За пределами желания. Мендельсон

Из Энциклопедического словаря

Изд. Брокгауза и Ефрона,

1890 г., т. 37

МЕНДЕЛЬСОН-БАРТОЛЬДИ ФЕЛИКС (3.02.1809, Гамбург — 4.11.1847, Лейпциг) — выдающийся немецкий композитор, пианист, дирижёр, органист и музыкальный деятель.

Пятнадцатилетним юношей Мендельсон закончил университет, а знаменитую увертюру «Сон в летнюю ночь» написал, когда ему было восемнадцать (остальная музыка к комедии Шекспира написана позднее). Кроме того, Мендельсон-Бартольди занимался литературой и живописью. Занятия у Бергера по фортепьяно и у Цельтера по теории так продвинули Мендельсона, что восьми лет он мог свободно читать с листа самую сложную музыку и совершенно правильно приписывать к данному басу гармонию. В 1827 г. в Берлине была поставлена опера Мендельсона «Die Hochzeit des Gamacho», не оправдавшая возлагавшихся на неё надежд. Впоследствии Мендельсон очень мало писал для сцены: в 1829 г. им написана небольшая опера, предназначавшаяся для исполнения в семье Мендельсона, а не для публики; другая опера, «Лорелея», осталась неоконченной. Увертюра «Hebriden» (1832) и Итальянская симфония (1833) представляют отголоски путевых впечатлений Мендельсона: первая навеяна Фингаловой пещерой на Гебридских островах, вторая — Неаполем.

Как композитор Мендельсон имел наибольший успех, кроме Германии, в Англии, чем и объясняются частые посещения им этой страны. С 1833 г. начинается деятельность Мендельсона как дирижёра, сначала в Дюссельдорфе и прирейнских городах, потом в Лейпциге, где он дирижировал концертами Gewandhaus'a и основал консерваторию. С 1843 по 1845 г. Мендельсон жил в Берлине, где занимал место главного директора церковной музыки. Главная заслуга Мендельсона как капельмейстера заключается в пропаганде лучших произведений величайших композиторов: он впервые познакомил немецкую публику с симфонией Франца Шуберта, исполнял Генделя, Баха. Наиболее выдающиеся сочинения Мендельсона — оратории «Павел» (1836) и «Илья» (1840), баллада «Вальпургиева ночь», увертюра «Ruy Blas» (1839), симфонии A-dur (1833) и A-moll (1842), скрипичный концерт (1845), фортепьянный концерт G-moll (1832), песни без слов для фортепьяно, по своей выразительности стоящие выше вокальных песен Мендельсона. Всех симфоний Мендельсон написал пять, семь концертных увертюр, два фортепьянных концерта, один скрипичный, два струнных квинтета, семь струнных квартетов, один струнный октет, один секстет для фортепьяно со струнными, три квартета с фортепьяно, два струнных трио с фортепьяно, сонату для фортепьяно и скрипки, две сонаты с фортепьяно и виолончелью, три оратории, кантату «Lobgesang», музыку к «Антигоне», к «Аталии», к «Эдипу в Колоне», три мотета для хора, восемь псалмов, много вокальных песен, хоров, фортепьянных, органных пьес (три прелюдии и фуги, шесть сонат). Мендельсон воспитывался на классических образцах, их влияние видно, как в форме, тематической разработке, так и в оркестровке. В свои сочинения он внёс, однако, и новые веяния, и хотя не может стать в уровень с первоклассными великими композиторами, но занимает весьма достойное место в мировой музыкальной культуре. Живя в эпоху романтизма, охваченный её атмосферой, Мендельсон написал музыку к «Sommernachtstraum», в которой все характерные черты его таланта выступили наиболее рельефно. Невыгодная сторона его творчества — тяготение к минору. Музыка Мендельсона вызвала целый ряд подражателей, как в Германии, так и вне её пределов.

Пролог

Вот он стоит, приземистый старик в застёгнутых на пряжку бриджах, в своём большом седом парике, который она подарила ему как-то на Рождество, и улыбается ей счастливой беззаботной улыбкой слепца. И она сказала, стараясь скрыть дрожание губ:

— Да, мой Иоганн[1], хорошо.

Обычно она называла его полностью — Иоганн Себастьян, но думала о нём как о «моем Иоганне», и иногда это прорывалось.

— Хорошо, — повторила она, печально наклонив голову в чепце. — Иди, поиграй на органе — это тебе поможет.

Она знала, что безумие — позволить ему играть на органе в столь поздний час: он перебудит всю школу. Сюда спустится надзиратель герр Вейнлик, который непременно пошлёт жалобу в городской совет, и мужи города скажут, что её Иоганн не только ослеп, но и сошёл с ума и что они не могут держать в городской школе такого хормейстера, и уволят его. А куда им идти теперь, когда на врача ушли все их сбережения? Господи Иисусе, что с ними станет? Ведь он слепой, а она слишком стара, чтобы найти работу, а Готфрид[2] слаб умом, и зима ещё не кончилась, и Лейпциг ещё завален снегом.

От страха её поблекшие голубые глаза на тонком пергаменте морщинистого лица расширились, но она продолжала смотреть на него, дрожа с головы до ног, и упрямо кивала головой. Она не знала, что с ними будет, но не могла больше видеть, как он сидит у камина, сложив на коленях большие руки с сильно выступающими костяшками пальцев, и, уставясь в огонь, который не видел, отсчитывает ночные часы по ударам колотушки сторожа. Она знала, что он боится наступления утра, он хотел молить Бога дать ему силы, а создание музыки было для него способом молиться. Так что даже если его светлость бургомистр отправит их всех в тюрьму, она доставит Иоганну последнюю радость и позволит поиграть на органе сегодня ночью.

— Да, мой Иоганн, иди и играй всё, что захочешь. — Она подчеркнула последние слова с бравадой человека, с отчаянием бросающего вызов несчастьям. — Только не играй слишком громко, — тихо попросила она, обнимая его. Затем, не сознавая, что противоречит себе, добавила: — И не слишком долго.

— Не буду.

Его губы продолжали двигаться, но с них не сорвалось больше ни звука. Он только крепко прижал её к груди, словно хотел, чтобы она расслышала слова благодарности по биению его сердца.

Дверь спальни открылась, и вошёл Готфрид.

Она с горечью заметила, что его рыжий парик криво сидел на голове, и он забыл надеть один чулок. Его вид разбередил старую рану, о которой она на мгновенье забыла. Это было следствием его больной головы, и врачи говорили, что он никогда не поправится, хотя он был красивым высоким юношей и иногда садился за клавикорды и сочинял такую прекрасную музыку, что даже её Иоганн, очень строгий, когда дело касалось музыки, слушал её со слезами на глазах.

— Папа, можно я тоже пойду? — спросил простак, взволнованный как ребёнок. — Я буду раздувать мехи.

Иоганн Себастьян Бах кивнул.

— Да, сын мой, — мягко сказал он. — Мы помолимся вместе.

Стоя в дверях, Анна Магдалена[3] наблюдала за тем, как они неуверенно двинулись по тускло освещённому коридору. Слепой старик шёл, опираясь на руку своего сына. Затем она закрыла дверь и застыла, закрыв лицо руками. Наконец-то она могла дать волю слезам, ибо слёзы было всё, что ей оставалось. Она больше не задавала вопросов и не старалась понять, почему Господь послал им так много горя. Разве они не благочестивые люди? Разве её Иоганн не потерял зрение, служа Ему, сочиняя музыку при свете свечей, восхваляя имя Его и воспевая славу Ему? Все эти кантаты, эти песнопения, эта большая месса, для которой она линовала нотный стан, и эти «Страсти» — вещь, которую он любил больше всего, — все они написаны для Него. Разве Он не услышал их?

Она оторвала руки от лица и прислушалась, напрягая слух. Он заиграл — и заиграл «Страсти». Она знала, что он будет их играть, потому что это была история Спасителя Иисуса Христа — как били Его, и плевали на Него, и надели Ему на голову терновый венец, и заставили нести свой крест на вершину горы, где распинали разбойников, а Он, Сын Божий, не ропща вынес все муки. А теперь её Иоганн играл музыку об этих ужасных вещах, чтобы утром вспомнить о том, через что прошёл ради него Иисус, и постараться быть похожим на Него...

Она услыхала звук поспешных шагов за дверью и повернулась, чтобы открыть дверь. Действительно, это был герр Вейнлик, и он был в такой ярости, что шипел про себя, и так спешил, что больше бежал, чем шёл, и даже не застегнул пряжки туфель.

— Что с ним случилось? — закричал он ещё с порога. — Он что, не знает, что уже за полночь?.. Он что, сошёл с ума?.. И кто дал ему право играть на большом органе? Только органисту дозволено играть на органе, а он всего лишь хормейстер...

«Пусть выговорится, — подумала она, следя за тем, как надзиратель приближался к ней. — Пусть утомит себя разговорами...» Она научилась думать так, прожив все эти годы с мужчиной. В былые времена её Иоганн впадал в такую ярость, что срывал парик и швырял его в стену, и единственное, что она могла делать, — это оставаться спокойной и позволять ему накричаться — через некоторое время он успокаивался.

— Хормейстер, слышите, он всего лишь хормейстер! — Герр Вейнлик находился теперь в нескольких шагах от неё и тяжело дышал. — Я пошлю рапорт и...

Его голос сорвался, и он вынужден был замолчать.

— Входите, герр Вейнлик, и садитесь, — сказала она мягко.

— Я пришёл сюда не для того, чтобы садиться, — прошипел он, идя за ней в комнату. — Я пришёл сказать вам...

Она прикрыла за ним дверь. Теперь музыка была слышна не так громко.

Садитесь в это кресло, — продолжала она со спокойным достоинством хозяйки, принимающей у себя гостя, — и отдохните немного.

Она села рядом с ним за большой обеденный стол. «На самом деле он не злой человек, — подумала она, глядя на него. — Просто бедный и всего боящийся». Как она, как её Иоганн, как все, у кого не было денег. Это страх делал людей жестокими.

— Вы не должны выходить в такую ночь без пальто.

— Это не важно! — рявкнул он, задыхаясь от гнева.

— Но вы заболеете. Посмотрите на себя — весь в поту, задыхаетесь...

— Со мной всё в порядке. Я просто предупреждаю вас...

Она уже поднималась со стула.

— Я дам вам горячего супа.

— Не нужен мне ваш суп, — огрызнулся он, наблюдая за тем, как она склонилась над супницей, висевшей над огнём. — Я просто пришёл, чтобы...

— И что вы будете делать, когда заболеете? — перебила она, спокойно наливая суп в тарелку. — Вам придётся лежать в постели, и вы не сможете больше следить за мальчиками, а ректор, возможно, напишет в совет, что ему нужно взять нового надзирателя... — Она вернулась к столу и поставила перед Вейнликом тарелку с супом. — Ешьте — это принесёт вам пользу.

Он шумно всосал несколько ложек.

— Говорю вам, что на этот раз он зашёл слишком далеко, и я буду вынужден послать...

— Ешьте, — повторила она устало.

Несколько мгновений он ел молча, поспешно, не осмеливаясь смягчиться. Она наклонилась к нему.

— Это не его вина, — произнесла она и указала на себя. — Это я разрешила ему играть.

— Вы? — Он больше удивился, чем возмутился. — Зачем?

— Ему это было необходимо. Видите ли, — теперь она говорила так, словно он был её другом, — сегодня утром придёт врач.

— Делать операцию? — Вся агрессивность Вейнлика исчезла. Он инстинктивно понизил голос. — В котором часу?

— В семь. Но помощники врача придут раньше, — её голос сорвался в рыдание, — подготовить его.

Несколько минут надзиратель хранил молчание. Он был свидетелем ужаса хирургических операций, одно воспоминание о которых заставляло его содрогаться.

— Мне очень жаль, — промолвил он, кладя руку на её ладонь. — Честное слово, очень жаль. — Вейнлик напряг слух и понял, что музыка оборвалась. — Я должен идти, — воскликнул он, вскакивая, — и уложить мальчиков назад в постель! — У двери он обернулся к ней: — Вам повезло, что ректор спит в заднем крыле. Правда, он всё равно глуховат.

— Значит, вы не сообщите в совет? — спросила она мягко.

Он отрицательно покачал головой.

— Но не разрешайте ему делать это снова.

— Он больше не будет, — обещала она, но её слова не достигли ушей надзирателя, потому что тот уже бежал по коридору в направлении спален воспитанников.

Некоторое время она сидела за столом, глядя прямо перед собой. Иоганн сдержал своё обещание — играя не очень долго... Он сейчас вернётся.

Она поднялась и остановилась у дверей, поджидая его. Вскоре она увидела, как он шёл, медленно переставляя ноги, и побежала навстречу.

— Спасибо, Магдаленхен, — тихо произнёс он.

Страх покинул его. Он помолился и теперь был готов.

За окном дремал Лейпциг в удушающей полуденной жаре летнего дня, но в комнате, за испещрёнными солнцем ставнями, было сумрачно и прохладно.

Она видела, что он уснул, мирно лежа в их высокой кровати из орехового дерева. Одна рука его находилась на покрывале, голова глубоко тонула в подушке. Дыхание было ровным. По крайней мере, он больше не стонал во сне, как стонал в течение нескольких недель после операции.

Она тихонько присела у изголовья и нежно погладила его лицо. Оно было спокойным, белым и неподвижным, как маска. Только губы слегка вздрагивали при каждом слабом вздохе. Он умирал. Она знала это, и незачем было притворяться, или надеяться, или даже больше молиться. Прошло три месяца после операции. Она была сделана, и сделана неудачно. И теперь он медленно умирал от потрясения.

О, эта операция — разве забудет она когда-нибудь весь этот чудовищный, невыразимый ужас! Началась операция с «ассистентов» врача, четверых дюжих молодцов в забрызганных кровью фартуках. Не удивительно, что приличные люди шарахаются от них в тавернах и на улицах, как от помощников палача. Возможно, им приходится быть чёрствыми, грязными и пьяными, чтобы выжить и суметь спать по ночам. Они говорили, что многие сходили с ума от того, что им приходилось наблюдать и делать. Некоторые перерезали себе горло.

Ассистенты принесли бочонок с каким-то особым ликёром, который должен был сделать больного таким пьяным, чтобы он не чувствовал боли, и влили полгаллона в горло Иоганна, пересмеиваясь, отпуская грязные шутки и делая несколько глотков сами, чтобы, как они говорили, укрепить нервы. Затем они привязали его за запястья и лодыжки кожаными ремнями на большом обеденном столе как раз в тот момент, когда медленной походкой вошёл доктор Тейлор, щегольски одетый и напомаженный.

А затем началась резня. Никогда, проживи она хоть сотню лет, не забыть ей хриплое клокотанье, вырывавшееся из горла Иоганна, когда доктор наклонился с ланцетом в руке над его глазами. Ноги у неё подкосились, и она молила Бога о том, чтобы Он послал ей и Иоганну смерть. Некоторое время его крики были слышны по всей школе Святого Томаса, но мало-помалу он успокоился, только стонал, потому что у него не было больше сил кричать. Она простояла всю операцию, вытирая кровь, струившуюся из его глаз по щекам, и слюну, стекавшую из уголков губ. Один раз он окликнул её по имени словно издалека, и она тоже окликнула его, чтобы он знал, что она стоит возле него.

И всё время врач говорил не переставая о прекрасных результатах, которых они достигли, особенно в Англии[4]. Вдруг он замолчал, застыв с ланцетом в руке, и покачал головой, печально цокнув языком.

— Ай-ай-ай, наступил паралич, — пробормотал он.

Она не совсем поняла, что он имел в виду, но уже знала, что Иоганн больше никогда не будет видеть. После этого врач быстро закончил свою работу и поспешно удалился, бросив на ходу указание менять повязки каждые два-три дня и держать пациента в затемнённой комнате, по крайней мере, в течение месяца. Два дня спустя он покинул Лейпциг.

Теперь всё было кончено, и Иоганн тихо умирал день за днём, как умирают дубы, поражённые молнией. И она была рада, да, она была рада, что он умирает. Так лучше. Если бы только она могла уйти с ним...

Она увидела, что его голова пошевелилась на подушке. Губы дрогнули, издавая звуки её имени.

— Магдаленхен, — пробормотал он.

— Да, Иоганн?

— Ты помнишь Кётен?

Кётен был местом, где они встретились. Как странно, что он подумал о нём сейчас.

— Да, помню.

Тень улыбки скользнула по его лицу.

— Ты помнишь маленькую стену в саду?

— Помню. — Она нежно взяла его руку. — Не разговаривай, мой Иоганн, не утомляй себя.

— Ты была такая красивая...

Слова замерли на его губах, и она знала, что он погрузился в сон.

Кётен!.. Люди говорили, что перед смертью в мозг возвращается вся прожитая жизнь и вспоминаешь всё, что с тобой случилось. Возможно, поэтому он упомянул Кётен. Возможно, он в последний раз оглядывался на свою жизнь на земле...

Кётен!.. Это было очень давно, почти тридцать лет назад, но она помнила всё так, словно это было вчера, — маленький городок с огромным замком на холме, его башенки сверкали на солнце, и все веселились в тот день, потому что был день рождения герцога. Во дворе замка развевались флаги, прибывали гости, стража герцога у ворот дула в рог каждый раз, когда во двор въезжала карета, лакеи в белых париках сновали туда-сюда, как потревоженные куры. Да, она помнила всё это. Помнила даже момент, когда впервые увидела Иоганна Себастьяна. Он был облачен в ливрею и с красным лицом возился с дверцей кареты. Она наблюдала за ним из дома для слуг, посмеиваясь про себя и думая о том, какой он неуклюжий лакей.

В тот же вечер она увидела его снова, на этот раз в саду для слуг позади замка. Он сидел на низкой каменной стене совершенно один и выглядел очень одиноким. Она села рядом, что было для неё довольно смело, но они почти не разговаривали в тот вечер, только заметили, какая прекрасная летняя ночь и как ярко светит луна. На следующий вечер они немного продвинулись в своих отношениях. Он улыбнулся, когда она сказала, что видела, как он возился с дверцей, а он объяснил, что он капельмейстер герцога, а вовсе не лакей, хотя ему иногда в особых случаях приходится оказывать помощь в обслуживании. Он был не особенно разговорчив, и в их беседе наступали долгие паузы, но не было ни неловкости, ни смущения, только тихая радость от того, что они сидели вот так вместе на стене при лунном свете.

Третья ночь была её последней ночью в замке, поскольку её отец, трубач, был нанят на трёхдневное празднество по случаю дня рождения герцога. На этот раз они много говорили. Она рассказала ему о себе, хотя особенно рассказывать было нечего, — что ей двадцать лет, что она не замужем и живёт в Вейсенфельсе с отцом, городским трубачом. Он поведал ей о том, как всю жизнь был одержим страстью к музыке, по ночам переписывал ноты, чтобы научиться композиции, как в девятнадцать лет был назначен органистом в Мюльхаузен. С тех пор его жизнь была жизнью обычного бедного музыканта, подрабатывающего тут и там, играющего на органе в соборах маленького городка, имеющего неприятности с членами приходского управления, потому что его музыка оказалась слишком сложной для них. Он давал уроки игры на клавикордах или альте, нанимался на службу к какому-нибудь богатому герцогу, играя на органе во время воскресной службы в часовне замка, дирижировал маленьким оркестром, когда его светлость устраивал приём или бал. Этим он и занимался теперь, в тридцать шесть лет, в замке Кётена. Он знал, что никогда не будет ни богат, ни знаменит, но его жена внезапно умерла за год до этого и оставила его с несколькими детьми, и он приходил по ночам в этот маленький садик, чтобы посмотреть на звёзды и вознести молитву Господу о помощи и наставлении.

Она понимала его, ибо её отец тоже был музыкантом и тоже не был ни богатым, ни знаменитым. Она знала, что от музыки нельзя ждать больших материальных благ, но можно всё равно быть счастливым. В последующие месяцы Иоганн Себастьян приезжал навестить её в Вейсенфельсе, и в декабре они поженились. В течение года они жили в замке герцога, затем герр Кухнау, хормейстер школы церкви Святого Томаса в Лейпциге, умер, и Иоганн Себастьян обратился с просьбой об этой должности. И с тех пор они здесь.

Какой небогатой событиями и одновременно какой полной может быть жизнь! Какой монотонной, но какой интенсивной, какой радостной и какой печальной! При внешнем спокойствии чувствуешь глубже. В ажитации просто разговариваешь и жестикулируешь. В гребнях накатывающих валом волн только пена... За тридцать лет тихой жизни с мужчиной ты узнаешь его лучше, чем он знает самого себя. С каждым годом она всё больше и больше любила своего Иоганна. Не то чтобы он был ангелом. Боже упаси, нет! Он мог впадать в ярость — почти всегда по поводу музыки — и однажды запустил париком в органиста, поскольку тот не попадал в такт. И он мог быть упрямым, как мул. Если он считал, что прав, то не уступил бы самому Всевышнему. Нет, он не был ангелом. Но какая женщина хочет иметь мужем ангела?..

Он был добрым, и нежным, и сильным. Его большие карие глаза, его бедные глаза, теперь мёртвые, могли загораться мягким юмором, а широкие плечи трястись от смеха. Он мог шутить и писать стихи о своей длинной глиняной трубке, висевшей на каминной решётке. Он был настоящим мужчиной, мужчиной во всём: ни одну женщину не любили и не ласкали так, как её. Для женщины какие наряды и украшения сравнятся со счастьем осознания себя всё ещё молодой и желанной для мужа? Его любовь выражалась не на словах, а на деле. Как самоотверженно ухаживал он за ней, когда она болела, изобретая всякие средства от лихорадки, ставившие в тупик врачей! Сколько ночей провёл он у её постели в молитвах, держа её за руку, как сейчас она держит его руку! Когда она поправилась, он купил ей коноплянку, чтобы та развлекала её своим щебетанием и составляла ей компанию, пока он репетировал с хором перед воскресной службой или преподавал латынь в классе. Он даже написал целую тетрадь простых пьес для клавесина специально для неё[5].

И с каждым годом она всё больше ощущала его гениальность. Она мало разбиралась в музыке, но была уверена, что её Иоганн — великий музыкант. Она часто наблюдала за ним, сгорбившимся за маленькой конторкой, с гусиным пером за ухом, линовавшим нотный стан, записывающим миллионы маленьких нотных знаков. Она видела, как время от времени он поднимал голову, словно прислушиваясь к какой-то музыке, которую мог слышать только он один. Затем его доброе домашнее лицо озарялось внутренним светом, будто освещённое солнцем, и он уже находился не на земле, а, как ангел, парил высоко в небе, куда ни один смертный не мог за ним последовать...

Она почувствовала лёгкое пожатие его руки.

— Да, мой Иоганн, — прошептала она. — Я здесь.

— Лена... — Он говорил так тихо, что ей пришлось наклониться, чтобы услышать его слова. — Лена...

— Не разговаривай, Иоганн. Постарайся уснуть.

— Лена, — повторил он, и это слово прозвучало как рыданье. Она увидела, как из его глаз медленно выкатились две одиноких слёзы. — Прости меня.

Он смутно различал её голос, моливший его не разговаривать, и, чтобы угодить ей, позволил своим мыслям, которые хотел выразить словами, угаснуть в мозгу неуслышанными. Любимая Магдаленхен! Какой свежей и хорошенькой выглядела она с этими светлыми волосами, отливающими серебром в лунном свете, когда сидела рядом с ним на каменной стене Кётенского замка... Бедная Магдаленхен, теперь седая и старая, с лицом, испещрённым морщинами от изнурительного труда и тайных лишений... Она отдала ему себя так просто, как подают пфенниг нищему. Что станется с ней теперь, когда на врача ушли все их сбережения? Придётся ли ей сделаться служанкой и на коленях скрести полы или просить милостыню на паперти?

...В каждой жизни есть свой час мучений, час страданий. Его — кончился, но её — только начался. И всё из-за его музыки, отнявшей у него зрение и оставившей их без пфеннига, музыки, которая никому не была нужна... Что станется с этой горой нот, которую он оставлял и которая никем не была востребована? С этими токкатами, с Пассакальей, которая ему так нравилась, с Мессой, а главное — с его любимыми «Страстями Господа нашего по Матфею», в которые он вложил свою душу и веру, а также надежду всего человечества на лучший, более справедливый и добрый мир?.. Неужели их выбросят, как хлам, или сожгут, или оставят гнить под дождём? Он не знал этого и никогда не узнает. Он оставлял «Страсти», как оставлял свою Лену, беззащитными и никому не нужными. И всё, что он мог сделать, — это поручить их обоих Богу и молить Его сжалиться над ними.

Его губы зашевелились, складывая неразборчивые слова:

— Да свершится воля Твоя...

Алоиз Грамлер засунул в свою сумку ещё одну кипу нот и повернулся к Анне Магдалене, обнажив ряд гнилых зубов.

— Знаете, что я думаю, фрау Бах? — сказал он с видом человека, который не может удержаться от шутки. — Я думаю, что ваш муж сочинил много музыки.

Фрау Бах, казалось, не слышала его слов и продолжала смотреть в окно, но глупец был в восторге от своей остроты. Усмешка на его поросшем щетиной лице превратилась в широкую улыбку, потом в раскатистый хохот, который в свою очередь перешёл в приступ неудержимого кашля. Наконец его веселье сменилось бульканьем в горле и затихло. Тыльной стороной ладони он вытер слёзы со своих грязных щёк, перекинул сумку на плечо и, шаркая ногами, вышел из комнаты.

Анна Магдалена не двигалась. Она продолжала смотреть на струйки осеннего дождя, стекавшие по оконному стеклу. Она в последний раз смотрела из этого окна, в последний раз видела деревья в парке и домики Лингерштейнского сада вдалеке. Сколько раз созерцала она эти красивые дома, в которых жили люди, имевшие много талеров и не экономивших каждый пфенниг. Только 200 или 300 ярдов лежало между ней и ними, но они казались такими далёкими, словно жили в другом мире. Ну что ж, больше она не увидит эти дома...

Она обернулась и взглянула на пустую комнату. Какой странной и чужой показалась она теперь, лишённая всей мебели, с голыми стенами, на которых белые пятна показывали те места, где висели картины. Она медленно восстановила в памяти комнату, какой она была всегда: с кроватью из орехового дерева, в которой умер Иоганн Себастьян, с гравюрой с изображением Мартина Лютера[6] над кухонным столом, где он любил писать свою музыку, с дубовым сундуком, набитым нотами. Всё исчезло, остались только ноты, грудой сваленные на полу.

Он да, она пыталась спасти их, она спрашивала друзей, не могут ли они сохранить эти рукописи, но они ответили, что их чердаки забиты вещами. И наконец она попросила старьёвщика прийти и забрать их, и он сказал, что возьмёт их, но даст ей не больше пфеннига за сумку, поскольку продать старую бумагу очень трудно, особенно всю исписанную, и никому она не может понадобиться, кроме как продавцам для заворачивания селёдки или домашним хозяйкам для разведения огня или застилки полок и ящиков. Но теперь и нот почти не осталось. Ещё две-три сумки, и она сможет помыть пол, чтобы герр Харрер, новый хормейстер, придя сюда, нашёл комнату опрятной и чистой.

Она была рада, что её Иоганн мёртв и не мог видеть, что сталось с его нотами. У него разбилось бы сердце при виде своих прекрасных кантат, охапками запихиваемых в сумки и уносимых как хлам. Возможно, он всё время знал, что так будет и его произведения разорвут или сожгут и развеют пепел по ветру на все четыре стороны. Накануне смерти он сказал:

— Да свершится воля Твоя...

И в ту ночь он поведал ей о том, что все они в руках Божьих и должны полагаться на Его безграничную милость. Он оказался прав. Ничего не оставалось делать, как положиться на Его волю и надеяться на лучшее. Он был Господом и мог всё. Если Он захочет, чтобы музыка Иоганна была услышана снова, Он найдёт возможность это сделать. Всё в Его руках.

Но «Страсти» она не позволит засунуть в сумку и увезти как хлам. Нет, не позволит. Она оставит их себе. По крайней мере, это она может сделать. Её Иоганн так любил их, что она даже пыталась их издать, думая о том, каким счастливым это его сделало бы. Она взяла последнюю папку рукописи, конец последнего хора, и повезла её к герру Цейлаху, музыкальному издателю, но ей даже не дали с ним встретиться, сказав, что он очень занят. Наконец он принял её и битых полчаса толковал о том, какой он занятой человек и у него нет ни одной свободной минуты. Да, он знает, что у неё умер муж, и сочувствует ей. Он, её муж, был хорошим музыкантом, но его музыка не нравится народу, а для того чтобы продать музыку в наше время, нужно, чтобы она нравилась слушателям. Однако, чтобы отделаться от неё, он взял ноты, обещав посмотреть их и на следующей неделе сказать, может ли он что-нибудь с ними сделать. Но на следующей неделе он был слишком занят, а потом уехал и когда наконец встретился с ней, то был резок и нетерпелив. Да, он просмотрел сочинение её мужа, и, да, оно оказалось, как он говорил, слишком сложным. Сдвоенный хор — кто может дирижировать в наши дни сдвоенным хором? Затем он стал искать папку, но не мог найти её и разозлился на неё зато, что она отнимает у него время. Не может же он обыскивать всё помещение из-за этих чёртовых нотных листов! В конце концов она ушла с пустыми руками, и теперь «Страсти» оказались даже неполными.

Но всё равно она не выбросит их. Какими бы истерзанными они теперь ни были, она будет хранить и защищать их до конца жизни. Кипа старых нот не займёт много места, а ей будет не так одиноко с ними. Она станет смотреть на них, разговаривать с ними, и ей будет казаться, что в комнате находится частичка её Иоганна. Она притворится, что он ушёл куда-нибудь преподавать или дирижировать хором во время воскресной службы и скоро вернётся. Так просто поверить, что тот, кого любишь, вовсе не умер...

Прошло десять лет. Однажды утром в 1760 году на чердаке одного из домов Лейпцига на куче соломы была найдена мёртвой высохшая старушка. Всё её имущество состояло из старой одежды и нескольких предметов кухонной утвари. Она была похоронена в могиле для нищих за счёт городского муниципалитета за два талера и четырнадцать грошей.

Спустя несколько лет через кладбище Святого Иоганна была проложена дорога, и много гробов пришлось переместить — среди них гроб с телом некого Иоганна Себастьяна Баха, бывшего певчего или хормейстера школы — муниципального благотворительного учреждения при церкви Святого Томаса.

Мир не обратил внимания на эти незначительные события. Происходили великие перемены. В далёкой Америке тринадцать восставших колоний боролись за свою независимость. Спустя тринадцать лет в жаркий июльский день Бастилия, королевская тюрьма, была взята штурмом потной вопившей толпой. К полуночи парижане оказались втянутыми в революцию. Когда последние головы падали с гильотины, голодный длинноволосый корсиканский лейтенант по имени Наполеон Бонапарт выступил на сцену и начал действовать. Таким образом, XVIII век, век куртуазности, гавотов и напудренных париков, оканчивался среди рёва канонады, предсмертных хрипов раненых и лавины победных бюллетеней. Когда эхо наполеоновского землетрясения наконец затихло, Европа, потрясённая и обескровленная, обратилась к поэзии, чтобы забыть о своих печалях, и к музыке, чтобы воспеть свои новые надежды. Романтизм расцветал меланхолическими цветами.

Уже почти столетие прошло с тех пор, как слепой лейпцигский хормейстер умер в своей кровати из орехового дерева. Где-то среди бедных и безымянных мертвецов он спал, позабытый всеми, кроме Того, на Кого он возлагал все свои упованья.

Книга первая

РУКА ПРОВИДЕНИЯ

Глава первая

Ранним сентябрьским утром голубая карета катилась по узким улицам Берлина в сторону гамбургской станции почтовых экипажей. В ней бок о бок сидели двое молодых людей в бобровых шапках, кашемировых шейных платках и перчатках горчичного цвета, в унисон раскачиваясь из стороны в сторону и наклоняясь вперёд с каждым толчком кареты. Один из молодых людей был Феликс Мендельсон, сын банкира, другой — его лучший друг Карл Клингеман[7].

— И всё из-за женщины! — пробормотал Карл в унынии. Его грустные круглые глаза взирали на пейзаж за окном кареты, а тяжёлый вздох заколыхал толстые, чисто выбритые щёки.

Феликс сочувственно дотронулся до рукава друга.

— Забудь её, — твёрдо сказал он. — Вычеркни эту девушку из памяти, — продолжал он с той непоколебимой решительностью, с какой мы противостоим чужим неприятностям. — Скоро ты будешь в Англии и всё забудешь.

Однако эти увещевания не возымели никакого действия. Отвернувшись к окну, Карл молчал, погруженный в раздумья.

За окном занимался новый день. Высоко над кирпичными трубами в сиреневато-розовых пелёнках просыпалось новорождённое утро. Домохозяйки в ночных капотах и чепцах открывали деревянные ставни, бросали нежные взгляды на цветочные горшки на подоконниках и потягивались, сладко зевая.

Карл удержал чуть было не свалившуюся от резкого толчка шапку и резко повернулся к товарищу.

— Подумать только, что из-за рыжей шлюхи по имени Анна Скрумпнагель, — воскликнул он дрожащим от ярости голосом, — я теперь весь в долгах и с позором бегу из Берлина!

— Мужайся, — ободрил его Феликс, чувствуя, что кризис вот-вот наступит.

Карл проигнорировал его слова:

— И в такой ужасный утренний час, когда молодые аристократы вроде нас с тобой должны ложиться спать!

— Не думай об этом, — сказал Феликс. — Увидишь, в Англии обязательно в кого-нибудь влюбишься. Девушки там очень хорошенькие.

— Девушки! — Карл с отвращением выплюнул это слово. — Прошу тебя, не упоминай при мне об этих созданиях.

— Это ты сейчас так говоришь, а через месяц, держу пари, будешь опять без памяти влюблён.

Клингеман с укоризной посмотрел на друга.

— Как ты можешь говорить мне о любви, когда я не могу позволить себе даже секса!

— Настоящая любовь не требует денег.

Карл даже онемел от крайнего удивления.

— Только совсем зелёный молокосос может пороть такую полную чушь, — заявил он. — Разве ты не знаешь, что добродетельные женщины самые дорогие?

— Это не так, если они любят.

Карл как будто не расслышал этих слов. Его взгляд блуждал по худому аристократическому лицу с лучистыми карими глазами, тонкому носу с продолговатыми ноздрями.

— Конечно, — вздохнул он печально, — если бы я был так чертовски красив, как ты, всё было бы иначе. Девчонка влюбилась бы в меня, и мы бы теперь убегали вместе, сжав друг друга в объятьях. Вместо этого... — его голос задрожал от жалости к самому себе, — эта сучка теперь валяется в постели, возможно и не одна, пока я отправляюсь в ссылку в далёкую туманную Англию.

— Англия — прекрасная страна, а для тебя как секретаря ганноверской дипломатической миссии будут открыты все двери. Тебя до смерти закормят и запоят. Жаль, что я не могу поехать с тобой. Я был там в прошлом году — к сожалению, с моим отцом — и встретил очаровательную юную леди. Её звали Маргарет. У неё было ангельское личико...

— И сердце ведьмы, — закончил Карл. Он сжал руку товарища. — Поверь мне, Феликс, женщины в основе своей страшное зло. Их функция в мире — разбивать сердца мужчин, опустошать их кошельки и разрушать их жизни. С этим ничего не поделаешь. Единственное, что можно сделать, — это притвориться, что они не существуют.

— Я знаю, Анна поступила очень сурово, но ты не должен ожесточаться. Большинство женщин на неё не похожи. Некоторые очень милы. Например, Маргарет...

— Конечно, она бросилась тебе на шею. Они все так делают! — Карл не мог сдержать зависти. — Тебе невероятно повезло. Ты необычный человек, ты феномен, исключение из законов природы, пример несправедливости. У тебя есть всё — красота, талант, деньги.

— Я бы так не сказал, — робко возразил Феликс. — Мой отец постоянно твердит мне, что мы нищие по сравнению с Ротшильдами[8].

— Мой дорогой друг, по сравнению с Ротшильдами все нищие.

— Каждый год он предупреждает меня, что, если я не возьмусь за дело, мы все кончим наши дни в приюте для бедных.

Клингеман насмешливо хмыкнул:

— Это, должно быть, наша национальная черта, но все еврейские родители считают своих детей идиотами. Когда мой отец получил счёт за соболью шубу, которую я купил Анне, и сумму моих карточных долгов, он написал мне длинное многословное письмо с осуждением моей расточительности, хотя всё, что мне было нужно, — это его кредитная карточка. Он заверил меня, что балансирует на грани банкротства, между тем я прекрасно знаю, что он только что открыл новое отделение в Мюнхене.

— В жизни есть много вещей более важных, чем деньги.

Карл нетерпеливо передёрнул плечами:

— Теперь ты разговариваешь как художник. Художники обладают собственным, свойственным только им лицемерием и притворяются, будто презирают деньги, а на самом деле не думают ни о чём другом.

— Я не думаю о деньгах.

— Конечно, но только потому, что у тебя они есть. Я ведь сказал, что у тебя есть всё. Две сестры[9], которые тебя обожают, красивая и богатая невеста.

— Нина мне не невеста.

— Все знают, что вы скоро поженитесь.

— Так говорят, потому что мы вместе выросли. Наши родители решили нас поженить, когда мы ещё были в колыбели.

— И в довершение всего у тебя есть гениальность — совершенно бесполезная вещь для миллионера. В двадцать шесть лет ты уже великий композитор.

— Откуда ты знаешь? Ты ведь ненавидишь музыку.

— Это правда. Я просто стараюсь быть вежливым. Что касается меня, я считаю, что музыка — ненужный и дорогой шум, но факт остаётся фактом: ты знаменит. — На его лице отразилось восхищение, смешанное с завистью. — Боги были слишком добры к тебе. Но ты за это поплатишься. Возможно, ты тоже встретишь свою Анну Скрумпнагель. Тогда ты узнаешь муки неразделённой любви. Поверь мне, Феликс, пошли женщин к чёрту, пока не поздно.

Всю дорогу к станции Карл умолял своего друга извлечь уроки из его собственного печального опыта и отвергнуть женщин. Всех женщин — и хороших и плохих. Хорошие всегда стараются переделать мужчин и сделали из них лжецов и лицемеров. Плохие вообще гадкие создания, но обычно самые привлекательные.

Карл со всей страстью проклинал женщину, которая являлась причиной его ссылки.

— Лживая, распутная хищница, эгоистичная и дорогостоящая, — вот что она такое. Даже её фамилия Скрумпнагель отвратительна. У неё мораль мартовской кошки, этика разбойника с большой дороги. Она вампирша бумажников, бессердечная шлюха, но... — он внезапно оборвал себя, когда его захлестнули воспоминания, — но какие мягкие у неё волосы, какой нежный рот! А грудь словно из чистого мрамора, только теплее.

Некоторое время в его душе боролись негодование и сожаление. Вскоре, однако, страсть поглотила все остальные чувства.

— Она сучка, создание Сатаны, но я не могу без неё жить. — Он сжал руки Феликса. — Ты слышишь? Она должна приехать ко мне в Лондон и ты, — он крепче сжал запястья друга, — ты привезёшь её ко мне!

— Я?! — воскликнул Феликс, поражённый неожиданным поворотом разговора.

— Сейчас некогда вдаваться в детали, — продолжал Карл в сильном волнении. — Ты сказал, что хочешь приехать в Лондон повидаться с Маргарет. Я переверну горы, но найду какой-нибудь предлог, чтобы ты мог приехать, только при условии, что привезёшь с собой Анну.

— Но, Карл, ты только что сказал...

— Не важно, что я сказал! — вскричал тот. — Я должен быть с Анной, не то покончу с собой и ты никогда не получишь назад деньги, которые так великодушно мне дал. Пойди к ней сегодня после спектакля. Скажи ей, что я простил её, заверь в моей неугасимой любви, поведи ужинать и воскреси память обо мне в её чёрством сердце.

Он всё ещё давал последние инструкции Феликсу, когда экипаж въехал во двор гамбургской станции почтовых карет. Там уже всё было готово к отправлению. Четыре почтовые лошади нетерпеливо переступали в своей упряжи. Кучера в голубых ливреях грузили на тележки кожаные чемоданы.

Когда карета тронулась, Карл высунулся из окна.

— Запомни, — закричал он, скорбно махая платком, — театр Фридриха Уилхелмштадтского! Пойди к ней сегодня вечером...

В тот вечер Феликс имел удовольствие наблюдать за Анной Скрумпнагель. Талер рабочему сцены помог ему беспрепятственно проникнуть за кулисы. Театр Фридриха не отличался строгими правилами в отношении личной жизни своих артистов. Его преданность искусству стояла на втором месте после необходимости делать деньги. К концу представления актрисы, поощряемые администрацией, спускались в зал и смешивались с толпой зрителей, состоявших в основном из мужчин, стараясь симулировать жгучую жажду, которая утолялась только самыми дорогими напитками.

Со своего наблюдательного пункта Феликс мог убедиться в том, что его друг оказался прав. Анна не была великой актрисой, но у неё были необычайно красивые ноги и она пользовалась ими с поразительным эффектом. Аплодисменты, которыми сопровождалось окончание каждой из её песен, являлись скорее данью её живости, чем вокальному мастерству. Слушая её, Феликс не переставал удивляться тому, как такой слабый, дрожащий голосок мог исходить из хорошо развитой груди и большого рта с ярко-красными губами. Слушатели же, очевидно, не утруждали себя подобными размышлениями. Их взоры были устремлены на чувственное лицо и великолепное тело певички, и они получали большое удовольствие, хотя и не от её исполнения.

Феликс напоминал себе, что он здесь ради миссии милосердия. Он должен был бескорыстно исполнить поручение своего друга, который сейчас подпрыгивал на ухабах по дороге в Гамбург. Преданность — краеугольный камень дружбы, и он был полон преданности, когда спустя минуту постучал в дверь гримёрной.

Высокий женский голос пригласил его войти. Анна делила свою гримёрную с другой актрисой, которая в этот момент застёгивала пояс из ярко раскрашенных бумажных листьев и больших стекляшек, судя по всему, составлявших главную часть её туалета. Его появление не вызвало ни протеста, ни удивления.

— Фрейлейн Анна Скрумпнагель? — спросил Феликс, обращаясь прямо к рыжеволосой девушке.

— Что вам надо? — последовал уклончивый ответ.

— Я пришёл по поручению моего друга Карла.

— В таком случае отправляйтесь обратно и скажите ему, что я больше не хочу его видеть. — Её голос, хотя и слабый, но приятный на сцене несколько минут назад, теперь был резким и металлическим. — Я больше не желаю видеть его толстую морду.

— Вы и не увидите, — сказал Феликс. — Он покинул Берлин сегодня утром.

Анна в первый раз подняла на него свои сонные глаза и вздрогнула от удивления.

— Вы его друг? — спросила она более приветливым тоном.

— Его лучший друг, — с чувством произнёс Феликс. — Мы как братья. Я знаю его всю жизнь. Перед тем как уехать, он просил меня передать вам кое-что важное. — Грохот оркестра, состоящего из барабана и трёх труб, делал разговор трудным. Ему пришлось повысить голос. — Это личного характера! — прокричал он, со значением глядя на другую женщину. — Не могли бы вы оказать мне честь и поужинать со мной после представления?

Взгляд Анны остановился на нём, и ему почудилось, что у неё сложилось о нём довольно благоприятное впечатление.

— Она не может, — вмешалась вторая артистка, которая наконец приладила на талии свой листовой пояс. — У нас с ней свидание, не так ли, Анна?

Анна, казалось, очнулась от своих размышлений:

— Скажи им, что я больна, скажи что хочешь. — Затем снова обернулась к Феликсу и улыбнулась ему медленной, обворожительной улыбкой. — Подождите меня.

За ужином Феликс был полон решимости исполнить свой долг. Он был красноречив и убедителен. Он хвалил Карла, распространялся о его уме, чувствительности. Его умении ценить красоту, благородном сердце. Анна говорила мало, бросала на него долгие взгляды из-под опущенных ресниц и не притрагивалась к еде. Только когда унесли десерт и они потягивали кофе из-маленьких чашечек, он затронул деликатный вопрос о её приезде в Англию этой весной.

— Конечно, он возьмёт на себя все расходы, вы можете положиться на его великодушие.

Она колебалась.

— Лондон очень далеко, — возразила она. — Мне нужно больше узнать о нём.

Оказалось, что послушать о подробностях предложения Карла она могла только в своей квартире. Феликсу ничего другого не оставалось, как принять её предложение. Его преданность другу теперь осложнялась чувством искренней симпатии к этому прелестному существу, смотревшему на него такими нежными глазами. Они поехали в её квартиру, которая находилась в хорошем районе города, но состояла лишь из одной бедно меблированной комнаты. Поскольку она захотела обязательно переодеться «во что-нибудь более удобное», он бы вынужден уставиться на стену, пока она переодевалась.

Спустя несколько минут она появилась в лёгком пеньюаре, который, безусловно, был очень удобный, но также очень прозрачный. Его щёки залились краской, а горло сжалось, но преданность Карлу осталась непоколебимой.

— Вы должны поехать в Англию, — проговорил он, отводя глаза.

Но Анна уже легла на кровать.

— Посидите возле меня, — томно протянула она. — Я загляну вам в глаза и посмотрю, действительно ли вы хотите, чтобы я поехала в Англию.

Очевидно, она намеревалась заглянуть в самую глубину его глаз, потому что, как только он присел на краешек кровати, обвила обнажённой рукой его за шею и притянула к себе.

— Ты действительно хочешь, чтобы я поехала в Англию? — спросила она едва слышным шёпотом.

Он попытался высвободиться, но потерял равновесие. Лёгким надавливанием ладони она притянула его ещё ближе. Их лица были теперь так близко, что при всём желании он не мог бы смотреть в сторону. В его мозгу проносились противоречивые мысли. Предавал ли он друга или нет? В конце концов, он обещал Карлу привезти её в Лондон, и она как будто была согласна.

— Да, — повторил он как можно убедительнее, — вы должны поехать в Англию. Вы были очень жестоки, — прибавил он с упрёком. — Вы разбили ему сердце.

В её лучистых глазах промелькнуло подобие улыбки.

— Я разбила только его банковский счёт. И я вовсе не жестокая. Я не хочу, чтобы вы считали меня жестокой. Вы в самом деле так думаете?

Пока он пытался объяснить, что думает по этому поводу, она придвигалась к нему всё ближе и ближе. Он чувствовал, как погружается в её тёплую зыбучую плоть. Последнее видение, промелькнувшее в его ещё здравом уме, был Карл, высунувший своё круглое скорбное лицо из окна трогающегося почтового экипажа и печально махавший ему платком...

Очнувшись, Феликс обнаружил, что находится в постели, а Анна свернулась калачиком, уткнувшись лицом ему в плечо с выражением полного блаженства. Через серебристые шторы в комнату проникал бледный свет занимающегося утра. Скоро станет совсем светло. Феликс поспешно, но с большой тщательностью оделся. На мгновенье он остановился возле кровати, наблюдая за спящей Анной. Он даже хотел разбудить её, но потом передумал и, молча открыв дверь, вышел из комнаты.

В этот ранний час найти фиакр было непросто. Поймав его, наконец, он назвал кучеру адрес и откинулся на изношенное кожаное сиденье. Долгая езда в предрассветной прохладе освежила и заставила чётче работать мозг. Снова и снова он спрашивал себя, предал ли он своего друга, и через несколько минут благовидной аргументации решил, что нет. Что ещё он мог сделать, каким образом мог убедить её поехать в Англию? Её поцелуи и ласки он принимал, так сказать, по доверенности.

Он всё ещё находился в весёлом расположении духа, когда экипаж подкатил к его семейному особняку. Он попросил кучера подъехать к флигелю, где жили слуги.

Пройдя через коридор, ведущий из помещения для слуг в дом, Феликс оказался в огромном холле. В тишине этого раннего утра он выглядел ещё более громадным и впечатляющим. С осторожностью, рождённой привычкой, Феликс снял туфли и в одним чулках поднялся по широкой мраморной лестнице на второй этаж, где находилась его спальня. Проходя мимо спальни родителей, он встал на цыпочки и постарался проскочить её как можно быстрее, не подозревая, что отец наблюдает за ним из-за двери. Даже босиком, в ночной рубашке и колпаке с кисточкой Авраам Мендельсон[10] имел вид банкира, но в этот момент очень раздражённого и рассерженного.

— Я рад сообщить вам, что ваш сын Якоб явился домой, — с издёвкой бросил он жене, укладываясь обратно в супружескую постель.

Авраам Мендельсон упорно звал своего сына Якобом. В этом вопросе он был непреклонен, и возражения выводили его из себя. «Вы может? называть его как хотите, — повторял он, — но он был назван Якоб Людвиг Феликс, и я не вижу причины, почему бы мне не звать его Якобом».

Лея Мендельсон[11] на мгновенье пробудилась ото сна.

— Ты видишь, он встаёт с солнцем, — слабо улыбнулась она, снова погружаясь в дремоту.

— Вот к чему приводит ваше баловство, — проворчал отец, залезая под одеяло. — Поощряете его с этой дурацкой музыкой. Вот увидите, из этого не выйдет ничего путного.

Он говорил так часто и собирался повторить снова, но любая речь требует аудитории, а его жена мирно спала. Некоторое время он смотрел на неё нежными от любви глазами. Дорогая Лея, прекрасная жена, восхитительная мать. Зрелище жены, погруженной в счастливый сон, успокоило его и заглушило тревогу. Он вздохнул, качнул своим колпаком с кисточкой и, повернувшись на бок, опять уснул.

На следующее утро слуга Феликса Густав вошёл в спальню своего молодого хозяина и, как и ожидал, нашёл его крепко спящим. Зная по опыту, что его ничем не добудишься — в прежнее время приходилось лить ему на голову холодную воду, чтобы заставить открыть глаза. — Густав принялся громко петь, расхаживая по комнате[12].

Он разбирал одежду, когда дверь открылась и вошла Фанни Мендельсон.

— Всё ещё спит? — спросила она, не ожидая ответа.

Старый слуга кивнул блестящей лысиной и продолжал свою работу. Не колеблясь, юная леди подошла к брату, поцеловала его в щёку и, схватив за плечи, принялась изо всей силы трясти.

— Вставай, вставай! — скомандовала она. — Ну же, открой глаза. Уже почти полдень, и мне надо тебе что-то сказать. Что-то очень важное.

— В чём дело? — донеслось как бы из другого мира.

— Я получила письмо от Вильгельма. — Эти слова сопровождались ещё одной сильной встряской. — Его мне принёс Иоганн, когда вернулся из банка.

Феликс издал долгий, протяжный стон и с трудом принял сидячее положение.

— И что он пишет? Он всё ещё хочет на тебе жениться?

— Конечно. Он вернётся весной.

— Я думаю, что он охотится за твоим приданым, — поддразнил её Феликс.

Это была их постоянная шутка. В течение трёх лет их отец противился привязанности Фанни к Вильгельму Хензелю[13], бедному студенту Академии искусств, прерывая все дискуссии категоричным восклицанием: «Он охотится за твоим приданым!» Это замечание расценивалось детьми Мендельсонов как выражение всеобъемлющего, деспотичного и окончательного неодобрения. В последующие два года молодой художник жил в Риме, обратив на себя внимание как портретист. Только недавно Авраам Мендельсон согласился на тщательно проверяемую переписку между молодыми людьми. Постепенно он смирился с отдалённой перспективой иметь зятем художника, и дата помолвки была назначена на следующую весну[14].

— Я полагаю, ты умираешь от нетерпения прочитать мне письмо, которое только что получила, — улыбнулся Феликс. — Не возражаешь, если я буду завтракать, слушая его? На полный желудок понимаешь и сочувствуешь гораздо больше.

Фанни прочла письмо своего жениха с волнением влюблённой женщины. Поглощая свой завтрак, Феликс наблюдал за ней с нежностью и завистью. Это была любовь — чистая, прочная, всепоглощающая. Как, должно быть, прекрасно любить...

Словно угадав его мысли, Фанни опустила письмо на колени, выдохнув счастливо:

— Если бы ты знал, как прекрасно быть влюблённой!

— Почему ты думаешь, что я этого не знаю? — запротестовал он с набитым ртом. — В конце концов, Нина и я собираемся на днях пожениться, и предполагается, что мы безумно влюблены друг в друга.

— Но это не так.

— Откуда ты знаешь?

— Ты слышишь музыку, слышишь, как поют птицы, когда целуешь её?

Феликс задумался:

— А что, надо слышать?

— Видишь ли радугу, когда идёт дождь, ходишь ли по облаку, чувствуя себя на седьмом небе? Посмотришь, так будет, когда ты встретишь девушку, которую полюбишь по-настоящему.

— Боюсь, это будет слишком поздно, — вздохнул он, допивая кофе. — К тому времени отец заставит меня жениться на бедной Нине. Он вбил себе в голову, что если я женюсь, то образумлюсь и пойду работать в банк.

В этот момент в дверях комнаты появился Густав и сообщил Феликсу, что ванна готова. Фанни ещё раз поцеловала брата в щёку и вышла. В это утро, как обычно, Феликс долго нежился в своей медной лохани в форме туфли и обильно намыливался, болтая с Густавом. Затем, надев шёлковый халат, он прошёл в комнату, которую использовал как кабинет, и, вынув перо из элегантного письменного прибора, продолжал править вёрстку фортепьянной аранжировки для четырёх рук своей до-минорной симфонии, которую ему накануне прислал его английский издатель Крамер.

В течение двух часов он работал с самозабвенной сосредоточенностью. Его мозг отрешился от всех посторонних мыслей. Не слыша щебетания птиц в саду, грохота экипажей по Лейпцигерштрассе, редких шагов по коридору, он был всецело поглощён музыкой. Его красивое лицо, такое подвижное, превратилось в непроницаемую, застывшую маску. Время от времени его глаза отрывались от страниц и обращались на какое-то внутреннее видение.

Сделав работу, он издал вздох облегчения. Напряжение на его лице исчезло. Он аккуратно поставил перо в подставку, поднялся и потянул за шнурок колокольчика.

— Я собираюсь в город, — сказал он Густаву.

— Вы поедете верхом или в кабриолете, герр Феликс?

Феликс бросил взгляд на небо. День был слишком хорош, чтобы ехать в закрытом коробке.

— Я поеду верхом на Джуне. Пожалуйста, приготовь её через полчаса.

Не спеша, с максимальной экономией движений он оделся, натянув кремовые облегающие бриджи и коричневые высокие кожаные сапоги. Несколько секунд он колебался между голубым и серым камзолами для верховой езды, выбрал серый и, похлопывая себя стеком с серебряной ручкой, отправился засвидетельствовать своё уважением матери.

Прежде чем постучать в дверь, он обернулся к Густаву:

— Пожалуйста, положи вёрстку, которая лежит на столе, в мою сумку.

Он постучал и, услышав знакомый голос, вошёл в гостиную матери.

Лея Мендельсон проводила в этой комнате большую часть времени, сидя в своём кресле с высокой спинкой, читая — она читала Гомера и Софокла в оригинале — или вывязывая бесконечные шерстяные шарфы для приюта, который она патронировала. Однако её почти невидимое присутствие ощущалось во всём огромном доме. Она была пружиной исключительно сложного механизма, обеспечивающего нормальное функционирование этого сверхбольшого дома. Она обладала редкими организаторскими способностями. На её худом лице в обрамлении седых волос отражался ум, ясные голубые глаза светились добротой, но не сентиментальностью. У неё не хватало терпения на иносказательные обороты речи, поверхностные комплименты и чрезмерное многословие. Она любила прямоту, аккуратность и точность.

— Я рада тебя видеть, Феликс, — проговорила она, протягивая ему руку для поцелуя и кладя вязанье на колени. — Сядь и расскажи мне, что задержало тебя сегодня до шести часов утра. — Она улыбнулась, отчего возле уголков её глаз появились две крошечные морщинки. — Меня не интересует ни её имя, ни чем она занимается. Просто серьёзно это или нет.

Феликс слишком хорошо знал свою мать, чтобы попытаться скрыть от неё правду. Она терпеть не могла ложь, называя её ребяческими увёртками и тратой времени.

— Нет, мама, ничего серьёзного, — ответил он. — По правде говоря, это довольно странное приключение. Оно произошло из-за моего обещания помочь Карлу, но не бойся, я не потерял ни головы, ни сердца. Просто чувствую себя довольно глупо.

— Это всё, что я хотела знать. — Её тон показывал, что она уже выкинула это дело из головы. — Ты сегодня работал?

— Я правил вёрстку фортепьянной транскрипции увертюры «Сон в летнюю ночь» и переложения для четырёх рук Симфонии в до.

— Каких издателей — Шлезингера или Брейткопфа[15]?

— Ни того, ни другого. Крамера из Лондона.

— Очень интересно: — Она помолчала, и воцарившееся молчание нарушалось только тихим пощёлкиванием спиц из слоновой кости. — Англичане ценят твою музыку намного больше, чем мы, — произнесла она наконец.

— В конце концов, увертюра «Сон в летнюю ночь» навеяна Шекспиром[16].

— Но не Симфония. И не Октет или Квинтет, однако они имели в Англии значительно больший успех, чем здесь. — Она отложила вязанье. — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы поселиться в Англии?

— Мне бы этого не хотелось. — Ответ последовал незамедлительно и без колебания. — Ты знаешь, как я люблю Англию, но я немец. Я думаю и чувствую как немец. Мой дом здесь.

— Я рада. Я только хотела услышать, что ты думаешь по этому поводу.

И снова он понял, что вопрос закрыт, отсортирован и помещён в какую-нибудь клеточку её мозга.

Некоторое время они болтали о пустяках. Подперев рукой щёку, она смотрела на него, свернувшегося у её ног, поднявшего к ней тонкое, красивое лицо, говорившего с юношеской запальчивостью. Она знала его лучше других и лучше других понимала контрасты его натуры, постоянный конфликт между ярко выраженной, ровной интеллектуальностью и бурной эмоциональностью, граничащей с болезненной чувствительностью.

Она была абсолютно уверена в его таланте — она избегала слова «гениальность», — методично находя поддержку своему мнению у выдающихся музыкантов. Цельтер[17], его резкий и требовательный учитель, сказал ей: «Мадам, мне больше нечему его учить, он мог бы меня самого многому научить. Его музыкальные способности просто феноменальны». Керубини[18], директор Парижской консерватории, тщеславный и грубый человек, онемел, услышав его импровизации и фуги. Что можно было сказать о мальчике, который в шестнадцать лет написал увертюру «Сон в летнюю ночь», в пятнадцать — Симфонию в до, а Квартет — когда ему ещё не исполнилось и двенадцати? Она видела, как он дирижировал профессиональными оркестрами — со спокойной уверенностью, с мастерством опытного дирижёра. Его сложные, но безупречные оркестровые партитуры не оставляли ни малейшего сомнения в стройной организованности его творческой мысли. А потом она тысячу раз могла наблюдать эту феноменальную, почти пугающую способность полной концентрации, которая приносила ему успех без приложения видимых усилий в любой области, которой он занимался. Между делом, играючи, он выучил шесть языков, блестяще сдал экзамены на юридическом факультете Берлинского университета. Сам великий Гегель[19] сказал ей, что её сын мог бы сделаться выдающимся юристом. При всём том он находил время прочитывать и переваривать шедевры древней и современной литературы. Он превосходно рисовал. Что можно было сказать при виде такого изобилия талантов? Нет, несомненно это был исключительный ум.

Но Феликс был не только умён. Он прекрасно ездил верхом, плавал, танцевал и катался на коньках. Он побеждал отца в шахматах и получал награды за игру на бильярде.

Тогда что же было не так? В чём заключался диссонанс в этой гармоничной литании совершенств? Она одна знала ответ и, глядя на его красивое, слишком красивое, лицо с высокими скулами, испытывала душевную боль и тревожное предчувствие будущего.

— Ты едешь в город верхом? — спросила она.

Он кивнул и поднялся.

— Я хочу показать герру Цельтеру исправленную вёрстку, прежде чем посылать её в Англию. А затем... — он передёрнул плечами и сделал кислую мину, — боюсь, что мне придётся остановиться в банке и взять денег.

Они оба знали, что это значит, и обменялись заговорщицкими взглядами.

— Возможно, тебе повезёт, — промолвила она. — Возможно, твой отец будет на конференции и не увидит тебя.

Он склонился над её рукой.

— Будем надеяться.

Но Авраам Мендельсон не был на конференции и с нетерпением поджидал сына. Когда главный кассир сообщил ему, что «герр Феликс» подошёл к его окошку с просьбой выдать ему двести талеров, банкир крякнул и потребовал:

— Пошлите его ко мне.

Феликс стойко воспринял приказ. Расправив плечи, он вошёл в контору отца, церемонно раскланялся и застыл в ожидании проповеди.

Банкир откинулся в кожаном кресле, сложил руки на животе и долго изучающе смотрел на сына.

— Я был лишён твоего общества за завтраком, — начал он наконец. — Несомненно, ты допоздна работал и утром заслуженно отдыхал.

Феликсу была знакома ироническая манера отца, и он предпочёл промолчать. «В следующий раз, когда вернусь на рассвете, — подумал он, — то влезу в окно».

Банкир продолжал издевательски любезным тоном:

— Твои многочисленные счета, которые приходят в банк для оплаты, а также частые снятия денег со счета говорят мне, что ты заботишься о своём материальном благополучии. — Затем последовали рык и ритуальный удар кулаком по столу. — Когда, чёрт возьми, ты собираешься начать работать и зарабатывать деньги? Да, деньги. Низкую, презренную вещь, которую ты так легко тратишь. Ты знаешь, как трудно зарабатывать деньги? Как дорого всё достаётся?

Потом Авраам Мендельсон пустился в историю семьи Мендельсонов. Будучи человеком логического склада ума, он начал с трогательной саги о бедном школьном учителе из города Дессау на Эльбе. С большим пафосом мультимиллионер описал лишения, нужду и несчастья своего дедушки. Это, как знал Феликс, обычно занимало пять минут, но сегодня заняло больше десяти. Наконец, отец перешёл к поучительной биографии своего отца, Моисея Мендельсона[20]. Это было главной частью лекции. Моисей Мендельсон считался в семье великим человеком, и на этот раз его сын отлично воспользовался им.

В четырнадцать лет Моисей уже понял то, чего его отец, бедный и работающий как вол учитель, не сумел понять в течение всей жизни, а именно: единственное, что можно было сделать в Дессау, — это уехать из него как можно дальше. Он прошёл пешком весь путь до Берлина. Там некоторое время дела шли ещё хуже, чем в Дессау. Он никого не знал и, конечно, был без гроша в кармане. К тому же он был еврей — большое препятствие в то время. Он был необычайно уродлив и вдобавок горбун. Большинство молодых людей на его месте сдались бы. Но только не Моисей.

— Мой отец имел железную волю, — заявил Авраам, засовывая понюшку табаку в ноздри. — А также исключительный ум и огромную изобретательность.

Феликс согласно кивнул. Очевидно, его дедушка в самом деле обладал всеми этими качествами, потому что меньше чем за месяц, живя на хлебе и воде, сумел устроиться бухгалтером на шёлковую фабрику. На этом посту молодой человек явил собой пример сверхчеловеческой работоспособности. Отсидев положенные шестнадцать часов в день над бухгалтерскими книгами, он тащился на свой чердак и проводил там ещё несколько часов за поистине каторжной работой. Он читал и делал конспекты по философии, филологии, социологии, математике, метафизике и другим трудным наукам. Феликс так и не понял, когда дедушка спал, и считал неудобным задать этот вопрос отцу. Но факт остаётся фактом, что при таком режиме Моисей не только выжил, но и перевёл с иврита на немецкий Ветхий Завет, что само по себе титанический труд, написал несколько глубоких исследований и сенсационный бестселлер под названием «Phaedon».

Что ещё удивительнее, он нашёл время влюбиться в миловидную гамбургскую девушку Фромет Гутенхейм, которая сначала не обращала на него никакого внимания. Это препятствие он тоже преодолел. Моисей убедил её в том, что он тот человек, которого она ждала всю жизнь, и она вышла за него замуж, несмотря на то, что он был горбун и урод. Он сразу начал создавать большую семью, остановившись только тогда, когда у него уже было шестеро детей — три мальчика и три девочки.

— Я был третьим ребёнком, — заметил банкир, добавив с подкупающей скромностью: — Единственное, что меня отличало от других, я родился в 1776 году, в год принятия американской декларации независимости и экспериментов Уатта[21] с паром — оба события имели неисчислимые последствия. При рождении я был таким тщедушным, что родители боялись, что я не переживу трудного периода младенчества.

Феликсу было непросто представить себе тщедушным младенцем этого коренастого человека с квадратным подбородком, стоящего перед ним, но он не стал перебивать, а просто переступил с ноги на ногу и приготовился ко второй части лекции.

Его отец продолжал произносить панегирик Моисею Мендельсону. Будучи теперь главой семьи и известным писателем, Моисей стал компаньоном на шёлковой фабрике, что позволило ему иметь некоторое влияние и свободное время, которое он посвящал миссионерской деятельности, доставляющей ему большое удовлетворение. Идеалист от рождения, он пространно писал на всевозможные возвышенные темы. С ним, как с мыслителем и мудрым человеком, искали знакомства самые знаменитые люди его времени. Ом обедал с Фредериком Великим[22] в Сан-Суси и слушал его выдающуюся игру на флейте, общался и переписывался со всемирно известными философами, учёными и государственными деятелями. Он в одиночку отправился в крестовый поход, чтобы улучшить отношения между евреями и неевреями, и сделал всё возможное, чтобы разрушить стену взаимных предрассудков и подозрительности, которую они возвели между собой. Он напоминал им, что все они — дети Божьи, равные перед Богом. Когда в пятьдесят семь лет он умер, в Германии не было ни одного еврея, кто бы не знал о Моисее Мендельсоне.

— Мой отец оставил нам великое имя, — заключил банкир, — и потому огромную ответственность.

Единственное, чего не оставил Моисей, — это деньги. Слишком занятый улучшением мира, он пренебрегал улучшением состояния своих финансов.

— Я решил изменить это, — просто сказал отец Феликса.

И теперь Авраам Мендельсон говорил о себе. Он делал это с удовольствием и нарочитой скромностью всех автобиографов, с их провалами памяти и искренним пренебрежением к правде. Он сделал всё от него зависящее, чтобы изобразить свой короткий год ученичества в Париже в качестве кассира в банке месье Фаулда как период спартанского аскетизма и героических лишений. Он не останавливался долго на своём браке с Леей Саломон. Сознавая трудность создания мифа о страшной нищете после женитьбы на одной из самых богатых берлинских наследниц, он быстро перешёл на тему о своём неутомимом трудолюбии.

— В твоём возрасте я нёс ответственность за большое отделение банка в Гамбурге и работал день и ночь.

Однако он нашёл время, для того чтобы купить великолепный дом, Мартенс Мюхл, в самом фешенебельном пригороде.

— Я купил его для твоей матери, которая нуждалась в свежем сельском воздухе, — объяснил он. — Именно там родились ты, твоя сестра Фанни и твоя младшая сестра Ребекка. Мы тогда находились на гребне наполеоновского водоворота.

В определённый момент водоворот поглотил Гамбург, и Авраам Мендельсон решил перевезти свою семью и банк в Берлин. Это решение оказалось более чем своевременным. Пока Гамбург корчился под пятой корсиканца, берлинские банкиры переживали период процветания. Вскоре банк Мендельсона начал делать денег больше, чем когда-либо раньше. Родился четвёртый ребёнок, Пауль[23], и растущей семье понадобилась квартира вместительнее. Авраам купил роскошный дом на Ней Променад. Первый этаж был отдан банку, остальное — семье.

— Моя контора находилась под детской, — с улыбкой вспоминал банкир. — Иногда сквозь потолок до меня доносился твой смех.

В последующие годы банк продолжал процветать. Авраам Мендельсон познал редкое и изысканное удовольствие ежедневного приумножения своего состояния. Проповедуя добродетель бережливости, он сам потакал своему вкусу к роскоши. Каждое лето он возил семью в длинные путешествия в Париж, Швейцарию или на итальянские озера, а его представление о скромном и неприметном путешествии воплощалось в процессию из трёх карет, груженных слугами, секретарями, учителями, гувернантками и личным врачом, и его собственного роскошного экипажа, запряжённого четвёркой лошадей.

Деловая проницательность и честность Авраама Мендельсона быстро поставили его в первые ряды людей его профессии. После падения Французской империи он был избран представлять иск Пруссии о репарациях на Парижской конференции[24] — важная миссия, которую он выполнил умело и с полным успехом.

— Нет большего удовлетворения, чем служить своей стране, — заметил он, скромно закрывая это эффектный эпизод своей жизни.

Феликс одобрительно кивнул, по опыту зная, что проповедь близится к концу. В этом месте Авраам Мендельсон сделал короткую паузу и уставился в окно. Это означало, что он собирается объяснить, как «скромный бизнесмен» вроде него сумел приобрести дворец на Лейпцигерштрассе. Только основное здание состояло из сорока двух комнат, огромного мраморного холла с колоннами из зелёного порфира, а также широкой элегантной лестницы, столовой, способной вместить сотню гостей, соответствующего размера кухни, музыкального салона с витиеватым орнаментом и громадной бальной залы. В саду размещались семь акров лужаек, цветочные клумбы, мраморные бассейны и античная скульптура. Были там и птичий заповедник, и лесок, полный ручной дичи. Были театр и концертная площадка, где в присутствии двухсот гостей по воскресеньям давались концерты с участием профессионального оркестра, нанятого по такому случаю. На территории различных хозяйственных построек могла бы разместиться деревня средних размеров, и для их обслуживания требовался целый полк дворецких, горничных, поваров, садовников, конюхов и кучеров. Имение по праву считалось самым большим частным поместьем в Берлине.

Другой человек испытывал бы затруднения при попытке объяснить эту грандиозную демонстрацию богатства при скромном доходе и строгой бережливости. Но не Авраам Мендельсон. Подобно своему отцу Моисею, он был необычайно изобретательным.

— У нас с твоей матерью приближалось двадцатилетие свадьбы, и я искал какой-нибудь небольшой подарок к юбилею в соответствии с нашим скромным доходом, когда этот дом был предложен мне по невероятно низкой цене. Практически даром. Можно сказать, что он мне почти подарен. Поскольку в нём был сад, а твоя мать любит цветы, в минуту слабости я поддался искушению. Но, — он предостерегающе поднял палец, — я не считаю себя богатым человеком. Нив коем случае. По сравнению с моими друзьями Ротшильдами я просто нищий. Вот почему тебе необходимо зарабатывать деньги.

Феликс про себя вздохнул с облегчением. Лекция кончилась. Оставался только привычный обмен мнениями по неразрешимому вопросу о деньгах.

— Ты знаешь, что я очень хочу зарабатывать на свои расходы, но в музыке много не заработаешь.

— Вот почему я смотрю на это как на баловство, а не как на карьеру. Профессия, которая не кормит, недостойна так называться.

— Я ищу возможность заработка. Может быть, какой-нибудь дирижёр в Мюнхене, или Кельне, или Дюссельдорфе будет так любезен, что уйдёт на пенсию или отправится в мир иной, и я займу его место.

— Это долгосрочный подход к проблеме, — заявил банкир, сопровождая свои слова раздражённым жестом. — Ты можешь состариться, прежде чем представится вакантная должность.

Замечание было настолько верным, что не имело смысла его оспаривать. Авраам Мендельсон нахмурил густые брови и взглянул на своего сына:

— Ты мог бы работать адвокатом. У меня найдётся работа для ещё одного адвоката.

Феликс вздохнул:

— Ты бы остался мной недоволен, отец. Я был бы ужасным юристом.

— Не хуже среднего, — сухо ответствовал банкир. — Ты не глуп. — Он в задумчивости почесал затылок. — А что с Ниной? — резко спросил он. — Когда ты собираешься на ней жениться?

Хотя этот вопрос не являлся для Феликса неожиданным, он всегда ставил его в тупик.

— Как только мы оба убедимся, что хотим этого.

— И сколько времени вам потребуется на то, чтобы в этом убедиться? — всё более раздражаясь, спросил банкир. — Вы знаете друг друга всю жизнь.

— В том-то всё и дело. Мы как брат и сестра. Не думаю, что она питает ко мне какие-то романтические чувства.

— Романтика! Что общего она имеет с браком? Ты ведь ей нравишься?

— Нравлюсь.

— Ну и этого достаточно. Взаимная симпатия — это всё, что нужно для хорошего, прочного брака. В моё время девушки делали то, что им говорили, но теперь они полны глупостей. Они хотят романтики, настаивают на том, что нужно любить своих мужей. Романтика для любви тоже, что пикник для еды. Посмотри на свою сестру Фанни. Потеряла голову из-за нищего художника, который, возможно, окажется удачливым охотником за приданым. Помяни моё слово, из этого не выйдет ничего хорошего.

Некоторое время он как будто предавался грустным размышлениям, затем резко поднял голову:

— Когда ты в последний раз видел Нину?

— Точно не помню, отец. Дней десять — двенадцать назад.

— Пойди к ней сегодня и принеси цветы. Женщины любят цветы. Дюжины три-четыре. Нет, лучше одну дюжину, — поправился он поспешно. — Этого достаточно. Больше будет выглядеть хвастовством.

— Хорошо, отец.

В дверь робко постучали. Секретарша банкира объявила, что пришёл граф фон Стейнмилтц из королевской сокровищницы. Авраам Мендельсон кивнул и поднялся с кожаного кресла.

— Тебе нужно жениться, — изрёк он, направляясь к двери. — Это даст тебе правильную перспективу и чувство ответственности. Когда выйдешь отсюда, зайди к кассиру. Он выдаст столько, сколько тебе нужно.

— Спасибо, отец.

В прошлом году лето затянулось на весь сентябрь. Затем пришли первые осенние дожди и похолодало. Из своего окна Феликс наблюдал за тем, как опадали на газон листья с желтеющих вязов. Концерты в летнем театре прекратились, так же как и вечера в саду, которые были приятным разнообразием предыдущих месяцев. Зима наступила рано, а вместе с ней появились подушечки снега на подоконниках, серое небо, словно покрытое угольной пылью, огромные поленья, ярко горящие в каминах.

На Лейпцигерштрассе, 3 жизнь вошла в обычную зимнюю колею. Роскошный личный экипаж Авраама Мендельсона был отослан, и теперь банкир, укутанный в меха, каждое утро отправлялся на работу в столь же роскошных санях. Лея Мендельсон почти не выходила из своей комнаты и большую часть времени проводила у камина за чтением и вязанием или руководила хозяйством огромного дома.

Феликс спал ещё крепче обычного. Он писал музыку, много катался на коньках и танцевал, встречался с друзьями в фешенебельном кафе. Он посещал Гегелевские лекции для аспирантов в университете, ходил в оперу и на концерты Певческой академии, посылал дамам цветы, покупал множество бесполезных и дорогих вещей и совсем не зарабатывал деньги. Он провёл несколько приятных вечеров со своей невестой Ниной и много восхитительных ночей с Анной.

Феликс написал своему другу Карлу, сообщив ему о том, как он сделал всё возможное, чтобы уговорить Анну поехать весной в Лондон. Однако он не посчитал нужным вдаваться в подробности и описывать обстоятельства, при которых осуществлял свои уговоры. Проходили недели, и он всё больше привязывался к Анне. Он обнаружил, что она вовсе не бессердечная, жадная женщина, какой её описывал Карл. Она могла быть нежной, кроткой, покорной, и он понял, что одна и та же женщина ведёт себя совершенно по-разному с разными мужчинами. Она влюбилась и убрала когти. Сбросив своё прошлое «я», она теперь обнаруживала трогательную беззащитность, свойственную тем, кто любит больше, чем любим. Впервые в жизни она испытывала муки любви. Её красивые коровьи глаза легко наполнялись слезами — иногда от радости, чаще от тоски и разочарования. Она порвала отношения с патронами театра Фридриха, в результате чего её заработок свёлся почти к нулю, а именно к заработной плате. Однако, когда Феликс настаивал на том, чтобы возместить ей разницу, она с негодованием отказывалась, наслаждаясь лишениями и жертвами, приносимыми во имя любви.

Когда бы Феликс ни проводил с ней вечер, она делала всё, чтобы угодить ему, и ей это очень хорошо удавалось. Её образование оставляло желать много лучшего, манеры за столом не выдерживали никакой критики, ум был девственно нетронутым, но в вопросах любви её знания были энциклопедичны, память — феноменальна, изобретательность — поразительна. Она родилась для любви, как птица — для полёта. Феликс не сомневался, что эта добрая, чувственная девушка могла бы сделаться отличной женой, и временами ему приходила мысль о том, не лучше ли, вместо того чтобы отсылать её в Лондон, дать ей приданое и отправить назад на ферму.

Так прошла зима. Снег стаял с крыш, и улицы превратились в грязные потоки. Река Шпрее набухла, и её желтовато-бурые воды собирались и образовывали воронки вокруг каменных опор мостов. А затем был апрель, и внезапно воздух словно ожил от трепетанья ласточкиных крыльев. Деревья в парках ждали весны, на каждой веточке виднелся зелёный ноготок почки. Дети в бархатных костюмчиках с кружевными воротничками кричали, бегали и валялись на траве.

Вильгельм Хензель, терпеливый вздыхатель Фанни, возвратился из Рима, и Авраам Мендельсон скрепя сердце назначил день свадьбы на конец месяца. Должен был быть официальный приём, а затем короткий концерт и бал. Нужно было многое спланировать и организовать. Феликс с головой ушёл в подготовку к торжеству. Он сочинял музыку к этому событию, репетировал с оркестром.

Наконец великий день настал. Утром Феликс поехал в город сделать последние приготовления. Проходя мимо своего любимого цветочного магазина, он вспомнил, что уже почти три недели не видел Анну. Велев кучеру остановиться, он вошёл в магазин. К нему, приветливо улыбаясь, направилась пожилая продавщица.

— Давненько вас не было видно, — заметила она.

Он объяснил, что занимался приготовлениями к свадьбе сестры. О да, она слышала об этом. Пока она болтала, Феликс бродил по магазину, разглядывая цветы. Лавка размещалась в полуразрушенном жёлтом кирпичном здании, которое когда-то пользовалось популярностью в качестве театра и концертного зала. С тех пор мода переместилась в другую часть города, и для старинного зала с потускневшими декорациями и потёртыми плюшевыми креслами настали чёрные дни. Он использовался для репетиций, сеансов волшебного фонаря, плохо посещаемых лекций и театральных постановок-однодневок. Бедные концертирующие артисты арендовали его для своих дебютов, на которые они возлагали большие ожидания, а также для прощальных постановок. Это было унылое место, пахнущее плесенью и разбитыми надеждами, мрачное отдухов артистов, чьи мечты были здесь похоронены.

В тот день внимание Феликса привлекли звуки фортепьяно, проникавшие сквозь заднюю стену магазина. Он оборвал себя на полуслове и прислушался. Музыка была ему незнакома, она была страстной и нежной, не похожей ни на что из того, что он когда-либо слышал. Но с инструментом здесь всё было ясно — фортепьяно в самом превосходном исполнении.

— Вы не знаете, кто это играет? — спросил он старушку.

— Молодой пианист, француз, кажется. Во всяком случае, у него французская фамилия. Я видела его на днях, когда он играл, и подумала, что ему лучше было бы лечь спать, чем играть на пианино, — такой у него измождённый вид.

Феликс приложил палец к губам и прошёл в заднюю половину магазина, откуда доносилась музыка. Некоторое время он слушал, напрягая слух. Mein Gott[25], как играл этот француз! Он почувствовал укол ревности. Просто невероятно так играть! Временами фортепьяно пело с трепетной мягкостью виолончели; иногда казалось, что играют два пианиста на двух фортепьяно. Он не мог поверить своим ушам. Это не было просто техникой, это было волшебством.

— Хорошо играет, правда? — прошептала женщина. Затем добавила, указывая на тайник в стене: — Если хотите, можете войти в зал через эту дверь.

Феликс поспешно дал адрес Анны, продиктовал нежное послание и проскользнул в зал. Зрелище, представшее его глазам, было душераздирающим. Менее двадцати человек было разбросано по двум первым рядам. На сцене светловолосый молодой человек с трагическим лицом играл с отрешённостью отчаяния. Феликс почувствовал, что он даже не помнит о горсточке своих слушателей, будучи погруженным в музыку. Закончив пьесу, он как будто не слышал жидких аплодисментов. Без всякой паузы пианист поднял руки, качнувшись всем телом, и взял первые громоподобные аккорды Революционного этюда.

Феликс был свидетелем многих потрясающих пианистических исполнений, но никогда не видел и не слышал ничего подобного. В накатывающих волнах звуков, захватывающих дух, звучал пронзительный, страстный призыв к оружию народа, следующего навстречу своей судьбе. Это был музыкальный саван нации, идущей на смерть. Когда этюд резко оборвался, рассыпавшись на мелкие звенящие осколки, Феликс вскочил на ноги, бешено аплодируя. Фридерик Шопен[26], казалось, очнулся от транса. Он повернулся на вращающемся стуле, удивлённый этой овацией одного слушателя, и улыбнулся Феликсу медленной усталой улыбкой благодарности. Затем поднялся, отвесил церемонный поклон своей скудной аудитории и сошёл со сцены. Спустя несколько минут Феликс пробирался по пахнущим затхлостью коридорам в уборную пианиста. Он постучал, и бледный молодой человек сам открыл дверь. Он снял высокий накрахмаленный воротничок, и его рубашка с рюшами была расстёгнута. Пот ещё блестел у него на лбу и на впавших, чисто выбритых щеках. Влажные пряди рыжеватых волос прилипли к вискам. В руке он держал смятое полотенце.

Фридерик узнал своего восторженного почитателя и улыбнулся.

— О, c'est vous[27]! — сказал он так, словно ждал его. — Entrez, je vous prie[28].

Феликс вошёл в более чем скромную гримёрную и представился.

— Неужели вы Мендельсон, автор увертюры «Сон в летнюю ночь»? — выдохнул Шопен, хватая Феликса за рукав.

Тот кивнул, улыбаясь, и пианист издал возглас неподдельного восхищения.

— Bohze Моу![29] — От волнения он перешёл на польский. — Не могу поверить! Вы знаете, что создали шедевр? Даже в фортепьянной транскрипции она звучит превосходно. Вы слышали её в переложении для фортепьяно?

Феликс опять кивнул:

— Я сам играю на фортепьяно. Конечно, не так хорошо, как вы.

Шопен забыл о своей усталости. Он дрожал от волнения, нервно откидывая назад пряди светлых волос, падающие ему на лицо.

— Мы должны сыграть её в четыре руки, — предложил он. — Я бы хотел попросить вашего совета по поводу интерпретации некоторых частей. Кстати, — заметил он как бы между прочим, — я не француз, я поляк. Самый что ни на есть поляк.

— Как! — Теперь была очередь Феликса поражённо уставиться на него. — Значит, это вы сочинили вариации «La cidarem»? Вы поняли, что написали шедевр?

С импульсивностью юности они смотрели друг на друга, смеясь и не зная, что сказать. Затем заговорили оба одновременно. Они должны были поведать друг другу тысячу вещей. У них было такое ощущение, словно они были старыми друзьями.

Пока Феликс делал комплименты по поводу недавнего превосходного концерта, Шопен горестно хмыкнул:

— Ещё один такой превосходный концерт, и мне придётся идти в Париж пешком. Я надеялся, что этот концерт принесёт мне немного денег, вместо этого он меня разорил. Мне повезёт, если я смогу заплатить за почтовую карету.

— Когда вы уезжаете?

— Завтра.

Феликс разочарованно нахмурился, но в следующий момент его лицо прояснилось.

— Послушайте, Фридерик, у моей сестры сегодня помолвка, и я должен спешить домой. Почему бы вам не поехать со мной? Вы познакомитесь с кучей приятных людей, и мы сможем поговорить. Вы любите танцевать?

— Все поляки любят танцевать.

— Отлично, потому что будет бал. А когда все уйдут, мы поиграем — только вы и я.

Теперь всё закончилось — обед, концерт, бал. Было поздно, очень поздно. Прошло более двух часов с тех пор, как последние гости удалились в свете мерцающих фонарей и громыхании колёс экипажей. Облачённые в ливреи слуги давно загасили люстры и настенные канделябры в холле и в коридорах. Огромная бальная зала, недавно заполненная людьми, сверкавшая и словно двигавшаяся от кружившихся в вихре танца кринолинов, вся в звуках смеха и музыки, теперь была тихой и тёмной, за исключением серебристо-голубоватых пятен лунного света, проникающего через высокие дугообразные окна, и маленького янтарного блика, отбрасываемого двумя серебряными подсвечниками, стоящими на рояле. Феликс сидел на вертящемся табурете, всё ещё держа одну руку на клавиатуре. В нескольких метрах от него, расслабленно вытянувшись в зелёном плюшевом кресле, в задумчивости скрестил ноги Фридерик Шопен. Оба молчали. Они слишком много разговаривали, слишком много пили шампанского, слишком много смеялись, танцевали и играли на фортепьяно. Теперь оба были усталыми, сонными, немного грустными и наслаждались тишиной ночи в обществе друг друга, каждый погруженный в свои мысли, позволяя напряжению дня улетучиваться из тела и ума.

Внезапно Шопен заговорил:

— Твоя сестра Фанни сегодня была самой счастливой девушкой на свете. — Его задумчивый взгляд был устремлён на пятно лунного света посреди комнаты. — Она любит и любима. Чего ещё можно желать?

Феликс улыбнулся:

— Странно, что ты это сказал. Я подумал то же самое.

— Любовь — прекрасное чувство, но очень редкое. Все любят кого-то, но редко друг друга. Это одна из причин, по которой я покинул Польшу. Не мог больше видеть, как девушка, которую я любил, предана другому.

И снова между ними повисло молчание. Где-то пробили часы.

— Не правда ли, странно, — заметил Феликс, — что решающие моменты жизни, даже самые счастливые, заставляют нас ощущать бег времени и думать о будущем? А когда думаешь о будущем, всегда заканчиваешь тем, что думаешь о смерти. — Он выпрямился и собрался подняться. — Однако я становлюсь мрачным. Пора идти спать.

— Ещё несколько минут, — взмолился Шопен. — Бог знает, когда мы теперь увидимся. Сыграй ещё что-нибудь из своих сочинений, и мы пойдём спать.

— Хорошо, но я сыграю нечто такое, чего ни ты, ни я не могли бы написать. — С этими словами Феликс повернулся к шкафу, стоящему рядом с фортепьяно, и вынул из него тонкую папку в кожаном переплёте. — Это фрагмент оратории или кантаты Иоганна Себастьяна Баха.

— Старина Бах! — улыбнулся Шопен. — Мой учитель заставлял меня играть его «Хорошо темперированный клавир», и я думал, что сойду с ума.

— Мой — тоже. Полагаю, что все, кто играет на фортепьяно, должны пройти через эти упражнения. Но это нечто совсем иное. Оно имеет такое же отношение к «Хорошо темперированному клавиру», как Рембрандт — к геометрическому рисунку. Лично я считаю это самой возвышенной музыкой, которая когда-либо была написана.

— Почему же она не опубликована?

— Потому что, как я тебе сказал, это только фрагмент, последние четыре страницы большого произведения. Где остальное, никто не знает. Мой учитель герр Цельтер нашёл эти листы в старой музыкальной лавке среди всякого хлама. Как они туда попали, тоже никто не знает. Теперь закрой глаза и слушай. Постарайся представить себе хор, орган и целый оркестр.

Кончив играть, он повернулся к другу:

— Ну как?

Шопен ответил не сразу, словно в трансе глядя перед собой невидящим взором.

— Потрясающе, — заговорил он наконец. — Даже генделевский «Мессия» не столь грандиозен. — Он обернулся к Феликсу. — Как это могло произойти? Как мог потеряться подобный шедевр?

— А как могла Венера Милосская оставаться две тысячи лет погребённой в поле? Ответь мне. — Феликс поставил папку на место, поднялся и протянул один подсвечник Шопену. Взяв другой, он направился к двери. — Это кажется невероятным, но, если подумать, множество шедевров так или иначе были утеряны. Пожары, войны, люди переезжали с места на место или не осознавали ценности того, чем обладали. Почему, например, у нас так мало музыки Перголези или Лассо[30]? Что стало с хоровой музыкой греческой драмы? С ранними грегорианскими мессами?

Они шли теперь по гулким коридорам, держа подсвечники высоко над головами, и их тени следовали за ними по стенам.

— То же самое в живописи. Представляешь, только семь или восемь картин да Винчи[31] дошло до нас! Разве это не странно? Человек, проживший больше семидесяти лет и рисовавший ещё за несколько дней до смерти. А Вермеер[32]? Почему в мире только тридцать семь картин Вермеера[33]?

Они дошли до второго этажа.

— К счастью, парижский дилижанс отправляется только в четыре часа дня, — улыбнулся Феликс. — Я отвезу тебя на станцию. И не волнуйся — тебе не надо приезжать туда заранее. Твоё место зарезервировано.

Прежде чем Шопен успел произнести слово, Феликс помахал ему и направился в свою комнату.

На следующий день Шопен уехал в Париж. Подобно Карлу Клингеману, он высунулся из удалявшейся почтовой кареты и помахал Феликсу платком. Затем он исчез из поля зрения, и Феликс пошёл домой.

На Лейпцигерштрассе, 3 жизнь, потекла своим чередом. После суеты с помолвкой Фанни возвращение к привычному распорядку явилось приятным отдохновением. Внешне всё было как всегда, но вскоре Феликс почувствовал перемену в атмосфере дома. Предстоящее замужество Фанни разрушило догму о незыблемости их семейного уклада, аксиому, что всё останется так, как есть. Это знаменовало конец той счастливой и сплочённой семьи, того непоколебимого стиля жизни, который уже сделался легендарным, и стало предвестником будущих перемен. Семейство Мендельсонов — единое и неделимое, каким его все считали, — должно было вот-вот расколоться и рассеяться. Фанни уже была помолвлена и скоро могла уехать. Все отъезды подобны смерти. И не имело значения, что ей предстояло просто переехать в другую часть города. Без Фанни дом будет уже не тот. Звук её красивого звенящего голоса, её садовая шляпка, висевшая в холле, её кисти и акварели — всё это было частью домашнего микроклимата, душой дома. Скоро будут и другие помолвки, другие свадьбы, другие расставания.

Один за другим молодые Мендельсоны улетят из родительского гнезда. Через несколько лет шикарный особняк превратится в ещё один покинутый дом, большой печальный кров для двух стареющих одиноких людей.

Все в доме, вплоть до самой робкой посудомойки, чувствовали приближение перемен, но больше всех проявлял свою тайную боль Авраам Мендельсон. Иногда за обедом он обводил стол глазами с набухшими веками, останавливая взгляд по очереди на каждом из детей, и внезапные слёзы предательски свисали с его ресниц. Чтобы сохранить достоинство, он прочищал горло, начинал сморкаться или делал какое-нибудь ворчливое замечание.

Феликс пытался вернуться к своему приятному беспечному существованию, но обнаружил, что не может. Он тоже переменился. Для разнообразия он решил сделать отца счастливым. Теперь, когда Фанни собиралась уйти, он покажет родителям, что он настоящий Мендельсон, серьёзный и трудолюбивый. Он женится на Нине, если она не будет возражать, и этим обрадует свою семью. Он, может быть, даже пойдёт работать в отцовский банк.

Но первое, что он сделает, — это покончит с нелепыми и лицемерными отношениями «по доверенности» с Анной, даст ей приличное приданое и отправит домой. Он написал Карлу, что не выполнил обещания и в свою очередь освобождает его от всех обязательств обеспечить ему уважительный предлог для поездки в Лондон.

Отправив письмо, он пошёл к Анне и застал её сидящей на кровати и слизывающей с пальцев сметану. К его удивлению, она не бросилась, как обычно, целовать его. Он чмокнул её в щёку, сел рядом с ней и сообщил, что больше не настаивает на её отъезде в Лондон. Она снова удивила его, сказав, что никогда и не собиралась туда ехать. И добавила, что больше не сможет с ним встречаться.

— Всё кончено, — проговорила она, печально качнув огненной гривой.

Анна объяснила, что в последние три недели, пока он забывал её, она много думала и пришла к выводу, что он её не любит и никогда не полюбит. Они совершенно разные. Недавно она встретила человека, который, как она чувствовала, очень похож на неё. Нельзя сказать, чтобы он был красив: низенький, лысый, с брюшком. Он владеет пивоваренным заводом, хотя и не богат. Но он любит её и хочет на ней жениться. Она рассказала ему всё о себе, и, поскольку он был согласен взять её такой, какая она есть, она собиралась стать ему самой преданной женой на свете.

Кончив свой рассказ, она не смогла справиться с эмоциями. Её красивые глаза наполнились слезами.

— Я слишком люблю тебя, — тихо призналась она. — Это плохо. Когда слишком любишь, всё время страдаешь.

Она и слышать не хотела о приданом, и у Феликса не было другого выхода, как послать ей роскошный анонимный свадебный подарок.

Так Анна Скрумпнагель исчезла из его жизни.

Через некоторое время Феликс получил письмо от Карла и с облегчением прочёл, что его друг потерял всякий интерес к Анне, после того как встретил Сюзи Планкет, молодую англичанку с необычайно изобретательным умом и интригующим характером. «Я скоро буду иметь возможность рассказать тебе побольше о Сюзи, потому что сэр Джордж Смарт, директор филармонического оркестра, посылает тебе приглашение приехать сюда и дать концерт из твоих сочинений».

К удивлению Феликса, его отец прочитал письмо сэра Джорджа без взрыва негодования и предсказаний катастрофы.

— Весьма почётно, весьма, — пробормотал он, кладя письмо на стол. — Сэр Джордж пишет, что тебя ждёт весь Лондон, но ничего не говорит о деньгах. Он думает, каким образом ты доберёшься до Англии? Наверное, вплавь... С другой стороны, бесспорно, большая честь для такого юнца, как ты, быть приглашённым дирижировать филармоническим оркестром.

В глазах старика промелькнула вспышка гордости, которую он поспешил скрыть, отвернувшись к окну.

— Возможно, — продолжал он, задумчиво потирая подбородок, — эта поездка принесёт тебе практическую пользу. Я веду переговоры о займе для Королевского Прусского казначейства и стараюсь привлечь к этому делу различные ветви банка Ротшильдов. Я уже договорился с Натаном Ротшильдом, главой Лондонского отделения. Но Джеймс Ротшильд, возглавляющий Парижское отделение, ещё колеблется. У него есть жена Бетти, которая оказалась к тому же его племянницей. Это очаровательная леди, интересующаяся искусством, особенно музыкой. Она имеет огромное влияние на своего мужа, и мне пришло в голову, что по пути из Лондона ты мог бы остановиться на несколько дней в Париже и завязать с ней дружбу. Как я сказал, она очень любит музыку...

— Мне кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду, отец. Я сделаю всё, что в моих силах.

Когда спустя неделю паром-корабль отправился из Гамбургской гавани, Феликс стоял на палубе, наблюдая за тем, как уплывает причал. Затем обернулся и глубоко вдохнул солёный воздух. Хорошо быть молодым, богатым, знаменитым и ехать в Англию... Он тихо повторил фразу из письма сэра Джорджа: «Весь Лондон ждёт вас...»

И улыбнулся.

Глава вторая

Под оглушительные трубные звуки рожка, хлопанье хлыста и цоканье копыт почтовый дилижанс из Дувра влетел на булыжный двор гостиницы на Чаринг-кросс. В весёлой суете выгрузили багаж, грузчики побросали чемоданы и сумки на тележки, и пассажиры стали спускаться на землю. Дамы сходили по ступеням дилижанса, подобрав юбки, из-под которых выглядывали панталоны, и падали в объятия встречающих родственников.

Феликс сразу заметил Карла, облачённого в лиловый сюртук и цветастый галстук. Дипломат быстро организовал перенос багажа друга, и скоро они уже катили по тенистым дорожкам парка Сент-Джеймс.

— Ты конечно же остановишься у меня, — заявил Карл. — Я и слышать не хочу о том, чтобы ты ехал в отель. Этот город ждёт тебя. Поклонницы съедят тебя живьём, но, по-моему, это восхитительная смерть.

Внезапно на его круглом оживлённом лице появилась сочувственная гримаса.

— Я с прискорбием вынужден сообщить тебе, что твоя Маргарет теперь супруга шотландского графа и живёт в замке с зубчатыми башнями и заплесневелыми стенами на каком-то Богом забытом торфянике, окутанном постоянным туманом.

Феликс проглотил разочарование.

— Она обещала ждать меня, — вздохнул он. — Женщинам нельзя доверять.

— Даже англичанкам, — подхватил Карл. — Возьми мою Сьюзен, к примеру. Она совершенно не в моём вкусе, но я по уши в неё влюблён. Уверен, что она разобьёт мне сердце. Женщины созданы для того, чтобы разбивать мужские сердца, и им это нравится. К счастью для нас, мы остаёмся в живых после всего этого.

Облегчив душу сентенциями, он расправил плечи и сделал глубокий радостный вздох.

— Чудесный парк, не правда ли? — вскричал он, указывая на деревья с набухшими почками и лужайки с веснушками солнечного света. — Можно ли поверить, что когда-то здесь было вонючее болото, и если бы не Генри Восьмой[34], старина Генри, который осушил его...

Он не закончил фразу, так как заметил, что Феликс не отрываясь смотрит на приближающуюся в сопровождении грума в ливрее всадницу в облегающей тёмно-зелёной амазонке. Стройные бёдра ритмично покачивались в такт неторопливой рыси гнедой. Всадница высоко держала голову, с надменным видом глядя на проезжающие экипажи. Даже издали Феликс заметил, что она красива, и это впечатление усиливалось по мере того, как расстояние между ними сокращалось. Когда она поравнялась с его экипажем, их глаза встретились, и она одарила его оценивающим взглядом из-под длинных ресниц. Карл приподнял свою бобровую шапку и приветственно помахал ею.

— Кто она? — спросил Феликс, когда всадница скрылась из глаз.

— Маркиза Дорсит, самая красивая вдовушка Англии и одна из фрейлин королевы.

— Нехорошо, что такая очаровательная женщина держится так холодно и надменно.

— Не суди по внешнему виду, — нравоучительно заметил Карл, доставая из жилетного кармашка табакерку. — Несомненно, она холодна и надменна, но, думаю, не чужда человеческих слабостей. Она часто ездит на континент, особенно в Италию, и я заметил, что какой-нибудь красивый лорд или блестящий гвардейский офицер исчезает с лондонской сцены одновременно с ней и возвращается за два-три дня до её собственного возвращения. — Он засунул в ноздри понюшку коричневого табака и глубоко втянул её. — Конечно, это не иначе как простое совпадение, — добавил он со смешком.

Кеб свернул в Грин-парк, где Феликсу нужно было оставить кредитное письмо отца. Карл приказал кучеру ехать в банк Ротшильда.

— Я только на минутку, — бросил Феликс, выходя из экипажа.

Кассир внимательно прочёл письмо поверх очков. Затем исчез и спустя минуту вернулся и объявил Феликсу, что герр Ротшильд желает с ним познакомиться. Феликса провели в контору банкира, где его приветствовал карлик с выпученными глазами и круглым брюшком, который оказался не кем иным, как почти легендарным Натаном Ротшильдом.

— Наши отцы были большими друзьями, — заметил банкир, указывая Феликсу на кресло и усаживаясь за свой стол. — Я сам состою с вашим отцом в весьма сердечных деловых отношениях. Сожалею, что меня не было в городе, когда вы приезжали с ним в Лондон, и очень рад возможности познакомиться с вами, особенно по случаю вашего первого концерта в Лондоне. — На мгновенье его глаза остановились на Феликсе, и неожиданно привлекательная улыбка смягчила его жёсткое некрасивое лицо. — Ваш отец должен вами гордиться.

Феликс неопределённо хмыкнул, и финансист продолжал:

— Он изменит своё мнение после концерта. Вот увидите.

Ротшильд подробно расспросил Феликса о его семье и планах на будущее. Наконец он, казалось, вспомнил о письме, которое держал в руке.

— Большая сумма, — констатировал он. — Ваш отец — щедрый человек. — Он поднялся из-за стола и проводил Феликса до дверей. — Не думаю, что филармоническим оркестром когда-либо дирижировал такой молодой человек, как вы. До сих пор мы все знали имя Моисея Мендельсона, но я уверен, что нам предстоит ещё много услышать о его внуке.

Карл дремал в экипаже, когда Феликс наконец возвратился.

— Прости, но герр Ротшильд пожелал меня видеть. Эти большие банкиры владеют всем временем в мире.

— Так в любой области, — вздохнул Карл, окончательно просыпаясь и называя кучеру свой адрес. — Чем выше поднимаешься, тем больше людей делают всё за тебя, пока наконец тебе самому ничего не приходится делать. В дипломатической миссии наш министр проводит большую часть времени за сочинением сонетов своей покойной любовнице. Пока она была жива, он её терпеть не мог, а теперь рыдает каждый раз, когда говорит о ней. Любить память о человек легче, чем самого человека.

— Если ты когда-нибудь начнёшь писать сонеты твоим бывшим любовницам, — усмехнулся Феликс, — то будешь писать их круглые сутки. Кстати, как тебе нравится быть дипломатом?

— Очень нравится. Я рождён быть дипломатом.

Пока экипаж катил по направлению к Бьюри-стрит, осанистый молодой человек превозносил радости и преимущества дипломатической карьеры. Работа была интересной и лёгкой. Такой лёгкой, особенно в дипломатическом представительстве Ганновера, что у всех сотрудников там было время для неторопливых обедов, сопровождаемых длительными сиестами. Кроме того, там можно было вести светскую жизнь. Хозяйки салонов обожают дипломатов — любого, даже третьего секретаря в Ганноверском представительстве. Но больше всего Карл ценил магическую силу дипломатического статуса.

— Предположим, я захотел бы засадить в тюрьму моего квартирного хозяина, — рассуждал он с хитрой ухмылкой на круглой физиономии. — Я мог бы это сделать за пять минут.

— На каком основании?

— Ни на каком. — Его тон подразумевал, что ему надо было только выдать какое-нибудь обвинение из богатого арсенала, имеющегося в его распоряжении. — Я мог бы заявить, что у нас есть секретная информация о том, что он тайный агент или опасный революционер. Этого было бы достаточно, чтобы упрятать его на три-четыре недели в тюрьму, пока расследование не обнаружит, что произошла ошибка. Я объяснил это однажды моему хозяину, когда он чересчур приставал ко мне с арендной платой. Он уразумел, что к чему и сделался как шёлковый.

Карл всё ещё похохатывал, когда кеб остановился перед маленьким, но уютным коттеджем на Бьюри-стрит, где он жил.

В первые две недели Феликс был слишком занят приготовлениями к концерту, чтобы принимать приглашения, которые сыпались на него как из рога изобилия. Казалось, всем хотелось встретиться с молодым композитором-миллионером. Сезон был в разгаре, и Лондон был ослепительным. Всё в городе восхищало Феликса: сдержанная вежливость жителей, так непохожих на экспансивных французов, тенистые парки, дома, магазины, улицы. Ему представлялось, что даже дождь имеет в Лондоне особое очарование. Величайшие певцы мира — Зонтаг[35], Пизарони, Донзелли и легендарная Мария Салла — все они были в Лондоне в это время. Однако Феликс отказывался пойти послушать их, чем привёл своего друга в негодование.

— По крайней мере, послушай Марию Саллу, — убеждал он. — Говорю тебе, она потрясающа. — Он осуждающе помахал пальцем перед носом Феликса. — Когда-нибудь твои внуки узнают, что у тебя была возможность послушать Марию Саллу, а ты остался дома, уткнувшись носом в партитуру, и скажут: «Наш дед — дурак».

Феликс принял упрёк с мягким юмором и вернулся к своей работе. Нельзя было терять время. Концерт был назначен на 25 мая, программа объявлена. Помимо неизменной увертюры «Сон в летнюю ночь», Феликс должен был дирижировать Симфонией в до и скерцо из своего Октета в оркестровой обработке, сделанной специально для этого выступления. Везде он встречал доброжелательность и готовность к сотрудничеству. Томас Эттвуд, казначей филармонического общества, был сама любезность. Сэр Джордж Смарт, дирижёр филармонического оркестра, оказал полную поддержку своему молодому коллеге. Феликс в свою очередь старался сделать всё, что мог. В Берлине его семья с замиранием сердца ждала исхода «этой британской авантюры», как называл концерт отец.

Но больше всего Мендельсон хотел завоевать сердца ветеранов филармонического оркестра. Для них не имело значения ни богатство, ни аристократическое происхождение, ни успех в обществе. Важна была только компетентность и подлинное мастерство. Его сердце сильно колотилось, когда он впервые стал на подмостки с дирижёрской палочкой в руке, чувствуя на себе скептические взгляды. Даже после первой репетиции эти консервативные профессионалы не сдались. Но с каждым днём он чувствовал их возрастающее уважение, постепенное признание его права руководить ими. Улыбки появлялись на их морщинистых лицах с бакенбардами, когда вежливо, но твёрдо Феликс исправлял какую-нибудь ошибку, которая, как они надеялись, сойдёт незамеченной. После генеральной репетиции они встали в импульсивном желании выразить ему своё уважение. Феликс был так тронут этим неожиданным выступлением, что зарыдал, злясь на себя за это небританское проявление эмоций. Но они поняли его волнение, а трубач обнял со словами:

— Всё нормально, молодой человек. Плачьте сколько хотите. Вы потрясающий музыкант и увидите — завтра они у нас повскакивают со своих мест.

Предсказание сбылось. В конце концерта слушатели стоя устроили овацию. На этот раз Феликс не плакал. Он церемонно раскланялся и, повернувшись к музыкантам, ставшим его друзьями, попросил их подняться и разделить с ним триумф. Потом, за кулисами, он пригубил хмельной напиток славы. В глазах дам он читал восхищение, бывшее почти предложением любви. Он чувствовал, как их руки бессильно повисали под его формальными поцелуями. Титулованные хозяйки салонов умоляли почтить своим присутствием их обеды. Сэр Джордж Смарт предложил ему ещё один концерт. Герр Ротшильд схватил его руку:

— Хорошая работа, Феликс. Я шлю вашему отцу специальное послание.

Он старался не обращать внимания на неуёмные похвалы, игнорировать возвышенные эпитеты, открытую лесть. Изо всех сил держал себя в руках. Он кланялся, благодарил, бормотал протестующие фразы, но всё равно пьянел от счастья, когда Томас Эттвуд, ученик Моцарта, назвал его гением, когда принимал поклоны известных критиков и поздравления знаменитых артистов. Трудно было устоять перед этим шквалом соблазнов. И когда маркиза Дорсит, больше не холодная и не надменная, промурлыкала ему на ухо приглашение прийти к ней на следующий день на чай, он прошептал: «Да».

— Ну и каково это чувствовать, что весь Лондон лежит у твоих ног? — спросил Карл однажды вечером, когда они вернулись на Бьюри-стрит.

— Потрясающе. Но если я пробуду здесь ещё месяц, то сделаюсь важным, хвастливым, невыносимым ослом.

— Ну, теперь ты пойдёшь послушать Марию Саллу? Она поёт сегодня в «Севильском цирюльнике», и, говорю тебе, она феноменальна.

— Мне казалось, что ты не любишь музыку.

— Не люблю. Я хожу смотреть на неё. О, эти глаза, эти губы! Я бы даже бросил Сюзи ради неё. Хотя, судя по тому, что я о ней слышал, это всё равно, что прыгать из огня да в полымя.

Феликс подавил зевок.

— Возможно, она такая, как ты говоришь, но я всё-таки не пойду. Я устал. Не хочу слышать больше музыки, даже собственной. Я сказал об этом сэру Джорджу, который хотел, чтобы я дал ещё один концерт. — Он откинул одеяло и скользнул в постель. — Лондон прекрасен, его люди замечательны, Мария Салла феноменальна, и я люблю её. Я люблю твой дом и тебя. Люблю всех, но очень устал и хочу домой. Уеду в конце недели.

На следующее утро он подъезжал к особняку Дорсит на Беркли-стрит. Это был изящный дом в стиле английского ампира, стоящий на зелёной лужайке за чугунной оградой. Один ливрейный лакей открыл дверцу кареты, другой взял его шляпу, лёгкий летний плащ и перчатки, третий проводил по коридору с мраморным полом в огромную гостиную, обставленную богато, но не кричаще, и увешанную фамильными портретами высокомерных дам в средневековых нарядах, бархатных токах и шляпах с плюмажем рядом с дородными лордами в доспехах, кольчугах, шёлковых камзолах и парадных мантиях на расшитых золотом алых мундирах. У маркизы явно не было недостатка в лакеях и предках.

Феликс ожидал, что застанет небольшое аристократическое общество, и был удивлён, но не разочарован тем, что других гостей не было.

— Я никого больше не пригласила, — сказала она как бы в ответ на его мысли, вплывая в комнату и шелестя серым шёлком, — потому что хотела иметь возможность поговорить с вами.

Высокомерие покинуло её. Теперь её манеры выдавали некоторое смущение. Продолжая разговаривать, она села возле него на узкую тахту, не глядя на него и комкая кружевной платочек. Толстый мажордом в белых перчатках внёс огромный серебряный поднос, который поставил на стол, а затем убрал с невероятной торжественностью. Пока маркиза разливала чай, Феликс сделал несколько комплиментов по поводу висевших по стенам фамильных портретов. Она взглянула на них со смешанным чувством гордости и раздражения.

— На некоторых изображены предки моего покойного мужа, на некоторых — мои, — пояснила она. — Наши предки прибыли в Англию вместе с Вильгельмом Завоевателем[36].

Она поведала пространную и скучную историю обоих семейств, и Феликс поразился звучавшей в её голосе смеси семейной гордости и горечи.

— Да, — наконец повернулась она к нему с грустной улыбкой, — это почётно — обладать долгой и славной историей рода, но, если бы вы только знали, сколько опасностей это создаёт, какую ответственность налагает. — Как бы случайно она положила руку ему на колено. — Особенно когда человек так одинок, как я.

Ему показалось невероятным, чтобы такая яркая личность, как она, могла быть одинока в Лондоне, но очаровательная маркиза уверяла, что тем не менее так оно и есть — она страшно одинока. О да, её обязанности в качестве фрейлины, прогулки, несколько общественных обязанностей создавали видимость полноты жизни, но глубоко внутри она чувствовала себя одинокой. Особенно по вечерам, когда остро ощущала гнетущую пустоту, тоску по чему-то, чего она сама не могла определить.

— Друг — вот что мне нужно, — вздохнула она, бросая на него томный взгляд из-под загнутых ресниц.

В тот момент, когда она случайно увидела его в парке, она почувствовала, что они могут стать друзьями, большими друзьями. Наблюдая за ним на концерте, она уже не сомневалась в этом, вот почему пригласила его — чтобы сказать, что они могут сделаться такими друзьями.

Пока она говорила, её пальцы сжимали его бедро. Он положил руку на её ладонь и слегка пожал. Этот невинный жест вызвал в её стройном теле судорогу страсти. Она прижалась к нему, и он почувствовал мягкую упругость её груди.

Да, дружба — вот что ей надо. Дружба с великим артистом вроде него, чувствительным и всё понимающим. Но в Лондоне дружба невозможна. Её здесь все знают. Такова цена титула маркизы Дорсит, одной из приближённых королевы. Даже в своём доме в окружении восемнадцати слуг она не может рассчитывать на уединение. Слуги сплетничают, и их сплетни просачиваются во дворец. Но она знает, где найти уединение. Солнечная вилла в Италии...

— Это около Рапалло, — пояснила она. Теперь её губы были у самого его уха, голос вырывался горячим прерывистым шёпотом. — Скрытая от глаз в холмах среди оливковых деревьев... О, милый, это будет нашим гнёздышком...

Она поедет первой и встретит его через несколько дней. Там они будут одни, вдали от злого, жестокого мира. Он сможет сочинять, они станут купаться в прозрачных водах уединённых бухт, лежать рядом на песке. А ночью будут любоваться сверкающими звёздами, слушать цикады и стук сердец друг друга.

Он мягко высвободился из её объятий. Слова Карла звучали в его мозгу. «Сколько раз, — подумал он, глядя на неё, — разыгрывала она эту сцену, говорила те же слова». Однако ему не хотелось смеяться. Ему было жаль её, он чувствовал её внутренний конфликт, борьбу между плотским голодом и дьявольской гордостью. Подобно королеве, она была пленницей своего положения. У неё не было права, которым обладали рядовые люди, — права грешить. Она была прикована к фамильному гербу. Эти портреты на стенах сделались её тюремщиками, мучителями. Они вынуждали её, пылкую и сексуальную, изображать из себя одинокую надменную всадницу, которую он видел в парке. Они сделали из неё лицемерку, опускавшуюся до жалких тайных итальянских интрижек. Со временем они приведут её к трагическому финалу.

— Я бы очень хотел поехать с вами в Италию, — вымолвил он, — но мне необходимо через несколько дней вернуться домой.

Он сделал всё, чтобы спасти её гордость. Был нежен, держал её руки. Сказал, что никогда не забудет, что она выбрала его в друзья... Возможно, когда-нибудь...

Она смотрела на него с раскрытым ртом. В её глазах стояли слёзы стыда, разочарования и тоски. Она была уже не так красива и молода, как минуту назад. На её лице проступили веснушки и тонкие морщинки, которых он раньше не замечал. Она больше не была похожа на холодную и надменную маркизу в амазонке бутылочного цвета, она выглядела как обыкновенная женщина, у которой не состоялся новый роман.

Он взял в руки её лицо, мягко поцеловал в губы и вышел.

В этот вечер со своим другом Карлом он был на приёме в Девонширском дворце. Даже строгая официальность приёма и внушающее трепет великолепие интерьера не ухудшили его прекрасного настроения. После напряжения предыдущих недель его сдерживаемое мальчишество проявилось в приступах непреодолимой весёлости. Юность брала верх над славой, он не мог соблюдать чопорность, чуждую его натуре. Сделав дело — дав концерт, он хотел отдаться веселью. И он веселился. Болтал, смеялся, флиртовал. Шампанское вскружило ему голову, раскачало пол под ногами и смыло последние следы сдержанности.

— Ты знаешь, что сделал предложение шести девушкам? — упрекнул его Карл, когда они ехали домой по пустынным улицам. — Шампанское было изобретено монахом, это коварный напиток.

То же самое повторилось на следующий вечер в Лендздауне. Упрёки Карла становились всё более резкими, но Феликс не собирался раскаиваться в своём поведении.

— Когда мне весело, я веду себя соответственно, — заявил он.

Спустя два дня в прусском посольстве он выпил ещё больше шампанского, и его настроение поднялось на новую высоту. Открыв рты и подняв брови, почтенные дамы наблюдали за тем, как дирижёр филармонического оркестра прыгает мальчишкой и кружит их дочерей по бальной зале.

По дороге домой Карл выразил своё неодобрение:

— Какое впечатление ты производишь на людей, когда ведёшь себя как школьник? — Звук его голоса нарушил тишину лунной ночи. — Что бы сказал твой дедушка Моисей?

— Мой дед был философом. Он бы сказал, что есть время быть серьёзным и время подурачиться. Сейчас время дурачиться, так что иди к чёрту.

Войдя в квартиру, они увидели письмо, лежащее между двумя зажжёнными свечами. Оно пришло из Берлина, и было доставлено специальным посыльным. Феликс, нахмурившись, вскрыл его и начал читать. Его лицо, минуту назад покрасневшее от смеха и шампанского, посерело.

— В чём дело? — с беспокойством спросил Карл.

— Моя дядя Натан, который живёт в Силезии, сообщает моему отцу об ужасном наводнении, которое у них там произошло. Сотни семей остались без крова. Отец спрашивает, не мог бы я дать благотворительный концерт для этих несчастных людей.

На следующее утро Феликс сидел в конторе сэра Джорджа Смарта. От шаловливого весельчака, каким он был накануне, ничего не осталось. Его карие глаза с тревогой смотрели на пожилого человека, читавшего письмо Авраама Мендельсона.

— Ну, сэр Джордж, что вы об этом думаете? Британскую публику затронет горе этих людей?

Сэр Джордж потёр подбородок, прежде чем ответить.

— Британцы могут быть очень щедрыми, особенно если получают за свои деньги удовольствие. Напишите отцу, что он может на нас рассчитывать.

— Не знаю, как вас и благодарить! — с чувством воскликнул Феликс. — Когда мы можем дать концерт?

— Боюсь, что не раньше середины июля.

Феликс охнул:

— Середины июля! Но это только через шесть недель!

Баронет кивнул:

— К сожалению, ничего нельзя поделать. Ни Аргиль-Румз, ни «Ковент-Гарден» не будут раньше свободны. Кроме того, требуются большие приготовления...

Он оборвал себя на полуслове, поскольку дверь распахнулась и как ураган влетела очень взволнованная молодая особа. Феликс обратил внимание на её глаза. Они были светлыми — то ли серыми, то ли ореховыми, и это удивило его, так как волосы у неё были чёрные, как воронье крыло. Однако глаза были светлые и в этот момент метали громы и молнии. Она не обратила внимания на Феликса и заговорила ещё с порога.

— Синьор Смарт, — начала она, — вы большой bugiardo, лжец. До сегодняшнего дня я считать вас своим другом.

Сэр Джордж воспринял эту эскападу с истинно британским хладнокровием.

— Вы знакомы с герром Мендельсоном? — спросил он, как ни в чём не бывало.

Молодая дама небрежно кивнула Феликсу, и сэр Джордж едва успел представить её — «это мисс Салла», прежде чем посетительница возобновила беседу на специфической смеси ломаного английского с итальянским.

— Когда лгут другие мужчины, я смеюсь, потому что для меня не важно, что они говорить. Но когда лжёт мой лучший друг, il signor Смарт, мне становится очень грустно.

Её голос сорвался. Она смерила «лучшего друга» разочарованным взглядом обиженного ребёнка.

Сэр Джордж воспользовался этой короткой передышкой.

— Будьте добры, расскажите мне, в чём дело и в чём я вам солгал, — попросил он с терпением, выработанным длительным трудным опытом общения с оперными дивами. — Но сначала присядьте, пожалуйста, не то нам всем придётся стоять. И долго, — добавил он обречённо.

Он оказался прав. У мисс Саллы ушло сорок пять минут на то, чтобы изложить свою обиду. Выяснилось, что она была ангажирована сэром Джорджем, который, помимо своих обязанностей в качестве дирижёра филармонии, иногда выполнял ещё обязанности директора «Ковент-Гарден», на трёхмесячный сезон за баснословный гонорар в две тысячи гиней. Он заверил её, что такой гонорар назначили только Генриетте Зонтаг, несравненной немецкой сопрано, а сегодня мисс Салла узнала, что гонорар Зонтаг составляет две тысячи и пять гиней! Она сочла это предательством, оскорблением её лично и всей Италии. Особенно потому, что немецкие певцы поют lа trippa, животом, и без всякого чувства, в то время как итальянцы поют il cuore, сердцем, с большим чувством.

Всё это сопровождалось бесконечными восклицаниями «madonna mia», проклятием «maledetto» и самым поразительным проявлением мимического таланта, который Феликс когда-либо видел.

Баронет не мог объяснить возникновение этих злополучных пяти гиней.

— Должно быть, вышла какая-то канцелярская ошибка, — предположил он.

Но мисс Салла отказалась этому верить. Это было выступлением, заявила она, оскорблением её мастерства и её страны. Он старался успокоить певицу, предлагая выплатить ей разницу из своего кармана. Нет, этого ей не нужно. Она хочет, чтобы в контракте сделали поправку, не то завтра она не будет петь Розину в «Il Barbiere di Sivillia»[37].

— Публика будет ждать, ждать и ждать, но ла Салла не выйдет!

При этой угрозе сэр Джордж почувствовал, как холодный пот выступил у него на лбу.

— Не забывайте, мисс Салла, — предупредил он сурово, — что ваш контракт содержит клаузулу о неустойке в двести гиней. Для той, которая так яростно спорит из-за пяти гиней, это будет довольно чувствительным наказанием.

Певица вскочила на ноги.

— Il contratto! — презрительно фыркнула она.

Она смеётся над контрактом, плюёт на него! Её обманули на пять гиней, так что контракту конец. С этими словами она повернулась и направилась к двери. Сэр Джордж в мгновенье ока очутился возле двери, схватил певицу за руку и потащил в комнату.

— Как вы можете сделать мне такую подлость! — в сердцах воскликнул он. — И как вы можете быть такой жадной, такой меркантильной и бессердечной из-за пустяковых пяти гиней, когда в Силезии люди лишены крова и страдают от голода и холода!

— Какая Силезия? Какие люди? — поинтересовалась она, возвращаясь в комнату.

— Расскажите ей! — потребовал сэр Джордж, обернувшись к Феликсу.

Феликс рассказал. Пользуясь своим воображением, он описал разрушительное силезское наводнение, затонувшие фермы, ревущих коров, матерей, прижимающих к себе детей в последнем объятии, когда они вместе погружались в мутные потоки.

— Мы как раз обсуждали подробности благотворительного концерта, когда вы вошли, — закончил он.

Поразительная перемена произошла с певицей. Её ясные, слегка косые глаза отразили волнение.

— A bambini[38]? — вскричала она с ужасом. — Что будет с маленькими bambini? — Она резко обернулась к сэру Джорджу. Немедленно, в ту же секунду, он должен взять сто гиней из её гонорара и послать бедным голодным детям. И ещё пять гиней, которые ей причитаются и на которые её надули...

Баронет издал вздох облегчения.

— И вы будете завтра петь?

Конечно она будет петь. И от сердца, не так, как ла Зонтаг, которая поёт от живота...

Феликс выразил благодарность от имени силезских детей. Это её очень тронуло. Атмосфера в конторе переполнялась эмоциями. Сэр Джордж прочистил горло и заявил, что у мисс Саллы сердце такое же огромное, как и диапазон её голоса. Сцена постепенно подходила к завершению, и стороны обменивались заверениями во взаимном уважении и вечной преданности.

Мисс Салла повернулась к Феликсу.

— Может быть, вы отвезёте меня домой, сэр? — спросила она, не сводя с него глаз.

Они больше не метали громы и молнии. Он заметил, что они могли быть на редкость нежными.

Внизу её ждал экипаж — открытое ландо с двумя отличными гнедыми. Они проехали по шумной Оксфорд-стрит, болтая о том о сём и наслаждаясь полуденным солнцем. Она жила на Хаф-Мун-стрит. Он заметил, что это недалеко от Быори-стрит. Значит, они соседи? Ну почти... Тогда, может быть, он придёт навестить её, si[39]? И может быть, как-нибудь вечером она приготовит для него past asciutta или lasagne[40], si? Она поинтересовалась, как долго он пробудет в Лондоне, и он ответил, что около месяца.

— Тогда, может быть, вы приходить в «Ковент-Гарден» меня послушать? — спросила она с улыбкой, предвкушая утвердительный ответ. — Возможно, вы слышать меня в «II Barbiere tie Sivillia» или «Lucia»[41].

С некоторым смущением он признался, что ещё не имел удовольствия слышать её прекрасный голос. Он увидел, как улыбка сошла с её лица, и поспешно объяснил, что был слишком занят подготовкой к концерту.

— Но я читать в газете, что вы ездить в Девоншир-хаус и Лендздаун-хаус и в прусское посольство, — вспыхнула она. Её глаза излучали странное сияние. — Туда ездить вы не слишком заняты, нет? Танцевать с этими глупыми богатыми девушками вы тоже не слишком заняты, нет? Но прийти послушать меня у вас нет времени.

Они пересекли Гайд-парк-корнер и въезжали теперь в Мейер. У него было всего несколько минут, для того чтобы вернуть её расположение, вернуть выражение нежности в её глазах.

— Может быть, вы думать, что опера хороша только для глупцов? — продолжала она. — Не то, что симфоническая музыка?

— Вовсе нет, мисс Салла, я люблю оперу.

— В таком случае, может быть, вам не нравлюсь я? Вы считать меня brutta, безобразной?

Он расхохотался.

— Безобразной? Напротив, я считаю вас очаровательной.

— Может быть, вы считать меня глупой, потому что я делать много ошибок, когда разговариваю?

— Уверяю вас, ничего подобного.

— Тогда почему вы не приходить меня послушать?

Её настойчивость вывела его из себя.

— Чёрт возьми, — вскипел он, — я же сказал, что не мог! Вы ведь тоже не были на моём концерте. Так что мы квиты.

Она бросила на него взгляд, полный обиды и упрёка.

— Но я приходить на ваш концерт. Я слушать увертюру и большую симфонию.

Он уставился на неё, переполненный радостью. Она приходила на его концерт, слышала, как он дирижировал симфоническим оркестром...

— Почему же... почему вы не зашли ко мне в гримёрную?

Она презрительно фыркнула:

— Как все эти глупые девчонки, которые таращатся на вас, как овцы, и открывают рты, как сардины, вынутые из воды?

Экипаж подкатил к двухэтажному кирпичному дому, и Феликс помог мисс Салле выйти. Взмахом руки она отпустила кучера. Цокот копыт медленно затихал вдали. В надвигающихся сумерках Хаф-Мун-стрит была тихой и залитой желтоватым светом фонарей.

Продолжая болтать, она поднялась на несколько ступенек к двери.

— И вы всем широко улыбаетесь, целуете ручки всем женщинам и всех радостно приветствуете. Вот почему я не приходить в вашу гримёрную. — Они достигли лестничной площадки. — Если мужчина хочет меня, он должен хотеть только меня.

Вдруг её рот прижался к его рту. Её губы были пухлыми, мягкими и нежными. Ногти впились ему в шею. Он почувствовал, как её челюсть опустилась и кончик языка проник между его губ. Её тело прижалось к нему, и на мгновенье стук их сердец слился воедино.

Затем также внезапно, как началось, всё кончилось. Дверь отворилась, и она скрылась за нею.

Вечером Феликс рассказал Карлу о том, что произошло.

— И тогда она поцеловала меня, — торжествующе заключил он, дёрнув себя за галстук. — Это случай любви с первого взгляда, если такая бывает.

Дипломат печально вздохнул:

— Ты хочешь сказать «похоти». С первого взгляда бывает не любовь, а похоть.

— Так или иначе, это было великолепно.

Друг шагнул к нему и схватил его за плечо.

— Беги, Феликс! — воскликнул он с чувством. — Забудь о концерте и о наводнении в Силезии. Поверь мне, беги и не оглядывайся.

— И забыть об этих поцелуях?

— Ты идиот! Разве не видишь, что поцелуй — эго приманка и ты заглотнул её — приманку, крючок и грузило? А Мария в конце концов проглотит тебя самого.

Итак, он наконец слушал её, и да, она действительно обладает феноменальным голосом... Это было потрясением — слышать её голос, выплывающий из её пульсирующего белого горла кристально чистым звуком и воспаряющий к верхним галереям, где он нарастал до мощного крещендо и продолжал усиливаться, пока не заполнял собой все щели и закоулки «Ковент-Гарден». Однако ещё более волнующим было смотреть, как она перемещалась по огромной сцене в своём испанском костюме, покачивая бёдрами, взмахивая чёрными кудрями, вызывая вожделение у всех мужчин в зале. Но самым потрясающим было знать, что она любит его...

Что она любила его — в этом не могло быть ошибки. Бедный глупый Карл с его «Беги, Феликс!». Её вчерашний поцелуй отражал подлинную страсть. Она — его. Ну почти... Сегодня вечером она окончательно сдастся. Здорово, не правда ли? Все мужчины в Лондоне мечтают о ней, а он, иностранец, так легко, без всякого усилия овладеет ею... Ла Салла!

Странно, однако, что она в течение всего спектакля игнорировала его. Она, конечно же, не могла не заметить его — ложа находилась практически на сцене. Но, поразмыслив, он решил, что так лучше. Это не театр Фридерика, где Анна посылала ему воздушные поцелуи, как только он входил в зал. Это «Ковент-Гарден», и здесь был весь Лондон. Сдержанность была необходима, особенно когда в королевской ложе сидела её величество королева и половина двора наблюдала за происходящим. Слово «сдержанность» было ключевым в этом городе. Но всё равно она могла бы украдкой улыбнуться ему...

Как только спектакль закончился, он бросился за кулисы, но, как и следовало ожидать, в её уборной была толпа поклонников. Он решил подождать. Некоторое время он наблюдал обычную суматоху, которая бывает после спектакля. Рабочие сцены носили картонные деревья, актёры, всё ещё в костюмах, бродили взад и вперёд. Ну все, к этому моменту поклонники уже, должно быть, сказали ей, что она великая певица. Почему они не идут домой, почему она их не отсылает? Она ведь знает, что он здесь. В записке, которую он вложил сегодня днём в розы, он предупредил, что зайдёт за ней после спектакля. Тогда почему она не отделается от этих людей? С её стороны невежливо заставлять его так долго ждать. Ему хотелось уйти и проучить её.

К тому времени, как последний посетитель покинул её гримёрную, Феликс был уже в бешенстве. Больше часа торчал он в ожидании...

Он постучал. Дверь открыла костлявая морщинистая женщина. Она была бедно одета, даже не в форме горничной. «Не к лицу примадонне, — подумал он, — иметь такую неряху».

— Синьорина просит вас подождать, — буркнула неряха. — Приходите минут через двадцать, si?

Прежде чем он успел возразить, дверь захлопнулась прямо перед его носом.

Возмутительно! Мисс Салла обладала великолепным голосом, её поцелуй был восхитительным, но её манеры были ужасными.

«Ужасные!» — повторил он про себя.

Он всё ещё раздумывал над тем, следует ли ему уйти и проучить её, когда дверь её уборной снова открылась. Мария Салла стояла перед зеркалом, поправляя воротничок вечернего платья.

— Я та-ак рада, что вы приходить! — вскричала она через плечо, словно его присутствие явилось для неё полной неожиданностью. Она говорила тем театральным, неискренним тоном, какой актрисы приберегают для совершенно чужих людей. С рассеянным видом она протянула ему руку для поцелуя, отняла её быстрым, резким движением и отвернулась к зеркалу. — В следующий раз не посылать розы, нет? Все мужчины посылают розы. В следующий раз посылать что-нибудь другое, si?

Ну и наглость! С чего она взяла, что будет следующий раз?.. Но прежде чем он смог придумать какой-нибудь остроумный и уничтожающий ответ, она обернулась к нему, взяла его под руку и с обворожительной улыбкой проворковала:

— А теперь вы повести меня ужинать, si?

Десять раз в тот вечер он хотел подняться, уйти и никогда больше её не видеть. Она умудрялась доводить его до исступления, ранить его самолюбие, действовать на нервы интонацией, насмешливым взором. А потом без всякого перехода дарила нежным, обволакивающим взглядом, преисполненным таким обещанием любви, что его сердце готово было выскочить из груди. Это было безумием. Возможно, Карл в конце концов прав...

Пока они пили кофе из маленьких чашечек, она вела разговор о спорте. В прошлом году на спортивном горизонте появился высокоскоростной велосипед и произвёл фурор. Мария поведала Феликсу, как ей нравятся её утренние велосипедные прогулки.

— Может быть, вы уметь кататься на велосипеде, si? — спросила она, растягивая слова.

— Нет, не умею, — ответил он раздражённо. — И не собираюсь учиться.

— Может быть, вы боитесь? — промурлыкала она, поднося чашку к губам и рассматривая его сквозь опущенные ресницы. — Многие люди чувствуют страх перед велосипедом.

— Я не чувствую страха, как вы выражаетесь, — парировал он. — Просто думаю, что это хитроумное изобретение, вот и всё.

— Может быть, у вас нет способностей? — не унималась она с той неторопливой настойчивостью, которая, как он понял, была неотъемлемой чертой её характера. — Только очень хорошие спортсмены могут удерживать равновесие на велосипеде. Может быть, вы упасть лицом о землю? — Её слова сопровождались хихиканьем.

— Я не упаду лицом о землю, — горячо возразил он. — В управлении велосипедом нет ничего сложного. На них ездит масса глупцов. И позвольте мне вам заметить, — добавил он с убийственной иронией, — они выглядят весьма нелепо.

Она просила, увещевала, говорила оскорбительно, саркастически и просто грубо. Он оставался непреклонен. Он любит спорт не меньше других, заявил он. Хорошо плавает и ездит верхом, отлично играет в крокет и прочие игры на траве.

— Но я не собираюсь взбираться на одну из этих машин, и, что бы вы ни говорили, это не заставит меня передумать...

На следующее утро на залитой солнцем, пустынной аллее Гайд-парка он всё ещё не передумал. «Не передумал» — так он ей и сказал, когда она помогала ему взобраться на «одну из этих машин». Она оказалась превосходной учительницей. Терпеливой, доброй, умелой. Её глаза ласково блестели, и она не уставала хвалить его храбрость, делать ему комплименты по поводу успехов. Когда он падал, она подбегала к нему, обнимала, приглаживала его растрепавшиеся волосы и подсаживала обратно в седло. К полудню он мог сохранять неустойчивое равновесие на короткое время, и они ехали рядом, смеясь как счастливые дети.

В последующие дни он почти всё время проводил с Марией. Она призналась, что ей нравится его общество, но, казалось, всякое желание целоваться с ним покинуло её.

— Ты мне как fratello, как брат, — заявила она ему. Всю свою жизнь, объяснила она, ей хотелось иметь брата.

Её первый поцелуй не подготовил его к этому внезапному повороту в их отношениях, но он не стал переубеждать её. Как он заметил, её настроение часто менялось, и не имело смысла с ней спорить. Отнесись она к нему как к отцу, он бы притворился, что согласен и на это. Просто он надеялся, что она вернётся к более нежным чувствам.

Её представления о братских отношениях были туманными и лишёнными предрассудков. Любовь, заявила она однажды, основана на доверии, а она ему полностью доверяет. Когда он отвозил её домой после спектаклей, она прижималась к нему, положив сонную голову ему на плечо. Он чувствовал лёгкое покачивание её тела, время от времени слабый толчок заставлял её крепче обхватить рукой его шею. Ему требовалось собрать всю волю, чтобы продолжать вести себя как брат, которым она его считала.

Дни сделались теплее. Они катались на лодке по Темзе, её рука свисала в воду, пока они скользили вдоль тенистых берегов. Дважды они выезжали из Лондона в её голубой «виктории» и устраивали пикники на потаённых лесных лужайках. После завтрака они лежали рядом на траве, тихие и изморённые жарой, глядя на клочки голубого неба, видневшиеся сквозь листву, слушая щебетание птиц над своими головами. Она засыпала, прильнув к нему, как ребёнок, касаясь губами его уха.

Но её сестринское настроение испарилось однажды утром так же быстро, как и пришло, когда они ехали верхом через Триумфальную площадь. Они представляли собой красивую пару, и люди оборачивались в сёдлах, глядя им вслед. На повороте аллеи, ведущей к Букингемскому дворцу, он лицом к лицу столкнулся с маркизой Дорсит. Феликс сразу узнал мягкий изгиб её бёдер, мерное покачивание её тела. Как обычно, она была одна, холодная и надменная, сопровождаемая ливрейным лакеем. Их взгляды встретились, в её взоре, хотя и мимолётном, замер немой вопрос. Он приподнял цилиндр, поклонился, улыбнулся... Она едва заметно кивнула ему, её ресницы слегка вздрогнули. И поскакала дальше. Всё произошло за несколько секунд. Он обернулся, почувствовав у себя за спиной сердитое дыхание Марии. Её глаза испепеляли его.

— Maledetto! — прошипела она. — Ты так смотреть на эту женщину, словно заниматься с ней любовью.

— Я? Да я просто...

— А она назначать тебе свиданье своей улыбкой. Ты думаешь, что я не вижу, но я всё вижу... — Она дрожала с головы до ног, задыхаясь от ревности. Её глаза пожелтели от ярости. «Глаза пантеры, готовой к прыжку», — вспомнил он. — Ты думаешь, я не вижу, что ты смотреть ей под юбку...

— Но, дорогая, клянусь тебе...

— Ты лжец, как и все мужчины. Ты свинья. Да, свинья! — повторила она. — Змея, жаба, maledetto! — Последнее слово потонуло в свисте хлыста. Её лошадь вздрогнула, заржала от боли и понесла.

Он бросился в погоню. Их сумасшедший галоп вызвал панику на спокойной дорожке для верховой езды. Два респектабельных джентльмена в цилиндрах упали с велосипедов при бешеном стуке копыт. Наконец Феликсу удалось выхватить вожжи из рук Марии и остановить её взмыленную лошадь. Мария бросила на него взгляд, преисполненный смертельной ненависти; они оба задыхались, обливаясь потом, и были слишком злы для того, чтобы выяснять отношения. До самого её дома они не разговаривали.

Войдя в гостиную, она швырнула шляпу в противоположную стену, схватила со столика фарфоровую статуэтку и запустила ею в Феликса, но промахнулась.

— Ты пытаешься меня убить? — спросил он.

— Да, — прошипела она сквозь стиснутые зубы. Её блуждающий взгляд остановился на изящном дрезденском подсвечнике. — Я хочу убить тебя.

При этих словах подсвечник пролетел над его ухом и с грохотом врезался в стену.

Он схватил её за запястье в тот момент, когда она протянула руку за следующим снарядом, и грубо притянул к себе.

— Я думал, что мы брат и сестра.

Она прореагировала на его слова, пнув в голень и укусив за руку. Они начали бороться. Феликс обнаружил, что у неё нет ни физической подготовки, ни умения драться. Она просто старалась причинить боль и не заботилась о спортивной этике. Её волосы растрепались, амазонка расстегнулась. С поразительной скоростью она щипалась, брыкалась и царапалась, не переставая осыпать его оскорблениями на итальянском диалекте, которого он не понимал.

Внезапно она сдалась и, рыдая, припала к нему.

— Е perche ti voglio bene, — прошептала она, прижавшись щекой к его груди.

— Что это значит?

— Я люблю тебя. — В её глазах, устремлённых на него, стояли слёзы. — Никогда в жизни я не любить мужчину. Всегда любят меня... Всю жизнь я боюсь любить, потому что любовь причиняет большое страдание. — Она замолчала, и её лицо исказилось от боли. — Может быть, тебе лучше уехать, — произнесла она так тихо, что он с трудом разобрал слова. — Может быть, так лучше для тебя и для меня.

Он улыбнулся, потрепал её по щеке со снисходительной терпимостью мужчины, уверенного в том, что он любим. Как она может так говорить, как может предлагать нечто подобное? Ему ведь надо дать благотворительный концерт.

— Помнишь о бедных маленьких силезских bambini? — поддразнил он, целуя её в волосы.

Да, она помнила. Она даст благотворительный концерт в «Ковент-Гарден». Это принесёт много денег, гораздо больше, чем его концерт. Она даст два, нет, три концерта для силезских bambini.

— Но ты уедешь, si? — Теперь в её голосе была мольба. — Уезжай скорее.

Феликс тихо усмехнулся, слегка задетый её замечанием о больших деньгах, которые принесёт её представление. Конечно, «Ковент-Гарден» намного вместительнее Аргиль-Румз, и, несомненно, больше людей захочет послушать её пение, чем посмотреть, как он дирижирует филармоническим оркестром. Но концерт уже объявлен — 13 июля.

— Так что видишь, дорогая, даже если бы я и захотел уехать, я не мог бы этого сделать, — твёрдо сказал он, приподнимая её лицо за подбородок и наклоняясь, чтобы поцеловать её.

В глазах Марии появился странный блеск.

— Может быть, ты пожалеть... — пробормотала она.

Подобно красному цветку, её рот раскрылся; она поднялась на цыпочки, и он почувствовал, как её тело напряглось и изогнулось, припадая к нему, пока поцелуй шёл от её сердца к губам.

С этим поцелуем родилась новая Мария — существо бесконечно сложное, искушённое и лживое, которое словно прилетело из ада с единственной целью — свести его с ума.

Привыкший к вниманию женщин и их быстрой сдаче, он смотрел на любовную игру как на приятное, но монотонное развлечение. Она же полностью разрушила это заблуждение. Помимо великолепных внешних данных, она обладала талантом очаровывать и в полной мере им пользовалась. Она подвергала его изощрённым пыткам любви. С безошибочным мастерством она воспламеняла его желание, чтобы сделать отказ более жестоким. Он знал, что она может выглядеть как ангел, но теперь обнаружил, что она также может быть похожа на шлюху. Её ограниченного словарного запаса хватало на то, чтобы выражать как благопристойные протесты, так и самые распутные желания.

Результаты этой стратегии были скорыми и губительными. Из человека, любимого женщинами, Феликс впервые в жизни сделался любящим. Он утратил свой дар безмятежной дремоты. Его суждения сделались туманными, сила воли свелась к нулю. Власяница неутолённого желания держала его в постоянном смятении. Он был одновременно и счастливее и несчастнее, чем когда-либо в жизни. Он достиг той стадии, когда жертва обожает своего мучителя. Ненавидя Марию, он не мог вынести мысль о том, чтобы покинуть её. Он находил своё новое состояние столь же взбадривающим, сколь и изматывающим.

Кроме того, оно было крайне дорогостоящим. Очевидно, Мария вознамерилась лишить его солидного счета у Ротшильдов и оставить без пенни ещё до концерта, который должен был состояться только через три недели.

Началось с лошади. Они ехали по Гайд-парку, когда она заявила, что у его лошади самый усталый и глупый вид из всех взятых в аренду лошадей. Ей стыдно, продолжала она, что её видят с джентльменом, который едет на такой усталой и глупой лошади. Особенно если этот джентльмен — знаменитый синьор Мендельсон, который, как все знают, очень богат. Он робко возразил, что довольно экстравагантно покупать лошадь на то короткое время, которое ему оставалось провести в Лондоне. На это она ответила, что покупка лошади вовсе не экстравагантность, а выгодное капиталовложение.

— Понимаешь, carino[42], — убеждала она искушающе, — ты сэкономишь деньги.

В его теперешнем состоянии ума этот аргумент показался ему весьма резонным. Он отправился в банк, снял значительную сумму денег и купил лошадь. Продавец подтвердил то, что говорила Мария.

— Я знаю, сэр, это кажется большими деньгами, — сказал он, трепля Розину по шее, — но в конечном итоге самое лучшее есть самое дорогое. У вас не будет проблем с её продажей, когда вы захотите уехать. Возможно, вы даже хорошо заработаете на ней.

Увидев Розину, Мария заявила, что лошадь выглядит превосходно, но теперь ей стыдно за одежду Феликса.

— В самом деле? — удивился он, застигнутый врасплох. — Она от лучшего портного в Германии.

— В том-то и дело: в Берлине не умеют кроить мужскую одежду, — заявила она безапелляционно. — Только здесь. — Она больше не желает появляться с джентльменом в такой нелепой одежде. Кроме того, это не пустая трата денег, поскольку мужская мода в Лондоне лучшая в мире. — Когда ты вернёшься в Берлин, ты будешь выглядеть великолепно в лондонских костюмах.

Карл дал ему адрес своего портного. Он воздержался от очередных упрёков и предостережений. Время от времени он оглядывал друга с обреченно-безнадежным выражением своих выпуклых глаз, но держал свои мысли при себе.

— Вот адрес. Портной дорогой, но хороший. Только, пожалуйста, не упоминай моего имени.

На Савил-роу[43] Феликс был превращён в лондонского денди. Он долго стоял перед большим зеркалом и узнавал, что лацканы в этом году шире, а цвет сезона — красновато-коричневый. Носки ботинок более квадратны, а цилиндры намного ниже. Ему было слегка не по себе, когда он предстал перед Марией в новом английском облачении. Мария охнула, всплеснула руками и заговорила о чём-то другом.

В банке кассир озабоченно взглянул на его счёт, но молча отсчитал деньги. Накануне Феликс написал отцу с просьбой о новом кредите, объясняя расходы дороговизной лондонской светской жизни. Наверняка отец поймёт его.

— Как у тебя с деньгами? — спросил Карл спустя несколько дней. Ответ он прочёл в удручённом взгляде друга. — Что, от отца ничего нет?

— Нет. Возможно, он написал прямо в банк, — предположил Феликс со слабой надеждой.

— Родители всегда отличаются чёрствостью по отношению к денежным проблемам своих детей, — глубокомысленно заметил Карл.

Друзья помолчали, затем Карл вздохнул:

— Большинство женщин преувеличивают ценность своей добродетели, даже те, у кого её вовсе нет.

— Если ты имеешь в виду Марию, то ошибаешься, — возразил Феликс. — Она не меркантильна, просто экстравагантна. Думаю, что она меня любит, но борется с собой.

Это была правда. Много раз она готова была сдаться. Её глаза теплели, рот прижимался к его рту. Она делалась покорной и нежной, затем огромным усилием воли брала себя в руки и отсылала его домой в предрассветном тумане, сонного и мучимого неутолённым желанием.

— Известно, что некоторые женщины борются, с собой годами, — сочувственно заметил Карл. — Надеюсь, что в твоём случае страсть скоро возьмёт у неё верх.

«Да, скоро», — эхом отозвалось в мозгу Феликса. Времени оставалось всё меньше. Благотворительный концерт был назначен на следующую неделю. С горьким сожалением вспоминал он глупый «сестринский» период, невинные пикники, праздные июньские дни, которые могли быть заполнены любовью, а были потеряны зря.

— Не понимаю женщин, — растерянно пожал он плечами.

Слабая улыбка, одновременно грустная и ироничная, скользнула по лицу Карла.

— Это то, что говорю я каждый раз, когда женщина отказывается сделать то, чего я от неё хочу. Но не унывай, Феликс. Никто не понимает женщин. Самые великие умы старались понять, да сдались. Возможно, здесь нечего и понимать.

В последующие дни Феликс мало видел Марию. Она репетировала новую оперу, и он был занят репетициями. Приятно было снова оказаться среди музыкантов и на короткое время оставить Марию. Музыка не причиняет боли. Она очищает и успокаивает. Любовь к музыке вносит мир и свет в душу и заставляет забыть любовь иного рода, которая бывает жестокой. Да, Мария преподала ему урок. Она ранила его «я», нанесла удар по его мужской гордости. Никогда больше он не будет считать любовь приятной, монотонной игрой. Это почти всё, что он вынесет из своей поездки в Лондон: урок — и рубец на сердце.

Он остановился возле банка в слабой надежде, что отец прислал в банк кредитное письмо. Возможно, ему удастся подзанять денег. В конце концов, герр Ротшильд был другом семьи, и ему очень понравился его первый концерт. И он казался таким всё понимающим человеком.

Его сразу же провели в контору банкира.

— Я только что получил письмо от вашего отца, — начал Натан.

Лицо Феликса просветлело.

— В самом деле? Я так и думал, что он может написать прямо вам. Я объяснил ему ситуацию. Жизнь в Лондоне такая дорогая.

— Ну конечно, — поддакнул банкир с усмешкой в проницательных глазах. — И лошади много едят, не так ли? — Он вынул письмо из ящика стола. — Хотите, чтобы я прочёл вам, что пишет ваш отец?

Что-то в тоне банкира насторожило Феликса. Его сердце упапо.

— Незачем, герр Ротшильд. Я догадываюсь. Мой отец пишет, что я неисправимый мот, что он дал мне огромные деньги, и просит вас впредь не давать мне ни пенни.

— Вы чрезвычайно проницательны в отношении мыслей вашего отца. Я был бы рад снабдить вас деньгами, но...

— Я понимаю и всё равно благодарю вас, — сказал Феликс, вставая. — Родители иногда забывают, что они тоже были когда-то молодыми... Ничего, я как-нибудь выкручусь.

— В вашем возрасте всегда выкручиваются, — заметил банкир с печальной улыбкой.

Накануне концерта Мария попросила Феликса повезти её на ужин после спектакля в «Ковент-Гарден». И поскольку она не видела его два дня и он скоро уедет, она предложила взять отдельный кабинет. Раньше это предложение заставило бы его сердце затрепетать, теперь же он воспринял его просто как очередной каприз.

Кабинет оказался маленькой комнаткой с толстым ковром на полу. В центре стоял стол, а в углу под пальмой в кадке — необычайно широкий диван. Шампанское было превосходным, обслуживание — ненавязчивым. Во время ужина они почти не разговаривали. Никогда ещё Мария не выглядела такой красивой и желанной, и он в какой уже раз восхитился бесконечным разнообразием выражений её лица. На шее у неё висел изумруд необыкновенного размера и красоты. В свете свечей её глаза казались цвета шартреза. Он подумал, что читает в них какую-то тайную мольбу, сожаление о том, что могло бы произойти и не произошло.

— Когда-нибудь ты понимать, — тихо сказала она, беря его за руку.

— Пойму что? — Он притворился удивлённым. — Я прекрасно провёл с тобой время.

— Ты большой лжец. — Её голос едва шелестел в тишине комнаты. — Скоро ты жениться на красивой девушке и иметь красивые дети...

— Ну да, вроде бедных силезских bambini, — рассмеялся он.

Его попытка пошутить не удалась. Её глаза оставались грустными и серьёзными, голос не изменился.

— Тогда ты понимать, что так лучше, — закончила она.

— Прекрасно. Давай выпьем за это. — Он поднял бокал с шампанским, пригубил и покосился на изумруд. — Какой великолепный камень!

— Я покупать его в Милане, когда давать дебют в «Ла Скала». Знаешь Милан?

Знал ли он Милан?.. Конечно, он знал Милан и его прекрасный собор, сделанный словно из кружевной бахромы. И Флоренцию, и Неаполь, и Рим... Да, он знал Италию лучше собственной страны. На вилле Медичи в Риме художник Гораций Вернёт даже написал его портрет. Он любил Италию! Узкие улочки, босоногие bambini, нищие, старые соборы, огромные palazzi[44]. Грязь, солнце, красота, утрата представления о времени — вот что такое Италия.

— Ты любишь итальянскую кухню, нет? — спросила она, когда Феликс замолчал.

— Ещё бы!

Все любят итальянскую кухню. Pizza, past asciutta, risotto — он любил всё это. Но итальянская кухня коварна. Она требует больших способностей. Большого мастерства.

Мария терпеливо ждала, пока он закончит, зная, что он болтает для того, чтобы снять напряжение, оттянуть момент разрыва их отношений.

— Может быть, завтра я готовить тебе итальянский ужин, si? — предложила она. — Когда я видеть тебя в первый раз, я говорить тебе: «Может быть, я готовить для тебя как-нибудь» — помнишь? Завтра после концерта ты приходить ко мне, и я готовить тебе венецианское блюдо, si?

Вернувшись в тот вечер домой, Феликс заметил под дверью Карла полоску света. Он бесшумно вошёл и был встречен меланхолическим взглядом. Третий секретарь Ганноверской миссии сидел на постели в ночной рубашке и колпаке с кисточкой, со скорбным видом уставившись на ковёр.

— Почему ты не спишь? — спросил Феликс, присаживаясь на краешек кровати.

Карл издал тяжёлый вздох.

— Ты видишь человека, пережившего моральный и финансовый крах, — объявил он торжественно. — Сегодня утром мой банкир сообщил мне, что мой счёт пуст, а кроме того, сегодня вечером Сюзи, женщина, которую я люблю, высказала пожелание, чтобы я держался от неё подальше. И лучше навсегда. Хотя её слова не явились для меня неожиданностью, тем не менее это большой удар. — Он со свистом втянул в себя воздух и обратил свои выпученные глаза на друга. — Но не будем обсуждать мои горести. Как твоя неуступчивая примадонна?

— Сегодня она была очень нежна. Я ещё никогда не видел её такой красивой. Она хочет, чтобы я провёл свой последний вечер в Лондоне с ней. Собирается приготовить мне итальянский ужин.

— Как трогательно! Женщины — удивительные создания. Ты ради них губишь себя, а они потом готовят тебе тарелку спагетти и считают, что квиты. Завтра, когда все маркизы в Лондоне будут лезть из кожи вон, чтобы заполучить тебя на обед, ты будешь бороться с массой липких, тонких, скользких макарон в компании с хорошенькой женщиной, которая сделала из тебя дурака. — Он потянулся к стоящей на ночном столике табакерке. — Но не унывай, Феликс. На самом деле ты не влюблён в неё. Это говорит твоя уязвлённая гордость. Со мной тоже так было, но после нескольких случаев я привык. Вот увидишь, со временем будет больно всё меньше и меньше. Поразительно, как похожи все женщины, когда зарываются лицом в подушку.

— Ты циник, — сухо сказал Феликс, вставая. — Спокойной ночи.

— Да, кстати, — окликнул его Карл, — ты, конечно, знаешь, что у неё есть любовник?

Феликс окаменел, затем обернулся к другу.

— Не верю. Это неправда, — выдавил он глухо.

— Но это так — Карл запихнул в нос понюшку и отряхнул табак с рубашки. — Он приходил ко мне сегодня. Чертовски симпатичный малый. Чудовищно богат. Он подарил ей изумруд.

Концерт близился к концу. Феликс дирижировал последними тактами своей симфонии, когда решил, что Карл прав. Женщин нельзя принимать всерьёз. С того момента, как он узнал об обмане Марии, каждый час, словно когтистой лапой врезался в его плоть. Ну всё, хватит! Вся эта боль, эти сомнения, муки ревности — всё это глупо. Мария просто самка с моралью распутницы, не способная любить или просто соблюдать элементарную порядочность. Она с самого начала лгала ему, играла с ним, лишила его всех денег. Нужно забыть её раз и навсегда и никогда больше не верить ни одной женщине. Сегодня после ужина — домашнего итальянского ужина — он обнимет её и скажет, что всё время знал о её любовнике и её лжи, а затем с лёгким поцелуем и смешком попрощается с ней навечно.

Гром аплодисментов вернул его к действительности — к концерту в Аргиль-Румз, к респектабельной восторженной аудитории. Во время короткого банкета мысли о Марии на время оставили его. Он улыбался и кивал головой, целовал ручки дамам, отклонял бесчисленные приглашения на ужин и обещал приехать в Лондон в будущем году.

В прохладе раннего вечера они с Карлом возвращались домой.

— В Силезию будет послано более трёхсот гиней, — сообщил он с гордостью, когда они подъехали к Бьюри-стрит. — Это большое удовлетворение — работать ради благотворительности.

— Может быть, ты дал бы ещё один концерт в мою пользу? — предположил Карл. — Моё финансовое положение отчаяннее, чем у любого силезца.

— Где твоя гордость?! — упрекнул Феликс.

— В данный момент нигде. Но дай мне денег, и я буду самым гордым из людей.

Феликс начал укладывать вещи и давал Карлу указания насчёт продажи Розины, когда раздался стук в дверь. Слуга Карла ввёл высокого джентльмена импозантной наружности, с бакенбардами.

— Герр Мендельсон? — спросил он с почтительной формальностью.

— Да, — с опаской ответил Феликс, принявший его за кредитора.

— Герр Феликс Мендельсон?

— Да. В чём дело?

Джентльмен с той же олимпийской невозмутимостью назвал своё имя и титул и сообщил Феликсу о том, что её королевское величество[45] желает его видеть.

— Сейчас? — обескураженно выдохнул Феликс.

Через два часа он должен был быть у Марии.

— Сейчас, — кивнул посланник двора с неумолимой категоричностью.

В карете с гербами на пути в Букингемский дворец Феликс поинтересовался, как долго её величеству потребуется его присутствие. Снисходительным тоном джентльмен, почти не размыкая губ, уронил информацию о том, что время её величества представляет собой такую ценность, а её занятия настолько важны, что королевская аудиенция редко длится более нескольких минут.

При входе во дворец Феликса передали, как хрупкую посылку, швейцару в белых чулках и красной с золотом ливрее, который держался с кардинальской торжественностью. По анфиладе залов с зеркалами и тяжёлой позолотой он был проведён в маленькую, почти интимную комнату, где молодая королева, склонившись над пяльцами, болтала со своими фрейлинами.

При звуке отворяющейся двери она подняла золотистые глаза и улыбнулась Феликсу. Её улыбка очаровала его, в ней была удивительная смесь робости и достоинства. Королева протянула руку и извинилась за его «похищение». Его присутствие, объяснила она, доставляет ей и её дамам большое удовольствие, но оно будет приятным сюрпризом для его королевского высочества[46], страстного любителя музыки и его большого поклонника. В данный момент его высочества нет во дворце, но он скоро вернётся. Потом королева представила Феликса дамам из своего окружения. Обходя их с поклоном, он возносил молчаливую молитву о том, чтобы его королевское высочество скорее вернулся домой. Маркиза Дорсит одарила его осторожной улыбкой, когда он склонился над её рукой, и он поймал быстрый, но красноречивый взмах её длинных ресниц.

— А теперь, герр Мендельсон, — твёрдо сказала королева, — сыграйте нам, пожалуйста.

Он сыграл. Каждая пьеса встречалась самыми лестными комплиментами. Просьбы становились всё настойчивее и многочисленнее. Он с улыбкой подчинялся, глядя со всевозрастающим беспокойством на каминные часы с витиеватым орнаментом. Его королевского высочества всё ещё не было! Где он мог пропадать?.. Зажгли свечи, и в их мерцании комната стала казаться ещё более интимной, так же как королева и её придворные дамы. Теперь они сидели кружком вокруг рояля, улыбаясь, восхищаясь, требуя ещё и ещё. Часы пробили семь, потом восемь. Феликс продолжал играть, но его мысли были далеки от музыки. Мария, наверное, вне себя... Это было пыткой. Когда же придёт его высочество? Неужели у него нет ничего лучшего, чем слушать музыку? Ни премьер-министра, вызываемого по срочному делу, ни государственных дел, ни угрозы восстания где-нибудь в империи? Каминные часы роняли капли времени...

Наконец принц Альберт прибыл. А с ним высокий господин очень представительной наружности, на несколько лет старше его. Оба были в цивильном платье. При их появлении фрейлины встали и присели в изящных реверансах. Принц грациозно поцеловал руку королеве, поклонился дамам и выразил приятное удивление от неожиданного присутствия герра Мендельсона. Затем Феликса представили джентльмену, который наблюдал за ними с улыбкой и оказался его величеством Фридрихом Августом II[47], королём Саксонии.

— Может быть, вы как-нибудь приедете в Саксонию? — спросил король с любезной улыбкой. — Вы слышали Гевандхаузекий оркестр?

— Конечно, ваше величество.

— Герр Мендельсон, возможно, когда-нибудь будет дирижировать Гевандхаузским оркестром, — вмешался принц Альберт, потирая руки, — но сейчас давайте послушаем музыку.

Все были в отличном настроении. Музыкальный экспромт был для собравшихся дам приятным отвлечением от скучной рутины придворной жизни. С тяжёлым сердцем и летящими пальцами Феликс сыграл подряд несколько своих сочинений. Затем королева объявила, что споёт одну из песен герра Мендельсона. Но ноты найти не удалось — оказалось, они были упакованы для предстоящего sojourn[48] в Клермаунтском замке.

— Так распакуйте их, — приказала королева не совсем уверенным тоном.

На некоторое время весь дворец был поставлен на ноги — слуги носились в разных направлениях в поисках нот песни. Наконец они были найдены. Королева спела слабым, но приятным голосом. Феликс уже не осмеливался взглянуть на часы.

Наконец концерт окончился. Её величество поинтересовалась, желает ли Феликс, чтобы его отвезли домой.

— Только до Хаф-Мун-стрит, ваше величество, я должен встретиться там с другом. — И добавил на всякий случай: — Со старым другом семьи. Мы вместе учились в школе.

Королева собиралась вызвать карету, но маркиза заметила, что Хаф-Мун-стрит ей по пути и с разрешения её величества она будет рада отвезти герра Мендельсона к его старому другу[49].

Была одна из тех летних ночей, когда небо из чёрного делается багровым. Лёгкий ветерок касался их лиц, подобно невидимой, но нежной руке. Некоторое время они ехали молча, затем маркиза взяла его за руку. Почему он не хочет поехать на итальянскую виллу? — спросила она дрожащим шёпотом. Ему бы там понравилось...

Несомненно понравилось бы, ответил он. Оливковые деревья, уединённые гроты, цикады — ему всё это очень понравилось бы, но в Берлине его ждали важные дела. Он слишком долго задержался в Лондоне...

Когда карета въехала на Хаф-Мун-стрит, маркиза придвинулась ближе к Феликсу.

— По крайней мере, поцелуйте меня, — попросила она.

Он снова испытал то предчувствие катастрофы, которое охватило его в её доме. Он наклонился поцеловать её и почувствовал, как погружается в водоворот. Её руки сомкнулись на его шее, губы впились в него, как голодные пиявки. Это был долгий поцелуй, не приносящий радости ни тому ни другому. Вдруг Феликс различил звук со злостью захлопываемых ставен и понял, что карета стоит под окном Марии. Он быстро высвободился из объятий маркизы и выскочил из кареты.

Он подождал, пока затихнет цокот копыт, прежде чем взобрался на лестницу. Позвонил в колокольчик, но в ответ не услышал ни звука. Он позвонил снова. Хлопанье ставен разорвало тишину ночи, потом всё смолкло. Он бросился на улицу. Сквозь ставни в её комнате пробивался свет. Значит, она там... Он выкрикнул её имя. Сначала тихо, потом громче.

Внезапно его охватила ярость. Она не хочет его впускать, не хочет дать ему объясниться, не хочет даже проститься с ним. Он покинет Лондон, не повидавшись с ней. Она лгала ему, сделала из него дурака, а теперь давала ему уехать, не сказав ни слова. Она даже лишала его этого глупого ужина, который обещала ему. Как ни странно, это возмущало его больше всего. Бог с ней, с лошадью, с целым гардеробом одежды, но он не позволит ей лишить его ужина. Больше ему ничего от неё не нужно, но ужин свой он получит!

— Мария! — позвал он в третий раз. — Пожалуйста, Мария!

Пока его крик возносился к окну, он стоял, тяжело дыша, свернув шею, изыскивая какую-нибудь возможность проникнуть в дом. Внезапно он вспомнил о дверце под лестницей. Он бросился туда и повернул ручку. Его охватила бурная радость, когда он почувствовал, что дверь поддалась. Феликс вбежал внутрь, проскочил нижний холл и, перепрыгивая через три ступеньки, взлетел на третий этаж. Приблизившись к спальне Марии, он услышал шорох её шагов и распахнул дверь, прежде чем она успела запереть её.

Она стояла, словно пригвождённая к полу, и смотрела на него с такой же яростью, как и он сам.

— Может быть, ты считаешь меня дурой? — Она словно выплюнула эти слова сквозь стиснутые зубы. — Может быть, ты думаешь, что я не вижу, как ты целовать эту женщину?

Ещё вчера он постарался бы всё объяснить. Сегодня же ему было всё равно, что она думает. Он схватил её за плечи и грубо прижал к себе. Его рот нашёл её губы. Она яростно боролась, повернув к нему искажённое злостью лицо под растрепавшимися, развевающимися волосами. Защищённый своим гневом, Феликс не чувствовал её ударов. Снова и снова он целовал её, сжимая до синяков её руки, вынуждая сдаться. Сцепившись во враждебном объятии, они повалились на постель. Задыхаясь, он пробовал рассказать ей о концерте в королевском дворце, о том, что задержался не по своей вине. Ей не было до этого дела. Важно было одно — этот поцелуй в экипаже.

— Ты не можешь всё время лгать... Я видеть своими глазами...

Он грубо расхохотался.

— Да какое право ты имеешь ревновать? А как насчёт твоего любовника? И изумруда? Купила в Милане, да?

— Ты знаешь? — В её голосе послышалось облегчение, почти радость. — Так лучше...

Он почувствовал, как её тело обмякло, почти растворилось в его объятии. Теперь уже её рот искал его губы, горячим шёпотом выдыхались слова.

— Завтра я рассказать тебе всё... мы смеяться. — Затем со вздохом человека, признавшего своё поражение, она сказала, словно выдохнула: — Tu sei troppo forte.

— Говори по-английски, — приказал он, сердито тряся её.

— Ты слишком сильный. — Тень улыбки проскользнула по её лицу. — Я долго бороться, потому что я очень боюсь любви... Но сейчас больше не бороться.

Теперь в комнате было тихо. На маленьком круглом столике дрожало пламя свечи.

Спустя неделю Феликс проснулся в уютной спальне с кленовой мебелью в сельской гостинице где-то в Саррее. В открытом окне виднелся клочок бледно-голубого неба. Время от времени налетал ветерок, вздувая кисейные занавески, принося аромат жёлтых роз и привет из мира солнца и зелёной листвы. Это было подобно пробуждению в раю, на какой-то сельской окраине рая, где обитали только влюблённые.

Мария спала рядом, уткнувшись лицом в его голую грудь, разметав руки и ноги. Хотя они засыпали, сплетя ноги и прижавшись друг к другу, к утру он всегда находил её в такой позе. Она раскидывалась во сне, подобно цветку, который раскрывается ночью. Это была одна из её особенностей, которую он открыл в ней с тех пор, как они сбежали из Лондона, покинув мир условностей, контрактов и здравого смысла.

Он также открыл, что она просыпается быстро, с ясными глазами и полная озорства. Её чувственность, как и её вера, была полной, наивной и не ортодоксальной. По отношению к Богу, ангелам и святым она соблюдала почтительную дистанцию. Но с Богоматерью, представленной маленькой статуэткой Мадонны делла Салюте, она была в очень интимных отношениях. Эта фигурка была её самым ценным достоянием. Она часто держала её в руках, беседуя с ней то умоляющим шёпотом, то сердитым тоном, полным упрёка, в зависимости от настроения в данный момент, и всегда на певучем, почти неразборчивом венецианском наречии.

Он нежно погладил её волосы, провёл ногтями по обнажённому плечу со спокойной уверенностью неоспоримого собственника. Она была его, она говорила ему это сотню раз, его — и он мог делать с ней всё, что ему было угодно. Например, мог побить, если бы захотел. Это считалось у неё нормальным. В Венеции, где она родилась, мужчина, если он был любим, имел полное право ударить женщину, которую любит. Это было само собой разумеющимся. Он также мог овладеть ею, когда ему заблагорассудится: в любом месте и в любой час. Он был padrone, господин. Всё это она объяснила ему очень подробно. Она принадлежит ему, и её миссия — делать его счастливым. С другой стороны, если она доставляет ему удовольствие и поддерживает у него хорошее настроение, он должен быть нежен с ней, дарить ей много поцелуев и слов любви и позволять делать то, что ей хочется.

Такое соглашение оказалось чрезвычайно успешным. Она делала его счастливым, а он делал всё, что она хотела. А первое, чего она хотела, — это уехать из Лондона. Об этом она заявила ему однажды утром в своей спальне на Хаф-Мун-стрит.

— Ты и я, мы уезжать и никогда не возвращаться, si? — проворковала она, целуя его где-то в области подбородка.

Он напомнил ей, что у неё есть контракт, а у него зарезервировано место на дилижанс в Дувр.

— Кроме того, — вздохнул он, лаская её горло, — у меня нет денег. Я всё истратил, а мой отец больше не присылает.

Она презрительно пожала плечами.

— Деньги, — фыркнула она, — у меня есть деньги. Полно денег.

Он запротестовал: никогда он не поедет за город на её деньги. Это не по-джентльменски. Она с удивлением посмотрела на него. Что значит «не по-джентльменски»? Maledetto!.. Она его любит, si? Этого достаточно. Ей всё равно, совершенно всё равно, джентльмен он или нет.

Но Феликс был джентльменом, человеком чести, а человек чести не живёт на деньги женщины. Тогда она предложила свою идею:

— За городом ты пишешь опера, si? Я пою в опера, которую ты пишешь. Мы зарабатывать кучу денег, тысячи гиней. Тогда ты отдаёшь мне деньги.

Всё сразу стало ясно и понятно. Он напишет оперу — совершенно законная деловая сделка. Если Россини[50] мог создать «Севильского цирюльника» за тринадцать дней, то он, Феликс Мендельсон, конечно же мог сочинить оперу за несколько недель. С Марией в главной роли она будет иметь триумфальный успех. Деньги потекут рекой, и его отец удивится.

— Но, дорогая, — сказал он, вспомнив о её контракте, — как мы можем уехать? У тебя контракт с сэром Джорджем.

Она пожала плечами. Когда она подписывала контракт, объяснила она, то не была ещё влюблена. Теперь же она влюблена, и поэтому contratto разрывается. Вот и всё.

— Любовь подобна смерти, — сказала она, — она всегда важнее всего.

Он пытался возражать, говорить о чести, об уважении к данному слову. Она опять посмотрела на него с удивлением. Честь? Что это за глупые разговоры о чести? Она влюблена, она хочет поехать с ним на природу, si? Когда влюблён, о чести не думаешь. Кроме того, синьор Смарт такой приятный человек, у него такое большое сердце, он, конечно, поймёт, что для неё важнее быть за городом, где поют птицы и распускаются цветы, с человеком, которого она любит, чем в «Ковент-Гарден» петь какую-нибудь глупую оперу... Говоря так, она покрывала его лицо короткими быстрыми поцелуями. К тому времени, когда она закончила, Феликс был убеждён, что она права.

Карл, конечно, думал иначе, но просто покачал головой.

— Безумие! — вздохнул он с завистью. — Обезоруживающая глупость юности, божественный идиотизм любви!.. Значит, ты собираешься писать оперу?

Но он всё понял, даже ухитрился наскрести пятьдесят фунтов. Добрый, замечательный Карл!

Итак, они сбежали, как двое преступников, и приехали в эту маленькую гостиницу, где провели восхитительную неделю. И сегодня их ждал ещё один счастливый день.

Он с улыбкой оглядел комнату. Его взгляд остановился на столике возле окна. Он был завален листами нотной бумаги, которые она ему принесла. Хватит на несколько опер. Он ещё не написал ни единой ноты, но скоро, очень скоро, может быть сегодня, засядет за работу.

Мария пошевелилась, и он увидел, что она не спит.

— Доброе утро, дорогая, — улыбнулся он, — и перестань меня щекотать.

Её губы приблизились к его губам, глаза — ясные, широко поставленные, молящие — уставились в его глаза.

— Я люблю тебя, — пробормотала она. — Ты меня тоже любить?

— Конечно люблю.

— Тогда почему ты не говорить этого? Любовь как цветок — её надо поливать. Слова любви — как вода для цветка.

И он сказал ей, что любит её, и она спросила, как любит, и он ответил, что очень, а она спросила, за что, и он ответил, что любит в ней всё, а она сказала, что он лжёт. Он возразил, что не лжёт, а она настаивала, что лжёт, и они заспорили. Пока они спорили, в их жилах взыграла кровь, и спор перерос в схватку губ и рук. Через некоторое время она заявила:

— Сегодня я идти искать дом.

— Какой дом? — слабо запротестовал он. — Нам не нужен дом, мы вполне счастливы и тут.

Да, но в гостинице есть другие люди, и как он может писать музыку оперы в таком месте! Нет, не может... Он думает, что сможет, но не сможет. Поэтому она пойдёт и найдёт маленький домик, где они будут совершенно одни. Там он напишет оперу. Нет, ему идти не надо, она хочет удивить его.

Вечером Мария вернулась с триумфальной улыбкой на лице. Она нашла дом. Он большой, старый и очень дешёвый. Больше она ничего не скажет — он должен увидеть сам.

Спустя мгновенье они катили по тенистым аллеям, наполненным ароматом цветов. Облака на небе порозовели. На землю опускался покой. Природа застыла перед закатом. На повороте дороги они увидели его.

— Вот! — победоносно вскричала она, махая рукой в сторону Карисбрукского замка. — Тебе нравится, нет?

Карисбрукский замок был меньше Виндзорского, но не намного. Построенный в XI веке, он сохранил нетронутую красоту первоначальной архитектуры. Скорее укреплённый город, чем замок, он состоял, помимо огромного центрального дома, из конгломерата подземных темниц, зубчатых башен, бастионов и казематов, и всё это было построено из огромных каменных глыб, обтёсанных вручную, теперь заросших мхом и утыканных узкими готическими окнами с витражным стеклом. Все эти сооружения окружал ров, заполненный стоячей водой буро-зелёного цвета, в которой отражалась высокая крепостная стена. Единственный вход в замок был через висячий мост, поддерживаемый массивными ржавыми цепями.

— Он стоит всего двести гиней в месяц, — успокоила она, пока Феликс стоял, словно поражённый ударом молнии.

Она сбивчиво объяснила, как ей удалось заключить такую удачную сделку. До того как покинуть Флоренцию двенадцать лет назад, граф Карисбрукский хотел продать или сдать замок в аренду. Как ни странно, до сих пор никто не выразил желания подобрать эту жемчужину средневековой архитектуры. Этим объяснялся тот факт, почему Марии удалось снять его за такую мизерную плату. И всего за двести гиней в месяц дополнительно они могли иметь штат из тридцати двух слуг, который будет поддерживать дом в мало-мальски приличном состоянии.

— Здесь ты получить вдохновение для оперы! — воскликнула она. — Здесь ты писать прекрасную музыку.

И они могут въехать немедленно. Она уже уладила все денежные дела, но, будучи от природы осторожной, сняла замок только на три месяца. Со всеми слугами, естественно.

Он смотрел на неё, молча качая головой, не в силах вымолвить ни слова от изумления. Тысяча двести гиней. Она заплатила тысячу двести гиней за этот Каркасон[51] в миниатюре.

Воцарилось молчание. Внезапно она схватила его за руку, глядя на него со слезами на глазах.

— Я вижу по твоему лицу, ты думать, что я очень глупая, — проговорила она дрожащим шёпотом. — Ты думать, что я un asino, ослица. Но ты не понимать. В Венеции, когда я есть маленькая девочка, очень бедная, без туфель, я всегда мечтать, что когда-нибудь я жить в большом замке с моим принцем... Теперь у меня есть мой принц.

— И замок тоже, — рассмеялся он, наклоняясь её поцеловать. Он понял: она жила детской мечтой и замок был частью этой мечты. — Мы будем счастливы в нашем новом доме.

Они переехали на следующий день. Спали они в большой кровати под балдахином, в каких в разное время спали все королевы Англии и которые являлись свидетелями многих исторических событий. Поскольку в замке не было канализации, отопления и освещения, Феликсу пришлось привыкать к лишениям средневековой жизни. Для его занятий Мария выбрала банкетный зал. Он был мрачным, сырым и огромным — размером с небольшой собор. Въевшийся запах прогорклого жира и заплесневелой еды вызывал в памяти картины шумных феодальных пиршеств. Гигантский камин исторгал клубы дыма, но совсем не давал тепла. Поскольку окна были мутными от пыли и расположены слишком высоко, чтобы пропускать свет, Мария украла в часовне два огромных канделябра и поставила их на рабочий стол Феликса, но пламя вставленных в них свечей поднималось на шесть футов над столом и приносило мало практической пользы. Феликс, дрожа под одеялом, заявил, что кабинет превосходен и он готов приступить к работе.

Что до Марии, её энтузиазм не остыл. Каждый день она начинала какое-нибудь очередное обследование замка и возвращалась с морозящими кровь историями о привидениях, новых тайных ходах и дверях за семью замками. Однажды она заблудилась и случайно оказалась запертой в темнице. Её крики проникли сквозь толстые стены и достигли ушей Феликса, который бегал по кабинету, чтобы согреться. Ему потребовалось два часа на то, чтобы найти и освободить её. Когда наконец она очутилась в его объятиях, то зарыдала от облегчения. Оба были потрясены этим эпизодом и, чтобы снять внутреннее напряжение, опустились на соломенную циновку. Уже стемнело, когда они покинули темницу.

С тех пор она утратила вкус к приключениям и теперь больше времени проводила с ним. Они говорили об опере, которую он собирался писать. Феликс отмечал одну серьёзную трудность — у него не было либретто.

— Либретто всех опер всегда глупые, — заметала Мария, — поэтому ты напишешь своё собственное либретто.

Он нашёл, что это прекрасная идея. Что до сюжета... Здесь Мария оказалась чрезвычайно полезной. Вместе они раскапывали древнюю и новую историю, мифологию и фольклор разных народов. Некоторое время Феликс с энтузиазмом изучал личность Фредегонды, королевы франков, прекрасной и порочной служанки, которая зажгла в сердце короля Чилперика такую бешеную страсть, что по её настоянию он отрёкся от своей первой жены Одоверы и задушил вторую, Гелевинту. Мария считала, что из этого может получиться чудесная опера. В один прекрасный день она вошла в банкетный зал в шлеме, кольчуге и с тяжёлым щитом из карисбрукской коллекции. Фелик расхохотался, а она обиделась и заплакала. Они заключили друг друга в объятия, но мысль о Фредегонде была оставлена.

Спустя несколько дней Мария появилась в костюме святой Женевьевы, едущей к Аттиле. Она выглядела необычайно привлекательно в этом простом и очень прозрачном наряде. На этот раз Феликс не рассмеялся, он притянул её к себе, как сделал бы Аттила, и они экспромтом пропели дуэт — она притворялась испуганной, а он ревел хриплым баритоном, свирепо выкатив глаза и водя жадными руками по своей гостье. Святая Женевьева в качестве героини оперы Мендельсона умерла вместе с этим представлением.

В последующие две недели Мария представала перед ним в роли Екатерины Великой, императрицы-людоедки, Клеопатры, Елены Троянской, Жанны д’Арк и Санта-Барбары, молодой и красивой мученицы. Феликс не создал оперы, но они здорово повеселились. Время от времени их восторженное состояние нарушалось отрезвляющими проблесками здравого смысла. Тогда они видели всю нелепость своего положения, хрупкость своей любви и обнимали друг друга с ещё большей страстью.

Тем временем многочисленные слуги бродили по замку как привидения, их присутствие ощущалось только количеством потребляемой ими пищи. Они не попадались на глаза, что в таком огромном замке было несложно. Они не появлялись даже тогда, когда Мария вызывала кого-то из них. Тщетно дёргала она верёвочки, тут и там свисавшие по стенам. Однажды она в отчаянии позвонила в бронзовый колокольчик, который в рыцарские времена призывал карисбрукцев к оружию. Никто не появился. Тщательное обследование помещений замка оказалось безрезультатным. Замок был пуст, за исключением девяностодвухлетнего слуги, который был слишком стар, чтобы ходить. Дрожащим от старости голосом он сообщил, что кухарка обиделась на то, как резко Мария дёргала за верёвки, и покинула замок, уведя с собой весь обслуживающий персонал.

В тот вечер Мария собственноручно приготовила ужин. Он был не очень вкусным, но Феликс притворился, что ему понравилось. Несколько дней она храбро пыталась делать невозможное и поддерживать порядок в замке. Отказываясь от помощи Феликса, она носила из колодца ведра с водой, собирала хворост для печки и, надувая щёки, разжигала камин. Но мало-помалу она сделалась раздражительной, затем усталой, потом впала в уныние. Пока Феликс стоически жевал и старался протолкнуть по пищеводу её еду, она смотрела на него через стол большими извиняющимися глазами и прятала слёзы. Оба исхудали. Они не утратили весёлости, но сделались более озабоченными. Покров восторженной глупости, окутывающий их жизнь, теперь был порван во многих местах. Мария побледнела, и у неё начали сдавать нервы. Однажды во время грозы она ворвалась в кабинет Феликса растрёпанная, с безумным взглядом, крича, что за ней гонится привидение. В конце концов она признала, что снимать Карисбрукский замок, может быть, было ошибкой. Он мягко с ней согласился.

Вечером накануне отъезда из замка они вышли погулять. Стояла полная луна, заливавшая землю бледным серебристым светом. Они сели на гранитный парапет и некоторое время сидели молча, держась за руки, чувствуя себя очень целомудренными, очень близкими друг другу, очень маленькими и немного потерянными.

Затем Мария рассказала ему о своём детстве в Венеции.

Это была банальная и грустная история о бедности. Её отец Витторио был гондольером. В четырнадцать лет Мария продавала цветы возле Палаццо Дукале, любимого места туристов. Время от времени один из них приводил её к себе в гостиничный номер вместе с цветами, и в такой день она приносила домой больше денег. Отчаянная бедность не задаёт вопросов, и ей дома не задавали их.

— Мама выглядеть печальной, но ничего не говорить. Отец тоже ничего не говорить, но ходить в trattoria[52] и пить много вина.

Однажды, когда она пела, расхваливая свой товар, к ней подошёл пожилой джентльмен. У него были добрые глаза на некрасивом лице, и он спросил её, не хочет ли она стать певицей. Она сказала «да» и поехала с ним в Милан. Джентльмен был знаменитым учителем пения и в течение трёх лет бережно пестовал её великолепный голос. Её сенсационный дебют в «Ла Скала» стал его последней радостью: спустя неделю он умер. Девушка внезапно оказалась купающейся в деньгах. Она послала за Ромолой, своей дальней родственницей, которую сделала своей служанкой. Она снабжала деньгами семью, чем непреднамеренно ускорила смерть отца. Управляя своей гондолой в туманную зимнюю ночь, Витторио, напившийся на деньги дочери, забыл наклониться перед одним из бесчисленных венецианских мостов. Его голова ударилась о камень с такой силой, что он упал в тёмные воды канала и тихо утонул. Гондола же продолжала своё бесшумное плавание и спустя три дня была найдена в Адриатическом море на пути к Триесту.

С тех пор Мария жила увлекательной жизнью гастролирующей певицы, переходя от триумфа к триумфу, от одной любовной интрижки к другой, тратя огромные деньги и торгуясь из-за пенни, мятущаяся, никого не любящая, втайне ожидающая и страшившаяся любви.

— Вот почему я так бороться против тебя, — призналась она, обращая к нему лицо. — Я очень бояться, потому что видеть, что слишком в тебя влюбляться.

— Поэтому ты заставила меня потратить все деньги?

— Да. Я думать, что, может быть, ты рассердиться на меня и уезжать. Но каждую ночь я молиться Мадонне, чтобы ты остаться.

— Ты маленькая плутовка... — Их взгляды слились в улыбке, словно в объятии. — Кстати, — нарушил он очарование момента, — как насчёт изумруда? Кто тебе его подарил?

Она прижалась к нему.

— Когда я приезжать в Лондон, я снимать дом на Хаф-Мун-стрит, и там я встречать его.

Одна из тех случайных встреч, которые могут изменить судьбу человека.

...Владелец дома был вышедшим на пенсию коммерсантом, богатым, степенным семьянином. К тому времени, как он закончил показывать ей дом, он уже по уши в неё влюбился. Ничего подобного он до тех пор не испытывал. Это чувство проявлялось в краске, заливавшей его щёки, во взгляде, в смущении. Она видела это, улыбалась, жалела его. В течение месяца он тайно обладал самой желанной женщиной в Лондоне. Для неё это ровным счётом ничего не значило, для него же было раем и адом, одной из тех поздних страстей, которые переворачивают жизнь мужчины. Потом она встретила Феликса и сразу прогнала своего любовника. Прогнала с тем же равнодушием, с каким сошлась с ним. Для немолодого мужчины это было равносильно смерти. Наконец она согласилась встретиться с ним в последний раз и увидела, что может сделать страсть с человеком. Он рыдал, умолял, стоял перед ней на коленях. Она взяла изумруд, который он подарил, и ничего не дала взамен. Он вышел от неё стариком с разбитым сердцем и пепельно-серым лицом.

— Ты должна немедленно вернуть этот изумруд! — потребовал Феликс, когда она кончила свой рассказ. — Слышишь, Мария? Сейчас же!

— Изумруд? — Она уставилась на него изумлённым взглядом, так хорошо ему знакомым. — Я продавать его, когда мы уезжать из Лондона.

Он смотрел на неё, не находя слов. Бесполезно пытаться её понять... Она такая, какая есть. Она продала камень, чтобы они могли вместе уехать за город. Изумрудом она расплатилась за карисбрукский каприз...

Он почувствовал её руку на своём рукаве.

— Ты меня ещё любить, нет? — прошептала она с болью в голосе.

Он молча притянул её к себе, взял в руки её лицо. Да, она такая, какая есть, и она любит его. Где-то в Лондоне живёт старик с разбитым сердцем, но ей это всё равно, она забыла о нём. Она стояла перед ним, робкая и напряжённая в ожидании ответа, приоткрыв губы для поцелуя.

— Да, я люблю тебя, но я рад, что мы покидаем это место.

Им повезло. В нескольких милях от замка они нашли коттедж своей мечты. На этот раз Феликс одобрил дом. У него была черепичная крыша, разбитая ограда, а рядом бежал ручей. К тому же дом был дешёвый, в самом деле дешёвый. Феликс наконец остановился на Эстер в качестве героини своей будущей оперы и планировал начать серьёзно писать. Мария с наслаждением занялась домашней работой: она мела, чистила, скребла. С песней на устах она делала самую грязную работу. Поскольку она была счастлива, ей хотелось, чтобы он разделил с ней домашний труд.

— Пожалуйста, carino, помоги мне подвинуть кровать... Свет моего сердца, я не могу дотянуться до полки этого шкафа... Mio piccolo[53], ты мне не поможешь с этими шторами, si?..

Никогда ещё он не видел её такой счастливой: она была как птица весной. Когда она не пела, то болтала. Он обнаружил, что она не умела скрывать свои мысли — всё, что было у неё на уме, было на языке.

Вдруг Мария вспомнила, что она оперная певица. Если она хочет петь в опере Феликса, ей надо тренироваться. Воздух наполнился трелями и вокализами. Его восхищало её пение, но оно мешало ему работать. Он тактично сказал ей об этом, а она обиделась:

— Люди... они платят большие деньги, чтобы слушать, как я пою, а ты ничего не платить и недоволен.

Впервые она сделала несколько колких замечаний о его искусстве. Из всех искусств оно самое требовательное и наименее благодарное.

— Концертмейстер, — о да, он партнёр певца. Оба разъезжают, оба выступают. Они как цыгане, счастливые странники в сфере искусства. А композитор — фи! Он только сидит и пишет. И всё ему мешает, даже прекрасное пение.

Это была их первая ссора здесь, и она закончилась бурной сценой с извинениями, самобичеванием и обещаниями. Чтобы отпраздновать своё примирение, они спустились к ручью и предались утехам любви на траве.

Медленно, как каравелла под раздутыми парусами, уплывало лето. По вечерам уже веяло осенней прохладой. Мария сдержала слово: она перестала не только петь, но даже разговаривать. Она ходила на цыпочках. Иногда Феликс ловил на себе её взгляд. Если он предлагал пойти погулять, она отвечала, что ничто не должно отвлекать его от работы. Она сидела рядом с ним, сложив руки на коленях, в угрюмом молчании.

— Ну же, — обращался он к ней, — не хмурься.

— Я приковать к композитору, — вздыхала она и смотрела на него по-собачьи преданными грустными глазами. — И всю жизнь оставаться так.

Никого не видя, никуда не выходя, они почти ничего не могли рассказать друг другу. Они уже выговорились и вместо разговоров занимались любовью. Эта сторона их отношений по-прежнему оставалась неисчерпаемой. Когда они поняли, что их наивный романтический мир рушится, они стали искать укрытие в прозаической прочности секса. Их лавмейкинг[54] сделался более грубым, он приобрёл черты отчаяния, нотки прощания. Разжимая объятия, они оказывались только дальше друг от друга, чувствуя себя чужими людьми, связанными лишь страстью. Подобно всем несчастливым любовникам, они вскоре обнаружили, что ссоры являются спусковым курком секса. Они бранились без всякой причины, только затем, чтобы помириться и заняться любовью. Они обнимали друг друга без радости, оставляя синяки на теле друг друга единственно для того, чтобы снова вернуться в свой собственный мир, чужой для другого.

— Я не подходить тебе, — сказала она тихо однажды утром. Она выглядела усталой. Феликс знал, что ночью она плакала. — Я давать тебе удовольствие, но не счастье. Это плохо.

Он собирался запротестовать, произнести слова, в которые больше не верил. Она прижала палец к его губам.

— Молчи, — прошептала она. — Если ты говорить, то говорить ложь.

В тот день у неё был длинный разговор на венецианском диалекте с маленькой гипсовой фигуркой Мадонны. Вечером она вышла. Когда вернулась, он заметил, что она смертельно бледна.

В ту ночь и на следующий день лил проливной октябрьский дождь, хлеставший сплошным потоком по окнам. Но утром очередного дня солнце взошло на безоблачном небе, отражаясь в блестевших на листьях дождевых каплях.

— Сегодня ты идти гулять, si? — спросила она почти весело. Он возразил, что никуда не идёт, но Мария настаивала: — Тебе нехорошо всё время сидеть дома.

Кроме того, она хотела убрать комнату в его отсутствие.

Он нехотя сдался. Когда он стоял в дверях, собираясь закрыть дверь, она подбежала к нему.

— Я любить тебя всегда, — шепнула она и быстро поцеловала, почти вытолкнув из дома. — Теперь иди.

Вернувшись вечером, Феликс нашёл Карла, сидящего в его кресле и жующего яблоко. У него перехватило дыхание, ладони вспотели.

— Куда она ушла? — выдавил он.

— Не знаю, а если бы и знал, то не сказал бы тебе, — ответил Карл. Он продолжал жевать, но глаза его были грустными и тревожными.

— Я найду её.

— Она не захочет тебя видеть.

— Захочет. Я знаю её лучше, чем ты.

Карл пожал плечами:

— Если ты занимаешься любовью с женщиной, это ещё не значит, что ты её знаешь. Говорю тебе, она не захочет тебя видеть.

— Откуда ты знаешь?

— Она сама мне сообщила. — С неожиданной теплотой Карл помахал рукой, указывая Феликсу на кресло: — Лучше сядь, пока не упал.

Феликс стоял без движения, словно не слыша.

— Почему... почему она ушла? — воскликнул он охрипшим от приближающегося рыдания голосом.

— Потому что она любит тебя. Она не могла видеть крушение своей мечты. — Карл откусил ещё кусок яблока и пожевал. — Что ты собираешься делать, Феликс? Поедешь домой?

Феликс не ответил, он вдруг почувствовал себя очень усталым. Две слезы скатились по его щекам.

— Думаю, что поеду в Париж повидаться с Шопеном, а потом домой...

Да, позднее, через несколько месяцев, он сможет увидеться со своей семьёй, своим отцом, с Ниной... Но не теперь, не теперь...

Глава третья

Последующие три месяца в банке Мендельсона работал новый консультант по юридическим вопросам. Его имя, выведенное витиеватыми буквами на двери конторы, было Феликс Мендельсон. Его оклад был невелик, но, поскольку работа, которую он выполнял, была ещё меньше, он считал его адекватным. Он тщательно выбрал свою контору в конце длинного коридора без ковровой дорожки, как можно дальше от конторы отца. В ней находился высокий шкаф, забитый юридическими книгами в кожаных переплётах, письменный стол с документами и единственное окно, из которого было видно огромное опрокинутое небо. Здесь Феликс проводил дни, подкармливал птиц, слетавшихся на подоконник, читал стихи, предаваясь длительным фиестам, сочиняя музыку и время от времени вспоминая недавнее прошлое.

Сегодня без всякой определённой причины он думал о трёх месяцах, проведённых в Париже перед возвращением домой. Сидя за столом в рубашке с короткими рукавами, грызя перо и глядя на багряное летнее небо, он вспоминал. Маленькие сценки, как короткие ожившие виньетки... Звуки, цвета, лица... Некоторые он видел ясно, другие уже были стёрты рукой Времени. Он вспоминал свой приезд в Париж в тот хмурый октябрьский день, так гармонировавший с его настроением бесцельности и опустошённости. Узкие шумные улицы, наполненные цокотом копыт, свистом хлыстов и жужжанием французских слов. Уличные кафе, пустеющие под мокрыми от дождя навесами. Скрип шатких ступенек, когда он взбирался по пяти пролётам лестницы в мансарду, где помещалась студия Шопена. Уже на втором этаже до него донеслись мощные аккорды: Фридерик играл один из своих полонезов... Как играл этот человек!

Наконец последний этаж, сырой и холодный, прямо под крышей. Под колокольчиком прикреплена табличка: «Фридерик Шопен, profeseurde piano». Он постучал. Музыка оборвалась на середине такта. Дверь на всякий случай только слегка приоткрыли. Худые щёки, вопросительный взгляд. Затем внезапно радостный крик узнавания:

— Mon cher Felix, quel plaisir![55]

Дверь с шумом распахнулась. И вот он стоит, улыбающийся, мигающий от волнения, закутанный в дорожный плащ, с шарфом на шее; его длинный нос торчит на худом бледном лице, как акулий плавник из воды.

— Прости, что не сразу открыл дверь: я думал, что это хозяин.

Они сразу же снова сделались друзьями. Даже больше, чем раньше, но теперь они оба были бедны. Через десять минут они уже обменивались своими историями. Мария... Летняя идиллия. Замок, коттедж. Её внезапное бегство, разбившее ему сердце... Хорошо было говорить о ней, бередить незажившую рану. Что ещё, кроме разговоров, оставалось покинутому любовнику?..

— Понимаешь, Фридерик, это не было любовной интрижкой... Мы любили друг друга страстно... безумно...

Фридерик был терпелив, деликатен. Он понимал.

— Oui, oui, je comprend...[56] — При каждом кивке головы его светлые волосы падали ему на лицо. — Вот увидишь, это со временем пройдёт... Ты хорошо сделал, что приехал сюда. Мы будем вместе голодать. — Он указал на продавленный диван: — Это будет твоя постель. Ты займёшься уборкой и будешь умиротворять хозяина, когда он придёт за арендной платой...

Так они и устроились. Богема. Настоящая, неприкрашенная богема. Совсем не весёлая, романтическая жизнь, какой её принято считать. Фридерик ненавидел её. У него было несколько учеников — прыщавых подростков, детей местных лавочников или мелких буржуа. Один франк пятьдесят сантимов за час. Он возвращался с этих уроков с белыми губами и очень расстроенный.

— Говорят, что деньги развращают, я же скажу тебе, что нищета приводит к деградации. Она ломает дух, лишает чувства собственного достоинства и в конце концов убивает. Она убила Моцарта, убила Шуберта[57].

Потом он подходил к инструменту и играл час или два. Так он расслаблялся. Постепенно его жизнерадостность и озорство, полуфранцузские, полупольские, возвращались к нему. Он начинал импровизировать весёлые польки, передразнивал своего друга Листа[58] за роялем, внезапно вскакивал на ноги.

— Ну, давай посмотрим, что у нас сегодня на ужин. — Он исчезал на кухне и возвращался с двумя плитками шоколада. — Прекрасная еда — шоколад... Очень калорийная... — И между приступами кашля объяснял: — Содержит молоко, сахар, какао. Основные компоненты, необходимые для отличного здоровья...

Феликс приставил кресло к стене, сцепил руки за головой и, улыбаясь, взглянул на высокий книжный шкаф с аккуратными рядами книг по юриспруденции. Феликс Мендельсон.

Адвокат... На Тиергартенштрассе и Унтер-ден-Линден влиятельные бизнесмены почтительно приподнимали цилиндры, приветствуя его, и он так же почтительно приподнимал свой. Если бы только Фридерик видел, как он идёт по коридору банка, держа в руке юридические бумаги, с отрешённым, невидящим взглядом человека, который несёт в своей голове важные мысли... Подумать только, что девять месяцев назад он ужинал плиткой шоколада и жил в парижской мансарде...

Время снова отступило, и он оказался на улице Пойсоньер. Был ранний вечер, и он находился дома один, растянувшись на жёстком диване с выступающими пружинами, наблюдал за тем, как струйки дождя стекают в таз, стоявший в углу комнаты. Приподнявшись на несколько дюймов, он мог видеть фриз блестевших от дождя шиферных крыш, лес печных труб, даже горшки с цветами на окнах мансард. По ночам, когда в окнах зажигался свет, картина делалась веселей, но сейчас всё казалось серым. Серым, как небо, дождь, стены, жизнь, будущее. Как всё... Стук в дверь. Чёрт возьми, снова хозяин. Тоже самое извинение: «Видите ли, monsieurle proprietaire[59], мы ждём деньги на следующей неделе. Да, на следующей неделе. Вы можете быть уверены...» Он закричал:

— Entrez![60] — и дверь открылась. Но это был не хозяин, это была дама. Господи, ученица! Красивая, молодая и, очевидно, очень богатая... Её изумруд был почти таким же большим, как у Марии... Прыжок с дивана.

— К вашим услугам, мадам. Садитесь, пожалуйста, мадам... Мой друг le professeur будет с минуты на минуту.

Она немного запыхалась и тяжело дышала, садясь на кушетку Фридерика.

— Я не к вашему другу, — начала она, смерив его быстрым, но проницательным взглядом, — я искала вас и должна вам сказать, что мне потребовалось чертовски много времени, чтобы найти. Я — Бетти Ротшильд. Скажите, какого чёрта вы здесь делаете?

Всё это время её глаза улыбались ему — не кокетливо, а с иронией. Словно она была девяностолетней бабушкой, ругающей своего непослушного внука... А она была не старше Фанни.

— Мне здесь нравится, — ответил Феликс с вызовом. — Я собираюсь остаться здесь надолго. Полагаю, вас послал мой отец...

— Не совсем, хотя он беспокоится о вас. Пока вы были в Англии, мы могли следить за вами.

Он отпрянул от неё, поражённый:

— Вы хотите сказать, что знали, где я живу?

— Мой деверь Натан был в курсе каждого шага, который вы делали, и регулярно сообщал вашему отцу о месте вашего пребывания. — Её красивые глаза откровенно смеялись над ним, это было весьма унизительно.

— Значит, отцу всё известно. — Он удручённо поник головой.

Она кивнула.

— Но не волнуйтесь. — В её голосе появилась мягкость. — Он вас очень любит, и он очень умный человек. Он понимает, что молодой человек имеет право хотя бы на одну эскападу. Но он скучает по вас и хочет, чтобы вы вернулись домой. Он стареет, знаете ли...

Вдруг всё желание вести себя вызывающе покинуло Феликса. На самом деле ему не хотелось оставаться в этом скучном Париже. Он истосковался по своей семье. Как хорошо было бы вернуться домой, услышать ворчанье отца, войти в гостиную матери и поцеловать ей руку, обнять Фанни и Ребекку...

— Я соскучился по ним, соскучился по всем, — пробормотал он. — Я старался прийти в себя.

— Знаю, — сочувственно произнесла она. — Вам было тяжело. Всем бывает тяжело рано или поздно.

Незаметно для себя он разговорился с ней так, словно она была его сестрой Фанни, его ближайшим и поверенным другом. Он рассказал ей о Марии, но говорил уже спокойнее, разумнее:

— Теперь я вижу, что мы не подходим друг другу. Это было только физическое влечение, и ничего больше... Она по характеру цыганка, бродяжка, а мне нужен дом, стабильность... Когда-нибудь я встречу подходящую для меня девушку и тоже подойду ей, и мы будем счастливы...

Поскольку она одобрительно кивала и больше не смеялась над ним, он даже сжёг мосты и признался, что отец хотел, чтобы он завязал с ней дружбу и завоевал её симпатию с целью заставить её повлиять на своего мужа в вопросе о прусском займе.

— Это идея моего отца, — усмехнулся он. — Мне полаялось быть очень любезным, очень умным... Наверное, я никогда не стану хорошим дипломатом...

Она коротко рассмеялась и встала:

— Напротив, вы завоевали мою симпатию и дружбу. Заходите ко мне до отъезда. Улица Святого Доминика, шестнадцать. — На пороге она обернулась, протянула руку. — И, если у вас будут неприятности и вам понадобится помощь, дайте мне знать.

Запах её духов сохранялся в комнате ещё долго после её ухода.

Феликс вернулся к дивану. Как замечательно знать, что отец простил его и ждёт его возвращения... Да, приключение с Марией кончилось. Это была эскапада, как сказала Бетти, ничего больше. Он излечился от своего увлечения и теперь держит себя в руках. Это послужит ему уроком. Он уже жил в предвкушении сцены возвращения блудного сына. Вот он падает в объятия отца, целует руку матери, обнимает сестёр. Рукопожатие с Полем, приветствие доброму старому Густаву... Почему жизнь должна разрушать наши добрые намерения, как карточный домик? Почему она должна постоянно показывать нам, как мы слабы и склонны к самообману? Но боги, должно быть, смеются над бедными смертными, и поэтому Шопен в тот же день случайно встретил на улице Ференца Листа. Это могло бы произойти через два дня или неделю, но нет, это произошло в тот же вечер. И конечно, Лист был с красивой девушкой и в хорошем настроении. Когда он не ходил в церковь, где бил себя в грудь и исповедовался в своих грехах, то всегда находился в обществе красивых девушек и в хорошем настроении. И естественно, они зашли в кафе, и, конечно, там был не кто иной, как Берлиоз[61], злой на весь мир, которому требовалось какое-нибудь развлечение, а что может быть лучше, чем маленькая вечеринка в студии Фридерика? Каждый принесёт что может и что-нибудь расскажет своим друзьям...

Если что-либо распространяется быстрее, чем плохие новости, так это новости о вечеринке. К восьми часам все места были заняты, и некоторые гости сидели на полу. К девяти они сидели на коленях друг у друга. Все говорили одновременно, никто никого не слушал, потому что женщины были француженки и не могли молчать, а мужчины почти все были умными и талантливыми и могли порассказать много интересного. Полная комната ярких индивидуальностей, и каждый претендовал на внимание к себе. К десяти часам воздух сделался густым от табачного дыма и остроумных реплик. В тусклом мерцании свечей лица собравшихся плавали, как в светотени рембрандтовских полотен. Здесь был Бальзак[62], теребивший свой свисающий ус и повествующий о своих кредиторах. Берлиоз, размахивающий руками и встряхивающий копной огненных волос, повторял: «Les salauds![63] Они будут играть мою музыку, когда я умру...» В углу Мицкевич[64] и Нимцевич, сидя с группой польских ссыльных, страстным шёпотом говорили о любви к своей родине. Поляки никогда не говорят о чём-либо, кроме Польши, особенно те, кто живёт вдали от неё. Был там Гейне[65], дававший выход своей горечи в язвительных афоризмах. Делакруа[66] рассказывал о живописи поэту, который в свою очередь разглагольствовал о поэзии. Шопен сыграл, закончив Полонезом ля-бемоль. Мицкевич подбежал к нему и заключил в мощные объятия; по его бороде струились слёзы. Лист, который был не в состоянии устоять ни перед женщиной, ни перед клавиатурой, дал короткий импровизированный концерт, и можно было поклясться, что в комнате находилось четыре фортепьяно. Затем разговоры возобновились ещё громче и остроумнее. Вдруг, неизвестно откуда, кто-то сказал:

— Вы знаете, ля Салла ангажировала в «Гранд-Опера»? Она поёт Лючию за неделю до Нового года.

Внезапно комната закружилась, как медленная карусель. Всё исчезло, была только Мария с её ясными глазами и приоткрытым ртом. И единственным звуком было биение его сердца.

Феликс расцепил руки за головой, поставил кресло на ножки. Он поднялся из-за стола и подошёл к окну. Некоторое время он наблюдал за ласточкой, весело парящей в воздухе, — маленьким атомом счастья, танцующим какой-то ритуальный космический танец в голубизне летнего неба.

Влюбляются ли ласточки? Забывают ли они о своих добрых намерениях, делают ли из себя дураков, как он в тот вечер?..

Все ушли. В комнате было тихо. Шопен задувал свечи.

— Фридерик, что ты думаешь обо мне как о пианисте?

— Ты мог бы быть одним из лучших пианистов, если бы захотел. Почему ты спрашиваешь?

— Если бы я много работал, ты думаешь, мы могли бы дать вместе концерт на двух фортепьяно?

Шопен посмотрел на него через плечо:

— Я не знал, что ты хочешь быть концертирующим пианистом. Ты никогда не говорил об этом.

— Сочинять скучно. — Как легко слетела ложь с его языка! — Думаю, что мне бы понравилась увлекательная жизнь гастролирующего пианиста. Путешествия, аплодисменты.

— Где бы мы нашли денег для концерта? Он стоит целое состояние. Аренда зала, распечатка приглашений, сотня других вещей.

— Я найду как-нибудь.

И он нашёл. Продал весь лондонский гардероб, золотые часы отца отправились в Монт де Пьете, городской ломбард. Отчаянное письмо Карлу, полное лицемерной лжи, вернуло ему пятьдесят фунтов стерлингов. Ещё одно фортепьяно было помещено в комнатёнку напротив шопеновского «Плейела», и репетиции начались.

Друзья решили, что программа будет состоять из их собственных сочинений. Феликс представил два фортепьянных концерта, специально написанные две фортепьянные транскрипции Октета и увертюры «Сон в летнюю ночь». Фридерик — полонезы, Скерцо си-бемоль и Революционный этюд.

Работа, работа всё время. Когда Фридерик был на уроках, Феликс практиковался. Гаммы, арпеджио... Быстрее, быстрее, быстрее... Когда Фридерик возвращался, они начинали репетировать. Шопен был бесспорно лучше как пианист и в своей деликатной манере поправлял игру Феликса:

— Эта трель должна быть немного легче... Теперь смотри — эта хроматическая фраза должна проигрываться вот так... Давай попробуем ещё раз.

В то воскресенье они репетировали весь день. Темнело, и оба устали. Они посмотрели друг на друга, измученно улыбаясь поверх своих инструментов. Их профили чётко вырисовывались на фоне закатного неба с пурпурными облаками с золотистой кромкой и широкими мазками багрянца.

— Ещё две недели — и ты будешь играть, как Ференц, — заявил Шопен. — Мы будем готовы.

Затем он поведал Феликсу, что арендовал на вечер 14 сентября маленький концертный зал на улице Святого Петра. Приглашения уже печатаются.

Спустя несколько дней их стали рассылать, и теперь когда они не репетировали, то писали адреса и запечатывали конверты. В комнате стоял запах клея.

— Нашим друзьям посылать приглашения не нужно, — заметил Фридерик. — Они знают о концерте и придут и так. Только критикам, профессорам консерватории и, конечно, общественности.

Они разослали пятьсот приглашений.

— На всякий случай, — сказал Фридерик. — Зал вмещает только двести человек, но он должен быть полон.

Но зал не был полон. Даже наполовину, даже на одну десятую... Это была катастрофа. Ни одного критика, ни одного издателя, ни одной дамы их общества. Никого, кроме друзей. Они все пришли — богема в ярких жилетах, куртках с изношенными рукавами и заплатанных рединготах. Их девушки были в самодельных шляпках и подбитых кроличьим мехом пелеринах. И естественно, пришли поляки. Они были там — бородатые, мрачные, словно на похоронах Костюшко[67].

Что касается Феликса, ему хотелось уползти в угол и тихо умереть. Он так надеялся на этот концерт! Мария услышала бы о нём. Возможно, она уже в городе и тайком посетила бы его, как посетила два его лондонских концерта. Она увидела бы, что он великий пианист, и они смогли бы жить вместе. Вместе путешествовали бы, выступали бы в одних городах... О, как много мечтаний пронеслось в его голове. И вот это!

И вдруг он всё понял. Одна из тех внезапных, пронзительных вспышек интуиции — он понял, почему пришли только те, кто не получил приглашения.

— Фридерик, у тебя есть пригласительный билет?

Тот протянул ему карточку, где чёрным по белому было написано...

— Посмотри, посмотри, Фридерик! «Месье Фридерик Шопен и Феликс Мендельсон просят Вас оказать им честь своим присутствием и посетить их совместный концерт, составленный из их сочинений, который состоится 14 января...» Января!.. Ты, несчастный пианист...

Шопен тупо уставился на карточку. Его губы дрожали, казалось, он вот-вот упадёт. Лист схватил его за локоть.

— Bohze Моу! Bohze Моу!.. — повторял Шопен по-польски. Он хотел бежать к Сене и утопиться.

— Это ничего не решит. Подожди! — В мозгу Феликса возникла идея. Она была безумной, но это был шанс. Один из тысячи. — Займи моё место, — бросил он Листу, — и слушайте меня. Вы оба будете играть. Понимаете? Играйте, пока я не вернусь.

Он уже бежал через кулисы на улицу. Слава Богу, мимо проезжал фиакр, его крыша была белой от снега.

— Улица Святого Доминика, и, пожалуйста, поскорее!

Скорость — вещь относительная. Для человека, который спешит, движение кометы может показаться медленным. Этот фиакр словно прирос к земле.

— Скорее, ради Бога, скорее!

Наконец вот он, особняк Ротшильда. Дворецкий смерил взглядом взлохмаченного, словно безумного посетителя.

— Да, мадам баронесса дома, но...

Дверь отворилась.

— В чём дело? О, это вы!

Ему потребовалось время, чтобы объяснить лаконично или просто связно, что произошло, поскольку он был слишком взволнован. Но она поняла.

— Улица Святого Петра, вы сказали? — Она уже дёргала за шнурок колокольчика, вызывая мажордома. — Я хочу, чтобы все, кто находится дома — все, слышите? — немедленно отправились по следующим адресам. Все кареты должны быть задействованы...

Феликс покинул её, когда она диктовала имена и адреса.

Затем он бросился обратно в концертный зал. Он, как дурак, отпустил фиакр. Ну да ладно, не важно, он мог бежать не хуже лошадей. И он бежал по снежному месиву, натыкаясь на людей, бормоча извинения. Люди оборачивались, чтобы взглянуть на запыхавшегося молодого человека без шляпы, бегущего в вечернем костюме... И вдруг он увидел это и остановился, словно сражённый пулей. Это была одна из сотен жёлтых афиш, объявляющих о дебюте Марии, и она была перечёркнута двумя чёрными полосками со словом «отменен», напечатанным красным цветом. Следующая афиша, которую он увидел, была тоже перечёркнута, и следующая, и следующая. Он заметил старика, наклеивающего эти полоски бумаги, и подошёл к нему.

— Она отплыла в Америку — так они мне сообщили. Передумала в последнюю минуту. Что взять с женщины...

Он сказал «спасибо» и отошёл. Странно, он мог стоять, чувствовать, как снежинки нежно целуют его лицо. Ему не было больно, он словно утратил чувствительность. «Она не приедет». Эти слова всё время звучали в его мозгу. Он никогда больше не увидит её. Всё кончено. Никогда больше не увидит... Он не был зол, не был огорчён. Просто чувствовал страшную усталость. Что-то внутри у него умерло. Возможно, это была его юность. Ему хотелось только одного — уехать домой. На этот раз он в самом деле этого хотел.

Феликс продолжил путь к концертному залу. Больше незачем было торопиться. Он плохо знал этот район и заблудился в лабиринте кривых улочек и извилистых переулков. Приближалась ночь — без звёзд, без красоты. Только тёмно-серое небо, по которому плясали снежинки. Когда он приблизился к концертному залу, его внимание привлекло странное зрелище. Сквозь снежное марево мерцала бесконечная гирлянда экипажных фонарей. Ливрейные кучера терпеливо высиживали на своих местах. Дверь на сцену оказалась открытой, и он прошёл за кулисы. Сидя напротив друг друга, склонившись над клавиатурами, Лист и Шопен заканчивали Революционный этюд. От них невозможно было отвести глаза — настолько они были великолепны. Лист играл, как обычно, феноменально, но Шопен был гениальнее, он играл, думая о своей любимой и поверженной Польше, о маленьком домике в Желязове, который он никогда не увидит, о счастливых днях, оставшихся позади.

Феликс прошёл к рампе и выглянул в зал. Он был полон, но его это не удивило. Его собственное поражение требовало какой-нибудь компенсации. Ну что ж, вот она. Гром аплодисментов, знаменовавший окончание концерта, и был компенсацией. Немного раньше это значило бы для него так много, теперь же не значило ничего... Странно, каким пустым мог сделаться мир только из-за того, что в нём не было одного человека... Ну да ладно, вся эта глупая затея оказалась не напрасной. К Фридерику наконец пришёл успех. Он стоял, положив одну руку на фортепьяно, улыбаясь своей застенчивой улыбкой, откинув назад длинные волосы, раскланиваясь на овацию, в то время как Лист, проявляя один из тех неожиданных жестов скромности, которые были гранями его обаяния, стоял позади и тоже аплодировал. Нет, концерт был не напрасным. Завтра Фридерик сделается любимцем парижских салонов. Он переедет в какой-нибудь элегантный особняк и будет обучать музыке обожающих его графинь. Они заберут часть его гения, но отдадут ему аромат своих дорогих духов, щебет своей аристократической болтовни, блеск светской жизни, который был ему необходим. Он будет счастлив, счастлив настолько, насколько мог быть счастлив в глубине души несчастный человек. Он находился на пути к новой жизни.

Он тоже на пути... домой. К Лейпцигерштрассе, 3, к ожидавшей его семье, к его любимой Германии. Этот ослепительный, разбивающий сердца Париж не для него. Он не принадлежал ни к богеме, ни к салонным марионеткам. Ему нужны дом и музыка — та, что рождается из тишины. И возможно, когда-нибудь, если Жизнь даст ему ещё одни шанс. — Любовь...

Аплодисменты ещё продолжали звучать в его ушах, когда он вышел на улицу и потащился сквозь падающий снег.

Всё было кончено. Ему больше не было больно. Лондон, Париж, концерт, Карисбрукский замок, коттедж у ручья, Хаф-Мун-стрит, Букингемский дворец, страшная боль, опьяняющая радость — иногда он сомневался, что всё это было на самом деле. Возможно, это был сон или что-то, о чём он где-то прочёл. Сами воспоминания начали стираться. Например, он не мог вспомнить точно цвет глаз Марии или тембр её голоса. Нет, совсем он её никогда не забудет. Почему? Потому что... ну что ж, потому что она дала ему так много понять в самом себе, о чём он раньше даже не подозревал, потому что она позволила ему узнать, какой может быть любовь, а также потому, что полное забвение есть проявление крайней жестокости, а он никогда не будет к ней жестоким. Нет, он никогда её не забудет, но она уже оказалась вытесненной в заросший сорной травой, потайной уголок его мозга, служащий кладбищем воспоминаний, которые мы проносим через всю жизнь и о которых никогда не говорим.

Всё было кончено, и он был счастлив. Не так безумно, по-идиотски, как прошлым летом, но как позволительно быть счастливым. Жизнь не любит ни чрезмерно счастливых людей, ни гениев, ни других крайностей. Но она терпимо относится к небольшому, скромному благополучию. Это как раз он сейчас и имел и не просил большего. В ближайшие дни Нина и он договорятся о свадьбе и будут по-своему счастливы. В ближайшее же время какой-нибудь дирижёр оркестра — в Мюнхене, или Дрездене, или Гамбурге, а может быть, даже в Берлине, что было бы лучше всего, — любезно уйдёт в отставку или умрёт, и ему предложат эту должность. Тогда его жизнь станет определившейся, ровной и скучной, как линии на разлинованном листе.

А пока он был адвокатом в банке, специализируясь в финансовых вопросах, выполняя очень мало работы, мечтая — вернее, не то чтобы мечтая, поскольку мечтать было не о чем, — и сочиняя музыку. Много музыки. Он жил дома, и ему это нравилось. Он начинал не только любить, но и ценить свою замечательную семью, и, как ни странно, больше всего отца. Превосходный старый джентльмен, несмотря на всё своё ворчанье и брюзжанье. Острый ум и сильные чувства, но спрятанные глубоко, очень глубоко, подобно банковским депозитам в подземных сейфах.

Да, он был счастлив. Кафе, вечера в бильярдных и прокуренных пивных, шатание по Унтер-ден-Линден с богатыми молодыми повесами, интрижки с очаровательными и глупенькими женщинами — всё это больше не интересовало его. Очевидно, он перерос это. Он не скучал по развлечениям, не скучал ни по кому и ни по чему, даже по Марии. Он ничего не просил, ничего не хотел. Даже любви. Особенно любви. Любовь — утомительный опыт, она заставляет кровь закипать или стынуть в жилах. Она не даёт уснуть, от неё сердце раздувается, как воздушный шар, она треплет нервы и всегда заканчивается страданием и разочарованием, вкусом пепла во рту и пульсирующей болью в висках. Любовь подобна тем фруктам, которые сначала кажутся сладкими, а в конце оказываются кислыми. Нет, он не хотел любви. Ему было хорошо и так. Он нормально спал, у него была его музыка. Он был умиротворён и счастлив пресным, безрадостным счастьем. С ним всё было в порядке...

Он стоял у окна, глядя на порхающую ласточку, на бледное летнее небо, почти белое от яркого солнечного света. Даже Берлин затих в этот час. Как насчёт маленькой сиесты?.. Он уже усаживался в старое кожаное кресло, когда уловил непривычный звук шагов по коридору. К нему шёл отец, возвещая о своём приближении тактичным покашливанием.

— Садись, Якоб, садись. — Авраам Мендельсон прошаркал в контору и указал сыну на кресло, с которого тот поспешно вскочил с выражением удивления на лице. — Я рад видеть, что ты так много работаешь. Как тебе нравится в банке? — спросил он, усаживаясь.

— Очень нравится, отец.

Пока всё шло хорошо. Что могло быть у него на уме?

— Работа не тяжёлая, я надеюсь. Плата удовлетворительная?

— Вполне, отец.

Банкир изучающе оглядел лицо сына, откинулся в кресле и сцепил руки на животе, что означало — он собирается перейти к цели своего визита.

— Помнишь дело с прусским займом? — Он воспринял кивок Феликса как утвердительный ответ и продолжал: — Оно почти улажено, но мне всё же нужны некоторые детали из банка Ротшильда.

— Отец, если ты собираешься послать меня с ещё одной из твоих секретных миссий...

Авраам Мендельсон усмехнулся:

— Ничего подобного. На этот раздело не в воздействии на какую-либо леди, хотя твой метод в Париже — каким бы он ни был — оказался весьма успешным. Ты будешь иметь дело с герром Амшелом Ротшильдом, и тебе надо сделать следующее...

Феликс терпеливо выслушал инструкции отца.

— Когда мне отправляться во Франкфурт, отец? — спросил он, когда тот кончил.

— Как только ты сделаешь все приготовления, попрощаешься с Ниной и закончишь произведение, которое сочиняешь в данный момент.

— Послезавтра устроит, отец?

Авраам Мендельсон поднялся:

— Вполне. И я советую тебе взять с собой Густава.

Милый отец, на этот раз он не хотел рисковать. Может быть, он боялся во Франкфурте ещё одной Марии?

— Охотно, — ответил Феликс, придерживая дверь. — Всё дело займёт всего несколько дней. Я вернусь раньше, чем через две недели.

— Надеюсь.

На следующее утро после своего прибытия во Франкфурт Феликс появился в банке Ротшильда.

— Ну как вам нравится наш маленький город? — спросил Амшел Ротшильд, когда Феликс опустился в кресло, обитое зелёным бархатом.

Банкир говорил тихо, слегка задыхаясь, словно у него была одышка. Седеющие светлые волосы и бакенбарды, белый кашемировый галстук, который он свободно повязывал на высокий воротник, элегантность нервных изящных рук придавали ему странно романтический вид. В другой обстановке его можно было бы принять за поэта.

— Довольно провинциален после Берлина, я полагаю.

Феликс заверил его, что находит Франкфурт очень привлекательным.

— Конечно, я очень мало пока видел, и это только моё первое впечатление. Но даже магазины здесь имеют старомодное очарование. А местные дамы, по-моему, придают мало значения моде.

— Вы считаете, что наши женщины безвкусно одеты, — заметил банкир с улыбкой, — и, честно говоря, так оно и есть. Это особая форма тщеславия. Они гордятся тем, что похожи на леди по строгости поведения, и становятся очень скучными. Но они замечательные хозяйки. В самых богатых семьях девушек учат составлять семейный бюджет и следить за всеми мелочами ведения домашнего хозяйства. — В складках его рта промелькнула озорная усмешка. — На самом деле франкфуртцы стыдятся своего богатства и исправляют положение тем, что не пользуются им.

Последовал дальнейший обмен репликами по вопросу о Франкфурте, его людях, памятниках, традициях и ужасной скуке. Во время беседы Феликс чувствовал, что этот романтического вида банкир внимательно изучает и оценивает его. Так постепенно разговор достиг темы бизнеса, которая была главной целью их встречи.

Когда Феликс объяснил подробности своей миссии, черты лица Амшела Ротшильда приобрели вежливое, но непроницаемое выражение. Подобно всем хорошим банкирам, Ротшильд обладал талантом слушателя. Он слушал, глядя в окно или рассеянно рассматривая свой стол, но Феликс видел, что сложный механизм его острого ума находится в постоянной работе.

— Мне кажется, я понимаю предложение вашего отца, — наконец произнёс Ротшильд. — Позвольте мне несколько дней подумать, и я дам вам ответ.

— Не скрою, что хочу сообщить моему отцу ваш ответ как можно скорее.

— Понимаю. Вы спешите уехать из этого города. — Банкир позволил себе короткий смешок. — Если бы я был в вашем возрасте, то, возможно, чувствовал то же, что и вы. Однако мне жаль, что вы уезжаете, так как у нас есть несколько очень привлекательных молодых леди и они были бы счастливы познакомиться с таким завидным холостяком, как вы.

Феликс сделал извиняющийся жест.

— Но долг прежде всего, и, поскольку вы должны вернуться в Берлин, я дам вам ответ поскорее. Возможно, послезавтра. А пока, — он поднялся, и Феликс тоже, — не поужинаете ли вы с нами — с моей женой и со мной — завтра вечером? Два моих брата, Салмон из Вены и Чарльз из Неаполя, случайно оказались сейчас здесь, и я знаю, что они будут рады познакомиться с вами.

Это предложение показалось Феликсу довольно скучным, но он заявил, что будет очень рад, и с вежливым кивком покинул банкира.

Выйдя на улицу, Феликс подумал, что ему нечего делать и у него масса свободного времени. Это было странное чувство, когда не надо было ничего делать, никого видеть, никуда идти. Чтобы убить время, он стал фланировать по Зейлу — главной улице Франкфурта, останавливаясь перед витринами магазинов, в которых были выставлены старомодные шляпки и старинные украшения. Никогда ещё он не чувствовал себя таким чужим, как в этом немецком городе. Даже в Париже, даже в Лондоне. Люди говорили на странном диалекте, который он с трудом понимал. Даже деньги здесь были другие: Франкфурт был свободным городом и имел собственные денежные купюры. Он видел, что прохожие смотрят на него. Ну что ж, пускай смотрят! Их, возможно, шокирует его жемчужно-серый сюртук, голубой шейный платок и трость с золотым набалдашником. Возможно, ему следовало быть одетым в чёрное, как другие. Но Бог с ними! Если им нравится одеваться как служащие похоронного бюро, это их дело.

Он бродил по набережным и наблюдал затем, как загружают и разгружают речные баржи. Поднял несколько камешков и, склонившись над парапетом, бросил их один за другим в Майн. Ни одно удовольствие не вечно, и эта забава скоро надоела ему. Он снова потащился по городу, намеренно блуждая в лабиринте старых узких улочек. Время от времени он натыкался на какую-нибудь маленькую площадь, пустынную, с веснушками солнечного света. Скамейки, на которых никто не сидел, стояли под нежно шелестевшими деревьями. За ажуром листвы демонстрировали свои неоклассические фасады строгие и красивые здания. Бог мой, какой скучный город! И что только люди здесь делали целый день? Неужели они не выходили из домов, не давали приёмов, не веселились, совсем не веселились?

Он снова очутился на главной улице. Во Франкфурте в конце концов всегда оказываешься на ней. Его внимание привлёк изящный дрезденский фарфор в антикварной лавке. Нине бы понравилось... Он вошёл в магазин, который был пуст и источал слабый аромат мускуса и древности. Он оглядел старинные часы, кукол XVII века в одежде с клеймом знаменитого парижского модельера, антикварные пивные кружки, ровными рядами выстроившиеся на пыльных полках. Никто не собирался его обслуживать...

Он обернулся и выглянул на улицу в тот момент, когда мимо окна прошла молодая девушка в сопровождении грозного вида служанки средних лет, несущей на руке плетёную корзинку. Девушка на мгновенье остановилась, чтобы рассмотреть витрину. Феликс взглянул на её лицо. Такого красивого лица он не видел никогда в жизни.

Она уже отходила от магазина, пересекала улицу, шурша чёрным кринолином. Он бросился к двери как раз тогда, когда пожилая дама, такая же древняя и хрупкая, как её куклы, появилась из-за зелёной занавески в заднике магазина.

— Извините меня, мадам! — крикнул он через плечо. — Я вернусь позже.

Феликс помчался через улицу, лавируя между экипажами, не сводя глаз с девушки. Она оживлённо беседовала со своей дуэньей, он мог видеть, как двигаются её губы. Как она была прелестна! Её профиль был безупречен. На вид она казалась не старше девятнадцати лет. Но ведь девушки рано выходят замуж. Что, если у неё есть муж, какой-нибудь скучный, толстый франкфуртский бюргер? Эта мысль пронзила его с остротой раскалённой иглы, вонзающейся в обнажённую плоть.

В этот момент она вошла в сырную лавку. Феликс заметил, что тяжело дышит и его рука крепко сжимает золотую рукоятку трости. «Что со мной?» — спросил он самого себя почти вслух. Он не знал этого, знал только, что не должен потерять эту девушку. Он осторожно приблизился ко входу в магазин, заглядывая в тусклое помещение, из которого исходил острый запах сыра. Он не увидел её, и его охватила паника. Что, если там имелся другой выход, что, если она вышла, а он не заметил? Он кинулся внутрь.

Слава Богу, она стояла там, рассматривая различные куски сыра, со знанием дела ощупывая их корки и беседуя с хозяином. Нет, этот ещё незрелый... Этот слегка прогорклый... Какой разумной, какой добросовестной она была!.. Он не подозревал, что надо было так много знать, чтобы купить кусок сыра. Если бы она покупала сыр для него!.. Одна мысль об этом заставила его задрожать от восторга.

Торговец был любезен.

— Да, фрейлейн, вы правы, этот немного мягковат... Да, фрейлейн, этот самый лучший...

Хвала Господу, он называл её фрейлейн! Она не замужем...

Наконец фрейлейн, казалось, была удовлетворена. Она наблюдала за тем, как хозяин взвешивал кусок сыра на блестящих медных весах. Она наклонилась над прилавком, пока он записывал всё в свой гроссбух. Какой расчётливой, какой мудрой она была! Настоящая хозяйка, её никто не смог бы обмануть...

Затем с любезной улыбкой она покинула лавку в сопровождении служанки.

— Какой сыр вы хотите? — услышал Феликс.

Торговец смотрел на него, держа в руках нож.

— Этот. — Он наугад указал на один из кругов голландского сыра.

— Сколько?

Феликс уставился на торговца с непониманием. Откуда ему знать, он за всю жизнь не купил ни грамма сыра.

— Три фунта.

Продавец склонился над прилавком. Девушка была уже на углу улицы. Нужно было бежать. Он услышал за своей спиной голос хозяина лавки, увидел блеск лезвия ножа в его волосатой руке, но уже выскочил на улицу.

Девушка и её служанка свернули в переулок, затем в другой и наконец вышли на площадь Гёте[68], одну из тихих тенистых площадей, которые были характерной чертой Франкфурта. Она напомнила ему Беркли-сквер, провинциальную и буржуазную. Сохраняя дистанцию, Феликс шёл за незнакомками и видел, как они исчезли в одном из строгих и элегантных особняков, которые ограждали площадь со всех сторон. Приблизившись к двери, он заметил маленькую бронзовую табличку под колокольчиком. На ней было выгравировано: «Jeanrenaud»[69].

Это звучало по-французски и пробудило в его мозгу тысячи абсурдных фантазий. Должно быть, она внучка одного из французских эмигрантов, которые нашли убежище во Франкфурте во время революции. Над головой Феликса открылось окно на втором этаже, и в нём мелькнула его незнакомка. Она сняла шляпку, и он увидел, что она блондинка. Мгновенье она стояла неподвижно, затем удалилась в таинственную темноту комнаты.

Ему не приходило в голову, что он представляет собой довольно нелепое зрелище, стоя здесь и вперившись глазами в открытое окно. Ни за что на свете он не отошёл бы. Найдя скамейку, откуда был виден её дом, он сел на неё и приготовился ждать. Спустя несколько минут до него долетели звуки фортепьяно. Она музыкантша!.. Мгновенно в его лихорадочном мозгу родился рой фантастических мечтаний. Она музыкантша! Разве это не знак для него? Они вместе состарятся, проводя каждый день за клавиатурой по нескольку часов, играя в четыре руки все известные транскрипции для двух фортепьяно, бок о бок исследуя волшебное царство музыки...

Пока эти видения проплывали в его мозгу, его уши всё больше улавливали повторяющиеся ошибки, неверное педалирование, сбивчивый темп. Бедный Моцарт, что она делала с его менуэтом! Жесток жребий композитора: его музыка не ценится при жизни и искажается после смерти бесконечными поколениями спотыкающихся музыкантов-любителей. Музыка продолжала литься из окна. Моргая при каждой фальшивой ноте, он чувствовал, как рушится его мечта об игре в четыре руки. Он должен был с сожалением признать, что это очаровательное создание гораздо лучше выбирает сыр, чем играет на фортепьяно. Но, как ни странно, он получал истинное удовольствие от этого наблюдения. С обезоруживающей нелогичностью ума, поражённого любовью, он сразу же обратил этот недостаток в достоинство. Да, он рад, что она не пианистка! Кому нужна жена-музыкантша? Что может быть невыносимее двух музыкантов в одной семье? Мария была певицей, а что она сделала с их любовью? Нет, с него хватит женщин-музыкантш. Он хочет нежную, любящую хозяйку дома, вот и всё. Художнику нужна хранительница домашнего очага, а не конкурентка.

С последним фальшивым аккордом менуэт резко оборвался. Эта пауза была для него одновременно и облегчением и мучением. Теперь, когда она больше не сидела у фортепьяно, он не знал, где она может быть. Ну что ж, по крайней мере, они близко друг от друга, дышат одним франкфуртским воздухом, их ласкает тот же приятный ветерок. Хотя она не подозревала о его существовании, это протягивало между ними тоненькую ниточку. Они были современниками, более того — соседями. Это почти что друзья, не так ли?

Чтобы убить время, поскольку он, естественно, не собирался уходить, он начал изучать фасад дома. Здание было элегантно и строго, с непреодолимым налётом эклектики. Феликс старался представить себе его интерьер, когда почувствовал, что рядом с ним стоит человек, и понял, что это полицейский.

— Я давно наблюдаю за вами, — объявил полицейский, — и мне ясно, что вы в этом городе чужой. Вы уже давно сидите на скамейке.

— Франкфурт — свободный город. Разве есть закон, запрещающий сидеть на общественной скамейке?

Полицейский дёрнул себя за пышный ус, обдумывая следующий вопрос:

— Почему вы смотрите на этот дом?

— Потому что он стоит передо мной.

Ответ возмутил полицейского, чьё лицо приобрело малиновый оттенок. Голубые вены на его носу картошкой обозначились резко, как реки на карте.

— Здесь, во Франкфурте, мы не любим людей, которые подглядывают в чужие окна. Уходите.

— Я пробуду здесь столько, сколько захочу, — Феликсу не следовало так разговаривать, и он это сразу понял. — Это самая красивая площадь во всём городе, — прибавил он поспешно. — И знаете, что мне больше всего в ней нравится? (Полицейский, который собирался приложить к губам свисток и позвать сторожа, оставался неподвижным и сбитым с толку). То, как её охраняют. В этом городе чувствуешь себя в безопасности, потому что знаешь, что ты защищён. В Берлине, откуда я приехал, полиция не очень хорошая. (Это затронуло сочувственную струну в сердце полицейского. Его лицо снова приобрело нормальным красный, как говядина, цвет). В Берлине человек может целый день просидеть на скамейке, и никто не подойдёт и не скажет, чтобы он ушёл.

— Видите ли, это аристократический район. Здесь живут только богатые люди.

— Заметно. Например, это дом. — Феликс указал на дом Жанрено. — Только очень преуспевающие люди могут позволить себе жить в таком доме.

— Это не дом, — усмехнулся полицейский, — это церковь.

— Церковь?

— Да. Какая-то французская протестантская церковь. Она уже давно здесь стоит. Они проповедуют по-французски, поют по-французски, даже молятся по-французски. В этой симпатичной часовне, — он махнул в сторону окон на втором этаже, — находится квартира пастора.

— Как интересно! Туда только что вошла молодая дама.

— Блондинка с хорошеньким личиком и толстая женщина с корзиной? Это фрейлейн Сесиль[70] и её кухарка Катрин. Я знаю девушку с пелёнок. Она живёт со своей матерью. Настоящая леди. Может быть, немного чопорная.

— А её отец?

— Он умер много лет назад ещё молодым. Чтобы показать вам, каким он был прекрасным человеком, скажу, что в этом городе, где люди не ходят на похороны, когда он умер, на кладбище пришло более трёхсот человек. И не только прихожане его церкви. Даже католики, даже лютеране...

Феликс больше не слушал. Вмиг вся эйфория, вся глупость вылетела из него. Он, Якоб Людвиг Феликс Мендельсон, без ума влюбился в дочь протестантского пастора. Надо же такому случиться!..

Большое богатство, так же как и нищету, трудно скрыть, однако дом Ротшильдов умудрялся производить впечатление скромного благосостояния. Феликса поразила его простота, которую он невольно сравнил с роскошью собственного дома, и он решил, что трудно поверить, что самый богатый банкир Европы живёт в стиле купца среднего достатка.

Ева Ротшильд словно угадала его мысли.

— Видите ли, герр Мендельсон, — заметила она за обедом. — Амшел и я провинциалы, мы всю жизнь прожили во Франкфурте. — Она была седовласой женщиной, не отличающейся большой красотой, но с матерински добрым лицом и массой обаяния. Она внушала доверие, и Феликс с первого взгляда проникся к ней симпатией. — У нас нет детей, и у нас простые вкусы. Мы не стараемся никого поразить. — И добавила, лукаво взглянув на деверей: — Мы предоставляем это Салмону и Чарльзу.

Салмон Ротшильд, живший в Вене, издал протестующий возглас:

— Из-за того, что я имею жалкий экипаж и ложу в опере, вы считаете, что я живу как принц! Мне даже не позволяют иметь собственный дом. — Он повернулся к Феликсу, ища сочувствия: — Поверьте, я вынужден вести дела из гостиницы!

— Ты действительно занимаешь всю гостиницу, — заметил со смешком Амшел.

— А это очень большая гостиница, — добавил Чарльз с лукавой усмешкой.

Феликс с умилением и удивлением наблюдал за этой мальчишеской перепалкой между тремя братьями, каждый из которых был колоссом в области международных финансов. Только что они говорили о рудниках, которыми владели в Испании, о железных дорогах, которые финансировали в Австрии и Бельгии, об огромных финансовых сделках, о которых они и двое их других братьев вели переговоры в Париже и Лондоне с различными европейскими компаниями. Чарльз Ротшильд упомянул о большом займе, который он только что сделал для Папы Римского[71]. «Его преосвященство великодушно дал мне частную аудиенцию и наградил лентой не помню какого ордена».

— Осторожно, — рассмеялся Салмон, — его преосвященство обратит тебя в католическую веру и затем вернёт нам долг индульгенциями.

Сидевший во главе стола Амшел откинулся в кресле с улыбкой на красивом лице.

— Я думаю, что из тебя однажды сделают графа папского престола, — заметил он Чарльзу. — Ты выглядел бы очень привлекательно в шёлковом камзоле на мессе в соборе Святого Петра.

Чарльз широко улыбнулся в чёрную бороду.

— Ты завидуешь мне. Его преосвященство уже давал мне руку для поцелуя вместо ноги, как принято. Я рассматриваю это как знак особой милости.

Салмон издал короткий смешок.

— Я провожу большую часть жизни, кланяясь принцам, которые должны мне деньги. Ты знаешь, Амшел, — продолжал он, повернувшись к старшему брату, — иногда я думаю, что отец втянул нас в очень странный бизнес.

Они разговаривали с доверительностью и полной откровенностью очень близких людей. На какое-то время они могли расслабиться и наслаждаться знакомой атмосферой их детства. Это был их дом. Они выросли в нём, здесь их отец читал им Тору[72] и призывал своих пятерых сыновей оставаться вместе, чтобы быть сильными. «Смотрите, как хорошо и радостно братьям жить в полном согласии... Им Всевышний даёт Своё благословение»[73].

Феликс почувствовал, что братья приняли его в свой круг, потому что они смотрели на него как на одного из них, члена их долготерпеливого меньшинства, внука великого Моисея Мендельсона. Их доверие смущало его. Что бы они сказали, если бы узнали, что он влюбился в нееврейку?

— Да-а, — протянул Амшел, медленно проводя рукой по лбу, — это странный бизнес — ссужать деньги королям и принцам. — Он взглянул на сидевшего напротив Феликса. — Возможно, вы не знаете, что наш отец основал наш банк, продав старые и редкие монеты его величеству Вильгельму Гессу[74]. Этот принц сделался одним из самых богатых людей в Европе простой продажей своих солдат королю Джорджу Третьему[75] — знаменитых гессианских полков, которые так доблестно потеряли для Англии американские колонии. Но если таким образом он покрывал себя бесславием, то потом сделал всё возможное, чтобы вернуть славу другим путём. На смертном одре он признал себя отцом семидесяти семи детей.

— Амшел! — вскричала Ева Ротшильд строго, но со смешинкой в глазах. — Ты не должен говорить такие вещи.

— Но это правда, — настаивал банкир с упрямством подростка. — Всё это знают. Как бы то ни было, — продолжал он, — его величество был так доволен службой нашего отца, что рекомендовал его датскому королю. С тех пор мы банкиры практически всех коронованных особ в Европе.

— Не говори об этом так трагично, — рассмеялся его брат Чарльз, — мы делаем это не так уж плохо.

— Это правда, — признал Амшел с хитрой улыбкой. — Но всё равно — я хотел стать врачом, а Джеймс фермером. В своём поместье близ Парижа он проводит каждую минуту, которую ему удаётся урвать от работы в конторе, сажая, паша, выдёргивая сорняки... Но нам как евреям эта профессия запрещена.

Некоторое время с какой-то обречённостью и усталой покорностью они обсуждали вечные тяготы и лишения, которые евреям приходится преодолевать, для того чтобы заработать себе средства для жизни в Германии.

— Христиане — странные люди, — заметил Салмон. — Они жалуются, что мы прибрали к рукам банковский бизнес, но ведь это единственное, что они для нас не закрыли.

— Вам нехорошо, герр Мендельсон? — перебила Ева Ротшильд, с участием глядя на Феликса.

— Разве ты не видишь, что ему скучно? — хихикнул её муж. — Он думает, что Франкфурт — кладбище, и не может дождаться, чтобы покинуть его.

— Наоборот, — возразил Феликс с неожиданной живостью, — я думаю, что Франкфурт необычайно колоритный и интересный город.

— Какая перемена со вчерашнего дня! — воскликнул старший из братьев Ротшильд.

— В нём великолепные памятники и огромный шарм.

— Я ценю ваши комплименты, но Франкфурт — скучный город, и мы это знаем. Я прекрасно понимаю ваше желание вернуться в Берлин. Вы можете уехать завтра утром. Передайте вашему отцу, что мы пришли к полному согласию.

У Феликса упало сердце. Покинуть Франкфурт, покинуть Сесиль? Никогда!

— Я бы чувствовал, что не выполнил своей миссии, если бы не привёз полное и детальное соглашение, — заявил он с излишней торжественностью. Он чувствовал на себе взгляды братьев и понимал, что, имея долгий опыт по части неискренних протестов, они не верят ему. — Я должен привезти ему полный письменный договор, — продолжал он с настойчивостью, которая подтвердила их сомнения, — даже если мне придётся задержаться здесь намного дольше, чем я планировал.

— Ваше чувство долга весьма похвально, — заметил Салмон с едва заметной иронией.

— В самом деле оно достойно восхищения, — подхватил Амшел. — Однако я понял так, что, работая в банке отца, вы, так сказать, убиваете время, пока не найдёте возможности посвятить себя карьере музыканта. — В его тоне слышалась откровенная насмешка. — Если хотите, я могу продлить редактирование детального договора на несколько месяцев, для того чтобы дать вам достаточно времени насладиться нашим колоритным и интересным городом.

— Прекрати, Амшел, — оборвала его Ева Ротшильд, — и вы тоже. — Она бросила осуждающий взгляд на своих деверей. — Разве вы не видите, что молодой человек до смерти чем-то озабочен? Он один в этом городе, вдали от семьи, а вы над ним смеётесь. Стыдно! — Она наклонилась и взглянула на Феликса с материнской тревогой. — Вы не хотите рассказать нам, что вас так беспокоит, Феликс? Вы можете нам доверять: мы ваши друзья.

— Я влюблён в Сесиль Жанрено.

За столом воцарилось молчание. Трое мужчин отвели глаза, даже Ева уставилась на скатерть.

Феликс знал, о чём они думают. Внук Моисея Мендельсона хочет жениться на нееврейке. Его дети не будут чистокровными членами их нации. Великий еврейский род кончался, уходя во вторгающиеся пески христианства.

— Сесиль Жанрено... — пробормотал почти шёпотом Амшел, словно собираясь с мыслями. — Она внучка Корнелиуса Сушея, — бросил он в сторону Салмона. Затем, повернувшись к Феликсу, добавил: — Герр Корнелиус Сушей был одним из самых известных финансистов нашего города, он имел склады в Англии, Италии и даже России. Он вёл дела с вашим отцом, прежде чем открыл собственный банк. Вы знали об этом?

Феликс отрицательно покачал головой:

— Нет. Я абсолютно ничего не знаю о ней, кроме того, что её отец был пастором какой-то французской церкви на Гёте-плац и она живёт там со своей матерью. Я даже не говорил с ней. Только увидел её вчера на улице и с тех пор ничего не делаю, а сижу возле её дома и смотрю на её окно в надежде ещё раз увидеть её.

Говоря это, он сознавал, какими мальчишескими и нелепыми должны казаться его слова этим закостеневшим бизнесменам, наблюдавшим за ним. Однако они не засмеялись и даже не улыбнулись. Жизненный опыт научил их тому, что любовь является единственной силой, сравнимой с деньгами. Иногда даже более сильной. И шутить с ней нельзя.

— Откуда вы знаете, что любите её? — спросила Ева Ротшильд. — В конце концов, вы с ней даже не знакомы.

Феликс пожал плечами:

— Я знаю, что это звучит глупо. Я не могу объяснить это даже самому себе.

— Безусловно, она очень хороша, — добавила Ева Ротшильд.

— Да, но тут что-то ещё. — Феликс как бы говорил сам с собой. — Это... не знаю, как выразиться... это словно выше меня. — Он взглянул ей прямо в глаза. — Поверьте, мадам, я пытался урезонить себя. Говорил себе, что это безумие. Думал о том, что скажет моя семья, что скажет её семья, что скажет Нина...

— Нина?

— Нина Ветзель. Мы знаем друг друга с детства и практически помолвлены. Я понимаю, что это глубоко огорчит моего отца и мать, а я люблю их. Что касается моей бабушки, она, возможно, никогда больше не будет со мной разговаривать.

— Не могу этому поверить! — воскликнула Ева Ротшильд.

— Вы её не знаете! — горячо возразил Феликс. — Она отреклась от собственного сына, брата моей матери, потому что он перешёл в христианство. С тех пор она не разговаривает с ним и не позволяет-ему переступить порог её дома.

Напряжённая тишина встретила эти слова. Амшел в своём кресле покачивал головой и тихонько пощёлкивал языком.

— Иногда мне кажется, что люди изобрели религию, чтобы иметь причину ненавидеть и убивать друг друга, — заметил он со вздохом. — Именем Бога пролито больше крови, чем по любой другой причине. В тот момент, когда возникает вопрос о религии, люди словно утрачивают здравый смысл. Однако все религии учат одному и тому же. Они говорят, что надо быть добрыми, терпимыми, справедливыми... — закончил он грустно.

— Ваш дядя живёт в Риме, не так ли? — спросил Чарльз Ротшильд. — Я знаю его. Он владеет роскошной виллой, которая называется «Ля Каса Бартольди». Он большой меценат.

Феликс выдержал паузу, потом тихо сказал:

— Я женюсь на Сесиль Жанрено, если она согласится. — Он окинул взглядом стол, моля о поддержке. — Это плохо?

Мужчины не ответили, но Ева Ротшильд прореагировала без колебаний.

— Нет, не плохо, — произнесла она звенящим голосом, почти с вызовом. — И я сделаю всё, чтобы помочь вам.

Амшел посмотрел на жену с видом человека, который научился прощать женскую импульсивность.

— Прежде чем мы подумаем о том, чем можем помочь нашему молодому другу, ему, возможно, интересно было бы узнать кое-что о его будущей семье.

— Конечно, — живо откликнулся Феликс, — очень интересно.

— Так вот, — начал банкир, поглаживая бакенбарды. — Сушей де ля Дюбуассиери, я полагаю, кальвинисты или валдензианцы и, подобно многим другим знатным родам, перебрались во Франкфурт в семнадцатом веке во время преследований протестантов во Франции. Они одни из наших наиболее уважаемых местных семейств. Как я вам говорил, Корнелиус Сушей, дедушка Сесиль, был богатым финансистом. Его сын Теодор — банкир и один из сенаторов города. Его дочь Вильгельмина, ваша будущая тёща, влюбилась в шестнадцать лет в Августа Жанрено, молодого швейцарского пастора, который был назначен во французскую реформистскую церковь во Франкфурт. Её отец был от этого не в восторге. В конце концов она была не только красавица, но и наследница большого состояния, а Жанрено — бедный священник. Поэтому отец отправил её на два года в Италию в надежде, что она излечится от своего увлечения. Но она не излечилась, и по её возвращении молодые люди поженились. К счастью, этот Жанрено оказался замечательным человеком и отличным пастором, но он умер через четыре или пять лет после свадьбы. Сесиль тогда было года два. Сейчас ей должно быть лет девятнадцать — двадцать.

— Удивительно, что она до сих пор не замужем! — воскликнула Ева Ротшильд.

Феликс впервые за вечер улыбнулся:

— Возможно, она ждёт меня.

— Возможно, — эхом отозвалась жена банкира. — Но будьте готовы к борьбе. Половина молодых людей города влюблена в неё, что понятно: ведь она богата и красива.

— Всё, чего я прошу, — это встретиться с ней.

— Посмотрим, что можно сделать, — пообещал Амшел. — А пока возвращайтесь на свою скамью и страдайте от любви столько, сколько вам подскажет сердце.

Гостиная сенатора Сушея с картинами в позолоченных рамах и бархатными портьерами с кистями была шедевром подавляющего и богатого провинциализма, но сегодня вечером в сверкании люстр, шуршании кринолинов и звуках вальсов, исполняемых оркестром из шести музыкантов, она выглядела элегантно и нарядно. Большой ковёр убрали, чтобы позволить молодым людям из лучших семей города предаваться невинным и благопристойным увеселениям под бдительным оком своих родителей. В дальнем углу комнаты соорудили буфетную стойку, уставленную деликатесами. Вдоль стен, задыхаясь в своих корсетах и обмахиваясь веерами, восседали франкфуртские матроны в дорогих и безвкусных украшениях, с прямыми спинами и зоркими глазами.

— Вы замечательно танцуете, фрейлейн Жанрено, — прошептал Феликс, прижимая к себе Сесиль, когда они кружились по залу.

— Благодарю вас, герр Мендельсон. Вы прекрасный кавалер, но я думаю, что вы держите меня чересчур близко.

Он поспешно отстранился:

— Простите меня, пожалуйста.

— Я не против, но maman наблюдает за нами. Это не Берлин, герр Мендельсон.

— Откуда вы знаете, что я приехал из Берлина? Нас только что представили друг другу.

— Я многое о вас знаю, герр Мендельсон. Осторожно, вы опять прижимаете меня!

Он снова ослабил давление своей руки на её спину:

— Мне ужасно неловко. Надеюсь, вы не подумаете, что я чересчур развязен.

— Я не скажу вам, что о вас думаю, герр Мендельсон.

— Почему, фрейлейн Жанрено?

— Потому что пока ещё недостаточно вас знаю, герр Мендельсон.

Она не отвела от его взгляда своих спокойных голубых глаз. Какое-то мгновенье он пристально смотрел на неё, забыв обо всём на свете: об окружавших его людях, о танцующих парах. Она была ещё красивее, чем он себе представлял, и он не произвёл на неё впечатления: ни он сам, ни его умение танцевать, ни его элегантная берлинская одежда. Она словно смеялась над ним. Нуда, смеялась... Он чувствовал это. На её губах играла загадочная улыбка, будто она скрывала какой-то ликующий секрет. Это действовало интригующе.

Звук её голоса прервал его мысли:

— Герр Мендельсон, вы меня опять сжимаете. Я чувствую, как ваши пальцы впиваются в мою спину. Вы что, стараетесь разорвать меня на части?

— Уверяю вас, фрейлейн...

— Вы как будто чем-то встревожены. Не скажете мне, в чём дело?

— Вы правы, — прошептал он, наклоняясь к её уху, — я встревожен, я очень встревожен. Я подавлен, взбешён, счастлив, я в раю и в аду. Я нахожусь в этом состоянии с тех пор, как приехал в этот Богом забытый город. Я готов взорваться.

Но, конечно, я недостаточно вас знаю, чтобы рассказывать вам о своих проблемах.

— Touche![76] — воскликнула она, но впервые за всё время рассмеялась. Это был самый приятный звук, который он когда-либо слышал. Её гладкое горло задрожало, а в глазах появились искорки. — Когда мы познакомимся ближе, — пообещала она, — мы расскажем, что думаем друг о друге, правда?

— Надеюсь, что это будет скоро, потому что мне нужно возвращаться в Берлин.

— Я знаю. Вы работаете в банке вашего отца, но на самом деле вы известный композитор. Даже давали концерты в Лондоне.

Ему было приятно, что она знала о нём, но её тон был непринуждённым, слегка насмешливым, когда ему следовало бы быть робким и восхищенным.

— На вас, как видно, это не произвело впечатления, — заметил он.

— Произвело. — И снова эта насмешливая, дерзкая улыбка. — Я тоже музыкантша. Играю на фортепьяно. Возможно, буду иметь удовольствие поиграть для вас как-нибудь. Уверена, вам понравится...

Танец кончился, и она отстранилась от него. Щёки её горели. Тыльной стороной ладони она смахнула с виска локон.

— Могу ли я иметь честь ангажировать вас на следующий танец? — спросил он.

Она с серьёзным видом открыла свою бальную книжечку, висевшую у неё на запястье.

— Извините, я обещала его Генриху.

Его пронзил укол ревности. Ему хотелось вырвать у неё книжечку, отбросить её в сторону. Как она посмела обещать танцы этим провинциальным хлыщам! Ведь он три дня прождал на этой проклятой скамейке ради удовольствия держать её в своих объятиях.

— Тогда следующий? — Просительная нотка, звучавшая в его голосе, привела его самого в бешенство. Он умолял — вот что он делал, умолял о танце эту маленькую провинциальную кокетку... — Если вы уже не обещали его кому-то ещё, — добавил он, глядя на неё с нескрываемой яростью.

Она заглянула в свою книжечку:

— Действительно обещала, но могла бы оставить следующий за вами. — Она взглянула на него со сводящей с ума вежливостью. — Хотите?

Феликс почувствовал, как его рука сжалась в кулак.

— Да, чёрт возьми, да!.. И все остальные танцы, все, слышите?.. И вам повезло, что здесь так много людей и ваша дорогая maman наблюдает за нами, иначе я обнял бы вас и...

— Обняли бы? — повторила она, обдавая его прозрачной голубизной своих глаз.

— Ничто не могло бы доставить мне больше удовольствия.

Она покорно записала его имя.

— А теперь давайте пойдём в буфетную, — предложила она, — я умираю от жажды.

Они потягивали шампанское, чувствуя на себе любопытные взгляды обмахивающихся веерами матрон. Они болтали о пустяках, стараясь выглядеть непринуждённо и раскованно.

— Как вам нравится Франкфурт, герр Мендельсон?

— По-разному, фрейлейн Жанрено. Иногда очень нравится, а иногда мне хочется забраться в норку и исчезнуть с лица земли.

Она рассмеялась:

— Вы глубоко чувствуете. — Прежде чем он мог что-то ответить, она продолжала, поднося бокал к губам: — Вы были в нашем прекрасном соборе? Вы знаете, что требуется шестнадцать человек, чтобы звонить в его главный колокол?

— Это весьма интересно, но я не был в соборе. Должен сказать, что я практически не видел города.

— Чем же вы занимались?

— Сидел на парковой скамье и...

Музыка снова заиграла, и возле девушки возник красивый молодой человек с пышными баками.

— Наш танец, Сесиль, — сказал он, обнимая её за талию.

Феликс с негодованием наблюдал за тем, как она утонула в объятиях Генриха и ускользнула от него. Он сжал зубы от ревности и остался стоять с бокалом в руке, следя за ней глазами.

— Как, вы не танцуете? — услышал он чей-то голос рядом с собой.

Это был сенатор Сушей.

— Идёмте, я представлю вас очаровательным фрейлинам.

Итак, следующие два танца Феликс танцевал с упитанными, веснушчатыми девушками, имён которых он не запомнил. Его опять спросили, нравится ли ему Франкфурт, и он снова вежливо ответил, что очень нравится. Он рассуждал о красоте его памятников, уютных улицах, элегантных магазинах, всё время ища глазами Сесиль среди кружащихся пар и чувствуя себя несчастным каждый раз, когда видел её болтающей и смеющейся в объятиях другого.

— Вы как будто очень веселились, — заметил он, когда они снова танцевали вместе.

— Конечно. Я очень люблю танцевать, а во Франкфурте у нас так мало для этого возможностей.

— Вы их хорошо используете.

Она взглянула на него тем дразнящим невинным взглядом, который приводил его в ярость:

— Разве это плохо?

— Нет, конечно, но я ненавижу всех этих молодых людей, которые воруют ваше время.

— Я была бы очень несчастна, если бы никто не приглашал меня танцевать.

— Я имел в виду, что мне хотелось бы где-нибудь посидеть и поговорить. Мне так много надо вам сказать.

— Пожалуйста, герр Мендельсон, не пожирайте меня глазами. На нас все смотрят.

— Мне всё равно. Когда я могу вас увидеть?

— Возможно, вы могли бы зайти к нам перед отъездом. — Она бросила на него взгляд из-под опущенных ресниц, который заставил его сердце забиться сильнее.

— Можно мне прийти завтра?

Его нетерпение вызвало у неё улыбку.

— Боюсь, завтра чересчур рано. Это Франкфурт, герр Мендельсон. Люди не одобрят вашего визита раньше четверга.

— Четверг! — протестующе воскликнул Феликс. — Но это целых три дня, фрейлейн Жанрено.

— Я знаю, герр Мендельсон.

— Что, если меня отзовут домой? Меня ждут в Берлине важные дела. Я... — Он чувствовал, что на неё это не производит впечатления, он не был даже убеждён, что она ему верит. — Пожалуйста, позвольте мне прийти в среду, — взмолился он. — Пожалуйста.

Её глаза потеплели, в них появилась мягкость, почти нежность.

— Хорошо, — кивнула она. — Гёте-плац, восемь, в среду днём.

Танец окончился.

— Если у вас будут трудности с нахождением дома, — добавила она, отплывая от него, — помните, что прямо перед ним стоит скамейка...

В тот вечер он вернулся в гостиницу в смятенном состоянии ума и недовольный собой. Он сделал несколько стратегических ошибок. Вместо того чтобы быть холодным и обаятельным, он выдал своё томление и вёл себя как ревнивый муж. Теперь ему в голову приходили блестящие остроты, язвительные реплики. Почему остроумие всегда запаздывает? Ладно, чёрт с ним!

Его комната была тёмной, за исключением луча бледного света, проникающего из светлой летней ночи. Он рассеянно развязал галстук, снял пиджак. Облокотясь на подоконник, уставился на усыпанное звёздами небо. В его ушах ещё звучала танцевальная музыка. Он почти чувствовал покачивающееся тело Сесиль, видел её голубые глаза, сияющие как два сапфира на бледном овале лица, сверкающую белизну её зубов в арке полуоткрытых губ. Он любил её — и этим всё было сказано. Теперь, когда он нашёл её, он не мог представить себе жизнь без неё. О да, будут препятствия и проблемы. Они с ней разные, совсем разные. Он художник, человек, подверженный настроениям, экстравагантный, сверхчувствительный. Она была маленькой французской буржуа, полной условностей, бережливой и очень красивой. Найдут ли они общий язык, поймут ли друг друга? Как знать! Но он любил её, и теперь всё, что он должен был сделать, — это заставить её влюбиться в него.

Ровно в три часа в среду он позвонил в колокольчик резиденции Жанрено. Последние полчаса он бродил по улицам, каждые несколько минут поглядывая на часы. Дёрнув за колокольчик, он бросил приветливый взгляд на скамью, где провёл так много одиноких часов в засаде. Он делал успехи: теперь он уже входил внутрь.

Дверь открыла та же грозного вида женщина, которая сопровождала Сесиль в магазины. Она выглядела так же строго, как и раньше, разве что в её взгляде появилась ещё некоторая подозрительность.

Да, хозяйка дома, не подождёт ли он в гостиной?

Он робко проследовал за ней по покрытому ковром холлу и был препровождён в пустую гостиную. Она имела поразительное сходство с гостиной сенатора Сушея. Те же фамильные портреты, та же обитая плюшем мебель, тот же кричащий и богатый провинциализм. Он только успел опуститься в зелёное кресло, как отворилась вторая дверь и, шурша шёлковой юбкой, вплыла фрау Жанрено. На её тонком аристократическом лице застыла улыбка. В молодости она, несомненно, была очень красива. Её манеры были до крайности изысканными и светскими, с некоторой примесью сдержанной осторожности.

— С вашей стороны было очень любезно зайти к нам, герр Мендельсон, — начала она, протягивая руку. — К сожалению, моей дочери нет дома, её неожиданно вызвали. — Феликс почувствовал, как кровь отлила от его сердца и застучала в висках. — Но она должна скоро вернуться.

С этими словами она опустилась на диван из красного дерева, обитый плюшем, и Феликс снова сел в кресло.

Разговор начался в темпе алегретто серией подробных вопросов о впечатлении герра Мендельсона об архитектурных красотах Франкфурта. Подобно хорошо натренированному бегуну, бегущему барьеры, он прошёл этот предварительный тест на «отлично». Затем последовала интерлюдия по вопросу о закусках. Хочет ли герр Мендельсон чай или предпочитает что-нибудь более крепкое? Может быть, стакан превосходного рейнского вина? Или коньяк? Вопрос был закинут как удочка, чтобы оценить, является ли герр Мендельсон любителем алкогольных напитков и, следовательно, потенциальным пьяницей.

Он умело избежал ловушки, заявив, что предпочитает стаканчик — конечно, маленький — превосходного рейнского вина. Это вызвало прилив патриотической гордости к щекам фрау Жанрено.

— Я всегда очень жалела о том, что Сесиль родилась не во Франкфурте, — вздохнула она. — Ввиду печальных обстоятельств она родилась во Франции. Точнее, в Лионе.

Затем последовало лаконичное описание короткого замужества, закончившегося бесполезной поездкой во Францию в поисках более мягкого климата.

— Сесиль было только два года, когда умер её отец, и с тех пор я всегда старалась быть для неё одновременно и матерью и отцом.

Это требовало какого-то комментария, и Феликс заметил, что она очень успешно с этим справилась.

— Я старалась сделать из неё леди, — продолжала вдова пастора. — Сегодня в мире так мало настоящих леди.

— Как вы правы, фрау Жанрено, — согласился Феликс, найдя правильный тон сочувствия. — Это один из самых тревожных симптомов нашего времени.

Он стал расспрашивать её о том, какими качествами, по её мнению, должна, прежде всего, обладать леди. Она, заявила фрау Жанрено, должна быть образцом всех семейных, социальных, моральных и женских добродетелей. Она всегда ведёт себя безупречно, выполняет религиозные и общественные обязанности, обеспечивает уютный дом для мужа, воспитывает его детей и создаёт вокруг него атмосферу порядка и умиротворённости.

Разговор перешёл на философские обобщения, когда вошла Сесиль, и при виде её красоты Феликс снова испытал прилив восхищения. Она извинилась за опоздание и, сняв элегантную соломенную шляпку, села вместе с ними, поклёвывая один из принесённых бисквитов. Вскоре фрау Жанрено вспомнила о важной встрече и объявила, что, к сожалению, должна их покинуть.

— Надеюсь, что мы будем иметь удовольствие снова видеть вас у нас до отъезда, — сказала она, и Феликс истолковал её слова как знак того, что он был оценён, исследован и сочтён подходящим соискателем руки её дочери.

— Что вы делали последние два дня? — спросила Сесиль, беря второй бисквит. — Ухаживали за другими молодыми барышнями?

— Что вы имеете в виду?

— Вы не пошли следом за нами вчера, когда я ходила на рынок с Катрин, а мне вас недоставало.

Он смотрел на неё, онемев от изумления.

— Вы хотите сказать, что знали о том, что я шёл за вами? — выдохнул он, наконец.

— Конечно.

— Это мог быть кто-то другой. Как вы узнали, что это я?

Она рассмеялась:

— Ещё до того, как вы приехали, все девушки в городе были о вас наслышаны. В конце концов, не каждый день во Франкфурт из большого города приезжает красивый молодой холостяк. Когда я увидела молодого человека в заграничной одежде, играющего тростью, я поняла, что это вы и есть.

— И вы даже не бросили на меня взгляда, — упрекнул он.

— Наоборот, я бросала на вас много взглядов, но вы были слишком заняты слежкой за нами.

— Я протестую против «слежки», но не будем спорить. Можно спросить, какое у вас сложилось тогда впечатление обо мне?

— Вы оказались почти таким, каким я вас себе представляла. Красивый, немного высокомерный, несколько испорченный молодой человеке блуждающим взором и слишком большими деньгами.

— Благодарю вас, — сухо произнёс он. — По крайней мере, вы откровенны.

— Правда? — Она одарила его чарующей улыбкой. — Я также отлично готовлю.

— Замечательное достижение, — заметил Феликс, как ему казалось, с уничтожающей иронией.

— Маmаn учила меня, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок.

— Ваша мать — кладезь мудрости.

Ему хотелось обнять её и прервать эту пустую болтовню поцелуем.

— Почему вы зовёте её maman?

— Потому что в детстве я говорила по-французски. Я что-то вроде полиглота: мой отец был швейцарец, мать— немка, а я родилась во Франции. Моя крестная и первая гувернантка были англичанки, а крестный отец — итальянцем. Так что видите, — прибавила она, подмигнув своими прелестными глазками, — я смогу общаться с вами на нескольких языках.

Её слова посеяли в его сердце надежду. Чтобы общаться с кем-то, нужно видеться, не так ли? Это означало, что она намеревалась встретиться с ним ещё раз. Слишком рано было для нежности и серьёзной беседы, но всё же это был шаг в сторону доверительных отношений. Они уже далеко ушли от беседы о Франкфурте и его прекрасном соборе.

— Значит, это всё, что вы подумали обо мне, — грустно усмехнулся он. — Самодовольный молодой человек...

— Несколько самодовольный, — уточнила она. — Позднее, когда я увидела вас сидящим на этой жёсткой скамье...

— Вы хотите сказать, что видели меня? — воскликнул он, поражённый.

— Конечно. Я наблюдала за вами из-за занавески в моей спальне. Она в конце квартиры, и вы не догадались взглянуть туда.

Поистине нет предела женской хитрости и двуличности, даже у невинных молодых девушек.

— И что же вы тогда подумали?

— Подумала, что вы очень терпеливый и решительный молодой человек. Иногда мне было вас жаль, особенно в то утро, когда шёл дождь и вы промокли до нитки. Мне хотелось принести вам зонт.

— Вы очень заботливы. Почему же вы не вышли?

— Это было бы неблагоразумно. Помните, это Франкфурт. Но я развлекала вас игрой на рояле.

Воспоминание об искажённом моцартовском менуэте заставило его передёрнуться.

— Вы должны быть рады, что путь к сердцу мужчины лежит не через его уши, не то остались бы старой девой.

— Я вижу, что вы меня презираете, — произнесла она с хорошо симулированным отчаянием. — Наверное, вы никогда больше не захотите меня видеть.

— Может быть, я мог бы дать вам несколько уроков, пока я во Франкфурте, а вы могли бы блеснуть вашим кулинарным искусством.

Она заколебалась:

— Мне нужно спросить maman.

Но он уже мог прочесть согласие в её глазах.

Итак, во Франкфурте стало известно, что красивый и богатый молодой человек из Берлина зачастил к Жанрено под предлогом уроков музыки. Этот маленький обман, однако, никого не обманул. Разочарованные матери, имевшие дочерей на выданье, судачили о том, что некоторые девушки ни перед чем не остановятся, чтобы заполучить себе мужа.

Тем временем между Феликсом и его ученицей установился определённый ритуал. Он приходил ровно в два часа, и Катрин препровождала его к хозяйкам. Затем следовал обмен любезностями, фразами о погоде и успехах Сесиль, после чего фрау Жанрено извинялась и иногда уезжала: Феликс слышал, как старая коляска поскрипывала, откатывая от дома. Однако в большинстве случаев она просто удалялась в свою комнату, где вязала или писала бесконечные письма-сплетни, которые были тогда в моде.

В гостиной начинались уроки игры на фортепьяно, и каждый раз, когда она прерывалась, в дверь заглядывала Катрин.

— Видите ли, — как бы извинялась Сесиль, — она была со мной с моего рождения и считает, что должна за мной наблюдать.

— У меня есть старый слуга Густав, который немного похож на неё.

— Уроки игры на фортепьяно особенно подозрительны, потому что два года назад прекрасно воспитанная молодая леди, моя подруга, убежала из дома со своим учителем музыки.

Спустя несколько дней она спросила:

— А ваш отец знает о том, что вы даёте уроки игры на фортепьяно, вместо того чтобы заниматься его делами?

— Герр Ротшильд написал ему, что я должен на некоторое время задержаться, но даже если бы он и не написал, я бы не мог сейчас уехать отсюда.

Она бросила на него взгляд через плечо:

— Почему?

— Потому что я не могу даже помыслить о том, чтобы уехать от вас.

Слова упали в тишину комнаты, как камешки в пруд. Она осталась невозмутимой.

— Я не хочу, чтобы вы уезжали от меня, — еле слышно проговорила она.

Внезапно они оказались в объятиях друг друга.

— Значит, вы меня любите? — прошептал он.

— Вначале нет. Я думала, что вы просто развлекаетесь с глупой провинциалкой. Но когда я увидела, как вы час за часом сидите на этой скамейке, вы мне начали нравиться. Пошёл дождь, а вы не ушли. — Они говорили, сблизив губы и глядя в глаза друг другу. — В тот день я влюбилась в вас.

— Это было почти три недели назад. Почему же ты ничего не сказала?

— Я хотела быть уверенной.

— А теперь?

— Теперь я уверена. Я буду любить тебя до конца моей жизни.

Глава четвёртая

Феликс отодвинул нотный лист, который исписывал, опустил перо в чернильницу и откинулся в кресле. Он сцепил руки за головой — его фамильный жест, когда его пронзила мысль о том, что, хотя он был женат уже девять месяцев, только теперь он почувствовал себя действительно женатым человеком.

Брак является, помимо всего прочего, состоянием ума. Он не чувствовал себя женатым во время их медового месяца, не говоря уже о свадебной церемонии во французской церкви Франкфурта, когда смотрел на Сесиль как на полную незнакомку. Он даже не чувствовал себя женатым в течение первых нескольких месяцев в Дюссельдорфе.

А теперь вдруг почувствовал.

Это было сложное, неуловимое чувство, однако очень реальное. Например, ему нравилась тишина дома в этот воскресный день. Это был ничем не примечательный дом, хотя из его окна открывался прекрасный вид на Рейн. Сесиль выбрала его после долгих колебаний, поскольку он не был ни слишком большим, ни слишком скромным — как раз то, что нужно для молодого герра директора Дюссельдорфского оркестра. Феликс, конечно, готов был снять первый попавшийся дом, который был им показан, — огромный особняк с архитектурными излишествами, принадлежащий бывшему бургомистру, и это было бы совершенно неправильно, жестом тщеславия... Ему нравилось убранство кабинета с фортепьяно в углу, портретом его отца над камином и яркими цветастыми шторами, которые Сесиль сама выбирала, сшивала и вешала. Ему нравилось знать, что Катрин и Густав были где-то поблизости, возможно на кухне или в буфетной, бранясь, как кошка с собакой, о том, кто выше в социальном и финансовом отношении — их хозяйка или хозяин. Но больше всего ему нравилось, что Сесиль находится наверху, в их спальне, склонившись над маленьким секретером из красного дерева, и пишет одно из бесконечных писем своей дорогой maman. Его наполняло счастьем одно сознание того, что она рядом, что он может позвать её и сразу же услышать её голос. Ему нравилась перспектива ужинать с ней вдвоём сегодня вечером, простая, хорошо приготовленная пища. Они будут болтать и смотреть друг на друга через залитый светом свечей стол, и она будет аккуратно одета и причёсана, красива и похожа на леди, а он будет гордиться тем, что она его жена.

Вот что значит чувствовать себя женатым. Ты внезапно обнаруживаешь, что получаешь удовольствие от пустяков, о существовании которых даже не знал. Это была тихая радость, и она оставалась с тобой весь день, всю жизнь. Чувство стабильности, надёжности. Уверенность в том, что ты достиг гавани, нашёл решение — единственное решение проблемы смысла жизни.

Это трансформировало мышление. То, что он делал раньше, вдруг стало казаться ему нелепым, абсурдными действиями какого-то младшего и глупого брата, поведение которого он не вполне одобрял. Например, трудно было поверить, что менее двух лет назад он шёл за ней в сырную лавку, а потом смотрел на её окно, воображая волнующие и бессвязные картины. Да у ребёнка больше здравого смысла!.. Но ведь влюблённость — это вид умственной спячки, прекрасное безумие. Становишься идиотом, безобидным, безответственным идиотом, глазеющим на окна и звёзды.

В ретроспективе весь франкфуртский эпизод имел оттенок нереальности, привкус оперетты. Бал у сенатора Сушея: «Вы прекрасно танцуете, фрейлейн Жанрено» — «Благодарю вас, герр Мендельсон», — первые официальные визиты в гостиную Жанрено, уроки музыки для отвода глаз, когда Катрин заглядывала в дверь каждый раз, когда игра прекращалась, осторожное подшучивание, ритуальные жесты провинциального ухажёра. А позднее в Берлине был трудный момент, когда он должен был встретиться с Ниной. Но ему повезло. Он сразу почувствовал, что с ней что-то не то. Нина, обычно такая весёлая, жизнерадостная, казалась смущённой и, разговаривая, отводила глаза в сторону. И вдруг бросилась к нему и, рыдая, пролепетала: «Феликс, я не могу выйти за тебя замуж, я влюблена в другого!» А он, утешая её, старался выглядеть убитым, умолял всё ему рассказать. Бедная Нина, комкая носовой платок и заливаясь слезами, описала, как познакомилась с Артуром Риманом, молодым архитектором, и потеряла голову. «Ты когда-нибудь простишь меня, Феликс?» Конечно простит, разве он не хочет, чтобы она была счастлива?! И он, конечно, переиграл роль обманутого, но великодушного жениха, и она начала жалеть его и через две минуты разрушила его позу, выведала его секрет, и вскоре оба смеялись и плакали на плече друг друга, как двое влюблённых идиотов, какими они и были на самом деле.

Отец был великолепен. Конечно, он огорчился, но воспринял всё с пониманием и мудростью. Он сразу заговорил о трудностях, возникающих из-за различия в религиях. «Понадобится время, Якоб. Ты должен быть терпелив. Потребуется деликатность и savoir-faire, чтобы сообщить эту новость твоей матери и бабушке. — Отец любил щеголять знанием французского и иногда вставлял французские словечки, чтобы показать, что он не какой-нибудь невежественный банкир, который умеет только делать деньги. — Лучше предоставь это мне».

Естественно, он был прав. Даже с его деликатностью и savoir-faire это потребовало времени и терпения. Мама вначале была непреклонна. Её возражения были как социального, так и религиозного характера. «Мой сын женится на дочери пастора!» В её устах «дочь пастора» звучало беспредельно плебейски, было низшей ступенью в социальной иерархии, где-то между пономарём и могильщиком. Но отец был к этому готов: он собрал достаточную информацию о Жанрено и Сушеях, чтобы написать целую книгу. Он терпеливо объяснял, что, несмотря на то, что Жанрено был бедным, хотя и выдающимся священником, его жена, мать Сесиль, происходила из аристократической французской семьи и была одной из самых богатых наследниц Франкфурта. «Я бы не удивился, если бы оказалось, что Сушей богаче нас», — заявил он, что, конечно, было неправдой, но произвело некоторый эффект, поскольку деньги производят впечатление даже на богатых людей.

Заручившись, наконец, неохотным согласием всей семьи, отец сразу же отправился во Франкфурт, путешествуя в своём привычном стиле, то есть с врачом, двумя секретарями, целым штатом поваров и прислуги, и по такому случаю с полным чемоданом дорогих подарков. Во Франкфурте он с должными формальностями познакомился с сенатором Сушеем, главой клана Сушеев и, подобно ему самому, банкиром. Они понравились друг другу с первого взгляда, и после этого всё пошло как по маслу. Отец был представлен фрау Жанрено и её дочери и сразу начал очаровывать их своими комплиментами и отличным французским, не забывая при этом всё замечать и делать определённые умозаключения. Дамы — особенно вдова пастора — действовали так же, и, когда выяснилось, что обе стороны произвели друг на друга благоприятное впечатление, двое банкиров начали переговоры о приданом, будущих наследниках и тонкостях заключения брачного контракта. Поскольку оба были умными, честными и богатыми, они быстро пришли к полному соглашению. После этого последовала официальная просьба руки фрейлейн Цецилии Софии Шарлотты Жанрено, которая была удовлетворена с большой радостью, и кульминацией стали официальный ужин и вручение подарков. Когда отец вернулся в Берлин, сделав крюк, чтобы заехать в Дюссельдорф, он привёз хорошие новости и восторженные отзывы о будущих новых родственниках своего сына.

Спустя три недели дамы Жанрено в сопровождении сенатора, неизменной Катрин и маленькой свиты слуг прибыли на Лейпцигерштрассе, 3 в двух забрызганных грязью экипажах. А затем произошло чудо — все друг в друга влюбились. Мама сразу же прониклась симпатией к maman Сесиль, два дня спустя они называли друг друга по имени, вместе вязали и обменивались воспоминаниями о своих детях. Сесиль завоевала сердца Фанни и Ребекки своей улыбкой. Сенатор Сушей оказался чертовски силён в шахматах и два раза подряд обыграл отца, что вызвало много ворчания и подтрунивания, но в конечном итоге только сцементировало возникшую дружбу. Даже бабушка Саломон, которая выглядела как символ укоризны в своём напудренном парике и сверкающих бриллиантах, наконец сдалась перед объединённой лестью Жанрено, Сушеев и Мендельсонов. Внезапно её проницательные, всё ещё красивые глаза заволоклись слезами, суровое лицо смягчилось, она прижала Сесиль к своей груди, поцеловала её в бровь и нежно погладила светлые волосы девушки. Это был драматический момент. Тем временем Фанни, быстрая как молния, бросилась к ногам бабушки, умоляя простить бедного дядю Джорджа в Риме. К всеобщему изумлению, бабушка объявила, что, христианин он или нет, её сын по-прежнему её сын и она хочет поцеловать его, прежде чем умереть. Таким образом, этот визит завершился апофеозом всеобщего примирения, этакой маленькой репетицией празднования, когда все рыдали в объятиях друг друга и целовались от избытка чувств.

И, венчая всё это, в феврале пришло письмо из Дюссельдорфа — официальное письмо с многочисленными печатями из красного воска, подписанное размашистой закорючкой мэра города доктора фон Уоррингена. Оно начиналось формальным заявлением о том, что почётные члены городского совета Дюссельдорфа, встретившись на специальной сессии, посылают самые тёплые приветствия герру Феликсу Мендельсону, проживающему на Лейпцигерштрассе, 3, в городе Берлине. Далее в письме сообщалось, что, поскольку нынешний герр директор Дюссельдорфского оркестра после многих лет преданной и славной службы уходит в отставку с первого дня приближающегося месяца октября, почётные члены городского совета, учитывая исключительные музыкальные способности вышеупомянутого герра Мендельсона, предлагают ему пост директора Дюссельдорфского оркестра вместе со всеми привилегиями, гонорарами, бонусами и особыми атрибутами вышеназванной должности, как-то: фиксированное жалованье в четыреста талеров в год, три связки дров и одна связка растопки, два бочонка обычного и один бочонок выдержанного рейнского вина, официальный титул городского капельмейстера, а также муздиректора.

— Как, ни камина, ни света? — Голос Сесиль вдребезги разбил его размышления, подобно камню, брошенному в оконное стекло. — Что ты делаешь в этой темноте?

— Экономлю деньги. — Это было сказано жалобным тоном страдальца в качестве укора её постоянным упрёкам в расточительности. — В конце концов, свечи очень дороги, а бедный капельмейстер, получающий четыреста талеров в год...

Она озабоченно цокнула языком, собираясь позвонить в колокольчик и вызвать прислугу, когда он окликнул её.

— Оставь этот колокольчик и сядь ко мне на колени, — попросил он, притягивая её к себе. — Дай мне посмотреть на тебя.

Он медленно обвёл взглядом её прелестное личико.

— Только двадцать лет, — притворно вздохнул он, — и уже видны следы одряхления. — Она попыталась освободиться, и ему пришлось схватить её за запястья. — Но теперь мы скованы узами святого брака, — решительный вздох, — и я воспользуюсь этим как можно лучше.

— Послушайте его! — запротестовала она, тщетно борясь с ним. — Мне не следовало позволять тебе сидеть на этой скамье! Maman была права. Никогда не узнаешь, что за человек твой муж, пока не кончится медовый месяц.

— Твоя maman обладает даром предвидеть очевидное. А теперь, будучи твоим господином и повелителем, я повелеваю тебе поцеловать меня.

— После того, что ты сказал? Никогда!

— Ты отказываешься поцеловать своего мужа? Да знаешь ли ты, что я мог бы засадить тебя в тюрьму за нарушение супружеского долга?

Она состроила гримаску и клюнула его в нос.

— Вы называете это поцелуем, фрау Мендельсон? У меня есть все основания отослать вас обратно в вашу деревню.

— Франкфурт не деревня, — горячо возразила она. — Это прекрасный город. Намного красивее Берлина и Дюссельдорфа. — Как красива была она, когда спорила! Её глаза сверкали, тонкие ноздри раздувались, юная грудь вздымалась в вырезе платья. — И люди там гораздо приятнее.

— Возможно, но они не умеют целоваться.

Он привлёк её к себе, нежно приподнял её лицо, прижался губами к её губам. Рот Сесиль был мягким и влажным, а тело обмякло. Он долго не выпускал её из своих объятий.

— Вот так-то лучше, — объявил он, словно ставя диагноз. — Но тебе нужно больше практиковаться. Я прописываю ежедневный урок.

Из таких глупых пустяков и состоит счастье. Для влюблённых всё является поводом к счастью.

— Кроме того, — продолжила она спор, — всё здесь намного дороже, чем во Франкфурте. Знаешь ли ты, сколько запросили за то, чтобы обить кресло? Четыре талера!

— Грабёж! — воскликнул Феликс с наигранным возмущением.

— Но я торговалась, и они сбросили двенадцать пфеннигов.

— Замечательно! — В его голосе слышалась нотка порицания. — Но, в конце концов, мы ведь не совсем нищие. Разве тебе немножко не стыдно торговаться из-за двенадцати пфеннигов?

Её ответ прозвучал без колебания:

— Торговцы не уважают тебя, если ты не торгуешься. Так говорит maman.

— Твоя мама всегда что-нибудь говорит.

— Теперь ты просто дерзок. Но когда мы были помолвлены, ты говорил ей, что она дала мне прекрасное воспитание.

— Это так. Но, моя маленькая Силетт, я не бедняк, и ты это знаешь. Ты сама очень богатая дама — на случай, если тебе это неизвестно. К чему эта нелепая экономия на пфеннигах?

Она уставилась на него так, словно он произнёс какую-то непристойность.

— Но, Феликс, транжирить деньги — грех.

— Но не пфенниги. Ну же, дорогая, давай будем разумны.

Он почувствовал, как она слегка отодвинулась от него.

— Маленькие ручейки образуют большие реки, — проговорила она. Её детство было наполнено пословицами, присказками и праведными банальностями. Для неё они были заповедями Господними, её убежищем в стрессовых ситуациях. — Если хозяйка не бережёт пфенниги, скоро она не будет беречь талеры. Она станет плохой хозяйкой и быстро сделается плохой женой, и Боглишитеедом своего благословения.

Минуту он оставался неподвижным, поражённый серьёзностью её тона. Она искренне верила, что если не беречь пфенниги, то станешь беспутной женой. Впервые он осознал фундаментальное различие, существующее между ними. Ему необходима была роскошь, точнее, такая элегантность, которую могло дать только богатство. Деньги нужны ему были для того, чтобы получать от них удовольствие, нет, не разбазаривать или хвастливо выставлять напоказ, но конечно же и не для того, чтобы хранить в чугунных сейфах. Для неё роскошь означала излишества, а излишества — грех. Он чувствовал, что она не одобряет его роскошный берлинский дом. Однажды она произнесла: «Бог не обитает в дворцах». Ещё одно из её набожных высказываний, которое было вбито в её мозг с детства: «Да, Бог хмурится по поводу излишеств, даже излишеств в пфеннигах. Он на стороне кротких, скромных, бережливых...»

— Как бы там ни было, — сказал он, отгоняя свои мысли, — зачем тебе обивать это кресло? Надеюсь, что нас не будет здесь в будущем году. Не думаешь же ты, что я хочу всю жизнь быть дирижёром провинциального оркестра? Мой старый учитель музыки Цельтер написал мне, что направил моё представление в совет попечителей Певческой академии. Я могу получить его место, когда он уйдёт в отставку в будущем году. А после этого будет не что иное, как Берлинский филармонический оркестр. Как тебе понравится быть женой дирижёра Берлинского оркестра?

Она не разделяла его радости:

— Мне бы больше хотелось иметь свой дом и вести счастливую жизнь в маленьком тихом городке.

— Но, Силетт, ты можешь быть счастлива и в большом городе! — воскликнул он. — Разве ты не понимаешь, дорогая, что я умру, если мне придётся провести остаток жизни в одном из этих провинциальных городов?

Он чувствовал, что дискуссия становится слишком серьёзной и острой. Сделав над собой усилие, он вернул себе шутливый тон:

— Возможно, ты не знаешь, моя дорогая фрау Мендельсон, что вышла замуж за первоклассного мужчину, а первоклассный мужчина занимает первоклассное положение в первоклассном городе... А теперь давай зажжём свет.

Ужин, как всегда, был простым, но отлично приготовленным.

— Одно можно сказать о французских домохозяйках, — заметил он, поддразнивая жену, — они хорошо кормят своих Мужей.

Комплимент зажёг в её глазах радостный огонёк. В золотом отблеске канделябров она казалась ещё красивее. Её лицо словно светилось, и красота распускалась как цветок. Его вдруг пронзила мысль о том, что, по иронии Судьбы, она могла бы стать знаменитой куртизанкой. Какая таинственная алхимия Природы соединила такую романтическую красоту с такой чистотой души? Экономная безупречная домохозяйка с лицом авантюристки...

Они болтали о пустяках. Она рассказала ему безобидные и неинтересные городские сплетни: за несколько недель, с тех пор как они приехали в Дюссельдорф, она уже сделалась частью городского общества и благотворительных организаций. Пока он всё ещё считался иностранцем из Берлина, она была моментально принята местными дамами как одна из них. Им всё в ней нравилось, даже её лёгкий франкфуртский акцент импонировал им. Конечно, её происхождение — люди в Дюссельдорфе слышали о Сушее — и её богатство, которое, хотя и тщательно скрывалось, ни для кого не было секретом, довершили остальное.

Он относился к её популярности со снисходительной улыбкой, довольный тем, что она может легко заводить друзей и не будет чувствовать себя одиноко в течение долгих часов, которые он проводил за сочинительством или репетициями с оркестром.

— Смотри, как бы тебя не избрали президентом швейного кружка, — заметил он со смешком.

— Меня? О Господи, нет! Я слишком молода. — Её скромность была искренней и обезоруживающей. — Возможно, через несколько лет.

Он хотел возразить, что через несколько лет они будут жить не в Дюссельдорфе, а в Берлине, но сдержался.

— Ты будешь самым красивым президентом, который у них когда-либо был.

Она поблагодарила его, сузив голубые глаза. Они поднялись из-за стола и прошли в кабинет выпить кофе. Оба предпочитали кабинет гостиной, которая была слишком большой и официальной. Сесиль очень старалась сделать его камерным и уютным, и ей это удалось. Они проводили там вечера, наслаждаясь тишиной, нарушаемой только потрескиванием дров в камине.

Они потягивали свой кофе молча, не желая нарушать интимность момента. Потом он откинулся на спинку кресла. Это было счастье, это была та семейная жизнь, о которой он мечтал... Хороший обеде красивой женой, уют, безмятежность. И кофе перед весёлыми огоньками...

Он всматривался в язычки пламени, пока его мозг бродил в прошлом, в недавнем прошлом его странной брачной ночи. Они покинули Франкфурт вечером в проливной мартовский дождь, который бился в окна кареты, пока она скрипела и подпрыгивала на колдобинах сельской колеи на пути к «очаровательной и уединённой» гостинице, которую кто-то выбрал для них. Сесиль сонно свернулась на его груди, утомлённая напряжённым днём, религиозной церемонией на французском языке, бесконечными вопросами тоже по-французски — почему пасторы всех религий такие напыщенные болтуны, ставящие в тупик своими вопросами? — а потом грандиозным приёмом. Они поужинали в комнате с низким потолком и маленьким окошком в задней стене возле огромного камина. Вино и шампанское, от которых у них кружилась голова, создавали подобие веселья. Они смеялись, целовались и занимались любовью, усталые и полные предчувствий... Люди не должны заниматься любовью в первую брачную ночь, по крайней мере, не надо их учить, что они должны.

Медовый месяц они провели в Париже. Как замечательно было наблюдать за Сесиль, когда она вскрикивала от восторга, чувствовать её маленькую ручку, сжимавшую его, при виде Лувра, Нотр-Дама, уличных кафе, ослепительных магазинов! Он настоял на том, чтобы она купила себе полный гардероб, и через неделю она превратилась в очаровательную парижанку. Они погрузились в вихрь развлечений. Обед здесь, обед там. Все хотели познакомиться с «lа belle Madame Mendelson». Ротшильды, Джеймс и Бетти, устроили в их честь великолепный приём. Естественно, с момента их приезда в Париж рядом с ними всё время был Шопен. Он всё ещё не мог прийти в себя от своего успеха в качестве модного учителя музыки. «Моn cher Felix, ты знаешь, сколько я получаю за урок? Двадцать франков!..» Издатели начали покупать его сочинения. Он снял элегантную квартиру на Chausse d'Antin, приобрёл экипаж и слугу — естественно, поляка, — гардероб денди и четыре дюжины пар белых перчаток. Конечно, Феликс хотел ввести Сесиль в мир космополитической аристократии, в котором он вращался. И так получилось, что однажды вечером они все отправились на soiree dansante[77], даваемый принцессой Потока, и там была Мария...

Удар есть удар, и не важно, от чего он получен — от боли или от удовольствия. Феликс сразу заметил её, окутанную в облачко белого тюля и, как всегда, окружённую толпой вздыхателей. Он знал, что она видела его, но, к счастью, в этот момент танцы были в разгаре и он смог увести Сесиль. Два часа спустя, когда он шёл в буфетную взять ей бокал шампанского, он почувствовал на своём пледе чью-то руку. Мария ждала его, спрятавшись за бархатную портьеру. Как бледно было её лицо, какими огромными были глаза!

— Теперь у тебя красивая жена и, может быть, ты забывать меня, нет? — прошептала она ему на ухо. — А я всё ещё любить тебя...

И прежде чем он понял, что происходит, её рот с грацией змеи покрыл его губы в поцелуе, похожем на глоток какого-то околдовывающего и обжигающего напитка. И она исчезла...

— Дорогой, о чём ты думаешь? — Голос Сесиль вырвал его из воспоминаний. — Твой кофе стынет.

— Я думал о том, как прекрасно мы провели время в Швейцарии, когда уехали из Парижа. — Из таких маленьких обманов складывается семейная жизнь. — Помнишь ту крошечную деревню с игрушечными домиками и нашу гостиницу, похожую на часы с кукушкой? А речку, где я ловил рыбу?

— И ни разу ничего не поймал, — добавила она, подмигнув.

— Потому что рыба смотрела на тебя, вместо того чтобы клевать на мою приманку и ловиться, как ей положено.

— Давай вернёмся туда летом, — предложила она импульсивно.

— Я бы с удовольствием. В Швейцарии есть что-то уникальное. Это Вселенная в миниатюре. Чувствуешь, что находишься в другом мире — в мире красоты и мира. — Он поставил чашку на маленький столик. — Я, пожалуй, выпью коньяку.

Она взглянула на него с любопытством, но поднялась, чтобы дёрнуть за шнурок. Появился Густав и через минуту вернулся с бутылками на серебряном подносе.

Феликс пригубил коньяк, после того как согрел бокал в своих ладонях.

— Я знаю, ты думаешь, что я на пути в ад, — усмехнулся он, поймав её тревожный взгляд, украдкой брошенный на него.

— Вовсе нет, — возразила она, возвращаясь к вязанью.

— Нет, думаешь, — настаивал он. — Я могу прочесть это на твоём лице. Ты уже видишь себя женой пьяницы и собираешься храбро встретить эту неизбежность. Моя маленькая дочь пастора, — поддразнил он.

— Коньяк — орудие Сатаны, — твёрдо сказала она. — И нет ничего плохого в том, чтобы быть дочерью пастора.

— Даже наоборот. Но это создаёт такие возвышенные эталоны добродетели, что ни один мужчина не в состоянии жить в соответствии с ними. — Он улыбнулся. — Знаешь ли ты, почему я выпил напёрсток этого дьявольского коньяку? Потому что сегодня девять месяцев, как мы поженились.

— Значит, ты помнишь! — вскричала Сесиль. — О, дорогой! — Она отбросила в сторону вязанье и присела рядом с ним на софу. Она чуть не плакала от радости. — Я думала, ты забыл.

— Ты, как всегда, неправильно судишь обо мне. — Из жилетного кармашка он достал маленькую коробочку. — Я не только не забыл, но даже принёс тебе небольшую безделушку. Конечно, она слишком дорогая, и мне пришлось поторговаться...

— Теперь ты смеёшься надо мной! — покричала она, вырывая у него коробочку. Конечно, он смеялся над ней, но это была его манера, и она не обижалась. Он помнил об их дате, он не устал от неё, как бывает со многими мужьями после медового месяца... — О, Феликс! — выдохнула она, уставившись на украшенную бриллиантами камею. — Тебе не следовало этого делать!

— Ты так думаешь? Ну что ж, наверное, ты права. Она слишком дорогая, и я, пожалуй, отнесу её обратно. — Он притворился, что хочет отнять брошь, но она вцепилась в неё и прижала к груди. — Теперь я уверен, что ты вышла за меня замуж только из-за денег. Ну что ж...

— Она мне очень нравится! Очень, очень! — снова вскричала она, прикалывая брошь к платью. — И ты тоже. — Она обвила руками его за шею. — Я думаю, что ты самый замечательный, самый красивый, самый...

Она целовала его в щёки, в уши, в уголки рта жадными короткими поцелуями, которые доставляли ему жгучее удовольствие. Она ерошила ему волосы, прижималась всё ближе и ближе, играя в игру, которая была одновременно чувственной и невинной. Постепенно ощущение её юного тела воспламенило его плоть. Теперь он целовал её шею, розовую мочку уха, гладкое тёплое горло, а она издавала короткие вскрики протеста и наслаждения. Его мускулы напряглись, кровь закипела в жилах. Он поднял её на руки и понёс, протестующую и смеющуюся, наверх, в их спальню.

— Я покажу тебе, как будить зверя в мужчине! — прорычал он, бросая её на кровать.

В ту ночь они были счастливы. Счастливее, чем когда-либо раньше. Она отдавалась самозабвенно, со страстью, которую он раньше никогда не находил в ней. Впервые её чувственность сравнялась с его собственной, поскольку теперь в её ласках не было сдержанности. Позднее, лёжа рядом с ним, она всё ещё бормотала то ли слова любви, то ли молитву: «Я люблю тебя, люблю, люблю...» Наконец она уснула, уткнувшись в его плечо.

И снова в молчании ночи его не покидали мысли. Да, теперь он действительно чувствовал себя счастливым... Он узнал, наконец, что эта красивая и скромная дочь пастора, эта бережливая домохозяйка была способна на страсть. Она была его безраздельно и навсегда. Он хотел, чтобы она была рядом с ним до конца жизни. Он больше не жалел ни о чём — ни о чём! — из своего прошлого. Хотел только сделать её счастливой, зажечь радостные искорки в её голубых глазах... Она его жена, а он её муж. Они одно целое — и душой и телом. О да, перед ними стояла Жизнь со всеми её проблемами, с банальностями и тайными разочарованиями, но они любили друг друга и будут любить всегда. Вместе они совершат путешествие по аллеям Времени — рука в руке, с сердцами, бьющимися в унисон...

Пришла зима, принеся снега и ледяные ветры, но Сесиль была к ним готова. Её научили бороться с непогодой, держать её там, где ей и следовало быть, — на улице. Все двойные рамы были проверены, каждый шатающийся ставень укреплён, каждая дымовая труба прочищена маленькими мальчиками с вымазанными сажей лицами. На кухне стояли ведра с солёным маслом и кулинарным жиром, в кладовке лежали запасы продуктов. Вязанки дров, выданные городским советом, были аккуратно сложены в подвале. Теперь, как бы ни злилась пурга и ни завывал ветер, Мендельсонам было уютно в их маленьком домике с видом на Рейн.

Даже когда они решались выйти на улицу — Сесиль на рынок или в швейный кружок, Феликс на репетиции. — Мендельсоны знали, как держать зиму на расстоянии. Она и это предусмотрела. Красивое шерстяное бельё и стёганые жилеты, которые защищали грудь, а также толстые шерстяные перчатки, которые держали руки в тепле. Самые лучшие и, к сожалению, самые дорогие... Но maman научила её, что тёплая одежда дешевле докторов и на ней экономить не надо.

Если бы только Феликс понимал разницу между вещами важными и неважными! Но он не понимал. Для него деньги существовали для того, чтобы их тратить. И он, несомненно, умел их тратить, иногда на самые глупые вещи! Месяц назад он приехал домой, с осторожностью неся крошечный пакетик. «Посмотри, Силетт, посмотри, что я купил! — Он был взволнован, как ребёнок в рождественское утро. — Разве это не прекрасно? Представляешь, ей больше двух тысяч лет! Посмотри на её грудь, на изгиб бёдер!.. Конечно, у неё нет головы и только одна рука, но это не важно...» Конечно, она не хотела обижать его, но чуть было не заплакала от злости. Безделушка — вот что это было. Старая, уродливая мраморная статуэтка голой женщины, одна из тех, которые стоят в музеях. И это привело его в такой восторг! Он не мог оторвать от неё глаз, всё время гладил её. «Я поставлю её на мой стол, чтобы смотреть на неё, когда работаю. И знаешь, Силетт, продавец не хотел продавать её мне, он сказал, что держит её для ежегодной закупки экспонатов музеем. Но я быстро положил этому конец!» Он, без сомнения, положил — с помощью четырёхсот талеров. Четыреста талеров — его годовое жалованье!

Слава Богу, она себя контролировала, помня о том, что хорошая жена должна потакать своему мужу — сначала. Она даже сказала, что статуэтка очень красива, когда он поставил её на письменный стол. Но спустя несколько дней, когда он был в хорошем настроении — поскольку были дни, когда он был не в духе, его голова была занята музыкой или чем-то ещё, — она прильнула к нему и промурлыкала, что дамы из её кружка встречаются завтра у них в доме и что они скажут, если увидят голую женщину на его столе? Он, конечно, разразился длинной тирадой об «этих глупых, ограниченных провинциалках» и о том, как он будет рад уехать из Дюссельдорфа. Она позволила ему высказать всё, что он думает. В конце концов, он произнёс спокойно: «Она тебе не очень-то нравится, правда?» — убрал статуэтку в шкаф и больше не ставил её на стол. Это доказывало, что maman была права, когда говорила, что, хотя для этого требуется терпение и такт, хорошая жена всегда может заставить мужа увидеть свои ошибки.

В ту зиму Феликс приступил к выполнению своих обязанностей директора Дюссельдорфского оркестра. Он не был среди лучших. Дюссельдорфцы имели высокие художественные претензии, но музыкальный бюджет был слишком мал. Музыканты не могли посвящать всё время работе со своими инструментами. Они держали лавки, играли в тавернах. Некоторые состояли на других муниципальных службах или трудились на загородных фермах. Они являлись на репетиции со своими скрипками или кларнетами под пальто, когда шёл дождь, и под мышками, когда дождя не было. Но они были хорошие люди, они гордились Феликсом и старались изо всех сил.

Он тоже старался изо всех сил, потому что он любил их, а также потому, что знал: этот пост в Дюссельдорфе — первая ступенька лестницы. В больших городах, особенно в Берлине, следили за его деятельностью. Иногда они посылали «разведчиков», которые сообщали о его успехах. Итак, он делал всё, что было в его силах. На репетициях бывал терпелив, не кричал, не возмущался, не позволял себе саркастических замечаний. Флейтисту, или трубачу, или виолончелисту, которые фальшивили, он обычно говорил: «Посмотрите, нет ли ошибки в нотах. Здесь должно быть фа-диез». И флейтист бывал благодарен. В перерывах он посылал за кофе и рассказывал байки о великих мастерах: как Гендель дирижировал операми, сидя на клавикордах, затем бежал на сцену петь партию отсутствующего певца, а потом бросался назад в оркестровую яму и снова начинал дирижировать; как Гайдн[78] становился на колени и молился о вдохновении; как Моцарт написал «Дон Жуана» за две недели, а Казанова[79], старый распутник, помогал ему с либретто; как Бетховен[80] играл на скрипке в Боннском оркестре... Затем Феликс хватал свою дирижёрскую палочку, и репетиция продолжалась.

Мендельсон кое-чему научился за эти долгие зимние месяцы: он постигал тонкости провинциальной жизни. В этом неоценимую помощь ему оказывала Сесиль. Эта двадцатилетняя домохозяйка обладала безошибочным социальным инстинктом. А это было необходимо, для того чтобы двигаться сквозь лабиринт социальной иерархии маленького городка. Дюссельдорф насчитывал двадцать восемь тысяч жителей, но имел более чёткое разделение на классы, чем Индия, и большее число светских предрассудков, чем Лондон.

— Но, Силетт, — взывал он, — неужели нам необходимо приглашать к обеду Уоррингена и его жену? Они такие зануды.

— Он мэр города, — отвечала она, слегка поджимая губы, — а его жена очень добра ко мне в швейном кружке.

Так что они приглашали к обеду Уоррингенов, и фон Шадова[81], директора Художественной академии, и судью Иммермана[82]. Мэр разглагольствовал о социальных проблемах Дюссельдорфа, фон Шадов, который был очень набожным, рассуждал о том, что живопись должна быть «проповедью на холсте», а Иммерман, который был не только судьёй, но и учёным и поэтом, ораторствовал о Софокле[83]. «Такой замечательный человек этот Софокл! — восклицал он высоким фальцетом. — Он был священником и генералом, человеком большого обаяния и ума, гурманом. И немного музыкантом. В шестнадцать лет дирижировал хором в пеане по поводу победы Саламисов». Большой любовью Иммермана был театр, он горел желанием блеснуть своими переводами греческих трагедий и изводил городской совет трактатами и памфлетами о создании классического театра, разъясняя громадные блага, которые Дюссельдорф будет с этого иметь.

Эти обеды были шедеврами Сесиль. Она очаровывала Уоррингена заинтересованным вниманием, с каким слушала его, когда он рассказывал ей о проблеме городской канализации. Фон Шадова она завоёвывала своей улыбкой, а Иммермана — комплиментами. «Как, должно быть, замечательно уметь читать по-латыни и по-гречески!» — щебетала она, взмахивая длинными ресницами в трепетном восхищении. Феликс же улыбался, но говорил мало, сравнивая про себя эти обеды с роскошными обедами на Лейпцигерштрассе, 3, украшенными присутствием интеллектуальной и художественной элиты Европы. И в который раз обещал себе сбежать из удушающей атмосферы провинциальной жизни. Нет, его место не в Дюссельдорфе. Он завоевал Лондон, он играл для английской королевы, его принимали в домах герцогинь и банкиров международного класса. Его место в Берлине, в Лондоне, в Париже, в Санкт-Петербурге, возможно даже в Нью-Йорке. Он должен быть там и, Бог даст, будет там.

Он старался заставить Сесиль увидеть разницу между большими столицами и претенциозными маленькими городишками. Он подшучивал над культурными претензиями дюссельдорфцев, высмеивал ханжескую лексику фон Шадова и греческую манию Иммермана, но с удивлением обнаружил, что жене не нравится его легкомысленный тон.

— Они прекрасные люди, и ты не должен над ними смеяться, — сказала она однажды, глядя на него с упрёком.

— Конечно, они прекрасные люди, но разве ты не видишь, что на самом деле они не принадлежат к первому классу? Да, у них есть способности, но ничего больше. Они осели здесь, потому что инстинктивно чувствуют, что здесь их место. В Берлине или Лондоне они были бы никто, а здесь они играют роль оракулов. Разве ты не видишь, дорогая, что они второсортны?

— Нет, не вижу. — Её тон был холодным, почти резким. — Герр фон Шадов — известный художник, его картины висят во многих музеях. А герр Иммерман — великий учёный. И судья.

Он посмотрел на неё так, словно она была чужой. Спорить с ней бесполезно. Она не понимала его и никогда не поймёт. Ей действительно нравились эти люди, они производили на неё впечатление. Она не признает разницу между фон Шадовым и Делакруа, Иммерманом и Гёте...

— Ты права, Силетт. Они прекрасные люди, и я не буду смеяться над ними. А теперь расскажи мне, что ты сегодня делала.

Пришла весна и принесла Феликсу разочарование. Обсуждение его кандидатуры на должность директора Певческой академии натолкнулось на массу интриг и противодействие. В своём длинном и грустном письме его учитель музыки Цельтер объяснял, почему его попытки не увенчались успехом. Совет попечителей решил, что Феликс слишком молод, чтобы возглавить такое важное и почтенное заведение. А кроме того, возник вопрос о религии. Певческая академия была христианским институтом, исполняющим в основном духовную музыку, и попечительский совет, признавая музыкальный талант Мендельсона, счёл неразумным избирать дирижёром человека другой веры. Был назначен некий Рунгенхаген[84].

Эта новость потрясла Феликса. Его мечта переехать в Берлин была разбита одним ударом. Он впал в мрачное отчаяние. «Они признают, что я как музыкант намного выше, но, из-за того, что я молод и еврей, они отдали этот пост другому», — сердито прокомментировал он. Во время этого тяжёлого периода Сесиль была само терпение и понимание. Зная, что она никогда не разделяла его берлинских амбиций, он мог только восхищаться её преданностью и отсутствием эгоизма.

— Ты прекрасная женщина, — сказал он однажды, обнимая её. — Не понимаю, зачем ты вышла за меня замуж. Я угрюмый, себялюбивый, тщеславный. Возможно, я не такой первоклассный музыкант, каким себя считал. Я просто ещё один Иммерман или фон Шадов.

— Не говори так, — горячо перебила она. — Ты великий музыкант, и они скоро поймут свою ошибку. И ты замечательный дирижёр. И композитор тоже. Не хуже Бетховена или Моцарта.

Он улыбнулся, тронутый грандиозностью её комплимента. Конечно, она только старалась успокоить его гордыню, пролить бальзам на его раненое «эго». Она ничего не понимала в музыке. Бетховен, Моцарт ровно ничего для неё не значили. Она выполняла свой долг жены, защищая мужа, своего бедного, несчастного, неоцененного мужа.

— Моя очаровательная Силетт, — пробормотан он, целуя её светлые волосы, — моя маленькая преданная жена!.. Давай забудем об этом глупом деле. В конце концов, у меня есть здесь работа, у меня есть самая красивая и обожаемая жена на свете. Мы здоровы, у нас замечательный маленький домик, мы любим друг друга, а через три недели поедем в Швейцарию. Чего ещё может желать мужчина?

Они постарались уехать в Швейцарию как можно скорее и вернулись в свою игрушечную деревню на озере Танн. Ничто там не изменилось. Гостиница была похожа на часы с кукушкой, и хозяин приветствовал их с искренней радостью. Они совершали длительные прогулки по лесу, рука в руке, счастливее, чем когда-либо раньше, даже во время медового месяца. Он ловил форель в прозрачном горном ручье и однажды поскользнулся и упал в воду. Они бродили по зелёным лугам и лежали рядышком на траве, глядя на заснеженные пики, застывшие в ледяном великолепии, й прислушиваясь к отдалённому позвякиванию колокольчиков на шеях коров.

Он ни разу не упомянул о Берлине. Вместо этого он поведал ей о своём дюссельдорфском проекте на следующую зиму:

— Я хочу исполнить собственные сочинения. Ты не можешь себе представить, как приятно дирижировать собственными сочинениями, даже если оркестр не слишком хорош... А потом, Иммерман сказал, что городской совет наконец одобрил его план строительства театра и мы сможем даже поставить совместно оперу, которую я всегда собирался создать. Она будет основана на шекспировской «Буре». Он сумеет написать хорошее либретто. Видишь ли, дорогая, написать хорошее либретто непросто.

— Я уверена, что герр Иммерман напишет прекрасное либретто.

Она была счастлива, думая, что он начинает примиряться с провинциальной жизнью. Большие города пугали её, они были полны красивых развратных женщин...

— Мы сможем даже поставить две-три оперы за зимний сезон. Иммерман займётся всеми организационными вопросами, я возьму на себя художественную сторону, подготовлю хор, буду дирижировать оркестром. Представляешь, я буду дирижировать «Дон Жуаном»!

— Это было бы прекрасно! — Она была равнодушна к опере, но хотела разделить его энтузиазм. Хорошая жена должна проявлять интерес к работе своего мужа. — Но я надеюсь, что ты удовлетворишься дирижированием оперой и не будешь ухаживать за оперными актрисами.

Он бросил на неё быстрый взгляд. Слышала ли она что-нибудь о Марии?..

— Ну что ты, я даже не взгляну на других женщин. Я теперь старый и остепенившийся семейный человек.

— Ты не старый, и я не знаю, насколько ты остепенился, — улыбнулась она.

Это проявление ревности восхитило его. Оно доказывало, что она его любит. Подлинная любовь всегда ревнива.

— Тебе нечего бояться.

По возвращении в Дюссельдорф Феликс сказал Иммерману о своей давней мечте написать оперу по шекспировской «Буре». Судья сейчас же предложил свои услуги в качестве либреттиста. «Хотя я предпочитаю греческую трагедию, я восхищаюсь этим бардом. Ах, Шекспир! Какой великолепный язык, какое богатство метафор...»

Феликс погрузился в немецкую поэзию, выходящую из-под пера Иммермана, большая часть которой была очень слабой. Он с разочарованием обнаружил, что потревожил снежную лавину. Он осторожно решился на некоторые изменения, предлагал небольшие поправки, но столкнулся с самым воспламеняющимся из всех взрывчатых веществ — с тщеславием поэта. Потенциальный либреттист бледнел, потом сердился, затем начинал ругаться. Что музыканты понимают в поэзии?.. Со стороны Феликса потребовались чудеса риторики, чтобы не допустить открытого разрыва отношений. Он нашёл выход в слабых и неискренних извинениях. Либретто, конечно, просто шедевр, образец бессмертной поэзии, но его обязанности дирижёра Дюссельдорфского оркестра не оставляют ему времени на сочинительство. Иммерман притворился, что верит этим объяснениям, но их отношения сделались холодными, хотя видимость дружбы была сохранена. Поэт по-прежнему приходил иногда к обеду, но разговоров о Шекспире больше не было.

Тем не менее скоро другой проект привлёк их внимание. Городской совет наконец увидел важность и срочную необходимость открытия в Дюссельдорфе оперного сезона. Иммерман с трудом сдерживал волнение.

— Естественно, — уверял он Феликса, — вы будете полностью отвечать за музыкальную часть. Никакого вмешательства... У вас будут все бразды правления, carte blanche[85], как говорят французы. Я же просто займусь деловыми вопросами. Вместе мы превратим этот город в ещё один Берлин.

Для Феликса эти слова звучали особенно убедительно. У него появился шанс показать этим олухам из Певческой академии, каким человеком они пренебрегли. Для первого представления он выбрал своего любимого «Дон Жуана» и со всем пылом приступил к репетициям. За ужином он рассказывал Сесиль о своих надеждах, а она слушала с терпеливой, одобрительной улыбкой на губах. Возможно, именно это привяжет его к Дюссельдорфу, излечит от неугомонности.

Человек сам куёт свои цепи...

Постановка оперы по меньшей мере сложное и тяжёлое дело. Феликс обнаружил, что оно может потребовать сверхчеловеческих сил и быстро довести до безумия. Он опрометчиво согласился нанять певцов и начал переговоры в Берлине, Дрездене, Штутгарте и других городах. Бедняга испытал все трудности и неприятности работы театральных менеджеров. Тенора, которых он нашёл, заслуживали самого худшего мнения. Они были требовательными, высокомерными, завистливыми и ненадёжными. Всегда выискивали любой повод, чтобы заявить об оскорблении их достоинства и артистической чести. Женщины-певицы были ещё хуже, если только это было возможно. Они обладали всеми недостатками их коллег-мужчин и к тому же ещё несколькими собственными. Они кричали, или рыдали, или дулись. Любое замечание расценивалось ими как личное оскорбление.

Феликс приходил домой усталый, разочарованный, проклиная примадонн, Иммермана, городской совет, кляня себя за то, что попался в эту ловушку.

— Я дурак, что позволил вовлечь себя в этот провинциальный карнавал, — вздыхал он.

С каждым днём его смятение усиливалось. Артисты становились всё более нервными. Феликс, слишком много работавший, иногда терял терпение. Он видел теперь нелепость этой затеи.

Нельзя было сымпровизировать мастерство, нельзя было, как фокуснику, создать сотрудничество. Иммерман, который был таким же плохим администратором, как и либреттистом, стал жертвой мегаломании. Он воображал себя руководителем и отдавал громоподобные приказы, которые отменял на следующий день. В театре воцарилась атмосфера паники. Феликс сознавал, что дело идёт к катастрофе, но отступать было уже поздно.

Неожиданно Иммерман объявил, что цена билетов будет удвоена. Это великое действо, заявил он, не для бедняков, только богатые могут позволить себе изысканные наслаждения Культуры. Последствия этого решения сказались в день премьеры. Театр был набит под завязку, но зрители были в отвратительном настроении. Свистки были слышны в первой же сцене, становясь всё более многочисленными и настойчивыми по ходу оперы. Вскоре шум сделался невообразимым, пение на сцене было просто добавлением к шуму в зале. Занавес опустили. Феликс исчез за кулисами, где нашёл Иммермана, мертвенно-бледного, взъерошенного, беспомощно сжимающего кулаки, отдающего абсурдные приказания, угрожающего певцам, балансирующего на грани безумия. При виде Феликса он набросился на него, обвиняя в провале. В бессвязной, заикающейся ругани он излил на него долго сдерживаемое возмущение. Мендельсон не музыкант, не дирижёр, ничто.

— Еврей! Ничтожество! — бросил он в злобной ярости.

Феликс побледнел и ушёл из театра.

На следующий день он проинформировал городской совет, что по личным причинам оставляет свой пост в конце сезона, сразу же после Рейнского фестиваля, который должен был состояться через два месяца. Фестиваль являлся главным музыкальным событием года. Это будет его прощанием, и он хотел взять реванш и иметь триумфальный успех.

И он имел.

Погода была прекрасной. Ещё за неделю до фестиваля люди начали прибывать в Дюссельдорф из соседних городов. Они приезжали в кабриолетах, шарабанах, на подводах. Целые семьи приходили пешком: мужчины в своей лучшей воскресной одежде, в касторовых шляпах на затылках, с полевыми цветами на лацканах пиджаков; женщины были одеты в яркие цветастые юбки и шляпки в тон и держали за руки детей. Весь год они ждали этого. Охотно мирились с любыми неудобствами, спали вшестером в комнате в переполненных гостиницах. Утром мужчины брились у фонтана на Гранд-плац, обмениваясь шутками на своём певучем наречии, пока их жёны доставали из плетёных корзинок сосиски и пиво.

За три дня до фестиваля приехал Авраам Мендельсон в сопровождении своей обычной свиты.

— Я приехал повидаться с тобой, Якоб, — заявил он со счастливым смешком, — и решить, прав ли я был или нет, что отпустил тебя из банковского дела.

Для Феликса присутствие отца было ещё одним важным стимулом, чтобы превзойти самого себя. В его честь он исполнил генделевскую ораторию «Израиль в Египте», и когда обернулся к публике, чтобы раскланяться, то увидел, что старик аплодирует ему со слезами в покрытых плёнкой глазах.

— Я горжусь тобой, Якоб, — сказал банкир, спустя несколько дней, когда они были одни в кабинете. — Я уезжаю счастливым. — В его голосе слышались нежность и торжественность. — До сих пор я был известен как сын своего отца, теперь же буду известен как отец своего сына.

Впервые Феликс заметил, как постарел отец. Он почти ослеп, его движения утратили живость, голос — ворчливость. Феликс с грустью осознал, что отцу недолго осталось жить.

— Я постараюсь возместить все волнения, которые тебе причинил, и вознаградить тебя за всё, что ты для меня сделал, — тихо сказал Феликс и добавил в попытке пошутить: — Не думай, что я не знаю, кто помог мне получить этот пост.

Банкир смущённо откашлялся.

— Видишь ли, Якоб, когда я находился во Франкфурте, улаживая формальности с твоей женитьбой, я узнал, что дирижёр Дюссельдорфского оркестра собирается подать в отставку, и...

— И ты бросился туда и убедил его, что лучшей кандидатуры на этот пост, чем твой сын, нет... — В импульсивном порыве он наклонился к отцу и взял его руки в свои. — Я никогда не смогу в полной мере отблагодарить тебя за всё, что ты сделал для меня...

— Сможешь, совершив хотя бы одно великое и доброе дело в жизни.

— Я постараюсь. А пока благодаря тебе я счастливейший человек на свете. У меня замечательная жена, и передо мной открывается новая карьера. Сегодня утром я получил письмо от попечительского совета Певческой академии. Они пересмотрели своё решение и хотят встретиться со мной в конце лета, чтобы обсудить вопрос о моём назначении директором.

— Это очень большая честь для такого молодого человека, как ты. Ты сказал об этом Сесиль?

Феликс заколебался:

— Ещё нет, отец. Ей кажется, что она будет счастливее в маленьком городке. Я поговорю с ней, когда мы поедем в отпуск. Она поймёт.

Старик с минуту молчал, потом произнёс:

— Женщины иногда обладают странной интуицией. Именно твоя мать посоветовала мне переехать из Гамбурга в Берлин. Ты никогда не пожалеешь, если будешь следовать советам Сесиль. Хорошая жена — величайшая удача, которая может выпасть мужчине, даже если иногда он так не думает.

Сразу после отъезда Авраама Мендельсона Сесиль начала упаковывать вещи и закрывать дом. С тяжёлым сердцем она опустила шторы, которые так радостно повесила два года назад. Одна задругой картины, безделушки, дагерротипы в золотых рамах покидали свои места и оказывались в бездонных чемоданах. Даже «отвратительная» статуэтка голой женщины была извлечена из шкафа, получив свою маленькую порцию сожаления. Да. Они были счастливы в этом аккуратном домике с видом на Рейн. Они знали много мирных и нежных моментов. И главное, начали узнавать друг друга. А теперь они уезжали. Уезжали как цыгане, потому что не знали, куда едут. Феликс ушёл с поста дирижёра Дюссельдорфского оркестра. Он был слишком зол и обижен. После триумфа фестиваля городской совет и попечители упрашивали его остаться. Он отказался. Он мог быть очень упрямым!..

Это была ещё одна черта его характера, которую она открыла. Он слушал её советы и обычно следовал им, но, если он что-то решил, сам Святой Дух не мог бы принудить его изменить своё решение. Тем не менее, он не имел никакого предложения из Берлина, даже серьёзной перспективы подобного предложения, но ему словно было всё равно. Руководитель какой-то кафедры написал ему, предлагая должность профессора музыки, но он смял письмо и швырнул его в камин.

— Профессор! Ты можешь представить меня в роли профессора?.. — И он изобразил пантомиму, которая заставила её рассмеяться, несмотря на разочарование, — напыщенного учителя музыки в очках, обращающегося к классу.

Куда они поедут после каникул в Швейцарии? Возможно, в Берлин. Он очень хотел туда поехать, и куда ещё им деваться? Конечно же не во Франкфурт, в «деревню», как он его называл... Ну да ладно, пусть Бог укажет им путь и направляет их шаги...

Феликс сопровождал жену во время прощальных визитов. Он был, как всегда, корректен, говорил правильные вещи, сохранял на лице вежливую улыбку, но она знала, что ему скучно и не терпится уйти. Наконец настал день отъезда. Густав и Катрин должны были остаться в доме и ждать указаний. Феликс был счастлив, как малиновка, когда карета откатила от Дюссельдорфа.

— Господи, как я рад, что всё кончено! — вздохнул он с облегчением. — Если кто-нибудь при мне упомянет о музыке, я застрелю его. Целых два месяца я не хочу ничего делать, кроме как есть и спать...

— И ловить рыбу.

— Нет, даже этого не хочу. Мечтаю просто лежать на траве и дремать, положив голову тебе на колени.

Спустя три недели настал день, когда он сделал именно это. Вокруг них расстилался луг, как зелёный ковёр. Её соломенная шляпка лежала на траве, подобно огромной ромашке. Около них журчала речка, разбиваясь пенными брызгами о блестящие скалы. Стоял полдень, и в безоблачном небе высоко и неподвижно висело солнце.

— Ты знаешь, что больше часа лежишь, положив голову мне на колени? — спросила она.

Он продолжал жевать травинку.

— Мужчина был создан для того, чтобы лежать, — заявил он глубокомысленно через некоторое время. — Взгляд на анатомию человека должен убедить тебя в этом. Если Создатель хотел бы заставить человека стоять, Он бы придал ему форму пирамиды. — Он бросил взгляд на её склонённое лицо. — Из тебя получилась бы очень симпатичная пирамидка.

Она с улыбкой покачала головой, как мать, прощающая глупость своего ребёнка:

— Ты никогда не повзрослеешь.

— Мужчины вырастают, умнеют и хорошеют с годами. Женщины же сначала растут в высоту, затем в ширину и быстро превращаются в объекты, вызывающие отвращение. Таков закон Вселенной. — Он погрузился в молчание, зажав между улыбающимися губами травинку.

Она нагнулась и поцеловала его в кончик носа.

— Можешь говорить глупейшие вещи, но я люблю тебя. — Она была счастлива, потому что напряжение последних недель в Дюссельдорфе оставило его, и к нему вернулась его насмешливая весёлость, являвшаяся отражением его внутренней умиротворённости. Вначале она была озадачена, почти огорчена его юношеским озорством. Женатым мужчинам полагалось быть солидными, молчаливыми, всегда думающими о серьёзных вещах. Теперь она поняла, что это было инстинктивным расслаблением очень эмоциональной, сверхчувствительной натуры. — Разве ты не хочешь посмотреть свою почту? Она пришла вчера.

— Выброси её, — сказал он, махнув рукой. Затем без всякого перехода продолжал: — Швейцарцы — самые умные люди в мире. При различных национальностях, религиях и культурах они умудрились жить в мире друг с другом и со своими соседями. — Он взглянул на неё, словно погруженный в какие-то глубокие размышления. — Теперь я понимаю, что основная причина, по которой я позволил тебе заманить меня в ловушку женитьбы, в том, что твой отец был швейцарцем.

Она игриво взъерошила ему волосы:

— Заманила тебя в ловушку, ты сказал?

— Конечно. Ты была тогда восемнадцатилетняя старая дева и отчаянно хотела заполучить мужа. В тот момент, когда ты увидела меня, ты догадалась, что я кладезь мудрости, образец благородства, обладающий храбростью льва, великодушием слона...

— Ты прочтёшь свою почту или нет? — перебила она.

— Хорошо, — проворчал он, садясь. — Давай взглянем на этот вздор.

Из плетёной корзинки она достала пачку писем и протянула ему. Он просматривал обратные адреса, небрежно бросая конверты ей на колени. Вдруг его рука замерла.

— Что это такое? — пробормотал он.

Его нахмуренное лицо превратилось в маску сосредоточенного внимания, когда он срывал сургучные печати.

— В чём дело, дорогой? — спросила она, когда он кончил читать письмо.

— Оно от совета попечителей Гевандхаузского оркестра в Лейпциге. Они предлагают мне пост дирижёра. Говорят, что сам король назвал моё имя.

— Король... Какой король?

— Фридрих Август, дорогая, — ответил он, сдерживая нетерпение. — Он король Саксонии. Лейпциг находится в Саксонии, — добавил он на всякий случай.

— Я знаю, но почему он...

— Потому что я встречался с ним в Англии, когда играл для королевы, — объяснил он со странным спокойствием. — Он был с принцем Альбертом. — Феликс сделал раздражённый жест. — Но я не приму этот пост.

— Почему? — Её голубые глаза расширились. — У тебя ведь нет других предложений.

Он взглянул на неё. Дискуссии, которой он боялся, больше нельзя было избежать.

— Есть... почти есть.

Запинаясь, он рассказал ей о предложении из Берлинской певческой академии, которое получил в Дюссельдорфе, и постарался объяснить, почему не сообщил ей о нём раньше.

— Это было во время фестиваля, мы оба были в очень напряжённом состоянии. Я чувствовал, что мы не сможем обсуждать это спокойно.

Феликс знал, что Сесиль обиделась на его обман, но она слушала молча, не сводя глаз с его губ. Он с нарастающим волнением расписывал ей преимущества поста в Берлине:

— Только подумай, Силетт. У меня там семья. Мы могли бы жить с ней или иметь собственный дом. Очень красивый дом. Мы могли бы принимать интересных людей. — Ему не следовало этого говорить, и он сразу это почувствовал. Она не хотела «очень красивого дома», не хотела принимать интересных людей. — И плата гораздо выше, — добавил он, надеясь сыграть на её бережливости. — Почти в два раза. — Он видел, что и это не производит на неё впечатления. — Ради всего святого, почему ты против переезда в Берлин? — почти закричал он.

— Я не сказала, что против.

— Но ты против. Я вижу это на твоём лице. Почему? Берлин — прекрасный город, он бы тебе понравился.

— Уверена, что понравился бы, но я бы хотела, чтобы ты принял пост в Лейпциге.

Она говорила спокойно, со сводящим с ума смирением упрямого и непослушного ребёнка.

— Но почему? — повторил он, повышая голос. — У тебя должна быть причина.

— Я не знаю почему, — повторила она с тем же доводящим до белого каления спокойствием. — Просто у меня такое чувство, что тебе надо туда поехать.

— Чувство! — На этот раз он прокричал это слово. Лучше бы она спорила, приводила какие-то аргументы. Но она не спорила, а лишь твердила, что у неё «чувство», что он должен принять пост в Лейпциге. Он схватил её за руки. — Лейпциг! Неужели ты не понимаешь, что это ещё один маленький городок? Ещё один Дюссельдорф? Только побольше и с лучшим оркестром. Он даже не столица Саксонии. Король и королевский двор находятся в Дрездене. Опера в Дрездене. Всё, что есть в Лейпциге, — это университет, концертный зал в здании гильдии мануфактурных рабочих, Гевандхаузе, как они его называют. У нас будет такая же жизнь, как в Дюссельдорфе. Такие же знакомые. Напыщенные профессора, толстые бюргеры и богатые коммерсанты. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы я был дирижёром провинциального оркестра всю свою жизнь? Два-три года в Лейпциге, два-три года в Штутгарте, или Кельне, или Франкфурте, или Мюнхене, когда я могу иметь Берлин? Неужели ты не понимаешь, что, будучи дирижёром Певческой академии, я смогу рассчитывать на пост директора Берлинской филармонии, когда он освободится? Тогда я буду первым музыкантом в Германии. Я... — Он устало замолчал. — Ты не понимаешь, просто не понимаешь.

Она обняла его, и её голос сделался нежным и бархатным.

— Я поеду с тобой в Берлин, мой дорогой, если ты этого хочешь.

— Не хочу, если мне нужно тащить тебя туда силком, — нахмурился он.

— Прости меня. И не думай, что я эгоистка. Клянусь, я не думаю о своих личных предпочтениях, но у меня какое-то предчувствие... Я не могу этого объяснить. Словно Богу угодно, чтобы мы поехали в Лейпциг...

Бесполезно урезонивать женщин. Они не слушают аргументов, не подчиняются логике. Они говорят о чувствах, о предчувствиях, о Боге... Против этого нельзя спорить... Отец сказал, чтобы он следовал её советам. Возможно, это было той самой интуицией, которой, как считается, обладают женщины? И потом, она его жена. Он хотел, чтобы она была счастлива.

— Хорошо, — улыбнулся он, сдаваясь. — Попробуем пожить в Лейпциге год или два.

И как далёкое эхо его слов, вдали, в долине, зазвонил церковный колокол.

Книга вторая

У ЛЮБВИ МНОГО ИМЁН

Глава первая

В тот праздничный день в апреле его величество Фридрих Август, выглядевший очень нарядно в маршальской форме с золотисто-алыми эполетами, стоял на возвышении под балдахином в гевандхаузском зале и говорил гражданам Лейпцига, что они имеют полное право гордиться своей прекрасной консерваторией и её директором и основателем доктором Мендельсоном.

— Где во всей Германии — нет, во всей Европе — вы найдёте такой превосходный институт музыкальных знаний?.. Консерватории всего три года, но её слава уже распространилась далеко за пределами Германии, до самой Америки...

Эти слова были встречены возгласами ликования. Наконец Лейпциг имел что-то, чего не имел Дрезден. Пусть в Дрездене король, двор, посольства, опера, кафе и модные магазины, но есть ли там консерватория? Нет! А в Лейпциге есть, и поскольку в нём уже есть Гевандхаузский оркестр, тоже под руководством доктора Мендельсона, признанный первым симфоническим оркестром в Германии, и велись разговоры об открытии в будущем году оперного сезона, то, с точки зрения культуры, где был Дрезден по сравнению с Лейпцигом? Нигде. Кто станет считать Дрезден художественным и интеллектуальным центром? Никто. Это будет просто мелкий, пустой город развлечений, где люди думают только о забавах и веселье, в то время как Лейпциг будет предаваться строгим, но утончённым наслаждениям Культуры.

Его величество повернулся к Феликсу, сидевшему по его правую руку за одним из двух столов, занимавших королевский постамент.

— Когда десять лет назад я предложил его имя совету попечителей Гевандхаузского оркестра, он был молод, но исключительно многообещающ. Сегодня он один из самых знаменитых музыкантов в Европе. Большие города много раз пытались отнять у нас этого выдающегося человека, но...

Феликс устало провёл рукой по глазам. Десять лет! Неужели целых десять лет? Казалось, совсем недавно он лежал на траве швейцарского луга и Сесиль говорила ему о странном «чувстве», которое подсказывало ей, что они должны ехать в Лейпциг. Как быстро пролетели годы, даже если дни тянулись так медленно...

Да, они поехали в Лейпциг, и интуиция не подвела Сесиль. Всё сложилось хорошо. Два или три года после приезда в Лейпциг он всё ещё тосковал по Берлину и жизни в большом городе. Он мучился, говорил о переезде из этого «Дюссельдорфа-на-Плейсе», какой называл Лейпциг. Затем пошли дети, и он не успел и глазом моргнуть, как переезжать было поздно. Тогда он жалел об этом, но теперь больше не жалел. Он проведёт оставшуюся жизнь в Лейпциге, и это хорошо. В конце концов, разве он не был здесь счастлив? Разве не имел всё, о чём мог мечтать? Конечно... Красивая и верная жена, которая была отличной матерью, прилежной домохозяйкой... Пятеро чудных детей[86] — три мальчика и две девочки, все светловолосые, в мать, младшей, Лили, было меньше года... Прекрасный дом в Лунгерштейнском саду, в самом фешенебельном районе... Больше денег, чем им было надо... Чего ещё мог желать человек?..

Теперь король обращался к аудитории, превознося её любовь к музыке, расточая комплименты городским чиновникам, его светлости мэру, членам совета, попечителям Гевандхаузского оркестра:

— Если сегодня Лейпциг известен как Афины-на-Плейсе, художественная столица Саксонии, город гармонии и прогресса, то это благодаря неустанным усилиям, дальновидности и бескорыстной преданности этих подлинных покровителей искусств...

Феликс подавил улыбку. Как хорошо он знал их, этих «покровителей искусств»! Неразборчивые в средствах коммерсанты, надменные мануфактурщики и пивовары, эксплуатирующие своих рабочих, обманывающие друг друга. Они обедали в его доме, а он — в их домах. Они приходили на его концерты так же, как на воскресные проповеди пастора Хагена. С большим удовольствием они поиграли бы в карты или погоготали над скабрёзными анекдотами за кружкой пива, но они приходили, потому что в Лейпциге было модным считаться меценатом или посещать церковь — это являлось доказательством аристократизма, и долгом высших классов было создавать видимость воплощённых христианских добродетелей и ценителей искусства.

С Христофом Мюллером, мэром города, у Феликса завязалось что-то вроде дружбы. Ему нравился этот рыжеволосый громкоголосый политик, который был менее лицемерен, чем остальные, и иногда способен на бескорыстный добрый поступок. Со всеми остальными он соблюдал ритуальные жесты, предписываемые провинциальным этикетом, и поддерживал добрососедские, если не тёплые, отношения.

Его уважали, даже любили, хотя даже не вполовину так, как Сесиль, которая сделалась настоящей патриоткой Лейпцига и пользовалась всеобщим обожанием. Он иногда забывал смеяться над их шутками, не всегда прятал скуку при их рассказах о последней деловой поездке в Дрезден и о том, какой удивительный случай приключился с ними, когда они были в этом городе распущенности и пороков. Через десять лет пребывания в Лейпциге он всё ещё был «иностранцем из Берлина».

«И, наверное, всегда им буду», — подумал он, заставив себя вернуться к действительности. Король заканчивал своё обращение. Тоном Папы Римского, благословляющего свою паству, он призывал своих любимых чад продолжать их благородную и горячую поддержку Гевандхаузского оркестра и консерватории, которая под вдохновенным руководством доктора Мендельсона распространяла славу их знаменитого города до самых отдалённых уголков света.

Торжественная церемония была окончена.

— Как это прекрасно, Феликс! — вскричала Сесиль, когда они ехали домой. — Я так гордилась тобой, что чуть не заплакала. Ты слышал, что сказал его величество?

— О чём?

— О тебе. — Она бросила на него проницательный взгляд. — Ты что, не слушал?

— Конечно слушал, но я не помню, чтобы он сказал что-нибудь особенное. По-моему, это та же цветистая речь, которую он произносил в прошлом и в позапрошлом году, полная возвышенных банальностей о гармонии и прогрессе и комплиментов всем присутствующим.

Она нахмурилась. Такой разговор смахивал на оскорбление его величества. Следовало испытывать полное почтение к королю и восхищаться всем, что он делал.

— А я думаю, что его величество говорил превосходно, — заявила она с ноткой вызова в голосе. — Он сказал, что консерватория — это памятник тебе, и назвал тебя первым гражданином его королевства. Разве ты не слышал? — спросила она немного раздражённо.

— Прости, я, должно быть, думал о чём-нибудь в этот момент. — Он чувствовал в её глазах упрёк.

— О чём же ты думал?

— О том, как быстро летит время. Я не сознавал, что мы здесь уже десять лет.

На её лице промелькнула тень тревоги, смешанная с неудовольствием.

— Всё ещё думаешь о Берлине? Разве ты здесь не счастлив?

Он взял её за руку:

— Конечно счастлив, дорогая. — Бесполезно было объяснять ей, что можно быть несчастливым без какой-либо ясной причины. Это было одним из тех разногласий, которые возникли между ними, неспособность почувствовать настроение друг друга. — Счастлив настолько, насколько могу быть счастлив. — Затем, чтобы изменить тему разговора, заметил: — Лучше бы король не расточал мне такие высокие комплименты. Я не гражданин Саксонии — не первый и не последний. Я всё ещё преданный подданный его величества Вильгельма Четвёртого[87], короля Пруссии. Такого рода комплименты приносят много неприятностей и вызывают зависть.

— А мне кажется, что это было прекрасно.

— Тебе — да, но другим может так не казаться. В конце концов, консерватория — просто музыкальное учебное заведение. Правда, я его директор и учу композиции, но я руковожу ею не один. Если консерватория памятник мне, это также памятник тем, кто помогает мне поддерживать её. Кто-нибудь может сказать, что это я написал и речь короля, и комплименты самому себе.

— Не говори глупостей. Никто ничего такого не скажет.

Он нежно погладил её руку:

— Ты даже представить себе не можешь, чему могут поверить люди.

Карета остановилась перед их домом, и Густав придержал дверь. Будучи слугой Феликса, он стал и семейным конюхом: Сесиль считала, что держать отдельно конюха слишком расточительно.

— Чем абсурднее слух, — сказал Феликс, вылезая из экипажа, — тем легче верят ему.

— Кстати, — заметила Сесиль, когда они входили в дом, — мы должны как-нибудь пригласить к обеду Амелию Дозенбах и её мужа. Я знаю, ты думаешь, что она сплетница, а он. зануда, но он канцлер университета, и мы обязаны их позвать.

Феликс подавил вздох, но чувствовал себя немного виноватым за свою рассеянность во время королевской речи и сказал, как можно бодрее:

— Обязательно. Это прекрасная мысль.

Они не разговаривали, пока пересекали холл и поднимались в спальню. Затем он вдруг спросил:

— Если завтра будет хорошая погода, ты думаешь, не могли бы мы поехать на ферму Шмидта? — Он видел, что она сердится, и пытался завоевать её симпатию. — Он так давно меня приглашает. Он и его жена будут очень рады, если мы приедем, даже на короткое время.

— Посмотрим, — бросила она уклончиво.

Герман Шмидт, коренастый старик с ореолом пышных седых волос вокруг лысой макушки, был флейтистом и чем-то вроде завхоза Гевандхаузского оркестра. Его жена, кажется, была кухаркой. Очень странные люди. Но Феликс мог называть канцлера университета занудой и быть дружен с людьми вроде Шмидтов. Временами она не понимала его, совсем не понимала...

— Ко мне завтра собиралась прийти Матильда Швальбах, но, если хочешь, можешь поехать один.

Первое, что заметил Феликс, проснувшись на следующее утро, было то, что Сесиль не лежала рядом с ним. Она могла выскользнуть из постели, не разбудив его, и бесшумно одеться. Очевидно, она пошла в церковь, взяв с собой Карла и Марию. Вот почему в доме было так тихо... Второе, что он заметил, было то, что шёл дождь. Ну что ж, это решало вопрос со Шмидтами. Иначе ему пришлось бы ехать на ферму одному, придумав какое-нибудь неубедительное объяснение — он не умел придумывать убедительные — насчёт того, почему фрау Мендельсон не могла прибыть и посылает свои сожаления.

Странно, но ему хотелось съездить за город и провести несколько часов со Шмидтами. Они были приветливыми и симпатичными людьми. Настоящие люди... Теперь, когда пикник на ферме сорвался, перед ним маячил целый день — скучный и пустой — и обед с Дозенбахами в качестве кульминации. Ну что ж, этого нельзя было изменить, а то, чего нельзя изменить, нужно терпеть. Он улыбнулся. Скоро он будет цитировать пословицы и афоризмы, как Сесиль...

Внезапно без всякой видимой причины перед ним всплыло лицо Марии. Он узнал наклон её головы, изгиб горла, медленно раскрывающиеся губы перед поцелуем. Он слышал её голос, который мог быть бархатным от нежности или резким от гнева, её специфическую речь, певучий венецианский акцент с глотанием согласных. «Теперь у тебя красивая жена, и, может быть, ты забывать меня, нет? А я всё ещё любить тебя...» Это были последние слова, которые она сказала ему. С тех пор он время от времени видел её имя в музыкальном журнале «Zeitschrift» вместе с отчётом о триумфальных выступлениях в Вене, Париже или Санкт-Петербурге. Раз или два до него долетело эхо о каком-то ее-бурном романе. Дважды объявляли о её помолвке. Милая Мария, где-то она сейчас? Кто теперь её любовник? Помнит ли она о тех сумасшедших днях в Карисбрукском замке? Он прикрыл веки, чтобы отогнать её образ. Но он не исчезал, и с тайной судорогой страсти он словно почувствовал ласку её блуждающих рук и горячую влажность её поцелуев.

Он потянул за шнурок дверного колокольчика и сообщил хмурой Катрин — Густав повёз хозяйку и детей в церковь, — что хочет завтрак в постель — византийское сибаритство, которое и хозяйка и Катрин не одобряли. Он это знал, но нотки приказа, прозвучавшие в его голосе, удержали служанку от комментариев. Инстинкт, смешанный с опытом, научил её осторожности. Большую часть времени хозяин был великодушным и спокойным, но иногда мог напугать её одним испепеляющим взглядом.

После завтрака он развернул газету и прочитал восторженный отчёт об участии его величества в церемонии по случаю открытия консерватории. Статья была полна комплиментов в его собственный адрес, и это несколько приободрило его. Он встал, не спеша оделся и спустился в свой кабинет.

Это была такая же большая комната, как и в Дюссельдорфе, но более строгая по убранству и погруженная в постоянный полумрак. Из-за расположения в западной стороне дома солнце посещало её лишь на закате, освещая меланхолическим заревом, и то только короткий период года. Самым лучшим атрибутом кабинета было окно, выходящее в парк и на заднюю часть собора Святого Томаса. Его шпиль висел, как неподвижная стрела, за тяжёлыми бархатными шторами. Это могла бы быть мрачная, унылая комната, и только благодаря решимости Сесиль и её склонности к украшательству она стала довольно уютной. Но даже Сесиль не сумела сделать её радостной.

Сегодня, в серости дождливого утра, кабинет выглядел особенно угрюмым, и Феликс минуту постоял у камина, грея руки в языках пламени, прежде чем сесть за письменный стол. Перед ним лежала незаконченная страница оркестровой музыки, и его глаза медленно блуждали по аккуратно выведенным нотным знакам. Пока он читал, тоска окутывала его как холодный плащ. Что с ним случилось? Что сделалось с просветлённой полётностью «Сна в летнюю ночь»? С задумчивой созерцательностью «Гебридов», с лиризмом Итальянской симфонии? Почему он не мог написать ещё один Октет, ещё одну сонату в ми мажоре?

Феликс опустил локти на стол, сжал руками голову. Когда он последний раз чувствовал убыстрение пульса, ощущал восторг вдохновения? Два года назад, когда писал скрипичный концерт... А что было до этого, он не помнил. Четыре, пять лет назад, может быть больше... Много раз он испытывал удивительное возбуждение, растущий восторг, который, достигая апогея, находил выход в неудержимом потоке музыки; но теперь воспламенение его ума оканчивалось болью, превращалось в ослепляющие, изнуряющие мигрени, от которых мозг пульсировал и распухал в черепной коробке, а глаза вылезали из орбит. Какой-то гнойник, злокачественная опухоль внедрилась в плоть мозга, поселилась в источнике музыкальных идей. Она стала его частью, подобно его руке. Он давно чувствовал её, но старался не обращать внимания. С помощью ловкого самообмана он объяснял свои периодические головные боли усталостью или переутомлением. С мрачной решимостью он ставил перед собой всё более и более сложные задачи, словно это могло восстановить его силы. Он задумывал монументальные оратории, огромные хоралы, колоссальные валы звуков, которые так и не были выпущены в полёт. С каждым произведением он ощущал растущий ужас бесплодности, и успех — по иронии судьбы, успех сопутствовал ему как никогда — просто смягчал удар поражения.

Однако он с улыбкой скромно раскланивался на аплодисменты и подавлял приступы тошноты. Но сейчас не мог. Возможно, дело было в дожде, возможно, в угрюмости этой комнаты, возможно, в нём самом... Он вдруг больше не смог притворяться. Он знал, что какая-то тайная смертельная болезнь проникла вето мозг и он болен, ужасно болен и никогда не поправится.

Животный страх свёл мышцы, перехватил дыхание. Его руки сжались в кулаки, и он почувствовал, как на спине выступил холодный пот. Он, Феликс Мендельсон, был очень болен и умирал, но никто, кроме него самого, не знал этого. Это была его тайна, которая будет всегда с ним, подобно тайне убийцы, следующей за ним повсюду. Тайна заключалась в том, что внутри него уже жила смерть и медленно разрушала его. Мысль о смерти была слишком нова, слишком ужасна, чтобы её принять. О да, он и раньше думал о смерти, как и все люди. Она представлялась ему чем-то неясным, отдалённым. Конечно, неизбежной, неотвратимой, но тем не менее невероятной. Отдалённость этого события, смягчённая медленным угасанием, постепенным увяданием слабеющего тела, и в конце концов тихий уход из жизни, облегчённый спокойствием духа и обещанием вечного блаженства... Но не в тридцать семь лет! Не в расцвете жизни, не на пике успеха и не в окутывающей теплоте семейного счастья!

Его ум лихорадочно работал, пытаясь заглянуть в будущее. Сколько ему ещё осталось? Сколько времени понадобится смерти, чтобы закончить свою работу? Два года... три? Возможно, много лет. В конце концов, на его стороне молодость, а молодость — значит силы. Он ведь в здравом уме. Худой и нервный, да, но не сумасшедший. Его отец умер в шестьдесят лет, дед в пятьдесят семь — оба во сне, как и следовало умирать... Его мать была ещё крепкой и бодрой в семьдесят один год... Почему он должен умереть в тридцать семь? Кроме того, существуют врачи. В самом Лейпциге есть замечательные врачи. Медицина делает поразительные успехи. И потом, возможно... возможно, это просто его воображение, и он вовсе не болен. Головные боли? У всех бывают головные боли.

Теперь он дрожал от волнения, бормоча свои аргументы, неистово стараясь выкорчевать мысль о смерти, которая только что проникла в его мозг. С ним всё в порядке. Он прекрасно себя чувствует, никогда не чувствовал лучше...

Он вздрогнул от стука в дверь. Появилась Катрин, заполнив собой дверной проем.

— Его светлость господин мэр здесь, мастер Феликс. — Она взяла манеру называть его мастером Феликсом, как делал Густав, чтобы подчеркнуть своё положение в доме, явно более высокое, чем у горничной и няни Эльи, которая была в семье лишь несколько лет и называла его герр доктор. — Он хочет знать, дома ли вы.

— Конечно я дома! — воскликнул он, вскакивая на ноги. — Впусти его светлость.

Он едва успел протереть носовым платком лоб и подойти к двери, как вошёл Христоф Мюллер, широко улыбаясь и протягивая пухлую руку.

— Ну как поживает первый гражданин Саксонии? — пробасил бургомистр, садясь в своё обычное кресло за столом.

Феликс нервно рассмеялся.

— А как его светлость обер-бургомистр Лейпцига?

Мюллер улыбался всё время, пока усаживался в слишком туго набитое кресло напротив стола Феликса.

— Надеюсь, что не оторвал вас от творческих трудов, — проговорил он с притворной озабоченностью.

— Видит Бог, нет. Мои творческие труды могут быть иногда очень скучными.

— Я просто не мог переварить ещё одну службу преподобного Хагена. Особенно после вчерашней ораторской оргии. Поэтому я попросил мою любимую жену принести мои сожаления нашему дорогому пастору и сказать ему, что я болен и лежу в постели. — Он ухмыльнулся, довольный собственным обманом. — И решил навестить вас.

— Вы не могли бы выбрать лучшего времени, — заверил его Феликс с не свойственной ему экспансивностью. — Что будете пить? Шерри, или портвейн, или, может быть, немного шнапса? — Он прочёл ответ в глазах мэра. — Думаю, я тоже выпью с вами немного.

Спустя мгновенье они обсуждали вчерашнее торжество в консерватории.

— По-моему, всё прошло вполне хорошо, — заметил мэр, прикладываясь к шнапсу. — Речи были слишком длинными, но они всегда такие. Я сам люблю произносить речи, но терпеть не могу слушать их.

— Я предпочёл бы обойтись без этих цветистых разглагольствований, которые мало что значат и всех утомляют, — заметил Феликс. — Кстати, напрасно его величество назвал меня первым гражданином. Если король Пруссии услышит это, мне несдобровать.

— Я бы на вашем месте не волновался. Не думаю, что кто-нибудь увидел в этом нечто большее, чем дань вашим заслугам. Разве что Крюгер. — Он понизил голос, глядя на рюмку, которую держал в руке. — Он такой подлый и завистливый негодяй. И опасный... — Наступила пауза. Его глаза не отрывались от напитка. — Знаете, Феликс, иногда мне кажется, что он ненормальный.

— Ненормальный! — Феликс знал о глубокой антипатии Мюллера к его первому заместителю, но никогда не слышал, чтобы тот усомнился в его нормальности. — Мне он тоже не очень нравится, но не думаю, что он ненормальный.

Выражение лица мэра не изменилось.

— Вы не знаете его так, как я.

— Это правда, — согласился Феликс, поднося рюмку к губам. — Я вижу его только на собраниях совета попечителей.

— В том-то и дело. Я общаюсь с Крюгером почти каждый день и говорю вам, с ним что-то не в порядке. Не то чтобы он был сумасшедший с пеной у рта, но я видел иногда странный блеск в его глазах. Поверьте мне, этот человек способен на какое-нибудь безумство. Это бы не имело значения, но, как вы знаете, он очень богат, он владеет на паях газетой и одержим жаждой управлять этим городом. Он фанатик. Разве вы не знаете, что он единственный из совета, кто голосовал против вашего назначения дирижёром, даже после того как его величество предложил вашу кандидатуру?

Феликс был шокирован:

— Нет, не знал. Конечно, я слышал, что он антисемит.

— Он анти всех. Однажды он пытался заставить совет закрыть больницу, находящуюся под управлением католических монахинь. В другой раз он хотел, чтобы мы приняли указ, запрещающий всем церквам, кроме Святого Томаса, звонить в колокола по воскресеньям. — Мюллер с рассеянным видом крутил рюмку между пальцами. — Берегитесь его, Феликс.

— Каждая вера имеет своих фанатиков. Я знал нескольких еврейских фанатиков и считаю, что они не лучше любых других. Моя бабушка отказывалась видеть собственного сына в течение десяти лет, потому что он изменил вере.

— Да, но она вредила только себе. Крюгер же постарается навредить вам или мне, если у него будет такая возможность, и он использует любые средства, как честные, так и подлые. Это я больше всего в нём ненавижу. Он постарается выведать что-нибудь из вашей личной жизни и употребить против вас. Я знаю, он использовал бы тот факт, что я содержу Ольгу, если бы осмелился. Но мы живём в этом городе уже три века — один из моих прапрапрадедов был бургомистром во времена Лютера, — и Крюгер следит за собой. — В маленьких и хитрых глазках Мюллера промелькнула лукавая усмешка. — И он знает, что я тоже слежу за ним.

Беседа замерла, но наступившее молчание не было напряжённым или тягостным. Некоторое время оба были погружены в свои мысли. Мэр наклонился взять графин со стола, наполнил свою рюмку и снова ушёл в размышления.

— Это неприятное ощущение — чувство, что кто-то старается причинить тебе зло, — заметил Феликс.

Христоф Мюллер пожал плечами:

— Вы привыкнете к этому. Это цена, которую надо платить за нахождение наверху.

— Но ведь Крюгер не захочет дирижировать Гевандхаузским оркестром.

— Нет, но вы выше его. — Он остановил протестующий жест Феликса. — Это не комплимент, я просто объясняю вам, как мыслит Крюгер. Вы выше его во всех отношениях — знаменитый музыкант, а теперь первый гражданин королевства Саксонии — и не христианин, как он говорит. Это возмущает его. Говорю вам, этот человек ненормален.

Его широкая грудь поднялась и опустилась в долгом шумном вздохе.

— В этом беда провинциальных городов — здесь нечем заняться. Мозги застаиваются и начинают разлагаться. Возьмите, например, дело с Ольгой. В Берлине на это никто не обратил бы внимания, но здесь люди говорят о нём, потому что им больше нечего делать. Ну да, у меня есть любовница, и я хожу к ней раз или два в неделю. Я держу её здесь, так как это удобнее, чем ездить в Дрезден и иметь там связь с какой-нибудь шлюхой, как делают все члены городского совета и попечители. Это не значит, что я не люблю жену. Эльза — чудесная женщина, прекрасная мать, и я ей предан. Но её не назовёшь красавицей, правда? А во фланелевой ночной сорочке и ночном чепце, должен вам сказать, она ещё менее соблазнительна.

Последние слова потонули в хихикающем кашле. Феликс, представивший себе супругу мэра с двойным подбородком, во фланелевой ночной сорочке и чепце, вынужден был ущипнуть себя, чтобы не рассмеяться.

— И поэтому у меня есть красивая девушка. Она тихая, благоразумная, добрая и не доставляет мне никакого беспокойства. — И в порыве откровенности он спросил: — Знаете, как мы познакомились?

— Я слышал, где-то за городом. Я не обратил внимания.

— Я был в Висбадене на водах, а она пела в одной из третьесортных театральных компаний, которые гастролируют по курортам и всегда находятся на грани банкротства. Этот коллектив как раз должен был вот-вот распасться, и она с радостью ухватилась за возможность иметь свой дом и трёхразовое питание. Так это началось. Она приехала сюда с подругой из этой же компании. Не знаю, что стало с той, но Ольга живёт с тех пор тут. Она никому не причиняет вреда, и я собираюсь держать её здесь, что бы ни говорили за моей спиной.

Его слова как бы закрыли эту тему, и оба некоторое время молчали. Феликс поднял свою рюмку. Христоф Мюллер зажёг тонкую и дурно пахнущую коричневую сигару.

— Как дела в консерватории? — спросил он, следя полузакрытыми глазами за клубящимся дымком. — Вы нашли замену Шуману[88]?

— Ещё нет. Мошелес и я поделили его класс, так что студенты не пострадают, но я буду рад, когда школа в будущем месяце закроется на лето.

— Странно, что он сбежал в Россию в середине семестра.

— У его жены были контракты на концерты там, и он считал, что должен её сопровождать. По-моему, он прав, как вы думаете?

— Может быть и так, — неопределённо ответил мэр. — Бедняга столько перенёс, пока не женился на ней, что, наверное, не может выпускать её из виду.

— Они созданы друг для друга. Оба прекрасные музыканты. Роберт, на мой взгляд, один из величайших живущих сейчас композиторов, хотя его работы не снискали того признания, которое заслуживают. Что касается Клары, я часто играл с ней на фортепьяно и считаю её такой же великой пианисткой, как Ференца Листа.

— Старый Вик, её отец, должно быть, тоже так думал, — заметил Мюллер, поднося рюмку ко рту, — так как ни за что не хотел отпускать её от себя и позволить ей выйти замуж за этого молчаливого и мечтательного Шумана. К тому же бедного.

— Роберт не бедный.

Христоф Мюллер сделал снисходительный жест:

— Ну, наверное, не совсем нищий, но вряд ли его можно назвать богатым. Ах, что за запутанная ситуация была! Весь Лейпциг говорил об этом несколько месяцев. В точности как либретто для оперетты. Своенравный старый учитель музыки с хорошенькой дочерью-вундеркиндом, которая уже в детстве зарабатывала больше денег своими концертами, чем он своими уроками. Появляется светловолосый, красивый и меланхоличный Шуман, ученик её отца. Молодые люди влюбляются друг в друга. Её отец приходит в ярость, выгоняет юношу, хватает Клару за шиворот и оттаскивает от него. Занавес. Разлучённые влюблённые продолжают тосковать друг подругу и умудряются тайком переписываться. Увы, отец перехватывает одно из любовных писем. Гром и молния!.. Опять угрозы, опять проклятия. Он снова хватает свою дочь и увозит её подальше. Но любовь в конце концов должна победить, и с мужеством отчаяния влюблённые решают обратиться в суд. Они пишут петицию — от Клары потребовалось немало смелости, чтобы подписать петицию против воли отца, — с просьбой к судьям заставить Вика дать согласие на их брак. Судья знакомится с петицией, она трогает его до слёз, и он читает нотацию старому упрямцу и приказывает ему или позволить дочери выйти замуж за молодого человека, которого она любит, или сесть в тюрьму. Ругаясь на чём свет стоит и скрежеща зубами, старик даёт согласие. Влюблённые бросаются в объятия друг друга, и занавес опускается.

— Чужие любовные дела всегда кажутся забавными, не так ли? — заметил Феликс. — Чем они драматичнее, тем смешнее.

Мюллер согласно кивнул:

— Любовь и поиски любви в принципе комичные темы, если даже поэты и пишут иначе.

— Иногда мне кажется, что сама жизнь — всего лишь огромный и глупый фарс. — Слова вырвались непроизвольно и удивили его самого. Он поймал вопросительный взгляд Мюллера и поспешно переключился на тон лёгкой беседы: — Прежде чем мы перешли к афоризмам о любви и жизни, вы спросили меня, нашёл ли я кого-нибудь, чтобы заменить Шумана в классе композиции в консерватории. Есть человек, с которым я собираюсь контактировать, но я не знаю о нём ничего, кроме того, что он талантливый. Его фамилия Вагнер[89].

— Вы имеете в виду Рихарда Вагнера, сына полицейского чиновника?! — воскликнул мэр.

— Я не знал, что его отец — полицейский чиновник.

— Держитесь от него подальше! — перебил Мюллер. — Я сказал вам, что знаю всех в этом городе, и я знаю Рихарда Вагнера. Он родился в районе Брухль и некоторое время учился за счёт благотворительного фонда в школе Святого Томаса. Его отец умер сразу после его рождения, а мать вторично вышла замуж за актёра по фамилии Гейер. В этой семье было девять или десять детей, и Рихард был младшим. Они все так или иначе были связаны с театром. Его сестра Розали и брат Карл пели здесь. Сам Рихард участвовал в нескольких театральных постановках, но, кажется, не имел большого успеха. По-моему, он даже женат на актрисе. Берегитесь, Феликс. Он из тех людей, которые сами всегда имеют неприятности и приносят их окружающим. Во всяком случае, я точно знаю, что у него ужасный характер.

— У Бетховена тоже был ужасный характер, — улыбнулся Феликс. — Я очень мало знаю о герре Вагнере. Несколько лет назад, когда я только стал дирижёром Гевандхаузского оркестра, он принёс мне свою симфонию. Я посмотрел её и решил, что она недостаточно зрелая. Я отказал ему. Он тогда был очень молодым человеком, не старше двадцати двух лет. Но три года назад мы оба сочинили музыку к годовщине открытия статуи Фридриха Августа и...

— Я помню, — прервал его мэр, которому не терпелось продемонстрировать свою осведомлённость в вопросах музыки. — И знаете, что он написал о ней? Что его простое и прочувствованное сочинение полностью затмевает сложные, искусственные выкрутасы Мендельсона.

— Мне это известно, — сказал Феликс. — И, как ни странно, он не ошибся. Почему-то открытие статуи, даже королевской, не вдохновило меня. — Он медленно пригубил из своей рюмки. — Возможно, вы правы относительно герра Вагнера: он, должно быть, трудный человек, но...

— И ещё одно, — снова перебил Мюллер. — Он занимается политикой и не сегодня-завтра попадёт в тюрьму.

— Мне нет дела до его политических убеждений. Так же как до его религии, вкусов в одежде или еде. Он может быть мусульманином и есть змей, как делают французы. Нам нужен преподаватель композиции, а он знает её. Я видел некоторые его последние работы, партитуры опер, например «Риенци», и, хотя мне не особенно нравится такая музыка, я признаю его талант. Кроме того, сейчас он живёт в Дрездене и, может быть, захотел бы вернуться в свой родной город, особенно... — он сделал паузу, — особенно если у него есть перспектива сменить меня на посту дирижёра Гевандхаузского оркестра.

Мюллер с беспокойством взглянул на Феликса:

— Вы собираетесь уйти в отставку?

С минуту Феликс не отрываясь смотрел на стоящую перед ним рюмку.

— Да, — выдавил он наконец. — Через год или два. Консерватория тогда не будет больше во мне нуждаться. Следует уходить и уступать место более молодым. — С вымученной улыбкой он предупредил вопрос, который Мюллер собирался задать: — Я знаю, что мне только тридцать семь лет, но я чувствую себя усталым. У меня часто бывают головные боли, и мне бы хотелось уйти с работы и уехать. Быть может, в Италию, в какой-нибудь солнечный город.

Круглое лицо Мюллера утратило своё жизнерадостное выражение. Некоторое время он молчал.

— Знаете, Феликс, — сказал он наконец, — я часто удивлялся, почему вы так долго пробыли в этом городе.

— Откровенно говоря, я и сам не знаю. Я нередко задавал себе этот вопрос. Сесиль очень хотела, чтобы я сюда приехал. У неё было такое чувство, что мне надо сюда поехать, некая таинственная интуиция, знаете ли, которая бывает иногда у женщин.

— Знаю — у Эльзы они тоже бывают время от времени и всегда оказываются неверными. — Он залпом выпил свой напиток и поставил рюмку на маленький столик. — А каковы ваши ближайшие планы? Поедете в этом году в Англию?

— В будущем месяце. Я всегда с нетерпением ждал таких поездок, но в этом году не чувствую себя в силах. Я бы не поехал, если бы уже не были подписаны соглашения, хотя я обожаю Англию и мой лучший друг живёт в Лондоне.

— Я его знаю?

— Не думаю. Нет, — поправился он, — я думаю, вы встречались с ним за обедом, который мы давали в его честь три года назад, когда он приезжал навестить нас. Типичный bon vivan[90]. Довольно полный, остроумный, очень умный и деятельный под маской кажущейся беспечности. Он первый советник Ганноверской дипломатической миссии. Мы дружим со студенческих лет.

Мюллер достал часы и, нахмурясь, подержал их в руке, словно какое-то неприятное насекомое.

— Я должен идти, — сказал он, — не то встречу всех, идущих из церкви, и преподобный Хаген будет немедленно проинформирован о том, что, вместо того чтобы лежать больным в постели, я нанёс вам визит. В этом беда маленьких городов: нельзя рыгнуть без того, чтобы это не стало всем известно. — Он с ворчанием поднялся и направился к двери. — Жаль, что мы не можем быть настоящими друзьями, — заметил он, покачивая головой. — Я вами восхищаюсь, но в моём положении нельзя позволить себе дружбу. У меня был приятель, из членов совета. Мы знали друг друга всю жизнь, ходили в одну школу. Были как братья. Но однажды поссорились из-за какого-то глупого политического вопроса и с тех пор больше не беседовали. — Он вздохнул и пожал плечами. — Что ж, c’est la vie[91], как говорят французы.

Он уже вышел из кабинета и надевал шляпу, когда обернулся:

— На вашем месте я бы сходил к доктору Хурбаху. Вы плохо выглядите. — И, не дожидаясь ответа, помахал пухлой рукой и ушёл.

С порога Феликс наблюдал за тем, как его коренастая фигура в цилиндре исчезла в экипаже. Он бросил последний взгляд на круглое красное лицо Мюллера в уже движущейся карете. Ему было жаль, что тот уехал, и он почувствовал тоску. Они не были друзьями, но каким-то непонятным образом ощущали одиночество друг друга. Его мысли, которые он на это время отбросил от себя, теперь нахлынули на него опять, впиваясь в каждую клеточку, грозя завладеть всем его мозгом. Мюллер сказал, что он плохо выглядит. Проявляются ли внешне тоска и отчаяние, можно ли прочесть страх смерти в глазах человека?

Проходя через холл обратно в свой кабинет, он остановился перед овальным зеркалом в раме красного дерева. Убедившись в том, что рядом никого нет, Феликс быстро осмотрел своё лицо. Да, он был бледен, но он всегда был таким. Правда, теперь его кожа приобрела нездоровый пепельно-серый оттенок. Его щёки впали, и обозначились скулы. Странно, он раньше не замечал, как поседели его волосы за несколько последних лет. Но это ещё ничего не значит, некоторые люди седеют очень рано. Это даже привлекательно...

Сесиль вернулась из церкви незадолго до обеда, и, когда она вошла в комнату, он понял, что ей уже рассказали о его завтраке в постели и о визите Мюллера.

— О чём вы говорили? — спросила она за обедом с инстинктивной женской подозрительностью к мужским разговорам, в которых женщины не принимали участия.

Он хотел было ответить, что они обменивались грязными анекдотами, чтобы шокировать её и понаблюдать за её негодованием.

— Ни о чём особенном. Я думаю, что ему было скучно и он заглянул просто поболтать.

— И выпить шнапса. Я заметила бутылку и две рюмки.

Он взглянул на неё, начиная злиться:

— А что, есть возражения?

— Нет. Никаких. — Она поджала губы, в точности как её мать, когда сердилась. — Просто я думаю, что люди не должны пить по утрам. Это портит аппетит. Видишь, ты почти ничего не ел.

Он почувствовал себя как ребёнок, которому сделали выговор. Если бы только она была неправа или стала кричать, как многие жёны! Но она не кричала и всегда была права. Его раздражала её манера говорить, взгляд её глаз. Взгляд школьной дамы, как он называл его. И каждый раз это немного расширяло пропасть между ними.

После обеда они отправились в кабинет, как всегда делали по воскресеньям. Некоторое время он притворялся, что работает. Дождь за окном прекратился, но небо было затянуто тучами. Он поднялся из-за стола, выбрал книгу из застеклённого шкафа и сел читать у окна. Она продолжала вязать. Время от времени он бросал на неё взгляд поверх страниц. И снова её красота изумляла его. Она всегда поражала его, он не мог к ней привыкнуть. В двадцать восемь лет — в октябре Сесиль будет двадцать девять — она была ещё красивее, чем в начале их семейной жизни. Её лицо обладало совершенством классической статуи. И та же отрешённость, то же нечеловеческое спокойствие. Однажды на приёме король сказал ей, что она самая красивая женщина в его королевстве. Она взглянула на него с удивлением и сразу же забыла про комплимент. Он часто ловил огонь желания в глазах мужчин, когда они смотрели на неё. Она даже не замечала их. Она была лишена кокетства, так же как умственного или душевного волнения. Добродетель была столь же естественна для неё, как и золотой отлив волос. Тогда почему он не был счастлив? Почему они всё больше отдалялись друг от друга, как случилось, что, живя бок о бок, вместе обедая каждый день, деля одну и ту же постель, они сделались чужими?

Это началось вскоре после переезда в Лейпциг. Она поехала во Франкфурт из-за болезни матери и отсутствовала два месяца. Вернулась она другой. О, вначале он почти не заметил перемены. Она просто больше не была в него влюблена. Весёлое подшучивание, нежность дюссельдорфских дней исчезли. Она больше не сворачивалась у него на груди, не сидела у него на коленях после ужина. Она была тогда беременна, и её беременность вызвала длительную паузу в их супружеских отношениях. После рождения ребёнка к ней уже не вернулся любовный пыл первых двух лет. Она оставалась холодной и добропорядочной, даже в своей хорошенькой расшитой сорочке. Новая целомудренность овладела ею. Непростительные и теперь казавшиеся ей грешными порывы животной страсти угасли, уступив место радостям материнства, тихому удовольствию семейной жизни. Христианский кодекс поведения жены, вдолбленный в неё матерью, задушил её пробуждавшуюся чувственность. Её способность к страсти увяла, замороженная сдержанностью, подобающей леди. Если она всё же иногда уступала его ласкам, то делала это с видом покорного исполнения своего долга, что гасило его желание. Он не устраивал сцен, не упрекал её и контролировал свою боль и гнев. Если бы он сорвал её хорошенькую ночную сорочку и взял её силой, наверное, всё можно было бы спасти. Но он этого не делал. Уязвлённый в своей гордости, неудовлетворённый в своём желании, он решил, что она устала от него, и ушёл в себя. С тех пор он старался примириться с отказом от счастья и удовлетвориться её поцелуями в щёку и ласками детей.

— Думаю, что Матильда всё-таки не придёт, — нарушила молчание Сесиль. Она положила вязанье на колени. — Мы твёрдо с ней не договаривались. Тебе не следует читать, дорогой. Темнеет.

Она дёрнула за шнурок колокольчика, и появился Густав с белой головой и в белых перчатках. Он зажёг свечи, помешал золу в камине и вышел. Кабинет теперь выглядел более приветливым, более интимным.

— Ты выглядишь усталым, — сказала Сесиль, когда они остались одни. — Всё ли в порядке в консерватории и с оркестром?

— Да. Почему ты спрашиваешь?

Она медленно провела глазами по его лицу, нахмурясь от волнения.

— Не знаю. Ты всё время молчишь сегодня.

— Разве?

— Тебя что-нибудь беспокоит? Ты ничего не ел за обедом. — В её голосе звучала искренняя тревога. — Ты хорошо себя чувствуешь, дорогой?

Это был не вопрос, а просьба успокоить её. Его сердце встрепенулось. Она всё-таки любит его. За одну сумасшедшую минуту он подавил импульс броситься к ней, зарыться лицом в её колени, рассказать о своих головных болях, своих страхах, о грызущем его сознании, что он болен, очень болен и скоро умрёт.

— Конечно, я чувствую себя хорошо. Немного устал, вот и всё. — Он посмотрел в окно, где в мерцании свечей струйки дождя казались золотыми ручейками. — И эта проклятая погода не способствует улучшению настроения. — Неожиданно его поразила одна мысль. — Дорогая, ты когда-нибудь задумывалась над тем, почему ты так хотела, чтобы мы приехали в Лейпциг?

Она посмотрела на него с удивлением:

— Мне тогда казалось, что это правильное решение. И так получилось, разве нет?

— Конечно, — поспешил он с ответом. Нет, он не будет просить её переезжать в Берлин... — Но ты говорила, что у тебя «чувство», — я помню, как ты употребила это слово, — словно Бог хотел, чтобы мы сюда переехали.

— Это правда. В то время я чувствовала себя так, будто чья-то рука схватила меня за рукав и чей-то голос говорил внутри меня.

Он помолчал.

— Я открою тебе большой секрет, — сказал он почти забытым шутливым тоном. — Вначале я думал, что Бог хочет нашего приезда сюда, чтобы я мог найти остальную часть партитуры Баха. Ну ты знаешь, ту рукопись в красной кожаной папке... В конце концов, Иоганн Себастьян Бах прожил в этом городе значительную часть жизни, и я думал, что могу наткнуться на остальную часть рукописи. В течение нескольких месяцев, когда у меня выдавалось свободное время, я обходил букинистические лавки и библиотеки. Я пошёл даже в церковь Святого Томаса — Бах был там хормейстером — и попросил разрешения порыться в её архивах. Человек, с которым я говорил, счёл меня сумасшедшим. Он никогда не слышал об Иоганне Себастьяне Бахе и сказал мне, что у них вообще нет никаких музыкальных архивов.

— В самом деле? — Она вежливо слушала его, но он знал, что ей это неинтересно. — Как плохо.

На несколько минут им овладело волнение, но теперь в его голосе зазвучала лёгкая ирония.

— Я уже видел себя обнаружившим рукопись и исполняющим Баха с Гевандхаузским оркестром, как это несколько лет назад произошло с первым исполнением шубертовской «Неоконченной симфонии». Помнишь?

Она кивнула, но он видел, что она не помнит. Для неё «Неоконченная симфония» Шуберта была всего лишь ещё одной кипой нотной бумаги, лежащей на письменном столе в течение нескольких недель и применённой на каком-то обычном концерте Гевандхаузского оркестра.

Он резко поднялся:

— Не обращай внимания. Я пойду пожелаю детям спокойной ночи.

Поздно вечером, прежде чем затушить свечу, Сесиль сказала:

— Мне не хочется, чтобы ты ехал в Англию.

— Мне тоже, но я пробуду недолго, и перемена обстановки пойдёт мне на пользу. Ты знаешь, как я люблю Англию.

Её щека прижималась к подушке, но глаза медленно обводили его лицо.

— Ты действительно здоров?

— Я же сказал тебе, что хорошо себя чувствую. Просто немного устал.

— Ты слишком много работаешь, вот в чём дело. Тебе нужен отпуск. — Она наклонилась и поцеловала его в щёку. — Спокойной ночи, дорогой, — проговорила она, отворачиваясь, чтобы задуть свечу.

Она ничего не поняла. Ей казалось, что отпуск решит все проблемы.

— Спокойной ночи, дорогая.

Теперь всё погрузилось в темноту. Она повернулась на бок и, возможно, уже спала. Как прекрасно быть спокойной, не иметь ни боли, ни мучительной тайны...

Наконец он тоже уснул, и ему снилось, будто его мозг грызёт крыса. Он задрожал и пробудился. Сесиль пошевелилась и что-то пробормотала, но не проснулась.

Он лежал неподвижно, покрытый холодным потом, с широко открытыми глазами, прислушиваясь к стуку собственного сердца, словно к колоколу в ночи.

Как обычно, его друг Карл ждал его на Чаринг-кросс. Он выглядел очень франтовато в бледно-голубом сюртуке, с приветливой ухмылкой на полном розовом лице. Он не изменился, подумал Феликс с уколом зависти. Годы, казалось, стекали по его гладкой, словно младенческой, коже, как с гуся вода.

— Как поживаешь, старый развратник?! — воскликнул Феликс, когда карета отъехала от станции и погрузилась в суматоху лондонских улиц. — При той жизни, которую ты ведёшь, ты должен был бы выглядеть как сморщенный стручок, если бы была какая-то справедливость, а вместо этого ты похож на утреннюю розу. Ты — живая ода пользе порока.

— Это правда, — признал дипломат с притворной скромностью. — Я хорошо себя чувствую. Добродетель не всем полезна, и мне тем более. Я попробовал однажды. Перестал пить, рано ложился спать, избегал женщин. Даже заплатил по долгам. Через два месяца я сделался жёлтой тенью самого себя. Однако, — продолжал он, откидываясь на кожаную спинку сиденья, — я полностью обязан своим теперешним отличным состоянием собственным усилиям по самосохранению. В ноябре прошлого года я немного простудился и по ошибке вызвал врача. С тех пор его заботы были постоянной угрозой моему здоровью. Я чувствую себя хорошо только тогда, когда поступаю вопреки его советам. В конце концов, слишком много требовать от врача, чтобы он хотел вас вылечить, если его благосостояние зависит от вашей болезни, не правда ли?

Феликс улыбнулся ему с печальной нежностью. Приятно было снова находиться в Лондоне, в городе в весеннем наряде жемчужно-серого неба и нежно-зелёной зелени. Приятно было снова поехать на Бьюри-стрит с жизнерадостным и преданным другом. Счастливчик Карл. Он всегда знал, как играть в коварную и опасную игру с Жизнью. Он всегда сохранял свой энтузиазм, даже теряя иллюзии, удобно устраиваясь в жизни, словно в уютном кресле, выдавливая несколько радостей и каплю-другую мудрости и счастья из каждого прожитого дня.

— Я не спрашиваю тебя, чем ты занимаешься, — заметил Карл, приподнимая свой серый цилиндр перед пожилой леди в блестящей амазонке. — Твоя жизнь в Лейпциге кажется такой благородной, такой добродетельной и скучной, что я не мог о ней слышать.

Они проезжали через пасторальную элегантность парка Сент-Джеймс. Мимо них проносились всадники и амазонки, оставляя в ушах грохот лошадиных копыт. Деревья просыпались от зимней спячки. Время от времени молодые мужчины и женщины, сидящие на высоких сёдлах велосипедов, вызывали в памяти Феликса воспоминания о Марии и своей безрассудной юности.

Феликс не стал протестовать, и Карл продолжал:

— Что касается меня, эта зима была незабываемой. Я имел необычный опыт быть любимым назло, так сказать. Одна дама выбрала меня в качестве любовника с единственной целью заставить своего мужа ревновать. Женщины иногда придумывают такие хитроумные манёвры. В течение трёх месяцев я пользовался этим прелестным созданием, всё время ожидая, что её муж узнает о том, что стал рогоносцем, и убьёт меня как бешеную собаку.

— Ну, как видно, он этого не совершил, — усмехнулся Феликс.

— Мы делали всё: целовались на публике, назначали свидания громким шёпотом, старались, чтобы нас засекли в компрометирующих tete-a-tete за портьерами. Всё напрасно. Бедняга настолько верил в добродетельность своей жены, что не допускал в этом ни малейшего сомнения. В конце концов нам пришлось сдаться. По моему предложению она вернулась к любящему человеку.

Экипаж въезжал на Бьюри-стрит. Высунувшись из окна, Феликс узнал очаровательный кирпичный дом, где провёл так много счастливых часов.

— Даже цветы в горшках распустились, — тихо произнёс он. — Ничто не изменилось.

— Но хозяин изменился, — возразил Карл, приготовившись вылезти из кареты. — У меня было с ним столько неприятностей из-за арендной платы, что в конце концов я решил, что проще купить этот дом. — С ворчанием он протиснул своё тучное тело в дверь и остановился перед ступенями.

Последующие три недели принесли Феликсу такой вихрь предложений, как концертных, так и светских, что он мало видел своего друга и не имел времени для собственных мрачных мыслей. Он исполнил ораторию «Илия» в зале Эксетерского собора и снова познал триумфальный успех. Ещё одна овация ожидала его в Манчестере, а несколько дней спустя — в Бирмингеме. По возвращении в Лондон он сделался самым желанным светским львом сезона. Вскоре количество приглашений стало, настолько огромным, что он поручил Карлу отбирать обеды и приёмы, которые мог бы почтить своим присутствием.

— Доверься мне, — заявил его друг с решительным видом. — Я буду непреклонен. Ничего ниже посольств и герцогинь. Ничего не поделаешь. Я должен сделать из тебя сноба.

По случайному совпадению в это время в Лондоне оказалась Женни Линд, и Феликс возобновил тёплую дружбу с великой шведской певицей. В качестве доказательства своего восхищения он даже аккомпанировал ей на её концерте, где она пела одну из мазурок Шопена с непостижимой каденцией, написанной специально для неё. Вместе они раскланивались перед восторженной аудиторией.

— Я никогда не забуду того, что ты для меня сделал, — сказала она ему, когда они выходили на аплодисменты. — Возможно, когда-нибудь я смогу сделать что-нибудь и для тебя.

Он снова получил личную аудиенцию во дворце и вновь развлекал королеву и принца своей игрой. Вернувшись из дворца, он заметил Карлу, что маркизы Дорсит среди фрейлин не было.

— Что с ней случилось? — спросил он.

Карл уставился на него с открытым ртом.

— Разве ты не знаешь?

— Нет. Не забудь, что я живу в Лейпциге, а не в Лондоне.

— Так вот, она совершила непростительный поступок, поставив себя вне рамок приличия, и потрясла Лондон так, как он никогда не был потрясён, с тех пор как Гай Фокс пытался взорвать парламент. Она вышла замуж.

— Многие выходят замуж. В этом нет ничего ужасного.

— Но за кого? Вот в чём вопрос, как сказал Шекспир. К твоему сведению, красивая, аристократическая, неприступная маркиза вышла замуж за своего конюха. Да, за ливрейного лакея, сопровождавшего её в утренних прогулках верхом. Однажды, через пять лет после того, как он поступил к ней на службу, она впервые внимательно пригляделась к нему, и её голубая кровь взыграла у неё в жилах. Должен признаться, что молодчик и в самом деле был очень красив, настоящий аполлон, но его поведение было возмутительно. Несколько месяцев маркиза пыталась уложить его в постель, но мерзавец отвергал все попытки, заявив, что не уступит ласкам её светлости, пока она не выйдет за него замуж. В конце концов она больше не могла сопротивляться и согласилась. Это доказывает, что женщину можно заставить сделать что угодно, если достаточно долго не давать ей того, чего она хочет.

— А где они теперь?

— На её итальянской вилле, где-то около Рапалло. Несмотря на то что одно упоминание её имени равносильно скандалу, я слышал, что они безумно счастливы, хотя и женаты.

— Кстати, — улыбнулся Феликс, — поскольку мы говорим об этом, как насчёт твоей женитьбы?

— Женитьбы? — вскричал дипломат с видом оскорблённой невинности. — Как я могу влюбиться в женщину, которая настолько глупа, что захотела бы выйти за меня замуж? Год или два. назад одна из тех надоедливых свах, которые постоянно вмешиваются в чужую личную жизнь, настояла на том, что мне надо жениться. Она устроила мне свидание. Подобно Джорджу Четвёртому я чуть не упал в обморок от смеси бренди и ужаса, когда увидел даму, за которую меня сватали. — На его весёлом лице появилось воспоминание об ужасе, когда он доставал из жилетного кармашка табакерку. — Я знаю, что человек — единственное животное, которое охотно делает то, что ему не нравится, но должен же я где-то положить этому предел.

Он облокотился на угол шкафа из орехового дерева, наполненного редким фарфором. Пальцем приоткрыл крышку табакерки и взглянул прямо на Феликса, который стоял в нескольких метрах от него, прислонясь к подоконнику.

Улыбка медленно сошла с его лица.

— Что с тобой, Феликс? — спросил он тихо, не сводя глаз с лица друга. — Между тобой и Сесиль всё в порядке?

Феликс отвёл взгляд, словно его уличили во лжи. Несколько мгновений он не отрываясь смотрел на цепочку от часов, которую крутил вокруг пальца.

— Ничто не совершенно, — выдавил он наконец. И добавил: — Она чудесная девочка. — С минуту он молчал, чувствуя на себе взгляд Карла. Тот наблюдал за ним и ждал. — Ты знаешь, я не лёгкий человек, — продолжал он, играя тонкой золотой цепочкой. — Нам пришлось притираться друг к другу Так всегда в браке. Учишься не ждать невозможного и стараться быть довольным тем, что имеешь, — ин резко поднял голову и взглянул на друга. — Сесиль — чудесная девочка, — повторил он с горячностью. — Ни у одного мужчины не было лучшей жены.

— Хорошо, пусть будет так. Но вопрос остаётся. Что с тобой, Феликс? Не говори мне, что всё в порядке, потому что я не поверю тебе.

Феликс снова опустил глаза. Слова складывались в его рту давили на губы. Он хотел рассказать другу, что во время концерта Женни Линд[92] мучительная боль и пульсация в голове заставили его закричать и убежать со сцены. Он хотел рассказать ему о своём тайном визите к знаменитому врачу на Харли-стрит и о беспомощном, холодном, почти сердитом выражении глаз этого человека. «Я мог бы наговорить вам много глупостей, герр Мендельсон, и прописать какие-нибудь пилюли, но не стану. Боюсь, что вы правы и причиной ваших головных болей является какое-то органическое поражение. Но я не знаю какое, и никто вам этого не скажет. Когда-нибудь мы поймём, что происходит в нашем черепе, на сегодняшний день мы не знаем... С вас три гинеи, сэр». Какой смысл рассказывать подобные вещи? Зачем просить помощи, когда она не может быть оказана?

— Думаю, что я немного устал, — ответил он. — Но у меня нет ничего такого, чего не излечил бы хороший отпуск.

Карл захлопнул крышку и сунул табакерку в карман. Он подошёл к Феликсу и обнял его за плечи. Он ничего не сказал, но Феликс почувствовал, что его друг каким-то образом догадался, потому что в его выпуклых глазах стояли слёзы.

В тот день, когда Феликс покидал Лондон, шёл дождь. В Дувре дул штормовой ветер, который согнал пассажиров вниз, в их каюты. «Attwood» сделался стонущим кораблём, раскачивающимся, как пьяный моряк, на белых пенистых гребнях волн. После морской качки Феликс был рад снова почувствовать под ногами твёрдую почву и несколько минут ходил словно по седьмому небу. Поездка в экипаже через ухоженные нормандские фермы привела его в хорошее настроение. Он прибыл в Париж на следующий вечер, и, хотя опоздал на несколько часов, Шопен ждал его на станции.

— Bohze Моу! — воскликнул он, когда наконец разглядел своего друга, спускающегося с подножки дилижанса. — Я думал, что ты никогда не приедешь.

Они поехали в Place d'Orleans, где теперь жил Шопен. Его слуга приготовил лёгкий ужин, и они поели в маленькой столовой с жёлтыми обоями. Ни один из них не имел большого аппетита. Они болтали о разных пустяках, чтобы скрыть тревожные мысли. Феликс был потрясён видом друга и встревожен частыми приступами его кашля. Голос Шопена, который никогда не был громким, сделался просто шёпотом, едва долетавшим до него через довольно большой стол. У Феликса кольнуло сердце. «Он тоже смертельно болен», — с горечью подумал он.

На десерт слуга принёс большую миску с дымящимся шоколадом, который поставил возле хозяина.

— Как видишь, топ ami, я всё ещё люблю шоколад, — улыбнулся Шопен, перехватив взгляд Феликса. — Я пью его несладким и специально приготовленным для меня в Бордо — ещё один из моих экстравагантных капризов.

Они не спеша обсуждали новые сочинения своих коллег-музыкантов, сравнивали издателей, обменивались безобидными сплетнями об общих друзьях.

— Новая опера Мейербера...[93] — начал Шопен, но, закашлявшись, быстро достал из кармана носовой платок и прижал его ко рту. — Извини, mon cher Феликс, — продолжал он со слабой улыбкой, — мои лёгкие составляют мне плохую компанию. Как я говорил, новая опера Мейербера — последний крик моды. Некоторые люди рождаются в рубашке успеха. — Он поднял свою чашку, сделал маленький глоток и тихо рассмеялся. — Я не принадлежу к их числу.

Феликс с удивлением посмотрел на него:

— Мне казалось, что у тебя дела идут хорошо.

— Это иллюзия. Если бы я на неделю перестал давать уроки, то не смог бы заплатить арендную плату... — Он пожал плечами и продолжал: — Кстати, ты слышал о последней связи нашего друга Листа с принцессой Каролиной Уитгенштейн? — Ещё один короткий смешок. — У этого человека страсть к принцессам.

— И каждая соответствует его вкусу, — заметил Феликс с улыбкой. — Принцессы не хуже любых других женщин, а их бельё иногда лучше.

Фредерик с минуту смотрел в свою чашку.

— Ференц — странный человек, — произнёс он задумчиво. — Сноб и святой, шут и мистик, короче говоря, гений. Ты знаешь, что он написал дуэт для двух фортепьяно на одну из твоих тем?

— Нет. — Феликс был явно удивлён. — Он никогда не посылал его мне.

— Он не был опубликован, но у меня есть рукопись. Если хочешь, можем завтра сыграть.

Вскоре после ужина они ушли в свои комнаты. Долгое время Феликс слышал мучительный кашель друга, проникающий сквозь тонкую перегородку. Бедный Фридерик, одинокий и больной, вдали от своей семьи, от своей любимой Польши... Бедный Фридерик... бедный Феликс... бедные все... Жизнь есть грустная фуга на тему крушения иллюзий. Стоило ли Всевышнему создавать мир? Феликса окутала тихая печаль, он закрыл глаза и наконец погрузился в сон.

Проснулся он усталым и угнетённым.

— Я планировал пробыть в Париже несколько дней, — сообщил он за завтраком, — но думаю, что завтра уеду. Хочу встретить мою жену во Франкфурте и поехать с ней в Швейцарию в отпуск.

— Понимаю, — тихо сказал Шопен. — Тебе нужен отпуск, ты выглядишь утомлённым.

— Во всяком случае, мне не хочется ни идти в оперу, ни посещать моих издателей, ни встречаться с друзьями. Не хочу даже видеть мою дорогую мадам де Ротшильд. Кстати, как она?

— Как всегда, прекрасно. Она была очень добра и прислала мне немало учеников. Много раз приглашала меня к обеду в Париже и в её Chateau de Ferriere. — Он прищурил в улыбке глаза. — Я посвятил ей одну из своих баллад[94]. Это мой лучший способ выполнения общественных обязательств.

Голос Шопена сорвался, и Феликс почувствовал, что тот хочет ещё что-то сказать.

— Если я могу что-нибудь сделать для тебя в Германии, мой дорогой Фридерик, — начал он, чтобы помочь другу преодолеть смущение, — пожалуйста, не стесняйся.

— Ну... ну если бы ты мог организовать для меня концерте Гевандхаузским оркестром, я был бы тебе очень благодарен. Я знаю, что я камерный пианист, но буду очень стараться. — Он говорил нервно, почти лихорадочно. — Это вопрос не только денег, это дало бы мне повод уехать из Парижа, увидеть новые лица и постараться забыть...

— Мадам Санд[95]?

— Да. Мы расходимся... Наши отношения заканчиваются, и мы оба это знаем.

— Как долго ты и мадам Санд... — осторожно начал Феликс.

Фридерик не дал ему закончить, и Феликс заметил, что он дрожит.

— Семь лет... Почти как брак, не правда ли? Нас познакомил Лист. Я видел Жорж и раньше, но, как ни странно, она меня совсем не привлекала. Её манерность, внешность, её эксцентричность — всё в ней отталкивало меня. Затем однажды...

И внезапно он заговорил так, словно слова сами слетали с его губ. Он рассказал Феликсу о Жорж Санд, о сложной, блестящей и властной женщине, которая полностью завладела его жизнью и сердцем с помощью смеси чувственности и материнской заботливости. В точных и ясных словах он проанализировал величие, слабости и противоречия этой писательницы, которая могла быть куртизанкой и аристократкой, мыслителем и медсестрой, художником и домохозяйкой. Он описал свои летние месяцы в Ноане, её загородном доме; их тихие вечера в саду — он, размышляющий или дремлющий в шезлонге, она, склонившаяся над каким-нибудь женским рукоделием; их вечера в освещённом свечами салоне с высокими французскими дверями, открывающимися на террасу с балюстрадой, — он, тихо импровизирующий на фортепьяно, она, сидящая за бюро — и пишущая, пишущая без устали.

Он рассказал о своём знаменитом путешествии на Майорку, начавшемся как пикник и закончившемся подобно похоронному маршу, описал свою келью в заброшенном Валдемозском монастыре, полную мрачных привидений в коричневых одеждах, — часовня всё ещё пахла мускусом и ладаном; громыхание зимних дождей по протекающей черепичной крыше; ставни, хлопающие на завывающем ветру, двери, скрипящие в ночи. А затем грустное возвращение в Париж: она — к своему перу, он — к своей жизни светского притворства. О да, он был месье Шопен, модный учитель музыки, чьи уроки стоили золотой луидор, виртуоз гостиных, сидевший за клавиатурой и выполнявший мурлыкающие приказания хозяйки; обласканный, избалованный вниманием, однако не вполне принятый в обществе капризных и невротических графинь, от которых зависело его существование. Бесконечные поездки во взятых напрокат кабриолетах в особняки его учениц; нудные уроки бездарным, но богатым светским дамам, которые относились к нему с патрицианской надменностью, скрывая её под болтовнёй и щебетанием. И иногда, для того чтобы поддержать свои скудеющие финансы и заплатить доктору или портному, выступление в салоне какой-нибудь доброй графини или польской принцессы.

Но Жорж была там, любящая и утешающая. Его друг, его любовница, его товарищ в дни депрессии, побуждающая его сочинять, закончить свои мазурки, выправить гранки издателя. Она тоже много трудилась, чтобы заработать на хлеб и на своих двух детей, создавая роман за романом, набрасывая очерки, статьи, пьесы — всё, что угодно, чтобы только свести концы с концами. Она была более сильная из них двоих и заряжала его своей силой. По её примеру он, мечтатель, импровизатор, приковывал себя к столу и находил время сочинять после утомительного дня уроков. Он даже старался спорить с издателями, борясь за приличную оплату труда бессонных ночей. Но, конечно, он никогда не побеждал, потому что они могли ждать, а он — нет. И поэтому он отдал Ноктюрн до минор за триста франков, Полонез фа-диез минор — за четыреста. Квартира, доктор, кабриолет были оплачены. Он был спасён ещё на месяц.

И так прошло семь лет — в отсутствии постоянных доходов, но согретых женской любовью. Затем однажды между ними возникло первое непонимание, которое вскоре было улажено и забыто. Но через некоторое время проявилось ещё одно, потом ещё и ещё. Споры переросли в ссоры. В запальчивости они выплёскивали друг на друга резкие упрёки и старые обиды и всё глубже погружались в них, словно в болотную топь. Ссоры больше не улаживались, но их стало меньше, потому что они слишком устали выяснять отношения и только обменивались язвительными репликами. Их сердца уже не могли прощать слова, выкрикиваемые в порыве гнева. Вмешалась гордость, источая свой яд. Теперь они жили врозь и каждый бередил свои раны.

Феликс дал другу выговориться, напрягая слух, чтобы разобрать быстрый шёпот на французском языке, зная, что Фридерик находит в исповеди некоторое облегчение. Скрытные люди иногда расположены к откровенности, подобно тому как спокойные склонны к внезапным вспышкам ярости.

— Будь терпелив, Фридерик. Это пройдёт, — сказал он, когда Шопен наконец замолчал. — Ты ещё молод и...

Он недоговорил. К чему пустые слова? Молод? Фридерик не моложе его самого, поскольку возраст измеряется не прожитыми годами, а временем, которое ещё предстоит прожить... Дни Фридерика сочтены, как и его собственные. Говорить было нечего. Нечего.

С нежностью, как это сделал Карл, он обнял Шопена за плечи и молча вышел.

На следующее утро он покинул Париж, обещая сделать всё возможное, чтобы организовать концерт в Лейпциге.

— Я поговорю с советом попечителей, — сказал он, когда карета тронулась. — Уверен, что они согласятся.

К концу недели он достиг Франкфурта, где его ждали Сесиль и дети. Вместе они отправились в их швейцарскую деревню. Там они провели два месяца в спокойной праздности. В середине сентября они вернулись в Лейпциг, и он опять стал дирижировать еженедельными концертами Гевандхаузского оркестра, а кроме того, преподавать композицию в консерватории.

— Скажи мне, Ганс, сколько существует музыкальных ключей?

Ганс Блат вскочил на ноги:

— Два, герр директор. До мажор и ля минор. Любой другой является транспонированием одного из них.

— Хорошо. Теперь будь внимательным, потому что это немного сложнее. Как отличить мажор от минора?

Его глаза пробежали по рядам молодых увлечённых лиц. Приятно было видеть этих мальчиков такими внимательными, желающими учиться. Возможно, из кого-нибудь что-то получится... Конечно, на них производил сильное впечатление тот факт, что их профессором был герр директор: они не знали, что причиной такой чести было то, что преемник Шумана до сих пор не был найден...

Сквозь завесу своих мыслей он различал высокий мальчишеский голос, барабанивший ответ:

— Мажорный ключ известен своей мажорной терцией, герр директор, минорный ключ — своей минорной терцией.

— Очень хорошо, Ганс. Садись, мой мальчик.

Его глаза снова окинули класс. Напишет ли кто-нибудь из этих подростков что-нибудь стоящее, завоюет ли славу и деньги или все они канут в безвестность, будут перебиваться случайными заработками, играя в тавернах и пивных, давая за гроши уроки игры на фортепьяно или скрипке, проклиная годы, проведённые в Лейпцигской консерватории, его консерватории? Имел ли он право втягивать эти невинные создания в профессию, не сулящую ничего, кроме страданий и нищеты?

— Вильгельм!

Вскочил ясноглазый мальчик с взъерошенными волосами и почти пропищал от волнения:

— Да, герр директор?

— Можешь ли ты сказать, что такое мажорная терция?

— Да, герр директор, — едва слышно прошептал будущий композитор. — Когда между тоникой и верхней нотой имеется четыре полутона, терция мажорная, а ключ называется мажорным ключом.

— Прекрасно, Вильгельм. Конечно, ты понимаешь, что эти четыре полутона означают пять клавиш на фортепьяно. Например, четыре полутона, скажем, мажорной терции в до будут до, до-диез, ре, ре-диез и ми. Ты это понимаешь, не так ли? — Мальчик прилежно кивнул, слишком прилежно, чтобы быть искренним. С бьющимся сердцем он ждал следующего вопроса. — А теперь скажи мне, что такое минорная терция?

И снова мальчишеский голосок пропищал в тишине классной комнаты:

— Когда от тоники до верхней ноты три полутона.

Феликс, улыбаясь, провёл рукой по глазам. Когда-то и он был таким же, отвечая на вопросы Цельтера с тем же детским трепетом. Теперь, спустя тридцать лет, он слушал те же зазубренные ответы. Это было приятно, достаточно трогательно — и довольно странно. Даже глупо, если задуматься. Здесь сидел он, Феликс Мендельсон, в расцвете своей карьеры, награждённый Почётным крестом за особые заслуги, высшим орденом Германии, и что же он делал? Учил нотной грамоте провинциальных подростков. А почему? Потому что десять лет назад на швейцарском лугу его жена имела «чувство», что они должны переехать в Лейпциг! Было ли это славное достижение следствием мистического предчувствия Сесиль, её божественным откровением или просто наградой за то, что он был терпеливым и покорным мужем, потакающим пристрастию своей жены к маленьким городам и провинциальной жизни?

— Правильно, Вильгельм. Три полутона. — Он слышал свои собственные слова, произносимые как будто кем-то стоящим рядом. — Мажорная терция — это четыре полутона, а минорная терция — лишь три полутона. Теперь давай посмотрим, сможешь ли ты ответить на действительно сложный вопрос. — Он видел, как мальчик застыл от напряжения. — Хватит ли только двух ключей, если на сигнатуре будет один, два, три, четыре или миллион диезов и бемолей? Подумай.

— Да, герр директор, хватит, потому что...

Он смотрел в пространство невидящим взором, с застывшей улыбкой одобрения на губах, пока внутри его нарастал гнев. Он потерял десять лет, чтобы Сесиль могла вести ту жизнь, которую хотела, — посещать кружок кройки и шитья, торговаться из-за пфеннигов с владельцами магазинов и ходить по пропахнувшим плесенью, затхлым лавкам со старомодно одетыми дамами. Разве у него не было никаких прав? В конце концов, он был ещё молод — ведь тридцать семь лет нельзя назвать старостью, не так ли? Он был богат, знаменит и здоров. Да, совершенно здоров. Его головные боли прошли... ну почти прошли. За два месяца в Швейцарии у него не было ни одного приступа. Они просто были вызваны переутомлением, и больше ничем. Переутомлением и нудной, изнурительной работой в этом провинциальном городе. Но он всё изменит, он поговорит с Сесиль. И на этот раз...

— Очень хорошо, Вильгельм, — сказал он, когда в коридоре прозвенел звонок. — К следующему уроку выучите...

Спустя минуту он был в своём красивом директорском кабинете с массивным столом, инкрустированным бронзой, и с портретом Фридриха Августа над камином и вышагивал по толстому зелёному ковру, заложив руки за спину. Теперь его гнев сменился чувством возмущения несправедливостью. Почему он должен приносить себя в жертву? Зачем ему оставаться в этом городе? Из-за детей? Они могут воспитываться и в Берлине, не так ли? Его мать будет рада время от времени видеть своих внуков... Так что же остаётся — любовь Сесиль к маленьким городам? Наверняка какой-нибудь кружок рукоделия и благосклонное дамское общество, которое она сможет патронировать, могут найтись для неё и там, так же, как и добродетельные фрау, с которыми можно пить чай и отправляться в экспедиции по магазинам. Да, он поговорит с ней и прямо скажет о своих желаниях и изложит закон...

— Войдите, — бросил он нетерпеливо в ответ на стук в дверь.

Герман Шмидт ворвался в комнату так, словно за ним гнался козел. Он был коренастым маленьким человечком с пухлыми, как у ребёнка, щеками, пышными белыми бакенбардами и узкими бровями, которые изгибались над его голубыми глазами, подобно не на место посаженным усикам. Он был раздражительным, робким и почему-то постоянно куда-то торопился. Но он был также, по мнению Феликса, превосходным флейтистом и вообще отличным музыкантом. Его преданность Феликсу была неистовой и абсолютной, смешанной с лёгким чувством собственника. У него сформировалось убеждение, что молодой герр директор часто действовал по его советам и что поэтому, будучи человеком, по возрасту годящимся тому в отцы, он был обязан поделиться опытом. Без всякого официального титула или вознаграждения, кроме обычной заработной платы музыканта, он прикипел к Феликсу, выполняя бесчисленные маленькие поручения, завоёвывая его любовь и доверие и ничего не прося взамен, кроме разрешения служить ему и любить его.

Прежде чем Шмидт смог что-то сказать, Феликс обернулся к нему.

— Знаешь ли ты какую-нибудь причину, по которой я должен оставаться в этом глупом городе? — гаркнул он с места в карьер. Брови Германа высоко поднялись. — Не скажешь ли ты мне, какого чёрта я здесь делаю, изматывая себя до смерти работой, ведя класс, репетируя и дирижируя концертами, когда я мог бы делать то, что мне нравится?

— Потому что от вас ждут, что вы будете это делать, герр директор, — промямлил Шмидт, застигнутый врасплох этой неожиданной эскападой.

— В том-то и дело! — прорычал Феликс, глядя на старика так, словно тот был его заклятым врагом. — Ты со мной десять лет, но разве ты меня когда-нибудь спросил об этом? Нет! Разве ты когда-нибудь сказал: «Герр директор, почему вы живете в этом затхлом городе?» Нет! Наоборот, ты отчасти ответствен за то, что я здесь, потому что ты приезжал в Дюссельдорф, чтобы шпионить за мной, когда я проводил Рейнский фестиваль, и сообщил попечителям, что я подходящий человек для Лейпцига.

— Но, герр директор...

— Никаких объяснений и извинений. В будущем году в это время у Гевандхаузского оркестра будет новый дирижёр, у консерватории — новый директор, а я буду вести жизнь свободного джентельмена. — Он заметил пачку писем в руке Шмидта. — Оставь это на столе — я посмотрю завтра.

— Что-нибудь ещё?

— Ничего, — ответил Феликс, садясь за стол. — Проверь, чтобы ноты для всех инструментов к следующему концерту были завтра на репетиции под рукой. — Он собирался было движением руки отпустить старика, но вместо этого повернулся к нему. — Пожалуйста, не говори никому, даже своей жене, о чём я только что сказал.

— Вы можете положиться на меня, герр директор.

— Знаю, — улыбнулся Феликс. Мгновенье он смотрел на своего неофициального секретаря с нежностью. — Ты хороший человек, Герман. Не знаю, что бы я делал без тебя.

Ради таких комплиментов Шмидт жил. Его глаза выразили обожание и собачью преданность.

— Вы знаете, что я всё для вас сделаю, герр директор.

Феликс кивнул, затем вдруг произнёс с притворной резкостью:

— Ну, теперь убирайся отсюда поскорее, не то твоя жена сдерёт с тебя шкуру. Я бы тоже ушёл, если бы фрау Мендельсон не сказала мне, что заедет за мной. Но ты знаешь женщин — всегда опаздывают.

На этом мужском заявлении разговор был окончен, и Герман Шмидт удалился шаркающей походкой.

Сумерки расплывались по кабинету. Уже пурпурная форма Фридриха Августа превратилась в расплывчатое алое пятно над камином. Зелёный ковёр стал чёрным. За окнами уже повисло тёмное покрывало. Ещё один день прошёл, подумал он. Ещё один трудный, обыденный, скучный день. В Лондоне Карл, должно быть, одевается к ужину в каком-нибудь фешенебельном доме. В Париже, Вене, Берлине улицы заполнены экипажами и залиты огнями кафе. А он был здесь, один в тишине погружающейся во тьму конторы, ожидая свою жену, которая отвезёт его на домашний ужин и долгий тихий вечер в кабинете.

Он услышал, как открылась дверь, и обернулся. Сесиль входила в комнату, очень красивая в своей шляпке и короткой накидке, отделанной мехом, поскольку осенние вечера уже сделались прохладными. Она наклонилась и поцеловала его в бровь.

— Прости, дорогой, — проговорила она, слегка запыхавшись. — Я ходила по магазинам с Эльзой, а она никак не могла сделать выбор.

— И как поживает её светлость? — спросил он, поднимаясь.

Она не почувствовала иронии.

— Некоторые женщины тратят на свои наряды столько денег, что это просто грех! — воскликнула она.

— Особенно когда результаты такие огорчительные, — заметил он, пропуская её к выходу.

На этот раз она уловила в его реплике колкость, и в её тоне прозвучал упрёк.

— Мне кажется, что очень невоспитанно говорить так об Эльзе. — Она была горячо предана своим подругам, и это казалось Феликсу одновременно трогательным и слегка странным. — Она замечательная женщина.

— Ну конечно. Плохо, что её прекрасные качества не могут улучшить её внешность. — Он видел, что она злится, и, чтобы умиротворить, взял её под руку. — Ты, маленькая гусыня, разве ты не видишь, что я шучу?

— Мне не нравятся такие шутки, — процедила она сквозь поджатые губы.

— Я обожаю Эльзу. Я считаю её очаровательной женщиной и безумно рад, что вы с ней такие большие подруги. — На мгновенье он подумал, не затронуть ли тему переезда из Лейпцига, но решил, что момент неподходящий. Он поговорит с ней после ужина в своём кабинете. Спокойно, но твёрдо... — А теперь расскажи мне, что ты делала.

Она оживлённо поведала ему о своей поездке в различные магазины дамской одежды с женой мэра. Она была наблюдательна и пересыпала свой рассказ меткими и порой юмористическими комментариями. Его всегда удивляло, что она может быть интересной собеседницей. Иногда от волнения она переходила на французский язык или на франкфуртский диалект её детства. В этот вечер она была в хорошем настроении, всё ещё возбуждённая от дневной экспедиции, и весело щебетала, пока они шли подлинным коридорам гевандхаузского здания, описывая суматоху, вызванную их приездом, Эльзу, стоящую в корсете и панталонах перед большими зеркалами примерочных салонов, неискренние, восторженные крики продавщиц каждый раз, когда её светлость примеряла новое платье.

— Но она не могла ни на чём остановиться, — сказала Сесиль, когда они дошли до выхода, — и поэтому в конце концов мы поехали в Дорбек на Марктплац.

Они задержались на лестничной клетке над пролётом широких мраморных ступеней. Внизу Густав, чей профиль вырисовывался на жёлтом пятне света, отбрасываемого фонарём кареты, стоял на обочине, готовый распахнуть дверцу.

— Ты бы видел эти новые парижские моды! — болтала Сесиль, пока они спускались по ступеням. — Юбки в два раза шире прошлогодних. — Продолжая разговаривать, она наклонила голову и, шурша тафтой, проскользнула в экипаж. — Боже мой! — воскликнула она, садясь в угол и расправляя юбку на коленях.

— Добрый вечер, Густав. — Стоя одной ногой в дверях, Феликс повернулся к своему старому слуге. — Ты, должно быть, устала всё время ездить по городу. Поедем домой, — сказал он Сесиль.

— Нет, нет! — вскричала она, наклоняясь вперёд. — Густав, остановись сначала у Кохлера.

— Хорошо, мадам, — ответил тот, закрывая дверцу за Феликсом.

— Это по дороге домой, — объяснила она, когда Феликс занял место рядом с ней. — Ты не возражаешь, дорогой? Это займёт не больше минуты.

— Конечно нет, — улыбнулся он. — Но что такое canezou?

Во время короткой поездки в лавку к мяснику он узнал, что canezou — это блузка. Конечно, бывают разные canezous, так же как разные berthes[96] и jabots[97].

— Я заявляю, — заметила она возмущённо, — что эти парижские кутюрье нарочно меняют моды, чтобы нам каждый год приходилось покупать новый гардероб.

— На это и живут кутюрье, Силетт, — пробормотал он, стараясь успокоить её взбунтовавшуюся бережливость. — Почему ты не купила пару платьев, когда ходила по магазинам?

— Я думаю, что мне не следовало этого делать. — Он улыбнулся про себя, довольный тем, что в полумраке кареты она не могла видеть его усмешку. — Но у меня есть несколько идей, — продолжала она с лукавой хитрецой, — и завтра я пойду к фрау Хоффман, моей портнихе, и...

Она всё ещё болтала об этих «нелепых парижских модах», когда экипаж остановился перед лавкой Мартина Кохлера.

— Я только на минутку, — бросила она через плечо, когда он помог ей выйти.

— Я пойду с тобой. (Он распахнул дверцу и пошёл следом за ней). Ты можешь начать торговаться с беднягой, а я буду целый час тут торчать.

В отблеске закопчённых сальных свечей магазин был похож на кошмарную средневековую бойню. Куски мяса были навалены повсюду в непристойном беспорядке и изобилии. Над прилавком с крюков свисали раскрытые туши говядины и бараньи ноги. Окорока и связки сосисок раскачивались на огромной балке, чёрной от сажи и старости. На окровавленном подносе покоилась свиная голова с остекленевшими глазами и полуоткрытым, словно в предсмертной улыбке, ртом. Удушающий запах мёртвой плоти застал Феликса врасплох и едва не заставил выскочить на улицу. Однако Сесиль словно не обращала на это внимания, так же, как и три другие домохозяйки, передвигавшиеся по комнате подобно мрачным привередливым грифам, ощупывая, нюхая, спокойно засовывая пальцы в плоть сырого мяса, прежде чем сделать выбор.

Сам Мартин Кехлер, покрытый потом, улыбавшийся, с голыми волосатыми руками, высовывающимися из-под запятнанного кровью передника, был занят беседой с упрямой женщиной с острыми чертами лица, которая спорила с ним через щель рта, почти не двигая губами. Наконец она согласно кивнула, и мясник отхватил кусок мяса от туши, взвесил его под пристальным взглядом покупательницы и бросил на стол для рубки.

— Что она там делает наверху? — прорычал он с праведным гневом, отчего его лицо приобрело ещё более красный оттенок.

Повернувшись, он открыл дверь, находившуюся позади него, вытянул толстую шею и выпустил обойму ругательств в сторону своей невидимой супруги.

— Поторопись с этой бумагой, слышишь? — закричал он. Его слова прогудели сквозь жилые комнаты наверху. — Здесь люди ждут.

Женский голос просочился с чердака вместе с заглушающим его звуком шагов. Повернувшись к своей привередливой покупательнице, мясник снова приклеил к губам профессиональную улыбку и объяснил, что у них закончилась обёрточная бумага, но его глупая жена принесёт пачку с чердака.

Вскоре фрау Кехлер, наполовину скрытая кипой бумаги, которую она держала в руках, распахнула ногой дверь и прошла к прилавку, где водрузила свой груз со вздохом облегчения. Феликс, покинутый Сесиль, осматривающей толстый кусок стейка, наблюдал за тем, как жена мясника наклонилась и надула щёки, чтобы смахнуть слой пыли, лежащий сверху пачки.

— Ах! На этот раз у нас ноты, — просияла она, вытирая пот с бровей тыльной стороной ладони.

Муж грубо оттолкнул её в сторону, и его рука уже поднялась, чтобы завернуть покупательнице её кусок мяса. В этот момент взгляд Феликса упал на первую страницу. Кровь застыла у него в жилах и сердце остановилось, потому что там он прочёл слова, написанные архаичным и пожелтевшим почерком: «Страсти Спасителя нашего по Святому Матфею» Иоганна Себастьяна Баха.

Глава вторая

— Я имею удовольствие информировать совет о том, что мы можем зачислить месье Фридерика Шопена в качестве нашего первого исполнителя зимнего сезона. — Феликс окинул взглядом благодушные лица сидящих за столом попечителей, сонно улыбающиеся ему в послеобеденной пищеварительной апатии. — Как вы хорошо знаете, месье Шопен не только выдающийся пианист, но также композитор исключительного таланта. Его выступления с Гевандхаузским оркестром ознаменуют новый шаг...

Совет попечителей Гевандхаузского оркестра считался самым изысканным клубом Лейпцига. Его одиннадцать членов избирались среди самых богатых и социально значимых горожан, которые домогались этого назначения в качестве отличительной метки и боролись за привилегию получить какое-нибудь ни к чему не обязывающее поручение. Под благосклонным председательством мэра заседания совета приняли характер добродушной дискуссии среди старых друзей. Мэр подчёркивал неофициальность заседаний, обходясь без большинства парламентских правил, позволяя курение и даже распитие коньяка.

— Конечно, — кивнул его светлость, засовывая сигару в рот. — Давайте обязательно пригласим месье Шопена. — Лично ему было всё равно. Ему хотелось, чтобы собрание скорее закончилось. На него снизошло настроение расслабленной влюблённости. Он хотел поехать к Ольге, снять высокий воротничок, врезавшийся ему в щёки, лечь в постель и ласкать упругое, гладкое тело любовницы. — Мы предоставляем вам назначить дату, — обратился он к Феликсу. — Какое число вы предлагаете?

— Начало декабря, ваша светлость.

— Отлично, — согласился мэр с выражением полного безразличия. Он схватил председательский молоток и бегло окинул взглядом попечителей: — Все согласны?

Собравшиеся кивнули головами, и он уже собирался опустить молоточек, когда Вильгельм Крюгер поднял свою паукообразную руку в робком, но требовательном жесте.

— Я не хочу злоупотреблять терпением совета, — начал первый член совета, прочистив горло, — но мы должны обсудить один вопрос, прежде чем дадим наше согласие на концерт месье Шопена.

Попечители взглянули на него со смесью скуки и любопытства. Христоф Мюллер ждал с молоточком в руке и раздражённым прищуром маленьких живых глаз. Что ему надо, этому типу? Уж не собирается ли он раздуть здесь ссору, как в городском совете?

— Пожалуйста, покороче, — бросил он.

— Мы все согласны с тем, что люди, участвующие в общественной жизни, независимо от области, должны подавать пример безупречного поведения, не так ли? — продолжал Крюгер, отвернувшись от мэра и обращаясь к другим попечителям.

Атмосфера в комнате резко переменилась. Члены совета уловили намёк на любовницу мэра и теперь выпрямились в своих парчовых креслах, предчувствуя приближение конфликта.

— Если те, кто занимает высокое положение, подают нам пример моральной распущенности, — говорил Крюгер, засасывая верхнюю губу, словно он вдыхал, а не выдыхал слова, — как мы можем ожидать повиновения и уважения от низших классов?

Мэр почувствовал, как волна гнева поднялась к его лицу, обдав жаром. Его рука, державшая молоточек, сжалась в кулак. Грязный, мерзкий ханжа. Если бы только он не был так могуществен и не знал так много...

— Мы отдаём должное вдохновляющей ценности этих замечаний, — вставил Мюллер с язвительной улыбкой, — но совет был бы благодарен, если бы почётный попечитель ограничил свои наблюдения вопросом, который мы сейчас обсуждаем, а именно концертом месье Шопена.

Крюгер проглотил упрёк с притворной кротостью:

— Я к этому и подхожу, ваша светлость. В течение нескольких лет месье Шопен демонстрировал возмутительный спектакль своей связи с женщиной-романисткой, называющей себя Жорж Санд. Так вот, как попечители общественного института, мы морально ответственны перед гражданами этого города, и я ставлю вопрос о моральном праве этого музыканта появляться в нашем гевандхаузском зале.

— Вы... что? — Слова Феликса прозвучали в наступившей тишине словно пистолетный выстрел, и попечители застыли в своих креслах.

— Я обращаюсь не к вам, герр директор, — бросил Крюгер через плечо.

— А я обращаюсь к вам, герр Крюгер.

Тот обернулся, его бледно-голубые глаза прищурились от гнева.

— Этот вопрос должен решать совет.

Феликсу показалось, что перед его носом захлопнули дверь.

— Это должны решать все. Месье Шопен — мой друг, и я не позволю оскорблять его в моём присутствии.

Мюллер вынул сигару изо рта и наклонился вперёд, готовый вмешаться. Его взгляд быстро переходил с Феликса на Крюгера, сравнивая их шансы. Как он знал из опыта, Крюгер был находчивым и опасным спорщиком; с другой стороны, Феликс был тёмной лошадкой. В своих отношениях с советом он всегда вёл себя корректно и сдержанно, стараясь воздерживаться от споров. Но теперь его губы были плотно сжаты, а глаза сверкали от гнева.

— Это не вопрос музыки, — прошипел Крюгер, поворачиваясь к мэру, — и я прошу совет запретить директору участвовать в этой дискуссии.

Мюллер ухватился за возможность отплатить ему за сделанное минуту назад замечание о моральной развращённости в высших классах общества:

— Поскольку вопрос идёт о тактике, определяющей будущие выступления музыкантов в гевандхаузском зале, правила совета требуют, чтобы герр директор был заслушан.

Сжав челюсти, Крюгер выслушал отказ. Феликс проигнорировал его и обернулся к попечителям, как адвокат, обращающийся к судьям:

— Вопрос о морали в искусстве не нов. Во все времена некоторые глупцы пытались сделать искусство придатком добродетели и убрать со стен музеев картины с изображением обнажённых женщин и приклеить фиговые листочки на античные статуи. Но вопрос, который стоит перед нами сегодня, ещё более нелеп, — это вопрос о связи морального облика художника с его работой. Если бы мы были настолько неразумными, что приняли бы предложение, выдвинутое герром Крюгером, то музеи были бы закрыты, оркестры распущены, а книги изъяты. Для мадонн Рафаэля[98] позировала его любовница, Филиппо Липпи был расстриженным монахом, женатым на нарушившей обет монахине, Леонардо да Винчи и Микеланджело были обвинены в сексуальных извращениях, а Тициан[99] подозревался в инцесте со своей дочерью Лавинией. Гендель, Моцарт, Бетховен — все они демонстрировали «возмутительный спектакль» своих отношений с женщинами разного сорта, классов и поведения. Следует ли нам перестать исполнять «Мессию», «Дон Жуана» или Девятую симфонию? Следует ли нам перестать читать «Фауста», потому что Гёте почти постоянно сожительствовал то с одной, то с другой женщиной? А как насчёт Платона, Виллона, Вольтера, Боккаччо и Байрона[100] и сотни других великих писателей, мыслителей и философов? Некоторые художники были святыми, некоторые — развратниками. Некоторые были героями, а некоторые — трусами. Это ни в малейшей степени не влияет на их художественный статус. Если бы мы были настолько глупы, чтобы запретить месье Шопену выступать в гевандхаузском зале по моральным соображениям, нам бы, возможно, пришлось исследовать моральный облик артистов оркестра — и мой собственный? А как насчёт слушателей?

Лицо Крюгера сделалось пепельно-серым, почти таким же, как его глаза, и на мгновенье превратилось в белую маску гнева.

— Люди искусства любят высмеивать добродетель, — мрачно усмехнулся он, — но факт остаётся фактом: мы не должны потакать скандалу нашими аплодисментами и давать деньги человеку, чья жизнь является вызовом всем моральным устоям. В Париже могут смотреть сквозь пальцы на такие вещи, но у нас, в Лейпциге, более высокие нормы поведения.

— Несомненно, — саркастически заметил Феликс, — герр Крюгер провёл сравнительный анализ степеней добродетели среди городов, но, к сожалению, наши более высокие нормы поведения не дают концерты, а месье Шопен даёт.

Среди попечителей пробежал смешок. Под внешне пассивным выражением лица мэр про себя улыбнулся.

— Я вижу, что вы одобряете поведение месье Шопена, — ледяным тоном процедил Крюгер.

— Ни одобряю, ни не одобряю. Я просто указал на то, что его личная жизнь не имеет отношения к его работе. Он великий пианист, и этого должно быть достаточно.

— Я бы сказал, что для человека, которого называют первым гражданином Саксонии, ваши моральные нормы очень нетвёрдые.

— Можете говорить что хотите.

— Вы же не станете отрицать, что Шопен и Жорж Санд любовники?

— Я не буду ни отрицать, ни признавать этого. Просто не знаю. Возможно, вы скажете нам, как вы узнали, что они любовники. Вы что, владеете секретной информацией по этому вопросу?

Крюгер пожал плечами:

— Странно. Это все знают.

— Ну, я не уверен, — сказал Феликс с невинным видом. — Месье Шопен живёт в Париже, на Плейс д'Орлеан. Мадам Санд проводит большую часть года в своём загородном доме в Ноане. Правда, он гостил там, но там же были и Бальзак, и Лист, и Берлиоз, и большинство великих людей искусства нашего времени. Что, они все её любовники? У вас есть какая-нибудь альковная информация по этому вопросу? Включает ли она подсматривание в замочную скважину?

Феликс знал, что зашёл слишком далеко, но не мог скрыть сарказма. Он чувствовал, что создаёт себе смертельного врага, но вид этого мерзкого старика, пачкающего имя его друга, привёл его в ярость. Он уже чувствовал пульсацию в висках, предвещавшую головную боль. На мгновенье ему захотелось объявить об отставке, воспользоваться этим инцидентом, чтобы уехать из Лейпцига. Видение Шопена, умоляющего его организовать концерт, потускнело, и вместо него другое промелькнуло в мозгу. Он не мог уехать, ему нужен оркестр, чтобы исполнить «Страсти»...

— Я думаю, что эта дискуссия слишком затянулась, — сказал он, устало проводя рукой по ноющему от боли лбу. — Личная жизнь человека — это его достояние. Все свободы ничего не стоят без права на личную жизнь. Я надеюсь, что совет согласится со мной. Каково бы ни было решение, я примирюсь с ним.

Мэр обвёл всех взглядом.

— Уверен, что выражу мнение совета попечителей, поблагодарив наших почтенных герра директора и почётного попечителя за обмен мнениями. — Он говорил официальным тоном, лишённым эмоций, подобно великодушному императору, вносящему примирение между возбуждёнными и глупыми соперниками. — Благодаря таким дискуссиям и достигается прогресс.

Он видел вокруг себя одобрительные кивки попечителей и улыбки облегчения. Он хорошо знал и понимал их, этих эгоистичных и осторожных бюргеров, разыгрывающих из себя покровителей искусства. Они хотели мира. Им было всё равно, будет играть Шопен или нет, была у него любовница или нет. Им не нужны были неприятности. Открытая размолвка между мэром и первым советником могла привести к вражде, и тогда им пришлось бы делать выбор, на чьей они стороне, и заявлять о своей лояльности. На самом деле они были лояльны только к самим себе...

— Однако, поскольку начались переговоры... — Об этом ничего не было сказано, и Феликс пристально посмотрел на Мюллера, но тот притворился, что не видит, и продолжал своим резонирующим и елейным голосом: — Мы надеемся, что месье Шопен своим мастерством развеет сомнения, возникшие по поводу его личной жизни, и снова наш любимый Лейпциг, наши Афины-на-Плейсе, станут сценой очередного значительного события в искусстве. Более столетия гевандхаузский зал...

Феликс больше не слушал. Он чувствовал себя усталым и на редкость расстроенным. В голове больно стучало. Он нажил смертельного и могущественного врага, но не приобрёл новых друзей. Для горожан он по-прежнему был иностранцем из Берлина. Мюллер, как он ясно видел, никогда не будет его другом. Мэр не мог позволить себе стать чьим бы то ни было другом. Его положение было слишком уязвимо, ему приходилось быть осторожным...

Мэр закончил речь в своём обычном цветистом стиле. Затем резко ударил молоточком по столу и объявил заседание закрытым.

Попечители с шумом отодвинули стулья и поспешно начали уходить. Крюгер ушёл одним из первых, а за ним вскоре последовал мэр. Другие попечители тоже ретировались, бросая на Феликса равнодушные взгляды. Оставшись один, Феликс уронил голову на руки. Почему он не дал кому-нибудь другому сражаться с Крюгером? Теперь, как раз тогда, когда ему как никогда нужна была поддержка совета для исполнения «Страстей», он ослабил свои позиции. Совет нелегко будет убедить выделить необходимые средства для хора, солистов, дополнительных репетиций оркестра...

Он чувствовал себя подавленным и одиноким. Если бы только Сесиль понимала его, если бы только была на его стороне, если бы только знала, что он должен исполнить «Страсти», что это и есть подлинная цель его переезда в Лейпциг! Но она не могла понять. Странно, что она, которая ощущала мистический импульс переехать в Лейпциг, не понимала, что пачка старой бумаги могла придать смысл жизни. Он сыграл для неё несколько фрагментов из «Страстей», старался заставить её почувствовать грандиозность этой гигантской работы. В её глазах он прочёл недоумение. Как мог человек так переживать из-за старой церковной музыки?.. Бедная Силетт! Он слишком много требовал от неё. Лишь огромная любовь достаточно слепа, чтобы создать слепую веру...

Он устало ссутулился и начал собирать бумаги, когда дверь открылась. Швейцар протянул ему записку и молча вышел. Он развернул бумажку, и в глаза ему бросились четыре слова: «Вы за это ответите».

Записка была написана большими неровными буквами. Подписи не было, но он знал, от кого она.

— Ты сказал совету о «Страстях»? — спросила за ужином Сесиль.

Он отрицательно покачал головой:

— Не было возможности. — Лучше бы она не говорила, не задавала вопросов о собрании. — Ты водила Карла к парикмахеру? — сказал он, чтобы переменить тему.

Он увидел, что не водила.

— Почему? Ты знаешь, что он ненавидит длинные локоны. Они делают его похожим на девочку.

— Он ещё маленький.

— Ему восемь лет. Не думаешь ли ты, что ему пора выглядеть как мальчик?

— Хорошо, — кивнула она, подавив вздох, — если ты этого хочешь.

— Он сам этого хочет. Он сказал мне.

Она опустила глаза с видом покорности. После короткого молчания она произнесла с усилием:

— Мне жаль, что так получилось со «Страстями». Я знаю, как ты хочешь, чтобы они были исполнены.

Он бросил на неё взгляд через стол с грустной нежностью. Бедная Силетт. Она всё ещё пыталась быть образцовой женой, заставить своего мужа говорить о работе...

— Мне тоже жаль. У нас мало времени, если мы собираемся исполнять её этой весной, как мне того хотелось бы. Вместо этого мы потратили массу времени, обсуждая моральный облик артистов... Кстати, я имел спор с Крюгером.

Его легкомысленный тон не обманул её.

— Спор? — Она озабоченно нахмурила лоб. — Из-за чего?

— Из-за Шопена. Крюгер считает, что он по моральным соображениям не должен появляться в зале. Он привёл меня в такое бешенство, что я вспылил и высказал ему всё, что о нём думаю. Он мне никогда не нравился. Ты знаешь, что он был единственным из членов совета, кто голосовал против моего назначения дирижёром?

— В самом деле? — Но Сесиль уже задавала вопрос, который больше всего её занимал: — И чем закончилось дело?

— Он остался жив, если это тебя волнует, — ответил он, скрыв разочарование под маской иронии.

— Я не это имею в виду, — с нетерпением перебила она. — Чем закончился спор?

— Обычным бессмысленным и лицемерным разглагольствованием. Мюллер был на высоте. Этот человек — прирождённый Понтий Пилат[101]. Он произнёс прекрасную проповедь. Ты знаешь. «Ну что же, дети мои, у нас могут быть маленькие разногласия, но мы все любим наш дорогой старый Лейпциг, не так ли?» Такого рода речь. — Он чуть было не упомянул о записке Крюгера, но что-то удержало его.

— Лучше бы ты не ссорился с Крюгером, — заметила она с упрёком. — Он важная фигура.

Он понимал, что её замечание правильно и было сказано из лучших побуждений, но оно разозлило его. Он ждал слов утешения, заявлений одобрения, а получил критику... С горьким юмором он представил себе возвращающегося домой Давида[102], которого укоряют за то, что он причинил боль Голиафу.

— Может быть, мне пойти извиниться перед ним? — предположил он с насмешливым раскаянием. — Ты думаешь, он простит меня, если я упаду перед ним на колени?

В её глазах появились льдинки.

— Тебе незачем прибегать к сарказму, — процедила она сквозь сжатые губы. — Я просто заметила, что мне жаль, что ты с ним поссорился, вот и всё.

— Это делает честь твоему доброму сердцу.

Сесиль прикрыла веки и надела на лицо маску обиженной отстранённости. После этого они больше не разговаривали. Поклёвывая еду, они избегали смотреть друг на друга. После обеда поднялись и в напряжённом молчании прошли в кабинет.

Обычно Феликс пил кофе из чашки и иногда наливал себе маленький стаканчик шнапса или французского коньяка, а потом работал несколько часов за своим столом. Но сегодня он развалился в кресле, вытянул ноги к камину, зажав между пальцами стакан с бренди.

— Ты не будешь сегодня работать? — спросила она, вдевая нитку в иголку.

— Нет, не хочется.

Наступило молчание. В камине потрескивали дрова, выпуская фонтан искр. Он наклонился, помешал кочергой красную плоть поленьев. Затем, взяв веничек, аккуратно вымел золу. После этого вернулся к своему бренди.

— Если ты не собираешься работать, почему бы тебе не пойти спать? — спросила Сесиль, не глядя на него. — Ты выглядишь усталым.

— Я в порядке. — Он сделал глоток и погрузился в созерцание крутящегося стакана. — Знаешь ли ты, что, если смотреть на себя в ложку, отражение будет перевёрнутым? — спросил он неожиданно.

— Нет, не знаю. — Она едва шевелила губами. В зареве огня её чистое овальное лицо напоминало мадонн Липпи. После паузы она сказала: — Ты опять сегодня ничего не ел.

— Я не был голоден, а мой спор с Крюгером вызвал у меня головную боль.

— Может быть, тебе надо пойти к врачу?

— Возможно, я на днях схожу. — Её беспокойство тронуло его. Она всё-таки его любит... Он поставил стакан на маленький круглый столик и обернулся к ней. — Прости, дорогая, за то, что я говорил за ужином.

Она продолжала шить.

— Всё в порядке.

— Нет, не в порядке. Ты задавала вполне уместные вопросы, а я был груб и агрессивен. — О, если бы она только взглянула на него, подошла и села к нему на колени, как в старые дюссельдорфские дни... — Дорогая...

— Да?

— Дорогая, — теперь его голос был напряжённым и молящим, — после того как я исполню «Страсти», давай уедем из этого города.

— Что ты имеешь в виду? — Её голубые глаза смотрели на него в тревожном ожидании. — Уедем из Лейпцига?

— Да... — Одним движением Феликс оказался рядом с ней на диване, приблизив своё лицо к её лицу. — Да, милая, — взволнованно продолжал он, повысив голос. — Давай уедем отсюда. Я давно собирался сказать тебе. Я знал, что ты будешь против, но теперь всё в порядке. Теперь я знаю, зачем мы приехали в Лейпциг. Ты была права, действительно Бог послал меня сюда. Он хотел, чтобы я исполнил «Страсти», воскресил этот титанический труд. Да, я исполню их, а затем мы будет свободны, мы сможем уехать.

Она моргала глазами, не понимая.

— Но... но куда, Феликс?

— Куда угодно. Мы могли бы снять виллу в Риме, например. Не в самом Риме, а на холмах. У моего дяди там есть вилла. Ты и представить себе не можешь, как там красиво. Закаты великолепны, как нигде. Всё небо разорвано разноцветными облаками. Или, если ты предпочитаешь, мы могли бы снять палаццо в Венеции. Ты когда-нибудь видела Риалто в лунном свете?

— Нет. А как же дети?

— Мы бы взяли их с собой. В Италии превосходные школы.

— Ты хочешь сказать, — её удивление перешло в раздражение, — мы бы жили в Италии всю остальную жизнь?

— Конечно нет. — Своим жестом он как бы отбросил в сторону Италию. — Мы бы путешествовали. Ты когда-нибудь была в Америке? Меня умоляют приехать в Нью-Йорк дирижировать своими произведениями. Я знаю, знаю... ты думаешь, что там нет ничего, кроме индейцев, но ты ошибаешься. Нью-Йорк — большой город с населением в пятьдесят тысяч душ. — Он сник под её неодобрительным взглядом. — Или Лондон? Или Санкт-Петербург? Разве тебе не хочется увидеть Россию? Церкви с луковичными куполами, тройки, крестьян в меховых шапках...

Его слова повисли в воздухе, оставшись без ответа, без одобрения. Она знала, что ей следует что-то сказать, дать ему какое-нибудь слово надежды. Но что можно ответить на такую глупость!.. Что только происходит в его мозгу! Он казался довольным жизнью и вдруг разразился разными глупостями о вилле в Италии или Нью-Йорке. Временами она чувствовала, что совсем его не знает...

— Это очень заманчиво, — произнесла она, не придумав ничего другого. — Я уверена, что это было бы очень интересно. Мы поговорим об этом как-нибудь в другой раз. — Она взглянула на его бледное, измождённое лицо, напряжённое от ожидания её слов, и её глаза смягчились. — Ты устал. Ты слишком много работаешь в консерватории. Ты ещё никого не нашёл на место герра Шумана?

— У нас было несколько предложений, но никто не подошёл. В Дрездене есть человек, с которым я хочу связаться. Возможно, я съезжу туда на несколько дней в рождественские каникулы.

Она собирала своё шитье, засовывая его в корзинку.

— Почему же ты не сделал этого раньше?

Он поднялся.

— Ты права. Я поеду. Пойдём спать.

В последующие дни Феликс больше не упоминал ни об Италии, ни о Нью-Йорке. Вместо этого ругал себя за непростительный припадок откровенности и в сотый раз обещал себе воздерживаться от мечтаний и ограничивать свои разговоры с женой фактическими событиями дня. Научится ли он когда-нибудь контролировать свои порывы, сопротивляться этим внезапным желаниям довериться ей! Только подумать, прийти к ней — к ней! — с безумной идеей купить виллу в Риме, палаццо в Венеции! И эти глупые разговоры о Нью-Йорке и Петербурге... Почему бы не предложить ей колесить по дорогам с цыганским табором и спать под звёздами?.. Она, наверное, сочла его сумасшедшим, и, честно говоря, её нельзя за это винить. Когда он поймёт, что жена не понимает его, что он не может ожидать, что она последует за его непредсказуемыми, безрассудными настроениями?

Были вещи, которых Сесиль просто не могла постичь. Например, музыка. Сколько раз он старался объяснить ей совершенную красоту моцартовской гармонии, этих изысканных мелодий, в которых жила благоухающая и глупая душа XVIII века. Поэзия тоже была для неё закрытой книгой. Однажды, глядя на её совершенные черты лица, он пробормотал строки из Байрона:

А этот взгляд, и цвет ланит,

И лёгкий смех, как всплеск морской, —

Всё в ней о мире говорит.

Она в душе хранит покой[103].

Сесиль захихикала, сказав, что никогда не слышала подобных глупостей... Каждый раз после таких случаев Феликс клялся, что никогда больше не откроет своё дурацкое романтическое сердце. И всё-таки делал это снова и снова, что просто доказывало, что некоторые люди никогда не вырастают, они лишь старятся. И он был одним из них.

Как бы то ни было, у Феликса не оставалось времени на её перевоспитание. Его дни были заполнены занятиями в консерватории, репетициями с оркестром и концертами в гевандхаузском зале. Кроме того, теперь у него была гигантская партитура «Страстей», которая ворвалась в его жизнь подобно выдохшемуся метеору. Он изучал её каждый вечер, и его восхищение усиливалось. Это был собор звуков, работа гения почти пугающего масштаба. Рядом со «Страстями» даже генделевский «Мессия» казался мельче. Но также каждый день он всё сильнее осознавал все трудности, которые ему предстояло преодолеть. Потребуются совместные усилия и таланты большого числа людей, чтобы достичь совершенного исполнения. И также уйма денег...

А совет попечителей терпеть не мог тратить деньги, тем более на какую-то забытую работу неизвестного хормейстера при церкви Святого Томаса. Феликсу придётся быть очень убедительным. И теперь он должен быть спокойным, не выходить из себя и не затевать ссоры...

В этот день он был терпелив, объясняя попечителям, как наткнулся на рукопись и как важно, чтобы «Страсти» были исполнены.

— По моему мнению, джентльмены, это работа возвышенной красоты, уникальная среди существующей музыки, и весь мир будет благодарен вам за то, что вы сделали возможным её открытие и исполнение.

Его слова потонули в полном и неловком молчании. Никто из попечителей не пошевелился. С тем же успехом он мог обращаться к ряду восковых фигур. Они сидели, сложив руки на животе, с написанным на лице удивлением различных оттенков, и смотрели на него как на живую картину. Они не знали, как реагировать на его рассказ, и ещё не сформулировали никаких соображений относительно его.

— Это всё очень странно, — наконец отозвался один из членов совета. — В самом деле очень странно. Все эти годы — на чердаке мясной лавки, да? — Он поднял руку и начал тереть подбородок, словно совершая большую умственную работу. — Очень странно.

— Да, это странно. Но необычные вещи иногда случаются. Во время Французской революции голубой карбункул и французская корона были найдены в канаве Елисейских полей и позднее проданы в Лондоне за один шиллинг.

Заговорил второй попечитель:

— Есть ли у вас какая-нибудь идея относительно того, каким образом рукопись попала туда, на чердак, то есть?

— Я спрашивал фрау Кехлер об этом. Она помнит, что однажды ребёнком играла на чердаке со своим дедушкой, и он рассказал ей о старой женщине, которая жила на чердаке на Хейнштрассе. Она приходила в его лавку, и он время от времени давал ей кости и обрезки мяса. Он привязался к ней и однажды, не видя её некоторое время, пошёл проведать её и нашёл умирающей. Женщина указала на рукопись, лежащую на столе возле её постели, и попросила в качестве последней милости сохранить её на чердаке.

Снова воцарилось долгое молчание, нарушаемое только первым попечителем, который продолжал бормотать: «Странно, очень странно...» Крюгер за весь вечер не произнёс ни слова, но Феликс чувствовал на себе жало его глаз.

Наконец мэр вынул изо рта сигару и выпустил длинные клубы дыма.

— Ну что ж, — заявил он тоном судьи, подытоживающего сложный случай, — это интересная история, но лично у меня ещё не сложилось определённого мнения на этот счёт.

— Я готов дать все объяснения, которые могут возникнуть, — произнёс Феликс, стараясь скрыть нетерпение. — Хочу подчеркнуть, что решение должно быть принято сейчас, так чтобы предварительная работа по копированию рукописи могла начаться немедленно. У нас мало времени, если мы хотим исполнить это произведение весной.

Мэр поднял руку:

— Мы ценим ваш энтузиазм, герр директор, но совет не может действовать поспешно в таком деле. Вы просите выделить специальные фонды для исполнения этого произведения. Имеете ли вы представление о том, сколько это будет стоить?

— Боюсь, что дорого, ваша светлость.

— А наш бюджет закрыт на этот год, — заметил один из попечителей.

Феликс повернулся к нему, следя за тем, чтобы его голос был спокойным, а манеры — любезными.

— Я знаю. Но позвольте мне заверить вас, что это совершенно исключительный случай. И откладывать нельзя.

Попечители снова приняли глубокомысленные позы, наслаждаясь сознанием своей власти. Приятно было держать молодого и знаменитого герра доктора в тревожном ожидании, заставлять его дожидаться их коллективной мудрости, которая должна была выкристаллизоваться в окончательный вердикт. Одна из редких привилегий старшего возраста — командовать молодыми.

На этот раз нарушил молчание Феликс:

— Мы могли бы сэкономить значительные суммы, если бы пастор Хаген дал нам четыре хора из школы Святого Томаса. Мы бы получили более ста хорошо поставленных голосов. В Лейпциге и соседних городах тоже существует несколько хоровых обществ. Несомненно, они могли бы быть привлечены к участию в репетициях. Тогда останется только найти солистов, что будет и не трудно, и не очень дорого. Естественно, я бесплатно предоставлю свои услуги для подготовки хора и необходимых дополнительных репетиций оркестра.

— Ну, — голос мэра предполагал, что он наконец пришёл к решению, — первым делом надо заручиться поддержкой пастора Хагена. Я предлагаю вам поговорить с его преподобием и постараться заручиться его поддержкой. Тогда вы сможете детально подсчитать все расходы. Тем временем мы подумаем, и я уверен, что придём к решению на следующем заседании через неделю.

Последние слова он произнёс, постукивая молоточком по столу, что означало конец собрания.

— Как всё прошло? — спросила Сесиль, когда Феликс вернулся домой.

Он пожал плечами.

— Ничего ещё не решено. Я просил их поторопиться, но Мюллер сказал, что им нужно время, чтобы принять решение.

— Опять спорил?

— Видит Бог, нет! Я лизал всем пятки. Ты не можешь мной особенно гордиться. Крюгер рта не раскрыл, но, если бы взглядом можно было убить, я был бы уже мёртв.

Она заметила, что он выглядел бледным и взволнованным. За ужином он неожиданно спросил:

— Как насчёт того, чтобы сегодня вечером пойти в театр? Я не знаю, что играют, но это будет нам полезно.

Пьеса оказалась пятиактной мелодрамой под названием «Два кузена». Она была сентиментальной, жуткой и очень слабой. Героиня находилась попеременно то в слезах, то в опасности. Когда она не защищала свою честь от одного из кузенов, то предлагала её другому, который почему-то не хотел ею воспользоваться. Отсюда слёзы. Всё это вылилось в серию быстрых убийств в последние пять минут пьесы, где пьяный негодяй кузен шатался по сцене с кинжалом в груди, извиваясь в ужасных конвульсиях и наконец испустив последний грязный вздох в предсмертном проклятии. В антрактах Феликс и Сесиль прогуливались по запруженному людьми, ярко освещённому фойе, лакомясь испанскими апельсинами и обсуждая пьесу. Феликс заметил мэра и двух попечителей, занятых серьёзной беседой. Он приподнял цилиндр, здороваясь с ними, и они после небольшого колебания тоже приподняли свои шляпы.

По дороге домой Сесиль заметила, что они плохо провели вечер.

— Боюсь, что ты права, — согласился он. — Прости, что я предложил пойти в театр.

В ту ночь Феликс не мог уснуть. Он долго лежал в постели, уставясь в темноту, сцепив руки за головой. Внезапно Сесиль перевернулась на бок, лицом к нему.

— О чём ты думаешь? — спросила она мягко.

— О «Страстях», — ответил он, не двигаясь.

— Это тревожит тебя, да?

— Да. Я чувствую, что они доставят мне много волнений.

— А ты не можешь подождать до следующего года с их исполнением?

— Я не знаю, где буду в следующем году, а я не смог бы жить, если бы не исполнил их.

— Это в самом деле так важно?

— Да, Сесиль.

— У тебя и так уже очень много работы.

— Это важнее всего, что я делаю.

— Почему? Почему это так важно?

— Потому что если этого не сделаю я, то уже никто никогда не сделает.

Пастор Хаген был, по общему мнению, самым могущественным человеком в Лейпциге. Однако этот набожный и одинокий человек почти не принимал участия в жизни города, и его воскресные проповеди, полные библейской образности и резонёрской елейности, были его почти единственным общением с прихожанами. Он жил в пасторате позади церкви жизнью отшельника, проводя большую часть времени за чтением Священного Писания и объёмных трудов Мартина Лютера в тишине кабинета — большой, тускло освещённой комнате с цветными витражами на окнах и тремя огромными шкафами, заполненными томами в кожаных переплётах.

Одиночество, однако, приводит к закомплексованности, а жизнь, потраченная на теологические исследования, сделала этого замкнутого священника склонным к мистицизму и упрямству. Преодолев сомнения юности, он теперь, в старости, достиг стадии непоколебимой веры. Бог сделался для него августейшим, но близким знакомым, от чьего имени он чувствовал себя вправе говорить, будь то хвала или осуждение. Подобно многим глубоко набожным людям с ограниченным интеллектом, пастор Хаген постепенно превратился в фанатика.

В тот день он склонился над своим столом, погруженный в сочинение очередной проповеди еженедельного пушечного ядра гневного красноречия, которым он выстреливал в силы Сатаны каждое воскресенье в течение последних восемнадцати лет. Снова и снова этот робкий и от природы не злой человек составлял свои громоподобные речи, прочитывая их самому себе, чтобы судить об их действии на слушателей, доводя себя до праведного негодования при зрелище неисправимой греховности жителей Лейпцига. Эту греховность он лично видел очень мало, предпочитая тихое уединение своего кабинета тщеславной суете мирской жизни, но был, однако, информирован о ней нашёптываниями своего слуги Готлиба, который был также пономарём и знал большую часть городских сплетен. Если какие-нибудь слухи и не доходили до Готлиба, то пасторская кухарка Фридерика уж наверняка их знала. Эти двое держали Хагена полностью в курсе всех прегрешений его паствы, так же как и всех странных и подозрительных происшествий. Таким образом, затворник поражал своих прихожан широтой и разнообразием информации и приобретал неистощимый материал для своих воскресных проповедей.

Когда же пастор Хаген не клеймил аморальность своих прихожан, он посылал анафему всему миру, этому погрязшему в пороках миру, который отказывался становиться лютеранским. Для тех, кто ставил под сомнение милость Бога, каравшего грешников как нечто само собой разумеющееся, а праведников, в виде эксперимента, и кто был недоволен такой несправедливостью и очевидным противоречием в действиях Того, Кто призывал к всеобщей любви, пастор Хаген имел простой ответ. Так будет продолжаться до тех пор, пока мир не сделается лютеранским. Как мог Всемогущий испытывать какие-нибудь чувства, кроме постоянной и всепоглощающей ярости, если через триста лет после прихода Мартина Лютера земля по-прежнему была наводнена миллионами католиков, мусульман, иудеев, браминов, буддистов, кальвинистов, баптистов и другими сатанинскими религиями? До того дня, пока еретическое население этой планеты не прозреет, не исправится и не будет следовать лютеранскому учению, Бог будет продолжать одинаково карать как праведных, так и неправедных с ужасающей беспристрастностью.

Пастор читал про себя параграф завтрашней проповеди, когда был прерван стуком в дверь. Готлиб, с белыми волосами и похожий на призрак в своих фетровых шлёпанцах, бесшумно просочился в комнату и шёпотом сообщил ему, что за дверью ждёт доктор Мендельсон.

Спустя минуту Феликс был препровождён в кабинет.

— Это в самом деле приятный сюрприз! — воскликнул пастор с особого рода приветливостью, которую служители церкви и политики приберегают для людей, чьи убеждения не совпадают с их собственными. — Надеюсь, что вы и прелестная фрау Мендельсон здоровы, — продолжал он, махнув в сторону красного стула, стоявшего по другую сторону стола.

Садясь и кладя цилиндр на колени, Феликс заверил его, что он и его жена совершенно здоровы.

— А дети?

Они здоровы, и очень любезно со стороны его преподобия помнить о них. Затем Феликс выразил благодарность за доброту его преподобию, принявшему его в столь поздний час без предварительной договорённости.

— Но я постараюсь занять как можно меньше времени у вашего преподобия, — проговорил Феликс, надеясь, что обмен любезностями окончен.

Он хотел было перейти к цели своего визита, но не тут-то было. Не хочет ли герр доктор чашечку ромашкового чая или другого укрепляющего напитка? Герр доктор с благодарностью отказался, и священник повторил слова об удовольствии, которое доставил ему этот неожиданный визит.

— Как видите, — произнёс он, взглянув на полуисписанный лист бумаги, лежащий на столе, — я готовлюсь к завтрашней проповеди, но даже такой скромный труженик в винограднике Господа нашего, как я, имеет право на несколько мгновений полного переключения внимания.

Тем временем он начал рассказывать Феликсу о падении нравов жителей Лейпцига. Как среди богатых, так и среди бедных. Таверны и пивные полны народа. Деньги транжирятся на коньяк, когда их можно было бы потратить на благотворительную деятельность. Театр, всегда бывший проклятым местом, привлекает толпы народа. Везде видны признаки духовного упадка. Никогда за всю историю Лейпцига не было такой волны коррупции.

Феликс слушал с вежливым вниманием, иногда кивая головой и отмечая про себя, что никогда не было священника, раввина или пастора, которые не считали бы своё поколение худшим в истории. Очевидно, человечество не сделало никакого прогресса со времён Иеремии[104]. Ему хотелось, чтобы пастор прекратил свои причитания. У него было смутное, необъяснимое предчувствие перед этой встречей, и он откладывал её несколько дней. Теперь ему не терпелось изложить своё дело, увидеть реакцию пастора и уйти.

Но с неожиданной для затворника болтливостью пастор Хаген разглагольствовал на свою тему. Конечно, одной из главных причин падения морали Лейпцига был пример вопиющей аморальности, который исходил от высших классов.

— Пороки прячут свою безобразную голову в самых высоких местах, — заявил он, с важным видом указывая перстом на потолок. — Да, — повторил он, — в высших местах.

«Он имеет в виду Мюллера и его любовницу», — подумал Феликс, сохраняя полную невозмутимость и дожидаясь, пока иссякнет красноречие церковника.

Оно кончилось, и так внезапно, что застало Феликса врасплох.

— Я мог бы продолжать бесконечно, — сказал пастор спустя минуту, — но вам, должно быть, не терпится перейти к цели вашего визита. — Пока он говорил, выражение его лица менялось от благородного негодования до подозрительной бдительности.

— Это простое дело, — начал Феликс с осторожной улыбкой. — Две недели назад я наткнулся на старую рукопись...

— Я слышал об этом. В лавке Мартина Кехлера, не так ли?

Феликс скрыл удивление и продолжал:

— Одной из особенностей, которая делает это произведение представляющим особый интерес для вашего преподобия, является то, что оно было написано более ста лет назад хормейстером вашей собственной школы Святого Томаса. (Лицо пастора оставалось равнодушным). Ваше преподобие оказал бы неоценимую помощь, если бы позволил четырём хорам Святого Томаса участвовать в исполнении этой замечательной вещи. Естественно, за разумную плату.

Пастор Хаген соединил кончики пальцев перед губами и закрыл глаза. На мгновенье показалось, что он погружен в молитву.

— Как называется это сочинение? — спросил он, не открывая глаз.

— «Страсти Господа нашего по Святому Матфею».

— И, как я понимаю, вы сами собираетесь дирижировать этим сочинением?

Феликс удивлённо кивнул:

— Конечно.

— И где бы это исполнение имело место?

Феликс почувствовал, как у него напрягаются мускулы.

— В гевандхаузском зале, ваше преподобие. Хотя более подходящим местом была бы сама церковь Святого Томаса, для которой и были написаны «Страсти».

Пастор резко открыл глаза. Вена на его лбу вздулась.

— Разве вы не понимаете, что для человека другой веры не пристало исполнять произведение духовной музыки в лютеранской церкви?

На этот раз Феликс открыто уставился в лицо сидящего напротив него человека.

— Но ваше преподобие не может не понимать, что здесь вопрос не религии, а музыки.

— Духовной музыки.

— Есть только два вида музыки — хорошая и плохая.

— Есть два вида музыки — духовная и богохульная. Духовная музыка находится в сфере деятельности церкви, и я не думаю, что нехристианину подобает вмешиваться в её дела. Это сочинение является музыкальной версией Нового Завета, — голос пастора возвысился, словно он проповедовал с кафедры, — а Новый Завет принадлежит христианам.

— Если Новый Завет принадлежит христианам, то Ветхий Завет наверняка принадлежит нам. — Феликс чувствовал шум в ушах. Стук его сердца перекрывал звук его слов. — Какое в таком случае вы имеете право петь наши псалмы Давида? Какое...

— Сэр, как вы смеете? — прогремел пастор.

Феликс вскочил на ноги и подошёл к столу. Он дрожал от гнева, и его лицо сделалось пепельно-серым.

— А наша Мириам[105], которая украшает тысячи христианских церквей, разве была когда-нибудь крещена? А какое право имел Микеланджело ваять статую нашего Моисея[106]? И почему он стоит в христианской церкви? — Он замолчал, пристально глядя на пастора, слишком потрясённого, чтобы возражать. — Вы дурак! — медленно произнёс он. — Фанатичный дурак!

Круто повернувшись, Феликс выскочил из комнаты и чуть не сбил с ног Готлиба, подслушивавшего под дверью.

Когда Феликс пришёл домой, Сесиль взглянула на него и решила, что он заболел:

— На тебе лица нет. Что случилось?

Всё ещё дрожа от гнева, он рассказал ей о своём визите к пастору и о катастрофическом окончании встречи.

— Ты... — Она смотрела на него в ужасе, почти не веря его словам. — Ты назвал его преподобие дураком?

— Да, назвал, — его голос был холоден, но глаза молили о понимании, если не об одобрении. — Но не думаешь ли ты, что у меня были на это веские основания?

Она стояла перед ним с полуоткрытым ртом, прижав кончики пальцев к верхней губе. Мгновенье она смотрела на него молча, словно никогда не видела раньше. Затем произнесла прерывающимся шёпотом:

— Как ты мог? Как ты мог сделать такое?!

— А как он осмелился говорить со мной таким образом?!

Она не слушала:

— Как ты мог оскорбить пастора Хагена?!

От ярости его руки сжались в кулаки. Она не понимала, не хотела понять...

— Если кого-нибудь и оскорбили, так это меня, разве ты не видишь? Я надеялся, что моя жена поймёт это.

— Это ты дурак. — Она говорила с холодным бешенством, и каждое слово ударяло его, словно камнем. — Да, дурак! Только дурак мог оскорбить пастора Хагена. Надеюсь, ты доволен. Теперь у тебя в городе два врага: герр Крюгер и его преподобие. Они никогда не простят тебя.

— А мне и не нужно их прощение, — огрызнулся он с грубой иронией. — Христиане редко прощают.

Мгновенье она смотрела на него с трясущимися губами, не в силах вымолвить ни слова. Внезапно, подобно переполненному ручью, её напряжение прорвалось потоком брызнувших слёз, и она начала рыдать шумно, не сдерживаясь.

— Я не знаю, что на тебя нашло, — проговорила она дрожащим голосом. — С тех пор как эта старая музыка вошла в наш дом, ты ведёшь себя как сумасшедший. Ты что, хочешь нас погубить? — Она подняла к нему залитое слезами лицо. — Ты этого хочешь? Погубить всех нас? Ты хочешь, чтобы нам пришлось бежать из этого города?

Феликс смотрел на её прелестное лицо, теперь искажённое горем. Его кулаки разжались. Гнев покинул его, оставив только огромную усталость, от которой ослабели мускулы и ссутулились плечи. Она не понимала и никогда не поймёт... Только огромная любовь заставила бы её понять...

— Пожалуйста, Сесиль, оставь меня, — произнёс он спокойно, проводя рукой по глазам. Подошёл кокну. — Пожалуйста, оставь меня одного, — повторил он, уставившись в надвигающуюся ночь.

Они больше не разговаривали об этом в тот вечер. Старались вести себя естественно и с усилием болтали о ничего не значащих вещах. Но теперь между ними, подобно дыму после взрыва, висело чувство обиды. Молчание приобрело новую напряжённость, новый оттенок горечи. Их долго сдерживаемое непонимание наконец перешло в открытую форму, приняло и очертания, и звуковую оболочку. Они боялись. Неожиданность катастрофы замораживала их сердца. Они говорили тихо и избегали взглядов друг друга, словно в доме лежал смертельно больной.

Как ни странно, Феликс заснул мгновенно, как только его голова коснулась подушки, запечатлев холодный поцелуй на сжатых, неподвижных губах Сесиль. Проснувшись, он не удивился, увидев, что её нет. Он ожидал этого. Затем он вспомнил, что было воскресенье. Она пошла в церковь, взяв с собой детей.

Конечно, было воскресенье. Ведь пастор писал свою воскресную проповедь... И скромный труженик в винограднике Господа приветствовал визит Феликса как приятное маленькое отвлечение в каждодневной работе... Внезапно Феликс вспомнил о своём посещении с поразительной ясностью. Он попытался воскресить свой гнев, но почему-то память утратила свои клыки. Если пастор Хаген считает, что Новый Завет принадлежит исключительно христианам, пусть его считает Ветхий тоже... Как глупо было начинать спор из-за псалмов Давида и Моисея Микеланджело. Если уважаемый церковник не желает давать ему своих хористов, ну что ж, это тоже не важно. И если тому не нравится мысль, чтобы нехристианин дирижировал концертом духовной музыки, что ж, каждый человек имеет право на своё мнение, и с этим ничего не поделаешь. В сущности, вся эта затея довольно глупа. Сесиль права, эта «старая музыка», как она называла «Страсти», стала занимать слишком много места в его жизни. Он сделал всё, что мог, даже больше, для бедного Иоганна Себастьяна Баха. Он выступал на совете, говорил с пастором. Никто не заинтересовался этой музыкой, и он не вправе навязывать её им, не так ли. В конце концов, он не может рисковать своим положением, не может перессориться со всем городом потому, что сто лет назад кто-то написал прекрасную ораторию. Он не имеет желания становиться мучеником. Нет уж, увольте...

Самым печальным во всём инциденте было отношение Сесиль. Она доказала, что её больше интересует мнение других, чем чувства мужа. Она принадлежала к людям, которые демонстрируют свою любовь тем, что говорят, как вы неправы. Подобно «друзьям», которые высказывают вам самые неприятные вещи на том основании, что они ваши друзья и должны быть откровенными любой ценой... Да, она была из тех, кто считал, что вы обязаны извиняться перед каждым, кто наступил вам на ногу. Возможно, это означало христианскую мораль, доктрину «второй щеки». Ну так ему это не нравилось, совсем не нравилось. Это было не очень мудро и причиняло боль. Особенно если это была ваша щека... Сесиль говорила, но, наверное, ждала, что он пойдёт к пастору и извинится. Что ж, пусть подождёт...

— К чёрту всё! — громко прорычал Феликс, круто повернулся и дёрнул за шнурок.

Он выглянул из окна. По крайней мере дождя не было. День выдался хороший, один из тех дней золотой осени, которые наступают неожиданно среди осенней серости и напоминают о лете, подобно тёплому и радостному посланию от давно уехавшего друга.

Дверь открылась. К его удивлению, вошёл Густав.

— Разве ты не отвёз хозяйку в церковь сегодня утром?

— Нет, мастер Феликс. Хозяйка сказала, что пойдёт пешком.

Феликса поразил мрачный тон, каким это было произнесено.

— В чём дело? — спросил он грубо.

— Ни в чём, мастер Феликс.

— Не строй из себя немого, слышишь? — Феликс был поражён резкостью собственного голоса. — Что-то случилось. В чём дело? Катрин обижает тебя?

— Нет, мастер Феликс. Не больше, чем можно ожидать от любой женщины. — Эти слова сопровождались тяжёлым вздохом.

— Тогда что случилось? — нетерпеливо потребовал Феликс. — Ты болен?

Старый слуга покачал головой и понизил голос:

— Беда, мастер Феликс. Люди болтают.

— Откуда ты знаешь?

— Когда я вошёл в молочную лавку сегодня утром, все замолчали.

— В таком случае ты не можешь знать, о чём они говорили?

— Я слышал за спиной шёпот.

— И что они говорят? Ради Бога, продолжай.

— Они говорят, что вы оскорбили его преподобие.

— Оскорбил его! — расхохотался Феликс. — Это он... — Он оборвал себя. Какой смысл? Нельзя помешать людям болтать, а больше всего они любят болтать о вещах, в которых ничего не понимают, — о политике и частной жизни людей. — Ты достаточно давно меня знаешь, чтобы понять, что я бы никого не оскорбил, тем более его преподобие, — сказал он неубедительно, ища поддержки. Вместо этого он получил преданный взгляд, который означал: «Правы вы или нет, вы мой хозяин» — и который вывел его из себя. — Как бы там ни было, мне наплевать на то, что они говорят, — огрызнулся он. — Принеси мой завтрак.

— Хорошо, мастер Феликс.

— И приготовь мне через час лошадь, — бросил он вслед Густаву. — А также скажи хозяйке, когда она вернётся из церкви, чтобы не ждала меня сегодня к ужину.

У него не было аппетита, поэтому он оставил поднос с завтраком на одеяле и встал. Поспешно оделся в костюм для верховой езды и пошёл в детскую. Мария, его дочь, сидела на полу, поглощённая игрой с куклой Миной. Минуту он наблюдал за тем, как она ругала маленькую фарфоровую куклу, уговаривая съесть обед. Он почувствовал комок в горле, и к глазам подступили слёзы. Вдруг Мария повернула светловолосую головку и увидела его, стоящего в дверях. Схватив куклу, она бросилась в его объятия.

Они сразу же погрузились в беседу, темой которой было плохое поведение Мины и её отказ кушать свой обед.

— Но, дорогая, — убеждал он, — сейчас ещё рано для обеда. Она позавтракала?

— Конечно позавтракала, — горячо ответила Мария. Разве папочка думает, что она морит Мину голодом? — Но это было давно.

— Как давно?

Оказалось, что это было пять минут назад, и он снова поразился тому, как спокойно дети пренебрегают понятием времени. Он попробовал убедить дочь в том, что Мина не могла ещё быть голодна, но Мария посмотрела на него немного покровительственно, словно он ничего не понимал и она знает лучше, что хорошо для её ребёнка. Внезапно внимание девочки было отвлечено её отражением в блестящих сапогах Феликса для верховой езды. Её удивлению не было предела, и не было конца вопросам.

Он ушёл очарованный, словно ступил в тончайший, как паутина, мир постоянной радости и невинности. Он всё ещё ощущал прикосновение мягких прохладных губ на своих щеках, и смех Марии всё ещё звенел в его ушах. Есть ли на всём свете более приятный звук, чем детский смех?

Феликс быстро проскакал по городу, проехал через ворота, обычно загромождённые сельскими повозками, привозящими продукты из соседних деревень, и скоро оказался за городом. На перепутье он повернул и выбрал дорогу к Рейдницу, где была расположена ферма Германа Шмидта.

Земля была ещё сырой от дождей, и глухой стук копыт убаюкивал его мятущиеся мысли. Поднявшийся лёгкий туман окутал оранжевое октябрьское солнце. Время от времени за ажурной осенней листвой мелькали шиферные крыши ферм. Иногда просто от усталости срывался и падал на землю ржавый осенний лист.

Хорошо быть вне Лейпцига, вдали от злых языков. Иногда деревья представляют собой лучшую компанию, чем люди, они учат ценности тишины. Люди говорят слишком много и создают те миазмы слов, которые висят над городами, подобно вонючему туману. Хорошо было снова дышать чистым сельским воздухом, наполненным петушиными криками, птичьим щебетанием и запахом полевых цветов.

Он свернул на заросшую травой тропинку, отходящую от просёлочной дороги, и вскоре увидел ферму Шмидта. Это было большое сооружение, находящееся в живописном беспорядке и остро нуждающееся в ремонте. Оно состояло из главного здания с низкой крышей и просторными жилыми помещениями, а также нескольких амбаров, сараев, конюшен и других пристроек разных форм и размеров. Ферма когда-то была частью огромного помещичьего поместья, и Феликс смутно припоминал, как Шмидт рассказывал ему о том, что его отец, хитроумный крестьянин, вошёл во владение этой фермой посредством сомнительного документа юридической софистики. Шмидт не извлекал из фирмы никакой прибыли, но лелеял надежду закончить здесь свои дни с женой Гертрудой, которую он обожал и с которой постоянно ругался.

Въезд Феликса во двор был встречен яростным лаем собак и кудахтаньем потревоженных кур, разбегавшихся во все стороны. Дверь в главном здании открылась, и появилось лунообразное лицо Гертруды.

— Герр директор! — вскричала она, всплеснув руками, словно увидела какое-то неземное видение. — Герман, скорее иди сюда! Здесь герр директор!

Подхватив обеими руками свои многослойные юбки, она побежала к Феликсу, и через мгновенье к ней присоединился муж, путаясь в халате, явно пробуждённый от мирного сна. Из амбара выбежал рыжий юноша, который, как узнал Феликс, был одним из многочисленных кузенов Шмидта, и увёл лошадь Феликса.

Сопровождаемый взволнованными расспросами, он прошёл через двор в дом.

— Почему вы не предупредили нас о своём приезде, герр директор? — посетовала Гертруда. — Мы бы подготовились.

Он понял, что этим она хотела оправдаться за домашнюю одежду своего мужа и собственную деревянную обувь.

— День был такой чудесный, что я решил приехать экспромтом.

— Вы, конечно, останетесь к обеду, правда? — спросила она, когда они вошли в дом.

Огромная комната с печной трубой в одном конце и громадной плитой в другом занимала большую часть нижнего этажа здания. Пол был выложен красной плиткой, а побелённые извёсткой стены украшены многочисленными медными предметами кухонной утвари. На маленьких окнах в нишах висели клетчатые занавески. Деревянная лестница вела в жилые комнаты на втором этаже.

— Эта комната великовата для нас двоих, — сказал Шмидт, занимая своё привычное место у камина, — но по крайней мере моя жена и я не натыкаемся друг на друга. В прежние дни, когда ферма была частью баронского поместья, здесь обедали работники фермы и сезонные рабочие. Мой отец говорил мне, что их в этой комнате собиралось до сотни человек.

— Приезжайте каждый раз, когда вам захочется. — Голос Гертруды долетел из противоположного конца комнаты, находившегося возле кухни, словно с другой планеты. — Если только вы не против простой деревенской пиши.

— И вы можете здесь жить столько, сколько вашей душе угодно, — вставил Шмидте видом полноправного хозяина. — И можете привезти с собой сколько угодно людей, — добавил он, подумав. — Наверху полно комнат. — Его тон предполагал, что, если Феликс захочет, он может взять с собой большую свиту.

Оживление и гостеприимство этих простых людей помогли Феликсу немного расслабиться. Его нервы успокоились. Некоторое время, попивая пиво из старой фаянсовой кружки, он разговаривал с Германом о пустяках. На кухне фрау Шмидт готовила обед, бубня что-то себе под нос. Иногда мимо окна пролетал мёртвый лист. На фоне неба вырисовывались чёрные силуэты деревьев. Лейпциг, слухи, злобные сплетни казались такими далёкими...

— Я рад, что приехал, — проговорил Феликс после долгой паузы.

Старый флейтист сделал глоток пива, медленно вытер с губ пену ладонью и некоторое время сидел, уставившись в огонь. Затем, не повернув головы, заметил:

— Существуют моменты, когда не можешь больше ни минуты выносить зрелище человеческой расы. Даже тех людей, которые тебе нравятся. Вот почему я приезжаю сюда по воскресеньям.

— Вам повезло, что у вас есть такое место.

Это простое заявление Герман обдумал медленно и молча. Наконец он как будто пришёл к умозаключению относительно слов Феликса.

— У человека должно быть место, где он может побыть время от времени один, — изрёк он несколько сентенциозно.

Он явно смотрел на свою жену как на часть самого себя или как на предмет мебели, ни в какой мере не покушающийся на его уединение, но Феликс понял, что он имел в виду, и не стал вдаваться в детали.

Таким образом протекли часы, пора было садиться за стол и насладиться стряпнёй Гертруды. К своему удивлению, Феликс ел с большим аппетитом, что растрогало хозяйку и вызвало улыбку благодарности на её красном добродушном лице.

Подкладывая Феликсу добавку, она обернулась к мужу:

— Видишь, Герман, герру директору нравится моя стряпня. — От гордости её глаза сияли. В свете двух сальных свечей она выглядела великодушной и заботливой Германией. Внезапно она резко повернулась с застывшей в воздухе тарелкой. — Почему бы вам сегодня не переночевать здесь, герр директор? В городе ночной воздух полон микробов и испарений, а здесь, — её губы сложились в воздушный поцелуй, — он как духи и помогает пищеварению. Вы будете спать как дитя.

Эта идея сразу же соблазнила Феликса. Ему хотелось провести ночь одному, вдали от сжатых губ Сесиль и её недовольного взгляда.

— Я бы с удовольствием, но фрау Мендельсон меня ждёт, — сказал он, чувствуя, что ему следовало изобразить хотя бы слабый протест. — Боюсь, что она будет волноваться.

Пышная грудь Гертруды заколыхалась от смеха. Это не проблема, а самая простая вещь на свете. Один из кузенов Германа — казалось, их несчётное количество было рассеяно по всей ферме — как раз собирался в город. Для него будет честью отвести лошадь герра директора в Лейпциг и успокоить фрау. Утром герр директор поедет в город со Шмидтами в их двуколке.

— Конечно, если вы не возражаете поехать с нами.

Он нисколько не возражал, но не будет ли это в тягость гостеприимным хозяевам? Брови Шмидта протестующе поднялись. Что до Гертруды, то она просто пожала плечами и даже не стала обсуждать такую глупость.

— Увидите, что будете хорошо спать, — сказала она.

После обеда Гертруда принялась мыть посуду, а мужчины заняли свои места у камина. На них напала приятная дремота. Шмидт курил изогнутую трубку, Феликс, положив ноги на подставку для дров, смотрел на тлеющие угольки. Гертруда взобралась по деревянной лестнице в спальню и на некоторое время исчезла. Вернувшись, она объявила, что наверху всё готово. Затем, оставив без внимания благодарность Феликса, извинилась и со свечой в руке снова исчезла в цитадели.

Наступила пауза, и неожиданно для себя Феликс вдруг начал рассказывать старому флейтисту о своём визите к пастору.

— Я знаю, что не должен был называть его дураком, но я настолько рассвирепел, что потерял над собой контроль.

Шмидт выглядел встревоженным и пальцем запихивал табак в трубку.

— Плохо дело, — произнёс он наконец, озабоченно сдвинув брови. Он долго качал головой в мрачной задумчивости. — У вас будут неприятности, герр директор.

— Боюсь, что так. Вы не думаете, что, если бы я пошёл и извинился...

Герман отрицательно качнул головой:

— Не делайте этого, герр директор, не делайте этого.

— Почему?

— Во-первых, он не примет вас. Во-вторых, не простит. В-третьих, это не заставит людей замолчать. — Он несколько минут молча курил, затем вынул трубку изо рта и взглянул на Феликса. — Простите меня, герр директор, но эта старая музыка... — он заколебался, и его лохматые брови озабоченно сошлись на лбу, — стоит ли она всех этих волнений?

На этот раз уже Феликс помедлил с ответом.

— Я уже больше не знаю, но думаю, что стоит. Даже уверен, что стоит... Но это, кажется, не принесёт мне ничего, кроме неприятностей. Даже фрау Мендельсон думает, что я сумасшедший. — Он резко обернулся к Шмидту. Его лицо исказилось внезапной страстью. — Но позвольте мне сказать вам одну вещь, Герман. — Его голос сделался необычайно доверительным и торжественным. — Я не сумасшедший. «Страсти» — величайшая музыка, которая когда-либо была написана. Я изучил партитуру, каждую ноту, и знаю, что говорю: — Он повторил спокойно, делая паузу после каждого слова. — Это величайшая музыка, которая когда-либо была написана. — Горькая улыбка раздвинула его губы. — И никто не хочет её слушать!

Шмидт наблюдал за тем, как он хлопнул ладонью по колену.

— Вы действительно так чувствуете?

Феликс пожал плечами:

— Я больше не знаю, что чувствую. — И вдруг он заговорил громко, с вызовом, почти закричал, его худое красивое лицо подёргивалось от возбуждения: — Я только знаю, что эта музыка должна быть обязательно услышана. Если люди не хотят, чтобы её исполнял я, пусть. Я отойду в сторону. Но я знаю, что если эту музыку не исполню я, её не исполнит никто. Это то же, что с «Неоконченной симфонией» Шуберта, помните? Кто хотел слушать незаконченное сочинение? У них у всех была какая-нибудь причина, почему она не должна исполняться, но, видит Бог, я исполнил её.

Он сделал паузу, и в его глаза опять вернулось выражение смятения.

— Конечно, то была симфония, и всё, что мне было нужно, — это оркестр. На этот раз мне нужно больше. Мне нужны певцы. Много певцов. Мужчин и женщин. Мне нужен орган, а в гевандхаузском зале его нет. Вот почему эта музыка должна исполняться в церкви Святого Томаса. Там прекрасный орган, и это единственное достаточно большое место, чтобы вместить в себя объем звука... И затем, конечно, мне нужен оркестр. Говорю вам, Герман, это колоссальная работа. Всё человечество оплакивает смерть Христа!

Феликс резко оборвал себя, как человек, не привыкший к длинным речам. Его глаза утратили экзальтированность. Плечи поникли, и он издал приглушённый вздох.

— А я не могу даже пригласить хор Святого Томаса! Всё, что я сумел, это сделать врага из пастора. Всё теперь становится ещё более невозможным, чем раньше. Я уверен, что совет откажется ассигновать необходимые фонды. Мой «друг» проследит за этим. В совете его боятся. Даже Мюллер... Они скажут, что бюджет закрыт, что затраты слишком велики. Скажут: «Где мы возьмём певцов?» — и будут правы: я не знаю, где в Лейпциге набрать четыреста профессиональных певцов. Таким образом, — гневный вздох с шипением сорвался с его губ, — величайшая музыка на свете никогда не будет услышана! — Феликс безнадёжно покачал головой. — Просто -не знаю, как быть. Я делал всё, что мог, но почему-то всё получается плохо. — На его лице снова отразилась экзальтированность, на этот раз смешанная с бессильной яростью. — Если бы только Сесиль была со мной! Если бы только она поддерживала меня! Я бы нашёл выход, привёз бы певцов из Берлина, если необходимо. Я бы исполнил эти «Страсти» в католической церкви, в синагоге... Везде, где есть орган... А если бы не мог сделать это в Лейпциге, поехал бы в Дюссельдорф, в Лондон — куда угодно, добился бы, чтобы эта музыка была услышана.

Его горячность погасла.

— Но Сесиль не на моей стороне! Она даже не сочувствует мне. Она думает только о том, что скажут в обществе, о врагах, которых я могу приобрести. Я не виню её. Она не понимает, почему кипа старых нот может быть важнее общественного признания и дружбы Эльзы Мюллер или жены какого-нибудь члена городского совета... И возможно, она права.

Он уставился на огонь невидящим взглядом, в его карих глазах отражались золотые искорки пламени.

— Я не знаю, — продолжал он, как бы разговаривая с самим собой, — может быть, она действительно права, и я сумасшедший... Может быть, я должен забросить эту партитуру в ящик и забыть о ней... — Затем во внезапном приступе гнева воскликнул: — Но я этого не сделаю, не сделаю! — Он ударил кулаком по колену. — Будь я проклят, если позволю этой музыке снова кануть в безвестность. Мне наплевать, если буду противостоять всему городу, — я исполню её. Не спрашивайте меня сейчас как, но исполню. Это мой долг! — И прерывающимся шёпотом закончил словами, словно поднявшимися из глубины души: — Я не смогу спокойно умереть, если не сделаю этого.

Феликс выпрямился в своём кресле и моргнул, словно пробуждаясь от транса. Улыбка медленно заскользила по его лицу, и глаза потеплели.

— Я думаю, что всё-таки выпью стакан шнапса.

Как заводная игрушка, Герман направился к шкафу с напитками и вернулся на полной скорости своих коротких ног, держа бутылку и стакан.

— Хотите послушать эту музыку? — спросил он как бы между прочим, наполняя стакан изящным движением, отодвинув в сторону локоть. Видя изумление на лице Феликса, он продолжал с видом фокусника, просящего у зрителей носовой платок: — Если вы дадите мне часть партитуры, я попрошу членов нашего общества спеть её для вас.

— Какого общества? — спросил Феликс, беря стакан из руки Германа.

Флейтист снова сел на своё место и от души налил себе полную кружку пива.

— Хорового общества Цецилии, — объяснил он, вытирая пену с губ. — Так оно называется. Мы выбрали это имя, потому что святая Цецилия — покровительница музыкантов. Я президент этого общества, — добавил он, словно признаваясь в грехе.

— Вы... вы президент хорового общества и никогда не говорили мне ничего об этом?

— Видите ли, герр директор, это маленькое общество, и я боялся, что вы будете надо мной смеяться. Певцы лишь любители, и у некоторых такие голоса, что и лягушкам было бы стыдно. Но нам всё равно нравится, а пение — одно из немногих удовольствий, которые мы можем себе позволить. Оно ничего не стоит.

— И занятие любовью тоже, — мрачно произнёс Феликс. — Вот почему у бедняков так много детей. Сколько у вас певцов?

— Около семидесяти. Летом меньше, потому что некоторые устраиваются работать в летние пивные.

— А кто ими дирижирует?

Герман боялся этого вопроса. Он наклонил свою лысую голову и покраснел до корней белых завитков на затылке.

— Я.

— Вы?

— Да, герр директор. — Герман держал свою розовую макушку склонённой, словно кланялся. — У меня нет дирижёрской палочки, как у вас, поэтому я отбиваю такт моей флейтой. — Он робко поднял своё добродушное лицо. — Видите ли, я там единственный профессиональный музыкант.

— Вам незачем извиняться. Я думаю, что это замечательно. А где вы проводите репетиции?

— В сарае Франца Тазена. Он колёсный мастер, и его мастерская находится возле Гримма-Гейт. Он один из членов нашего общества. Может быть... — флейтист колебался, — может быть, вы пришли бы как-нибудь вечером и послушали нас. Это было бы для нас большой честью.

— С огромным удовольствием.

Несколько обескураженный готовностью Феликса, Герман почувствовал, что необходимо дополнительное предупреждение:

— Как я сказал, они всего лишь работяги и поют просто для удовольствия. Мы в Цецилии не задаём вопросов. Если любишь музыку, этого достаточно. Поэтому мы принимаем разных людей. Некоторые женщины... ну, вы понимаете, что я имею в виду... Но они все любят петь, и, если вы позволите мне переписать небольшую часть «Страстей», мы споем их для вас. Это не будет похоже на Дрезденскую оперу, но всё-таки лучше, чем ничего.

Феликс поблагодарил его и обещал дать один из хоров.

— Сообщите мне, когда вы будете готовы, — сказал он, допивая свой стакан и поднимаясь с кресла, — я приеду.

Всё ещё рассказывая о своей любимой Цецилии, Шмидт проводил Феликса в его комнату. Он настоял на том, чтобы Феликс взял одну из шерстяных ночных рубашек, заверив его, что Гертруда не забыла положить в постель горячий кирпич. Затем со многими предостережениями и пожеланиями доброй ночи он вышел, держа в руке оловянный подсвечник, и исчез в конце коридора, оставляя за собой длинную тень.

Дом в Лунгерштейнских садах казался холодным, почти враждебным,-после тёплого гостеприимства фермы Шмидтов. Сесиль разговаривала мало, но её поджатые губы и хмурый вид выдавали её беспокойство и недовольство. Неловкая попытка с его стороны оправдать своё поведение вызвала только лаконичный ответ: «Я лучше не буду говорить об этом».

Густав бросал на Феликса встревоженные взгляды и, казалось, был полон секретной и неприятной информации. Катрин молчала, но её осуждение просачивалось из кухни вместе с запахом капусты. Даже няня детей Эльга и горничная разделяли молчаливое осуждение и двигались по дому подобно персонажам трагедии. Феликс чувствовал себя одиноким, чужим в собственном доме. Он проводил много времени с детьми. От их смеха и прикосновения маленьких ручек, обнимавших его за шею, у него подозрительно увлажнялись глаза, и он объяснял, что простудился, и в доказательство нарочно громко чихал.

Казалось, сам воздух переменился. На улицах люди отворачивались от него, чтобы не здороваться. Швейцар в консерватории только усмехнулся вместо обычного шумного приветствия. От Шмидта Феликс узнал, что пастор Хаген произнёс красноречивую проповедь, полную намёков на «надменных дураков, которые под предлогом искусства осмеливаются вмешиваться в дела Бога».

— Возможно, мне следует прочитать лекцию на тему о фанатичных дураках, которые именем Бога вмешиваются вдела искусства, — заметил Феликс. Он хотел пошутить, но в его голосе не было веселья.

Вскоре флейтист сообщил ему ещё более тревожные новости:

— Mein Gott, герр директор, знаете, что они говорят? Они говорят, что вы угрожали его преподобию своей тростью. Некоторые клянутся, что вы ударили его.

Феликс слушал с бессильным ужасом.

— Я могу что-нибудь сделать?

Старый музыкант печально покачал головой:

— Нет, герр директор. — Он робко положил руку на плечо Феликса. — В том настроении, в котором они сейчас, всё, что вы скажете или сделаете, будет повёрнуто против вас. — Его голубые глаза смотрели с нежностью преданной собаки. — Будьте терпеливы. В конце концов это пройдёт. Просто ничего не говорите.

И так Феликс продолжал работать и ничего не говорил. Он находил в работе облегчение. Длинные репетиции с Гевандхаузским оркестром больше не казались такими длинными. Даже его преподавание в консерватории сделалось приятным отвлечением, короткой передышкой от окружающей враждебности. Несмотря на слухи, студенты смотрели на него с тем же обожанием. Они работали ещё лучше, чтобы сделать ему приятное, уверяли в своей непоколебимой преданности.

Вечера дома были самой трудной частью дня. Ужины превратились в напряжённые встречи, в которых формальная вежливость заменяла нежность. Сесиль говорила о погоде, о детях. Он ораторствовал — он, который ненавидел длинные политические речи, — о политической нестабильности во Франции.

— Я бы не удивился, если бы у них в ближайшее время произошла новая революция, и вот увидишь, на этот раз она распространится и на нашу страну.

Они говорили высокопарными фразами, каждый старался заполнить тишину, создать подобие естественности, как будто ничего не случилось. Иногда их взгляды скрещивались, и взаимная обида подпитывалась во время коротких периодов напряжённого молчания. Затем они снова начинали притворяться, чувствуя, как всё больше и больше отдаляются друг от друга, не в силах или не желая проложить мостик через разделяющую их пропасть.

После ужина Сесиль извинялась и под каким-нибудь предлогом уходила в свою комнату, а Феликс сидел в кабинете у камина, пил коньяк и боролся со своими мыслями. Он снова и снова анализировал своё поведение, искал в нём какой-нибудь просчёт или нарушение супружеского долга, которые могли бы объяснить их растущее отчуждение. Но здесь не было простого объяснения. Он был хорошим мужем, изо всех сил старался им быть. Она была отличной женой, почти совершенством. Если их теперешний брак находился на грани распада, то это было только из-за разницы темпераментов, которую могла преодолеть лишь большая любовь. Нет, неправда... Она была не способна на безумную, романтическую и страстную любовь, и он не имел права ожидать этого от неё. Сердце тоже имеет своих гениев, а она обладала просто талантом. Она не относилась к числу grande amoureuse[107], как говорят французы, она была совершенной hausfrau.

В таком, например, вопросе, как «Страсти», он не мог требовать, чтобы она отказалась от своего социального статуса, навлекла на себя остракизм друзей — и всё для того, чтобы присоединиться к нему в каком-то нелепом и, возможно, безуспешном крестовом походе из-за стопки пожелтевшей нотной бумаги. С другой стороны, эти ноты попали к нему в руки, и он не имел права позволить им снова кануть в безвестность. Вот в чём состояла дилемма, очень простая и неразрешимая. Чем это могло закончиться? Он не знал. Знал только, что их любовь очень больна, и оба понятия не имели, как помочь ей выздороветь...

Его внутреннее смятение имело один явный результат: его головные боли участились. Однажды, гонимый нестерпимой болью, он пошёл к доктору Харбаху, который принял его в своём кабинете, служившем также библиотекой, — большой, заставленной мебелью, пыльной и тускло освещённой комнате с тяжёлыми драпировками на окнах, роялем в одном углу и пальмой в кадке в другом. Доктор Харбах был профессором медицины в Лейпцигском университете. У него была прекрасная репутация, усиленная импозантной внешностью и манерой при беседе с больными задумчиво поглаживать бакенбарды.

Он выслушал Феликса с видом человека, который знает всё о жалобах своего пациента, но терпеливо позволяет тому снять свою тревогу в безвредных и ненужных объяснениях.

— Мой дорогой герр директор, — заявил он наконец со снисходительной улыбкой, — в ваших головных болях нет ничего странного или опасного.

Они, как он объяснил, были вызваны сочетанием органических факторов, которые, в свою очередь, вызваны сочетанием физиологических нарушений, большей частью пищеварительного характера. Всё это весьма обычно и хорошо ему знакомо.

За этим последовала длительная пауза, в течение которой профессор с задумчивым видом дёргал себя за роскошные баки. Затем, шумно вздохнув, продолжал:

— Вы нуждаетесь в отдыхе, мой дорогой герр директор, в длительном отдыхе. Регулярные физические упражнения и главное — отсутствие волнений. Вы должны перестать волноваться. Как только что-нибудь начнёт вас тревожить, выбросите это из головы без дальнейших размышлений. То же самое касается отрицательных эмоций и переживаний. — Изложив это надёжное лечение, он нацарапал рецепт. — Принимайте эти пилюли четыре раза в день, — сказал он, протягивая рецепт Феликсу, — и вы совершенно поправитесь.

Харбах положил в карман десять талеров, и на этом консультация окончилась. Феликс пошёл к фармацевту и заказал лекарство. Он втайне глотал пилюли, как предписывал врач, и продолжал, как и раньше, страдать от головных болей.

Вдень перед собранием совета попечителей Феликса навестил необыкновенно худой, сутулый человек со спокойными манерами.

— Меня зовут Якоб Мейер Ховлиц, — начал посетитель, когда швейцар закрыл за ним дверь. Он стоял со шляпой в руке посредине комнаты с видом человека, очень уверенного в себе. — Я по профессии банкир.

В ответ на приглашающий жест Феликса гость сел, положив худые изящные руки на набалдашник трости из слоновой кости, и, казалось, собирался с мыслями. Он был одет с намеренной скромностью в дорогой серый двубортный сюртук. Его шелковистые волосы отливали серебром и свисали по обеим сторонам продолговатого лица с острыми скулами. В нём чувствовались спокойная целеустремлённость и сдержанная сила, напоминавшие Феликсу отца.

— Хотя я не пытался познакомиться с вами и фрау Мендельсон, я имел честь знать вашего отца, с которым поддерживал прекрасные деловые отношения. — Говоря это, он не сводил тёмно-карих глаз с лица Феликса, наблюдая за ним с таким пассивным выражением, что слова, казалось, исходили от маски. — В течение многих лет я посещал концерты Гевандхаузского оркестра и внимательно следил за вашими усилиями и достижениями в развитии музыкальной жизни этого города. Мой интерес объясняется прежде всего тем, что я страстно люблю музыку. Я играю на скрипке и в юности лелеял Мечту стать вторым Паганини[108]. Мой же отец, послушав мою игру, убедил меня вместо этого стать банкиром.

Ховлиц сделал паузу, моргнул глазами под тяжёлыми веками и набрал в лёгкие побольше воздуха.

— Я пришёл с неприятным поручением, — продолжал он в своей неторопливой, но необычайно завораживающей манере. — С поручением, которого лично я не одобряю, но которое было навязано мне членами Лейпцигской еврейской общины. От их имени я прошу вас воздержаться от дальнейшей попытки исполнять «Страсти» Иоганна Себастьяна Баха.

Феликса захлестнула волна гнева. Он нервно похлопал по столу разрезальным ножом из слоновой кости.

— Вы чрезвычайно хорошо информированы о моих планах, — сказал он холодно.

— Весь город только об этом и говорит.

— И почему, позвольте спросить, еврейская община Лейпцига решила диктовать мне, какую музыку я должен или не должен исполнять?

— Те, кто послал меня сюда, никоим образом не хотят диктовать вам. Они просто желают избежать неприятностей.

— Неприятностей? Почему исполнение произведения старинной музыки может навлечь на них неприятности?

— Потому что вследствие комбинации неблагоприятных обстоятельств этот вопрос приобрёл политическую и религиозную окраску и может легко перерасти в политический и религиозный конфликт. В своей воскресной проповеди пастор Хаген ясно дал понять, что будет рассматривать ваше исполнение духовной христианской музыки как оскорбление и незаконное вмешательство в дела церкви... А ещё из-за личной враждебности к вам герра Крюгера.

Феликс раздражённо нахмурился.

— Какое отношение имеет к этому герр Крюгер?

Лицо банкира оставалось безучастным, но в его голосе прозвучало предостережение.

— Герр Крюгер ждёт возможности разжечь в этом городе антисемитизм, и вы можете дать ему такую возможность.

— Откуда вы всё это знаете?

Тень улыбки пробежала по губам банкира.

— Когда ты слаб, то должен держать глаза и уши открыты ми. Мы не можем позволить себе расслабиться. Герр Крюгер — наш враг. Был им уже давно. В наших интересах следить за ним.

Впервые в его голос закрался намёк на эмоции.

— У нас ушло много времени, чтобы создать в этом городе приемлемые условия. Сейчас мы удовлетворены. Мы держимся в своей общине, платим налоги, занимаемся своим делом и не вмешиваемся в общественную жизнь неевреев. Мы хотим мира, герр Мендельсон. Мы заслужили его и хотели бы сохранить. Было бы горькой иронией, если бы один из нас, внук Моисея Мендельсона, стал причиной новой враждебности и преследований.

— Я ценю ваши объяснения, — сказал Феликс, — но вопрос со «Страстями» был раскручен и искажён до неузнаваемости. Все хотят придать этому вопросу не свойственное ему значение. Позвольте мне заявить вам раз и навсегда, чтобы вы могли передать мою точку зрения тем, кто послал вас сюда. В мои руки попала потрясающая старинная музыка, и я уверен, что она должна быть услышана. Был ли Иоганн Себастьян Бах лютеранским хормейстером или мусульманским погонщиком верблюдов, не имеет никакого значения. Как не имеют значения ни мои собственные религиозные убеждения, ни убеждения певцов или музыкантов, приглашённых для её исполнения.

Он замолчал, словно ожидая слов одобрения или по крайней мере какого-нибудь комментария, но банкир безмолвствовал, и Феликс продолжал:

— Я, человек, рождённый в иудейской вере, имею такое же право исполнять эту музыку, как и католик, который смотрит на тегеранскую мечеть, как кальвинист, восхищающийся собором Шартреза, или атеист, подпадающий под обаяние брахманского храма. Красота находится за границами религии. Это единственное поле, на котором встречается в согласии и братстве всё человечество. В покрытых сажей листах этой старой бумаги заключена величайшая музыка, когда-либо созданная человеком. Она по справедливости принадлежит мировому музыкальному наследию. Это мой долг — постараться сделать так, чтобы её услышали, потому что, если её хоть раз вызвать к жизни, она будет звучать до тех пор, пока на земле существует музыка.

Герр Ховлиц тяжело поднялся с помощью трости:

— Я передам ваши слова, герр Мендельсон.

Феликс на мгновенье задержался в своём кресле, потом поднялся:

— Я сожалею, что разочаровываю ваших друзей, и надеюсь, что они поймут мои причины. — Затем с внезапной симпатией к этому сдержанному джентльмену, напоминавшему ему отца, добавил: — Я не сомневаюсь, что вы поймёте.

Банкир сделал несколько шагов по направлению к двери. Он взглянул прямо в глаза Феликса и улыбнулся:

— Ваш отец гордился бы вами, герр Мендельсон.

Со старомодной любезностью он поклонился, произнёс ритуальное:

— К вашим услугам, сэр, — и шаркающей походкой вышел из комнаты.

В ту ночь Феликс не мог уснуть. Он лежал неподвижно, подобно бестелесному, но живому духу, в полной темноте спальни, сознавая собственную физическую реальность только по биению сердца и едва заметной работе лёгких. Он знал, что Сесиль спит рядом, поскольку чувствовал слабое тепло, исходящее от её тела. Он также знал, что идёт дождь, потому что тихий звук падающих капель исходил из того места в темноте, где, как он знал, находилось окно. Внизу, в холле, часы пробили три. Он осторожно вылез из-под одеяла, протянул невидимую руку в сторону невидимого халата, завернул эту порцию дышащей темноты, которая была им самим, в невидимую же, но осязаемую темноту шёлка, бесформенной тенью бесшумно выскользнул из комнаты и направился в свой кабинет.

В камине всё ещё потрескивали дрова. Феликс зажёг свечу, и комната приобрела янтарный оттенок полуреальности. Он налил себе рюмку коньяку и сел у огня. Затем, подобно человеку, открывающему дамбу, позволил сдерживаемым, бурлящим эмоциям выплеснуться в область подсознания.

Ну что ж, он пройдёт через всю эту чертовщину ещё раз, но в последний... Он придёт к решению и покончит с этим. Одно очевидно: так больше продолжаться не может. Да, «Страсти» — великолепная музыка, и она должна быть исполнена. Да, он устал, очень устал. Он сделал всё, что мог, разве не так? Разве его вина, что пастор — нетерпимый дурак, что попечители — глыбы жира, пропитанного пивом, не способные ни на какую дальновидность, ни на какое великодушие? Его ли это вина, если Крюгер — полубезумный фанатик, мечтающий управлять Лейпцигом, если Мюллер — хитрый политикан без чести и принципов? Так что же он мог сделать, если все они ополчились против него и преисполнились решимости помешать ему — каждый по своим личным соображениям — исполнить «Страсти»? Что?.. Ввезти четыреста певцов из Берлина? Нанять целый оркестр? А как быть с органом? И где бы он исполнил «Страсти»? На улице? Абсурд.

А теперь вот явился этот Ховлиц со своей историей о лейпцигских евреях. Они тоже будут против него. Господи, неужели нет ни одного человека, который был бы на его стороне? Никого, кто бы что-нибудь понимал?.. Нет, никого! Даже его жена не за него. Даже его слуги. Что же ему делать? Бросить всем вызов? Разве он один прав, а все остальные ошибаются?.. Суждено ли ему быть поверженным и бежать из города из-за этой старой оратории? Смотрите, вот он, Феликс Мендельсон — Дон-Кихот музыки! Рыцарь проигранных дел! Он не воевал с ветряными мельницами, он просто воевал один с целым городом!..

Ну что ж, с него хватит! Пусть кто-нибудь другой исполняет «Страсти», если захочет, но не он... Он умывает руки. Он устал.

— Устал!.. Устал!.. Устал!.. — повторял Феликс вслух, и его слова, отозвавшиеся эхом в тишине комнаты, прозвучали как окончательный приговор.

Одним глотком он выпил коньяк и продолжал смотреть на догорающий огонь. Коньяк оставил во рту горький привкус. Он чувствовал себя совершенно опустошённым и выдохшимся. В мозгу возник образ отца, и он сердито отогнал его. Никаких идиотских угрызений совести, никакой тошнотворной сентиментальности. Он покончил со «Страстями», и не о чем волноваться. Он больше не хочет ни исполнять их, ни даже слышать о них. Сесиль будет счастлива. Бедная Силетт, она имела право на счастье после трудного времени, которое у неё было из-за его одержимости этой нелепой затеей. Но он исправит это: купит ей какое-нибудь красивое украшение. Она простит его. Возможно, теперь она будет лучше понимать его, увидит, как ему нужна, как он любит её. Счастливые дюссельдорфские дни снова вернутся. Что до остальных — пастора, попечителей, мэра, Ховлица, они смягчатся, когда узнают, что он отказывается от своего абсурдного проекта, и снова сделаются его друзьями. Всё будет хорошо, все будут довольны.

Феликс снова наполнил рюмку, вновь залпом осушил её и запрокинул голову. Он заморгал, поднялся и подошёл к рабочему столу. На нём стояла партитура «Страстей», и на первой странице всё ещё виднелось пятно от мясного сока. Он поднял тяжёлую пачку бумаги, бросил её в ящик шкафа и ногой в шлёпанце задвинул ящик.

— Ну вот и всё! — пробормотал он, тихо хохотнув.

Потом подошёл к окну и выглянул на улицу. Дождь перестал. На другой стороне парка высилось здание школы Святого Томаса, огромное и квадратное, с рядами маленьких окошек. В тишине дома часы пробили четыре. Небо расцветилось розовато-лиловыми разводами, извещая о наступлении рассвета.

Рассвет — час предательства...

Он стоял у окна, бледный и испуганный, словно ожидая услышать дальний крик петуха...

Председатель стукнул молоточком по столу и объявил собрание открытым.

— Как вы знаете, — начал он бодрым, деловым тоном, — мы собрались обсудить предложение нашего досточтимого герра директора о том, чтобы в этом сезоне было исполнено недавно обнаруженное им некое произведение старинной музыки. Однако, прежде чем мы займёмся достоинствами этого предложения, я считаю, что мой долг как председателя совета...

Феликс едва слышал слова мэра. Он ощущал жжение в глазах — они были словно засыпаны песком из-за бессонницы. Он ничего не ел, и от коньяка всё ещё горчило во рту. Он чувствовал себя усталым, апатичным и злым. Почему люди всегда произносят речи над трупом?..

Сквозь полузакрытые веки он рассматривал одиннадцать человек, сидящих за столом. Крюгер явился во всеоружии и просматривал стопку бумаг, готовый вступить в борьбу и уже предвкушая месть. Другие сидели неподвижно на своих стульях с высокими спинками, входя в роль судей. Он знал, что они уже обговорили этот вопрос между собой и решили отклонить его просьбу, но коллективная трусость имеет страсть к законности, поэтому они хотели пройти через фарс дебатов. И вот они с каменными лицами уставились перед собой, избегая смотреть друг на друга, и изо всех сил строили из себя мудрых и беспристрастных судей, которыми на самом деле не были.

— А теперь, — заключил мэр, — я предоставляю слово почётному попечителю герру Крюгеру, который изложит свой взгляд на этот вопрос.

Крюгер прочистил горло, но Феликс уже говорил.

— В этом нет необходимости, ваша светлость, — произнёс он ровным, усталым голосом. — Я пришёл к заключению, что исполнение «Страстей» возложит слишком большое финансовое бремя на совет...

— Дело здесь не в деньгах, — вмешался Крюгер, сжимая свои бесполезные записи. — У нас полно денег.

— Но не певцов.

На мгновенье их взгляды скрестились в молчаливой дуэли. Слегка пожав плечами, Феликс отвернулся и обратился к другим попечителям:

— Поэтому я снимаю свою просьбу об исполнении этого произведения и прошу прощения у совета за то, что отнял у него драгоценное время.

Он медленно обвёл глазами собравшихся и увидел, что их лица вытянулись от разочарования. Они так хорошо подготовились — каждый со своим аргументом, с убийственной репликой. Такие сильные — одиннадцать против одного. А теперь не будет дебатов, не будет возможности отвергнуть его предложение.

Его сердце громко стучало в груди, но он чувствовал странную радость облегчения — облегчения конца. Он произнёс эти слова — дело сделано. «Страсти» услышаны не будут. Иоганн Себастьян Бах может почить в забвении...

Звук собственного голоса заставил его вздрогнуть.

— Поэтому я прошу отставки как дирижёра Гевандхаузского оркестра и директора консерватории в конце текущего сезона, а именно пятнадцатого мая.

Он не собирался этого говорить. Слова вырвались сами собой, как вдох. Что скажет Сесиль? Ладно, пусть говорит что хочет, ему всё равно. Ему уже всё безразлично... С равнодушной отстранённостью он пережидал эффект своего объявления. Разочарование сменилось оцепенением. Некоторые попечители уставились на него с открытыми ртами, другие недоверчиво покачивали головами.

Апоплексическое лицо Мюллера сделалось багровым.

— Вы хотите сказать, что уходите в отставку? — спросил он.

Феликс кивнул:

— В конце этого сезона, ваша светлость. Вы можете начать подыскивать преемника.

Попечители утратили дар речи. Лейпциг без Мендельсона! Это просто невозможно... Именно он прославил их город, сделал его предметом зависти всех немецких городов. А теперь он уходит...

— Если это вопрос жалованья... — начал один из попечителей.

— Да, — подхватил другой, — если вы получили более заманчивое предложение, я уверен, что совет...

Феликс остановил его жестом руки:

— Дело не в деньгах.

— Тогда в чём? — спросил Мюллер почти агрессивно.

Феликс поднялся:

— Скажем, я устал. А теперь извините меня, я хотел бы вернуться к себе. У меня много работы.

Он поклонился и почти выбежал из комнаты. Спустя несколько минут он зашёл в свой кабинет, направился прямо к маленькому круглому столику у камина и налил себе стакан портвейна. Выпив, сел за письменный стол, сжав руками разламывающуюся от боли голову.

И вдруг без особой причины тихо зарыдал.

Он не плакал так давно, что даже не понимал, почему плакал сейчас. Последний раз, когда он чувствовал, как из глаз льются слёзы, было в Париже, когда он стоял в вечернем костюме по колено в снегу перед жёлтой афишей, извещающей об отмене концертов Марии. В его жизни было несколько подобных моментов, когда в тебе всё умирает, и ты не можешь больше жить, и единственное, чего хочется, — это спать — спать любой ценой, даже если никогда не проснёшься.

Феликс вспомнил, что где-то читал, что взрослый мужчина должен рыдать столько раз, сколько раз Иисус споткнулся, неся Свой крест на Голгофу. Три раза... И конечно, в жизни любого человека есть по крайней мере три раза, когда он спотыкается под крестом жизни. Ты стыдишься, ты устал и боишься, — боишься настоящего, ещё больше будущего, — и чувствуешь себя одиноким, побитым и потерянным и, как ребёнок, тянешься к матери. В эти моменты забываешь о том, что ты взрослый человек — бесстрашный, бесслёзный и бессердечный, и тогда прячешься где-нибудь и рыдаешь.

Вот почему он выскочил из комнаты, где заседал совет. Он почувствовал то странное внутреннее разжижение, словно его кости превратились в желе, то ощущение, которое испытал тогда в Париже перед афишей. Он вдруг не смог больше выносить вида этих людей. Не мог оставаться в одной комнате с ними, после того как сказал им, что оставляет намерение исполнить «Страсти». Ему казалось, он один из них. Не то чтобы он считал себя лучше их, нет. Ему следовало продолжать бороться. Нужно было закричать, ударить кулаком по столу, выпалить всеми аргументами, которые у него были, — и пригрозить уйти в отставку, если они не позволят ему исполнить «Страсти». Это их напугало бы. Ему надо было припугнуть поездкой в Дрезден и разговором с королём. Он должен был им сказать, что напишет во все газеты в стране и начнёт кампанию в прессе против них. Существовала тысяча других вещей, которые он мог бы сделать. В конце концов, у него есть авторитет, власть, деньги.

Ничего этого он не сделал. Он признал поражение без борьбы, как трус. Он задушил свою совесть и теперь должен был жить без неё, провести остаток жизни с воспоминанием о своём предательстве и каждый раз, когда ему будет являться образ отца, отгонять его. Бедный отец, умерший в уверенности, что его сын — великий человек. Честный человек. «Ты можешь отплатить мне за то, что я для тебя сделал, совершив хотя бы одно великое и доброе дело в жизни». Вот что отец сказал ему в Дюссельдорфе во время Рейнского фестиваля, незадолго до смерти. А сын отплатил отцу тем, что стал трусом и повернулся спиной к своему шансу сделать поистине великое и доброе дело. Только подумать: он, еврей, мог подарить христианам их величайшую музыку! Каким великолепным жестом, каким уроком терпимости и братства людей искусства это могло бы стать! Но нет, он не сделал этого жеста, не преподал им урока. Он сдался как последний трус — покорно, малодушно, без борьбы, без слов.

Почему? Почему он это сделал? Потому что... потому что устал от сплетен, непонимания и откровенной глупости. Потому что не хотел вступать в полемику с пастором и всей лютеранской церковью, навлекать новые неприятности на евреев Лейпцига, начинать открытую войну с попечителями, с мэром и Крюгером. Но больше всего он не хотел вовлекать Сесиль в борьбу, которой она не сочувствовала, не хотел, чтобы она потеряла своих драгоценных друзей. Это была подлинная причина. Он не мог выдержать бурю в одиночку, вступить в борьбу без Сесиль. Не мог выносить её молчание, поджатые губы, взгляды, полные упрёка. Он страдал от головных болей, которые становились всё сильнее, ему осталось недолго жить. Он хотел мира, по крайней мере мира дома. И он купил его — купил ценой своей совести. Вот и всё.

В коридоре послышался звук торопливых шагов. Феликс быстро вынул перо из искусно сделанной медной подставки и притворился, что пишет письмо, когда раздался стук в дверь и вошёл мэр.

Не говоря ни слова, он опустился на стул, пережидая, пока пройдёт одышка.

— Простите, — начал мэр наконец с неожиданной мягкостью. — Я знаю, как много значит для вас эта старинная музыка и как тяжело было для вас сдаться. Я хотел помочь вам, но не мог. Особенно после вашей ссоры с пастором...

— Не было никакой ссоры, как вы её называете.

— Ну хорошо, — пожал плечами Мюллер. — Называйте это разницей во мнениях, если предпочитаете. Дело в том, что мои руки связаны. Вы понимаете? Я могу стоять на своём с Крюгером, но не могу настроить против себя и пастора.

— Понимаю, — устало кивнул Феликс. — Как бы там ни было, теперь всё кончено, и давайте больше не будем об этом говорить.

— Я пришёл сказать вам, что, после того как вы ушли, мы обсудили вопрос о вашей отставке, и совет решил не принимать её.

— Не принимать её? — выдохнул Феликс. — Мне всё равно, принимаете вы её или нет. Я...

— Ну-ну, не волнуйтесь. — Мэр сделал успокаивающий жест. — Конечно, мы не можем вас держать, если вы хотите уйти. Но я предложил, чтобы в протоколе собрания не было никакого упоминания о вашей отставке, чтобы вы имели возможность пересмотреть своё решение. Иногда в пылу спора мы говорим вещи, о которых на следующий день жалеем.

— Я решил твёрдо.

Мюллер испустил смиренный вздох:

— Ну что ж, если это так, вы всегда можете уйти за месяц или за два до конца сезона. Но если передумаете, то можете остаться, не теряя лица. В маленьком городе очень важно не потерять лицо. — Он сделал паузу и задумчиво посмотрел в глаза Феликсу. — Вы плохо выглядите, — произнёс он тихо. — Это дело изорвало ваши нервы в клочья. Я привык к сплетням и к тому, что люди шепчутся у меня за спиной, а вы — нет. Почему бы вам не взять две недели отпуска и не съездить в Дрезден?

— В Дрезден? Зачем?

— Навестите этого Вагнера, посмотрите, не подойдёт ли он для вашей консерватории. Познакомьтесь с ситуацией в опере. Всё, что угодно... Вы знаете, как мы ждали последние двадцать лет открытия оперного сезона в Лейпциге, — так вот, поезжайте и посмотрите, какие у нас шансы на это... — В его голос снова закралась нежность. — Поверьте мне, Феликс, это пойдёт вам на пользу, даст возможность расслабиться и изменить ход мыслей.

— Возможно, вы правы, — сказал Феликс, наполовину убеждённый. — Я мог бы взять с собой Сесиль.

— Как хотите, — по лицу Мюллера было видно, что он об этом особенно не задумывался. — Если возьмёте, то будете первым жителем Лейпцига, который ездил в Дрезден со своей женой. Но, конечно, у вас жена — красавица. Как бы там ни было, это было бы хорошо во всех отношениях. Это поставило бы вас на ноги и дало бы людям время забыть о скандале. Слава Богу, люди забывают... После вашего возвращения всё пойдёт так, как до дела с этими злосчастными «Страстями».

Он со стоном поднялся со стула. Феликс тоже встал.

— Я подумаю об этом, — заверил он. — Благодарю вас, Христоф.

Мгновенье мэр пристально смотрел на него. Дымка грусти смягчила его маленькие хитрые глазки.

— Очень жаль, что мы не можем стать настоящими друзьями, — пробормотал он еле слышно, едва заметно покачав головой. Потом резко повернулся и тяжёлой походкой вышел из комнаты.

После ухода мэра Феликс застыл у окна, рассеянно глядя на волнистые серые облака, висящие низко над крышами. Снова собирался дождь. Ещё один тоскливый дождливый вечер. И завтра будет то же. И послезавтра. О, унылость этих саксонских осенних месяцев, набухших от влаги небес, карнизов с постоянно стекающими с них струйками дождя... А в это время в Сорренто дремлют под заходящим солнцем лимонные рощи. Небо исходит красками последней вспышки великолепия. Искрящиеся голубые волны бросаются на скалы в порыве страстной любви, расплёскиваясь в приливах розовой пены. В Равелло на маленькой базарной площади сейчас тихо и время остановилось. Какая-нибудь старушка сидит на пороге своей casa[109], наблюдая за тем, как опускается солнце, и у её ног дремлет пёс. Где-то слышно пение. В Италии люди всегда поют. Самые бедные, самые несчастные. От какого-то доброго Бога они получили дар петь и смеяться. Но здесь, в Лейпциге, не было ни песен, ни солнца. И ещё один безотрадный день близился к концу в безмолвных рыданиях дождя.

Вдруг Феликс почувствовал, что в комнате кто-то есть. Повернувшись, он увидел Германа Шмидта, стоящего в нескольких метрах от него.

— Я дважды стучал, — оправдывался флейтист, — но вы не слышали. Я просто хотел знать, не нужно ли вам что-нибудь, прежде чем уеду домой.

— Нет. Спасибо, Герман.

— Как... как прошло собрание?

— Великолепно. — В голосе Феликса слышалось плохо сдерживаемая горечь. — Мы все согласились с тем, что «Страсти» исполнять не следует.

Лохматые брови Шмидта испуганно взлетели.

— И вы не боролись за них?

— Мой дорогой Герман, не имеет смысла начинать уже проигранную борьбу, не так ли? В этом мире приходится быть благоразумным. — Вымученная улыбка перешла в хрипловатый смешок. — Компромисс, компромисс и ещё раз компромисс. В этом, мой друг, секрет успеха. Конечно, однажды утром можно закончить перерезанным горлом, но об этом сейчас речь не идёт. — Он подошёл к маленькому столику и наполнил стакан. — Хотите выпить?

— Нет, благодарю вас, герр директор, — сказал флейтист, не сводя глаз с Феликса. — Думаю, мне пора ехать домой.

— Кстати, — окликнул его Феликс, — я собираюсь взять две недели отпуска и съездить в Дрезден. Совет хочет, чтобы я посмотрел, нельзя ли организовать в Лейпциге оперный сезон в будущем году.

— Вам пойдёт на пользу, герр директор, уехать отсюда на время. — Шмидт говорил серьёзным тоном, как врач. — Вам нужно сменить обстановку, и вам там понравится. У них там сейчас, кажется, гастролирует великая итальянская певица Мария... — он запнулся. — Мария Салла. Я сам никогда не слышал её, но говорят, она великолепна.

В полумраке комнаты он не видел, как побелело лицо Феликса.

Сесиль подняла голову от письма, которое писала матери.

— Ты сегодня рано вернулся. — Это был не упрёк, а просто констатация факта, произнесённая без радости. Она покорно подставила ему щёку, и Феликс наклонился поцеловать её. — Дождь ещё идёт?

— Да, лапочка, идёт, — ответил он, присаживаясь на оттоманку около её стола. — Разве ты не знаешь, что в Лейпциге всегда идёт дождь?

Как мало надо, чтобы изменить настроение. Несколько слов, интонация, жест... По дороге домой он надеялся, что она будет нежнее. Ну если не нежнее, то по крайне мере внимательнее. Того, как она подставила ему щёку для поцелуя, было достаточно, чтобы разрушить эту надежду, как укол булавкой протыкает воздушный шар. А теперь он рассердился, и против воли в его голосе прозвучала ирония, когда он сказал:

— А как поживает дорогая maman? Надеюсь, здорова?

— Очень хорошо. Ты бы лучше переоделся. К обеду будут Доссенбахи.

— Неужели?

Она раздражённо нахмурилась:

— Я же тебе говорила. Ты что, забыл?

— Забыл. Но это не имеет значения.

— Ты никогда не слушаешь, когда я тебе что-нибудь говорю.

— Слушаю, но не запоминаю каждое слово. — Феликс чувствовал, как между ними нарастает напряжённость. Возможно, она тоже исчерпала терпение? — В будущем постараюсь запоминать.

Он сказал это с притворной покорностью, которая смягчила её недовольный взгляд. Она не обладала интуицией, и иногда он развлекался тем, что вызывал её подозрения, а потом успокаивал ласковой улыбкой и невинным видом.

— Кстати, — заметил он, направляясь к двери, — ты будешь рада узнать, что я отказался от идеи исполнять «Страсти».

Она оторвалась от письма и бросила через плечо:

— Я рада, что ты взялся за ум.

Его челюсти сжались, и он почувствовал, как кровь прилила к затылку, но не сказал больше ни слова и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Доссенбахи прибыли вовремя. Гости и хозяева сразу прошли в гостиную, где традиционный обмен любезностями и восклицаниями о том, как хорошо снова встретиться после нескольких дней, проходил в неестественно экзальтированном, слегка задыхающемся тоне, что считалось подходящим стилем для светской беседы. Феликс пил шнапс и почти не принимал участия в этих хорошо симулированных излияниях. Да ему и не нужно было, поскольку Зигфрид Доссенбах всегда искал аудиторию для своих речей и сегодня находился в хорошей форме.

— Да, мой дорогой герр директор, я чувствую себя неплохо, благодарю вас, — заявил он, опуская своё полное тело на плюшевый диван, — но, как вы знаете, я занимаюсь изучением политических тенденций и чувствовал бы себя намного лучше, если бы мы не жили в такие тяжёлые и исторические времена. — Он испустил шипящий зловещий вздох и продолжал, обращаясь к Феликсу, поскольку дамы уже щебетали между собой: — Времена, которые насыщены всевозможными угрозами. Времена, которые требуют со стороны наших лидеров всеобъемлющего знания истории и тонкого понимания экономических факторов и конфликтующих идеологий, сталкивающихся на европейской сцене.

Этим двум требованиям, как предполагал его тон, не удовлетворял никто, кроме него. Международная политика была его областью, в которой он не признавал себе равных. Его самомнение было колоссальным и таким искренним, что ему удалось внушить многим людям высокое мнение о своих достоинствах. Ходили слухи, что король считал его потенциальным министром иностранных дел.

— Сегодня Саксония стоит на перепутье истории, — изрёк Доссенбах, доказывая, что обладает склонностью к политическим штампам. — Но, увы, в этот трагический час, когда непреодолимые силы вот-вот столкнутся в смертельной схватке, когда на политическом горизонте сгущаются штормовые тучи, где мы находимся?

— Да, — эхом отозвался Феликс между двумя глотками, — где мы находимся?

Он не слушал, но сохранял то выражение напряжённого внимания, которое так легко принять и которое так вдохновляет ораторов. Иногда он согласно кивал или издавал одобрительное хмыканье, по опыту зная, что от него больше ничего и не ждут. Ему нравился Доссенбах. Феликс давно обнаружил, что за импозантной маской римского сенатора скрывались неглубокий ум и робкая натура. Этот человек, который как будто постоянно позировал для своего бюста и ораторствовал перед целым форумом, жил в страхе перед своей женой Амелией. В ходе долгой и ловкой карьеры он совершил все возможные компромиссы, которые от него требовались, не переставая заявлять о своей верности принципам. Одарённый превосходной памятью, он загрузил мозг таким количеством чужих мыслей, что в нём уже не оставалось места для собственных. Его совесть умерла много лет назад вследствие хронического разочарования. Он был, в сущности, неплохим человеком, просто слабым и тщеславным. Он жил скромнее, чем требовало его престижное положение, обременённый сварливой женой и выводком малосимпатичных детей, мучимый амбициями и страхом критики. Поистине его жребий был не из счастливых.

— Я скажу вам, где мы находимся, — Доссенбах сделал жест трибуна. — Нигде! Вот где. Наше министерство иностранных дел в Дрездене — просто позор.

Он объяснял, что это был за позор, когда Густав объявил, что обед готов, и они перешли в столовую.

После нескольких безуспешных попыток вовлечь в свою беседу дам ректор сконцентрировался на своём единственном слушателе. Феликс поклёвывал еду, пил рюмку за рюмкой мозельское вино и думал о Марии. С тех пор как Шмидт невинно сообщил ему о её гастролях в Дрездене, он старался не думать о ней, но с каждой рюмкой это становилось всё труднее. К тому времени, когда подали десерт, он уже отказался от борьбы. Память перенесла его в Карисбрукский замок, в гостиницу у ручья, с черепичной крышей и розовыми кустами, заглядывающими в комнату. Давно забытые образы медленно проплывали перед глазами Феликса. То, как она спала, уткнувшись в его плечо. Её ласкающие руки. Подумать только, она была в Дрездене, всего в нескольких часах езды от него... Что, если он нагрянет к ней без предупреждения? Нет, конечно, он этого не сделает. Он даже не попытается её увидеть. Наверняка она забыла свою глупую эскападу. Несомненно, у неё было много других романов. Более глубоких и зрелых, наверняка более стоящих. Возможно, в этот самый момент она была влюблена в какого-нибудь красивого юношу. Она бы посмеялась над герром директором, пожалела его седые волосы и впалые щёки. Лучше уж избавить её от зрелища того, что сделали с ним годы, и позволить сохранить в памяти того презентабельного молодого человека, каким он когда-то был...

— Но разве они понимают это в Дрездене? Нет!. Понимают ли они элементарные правила науки управлять государством? — К настоящему моменту Доссенбах уже плыл по высоким волнам ораторского искусства, размахивая вилкой, разговаривая с набитым ртом, задавая вопросы и снабжая их ответами.

Феликс почувствовал, что такой пыл заслуживает больше, чем кивок головой. Бедняга жаждал слова одобрения, кости лести.

— Ваше знание политики просто поразительно, — заметил Феликс, когда профессор сделал паузу, чтобы набрать воздуху. Выпитое вино начало оказывать действие, и Феликс чувствовал себя в приподнятом настроении. — Скажите, как вы находите время копаться в таких сложных вопросах?

Доссенбаху только того и надо было. Подобно терьеру, бросающемуся в воду за мячом, он погрузился в описание своих бессонных ночей.

Феликс обвёл глазами стол. Вино совершало своё дело. В ушах гудело. Стол раскачивался, а пламя на кончиках свечей колебалось, словно в бурю. Тонкий профиль Сесиль дрожал, как отражение в ряби пруда. Его взгляд остановился на Амелии. Бедная женщина! Должно быть, ужасно провести всю жизнь с такой лисьей мордочкой, как у неё, с этими пятнами на лице от разлития желчи, которым не помогали никакие мази, никакое припудривание, с этими седыми безжизненными кудряшками, висевшими на ушах наподобие сальных свечек. Она была столь непривлекательна, что имела право иметь трудный характер. Очевидные несчастья дают право делать несчастными и других людей.

Комната начала медленно вращаться. Внезапно, как скала, проламывающая оконное стекло, неожиданная мысль словно взорвала мозг Феликса. Он должен уехать из Лейпцига. Если он не сделает этого сейчас, то уже никогда не выберется из этого буржуазного болота. Он должен оставить этот фанатичный, злобный город. Эту набитую мебелью, устланную коврами, завешенную шторами тюрьму, которую он называл домом. Эту хорошенькую женщину, которая больше его не любит и терпит его присутствие ради христианского милосердия и из-за супружеских обетов. Как глупо с его стороны было не увидеть этого раньше! Она устала от него, устала уже давно. Со вздохом облегчения она бы приветствовала его отъезд, перспективу расставания.

Его взгляд упал на ректора, на этот раз с острой неприязнью. Доссенбах всё ещё говорил, перекатывая слова языком:

— Если бы его светлость когда-нибудь соизволил дать мне должность с высокой ответственностью, я бы стоял на своих принципах. Ибо что такое человек без принципов? Что бы ни случилось, я буду исполнять мой долг.

Слова гостя, эхом отозвавшиеся в уме Феликса, вывели его из себя. Его рука дрожала, когда он снова наполнял свой стакан. Старый дурак! Только послушайте его! И это при жизни, наполненной компромиссами и тёмными сделками... Он резко, почти не сознавая, что делает, оборвал профессора и заговорил сам:

— Конечно, вы будете исполнять свой долг. Вы будете делать это до тех пор, пока это не окажется неудобным, или неблагоразумным, или просто невыгодным.

Он поймал испуганный взгляд Сесиль, холодный прищур Амелии, остолбенение ректора, который смотрел на Феликса с открытым ртом. Но ничто уже не могло остановить его. Комната превратилась в водоворот лиц и огней. Пол под ногами качался, как палуба корабля. В нём поднялась волна мрачного, отчаянного веселья, изливаясь в приступе грубого хохота.

— Видите ли, мой бедный Доссенбах, вы не больше, чем я, человек принципов, человек долга. Вы предадите свою совесть при первой же возможности, как я предал свою. Поэтому прекратите болтать о долге и о вещах, которые к нам не имеют отношения, и давайте-ка лучше выпьем.

Феликс поднял рюмку, но ректор не присоединился к нему. Он уже вскочил на ноги, пунцовый от гнева, брызгая слюной, бросая на стол скомканную салфетку, в то время как его жена носилась по комнате, словно была в огне, а Сесиль бегала за ней, бессвязно умоляя успокоиться, и по щекам у неё текли слёзы.

Но в её глазах уже не было слёз, когда через минуту она вернулась в столовую.

— Как ты мог? — произнесла она, угрожающе растягивая слова. — Как ты мог? — повторила она, стоя по другую сторону стола как дрожащая статуя.

— Мог — что? — Феликс осушил свой стакан, причмокнул языком. — Отличное вино! Я же сказал правду, не так ли?

— Ты пьян. — Она словно выплюнула в него это слово.

— Ну и что, если и пьян. Но не от вина, а от десяти лет одиночества и разочарования. — Он стукнул кулаком по столу. — Сядь! — прорычал он. — Сядь и выслушай меня.

Но её гнев был равен его собственному. Глаза на её бескровном лице смотрели на него не мигая.

— Не буду! Не буду слушать тебя. Я уже слишком долго тебя слушала.

Он вскочил:

— О, даже так?

— Да... да... И больше не буду!

После этого они уже больше не отвечали на вопросы друг друга, а кричали одновременно через стол, изливая сдерживаемые до сих пор обиды в потоке слов, крича, чтобы быть услышанными, как ссорящиеся молодожёны-плебеи. Они боролись так, как могут бороться те, кто любил, — непоследовательно и неувлеченно, нацеливая словесные удары со смертельной точностью людей, хорошо знающих друг друга и старающихся уже не убеждать, а только причинять боль. Она терпела его настроения, его насмешки, его экстравагантность. Она была хорошей женой, дала ему завидный дом, славных детей.

— Но ты всё разрушаешь! — взвизгнула Сесиль. — Всё!

— А ты... ты разрушаешь меня! — крикнул Феликс в свою очередь.

Хорошая жена? Ха-ха-ха, ничего себе хорошая! Хорошая жена не просто ведёт дом и подаёт обед — она даёт мужу дружбу, нежность и любовь.

— Да, любовь! — проревел он. — Но ты даже не понимаешь значения этого слова!

— Как ты можешь такое говорить?! — возмутилась она. — Я любила тебя всем сердцем.

— Но больше не любишь. Ведь так? Скажи, ради Бога, скажи, что ты не любишь меня.

Сесиль смотрела на него, покачивая головой.

— Я теперь сама не знаю, — пробормотала она.

На одно трепетное мгновенье ему захотелось поднять её на руки, отнести наверх, как в счастливые дюссельдорфские дни. Но десять лет непонимания удержали его.

— Нам больше не о чем говорить. — Голос Феликса был ровным, глаза холодными. — Мы не понимаем друг друга и никогда не поймём. Возвращайся к своей дорогой, замечательной maman. Она будет счастлива, что ты вернулась, и скажет тебе, какой я грубиян и как тебе повезло, что ты от меня избавилась.

— Значит, это конец?

Он собирался сказать «да», но не мог выговорить это слово.

— Время покажет, — произнёс он глухим, безжизненным голосом. — Я уезжаю на несколько недель в Дрезден. Потом посмотрим. Но я никогда не вернусь в этот город. Я уже ушёл в отставку.

Эта новость поразила её.

— Ты... что?

— Да. Сегодня. Когда отказался от исполнения «Страстей». Больше нет причины, по которой я должен здесь оставаться. Я планировал уйти в конце сезона, но напишу совету из Дрездена и покончу со всем здесь немедленно, как только завершу свою миссию. Я обязан это сделать для них.

Несколько секунд Сесиль молчала.

— Ты хочешь уехать? — спросила она холодно. — Ты устал от меня?

— Я устал не от тебя. — Его тон соответствовал её интонации. — Я устал оттого, что мы чужие, живя в одном доме.

Внезапно её тело содрогнулось в приступе гнева.

— Ну что ж, тогда поезжай! Поезжай!..

Последнее слово Сесиль крикнула, выбегая из столовой. Он услышал стук её каблучков на лестнице, звук захлопывающейся двери.

Потом всё стихло.

Он медленно прошёл в кабинет и несколько минут постоял у окна. Шёл дождь... Как всегда в Лейпциге... Ну что ж, всё кончено. Как мало нужно времени, чтобы разбить жизнь... дне жизни... Теперь он один. Остался только Карл, дорогой старина Карл в Лондоне. Он поймёт...

Феликс сел за письменный стол, вынул перо и начал писать:

«Мой дорогой друг,

В течение двух лет я был счастлив так, как только может быть счастлив человек, но уже давно я несчастен...»[110]

Глава третья

В лучах бледного солнца послеобеденный Дрезден имел очарование хрупких барочных фарфоровых статуэток, составлявших его славу. По прибытии Феликс поехал в отель на Театральной площади и был встречен администратором, который называл его «ваша светлость» и лично препроводил в номер люкс. Он находился на втором этаже в конце длинного коридора, устланного красным ковром, и состоял из большой спальни с высокими потолками, просторной ванной комнаты, украшенной фресками в медальонах, изображающих скромных, пышнотелых, обнажённых женщин, и гостиной, из одного окна которой открывался прекрасный вид на реку Эльбу и мост Августа, а из другого — на Цвингер и его английский парк.

— Это самый лучший номер в отеле, — заявил администратор. — Как долго ваша светлость собирается пробыть здесь?

— Только несколько дней, — сказал Феликс, рассеянно глядя на стены спальни, обитые алым шёлком. — Три или четыре.

Во время поездки на поезде из Лейпцига он принял решение относительно Марии. Эта встреча ничего не даст! — решил он. В этом вопросе он был абсолютно твёрд. Прошлое принадлежит прошлому, и лучше не ворошить его... Он справится со своим делом как можно быстрее, отправит доклад совету вместе с заявлением об отставке и уедет в Берлин.

— Самое большее неделю, — добавил он, когда вносили его багаж.

Администратор ушёл, и вскоре появился служащий отеля и начал распаковывать вещи Феликса, пока тот наводил на себя блеск в ванной комнате с фресками — стирал сажу с лица, шеи и ушей. Спустя час, одетый в свежее бельё и тщательно отутюженный костюм, он нанёс визит директору Дрезденской оперы, чья контора помещалась в соседнем доме.

Герр фон Виерлинг принял его с искренней сердечностью.

— Значит, Лейпциг хочет иметь свой маленький оперный сезон, — хохотнул он, после того как Феликс рассказал ему об оперных амбициях членов совета. Директор был красивым седовласым человеком с искорками озорного веселья в глазах. — Я всегда удивлялся странной и фатальной привлекательности, которой обладает опера как для музыкантов, так и для публики.

Он встал, наполнил два стакана шерри и, протягивая один Феликсу, вернулся к своему столу.

— Это тем более удивительно, что всё, что касается оперы, абсурдно. Начать с того, что композиторы обладают безошибочным чутьём выбирать самые глупые либретто. Например, знаете ли вы что-нибудь более идиотское, чем либретто «Фиделио»? Когда я вспоминаю, что Бетховен написал четыре увертюры для этого шедевра глупости, то теряю к нему всё уважение. Он на самом деле был не очень умным человеком. Мало кто из гениев бывает умён.

Он сделал глоток из стакана, откинулся на спинку кресла и продолжал:

— А знаете ли вы что-нибудь более странное, чем зрелище воинов в шлемах и кольчугах, ревущих от любви, ревности, разочарования или каких-либо других чувств, обуревающих их в данный момент? Что касается постановки опер, то это одно из наиболее неблагодарных и дьявольских человеческих предприятий. В опере есть такое, что побуждает всех, кто с ней связан, совершать членовредительство или самоубийство.

Феликс согласился:

— Однажды в Дюссельдорфе я оказался вовлечённым в постановку «Дон-Жуана». Это был кошмар, который я никогда не забуду. Я сделал всё, чтобы отговорить попечителей, но они не успокоятся, пока не откроют собственный оперный сезон.

— Успокоятся, когда им придётся подсчитать расходы, поскольку, несмотря на то, что в вопросе о постановке опер всё непредсказуемо, финансовый исход математически очевиден. При этом постановщики всегда терпят убытки. Чем успешнее сезон, тем больше дефицит. Сейчас у нас исключительно удачный сезон. И он нас губит. — Директор был из тех людей, кто говорил серьёзные вещи беспечно, так что люди считали его дураком, тогда как он был просто циником. — Странно, не правда ли?

— Это звучит как парадокс, — признался Феликс. — Но всё, что касается оперы, не подчиняется стандартным правилам.

— Позвольте мне привести вам пример. Как вы знаете, Мария Салла в настоящий момент оказывает честь нашему оперному дому своим мастерством. Редкая и, могу добавить, разорительная честь. Каждое её выступление — финансовый и артистический триумф, но её гонорар настолько ошеломляющ, что, если её контракт продлится ещё три месяца, мы обанкротимся. — Он потянулся к стакану. — Вы знакомы с ней?

Сделав неопределённый жест, Феликс ответил, что встречался с мисс Саллой много лет назад в Лондоне:

— Я был на одном из её спектаклей в «Ковент-Гарден» и должен сказать, что она обладает великолепным голосом.

— Сейчас он лучше, чем когда-либо. Честно говоря, я думаю, она не хуже Женни Линд. Хотите послушать её сегодня? Она поёт в «Лючии». Я могу оставить вам мою ложу. В зале нет ни единого свободного места.

Феликс с благодарностью отклонил любезное предложение:

— К сожалению, я занят сегодня вечером. Боюсь, что не буду иметь удовольствия послушать её снова, поскольку хочу покинуть город, как только вы сможете дать мне информацию, нужную совету.

— Если они решили это серьёзно, я буду очень рад помочь им чем смогу, — заявил директор тоном аптекаря, продающего яд потенциальному самоубийце. — Однако это может занять несколько дней.

Феликс осушил свой стакан и поднялся:

— Я буду вам очень благодарен, если вы сможете ускорить это дело.

Герр фон Виерлинг встал и проводил его до дверей.

— Я сделаю всё, что в моих силах. Хотя должен сказать, что вы первый житель Лейпцига, кто торопится уехать домой. Возвращайтесь через три-четыре дня, я подготовлю для вас информацию.

Он открыл дверь и вежливо поклонился:

— К вашим услугам.

— К вашим услугам, — сказал Феликс, возвращая поклон.

Через несколько минут он оказался опять на Театральной площади. Спускались сумерки. Элегантные магазины Дрездена сверкали от мерцающего света люстр и масляных ламп. По обеим сторонам главного входа оперы два бронзовых фонаря создавали островки яркого жёлтого света, извещая о вечернем представлении. Было ещё рано, но в воздухе уже ощущалось предвкушение праздника. Старое здание, казалось, ожидало обилия фиакров, ливрейных лакеев, спрыгивающих с козел, чтобы распахнуть дверцы, дам в сверкающих бриллиантах и шуршащих юбках, взбирающихся по широким ступеням под руку с внимательными кавалерами в гофрированных сорочках и сюртуках с шёлковыми лацканами, — весь этот весёлый ажиотаж, сопровождающий гала-спектакль. У входа к галереям дешёвых мест собралась очередь. Дрезденская беднота ждала встречи с Марией, и Феликс почему-то испытал странное чувство гордости. Это были настоящие любители оперы — они разбирались в первоклассном пении. Они платили за места своими сбережениями, накопленными тяжёлым трудом, и терпеливо ждали, невзирая на вечерний холод. Знали ли они, что Мария была одной из них, что когда-то, босая и голодная, продавала цветы на углу Сан-Марко? Когда спектакль окончится и она выйдет на аплодисменты, то пошлёт им воздушный поцелуй, и мужчины вернутся в свои убогие жилища, мечтая о ней, слыша её золотой голос во сне. Он тоже слышал его много лет назад. В памяти Феликса возникла фигурка Марии, когда она скребла пол в их маленьком саррейском коттедже и счастливо напевала. Их любовное гнёздышко, как они его называли. Их любовное гнёздышко, где умерла их любовь.

Он быстро отошёл прочь. Через несколько шагов его поразила мысль о том, что ему некуда идти и нечего делать. Весь вечер — его первый вечер свободы — зиял перед ним своей пустотой. Раньше он мечтал о таком вечере, о передышке в загруженном графике. Ну что ж, его желание исполнилось. Но сегодня у свободы был горький вкус. Да, он был свободен — как бродяга, как корабль, сбившийся с курса и бесцельно плывущий через пустой океан.

На секунду Феликс подумал, не зайти ли ему к Шуманам. Роберт и Клара — его старые друзья. Они будут рады его видеть и непременно пригласят к обеду. Было бы приятно снова побыть в доме, посидеть у камина. Но они стали бы задавать вопросы о Сесиль, о детях. Ему не хотелось говорить о них. Он делал всё, что мог, чтобы не думать о них...

Долгое время Феликс бродил по Сейдницерштрассе, останавливаясь перед витринами магазинов и глядя на разложенные в них товары. Неожиданно он оказался перед рестораном. Он вошёл, сел за угловой стол в дальнем углу зала. Не спеша заказал обед, внимательно изучая меню, обсуждая с официантом различные блюда.

— А теперь пришлите мне официанта по винам, — сказал он.

С этим официантом Феликс погрузился в долгую и со знанием дела дискуссию о винах, споря об их букете, распространяясь о сравнительных достоинствах французских и немецких напитков. Долгое время он колебался между редким старым «Вувреем» и превосходным «Сент-Эмильоном». Он едва притронулся к еде, но между блюдами болтал с официантом, стариком с терпеливыми и умными глазами. Тот отвечал с готовностью. Он видел многих вроде Феликса — одиноких мужчин, которые болтали с официантами, чтобы обмануть своё одиночество. Обычно они были благодарны и давали хорошие чаевые.

Феликс изрядно выпил, и это немного помогло. Голова приятно закружилась. Он почувствовал себя легко и даже приподнято. Он залпом допил бокал и про себя усмехнулся. Да, вино здорово помогает. Теперь Феликс совсем не чувствовал себя одиноким. Дрезден — прекрасный город. После обеда он пойдёт в какой-нибудь театр, вроде театра Фридриха, где пела Анна Скрумпнагель. И вообще в Дрездене много хорошеньких девушек. Одна из них захочет — конечно, за несколько талеров — помочь ему отпраздновать его первую ночь свободы...

Беда с вином заключается в том, что оно ослабляет самоконтроль. Оно спускает с поводка всевозможные мысли, от которых хотелось бы избавиться. Сесиль, например. Если и был в мире человек, о котором Феликсу не хотелось думать, так это была Сесиль, j3o вот что делает вино: оно навязывает мозгу какие-то образы, и вы не можете от них отделаться. Вроде той акварели, которую Сесиль повесила в спальне, — гора со снежной шапкой, отражающаяся в озере. Он не мог не смотреть на эту проклятую картину. Она всегда была перед ним...

Сесиль... Это случилось тогда, когда Доссенбахи ушли и Сесиль вернулась в столовую. Она сказала: «Как ты мог?» — практически выплюнула эти слова ему в лицо. И позднее, когда они кричали друг на друга, она очень хорошо держалась. У неё был характер, у Сесиль. В ней была сила. И страсть. Но всё это было выхолощено maman, которая упорно хотела сделать из неё подлинную леди. Однако вчера вечером она не была леди, она дрожала от гнева и была так красива, что ему хотелось схватить её и целовать до тех пор, пока у неё не перехватило бы дыхание.

Официант убрал тарелку и через минуту вернулся с кофейным подносом. Он умело наполнил маленькую чашку.

— Это всё, сэр?

— Принесите мне коньяку. Как можно пить кофе без коньяка?

— Хорошо, сэр.

Через мгновенье официант появился снова. Феликс наблюдал за тем, как он наливал коньяк.

— Скажите, вы женаты?

— Да, сэр. Двадцать семь лет.

— Брак — огромная проблема, вы так не думаете? Огромная... — У него начал заплетаться язык. — Ужасно трудная.

— Вы правы, сэр. Но это всё же лучше, чем жить одному.

Феликс отпустил его нетерпеливым взмахом руки.

Этот официант — осёл. Не знает, что говорит. Одному жить совсем не проблема. Если есть деньги, то это непрерывный восторг. Никакой ответственности, никакой жены, упрекающей своими глазами. Завтрак в постель. И целый вагон и маленькая тележка женщин... Он бы доказал Сесиль, как ему было бы весело, если бы он жил один. Она бы пожалела, что потеряла — и целиком по своей вине — лучшего мужа на свете. Он бы ей показал...

А пока что его жена находится на пути во Франкфурт с Катрин и детьми. Они, наверное, взяли экипаж, потому что она боится поездов. Как большинство женщин. Враги прогресса. Считают локомотивы изобретением дьявола... Сейчас она была бы уже дома. Вместо этого небось торчит в какой-нибудь гостинице. Дети уже, должно быть, уложены в постель и спят. Возможно, они спрашивали о нём: почему папы нет с ними, когда он вернётся...

Он почувствовал, как к горлу подступило рыдание, проглотил свой коньяк и спросил чек. Заплатил, оставил очень большие чаевые официанту и вышел на улицу.

Ночь оказалась холодной, и Феликс дрожал в своей накидке. Он подумал было вернуться в отель, но знал, что не уснёт. Некоторое время он бесцельно бродил по узким, плохо освещённым улицам Альтштадта. Дважды к нему приставали одинокие женщины, которые пытались взять его под руку. Он мягко освобождался, давал им по талеру и уходил. Он чувствовал себя усталым, но его ум не дремал. Эйфория, которую он испытывал в ресторане, прошла. Он трезвел. Внезапно сознание того, что Мария в Дрездене, всего в нескольких сотнях ярдов от него, настолько поразило его, что он остановился посреди пустынной улицы, прислушиваясь к стуку своего сердца. Она здесь. Он мог увидеть её. Не разговаривать, конечно, просто увидеть. Возможно, он никогда больше с ней не встретится. Нет ничего плохого в том, чтобы взглянуть на неё. В конце концов, они были любовниками...

Его уже мучила мысль о том, что он, возможно, опоздал, что она уже ушла из театра. Почти бегом он бросился на Театральную площадь. Спектакль окончился, но люди ещё выходили из театра. Последние экипажи откатывали от него. Она ещё не могла уйти. Феликс осторожно обошёл здание. Люди ждали в узкой аллее, ведущей ко входу на сцену. Он присоединился к ним, держась на заднем плане.

Дверь долгое время оставалась закрытой. Затем резко открылась — и Феликс увидел Марию.

Она была вся в белом — какой-то топорщащийся материал, который он не мог определить. Мгновенье она стояла в освещённом дверном проёме, буквально сверкая бриллиантами, подобно азиатскому идолу. Она нетерпеливо поворачивала голову, словно ожидая кого-то, и действительно появился какой-то человек — высокий, светловолосый, в белой накидке на шёлковой подкладке. Она взяла его под руку и стала пересекать аллею, улыбаясь, кивая головой, махая рукой своим поклонникам, как они и ожидали от неё.

Мария прошла всего в нескольких метрах от него, и Феликс отчётливо разглядел её лицо. Она не изменилась. Её волосы всё ещё были расчёсаны на пробор и уложены в низкий пучок на шее. Он слышал её голос, когда она сказала несколько слов своему сопровождающему, и он поймал взгляд её ясных глаз. С бьющимся сердцем он наблюдал за тем, как она исчезла в закрытом экипаже. Её рука в белой перчатке ещё раз помахала собравшимся из окна. Затем она уехала. Толпа молча рассеялась и растворилась в ночи. Спустя минуту из двери на сцену вышел какой-то старик, опустил фонарь и потушил его. Аллея погрузилась во мрак. Феликс медленно пошёл прочь.

Феликс бродил наугад по опустевшему городу. На душе у него было холодно и горько. Теперь он жалел, что увидел её, и ругал себя. Конечно, у неё был любовник. А он чего ждал? Он сказал себе, что ему всё равно, и нашёл невесёлое утешение в том, что начал бранить её. Она всего лишь сучка, у которой случайно оказался великолепный голос. Вот и всё. Она не способна любить. Она жадная. У неё нет вкуса. Эти бриллианты! Очень похоже на неё — нарядиться, как новогодняя ёлка... Это типично для неё — такая вульгарная демонстрация богатства. Вроде этих кокоток, укутанных в соболя, норку и горностай и носивших позор на своих плечах.

Он услышал, как часы где-то пробили три, и увидел, что находится на мосту Августа. Некоторое время он стоял, склонившись над балюстрадой, и смотрел вниз, на чёрные грохочущие воды реки. Только тогда он заметил, что пошёл дождь, моросящий, бесшумный дождь, который выплёскивался на его цилиндр и стекал на накидку. Феликс выпрямился и на другой стороне реки узнал свой отель. Он поспешил перейти мост и вскоре добрался до отеля. Ночной портье выбежал ему навстречу.

— Добрый вечер, ваша светлость, — поклонился он.

— Добрый вечер.

Феликс начал тяжело взбираться по лестнице. На площадке третьего этажа он свернул в длинный коридор, покрытый ковром. Приблизившись к своему номеру, заметил, что из-под двери пробивается полоска жёлтого света. Он ускорил шаги и вошёл.

В комнате была Мария.

Они не произнесли ни слова, даже не улыбнулись. Как слепые, они бросились в объятия друг друга, и не было ничего, кроме их жадных губ, ласкающих пальцев, смешавшегося дыхания.

Время отступило. Феликс опять был молод, его волосы были чёрными, лицо — без морщин, и снова их любовь была юной, а воздух напоен ароматом заглядывающих в комнату роз, и листва шелестела на солнце, и они вновь жили в маленькой заброшенной гостинице, бродили в прохладной зелёной чаще, где любили друг друга и лежали обнявшись в золотом сиянии того давно исчезнувшего английского лета.

В эту ночь в освещённой свечами тишине номера в дрезденском отеле они снова находились во власти безумия их юношеского желания, пока серый рассвет не проник в окно и сон не набросил на них одеяло забвения.

На следующий день Феликс приоткрыл сомкнутые веки и с изумлением встретился с глазами Марии. Она лежала на боку, наблюдая за ним, положив голову на согнутую руку. На какую-то долю секунды он не узнал её, и она это заметила.

— Ты думать, что я за женщина, нет? — пробормотала она с улыбкой. — Ты уже забывать.

Он был слишком сонным, чтобы ответить. Его веки снова сомкнулись, но губы двигались в безмолвной мольбе о поцелуе. Она придвинулась к нему ближе, и он почувствовал её рог на своих губах.

Через некоторое время он прошептал, не открывая глаз:

— Ты давно не спишь?

— Я давно смотреть на тебя. Ты плохо выглядеть.

— Знаю. Я теперь старик. Ты заметила мои седые волосы?

Их губы касались, когда они говорили, и слова вылетали почти неслышным шёпотом.

— Твои волосы мне очень нравятся. Но лицо — нет.

Сонная усмешка выгравировала морщинки в уголках его глаз.

— Мне тоже оно не нравится, но у меня нет другого.

— Ты худой как вобла. Я давать тебе лекарство, si?

— Лучше дай мне поцелуй.

Её губы покрыли его губы в долгом чувственном поцелуе.

— Я хотеть бы, чтобы мы оставаться здесь навсегда, — промурлыкала она. — Никогда не вставать.

Феликс теперь уже окончательно проснулся, хотя и не открывал глаз, и Мария понимала, что он боится покинуть убежище сна, приют их чувственности.

— Сколько времени ты пробыть в этом городе? — спросила она, и в её голосе ощущался страх.

— Неделю. Может быть, больше.

— Неделю! — Она вскочила, с открытым ртом, с широко распахнутыми от радости глазами. — Una settimana[111]! — выдохнула она, перекрестилась и сцепила руки в страстной молитве. — Grazie, Madonna, grazie per il miracolo![112]

— Что ты бормочешь? — спросил он, садясь и облокачиваясь на подушки.

Мария обвила руками его шею, покрыла лицо ликующими лёгкими поцелуями.

— Я говорю спасибо Мадонне за то, что ты пробыть здесь неделю, — объяснила она между поцелуями. — Вчера, когда я слышать, что ты в городе, я бояться, что ты пробыть только один день и сегодня едешь обратно к твоей жене и маленьким bambini.

Её слова окончились ещё одним приступом ласк.

— Много лет я молюсь Мадонне, чтобы она совершить чудо, чтобы ты вернуться на неделю, и теперь она совершать чудо.

Он наблюдал за ней, тронутый зрелищем её счастья. Мария смеялась, бессвязно ворковала по-итальянски, глядя на него с нескрываемым восторгом. Нет, она не изменилась... Такая же страстная и экспансивная. Она всё ещё искажала английский и ожидала чудес от своей маленькой цветной гипсовой статуэтки Богородицы. Она молилась и грешила с одинаковым пылом. Теперь её ясные карие глаза светились радостью. Её душа была переполнена счастьем, потому что Мадонна совершила чудо и устроила так, чтобы они неделю провели вместе. Ничто в мире не могло сейчас убедить её в том, что Богородица здесь ни при чём. Какая смесь искренней веры, предрассудков и язычества в этой маленькой венецианской головке...

Феликс чуть было не сказал ей, что мог бы остаться в этом городе столько, сколько захочет, и что не собирается возвращаться к жене и маленьким bambini, но что-то удержало его.

Пусть думает, что он женат. Она была здесь, в его объятиях, она всё ещё любила его. Остальное не имело значения.

— Перестань бормотать по-итальянски и скажи мне, любишь ли ты ещё меня, — попросил он с уверенностью человека, который заранее знает ответ.

Она прижалась к нему в порыве нежности и покорности:

— Ты спрашивать, потому что хотеть это услышать, но в глубине души знать, что я всегда любить тебя, нет?

— Даже когда ты убежала от меня? Помнишь тот день в коттедже?

— Да, даже в тот день, — сказала Мария серьёзно и грустно. — Я знаю, что ты не понимать, но я убегать, потому что любить тебя очень сильно, и мы ссоримся всё время, и я видеть, что я для тебя не годиться, si? Поэтому я писать твоему другу Карлу и объяснять ему всё, и он говорит «да», и я убегать. Но всю дорогу в Лондон я плакать, пока мои глаза больше не имеют слёз. Я пробовать всё. Я говорить себе, что я дура и через неделю тебя забывать. Но я не забывать ни через неделю, ни через год. Я молиться Мадонне. «Пожалуйста, заставь меня забыть», — прошу я. Но не могу. Всё время, даже когда я ехать в Америку, я думать о маленьком коттедже с соломой на крыше, я думать о большом замке и о времени, когда ты падать с велосипеда и выглядеть таким смешным...

— Я не выглядел смешным, — запротестовал он. — Я был сумасшедшим, и мне было больно.

— Для меня ты выглядеть смешным, — настаивала она с мягким упрямством. — Но я всё равно тебя любить.

Он искоса смотрел на неё, думая о том, лжёт она или нет. То, как спокойно, без надрыва она говорила это, подчёркивало искренность её слов. Она не пыталась убедить его, просто вспоминала вслух.

Как ни странно, её робкое признание в любви вызвало в нём ревность. Вспышка памяти выхватила из его сознания вчерашний кадр, когда она покидала театр в пышном белом платье, которое теперь, разорванное и смятое, валялось на полу: кивала, улыбалась, махала рукой своим поклонникам, шествуя по аллее под руку с любовником.

— Вчера вечером ты обо мне не думала, — усмехнулся Феликс. Она посмотрела на него, не понимая, но он продолжал, и его гнев всё возрастал: — Да, вчера вечером, когда ты выходила из театра с этим глуповатым молодым человеком.

Он говорил как прокурор, который ловко поймал подсудимого на вранье, но она не выглядела раскаивающейся или смущённой. Просто удивлённой.

— Ты был вчера вечером в опере, carino? — Мария уставилась на него с радостным ожиданием. — Тебе нравится моё пение, si?

— Нет, я не был в опере, но видел, как ты выходила. И позволь тебе сказать, ты выглядела очень нелепо во всех этих бриллиантах.

— Тебе не понравиться? — спросила она с видом огорчённого ребёнка.

— Нет. И где ты их взяла? — Он знал, что причиняет ей боль, но испытывал облегчение, выражая свои чувства, подобно тому как мать шлёпает ребёнка, который только что избежал несчастного случая. — Что, твой любовник ограбил ради тебя ювелирный магазин?

Мария не огрызнулась, не возразила, даже не стала протестовать. Просто наклонила голову и опустила веки. Поражённый, он увидел, как две прозрачные слезинки выкатились из-под её ресниц и потекли по щекам.

— Мне многие мужчины дарить бриллианты, — пробормотала она.

Его гнев прошёл.

— Прости меня, дорогая, — взмолился он, притягивая её к себе. — Я не имею права...

Она не дала ему кончить, нежно прижав кончики пальцев к его губам.

— Ты иметь право говорить и делать всё, что хотеть, — сказала она с полной покорностью влюблённой женщины. — Мне стыдно, потому что я знать много мужчин, но любить я только тебя. Клянусь Мадонной.

Он знал, что она говорит правду. Казалось невероятным, чтобы любовь могла десять лет питаться двумя месяцами воспоминаний, но, очевидно, некоторые женщины никогда не забывают.

— Вчера вечером, когда я услышать, что ты в городе, я сказать блондину, что больше не видеть его снова.

Прежде чем он смог ответить, она наклонилась, и их губы соединились в поцелуе. И снова страсть захлестнула их, исцеляя раны, причинённые словами и воспоминаниями, принося им умиротворение и радость соединения.

Теперь они лежали рядом, всё ещё не в силах говорить из-за бешеного стука сердца. Вдруг он рассмеялся.

— Почему ты смеяться? — спросила она, тоже улыбаясь.

— Потому что мы с тобой два дурака. Мы спорим из-за бриллиантов, я уже заставил тебя плакать, а ты сказала мне, что я выглядел смешно на этом проклятом велосипеде...

— Не на велосипеде, — уточнила она. — Только когда падать.

— Пусть так. Только когда я падал... Но я всё ещё не знаю, как ты попала в мой номер вчера ночью. Но сначала скажи, где ты живёшь?

Её глаза над кромкой одеяла озорно вспыхнули. Тонким мизинцем она указала на потолок:

— Наверху.

— Наверху? Ты хочешь сказать, что живёшь в этом отеле?

Его поражённый вид вызвал у неё приступ хохота.

— Возможно, ты думать, что один живёшь в этом отеле, нет? Много других людей живёт здесь. Когда я приходить, администратор говорить: «Мисс Салла, я даю вам лучшие апартаменты».

— Негодяй, то же самое он сказал и мне.

Теперь они смеялись оба. Потом импульсивно начали целоваться. Без страсти, так непринуждённо, словно выпили живительной влаги, просто потому, что для влюблённых поцелуи естественны как воздух.

— Мой номер такой же, как твой, — продолжала она. — Та же мебель, те же картины в ванной. Только стены другого цвета — жёлтые, а не красные. — Она мгновенье размышляла и сделала заключение: — Я думаю, мои красивее.

— Ну что ж, этот вопрос мы выяснили. А теперь скажи, как ты проникла в мою комнату?

Это было сложнее, и Марии потребовалось много времени и отклонений от темы, чтобы сообщить подробности операции. Она узнала о приезде Феликса от горничной. Затем последовало описание горничной — её возраста, внешности, стиля работы и личных качеств.

— Когда она приходить вчера, чтобы опустить шторы и приготовить постель, она говорить, что очень красивый и важный музыкант приезжать из Лейпцига, и я спрашиваю, приезжать ли этот важный человек с женой, и она говорить: «Нет, никого с ним нет».

Тогда Мария сразу составила план — простой и эффективный. Она подкупила горничную, и та дала ей ключ от номера. После театра она вошла и стала ждать.

— И я ждать много часов, — пожаловалась она. — Почему ты приходить домой так поздно?

— Бродил по городу, стараясь настолько утомить себя, чтобы мог уснуть.

Она приняла это объяснение без комментариев.

— Пока я ждать, я везде смотреть. В ванной, в шкафу, даже в карманах твоих костюмов, — призналась она с самодовольной безмятежностью.

Он снисходительно улыбнулся:

— У тебя задатки настоящего карманного воришки.

Тем не менее всё оказалось кристально ясным. Прошлое было препарировано и отброшено. Годы разлуки исчезли, словно их никогда не было. Радость встречи стёрла из их умов все мысли. Они смотрели друг на друга, сблизив лица, не находя слов, улыбаясь без всякой причины. Конечно, оставалось решить вопрос о будущем, о том, что они будут делать с этой чудесной неделей грешного счастья, которую Мадонна устроила специально для них. Но это могло подождать. Кроме того, они были голодны.

— Давай поедим чего-нибудь, — предложил он, потянувшись к шнурку у кровати.

Но она с кошачьей быстротой схватила его руку:

— Maledetto! Cosa fai?[113]

Он что, сумасшедший? Совсем лишился рассудка? Что скажет его жена, если узнает, что в первую ночь в Дрездене у него не только была в постели женщина, но они и завтракали вместе в середине дня и тоже в постели. Он попытался возразить, что Лейпциг далеко и вряд ли Сесиль узнает, во сколько он завтракал, и где, и с кем. Его возражения не дали никаких результатов. Она была тверда. Неведение бедной signora должно быть защищено.

Феликс неохотно согласился, поражаясь особенностям её этики, которая позволяла ей проводить ночь с мужем другой женщины, но запрещала завтракать с ним в постели. И для того чтобы успокоить её совесть, он согласился участвовать в сложном обмане. Мария вернётся к себе в номер по боковой лестнице. Там она закажет обильный завтрак-обед-ужин для себя и Ромолы и попросит доставить его к ней в номер. Да, Ромола всё ещё была с ней и с каждым годом становилась всё ворчливее. Когда принесут завтрак, Мария стукнет по полу, который одновременно является его потолком, и он поднимется тоже по боковой лестнице и съест порцию Ромолы. Тогда Сесиль никогда не узнает о неверности мужа, любовники насытятся, администратор не заподозрит, что под крышей его отеля разворачивается роман, и все будут счастливы.

— А как же Ромола? — поинтересовался он. — Она что, будет голодать?

Ромола не проблема. Она выйдет из отеля и позаботится о себе. Она открыла маленький итальянский ресторанчик, где подают превосходную еду.

Феликс не мог придумать никакого другого возражения и заявил, что согласен. Мария подарила ему последний поспешный поцелуй и выпрыгнула из постели.

Одной из самых сложных проблем во многих незаконных любовных связях является проблема держать их в тайне. В некоторых случаях она становится непреодолимой. Мария взяла на себя почти невозможную задачу утаить свои отношения с Феликсом от всего мира и отдалась её осуществлению со всей изобретательностью своего венецианского ума.

При этом она беспокоилась не о своей репутации, которая её вовсе не заботила, а исключительно о репутации Феликса. Проблема, как она её видела, состояла в том, чтобы проводить вместе каждый момент, который они могли бы выкроить из времени, предназначенного для выполнения их обязанностей, но таким тайным и умным путём, чтобы никто во всём Дрездене не заподозрил их в любовной связи. И тогда через неделю Феликс сможет вернуться в Лейпциг, в лоно семьи, облачённый в безупречную, хотя и ложную невинность.

Он снова чуть было не сказал ей правду, но инстинкт предостерёг его от опасности такого откровения. Мария жила в раю, который сама себе создала, и он не мог разрушить её иллюзии. Она жила в мелодраме, в которой любовь и двуличность шли рука от руку. Её романтическая натура не могла вообразить более захватывающей ситуации. Мадонна не только сотворила miracolo, чудо, чтобы свести их вместе, но и возложила на неё ответственность за то, чтобы никто никогда об этом не узнал. Особенно Сесиль. Она была постоянной заботой Марии. Если Сесиль не узнает о неверности мужа, то она не станет страдать, не станет упрекать Феликса. Всё будет очень хорошо. Единственная, кто будет знать, — это Ромола, которую можно не принимать во внимание, и Мадонна, которую, конечно, очень даже нужно принимать во внимание, но которая была поразительно милосердной, понимающей и во всех случаях её, Марии, сообщницей. Но если Сесиль узнает, тогда mamma mia! Тогда будет катастрофа. Она может вбить себе в голову бросить Феликса. Некоторые женщины делают такие глупости... Феликс будет безутешен, Мадонна отречётся от авторства своего чуда, и она, Мария, окажется в ужасном положении разрушительницы семьи, не говоря уж о состоянии peccato mortale, — смертельного греха.

Так Мария вступила в азартную игру. Она отдавала себе отчёт в риске, который с ней связан. Любой ценой она должна защитить дом Феликса, сохранить его репутацию и продолжать пользоваться благосклонностью Мадонны, греша с человеком, которого она любила. Короче говоря, всё будет замечательно, если их не поймают.

Поэтому, как объяснила Мария в тот день, когда они с жадностью поглощали еду, которую она заказала, они должны быть осторожны. Очень осторожны... Никто никогда не должен видеть их вместе.

— Ты хочешь сказать, что мы не можем выходить из отеля? — запротестовал Феликс с набитым ртом.

— Можем, но нас не должны видеть.

— Как ты собираешься это сделать?

— Вот увидишь, — с заговорщическим видом улыбнулась она, — я всё устрою.

Он пожал плечами. Милая Мария, пусть «устраивает», как её душе угодно. Это делало её счастливой. Её глаза светились любовью. Большего он не просил. Когда придёт время, он скажет ей правду. Но не сейчас... не сейчас.

С этих пор их жизнь превратилась в сложную игру в прятки. Они решались покидать отель только в сумерках и всегда в закрытом экипаже. Он выходил один и встречал экипаж в каком-нибудь условленном месте. Дверца приоткрывалась, и он прошмыгивал внутрь. Затем, откинувшись на сиденьях и держа руки под шерстяным пледом, они ехали на окраину Альтштадта или по набережной за последний мост, где город переходил в изолированные фермы.

Шёл третий день их недели, они въезжали в чудесные Вогельвизские леса, и вечерняя тишина нарушалась только цоканьем копыт, когда Феликс сделал первую ошибку.

— Я тебя очень люблю, — сказал он, нежно беря Марию за руку.

Она вырвала руку:

— Ты не должен говорить такие вещи, carino.

— Не могу говорить, что люблю тебя, потому что женат?

— Да, это peccato.

— Что это значит? Грех?

— Да, большой грех. Если ты говорить такую вещь, Бог тебя наказывает.

Он смотрел на неё, медленно покачивая головой.

— Не думаешь ли ты, что в мире ненависти Бог простил бы немного любви? — Он увидел, что она не поняла, и продолжал подтрунивать над ней: — По крайней мере могу я сказать, что питаю к тебе искреннюю симпатию, или это тоже запрещено? (Её глаза потеплели, выражая согласие). И можно мне снова взять тебя за руку?

Мария улыбнулась и протянула руку. Феликс взял её, внимательно рассмотрел и притворился, что читает линии её ладони.

— Я вижу темноволосого мужчину, — начал он тоном оракула. — Нет, не темноволосого, а седого. Так, дай-ка посмотреть... — Он поцеловал один из её пальцев. — Он не слишком красив, но у него золотое сердце. — Феликс поцеловал второй палец на её руке. — Он очень любит животных и одну оперную певицу...

И так далее. Он долго дурачился, но сегодня чувствовал себя молодым и беззаботным. Скоро он заставил Марию смеяться, и звук её смеха весёлым колокольчиком отдавался в его мозгу. Феликс записал высоту звука, чтобы запомнить точную тональность. Он любил смех детей, смех женщин. Два самых приятных звука в мире...

Она настояла на том, чтобы тоже прочитать его ладони.

— Я видеть темноволосую молодую женщину... — Она поцеловала его мизинец. — Так, дай-ка посмотреть... Она очень влюблена. О, так сильно влюблена!.. Ужасно быть так сильно влюблённой, но она ничего не может с собой поделать, потому что она очень глупая женщина...

Когда они возвращались в город, он внезапно почувствовал её мягкие губы на своём ухе.

— Я любить тебя, — прошептала она.

Он с улыбкой повернулся к ней:

— Значит, я не могу говорить, что люблю тебя, а ты можешь говорить, что любишь меня?

Мария кивнула, и Феликс понял, что она имела в виду. Она не произносила клятв в верности, её сердце было свободно. А его — нет. Ему снова захотелось рассказать ей о Сесиль и о крушении его семейного очага, но он опять промолчал. Неделя скоро кончится. Осталось только четыре дня.

На следующий день ей надо было ехать на репетицию. Её отсутствие угнетало его — он чувствовал себя страшно одиноким. Тяжёлые воспоминания, которые присутствие Марии на некоторое время вытеснило из его памяти, снова вернулись, чтобы мучить его, как только она ушла. С внезапной болью он подумал о детях и испытал острую потребность увидеть их взъерошенные головки и услышать их смех. Он подумал о Сесиль. Вспомнил их последнюю ссору, но, к своему удивлению, обнаружил, что не испытывает прежнего гнева. Чтобы вызвать в себе хоть какое-нибудь возмущение, он представил её в гостиной дома во Франкфурте, рассказывающую матери о своих обидах. Он как будто забыл, что сам предложил ей поехать во Франкфурт, и теперь истолковал её пребывание там как доказательство намерения избавиться от него.

Чтобы избежать дальнейших изобретений своего ума и убить время, Феликс зашёл к герру фон Виерлингу, который встретил его у дверей своей конторы.

— У меня есть для вас информация, — начал тот с широкой улыбкой. — На самом деле она была у меня ещё вчера, поскольку вы сказали мне, что очень хотите скорее вернуться в Лейпциг, и я ждал вас.

Говоря это, он наливал два стакана шерри, и Феликс был рад, что стоял к нему спиной. Насколько можно непринуждённо, он объяснил, что непредвиденные обстоятельства вызвали перемену в его планах.

— Я, может быть, даже буду вынужден пробыть здесь две или три недели, — сказал он, стараясь, чтобы это звучало так, будто он очень расстроен.

— Ну что ж, — бодро ответил директор, протягивая Феликсу один из стаканов. — Тогда вы сможете послушать синьору Саллу. Я знаю, что вы её уже слышали, но сейчас она поёт в десять раз лучше, чем раньше. Её талант достиг полной зрелости, и она просто феноменальна. — Он сел за бюро и сделал глоток из стакана. — Её последнее выступление в «Лючии» выше всяческих похвал.

— Она и в самом деле замечательная актриса, — согласился Феликс. — А теперь перейдём к информации, которую вы так любезно раздобыли для совета попечителей...

Но директор не слушал его:

— Если бы вы только видели её в сцене безумия в третьем акте... Это блестящий эпизод, и я слышал в нём почти всех великих сопрано, но должен сказать, что она самая великая.

— В ваших устах это очень высокая похвала. Но, — продолжал Феликс, прочищая горло, — возвращаясь к документам, которые вы так великодушно собрали...

Однако директор снова перебил его, на этот раз тоном глубокой озабоченности:

— Но я чувствую, с ней что-то происходит, и все последние дни живу в страхе. Не знаю, в чём дело, но уверен, что-то назревает. Знаете, что она сделала?

Феликсу ничего не оставалось, как поднять глаза от стакана и вежливо покачать головой:

— Нет. Не имею ни малейшего представления.

— Она дала отставку Отто.

Заметив недоумение на лице Феликса, директор поспешил объяснить:

— Для того чтобы понять, почему я не сплю по ночам, вы должны знать, что у неё связь с Отто фон Фридлером, сыном нашего министра финансов. Светловолосый молодой человек, красивый и очень богатый. Все об этом знали, и что касается меня, я горячо одобрял этот роман. Должен вам сказать, — его тон сделался конфиденциальным, почти тоном коллеги, — что любовь является величайшим разрушительным фактором в постановке оперы. Присутствует она или отсутствует, не имеет значения. Если дива влюблена, она становится беспокойной, темпераментной и капризной. Если не влюблена, то опять же беспокойна, темпераментна и капризна. Единственно счастливое состояние — это золотая середина, когда она занята лёгким романом с кем-то, кто ей нравится, но кого она по-настоящему не любит.

Он сделал паузу, для того чтобы залпом допить свой стакан, и продолжал:

— Так и было на этот раз. Она явно не любила молодого фон Фридлера, но эта связь делала её спокойной. Она могла сосредоточиться на работе, была в отличном настроении, и все в оперном доме её просто обожали. Когда она выходила к ужинам или приёмам, то была сама любезность. Естественно, её везде сопровождал Отто, и они выглядели очень красивой парой. Сам король устроил для неё интимный званый вечер и подпал под её обаяние. Всё шло прекрасно, и я был счастливым человеком. Затем совершенно внезапно, догадайтесь, что произошло?

Чтобы усилить впечатление, директор хлопнул ладонью по столу.

— Она выбрасывает Отто за борт, отказывается от всех приглашений, запирается в своём номере в отеле и становится недоступной. Как вы думаете, что это может означать? Возможно, она нашла любовника? Или оставила мужчин и собирается пойти в монастырь?

Последнее предположение директора едва не заставило Феликса потерять самоконтроль. Он чувствовал, как к горлу подступает приступ смеха, но подавил его и отчаянным усилием воли сохранил выражение вежливого удивления.

— Я, как и вы, не могу объяснить её поведение. Вы не думаете, что она просто устала и хочет отдохнуть? Жизнь дивы напряжённая. Теперь перейдём к информации, которую вы...

— Она не устала! — горячо воскликнул фон Виерлинг. — Совсем не устала. Вы не знаете этих итальянских женщин, они несокрушимы. На вечере, который его величество организовал в её честь, она танцевала до рассвета. Лично я думаю, что она нашла нового любовника и по какой-то странной причине не хочет, чтобы кто-нибудь об этом знал. — В его глазах промелькнула лукавая искорка. — Но я слежу за ней и скоро узнаю то, что хочу узнать.

Феликс поднялся.

— Надеюсь, что узнаете. И ещё раз от имени совета попечителей позвольте поблагодарить вас...

Было видно, что директор не может сосредоточиться, на мысли о лейпцигских попечителях, потому что сделал нетерпеливый жест признательности и продолжал развивать свою идею:

— Человек, столь известный, как она, не может иметь любовную связь без того, чтобы не быть обнаруженным. Сохранение тайны — самая трудная вещь, когда ты знаменит. На самом деле это невозможно. — Он поднялся и с искренним дружелюбием взял Феликса под руку. — Дайте мне знать, в какой день вы захотите прийти в театр, и я устрою это.

Феликс обещал, что так и сделает, и с вежливым поклоном удалился.

В тот вечер, вернувшись с репетиции, Мария выглядела расстроенной.

— В чём дело, дорогая? — спросил Феликс, заключая её в объятия.

— Я думать, что через три дня ты уезжать и я никогда тебя не увидеть.

— Возможно, я смогу пробыть дольше, — отважился он осторожно сказать. — Я ещё не вполне закончил здесь свои дела.

Она не поверила ему и покачала головой:

— Нет, carino. Ты забывать о делах и возвращаться к своей жене и bambini.

— Я легко могу устроить так, чтобы остаться ещё на неделю. Сесиль вовсе не будет возражать. Наоборот, она, наверное, обрадуется, что меня не будет дома несколько дней.

Мария продолжала качать головой.

— Нет, carino. — Она говорила как приговорённый к смерти, отвергающий помилование. — Мадонна... она держит своё слово. Она совершает особое miracolo, так чтобы мы могли пробыть вместе только одну неделю. В своих молитвах я всегда просить у неё только одну неделю. Теперь неделя почти кончаться, и ты должен ехать.

Он знал, что никакие аргументы не изменят её решения.

— А ты, дорогая, — пробормотал он, целуя её волосы, — куда ты поедешь?

Мария пожала плечами:

— Когда ты уезжать, какое это имеет значение? — Она сделала паузу, затем добавила почти неслышным шёпотом: — Я, может быть, скоро умирать.

Феликс постарался приободрить её, рассказал ей о своём визите к фон Виерлингу, тщательно опуская подозрения директора.

— Он говорит, что ты самая великая певица, которую он когда-либо слышал. Перед тобой открыта блестящая карьера.

Она едва слушала его. Её глаза продолжали смотреть перед собой невидящим взором. Очевидно, для некоторых женщин ничто не имеет значения, кроме любви...

— Вот увидишь, милая, всё будет хорошо, — сказал он, чтобы нарушить молчание.

Мария не обратила внимания на его слова и теснее прижалась к нему.

— Обними меня крепче, — попросила она тихим, испуганным голосом.

В ту ночь она отдавалась страсти с отчаянием, словно надеялась умереть от неё.

Последние три дня недели были для Марии медленным, но неослабевающим мучением. Она не могла покинуть Феликса даже на минуту. Каждый час становился ещё одним шагом к какой-то внутренней виселице.

Вечером последнего дня она пела в опере, но вернулась в отель сразу после спектакля, ещё в гриме.

— Ты рано пришла, — не спеша проговорил он, когда она вошла в комнату.

— Я приходить быстро, чтобы могла быть с тобой.

Она села на краешек кровати и, прижавшись к нему, провела рукой по его волосам, глядя на него так, словно хотела убедить себя в том, что он ещё не уехал. Некоторое время они молчали. Приближение момента расставания придало их молчанию новый оттенок покорности судьбе, который только усиливал боль.

С нежным изумлением он рассматривал её сильно накрашенное лицо с мазками красной краски на щеках и нарисованные углём линии вокруг глаз.

— Знаю, — произнесла она со слабой улыбкой, — я сейчас сниму его.

Она собиралась встать, но он удержал её:

— Не уходи. Ты знаешь, что я никогда не видел тебя в гриме?

— Я выглядеть безобразной.

— Неправда. Ты никогда не можешь выглядеть безобразной. Во всяком случае, для меня.

Его слова перешли в медленную улыбку. Он чувствовал её глаза, остановившиеся на нём с лаской и мукой, и знал, что в её уме тикали часы. Чтобы отвлечь её от грустных мыслей, он спросил:

— Сколько у тебя сегодня было вызовов?

Это была одна из их шуток. Несколько дней назад, когда казалось, что неделя никогда не кончится, Мария похвасталась, что после спектакля имела двенадцать вызовов на бис в партии Норины в «Доне Паскуале». Посмеиваясь над ней, Феликс проинформировал её о том, что Женни Линд однажды получила четырнадцать. Его замечание спровоцировало взрыв профессиональной ревности, достигшей кульминации в драматическом хвастовстве, что когда-нибудь она побьёт рекорд знаменитой шведской сопрано.

Но сегодня вечером она не вспылила, лишь печально покачала головой:

— Сегодня нет вызовов на бис.

И с запинками рассказала ему, что убежала из театра, как только опустился занавес.

— Чтобы я быть с тобой, потому что ты скоро уезжать.

Феликс не мог вынести звука её голоса и вида её несчастных глаз. Он отвернулся, и они долго молчали. И снова в ту ночь страсть дала им убежище от мыслей и милосердное забвение в сне.

На следующий день они в последний раз поехали в Вогельвизские леса в закрытой коляске, сплетя пальцы под пледом. Был сырой ноябрьский день с моросящим дождём и порывистым ветром, сметавшим мёртвые листья с земли и посылавшим их порхать в воздухе наподобие красновато-коричневых бабочек.

И вот настал понедельник, последний день. С утра лил дождь, и они не выходили на улицу. Ромола тайком принесла им поесть. Пришёл вечер, и Феликс зажёг свечи на ночном столике. Сквозь опущенные шторы проникал приглушённый стук дождя. В комнате было тихо и темно, за исключением полоски мягкого жёлтого света на верхней части кровати.

Они смотрели друг на друга в молчании, положив головы на одну подушку. Он видел, как две слезы выкатились из её глаз, и она не попыталась их вытереть. Одна упала на подушку, другая поползла по щеке.

— Завтра в этот час ты ужинать со своей хорошей женой, — проговорила она едва слышно.

Пришло время сказать ей правду.

— У меня больше нет жены, Мария, — прошептал он так тихо, что она едва уловила его слова. — Она бросила меня. Мне не надо уезжать.

Она была уверена, что он лжёт, но ложь была слишком сладкой, чтобы ей сопротивляться. Мгновенье она смотрела на него в экстазе облегчения, смешанного с невыразимым страхом. В её лице произошла перемена, которую он никогда не забудет. Черты лица, казалось, менялись у него на глазах. Губы начали дрожать. Ранние христиане, которые отрекались от своей веры при виде погребального костра и послушно плевали на распятие, должно быть, выглядели вроде неё.

— Ты говоришь правду, si? — спросила она дрожащим голосом.

Феликс почувствовал, что Мария уже поддалась искушению, но нуждалась в его помощи, чтобы заглушить сомнения. Он быстро помог ей.

— Она сказала, чтобы я ушёл. — Феликс поймал вспышку благодарности, уже являвшуюся признанием её соучастия. — Она даже кричала на меня.

— Почему?

— Потому что она меня больше не любит.

Они говорили шёпотом, как двое заговорщиков, придумывающие извинения, в которые ни один из них не верит.

— Может быть, это ты бросать её, si?

Его ответ последовал быстро и без колебаний:

— Она устала от меня, она не хотела больше, чтобы я был рядом с ней.

Этого было достаточно. Если Сесиль больше не хотела его, тогда всё в порядке, и они могут продолжать любить друг друга, не так ли?..

Глава четвёртая

Итак, любовники не расстались, но их отношения изменились. Они знали, что живут во лжи, а ложь может отравлять любовь. Сначала из их общения исчез смех. Затем то поклонение, которое они раньше испытывали друг к другу: он — за её искренность и честность, экстравагантную щедрость, причудливую набожность, она — за его социальное и интеллектуальное превосходство. Теперь это было утрачено. Поклонение сменилось равенством — равенством сообщников.

Перестав уважать Феликса, Мария быстро исключила из речи и поведения те манеры хорошо воспитанной леди, которых всегда придерживалась в его присутствии. Она начала открыто курить. Она курила не в качестве вызова условностям, как Жорж Санд, а чувственно, потому что ей нравился вкус табака, пощипывание дыма в ноздрях. Его шокировало то, как она бесцельно бродила по комнате в мятом махровом халате с коричневой сигаркой, свисающей изо рта. Он мягко попытался убедить её, что курение может повредить её голосу. Она пожала плечами и сказала, что ей всё равно. Её речь, раньше бывшая колоритной, очень быстро сделалась просто вульгарной. Она стала обращаться с Ромолой с обычной грубостью или добродушной непристойностью людей, для которых брань давно утратила и ядовитость и оскорбительность. Феликс открыл новую Марию — существо неряшливое и по-византийски апатичное.

Даже её лицо претерпело изменения. Исчезла его живость, трепетная нежность. Внезапно она стала выглядеть усталой и поношенной. Он не мог поверить, что это создание того же возраста, что и Сесиль. В Марии чувствовались пресыщение, разочарование и сокрушающая усталость... Она жила слишком полно и быстро, знала слишком много мужчин, работала слишком напряжённо. Временами она напоминала ему бутон, завядший ещё до того, как распустился.

Как ни странно, она по-прежнему отказывалась появляться с ним на людях.

— Какое теперь это имеет значение? — спросил он раздражённо. — Мы же собираемся жить вместе, не так ли? (Она неопределённо кивнула). Тогда почему ты не хочешь, чтобы тебя видели со мной? Ты что, заботишься о моей репутации или о своей?

Она не возразила на его обидное замечание, но всё равно не сдалась. В Париже, обещала она, они будут выходить вместе.

— Но не здесь, — заключила она категорично.

Феликс чувствовал, что каким-то непонятным путём она всё ещё защищала его престиж и ещё больше престиж Сесиль. Он говорил Марии, что Сесиль его не любит, ей безразлично, что он делает. Но на этот раз его ложь не возымела действия.

— Может быть, — буркнула она, упрямо мотнув головой, — но она всё равно твоя жена, нет? Mamma твоих bambini, si?

Он попробовал иначе. Какой смысл в этой глупой секретности? Несколько служащих отеля знают об их связи. Администратор дважды видел, как он прокрадывался в её номер.

— И горничные, официанты... Ты думаешь, они не знают, что происходит? — с издёвкой спросил он.

Может быть, и знают, ответила она, пожав плечами. Но служащие отеля, официанты и горничные не в счёт. Они никому не скажут. В их интересах молчать. Скандал в первоклассном отеле равносилен самоубийству.

Наконец Феликс сдался.

— Делай как хочешь, — сказал он устало.

Поскольку значительную часть её времени отнимали примерки и репетиции, он проводил почти все дни один. Он попытался устроить для себя в отеле какую-то более или менее сносную жизнь, но это оказалось очень трудно. Феликс с удивлением обнаружил, как сильно, оказывается, избалован. Привыкший к ненавязчивой помощи Густава, он терялся перед мелочами. Его затрудняло одевание без посторонней помощи, однако он отказался от гостиничного слуги. Его раздражали всякие пустяки. Если он не мог найти запонки или рожок для обуви, то, разыскивая их, переворачивал всё вверх дном в своём номере. Однажды, когда у него оторвалась пуговица от сюртука, этот инцидент принял размеры маленькой трагедии. В такое время он с тоской вспоминал о строгом порядке, царившем в его доме. Да, Сесиль была хорошей haus- frau... У неё было много недостатков, но нельзя было не признать, что она хорошая хозяйка. Умела вести дом...

Один раз, повинуясь какому-то внутреннему желанию самообмана, Феликс решил превратить гостиную в кабинет. Он будет, сказал он себе, писать музыку, дожидаясь Марии. Работа заставит время бежать быстрее и отвлечёт его от мыслей. Он купил несколько пачек нотной бумаги, набор перьев, чернильницу и песочницу с промокательным песком. С энтузиазмом уселся за стол с пером в руке. Но его глаза искали портрет отца на стене, любимый рояль, дружеское присутствие знакомых вещей. Маленький круглый стол у камина, безделушки, которые они привезли из Швейцарии, старую гравюру с изображением дедушки Моисея, обедающего с Фридрихом Вторым. Даже акварели Сесиль с горами со снежными шапками и зеркальным озером, которые его раньше раздражали... Он скучал по колокольне церкви Святого Томаса в окне, щебетанию ласточек, прилетавших весной посидеть на подоконнике, взрывам детского смеха, доносившегося из детской. Воспоминания о «Страстях», лежавших в ящике его нотного шкафа, возымели неожиданное действие. Он нетерпеливо отбросил перо, схватил цилиндр и вышел из комнаты. Больше он за письменный стол не садился.

Иногда просто от скуки Феликс поднимался наверх и беседовал с Ромолой. При виде его лицо старушки светлело, словно освещённое лучом солнца. Она бросалась к нему, хватала его руку и целовала её, называя его «ваша знаменитая светлость». Она испытывала к нему глубокое уважение и решила, что он праздный и богатый аристократ, gran signore, которому ни она, ни Мария в подмётки не годятся. Ромола всегда варила ему какой-то тёмный ароматный напиток и, пока наблюдала за тем, как он пьёт, рассказывала о детстве Марии, отвратительной нищете её окружения и о пьяной удали Витторио, её отца-гондольра:

— Понимаете, ваша знаменитая светлость, Витторио... он был человеком с огнём в брюхе. Если он не выпивал бутылку вина, чтобы потушить этот огонь, то превращался в дикое животное. Но если он выпивал вино, то делался счастливым, занимался любовью и пел так громко, что его можно было услышать от Риалто до Рива легли Чиавони. Поэтому с большой печалью мать Марии, бедная женщина, должна была спать со многими мужчинами, чтобы Витторио мог купить бутылку вина. Это я вам рассказываю с большим стыдом, потому что она моя кузина, и клянусь Мадонной делла Салюте, что это правда. — В этом месте она вытирала глаза уголком передника, поднимая свободную руку в формальной клятве. — Так что видите, ваша знаменитая светлость, бедная Мария, она disgraziata, рождена под плохой звездой со злым глазом.

Феликс обычно слушал, скрывая свои опасения, и снова поражался капризу Провидения, которое наградило эту бедную цветочницу удивительной красотой и вложило в её горло, подобно бриллианту в кусок красной глины, самоцвет чудесного голоса...

У Феликса, отрезанного от профессиональной жизни и не имевшего собственной работы, не оставалось другого выхода, как убивать время трудным путём, а именно бездельем. Он узнал непростое и унылое искусство ничегонеделания. Часами сидел в кафе, читая газеты, которые его не интересовали. Сделался экспертом по витринам и ходил по общественным заведениям, паркам, церквам и картинным галереям. Провёл несколько дней в Королевском музее, и его шаги эхом отдавались в пустых залах. Не спеша осматривал коллекцию картин банкира-художника Кранаха, улыбаясь плоским лицам и вздутым животам его средневековых искусительниц и думая о том, как меняются эталоны женской красоты и какими некрасивыми были куртизанки, которые когда-то воспламеняли кровь королей. Он подолгу стоял перед Сикстинской Мадонной Рафаэля, силясь понять, почему это безвкусное полотно считается величайшей картиной в мире.

Он одиноко бродил по набережным и открывал для себя меланхолическую горечь бесцельного шатания и то, как может изматывать ходьба. Слонялся по старым булыжным улицам, спотыкаясь почти на каждом шагу. А когда его мысли становились слишком тягостными или путаными, а сердце переполнялось сожалениями о прошлом и страхом перед будущим, он облокачивался на парапет моста Августа и следил за плоскодонными баржами, скользящими вниз по Эльбе и исчезающими в темноте арки ближайшего моста только для того, чтобы снова появиться спустя минуту, оставляя позади расплывающуюся эфемерную кильватерную струю.

Однажды он зашёл к Шуманам.

Утомлённого вида служанка открыла дверь. Собирая в пучок волосы, она информировала его, что фрау Шуман нет в городе. Что касается герра Шумана, она не знала, дома ли он, что, конечно, означало, что он дома. Феликс протянул ей свою визитную карточку и остался дожидаться в маленькой, пахнущей затхлостью прихожей.

Спустя мгновенье вышел Роберт Шуман. Он выглядел как человек, очнувшийся от транса, небритый, растрёпанный, с красными и мутными от усталости глазами.

— Рад тебя видеть, — сказал он, обнимая Феликса.

Они вошли в кабинет, сели напротив друг друга и начали разговаривать, запинаясь, как друзья, которые давно не виделись и стараются восстановить былую близость. Да, Клара здорова, но уехала в очередной концертный тур. Нет, он больше с ней не ездит. Кто-то должен заботиться о детях... Теперь, когда он так глупо сломал палец и не может больше давать концерты, она сделалась чем-то вроде кормилицы семьи... О да, он писал музыку. Даже больше, чем раньше, несмотря на советы врача.

— Этот идиот не хочет, чтобы я даже слушал музыку! — воскликнул Шуман с громким, неестественным смехом. — Как будто я могу не слушать, когда музыка всё время звучит в моей голове!

На вопросы Феликса он отвечал отрывистыми предложениями и приглушённым голосом, — казалось, ему стоило усилий говорить. Его опера? Да, «Геновева» закончена. Долгая, томительная пауза. Новые сочинения? Да, несколько вещей. Опять тягостное, неловкое молчание, затем внезапно Шуман словно ожил. Контрапункт! В нём есть что-то чарующее. Особенно когда начинаешь заниматься по-настоящему сложными комбинациями.

— Подумай, Феликс, предположим, у тебя двойная фуга и ты хочешь изменить первую тему...

Теперь он размахивал руками, откидывал назад взлохмаченные светлые волосы, разражаясь страстными тирадами. На короткое время он снова стал тем человеком, которого Феликс знал, — порывистым молодым гением, который врывался в его кабинет, садился за фортепьяно и играл свои новые сочинения. Но сейчас его возбуждение носило оттенок безумия, это было не волнение творческой натуры, а лихорадочные силлогизмы отшельника, бросающегося в лавину слов после недель молчания. Когда он напыщенно говорил о красоте sestupla и septupla[114] и восьмиголосного контрапункта, то напоминал Феликсу сошедшего с ума математика.

Шуман замолчал так же внезапно, как заговорил.

— Этот проклятый контрапункт когда-нибудь сведёт меня с ума, — произнёс он с робкой улыбкой на обрюзгшем, заросшем щетиной лице.

Он провёл рукой по густым светлым волосам и тихо спросил:

— А как ты, Феликс? Ты плохо выглядишь.

— У меня бывают сильные головные боли, но за исключением этого я здоров.

И снова они попытались проложить мостик через пропасть в обмен на обрывочную информацию. Как Сесиль — такая же красивая?.. Да, Сесиль здорова. Она на время уехала во Франкфурт к своей матери... А дети?..Тоже хорошо, растут... А старина Герман Шмидт, а Гевандхауз и консерватория?.. Примерно так же... А что он делает в Дрездене?

— Попечители послали меня выяснить вопрос об открытии оперного сезона в будущем году.

Шуман издал смешок.

— Неужели они всё ещё мечтают об этом! — воскликнул он, протирая глаза. — Я прожил в Лейпциге четырнадцать лет и каждый год слышал о блестящем оперном сезоне, который собирались открыть... в следующем году. Всегда в следующем году.

— Наши шансы почти что равны нулю. Я послал свой доклад совету, рекомендуя держаться подальше от постановки оперы. Но они сделают то, что хотят. Мне всё равно. Меня больше интересует, где найти преподавателя по композиции на твоё место в консерватории. Я подумывал, не пригласить ли этого малого — Рихарда Вагнера. Ты что-нибудь о нём знаешь?

— Нет, — ответил Шуман с уклончивым жестом. — Я только что прочёл партитуру «Тангейзера». Его музыка то помпезна и тривиальна, то потрясающа. Я не могу решить, гений он или шарлатан.

— Может быть, и то и другое. Так бывает.

— Он странный маленький человечек. Ростом с пивную кружку, с огромной головой. Тщеславен, как павлин. Может заговорить до смерти — и всё о себе. По уши в долгах. С женой обращается ужасно. Воображает себя писателем, поэтом, философом и государственным деятелем. Сует нос в политику. Произносит речи в политических клубах, и я не исключаю, что в ближайшее время, проснётся в тюрьме.

— В таком случае, — улыбнулся Феликс, — возможно, он примет мой совет сменить город и переехать в Лейпциг.

Они ещё немного поговорили, но отчуждённость между ними не исчезла. Они расстались, как всегда заверив друг друга в дружбе, с обычными обещаниями встретиться снова, которые, как они знали, не сдержат.

На улице серый ноябрьский день переходил в ночь. Холодный порывистый ветер с востока со свистом гнал опавшие листья по пустынной улице, предвещая приближение снегопада из Польши. В Дрездене чувствовалось дыхание зимы. Феликс возвращался в отель в удручённом настроении. Его визит к Шуману оставил в душе горький осадок. Бедный Роберт, бедная Клара! Они так долго и так героически боролись за свою любовь, а что имели теперь? Бедность, трудный брак, сопряжённый с длительными разлуками, отравленный болью, призраком болезни и безумием, вырисовывавшимся в будущем[115].

А как насчёт Сесиль и его самого? Была ли когда-нибудь более счастливая свадьба? Начинали ли когда-нибудь двое людей путешествие по жизни с большими шансами на успех? А теперь только взгляните на них! Живут врозь, в обиде друг на друга, каждый пойманный в собственную сеть: она — своей добродетели, он — своей гордости и греха. О Господи, неужели в мире не бывает долговечного счастья? Неужели всё, что когда-то было весёлым и радостным, на глазах превращается в пыль и пепел?

Войдя в комнату, Феликс не сразу заметил Марию. Он повесил шляпу, расстегнул накидку и собирался зажечь свечу на ночном столике, когда увидел её, лежавшую в красном плюшевом шезлонге возле окна, всё ещё в уличном платье. Она смотрела на него спокойно, и её лицо казалось белым овальным пятном,

Феликс радостно бросился к ней:

— Дорогая! Я не ждал тебя так рано.

Он наклонился поцеловать её. Губы Марии были холодны, щёки мокры от слёз.

— В чём дело? — спросил он с нежной озабоченностью, садясь на краешек стула и беря её руки.

Она не ответила.

— Почему ты плачешь? — спросил он тихо, с тревогой в голосе.

— Из-за тебя, — пробормотала она со слабой улыбкой. — Из-за тебя и меня.

Феликс знал, что она имеет в виду, но притворился, что не понимает.

— Почему ты плачешь из-за нас? — спросил он с наигранной беззаботностью. — Разве мы не счастливы? Мы любим друг друга. Через десять дней отправимся в Париж. Вот увидишь, у нас будет свой маленький домик на какой-нибудь улочке возле бульвара Сент-Жермен. При нём будет сад. Ты познакомишься с моими друзьями — писателями, художниками, даже с несколькими музыкантами. Мы будем обедать в Ларуа, и я поведу тебя в маленькую таверну на набережной Вольтера, где делают самое прекрасное в мире тушёное мясо. После театра мы будем ужинать в английском кафе. Ты там когда-нибудь была?

Он говорил с наигранным увлечением, стараясь разжечь её энтузиазм, но она смотрела на него с улыбкой, не слушая и разглядывая его лицо так, словно видела в первый раз.

— Почему я так тебя любить? — спросила Мария шёпотом, горестно покачав головой. Она села, высвободила одну руку, ласково провела пальцами по его щеке. — Все эти годы я думать о тебе, я говорить себе, что я глупая женщина. Я говорить себе, что многие мужчины имеют больше красоты и богатства, чем ты, нет? Они дарить мне бриллианты и деньги. Все. Но я думаю только о тебе.

Она не обращалась к нему, а просто говорила вслух с какой-то растерянностью.

— Не понимаю, почему я так тебя любить, — продолжала она так же монотонно. — Даже теперь не понимаю. Когда ты говорить, что твоя хорошая жена сказать тебе уйти и что она перестать любить тебя, я знаю, что ты говорить большую ложь. Но я люблю тебя, я не хочу, чтобы ты уходить, поэтому я притворяюсь, что ты говорить правда, потому что таким образом я думаю, что не терять тебя и, может быть, мы оставаться всегда вместе.

Она издала долгий, неутешный вздох.

— Но теперь Мадонна имеет много гнева против тебя, потому что ты говорить ложь о своей жене. И меня тоже, потому что я хочу отнять тебя у твоей жены, а это большой peccato, большой грех, нет? И поэтому она наказывает тебя и меня и кладёт яд в нашу любовь, и любовь больше не хороша, и мы несчастливы.

— Но это не так! — Он яростно схватил её руки, больно сжал их. — Мы не несчастны. Я счастлив. Я самый счастливый...

Медленное покачивание головой прервало его протесты.

— Нет, carino, ты не счастлив, — сказала она с ласковым терпением. — Я видеть грусть в твоих глазах. Часто, когда ты не смотреть, я наблюдать за тобой и знать, что ты печален и думаешь о своей хорошей жене и bambini.

Он сердито оттолкнул её и вскочил на ноги.

— Хорошая жена, хорошая жена! — закричал он. — Я рад, что ты одобряешь мою жену, но я случайно знаю её лучше, чем ты. Она была холодной, и эгоистичной, и благопристойной, и...

— Я думать, что ты говорить громко, но говорить только ложь, — перебила Мария со спокойной снисходительностью. — Я видеть её всего один раз в Париже, но я следить за ней и знать, что она сделаться прекрасная жена для тебя. Очень красивая и благородная. Никогда не продавать цветы на улице, нет? Никогда не заниматься любовью с мужчинами в отеле, как я. Всегда хорошая девочка. — Она видела, как он открыл рот, но, прежде чем он успел что-то сказать, продолжала: — Я наблюдать ещё одна вещь. Каждый раз, когда она смотреть на тебя, я вижу, как на её лицо приходит любовь. Тогда я знать, что она хорошая жена для тебя.

— Ты всё это увидела в один момент в комнате, полной народа, — усмехнулся Феликс, — а я прожил с ней двенадцать лет.

Мария проигнорировала его сарказм:

— Мужчина может жить с женщиной много лет и не иметь понимания этой женщины. Любовь — да, но не понимание.

Он снова сел и наклонился к ней, горячо шепча:

— Пожалуйста, дорогая, поверь мне. Я понимаю её, и она не такая женщина, как ты думаешь. Да, она леди и очень благородная, как ты говоришь, но для счастливого брака нужно больше, чем это. Она эгоистична. Например, она знала, что я хотел покинуть Лейпциг и переехать в Берлин, но ни за что...

— Почему ты хотеть ехать в Берлин? — перебила она агрессивно. — Берлин такой же, как Лейпциг. Те же люди, те же дома. В Лейпциге ты имеешь хороший дом, bambini счастливы. Почему ты хотеть ехать в Берлин?

Неожиданная раздражительность тона Марии, её прямой вопрос на секунду обескуражили его.

— Потому что... потому что там больше возможностей для моей работы. Ты знаешь, что король Пруссии хотел, чтобы я стал генеральным муздиректором королевства в ранге министра?

На неё это не произвело впечатления.

— Счастье важнее большого поста.

Её ровный голос вывел его из себя.

— Ну что ж, если ты думаешь, что она такая замечательная, зачем же ты проникла в мой номер в тот вечер, когда я приехал?

Он знал, что бил наотмашь, и на этот раз удар причинил ей боль. Мгновенье она смотрела на него молча сквозь пелену невыплаканных слёз.

— Я приходить в твою комнату, потому что я плохая женщина и я любить тебя, — сказала она с униженным смирением. — Потому что все эти годы я молить Мадонна, чтобы она сотворила чудо и позволила мне снова поцеловать тебя, и, когда ты говорить, что остаёшься в Дрездене на неделю, я думать, что Мадонна сотворит для меня miracolo, потому что она видит, что я любить тебя. Но теперь я знать, что ты не возвращаться к хорошей жене, потому что я давать тебе много поцелуев и заниматься с тобой любовью, так что ты забываешь её и остаёшься со мной. За это Мадонна наказывает меня каждый день, и за это я попадать в ад, когда умирать.

Он знал Марию слишком хорошо, чтобы пытаться поколебать её веру. Для неё Богоматерь, чудеса, геенна огненная были неоспоримыми реальностями. Для неё каждый поцелуй, которым она его награждала, каждая ласка означала буквально шаг по направлению к вечному проклятию. В своей жалкой, почти смешной наивности мучения Марии внезапно приобрели масштаб мучений Фауста. Она действительно продавала свою душу ради любви.

— Ты хочешь, чтобы я вернулся к Сесиль? — спросил он тихо. — Ты этого хочешь?

Она кивнула, и на её лице отразилось полное отчаяние.

— Я не хотеть, но я знать, что это хорошо для тебя, carino, — промолвила она, продолжая кивать. — Ты идти к ней и говорить ей всё. Да, ты говорить ей, как я приходить в твою комнату, и на мне под платьем ничего нет, как puttana, и как я даю тебе много поцелуев. Ты говорить ей, что ты чувствуешь много стыда и любишь только её, а не меня, и через некоторое время она дать тебе поцелуй прощения.

— А ты?

Она пожала плечами:

— Какое это иметь значение? Когда ты уходить, я умирать, и не важно, куда я еду. Я петь в опере, и это даёт мне много денег на священников и на bambini. Я молиться Мадонне и больше не гулять с мужчинами. И поэтому, когда я умирать, может быть, Бог даст мне поцелуй прощения тоже.

Феликс смотрел на Марию, потрясённый её способностью самопожертвования, как раньше — масштабом благотворительности. В ней было что-то святое, отрешённое, почти неземное. Святая Мария Магдалина, должно быть, была такой женщиной...

Секунду он колебался между жалостью, гневом и насмешкой. Выбрал нежность.

— Мы этим ничего не достигнем, только станем несчастными, — сказал он, привлекая её к себе. — Разве ты не видишь, Мария, что мы любим друг друга? Мы нужны друг другу, мы всегда будем вместе. И ты увидишь, мы будем счастливы... очень счастливы...

Она не спорила, не оттолкнула его, а свернулась в его объятии, обмякнув, как спящий ребёнок. Он продолжал увещевать убаюкивающим шёпотом, прижавшись губами к её волосам. Но он знал, что никогда не убедит её и что однажды она постарается убежать, как сделала в Англии.

Ну что ж, он будет зорко следить за ней и на этот раз не позволит ей уйти.

В последующие дни Мария, казалось, заглушила угрызения совести. Она больше не упоминала о Сесиль и не делала дальнейших попыток отослать ей мужа. Как будто согласилась быть любовницей Феликса и принимала их связь без протеста и оговорок. Много говорила о том, что они будут делать в Париже. Её поведение, однако, лучше не стало. Она курила всё больше и больше, её речь сделалась ещё грубее, и она даже начала пить. Не привыкшая к алкоголю, Мария быстро пьянела и становилась несносной. Она утратила остатки скромности, и их любовь сделалась ещё раскованнее, чем прежде.

Феликс терпеливо сносил эту новую эволюцию, хорошо зная, что она — внешнее проявление внутреннего конфликта Марии. Временами он читал в её расширенных зрачках неописуемый ужас и ненависть. Ему хотелось развеять её страхи, но никакие уговоры не могли поколебать её убеждения. Она была безнадёжна. Беспомощно, с разбитым сердцем, он наблюдал за тем, как она боролась с падением в ад. Он говорил себе, что кризис такого неистового накала не может продолжаться долго, в Париже она возьмёт себя в руки.

Тем временем Феликс стал более бдительным. К счастью, как он рассчитал, преимущество было на его стороне. Она не сможет исчезнуть так легко, как в Англии. Во-первых, он следил за ней, не был больше тем наивным влюблённым, который уходил из того коттеджа с черепичной крышей по её просьбе. Она находилась также под наблюдением герра фон Виерлинга. Хитрый директор намеревался заставить её довести до конца свои гастроли, даже если, как он сказал, она вела оперный дом к банкротству. Наконец, все её вещи и, самое главное, Ромола находились в отеле. Феликс знал, что Мария никогда не покинет город без Ромолы или без маленькой гипсовой статуэтки Мадонны. В этом он был уверен. Он решил следить за обеими.

Фигурка стояла в его номере, на буфете, куда Мария поставила её сама в первые исступлённые дни их воссоединения. Старая служанка находилась наверху. Из своей комнаты он слышал усталое шарканье её шагов. Его положение, уверял он себя, стратегически было идеальным.

Он накупил гору книг и партитуру моцартовских симфоний и почти не покидал отеля. Погода облегчала его решение. Долгие периоды ледяного дождя следовали за порывами пронизывающего ветра, оканчиваясь шквалами хлеставшего снега. Солнце сдалось и даже не пыталось проникнуть сквозь толстый слой облаков. Дрезден был погружен в постоянные сумерки, которые к середине дня превращались в густую тьму. Вытянувшись в шезлонге, с трёхрожковым канделябром у локтя, с партитурой, открытой на приподнятых коленях, Феликс наслаждался жизнью затворника, выполняя тем временем обязанности часового. Временами эта мысль вызывала лукавую улыбку на его исхудалом лице.

Однажды днём, однако, острый укол совести вытолкнул его из комфортного состояния и послал, ворчащего и недовольного, в долгое странствование по незнакомым и тёмным улицам в поисках Рихарда Вагнера. Найдя наконец жильё композитора, Феликс вошёл в вонючий подъезд, взобрался на четыре пролёта скрипучих ступенек и позвонил в дверной колокольчик.

После долгого и томительного ожидания дверь приоткрылась, и появился женский глаз, карий и подозрительный.

— Его нет. Приходите завтра.

Слова были поспешно произнесены из-за двери, которая должна была вот-вот захлопнуться без дальнейших переговоров. Феликс быстро вставил носок ботинка в щель.

— Я пришёл поговорить с герром Вагнером о работе, — быстро сообщил он с многообещающей улыбкой.

Его сообщение немедленно возымело действие. Дверь широко распахнулась, и появилась фрау Вагнер. Она была бы молодой и хорошенькой, если бы не скорбная складка у рта и растрёпанные волосы, которые делали её некрасивой и старше своих лет, почти пожилой.

— Я думала, что вы пришли за арендной платой, — сказала она с удручающей откровенностью человека, давно забывшего о гордости. — Рихарда нет, но он должен скоро вернуться. Если не возражаете, можете подождать на кухне, посидеть, пока он не придёт. — И в качестве робкой приманки прибавила: — Там тепло.

Он прошёл за ней по тёмному и извилистому коридору на кухню, угрюмую в ноябрьских сумерках. Хотя день почти кончился, фрау Вагнер не сделала попытки зажечь огрызок свечи, вставленной в оловянный подсвечник над краном.

— Может быть, вы хотите что-нибудь выпить? — спросила она неуверенно, когда он сел за кухонный стол, стоящий посреди комнаты.

Он уловил выражение облегчения, когда вежливо отказался, и почувствовал симпатию к этой измождённой, преждевременно состарившейся женщине.

— Мне кажется, я видела вас раньше, — проговорила она, всматриваясь в него. — Ваше лицо мне знакомо.

Конечно, она видела его литографический портрет, который продавался по всей Германии в канцелярских и музыкальных магазинах.

— Моё имя — Феликс Мендельсон.

— Теперь я припоминаю. Вы композитор, кик мой муж. Я слышала о вас. — Фрау Вагнер направилась к табуретке, стоящей возле окна, и продолжала чистить картошку, плавающую в зелёной глиняной миске. — Вы написали много песен, не так ли? Я видела их в магазинах. Вам повезло, что их напечатали. — В её голосе слышалась нотка горечи. — Рихард написал кучу песен, но никто не хочет их издавать.

— Возможно, я мог бы помочь, — предложил Феликс с искренней теплотой и желанием завоевать её доверие. — Я знаю нескольких издателей.

— Если бы вы могли, я была бы вам очень благодарна, — сказала она со свойственной ей откровенностью. — Нам нужны деньги.

«Да, без сомнения, нужны», — подумал он. Когда начинаешь экономить на свечах, значит, уже дошёл до финансового дна... У бедных, заметил он, кухня бывает самой ярко освещённой и весёлой комнатой, но эта кухня только свидетельствовала об отчаянной бедности и несчастьях. Сам воздух, пронизывающий и сырой, несмотря на огонёк в печке, дышал отчаянием и неудовлетворённостью и говорил о постоянных ссорах, взаимном разочаровании.

— Даже большой музыкальный талант часто вынужден идти медленно, чтобы достичь материального благополучия, — сказал он, чтобы поддержать разговор. — Вам, может быть, интересно будет узнать, что должность, которую я пришёл обсудить с вашим мужем, даёт стабильный и приличный заработок.

Фрау Вагнер повернулась к нему, устало отбросила рукой прядь волос.

— С вашей стороны очень любезно было взобраться по этой лестнице, чтобы предложить ему должность.

В её глазах вспыхнула благодарность, сменив прежнюю недоверчивость. Она расслабилась, радуясь разнообразию, которое внёс его визит в её монотонную и одинокую жизнь, тому, что можно с кем-то поговорить, кто пришёл не для того, чтобы угрожать или требовать денег.

Несколько минут она молчала, глядя на него сквозь сгущающуюся темноту.

— Вы не имеете понятия, что значит жить впроголодь, никогда не зная, откуда придёт следующий талер, — вздохнула она. — Уже десять лет — в апреле исполнилось десять лет, с тех пор как я вышла замуж за Рихарда, — наше положение не становится лучше. До того как я вышла за него замуж, я жила хорошо. Была актрисой. Моё имя — Минна Плейнер. — С патетическим и несокрушимым тщеславием бывших актрис она спросила с надеждой: — Может быть, вы обо мне слышали?

— Конечно, — солгал он, — ваше имя хорошо известно.

Её глаза сверкнули гордостью, и лицо сделалось молодым.

— Я была ведущей актрисой в Магдебургском театре, когда вышла за Рихарда замуж. — В её устах название заштатного театра прозвучало как удивительное место, сцена блестящих артистических триумфов. — Рихард дирижировал оркестром. Ему было только двадцать три года, и я не обращала на него внимания. Но он не оставлял меня в покое. Затем он заболел, и я пожалела его и стала за ним ухаживать. Я думаю, что он заболел только для того, чтобы заставить меня сказать «да». Такой уж он человек: когда вобьёт что-нибудь себе в голову, то должен сделать это, даже если потом будет жалеть.

Слова лились из её рта плавным потоком, но короткий всплеск гордости исчез.

— С того момента, когда мы поженились, всё пошло плохо. Я не говорю, что это его вина, но всюду, куда он идёт, за ним следуют неприятности. Спустя два месяца спектакли прекратились, Бетман, администратор, сбежал из города, и мы остались на улице без единого талера. Тем не менее мы нашли работу. На этот раз в Кёнигсберге, и всё казалось так хорошо, что мы даже взяли с собой мою сестру Терезу, которая играла во втором составе. Мы жили там год. А затем случилось то же самое. Однажды администратор уехал по-английски, не попрощавшись, и мы снова оказались на улице. Мы спали в парке, и я продала единственную меховую вещь, которая у меня была, — маленькую горжетку, которую купила перед свадьбой. Затем мы поехали в Ригу.

Впервые фрау Вагнер подняла глаза и посмотрела на Феликса.

— Вы были когда-нибудь в Риге? — спросила она.

Он чувствовал, что прибыл в нужный момент, когда эта одинокая и несчастная женщина должна была с кем-то поговорить — облегчить свою душу или умереть...

— Боюсь, что нет. Это, кажется, в России, не так ли?

Она кивнула и вернулась к своей работе.

— На русской стороне Балтийского моря. Красивый город, если только не умирать от холода. Ну, некоторое время всё шло неплохо. Хороший заработок, хорошая еда. Рихард больше не играл в карты, а работал над комической оперой. Типа оперетты. Но он не был доволен, хотел поехать в Париж. Только в Париже оценили бы его музыку — такой говорил.

Она издала булькающий звук, полуфырканье-полурыдание.

— Да, оценили!.. Мы три года пробыли в Париже, и я до сих пор не понимаю, как мы выжили. Не то чтобы Рихард не пытался что-то заработать. Никто не хотел посмотреть его оперу, поэтому он писал песни, делал аранжировки для музыкальных издателей, даже дал несколько уроков. Но нам всегда не хватало еды. Вдруг всё стало замечательно. Директор театра де ли Ренессанс, его имя месье Жоли, взял оперу мужа. Даже дал ему аванс. Это Рихарду нужно было больше всего! Он мог купить новую одежду, новую мебель, всё новое. Мы должны были переехать в прекрасную новую квартиру, так чтобы все поразились. А затем знаете что случилось?

Она снова взглянула на Феликса.

— Театр закрылся в тот самый день, когда мы переехали в эту прекрасную новую квартиру.

Она сделала паузу, чтобы дать время Феликсу прочувствовать всю горькую иронию этого совпадения. Затем с тем же булькающим звуком снова склонилась над картошкой.

— В общем, после этого я не понимаю, как мы не умерли с голоду. Единственные люди, которых мы видели, был домовладелец или сборщики налогов. Моё сердце замирало каждый раз, когда звонил колокольчик. Бедный Рихард, он делал всё, что мог. Даже пытался работать хористом в одном из этих маленьких местных театриков, которые есть в Париже. Он даже отрастил бороду, чтобы скрыться от своих кредиторов, но они поймали его и упрятали в тюрьму за долги. Чтобы показать вам, насколько плохи у нас были дела... У нас была собака, большой ньюфаундленд, которого Рихард безумно любил. Так вот, он ушёл от нас. А когда уходит собака, — позвольте мне сказать вам, — значит, дела совсем плохи.

Феликс сочувственно кивнул, но Минна не видела этого. Несколько минут она чистила картошку, и её тонкий профиль неясным силуэтом вырисовывался в наползающих сумерках.

— Тем не менее он закончил свою оперу «Риенци». Не спрашивайте меня как. Естественно, в Париже никто не пожелал даже взглянуть на неё. Поэтому он решил перебраться сюда. Мне эта мысль понравилась, потому что это мой родной город. Мой отец был механик и имел лавочку в двух кварталах отсюда. Итак, мы приехали сюда, и всё шло просто отлично. «Риенци» поставили в оперном доме, и она имела большой успех, хотя декорации во время спектакля всё время падали. Опера шла шесть часов, но публике понравилась. И ко всему, Рихарду дали место помощника муздиректора с жалованьем двенадцать сотен талеров в год.

Она произнесла эту цифру тоном крайнего изумления, словно не могла поверить, что такая сумма когда-то была ей доступна.

— Другой человек был бы счастлив, не так ли? Но вы не знаете Рихарда... Он сразу начал швырять деньги направо и налево, как банкир. То же самое, что было в Париже, — новая одежда, новая мебель, новое всё. Купил себе стёганый шёлковый халат! Затем ему взбрело в голову сделать литографию всей «Риенци», а заодно и «Тангейзера», которого он только что закончил. Он говорил мне о деньгах, которые собирается получить, и о том, как каждый оперный театр будет ставить его оперы, и я уже видела, что мы живём во дворце, таком же роскошном, как тот, в котором живёт король. Ну так вот, ставят «Тангейзера», и он никому особенно не нравится. Никто также не покупает его прекрасные партитуры. Вскоре деньги улетучиваются, и мы вынуждены продать мебель и даже шёлковый халат. Но вы знаете, сколько получаешь, когда стараешься продать не новые вещи, и скоро у нас становится больше долгов, чем у собаки блох.

Она глубоко вздохнула — не от досады, а от безнадёжности.

— И вот мы здесь. У нас за целый месяц не было ни кусочка мяса. У меня нет денег на свечи. За квартиру уже три месяца не плачено. И знаете, что он делает?

Фрау Вагнер посмотрела на Феликса с грустной улыбкой.

— Он занимается политикой! Да, он собирается начать революцию и думает, что революция обогатит его. Он займёт пост герра фон Виерлинга и будет ставить собственные оперы! — Некоторое время она молчала. Её лицо словно увяло от апатии. — Хотела бы я знать, чем это всё закончится, — прошептала она едва слышно, выглядывая из окна. — Но думаю, что меня уже не будет, чтобы увидеть.

— Надеюсь, что он примет моё предложение, — сказал Феликс, чтобы приободрить её. — Оно даст ему постоянную работу и позднее возможность дирижировать прекрасным оркестром.

Она обернулась:

— Любой другой с радостью ухватился бы за эту возможность, но он... я не знаю. Я живу с ним уже десять лет и всё ещё не знаю, что происходит в его голове. Я только хочу, чтобы он нашёл работу, чтобы мы могли заплатить за квартиру и регулярно питаться, как другие люди.

И снова между ними воцарилось молчание.

— Вы думаете, он скоро придёт? — спросил Феликс. — Боюсь, что мне надо вернуться в отель.

— Не знаю, — вздохнула она с сомнением. — Он сказал, что придёт, но с ним вы никогда не можете быть ни в чём уверены. — Она смущённо поджала губы, затем с внезапной решимостью продолжала: — Другому я бы никогда не сообщила, но вижу, что вы не из полиции, а ему нужна работа. — Её голос перешёл в шёпот. — Он в маленькой таверне на этой улице. Вы пройдёте через задний двор и увидите зелёную дверь. Постучите, скажете пароль, и вас впустят.

Фрау Вагнер продолжала давать Феликсу инструкции, провожая его к двери.

— Дай-то Бог, чтобы он согласился на эту должность, — вздохнула она, когда Феликс уходил. — И пожалуйста, скажите ему, чтобы он шёл домой, ладно? Мне страшно сидеть целый день одной.

Мендельсону было не трудно найти место встречи конспираторов. Он толкнул заржавевшую железную дверь и оказался в узком грязном дворе. В центре стояла единственная голая липа с кучкой мокрых мёртвых листьев у основания. Он постучал в зелёную, побитую ветрами и исхлёстанную дождями дверь, назвал пароль и был пущен в жарко натопленную, прокуренную комнату. За столом сидело человек десять—двенадцать, их лица утопали в мягком янтарном сиянии от масляного фонаря, висевшего на гвозде на стене.

Феликс узнал Вагнера и подошёл к нему.

— Простите, что я пришёл сюда, — начал он с улыбкой, — но мне очень надо сказать вам несколько слов[116].

Через несколько минут конспираторы тайком выскользнули из таверны, и Феликс очутился один на один с удивлённым маленьким человеком. В ходе своей карьеры он видел множество людей искусства и был знаком с их тщеславием, чувствительностью, постоянными жалобами на глупую публику, которая не признает их шедевров, но никогда не встречался с такой язвительной ненавистью и колоссальным самомнением, как у Вагнера. Битый час он наблюдал за рычащим и кричащим гномом, который стучал кулаком по столу и заявлял, что он бессмертный гений и заставит весь мир признать его, даже если для этого потребуется революция. С жалостью слушал он безумные речи этого выдающегося, но озлобленного человека, который после многих лет лишений и неудач возлагал надежды на безрассудные и катастрофические прожекты. Феликс чувствовал, что этот эгоистичный и отчаявшийся художник, голодный, задавленный долгами агитатор не видел в революции ничего, кроме шанса навязать публике свои оперы, услышать овации, которые преследовали его в бессонные ночи, и заработать огромные деньги, чтобы удовлетворить своё стремление к хвастовству и самолюбованию[117].

Воспользовавшись паузой в словесном потоке Вагнера, Феликс быстро оттолкнул свой стул и поднялся.

— Я понимаю причины, по которым вы отказываетесь от банальной работы, которую я пришёл вам предложить, и, пожалуйста, примите мою благодарность за столь интересный разговор. К вашим услугам.

Вагнер остался сидеть, чтобы скрыть свой маленький рост.

— К вашим услугам, — ответил он грубо.

В дверях сразу же появился владелец таверны. Феликс заплатил за своё пиво и пошёл к дверям.

— Кстати, — бросил он, обернувшись и держа руку на ручке двери, — фрау Вагнер просила меня сказать вам, что она одна и ждёт вас дома.

Вагнер не ответил, и Феликс вышел.

Он быстро забыл об эпизоде с Вагнером во всевозрастающем беспокойстве за Марию. По мере того как заканчивался её контракт в опере, она становилась всё раздражительнее. Её настроения стали ещё более непредсказуемыми. Подобно собаке, кусающей свою цепь, она старалась разрушить узы, связывающие её с Феликсом. Она снова умоляла его вернуться к жене только для того, чтобы кинуться в его объятия и с истеричными рыданиями поклясться, что никогда не уйдёт. Она ссорилась с ним без всякой причины, просто для того, чтобы ослабить напряжение нервов. Кричала, что не любит его, никогда не любила. В другой раз свёртывалась калачиком в его объятиях и мечтала вслух:

— Может быть, я больше не петь в опере и мы уезжаем в Италию, нет? Нет, не в Венецию. Там слишком много грустных воспоминаний. А зимой чересчур много дождей и снега. Может быть, поехать в Таормина...

Однажды, когда Феликс страдал от очередного приступа головных болей, Мария опустилась на колени возле него со слезами в глазах, и в первый раз за долгое время он увидел, как она перекрестилась и стала молиться Мадонне, чтобы он поправился.

В один из этих спокойных моментов он спросил, может ли прийти на её прощальный спектакль в опере. Её ответ был молниеносным, почти резким:

— Нет. Если ты приходить, я не пою.

Феликс попытался спорить: он что, должен быть единственным мужчиной в Дрездене, который не сможет послушать её?

— Если тебе нравится моё пение, я петь для тебя. Только для тебя. Я петь весь день, нет? — Но она не хотела, чтобы он приходил в оперу. — Кроме того, — добавила она триумфально, — ты не можешь купить билет. Даже мышонок не прошмыгнёт в оперу в последний вечер, когда я петь.

Он не настаивал, но категоричность её отказа подтвердила его подозрения. Она может попытаться убежать в ночь после спектакля. Или даже раньше — от неё всего можно было ожидать. Ясно, что ажиотаж на её прощальном спектакле даст ей наилучшие возможности.

Феликс решил, что пойдёт в театр. Но, как она сказала, все билеты были давно проданы. Это должен был быть вечер из вечеров. Феликс неохотно нанёс визит, очевидно прощальный, своему другу герру фон Виерлингу.

Директор оперы был, как всегда, радушным и обходительным.

— Значит, вы не уехали? — спросил он, приветствуя Феликса с сердечной улыбкой. — Я знал, что вы найдёте соблазны в нашем волшебном городе. Конечно, погода все дни была ужасная, но ведь погода ещё не всё, и, если повезёт, можно найти немало приятных занятий и не выходя на улицу. — Тем временем он наполнял неизменные стаканы шерри. Потом повернулся и взглянул через плечо на Феликса с лукавой искоркой в глазах: — Разве не так?

Феликс согласился, что да, конечно, можно найти немало приятных занятий и не выходя на улицу.

— Но это легче сделать дома, чем в отеле. — Чтобы переменить тему, он сказал: — Я наконец закончил свои дела и пришёл выразить вам благодарность за великодушное сотрудничество. — Он пригубил из своего стакана и продолжал как можно небрежнее: — Я уезжаю через четыре или пять дней.

— Какое обидное совпадение! — Лицо директора выразило хорошо симулированное разочарование. — Наш город одновременно потеряет двух самых выдающихся гостей — вас и мисс Саллу. И его величество уезжает на следующий день после её прощального представления с официальным визитом к королю Баварии. Дрезден просто опустеет. «Тело без души», как говорят французы.

Он окинул Феликса взглядом из-за письменного стола, чтобы посмотреть на эффект, произведённый его маленьким спектаклем.

— Вы по крайней мере имели возможность послушать мисс Саллу?

Теперь была очередь Феликса разыгрывать спектакль.

— Увы, нет! Я надеялся пойти на её прощальное представление, но билет невозможно достать ни за какие деньги.

После этого разговор превратился в игру в прятки, где каждый прикидывался простодушным, но их глаза выдавали притворство. Как, знаменитый доктор Мендельсон не может попасть в оперу? Это невероятно!

— В другом случае я бы предложил, чтобы мы пообедали вместе. Я бы дал вам шанс узнать её получше и увидеть, как она красива. Но, как я вам говорил, она стала затворницей. Ей необычайно нравится одиночество.

Но по крайней мере Феликс сможет пойти на её прощальный спектакль.

— К сожалению, это будет в моей ложе, и моя жена хочет обязательно прийти сегодня вечером. А она из тех женщин, которые любят разговаривать во время представления...

Феликс предпочёл бы какое-нибудь незаметное место, далеко от сцены, но понял, что это невозможно.

Он ещё раз поблагодарил директора и быстро ушёл.

А теперь была середина следующего дня, и Феликс лежал в плюшевом шезлонге, читая письмо от Христофа Мюллера, прибывшее в это утро.

Его светлость писал, что совет попечителей одобрил предложение — случайно его собственное — о вынесении благодарности Феликсу Мендельсону за его блестящий доклад по интересующему их вопросу. Голосование было единодушным, даже Крюгер присоединился к нему. Это означало, что все ссоры остались в прошлом. Пастор Хаген тоже воздерживался от дальнейших персональных намёков в своих проповедях. Короче говоря, буря в стакане воды улеглась. Неприятный инцидент со «Страстями» был забыт, и по возвращении Феликс встретится только с дружескими улыбками и открытыми объятиями. Мэр закончил наличной ноте, сказав, что ему хочется, чтобы Феликс побыстрее вернулся, потому что он скучает по доброму другу.

Феликс положил письмо на колени и уставился невидящим взглядом на маленькую статуэтку Богородицы. Послание мэра пробудило воспоминания, растревожило старые чувства. Он мало думал о Лейпциге, с тех пор как приехал в Дрезден. Теперь он возвращался к нему вереницей маленьких живых картин, знакомых ежедневных сцен его прозаической, упорядоченной жизни. Его занятия в консерватории, репетиции оркестра в гевандхаузском зале, пыхтение Германа Шмидта на флейте, заседания совета, медленные возвращения пешком домой по вечерам, Густав, открывающий дверь и берущий у него шляпу и накидку, посещение детской, когда дети бегут ему навстречу, тянут за пальто, наперебой рассказывают о событиях дня...

И Сесиль... Её утончённое лицо, золотой шлем волос, спокойные глаза, которые могут быть как два окна, открытые в голубое безоблачное небо. Тихие вечера в кабинете, когда она вязала или шила на зелёной тахте — она всегда была занята. Совершенная жена, совершенная леди, совершенная хозяйка на скучных сборищах, вице-президент Лейпцигского дамского благотворительного общества помощи бедным... Да, это была безмятежная жизнь, счастливая во многих отношениях. Почему тогда он не хотел вернуться к ней? Потому что... потому что она сделалась бессмысленной рутиной, рядом отрепетированных поступков, жестов и слов, заботой о пустяках. Суетой. Недостаточно просто жить, нужно быть живым... Он согласен забыть о Берлине, о своём желании вести бурную светскую жизнь, может питаться «серой овсянкой» Лейпцига, но должен иметь любовь, ту любовь, которую они знали в Дюссельдорфе. Тёплую, радостную, нежную и страстную, а не эту вежливую, бесполую, пустую шараду.

Нет, не теперь, не после «Страстей». Странно, как эта старинная музыка повлияла на его жизнь. Если бы он не нашёл её, то, возможно, смирился бы с монотонной серостью своей жизни. По крайней мере жил бы в мире с самим собой, спокойно ждал смерти. Но он не был в мире с самим собой, не мог встретить приход смерти, зная, что не выполнил своего долга принести эту музыку людям, отказался от последнего желания своего отца сделать какое-нибудь великое и доброе дело. Это был бы выкуп за все блага, которыми он пользовался, за богатство, талант, успех. Но он не заплатил за них, когда пришло испытание, уклонился. И из-за этого тишина стала невыносимой. Почему преступники кутили и напивались в тавернах? Потому что не могли выдержать тишины и собственного общества. Ну что ж, он тоже боялся одиночества, вот почему тянулся к Марии, не хотел, чтобы она ушла... Конечно, она глупа, безответственна, даже вульгарна, но по крайней мере любит его. А ему нужен кто-то любящий его, ибо любовь приносит и боль, и радость, и восторг — и она помогает не думать...

Феликс был выведен из забытья громким и настойчивым стуком в дверь. Поскольку он строго приказал не беспокоить его, его реакция была крайним раздражением, сменившимся крайним возмущением, когда нетерпеливый посетитель повернул ручку и распахнул дверь.

Карл Клингеман стоял на пороге, расставив ноги. Он выглядел грозно в мятой шляпе и дорожном плаще.

— Не задавай вопросов, — произнёс он, прежде чем Феликс смог произнести слово. — Я слишком голоден, чтобы спорить. Влезай в пальто и пойдём со мной.

Спустя несколько минут они сидели за уединённым столом в самом фешенебельном ресторане, пустом в этот поздний час. Дипломат противопоставил ледяное молчание всем расспросам Феликса, разговаривая только с официантом, когда заказывал обильный и разнообразный ленч. Только расправившись с третьим блюдом, он как будто вспомнил о сидевшем напротив него друге.

— Дружба, — начал Карл наконец, с неудовольствием пробегая по Феликсу своими выпуклыми глазами, — имеет все отрицательные стороны любви и ни одного из её вознаграждений. Если бы у меня был ещё один друг вроде тебя, я бы застрелился.

Сделав это заявление, он отпил большой глоток отличного токайского вина и вытер губы салфеткой, глядя через плечо на дождь, который теперь лил сплошным потоком.

— Тебе, может быть, будет интересно узнать, почему я нахожусь в такую отвратительную погоду в этом Богом забытом городе, — продолжал он, повернувшись к Феликсу.

— Да, мне интересно, — сказал Феликс, чувствуя, что такое вступление не предвещает ничего приятного. — Я бы очень хотел знать, почему ты здесь.

— Из-за тебя, — с упрёком буркнул Карл. — Всю дорогу от Лондона я проклинал тот день, когда наши пути пересеклись.

— Ну что ж, — отреагировал Феликс с наигранной весёлостью, — теперь, когда ты сбросил этот груз со своих плеч, можешь вернуться назад. Или ты проделал весь этот путь, чтобы прочитать мне проповедь? Поверь, это было бы совершенно бесполезно.

— Согласен, — кивнул Карл. — Я не верю в проповеди, поскольку сам выдержал огромное число их без всякой пользы. Мой отец — да упокоит Бог его скаредную душу — умер посреди одной из них. Нет, я приехал сюда просто затем, чтобы самому посмотреть, не сошёл ли ты с ума. — Феликс не ответил и продолжал вертеть в руках рюмку с коньяком. — До того как ты покинул Лейпциг, — продолжал Карл, — ты написал мне, если помнишь, длинное и отчаянное письмо, которое меня крайне встревожило. В нём ты упоминал о своём намерении расстаться с Сесиль. Я сразу же испросил отпуск и давно был бы здесь, если бы наш советник посольства не влюбился в двадцатилетнюю девушку. Поскольку он писал сонеты и совершенно не руководил дипломатической миссией, мне пришлось заниматься ею вместо него, пока он не пришёл в чувство.

В Лейпциге бледный и одинокий Густав информировал Карла о том, что Феликс уехал в Дрезден, а Сесиль — во Франкфурт.

— Поэтому я сел на первый поезд и поехал прямо в Ганноверское представительство. Да, как ни глупо это звучит, в этом городе есть Ганноверское представительство.

— Как ты нашёл мой отель и как они позволили тебе подняться и барабанить в мою дверь?

— Мой добрый друг барон фон Стулейнхейм дал мне твой адрес. Как и все дипломатические начальники, он получает ежедневные полицейские сводки о прибытии важных лиц, питая слабую надежду на то, что какой-нибудь выдающийся ганноверец вдруг посетит этот жалкий, убогий город. Что касается второй части вопроса, то администратор отеля сам дал мне номер твоей комнаты.

— Каким образом? Я ведь дал строгие указания...

— Знаю, — перебил Карл, поднимая пухлую руку. — Но я напугал его. Сказал ему, что я из полиции. Ты бы удивился, как много людей верят, когда говоришь им, что ты из полиции. Показываешь какое-нибудь удостоверение — я, например, помахал своей старой клубной карточкой. Администратор удовлетворён и сообщил всё, что я хотел знать.

— Ну что ж, — с вызывающей иронией произнёс Феликс, — теперь, когда ты нашёл меня и всё выяснил, что ты собираешься делать?

— Посмотрим, — уклончиво ответил Карл. — Я бы предпочёл, чтобы ты сказал мне, что собираешься делать.

— Я уезжаю через несколько дней с Марией в Париж. У неё там контракт. — Впервые друзья смотрели друг на друга с открытой враждебностью, готовясь к схватке. — Ты хочешь знать что-нибудь ещё? Или помашешь своей карточкой и заставишь меня исповедаться?

Карл проигнорировал насмешку Феликса.

— А что ты будешь делать после её парижских гастролей?

— Не знаю пока. Она упоминала о гастролях в Вене.

— А затем? — Голос Карла дрожал от гнева. — Потом гастроли в Милане. Или в Берлине, или в Лондоне, или в Санкт-Петербурге... И ты ездишь повсюду, куда ездит она. Ты будешь колесить по Европе в почтовых каретах, сопровождать её, заниматься багажом и организацией поездок. Что-то вроде секретаря-компаньона-администратора-любовника в одном лице. В каждом городе вы будете получать приглашения и цветы, которые бывшие любовники будут ей посылать, и слышать сплетни о её прежних связях. На репетициях ты будешь терпеливо ждать в её уборной или в отеле и смотреть каждый спектакль — из-за кулис, конечно, — пока не прослушаешь «Севильского цирюльника», «Лючию» и «Норму» по двести раз и не сможешь больше выдержать ни единого такта. И ради этого ты, внук Моисея Мендельсона и великий музыкант, покинешь жену и детей!

Карл резко оборвал себя.

— Ты дурак! — выкрикнул он. — Разве ты сам не видишь, к чему ведёт эта жизнь? Разве не видишь, что сейчас ты во сто крат несчастнее, чем был в Лейпциге?

Феликс был поражён горячностью своего друга. Он никогда не видел Карла в гневе. Это было устрашающее зрелище. Он, казалось, сделался выше и шире в плечах. Его тяжёлые челюсти сомкнулись в задиристой решительности. Легко можно было понять, как он напугал администратора отеля. И он говорил правду... Феликс признавал это, что было хуже всего, так как правда было последнее, что он хотел услышать.

— Возможно, — ответил он, — возможно, ты прав, но по крайней мере Мария даст мне любовь.

— Ты хочешь сказать, секс.

— Называй как угодно. — Он устало пожал плечами. — У любви много лиц. Кажется, китайцы называют её деревом со многими ветвями. Кто может уточнить, сколько секса нужно для любви? Считается, что слишком много секса убивает любовь, но я чертовски хорошо знаю, что недостаток секса уж точно убивает её. — К нему вернулась агрессивность. — Как бы там ни было, что ты знаешь о любви? Ты никогда не любил.

— Но у меня было полно секса, и я уяснил для себя одно: он недолговечен. Кто строит любовь на сексе, тот строит её на песке. — Карл резко замолчал и смерил Феликса холодным, почти враждебным взглядом. — Знаешь, мне кажется, что ты даже не любишь Марию.

Это замечание застало Феликса врасплох. Он всегда анализировал её чувства, но никогда не думал о своих собственных. Возможно, Карл был прав, но сейчас было не время дискутировать по этому вопросу.

— Не кажется ли тебе, что это должен решать я сам? — хмыкнул он, находя убежище в иронии.

Карл проигнорировал сарказм и продолжал, упирая на последнее заявление:

— Ты знаешь, что я прав. Ты думаешь, что любишь Марию, потому что она тебе нужна, а она нужна тебе, потому что ты одинок, растерян и страшишься будущего и тебе нужен кто-то, кто мог бы успокоить твою совесть и твои страхи поцелуями и ласками. Потому что ты не хочешь оставаться один на один с собой. И ты...

Вот она, правда, голая правда.

— По крайней мере, она меня любит! — почти прокричал Феликс, чтобы прервать неумолимый поток речи своего друга.

— Да, — признал Карл с мастерски наигранным спокойствием. — Да, она любит тебя. Она любит тебя, как любит этот тип женщин, — каждым нервом, каждой клеточкой своего тела. Такая любовь — это оковы, болезнь. Она знает, что вы не созданы друг для друга, что вы погубите друг друга. Такая любовь не приносит счастья.

— Это лучше, чем вообще без любви.

— Откуда ты знаешь, что Сесиль не любит тебя так же глубоко и сильно, как Мария?

— Сесиль! — Её имя вырвалось у него как фырканье. — У неё странная манера проявлять любовь.

— Это тоже правда, — согласился Карл, — но ради Бога, разве ты не понимаешь, что она продукт своего воспитания? С детства её учили быть леди, подавлять свои чувства. Но в ней тем не менее горит пламя любви, подлинной любви. И если бы ты только дал ей шанс...

— Шанс быть благородной? — усмехнулся Феликс. — Быть милосердной? Открыть объятия и простить своего раскаявшегося мужа?

Внезапно в нём не осталось ничего, кроме гнева — тёмного, всепоглощающего раздражения против этого коренастого, краснолицего человека, стоящего перед ним, этого бывшего друга, который был слишком прямым и проницательным, который отказывал ему в сочувствии и разбивал его неубедительные, неискренние доводы.

— Почему бы тебе не вернуться в Лондон? — бросил он, отталкивая стул и вскакивая на ноги. — Кто дал тебе право вмешиваться в мои дела?

— Наша дружба! — Карл ударил тяжёлым кулаком по столу. — Я не позволю тебе ломать свою жизнь.

Ответом ему был резкий, насмешливый смех.

— Ты можешь стучать кулаком и орать, сколько тебе угодно. Я уезжаю с Марией, и ни ты, ни кто другой не может этого изменить. Я даже не хочу больше тебя видеть.

Не веря своим глазам, дипломат наблюдал за тем, как его друг детства выскочил из ресторана. Он видел, как тот стоял на дожде, пытаясь поймать экипаж на пустынной улице, затем, сгорбившись, бросился вперёд и скрылся из глаз. Но он знал, что урезонивать Феликса бесполезно — это ничего не даст.

Чтобы скрыть свои эмоции, Карл засунул в нос понюшку табаку. Затем, стряхнув с лацканов крошки, позвал официанта и попросил его вызвать фиакр.

Спустя минуту он забрался в скрипучий экипаж.

— К Ганноверскому представительству, — крикнул он кучеру.

Феликс не рассказал Марии о визите Карла. Они говорили об отъезде и решили, что уедут рано утром после её прощального спектакля. Она проводила много времени в своём номере, и он усилил слежку. Вытянувшись на кровати, уставившись в потолок, он прислушивался к шарканью тяжёлых шагов наверху, когда вносили её чемоданы, и позднее к лёгким, стремительным движениям Марии, когда она стала паковать вещи. Время от времени её голос долетал до него, когда она пронзительно кричала на Ромолу.

Он чувствовал себя усталым, злым, подавленным и потерянным. Разрыв с Карлом мучил его угрызениями совести. Он потерял друга, порвал последнюю ниточку с прошлым. Его жизнь утратила цель. Возможно, он дурак, что уезжает с Марией, возможно, их совместная жизнь будет адом скитаний, как сказал Карл. Возможно, возможно... Он больше не знал, что чувствовал и чего хотел. Он устал думать, стараясь заглянуть в тревожное зеркало будущего. Его голова раскалывалась, и временами он прижимал костяшки пальцев к вискам, словно хотел раздавить череп. О, почему он не мог перестать думать? Но не мог. Давать приказы своему мозгу — это всё равно что прекратить биение сердца. Можно чувствовать что угодно, быть грустным или весёлым, в муках отчаяния или на крыльях восторга, но телу безразлично. Механизм жизни продолжает работать. Сердце бьётся, лёгкие накачивают воздух, и даже после смерти волосы и ногти растут. Тело переживает мозг.

В день прощального представления пошёл снег. К вечеру улицы были белы от снега. Оперный театр на Театральной площади сделался фантастическим сооружением, работой какого-то гигантского кондитера в стиле барокко.

В гостиной номера разожгли камин, и Мария, полулёжа на тахте, наблюдала за огнём. Феликс в молчании смотрел на неё, держа её руки в своих, но без давления, только для того, чтобы почувствовать общее тепло их сплетённых рук. Они сказали всё, что можно было сказать. Он должен был ждать её в отеле, она присоединится к нему, как только сможет.

— Но, вероятно, сегодня я приходить немного позднее, — сказала она внезапно, не отводя глаз от огня, словно её мысли превращались в слова сами собой. — Многие люди хотеть попрощаться после спектакля.

— Понимаю, — ответил он, кивнув.

Наступила долгая пауза. Затем вдруг Мария заговорила снова, не спуская глаз с огня:

— Может быть, ты думать, что я сегодня убегать, как в Англии, нет? Поэтому я оставлять Ромола в отеле, и ты оставаться с ней.

У Феликса перехватило дыхание, настолько он был поражён точностью её интуиции. Насколько сложно простейшее человеческое существо!.. Она хотела показать ему, что знает о его подозрениях и оставляет в его руках заложницу.

Прежде чем он успел что-то сказать, она продолжала:

— И статуэтку Мадонны.

Он было запротестовал: у него нет никаких сомнений. Он даже поддразнил Марию за хитрость и изобретательность её итальянского ума.

— Ты просто настоящий маленький Макиавелли[118], — сказал он, наклоняясь поцеловать её бровь. — Ты думаешь, что у всех такой ум, как у тебя, — полный маленьких трюков?

Она ничего не ответила и продолжала смотреть в огонь. В отблеске пламени её лицо казалось оранжево-розовым.

— Я буду рад уехать из этого отеля, — заявил он спустя некоторое время.

— У нас много счастья в этом отеле, нет? — пробормотала она с нежным упрёком. — Я никогда не забывать этот отель. — И добавила шёпотом: — Никогда.

Раздался робкий стук в дверь. Ромола объявила, что экипаж подан.

Мария приняла вертикальное положение с ленивой грацией, и Феликс помог ей подняться с тахты. Она зевнула и сказала Ромоле:

— Ты подождёшь здесь с il signore.

Он галантно окутал её плечи длинным собольим манто, настояв на том, чтобы завязать узел на шее. Они вместе пошли к двери. Под сводчатым выходом она приподнялась на цыпочки и поцеловала его в губы.

И внезапно почти побежала по длинному коридору, покрытому красным ковром, шелестя белой тафтой.

Феликс вернулся в гостиную, сел и вытянул ноги к камину. Возможно, он зря думал, что она хочет убежать? Возможно, он сам Макиавелли?

Он обернулся к Ромоле, всё ещё стоявшей поблизости:

— Сядь, Ромола. У нас впереди долгое ожидание. — Пока старушка усаживалась напротив у огня, он спросил: — Ты кончила собираться?

— Да, ваша знаменитая светлость. Всё закончено.

И тогда он заметил, что она плачет. Сначала она отказалась объяснить свои слёзы, пыталась укрыться за туманными намёками вроде «много печали в сердце».

— Разве ты не рада, что поедешь с нами в Париж? — спросил он.

Она пожала плечами:

— Для меня все места одинаковы. Везде отели. Везде опера. — Вдруг она разрыдалась. — Теперь мы никогда не поедем в Италию, никогда не купим хороший дом.

О чём она говорит? Какой дом? Всхлипывая и запинаясь, она рассказала ему, как Мария обещала ей, что когда-нибудь они вернутся в Италию, купят прекрасную виллу около моря и проведут остаток жизни вместе. Для этой цели Мария каждый раз, когда получала гонорар, давала Ромоле значительную сумму, чтобы та спрятала её и берегла как зеницу ока.

— Вчера она просила денег, и я не дала ей, потому что, по нашему соглашению, я должна хранить их, даже если она попросит. Но она разговаривала со мной с таким гневом и сказала, что побьёт меня, если я не дам денег. Она трясла меня, как буря трясёт дерево, и я со смертью в сердце отдала их ей.

— Зачем они были ей нужны?

— Это, ваша знаменитая светлость, самое удивительное. Она взяла деньги и ушла. Когда она возвратилась, я спросила, и она ответила, что отдала их маленьким bambini. — Ромола издала вздох полного отчаяния. — Поэтому теперь мы никогда не вернёмся в Италию, никогда не купим красивый дом. Всегда дорога, всегда отели, всегда опера...

Разговор замер. Через некоторое время Феликс увидел, что Ромола дремлет, опустив подбородок на грудь.

— Иди-ка ты лучше наверх и ложись, — сказал он, мягко встряхнув её.

Он проводил её в номер Марии, увидел чемоданы, уже запертые и готовые к отправке. Ромола покорно вытянулась в шезлонге и сразу же уснула. Феликс понаблюдал за тем, как она дышала короткими шумными вздохами старого человека, за её мирным морщинистым лицом, загорелыми худыми руками, лежавшими по бокам.

Потом он на цыпочках вышел из комнаты и тихо закрыл за собой дверь.

Меньше чем через час, в накидке на шёлковой подкладке и в смокинге, он входил в директорскую ложу в опере. Спектакль был в самом разгаре. С соответствующим выражением разочарования он извинился за опоздание и занял место позади фрау фон Виерлинг, используя её обнажённые плечи в качестве ширмы.

Он сразу же увидел на сцене Марию в очаровательном испанском костюме, кокетливо обмахивающуюся веером, дерзко флиртующую и улыбающуюся из-за чёрного кружева мантильи. Она исполняла партию Розины в «Севильском цирюльнике» и никогда ещё не пела так, как в этот вечер. Каждая из её арий сопровождалась неистовыми аплодисментами, к которым присоединялся сам король, выглядевший великолепно в парадной форме. Он и сам подавал сигнал к аплодисментам. После окончания спектакля старый оперный театр, казалось, взорвался от оваций. В одно мгновенье полная достоинства, блестящая публика превратилась в орущую, топающую ногами толпу. В королевской ложе из красного плюша стоял его величество, хлопал в ладоши и выкрикивал имя Марии.

Феликс оставался за защитным корпусом директорской жены. С бьющимся сердцем он наблюдал за тем, как Мария возвращалась к опущенному занавесу с цветами в руках. Она сделала реверанс королю, послала воздушные поцелуи своим поклонникам. Публика без устали вызывала её. Когда Марию вызвали в пятнадцатый раз, она подняла голову в сторону ложи фон Виерлинга с такой нарочитостью, что Феликс почувствовал: она знала, что он там. Её глаза искали его глаза, словно говоря: «Вот видишь, carino, я сдержать обещание». С душевной болью он вспомнил тот счастливый час, когда она поклялась побить рекорд Женни Линд. На какой-то трепетный момент они оказались одни среди безумствующей толпы.

Наконец аплодисменты смолкли, и люди устремились из театра.

— Ну не великолепно ли! — воскликнул герр фон Виерлинг. — Вы должны пойти с нами в её гримёрную. Я приказал, чтобы подали шампанское. Завтра, когда она уедет и увезёт с собой все деньги, я буду рыдать над моими гроссбухами, но сегодня не хочу об этом думать. Давайте пойдём и повеселимся.

Феликс вежливо отклонил его предложение, сославшись на внезапную головную боль. Он склонился над рукой фрау фон Виерлинг и быстро ушёл.

При бледном свете свечей его комната казалась очень мрачной и тихой после недавней яркости и шума. Он сел на кровать, положив локти на колени, прислушиваясь к аплодисментам, всё ещё звучавшим в его ушах. Да, это был триумф. Она в самом деле великая актриса... Пройдёт несколько часов, прежде чем она сможет прийти сюда. Сейчас её гримёрная, должно быть, набита джентльменами в смокингах, офицерами в парадной форме, дамами в шёлковых платьях и жемчужных колье. Возможно, его величество тоже там и провозглашает тост за её здоровье.

В своём воображении Феликс видел Марию, двигающуюся среди букетов цветов, улыбающуюся, болтающую на своём искажённом и очаровательном немецком, протягивающую руку для поцелуев. А он... он ждёт её в полутёмном гостиничном номере. Возможно, такой и будет его новая жизнь. Ожидание, всегда ожидание. Другие оперные театры, другие прощальные спектакли, другие приёмы в гримёрных. И он всегда будет где-то рядом, скрываясь от посторонних глаз или скромно стоя на заднем плане в ожидании...

Его веки отяжелели. Тишина комнаты действовала на нервы. Дрожание пламени свечи, колышущее его собственную огромную тень на стене, казалось зловещим безвоздушным бризом. Он устало провёл рукой по глазам. Почему она ещё не пришла? Почему эти люди не оставят её в покое? Они слышали её — неужели они должны ещё и иметь её? Разве они не знают, что она принадлежит ему, только ему?..

Непреодолимая сонливость смешала его мысли, завладела мозгом. Не сознавая, что делает, он вытянулся на кровати и заснул.

Он проснулся сразу, словно в ушах у него зазвонило. Внезапный страх сжал его сердце. В фарфоровом подсвечнике оплывал огарок свечи. Была ещё ночь, но поздняя, очень поздняя, а Марии всё ещё не было... Она сбежала. Нет, это было невозможно. Её багаж находился наверху, он видел его. Чемоданы не могли вынести, не разбудив его. Нет, она не сбежала. Она пришла, увидела, что он спит, и отправилась в свою комнату.

В мгновенье ока Феликс взлетел наверх, постучал в дверь. Сначала тихо, потом громче, сердито поворачивая ручку и окликая Марию по имени. Ответа не последовало, и он бросился в вестибюль.

— Где она? — закричал он, тряся дремавшего ночного портье. — Где синьорина? (Человек сонно моргал, глядя на него). Чёрт возьми, где она?

Наконец портье пришёл в себя:

— Ваша светлость...

— Быстрее. Где она? Она не приходила?

— Синьорина? Она уехала... — Портье говорил так, словно всё это знали, кроме сумасшедшего человека с безумными глазами, стоящего перед ним. — Несколько часов назад.

— А её чемоданы?

— Она прислала за ними, после того как вы ушли в театр. Пришли три человека...

Феликс не стал дожидаться подробностей. Он бегом пересёк вестибюль, распахнул дверь и выбежал в заснеженную ночь. Видневшийся на другой стороне Театральной площади оперный театр, недавно залитый огнями, теперь стоял тёмный и безжизненный, как обуглившиеся руины. Сердце Феликса почти остановилось, когда он плёлся ко входу на сцену. Он тоже был тёмным и запертым.

— Мария!.. Мария!.. — звал Феликс, колотя по двери кулаками. Её имя таяло в темноте, растворяясь в ночи.

Он долго стучал в дверь, выкрикивая её имя. Его захлестнул чёрный, убийственный гнев. Шлюха! Она опять обманула его, опять сбежала... Как тщательно она подготовилась к побегу! Как, должно быть, смеялась, когда он поддразнивал её, говоря, что её ум полон маленькими трюками. Она догадалась, что он придёт в театр, что попытается перехитрить её. И он отпустил её...

Наконец он сдался, пошёл обратно к отелю, не обращая внимания на снег, падающий на плечи. Как автомат, снова пересёк вестибюль, поднялся в свою комнату и бросился на кровать. Его гнев прошёл. Он чувствовал себя слишком измученным, слишком разбитым, чтобы горевать или даже сосредоточиться на своих мыслях. Она уехала...

— Она уехала, — повторял он вслух. Его голос был спокойным, безликим, только с лёгким налётом недоверия. — Она уехала...

Как просто и бесповоротно это звучало. Как окончательный приговор. Просто и бесповоротно, как смерть...

Он погрузился в тяжёлую дремоту.

Уже смеркалось, когда он снова проснулся, и на этот раз от острой, стреляющей боли. Его взгляд упал на маленькую статуэтку Богородицы. Он осторожно взял её в дрожащие ладони. Как тяжело, наверное, было Марии оставить фигурку... Она так много для неё значила. Это был её талисман, поверенный её тайных мыслей. Она целовала Мадонну перед каждым спектаклем. И теперь оставила ему в память их любви.

Постепенно его мозг снова воспламенился. Она опять принесла себя в жертву, но на этот раз он не примет её. Через несколько часов отходит поезд в Париж. Он будет там раньше Марии, потому что она тоже, подобно Сесиль, боялась поездов. Он вернёт ей статуэтку... Феликс уже переодевался в дорожный костюм, дёргал за шнурок колокольчика, просил счёт, давал инструкции, чтобы его багаж отвезли на вокзал. Нетерпение делало его беспокойным. Он больше ни минуты не желал оставаться в своём номере.

Феликс уже хотел выйти из комнаты, когда раздался стук в дверь.

— Войдите! — крикнул он раздражённо.

Коренастый, хорошо одетый незнакомец в красновато-коричневом двубортном костюме снял шляпу, обнажив розовую лысую макушку.

— В чём дело? — спросил Феликс, нахмурившись.

— К вашим услугам, сэр. Позвольте представиться. Я — барон фон Стулейнхейм из Ганноверского представительства. Вот моя визитная карточка. Можно войти?

— Боюсь, что мне придётся отложить на другой раз удовольствие познакомиться с вами. Я очень спешу и, как видите, собирается уходить.

— Теперь моя очередь бояться, что вам придётся отложить ваш отъезд, — сказал посол с той же невозмутимой вежливостью. — Видите ли, мой дорогой герр Мендельсон, вы не покинете этот город.

Прежде чем Феликс успел произнести слово, барон продолжал тем же тоном вкрадчивой любезности:

— Может быть, мы присядем? Проще общаться, сидя на ягодицах, чем стоя на ногах.

— Это что, розыгрыш? — прошипел Феликс сквозь стиснутые зубы.

Барон одарил его благосклонной улыбкой.

— Похоже, не правда ли? Но позвольте мне заверить вас в том, что это не розыгрыш. Не пытайтесь потянуть за шнурок колокольчика. Я позаботился о том, чтобы никто не пришёл. Не пытайтесь также открыть дверь. В коридоре стоят на страже двое громадных и очень глупых парней. Конечно, — добавил он, усаживаясь на стул, — вы могли бы выброситься из окна, но я слишком высокого мнения о вашем здравом смысле, чтобы поверить, что вы выберете такой нелепый выход. Ни одна женщина не стоит того, чтобы из-за неё кончать самоубийством. Могу ли я ещё раз предложить вам сесть? Мне неудобно, что я сижу, а вы стоите.

— Не сяду, — огрызнулся Феликс, — и я требую...

— Объяснений. — Барон кивнул с сочувствующим пониманием. Он откинулся на спинку стула и скрестил пухлые руки на круглом брюшке. — Пожалуйста. В моём кармане лежит письмо, подписанное мною, с требованием вашего немедленного ареста. Хотите взглянуть?

— Ареста? — Тон Мендельсона сделался угрожающим. — Этот фарс продолжается слишком долго. Прошу вас немедленно покинуть мой номер, не то...

— Не то что? — спросил визитёр со сводящим с ума спокойствием.

В этом коротышке с детским личиком было что-то твердокаменное. Некоторое время он не сводил с Феликса своих глаз-бусинок. Когда ответа не последовало, он продолжал:

— Как я говорил, у меня есть письмо, требующее вашего ареста.

— На каком основании?

— На самом ужасном из всех, которое наиболее трудно опровергнуть, — на основании подозрений.

Своим ровным голосом дипломат перечислил обвинения. Феликса подозревали в симпатиях к революционерам и в подстрекательстве к политической нестабильности в Ганновере. Как посетитель и ожидал, его слова были встречены осмеянием и угрозами жаловаться. Терпеливо, с добродушной улыбкой, сцепив руки на животе, он позволил Феликсу выразить свои чувства. Затем сказал:

— Вы абсолютно правы. Эти обвинения необоснованны и нелепы. Но их нельзя игнорировать, и потребуется немало времени — по крайней мере три недели, — чтобы доказать их ошибочность. Видите ли, мой уважаемый сэр, вы сделали ошибку, встретившись с хорошо известными политическими смутьянами в задней комнате некой отдалённой таверны.

Оцепенев, Феликс осознавал возможные последствия его невинного визита к Вагнеру. Если один музыкант может заниматься политической деятельностью, почему не может другой? Кто поверит, что он ходил в грязную таверну через чёрный ход и назвал пароль только для того, чтобы обсудить музыкальные дела?

Барон молчал, чтобы дать Феликсу возможность подумать. После длительной паузы он продолжал свои рассуждения:

— Беда революционеров заключается в том, что они всегда встречаются в тавернах. А их владельцы — прирождённые стукачи. Те же, кто не являются стукачами, принуждаются к этому — иначе они перестают быть владельцами таверн.

Взгляд, брошенный на Феликса, сказал ему, что стадия угроз и обвинений почти миновала. Барон попросил Феликса сесть, и на этот раз небезуспешно.

— Возможно, вы хотите обратиться к его величеству? — спросил он с наигранным участием. — Все знают, какого высокого он мнения о вас. К сожалению, как вы знаете, его величество сегодня утром отправился в Мюнхен.

— Ладно, — сказал Феликс, признавая своё поражение. — Чего вы хотите?

— Дайте мне слово чести, что не попытаетесь покинуть Дрезден в течение десяти дней и придёте ко мне пообедать. Я одинокий человек и буду очень рад вашему обществу. — Поскольку Феликс колебался, дипломат добавил с искренней, почти отцовской нежностью: — Поверьте, мой дорогой сэр, у вас нет выбора. В качестве последнего аргумента могу добавить, что у меня превосходный повар, и я надеюсь, что обед вам понравится.

Как ни странно — и Феликс должен был с раздражением признать это, — обед ему и в самом деле понравился. Его подали в личной столовой посла, в элегантной нарядной комнате в стиле рококо, типичной для многих дрезденских особняков. Кудрявые амуры резвились на потолке в лазурном и нереальном небе, а грациозные нимфы над дверью веселились в ещё более нереальном лесу. Стол поставили перед камином, и колыхающиеся языки пламени высекали рубиновые и янтарные искры из винных кубков.

Сначала Феликс пытался найти убежище в упорном молчании, заняв позицию заключённого под принуждением, но по мере всё новых и новых блюд ему было всё труднее оставаться неблагодарным по отношению к этому приветливому и обходительному высокому должностному лицу. Гнев — изматывающее чувство, если продолжается долго, и он устал возмущаться. Изумительные вина посла оказывали своё расслабляющее действие. На него напало нечто вроде беспомощного смирения. Через десять дней Мария ещё будет в Париже...

— Позвольте мне поблагодарить вас за превосходный обед, — сказал Феликс в качестве предложения мира.

Барон встретил это замечание с обезоруживающим, почти детским удовольствием.

— Видите ли, мой дорогой сэр, в этом представительстве почти нечего делать, а занимается этим целый штат людей. Я бы сошёл с ума, если бы не изобретал какой-нибудь способ упражнять свой ум и занимать свой досуг. Я провожу большую часть времени, готовя еду, а затем переваривая её.

Он сделал глоток из своего стакана, посмаковал вино во рту и с сожалением проглотил.

— Удовольствия желудка самые примитивные, — продолжал он с грустным вздохом, — но, увы, они единственные, пока ещё доступные мне. В отличие от любви и других юношеских и бурных эмоций, они приносят не преходящие восторги или мучения ума, а чувство благополучия и склонность к философии. Все великие философы от Платона до Монтеня[119] были гурманами.

В ходе изысканного обеда Феликс узнал взгляды своего хозяина на различные национальные кухни, на правильный способ дегустации вин и на французов в целом.

— Они обладают чутьём ко всем очаровательным и бесполезным вещам, которые делают жизнь приятной. Они производят самые лучшие вина, рисуют самые обнажённые ню, пишут прекрасную поэзию. Если бы только они перестали производить наполеонов, устраивать революции и ненавидеть соседей, то были бы самыми восхитительными людьми на свете.

За десертом барон поделился информацией о том, что он женат:

— Моя жена — восхитительная женщина с умом ребёнка, телом гренадера и голосом щебечущей пташки. Она не говорит ничего, что бы стоило слушать, и говорит это тысячью очаровательных слов. Она имеет сердце ангела и столько же ума. Было время, когда мы были страстно влюблены друг в друга. Брак излечил нас обоих от этого опасного состояния.

Он снова поднёс стакан к своему маленькому рту и задумчиво сделал глоток шампанского.

— Должен сказать, — продолжал барон, вытирая губы, — что брак — самое верное лекарство от любви. Если вы не можете выбросить женщину из своего ума, если одно прикосновение её руки заставляет ваше сердце выпрыгивать из груди, если один взгляд на её грудь доводит вас до чувственного безумства, я бы посоветовал вам жениться на ней. Видите ли, мой дорогой друг, любовь — это болезнь зрительного нерва. Она заставляет нас видеть вещи, которых просто не существует. Несколько месяцев, самое большее несколько лет брака — и пелена спадёт с ваших глаз. Вы увидите её такой, какова она на самом деле, и будете поражены собственной глупостью. К этому времени она пройдёт через тот же процесс постепенного разочарования, и вы сможете разговаривать разумно. Моя жена делает мне одолжение тем, что часто и надолго уезжает. Когда она возвращается, то находит меня самым преданным и внимательным из мужей. Спустя несколько дней у меня оказываются неотложные причины, по которым я должен сделать доклад моему знаменитому хозяину, его величеству королю Ганновера. Мы чуть ли не со слезами расстаёмся друг с другом, и я уезжаю. Таким образом, наш союз имеет хороший шанс длиться всю нашу жизнь.

Они сидели у камина, разговаривая и попивая послеобеденный коньяк, когда Феликс резко повернулся к барону.

— Зачем вы это сделали? — спросил он. — Зачем пошли на все эти ухищрения, чтобы помешать мне покинуть Дрезден?

Посол минуту обдумывал его вопрос.

— Из-за нашего общего друга Карла Клингемана.

— Я подозревал, что за этим стоит он.

— И были правы. Я знаю его достаточно хорошо, чтобы поверить, что у него были на это веские причины. Когда он оказал мне честь и объяснил их, я больше не сомневался.

— Но почему десять дней? — В голосе Феликса больше не было возмущения, только любопытство.

— Он считал, что десяти дней размышлений будет достаточно для того, чтобы привести вас в чувство, Феликс поднялся, приготовившись выйти.

— Когда вы будете ему писать, пожалуйста, сообщите, что я ненавижу его, не испытываю к нему ничего, кроме презрения, и надеюсь, что никогда больше не увижу его.

Он попытался сказать это с подобающим чувством ненависти, но в этот момент перед его глазами проплыло добродушное лицо друга. Злоба Феликса начала испаряться. Нет, Карл не верил в проповеди, он действовал. Негодяй...

— Поразмыслив, я решил, что напишу ему сам, — сказал Феликс.

— Конечно. Почему бы и нет? — Барон улыбнулся, провожая своего пленника к двери.

Феликс провёл следующие несколько дней один. Он привык к одиночеству, пока дожидался Марии, но теперь это было другое одиночество. Он не ждал кого-то или чего-то конкретного, а просто проводил время в ожидании. Странная летаргия снизошла на него — это была реакция на недели сильных чувств и эмоционального хаоса. Он дал слово и обнаружил, что ему легко его держать. Ходил на длинные прогулки, читал, даже молился — не горячо, шёпотом. В тайниках души он просил о помощи.

Вечерами он ходил в представительство, чувствуя, что барон ждёт его.

— Я пришёл с докладом к моему тюремщику, — говорил Феликс с улыбкой. — Так понимаю, что именно этого от меня ждут.

Дипломат возражал, но каждый раз стол оказывался накрытым на двоих в предвкушении визита Феликса.

Вскоре эти вечера в элегантной столовой в стиле рококо сделались приятным времяпрепровождением для обоих. Барон фон Стулейнхейм был образованным и умным человеком. Подобно большинству неглупых людей, он начал жизнь идеалистом, в зрелости превратился в циника, а к старости сделался философом.

— Одна из печальных сторон жизни, — сокрушённо рассуждал он однажды вечером, когда они поглощали превосходного заливного фазана, — состоит в том, что у нас слишком много времени, чтобы наблюдать за тем, как мы умираем. Это грустное зрелище, всё равно что присутствовать на собственных похоронах. А когда начинаешь понимать, как играть в игру под названием Жизнь, уже слишком стар, чтобы пользоваться этими знаниями или получать от них удовольствие. — Он запил кусок фазана бархатистым выдержанным вином и вздохнул. — Истина заключается в том, что в течение многих лет мы представляем собой вертикальное тело, до того как сделаться горизонтальным. Это очень угнетает.

Феликс постарался развеселить его, но барон поднял руку:

— Слава Богу, я ещё сохранил несколько пороков, чтобы поддержать компанию. Старость добродетельных людей, должно быть, очень скучна. Представьте себе, что вы дожидаетесь вечности в христианском раю. Одна мысль об этом заставляет меня содрогнуться. Магомет[120] имел более привлекательные идеи в этом вопросе. Четыре девственные гурии, поджидающие верующего при входе в рай, — вот в чём была идея гения. Какой приятный комитет! Вот почему, в отличие от христиан, его последователи просто умирают от желания умереть, если можно так выразиться.

Обычно, однако, толстячок не предавался такой мрачной застольной беседе. Его настроение бывало хорошим. Он был полон пикантных анекдотов о людях, которых знал, и о местах, в которых побывал. Вечера пролетали быстро.

Однажды он остановился посреди фразы, взглянул на своего гостя поверх очков и проговорил:

— Я рад заметить, что вы выглядите намного лучше.

Его глаза потеплели, и он грустно и понимающе улыбнулся. На мгновенье его круглое, не имеющее возраста лицо отразило тайную тоску старого и одинокого человека по любви и доверию.

— Что вы сегодня делали, Феликс? — спросил он мягко.

Тот пожал плечами:

— Ничего особенного. В основном думал.

— Весьма болезненный процесс, вам не кажется? Вот почему большинство людей избегают его любой ценой. И о чём, позвольте спросить, вы думали?

Феликс минуту колебался, глядя на свой стакан.

— Если хотите знать, я думал о моей жене, — произнёс он наконец. — О том, был ли я к ней справедлив.

— Вы скучаете по ней, не правда ли? — Феликс кивнул, и дипломат продолжал: — Говорите, Феликс. Признание облегчает душу. Это хорошо поняли католики. Они удвоили удовольствие от греха, дав возможность поговорить о нём.

— Да, я скучаю по Сесиль, — признался Феликс очень тихо, — ужасно скучаю.

В этот вечер они не пошли дальше. Барон заметил, что Феликс сильно меняется, оценивая собственное поведение, постепенно осуществляя предсказание Карла, что он придёт в себя. Фон Стулейнхейм чувствовал, что между ними начинает устанавливаться доверие, и не хотел чересчур давить на Феликса. Он пустился в рассуждения о сложностях человеческого сердца и его разрушающем действии на поведение человека.

Было поздно, когда Феликс вернулся в отель. В зимней ночи Дрезден казался волшебным городом сатининой и снегами, залитыми лунным светом. В пурпурно-чёрном небе, подобно замороженным искоркам, ярко мерцали звёзды. Снег похрустывал под ногами, когда он пересекал Театральную площадь.

Феликс вошёл в комнату, машинально разделся и лёг в постель. Но сон не приходил. Много часов лежал он без движения, скрестив руки под головой. Его взгляд снова упал на статуэтку Мадонны. Прошло уже восемь дней с тех пор, как Мария ушла, не сказав ни слова, оставив божественную фигурку в качестве талисмана своей любви. Но была ли это и в самом деле любовь?

Наконец он осмелился допустить мысли, которых до этого так отчаянно избегал. Да, это была любовь. Определённый вид любви... Страстная, изматывающая и в конечном счёте разрушительная. Только подлинная любовь может выдержать горькое испытание временем, а они провели вместе всего несколько недель. Какие переживания, какие бури за эти несколько недель! Нет, долго бы это не продолжалось. Это не могло продолжаться долго. Прелестное лицо Марии уже начало расплываться в его мозгу, в то время как лицо Сесиль проступало всё яснее. Страсть есть ураган в сердце. Она потрясает, мучает, но не длится бесконечно. Они просто желали друг друга и, подобно бесчисленным любовникам до них, лгали друг другу и называли своё желание любовью... Но, кроме чувственного желания, была другая любовь, живущая не только в тебе, но и в голове, в сердце, в душе. За желанием, подобно солнцу за тучами, светила подлинная, вечная любовь, которая соединяла два человеческих существа в одно не только на эту жизнь, но и на вечность...

Вдруг он начал думать о Сесиль, о которой почти забыл. Чопорная франкфуртская красавица, будущая hausfrau, которая прилежно ковыряла пальцем в сырной корке... Молодая дебютантка, калечащая моцартовский менуэт... Невеста, которая принесла ему девственное сердце и девственное тело... Весёлая, любящая торговаться хозяйка дюссельдорфских дней, которая повесила занавески в его белом кабинете, выходившем окнами на Рейн... Жена, сидевшая, положив голову ему на колени, на швейцарском лугу и прислушивающаяся к таинственному призыву ехать в Лейпциг...

А теперь он потерял её.

Барон фон Стулейнхейм был не слишком удивлён, когда Феликс ворвался в его кабинет, огромную комнату, обитую зелёной парчой, с мраморным бюстом какой-то длинноногой принцессы с крючковатым носом на каминной решётке. Яркий персидский ковёр лежал на инкрустированном полу, а по стенам висели блёклые портреты.

— Входите, Феликс, входите и садитесь. — Посол помахал ему из-за роскошного письменного стола. — Я только что закончил давать указания по поводу сегодняшнего обеда и думал о том, как мне провести остаток дня. — Разговаривая, он своими маленькими проницательными глазками осматривал усталое лицо Феликса. — Вы выглядите так, словно всю ночь не сомкнули глаз. В чём дело, мой мальчик? — И осторожно отважился: — Сесиль?

— Я не могу выкинуть её из головы, — с несчастным видом кивнул Феликс.

— И не сможете, — рассудительно произнёс барон, — просто потому, что вы её любите. — В холодном утреннем свете он выглядел необычайно бледным, его круглое лицо было испещрено сетью мелких морщинок. Феликс вдруг осознал, что его друг — старик. — Вы никогда не переставали её любить, — продолжал посол. — Так сказал мне Карл Клингеман, и он был прав.

— Тогда как я мог так позорно предать её? — вскричал Феликс, стегая себя собственными словами.

Барон улыбнулся своей мудрой, снисходительной улыбкой:

— Только сердце может предать, а ваше сердце никогда не предавало.

— А как же Мария? — Голос Феликса дрожал от угрызений совести. — Как же она?

— Это всего-навсего инцидент, как мы выражаемся в дипломатии. — Барон сделал небрежный жест рукой. — Не больше того. Незначительный инцидент, мимолётный неблагоразумный поступок. Французы удачно называют его bagatelle[121]. Вы просто несколько недель целовали не ту женщину и спали не в той постели. В этом нет большого вреда. Раскайтесь, конечно, раскайтесь для очистки совести, но, пожалуйста, не забывайте о нём. Это даст вам нечто приятное, о чём вы будете вспоминать, когда станете таким стариком, как я.

Он поднял руку к подбородку и некоторое время тёр его в глубоком раздумье.

— Вы должны благодарить Провидение за эту короткую авантюру. Во-первых, она доставила вам много удовольствия. Во-вторых, она заставила вас понять то, о чём вы хотели забыть, — что ваша жена — прекрасная женщина и вы её очень любите. Грех иногда даёт такие благотворные результаты. — Он наклонился вперёд и положил локти на стол. — Что вы собираетесь делать, когда покинете Дрезден?

— Вернусь в Лейпциг, — ответил Феликс спокойно, словно это был давно решённый вопрос, — и исполню «Страсти».

— Страсти? — воскликнул барон. — Какие страсти? Пожалуйста, расскажите мне о них.

Когда Феликс закончил историю о своём открытии «Страстей» и сопротивлении, которое вызвало его желание их исполнить, он остановился и посмотрел на обледеневшее окно.

— Откровенно говоря, не знаю, как мне быть. Я могу снова потерпеть поражение. Но я собираюсь посвятить остаток жизни этой работе. Я просто не смог бы жить в мире с самим собой, если бы поступил иначе. — Он посмотрел на посла с мукой в глазах. — Скажите, ваше превосходительство, что мне делать с Сесиль? Вы думаете, она когда-нибудь простит меня?

Боль, звучавшая в его голосе, зажгла улыбку в глазах старика.

— Мой дорогой друг, женщины ничего так не любят, как прощать. Эта черта настолько сильна в их натуре, что некоторые посвящают жизнь негодяям и неисправимым пьяницам только ради удовольствия бесконечно прощать их.

— Что мне делать? — вскричал Феликс в порыве отчаяния. — Поехать во Франкфурт, сказать правду и умолять простить меня?

Барон встретил это предположение с уклончивой сдержанностью.

— Всегда опрометчиво говорить правду женщине, особенно жене. Но вы, — добавил он со вздохом, — принадлежите к импульсивному, недипломатическому типу людей и всё равно ей скажете. Однако не унижайте своего достоинства и не просите у неё прощения. Никогда ни о чём не просите женщину. Кроме того, будучи созданием противоречивым, она может отказать просто для того, чтобы сделать наперекор тому, о чём вы её просите. — Он продолжал почёсывать подбородок. — Нет. Я предлагаю написать ей длинное и нежное письмо с минимумом подробностей и витиеватыми признаниями в любви. Она увидит в нём то, что мечтает увидеть, и бросится к вам в объятия. Помяните моё слово, она сама будет просить у вас прощения.

Спустя короткое время Феликс вернулся в отель. Он прошёл в гостиную, сел за письменный стол и начал писать:

«Моя самая дорогая, со стыдом и отчаянием я говорю тебе, как я люблю тебя и как скучаю по тебе. Ты мне очень нужна. Я поступил плохо. Умоляю тебя простить меня...»

Он сделал паузу. Посол предупредил, что просить — значит унижать своё достоинство. Боге ним, с достоинством!.. Он скажет ей правду, всю правду, и будет умолять простить его. Страницу за страницей он снимал груз со своей души, повествуя о своих сомнениях, тоске, раскаянии — о всём том, о чём так часто хотел сказать ей и всё же не сказал.

«Сегодня я подобен человеку, просыпающемуся от дурного сна. Я не могу поверить в то, что сделал, в слова, которые произнёс. Не знаю, простишь ли ты меня или нет. Если нет, я не буду жаловаться. Я в одиночестве пройду свой путь до конца. Но одно я сделаю: вернусь в Лейпциг и снова попытаюсь...»

Феликс замер, поражённый звуком шагов в комнате. Он обернулся и увидел Сесиль в дорожной одежде, которая бежала к нему.

— Пожалуйста, Феликс, прости меня... Я не знала, не понимала...

Некоторое время она не могла ничего сказать и только прижималась к нему, рыдая в его объятиях, как ребёнок.

Он старался поднять её лицо, попросить прощения, но она не слушала и продолжала бормотать, уткнувшись ему в грудь:

— Нет, это не ты, а я... Мне потребовалось расстаться с тобой, чтобы понять. Я поняла, что не могу жить без тебя... Ты увидишь, дорогой, я буду хорошей женой, такой женой, которая тебе нужна. Мы никогда больше не расстанемся. Куда бы ты ни захотел поехать, я поеду с тобой, что бы ты ни захотел сделать, мы сделаем это вместе... Теперь, любимый, это и в самом деле на горе и радость. Теперь это навсегда...

Книга третья

КОНЕЦ ПУТИ

Глава первая

Был погожий, холодный воскресный день, и декабрьское небо было голубым, как в июле, и снег на шпиле Святого Томаса сверкал, как горный хрусталь. На полу в кабинете солнечный свет образовал косое жёлтое пятно. Дом был очень тих и безжизнен, с той особой воскресной тишиной, когда кажется, что время остановилось.

Они сидели рядом на софе, обитой зелёным сукном, почти касаясь друг друга. Лицо Сесиль было спокойно, она шила, накинув на коричневое платье белую шаль, как подобает почтенной матроне. Феликс был в домашней куртке и глядел попеременно то на жену, то на огонь, всё ещё не веря чуду, что он опять дома и с ней.

— Представляешь, мы уже четыре дня как вернулись! — сказал он, нарушая молчание. — Она кивнула, не глядя на него, и после паузы он продолжал: — Жаль, что нет детей. Я скучаю по ним.

— Мы привезём их, как только всё закончится, — ответила она, продолжая работать. — Там им лучше.

— Возможно, и тебе тоже, — сказал он тихо, думая о том, что их ждёт. — Ты совершенно уверена, дорогая, что хочешь участвовать со мной в этой затее? Это будет длинная, трудная борьба, и неизвестно, чем всё закончится. Я однажды попробовал и потерпел фиаско.

— Но на этот раз у тебя есть я. — Она перекусила нитку. — Мы сильны, когда нас двое.

— А что, если мы упадём плашмя, лицом вниз?

Она спокойно продела нитку в иголку.

— Мы поднимемся и попробуем где-нибудь ещё. Возможно, в Берлине.

Он отрицательно покачал головой:

— Нет, Силетт. Если мы потерпим неудачу, то будем такими усталыми, что нам захочется уползти в норку и забыть обо всём. Я думал о Берлине. Ничего не получится. Там препятствий будет не меньше, даже больше. И моя семья тоже окажется втянутой в борьбу. Пострадает множество людей. Нет, милая, либо Лейпциг, либо ничего.

— Ты прав, — сказала она, возвращаясь к работе. — Здесь только мы вдвоём. Мы знаем это место, и у нас ещё есть несколько друзей.

— Боюсь, что немного, и мы, возможно, потеряем их тоже, прежде чем это дело закончится.

Феликс знал, что для неё самой жестокой частью предстоящей тяжбы была бы потеря её многочисленных друзей. Ей нравилось быть популярной, ездить по магазинам с Эльзой, женой мэра, посещать собрания дамской благотворительной организации.

— Вот почему, — продолжал он, кладя руку ей на колено, — ты должна быть абсолютно уверена, что хочешь вступить вместе со мной в эту борьбу.

Сесиль не дала ему закончить.

— Если ты ещё раз так скажешь, я... я не буду больше тебя любить, — пригрозила она, глядя на него глазами, полными любви. — Я сказала тебе, что хочу быть с тобой. Не рядом с тобой, а вместе с тобой. И если мы пойдём ко дну, — она храбро вздёрнула подбородок, — то пойдём со сверкающим оружием.

Он усмехнулся на эту воинственную метафору:

— Ты говоришь так, словно это Трафальгарская битва.

Она вспыхнула:

— Битва есть битва, и мы выиграем её. И не смейся надо мной.

— Я не смеюсь, — возразил он, скрывая улыбку в уголках глаз.

— Тогда почему ты смеёшься?

— Ни почему. Я вовсе не смеялся... Иди сядь ко мне на колени.

Сесиль положила шитье на софу и села ему на колени.

— Так говорил мой дедушка: «Если придёт самое плохое, мы пойдём ко дну со сверкающим оружием».

На мгновенье он увидел её маленькой девочкой с косичками, в панталончиках, слушающей своего дедушку.

— Не думаю, что дойдёт до этого. — На сей раз он рассмеялся открыто. — Не думаю, что мы будем стрелять друг в друга. Но всё равно будет трудная борьба. Я чувствую это.

— Возможно, и не будет, — проговорила она с робкой надеждой. — К нам все так хорошо относятся, с тех пор как мы вернулись.

— Это так. Очень хорошо.

Феликс был удивлён теплотой приёма и решил, что никто так не популярен, как блудный сын. Герман Шмидт радостно приветствовал его: «Лейпциг был не Лейпциг без вас, герр директор. И оркестр звучал не так, когда дирижируете вы». Члены Гевандхаузского оркестра встали в первый день репетиции, приветствуя его овацией. Но больше всего Феликса растрогали его студенты. На своём столе он нашёл цветы и бархатный футляр с дирижёрской палочкой.

— Даже попечители кажутся почти дружелюбными, — сказал он, — кроме Крюгера, который по-прежнему ненавидит меня.

— Он ненавидит всех. Эльза передала мне, что однажды за обедом он заявил, что нужно выгнать из Лейпцига всех евреев и католиков.

— Знаю. Мне рассказал Христоф. Он думает, что Крюгер слегка не в своём уме. Такие люди есть повсюду. Но попечители как будто очень довольны тем, что я вернулся. Христоф произнёс одну из своих цветистых речей. — Его смешок перешёл во вздох. — Но боюсь, что всё изменится, когда станет известно, что я намереваюсь исполнить «Страсти». Им это совсем не понравится.

— Ничего не поделаешь. Всем угодить нельзя.

— В самом деле, — проговорил он, снова улыбнувшись, — есть люди, чьё неодобрение можно считать знаком отличия.

— А как ты собираешься приступить к этому? Что сделаешь прежде всего?

Феликс смотрел на Сесиль, вновь поражённый её практичностью. Она была дочерью набожного, мечтательного пастора, но она была также и дочерью здравомыслящего купца с твёрдыми кулаками...

— Откровенно говоря, ещё точно не знаю, — признался он. — Чем больше я думаю о «Страстях», тем больше меня пугают трудности их исполнения. Нам потребуется оркестр, солисты, певцы, люди, которые будут их готовить. Это колоссальный труд.

— Поэтому нам нужно всё обсудить и составить план, если мы хотим победить.

— А не идти ко дну со сверкающим оружием. — Его шутка не возымела действия. Она оставалась сосредоточенной, задумчиво сдвинувшей брови. — У меня есть идея, — продолжал он нерешительно. Я думаю, что мог бы сыграть фрагменты «Страстей» членам оркестра во время перерывов. Мы чередуем репетиции с маленькими десятиминутными перерывами. Я мог бы сыграть им партитуру «Страстей». Будучи музыкантами, они не могут не почувствовать красоту этой музыки. Может быть, они напишут петицию совету... — Он не кончил фразы, видя, как она энергично мотала головой. — Что тебе не нравится?

— Всё, мой дорогой, — сказала она, повернувшись к нему и гладя его волосы. — Ты забываешь, что эти люди бедны. Им нужен заработок, чтобы покупать еду, одежду для детей. Ты никогда не думал о деньгах, потому что имел их. Бедные же не думают ни о чём другом. Они бы слушали твою игру и думали о своей работе. Они бы никогда не пошли против совета, даже если бы «Страсти» были написаны самим Богом. Всё, чего ты добьёшься, — это сразу настроишь против себя весь совет.

— Может быть, ты права.

Она таки была права, и ему пришлось признать это со смесью восхищения и раздражения: восхищения оттого, что нашёл в ней реалистично мыслящего, благоразумного союзника, раздражения оттого, что сам оказался непрактичным и безрассудным.

— Что же ты тогда предлагаешь?

— Ещё не знаю. — Сесиль говорила, не глядя на него. Она убрала руку с его головы и прижала палец к подбородку — знакомый жест, означающий глубокую задумчивость. — Пока просто занимайся своим делом. Будь приветлив со всеми. Не говори ни слова о «Страстях» до концерта месье Шопена.

— Он будет на следующей неделе.

Сесиль кивнула.

— К этому времени мы что-нибудь придумаем. Или всё как-нибудь образуется.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что с нами Бог.

Она сказала это с покоряющей простотой, и он снова позавидовал её безоглядной вере.

— Давай на это надеяться, — произнёс он убеждённо.

— Так и будет, вот увидишь. — Она посмотрела на него распахнутыми голубыми глазами. — А я пока могла бы начать что-нибудь делать. Я наверняка смогу чем-нибудь помочь. Согласна на любую работу.

Феликс был тронут её желанием помочь, готовностью к самопожертвованию ради дела, которое мало для неё значило.

— Ты очень хорошая, — проговорил он с нежной снисходительностью, с какой отклоняют искренние, но бесполезные услуги ребёнка. — Я ценю твоё желание помочь, но боюсь...

— Я могу переписывать ноты, не правда ли? — предложила она, испугавшись собственной дерзости. — Ты мне покажешь, а я буду очень внимательна и сначала буду переписывать очень медленно.

Как он мог сказать ей, что переписывание нот — это искусство, что она запутается в лабиринте диезов и бемолей, в половинных, четвертях и восьмушках? Как он мог противиться призыву этих голубых глаз, теперь таких робких и молящих?

— Это было бы замечательно, — заверил он её, вложив в свои слова весь энтузиазм. — Просто замечательно... Но придётся переписать массу нот. Партии для певцов, для музыкантов. Кипы нот.

— Может быть, завтра, перед тем как уйти в консерваторию, ты дашь мне две или три не очень трудные страницы и, когда вернёшься, я покажу тебе, что сделала?

Помимо желания Феликса часть уверенности Сесиль пробилась сквозь стену его сомнений. Он больше не был одинок. У него был союзник — разумный, трудолюбивый, преданный до самой смерти... Первый робкий шаг к исполнению «Страстей» был сделан. Иоганн Себастьян Бах совершил свой первый переход...

— Я хочу тебе кое-что сказать, — прошептал он ей на ухо. — Я люблю тебя.

Она припала к нему жестом одновременно беззащитным и победным. Жестом беспомощного подчинения, который веками означал победоносную сдачу Женщины.

— Кстати, — заметил он в этот вечер, — не помню, говорил ли я тебе, но, до того как я поехал в Дрезден, Шмидт попросил меня дать ему один из хоров «Страстей». Он президент какого-то вокального общества. Они репетировали в моё отсутствие, и он хочет, чтобы я пришёл их послушать.

— А мне можно тоже пойти?

— Тебе?

— А почему нет?

— Ну...

Он поднял её на руки.

— Предупреждаю, это довольно-таки пёстрое сборище.

— Весь мир пёстрое сборище, не правда ли?

Она не могла продолжать, потому что он зажал ей рот поцелуем.

Концерт Шопена имел большой успех. Слухи о его любовной связи со знаменитой романисткой — ужасной дамой, которая курила, ходила в мужской одежде и писала книги о праве женщины на любовь, — создали вокруг его имени восхитительный аромат греха и вызвали ажиотаж в билетных кассах. Когда Шопен появился на сцене Гевандхауза, меланхоличный и элегантный, в сорочке с жабо и во фраке, то подтвердил всеобщие подозрения. Полногрудые матроны Лейпцига услышали в его музыке завуалированные полутона ласкающей порочности и реагировали с большим энтузиазмом.

Он начал со своих изысканных вариаций на тему Моцарта «La ci darem» и продолжил многочисленными собственными сочинениями. Слушатели были очарованы. Под его шепчущие ноктюрны старые девы мечтали за прикрытыми веками о романах, которых у них никогда не будет, и аплодировали со страстью, с влажными от слёз глазами. Во втором отделении исполнялся Концерт фа минор. Феликс дирижировал оркестром, и два друга разделили овацию, которую аудитория устроила им в конце выступления.

На бис они сыграли дуэт для двух фортепьяно, который Лист написал на одну из мелодий Феликса.[122]

На. сцену вкатили второй рояль. И снова, как в далёкие и туманные дни в мансарде Шопена в Париже, они оказались напротив друг друга, разделённые двумя огромными концертными роялями. Их глаза встретились, и Шопен улыбнулся своей печальной улыбкой, когда в их памяти блеснуло воспоминание о весёлой и глупой юности.

— Поехали! — сказал он, поднимая над клавиатурой тонкую, изящную руку.

После этого не было ничего, кроме журчания арпеджио, хроматической скачки и ударов аккордов — знакомое пианистическое безумство Листа, которое околдовывало слушателей, как никакая другая музыка. Последние аккорды потонули в громе аплодисментов.

Поскольку Шопен уезжал, Сесиль после обеда извинилась и вышла, и двое мужчин остались одни в кабинете, расслабившись в креслах, забыв о напряжении концерта. Они говорили мало, чувствуя, что слова им не нужны. Достаточно было быть вместе. Молчание не ослабляет дружбу.

Шопен поведал Феликсу конец своего романа с Жорж Санд.

— Это было ужасно, — сказал он своим приглушённым голосом. — Когда любовники порывают отношения после долгого романа, кажется, что они хотят похоронить свою любовь в грязи.

— Каковы твои планы? — спросил Феликс, чтобы переменить тему.

Шопен пожал плечами со славянским фатализмом.

— Не знаю. В Париже дела обстоят очень плохо. Ходят слухи о революции, и многие мои ученики уже убежали за границу. Я почти так же беден, как тогда, когда приехал. Мисс Стирлинг, одна из моих немногих оставшихся учениц, предложила организовать серию частных концертов в Англии. Я, возможно, поеду, если у меня будут силы. — После долгой паузы он добавил: — Ты заметил, что в конце концов именно Англия приходит на помощь бедствующим музыкантам?

Феликс кивнул:

— Даже Бетховен должен был просить аванс в Лондонской филармонии.

— И самое странное — получил его, — улыбнулся Шопен.

И снова молчание. Спустя несколько минут они поднялись в свои комнаты.

На следующее утро Феликс проводил Шопена на станцию. Когда почтовая карета загромыхала по дороге в Париж, Шопен помахал ему из окна, и внезапно Феликс почувствовал, что исчезающий экипаж увозит его друга из жизни.

Он оставался в плохом настроении весь день, но Сесиль приободрила его, показав свою работу. С терпением муравья и бесконечным усердием она взялась за колоссальную задачу переписывания «Страстей». К его удивлению, её работа была превосходна. От его комплиментов её глаза засветились радостью.

— Мне нравится переписывать ноты, — заявила она. — Это заставляет чувствовать себя полезной.

В тот вечер, вставая из-за обеденного стола, он схватил её за руку и притянул к себе:

— Сегодня — никакой работы, дорогая. Сегодня вечером мы будем слушать певцов Германа Шмидта. И не вини меня, если будешь шокирована. Я предупреждал тебя, что они люди не твоего круга.

— Посмотрим.

Была ясная, холодная ночь, и супруги решили идти пешком. Спустя полчаса они уже утрамбовывали снег на окраине города. Наконец они наткнулись на него — длинное кирпичное здание в конце большого двора. Его окна светились в ночи жёлтыми огнями.

— Я понимаю, почему певцы выбрали это место, — заметил Феликс, когда они с Сесиль прошли через обледеневшие железные ворота. — Они могут петь до хрипоты, не нарушая ничьего покоя.

В каретном сарае собралось около пятидесяти мужчин и женщин. Их лица смягчал янтарный свет ламп и каретных фонарей, укреплённых на закопчённых стенах. Они стояли маленькими группками, ожидая, посреди груды тяжёлых железных инструментов, цепей, шкивов, топорищ и колёс всех размеров. Герман Шмидт сидел на наковальне, согревая спину горячей золой в горне, обращаясь к стоящим полукругом слушателям и в то же время косясь на дверь в ожидании двух почётных гостей. Когда Сесиль и Феликс вошли, разговоры прекратились и все головы повернулись к ним.

Герман бросился к гостям, его лохматые брови подпрыгивали от волнения.

— Это огромная честь — приветствовать вас в Цецилианском вокальном обществе, герр директор, — выдохнул он, кланяясь и делая маленькие нервные жесты рукам. — И вас тоже, фрау Мендельсон.

С взволнованной торжественностью Шмидт повёл их через весь каретный сарай к двум плюшевым позолоченным креслам, которые были поставлены рядом на маленькую платформу и выглядели удивительно несуразно в таком окружении. Он суетился и волновался, пока Сесиль и Феликс усаживались, и настоял на том, чтобы взять у Феликса шляпу и накидку, которые вручил со многими предостережениями курчавому парню, оказавшемуся его помощником. Тем временем певцы взяли свои ноты и выстроились вокруг самодельного дирижёрского помоста, причём женщины стояли перед мужчинами.

— С вашего разрешения мы начнём, — сказал Герман с педантичным соблюдением формальностей.

Чувствуя себя как королевское семейство на представлении, Феликс и Сесиль улыбкой выразили согласие, и Шмидт вскарабкался на подиум, возвышающийся над платформой. Он слегка ударил своей флейтой, которую использовал в качестве дирижёрской палочки, и с драматическим видом вытянул руки. По его знаку хор женских голосов вступил в нарастающем крещендо, вскоре усилившись ансамблем мужских грудных баритонов.

Феликс затаил дыхание. Покалывающая дрожь пробежала по его позвоночнику, и руки всё сильнее сжимали ручки кресла, по мере того как «Страсти» оживали. Даже без сопровождения органа и оркестра, несмотря на ошибки певцов и неумелое дирижирование Шмидта, мощь и красота музыки нарастали с каждым последующим тактом, ширясь, распространяясь с непреодолимостью восходящего солнца, воспламеняющего весь утренний небосвод. Он, Мендельсон, был прав. Это была величайшая музыка, когда-либо написанная человеком, и он принесёт её в мир даже ценой собственной жизни.

Феликс почувствовал, как рука Сесиль сжала его руку, и его сердце забилось сильнее от любви. Да, она была здесь, рядом с ним, в этой каретной мастерской, среди чужой толпы. Лучше всяких слов этот жест сказал ему, что она знает, о чём он думает, и будет с ним, готовая на всё, что случится, на горе и радость и навсегда, как она сказала в тот день в Дрездене, когда во второй раз родилась их любовь.

Во время перерыва они знакомились с певцами, трясли грубые, мозолистые руки, отвечали улыбками и комплиментами на их гордые и смущённые улыбки. Герман Шмидт, переживавший свой звёздный час, представлял исполнителей. Большинство из них были фабричные рабочие с короткими шеями и широкими плечами, с покрытыми щетиной подбородками и морщинистыми лицами — дубильщики с красильной фабрики Гримма Гейт, рабочие с пивоваренного завода, бочары и водители грузовиков, каменщики с известковым раствором под ногтями, конюхи, пропахшие конским навозом. Там и здесь были ремесленники — часовщик, художник по росписи кукол, краснодеревщик. И изредка лавочник из окрестного квартала.

— А это Франц Танзен. Он владелец этой мастерской.

Герман повернулся к ухмыляющемуся гиганту с курчавыми седыми волосами и сияющими глазами на кирпично-красном лице.

— Я всегда восхищался вашими прекрасными экипажами, — солгал Феликс, моментально почувствовав симпатию к этому застенчивому великану.

— А сегодня мы восхищались вашим прекрасным голосом, — вступила Сесиль, одаривая его одной из своих неотразимых улыбок.

Каретник просиял, робко кивнул и потряс им руки с благодарным бормотанием.

Женщины тоже принадлежали к рабочему классу. Они были в просторной, бесформенной одежде, башмаках на деревянной подошве и толстых шерстяных шарфах. Большинство были среднего возраста и плоскогрудые, и на их широкоскулых лицах запечатлелись годы стирки, уборки и накачивания воды из колодцев. Однако несколько женщин были молодыми и миловидными, с розовыми щеками и соломенными волосами, одетыми в самодельные туалеты по последней моде.

— А это. — Герман прочистил горло и помахал в сторону полненькой рыжеволосой женщины лет сорока, — это Магдалена Клапп.

Феликс растерянно посмотрел на неё. Он где-то видел эту женщину, но где?.. Она была одета с вызывающей жалость пышностью в разноцветные тряпки ярких и негармонирующих цветов. В отличие от других женщин, которые довольствовались застенчивыми улыбками и неуклюжими кивками, женщина демонстрировала искушённость в житейских делах и уверенность в себе.

— К вашим услугам, мадам, — жеманно проговорила она, присев в неглубоком реверансе.

Затем под поражёнными взглядами своих товарок подняла с почти невероятной грацией свою белую и безвольную руку на уровень губ Феликса, и ему ничего не оставалось, как запечатлеть на ней быстрый поцелуй.

— У Магдалены прекрасный голос, — поспешно сказал Герман. — Она наше ведущее сопрано.

— Это потому, что я профессиональная певица, — объяснила она с добродушным юмором. — Всю жизнь была. Назовите любой театр, какой хотите. — Лаенштедт, Магдебург, Баден — без разницы, я везде играла. — Она взглянула прямо на Феликса. — Много лет назад я пела в театре Фридриха в Берлине...

Шумный, прокуренный театр-таверна... Анна Скрумпнагель и он, избалованный молодой человек в кашемировом шейном платке и жёлтых перчатках...

— Очень хорошо, — прервал Шмидт, — но герр директор...

Магдалена проигнорировала его:

— Конечно, это было другое пение, не та музыка, что мы исполнили для вас, потому что, видите ли, Фридриху было не важно, что вы поёте, если вы...

На этот раз Шмидт силой прервал воспоминания Магдалены, заметив, что герр директор и его супруга устали и хотят поехать домой.

Феликс снова поздравил певцов с их исполнением.

— Когда-нибудь «Страсти» будут звучать во всех концертных залах мира, но вы сможете сказать, что первыми исполнили их.

По дороге домой Сесиль взяла Феликса под руку и шла рядом в задумчивом молчании. Когда они приблизились к дому, она вдруг заявила:

— Я никогда не забуду этот вечер. Знаешь, эти люди симпатичные!

В её голосе всё ещё звучало удивление от этого открытия. Для неё поход в танзенский каретный сарай являлся дерзкой экспедицией в какую-то Чёрную Африку. Впервые в жизни она отважилась выйти за пределы своего круга, вращаясь среди простых людей, так сказать, на профессиональном уровне, а не в качестве щедрой леди, оказывающей благотворительную помощь, и нашла их приятными и вполне похожими на нормальных людей.

Он слегка сжал её локоть:

— Силетт, я собираюсь сообщить тебе большой и важный секрет. Между бедняком и миллионером нет абсолютно никакой разницы, за исключением того, что у одного есть деньги, а у другого нет.

Позднее, когда они раздевались на ночь и Сесиль методично расчёсывала свои длинные светлые волосы, она вышла из задумчивости и заметила:

— По-моему, они очень хорошо пели. — Затем взглянула на него через плечо: — Как ты находишь?

— Я нахожу, что это было отлично. Намного лучше, чем я ожидал. Конечно, им требуется подготовка, особенно солистам. Они не выдерживают точный ритм, вступают слишком поздно или слишком рано.

— Может быть, ты мог бы им помочь?

— Я?

— Да. Разве ты не мог бы потренировать их, научить выдерживать ритм?

Её предложение застало Феликса врасплох. Когда он в своём воображении рисовал исполнение «Страстей», то всегда представлял себе профессиональных исполнителей, старательно репетирующих в настоящих репетиционных залах под руководством профессиональных хормейстеров. Инстинктивно у него было снисходительное, слегка снобистское отношение эксперта к любителям.

— Разве ты не мог бы? — повторила она, скользнув в постель.

— Наверное, мог бы, — сказал он нерешительно.

— Это было бы началом, — пробормотала она. — Всё-таки лучше, чем ничего.

Но у него уже созрели возражения.

— Это была бы крайне трудная работа. Эти люди не умеют читать нот. Мне придётся учить их партитуре, такт за тактом. Понадобится фортепьяно. И где я буду репетировать с ними? Я плохо представляю себя играющим роль хормейстера в танзенском сарае. А ты?

Сесиль не ответила, не стала настаивать и молчала даже после того, как он лёг в постель. Некоторое время они лежали рядом, положив головы на одну подушку. Это была их новая привычка — лежать так последние несколько минут в конце дня, лицом к лицу, почти касаясь друг друга губами. Это был момент единения, абсолютной откровенности, когда их глаза говорили вещи слишком сложные или деликатные, чтобы выразить их словами. Иногда их руки соединялись под одеялом, и по этому прикосновению — слабому пожатию, ласке пальцев — они знали, изголодались они по любви или хотят спать.

Сегодня Сесиль посмотрела на него ясными и немигающими глазами.

— Эта девушка, Магдалена, — вдруг пробормотала она, — ты знал её в Берлине, не так ли? Она была твоей любовницей? — Сесиль с трудом произнесла греховное слово.

— О Господи, конечно нет! Я никогда её раньше не видел.

— Тогда откуда она знает тебя? Ты часто ходил в театр Фридриха?

Эти глаза нельзя было обмануть...

— Ну, видишь ли, у Карла была девушка, которая там работала. Её звали Анна Скрумпнагель...

— Она была хорошенькая?

Он не помнил, это было так давно... И это ничего для него не значило. Карл умолял его присматривать за ней...

— И ты присматривал?

Ну, в общем, да... Ему приходилось, он был обязан Карлу.. Это тот вид услуг, который оказывают другу, когда молод. Но абсолютно невинно. В этом абсолютно ничего не было... Короче говоря, подённая работа.

Некоторое время она позволила ему разглагольствовать о скуке его визитов в театр Фридриха, затем спокойно сказала:

— Но она стала твоей любовницей, эта Анна, не так ли?

Чёрт возьми... С ней бесполезно умничать. Жена может выведать всё о прошлом своего мужа, если захочет.

— Да, — пробормотал он, опуская глаза.

— Ты любил её?

— Я?! — возмущённый протест. — Вовсе нет, нисколько...

— А она тебя?

— Конечно нет! — со всем пылом воскликнул он. — Она и думать обо мне не думала. Говорю тебе, это просто пустяк... Я слышал, она теперь замужем.

— А эта Магдалена?

Здесь Феликс стоял на твёрдой почве, мог одновременно быть возмущённым и правдивым.

— Никогда! Никогда не видел её раньше... Даю тебе тожественную клятву...

Сесиль поверила ему. Минуту она молчала, не обращая внимания на его заверения в невинности.

— В таком случае я думаю, что это можно, — почти прошептала она. — Она сможет приходить сюда, я полагаю.

— Сюда? Зачем?

— Ты ведь хочешь помочь этим людям, не так ли? Ты сказал, что им нужно подучиться.

— Здесь?

— Боюсь, что это единственное место. У тебя есть инструмент, и попечители не будут, наверное, возражать против того, чем ты занимаешься в своём доме.

Глаза Феликса затуманились нежностью. Он знал, каких усилий стоили ей эти слова. Дом был для неё святилищем, семейной ракой, которая редко открывалась и в которую допускались только тщательно отобранные друзья...

— Ты в самом деле не будешь возражать против того, чтобы эти люди приходили сюда?

Сесиль судорожно сглотнула:

— Нет, я действительно не буду. Они хорошие люди, когда узнаешь их поближе.

Они поцеловались и пожелали друг другу спокойной ночи. Засыпая, она повернулась к нему с сонной улыбкой в полузакрытых глазах:

— Я ведь сказала тебе, что с нами Бог и что-нибудь образуется, не так ли?

Итак, Феликс начал вести двойную жизнь. Днём он исполнял свои официальные обязанности, вечером тренировал четырёх руководителей групп Цецилианского вокального общества. Герман Шмидт приходил, конечно, тоже. Он старался быть полезным: стоя у рояля, переворачивал ноты, пока Феликс играл, и повторял его указания. В перерывах Сесиль приносила закуски, сосиски, сырные пирожки и пиво. Она тактично убирала Катрин, Густава и других слуг подальше с глаз певцов, чтобы снизить социальные барьеры и создать атмосферу непринуждённости и неформальности. Она наливала большие чашки кофе или кружки пива, расспрашивала певцов об их работе и семьях. Постепенно Шмидт и Танзен утратили свою застенчивость. Танзен рассказывал ей о своих четырёх детях и питал к ней чувство сродни обожанию.

Для Магдалены эти вечера в высшем обществе были самыми потрясающими со времени её переезда в Лейпциг. Игнорируя попытки Шмидта заставить её молчать, она вспоминала о своих годах на сцене, о бесчисленных неприятностях — обычно о банкротстве владельца театра или зависти своих коллег, — которые наносили удар по её карьере, и с оживлённым самодовольством и набитым ртом говорила о мужчинах высокого ранга, добивавшихся её благосклонности. «Просто чудо, — говорила она, изящно жуя сосиску, — что я не стала принцессой в одном из этих проклятых замков с башнями».

Авторитет Магдалены, однако, проистекал из другого источника. Она была единственной известной подругой Ольги Бекер, любовницы мэра. Ольга была женщиной-легендой Лейпцига. Подвергнутая остракизму, изгнанная из общества местными аристократами, она почти никогда не покидала маленького домика, который находился позади католического собора Святого Иосифа и который Мюллер купил для неё. Все слышали и постоянно сплетничали о ней, но никто не знал её лично. А Магдалена знала. «Да мы с Ольгой фактически сёстры», — говорила она, слегка преувеличивая.

Она познакомилась с Ольгой в ходе вечных скитаний, и их дружба каким-то образом сохранилась. Подобно Магдалене, Ольга была актрисой. Они жили вместе в Висбадене, экономя на всём, деля тарелку кислой капусты, когда Христоф Мюллер свалился с неба в жизнь Ольги и навсегда решил для неё проблему регулярного питания. Когда Ольга уехала из Лейпцига, чтобы сделаться мадам Помпадур[123] его светлости, Магдалена поехала с ней. «Она хотела, чтобы я жила с ней, — объясняла она, — и составляла ей компанию». Но Магдалена была гордой, помимо того, что она была прирождённой артисткой, в то время как Ольга... «Ну, конечно, у неё был приятный голосок и золотое сердце. Она могла отрезать себе правую руку ради подруги, но у неё не было подлинного артистического таланта». И потому, хотя они постоянно виделись, Магдалена сохраняла свою независимость.

Как ни странно, Сесиль привязалась к Магдалене Клапп. Сесиль была очарована этой странствующей артисткой, как жителем какой-то другой планеты. Легенда, которую Магдалена создала о себе и в которую сама поверила, скрывала верное и благородное сердце, мужественное принятие тяжёлой и одинокой жизни.

— Как ты думаешь, на что она живёт? — спросила Сесиль однажды за обедом.

— Герман говорил, что она немного подрабатывает тем, что летом поёт на свадьбах и в пивных барах или исполняет какую-нибудь второстепенную роль, когда в Лейпциге останавливается заезжая труппа. Боюсь, что ей приходится несладко, бедняжке.

— Магдалена заставила меня понять, как мне повезло. Я бы хотела ей помочь. Ты не думаешь, что я могла бы положить в конверт немного денег и послать ей?

— Она догадается, откуда деньги, и может обидеться. Некоторые бедняки очень щепетильны в вопросе денег. Я попрошу Шмидта платить ей регулярное жалованье на том основании, что, как профессиональная певица, она не должна петь без вознаграждения. Это спасёт её гордость.

Приближалось Рождество. Уже святочное веселье выплёскивалось в виде ёлочных украшений в витринах магазинов и пения на улицах бедных студентов. Каждая семья готовилась к появлению младенца Христа в сочельник в крошечных золотых санях, запряжённых крылатыми пони.

— Попечители говорили что-нибудь о твоём посещении сарая Танзена и подготовке певцов? — спросила Сесиль однажды вечером после очередной репетиции с ними.

— Не думаю, что они знают об этом.

— Возможно, они просто ничего не говорят.

— Возможно.

Мендельсоны решили поехать на Рождество во Франкфут и провести праздники со своими детьми. Убаюканный спокойствием, Феликс начал питать робкие надежды. Пение в каретном сарае намного улучшилось. Все тренировались с прилежанием и неутомимой энергий. Сесиль, которой теперь иногда помогал Шмидт, почти закончила переписывать «Страсти». Возможно, после рождественских праздников удастся убедить какой-нибудь другой вокальный ансамбль присоединиться к цецилианским певцам. При удаче и упорной работе они смогут быть готовы к представлению на Вербное воскресенье в апреле. Конечно, оставался ещё вопрос об оркестре, но Сесиль сказала: «С нами Бог, и что-нибудь образуется». Может быть, ему также удастся нанять некоторых гевандхаузских музыкантов. Феликс сам будет сидеть за органом, если им удастся найти его. Если нет, то он воспользуется тем, что стоит у них в доме. Инструмент, конечно, не очень подойдёт, но всё-таки это лучше, чем ничего. Будет если не триумф, то скромная победа. Но, услышав потрясающую музыку «Страстей», люди утратят непримиримость, и будет организовано другое, лучшее исполнение. Так постепенно все узнают о «Страстях».

— Знаешь, Силетт, — сказал Феликс однажды в воскресенье, когда они сидели у камина на зелёном суконном диване, — это может оказаться не так трудно, как я боялся. Я начинаю надеяться. Нам не придётся идти на дно с блестящим оружием.

Гроза разразилась два дня спустя с быстротой и стремительностью летней грозы.

По традиции, последнее заседание совета перед Рождеством бывало неформальным и весёлым. Серьёзные дела оставляли на потом. После короткого обзора годовых концертов Гевандхаузского оркестра Христоф Мюллер начинал говорить всем комплименты и раздавать направо и налево букеты: попечителям за их гражданский дух, герру директору за его неустанный труд, членам оркестра за их мастерство, профессорам и служащим консерватории за их преданность долгу и, наконец, невидимым, но вездесущим жителям Афин-на-Плейсе за их любовь к культуре. Всё представление заканчивалось эмоциональным обменом рождественскими приветствиями и пожеланиями к Новому году.

В тот момент, когда Феликс вошёл в зал, он почувствовал, что это будет не обычное рождественское собрание. Попечители избегали его, некоторые нарочито повернулись к нему спиной, когда он занимал своё место за столом. В красном дамасском кресле Христоф Мюллер выглядел возбуждённым и раздражённым. Атмосфера предвещала катастрофу.

Председатель нервно ударил молоточком и объявил собрание открытым.

— Я уверен, что выражу единодушное мнение этого почётного совета, — начал он серьёзным, подобающе торжественным тоном, — сказав, что этот год оканчивается для нас на ноте горького разочарования. — Он остановил свой тяжёлый, полный гнева и неодобрения взгляд на Феликсе. — До нас дошла информация о том, что вы намереваетесь упорствовать в вашем злополучном проекте исполнения той музыки. Это правда?

Феликс молчал. Вот оно... В глубине сердца он знал, что это случится. Ну что ж...

— Да, ваша светлость.

— И это, — продолжал Мюллер с нарастающим раздражением, — было сделано в обход совета, церковных авторитетов и при неодобрении всего населения.

Феликс медленно обвёл глазами ряды каменных лиц за столом.

— Да, ваша светлость, — сказал он тихо.

— Что касается меня, то я намерен остановить вас, — прошипел Крюгер, едва шевеля губам, — и сделать невозможным осуществление ваших планов.

— Я тоже, — выпалил другой попечитель, сидевший в конце стола.

После этого собрание превратилось во всеобщий словесный бедлам. Несколько членов совета, говоря одновременно, заявили, что они исключат из оркестра любого музыканта, принадлежащего к Цецилианскому вокальному обществу.

— Это вас остановит, — процедил один из них. — Вы не сможете исполнять «Страсти» один.

Все набросились на Феликса, как борзые на загнанного оленя. Где он сможет исполнить этот шедевр? И как он найдёт необходимых певцов и музыкантов? Он что, выпишет оркестр за свой счёт и даст представление на площади Святого Томаса? Эта острота была встречена грубым, насмешливым хохотом. Мюллер же стал упрашивать. Он взывал к чувствам Феликса, его положению в обществе. Как мог он, кого король назвал первым гражданином Саксонии, — как он мог заниматься такой нелепой затеей, вызывать враждебность в городе, который относился к нему по-дружески?

— Простите, Христоф, — проронил Феликс обречённо. — Я должен это сделать.

— Да, — загромыхал Крюгер, — почему бы вам не вернуться в свой родной город, чтобы там разворачивать свои крестовые походы? Мы здесь, в Лейпциге, нелюбим иностранцев.

— А кого вы любите, герр Крюгер? — спросил Феликс с уничтожающей иронией.

Его слова потонули в гуле сердитых голосов. Некоторые попечители предположили, что его единственным интересом в этом деле была личная реклама: «Вы не одурачите нас своей болтовнёй о красоте этой старинной музыки...» Другие, самоназначенные защитники церкви, порицали его вмешательство в вопрос о духовной музыке.

— Христианской духовной музыке, — подчеркнул Крюгер, источая яд ненависти из своих бледных глаз.

Конечно, были праведные крики о социальном статусе и морали черни, которой Феликс себя окружил. Простые рабочие, шофёры, уборщицы, так называемая артистка... Сама мысль о том, чтобы «эта проститутка» пела «Страсти», казалась святотатством.

— А как же Магдалина, стоящая у креста? — бросил Феликс через плечо.

Но больше всего попечители были возмущены его пренебрежением к их авторитету, вызовом их власти. Разве они не приняли решение против исполнения «Страстей»?

— Да, как вы смеете бросать вызов совету? — закричал Крюгер, идя в наступление.

— Я никому не бросаю вызов, — парировал Феликс. — Я просто делаю то, что хочу сделать, и, поскольку делаю это в своё свободное время и не взяв ни пфеннига из денег совета, не понимаю, в чём вы меня обвиняете.

— Узнаете. — Глаза Крюгера сузились от переполнявшей его жажды мщения. — Я выгоню вас из города.

Феликс презрительно фыркнул:

— Знаю. Вы уже присылали мне уведомление об этом. Анонимное, конечно.

От ярости лошадиная физиономия Крюгера покрылась белыми пятнами. Он был похож на труп, продолжающий изрыгать брань.

— Вы мне заплатите за оскорбления.

— Когда я вас оскорблял?

— Когда я сделал замечание о вашем друге Шопене.

— О да, помню!.. Ну что ж, я повторю их.

— Вы тогда победили, но этот раз не победите, Мендельсон, — угрожающе прошипел Крюгер. — Вы увидите, что я очень могущественный человек в этом городе. — Он трясся от злости, и на его впалых висках набухли пульсирующие вены.

— Ну что ж, действуйте, — произнёс Феликс с ледяным презрением, — но замолчите, не то вас хватит кондрашка.

Наконец председатель постучал молоточком и восстановил подобие порядка.

— Весь инцидент достоин большого сожаления. — Он говорил быстро, как человек, который хочет скорее закрыть бесполезные и саркастические дебаты. — Но поскольку герр директор выполняет свои функции и не использует фонды совета, попечители не могут законным путём принять какие-либо дисциплинарные меры и поэтому должны воздержаться от дальнейшего обсуждения этого болезненного вопроса. — Он снова стукнул молоточком и поспешно добавил: — Собрание закрыто.

Когда в этот вечер Феликс вернулся домой, он увидел Сесиль, которая, сгорбившись за его столом, переписывала ноты. Герман Шмидт, сидя напротив, делал то же.

— Смотри, Феликс! — счастливо закричала она. — Мы почти закончили. К Рождеству мы всё сделаем, не правда ли, герр Шмидт? — Она резко оборвала себя. — Что с тобой, дорогой?

— Война продолжается, — сказал он ровным тоном, без всякого выражения. И устало провёл рукой по глазам. — На этот раз настоящая. — Он ласково привлёк Сесиль себе. — Бедняжка, — пробормотал он.

Она подвела его к дивану и заставила сесть. Он кратко рассказал о собрании.

Когда Феликс кончил, наступило долгое молчание. Некоторое время он ничего не говорил, задумчиво поглаживая подбородок.

— Боюсь, что скоро всё начнётся, — сказал он наконец.

— Что начнётся?

— Не знаю, Силетт, — ответил он, притягивая её к себе на диван. — Но мы должны быть готовы к худшему. Крюгер хочет выгнать меня из города.

— Он очень богатый и могущественный человек, — сокрушённо заметил Шмидт, печально цокая языком. — Владеет красильней Гримма Гейт. Если он узнает, что некоторые из его рабочих принадлежат к нашему обществу, он их уволит. Это уж точно, как снег зимой. Я лучше пойду предупрежу их, чтобы они не приходили в сарай.

— Правильно, — кивнул Феликс. — Пусть не приходят, пока я не скажу. — Когда старый флейтист шёл к двери, он окликнул его: — Простите, что причинил вам столько неприятностей, Герман. Я постараюсь как-нибудь компенсировать это.

— Не волнуйтесь обо мне, герр директор. Ложитесь в постель и постарайтесь уснуть. Вы плохо выглядите, и вам нужен отдых.

Со вздохом и горестным покачиванием головой Шмидт поспешно вышел из кабинета.

Когда Герман ушёл, ни Феликс, ни Сесиль не заговорили. Они сидели рядом, рассеянно глядя на огонь, каждый думая о своём. Через некоторое время она просунула свою ладошку в его ладонь и ждала, пока он не выйдет из задумчивости.

Наконец Феликс вздохнул, провёл свободной рукой по волосам и посмотрел на Сесиль долгим и проникновенным взглядом.

— На этот раздело серьёзное, — сказал он спокойно. — Видишь ли, дорогая, против меня не только Крюгер, но и весь совет, включая моего доброго друга Христофа.

Он повернулся к ней, взял её руку в свои и заговорил быстро и пылко:

— Ты абсолютно уверена в том, что хочешь быть со мной? Будет безобразная драка — я чувствую это. Видела бы ты глаза Крюгера, когда он разговаривал со мной! Он был похож на змею. Почему бы тебе не поехать во Франкфурт и не провести праздники с детьми?

Слова замерли у него на губах, когда она стала медленно качать головой. Он знал: что бы он ни сказал, ничто не может заставить её передумать. Они снова замолчали, следя за розовым пламенем пылающих под горой пепла дров.

— Что мы будем делать? — внезапно спросила Сесиль рассеянно, не глядя на него.

— Не знаю, — ответил Феликс, тоже не глядя на неё. — Сначала надо посмотреть, что будут делать они. Ждать придётся недолго. — Он провёл ладонями по коленям и несколько раз покачался из стороны в сторону. — Но скажу тебе вот что. Я почти рад, что это произошло. Всё было слишком легко. И потом, я не мог выдержать обмана. Болтать с попечителями на совете, шутить с Мюллером, когда я всё время знал, что делаю то, чего они не одобряют. Я рад, что всё открылось. По крайней мере теперь все расставлены по своим местам. На одной стороне двое нас, бедные Герман и Танзен и горстка певцов-любителей. На другой... в общем, на другой стороне все остальные. — Он храбро, но неубедительно усмехнулся. — Звучит не очень-то ободряюще, правда?

Сесиль обернулась к нему:

— Не забывай, что с нами Бог, — произнесла она тихо.

Феликс снова был поражён её упрямой верой. Пока она на его стороне, остаётся надежда...

Он обнял её за плечи.

— Ты лучше бы поговорила с Ним, — прошептал он ей на ухо. — Мы будем нуждаться в Нём.

На следующее утро, когда Феликс спустился в столовую к завтраку, то увидел газету, как обычно, аккуратно сложенную под салфеткой. Он развернул её, приветливо поздоровался с Густавом. И тут его взгляд упал на заголовок во всю первую страницу: «Богохульное Рождество».

Статья была короткой и умело написанной. Она повествовала о том, что группа самодеятельных певцов, называющая себя Цецилианским вокальным обществом, встречается в каретном сарае по вечерам, чтобы профанировать дух Рождества мычанием старинного произведения церковной музыки под личным руководством некой хорошо известной музыкальной личности города, рождённой в нехристианской вере. Статья заканчивалась на угрожающей ноте: «Мы надеемся, что муниципальные власти быстро положат конец этому святотатству».

— Вам нехорошо, мастер Феликс? — спросил Густав, заметив, что хозяин побледнел.

Феликс взглянул на старого слугу, и его глаза потеплели.

— Густав, ты помнишь, что, когда что-нибудь случалось в банке, отец приходил домой и ворчал: «Клянусь Моисеем, мы по уши в беде»?

— Да, мастер Феликс.

— Так вот, теперь моя очередь. К твоему сведению, мы по уши в беде.

Снег перестал, и он решил пойти в консерваторию пешком. Швейцар у здания Гевандхауза холодно кивнул ему головой вместо обычного радостного «Доброе утро, герр директор». Даже профессора, которых он встречал в коридорах консерватории, поспешно прятались в свои классы. Только его ученики класса композиции не изменились. Их глаза сияли даже большим обожанием, словно они хотели заверить его в своей преданности.

Феликс вернулся домой раньше обычного и нашёл Сесиль в своём кабинете рыдающей.

— Приходил хозяин, — проговорила она.

— Насчёт пения?

Она кивнула:

— Да, и насчёт кое-чего ещё.

Это «кое-что ещё» касалось людей, которые приходили в дом, особенно по вечерам. Простые рабочие, нежелательные женщины — одна из них артистка... В договоре есть пункт, запрещающий принимать в доме аморальных субъектов.

Он слушал, мучимый угрызениями совести, на его нижней челюсти подёргивался мускул. Теперь вот ещё и это... Много лет Сесиль уговаривала его купить этот дом. Но нет, он был упрям: не хотел владеть домом в Лейпциге, потому что всё ещё надеялся переехать в Берлин. Ну что ж, теперь у него не было дома, и он не мог принимать своих друзей. Конец репетициям.

— Что хозяин собирается делать? — спросил Феликс. — Выгнать нас?

— Нет. Но мы должны быть осторожны.

— Что ты ему сказала?

Она подняла к нему залитое слезами красивое лицо:

— Что мы больше не будем принимать певцов. Что ещё я могла сказать?

— Ничего, конечно, — печально признал он. — У тебя не было выбора. И это всё моя вина. Прости меня, дорогая.

Он подвинулся к ней поближе, а она к нему, словно их притягивал друг к другу какой-то таинственный магнит.

— Когда это всё кончится, — пробормотала Сесиль тихим, задабривающим голосом, — как ты думаешь, не сможем ли мы купить этот дом? Он мне так нравится... и сад такой хороший для детей.

— Когда всё кончится, я займусь садоводством и целый день буду сидеть дома, чтобы не спускать с тебя глаз. — Его губы коснулись её щеки. — Ты заметила, что последнее время мы почти постоянно обнимаемся?

Сесиль кивнула и ласково улыбнулась ему.

— Это хорошо, — сказала она и глубже зарылась в тепло его груди.

Феликса ожидала ещё одна плохая новость, но она сообщила её, только когда они легли в постель, положив головы на одну подушку.

— Сегодня, до того, как пришёл хозяин, я пошла в дамскую ассоциацию, — едва слышно прошептала она. — Они все сторонились меня. За исключением Эльзы Мюллер. Они прочли статью в газете и приняли резолюцию не давать рождественской корзинки семьям, принадлежащим к Цецилинскому обществу.

— Что же ты сделала? — спросил он ровным голосом.

— Сказала им, что мне стыдно быть христианкой, и ушла.

Обычно такое важное сообщение долго обсуждалось бы между ними, но теперь Феликс не хотел даже комментировать его. Он просто подтвердил:

— Ты поступила правильно.

Они продолжали смотреть друг другу в глаза, чувствуя своё единение, смешивая лёгкие вздохи, слетавшие с их губ.

— Что нам делать, Феликс? — спросила Сесиль, с трудом выговаривая слова.

— Не знаю, дорогая. — Слабая улыбка задрожала в уголках его губ. — Завтра воскресенье, у нас будет очередное стратегическое собрание. Возможно, что-нибудь образуется, как ты говоришь. — Улыбка распространилась на всё его лицо, достигла глаз. — Ты заметила, что мы всегда откладываем решение всех вопросов на воскресенье?

— Это хороший день, это Божий день.

На следующее утро у них действительно было стратегическое собрание, но не такое, какое они ожидали.

— Ну что ж, давай откроем наше собрание, — объявил Феликс, ставя стакан с бренди на маленький круглый стол. — Я ломал голову, но чем больше я думаю, тем более безнадёжным мне всё кажется. — И добавил в духе его прежней шутливой манеры речи: — Мы в яме, моя дорогая, и у нас не больше шансов исполнить «Страсти» к Вербному воскресенью, чем вырастить пшеницу в моей шляпе.

— Почему к Вербному воскресенью?

— Потому что они были написаны к этой службе. Видишь ли, дорогая, в прежние дни почти каждый органист писал по крайней мере одну или две Страсти. Их должно было быть столько, сколько в соборе изображений распятия. Когда я учился музыке у Цельтера, он заставлял меня изучать «Страсти» Хобрехта и Иоахима фон Бургка.

Она внимательно слушала, устремив на него глаза, полные любви и уважения к его знаниям. Феликс нашёл странное и новое удовольствие, рассказывая ей о музыке. Это было то, о чём он мечтал. И он продолжал, переходя к главной теме разговора:

— В музыке существуют всевозможные Страсти: хоральные Страсти, песнопения, сценические Страсти, оратории. Есть даже различные Страсти на все дни Страстной недели.

Он перечислял достоинства «Страстей» Иоганна Вальтера, который написал первые лютеранские «Страсти», когда Густав постучал в дверь и объявил, что в холле ждут Шмидт и Танзен.

— Что им может быть нужно? — спросил Феликс, с опаской глядя на Сесиль.

Только чрезвычайно важное дело могло заставить их прийти без приглашения, тем более в воскресенье.

— Попроси их войти, — сказал он Густаву.

Двое мужчин вошли, впереди шёл каретник. На их лицах была написана тревога.

— Простите за то, что пришли к вам вот так, герр директор, — начал Шмидт. — Мы идём из городской ратуши. Его светлость послал за нами.

— В воскресенье?

Мужчины кивнули в унисон.

— Он нас сразу принял, — продолжал Шмидт, — и мгновенье просто смотрел на нас так, словно мы были преступниками. Затем ударил кулаком по столу и крикнул, что это всё наша вина, и что город готов к борьбе, и что с него хватит. Он был лак зол, что не мог сидеть на стуле и начал бегать по комнате и говорить всё громе и громче. Сначала он повернулся к Францу и сказал, что отберёт у него лицензию, чтобы тот не мог работать. Затем подошёл ко мне, помахал пальцем перед моим лицом и сказал, что я должен немедленно распустить Цецилианское общество, не то он оштрафует нас на тысячу талеров за нелегальные сборища. Он ещё походил по комнате, вернулся ко мне, и, клянусь, я никогда в жизни не видел у человека столько злости. Он сказал мне, что я позорю свою профессию, позорю Гевандхаузский оркестр и он даёт мне две возможности: уйти в отставку сейчас по своему желанию или подождать следующего собрания совета и быть уволенным. Поэтому я подал заявление об отставке.

Шмидт говорил без остановки, едва успевая набрать воздуха в лёгкие. Феликс и Сесиль были слишком поражены этой новостью, чтобы заметить, что посетители всё ещё стоят.

— Садитесь, пожалуйста, — сказала Сесиль, оправившись первой. Без колебания она подошла к графину с бренди и наполнила два стакана. — Вот, — протянула она каждому по стакану, — выпейте. Вам это нужно.

Феликс смотрел, как старик опустился в кресло.

— Значит, вы больше не работаете в Гевандхаузском оркестре? — спросил он рассеянно, не столько спрашивая, сколько повторяя этот невероятный факт.

— Да, герр директор. Я больше не буду играть на флейте.

Феликс смотрел на него, погруженный в свои мысли. Значит, вот как они решили бороться... Довести до голода рабочего человека, уволить Шмидта, подобно лакею, после двадцати девяти лет преданной и умелой службы... Шмидт, староста Гевандхаузского оркестра, который ездил в Дюссельдорф смотреть, как Феликс дирижирует Рейнским фестивалем, который пел похвалы совету... Его друг...

— Да, герр директор, — продолжал Шмидт, храбро вздёрнув подбородок. Его дряблое лицо исказилось гримасой, жалкой и комичной, пока он боролся со слезами. — Но я всё равно собирался уйти в отставку в будущем году. Моя жена и я — мы хотели совсем переехать на ферму.

— Я считаю, что это возмутительно, — с женской непосредственностью заявила Сесиль.

Феликс ничего не прокомментировал. Он покусывал нижнюю губу, пока его глаза оставались безжизненными и немигающими. Казалось, он погрузился в какую-то глубокую и непреодолимую медитацию и забыл о находившихся в комнате людях.

Некоторое время все молчали.

Вдруг неожиданно к Феликсу вернулась жизнь.

— Герман, — резко повернулся он к Шмидту, — как далеко от города ваша ферма?

— Четыре с половиной мили, герр директор. Примерно сорок минут от площади Святого Томаса, в зависимости от лошади...

— Где вы платите налоги? В Лейпциге?

— Нет, герр директор. В Рейдницкой ратуше.

— Рейдницкой? — повторил Феликс с напряжённым лицом и нетерпеливым тоном. — Вы уверены?

— Уверен, совершенно уверен, — ответил Шмидт раздражённо. — В конце концов я...

— Аллилуйя! — Феликс издал вздох облегчения. — Значит, ваша ферма находится за границами города, и Мюллер ничего не может сделать. — Он чувствовал на себе вопросительные взгляды, увидел Сесиль, наблюдавшую за ним с полуоткрытым ртом и тяжело дышавшую от волнения, но не стал объяснять. — Не сдадите ли вы мне в аренду вашу ферму на несколько месяцев?

— Сдать в аренду? Зачем, герр директор? — От удивления лохматые брови флейтиста полезли на лоб.

— Она понадобится нам для репетиций, и будет осмотрительнее переписать её на моё имя. Я объясню позднее. — Оставив Шмидта строить догадки, он обернулся к каретнику: — Скажите, Франц, сколько времени вам нужно, чтобы сделать мне карету?

— Смотря какую, герр директор, — ответил Танзен, медленно приходя в себя.

— Большую почтовую карету.

— Месяцев четыре-пять. — Танзен произносил слова с патетическим, почти детским отчаянием очень сильных людей, которые внезапно оказались беспомощными. — Но без лицензии я не смогу сделать вам даже тачку.

— В Лейпциге не сможете, но сможете в Ренднице, — быстро проговорил Феликс. — Если бы вы переехали на ферму, превратили один из сараев в...

Он остановился, видя непонимание в глазах Танзена, и медленно повторил:

— Если бы вы перевезли на ферму ваше оборудование и инструменты, превратили бы один из сараев в каретную мастерскую, то смогли бы сделать мне карету, не так ли?

Брови каретника сдвинулись в напряжённой мыслительной работе. Затем неожиданно его осенило понимание, и на его красном жёстком лице появилась улыбка.

— Конечно смог бы! — воскликнул он, хлопнув себя по ноге огромной ладонью. Жизнь постепенно возвращалась к нему. Его голубые глаза светились новой надеждой. — Я мог бы сделать что угодно, любую карету, какую вы захотите.

— Хорошо. Приходите рано утром. С Германом, — добавил Феликс, бросив через плечо взгляд на всё ещё ошеломлённого флейтиста. Взмахом руки он отбросил этот вопрос и наклонился вперёд, окидывая взглядом обоих мужчин. — Теперь слушайте меня. — Его голос понизился до конфиденциального шелеста. — Вот что вам надо сделать.

Сесиль наблюдала за Феликсом, поражённая его словами и в ещё большей степени его манерами. Это был новый человек — человек, которого она не знала: говоривший тихо, но уверенным, командным тоном; отдававший приказания; объяснявший людям, что им делать; ожидавший, что ему будут подчиняться, и ему подчинялись — она видела это по тому, как Шмидт и Танзен смотрели на него... Это было странно и поразительно — открытие совершенно неожиданной черты в характере человека, которого, как ей казалось, она знала, как саму себя. Всё равно что найти в своём доме тайный ход...

Его нежность, чувственность, его склонность к переменам настроения — их она знала, как и его пристрастие к насмешкам и шуткам, которое она считала признаком незрелого и неглубокого ума, потому что всё респектабельные взрослые люди её круга были скучными и серьёзными. Его невероятная работоспособность, глубокая доброта, его гордость и полное отсутствие своего авторитета — это было для неё в новинку. Возможно, требуется ужасное потрясение для обнаружения в человеке самой сути его натуры?.. Если это правда, то она рада, что он испытал подобное потрясение, потому что ей нравился этот её новый муж, этот Феликс в боевом настроении. Мужественный, сильный и бесстрашный.

С усилием Сесиль вывела себя из задумчивости и услышала, как он спросил:

— Всё ясно?

Двое мужчин кивнули:

— Да, герр директор.

Они поднялись, и Шмидт, всё ещё немного растерянный, но готовый к действию, сказал:

— Я безусловно чувствую себя лучше, чем когда мы пришли сюда. А ты, Франц?

Танзен ничего не ответил, но его ухмылка была красноречивой. К нему тоже вернулась надежда.

С щепетильной вежливостью бедняков посетители поблагодарили Сесиль за бренди, робко пожали ей руку и ушли. Феликс проводил их до дверей.

— Как я тебе говорил, существуют различные виды Страстей, — начал он, вернувшись в кабинет. — Страсти, написанные на текст святого Матфея, всегда исполнялись в Вербное воскресенье. «Страсти» Иоганна Себастьяна Баха — одни из них. Ты заметила, что он писал текст святого Матфея красными чернилами, как знак благоговения?

Он снова уселся у камина и с нарочитой беспечностью налил себе ещё один стакан бренди.

— Страсти, написанные на текст святого Марка, исполнялись по вторникам Страстной недели. По средам исполнялись Страсти по святому Луке. А в Страстную пятницу...

— Ты не хочешь сообщить мне, что ты им сказал? — перебила Сесиль немного обиженным голосом, садясь рядом с Феликсом. — К чему эти разговоры о взятии в аренду фермы и заказе почтовой кареты?

Он взглянул на неё с печальной улыбкой в карих глазах.

— Когда эти люди вошли, они были очень испуганны, — спокойно ответил он. — Они только что пережили душераздирающее тяжёлое оскорбление. Представь себе, Мюллер посылает за ними, кричит на них, грозит пальцем перед их лицами и отнимает у них средства к существованию... Можешь себе представить, что это для них значит? У Шмидта, возможно, есть несколько талеров, но у Танзена только его работа. И поэтому они были в панике, не знали, к кому им обратиться и что делать, и они пришли к нам, их единственным друзьям, которые могли им помочь. Я просто не мог позволить им уйти с пустыми руками, без какой-то надежды.

— Ты был прав.

— И знаешь, что произошло? Я был так зол на Мюллера за то, что он мстит этим двум бедным беззащитным людям, что решил осуществить план, который однажды придумал, но от которого потом отказался.

— Почему?

— По многим причинам. Во-первых, он мелодраматичен, а я не люблю мелодрам. У него много недостатков, и он очень рискованный. И нет ни малейшей гарантии, что он сработает. Кроме того, он потребует очень много денег.

— Что это за план?

Он обнял её:

— Не проси меня объяснять его тебе сейчас. Ты укажешь мне на все его недостатки, и я, возможно, откажусь от него, прежде чем начну. Это по-своему план отчаяния, но ведь мы и так находимся в отчаянном положении.

— По крайней мере у нас есть план. Я пыталась найти выход, но ничего не могла придумать.

— Ну что ж, попробуем этот. — Феликс тяжело вздохнул. — Он внесёт много перемен в нашу жизнь, может быть, даже вообще перевернёт её. — Феликс почувствовал, как Сесиль напряглась, и крепче обнял её. — Боюсь, что ничего нельзя поделать. Дорогая, нам придётся переехать на ферму к Шмидту.

Она охнула, и её глаза наполнились слезами.

— Прости меня, дорогая, — пробормотал он с несчастным видом, — но нам ничего другого не остаётся. Вот увидишь, это будет не так уж плохо... Шмидты — прекрасные люди.

Он помолчали, затем Сесиль спросила:

— Когда мы переедем?

Он заколебался, прежде чем нанести очередной удар.

— В течение рождественских праздников. — Он почувствовал, как её тело задрожало. — Я знаю, ты думаешь о детях. Нам будет трудно провести Рождество вдали от них. Но постарайся подумать о том, какое Рождество провели бы Шмидт и Танзен.

Она вытерла глаза ладошками, даже постаралась улыбнуться.

Ночью, когда они лежали, тихие и задумчивые, положив головы на одну подушку, и смотрели друг на друга, переживая момент, который они называли «последней минутой подведения итогов», Феликс спросил шёпотом:

— Силетт, ты не передумала? Ты всё ещё хочешь разделить со мной эту проклятую затею?

Она взглянула на него и медленно опустила веки. Её жест был жестом отчаяния и поражения — приспущения флага человеческого существа. Да, она пойдёт за ним повсюду, куда он захочет, потому что теперь ей было всё равно, она была готова следовать за ним, куда он скажет, будь то верный или неверный путь, идти за ним до конца...

В пароксизме страха, нежности и признания своего поражения она бросилась в его объятия, целуя его губы, прижимаясь к нему изголодавшимся телом. И в эту ночь, как и во многие другие, они нашли убежище от тревожных мыслей в безумстве ласк.

Глава вторая

Они провели грустное, но не несчастливое Рождество на ферме, куда переехали три дня спустя.

Сесиль помогала Гертруде, жене Шмидта, накрывать на стол. И он, конечно, выглядел привлекательно и нарядно с украшениями из омелы и красных ягод, с оловянными подсвечниками и разрисованными вручную фаянсовыми тарелками. Гостей в этот вечер было за столом шестеро, если считать за гостя Гертруду, которая всё время бегала взад и вперёд — к своей печке и от неё. Феликс председательствовал, время от времени улыбаясь через стол Сесиль. Франц Танзен был тоже там, чувствуя себя не в своей тарелке в стоячем воротничке и воскресном костюме. Он тоже переехал на ферму, привезя с собой большую часть своих инструментов, и создал нечто вроде комбинации кузницы с каретным сараем в одной из пустых хозяйственных построек фермы. По предложению Сесиль была приглашена и Магдалена Клапп, не имевшая собственной семьи. Она придавала особую праздничность вечеру яркостью и элегантностью своего наряда — зелёного бархатного бального платья с золотой тесьмой, которое носила в качестве преданной фрейлины Анны Болейн[124] и берегла как память о своём артистическом триумфе и как залог не выплаченного ей жалованья, когда владелец театра скрылся с деньгами труппы.

Хотя гости изо всех сил старались поддерживать оживлённый разговор, в голове каждого было слишком много дурных предчувствий, и веселье не было подлинным. Сесиль думала о детях, оставленных во Франкфурте, и своём доме в Лейпциге, всегда таком нарядном и оживлённом в это время года, а теперь безжизненном и тёмном под заваленной снегом крышей. Танзен вспоминал свою мастерскую, теперь закрытую, Шмидт — долгие годы с Гевандхаузским оркестром. Феликс думал об опасной авантюре, в которую он пустился. Все чувствовали, что сожгли все мосты, и этот рождественский обед знаменовал конец одного периода в их жизни и начало нового и непредсказуемого.

— Вчера я ездил в Линденан, — сказал Шмидт, когда обед подходил к концу. — У них там хорошее хоровое общество, и я сообщил им ваше предложение.

— И что они ответили? — спросил Феликс.

— Они очень заинтересовались. Видите ли, герр директор, им никогда не платили за пение, и они просто не могли поверить, когда я сказал им, что вы предлагаете жалованье профессиональных музыкантов. Это им понравилось, потому что в Линденане сейчас большая бедность.

Сесиль бросила на Феликса быстрый взгляд через стол. Вот почему он говорил, что этот план будет стоить много денег. Он пытался набрать хор из различных вокальных ансамблей, существующих поблизости от Лейпцига, и использовал самый простой, самый старый и наиболее убедительный аргумент в мире — деньги. Свои собственные.

— Естественно, — продолжал Шмидт, — некоторые испугались. Они сказали: «Посмотрите, что случилось с вами и Танзеном. Вы потеряли работу, а его каретный сарай закрыли, и теперь вы оба не работаете. То же самое может случиться и с нами».

— Так что же они вам ответили?

— Я объяснил им, что ничего подобного с ними случиться не может, потому что они живут не в Лейпциге и его светлость ни черта не сделает.

— Ах, такое ругательство в этом доме! — завопила фрау Шмидт от своей печки. — Да ещё в рождественскую ночь!

Старый флейтист на секунду придал своему лицу выражение раскаяния и продолжал:

— В конце концов они сказали, что некоторые из них придут на нашу следующую репетицию и затем решат, присоединяться ли им.

— Хорошо. По крайней мере они не отвергли нас.

— Я думаю, они придут, герр директор, и это даст нам семьдесят пять певцов, притом хороших.

— Будем надеяться.

Слово взяла Магдалена, которая слишком долго молчала:

— Я тоже поговорила с моими знакомыми сопрано. Естественно, кое-кто из них испугался.

— Как люди в Линденане, о которых я вам говорил, — заметил Шмидт.

Фрейлина Анны Болейн бросила на него испепеляющий взгляд:

— Кто из нас говорит — ты или я? — Он сгорбился под её взглядом, и, взмахнув рыжей гривой, она продолжала: — Как я сказала, кое-кто испугался, потому что до них дошли слухи о том, что их побьют, или что им поднимут налоги, или что их мужья потеряют работу, если придут сюда. Поэтому я спросила, не течёт ли у них в жилах тыквенный сок вместо крови, и сказала, что, наверное, матери родили их от зайцев, судя по их трусливым душонкам. Таким образом я ответила на все их возражения. В конце концов они признались, что им стыдно и они придут.

Она сопроводила последние слова выразительным жестом, словно хотела доставить всю группу заблудших сопрано прямо на обеденный стол. Миссионерские приёмы Магдалены вызвали у собравшихся смех.

— Отличная работа, — одобрил Феликс. — Но я боюсь, что эти угрозы реальны, и тебе лучше быть осторожной. Мне не нравится, что ты живёшь в Лейпциге одна, возможно, для тебя безопаснее пожить некоторое время здесь.

— Тут полно места, — вступила фрау Шмидт, стараясь быть любезной.

Магдалена и слышать об этом не хотела:

— Как, по-вашему, это будет выглядеть, если я останусь здесь, когда сама говорила, что им нечего бояться?

— Наверное, ты права, — признал Феликс, — но будь осторожна.

— Что они могут мне сделать, герр директор? Они не в силах повысить налоги, поскольку у меня ничего нет. Я не могу потерять работу, поскольку у меня её нет. У меня нет даже мужа, которого они могли бы отнять, потому что я то, что называется, незамужняя fraulein. И они не могут побить меня, потому что меня все знают в районе Святого Иосифа, где я живу, и знают, что я практически сестра Ольги.

— Хорошо, — кивнул Феликс, — но будь благоразумна.

Некоторое время они ещё посидели за столом в робкой надежде, строя планы и обсуждая разные проблемы. На ферме могло бы жить много народа. Слава Богу, там полно места в различных амбарах, конюшнях и сеновалах, разбросанных по ферме. Было решено, что репетиции будут проходить в главном амбаре на противоположной стороне двора. Шмидт и Танзен обещали подготовить его через день-два. Затем Шмидт сказал, что многие соседские фермеры и их жёны предложили свои услуги, но предпочитают репетировать днём.

— Видите ли, герр директор, они не такие, как мы, городские жители. Они привыкли ложиться спать до захода солнца. В шесть часов они уже клюют носом. Поэтому я подумал, что с вашего разрешения я мог бы сам тренировать их, поскольку вы весь день будете в Лейпциге.

Феликс кивнул с рассеянным видом. Бедный Герман, он скучал по вечерам в танзенском сарае. Грандиозность и трудность задачи становились с каждым часом всё более очевидными. Как мог опытный вокальный ансамбль быть конгломератом различных элементов? И как относительно оркестра, солистов, органа? Как насчёт руководства, организаторских трудностей, бухгалтерского учёта? Ни один из них не был способен заниматься этими вещами. Танзен, Шмидт, Магдалена — все они были полны мужества и доброй воли, но этих качеств ещё недостаточно.

Он устало провёл рукой по глазам и по столу. Сесиль поняла значение его жеста.

— Ты встревожен, не так ли, дорогой? — спросила она вечером.

Они извинились, оставили других гостей обсуждать планы между собой и удалились в спальню — ту самую, с дубовыми полом и балочным потолком, в которой ночевали в свой предыдущий приезд на ферму.

— Да, — ответил Феликс, тихо садясь на грубый стул с соломенным сиденьем. — Встревожен и немного боюсь. Нет, не слухов, не тех абсурдных вещей, которые говорят обо мне в городе. Я этого ожидал. Что меня пугает, так это детали, сложности, тысяча и одна проблема, которые будут возникать каждый день. Я просто не знаю, как смогу сделать все те вещи, которые мне придётся делать, и после этого ехать каждое утро в Лейпциг, проводить занятия в консерватории, репетировать с оркестром, посещать собрания совета, дирижировать регулярными концертами.

Он взглянул на неё с мукой в глазах.

— Дорогая, почему ты не позволяешь мне уйти в отставку? Тогда я мог бы проводить всё своё время здесь, на ферме.

Сесиль свернулась на полу у его ног и подняла к нему лицо.

— Пожалуйста, не уходи, Феликс. Я знаю, что этих нагрузок слишком много для одного человека, но, пока ты директор Гевандхауза, ты важное официальное лицо. Они не могут игнорировать тебя. Твой личный престиж придаёт вес делу, за которое ты борешься. Если ты уйдёшь в отставку, то потеряешь всё это. Ты сделаешься смутьяном, собирателем сброда.

Он понимал, что в её словах есть здравый смысл.

— Ты, как всегда, права, — сказал он нежно, гладя её светлые волосы.

— Верь, дорогой, — проговорила она. — Пожалуйста, верь. Ты увидишь...

— Я знаю. — Он печально улыбнулся. — Что-нибудь образуется. С нами Бог, и поэтому всё будет хорошо.

— Обязательно будет хорошо. Ты должен верить в это, любимый.

— Хотел бы, но, откровенно говоря, если «Страсти» будут исполнены в Вербное воскресенье, это будет величайшим чудом, с тех пор как Иешуа остановил солнце.

Она поймала его недоверчивый взгляд.

— Я понимаю, что ты чувствуешь. Иногда кажется, что не осталось никакой надежды и Бог тебя покинул, и ты не знаешь, к кому обратиться, и ощущаешь себя потерянным. Но Он всё время следит за нами и в конце концов...

— Что-нибудь образуется. — Феликс улыбнулся, глядя в голубые глаза Сесиль. — Милая, твоей веры хватит, чтобы сдвинуть горы. И нам она очень понадобится.

Они молчали, счастливые своей любовью в тишине освещённой свечами комнаты.

— Радостного Рождества, дорогая.

— Весёлого Рождества, любовь моя.

Как ни странно, на следующий день кое-что действительно образовалось в форме высокого пожилого джентльмена в отлично скроенном двубортном сером костюме. Он представился Герману как герр Якоб Мейер Ховлиц и сказал, что ему нужно видеть герра директора.

— Рад видеть вас снова, герр Ховлиц, — сказал Феликс, приветствуя посетителя у дверей своей конторы.

Это была довольно длинная и узкая комната. Она открывалась в коридор и через внутреннюю комнату выходила в спальню. Подобно спальне, она была с низким потолком, голым полом и побелёнными стенами, с маленьким окном в нише в одном конце. Феликс придал ей сходство с кабинетом, перенеся туда письменный стол из лейпцигского дома вместе со своим маленьким фортепьяно, портретом отца и одной из акварелей Сесиль.

— Даже, — продолжал Феликс, взмахом руки указывая банкиру на кресло, которое тоже прибыло из Лейпцига, — если вы проделали весь этот путь для того, чтобы сказать мне, что еврейская община Лейпцига в ярости на меня и посылает на мою голову гнев Иеговы.

Несколько мгновений старый джентльмен молча наблюдал за ним, сложив изящные худые руки на золотом набалдашнике трости. Наконец из уголков его глаз на худые, чисто выбритые щёки опустилась слабая благожелательная улыбка.

— Откровенно говоря, вы не очень популярны сейчас в еврейской общине.

— В христианской тоже, если это может служить вам утешением. Фактически я ни у кого не популярен.

— У меня популярны, — произнёс банкир медленно и с расстановкой.

— Что вы сказали?

— Сказал, что вы очень популярны у меня. — И снова улыбка раздвинула его щёки. — На этот раз я пришёл сюда по собственной инициативе. Должен признаться, что готов подвергнуться резкой критике за то, что собираюсь произнести, но я следил за вами некоторое время. Мне кажется, я понимаю, что вы стараетесь сделать. Я полностью сочувствую вам и пришёл предложить свои услуги. — Ховлин сделал секундную паузу и продолжал: — Я бы хотел принять небольшое участие в вашем предприятии.

Он говорил тем же тоном, которым бы выражал своё намерение купить маленький пакет акций в одной из железнодорожных компаний Ротшильда.

Феликс озадаченно смотрел на пожилого финансиста:

— Нет смысла говорить вам о том, что ваши услуги с благодарностью принимаются. Но, возможно, мне следует предупредить вас, что это моё предприятие, как вы выразились, совершенно неприбыльно, опасно и вряд ли успешно.

— Понимаю, — спокойно произнёс банкир, — я взвесил все шансы, перед тем как принять решение. Я не привык действовать импульсивно.

Феликс в первый раз позволил себе засмеяться:

— Могу сказать, герр Ховлиц, что вы не производите на меня впечатление человека, который действует импульсивно.

— Я не могу позволить себе действовать импульсивно, герр Мендельсон. Я банкир.

— Как и мой отец, и я жалею, что мало похож на него. Но, увы, я человек импульсивный. Именно повинуясь импульсу я приехал сюда и попал в нынешнюю незавидную и мелодраматическую ситуацию. Но даже рассуждая хладнокровно, я не представляю себе, как мог бы действовать иначе. Как вы знаете, весь этот скандал и шумиха были раздуты из-за произведения церковной музыки, которую я, чувствую, должен исполнить. Однако я ухитрился восстановить против себя почти всех и вызвать всеобщее возмущение и презрение. Кроме того, мне запретили принимать в своём доме тех, кого я хочу, и угрожают выгнать из города. Когда из-за меня мэр распустил группу ни в чём не повинных певцов и два беззащитных человека потеряли средства к существованию, я почувствовал, что у меня нет выбора, кроме как прореагировать адекватно. И вот я здесь.

Улыбка пробежала по лицу старика.

— Один замечательный человек однажды сказал нечто подобное: «Я не могу, я не отрекусь. Здесь я стою». Его звали Мартин Лютер. Я хочу сказать, что, для того чтобы отстаивать свою точку зрения, требуется мужество, и мало кто на это способен. Ещё раз предлагаю вам свою помощь.

— Сколько времени вы хотите нам уделить?

— Всё моё время. Мой банк давно перестал нуждаться во мне, и я оставил его в руках главного кассира, весьма компетентного человека. Мне положен отпуск, и я не могу придумать лучшего места, где бы я мог его провести, чем здесь. Вы можете использовать меня в любом качестве. Будучи банкиром, я являюсь управляющим и могу попробовать сделаться полезным в этой роли. Я также скрипач и играл разную музыку. — Он снова улыбнулся. — Но, откровенно говоря, банкир из меня получился лучше, чем скрипач.

Феликс вскочил на ноги:

— Мой дорогой герр Ховлиц, вы только что назначены управляющим, казначеем, бухгалтером и исполнительным директором этой организации. — Он ударил себя по лбу и продолжал со смущённым видом: — Есть одно деликатное дело, которое я забыл упомянуть. Все должны получать жалованье. Вы понимаете, для того чтобы избежать возможных...

— Вам незачем объяснять. Ваше решение просто доказывает, что вы сын банкира, помимо того что разумный человек, и понимаете, что очень мало важных вещей — даже в духовной сфере, — которых можно достичь без денег. Служители церкви прибегают к ним чаще всего. Вот почему они всегда просят их. Мой рабби, например, удивительно настойчивый человек в этом вопросе.

Он переменил положение рук на набалдашнике трости и продолжал:

— Когда я узнал, что вы предлагаете музыкантам постоянное жалованье, вместо того чтобы зависеть от идеалов и доброй воли людей, я решил приехать сюда. Поэтому с вашего разрешения я запишусь в ваш реестр как скрипач, временно уполномоченный исполнять административные функции. — Он методично расстегнул жилет и достал из внутреннего кармана конверт. — Скажите, ваша организация принимает анонимные пожертвования?

— Этого даже не предусматривалось, — усмехнулся Феликс.

— Вот чек на пять тысяч талеров в Берлинский банк. — Ховлиц протянул конверт Феликсу.

Феликс задумчиво взвесил конверт в руке. Его отец поступил бы точно так же.

— Если финансовое бремя окажется для меня слишком тяжёлым, — сказал он, возвращая чек, — я попрошу его. А пока позвольте мне выразить глубокую благодарность за вашу щедрость.

Раздался стук в дверь. В комнату заглянула Сесиль:

— Обед готов, дорогой.

Он обернулся к ней:

— Это герр Ховлиц, наш новый управляющий. А это, герр Ховлиц, моя...

Но Сесиль схватила руки банкира с набухшими венами.

— Я чувствую, что мы сделаемся друзьями, — с чувством проговорила она. — Знаете, вы пришли как будто в ответ на мои молитвы.

После того как Феликс переехал из Лейпцига, вокруг него поползли разные слухи. Известие о том, что он обратился в любительские хоровые общества в соседних городах и предложил музыкантам регулярное жалованье, вызвало всеобщее негодование. Пастор Хаген взобрался на кафедру Святого Томаса и произнёс патетическую речь о злодеях, которые скупают совесть бедняков, чтобы творить дьявольскую работу. В заявлении, принятом от имени городского совета, мэр Мюллер писал, что вся затея является «перчаткой, брошенной в лицо Лейпцига». Тем временем сторонники Крюгера начали шептаться о том, что на некой ферме под предлогом занятий музыкой какая-то опасная нехристианская подпольная организация тренирует всякий сброд. Поговаривали о возмездии. В еврейском районе была закрыта свечная лавочка. Доктор Хурбах сообщил, что Феликс посещал его кабинет, жалуясь на постоянные сильные головные боли. Теперь все знали, что такие головные боли — верные признаки начальной стадии безумия. Вскоре люди стали говорить, что герр директор сошёл с ума. Некоторые, лучше информированные, утверждали, что он подал заявление об отставке и его направили в какой-то частный санаторий.

Поэтому, когда однажды утром в начале января Феликса увидели выходящим из экипажа перед гевандхаузским зданием, это вызвало крайнее удивление и массу слухов. С тех пор каждое утро его видели проделывающим то же самое, покидающим здание в четыре часа в двухместной карете или иногда в закрытых санях. Он занимался своим делом, не обращая внимания на слухи, циркулирующие вокруг его имени, выполнял свои разнообразные обязанности со всеми признаками хорошо сбалансированного ума.

Только лицо его побледнело и он стал ещё менее общительным. Он ни с кем не общался, кроме как по строго деловым вопросам. На заседаниях совета почти не принимал участия в дискуссиях, игнорировал насмешки и парировал вопросы. Когда Мюллер поинтересовался, зачем он переехал в Рейдниц, Феликс ответил, что сельский воздух намного чище, чем в Лейпциге.

Некоторое время его ежедневное присутствие в городе, явное пренебрежение общественным мнением вызывали у сплетников очередной шквал абсурдных и злобных выдумок. Затем внезапно, как проколотый воздушный шар, все обвинения в его адрес прекратились. Нехристианская подпольная организация пала первой, задушенная до смерти своей собственной абсурдностью. За ней вскоре последовала теория о сумасшествии, опровергнутая присутствием и поведением Феликса. Что до его святотатственного вмешательства в дела церкви, то люди устали и от этого тоже. Что такого богохульного в том, что люди собираются вместе и исполняют какую-то духовную музыку? Да, он использовал фермеров и рабочих. А кого ещё он мог использовать, если его светлость отказал ему в хоре Святого Томаса, а попечители не позволили привлекать певцов из Лейпцигского хорального общества?

Но последним и всесокрушающим аргументом была его безупречная личная жизнь. Прекрасный, уважаемый человек — вот кто он был. Хороший муж, прекрасный отец. Все видели его раньше по воскресеньям совершающим прогулки с женой и детьми. Нет, такой человек не был способен ни на что дурное. А его жена? Она всегда была настоящей леди. Красивая, как картинка, и милосердная, всегда давала деньги на благотворительность. И подлинная христианка, хотя была дочерью какого-то странного пастора из Франкфурта. Тогда скажите, почему такая леди, как она, увозит детей, и съезжает из своего прекрасного дома, и отправляется жить вместе с мужем на какую-то ферму? Потому что считает, что он прав. И кто знает, может быть, он действительно прав...

К концу января напряжение стало спадать.

— Я начинаю думать, мы правильно сделали, что переехали сюда, — сказал Феликс Сесиль однажды вечером. — Возможно, в конце концов у нас всё получится.

— Я же говорила тебе, что с нами Бог.

— Может, и так, но я знаю, что больше всего изменило отношение к нам людей.

— Что?

— Ты. Тот факт, что ты со мной. Ты и представить себе не можешь, какое впечатление производит на них то, что ты на моей стороне. Видишь ли, моя дорогая, люди в Лейпциге думают, что ты поистине замечательная женщина. И я плыву на волне твоей популярности. — Он нежно приподнял её лицо за подбородок. — Может быть, мы исполним всё-таки эти чёртовы «Страсти». Здесь всё идёт хорошо.

— Я всё время молюсь.

Он улыбнулся:

— Знаешь, дорогая, я действительно считаю, что ты уговорила Бога совершить это чудо.

И в самом деле, казалось, чудо уже началось. Ферма сделалась ульем деятельной активности, комбинацией общежития с певческой школой и атмосферой партизанского лагеря. Теперь большое число людей жило в различных помещениях фермы и сараях. Были устроены спальни. Вновь прибывшие иногда должны были ночевать на сеновалах, пока им не организовывали какое-нибудь помещение.

Установился ежедневный распорядок жизни. Шмидт был признан заместителем Феликса по музыкальной части. Он руководил дневными репетициями, прослушивал новичков, обслуживал огромную печь в репетиционном сарае. Он никогда не был так занят, как теперь, и больше не жалел о том, что потерял работу в Гевандхаузском оркестре. Танзен, когда не работал над каретой Феликса, выполнял обязанности полицейского, чьё присутствие прекращало ссоры и споры, которые могли перерасти в драки. Сесиль с помощью Гертруды надзирала за кухней и всей домашней работой. Густав, вернувшись из Франкфурта, куда он поехал, чтобы доставить рождественские подарки, которые Феликс и Сесиль надеялись привезти сами, старался быть полезным. Ужин подавали рано из-за вечерних репетиций, и он съедался в общей огромной кухне. Феликс сидел во главе стола, а Сесиль — напротив, на конце стола.

Феликс, конечно, был главой всей организации, но, поскольку его не было дома целый день, бремя руководства лежало на сгорбленных, но очень крепких плечах герра Ховлица. Пожилой банкир теперь проводил всё время на ферме, и, судя по всему, ему это очень нравилось. Ровно в восемь часов каждое утро он вылезал из своего экипажа и начинал ежедневную работу. Его высокий и худой силуэт был знаком всем, а тихое постукивание трости с золотым набалдашником возвещало о его приближении, когда он пробирался через различные постройки фермы. Из банка доставили маленькую конторку и водрузили её в кабинете Феликса под окном в нише. Там в своей спокойной и методичной манере Ховлиц проделывал огромную работу. Постепенно он внёс порядок и экономию туда, где их не было. Продукты теперь закупались оптом. Ховлиц превратил Танзена в плотника, и тот смастерил большой курятник. В день рождения Гертруды он подарил ей трёх молочных коров-рекордсменок, и с тех пор у них было полно молока.

— Не понимаю, как у вас это получается, — произнесла однажды Сесиль, когда Ховлиц показывал ей бухгалтерские книги. — Знаете, что сказал на днях Феликс? Он сказал, что если вы не поостережётесь, то будете получать с этого места прибыль.

Но самым поразительным было то, что на всём этом бивуаке, в этом конгломерате людей складывался настоящий вокальный коллектив. Более двухсот певцов откликнулись на призыв Феликса. Маленькие вокальные группы из различных окрестных городков, многие бывшие члены распущенного Цецилианского вокального общества, которые в сумерках тайком ускользали из города, фермеры с соседних ферм, даже сезонные рабочие — жалкие бродяги, привлечённые легендами о сказочных деньгах, которые платили только за пение. Большинство из них прибывали группами сразу после ужина в скрипучих повозках с жёлтыми фонарями или на санях, завёрнутые в одеяла, с красными от мороза щеками и посиневшими губами, горланя песни, чтобы согреться. Во дворе они вылезали, бежали к репетиционному сараю и собирались вокруг горячей печки, вытягивая замерзшие руки, дрожа от холода и смеясь. Сесиль подавала им пунш, болтала с ними, расспрашивала о детях и выслушивала их жалобы.

И конечно, там была Магдалена, чьи ноги и язык не знали усталости. Она порхала от группы к группе, излучая энергию и веселье, отпуская солёные шуточки и смеша людей. Она сделалась неотъемлемой частью всего этого предприятия. Хотя Магдалена всё ещё жила в Лейпциге, она прибывала на ферму рано утром, иногда проделывая весь путь пешком. Она была в классе сама по себе, принадлежа всем группам и легко общаясь со всеми. С неожиданным терпением она занималась с отстающими певцами и получала поразительные результаты. Выполняя свою миссионерскую деятельность среди широкого и разнообразного круга знакомых, Магдалена набрала больше добровольцев, чем кто-либо другой. Официантки, бармены, женщины с неопределёнными занятиями — все были её приятели и, как и она, безработные. Её мечтой было «обратить» Ольгу, любовницу мэра. Пока что ей это не удалось. «Но не волнуйтесь, — говорила она, — я всё же приведу её».

Для Феликса наибольшей неожиданностью был тот энтузиазм, который охватил этих людей, коллективная страсть к работе, которая в равной мере вспыхнула и у мужчин и у женщин. Во время воскресных репетиций, когда в перерывах он общался с хористами, то ощущал их подлинную любовь к «Страстям» и преданность ему. Комплименты, которые он им делал, вызывали на их щеках краску гордости. Те, кто вначале пришёл из-за денег, теперь пели ради удовольствия, стараясь угодить Феликсу, полные решимости сделать всё возможное для него в великий день, когда «Страсти» будут исполняться на публике. Когда и где это произойдёт — они не знали, но верили ему. Он был великий музыкант и добрый человек. Он не подведёт их, и они не подведут его.

— Они поют по-настоящему, — сказал Феликс Сесиль однажды вечером. — Поразительно, как много они успели за один короткий месяц.

— Это потому, что они любят тебя. Вот увидишь, дорогой, всё будет хорошо.

Даже герр Ховлиц начал проявлять признаки осторожного оптимизма.

— Должен сознаться, я не питал особой надежды на успех этого предприятия, когда пришёл предложить вам свои услуги, — признался он Феликсу однажды вечером перед репетицией.

— Тогда почему вы пришли?

Они говорили в расслабленном состоянии, спокойно подсчитывая шансы «предприятия», как герр Ховлиц всё ещё называл план с подтекстом неизбежной катастрофы, и с привкусом вины отхлёбывая бренди в нарушение строгих правил фермы, запрещающих употребление напитков с высоким содержанием алкоголя. Маленькая печка в кабинете распространяла приятное, убаюкивающее тепло. В окне заснеженные ветви вяза образовывали тонкую сетку мирного зимнего пейзажа на светло-сером небе.

— Потому что я чувствовал, что вы делаете что-то стоящее, и хотел помочь, даже если мы обречены на поражение. Раз в жизни человек должен позволить себе роскошь принять участие в благородном, хотя бы и в проигрышном деле.

— А каково ваше мнение теперь? Вы всё ещё считаете это благородным и проигрышным делом?

— Теперь, — сказал банкир, задумчиво рассматривая свой стакан, — я считаю, что у нас есть некоторый шанс. Наша самая большая проблема, по-моему, в том, что мы сталкиваемся с противодействием одного сумасшедшего и одного честного фанатика.

— Полагаю, вы имеете в виду Крюгера и пастора Хагена. Не уверен, что с Крюгером можно что-нибудь сделать, но я много думал о пасторе в последнее время. Наверное, если бы я пошёл к нему, извинился за своё поведение, объяснил бы... — Феликс остановился, обескураженный отрицательным покачиванием головы старика. — Вы считаете, это было бы бесполезно?

— Боюсь, что да. Существует два вида людей, невосприимчивых к здравому смыслу, — сумасшедшие и честные фанатики. Плут всегда готов на компромисс. Не так с честным человеком. И боюсь, что пастор Хаген — один из них. Я расспросил о нём моего главного кассира.

— Почему ваш главный кассир является авторитетом по пастору Хагену?

— Потому что он верный лютеранин. — Ховлиц с улыбкой наблюдал за удивлением Феликса. — Это любопытная история. Пауль родился где-то в Восточной Саксонии. Его родители были лютеране и оба умерли в эпидемию холеры, когда ему было четыре или пять лет. Его отец подружился с бедной еврейской семьёй из их города, и, когда он и его жена умерли почти в одно и то же время, она усыновила Пауля. Что самое замечательное, из уважения к памяти его родителей усыновители воспитали его как лютеранина. Когда они переехали в Лейпциг тридцать лет назад, Пауль пошёл работать в мой банк. С тех пор он трудится у меня. Поскольку он взял фамилию своих приёмных родителей, я много лет не знал о том, что он не еврей. Мы стали добрыми друзьями. Именно он познакомил меня с красотами прозы Мартина Лютера. На один из моих дней рождения Пауль подарил мне собрание его сочинений с золотым тиснением.

— А вы, я полагаю, подарили ему прекрасно переплетённый экземпляр Талмуда?

— Нет, Спинозы. Пауль — холостяк вроде меня. Он хорошо играет на виолончели и, чёрт бы его побрал, обыгрывает меня в шахматы. В общем, я спросил его о пасторе Хагене, и, к сожалению, вся информация о нём прекрасно его характеризует. Он действительно божий человек и делает работу Бога так, как понимает её.

— Что очень печально, — вздохнул Феликс.

— Боюсь, что было бы весьма трудно указать ему на его заблуждения.

Они помолчали. Затем Феликс осушил свой стакан и поднялся.

— Кстати, Крюгера нет в городе, и никто как будто не знает, где он. Тем лучше.

Банкир, засовывавший бутылку бренди обратно в ящик стола, бросил на него взгляд через плечо.

— Не согласен с вами. Я люблю знать, где мой враг и что он делает.

— Ну что ж, — сказал Феликс, направляясь к двери, — посмотрим, что он замышляет. А теперь за работу.

Эти редкие моменты расслабления были для него приятным развлечением в изнурительной рутине его жизни. С восторгом он обнаружил, что герр Ховлиц был не только великолепным управляющим, но и культурным человеком. Они обсуждали массу вещей — искусство, литературу, философию и сложности человеческой натуры, — находя удовольствие в обмене мнениями, а иной раз и в спорах. Иногда банкир читал вслух отрывки из работ Мартина Лютера, чьим литературным стилем он восхищался:

— Конечно, предмет его рассуждений довольно скучен. Может надоесть читать о Боге, и грехе, и Аде, и о том, как легко туда попасть. Но что касается владения словом, здравого практицизма и временами лирического великолепия, он не знает себе равных. Пока вы его не прочтёте, вы не сможете представить себе, каких высот красоты может достичь немецкий язык. Его страницы о музыке, например, в ряду самых прекрасных, написанных на эту тему. Вот человек, который был бы в восторге от «Страстей»!..

И они сами не поняли, как перешли к обсуждению «Страстей» Баха. Счастливый тем, что нашёл умного и понимающего слушателя, Феликс распространялся о красотах, спрятанных в этих пожелтевших от времени страницах. Он то и дело садился за фортепьяно, играл мелодическую тему и объяснял совершенное мастерство этого произведения:

— Возьмите, к примеру, открывающий хор. Послушайте, как хорошо двенадцать восьмых передают смятение этой сцены, неистовость накала страстей...

Через несколько страниц:

— Обратите внимание на эти несколько тактов в исполнении гобоя без всякой оркестровой поддержки. Как далёкий сигнал тревоги, предчувствия трагедии...

И ещё глубже проникая в партитуру:

— Эта великолепная сцена отречения Петра от своего учителя. Вслушайтесь в захватывающий дух ритм рыданий апостола... А эта длинная ария для скрипок, написанная только на текст: «И горько рыдал он»... А в этом такте слышен слабый бой часов... Как это всё оживает, как становится драматичным и мучительным...

И, достигнув последних страниц партитуры:

— Послушайте эту восхитительную мелодию, описывающую приближение Христа, Его спотыкающиеся шаги под тяжестью креста... Говорю вам — никогда ещё не была написана столь великая музыка. А поэтому мы должны, просто обязаны дать её миру.

И в сотый раз они заглядывали в будущее, взвешивая шансы своего «предприятия».

Для Сесиль герр Ховлиц также представлял желанную компанию, сдержанное руководство и полную преданность. Как она и предсказывала, они сделались большими друзьями.

Ей нравилась его церемонная, старомодная обходительность. Иногда днём она приходила и вязала возле конторки Ховлица. Сесиль мягко журила его за холостяцкую жизнь.

— Когда я хотел жениться, то не мог, — объяснял он, — а позднее, когда мог, то больше не хотел.

Она упрекала его за эгоизм:

— Только подумайте, какой счастливой вы могли бы сделать женщину, особенно с вашими деньгами.

Его глаза вспыхивали насмешкой.

— Но, мадам, я вовсе не уверен, что она сделала бы счастливым меня.

Одним из её любимых поводов для недовольства была привычка Ховлица нюхать табак, и она читала ему лекции об отсутствии у него силы воли.

— Но, мадам, — слабо протестовал он, — я нюхаю табак в лечебных целях. Он очищает мозг от токсичных шлаков.

Сесиль брала щепотку и начинала разглагольствовать о двуличности мужчин:

— Ах, герр Ховлиц, вы прекрасно знаете, что в ваших словах нет ни капли правды. Дедушка обычно говорил, что табак очищает кровь, дядя Теодор клянётся, что он стимулирует пищеварение. Вы, мужчины, все одинаковы. Всегда находите оправдания для своих пороков. Даже Феликс заявляет, что его послеобеденный стаканчик бренди хорошо успокаивает нервы...

И снова в глазах Ховлица зажигалась озорная искорка.

— Но, моя дорогая мадам, если бы мы когда-либо слушались вас, дам, и становились такими, какими бы вы хотели нас видеть, то вы не смогли бы вынести одного нашего вида...

В другие вечера Сесиль вязала в полном молчании, опустив красивое лицо, освещённое бледным светом, падавшим из окна. Он не задавал вопросов, дожидаясь, пока переменится её настроение. Проходило некоторое время, и она начинала говорить. О детях, о доме. С затуманенным взором она признавалась в том, как скучает по ним, как тоскует по спокойной, упорядоченной жизни, которую соткала для Феликса и себя самой. Она тосковала даже по простым светским удовольствиям, от которых ей пришлось отказаться. Благопристойные дневные приёмы, официальные обеды, собрания Лейпцигской дамской благотворительной ассоциации...

Но больше всего она высказывала тревогу по поводу здоровья Феликса.

— Он выглядит таким усталым! — вздыхала она. — Вы думаете, я была не права, что помешала ему уйти в отставку? Тогда мне казалось, что ему лучше сохранить свой официальный статус, но теперь я в этом не уверена. Не знаю, сколько времени он сможет так работать... И эти его головные боли, они пугают меня. Он не говорит о них, но я вижу боль в его глазах... Чем, вы думаете, может кончиться дело со «Страстями»? Скажите, герр Ховлиц, вы действительно считаете, что эта старая музыка стоит того, чтобы из-за неё пройти то, что предстоит Феликсу?..

Старый джентльмен только качал головой:

— Да, я заметил, каким усталым он выглядит. Но, пожалуйста, не мучайте себя. Его ничто не сможет остановить. Он чувствует, что это его долг — отдать «Страсти» людям, и он сделает это или умрёт. Он такой. Один из тех людей, которые должны делать то, что велит им их совесть, любой ценой. Таких, как он, очень мало... И возможно, это к лучшему. Что же касается вашего вопроса о том, чем всё кончится, никто не знает.

Так прошёл январь. На ферме жизнь шла своим чередом, заполненная работой, омрачённая тревогой, но освещённая надеждой.

Внезапно резко похолодало. Снег перестал, но поднялся ледяной ветер, который не прекращался, а дул и дул день за днём с неослабевающей яростью. Спать стало невозможно: коровы в своих стойлах мычали, как раненые звери. Днём люди ходили по ферме с мешками под глазами и сжатыми челюстями, не осмеливаясь открыть рот из страха наорать друг на друга. Сесиль простудилась и начала кашлять по ночам. Феликс по-прежнему каждое утро ездил в Лейпциг.

Однажды, вскоре после отъезда мужа, Сесиль вошла в его кабинет. Её лицо осунулось от усталости и бессонницы.

— На следующей неделе день рождения Феликса, девятого числа, — сказала она герру Ховлицу. — Ему будет тридцать восемь. Я пришла поговорить о том, сможем ли мы...

Она закрыла лицо руками и разразилась горькими, неконтролируемыми рыданиями.

— Пожалуйста, не плачьте, дитя моё.

Ховлиц ласково подвёл её к стулу и некоторое время наблюдал за тем, как она плачет. «Она может сломаться от перенапряжения, — подумал он. — Ещё месяц, и она серьёзно заболеет...»

— Вы устали, Сесиль, — сказал он мягко, — постарайтесь лечь и отдохнуть.

Впервые он назвал её по имени, и Сесиль взглянула на него с удивлением сквозь дрожащие пальцы.

— Как долго это будет продолжаться? — спросила она. — Говорю вам, он не сможет больше так жить... С тех пор как начался ветер, его головные боли усилились. Он почти не ест, вы заметили?

— Да, заметил, — пробормотал старик. — Этот двойной график работы начинает отражаться на нём. Откровенно говоря, жаль...

— Чего?

Он беспомощно пожал плечами:

— Я хотел сказать: «Жаль, что он не может на некоторое время отложить репетиции, взять несколько дней отдыха», — но я знаю, что он этого не сделает.

— Вы правы, он этого не сделает, — как эхо повторила она. — Если это скоро не прекратится, он...

Сесиль прижала пальцы к губам, словно хотела остановить слова. Мгновенье она смотрела невидящим взором, ужаснувшись своих мыслей. Затем резко вскочила на ноги и выбежала из кабинета. Долгое время сквозь дверь спальни Ховлиц слышал приглушённый звук её рыданий.

В то утро, когда Феликс вошёл в свой гевандхаузский кабинет, он увидел человека, стоявшего перед камином спиной к нему и всё ещё в дорожном плаще.

При звуке его шагов незнакомец обернулся. Это был Крюгер.

— Я только что прибыл из Дрездена, — прошипел он.

Глава третья

Феликс остановился, прикованный к полу приступом внезапной, оглушающей боли. Его мозг, казалось, распух и трещал сквозь кости черепа. Одним рефлекторным движением его рука поднялась колбу. Несколько секунд он стоял без движения во вращающейся черноте, усыпанной яркими искрами.

Затем это прошло. Так же внезапно, как и началось. Комната и человек, стоявший перед камином, поплыли перед мигающими глазами Феликса. С чувством чудесного исцеления он добрался до письменного стола и упал в кресло. Некоторое время сжимал лицо ладонями, смутно слыша голос Крюгера, доносившийся до него завывающими волнами бессмысленных звуков.

Наконец воздух вернулся в лёгкие долгим судорожным вдохом. Феликс оторвал руки от лица, вытер пот со лба.

— Извините, — услышал он собственный голос, — у меня, наверное, был обморок.

— Испугались, не так ли? — Крюгер теперь стоял по другую сторону стола со взглядом, полным злобного ликования. — Неплохой удар я вам нанёс, не правда ли? — Разъярённый непонимающим взглядом Феликса, он наклонился вперёд и не сказал, а пролаял: — Всё ещё притворяетесь, да? Дурачите всех своей смазливой физиономией и благородными манерами, да? Но не меня! Я был в Дрездене. Понимаете? В Дрездене!

Внезапно, подобно заведённым часам, мозг Феликса снова заработал, придавая значение звукам, вспыхивающим мыслям, звенящим колоколам тревоги. О Боже! Крюгер разузнал о Марии!

Да, разузнал. И не мог скрыть своей радости; он словно купался в триумфе, его жёлтые зубы скалились в победоносной усмешке. Великий герр директор!.. Такой знаменитый музыкант и такой прекрасный человек! До сегодняшнего дня люди по-настоящему не верили слухам против него, потому что его личная жизнь была безупречной. Но подождите, они узнают кое-что об этом образцовом муже, об этом любящем отце. Подождите, они узнают о том, что происходило в некоем отеле на Театральной площади...

— И на этот раз им придётся поверить в то, во что я хочу, чтобы они поверили, потому что у меня есть доказательства. Письменные показания. Доказательства!

— Зачем вы пришли сюда? — спокойно спросил Феликс.

— Зачем? — Глаза Крюгера от ненависти превратились в узкие щёлки. — Чтобы сказать вам, что я собираюсь сделать с вами. Я желаю так настроить людей против вас, чтобы вы не осмеливались больше здесь жить.

— Скажите, Крюгер, за что вы меня так ненавидите? Потому что я родился евреем?

— Да! Потому что вы самый знаменитый из них. Потому что ваша музыка всюду исполняется. Потому что вы получили высшую германскую награду. Потому что король назвал вас первым гражданином Саксонии, а ваш портрет висит в витринах магазинов. Потому что вы построили консерваторию и ваше имя принесло славу всему вашему племени. Но я выгоню вас из этого города, вас и всех евреев. А потом займусь католиками из района Святого Иосифа. И выгоню их тоже, потому что я богат, я могуществен, у меня есть люди, которые сделают всё, что я им скажу!

Слова вместе с пеной и слюной вылетали из его перекошенного рта. Он обращался к воображаемой толпе, создавая зрелище силы и агрессивности. Внезапно Феликс понял, что Крюгер ненормальный. Мюллер был прав. Этот человек и в самом деле сумасшедший.

— Убирайтесь, — произнёс Феликс без гнева. — Делайте что хотите, но убирайтесь отсюда.

Крюгер смотрел на него с открытым ртом, словно не расслышал. Феликс сделал жест рукой — жест гнева, усталости и отвращения — и закричал:

— Убирайтесь!

Когда вечером он вернулся на ферму, Сесиль немедленно почувствовала — что-то случилось.

— Дорогой мой, что произошло?

Он посмотрел на неё странным взглядом:

— Я скажу тебе позднее — после репетиции.

Она наблюдала за ним во время репетиции, но, будучи не в силах вынести вида его измождённого, измученного лица, вернулась в их комнату. Наконец поздно вечером она услышала его шаркающие шаги на деревянной лестнице. Они на мгновенье замерли, и она поняла, что Феликс борется с одышкой. Он, который раньше мог проплыть целую милю и любил лазать по горам...

Наконец, едва волоча ноги, он вошёл в комнату и сел так, словно всё его тело обмякло. Несколько секунд он смотрел на неё, положив локти на колени.

— Мы пропали, Сесиль, — сказал Феликс бесцветным голосом. — На этот раз действительно пропали. И по моей вине.

Он рассказал ей о визите Крюгера и увидел, что кровь отлила от её лица.

— Ты должен уйти в отставку, — проговорила она. — Уйти немедленно.

Он отрицательно покачал головой:

— Нет, Сесиль, не теперь.

Она знала, что он не изменит своего решения. После паузы Феликс нерешительно выдавил:

— Я хотел бы, чтобы ты уехала во Франкфурт.

— Пожалуйста, не отсылай меня сейчас, — прошептала она едва слышно.

Он не настаивал, видя, что ей будет больнее находиться вдали от него, чем рядом с ним. Наступило молчание, бессловесное оцепенение, которое заставило их смотреть друг на друга в каком-то немом, беспомощном отчаянии.

— Что нам делать, Феликс? — проговорила она слабым, испуганным голосом.

Он устало улыбнулся:

— Моя бедная Силетт, теперь вопрос не в том, что будем делать мы, а в том, что будут делать с нами они.

За окном завывающий ветер грохотал ставнями.

Когда на следующее утро Феликс приехал в гевандхаузское здание, там уже собралась толпа людей. Он увидел ненависть на их лицах, сжатые кулаки и услышал угрожающий гул голосов. Весь день он ощущал вокруг себя враждебность. Когда он уезжал, люди опять собрались вокруг его экипажа, и Танзен держал в руке хлыст. Сесиль ждала Феликса на Рейдницкой дороге, почти в миле от фермы, закутавшись в шаль и дрожа от холода и мучительной сердечной боли. Её фигура одиноко маячила в спускающихся сумерках.

— Пожалуйста, не ругай меня, — заплакала она, припадая к нему. — Я больше не могла ждать.

Он нежно погладил её волосы. Не имело смысла её утешать. Она боялась, а от страха утешать бесполезно.

— Возможно, она права, — сказал герр Ховлиц в тот вечер. В мягком пламени горевших на столе двух свечей его лицо было серьёзным, напряжённым и задумчивым. — Возможно, вам следует уйти в отставку. — Поскольку Феликс молчал, старик продолжал: — Чего вы хотите добиться, сталкиваясь дважды в день с разъярённой толпой?

— Не знаю, — устало пожал плечами Феликс. — Может быть, они разойдутся через день или два, когда страсти улягутся.

Банкир покачал головой:

— Нет, Феликс, они будут там и завтра и послезавтра, пока вы не сломаетесь и не сдадитесь. Вот за что им платят. Крюгер, возможно, и сумасшедший, но чрезвычайно умён.

— Боюсь, что так, — признал Феликс с печальным вздохом. — Он явно выигрывает эту игру.

— Он дважды доказал свой ум. Во-первых, подобно вам и мне, он знает силу денег. Он видел, как вы собрали вокальный ансамбль, предложив музыкантам жалованье. Он платит этим хулиганам, чтобы выгнать вас из города. Цели разные, но метод один и тот же. Во-вторых, он нашёл и использовал единственное оружие, которым мог поразить вас. До сегодняшнего дня люди не хотели верить слухам против вас, потому что считали ваше поведение безупречным. Крюгер же показал, что оно не такое, и теперь они ненавидят вас и хотят причинить вам боль, потому что вы их обманывали. Они хотят отомстить за то, что восхищались вами. Это история дикаря, который топчет упавшего идола. Вот увидите, всё население станет соревноваться друг с другом за право ударить и оскорбить вас.

Предсказания герра Ховлица сбылись. Ежедневно группы людей, поджидавшие Феликса перед гевандхаузским зданием, делались всё более угрожающими и наглыми. Теперь, поднимаясь по широким ступеням, он чувствовал грязные руки, хватавшие его за одежду. Ни одного полицейского вокруг не было видно. Вместо того чтобы ослабеть, враждебность горожан всё возрастала. Красноречивая проповедь пастора Хагена о «тех, кто предал святость брака», произвела огромный эффект. Статьи в газетах, поток слухов, старых и новых, подогревали общественное мнение и держали его в состоянии агрессивности и ненависти. Больше никто не пытался ни понять, ни подумать о справедливости. Все готовы были поверить любой нелепости.

Дрезденский эпизод был повторен, расширен и сделан одним из многих. Ведь Феликс часто ездил в Дрезден, не так ли? А его поездки в Англию и Париж? У него, возможно, и там были женщины. А поскольку он был таким порочным человеком, всё, что он защищал, было порочным тоже. Эти «Страсти», к примеру. В конце концов, он не был даже рождён христианином — как он осмеливался дирижировать произведением о страстях Господа нашего Иисуса Христа? Даже старая, дискредитировавшая себя ложь о еврейском заговоре высунула свою седую голову и нашла приверженцев.

Работавший на ферме герр Ховлиц становился всё более встревоженным.

— Не понимаю, почему вы не уходите в отставку, — упрекнул он Феликса.

— Я и сам не понимаю почему. Но они не заставят меня уйти в отставку, и я не уйду.

Это была правда. В своём заявлении городской совет с сожалением сообщал, что статус Гевандхаузской ассоциации не предусматривал подобную ситуацию, и поэтому было бы незаконным, если бы совет попечителей освободил герра директора от его высокого поста. «Несомненно, однако, — добавлял Мюллер с елейным порицанием, — что он увидит свою непригодность и уйдёт по собственному желанию».

Но тем не менее герр директор не видел или не хотел видеть свою непригодность и безнадёжность своего положения, и герр Ховлиц с каждым днём становился всё удручённее.

— Пожалуйста, Феликс, уйдите в отставку, — убеждал он. — Ваше упрямство может толкнуть Крюгера на какой-нибудь отчаянный поступок. Вы подвергаете опасности не только себя, но и многих невинных людей. Помните, этот человек сумасшедший, он способен на любое безумие.

Феликс кивнул.

— Вы правы, — признал он вескость аргументов банкира.

Однако каждое утро, подобно выбившемуся из сил боксёру — экс-чемпиону, выходящему, спотыкаясь, на ринг при звуке гонга, он возвращался в Лейпциг, оставляя на ферме дрожащую, бледную Сесиль. Его голова раскалывалась от боли, а в ушах звенели предупреждения герра Ховлица.

Сесиль тоже доставляла ему боль, но иначе. Своим молчанием, беспрекословным повиновением и признаками собственного страдания. В отличие от банкира, она не делала попыток показать мужу безрассудность его поведён ид. Вместо этого она чувствовала, что каким-то потаённым уголком мозга восхищается его бесполезным мужеством, как можно восторгаться галантным, но тщетным жестом. Но она жила в неослабевающем страхе перед тем, что может с ним случиться. Сесиль понимала, что он близок к пределу морального и физического истощения, и с отчаянием наблюдала, как Феликс расходует последние резервы сил и нервной энергии. Временами она почти ненавидела его за то, что он любил свой долг больше, чем её. «Разве он меня совсем не любит? — рыдая, спрашивала она герра Ховлица. — Разве ему всё равно, что я чувствую и что будет со мной, если с ним что-нибудь случится?»

Её силы были подорваны, и Феликс понимал это. Вид её прелестного личика, искажённого страданием и страхом, вызывал у него приступы самобичевания. Он не разрешил ей встречать его вечером у Гевандхауза, но не мог запретить ей, полузамерзшей и осунувшейся, ждать его у дороги.

— Силетт, моя бедная Силетт, — пробормотал он однажды, когда подсаживал Сесиль на сиденье экипажа и закутывал её плечи в свой плащ, — что я сделал с тобой! Я не должен был никогда втягивать тебя в это дело.

Она подняла на него голубые глаза.

— Я бы стала ненавидеть себя, если бы ты этого не сделал, — сказала она, улыбаясь, с любовью и облегчением оттого, что по крайней мере на несколько часов он был в безопасности и она находилась в его объятиях.

Так прошла неделя, показавшаяся им вечностью. Ледяной февральский ветер не унимался. Он всё дул и дул долгими, свистящими, сводящими с ума порывами на усыпанные снегом крыши фермы, прорываясь сквозь голые деревья, расшатывая ставни, наметая снежные сугробы под двери, гудя в печных трубах в бессмысленной, монотонной ярости.

Вечерние репетиции всё ещё проводились, но на певцов напало угрюмое беспокойство. Почему они всё ещё продолжали приходить, было для Феликса загадкой. Их вера иссякла, они знали, что «предприятие» обречено на неудачу, раскачиваясь, как смертельно подрубленное дерево перед тем, как упасть. Однако они приходили из какой-то непонятной преданности, которую не могли объяснить самим себе, как солдаты, собирающиеся вокруг генерала, который вёл их к поражению.

Их чувства по отношению к Феликсу были сложными. На самом деле им было всё равно, что произошло в Дрездене. Если его жена была согласна простить и забыть, они были готовы сделать то же. Несомненно, он был жертвой заговора, и им было его жалко. Но жертвы не побеждают, а навлекают несчастья на головы их последователей. С болью в сердце они решили, что ошиблись, поверив в него. Когда придёт возмездие, оно тяжелее всего ударит по ним. Они боялись, и, поскольку больше не верили в окончательный успех, их исполнение ухудшилось. Ожидая роспуска, они больше не старались.

Уныние повисло над репетиционным залом, всего несколько дней назад бывшим таким оживлённым.

Только Магдалена не поддалась атмосфере паники. Она по-прежнему переходила от группы к группе, резкая на язык и не покорённая по духу, стыдя их за малодушие, двигая пышной грудью и отпуская ядовитые насмешки. «Молоко и тыквенный сок — вот что вытечет из ваших вен, когда доктора разрежут вас... Слепые, как летучие мыши, и с блошиными мозгами — вы, наверное, верите этим лейпцигским лицемерам! Да, лицемеры — вот кто они такие, все до последнего. Послушать их — можно подумать, что они просто ангелочки. А как же насчёт его светлости? Почему газеты не пишут о нём, почему пастор не произносит речи о нём? Сама Ольга говорила мне, что возмущена тем, как травят бедного герра директора. Но подождите, я всё-таки приведу её сюда. Это даст пищу для разговоров». Жалкий вызов Магдалены был гласом вопиющего в пустыне. Певцы устало пожимали плечами. Какое им дело до Ольги и его светлости? Они бедные люди, беззащитные и запуганные.

Обеды на ферме теперь были молчаливыми и унылыми. Шмидт был предупреждён о том, что его сомнительное право на эту ферму будет скоро проверено. Щёки Гертруды скорбно обвисли. На простом и добром лице Танзена были написаны тревога и замешательство, оттого что он оказался по уши в этой злополучной авантюре. Несколько дней назад он нашёл свой лейпцигский каретный сарай разгромленным, окна выломанными, дверь болтающейся на одной петле. Что станет с ним и его семьёй, когда это всё кончится?

— Я знаю, что пришла развязка, — сказал Феликс жене однажды вечером, когда они собирались ложиться спать. — Я знаю, что потерпел поражение и нет ни малейшего шанса исполнить «Страсти» на Вербное воскресенье. Я знаю, что ты несчастна, и герр Ховлиц прав: абсурдно продолжать ездить в Лейпциг.

— Тогда зачем ты ездишь? — пробормотала она. — Почему не уйдёшь в отставку, не распустишь певцов и не положишь всему конец?

Феликс долго смотрел на неё своими грустными карими глазами.

— Силетт, — произнёс он наконец, — помнишь тот день в Швейцарии, когда ты сказала, что я должен поехать в Лейпциг, а я рассердился на тебя, потому что хотел ехать в Берлин и ты не могла привести мне ни одной причины, за исключением той, что у тебя есть «чувство»? Так вот, со мной то же самое. У меня есть чувство... Будь я проклят, если знаю, что оно означает. Но что-то говорит мне, что я должен продержаться ещё немного. Ещё совсем немного.

— Возможно, Бог придёт нам на помощь, — отозвалась Сесиль тихо, но в её голосе слышалось сомнение. Впервые её вера поколебалась. — Иногда я чувствую, что Он покинул нас.

— Не надо, дорогая, — проговорил он мягко, и теперь была её очередь удивляться. — Он не покинул нас. Конечно, так может показаться, но тем не менее Он поможет нам. Не спрашивай меня как. Я не представляю себе, как нам можно помочь, даже если совершится чудо. Но Он поможет, вот увидишь. — Бледное эхо его шутливого тона на мгновенье вернулось к нему, и он улыбнулся. — Только бы Он немного поторопился.

Итак, на следующее утро Феликс снова уехал в Лейпциг. Он больше не старался объяснять свои действия даже самому себе. Возможно, подумал Феликс с горьким юмором, он достиг той стадии, когда больше не мог принимать решения, даже решение остановиться. Здравый смысл подсказывал ему, что надежды нет и его борьба бесполезна. Подобно шатающемуся боксёру, он мечтал о матраце на полу, который бы показал ему, что он может сдаться, и поспать, и постараться забыть. Но этот момент ещё не наступил, и ему не оставалось ничего другого, как продолжать бороться, идти ощупью вперёд, доверяясь этому мистическому «чувству», велевшему продержаться ещё немного. Ещё совсем немного...

Однажды вечером во время ужина он заметил безобразный синяк на щеке Магдалены. Она старалась скрыть его под толстым слоем румян и пудры, но безуспешно. Сиреневатое пятно проступало сквозь них, и теперь она указывала на него, объясняя Танзену, таким образом приобрела его, поскользнувшись на лестнице своего дома. Ложь была настолько шита белыми нитками, что даже каретник, не отличавшийся особой проницательностью, пощипывал мочку уха с откровенным недоверием.

— Тебе лучше бы полечить его, — сказал он. — Если ты получила этот синяк, упав с лестницы, — наверное, ты спускалась на четвереньках, — я хотел бы посмотреть на синяки, которые должны быть на твоей спине.

После обеда Феликс попросил Магдалену прийти к нему в кабинет, и вскоре раздался робкий стук в дверь.

— Садись, Магдалена, — мягко произнёс он. — А теперь расскажи мне правду.

Её бравада исчезла.

— Какой-то человек избил меня вчера вечером, когда я возвращалась домой с репетиции. Он поджидал меня за дверью.

— Ты пожаловалась участковому полицейскому?

Она грустно улыбнулась, глядя на пламя свечи в оловянном подсвечнике.

— Если бы я пошла к Гансу, знаете, что бы он мне сказал? Он тряс бы меня за плечи, пока мои миндалины не очутились бы у меня в желудке, и сказал бы: «Ты чёртова дура, я ведь говорил тебе, что с тобой случится нечто подобное». Вот что сказал бы Ганс Полден, и был бы прав, потому что велел мне быть осторожной.

Она обратила своё полное, живое лицо к Феликсу, и слабая улыбка тронула её губы.

— Видите ли, герр директор, я раньше гуляла с Гансом. Это было два года назад, и я была моложе. И стройнее. Он сказал, что хочет на мне жениться, но вы знаете, что люди думают об актрисах, и я решила, что это повредит его карьере. Поэтому я ответила ему, что уже замужем, а это было ложью. Так что этим всё и кончилось, а в прошлом году его сделали начальником полицейского участка, и с тех пор я его мало видела, хотя он всё ещё живёт в том же районе и время от времени заходит ко мне по вечерам, и я кормлю его. Теперь вы понимаете, герр директор, почему я не могу идти к нему жаловаться. Он бы убил меня.

— С сегодняшнего дня ты будешь жить здесь, поняла? — сказал Феликс мягко, но уверенно. — Фрау Мендельсон позаботится о тебе, она это хорошо умеет. Если нужно, она вызовет врача. И пожалуйста, не приходи на репетиции некоторое время: певцы и так напуганы.

Магдалена слабо кивнула и извинилась за беспокойство, которое причиняет ему.

— Я сделаю всё, что вы скажете, герр директор. Помните, в Рождество вы уже говорили мне, чтобы я пожила здесь. Но тогда я не боялась. А теперь боюсь, по-настоящему боюсь. — Её голос задрожал. — Вам тоже, герр директор, лучше быть осторожным. Вы сейчас в опасности. — Она встала, сделала несколько шагов к двери, затем обернулась с необычной улыбкой на губах. — Как странно, что мы встретились после стольких лет, не правда ли? Я вижу, что вы не помните, но однажды вечером у Фридриха вы стояли за кулисами и наблюдали за Анной, а я ждала своей очереди. Я легонько толкнула вас, но вы даже не обратили на меня внимания... Господи, вы были так красивы! Мы все завидовали Анне. Но ей всегда везло. Она даже нашла себе мужа...

Она вздохнула и открыла дверь.

— Ну, спокойной ночи, герр директор.

— Спокойной ночи, Магдалена.

Несколько минут Феликс смотрел невидящим взором на колеблющееся пламя свечи. В его памяти воскресли воспоминания. Театр Фридриха, Анна Скрумпнагель, Лейпцигерштрассе... Жизнь, такая беспечная и спокойная, — неужели она действительно была его? И этот красивый молодой человек, ожидающий за кулисами, — неужели это был он?..

В волнении Феликс заставил себя подняться и пошёл к репетиционному сараю. Когда в тот вечер он вернулся в свой кабинет, то нашёл там герра Ховлица, который всё ещё работал.

— Я думал, вы ушли домой, — сказал Феликс.

— Я хотел кое-что закончить, — ответил банкир, захлопывая бухгалтерскую книгу, — но почти готов уйти. Как прошла репетиция?

Феликс обречённо вздохнул:

— Пришло едва ли пятьдесят человек. Они всё ещё поют, но не вкладывают в пение душу. Огонь погас, это конец. Кстати, вчера избили Магдалену.

— Я заметил за обедом её синяк. — В голосе Ховлица слышался упрёк, но он воздержался от комментариев.

Он встал, и Феликс помог ему влезть в тяжёлое зимнее пальто. Они спустились вниз в молчании. Феликс взял возле двери фонарь, и они пересекли двор, придерживая рукой шляпы, чтобы их не унёс неослабевающий ветер.

— Интересно, чем это всё кончится, — горько усмехнулся Феликс, закрывая дверцу экипажа. — Пожалуйста, будьте осторожны, герр Ховлиц.

Банкир высунул в окно своё морщинистое лицо:

— Мой дорогой Феликс, в моём возрасте ничто уже не имеет большого значения. Пойдите и поспите. Вам нужно отдохнуть.

С фонарём в руке Феликс вернулся в дом и взобрался по деревянным ступеням на второй этаж. Когда он входил в спальню, то заметил, что свеча на его столе всё ещё горит. Он наклонился, чтобы задуть её, и заметил письмо. Узнав изящный почерк Карла Клингемана, он сорвал сургучную печать и начал читать.

Его губы задрожали и рука бессильно повисла.

«Она умерла», — сказал он самому себе.

Феликс уставился на собственную тень на стене. Она была мертва... Слава Богу, она погибла сразу, когда её карета перевернулась на Эдинбургской дороге и упала в овраг... Наверное, для такой странницы, как она, было естественно умереть в дороге. Ромола, которая сопровождала её, умерла несколько часов спустя. Бедная Ромола, ворчливая, любящая, преданная до самого конца... «Ваша знаменитая светлость... Клянусь в этом Мадонной делла Салюте...»

Он постарался припомнить Карисбрукский замок, коттедж с черепичной крышей у ручья, Дрезден, их первую ночь, когда она ждала его в комнате. Образы едва возникали в его мозгу. Он слишком устал, чтобы глубоко чувствовать. Чтобы страдать, нужно быть здоровым.

Феликс подошёл к фортепьяно, нажал на клавишу. Она смеялась на этой ноте... Он заметил это в тот день — только три месяца назад, но казалось, что прошли годы, — когда они проезжали по Вогельвизскому лесу.

Её смех слабым эхом отдавался в его ушах, а лицо медленно проплывало перед глазами. Затем всё исчезло — и смех и лицо, — уходя в вечность, становясь всё расплывчатее, удаляясь в ничто, из которого на мгновенье возникло.

Теперь не осталось ничего, кроме его тени на стене и капли жёлтого света на кончике фитилька, скорбно раскачивающегося в нежном прощальном привете.

Два дня спустя Сесиль и герр Ховлиц сидели в кабинете, притворяясь, что поглощены своими делами.

— Думаете, этот ветер когда-нибудь прекратится? — спросила она, не поднимая глаз от вязанья.

— Сомневаюсь, — ответил он с горечью.

Как обычно, банкир писал в своих гроссбухах, но не в своей обычной спокойной, методичной манере. Он выглядывал из окна, покусывая кончик пера и засовывая в ноздри понюшки нюхательного табака.

— У вас трудности с этими токсичными испарениями? — поддразнила Сесиль.

Ховлиц что-то пробормотал в ответ и захлопнул коробочку. Некоторое время он казался поглощённым своей работой, но скоро его нервозность выдала себя снова.

— В чём дело? — На этот раз Сесиль сложила руки на коленях и в упор посмотрела на него. — С утра вы ведёте себя весьма странно. Вы, случайно, не начинаете паниковать, как все остальные? Ну, пожалуйста, скажите, в чём дело.

Он повернулся и посмотрел ей прямо в глаза:

— Сегодня утром я получил сообщение от моего главного кассира. Феликс ранен. — Ховлиц увидел, как она побледнела, и быстро добавил: — Ничего серьёзного. Кто-то бросил в него камень, когда он входил в Гевандхауз.

Она вскочила на ноги, подбежала к двери спальни. Он ещё успел окликнуть её:

— Пожалуйста, Сесиль, не ходите...

Но она уже выскочила из кабинета.

Несколько минут спустя Танзен в развевающемся на ветру зелёном шарфе ломал хлыст над двумя несущимися галопом лошадьми, и Сесиль мчалась по Рейдницкой дороге. Съёжившись в уголке, с остановившимися в напряжённом ожидании глазами, с белым лицом, она смотрела, как в окна хлестали ветви деревьев, когда большие жёлтые колеса пробивали себе дорогу и подпрыгивали на замерзшей колее.

В тот момент Феликс сидел в кабинете в Гевандхаузе, глядя в окно. Камень угодил ему в щёку. Кровотечение прекратилось, но щека ещё ныла. Время от времени его лицо искажала гримаса боли. Что ж, началось... После угроз — удары. Камни. Сначала Магдалена, потом он сам. Завтра...

Он услышал, как повернулась ручка двери. Его светлость быстро проскользнул в комнату, запер дверь — только тогда он, казалось, расслабился.

— Могу я сесть, Феликс? — спросил Мюллер.

Феликс был поражён его приходом. Мюллер был из тех людей, кто скрывает свой подлинный возраст под резкостью манер. Но теперь в нём не было резкости, лишь усталость и страх. Он сильно похудел. Кожа свисала на его лице складками и двойным подбородком. Красный цвет лица превратился в красные пятна. Он вдруг стал выглядеть стариком.

Мюллер тяжело опустился на стул и уставился на ковёр.

— Вы, конечно, знаете, что я не имею никакого отношения к этому камню, правда?

— Да.

— Я знаю, кто это сделал. Если хотите, я постараюсь арестовать его.

— Какой смысл? Завтра будет другой.

Мюллер поднял на Феликса свои выпуклые, налитые кровью глаза:

— У вас нет чего-нибудь выпить? Шнапса или бренди?

— Простите, только портвейн.

— Не важно. — Он провёл кончиком языка по губам. — Ольга хочет уйти к вам. Если она это сделает, мне в этом городе конец. — Он говорил быстро, хватая воздух между словами. — Она узнала о Магдалене и хочет, чтобы я арестовал человека, который её избил. Не понимает, что я не в силах. Крюгер через пять минут будет в моей конторе и освободит его. Она говорит, что я трус и лицемер. Хочет перейти на вашу сторону.

Феликс смотрел на тяжело дышащего, испуганного человека, сидящего напротив него. Только несколько месяцев назад они были друзьями. Почти друзьями... Теперь они находились во враждебных лагерях и по иронии судьбы оба оказались в отчаянном положении.

— Почему вы не отошлёте Ольгу из города?

— Она не хочет. Вы её не знаете. Она забаррикадируется в доме, устроит скандал. — Он сделал паузу и снова провёл языком по губам. Затем как человек, ставящий последнюю карту, выпалил: — Послушайте, Феликс, я заключу с вами сделку. Когда она придёт, отошлите её, а в обмен я раскрою вам секрет. Большой секрет.

— Незачем. Я думаю о вашей жене и детях. Достаточно горя. Если Ольга придёт, я и так отошлю её. Даю слово.

В глазах Мюллера промелькнула искра недоверия. Как легко это оказалось...

— Благодарю вас, — промямлил он.

— Теперь вам лучше уйти. Кто-нибудь может войти.

Мэр неловко поёрзал на стуле, видимо обдумывая какую-то дилемму.

— Я вам всё равно скажу, — решился он наконец, наклонился вперёд и понизил голос до шёпота: — Крюгер планирует прислать ночью на следующей неделе банду головорезов в еврейский район. Они будут вооружены.

— Вы уверены?

— Мне сказал начальник полиции. Он видел корабль, полный оружия, которое Крюгер получил из Баварии. Я ведь говорил вам, что этот человек — сумасшедший.

— Почему вы его не арестуете?

— На каком основании? Сумасшествие не проявляется так, как оспа. И как я могу доказать, для чего это оружие? Если бы у меня было заявление под присягой, какие-нибудь документы, я мог бы попробовать... — Он поднялся. — Как бы там ни было, теперь вы знаете. Делайте, что захотите.

— Спасибо, Христоф.

Мюллер остановился перед столом.

— Не знаю, чем это всё кончится, — произнёс он приглушённым, почти рыдающим голосом, — но я хочу сказать вам: мне жаль, что всё так произошло. Возможно, когда-нибудь мы снова станем друзьями...

— Возможно. — Феликс открыл дверь, выглянул в коридор. — Всё в порядке. Теперь можете идти.

После того как мэр удалился, Феликс закрыл дверь и вернулся за свой стол.

Ну что ж, подумал Феликс, откинувшись в кресле, всё кончено. Вот он, матрац, о котором мечтал. Теперь можно сдаться. На этот раз не было ни сомнений, ни колебаний. Он должен сдаться. Завтра он напишет заявление об отставке.

Феликс вздрогнул, когда увидел Сесиль, вбегавшую в комнату.

— Я хочу увидеть её! — воскликнула она. Прежде чем он смог что-то сказать, она склонилась над ярко-малиновой раной. — Феликс, я хочу, чтобы ты ушёл в отставку, — проговорила она, выпрямляясь, — не то они убьют нас.

— Да, дорогая. Завтра... Зачем ты пришла, я ведь просил тебя... — Он замер, когда с улицы донёсся гул голосов. — О мой Бог!

— Что это?

— Ничего. Пойдём скорее.

Но Сесиль уже подлетела к окну. Она успела только увидеть толпу, собравшуюся внизу, и Танзена, схватившего кнут.

— Кто эти люди?

Он грубо оторвал её от окна:

— Пошли. Спускайся по чёрной лестнице и жди у чёрного хода. Там они не смогут собраться, улица слишком узкая. Мы придём за тобой.

— Я не пойду.

— Делай, как я говорю.

— Я хочу спуститься вместе с тобой.

— Нет.

— Тогда я останусь.

Сесиль говорила с бессмысленным, непоколебимым вызовом ребёнка. На одну-две секунды его челюсти сжались в гневе, и он подумал, что сейчас ударит её. Она прижалась к его груди:

— Пожалуйста, я хочу пойти с тобой.

— Ты не можешь! — крикнул он нетерпеливо. — Разве ты не видишь...

— Пожалуйста!

— Говорю тебе...

— Пожалуйста, любимый!

— Ну ладно. — Он схватил её за руку. — С тобой всё может быть намного страшнее, намного...

Феликс протащил её по комнате с такой скоростью, что ей пришлось схватиться свободной рукой за шляпку, чтобы та не слетела.

Когда он закрывал дверь, в окно влетел камень, вдребезги разбив стекло.

— Видишь, почему я не хочу, чтобы ты спускалась со мною, — сказал он, сжимая её плечи.

Она затрясла головой:

— Помнишь Дрезден, дорогой? На горе и на радость...

Что бы он ни сказал, ничто не могло заставить её переменить решение.

— Хорошо, Сесиль. Держись за мою руку.

Они молча прошли по пустому коридору. Феликс распахнул входную дверь, и мгновенье они стояли бок о бок, так что их все видели. Её рука дрожала на его руке, но на лице не было страха. Появление Сесиль вызвало замешательство. Люди ожидали увидеть её. Красота женщины смущала их, заставляла забыть, зачем они пришли. Они пялили на неё глаза, не зная, что делать, когда она медленно спускалась с широкой лестницы, опираясь на руку Феликса. Какой-то человек машинально снял шляпу, когда они проходили мимо.

Однако, как только они исчезли в карете, оцепенение спало. К окнам прижались гримасничающие лица. Худой, обросший щетиной человек схватил нетерпеливо бьющих копытами лошадей за узду. Танзен наклонился вперёд и закинул кнут. Человек отпустил узду и издал крик боли, когда кнут оставил на его лице горящую красную полосу. Раздувая ноздри и встав на дыбы, лошади натянули поводья и врезались в толпу. Меньше чем через минуту повозка была уже на полпути к площади.

— Феликс, давай уедем! — истерически вскричала Сесиль, глядя на орущую толпу из заднего окна. — Я боюсь.

Он взял её холодную, бессильно свисавшую руку:

— Ты храбрая девочка, Силетт. К концу недели нас здесь уже не будет. Завтра на репетиции я распущу певцов.

Он говорил спокойно, но его спокойствие не обмануло её. Это было признание поражения, конец всем надеждам. Долгая борьба закончилась капитуляцией.

— Мне очень жаль, — прошептала Сесиль, прижимаясь к Феликсу в порыве сострадания. — Я так хотела ради тебя, чтобы всё получилось. Ведь для тебя это слишком много значило.

Он ласково потрепал её по руке, но она видела, что его глаза заволокло слезами, и прочла сердечную боль в бледности его лица и плотно сжатых губах.

— Ничего, — сказал он глухо, — я думал, что смогу сделать это, но ошибся. Мы сделали всё, что было в наших силах, но они сильнее нас. — Он посмотрел на неё и выдавил подобие улыбки. — У нас будут долгие каникулы, и мы забудем об этом кошмаре.

— Я не понимаю. Ведь я так молилась...

Как сломанный стебелёк, Сесиль упала на его грудь, рыдая от горя. Феликс обнял её. И так, молча, они возвратились на ферму.

В кабинете герр Ховлиц ждал их возвращения, вышагивая из угла в угол и в волнении постукивая тростью с золотым набалдашником.

— Сесиль в порядке?! — воскликнул он, когда Феликс вошёл в комнату. — У меня не было ни минуты покоя, с тех пор как она уехала. Ваша жена прикончит меня.

— Нас обоих, — устало усмехнулся Феликс.

Со смесью восхищения и раздражения он рассказал банкиру о её поведении в Гевандхаузе, и старик качал головой, думая о безграничной способности женщин к любви и их непреодолимом своеволии.

Затем Феликс поведал ему о визите Мюллера и о планах Крюгера.

— Этот человек действительно сумасшедший, — сказал поражённый герр Ховлиц. Затем добавил после паузы: — Не знаю, как вас благодарить за предупреждение. Мы будем наготове, когда они придут.

— Они не придут, — спокойно возразил Феликс. — Я посылаю извещение о моей отставке и распускаю певцов.

Некоторое время банкир молчал.

— Вы правы, — наконец печально произнёс он. — Ничего другого не остаётся. Это единственное, что сломает хребет проекту Крюгера. Когда станет известно, что вы ушли в отставку и распустили певцов, люди больше не потерпят насилия. Всё быстро успокоится. Все уже устали. — Чтобы скрыть свои эмоции, он засунул в нос понюшку табаку. — Мне очень жаль, что всё так кончилось. Очень жаль.

Феликс не ответил. Спустя минуту он проводил герра Ховлица к его экипажу и пожелал ему спокойной ночи.

— Кстати, — сказал банкир, опуская окно, — позвольте мне проследить за роспуском певцов и закрытием этого «предприятия». А вы с Сесиль уезжайте как можно скорее. Вы на грани срыва.

Феликс смотрел, как карета исчезла из вида, оставив в ночи только жёлтые отблески боковых фонарей. Он вдруг заметил, что ветер перестал, поднял лицо к небу, и снежинки мягко опустились на кончик его носа. Феликс улыбнулся про себя и вернулся в дом.

Сесиль уже лежала в постели. Она ждала его, разрываясь между облегчением, что наступил конец, и горем из-за того, что всё закончилось провалом и разочарованием.

Феликс сел на стул, в молчании глядя на неё.

— Ну что ж, — произнёс он наконец, — очевидно, так и должно было случиться. Знаешь, Силетт, я не могу свыкнуться с мыслью, что мы потерпели поражение. Полное, окончательное поражение. — Бледная улыбка коснулась его рта. — Мы даже не пойдём ко дну с блестящим оружием, как ты говорила, помнишь? Мы просто идём ко дну — вот и всё.

Она коснулась губами его щеки:

— Мне очень жаль, дорогой.

Он встал и начал раздеваться.

— Кстати, как дела у Магдалены?

— Сегодня утром она чувствовала себя хорошо. Её синяки заживают, но потребуется ещё немного времени, чтобы она окончательно поправилась. Мы очень подружились. Она всё ещё хочет привести в наш лагерь Ольгу.

— Ты должна сказать ей, чтобы она перестала уговаривать Ольгу приезжать сюда. Я обещал Мюллеру, что не приму её, если она приедет. Я поклялся ему.

— Хорошо. Я скажу ей утром.

Он проскользнул в постель, и они легли рядом.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

— Тогда всё в порядке, — сказал он мягко. — Спи, милая.

Феликс поцеловал её, и она сразу уснула. Он перевернулся на спину и лежал, уставясь открытыми глазами в темноту. Он почувствовал, как во сне Сесиль ближе подвинулась к нему. Да, она любила его, и, значит, всё было хорошо. Это, как сказал Шекспир, было платой за всё...

Его веки сомкнулись.

За окном шёл снег.

Глава четвёртая

Пастор Хаген провёл рукой по усталым глазам и взглянул на бледный свет, лившийся из окна и извещавший о приближении утра. Бессонная ночь не принесла спокойствия его душе. Тщетно просил он Бога ниспослать ему уверенность в том, что он поступает правильно. Уверенность не приходила, только слабая убеждённость в том, что он хотел добра, но для него этого было недостаточно. Он слишком хорошо знал, что половина злых дел в мировой истории совершалась людьми, которые имели добрые намерения, но называли гордыню праведностью, а своё мнение выдавали за божественную справедливость. Теперь, в тишине своего заполненного книгами кабинета, Хаген поднял измученные бессонницей глаза, моля Бога о мгновении покоя. Словно в ответ на его молитву, милосердный сон охватил его. Он упал вперёд на раскрытую Библию и уснул, закрыв голову руками.

В этот момент одна старая женщина, закутанная в лохмотья и опиравшаяся на клюку, брела через пустырь в районе Святого Томаса к ранней мессе. Заметив, что из снега что-то торчит, она остановилась, подошла поближе, вгляделась и издала долгий, протяжный вой.

В окнах соседних домов появились головы в ночных колпаках, раздались сердитые крики, но старуха не обращала на них внимания и продолжала визжать с неослабевающей пронзительностью будильника. Вскоре рассерженные фигуры, дрожащие в поспешно накинутой одежде, потянулись через заснеженное поле, намереваясь выяснить, из-за чего этот непристойный шум. Группа людей, стуча зубами от холода и ужаса, собралась вокруг Катарины Плек, которая наконец прекратила вой и стояла, указывая на женскую руку, обращённую к небу, замерзшую и похожую на цветок. Этот жест словно молил о помощи. Кто-то более чёрствый или более любопытный, чем остальные, наклонился и пнул ногой тело, лежащее на боку под снежным саваном. Труп перевернулся на спину, обнаружив кровавое месиво, которое только несколько часов назад было полным и весёлым лицом Магдалены. Толпа охнула и в ужасе попятилась.

В это время появилась Ольга Бекер. Её тоже разбудили вопли старухи, поскольку пустырь находился возле чёрного хода её дома. Она бросила взгляд на лицо Магдалены и, закричав: «Он убил её!» — подняла руки к лицу и разразилась безутешными рыданиями. Все в районе Святого Томаса знали об отношениях Ольги и его светлости, и её слова вызвали у собравшихся зевак поток вопросов. Кто «он»? Кто убил Магдалену?

Запинаясь и заикаясь, Ольга рассказала, что мэр запретил ей видеться с Магдаленой, которая уговаривала её присоединиться к певцам «Страстей». Вчера вечером Магдалена была у неё и показала ещё заметные следы от синяков. В порыве негодования Ольга обещала прийти вместе с ней сегодня утром на ферму.

— Вот почему он нанял убийц! — вскричала она, снова разражаясь рыданиями.

— Что здесь происходит? — раздался грубый голос позади неё.

Это был начальник полицейского участка Полден, который жил по соседству.

— А ты, — продолжал он, обращаясь к Ольге, — лучше бы прекратила болтать глупости и шла домой.

Он протиснулся сквозь толпу, и его взгляд упал на растрёпанные волосы Магдалены и её изуродованное лицо. Черты красивого лица Полдена превратились в маску боли, которая почти сразу сменилась маской угрожающего гнева. Сжав кулаки, Полден взглянул на небо в безмолвной клятве мести, затем перешёл к действиям. Он приказал людям вернуться в свои дома. Те разошлись, на ходу обсуждая новость. Послав человека в полицейский участок в мэрию, Полден направился в сторону Марктплац. Катарина Плек ушла последней. Она долго смотрела на тело, лежащее на земле, медленно перекрестила его и возобновила свой путь к храму. Только Магдалена осталась лежать, обратив к небу внушающее жалость лицо и глядя на падающий снег немигающими, остекленевшими глазами.

Менее чем через час Полден получил срочную аудиенцию у крайне злого и ещё сонного мэра в шлёпанцах и халате.

— Послушайте, Полден, я понижу вас в должности за это, — начал его светлость, стоя у письменного стола, когда полицейский вошёл в его холодный кабинет. — Какого чёрта вы поднимаете меня с постели, из-за того что убита какая-то дура? Что, по-вашему, я должен делать? Поймать убийцу и засадить его в тюрьму?

— Вы не понимаете, ваша светлость, — ответил Полден, стараясь сохранять спокойствие. — Эта женщина — Магдалена Клапп, и люди говорят, что это вы велели её убить.

— Я?! — выдохнул мэр.

— Ну, так сказала ваша... ваша подруга, фрейлейн Бекер.

— Я никогда раньше не видел эту женщину... — Вдруг до него дошёл смысл известия, и он резко оборвал себя: — О мой Бог! Что вы сказали?

Полицейский коротко изложил утреннее происшествие. Когда он ещё раз пересказал версию Ольги, лицо мэра сделалось пунцовым от ярости.

— Идиотка! Глупая шлюха! — Он посмотрел на Полдена с внезапной тревогой. — Вы ведь ей не верите, правда?

— Нет, ваша светлость. Я знаю, что вы не имеете к этому никакого отношения, потому что уже арестовал человека, который сделал это, и он сознался.

— Кто он?

— Тот же тип, который бросил камень в герра директора. Я застал его в постели, пьяного и храпящего. К тому времени, как я допросил его, он уже протрезвел.

— Где он теперь?

— В тюрьме. — И Полден добавил со значением: — И будет сидеть там, пока за ним не придёт палач.

Несмотря на холод в комнате, на лбу мэра выступил пот. То, чего он так боялся, совершилось: один из головорезов Крюгера зашёл слишком далеко, и Крюгер будет настаивать на том, чтобы его освободили или дали шанс убежать, а этого сделать нельзя.

— Кроме того, — продолжал Полден, словно читая мысли мэра, — если мы позволим ему убежать, люди начнут искать вас, ваша светлость. Они настроены очень воинственно.

Мюллер достал носовой платок и вытер лицо. Его рука замерла в воздухе, и он спросил:

— Кто, кроме вас, знает о том, что он арестован?

— Никто. Я сам отвёз его в тюрьму и пришёл прямо к вам.

Мэр вскочил на ноги:

— Подождите меня. Мы должны увидеться с ним. Это может быть наш шанс.

Пастор Хаген наконец прореагировал на вежливое, но настойчивое постукивание по его плечу. Он с усилием поднял голову и вытаращил налитые кровью глаза на Готфрида, стоящего перед его столом в состоянии крайнего волнения.

— Ваше преподобие! Ваше преподобие!

— В чём дело? — спросил пастор из глубины своей усталости.

Церковный сторож сбивчиво рассказал ему: он только что вернулся из молочной лавки, где узнал от перепуганных домохозяек, что какая-то женщина была убита в районе Святого Томаса и что убийца не кто другой, как сам его светлость.

— Но убили не его любовницу. Нет, ваше преподобие, это не та распутница, исчадие ада, которую он держит для удовлетворения своей греховной похоти. — За годы услужения у пастора старый слуга усвоил некоторую библейскую образность речи своего хозяина.

— Кто же она в таком случае? — спросил пастор с ноткой нетерпения.

— Её подружка, ваше преподобие. Такая же испорченная, как и она сама. Актриса. Пропащее существо, дочь Сатаны, раскрашенная женщина...

Пастор слушал давние проклинающие эпитеты. Каждый из них с болью падал в его уши, как камень, брошенный в неизвестную, беззащитную женщину. Был ли это голос праведности? Древние фарисеи, и благочестивые и лицемерные, тоже пользовались этими словами. Ничего не изменилось. Что стало с законом Христа о Любви и Милосердии? Что стало с Его примером, когда Он прикрыл прелюбодейку своим плащом? Нужно ли Ему было умирать на кресте, если его страсти ничему не научили тех, кто называл себя христианами, последователями Христа?

— Приготовь экипаж, — сказал Хаген. — И пожалуйста, поскорее.

Было ещё рано, когда карета пастора бесшумно въехала в фермерский двор, засыпанный снегом и пустынный в утренней тишине. На его робкий стук вышла жена Шмидта и провела его в кабинет, где Феликс писал просьбу об отставке, извещая, что уже не намерен исполнять «Страсти».

Мгновенье пастор Хаген стоял в дверях. Его лицо было пепельно-серым, и он держал крест на груди, словно для моральной поддержки.

— Можно войти? — спросил он с робостью странника, просящегося на ночлег.

Феликс уставился на него.

Высокий пастор с трагическим лицом, неподвижно стоящий на пороге, был новым человеком, заново рождённым в горе и смирении. Тщеславие, самодовольство, елейная напыщенность — всё исчезло. Осталась только благочестивая набожность, сияющая над ним, словно аура.

— Я пришёл сказать вам, как мне жаль, как нестерпимо жаль...

Его голос оборвался, и он не мог продолжать.

Феликс бросился к нему:

— Ваше преподобие, это вы должны простить моё поведение, когда я к вам приходил. — Он осторожно взял руку Хагена и подвёл его к стулу. — Давайте будем друзьями.

Со скорбью в голосе пастор рассказал Феликсу об убийстве Магдалены.

— Я понял так, что она пришла убедить подругу присоединиться к вашим певцам. Возможно, вам будет отрадно узнать, что она наконец добилась своего. Они собирались прийти вместе сегодня утром.

Феликс молчал, окаменев от этой новости. Невозможно было представить, что Магдалена мертва, что она больше не будет перебегать от группы к группе во время репетиций, язвительная и вызывающая в своей яркой одежде. Бедная Магдалена Клапп, её странствия наконец закончились на этом пустыре в снежную ночь. Ей угрожали, её избили, однако она вернулась, несмотря на свой страх, чтобы ещё раз поговорить с Ольгой и привести её на ферму, чтобы отвести от него злые слухи, дать ему небольшую передышку.

— Кто мог сделать это? — вымолвил он наконец.

Пастор горестно покачал головой:

— Сегодня утром я видел самую подлую и трусливую низость, запредельную в злой гордыне.

Затем он описал сцену в тюрьме, свидетелем которой был перед приездом на ферму. Убийца Магдалены, стуча зубами и с расширенными от страха глазами, признавался в своём преступлении, выдавая план Крюгера, выкрикивая имена сообщников в мстительной ярости. А спустя некоторое время была сцена ещё более душераздирающая, когда он с мэром и начальником полиции вошёл в кабинет Крюгера и наблюдал за крушением человека, который считал себя столь могущественным.

— Это было ужасно, — произнёс Хаген всё ещё дрожащим голосом. — Но Магдалена Клапп умерла не напрасно, герр директор. Её смерть открыла мне глаза и привела людей в чувство. Подобно мне самому, люди наконец увидели правду и поняли значение дела, из-за которого вы так много выстрадали и за которое она умерла. Я со своей стороны хочу сделать всё, что в моих силах, чтобы помочь вам. Святой Томас открыт для вас, герр Мендельсон. Его орган и хор в вашем распоряжении. Я также постараюсь привезти вам другие хоры из близлежащих городов.

Феликс взглянул на него, не смея верить своим ушам. Его мечта осуществилась. Сотни профессиональных певцов готовы оживить «Страсти». Орган, на котором играл сам Иоганн Себастьян Бах... Это было слишком грандиозно, слишком прекрасно. Как банкет для голодного человека...

Но всё пришло слишком поздно. До Вербного воскресенья оставалось только шесть недель. Задача была слишком большой, а времени — слишком мало. Если бы он был посильнее и поспокойнее, это ещё можно было бы сделать. Долго накапливаемая усталость в конце концов одолела его, наваливаясь волнами смертельной апатии и постоянными жестокими головными болями. Он был измучен душой и телом и хотел только уснуть — уснуть и забыться. Подобно Моисею, он умрёт при виде Земли Обетованной. Кто-то другой исполнит «Страсти», принесёт бессмертную музыку в мир.

И потом, была ещё Сесиль. Она тоже достигла предела. Он не имел права просить её о новой жертве. Ей тоже нужен отдых...

Феликс печально посмотрел на пастора:

— Некоторые чудеса приходят слишком поздно.

— Я понимаю.

Спустя несколько минут Феликс проводил его к карете. Затем медленно, погрузившись в размышления, вернулся в дом.

Он вошёл в спальню и, едва открыв дверь, понял, что ему не следовало входить. Доска в дубовом полу скрипнула под его ногой, и Сесиль сразу проснулась:

— Что случилось, Феликс?

Её голос был напряжённым, тревожным — голос человека, который утратил веру в жизнь и ожидает только плохих новостей. Она поднялась на локтях, зажав в одной руке простыню и глядя на него широко открытыми глазами.

— Ничего, дорогая, — пробормотал он. — Я пришёл просто...

— Но что-то случилось. Я вижу это по твоему лицу. В чём дело? Пожалуйста, скажи мне.

Как он мог сообщить о том, что кого-то убили? Он присел на краешек кровати, мягко оторвал её пальцы от простыни и привлёк к себе:

— Ты даже не пожелала мне доброго утра. Что это за жена?

Жалкая попытка Феликса пошутить не обманула её. Она слишком хорошо его знала. У него шутка начиналась с глаз, которые начинали озорно искриться. А сейчас его взгляд был тяжёлым и тусклым.

— Доброе утро, милый, — отозвалась Сесиль, целуя его. — Я не слышала, как ты встал.

— Я не мог уснуть, поэтому решил, что лучше встать.

Она прильнула к его груди:

— Скоро ты будешь хорошо спать. Как только мы уедем отсюда. — И добавила с плохо сдерживаемым беспокойством: — Когда мы уедем? — Она расценила его молчание как обдумывание её вопроса. — Я могу собраться очень быстро. Ты не думаешь, что мы могли бы уехать завтра? Давай поедем в Италию. В Швейцарии сейчас слишком холодно. Знаешь, в то место, о котором ты говорил, где лимонные деревья растут на вершине скалы...

— Сорренто, — подсказал он, не глядя на неё.

— Мы поедем туда. Снимем дом с садом, чтобы дети могли играть, а мы — весь день греться на солнышке. Там есть пляж?

— О да, прекрасный.

— Замечательно. Мы будем целый день лежать на пляже, а иногда я позволю тебе порыбачить в маленькой лодочке. И если ты упомянешь о «Страстях» или напишешь хоть одну ноту, даже маленькую ноточку, я застрелю тебя. — Феликс не ответил, и Сесиль отстранилась, глядя на него со смесью боли и раздражения. — Ты ведь не передумал в отношении «Страстей», правда?.. Мы уедем, да? Я не хочу, чтобы ты оставался здесь.

В её голос закрались панические нотки, и он знал, что она думает о том вечере в Лейпциге, о гримасничающих лицах в окне кареты.

— Я знаю, что с тобой что-нибудь случится, если мы останемся здесь, — продолжала она. — Уверена в этом. Ты заболеешь, а я не хочу, чтобы ты заболел. — Её глаза впивались в его лицо, умоляя, но и требуя. — Я хочу, чтобы ты поправился, хорошо отдохнул. Тогда, — солгала она, чтобы рассеять его сомнения, — через несколько месяцев, когда ты поправишься, мы исполним «Страсти».

Она замолчала, увидев, что он не слушает.

— В чём дело, Феликс? — вскричала Сесиль, охваченная страхом. — Я знаю, что-то случилось. Что?

— Произошёл несчастный случай.

— С кем?.. Где?.. Скажи же, скажи!

Он чувствовал её ногти через бархат своего сюртука.

— Магдалена... Её...

Давление пальцев Сесиль ослабло. Она ждала с открытым ртом, затаив дыхание.

— Её убили, — выдавил он, злясь на себя за собственную неловкость.

Сесиль охнула и прижалась к нему в порыве смертельного страха, смешанного с каким-то смутным, постыдным облегчением, что убили Магдалену, а не его.

Она не задавала вопросов, не сделала никаких комментариев. Он не знал, следует ли ему продолжать или нет, и ничего не сказал, уставившись в пол и обняв её за плечи.

Долгое время они молчали. Затем она тихо спросила:

— Кто тебе сказал?

— Пастор Хаген. Он был здесь только что.

Она отпрянула.

— Что ему надо? (Феликса поразило негодование, с которым она произнесла эти слова). Сказать тебе, что ему жаль, да? Сказать тебе, что он не имеет никакого отношения к убийству?

Это была новая Сесиль, Сесиль, показавшая зубы, дрожащая от ненависти. И действительно, пастор только что признался, как ему жаль... Бессмысленно пытаться заставить её понять нравственное величие и мучительную горечь сцены, разыгравшейся несколько минут назад.

— А что ещё он сказал?

— Он предложил мне Святого Томаса. Орган, хор — всё.

— Полагаю, он считает, что этим всё компенсирует, — презрительно фыркнула она. — Полагаю, он ждёт, что ты упадёшь на колени и станешь благодарить его... Ты принял его предложение?

— Нет.

— Правильно. Тогда завтра мы сможем уехать. — Она ни о чём не могла думать, кроме отъезда. — Я сейчас же начну собирать вещи. — Она уже вылезала из простыней. — Ты можешь попросить герра Ховлица проследить за всем. — И добавила с детской прямотой: — Он всё сделает лучше, чем ты. Он бизнесмен и опытен в подобных делах.

Феликс поднялся с кровати.

— Несомненно, — сказал он холодно. — Но мне кажется, что сначала нам нужно присутствовать на похоронах Магдалены. Или о ней мы тоже забудем в поспешном бегстве? Я собираюсь завтра поехать в Лейпциг и сделать приготовления к её погребению.

Он говорил тем командным тоном, который она научилась уважать, а иногда и бояться. Она знала, что он поступит так, как захочет, и что они уедут только тогда, когда он решит, что им пора ехать. Мгновенье она колебалась, не броситься ли ей в его объятия, но он не стал ждать и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты.

— Вы должны простить её, — сказал Феликсу спустя несколько минут герр Ховлиц. — Она сейчас сама не своя. Живёт в постоянном страхе, что с вами может что-то случиться. Шок от смерти Магдалены подействовал ей на нервы и во сто раз усилил её страхи. — Морщинки у его глаз задрожали, вызывая подобие улыбки. — В этот момент она, возможно, страстно ненавидит вас и жалеет, что когда-то обратила на вас внимание. Слёзы придут позднее. Потом всё будет хорошо.

Он приехал на ферму, зная об утреннем происшествии, и с облегчением увидел, что Феликс уже был информирован.

— Я боялся, что должен буду сообщить вам эту новость. Однако есть одна деталь, которую вы, наверное, не знаете. Я узнал её от моего кассира, который, как я вам говорил, верный лютеранин и регулярно ходит в церковь. Пастор Хаген прочёл сегодня утром потрясающую проповедь. Она, несомненно, была первой неподготовленной проповедью в его карьере, но до слёз тронула сердца его паствы. Я восхищаюсь этим человеком. Требуется большое мужество, чтобы признать свою вину, и героизм, чтобы сделать это публично. Смиренное раскаяние на людях такая же редкость, как смелый поступок без свидетелей.

Они поговорили о помешательстве Крюгера.

— Я знаю, что его лечит врач, — заметил банкир, — и делаются приготовления к его переводу в какой-нибудь частный maison de sante[125].

— Всё равно, — грустно покачал головой Феликс, глядя на свои руки, — страшно думать о разрушениях, которые может причинить сумасшедший.

Старик кивнул.

— Да, — подтвердил он со вздохом долготерпения. — Будут и другие, но они тоже уйдут. Возможно, когда-нибудь наконец настанет мир и понимание. — Он сделал паузу и пристально посмотрел на Феликса. — Вот почему очень жаль, что вы должны отказаться от своей мечты, когда уже так близки к цели.

Это было бы больше, чем просто запоминающееся событие в музыкальной жизни. Это было бы шагом вперёд в совести Человека.

Феликс не ответил и отвёл глаза. Он ломал пальцы, что было одним из его способов снять нервное напряжение.

На следующий день он заехал в городскую ратушу и нашёл его светлость в ликующем настроении.

— Я как раз собирался поехать к вам! — вскричал он, прежде чем Феликс смог произнести слово, и бросился приветствовать его, экспансивно тряся ему руку. — Вы и представить себе не можете, через что я прошёл! Садитесь, пожалуйста, — продолжал он, тяжело опускаясь в своё богато украшенное кресло.

Мюллер надул щёки и выпустил длинную струйку дыма через свои маленькие губки бантиком.

— Слава Богу, всё кончено! Но поверьте, у меня было несколько ужасных моментов. Никогда не забуду последнего разговора с Крюгером. На всякий случай я взял с собой пастора Хагена и главного констебля. Когда Крюгер увидел, как мы входим в его кабинет, он почувствовал, что его игра окончена. Ноя не дал ему времени говорить. Я атаковал его, бросил ему в лицо обвинение в подстрекательстве и в соучастии в убийстве и предъявил ордер на арест, прежде чем он смог очухаться. Вы бы его только видели! На губах у него выступила пена, и он затрясся как в лихорадке. Потом начал бессвязно орать, что мы все предатели, включая бедного пастора Хагена, и пронзительно визжать, что отомстит нам. Затем вдруг свалился на стул и больше не мог говорить. Вчера ночью его забрали в частную психушку.

Не в силах скрыть своё ликование, Мюллер вскочил на ноги и сделал несколько шагов к Феликсу.

— Когда вы пришли, я как раз сочинял сообщение о его отставке по болезни, о том, каким прекрасным государственным деятелем он был, и всё такое. В конце концов, о мёртвых всегда надо говорить хорошо, — добавил он благочестиво.

Наблюдать его напыщенность было так же неловко, как и недавнюю трусость. Феликс понимал, что мэру хотелось издать победный крик, растоптать свою жертву, прыгать и скакать от радости. После вчерашнего ужаса он всё ещё находился в экстазе, оттого что остался в своём импозантном кабинете с портретом короля Фридриха Августа над камином и с портретом своего предка Карла Вильгельма Мюллера, основавшего Гевандхаузскую ассоциацию, на противоположной стене. Он всё ещё не мог поверить, что он по-прежнему его светлость обер-бургомистр Лейпцига, имеющий право на ношение тяжёлой золотой цепи, и на этот раз никто не будет заставлять его юлить и потеть. «Какой контраст, — подумал Феликс, — между благородной, трагической фигурой пастора Хагена, сгибающегося под тяжестью угрызений совести, смиряющего себя, чтобы восстановить мир в своей душе, и этим краснощёким хвастуном, раздувающим от гордости грудь под ярким жилетом! «Угрызения совести? Зачем?» — сказал бы Мюллер. Его ведь не поймали, правда? Он всё ещё мэр, не так ли? Он был из тех, к кому чувство вины приходит только в случае несчастья, подобно людям, вспоминающим о молитвах, только когда они больны».

— Ну что ж, конец этому! — самодовольно выдохнул Мюллер, отдуваясь. Он стоял перед Феликсом, ожидая какого-то одобрения, признака восхищения, подобно актёру, ждущему аплодисментов. — Позвольте вам сказать, что мне пришлось быстро принимать решение, — заметил он, напрашиваясь на комплимент.

— Вы должны чувствовать большое облегчение, — только и заметил Феликс.

Это был не большой комплимент. По сути, это вообще был не комплимент, однако он привёл мэра в восторг.

— Ещё бы! Я чувствую себя на десять лет моложе. — Он понизил голос до конфиденциального шёпота. — Но я усвоил свой урок. Женщины слишком много болтают. В политике это опасно. Эта дура Ольга своей болтовнёй чуть не стоила мне моей золотой цепи.

— Если бы она не болтала, вы бы до сих пор дрожали перед Крюгером.

— Ach, mein Gott, я об этом не думал! Всё равно, нужно быть осторожным. Я отсылаю её из города. В конце концов, я должен думать о своей добродетельной жене и детях. — Он хитро подмигнул. — Я отсылаю Ольгу в Дрезден. И конечно, должен буду ездить туда довольно часто — по делам.

Мюллер был так доволен собой, что хотел сеять счастье вокруг себя.

— Теперь давайте поговорим о деле, — сказал он, облокачиваясь на стол. — Разве вам не нужен оркестр для ваших «Страстей»? Как насчёт Гевандхауза?

— Это было бы великолепно, но я не буду исполнять «Страсти».

— Что? Этого не может быть! Нам нужно дать людям что-нибудь, чтобы освободить их ум от всех прошлых неприятностей и неразберихи.

Он начал уговаривать Феликса. Люди хотят, чтобы тот исполнил «Страсти». Его преподобие хочет этого. Он, бургомистр, хочет этого. Афины-на-Плейсе никогда не простят Феликсу, если он не исполнит их. Это его долг. Как художника. Как первого гражданина Саксонии. Как немца...

Феликс не перебивал его, слушая с отсутствующим видом, полуприкрыв веки. Да, было бы прекрасно исполнить «Страсти» с действительно профессиональным оркестром, великолепным хором в соборе Святого Томаса, для которого они были написаны. Это действительно было бы событием, о котором он мечтал, посвящением Иоганну Себастьяну Баху, достойным его гения. Но Сесиль...

— Вы не слушаете! — взревел мэр. — Я говорю вам, что вы можете получить Гевандхауз, Лейпцигское хоральное общество, все деньги, которые вам нужны, а вы почти спите! Что с вами?

Феликс поднялся:

— Я очень устал. Я дам вам знать. Я пришёл поговорить с вами о Магдалене. У неё не было семьи. Я хочу востребовать её тело и организовать похороны.

Мэр нетерпеливо помахал рукой:

— Всё, что хотите. Можете делать всё, что хотите. Но устройте похороны вечером, — спохватился он. — И чтобы народу было немного. В конце концов, она была никто...

И, пожав плечами, Мюллер вернулся к панегирику почтенному герру Вильгельму Крюгеру, первому советнику города Лейпцига, этому государственному слуге с высоким гражданским духом, чья внезапная болезнь потрясла всех, кто знал и любил его...

— Так что он сказал? — спросила Сесиль.

— Я мог бы иметь Гевандхауз и любые деньги, которые мне нужны.

Это был их ритуал последних минут дня. Их губы почти соприкасались, но она была напряжённой, почти враждебной.

Исполнение «Страстей» потребует шесть недель упорного, сверхчеловеческого труда. Это может убить Феликса.

— Что ты ответил?

— Что дам ему знать.

Долгая пауза.

— Тебе бы этого хотелось, да? Скажи правду.

— Дело не в этом, Сесиль.

— Тогда в чём?

— Должен ли я это делать или нет?

— А ты что думаешь?

— Я не буду делать это, если тебя не будет со мной, а я не чувствую себя вправе просить тебя остаться со мной, если тебе кажется, что ты не должна.

Ещё одна пауза.

— Это убьёт тебя, я знаю.

— Нет гарантии, что убьёт. Но если и убьёт, я умер бы счастливым.

— Ты был бы счастливым. А дети? А я? Разве мы ничего для тебя не значим?

— Ты ведь знаешь, что это не так. Но я бы осуществил свою задачу, достиг своей цели, выполнил свою миссию, и ты бы гордилась мной.

— Нет, я не позволю тебе! Я не хочу быть гордой вдовой. Я хочу быть счастливой женой. — Её глаза наполнились слезами. — Даже несчастной женой. — И добавила с беспомощной яростью тех, кто слишком сильно любит: — Я ненавижу тебя. Ненавижу эту старинную музыку, ненавижу всех. Спокойной ночи, дорогой.

Скупой супружеской поцелуй.

— Спокойной ночи, любимая.

Нежный поцелуй в кончик носа.

По желанию мэра похороны Магдалены проходили в сумерках на кладбище Святого Иоанна. Пастор Хаген совершил богослужение. Речей не было, только горстка людей, которые ушли, как только гроб опустили в землю.

Феликс и Сесиль были последними. Они медленно прошли мимо занесённых снегом могил. Высоко над их головами длинный багровый луч раскроил синевато-серое вечернее небо. Где-то за облаками садилось солнце в пышном великолепии расплавленного света.

Теперь они шли через «бедный» участок — самый ближний к воротам.

— Посмотри, Феликс, — сказала Сесиль, наклоняясь.

— Что такое?

Это была могила с дешёвым дубовым крестом.

— Прочти. На кресте.

Некоторые буквы стёрлись до неузнаваемости, но кое-что можно было разобрать.

«Иоганн Себастьян Бах».

Они постояли в сгущавшихся сумерках. Даже снег казался серым.

Сесиль подняла лицо, и Феликс увидел, что оно залито слезами.

— Он так долго ждал, — пробормотала Сесиль. Они посмотрели друг на друга, и она отвела глаза. — Я не могу бороться с вами обоими, — сказала она тихо, почти шёпотом.

Глава пятая

Феликс лежал в постели, ещё не вполне проснувшись, и медленно приучал себя к тому захватывающему дух, невероятному факту, что сегодня Вербное воскресенье и он Неё ещё жив.

Уже более часа звонили колокола Святого Томаса, раскачиваемый каждый двенадцатью сильными глуховатыми мужчинами, сотрясая апрельское небо гулом гудевшей бронзы. На другой стороне реки Плейс Святой Иоанн отвечал низким басом чугунных колоколов, в то время как вдалеке маленькая Ней Темпл, церковь для бедных, окропляла своё окружение высоким радостным позвякиванием.

Но он по-прежнему не шевелился.

Действительно наступило Вербное воскресенье, и это было самое невероятное. В течение последних шести недель иногда казалось, что оно никогда не наступит, а иногда — что наступит слишком быстро. А оно приближалось, как и любой другой день, ни быстро, ни медленно, просто дожидаясь, пока часы, минуты и секунды предыдущих дней канут в океан ушедшего времени. Теперь пришла и его очередь. И это был прекрасный весенний день, несмотря на проклятые бьющие, гудящие, звонящие колокола, — с лёгким ветерком, проникающим в окно, с домом, полным людей и детей, взволнованных, словно это было Рождество, и с Сесиль, которая была где-то поблизости и, наверное, трудилась как пчёлка.

А он, ленивый и счастливый, лежал в постели, когда все в Лейпциге уже давно встали, и наслаждался этими последними мгновеньями тишины, прежде чем всё закрутится, и больше не будет времени даже дышать, не то, что думать. И также поразительно, что через несколько часов всё будет кончено. Это замечательное, уникальное Вербное воскресенье с непреодолимой силой уже двигалось к своему завершению. К вечеру оно подойдёт к краю водопада минут и к полуночи растворится в вечности. Просто пройдёт ещё одно воскресенье. Но не для него... Для него оно никогда не умрёт, потому что он никогда его не забудет. Оно принадлежит ему. Он возьмёт его с собой, когда покинет этот мир.

Странно, каким важным может быть один день в жизни человека. Конечно, нелепо было давать волю воображению; видя предзнаменования и тайный смысл в цепочке отдельных эпизодов, приводящих к важному событию в чьей-то жизни. Но, нелепо или нет, казалось, будто это заранее определённый путь, начертанный какой-то высшей, верховной силой. Может быть, Богом? Как бы там ни было, Кем-то, Кто мог сказать: «Так, посмотрим... Якоб Людвиг Феликс Мендельсон... Он родится в Гамбурге в 1809 году, вырастет в Берлине, в богатой и дружной семье. Станет музыкантом и напишет немного прекрасной музыки и немного не столь прекрасной. Сделается очень знаменитым, женится на одной из красивейших девушек Германии и будет иметь пятерых детей. Будет руководить Гевандхаузским оркестром, первым исполнит «Неоконченную симфонию» Шуберта, станет основателем и руководителем Лейпцигской консерватории. Но ни одно из этих свершений не будет для него главной целью в жизни, его предназначением. Его миссией на земле будет исполнение некой старинной духовной музыки одного забытого хормейстера XVIII века по имени Иоганн Себастьян Бах. Вот и всё. Ничего большего ожидать от него нельзя...»

Тем временем какая-то Невидимая Рука принялась за работу и всё устроила. Но так искусно, такими извилистыми путями, что никто не мог догадаться, что это значит или куда это приведёт. К примеру, что, если бы старый герр Цельтер не нашёл тех последних четырёх страниц в каком-то букинистическом музыкальном магазине?.. Что, если бы не он был его учителем музыки? В конце концов, в Берлине есть и другие учителя... Если бы... Если бы только можно было так продолжать бесконечно, до того момента, когда пастор Хаген явился к нему на ферму с пепельным лицом, держа свой золотой крест... Это было похоже на медленно разворачивающуюся фугу людей и событий, каждое из которых занимало своё место, выполняло какую-то определённую цель, приближая окончательное разрешение...

Он сам сделал очень мало для этого, ощупью бредя сквозь лабиринт конфликтующих эмоций, спотыкаясь в дороге, не понимая, что это всё означает, постигая всю важность совершившегося слишком поздно... Но Рука вела его по дороге и толкала вперёд. Он был избранником. И за это он благодарил Бога, благодарил Его за то, что Он возложил на него эту благородную задачу, дал ему, музыканту, возможность сослужить великую службу Учителю всех музыкантов. И наконец, за то, что наградил его, рождённого в иной вере, честью возвратить христианам их великую музыку. Это сполна компенсировало всё, чего ему это стоило, — борьбу, разочарования, чудовищное напряжение последних недель. Ради этого стоило жить.

Куда запропастилась Сесиль? Как она отнесётся к тому, что у него будет завтрак в постели? В конце концов, сегодня особый день. Хотя в глубине души она этого не одобряла, считала это гедонистическим, сибаритским, немного греховным. Он посвятит остаток своей жизни приобщению её к изысканному и пагубном удовольствию завтракать в постели... А пока, учитывая, что дом полон людьми, она, наверное, бегает, присматривая за всем, всем помогая, устраивая всех поудобнее. Совершенная hausfrau в свой звёздный час. Чудная, удивительная Сесиль...

Вчера приехала её maman, свежая и необычайно изящная после долгого и утомительного путешествия в дорожной карете. С ней был её брат, сенатор Сушей, который не мог понять, зачем его вытащили из банка. Сильные женщины эти Жанрено... Его сестра Фанни тоже здесь, благослови её Бог! Они с мужем весь день ехали из Берлина, чтобы присутствовать на исполнении «Страстей». Теперь, когда мама умерла, она сделалась владелицей дома на Лейпцигерштрассе, 3. Даже Пауль приехал. Он, наверное, готовит завтрак в столовой, болтает с Густавом или читает финансовые новости. В детской полный бедлам. Время от времени, когда кто-нибудь открывает дверь, до него долетает звук детских голосов. Они очень веселятся, не имея ни малейшего представления о том, из-за чего им так весело. Возможно, в этом и заключается детство — в способности быть счастливым без всякой причины... На улице уже гудела толпа. Он узнал этот особый шум, который производит толпа. Где же это было?.. В Дюссельдорфе, конечно, во время Рейнского фестиваля. О, если бы отец был здесь! Как бы он им гордился! Он бы прочистил горло и сказал: «Якоб, я тобой доволен. Теперь бы твой дедушка Моисей...»

И слава Богу, сегодня не идёт дождь, как шёл всю эту неделю. Сегодня ясно и дует лёгкий ветерок, как и следует в Вербное воскресенье. Сесиль, наверное, и за это тоже помолилась. Она смотрела на Бога как на какого-то богатого и строгого дядюшку, которого можно упросить сделать что угодно, — и обычно упрашивала.

Так много случилось за последние шесть недель, что ничто не оставило глубокого отпечатка в его мозгу. Для него это были длинные ряды певцов с расплывчатыми лицами и открытыми ртами, настройка инструментов, взмахивание дирижёрской палочкой у пюпитра, отдача приказаний, Шмидт, снующий туда и обратно, поедаемые в спешке обеды, Сесиль, смотрящая на него со смесью гордости и боли, думающая о том, сколько ещё времени он выдержит такое напряжение...

На город напало нечто вроде коллективной лихорадки. Все старались внести свои предложения. Дамы, приходящие в их дом и говорящие Сесиль, как они рады, что она к ним вернулась. И конечно, Эльза Мюллер, настоящая подруга... Жёны членов городского совета, жёны попечителей. Даже Амелия Доссенбах, которая приволокла букет цветов стоимостью в полталера...

И разумеется, его светлость. Через неделю после убийства Магдалены он «захватил» «Страсти». Это, оказывается, был его проект. Ну конечно, всё же знают, что он всегда был за их исполнение... За одну ночь Мюллер сделался музыковедом, сыпавшим направо и налево музыкальными терминами. Он принёс официальные воззвания из городской ратуши, призывая население к ещё большему усердию. Он даже добровольно отправился в Дрезден — что было ему чрезвычайно неудобно, признался он, — чтобы убедить герра фон Виерлинга отпустить трёх оперных певцов для исполнения важных сольных партий. Афины-на-Плейсе никогда не знали ничего подобного, и он, Мюллер, был во главе этого! Он и в самом деле уверовал в собственную риторику. Счастливы люди, обладающие даром самообмана...

Кто действительно приносил пользу, так это пастор Хаген. Он без колебаний временно прекратил занятия в школе, чтобы мальчики из хора Святого Томаса могли интенсивно репетировать. Он дал разрешение использовать большой орган собора в любой момент дня и ночи, позволил проводить репетиции оркестра в церкви, привёз из соседних городов несколько вокальных коллективов. Ни один человек не мог бы сделать больше. И мир вернулся в его душу. Не благодушное самодовольство, но смиренный, робкий мир грешника, совершающего покаяние.

Но самым странным было то, что всё началось с лужи крови на снегу — убийства Магдалены. Некоторые вещи противоречат логике. Поведение человека, например. Почему убийство немолодой провинциальной актрисы потрясло такой город, как Лейпциг, поколебало самодовольство священника и привело его на тропу смиренной благотворительности? Такие вещи нельзя понять. Возможно, потому и сказано, что пути Господни неисповедимы.

Феликс услышал, как открылась дверь, затем донёсся приглушённый стук шагов Сесиль по ковру.

Как он и ожидал, она наклонилась над ним и сказала:

— Дорогой, пора вставать. — Сквозь щёлочки век он наблюдал за ней, притворяясь, что спит. Её голос сделался более настойчивым: — Пожалуйста, дорогой. Я знаю, что ты очень устал, но ты должен...

Он почувствовал прохладу её губ на своей щеке и открыл глаза.

— Я ждал этого поцелуя, — произнёс он, приподнимаясь на подушках. — Сядь и дай мне посмотреть на тебя.

Она выглядела чуточку лучше, но только чуточку. Эти несколько недель пребывания в доме, присутствие детей помогли. Но её щёки были ещё бледны и фиолетовые тени под глазами не прошли. Так же как и простуда, которую она подхватила на ферме. Часто по ночам он слышал, как она кашляет во сне. Ну ничего, Швейцария ей поможет.

— Прости, что я так долго валяюсь, — сказал он, стараясь шутить, чем в последнее время часто скрывал свои подлинные мысли, — но я думал над тем, как кальвинистский пастор мог произвести на свет такое потрясающее создание.

Она улыбнулась, тронутая, но не обманутая незаслуженным комплиментом. Женщина знает о том, как она выглядит, лучше других, потому что лучше других знает, как она чувствует, а красота начинается изнутри. Что касается его, она слишком хорошо видела, как он выглядит. Его лицо сделалось словно восковым. Кожа обтягивала переносицу, из-под которой выступали кости. Ноздри были сдавлены, глаза глубоко сидели в тёмных глазницах, голубые вены проступали на запавших висках. Шрам, оставленный камнем, уродливой багровой полосой пересекал правую щёку. В уголках губ собрались морщины, свидетельствуя о боли, усталости и перенапряжении. А ему только недавно исполнилось тридцать восемь. А ей ещё нет и тридцати.

Феликс грустно улыбнулся:

— Мне кажется, я знаю, о чём ты думаешь.

— О чём?

— Что мы с тобой похожи на два симпатичных призрака. — Она невесело кивнула в знак согласия, и он продолжал: — Но вот увидишь, два месяца в Швейцарии и мы так наберёмся сил, что посрамим этих крепких сельских здоровяков. Кстати, не хочешь ли ты испытать нашу новую...

— Как ты себя чувствуешь? — перебила она, стараясь скрыть тревогу. — Ты хорошо спал?

— Как дитя или, скорее, как мертвец. Ты можешь собирать вещи.

— Я уже собрала. Мы можем уехать в любой момент.

Она уже давно уложила вещи, готовая уехать по первому знаку. Эти последние несколько недель, столь трудные для него, показались ей вечностью.

— Завтра, если хочешь, — предложила она осторожно. — К сегодняшнему вечеру все разъедутся.

— Ты так думаешь? А твоя maman?

Она и сенатор уезжали завтра днём: у дяди Теодора было важное дело во Франкфурте. Что касалось Фанни, её мужа и Пауля Мендельсона, они уезжали поездом сразу после обеда.

— Тогда поедем завтра, — согласился Феликс. Ему действительно не терпелось уехать. Пока он будет в Лейпциге, всегда найдутся дела, которые надо сделать, и люди, с которыми нужно встретиться. А он уже на пределе сил. Ещё неделя — и он сломается. Его голова дико болела в эти последние недели, особенно по вечерам, после долгого, изнурительного дня. — Чем скорее, чем лучше.

— Хорошо. О чём ты спрашивал меня минуту назад? Не хочу ли я испытать... что?

— Нашу новую карету. Она даже красивее, чем та, что была у отца.

Она кивнула:

— Я рада, что Танзен будет нашим кучером. Густав стареет.

— Плохая привычка, которой страдает очень много людей, — улыбнулся он. — За исключением нас, конечно.

Только теперь Феликс заметил поднос на углу буфета, и, поскольку был слаб от усталости и его нервы были расшатаны, вид этого подноса тронул его необычайно.

— Ты меня балуешь, Силетт, — пробормотал он, чувствуя приближение слёз.

— Милый, я буду так баловать тебя, так баловать... — Она не могла закончить. Её нижняя губа задрожала, и голос сорвался в рыдание. В порыве любви она обвила его руками за шею.

«Пока ты не умрёшь... вот о чём она подумала», — сказал Феликс себе, гладя её по спине и бормоча жалкие уверения, которые не обманывали ни его, ни её.

— Ну, ну... Что у меня за жена! Вот увидишь, всё будет хорошо... Всё будет замечательно...

Они оба знали, что это неправда. Последние недели выкачали из него оставшиеся силы, унесли те несколько лет жизни, которые он мог бы ещё иметь. Сесиль догадалась о подлинной природе его головных болей. Он ловил её тревожные взгляды, видел дрожание губ, когда поднимал руку ко лбу.

— Я думаю, что мы оба здорово устали, — признался он наконец. — Очень устали.

Он мягко снял её руки и легонько оттолкнул от себя. Она будет, сказал он ей, самой уродливой женщиной в Святом Томасе, если не перестанет плакать. Она кивнула и постаралась улыбнуться, вытирая слёзы ладошкой. Затем с притворным оживлением он признался, что умирает с голоду.

— Зачем здесь этот поднос? — спросил он, указывая на буфет.

Сесиль взяла поднос и поставила его на кровать.

— Ты ещё спал, когда я пошла, — оправдывалась она.

— Теперь расскажи мне всё, — потребовал он, взмахнув салфеткой. — Как все поживают? Где дорогая maman?

Несмотря на усталость от путешествия, maman поднялась на рассвете и провела часовую инспекцию дома. Буфеты, бельевые шкафы, кладовка, кухня — она заглянула всюду.

— Даже на чердак, — заметила Сесиль с добродушной улыбкой взрослых детей, снисходительно относящихся к слабостям своих родителей. — Чтобы посмотреть, так ли я веду дом, как она учила меня.

— И она одобрила?

— Всё, кроме... — она смущённо улыбнулась, — греческой статуэтки в кабинете.

— О Боже! Мы забыли её спрятать. Что она сказала?

— Что она нескромная и непристойная.

— Что ж, я полагаю, что мы с тобой — пара нескромных и непристойных людей.

— Она стареет, — с нежностью в голосе произнесла Сесиль, — у неё старомодные идеи.

— Наоборот, её идеи вечны. До тех пор, пока будут тёщи, всегда будут леди вроде неё. А где она сейчас?

— Она уже ушла в церковь с дядей Теодором. Я попыталась сказать ей, что служба начнётся по крайней мере через два часа, но она ответила, что хочет занять хорошие места и не может придумать лучшего места для ожидания, чем Божий дом. Даже если это лютеранская церковь.

— Потрясающая maman! Я просто восхищаюсь ею! — воскликнул Феликс с набитым ртом. — Не будет ли она ошеломлена, если, прибыв в рай, обнаружит, что Бог — Магомет или анабаптист?

Сесиль тихонько щёлкнула языком:

— Не смейся над такими вещами, Феликс. Люди должны во что-нибудь верить. Это помогает им жить и умирать. А ты бы лучше поторопился и оделся. Внизу уже много народа, и прибывают всё новые и новые люди.

— Что им надо?

— Увидеть тебя. Люди, которых я никогда не видела. Из Берлина, Гамбурга, Парижа. Даже один джентльмен из Лондона. Какой-то сэр. Густав не знал, что делать, поэтому я велела ему впускать всех. Город ломится от гостей. Говорят, что в гостиницах люди спят по трое в кровати. Ну скорее, вставай.

Раздался лёгкий стук в дверь, и вошла Фанни Мендельсон-Хензель.

— Завтрак в постели! — рассмеялась она. — Он не изменился. Моя бедная Сесиль, я знала, что он сломит твоё сопротивление и в конце концов сделает по-своему. — Она поцеловала брата в щёку.

— У тебя тоже есть пороки, — парировал он с типично юношеской задиристостью. — Вот я расскажу Сесиль.

Фанни проигнорировала угрозу.

— Он всегда имел страсть к завтраку в постели. Отец говорил, что это верный знак того, что он плохо кончит.

— Так и есть, — Феликс вытер губы салфеткой. — И если ты собираешься и дальше распространять обо мне клевету, то делай это за моей спиной, а не на моих глазах. — Говоря это, он смотрел на сестру любящими, смеющимися глазами. — Для старой матроны ты выглядишь на редкость хорошо. — Он обернулся к Сесиль: — Это фамильная черта. Мы, Мендельсоны, с годами становимся всё красивее.

Он бросил скомканную салфетку на поднос и издал вздох удовлетворения:

— Это было очень хорошо. Теперь я готов встретить испытания сегодняшнего дня.

Сесиль соскочила с края кровати.

— А я спущусь вниз и посмотрю, как обстоят дела, — объявила она, убирая поднос. — А ты вставай. Пожалуйста, Фанни, заставь его встать.

— Постараюсь.

— Напомни мне отвести тебя в сад, прежде чем мы пойдём в церковь, — окликнул он Сесиль, когда она выходила из комнаты. — Я хочу тебе кое-что показать.

Когда она ушла, Феликс задумчиво взглянул на сестру. Некоторое время они молча смотрели друг на друга затуманенными от воспоминаний глазами, с застывшей на губах грустной улыбкой. Эпизоды юности кружились в их мозгу, как мёртвые листья на осеннем ветру. Их проказы, их дуэты в четыре руки, воскресные семейные концерты, роскошные обеды, пикники, первые шёпотом поверенные друг другу секреты... Теперь они держались за руки в инстинктивном желании быть вместе против их общих безымянных страхов, в предчувствии надвигающейся последней разлуки.

— Ты счастлива, Фан? — спросил он наконец. — Как твой муж?

— С каждым годом всё замечательнее. У него была выставка в Лондоне, и королева купила одну из его картин. И дети тоже замечательные. Я только что ходила в детскую и поиграла с твоими малышами. Странно, что все они светленькие, в мать. Кстати, Сесиль выглядит очень усталой.

— Знаю. Я беспокоюсь за неё. Хочу повезти её в Швейцарию. — Феликс почувствовал на себе нежный изучающий взгляд Фанни и отгадал её мысли. — Я плоховато выгляжу, да?

— Тебе тоже нужен отдых. Длительный отдых. — Затем она вдруг сказала: — Эти головные боли ужасны, правда?

Он нахмурился. Как она догадалась?

— У меня они тоже бывают, — прошептала Фанни. — Они начинаются здесь, да? — Она показала на затылок. — Доктор говорит, что ничего нельзя сделать. Обычное лечение — отдых, отсутствие отрицательных эмоций, побольше молока...

Фанни с усилием выдавила из себя улыбку и, прежде чем он успел что-то сказать, стянула с него одеяло, как делала в детстве:

— Теперь вставай, не то Сесиль будет на меня сердиться.

Феликс брился, когда влетела Сесиль и в волнении затараторила:

— Внизу толпа! Прибыл герр Мюллер со всеми членами совета. Все в мантиях. Они выглядят великолепно.

— Не сомневаюсь. — Он усмехнулся, глядя на неё и продолжая водить бритвой под подбородком. — Особенно Христоф.

— Ты бы только видел его! С золотой цепью и в красной бархатной мантии! Он похож на... — Не найдя подходящего сравнения, она продолжала: — А имя английского джентльмена — сэр Джордж Смарт.

Феликс замер с бритвой в воздухе.

— О мой Бог! Проделать весь путь из Лондона...

— Кто это такой?

— Просто дирижёр Лондонского филармонического оркестра. А это, моя дорогая, то, что я называю настоящим оркестром. Он дал мне первый шанс. — На несколько секунд память вернула его в кабинет сэра Джорджа, и он увидел врывающуюся Марию, глаза которой метали громы и молнии. «Синьор Смарт, вы большой лжец...» — Он быстро кончил бриться. — Говорю тебе, Силетт, британцы — прекрасные люди.

— О, ты и твои британцы, — поддразнила она, зная его восхищение характером и традициями англичан. — Они такие же, как и все остальные. Одни хорошие, другие плохие.

— Да, но, когда они хорошие, они...

— О, я забыла. Заходила одна леди, фрау Риман. Она очень хорошенькая.

— Да? — Он изучал своё лицо в зеркале. — И что же хотела фрау Фриман?

— Не Фриман, дорогой, а Риман. Она хотела передать тебе, что очень тобой гордится.

Он провёл пальцами по щеке.

— Очень мило с её стороны.

— Она также сказала, что хорошо тебя знает.

Феликс издал стон:

— Она тоже! Интересно, моё прошлое когда-нибудь оставит меня в покое? Не верь ей, Сесиль. Она самозванка. Я никогда в жизни её не видел.

— Ты чуть не женился на ней, ты, гусь. Если бы я не появилась...

— Риман? — повторил он шёпотом. В его памяти вспыхнуло воспоминание. — Конечно же это Нина... Она здесь?

— Да, вместе с мужем. Он здесь по делу. Она сказала мне, что он собирается строить новую железную дорогу.

Феликс умело вытер лезвие бритвы.

— Ах, Нина! Это была женщина для меня. Как жаль, что она меня отвергла и я был вынужден удовлетвориться дочерью пастора.

Она улыбнулась. Это была настоящая шутка, та, от которой в его глазах загорелись озорные искорки.

— Если ты не поторопишься, дочь пастора...

Её прервал звук широких шагов, сопровождаемых тяжёлым пыхтением. Они обернулись как раз вовремя, чтобы увидеть Карла Клингемана, протискивающегося в дверь cabinet de toilette[126].

— Клянусь, мадам, — запыхтел он, не обращая внимания на Феликса, — моя дружба с вашим мужем принесёт мне раннюю и несвоевременную кончину. — Он достал из кармана носовой платок и вытер своё широкое, жизнерадостное лицо. — Почему он не ведёт спокойную, тихую жизнь, как я? Я никогда не зная, должен я платить ему дань восхищения или посадить его под арест.

— Когда ты приехал? — вмешался Феликс, рассекая воздух бритвой, словно собирался убить Карла.

— Что это за разговоры об аресте, герр Клингеман? — поинтересовалась Сесиль.

— Ничего. Ерунда, — быстро вставил Феликс подчёркнуто небрежно. — Карл всегда хвастается своими дипломатическими привилегиями. Да если бы он когда-нибудь сделал нечто подобное, — он выразительно помахал лезвием бритвы перед лицом друга, — я бы перерезал ему горло. — И, чтобы сменить тему разговора, повторил: — Когда ты приехал?

— Вчера вечером. И эта проклятая деревня полна народа, так что мне пришлось спать на бильярдном столе.

— Это полезно для твоей души, — наставительно произнёс Феликс. — И держит тебя в хорошей форме.

Сесиль извинилась и вышла. Проходя мимо Карла, она подарила ему одну из своих убивающих наповал улыбок.

— Я бы хотела побольше послушать об этих дипломатических привилегиях, — подмигнула она.

— Если ты ей когда-нибудь расскажешь... — начал Феликс, когда они остались одни.

— Не расскажу. — Карл осторожно опустил своё грузное тело на край ванны, взял понюшку табаку и, сбрасывая частички его со своей гофрированной сорочки, взглянул на друга детства. — Ты, несчастный musiker, — произнёс он с подозрительно блестевшей влагой в выпуклых глазах, — ты всё-таки добился своего, да? Я горжусь тобой, Феликс. Я всегда знал, что ты великий музыкант, теперь я знаю, что ты также великий человек. — Знакомая усмешка вернулась к нему, и он добавил: — Определённо слишком много для одного индивидуума.

— А ты был самым лучшим другом, которого может иметь человек, — растроганно сказал Феликс, не в силах скрыть свои чувства.

— Кстати, — заметил Карл, который, подобно всем сентиментальным людям, ненавидел открытое проявление эмоций, — у меня есть для тебя новость. Достигнув горестного сорокалетнего возраста и впадая в старческий маразм, я решил жениться.

— Замечательно!

— Это единственный опрометчивый поступок, которого я до сих пор ещё не совершал, но ничего не могу с собой поделать. Я подобен скалолазу, загипнотизированному видом Джомолунгмы. Он знает, что почти все, кто пытается забраться на неё, срываются в пропасть, однако лезет снова и снова. Самое поразительное, что я нашёл женщину, которая хочет выйти за меня замуж. Некоторые женщины готовы на всё.

Они поболтали в таком духе ещё немного, пока Феликс продолжал одеваться. Карл рассказал ему о своей невесте, объявив, что свадьба состоится перед Рождеством.

— Веселье сочельника создаёт атмосферу надежды, воодушевляя двоих людей, отправляющихся в такое опасное путешествие, — объяснил он.

Внезапно его тон изменился. Он взял шляпу и сделал несколько шагов по направлению к двери.

— До свидания, Феликс. Отдохни как следует. Ты совсем выдохся. Я не увижусь с тобой после концерта. Ты будешь окружён людьми, а я первым поездом возвращаюсь в Париж. — Карл сделал паузу и пристально посмотрел на друга. — Большая честь дружить с таким человеком, как ты.

Он вышел из комнаты. Феликс слышал, как в коридоре он обменялся несколькими шутливыми репликами с Сесиль. Затем тяжёлый стук его шагов затих.

— Что ты думаешь, рассматривая себя в зеркало?! — воскликнула Сесиль, вбегая в комнату. — Почему ты ещё не готов?

— Я вожусь с этими чёртовыми наградами. Почему бы им не найти чего-нибудь более практичного?

Пока она помогала ему приладить награды на фраке, он наблюдал за её отражением в зеркале. Она была одета как для церковной службы, в шляпке, завязанной под подбородком.

— Ты выглядишь слишком привлекательно, — заметил он. — Может быть, мне не следует позволять тебе сидеть в церкви одной. Особенно когда ты, кажется, без ума от Христофа и его золотой цепи.

Она не обратила внимания на его шутку. Это его обычная манера, и она никогда не изменится. Даже с ленточкой высшего ордена на рубашке он оставался естественным и дурачился. Возможно, только великие люди могут позволить себе быть естественными и говорить глупости, другие должны сначала подчеркнуть свою значительность, напуская на себя напыщенность.

— Дай-ка мне посмотреть на тебя, — сказала Сесиль, бросая на него последний оценивающий взгляд. — Ты очень красивый. — Она поднялась на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ. — И я очень тебя люблю.

Прежде чем сойти вниз, они остановились в детской. Приход Феликса вызвал ажиотаж. Карл и Мария, восьми и семи лет, были уже достаточно взрослыми, чтобы сохранить самообладание при виде отца, столь великолепно одетого в такой ранний час. Они официально поздоровались с ним и поцеловали ему руку, очень неловко чувствуя себя в собственных пышных нарядах. Но остальные дети вытаращили глаза, онемев от восторга.

Феликс обернулся к Сесиль:

— Видишь, они не узнают меня. Это всё из-за этих наград. Я говорил тебе, что они пугают людей.

Скоро, однако, лёд был сломан. Феликс опустился на четвереньки, и дети начали водить вокруг него хоровод и захлопали в ладоши, когда он сказал им, что завтра утром они все вместе уедут в новой красивой карете. А в Швейцарии они будут только играть, лазить по горам и ловить рыбу. Дети расцеловали его за это и задали кучу вопросов. Ему хотелось побыть с ними подольше, но Сесиль и слышать об этом не желала.

— Что ты хочешь показать мне в саду? — спросила она, когда они вышли из детской.

— Я не могу сказать. Это займёт слишком много времени.

Они спустились по ступенькам чёрного хода и очутились в зелёной тишине сада, отбрасывая на песок длинные голубые переливчатые тени. Весна уже повсюду вступила в свои права — она была в цветущих яблонях, в побегах травы, в блестевших листьях розовых кустов, в набухших почках.

Феликс наслаждался тишиной. Сесиль шла рядом с ним, чувствуя, как далеки его мысли, украдкой глядя на его профиль, всё ещё поразительно красивый, хотя и трагически исхудалый. Ноздри Феликса раздувались от запаха просыпающейся земли. Он чувствовал утренний ветерок, прохладными волнами обдувающий лицо, глубоко вдыхал аромат молодой листвы и возвращающейся жизни. Да, думал он, пришла ещё одна весна. Самая прекрасная, потому что она последняя. Он знал это и больше не бунтовал. У него была хорошая, счастливая, замечательная жизнь. И он прожил её не зря. Чего ещё может желать человек?

Внезапно они подошли к ней, дойдя до конца сада. В заросшем мхом каменном водоёме на водяной ряби дрожало небо. Иногда поблизости тихо щебетала какая-то птаха, словно разговаривая сама с собой. Вот где она была. Скамья. Обычная парковая скамья...

Он боялся, что Сесиль не узнает её, но она сразу узнала. Она охнула и сжала его руку. Они стояли бок о бок, глядя на скамью.

— Ты и представить себе не можешь, сколько труда мне стоило украсть эту скамью, — сказал он. — Города ни за что не хотят расставаться со своими общественными скамьями. Они следят за ними, считают их, спрессовывают их в цементные блоки. Они не хотят ни продавать, ни отдавать их. В конце концов Танзену пришлось подкупить полицейского — того самого, я полагаю, который первым назвал мне твоё имя. Они вместе разобрали её ночью и вывезли на телеге. Замечательная полиция у вас во Франкфурте, — добавил он, подмигнув.

— Я так и вижу, как ты на ней сидишь, — мечтательно произнесла Сесиль.

— Ты сказала, что я выгляжу высокомерно.

— Нет, просто глупо и... трогательно. В тот день, когда ты промок до нитки, я влюбилась в тебя. И никогда не разлюблю.

— Двое влюблённых могут заполнить собой мир, — тихо проговорил Феликс.

Они ещё немного постояли в молчании, погруженные каждый в свои мысли. Затем медленно пошли обратно и вернулись в дом.

Они снова взобрались по ступенькам чёрного хода и оказались на втором этаже. Приблизившись к лестничной площадке, он остановился, заглянул глубоко в её глаза и нежно поцеловал в губы.

— А теперь пойдём, — сказал он.

Его руки лежали на клавиатуре органа, он бросил последний взгляд на оркестр, солистов, певцов, выстроившихся ровными рядами и замерших в ожидании его сигнала. Он увидел Германа Шмидта с флейтой в руке — его густые, взъерошенные брови подпрыгивали от волнения; Танзена, возвышающегося над мужским хором. У сопрано была новая прекрасная солистка, но Феликсу показалось, что Магдалена прогнала её и заняла её место...

Он подал знак.

Волнами скорби покатились по собору открывающие аккорды «Страстей». Они медленно нарастали до мощного пульсирующего крещендо, затем вознеслись и прорвались в неф Святого Томаса. Подобно взлетающему орлу, бессмертная музыка воспарила высоко в лазурное небо, поднимаясь всё выше и выше, за остроконечный шпиль, во Вселенную.

Эпилог

Через шесть недель после Вербного воскресенья — 17 мая 1847 года — Феликс Мендельсон получил известие о том, что его сестра Фанни внезапно скончалась во время игры на рояле. Он упал на пол и несколько часов оставался без сознания.

Он так никогда полностью не оправился от этого удара. Когда он достаточно окреп для путешествия, он повёз Сесиль и детей в Швейцарию, где провёл лето, стараясь восстановить силы, но письма и документы этого периода показывают, что он постоянно думал о смерти. Существует его единственный дагерротип, который показывает, как он тогда выглядел: длинный плащ, красивое лицо, худое и испещрённое морщинами — следами болезни и перенапряжения. Однажды тем летом он прошёл в ближайшую деревню Риггенберг на озере Бриенз и там в последний раз поиграл на органе.

Мендельсоны вернулись в Лейпциг осенью, и здоровье Феликса всё ухудшалось. В ночь на 4 ноября в возрасте тридцати восьми лет он умер на руках у Сесиль — спустя шесть месяцев после смерти своей сестры. Какой болезнью они оба страдали, с уверенностью сказать трудно, но некоторые специалисты утверждают на основе свидетельств, что Феликс и Фанни скончались от кровоизлияния в мозг.

Сесиль посвятила остаток жизни детям, но прожила менее шести лет после смерти Феликса. Она умерла 25 сентября 1853 года в возрасте тридцати шести лет.

Некоторые люди оставляют глубокий и продолжительный след в мировой истории, и Феликс Мендельсон был одним из них. Сразу же после его смерти началось движение за создание мемориального фонда его имени. В Лондоне был образован комитет во главе с сэром Джорджем Смартом и секретарём Карлом Клингеманом. При великодушной поддержке Женни Линд были собраны необходимые средства, и первым композитором, награждённым стипендией Мендельсона, был Артур С. Сулливан.

Импульс, данный Мендельсоном признанию гения Иоганна Себастьяна Баха, был решающим. Никогда бо́льшая услуга не была оказана одним художником другому. Многие произведения Баха до сих пор не найдены, более сотни кантат, которые он написал, всё ещё не обнаружены. Но исполнение Мендельсоном после почти ста лет забвения бессмертных «Страстей по Матфею» и его поиски рукописей Баха уже поставили скромного хормейстера на то место в музыке, которое ему принадлежит по праву, — наивысочайшее.

ОБ АВТОРЕ

Пьер Ла Мур — француз по происхождению, живёт в США, пишет на английском языке. Автор книг «Лунный свет» (1963) — о Дебюсси, «Мулен Руж» (1958) — о Тулуз-Лотреке, «Личная жизнь Моны Лизы» (1976) — о Леонардо да Винчи.

Роман «За пределами желания» на русском языке издаётся впервые.

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

1809 год

3 февраля в Гамбурге в семье Авраама и Леи Мендельсон-Бартольди родился известный пианист, композитор и дирижёр Феликс Якоб Людвиг Мендельсон-Бартольди.

1816—1818 годы

Первые публичные дебюты в качестве пианиста.

1812 год

Поездка с учителем К.Ф. Цельтером в Веймар к И.В. Гёте.

1822 год

Путешествие семейства Мендельсонов в Швейцарию.

1824 год

Исполнение камерной оперы Мендельсона «Дядя из Бостона, или Два племянника». Мендельсон «именем Моцарта, Гайдна и старого Баха» возведён в ранг «подмастерья от музыки» (К.Ф. Цельтер).

1825 год

Поездка А. и Ф. Мендельсонов во Францию, представление композитору Л. Керубини.

1824 год

Лето — создание увертюры «Сон в летнюю ночь» по одноимённой комедии У. Шекспира.

Осень — сочинение комической оперы «Свадьба Камахо» на сюжет из «Дон Кихота» М. Сервантеса (первая и последняя опера Мендельсона, успеха не имела).

1829 год

11 марта — исполнение «Страстей по Матфею» И. С. Баха в Берлине (дирижёр — Мендельсон).

Лето — осень — поездка в Англию и Шотландию.

1829—1830 годы

Создание программной симфонической увертюры «Фингалова пещера» («Гебриды»).

1830 год

Maй — поездка в Веймар к И.В. Гёте.

Октябрь — путешествие в Италию, создание Итальянской симфонии.

1831 год

Пребывание в Париже, Лондоне (Мендельсон посетил Англию 10 раз).

1833 год

Проведение Нижне-Рейнского музыкального праздника. Мендельсон — дирижёр, муздиректор.

1834 год

Встреча с Ф. Шопеном.

1835 год

Начало — руководство Кёльнским музыкальным фестивалем.

Август — переезд в Лейпциг в качестве руководителя Гевандхауза.

Осень — исполнение увертюры «Морская тишь и счастливое плавание».

1836 год

Встреча с Сесиль Жанрено во Франкфурте.

1837 год

Март — свадьба Ф. Мендельсона и С. Жанрено.

1838 год

Рождение сына Карла Вольфганга Павла Мендельсона.

1840 год

Создание симфонической кантаты «Хвалебный гимн».

1841 год

Приезд в Берлин. Мендельсон — генералмузикдиректор в Берлине.

1842 год

Отъезд в Лейпциг. Первое исполнение Шотландской симфонии.

1843 год

Весна — открытие консерватории в Лейпциге. Мендельсон — почётный гражданин города «в знак признания больших заслуг в деле музыкального образования».

1843—1845 годы

Окончание музыки к комедии У. Шекспира «Сон в летнюю ночь» (Скерцо, Марш эльфов, Колыбельная, Интермеццо, Ноктюрн, Свадебный марш, Танец шутов). Создание Скрипичного концерта, Трио до минор, музыки к трагедии Софокла «Эдип в Колоне» и других произведений.

1846 год

Лето — поездка по Рейну. Руководство музыкальными праздниками в Бельгии, Аахене, Дюссельдорфе и Лютихе. Закончена оратория «Илия».

1847 год

Март — последнее выступление на концерте в Гевандхаузе как пианиста и дирижёра.

4 ноября — смерть Ф. Мендельсона.

Примечания

1

Бах Иоганн Себастьян (1685—1750) — немецкий композитор и органист, в прошлом директор музыки, кантор школы Святого Фомы и т.д.; основные произведения: «Страсти» (в том числе «Страсти по Матфею», 1729), Месса си минор, «Хорошо темперированный клавир» (48 прелюдий и фуг), кантаты (около 200 духовных и около 20 светских) и многие другие.

2

Бах Готфрид Генрих (1724—1763) — сын И. С. и А. М. Бах.

3

Бах Анна Магдалена, урождённая Вильке (Вилькен) (1700—1760) — дочь вейсенфельского придворного и военного трубача И.К. Вильке, профессиональная певица; вторая жена И.С. Баха с 1721 г.

4

По странному совпадению в тот же самый год доктор Тейлор с успехом прооперировал катаракту у Г. Ф. Генделя.

Гендель Георг Фридрих (1685—1759) — немецкий композитор, почти полвека прожил в Англии; автор около 30 ораторий («Израиль в Египте», «Самсон», «Мессия», «Иуда Маккавей» и др.), более 40 опер, сочинений для оркестра, органа, клавесина и т. д.

5

Рукопись «Маленького клавира для Анны Магдалены» находится в Берлинской государственной библиотеке.

6

Лютер Мартин (1483—1546) — деятель Реформации в Германии, основатель протестантизма (лютеранства); его выступление с 95 тезисами против индульгенций в 1517 г. положило начало широкому общественному движению, направленному против католической церкви; перевёл на немецкий язык Библию.

7

Клингеман Карл — поэт, друг Ф. Мендельсона.

8

Ротшильды Натан (Натан Мейер), Джеймс, Амшел, Салмон (Соломон) — бароны, основатели банкирских домов в Лондоне, Париже, Вене, Неаполе; сыновья Ротшильда Мейера Ансельма Амшела (1743—1812) — основателя банкирского дома его имени во Франкфурте-на-Майне; продолжали финансовую политику отца, сосредоточив внимание на устройстве государственных займов и почти монополизировав его; особенно большое влияние имел Джеймс Ротшильд (1792—1868), считавшийся вторым богачом Франции после короля.

9

Две сестры... — Мендельсон: Фанни Цецилия, в замужестве Хензель (1805—1847) — пианистка, композитор; Ребекка, в замужестве Дирихле (1811 — 1858) — певица; сестры Ф. Мендельсона.

10

Мендельсон Авраам (Абрам) (1776—1835) — кассир в Парижском банке, основатель банкирской фирмы сначала в Гамбурге (вместе с братом Иосифом), а с 1811 г. в Берлине; присоединил к своему имени второе — Бартольди — в память любимого зятя и в отличие от других ветвей Мендельсонов; отец Ф. Мендельсона.

11

Мендельсон Лея, урождённая Саломон (ум. в 1842 г.) — мать Ф. Мендельсона.

12

Все биографы Мендельсона отмечают почти каталептический характер его сна.

13

Хензель (Гензель) Вильгельм (1813—1861) — берлинский живописец, в 1823—1828 гг. работал в Италии, с 1831 г. профессор и член Берлинской академии художеств; муж Ф. Мендельсон.

14

В добавление к выдающимся музыкальным способностям некоторые песни Мендельсона, включенные в ранние издания его работ, были написаны его сестрой; Фанни Мендельсон была талантливым художником-акварелистом. Она познакомилась с Вильгельмом Хснзелем в Берлинской академии изобразительных искусств.

15

Брейткопфы — Иоганн Готлиб Эммануил (1719—1794); Христофор Готлиб (1750—1800) — его сын; издатели, книгопродавцы, основатели известной издательской фирмы.

16

Шекспир Уильям (1564—1616) — английский поэт и драматург, представитель культуры Возрождения; автор 37 пьес, двух поэм, а также 154 сонетов, отличающихся горячим чувством и философской мыслью.

17

Цельтер Карл Фридрих (1758—1832) — немецкий композитор, педагог и дирижёр; с 1800 г. возглавлял Певческую академию в Берлине, в 1822 г. — королевский институт церковной музыки; почётный член Королевской академии искусств с 1809 г.; близкий друг И.В. Гёте, учитель Ф. Мендельсона.

18

Керубини Луиджи (1760—1842) — композитор, по национальности итальянец, с 1786 г. жил в Париже; автор многих опер («Лодоиска», «Медея», «Два дня» и др.), революционных гимнов, кантат, квартетов.

19

Гегель Георг Вильгельм Фридрих (1770—1831) — немецкий философ.

20

Мендельсон Моисей (1729—1786) — сын еврейского учителя, с 1750 г. домашний учитель, бухгалтер, купец; философ, писатель, переводчик; дед Ф. Мендельсона.

21

Уатт Джеймс (1736—1819) — английский изобретатель; в 1784 г. создал универсальную паровую машину с цилиндром двойного действия, ввёл центробежный регулятор и т. д.

22

...обедал с Фредериком Великим... — Фридрих II Великий (1712—1786) — прусский король с 1740 г., крупный полководец, дипломат, писатель.

23

Мендельсон Пауль (1813—1874) — виолончелист; брат Ф. Мендельсона.

24

...на Парижской конференции... — Речь идёт о Парижском мирном договоре 1814 г. между Францией и участниками антифранцузской коалиции — Россией, Англией, Австрией и Пруссией — после падения империи Наполеона.

25

Боже мой (нем.).

26

Шопен Фридерик (1810—1849) — польский композитор и пианист, крупнейший представитель польской национальной музыкальной культуры, один из классиков мировой музыки; автор многочисленных мазурок, полонезов, сонат, баллад, мелких пьес, танцев, песен; исполнительское искусство Шопена — одно из высших достижений мирового пианизма.

27

О, это вы! (фр.).

28

Входите, прошу вас (фр.).

29

Боже мой! (пол.).

30

Перголези (Перголезе) Джованни Баттиста (1710—1736) — итальянский композитор; создал первые классические образцы оперы-буфф («Служанка-госпожа» и др.), писал оперы, церковные сочинения, кантаты.

Лассо (Лассус) Орландо (ок. 1532—1594) — нидерландский композитор-полифонист, крупнейший мастер эпохи Возрождения; автор многоголосных хоровых произведений — церковных и светских.

31

Леонардо да Винчи (1452—1519) — итальянский художник и учёный эпохи Возрождения; живописные работы: «Поклонение волхвов», «Мадонна с цветком», «Мадонна Литта», роспись «Тайная вечеря», «Мадонна в скалах», «Мона Лиза», рисунки; автор технических изобретений, ряда физических приборов и механических приспособлений и т. д.

32

Вермеер (Вермер) Делфтский Ян (1632—1675) — голландский живописец, мастер бытового жанра; основные работы: «У сводни», «Девушка, читающая письмо», «Служанка с кувшином молока», «Вид Делфта».

33

По случайному совпадению оригинал шедевра Мендельсона «Сон в летнюю ночь» был потерян в Лондоне в 1829 г. И так и не был найден. В 1906 г. была обнаружена копия партитуры, но написанная не рукой Мендельсона.

34

Генри Восьмой — Генрих VIII (1491 — 1547), английский король с 1509 г. из династии Тюдоров, один из ярких представителей абсолютизма.

35

Зонтаг Генриетта, в замужестве Росси (1806—1854)— немецкая певица (колоратурное сопрано).

36

Вильгельм I Завоеватель (1027 или 1028—1087) — английский король с 1066 г., после победы над англосаксонским королём Гарольдом в битве при Гастингсе.

37

«Севильский цирюльник» — опера Дж. Россини.

38

Дети? (ит.).

39

Да (ит.).

40

Лапша с маслом (ит.).

41

«Лючия ди Ламермур» — опера Г. Доницетти.

42

Дорогой (ит.).

43

Улица в Лондоне, где расположены ателье дорогих мужских портных.

44

Дворцы (ит.).

45

...её королевское величество... — Виктория I (Александрина) (1819—1901) — королева Великобритании с 1837 г., императрица Индии с 1876 г.; период её правления получил название «викторианский век».

46

Его королевское высочество — принц Саксен-Кобург-Готский Альберт (1819—1861), муж королевы Виктории I с 1840 г., покровитель наук и искусств.

47

Фридрих Август II (1797—1854) — саксонский король с 1836 г.

48

Короткое пребывание где-то (англ.).

49

По случаю этой встречи королева подарила Мендельсону кольцо, которое он носил всю жизнь.

50

Россини Джоаккино (1792—1868) — итальянский композитор, один из крупнейших мастеров итальянского оперного искусства, автор многочисленных опер-буфф («Севильский цирюльник») и героико-романтических патриотических опер («Вильгельм Телль» и др.).

51

Город на юге Франции, где расположен папский дворец.

52

Трактир (ит.).

53

Мой мальчик (ит.).

54

Oт love making (англ.) — секс.

55

Мой дорогой Феликс, какая радость! (фр.).

56

Да, да, я понимаю... (фр.).

57

Моцарт Вольфганг Амадей (1756—1791) — австрийский композитор, представитель венской классической школы; автор 20 опер («Свадьба Фигаро», «Волшебная флейта» и др.), около 50 симфоний, свыше 20 концертов для фортепьяно с оркестром, песен, «Реквиема» и т. д.

Шуберт Франц (1797—1828) — австрийский композитор, создатель романтической песни-романса, лирико-романтической симфонии и фортепьянной миниатюры лирико-психологического содержания; создал свыше 600 сольных песен, симфоний, камерных ансамблей и т. д.

58

Лист Ференц (Франц; 1811—1886) — венгерский пианист, композитор, педагог; мастер программной музыки, создал новый жанр симфонической поэмы (13 поэм, в том числе «Прелюды», «Тассо»); автор 19 венгерских рапсодий, симфоний «Данте» и «Фауст», ораторий и т. д.

59

Господин хозяин (фр.).

60

Войдите! (фр.).

61

Берлиоз Гектор (1803—1869) — французский композитор, дирижёр, музыкальный писатель; создатель жанра программной романтической симфонии, автор драматической легенды (оперы-оратории) «Осуждение Фауста», «Реквиема», оперной дилогии «Троянцы» и др.

62

Бальзак Оноре де (1799—1850) — французский писатель, крупнейший представитель критического реализма; создал цикл романов и рассказов «Человеческая комедия»; из намеченных 143 произведений написано 97 («Евгения Гранде», «Утраченные иллюзии» и др.).

63

Мерзавцы! (фр.).

64

Мицкевич Мам (1798—1855) — польский поэт, борец за демократическое и патриотическое содержание польской поэзии; автор поэм «Гражина», «Дзяды», «Конрад Валленрод» и др.

65

Гейне (Хейне) Генрих (1797—1856) — немецкий поэт, автор «Книги песен», «Путевых картин» (4 тома), сатирической поэмы «Германия. Зимняя сказка» и др.

66

Делакруа Эжен (1798—1863) — французский живописец-романтик, автор драматических картин («Свобода на баррикадах», «Резня на Хиосе», «Взятие Константинополя крестоносцами»), портретов, пейзажей, натюрмортов.

67

Костюшко (Косцюшко) Тадеуш (1746—1817) — руководитель польского освободительного восстания 1794 г., участник войны за независимость североамериканских колоний в 1775—1783 гг.; был взят в плен в 1794 г., освобождён из заключения в 1796 г.

68

Гёте Иоганн Вольфганг (1749—1832) — немецкий поэт и мыслитель; в юности возглавлял литературное течение «Буря и натиск»; автор драм («Гёц фон Берлихинген», «Эгмонт»), романов («Страдания молодого Вертера», «Годы учения Вильгельма Мейстера» — 4 тома, «Годы странствий Вильгельма Мейстера»), драматической поэмы «Фауст» (2 части), ряда работ по вопросам естествознания.

69

Жанрено (фр.).

70

Это фрейлейн Сесиль... — Жанрено Цецилия София Шарлотта, в замужестве Мендельсон (ум. в 1853 г.) — дочь французского пастора и дочери франкфуртского банкира; жена Ф. Мендельсона с 1837 г.

71

Папа Григорий XVI нуждался в деньгах для защиты папских территорий.

72

Священная книга иудеев.

73

Псалом Давида № 133.

74

Вильгельм Гесс — Фридрих Вильгельм 1 (1802—1875), курфюрст Гессенский (Гессен-Кассельский) с 1847 г.

75

Джордж Третий — Георг III (1738—1820), английский король с 1760 г.

76

Здесь: Осторожнее! (фр.)

77

Ужин с танцами (фр.).

78

Гайдн Йозеф (1732—1809) — австрийский композитор, представитель венской классической школы; автор свыше 30 опер, 100 симфоний и многих других сочинений, в том числе ораторий «Сотворение мира» и «Времена года».

79

Казанова Джованни Джакомо (1725—1798) — итальянский авантюрист, подвизавшийся в придворном обществе многих государств Западной Европы; свои похождения и закулисную жизнь аристократии описал в 12-томных «Мемуарах».

80

Бетховен Людвиг ван (1770—1827) — немецкий композитор, крупнейший симфонист, создатель героического музыкального стиля; автор 9 симфоний, 32 сонат для фортепьяно, 10 сонат для скрипки и фортепьяно, увертюр («Кориолан», «Эгмонт», «Леонора»), оперы «Фиделио» и многих других произведений.

81

Шадов Иоганн Готфрид фон (1764—1850) — художник и скульптор, директор Академии художеств в Берлине.

82

Иммерман Карл Лебрехт (1796—1840) — немецкий писатель, основатель театра в Дюссельдорфе; автор романов «Прометей», «Эпигоны» и знаменитого романа «Мюнхгаузен. История в арабесках» (4 части).

83

Софокл (ок. 497 — 406 до н.э.) — древнегреческий драматург, автор около 120 трагедий («Царь Эдип», «Антигона» и др.).

84

Рунгенхаген — композитор, получивший большинство голосов на выборах директора Берлинской певческой академии в январе 1833 г.

85

Полная свобода действий (фр.).

86

Пятеро чудных детей... — Дети Ф. и. С. Мендельсон; Карл Вольфганг Павел (род. в 1838 г.), Мари (Мария) (род. в 1839 г.), Пауль (род. в 1841 г.), Феликс (род. в 1843 г.), Лили (род. в 1845 г.).

87

Вильгельм IV (Фридрих Вильгельм IV; 1795—1861) — прусский король с 1840 г., покровительствовал наукам, литературе и искусствам.

88

Шуманы — Роберт (1810—1856) — немецкий композитор, один из ярких представителей немецкого музыкального романтизма; автор циклов («Карнавал», «Крейслериана» и др.), 3 сонат, Концерта для фортепьяно с оркестром, песен, 4 симфоний и т. д.;

Клара (урождённая Вик; 1819—1896) — немецкая пианистка, автор ряда музыкальных сочинений; жена Р. Шумана с 1840 г.

89

Вагнер Рихард (1813—1883) — немецкий композитор, дирижёр, музыкальный писатель, его произведения строятся на непрерывном симфоническом развитии («бесконечная мелодия» с системой лейтмотивов); автор опер («Риенци», «Летучий голландец», «Лоэнгрин», тетралогия «Кольцо Нибелунга»), музыкальной драмы «Тристан и Изольда», мистерии «Парсифаль» и др.

90

Кутила, весельчак (фр.).

91

Такова жизнь (фр.).

92

Линд Женни (1820—1887) — шведская певица, пела в Берлине, Вене, Лондоне, Америке; жена пианиста и композитора Отто Гольдшмидта.

93

Мейербер Джакомо (1791 —1864) — композитор, пианист, в его творчестве сложился тип французской «большой оперы» («Роберт-Дьявол», «Гугеноты», «Пророк», «Африканка» и др.).

94

Четвёртая баллада в фа минор, опус 52.

95

Мадам Санд — Санд Жорж (настоящие имя и фамилия — Аврора Дюдеван; 1804—1876), французская писательница, автор социальных романов («Индиана» — 2 тома, «Лелия» — 2 тома, «Странствующий подмастерье» — 2 тома, «Орас» — 3 тома, «Консуэло» — 8 томов и т. д.).

96

Пелерина (фр.).

97

Жабо (фр.).

98

Рафаэль Санти (Санцио; 1483—1520) — итальянский живописец и архитектор эпохи Возрождения; основные произведения: «Мадонна Консстабиле», «Святой Георгий», монументальные росписи залов (станц) Ватикана, росписи виллы Фарнезина, «Сикстинская мадонна» и др.

99

Липпи фра Филиппо (ок. 1406—1469) — итальянский живописец эпохи Возрождения, работал во Флоренции; основные произведения: «Мадонна», «Мадонна под вуалью» и др.

Микеланджело Буонарроти (1475—1564) — итальянский скульптор, живописец, архитектор и поэт, один из величайших художников эпохи Возрождения; скульптурные произведения: рельеф «Мадонна у лестницы», статуи «Давид», «Моисей» и др.; живописные работы: «Мадонна Дони», роспись потолка Сикстинской капеллы в Риме и многие другие.

Тициан Вечеллио (1477—1576) — итальянский живописец, крупнейший представитель венецианской школы эпохи Возрождения; основные произведения: «Мадонна семейства Пезаро», «Даная», «Оплакивание Христа» и др.

100

Платон (427—347 до н.э.) — древнегреческий философ; основные сочинения: «Пир», «Теэтет», «Федон» (написаны в форме диалогов), «Государство» и др.

Виллоч Франсуа (1431 — не позднее 1489) — французский поэт, автор сборников стихотворений «Малое завещание» и «Большое завещание»; известен беспорядочным образом жизни.

Вольтер (настоящие имя и фамилия — Франсуа Мари Аруэ; 1694—1778) — французский писатель и философ-просветитель («Философские письма», «Философский словарь»); автор трагедий «Брут», «Заира», сатирических повестей «Кандид, или Оптимизм», «Простодушный» и многих других.

Боккаччо Джованни (1313—1375) — итальянский писатель, гуманист; главное произведение — сборник реалистических новелл «Декамерон»; автор романа «Фьяметта», биографии «Жизнь Данте Алигьери».

Байрон Джордж Ноэл Гордон (1788—1824) — английский поэт; создатель многих поэм («Паломничество Чайльд Гарольда», «Гяур», «Абидосская невеста», «Корсар», «Шильонский узник», «Манфред»), богоборческой мистерии «Каин», незаконченной сатирической поэмы «Дон Жуан»; участник национально-освободительной борьбы в Греции, где умер от лихорадки.

101

Понтий Пилат — римский прокуратор (наместник) Иудеи в 26—36 гг., по легенде, утвердивший смертный приговор Иисусу Христу и при этом символически умывший руки, заявив, что не он, а иудейские жрецы хотят этой смерти (отсюда — «умыл руки, как Понтий Пилат»).

102

Давид — второй царь Израильско-Иудейского государства (кон. XI в. — ок. 950 г. до н.э.), победитель великана Голиафа, автор псалмов.

103

Перевод С. Маршака.

104

Иеремия (10-е гг. VII в. — после 586 г. до н.э.) — в иудаизме второй из «больших пророков», проповедовал необходимость мира с Вавилоном; его проповеди и изречения составили основу Ветхого Завета.

105

Дева Мария.

106

Моисей — пророк, предводитель израильских племён (XIII в. до н.э.?), автор Пятикнижия, или Торы.

107

Великая любовница (фр.).

108

Паганини Никколо (1782—1840) — итальянский скрипач и композитор, основоположник романтического стиля в музыкальном исполнительстве; автор произведений для скрипки (концерты, вариации, 24 каприччио и др.), гитары.

109

Дом, жилище (ит.).

110

Это письмо, одно из наиболее трогательных писем Ф. Мендельсона, не оставляет сомнения в том, что он мог бы стать великим писателем, если бы не стал музыкантом.

111

Одна неделя! (ит.).

112

Спасибо, Мадонна, потому что это чудо! (ит.).

113

Что ты делаешь? (ит.).

114

Музыкальные термины.

115

Через несколько лет у Роберта Шумана проявились безошибочные симптомы шизофрении. Однажды в Дюссельдорфе он бросился с моста в Рейн. Спасенный, был доставлен в частную психиатрическую больницу, где умер два года спустя.

116

Когда менее чем через два года в Дрездене разразилась революция, Вагнер сыграл в ней активную, но неблаговидную роль, сбежав в Швейцарию и предоставив своим последователям расплачиваться за их наивную веру в его лидерство. Ему на многие годы запретили въезд в Саксонию.

117

По свидетельству очевидцев, во время дрезденской революции против саксонской монархии Вагнер нес красный флаг, но сделался страстным защитником королевской власти, когда Людвиг II, помешанный король Баварии, начал финансировать его оперные постановки из общественной казны. Вагнер отказался от своего гражданства и был натурализован как гражданин Баварии в 1864 г.

Что касается его страсти к эксцентричному самоукрашательсгву, то она была почти неправдоподобной. В более поздние годы, когда он преуспевал, его любимый рабочий костюм состоял из шёлковых панталон пастельных тонов и стеганого желтого шёлкового халата, отороченного горностаем и украшенного жемчугом. И конечно, неизменного черного бархатного берета. Вагнер ни разу не изменил своему пристрастию к экстравагантной одежде. Комната, в которой он умер в Вендраминском дворце в Венеции, была под его руководством превращена в голубую шёлковую копию Голубого грота на Капри.

Мендельсон никогда не узнал о зоологическом антисемитизме Вагнера. Его знаменитый памфлет «Das Judentim in der Musik» («Иудаизм в музыке») был опубликован в 1850 г. — через три года после смерти Мендельсона — под псевдонимом К. Фрейгеданк.

118

Макиавелли Никколо (1469—1527) — итальянский политический деятель, историк и писатель; основные сочинения: «Рассуждения на первую декаду Тита Ливия», «Государь», «История Флоренции».

119

Монтень Мишель де (1533—1592) — французский философ, гуманист; в своих «Опытах» развил систему скептицизма, направленную против теологии, догматизма и средневековой схоластики; книга была запрещена Людовиком XIV и Папой.

120

Магомет (Мухаммед; ок. 570—632) — религиозный проповедник, основатель ислама; араб из г. Мекки.

121

Пустячок (фр.).

122

Рукопись этого сочинения Ф. Листа была утеряна.

123

Мадам Помпадур — Помпадур маркиза де (Жанна Антуанетта Пуассон; 1721—1764) — фаворитка французского короля Людовика XV, пользовавшаяся большим влиянием на государственные дела.

124

Болейн Анна (ок. 1507—1536) — вторая жена английского короля Генриха VIII, мать английской королевы Елизаветы I; предана суду и казнена по обвинению в супружеской неверности.

125

Психиатрическая больница (фр).

126

Уборная (фр.).

Content

За пределами желания. Мендельсон

Пролог

Книга первая РУКА ПРОВИДЕНИЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Книга вторая У ЛЮБВИ МНОГО ИМЁН

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Книга третья КОНЕЦ ПУТИ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Эпилог

ОБ АВТОРЕ

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

Примечания