Фукидида это непредвиденное выглядело так:

«Через несколько дней после второго вторжения пелопоннесцев в Аттику в Афинах появились первые признаки заразной болезни, которая, как говорят, уже раньше вспыхивала во многих местах, особенно на Лемносе и на других островах. Но никогда ещё чума не поражала так молниеносно и с такой силой и на памяти людей нигде не уносила столь много человеческих жизней. Действительно, и врачи, лечившие болезнь, не зная её природы, не могли помочь больным и сами становились первыми жертвами заразы, так как им чаще всего приходилось соприкасаться с больными. Впрочем, против болезни были бессильны и все другие человеческие средства. Все мольбы в храмах, обращения к оракулам и прорицателям были напрасны. Наконец люди, сломленные бедствием, совершенно оставили надежды на спасение.

Впервые, как передают, болезнь началась в Эфиопии, что над Египтом. Оттуда она распространилась на Египет, Ливию и на большую часть владений персидского царя. Совершенно внезапно болезнь вспыхнула также и в Афинах; первые случаи заболевания появились среди населения Пирея — жители Пирея даже пустили слух, что пелопоннесцы отравляли цистерны: ведь тогда в Пирее ещё не было колодцев. Позднее болезнь проникла также и в верхний город, и тогда стало умирать гораздо больше людей.

Люди погибали одинаково как при отсутствии ухода, так и в том случае, когда их хорошо лечили. Против этой болезни не помогали никакие средства: то, что одним приносило пользу, другим вредило. Недуг поражал всех, как сильных, так и слабых, без различия в образе жизни. Однако самым страшным во всём этом бедствии был упадок духа: как только кто-нибудь чувствовал недомогание, то большей частью впадал в полное уныние и, уже более не сопротивляясь, становился жертвой болезни; поэтому люди умирали как овцы, заражаясь друг от друга. И эта чрезвычайная заразность болезни и была как раз главной причиной повальной смертности. Когда люди из боязни заразы избегали посещать больных, то те уходили в мир иной в полном одиночестве — и действительно, люди вымирали целыми домами, так как никто не ухаживал за ними. А если кто навещал больных, то сам заболевал: находились всё же люди, которые, не щадя себя, из чувства чести посещали больных, когда даже родственники, истомлённые непрерывным оплакиванием умирающих, под конец совершенно отчаивались и отступали перед ужасным несчастьем. Больше всего проявляли участие к больным и умирающим люди, сами уже перенёсшие болезнь, так как им было известно её течение и они считали себя в безопасности от вторичного заражения. Действительно, вторично болезнь никого не поражала. Поэтому выздоровевших превозносили как счастливцев, и у них самих радость выздоровления порождала надежду, что теперь никакая другая болезнь не будет для них смертельной.

Это постигшее афинян бедствие отягчалось ещё наплывом беженцев из всей страны, и особенно страдали от болезни вновь прибывшие. Жилищ не хватало: летом приходилось жить в душных временных лачугах. Умирающие лежали друг на друге, где их заставала гибель, или валялись на улицах и у колодцев, полумёртвые от жажды. Сами святилища вместе с храмовыми участками, где беженцы искали приют, были полны трупов. Ведь сломленные несчастьем люди, не зная, что им делать, теряли уважение к божеским и человеческим законам. Все прежние погребальные обычаи теперь совершенно не соблюдались: каждый хоронил своего покойника как мог. Иные при этом даже доходили до бесстыдства, за неимением средств, так как им раньше уже приходилось хоронить многих родственников. Иные складывали своих покойников на чужие костры и поджигали их, прежде чем люди, поставившие костры, успевали подойти. Другие же наваливали принесённые тела поверх уже горевших костров, а сами уходили.

И вообще с появлением чумы в Афинах всё больше начало распространяться беззаконие. Поступки, которые раньше совершались лишь тайком, теперь творились с бесстыдной откровенностью. Действительно, на глазах внезапно менялась судьба людей: можно было видеть, как умирали богатые и как люди, прежде ничего не имевшие, сразу же завладевали всем их добром. Поэтому все ринулись к чувственным наслаждениям, полагая, что и жизнь и богатство одинаково преходящи. Жертвовать собою ради прекрасной цели никто уже не желал, так как не знал, не умрёт ли прежде, чем успеет достичь её. Наслаждение и всё, что как-то могло служить ему, считалось само по себе полезным и прекрасным. Ни страх перед богами, ни закон человеческий не могли больше удержать людей от преступлений, так как они видели, что все погибают одинаково, и поэтому безразлично, почитать ли богов или нет. С другой стороны, никто не был уверен, что доживёт до той поры, когда за преступления понесёт наказание по закону. Ведь гораздо более тяжкий приговор судьбы уже висел над головой, и пока он ещё не свершился, человек, естественно, желал, по крайней мере, как-то наслаждаться жизнью.

Таково было бедствие, угнетавшее афинян: в стенах города народ погибал от болезни, а землю разоряли пелопоннесцы. Неудивительно, что в такой беде старики вспоминали о стихе, который, по их словам, в древности возвестил оракул: «Грянет дорийская брань — и мор воспоследствует с нею».

Спартанцы, испугавшись, что чума поразит и их, едва узнав о ней, поспешили уйти из Аттики за перешеек.

Перикл с огромной эскадрой бросился к берегам Пелопоннеса, чтобы нанести Спарте дополнительный урон, но ничего не добился — болезнь распространилась и среди морской пехоты, среди эпибатов.

Народ, доведённый до отчаяния, вознегодовал на Перикла, считая его виновником всех бед: он не начал первым войну против спартанцев, допустил их в Аттику, позволил им разорить её, загнать тысячи и тысячи беженцев за крепостные стены Афин, где от скученности и грязи зародилась чума.

Народное собрание отстранило Перикла от должности стратега и наложило на него штраф в размере сорока талантов. На том же собрании решено было послать в Лакедемон послов для заключения перемирия. Спартанцы потребовали от афинян полной капитуляции...

Заболел чумой и вскоре умер старший сын Перикла Ксантипп. Затем умерла жена Ксантиппа. После неё — сестра Перикла и несколько дальних родственников. Похороны были так часты, что Перикл занимался ими как главной своей работой. Последним он похоронил младшего сына от первой жены Парада, которого очень любил, и в тот же день Народное собрание вернуло ему должность стратега.

Аспасия в эти дни сделала для Фукидида такую запись: «Перикл устоял под ударами всех несчастий, хороня своих детей, родственников и друзей. Он не потерял величия духа и твёрдости. Никто не видел, чтобы он плакал на похоронах или на могиле. Но смерть Парада сломила его: возлагая на мёртвого сына венок, он вдруг залился слезами. Никогда прежде я не видела, чтобы он так рыдал. Возвращение ему должности стратега не утешило его. Но он, преодолевая себя, рьяно взялся за дело, готовя новый удар по Пелопоннесу, но вскоре заболел и слёг».

— Прошу тебя, — говорил он Аспасии, — не подходи ко мне. Отправь сына на Эвбею и уезжай сама. Жить без тебя я не мог, а умереть смогу. Только была бы жива ты, только не заболел бы наш мальчик. Надо мной же тяготеет проклятие Алкмеонидов.

Лисикл увёз Перикла-младшего на Эвбею, где у него было имение в горной долине, обильное чистыми источниками и ограждённое от мира скалами и лесами.

Аспасия осталась с Периклом.

Он болел не так тяжело, как другие афиняне, заразившиеся чумой. Может быть, потому, что его лечил Гиппократ.

— Я всё же умираю, — сказал он Аспасии на десятый день болезни, когда они остались в комнате одни. — Я чувствую, как моя кровь превращается в ядовитую жидкость, которая заполняет все жилы. Почему ты не уехала е сыном?

— Моя жизнь — это ты, — ответила Периклу Аспасия. — А у сына будет другая жизнь.

— А что делается в Афинах? — спросил он на другой день.

— Афиняне отменили твой закон о гражданстве, чтобы сделать тебе подарок: теперь наш сын Перикл-младший будет гражданином Афин.

Услышав эту новость, Перикл долго лежал молча с закрытыми глазами, потом взглянул на Аспасию и спросил:

— А ты? Теперь и ты афинская гражданка?

— И я.

— Тебе это нравится?

— Да. А тебе?

— Нельзя отменять однажды принятые законы — так можно разрушить основу государства. Нельзя.

— Экклесия не отменила твой закон, а сделала лишь исключение для нашего сына и для меня.

— И этого не следовало делать. Нельзя делать исключения ни для кого. Иначе демократия погибнет.

Теперь замолчала Аспасия: было обидно, что и на смертном одре Перикл думает больше об Афинах, чем о ней и об их ребёнке... Потом поправила ладанку на его шее, сказала:

— Афиняне и в остальном больше не следуют твоим советам.

Перикл, казалось, не услышал её слов. Затем тяжело вздохнул и попросил:

— Позови друзей. Пришла пора проститься.

Пришли Софокл, Сократ и Продик. Их привёл Гиппократ. Велел им сесть поодаль от постели Перикла, окурил их дымом, сказал:

— Он не спит. Он слышит вас. Говорите, что хотите сказать. Может быть, он ответит вам.

Первым заговорил Софокл. Он стал вспоминать великие заслуги Перикла перед афинянами, о девяти трофеях, которые он воздвиг в память о девяти выдающихся победах во славу отечества, одержанных под его началом. Сократ описал прекрасные храмы и дворцы, возведённые стратегом. Продик заговорил о политической мудрости вождя. Так они беседовали по древнему обычаю, напоминая умирающему о его славных делах, чтобы тому было легче умирать, легче распроститься с жизнью, сознавая, что прожил он её не зря, исполнил долг перед соотечественниками и богами.

Перикл, слушая Продика, пошевелился, приподнял руку и ткнул пальцем в ладанку, которую Аспасия надела ему на шею, открыл глаза и улыбнулся.

— Вот, — сказал он тихо. — Последняя надежда — эта ладанка. А помощи от людей и от богов уже не жду. Египетские жрецы говорили мне, что конец света наступит через две с половиной тысячи лет. Но для меня он наступит сегодня. Конец света придумали умирающие. Со смертью всё кончается...

Софокл, Сократ и Продик, отвергая запрет Гиппократа, подошли к ложу Перикла.

— Спасибо, — сказал он им. — Вы говорили здесь о моих заслугах. Но забыли главную: ни один афинский гражданин из-за меня не надел чёрного плаща...

Это были его последние слова.

Его похоронили на следующий день. Могилу вырыли на кладбище Керамика, рядом с той, где покоились герои Самоса, над которыми он когда-то произнёс погребальную речь.

Фукидид по просьбе Аспасии напомнил собравшимся слова из этой его речи:

— «Отдавая жизнь за родину, они обрели себе непреходящую славу и самую почётную гробницу не только здесь, где они погребены, но и повсюду, где есть повод вечно прославлять их хвалебным словом или славными подвигами. Ведь гробница доблестных — вся земля». Вся Эллада скорбит по тебе, Перикл, — добавил Фукидид от себя, заканчивая свою речь.

Аспасия в нарушение запрета Солона рыдала и рвала на себе волосы...

Через несколько дней после похорон, ни с кем не простившись, Аспасия отправилась на Эвбею к своему сыну Периклу-младшему, в имение Лисикла. И пробыла там почти целый год, до следующего лета. Там она стала женою Лисикла. Многих это удивило: ничего не было в Лисикле такого, чем он мог бы сравниться с Периклом: ни ума, ни благородства.

— Но есть то, чем он превосходит Перикла, — заметил язвительно Сократ, — во-первых, Лисикл жив, а Перикл мёртв, во-вторых, Лисикл молод, а Перикл был стар, в-третьих, в Лисикле есть бычья сила.

Ещё через год Лисикл стал выступать на Пниксе с речами, в которых многие отмечали стиль и убедительную ясность Перикла. Никого это не удивило: ведь учителем Лисикла была Аспасия. Впрочем, никакого заметного влияния Лисикл всё же не добился: ему не хватало Перикловой страстности, отваги, стойкости и ума. Он мог лишь напомнить о стратеге, но заменить его не мог.

Аспасия рассталась с ним. Купила себе большой дом с садом, ограждённым высокой каменной стеной, слуг и поселилась в нём с Периклом-младшим, о котором говорили:

— Скоро мы увидим нового Перикла, им станет его сын. Не зря Перикл назвал сына своим именем.

ЭПИЛОГ

А война всё продолжалась. Через двадцать лет после смерти Перикла народ Афин избрал его сына стратегом. Тогда афиняне вспомнили об Аспасии, стали спрашивать друг друга, кто из них и когда видел Аспасию.

Одни говорили, что видели её совсем недавно, когда она брела одиноко по ночной улице в сторону Керамика, держа факел над головой. На кладбище Керамика — могила Перикла. Стало быть, Аспасия шла на кладбище. Уже совсем старая, согбенная, с чёрным лицом. Другие уверяли собеседников, что видели Аспасию выходящей из дома Феодоты, что она ещё молодая и красивая и ходит в дом Феодоты забавляться с молодыми людьми по старой привычке. Но это были лишь разговоры, досужие вымыслы.

Вскоре афиняне увидели Аспасию наяву, когда государственная триера «Саламиния» доставила с Аргинусских островов, что близ Лесбоса, шестерых стратегов, чтобы судить их за преступление, которое определено одним из древнейших афинских законов: стратеги-флотоводцы после битвы со спартанцами при Аргинусских островах не смогли подобрать из-за разразившейся бури своих раненых и погибших. Древний закон предусматривал кару за это преступление — смертную казнь.

Вообще-то битвой при Аргинусах руководили десять стратегов. «Саламиния» же доставила в Пирей только шестерых — четверо избежали ареста, скрывшись на материке, в Эолиде.

Аспасия молила богов, чтобы одним из сбежавших в Эолиду был её сын. И пришла в Пирей, чтобы узнать, услышали ли боги её молитвы.

Когда триера «Саламиния» причалила к берегу и с неё был спущен трап, первым, кто ступил на него, спускаясь с триеры, был Перикл-младший.

— Проклинаю вас, проклинаю! — закричала Аспасия, обращаясь к небесам и потрясая кулаками. — Либо вас нет, либо вы бездушны. — Она упала на песок и забилась в рыданиях.

Были там и другие женщины-матери и жёны опальных стратегов. Они тоже кричали и плакали и тоже, обезумев от горя, рухнули с воплями на береговой песок. К ним бросились родственники и знакомые, чтобы поднять на ноги и утешить. Только к Аспасии никто не подошёл, пока Перикл-младший, уже окружённый вместе с другими стратегами плотным кольцом скифов, которым предстояло конвоировать арестованных в Афины, не закричал, указывая рукой на Аспасию:

— Это моя мать! Это Аспасия! Помогите ей!

Из толпы встречавших триеру вышел один человек, тучный, коротконогий, с большой лысой головой. Увязая в песке, он доковылял до Аспасии, нагнулся над нею и сказал:

— Аспасия! Аспасия! Это я — Сократ! Встань, Аспасия! Ты лежишь на сыром песке, ты простудишься.

Сократ взял Аспасию под локти и помог ей подняться, утёр ей лицо рукавом своего плаща, приобнял за плечи и повёл к камням, где бы она могла присесть.

— А мальчики? Где мальчики? — спросила Аспасия, вертя головой и обливаясь слезами.

— Да вон же, — ответил Сократ, указав на повозки, громыхавшие колёсами по дороге в сопровождении скифов, которые шагали по сторонам, обнажив мечи.

Повозок было три, а скифов — человек тридцать. Так конвоировали только очень опасных преступников, насильников и убийц. А эти всего лишь не смогли оказать помощь тонущим из-за сильной бури...

— Я не узнал бы тебя, — сказал Аспасии Сократ, усадив её на камень и сам присев рядом. — Столько лет прошло. За это время я износил уже три плаща...

— Пойдём за ними, пойдём за мальчиками, — рванулась было Аспасия, но Сократ удержал её.

— Не надо, — сказал он. — Смотри, повозки движутся быстро, скифы бегут за ними. Нам же не угнаться. Ты ещё увидишь сына, суд будет нескорый, да и приговор, надеюсь, не очень суровый.

— Им сохранят жизнь?

— Не знаю, всем ли.

— А сыну моему, а сыну? — вцепилась в грудь Сократу Аспасия.

Философ разжал её пальцы, отвёл от груди руки, сказал:

— Конечно, несчастье. Будем надеяться. Соберись с силами. Призови на помощь разум — прежде тебе это удавалось.

Она была всё ещё хороша собой, и только горе исказило её лицо, обескровило и стянуло морщинками на лбу и на щеках у губ. Отступит горе — и сойдёт с лица его маска, тогда Аспасия станет почти прежней, хотя годы, конечно, уже наложили на неё печать: и седину уже не скрыть, и в глазах нет прежнего огня, и губы изменили очертание, в них больше скорби, чем силы, и шея уже не прежняя, не точёная из слоновой кости, которой так восхищался Фидий. Постаревшая богиня, но всё же богиня.

Они вышли из Пирея и медленно побрели вдоль прибрежной крепостной Длинной стены, не по дороге, а по тропе, чтобы им не досаждали встречные и настигающие, которых на пирейской дороге всегда много.

— Значит, конец всему, — сказала Аспасия, когда они в очередной раз присели отдохнуть. — Ты меня встретил в начале моей афинской жизни, теперь вот, надо думать, в конце. Встретил и проводил. Это знак. Никто ведь не подошёл ко мне, только ты.

— Когда б я не подошёл, то подошёл бы кто-нибудь другой, наверное. Просто я оказался первым. Не думай ни о каких знаках. Суеверие — глупость, ты это знаешь. Лучше расскажи, как ты все эти годы жила.

— Так и жила, — ответила Аспасия, поднимаясь. — Пойдём. Так и жила. Старалась. Вот Лисикл, говорят, неплохой оратор. Моя работа.

— Могла бы выбрать кого-нибудь получше. Кстати, он был среди встречавших «Саламинию». Не мог не узнать тебя, но не подошёл.

— Я знаю, я видела его. Обиделся на меня. Ведь я всё-таки прогнала его. Мне приходилось писать за него речи, но он не мог запомнить даже того, что я для него писала, всё перевирал, всё портил. Утомил меня. И я его прогнала. А тут и сын подрос... Скажи, Сократ, что с ним будет? — подняла глаза Аспасия. — Ты ведь хорошо знаешь законы.

— Законы? Это при Перикле можно было говорить о законах. Тогда даже Экклесия не могла нарушить свой закон. Теперь же власть приобрели демагоги. Калликсен и Клеон обращаются с законами так, будто это приблудные щенки: хотят — ласкают их, хотят — пинают... Но, может быть, это и лучше. Увидим. Кстати, могу похвастаться: я избран по жребию членом Афинского Совета от филы Антиохиды, к которой принадлежит наш дем Алопеки. Завтра я буду председательствовать на заседании Совета — подошла моя очередь. Завтра же Совет будет рассматривать дело стратегов, и, значит, дело твоего сына... Он не похож на Перикла, он похож на тебя — такой красавец.

— И на Перикла тоже похож. — Подобие улыбки скользнуло по губам Аспасии. — И ты будешь эпистатом, будешь председательствовать на Совете? — спросила она с отчаянной надеждой в голосе. — Что это значит, Сократ? Ты сможешь помочь моему мальчику? Говори же, говори! — стала она дёргать Сократа за плечо, видя, что тот медлит с ответом. — Отвечай! Какова власть эпистата?

— Ничтожная, — ответил Сократ. — Совет рассмотрит лишь то, как и кто вынесет решение по делу стратегов. Ясно, что это не будет поручено суду — ведь обвинение стратегам предъявлено не частным лицом, а от имени государства. Значит, решение по этому делу примет Экклесия. Экклесия будет судить, и Экклесия вынесет приговор.

— Это плохо? — тихо спросила Аспасия.

— Да, это плохо. Это стадо баранов пойдёт за любым козлом-демагогом. Ораторов много. Всех не купишь, а выдающегося среди них нет ни одного. Перикла среди них нет. И твой Лисикл бездарен, как и все.

— Что же делать, Сократ?

— Я постараюсь, чтобы Совет предложил Экклесии судить стратегов по одиночке, не всех сразу. Тогда есть надежда, что Экклесия вспомнит прежние заслуги каждого из шести, заслуги их отцов перед Афинами, прежнюю любовь свою к ним и простит кого-нибудь из обвиняемых, найдёт для него оправдание. Есть известная псефизма Каннона, по которой дело каждого обвиняемого даже на Экклесии должно разбираться отдельно. Но я уже сказал, как теперь относится к прежним законам Экклесия. И всё же я надеюсь, что она поступит так, как предложит Совет, на котором завтра я буду председательствовать.

— О боги, сохраните Сократу жизнь до завтрашнего дня, — взмолилась Аспасия, опустившись на колени и оборотившись лицом к солнцу. — И пусть он убедит Совет не судить моего сына Перикла одновременно со всеми.

— Не надо, — сказал Сократ, садясь рядом с Аспасией. — Ты ведь сама недавно сказала: богов либо нет, либо они бездушны.

— Да, я так сказала, чтобы задеть их за живое, отвлечь от бесконечных пиров и развлечений. Ах, им нет дела до нас. Уже давно... У тебя большой живот, — вдруг переменила тему разговора Аспасия, — ты много ешь? Ты стал богатым?

— Конечно, — засмеялся Сократ. — Я ем много бобов, а сплю на голой доске... Нет, Аспасия, — вздохнул он. — Я живу в прежнем доме, у меня сварливая жена и двое детей, а денег не прибавилось.

— Почему же? Я слышала, что у тебя много учеников. Они тебе не платят?

— Это не ученики, а лишь собеседники. Добровольные. Без них мне было бы скучно, а с ними я скитаюсь по пирам.

— Тебя ещё не судили, жалоб на тебя и доносов не было?

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Уж больно много строчат о тебе поэты, и до меня кое-что доходит. Аристофан, например, я это сама читала, в своей комедии «Облака» говорит, будто ты отрицаешь всех богов Олимпа, вместо этого обожествляешь облака, проповедуешь тончайшую чепуху и вообще являешься философом-шарлатаном. Я даже запомнила его стихи про тебя, где ты, сидя в корзине, изрекаешь: «Эти ходячие по небу облака — могучие богини для лентяев: мы им обязаны даром суждения, способностями к диалектике, умом, искусством морочить других, болтать, спать и умением сбивать с толку противника». В «Птицах» он называет тебя неумытым Сократом. Да и Каллий много старается в этом же духе, и Телеклид, и Эвполид. И только один Амейпсий написал о тебе хорошие слова: «Мой Сократ, ты лучший в узком кругу, но непригодный к массовым действиям, также и ты, страдалец и герой, среди нас». А все прочие говорят плохо, словно свидетельствуют на суде против тебя. Потому я и спросила про суд.

— Я вижу, что ты не забывала обо мне, чему я рад, — сказал Сократ.

— А ты, кажется, забыл. И Софокл забыл, и Продик, и Геродот, и Калликрат, и Гиппократ, и Фукидид.

— Софокл очень болен, Геродот, говорят, странствует, Фукидид изгнан, Полигнот, Протагор и Анаксагор умерли, Калликрат умер тоже. Если помнишь, то и Фидий...

Аспасия посмотрела на Сократа с упрёком.

— И Эврипид умер, — добавил Сократ, — совсем недавно, в Македонии, в Пелле. Так много умерших, что кажется, будто и наша жизнь уже прошла.

— Прошла, — сказала Аспасия. — Но ещё не кончилась. Ещё машет нам на прощанье рукой. — Она помолчала, затем положила Сократу руку на плечо и спросила: — Ты поможешь мне?

— Да.

— Если казнят моего сына, я тоже умру. Кстати, — не дав Сократу возразить, спросила она, — как теперь казнят преступников? Бросают в пропасть, забивают камнями, дают яд?

— Дают яд, — ответил Сократ, — стёртую цикуту. Говорят, что в этом году был хороший урожай цикуты, семян собрали много, несколько мешков, так что можно стереть столько яду, что хватило бы на всех свободных граждан Афин.

— Зачем же столько собрали?

— Чтоб хватило на несколько лет, если станется так, что не будет урожая на цикуту.

— Хороший яд?

— Хороший. Действует безболезненно, останавливает движение крови в теле, человек как бы холодеет, начиная с ног. Сначала бесчувственными становятся ступни, затем голени, затем холод поднимается всё выше и выше и достигает сердца. Сердце медленно останавливается.

— И человек всё это чувствует? Не засыпает?

— Нет, не засыпает. Ум остаётся ясным до самого конца.

— Пойдём, — сказала Аспасия.

— Да, пойдём.

Совет обсуждал перечень вопросов, подлежавших обсуждению на Экклесии, которая должна была собраться через день. Председательствовал Сократ. Ему удалось убедить Совет, что в соответствии с псефизмой Каннона Экклесия должна рассмотреть вину каждого стратега отдельно. Совет буйствовал и едва не включил в список подлежащих суду Экклесии самого Сократа — как сторонника преступных стратегов. Особенно усердствовал демагог Калликсен, который также принадлежал к филе Антиоха и был членом Совета. Лишь небольшое число голосов перевесило чашу весов в пользу Сократа и его предложения.

— Не надо радоваться, — сказал Сократ Аспасии, навестив её дома. — Никогда не надо радоваться преждевременно.

— Я и не радуюсь, — ответила Аспасия. — Но всё же благодарю тебя, мой старый друг. — Она обняла Сократа, и они долго стояли так, ни о чём не говоря, но каждый, наверное, думал о том, как это хорошо, когда старые друзья обнимаются после многих лет разлуки.

Калликсен стал эпистатом Совета на следующий день. И начал заседание с того, что предложил обсудить вопрос о суде над стратегами ещё раз. Совет охотно принял его предложение и после коротких дебатов принял решение, по которому Экклесии предлагалось осудить всех стратегов разом, поскольку вина их очевидна и в равной мере принадлежит всем. Этим же решением предлагалось осудить и Сократа, как явного сторонника преступников. Все понимали, что последний пункт Экклесия отвергнет, но тем не менее проголосовали за него — Сократу в назидание.

Председательствующим на Экклесии, которая собралась на другой день после заседания Совета, был всё тот же Калликсен — ему и по закону полагалось предлагать Экклесии для обсуждения вопросы в том порядке и с тем обоснованием, в каком они были приняты на Совете. Вопрос о стратегах был предложен Экклесии первым. Экклесия решила сразу же голосовать по делу о стратегах, не предоставляя слова ни ораторам, ни подсудимым. Экклесия потребовала от Калликсена формулу приговора. Калликсен сказал лишь одно слово:

— Смерть!

И оно стало решением Экклесии.

— А я? — спросил Сократ. — Я тоже в этом списке?

Кровожадная Экклесия расхохоталась, она исключила Сократа из списка приговорённых к смерти, ведь это так легко было сделать — избавить от казни невиновного человека.

— Когда казнь? — спросила Аспасия Сократа, когда он сообщил ей о решении Экклесии.

— Сегодня, — ответил Сократ. — После захода солнца.

— Где?

— Во дворе тюрьмы. Нет такой большой камеры, которая могла бы вместить одновременно всех приговорённых и их родственников. Поэтому прощальный пир будет во дворе. К тому же там лучше наблюдать за солнцем: как только оно сядет, члены Коллегии Одиннадцати принесут цикуту. Тебе надо быть там до захода солнца.

— А тебе? — спросила Аспасия.

— Я пойду с тобой. Прикажи слугам приготовить вино и всякую пищу для сына и его друзей.

— Да, сейчас прикажу. А ты жди меня здесь. — Аспасия вышла, чтобы отдать приказание слугам, долго не возвращалась.

Когда Сократ сообщил ей о решении Экклесии, она не закричала, не заплакала — готова была к такому решению, — лишь глаза затуманились и лицо вдруг потемнело. Несчастье — темно, светится только радость. Так она держала себя перед Сократом и перед Феодотой, которая была здесь же. Теперь, уйдя, должно быть, где-то плакала, а может быть, и нет, может быть, просто сидела и молчала, заглушая в себе силою рассудка нестерпимую боль. Ведь боги не избавляют нас от боли, полагая, что милосердие — пустое занятие.

— Вот как благодарит людей государство, — сказала Сократу Феодота. — Я уже не говорю о тех, кто жил сам по себе, а о тех, кто служил государству и, стало быть, народу. Нет благодарности. А ведь даже хорошо поставленные камни не падают на тех, кто их поставил, хотя у камней нет души. Сколько радости досталось бы Аспасии, когда б она жила просто: любила, пела, танцевала, рожала детей, девочек и мальчиков, таких же красивых, как она сама. Всё было у неё — красота, богатство, ум, сердечность. А это пустое — служение городу, народу. Народ переменчив и что любил прежде, то нынче ненавидит. Его радости — в переменах, о которых можно болтать, болтать и болтать. Вот и вся страсть, вот и вся суть государства — болтовня о переменах, а подлинное благо государство не ценит. Прославляет умерших — всё ради той же болтовни, а живых казнит с наслаждением в предчувствии долгой и громкой болтовни. Что ты скажешь, Сократ? — спросила старая Феодота.

— Осуждать государство — тоже любимое занятие болтунов, — ответил Сократ.

Слуги тащили амфору с вином и корзины с едой, следуя за Аспасией, Сократом и Феодотой. У ворот тюрьмы их встретила многочисленная охрана, но не остановила, лишь кто-то из стражников спросил, достанется ли что-нибудь и им из принесённых угощений. Аспасия приказала слугам оставить для стражников корзину с едой и два кувшина с вином, которые тут же с благодарностью были приняты.

Они пришли не первыми. Во дворе тюрьмы, обнесённом высокими каменными стенами, было уже многолюдно. Правда, пиршество было не общим — каждый осуждённый со своими родственниками и друзьями располагался за своим столом, деревянным настилом на камнях-подставках. Таким же образом возле этих столов были сооружены из досок и камней скамьи.

Аспасия сразу же увидела сына и устремилась к нему. Перикл-младший стоял у пустого стола в правом дальнем углу тюремного двора, устремив взгляд на ворота. Увидев мать, он бросился ей навстречу, обнял и заплакал, уткнувшись лицом ей в плечо.

— Мой мальчик, — прошептала Аспасия, гладя сына по голове, — родной мой мальчик.

Сократ и Феодота остановились, чтобы дать возможность Аспасии и Периклу-младшему обменяться первыми словами после долгой разлуки и в преддверии разлуки ещё более долгой, вечной.

— Будь стойким, — сказала Аспасия сыну. — Не урони себя перед другими, собери силы. Мой мальчик...

— Да, да, — ответил Перикл, — я сейчас успокоюсь. Сейчас. — Он вытер глаза, тряхнул головой и улыбнулся матери. — Теперь хорошо?

— Теперь хорошо, — ответила Аспасия, с трудом удерживаясь от рыданий.

Вино и еда были выставлены на стол — много вина и много еды, а пирующих за ним оказалось всего четверо: Перикл, Аспасия, Сократ и старая Феодота. Всем слугам стража велела уйти.

Сократ наполнил принесённые кружки вином, сказал:

— Сделаем возлияние богам на тот случай, если они наблюдают за нами. Мне кажется, что наблюдают: не каждый день афиняне казнят своих верных сыновей. — Он поймал взгляд Аспасии и первым плеснул из кружки на землю.

— Я счастлив, что вы пришли проводить меня, — сказал Перикл. — Я так боялся, мама, что у тебя не хватит сил, что несчастье сразит тебя и мы не увидимся. Я счастлив, видя тебя, мама.

— Плесни на пол, — напомнила сыну Аспасия, — не забудь.

Земля в тюремном дворе была истоптана до пыли. Капли вина покатились по ней шариками, как по раскалённой сковороде.

За каменной оградой покачивались на ветру деревья, на западе висело солнце, на востоке в золотых отсветах лучей вознесённый ввысь Акрополем сиял Парфенон. Он был прекраснее солнца.

— Когда я смотрю на солнце, я думаю об Истине, — сказал Сократ, — когда же я смотрю на Парфенон, я думаю о Прекрасном. Благо в соединении Истины и Прекрасного...

— Говорят, ты рисковал жизнью, защищая нас, — обратился к Сократу Перикл-младший. — Поговори со мной, — попросил он, — ты мужчина, ты участвовал в боях...

Сократ понял Перикла: тому нужна была поддержка перед казнью, слова о том, как должно мужчинам встречать смерть, сильное плечо для опоры. Но тут и Аспасия могла быть для него этой опорой — лицо её было суровым, почти величественным, жесты размеренны и спокойны, она выплеснула едва ли не всё вино на землю, подняла кружку выше головы, будто собиралась произнести речь, и сказала:

— Возлияния земным богам уносят из нашей души глупое и тёмное, унавоживая этим землю. А бессмертно только то, о чём сказал Сократ: Прекрасное, Истина и Благо. В ком этого нет, тот не воскреснет. Любуйся солнцем, Парфеноном и вспоминай о благе, которое ты творил для Афин, произнося речи, командуя воинами, сражаясь с врагами. Ты жил достойно, сынок. Но ничего уже не добавишь. Скоро зайдёт солнце, померкнет Парфенон и для добрых дел не останется времени. — Она выпила вино в три глотка, стукнула кружкой по столу, совсем по-мужски, и велела Сократу: — Рассказывай!

— Когда члены Совета готовы были обвинить меня и отдать под стражу, — отвечая на просьбу Перикла-младшего, заговорил Сократ, — я думал о том, что мне следует, несмотря на опасность, стоять на стороне закона и справедливости, чем из страха перед тюрьмой и смертью быть заодно с Советом, потому что его решение было несправедливым. Победа при Аргинусах, конечно, победа, но она заранее была обременена всякими несчастьями. Наша эскадра готовилась к походу в спешке, на снаряжение ста десяти кораблей было отведено лишь тридцать дней. Большую часть воинов на кораблях составили метэки и рабы, которым, в нарушение закона Перикла, дали гражданство и свободу. Мы победили в бою спартанцев, но потеряли двадцать пять кораблей, к тому же разразилась буря. Спартанцы потеряли меньше, хотя и отступили, надеясь вернуться и вернуть себе Митилену. Они вернутся, тогда мы не устоим, потому что мы истощены, потому что тонет наш общий корабль под ударами штормовых волн — тонут Афины. И кто не погиб вчера, не погибнет сегодня, умрёт завтра. Над нами тяготеет рок. Возбуждённый демагогами демос прожорлив, мстителен и подозревает всех в измене. Но я знаю имя нашего главного изменника: нам изменило Счастье...

Несколько стражников прошлись по двору от стола к столу, напоминая о том, что приговорённым не следует пить слишком много вина, что надо помнить о последней чаше и оставить для неё в желудке место. Они вставили в стенные ниши ещё не зажжённые факелы в ожидании близкой ночи.

— Из Спарты нам передали известие о том, — сказала Феодота, которая была лучше других осведомлена о событиях, происходящих в мире, по той простой причине, что её «дом любви» по-прежнему посещали гости из разных стран, — что спартанцы сегодня, когда афиняне готовят яд для своих стратегов (наливают в чаши цикуту), празднуют свою победу: у них при Аргинусах погиб лишь один наварх Калликратид, а мы потеряли всех стратегов. Твой дядя Евриптолем произнёс перед моими девочками речь, которую ему так и не дали произнести перед Экклесией. Он сказал, что мы осудили наших стратегов как изменников лишь за то, что они из-за бури не в силах были исполнить закон предков, посланный богами. Но боги сами с той поры уничтожали тысячи людей, оставляя их трупы на растерзание хищным птицам. Он, этот Евриптолем, сказал, что наших стратегов следовало бы увенчать венками победителей, а не казнить по приговору дураков.

— А где Евриптолем? — спросил Перикл-младший. — Почему он не пришёл проститься?

— Его отправили обратно в Митилену, — ответила Аспасия.

В тюремном дворе становилось всё более шумно. Люди начали переходить от стола к столу с сочувственными и подбадривающими речами. Потом все шестеро приговорённых к казни пожелали сесть рядом за один стол. Все другие столы были тут же приставлены к столу стратегов, и все родственники и друзья сгрудились вокруг них. За длинными речами и за краткими тостами, которые сопровождались дружным звоном кружек, не заметили, как село солнце, как потемнело небо и начали сгущаться сумерки. И лишь когда стражники зажгли принесённые факелы, все поняли, что близок конец. Правда, ранее случалось, что иным приговорённым к смерти разрешали пировать перед казнью до утра, о чём напомнили пришедшему начальнику тюрьмы и попросили дать такое разрешение и теперь, но начальник тюрьмы ответил, что получил строгий приказ из Коллегии Одиннадцати, следящей за своевременным исполнением смертных приговоров, поднести стратегам чаши с ядом сразу же, как стемнеет, разведя приговорённых по камерам. И всё же разговор с начальником тюрьмы оказался не совсем бесполезным — он сказал, что позволит узникам выпить яд здесь же, при родственниках и друзьях, и здесь же умереть, для чего будут вынесены из камер во двор смертные ложа. После этих его слов раздались аплодисменты — аплодировали стратеги.

— И вот, поскольку уже темно, — сказал начальник тюрьмы, воодушевлённый аплодисментами осуждённых, — то и начнём. И родственникам пора отдохнуть, и я устал за день от постоянного бдения. Смертникам же скажу: это — как перед боем, вам не привыкать, но совсем не больно.

— Пробовал ли ты сам? — спросил его один из стратегов.

— Пробовал, — ответил весёлый начальник тюрьмы. — Обмертвел вот до сих пор, — он похлопал себя по коленям, — столько выпил. А если бы выпил больше, то и ответить бы вам теперь не смог.

Ложа установили вдоль стены, под факелами. Тюремные слуги принесли кратер с цикутой, глиняные чаши мерой в хеник[9], черпак, всё это поставили на стол, освободив его от посуды и закусок, потом откуда-то из темноты появился человек в чёрном плаще, один из членов Коллегии Одиннадцати, подошёл к столу и приказал тюремному слуге наполнить ядом чаши. Тот резво принялся за дело, поставил все шесть чаш в один ряд, плотно друг к другу, чтобы яд из черпака не пролился мимо, размешал цикуту в кратере, как перемешивают вино с водой, потребовал от другого слуги поднести к нему факел и наполнил чаши до краёв.

— Вот, — сказал человек в чёрном, — теперь прощайтесь. Приговорённые подходят к своим ложам, выбирайте любое. — Он показал рукой, что пора идти к ложам. — Затем к нему по одному приближаются родственники и друзья, прощаются и уходят, уступая место другим. Осуждённым всё время оставаться возле лож, чаши вам будут поднесены.

— Я пойду последней, после вас, — сказала Сократу и Феодоте Аспасия.

Первой к Периклу-младшему подошла Феодота. Обняла его, поцеловала и, утирая слёзы, вернулась на прежнее место, за поставленные в один ряд пиршественные столы.

Вторым с Периклом-младшим простился Сократ. Похлопал его по плечу, обнял и сказал:

— Страшнее всего — матери. Думай о ней. Прощай.

— Прощай, Сократ. Говорят, что перед смертью люди пророчествуют. Хочешь пророчество?

— Нет, — ответил Сократ. — Я знаю, что город убьёт и меня. В сущности, он убивает всех: одних посылает в бой, других заражает болезнями, третьих изводит лишениями, казнями и ещё всякими способами. Когда мы говорим, что любим свой город, мы признаемся в любви к своему палачу. Думай о матери. И пообещай, что найдёшь там отца. Привет ему от Сократа. Скажешь ему, что демократия чего-то стоит только при мудром вожде.

— Обещаю. Прощай.

— Прощай.

Аспасия села рядом с сыном на ложе, склонила голову на его плечо.

— Всё уже сказано, мама. Правда? — Перикл слегка притиснул мать к себе.

— Разве мы о чём-нибудь говорим? — грустно отозвалась Аспасия. — Мне кажется, что мы и не начинали. Такой короткой оказалась наша жизнь — не успели начать разговор, а уже и времени для него нет.

— Я помню много твоих слов: о верной любви, о преданности отечеству, о пренебрежении всем бренным ради обладания истинными ценностями. Я часто возвращался к твоим наставлениям, вспоминал и поступал, как ты советовала. Ах, лучше бы я бросился в море и утонул там, при Аргинусах. Но буря не унималась два дня, и было темно, как ночью.

— Не думай об этом. Я, наверное, могла бы устроить тебе побег, но всё произошло слишком быстро, и суд и казнь в один день. Мы спасли с твоим отцом Анаксагора, Протагора, спасли бы, наверное, и Фидия, когда б он не умер... Твой отец защитил на суде меня. А тут всё так быстро.

— Не надо ни о чём жалеть, мама. Всё прошло. Побереги себя. Поживи ещё, посмотри. Потом расскажешь мне, когда встретимся.

— Конечно, расскажу. Но всё самое интересное ты уже видел: как мать любит своего ребёнка, как она не хочет пережить его смерть и как поддерживает его, чтобы он жил дольше, чем она... как мужчина любит женщину, а женщина мужчину, как они дают жизнь новому человечку... как тепло под солнцем, какое синее небо, как звенит чистый холодный ручей среди зелени и цветов, как к нему подходят разные звери, слетаются птицы, как порхают разноцветные бабочки... Как сладок мёд, как пьянит вино. Хочешь ли ты ещё вина? — спросила она. — Я попрошу.

— Нет, — ответил он. — Не хочу.

— А что ты хочешь? Хочешь жить?

— Конечно. Но не ценою унизительных просьб или попрания отеческих законов. Смерть лучше такой жизни. Некоторые думают, что смерть хуже любой жизни. Ты учила меня другому.

— Да, сынок. Не всякая жизнь лучше смерти.

— Пора, граждане, пора! — сказал громко человек в чёрном. — Уже факелы гаснут, а других у нас нет. Отойдите от приговорённых!

— Встретимся, — сказала Аспасия, целуя сына. — Стремись к встрече.

— Да, — ответил Перикл-младший. — Встретимся, мама.

Они расстались, отпустив руки друг друга.

— Поднесите приговорённым чаши! — приказал член Коллегии Одиннадцати. — А начальник тюрьмы пусть убедится, что чаша досталась осуждённому, а не кому-нибудь другому.

— Можно ли попросить яду для других? — спросил человека в чёрном Сократ. — Некоторые из друзей и родственников хотели бы умереть одновременно с осуждёнными. И готовы уплатить деньги за яд, если он чего-нибудь стоит.

— Нет, — ответил человек в чёрном. — Цикуты стёрто ровно столько, сколько надо. Яд не продаётся.

Трое тюремных слуг, держа в каждой руке по чаше с цикутой, направились к стратегам.

— Тем ли достались чаши, кому надо? — спросил начальника тюрьмы человек в чёрном. — Нет ли какой-нибудь подмены?

— Подмены нет, — ответил начальник тюрьмы, — хотя всегда находятся смельчаки, которые готовы умереть за своего родственника или друга. Я в таких случаях говорю: подобным образом надо поступать на войне.

— Хватит, — остановил разговорчивого тюремщика человек из Коллегии. — Теперь пейте, — обратился он к стратегам. — Выпивайте всё до дна.

Стратеги поднесли чаши к губам и стали пить в наступившей тишине.

— Чаши не разбивайте, — попросил стратегов начальник тюрьмы, — они ещё пригодятся, а то некоторые разбивают чаши об пол.

Слуги собрали пустые чаши, вернули их на стол.

— Теперь ходите, — приказал стратегам человек из Коллегии. — Прогуливайтесь, беседуйте друг с другом. К родственникам подходить нельзя. Родственникам не вопить и не кричать — не пугайте тихую смерть. Кто из приговорённых устанет, пусть садится или ложится. Смерть придёт, как сон.

Эта жуткая прогулка приговорённых вдоль смертных лож длилась не более получаса. Они почти одновременно разошлись к ложам, кто сел, кто сразу же лёг. Перикл, уже сидя на ложе, помахал матери рукой. При свете факелов, которые горели у него над головой, было плохо видно его лицо, но Аспасии показалось, будто он улыбнулся вслед за прощальным взмахом руки. Потом лёг и уже более не шевелился.

Архонт из Коллегии Одиннадцати сам прошёлся вдоль лож, прикладывая каждому ладонь ко лбу.

— Холоден, — говорил он, отнимая руку от лба казнённого и обращаясь к следовавшему за ним начальнику тюрьмы. — И этот холоден. Этот тоже холоден.

У ложа Перикла-младшего архонт задержался почему-то дольше, чем возле других.

— Что? — не выдержав, крикнула Аспасия. — Жив?

— Нет, и этот холоден, — помедлив, ответил архонт и объявил: — Тела казнённых родственники могут получить после восхода солнца.

Казнённых разрешено было похоронить на кладбище за Воротами Смерти, что севернее Пникса.

Возвратясь с похорон, Аспасия долго спала, потом приняла освежающую ванну, снова оделась в чёрное, в траур, и отправилась к аптекарю, к старому милетянину, к которому прежде посылала только слуг, да ещё один раз Лисикла — за синим милетским цветком, который в давние времена посеял на земле Гипнос, крылатый юноша, бог сна, брат-близнец Танатоса, бога смерти.

— Я Аспасия, — сказала она аптекарю, когда тот открыл ей дверь, из-за которой дохнуло запахом трав и цветов. — Ты должен знать меня, я вдова Перикла, присылала к тебе не раз моих слуг.

— Я знаю тебя, — ответил аптекарь. — Если бы ты даже не назвалась, я всё равно узнал бы тебя: на тебя похожи все женские статуи покойного Фидия.

— А, ты знаешь... Аптекари и парикмахеры знают всё, что знает Зевс, и ещё немного.

— Кстати, не только слуг присылала ты ко мне, но и молодого человека Лисикла, который потом был твоим мужем, а теперь произносит речи на Пниксе, — сказал аптекарь, хитро щурясь.

— Почему ты вспомнил об этом? — спросила Аспасия. — Разве Лисикл сказал тебе, что приходил от меня?

— Нет, не сказал. Но когда он стал твоим мужем после смерти великого Перикла, я подумал, что он просил милетскую траву для тебя. Посуди сама, зачем снотворная трава молодым здоровым людям, таким, каким был тогда Лисикл. Значит, он просил для кого-то другого! Я решил, что для тебя: замужние женщины плохо спят, когда возле них вертятся молодые люди... Лисикл постучался ко мне утром, а ночью в тюрьме умер наш великий Фидий. Лисикл больше не приходил. Так мне всё это запомнилось.

— Должно быть, ты сильно скучаешь от одиночества, если размышляешь о таких делах. Ради забавы, верно?

— Забавы никакой. Просто само собой думается. Конечно, от долгого одиночества. И вот не напрасно думал же, не напрасно, — по-стариковски покашлял аптекарь. — Теперь вот можно будет повеселиться.

— Ты о чём? — насторожилась Аспасия: очень не нравилась ей эта связь — милетская трава, Лисикл, смерть Фидия. — Над чем ты собираешься веселиться?

— Так ведь не дал я тогда Лисиклу милетской травы, — ответил аптекарь. — Уж больно много он попросил. Так много я никому не даю, чтобы не навредить человеку, если он выпьет этой травки больше, чем надо. Я говорю: «Приходи ещё, присылай слуг, каждый день буду отпускать по щепотке, а больше не дам». Гиппократ очень хвалил меня за это.

— Ты и Гиппократа знаешь?

— Как же, как же! Великий асклепиад!

— Все-то у тебя великие — и Перикл, и Фидий, и Гиппократ...

— И ты, — сказал аптекарь, — и ты великая. Многие теперь вспоминают добрые старые времена и называют их золотым веком Перикла. А я при этом всегда добавляю: «И золотой век Аспасии». Потому что ты запомнилась афинянам славными делами.

— Правда? Какими же?

— Ты была душой всех великих.

— Спасибо.

Аптекарь предложил Аспасии присесть, дал букетик каких-то невзрачных сухих цветов, предложил понюхать.

— Чем пахнет? — спросил аптекарь.

— Цветами, — ответила Аспасия.

— А запах знаком?

— Как будто знаком.

— Должен быть знаком. Эти цветочки растут в окрестностях Милета на полянах. Помнишь ли?

— Правда! — обрадовалась Аспасия. — Теперь вспомнила. Милетом пахнет, родиной.

— Вот, — сказал довольный аптекарь. — Это тебе подарок. Кто почувствовал запах родины, тот счастлив. Оставь букетик себе. А зачем пришла? — спросил он. — Что хочешь взять?

— Ты не закончил историю про милетскую траву и про Лисикла, — напомнила аптекарю Аспасия. — Что ж дальше было-то? Он попросил продать милетской травы и...

— ...И потребовал так много, что её хватило бы на хорошую компанию. Да. Я увидел, что человек он решительный, и поколотить сможет, если ему станут перечить, а главное: грубый, плохо воспитанный. Таким он тогда был, — извинился аптекарь, — а потом ты его обтесала и пригладила. А я грубостей не терплю, побоев же просто боюсь. Тут я и подумал: дам ему мало травы — поколотит, дам много — может вред причинить кому-нибудь, может быть, даже задумал причинить этот вред. Я ему и говорю: «Возьми сам сколько тебе надо!» — «А где она?» — спрашивает он. «Да вот же», — говорю я ему, а сам показываю совсем на другую траву, которую пьют от прыщей, совсем безобидная трава, но тоже, как и милетская, цветёт синим. Он и взял этой травы целый пук. Так теперь хочу я спросить тебя: помогла ли тебе эта трава от бессонницы? — расхохотался и закашлялся аптекарь. — Наверное, помогла, раз этот Лисикл больше не приходил. Ты прости меня, но уж больно груб был твой Лисикл в молодости. Так что я обманул его, спасая себя от побоев.

— Покажи мне эту траву, которая от прыщей, — попросила Аспасия. — Впрочем, подожди. Она здесь есть? — Аспасия указала на пучки высушенных трав, развешанные на верёвках вдоль стен.

— Есть, — ответил аптекарь.

— Тогда я сама узнаю. — Она прошлась вдоль стены и остановилась у пучка той травы, которую принёс ей когда-то Лисикл. — Эта, — ткнула она в пучок пальцем.

— Правильно, — похвалил её аптекарь. — Мне бы такую память. А то ведь приходится по десять раз смотреть на траву, чтобы её запомнить. У великих людей великая память, да!

— Она от прыщей? И всё? Больше никакого действия не оказывает? — спросила про траву Аспасия.

— Хоть ведро выпей. Признаюсь, что она и от прыщей не всем помогает.

— А где милетская? — спросила Аспасия. — Покажи.

— Вот. — Аптекарь снял с верёвки жёсткий пучок травы, некогда синие цветы которой почернели от высыхания и стали похожими на чёрных паучков. — Она самая. Держи. Одна щепотка — сон, две щепотки — крепкий и долгий сон, три щепотки — вечный сон. Да, такая трава. Очень сильная. Только на пустырях в Милете и растёт. Никогда раньше не видела? Очень сильная трава. Не за ней ли ты пришла? Я знаю твоё горе — казнили твоего сына. Цикута — дрянь. Она отвратительная на вкус, когда б в неё не добавляли мёд и лаванду, от неё человека выворачивало бы наизнанку. Плохая трава. Хватает холодными лапами за сердце и сжимает, сжимает... А сердце сильное, оно бьётся, вырывается, как птичка из кошачьих когтей, болит, боль лишает человека сознания, а то бы он кричал...

— Перестань, — попросила Аспасия.

— Да, да, прости. Старый стал, болтливый. Так тебе нужна милетская трава?

— Да. Весь этот пучок. Я не могу ходить к тебе каждый день. Не дашь — поколочу, — в шутку пригрозила Аспасия. — Весь пучок мой. Не станешь же ты вырывать его у меня из рук?

— Не стану, — вздохнул и стал серьёзным аптекарь. — Но не забудь уплатить — трава привезена из самого Милета, из-за моря. Там она ничего не стоит, а здесь может стоить жизни.

— Это хорошо, что из Милета, — сказала Аспасия. — Меня привезли из Милета и эту траву — из Милета... — Говоря это, она думала о том, что на милетской земле зачалась её жизнь и её смерть — где начало, там и конец, что это, очевидно, правильно, закономерно, а закономерность, как говорил Анаксагор, и есть бог.

Теперь Аспасия прощалась. Ещё до рассвета приехала в Фалерну, сидела на берегу, ждала восхода солнца — там оно поднимается из-за моря, с той стороны, где Милет, где она босоногой девочкой бегала по траве, рвала цветы, ловила бабочек. Всю жизнь ей хотелось побывать в Милете, но так и не собралась — прикипела к Афинам, оторваться не могла и что-то потеряла, как потерял Антей, оторванный Гераклом от матери-земли. А кто же оторвал её от родной земли? Афины. Прекрасные и проклятые Афины...

Вечером побывала у Феодоты, попросила показать девочек, как они танцуют, как поют под аккомпанемент кифар и бубнов — весёлые, беспечные, для них наслаждение телом — всё, что именуется жизнью...

Потом, возвратившись домой, растёрла в ступе милетскую траву, залила травяную муку горячим наксийским вином и спрятала кувшин с зельем в глубокую стенную нишу, чтобы оно там остыло и настоялось.

Утром созвала всех слуг и объявила, что отныне они все свободны, и каждому вручила вольную, сказав, что продаёт дом и навсегда уезжает из Афин.

Кто-то спросил, куда она уезжает. Аспасия ответила:

— Далеко.

Пришёл Лисикл, долго стоял в дверях, молчал, страдальчески сопел, набычившись — такая у него теперь была привычка: страдальчески сопеть перед тем, как произнести речь.

— Чего тебе? — спросила Аспасия.

— Мне донесли, что ты уезжаешь.

— И что? Тебя это встревожило?

— Нет. Хотя да, встревожило.

— Никогда не говори нет и да одновременно, — сказала Аспасия. — Разве я не учила тебя этому?

— Учила. Но я теряюсь... Ты уезжаешь насовсем?

— Более, чем насовсем.

— Стало быть, надо проститься...

— Прощай, Лисикл.

Только после этих слов Аспасии Лисикл поднял голову.

— И всё? — спросил он.

— Всё, — ответила Аспасия.

— Ни пожеланий, ни сожалений?

— Да, ничего такого.

— Значит, теперь мне надо уйти?

— Да, теперь уходи, — сказала Аспасия и первой ушла в другую комнату.

Кто бывает на Агоре, тот знает всё, что происходит в Афинах, — туда, на рынок, стекаются все новости. Особенно те, которыми охотнее всего делятся слуги — о том, что творится в домах их хозяев. Весть о том, что Аспасия дала вольную всем своим слугам, собираясь уехать из Афин, достигла ушей Сократа едва ли не первой из всех услышанных им в то утро новостей. Он сразу же поспешил к Аспасии, желая упрекнуть её в том, что она скрыла это намерение от него, но дома её не застал. Слуги сновали по дому и по двору, собирая своё добро, и, кажется, прихватывали кое-что из того, что им не принадлежало, из хозяйского добра. Потому, должно быть, и прекратили беготню, когда появился Сократ, боясь, как бы он их не уличил в воровстве.

— Всех отпустила? — спросил Сократ.

— Всех! — радостно ответили ему слуги.

— И никого не оставила присматривать за домом?

— Никого! — был ответ.

— А приглашала ли покупателей, чтобы продать дом и имущество?

Выяснилось, что не приглашала, но что, наверное, пригласит, так как покидает Афины, надо думать, не сегодня.

— И куда же она отправилась?!

— К Стене Мёртвых, — ответили Сократу, — на могилу сына.

На могиле Перикла-младшего ещё не было могильного камня, ещё земля на ней была свежа. Аспасия пригладила холмик ладонями, как будто ласкала его, потом прижалась к нему щекой и долго лежала так, закрыв глаза и мысленно разговаривая с сыном. Всё сказала ему: какой он был маленький и тихий, а подрастая, вдруг стал капризным и непослушным, но потом, заболев, неожиданно переменил характер, став нежным, спокойным, прилежным в учении; какой он был смешной, когда первый раз влюбился — тайком гляделся во все зеркала, какие были в доме, и, подобно Нарциссу, засматривался на своё отражение в воде и всюду, где только оно появлялось.

— Ты был ранен в первом же бою и потерял много крови, — шептала Аспасия. — И тогда я поила тебя бычьей кровью и горячим красным вином. Ты решил идти по стопам отца, стать первым стратегом и вождём афинян. Всё так и было бы, мой мальчик, когда б не смерть. Я проклинаю богов за твою смерть и ничего не боюсь...

Потом она поцеловала землю и поднялась. Над кладбищем качали верхушками высокие, тёмные, как ночь, кипарисы. В тени под ними цвели бледные мальвы, странно светились, болезненно, мертвенно. Это было кладбище отвергнутых — бродяг, чужеземцев и казнённых. Убогие надгробия, дикая трава, запах чабреца и мяты, кузнечики, едва приметные тропинки между могилами, пушистые шмели над синими зарослями цикория.

У ворот дома её поджидал Сократ, сидел в тени ограды на камне, дремал.

— Не меня ли ты ждёшь? — спросила его Аспасия.

Он вздрогнул, проснувшись, протёр кулаками глаза, улыбнулся.

— Тебя, — ответил он.

Они вошли в дом. И пока Аспасия собирала на стол, Сократ снова задремал, облокотись на столик, на котором стояла ваза с фруктами — с яблоками и грушами, прикрытыми сверху двумя тяжёлыми гроздьями чёрного винограда. Аспасия поставила перед Сократом фрукты, чтобы он угощался, пока она будет занята на кухне. Он съел несколько виноградных ягод, перекатывал косточки в губах и задремал.

— Ты устал, Сократ? Отчего? — спросила Аспасия, приглашая Сократа к столу.

— От мыслей, от скуки, от тоски по былому, от дурных предчувствий — от жизни я устал, Аспасия. Когда на людях, забываю об этой усталости, а когда один — тоскую. Да так сильно, будто умираю. Оно и верно — умираю. Мы все умираем, едва родившись. Так что не живём, надо говорить, а умираем. Кто это придумал, будто мы живём? И на кой ляд? Какой в этом смысл, какой толк? Собираем своё тело из всяких соков, солей, из разного мясного теста, а потом распадаемся. Бессмыслица. Я, конечно, догадываюсь, что всё это вытворяет дух, который сам по себе ничто, бессилен и безвиден. Он строит для себя материальное тело, чтобы таким образом участвовать в делах мира с помощью наших рук, ног, глаз, рта, ушей. Но скажи, пожалуйста, зачем ему это? Зачем ему это участие? Да и что можно сделать с помощью нашего тела? Оно ведь только тем и занимается, что обеспечивает свою сохранность и свои наслаждения: ест, пьёт, воюет, строит дома, создаёт всякие вещи, трётся о другое тело... Зачем это духу? Ему так редко удаётся преодолеть телесные страсти, перестать служить им и заняться своим настоящим делом — мыслить. Но он мог бы мыслить и без тела...

— Не выпьешь ли вина? — спросила Аспасия.

— Выпью, — ответил Сократ. — За твой отъезд, что ли. Почему не сказала мне, что собираешься уехать из Афин, что бросаешь свой дом, будто спешишь куда-то. Куда?

— Не всё ли равно? Исчезаю, мой друг Сократ, исчезаю. Для тебя, для Афин. — Она хотела добавить «для всех», но не добавила, чтобы явно не признаться в том, что задумала.

Но Сократ, кажется, догадался, каким словам она не дала сорваться с губ.

— Думаешь, что ты ничего уже не сможешь сделать? — спросил он. — Я, конечно, преувеличил или преуменьшил, когда сказал, что дух, создав для себя тело, не может с его помощью сделать что-либо важное для мира. Он может многое сделать с помощью этого тела, когда человек, ему принадлежащий, обретает власть — власть силы, власть веры или власть знания. И вот смотри: у тебя, конечно, нет силы, на тебя никто не молится, как на богиню или на вождя, но у тебя осталась власть ума, власть знания. Ум и знания никто у нас отнять не может.

— Отнять не могут, но могут отказаться от них за ненадобностью. В неразумном мире разум среди отверженных. Разве ты сам об этом не знаешь? Все сочинители комедий потешаются над тобой, а Совет едва не предал тебя казни, когда ты, взывая к разуму, заступился за невинных.

— И что? Принять яд и успокоиться? Если разумные станут убивать себя, то время разума так никогда и не наступит.

— Зачем тебе это время, Сократ?

— Этого хочет мой дух. Он выбрал и слепил меня, чтобы я приближал это время — время разума. Он не даёт мне уставать, когда я с людьми, когда я извожу их вопросами, жалю, как овод, заставляю мыслить, развивать ум.

— Но когда ты один, ты чувствуешь смертельную усталость. Так ты сказал. Не означает ли это, что дух твой понимает, как напрасны твои старания, его старания, ваши старания?

— Мой дух несовершенен. Эти терзания и убивают меня.

— И меня, — сказала Аспасия.

Они долго сидели молча, лишь переглядываясь, кивали головами, когда подносили чаши к губам — вели мысленную беседу, понимали друг друга без слов, заражённые одним чувством и одной мыслью — о бренности всего сущего и о бессмысленности бытия.

— Пойду уж, — сказал Сократ и спросил: — Когда уезжаешь?

— Я предупрежу тебя, — ответила Аспасия. — Приглашу на проводы.

— Я приду, — пообещал Сократ.

На другой день Аспасия отправилась на Акрополь, к Парфенону, думая о том, что, прощаясь с жизнью, нельзя не проститься с Парфеноном. Парфенон — это единственное, что светит из мрака жизни. В нём соединилось, как в оливковом масле, в которое опущен фитилёк, всё, что может гореть, всё пламенное, извлечённое из земли маслиной, а из человека — вдохновением художника, мастера, творца.

Она поднималась медленно, останавливалась, прислоняясь к стволам деревьев, чтобы передохнуть, перевести дух — для нынешних её лет подъём на Акрополь был уже крут, хотя раньше, если вспомнить, когда были ещё живы Полигнот, Фидий, Калликрат, Иктин, Перикл... О, тогда она взлетала на Акрополь как птица, одним взмахом молодых и сильных крыльев. Фидий говорил: «Стоит позвать с Акрополя «Аспасия!» — и вот она уже здесь, словно с неба спустилась, как и подобает богиням».

«Прости меня, Фидий, прости! Я не убила тебя, хотя намеревалась. Какое страшное заблуждение тяготело надо мной: я думала, что человеком можно пожертвовать ради Афин, ради общего благополучия, ради народа и его вождя. Я думала так, потому что это случается едва ли не каждый день — жизнь людей сгорает на алтаре отечества. Так повелось с давних времён, а люди думают, будто давние традиции установлены богами и, значит, священны. Или так и должно быть? Смысл принадлежит не каждому, но всем вместе, все люди — как один человек, а каждый отдельно — только листик, осколок, пылинка, буква в нескончаемой книге судьбы. Оправдано ли это?

Душа мира едина и неделима — и каждая её точка обладает всеми свойствами, что и целая душа мира. Тогда каждый человек, в котором воплощается дух, равен по своим достоинствам всему человечеству. И кто убивает одну человеческую душу, убивает всю душу мира...

Я не успела додумать всё это до конца, Фидий, а философы говорят то так, то эдак — по-разному. И всё же я счастлива, что не убила тебя, что случай спас меня от этого ужасного поступка: ты выпил горячее вино не с милетской травой, а с травой, которой лечат девчонок и мальчишек от прыщей на лице. Спасибо аптекарю, который обманул Лисикла, спасибо Лисиклу, который был глуп и груб с аптекарем...

Но отчего же ты умер, Фидий? Или ты сам так решил, или время пришло, или кто-то другой распорядился твоей жизнью, как могла бы распорядиться ею я?

Прости меня, Фидий, прости!»

Хранитель Пинакотеки в Пропилеях сразу же узнал её и открыл ей дверь, хотя было ещё совсем рано, едва ли закончился первый дневной час. Этот хранитель, его звали Фрасипп, помнил Аспасию с той поры, когда был ещё жив Полигнот. Он открывал ей дверь по условному стуку, чтобы она могла встретиться с Полигнотом, когда он никого, кроме неё, видеть не хотел — тогда он рисовал Елену Прекрасную, а Аспасия позировала ему. Это было так давно. Так давно, что она с трудом узнала себя на картине Полигнота, потому что уже не помнила себя такой.

Фрасипп сказал:

— Картины начали портиться, трескается и осыпается краска. Ищу художника, чьей кисти можно было бы доверить прикосновение к картинам Полигнота. Не знаешь ли такого? — спросил он Аспасию.

— Не знаю. Боюсь, что таких нет. И уже не будет.

Фрасипп вздохнул и ничего не сказал. Потом, когда Аспасия уже уходила, спросил, стоя на пороге:

— Ещё придёшь?

— Не приду, — ответила Аспасия.

— Никогда?

— Никогда.

По влажным от утренней росы мраморным ступеням Пропилей Аспасия поднялась на Акрополь и сразу же остановила взгляд на величественной бронзовой Афине Промахос. Статуя возникла из земли, как столб золотого пламени, которое возжёг и навеки остановил здесь Фидий — пламя для всех греков, которое всегда впереди, как сама Афина Промахос, зовущее пламя. И Парфенон открылся перед ней, но она всё отводила от него взгляд, чтобы увидеть его суть позже, раскрыться для его созерцания всей душой, сразу задохнувшись от восхищения, когда Афина Промахос уйдёт из поля зрения и улягутся чувства, воспламенённые ею. И вот Афина Промахос осталась за правым плечом, так что и голову к ней уже не повернуть, каменистая земля побежала вперёд, всё расширяясь, ударилась о нижнюю ступень храмового цоколя, как волна о берег, и белой пеной взметнулась ввысь, белыми мраморными колоннами...

Она больше не увидит Панафиней, прекрасного и торжественного шествия афинян с подарками для богини. Но она может пройтись вдоль северного фриза, где сотни людей, высеченных из камня, всё идут и идут по воле Фидия на восток, к вратам храма, за которыми в золоте и драгоценных камнях их ждёт величественная Афина Парфенос, Афина Дева.

Аспасия вошла в храм неслышно — у её сандалий были мягкие подошвы, через которые она чувствовала и гальку, и песок, и траву, и эту отполированную до блеска мраморную поверхность пола Парфенона. Стража, стоявшая у ворот, пропустила её, ни о чём не спросив: чем могла быть опасной для храма и для Афины женщина, пришедшая помолиться?

Но Аспасия не молилась. Она не могла молиться самой себе: ведь перед ней была не Афина, а Аспасия. Её изваял Фидий, а не богиню, которую никогда не видел, чтобы подарить вместе с храмом Афине Парфенос от имени Эллады. Вот тебе, Афина Парфенос, подарок — Аспасия, чей облик ты приняла на земле и кто принял твой облик небесный...

Было тихо, прохладно, солнечные лучи ещё скользили над крышей, не проникая сквозь проем в храм. Афина была освещена не солнцем, а небом, сверкающей утренней голубизной, трепетным светом воздушных течений и зарождающихся из ничего облаков. Лицо богини было живым, участливым, милым. Невольно хотелось сказать ей: «Да, ты не тревожься, всё ладно, всё хорошо».

— Смена стражи! — послышался гулкий голос из пронаоса. — Смена стражи!

«Вот как, — подумала Аспасия, — смена стражи. Сменяется стража, сменяется поколение, всё сменяется...»

Покинув храм, она подошла к стене Кимона и долго смотрела вниз, на город. Отсюда были видны Одеон, Пникс, холм Нимф, храм Тесея, Агора, далёкий Дипилон, Керамик, Пирейские ворота и Ворота Смерти... За Священными воротами, за Дипилоном, покоится прах Перикла-старшего, за Воротами Смерти — Перикла-младшего. От славы и надежд до позора и отчаяния — всё видно...

Так каков смысл жизни, политэ? Каков смысл смерти? Зачем явились в мир эллины, каково их предназначение? Тешить богов, то исполняя их волю, то противодействуя ей? Вряд ли кому-то понравится такой ответ — никому не хочется быть игрушкой в чужих руках, даже в руках богов. Что ещё? Если наше предназначение — познание, то познание чего и для кого? Ведь наша душа, причастная мировой душе, разуму, богу-творцу, бессмертная и вечная, всё знает. Стало быть, знания не для неё. Тогда для чего же? Для наилучшего обустройства жизни на земле? Наилучшим образом живёт тот, кто получает наибольшее число удовольствий — наслаждается жизнью. Познание ради достижения наслаждений? Но они кончаются со смертью. Какая ничтожная цель.

Говорят ещё, что мы живём для детей, для будущих поколений. Для них строим, накапливаем богатства, захватываем всё новые и новые земли, совершенствуем искусства, наращиваем могущество государства, упрочиваем власть, развиваем ум, говорим: «Чтобы дети жили лучше нас и были лучше нас». Стало быть, обеспечиваем успешное продолжение рода. Мы живём и трудимся для будущего детей, дети станут жить и трудиться для будущего своих детей, наших внуков, внуки — для правнуков. Смысл всего этого где-то очень далеко и неясен. Скорее всего, его и вовсе нет. К тому же боги время от времени лихо расправляются с человечеством, превращая его в прах, а потом какой-нибудь Девкалион, бросая камни через плечо, возрождает его, и всё повторяется с удручающим однообразием. Но египетские жрецы сказали: будет всему конец, через две с половиной тысячи лет...

Нет, нет, никто ничего не знает, да и знать нечего, кроме одного: у познания есть лишь одна достойная цель — познание законов гармонии, красоты; есть лишь одно достойное человека дело — создание прекрасного; есть лишь одно истинное наслаждение — созерцание прекрасного. Все остальные знания, дела и удовольствия доступны любым другим животным, а познание прекрасного, созидание прекрасного и наслаждение прекрасным доступны и свойственны только человеку. Кто поймёт это, тот скажет: истинными людьми среди греков были лишь немногие: Гомер, Гесиод, Эсхил, Софокл, Полигнот, Эврипид, Фидий, Анаксагор, Калликрат, Протагор, Солон, Перикл, Геродот, Иктин, Сократ... Кто ещё? Все, кто постиг смысл гармонии, трудился ради неё и наслаждался ею, зовя за собою других. Только эта работа, ради постижения и созидания прекрасного делает человека созвучным всему миру, бессмертным, равным богам, которые суть лишь несовершенные образы истинных целей нашей земной жизни...

Здесь, на Акрополе, в царстве красоты, гармонии, совершенства легко и приятно думать о том, как ты близок к истине, как ты паришь над миром на её белоснежных крыльях, как ты сам прекрасен и велик. И чист. И отрешён от всего суетного. Наполнен светом. Преображён. Блажен. И, кажется, бессмертен...

Вот в чём истинное значение Акрополя: он даёт человеку найти в себе человеческое. Перикл, Фидий, Анаксагор, Протагор, Софокл, Калликрат, Иктин, Геродот, Продик, Эврипид, Полигнот — они знали об этом. И Сократ знает. И она, Аспасия, возбуждавшая их мысли и слушавшая их... Это она подсказала Периклу формулу: «Афины — школа всей Эллады». Теперь можно было бы добавить: «Акрополь — учитель Человека». Учитель его мыслей, желаний, действий и чувств. Акрополь освещён не столько солнцем, сколько светом бессмертной красоты. И всё, что создано здесь из мрамора, золота и драгоценных камней, отражает этот свет. Здесь — удвоение его. И удвоение совершенного и бессмертного мира — в человеке... Вот правильная мысль, за которую, наверное, похвалил бы Сократ: наша цель — совершенство, а в совершенстве всё...

Спустившись с Акрополя, Аспасия шла через Агору, когда услышала — незнакомый афинянин говорил другому, но так громко, чтоб слышали все, — что умер в Колоне Софокл...

Первым из её прекрасных друзей умер Полигнот — на двадцать лет раньше Перикла. Анаксагор умер в Лампсаке на пять лет раньше Перикла, Геродот умер через четыре года после Перикла, Протагор — через двадцать лет после Перикла, Эврипид совсем недавно, в Македонии, в Пелле, и вот теперь Софокл... О ней, об Аспасии, возможно, станут когда-нибудь говорить: она умерла в один год с Софоклом и Эврипидом. С Софоклом — в один день... Из её друзей об этом будет знать только Сократ, который пережил всех...

Это был самый грустный пир в её жизни — рядом не было никого. Но вокруг стояли в перистиле ложа, как если бы она ждала гостей. Ждать же было некого. Только воображение могло наполнить тихий двор, освещённый факелами, знакомыми и дорогими лицами, голосами, звоном кружек.

Все ложа покрыты чёрным, возле каждого — столик, на каждом столике — наполненный вином кубок и светильник. Вино в кубки Аспасия налила сама, и сама подожгла фитили в плошках с оливковым маслом. Каждому другу — угощение, и каждому — свет на прощальном пиру.

На ложах Перикла и Перикла-младшего — их боевые шлемы, иссечённые вражескими мечами.

У Аспасии — самый большой кубок. Её ложе — у бассейна, куда стекает звонкой струйкой по мраморному жёлобу ключевая вода, выходящая из-под камня в саду. Вода приносит в бассейн опавшие жёлтые листья и синие лепестки поздно цветущего цикория. Огонь в факелах горит ровно — в факельные кружки налито чистое ароматное масло. Над головою — открытое небо, на котором сегодня мало звёзд, не больше, наверное, чем друзей на ложах в перистиле. Может быть, звёзды тоже воображаемые...

Это голос Софокла:

— Пойдём вместе, Аспасия.

— Куда? — спросила она.

Ответа не последовало. Софокл по праву заговорил первым, потому что хоть и умер, но душа его ещё здесь, на земле, близко. А голос Полигнота прозвучал едва слышно:

— Елена Прекрасная — это ты, Аспасия. Так и будет всегда: станут смотреть на Елену Прекрасную, а видеть будут Аспасию.

— Спасибо, Полигнот, — сказала Аспасия.

Чуть погромче голос Фидия, он умер за год до смерти Перикла:

— Боги создали тебя красивой, чтоб люди, глядя на тебя, полюбили красоту, Аспасия. — И, немного помолчав, добавил: — Я умер от тоски...

— Всё же я виновата, — сказала Аспасия. — Прости меня.

Это Перикл. Кажется, он поднял кубок и говорит, как бывало:

— Мы развиваем нашу склонность к прекрасному без расточительности и предаёмся наукам не в ущерб силе духа. Друзей мы приобретаем не тем, что получаем от них, а тем, что оказываем им проявление дружбы. Я по-прежнему утверждаю, что город наш — школа всей Эллады... А вы, друзья мои, — Перикл назвал имена всех присутствующих и заключил этот блестящий ряд именем Аспасии, — учителя в этом прекрасном городе...

— Город — всего лишь камни. Душа его — афиняне. Но они невзлюбили меня, — сказал Анаксагор.

— Мир полон чудес, — заговорил следом за Анаксагором Геродот. — Я видел все чудеса мира. Но самое большое чудо в мире — Афины.

Голос Эврипида, старческий, слабый, прерывается, пропадают слова. Это стихи, которые он некогда вложил в уста пророчицы Медеи:

— Дайте руки, я их к устам прижать хочу... Рука, любимая, вы, волосы, вы, губы, и ты, лицо, какое у цариц бывает только... Вы найдёте счастье не здесь, увы... Уходите, скорее уходите...

Сын! Голос так ясен, будто он жив и рядом:

— Не прикасайся к кубку, мама! Не прикасайся. Здесь всё не так, темно, здесь нет людей, и нет меня... Не прикасайся! — И стон, и удаляющийся неясный голос, как будто его уводят.

— Послушай сына. Ясность только в том, что видят очи... — Это Протагор.

Калликрат:

— Колонна прекраснее статуи, она совершеннее, она надёжнее подпирает небо, чем наша вера... Перикл — колонна, которая подпирает небо. Рухнул — и некуда нам поднять глаза...

Сократа она услышала последним. И увидела сквозь сгустившийся мрак, сквозь колеблющуюся пелену.

— Я опоздал? — спросил он.

— Ты опоздал, — ответила Аспасия, с трудом выговаривая слова, и допила вино из кубка — сладкое, пахнущее милетской травой.

— Зачем же, Аспасия?

Она не ответила — не было ни сил, ни желания. Да и что могла ответить ему?

Уронила пустой кубок на каменный пол. Он зазвенел так сильно, будто упал и разбился о камни свод небесный. Хотела поднять освободившуюся от кубка руку, чтоб соединить её с другой, которую держала на груди, и не смогла. Сократ подошёл к ней, поднял её свисающую с чёрного ложа белую, как слоновая кость, руку, приложил ладонью к той, что была на груди. Наклонился, глядя в неподвижные открытые глаза, спросил:

— Теперь легко?

Этот вопрос Аспасия уже не слышала. Других ей никто не задавал — ведь мёртвых ни о чём не спрашивают.

СЛОВАРЬ

Агамемнон — мифический царь Микен, сын Атрея, брат Менелая, чью жену Елену похитил Парис. Возглавил поход на Трою. Погиб от руки своей жены Клитемнестры.

Агаты — лучшие.

Аглавра — дочь мифического царя Аттики Кекропа. Открыла доверенный ей Афиной ящик, в котором находился новорождённый Эрехтей, за что была наказана безумием, бросилась со скалы Акрополя и убилась.

Агон — состязание.

Агора — главная площадь Афин, по краям которой находились общественные и культовые здания. Служила также местом для рынка.

Агороном — надзирающий за рынком, порнеей и т. п.

Акрополь — верхний город; в Афинах на Акрополе находились главные культовые сооружения города — Парфенон, Эрехтейон, храм Ники, а также знаменитая (в северном крыле Пропилей) Пинакотека, хранилище картин.

Алкестида — жена мифического царя Фер Адмета, добровольно отдавшая жизнь ради спасения мужа.

Алкивиад — афинский государственный деятель (450-404 гг. до н. э.), полководец, племянник Перикла.

Алтарь — природное или искусственное возвышение для жертвоприношений мёртвым, героям и богам.

Амнистия — прощение, забвение, примирение после войны или внутренних раздоров.

Амфиополъ — город во Фракии, афинская колония.

Амфора — глиняный сосуд с двумя ручками, который служил для хранения масла и вина.

Анаксагор — философ родом из Клазомен (500-428 гг. до н. э.), друг и учитель Перикла, в 434 г. бежал в Лампсак, будучи обвинённым афинянами в безбожии.

Анаксимандр — философ из Милета (611-546 гг. до н. э.), считал, что в основе всего лежит общая первоматерия, апейрон.

Анаксимен — философ из Милета (585-525 гг. до н. э.), последователь Анаксимандра, первичной субстанцией считал воздух.

Ананке — необходимость, неизбежность, имя богини судьбы.

Аргинусы — группа островов у берегов малоазийской области Эолиды, против Лесбоса.

Ареопаг — холм в Афинах (холм Ареса), на котором находилось судилище того же названия.

Аретэ — благородный.

Архонт — одно из девяти ежегодно избиравшихся высших должностных лиц в Афинах.

Асебия — безбожие или действие (напр., кража в храме), несовместимое с почитанием богов. По обвинению в асебии были осуждены Анаксагор, Диагор, Протагор и Сократ. Аспасии также было предъявлено обвинение в асебии.

Асклепий — греческий бог врачевания (у римлян — Эскулап).

Аспасия — родом из Милета, одна из выдающихся женщин Древней Греции, вторая жена Перикла. В 432 г. до н. э. была обвинена в асебии, безбожии, но оправдана благодаря содействию Перикла. Имела от Перикла сына, Перикла-младшего, который был казнён афинянами (в 406 г. до н. э.).

Афина — вечно девственная богиня (Парфенос), а также Афина Паллада. Парфенон — её культовый храм на Акрополе в Афинах. Покровительница и защитница города.

Ахарны — самая большая плодородная долина в Аттике к северу от Афин.

Буле — государственный Совет, которому поручалось ведение важных политических дел в Афинах. В него избирались по 50 человек от каждой из 10 фил. Совет Пятисот.

Булевтерий — место заседания Буле, Совета Пятисот.

Вавилон — греческое наименование семитского города на Евфрате, Бабилима («Врата Господни»).

Вакх — имя греческого бога вина Диониса (у латинян — Бахус).

Великая Греция — группа греческих городов, находившихся в Южной Италии (Кротон, Сибарис и др.).

Восковые таблички — деревянные таблички, покрытые с одной стороны цветным воском, по которому писали острой палочкой (стилем). На них писались письма, ими также пользовались дети в школах.

Галикарнас — крупный город дорийцев на побережье Малой Азии (современный Бодрум). Родина «отца истории» Геродота. Высшего расцвета достиг при царе Мавсоле, которому была сооружена знаменитая гробница — Мавзолей. Разрушен Александром Македонским.

Гекатомба — жертвоприношение сотни быков.

Гекуба — жена троянского царя Приама, мать Гектора, Париса, Кассандры и др.

Гелиэя — солнечное место для собраний, также название народного суда в Афинах.

Гера — верховная греческая богиня, царица богов, супруга Зевса.

Геродот — родом из Галикарнаса (484-425 гг. до н. э.), великий греческий историк, друг Перикла, Софокла и Аспасии.

Гесиод — поэт из Кимы в Малой Азии (ок.700 г. дон. э.). Автор знаменитых поэм «Теогония» и «Труды и дни».

Гетеры — буквально: спутницы, женщины, ведущие свободный образ жизни. Как правило, были хорошо образованы, знали музыку, философию, литературу. Знаменитые гетеры: Аспасия, подруга, а затем жена Перикла, Фрина, подруга Праксителя, Гликерия, возлюбленная Менандра.

Гимнасий — букв.: обсаженный, помещение для физических упражнений.

Гинекей — женская половина дома.

Гипподам — знаменитый архитектор из Милета, разработал планировку нескольких греческих городов — Фурий, Пирея, Родоса. Годы жизни: 485-405 до н. э.

Гиппократ — знаменитый греческий врач родом из Коса. Годы жизни: 460-370 до н. э.

Гномон — букв.: указатель, солнечные часы.

Гоплит — тяжеловооружённый пеший воин.

Горгий — философ, родом из Леонтины (Сицилия), софист, в 427 г. прибыл в Афины.

Гостеприимство — формула защиты личности и имущества иностранцев. Гостеприимец, или проксен, выполнял консульские обязанности по отношению к гражданам какого-либо государства.

Дамон — теоретик музыки из Афин, учитель и советник Перикла. Был изгнан из Афин как пособник тирании.

Двенадцать богов — 12 олимпийских богов во главе с Зевсом.

Дельфы — святилище Аполлона в Фокиде у горы Парнас, где находился знаменитый оракул.

Деметра — богиня земледелия и плодородия, мать Персефоны.

Деянира — дочь мифического царя Ойнея из Каледона, жена Геракла, которого неумышленно погубила отравленным платьем Несса и покончила с собой.

Дионис — греческий бог виноградарства и виноделия.

Драхма — греческая весовая и денежная единица, равнялась 6 оболам. Основная монета Афин — тетрадрахма или 4 драхмы.

Дромос — улица в афинском Керамике.

Зевс — верховный греческий бог.

Зенон — греческий философ (490-430 гг. до н. э.), известный своими апориями «Ахил», «Стрела», «Стадион».

Ида — название центрального горного массива на Крите, где находился идейский грот — место рождения Зевса. Это же название носит горная цепь на северо-западном побережье Малой Азии (южнее Трои), нынешний Кара-Даг, мифическое место брака Зевса и Геры. На Иде состоялся знаменитый суд Париса.

Иктин — знаменитый греч. архитектор (V в. до н. э.), преемник Калликрата при строительстве Парфенона на Акрополе в Афинах. Он же построил храм Аполлона в Бассах и Телестерион в Элевсине.

«Илиада» — гомеровский эпос, описывающий осаду Трои.

Каллий — афинский государственный деятель, зять Кимона, известный богач, заключил с персидским царём Ксерксом в 449 г. до н. э. так называемый Каллиев мир.

Калликрат — великий архитектор, построил в 445-425 гг. до н. э. вместе с Иктином Парфенон и храм Ники Аптерос на Акрополе в Афинах.

Камбиз — царь персов, в 525 г. до н. э. захватил Египет.

Кекроп — первый царь Аттики.

Керамик — квартал гончаров, находился в северо-западной части Афин, выходил за пределы города, за Дипилонские ворота, где находился некрополь — место захоронения павших на войне афинян.

Кимон — сын Мильтиада (ок. 510-450 гг. до н. э.), государственный деятель Афин и стратег, был подвергнут остракизму, вернулся в Афины в 457 г., заключил мирный договор со Спартой.

Кифара — распространённый струнный щипковый музыкальный инструмент.

Клерухи — владельцы земельного участка (клера) на землях союзного Афинам государства.

Коттаб — популярная застольная игра, несколько разновидностей. Основное действие — выплёскивание вина из чаши на что-либо (диск, стену и т. п.).

Менелай — царь Спарты, муж Елены, которую похитил Парис, брат Агамемнона.

Милет — древний город на юго-западном побережье Малой Азии, родина Аспасии.

Мина — счётно-весовая единица в античной Греции. Афинская мина весила 436,6 г. Из одной мины серебра чеканили 100 драхм (25 монет тетрадрахм). 60 мин составляли один талант — ок. 26 кг.

Мнесикл — греческий архитектор, вместе с Иктином достраивал Парфенон, построил Пропилеи.

Мойры — греческие богини судьбы (Клото, Дахесис и Атропос), определявшие срок жизни человека (у римлян — парки).

Морфей — бог сновидений, сын бога Гипноса.

Наварх — в Спарте во времена Пелопоннесской войны (431-404 гг. до н. э.) командующий флотом. В Афинах — капитан одной из государственных триер («Саламинии», «Паралы» или «Аммонии»).

Нарцисс — в греческой мифологии прекрасный юноша, который влюбился в своё отражение в воде, умер от этой неутолимой страсти и был превращён в цветок.

Натрон — моющая сода.

Несс — кентавр; пытался овладеть супругой Геракла Деянирой, за что Геракл убил его. Геракл, надевший хитон Несса, который был пропитан ядовитой кровью кентавра, погиб.

Обол — самая мелкая серебряная монета в Афинах, равная 1/6 драхмы.

Одеон — крытый театр для музыкальных представлений, построен в Афинах Периклом (445 гг. до н. э.) на юго-восточном склоне Акрополя.

Олигархия — власть немногих, господство нескольких знатных родов.

Олимп — самая возвышенная часть Греции (2918 м). Мифическая резиденция верховных богов. На Олимпе находился дворец Зевса.

Омфала — царица Лидии, которой был продан в рабство Геракл. Омфала заставляла Геракла заниматься женской работой, Геракл был у неё «под башмаком». Сатирические поэты сравнивали Аспасию с Омфалой.

Оракул — место в святилище, где получали пророческий ответ божества, а также само это пророчество.

Палладий — древнее изображение вооружённой богини Афины (Афины Паллады), хранился в сокровищнице Акрополя в недоступном постороннему глазу месте.

Парасит — др.-гр.: сотрапезник, затем прихлебатель, человек, падкий на бесплатные угощения.

Пеплос — шерстяная женская одежда.

Перикл — выдающийся афинский государственный деятель (495-429 гг. до н. э.). При участии своей жены Аспасии собрал вокруг себя знаменитых учёных и деятелей искусства: Фидия, Софокла, Геродота, Анаксагора, Протагора, Калликрата, Полигнота, Сократа, Фукидида, Иктина и др.

Перистиль — окружённый с четырёх сторон крытой колоннадой прямоугольный двор, часто с бассейном.

Пинакотека — хранилище картин в северном крыле Пропилей на Акрополе.

Пирей — порт Афин на Сароническом заливе с тремя гаванями: торговой — Канфар и двумя военными — Мунихия и Зея. Соединён с Афинами защищённой Длинными стенами дорогой (ок. 6 км).

Полигнот — греческий живописец (V в. до н. э.), родом с острова Фасос, получил афинское гражданство за свои заслуги. Прославился своими знаменитыми росписями в Пёстром портике (Стоя Пойкила): «Греки после взятия Илиона».

Политэ! (Граждане!) — форма обращения к афинским гражданам.

Продик — младший современник Протагора, софист и языковед родом с Кеоса, жил в Афинах, всё полезное людям (солнце, реки, источники и т. п.) причислял к богам.

Проксен — гражданин какого-либо полиса (напр., Афин), представляющий интересы граждан какого-либо другого полиса (напр., Милета).

Пропилеи — букв.: «перед воротами»; вход в крепость, на Агору, в гимнасий и т. д. Знамениты Пропилеи Акрополя, построенные из мрамора Мнесиклом в 431 г. до н. э.

Протагор — философ, родом из Абдеры (480-410 гг. до н. э.), виднейший софист, друг Перикла, Эврипида, Софокла и др. Был обвинён в нечестии, бежал из Афин.

Самоубийство — Эсхил, Софокл, Эврипид оправдывали самоубийство, когда его причиной были: неслыхан ный позор, личное несчастье, неизлечимая болезнь, нищета.

Смертный приговор — для Греции типичными были забрасывание камнями, утопление (Македония), обезглавливание (Массалия), сбрасывание в каменоломню или со скалы (Спарта, Сиракузы), удушение (Спарта), отравление ядом, распятие (в Афинах).

Сократ — знаменитый афинский философ (470-399 гг. до н. э.). Входил в круг друзей Аспасии. Приговорён к смертной казни за нечестие.

Солон — афинский политический деятель, великий законодатель и поэт. Годы жизни: 640-560 до н. э.

Софокл — великий трагедийный поэт. Был хранителем казны Афинского союза и стратегом (вместе с Периклом). Написал 123-драмы, из которых полностью сохранились семь. Годы жизни: 496-406 до н. э. Входил в круг друзей Аспасии.

Фемистокл — афинский государственный и военный деятель, победитель персов у мыса Артемисий при Саламине. Был изгнан из Афин по суду остракизма.

Фурии — афинская колония на месте разрушенного Сибариса в Южной Италии.

Фукидид — афинский стратег и великий историк. Во время Пелопоннесской войны после поражения в битве за Амфиополь был изгнан из Афин во Фракию на 20 лет. Написал историю Пелопоннесской войны.

Фукидид (тёзка Фукидида стратега и историка) — зять Кимона, предводитель олигархов, противник Перикла. Изгнан из Афин в 443 г.

Эврипид — великий трагедийный поэт. Родился на Саламине (485 г. до н. э.), умер в Пелле (Македония) в 406 г. до н. э. Был другом Перикла. Сохранились 17 его трагедий и сатирических драм.

Эгина — остров в Сароническом заливе с одноимённым городом, в 456 г. до н. э. завоёван афинянами.

Экклесия — народное собрание.

Экседра — помещение, одна сторона которого имеет выход в портик, на улицу или в сад (в палестрах и жилых домах).

Элевсин — город со знаменитым святилищем Деметры в 22 км от Афин. Мистерии Деметры считались частью афинского государственного культа. В Элевсин вела священная дорога.

Эллин — родоначальник племени эллинов, сын Девкалиона и Пирры, которые возродили человечество после того, как оно было уничтожено Зевсом.

Эпистат — председательствующий в Совете и на Экклесии.

Эрехтейон — храм на Акрополе, букв.: сделанный Эрехфеем. Эрехфей — мифический царь Афин, который ввёл в городе культ Афины.

Эсхил — трагедийный поэт из Элевсина (525-456 гг. до н. э.). До нас дошли его трагедии «Агамемнон», «Хоэфоры» и «Эвмениды».

Хронологическая таблица

Ок. 490 г. до н. э. — родился Перикл.

462-461 гг. до н. э. — Перикл возглавляет демократическую партию Афин.

461-457 гг. до н. э. — строительство Длинных стен вокруг Афин и Пирея.

461 г. до н. э. — изгнание Кимона по инициативе Перикла.

454 г. до н. э. — союзная казна переносится из Делоса в Афины.

451-450 гг. до н. э. — Перикл проводит закон о гражданстве.

451 г. до н. э. — возвращение Кимона по инициативе Перикла.

450-449 гг. до н. э. — Перикл подавляет восстание в Милете.

447-432 гг. до н. э. — возведение храмов на Акрополе (Парфенон, Пропилеи).

446-445 гг. до н. э. — подавление восстания в Колхиде.

445 г. до н. э. — объявление 30-летнего мира между Афинами и Спартой (Периклов мир).

444 г. до н. э. — Понтийская экспедиция и основание афинских колоний на Черном море.

443-429 гг. до н. э. — время правления Перикла, который избирается стратегом каждый год (кроме 430 г.) между этими двумя датами.

443 г. до н. э. — изгнание олигарха Фукидида, главы аристократической партии.

440-439 гг. до н. э. — подавление восстания на Самосе.

431 г. до н. э. — начало Пелопоннесской войны между Афинами и Спартой.

Суд над Аспасией, женой Перикла, обвинённой в безнравственности.

430 г. до н. э. — Перикл обвиняется в злоупотреблениях и первый раз с 443 г. не избирается стратегом.

429 г. до н. э. — смерть Перикла.

Примечания

1

Есть основание думать, что в то время существовало вознаграждение и архонтам.

2

Медимн (мера сыпучих тел) — около 52 л.

3

Хой (кувшин) — 3,28 л.

4

Мина — 436,6 г.

5

По нашему календарю это июль—август.

6

Под командованием Фемистокла в 480 г. до н. э. при Саламине был разгромлен флот персов.

7

Любой день — и летний и зимний делился в Афинах на двенадцать частей, так что летний час был значительно длиннее зимнего. Ночь также делилась на 12 часов.

8

С этих слов, какими традиционно начинался эпитафий, и далее речь Перикла дана по Фукидиду, как она приведена в его «Истории».

9

Около одного литра.

Content

Перикл

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ЭПИЛОГ

СЛОВАРЬ

Хронологическая таблица

Примечания