Амусин Марк

Далеко ли до будущего?

Марк АМУСИН

ДАЛЕКО ЛИ ДО БУДУЩЕГО?

Невероятно, но факт — о братьях Стругацких до сих пор не опубликовано ни одной серьезной статьи. То есть нельзя сказать, что вокруг их творчества существовал заговор молчания. Произведения их регулярно упоминались и наскоро разбирались в обзорах текущей фантастики; на некоторые из них появились журнальные рецензии; толковый анализ работы Стругацких до начала 70-х годов дал А. Урбан в книге "Фантастика и наш мир". Заметим еще, что появлялись в периодике время от времени весьма заинтересованные суждения о писателях, которые, однако, и полемическими назвать язык не поворачивается — напрашиваются определения более жесткие. Но о них позже.

В целом же отклик критики на тридцатилетнюю без малого деятельность Стругацких в литературе выглядит обескураживающе скромным. А ведь о степени популярности этих авторов в самых широких читательских кругах говорить излишне. За журналами, где печатаются их повести, в библиотеках выстраиваются длинные очереди, а уж книги исчезают с прилавков магазинов в мгновение ока.

Так в чем же дело? Быть может, в сложившемся среди критиков убеждении, будто фантастика говорит о чем-то отдаленном, экзотическом, не связанном с насущными делами и заботами текущего дня? А раз так, то и не заслуживает она серьезного разговора между серьезными людьми, а должна оставаться достоянием школьников старших классов да отдельных чудаков с гипертрофированным воображением.

Чтобы опровергнуть это мнение, нет нужды тревожить тени великих, активно обращавшихся к фантастике: Свифта и Гофмана, Уэллса и Чапека, А. Толстого. Проза Стругацких вполне может сама постоять за себя. И не только за себя, но и за честь жанра (я, впрочем, согласен с Киром Булычевым, который считает фантастику не жанром, а родом литературы, вбирающим в себя множество жанровых разновидностей). Нетрудно показать, что Стругацкие всегда подставляли свои паруса ветру времени — как попутным, так и встречным его порывам,— всегда пребывали в эпицентре общественных страстей и борений.

Вспомним начало. Писатели дебютировали на рубеже 50-х — 60-х годов. Это было время общественного подъема, горячих ожиданий и надежд, энтузиазма. С одной стороны, решения XX и XXII съездов партии создали в стране совершенно новую духовную атмосферу. С другой — на новый виток эволюционной спирали вышла наука: первые космические полеты, успехи в обуздании атомной энергии, ошеломляющий прогресс электроники и вычислительной техники. Все это, вместе взятое, порождало в ту пору, особенно в молодежной среде, ощущение сжатия пространственных и временных границ — Вселенная становилась соразмерной человеку. Казалось, что до планет, а потом и до звезд рукой подать, что еще несколько яростных, дерзновенных усилий — и доступными станут глубины космоса. Одновременно будущее, которое еще недавно представало в ореоле фантастичности, приблизилось, стало видеться результатом сегодняшних трудов и свершений.

В этой-то атмосфере, рядом с произведениями Ефремова, Казанцева, Гора и появились первые повести Стругацких: "Страна багровых туч", "Путь на Амальтею", "Полдень, XXII век. Возвращение", несущие на себе ясно различимые меты времени. Книги эти исполнены пафоса пионерства, преодоления, покорения. Их герои — Быков и Ермаков, Дауге и Юрковский — истинные рыцари космического первопроходчества, отважные, целеустремленные, готовые на жертвы. Как и подобает рыцарям, они закованы в доспехи — доспехи своих добродетелей, которые делают их похожими друг на друга, несмотря на добросовестные попытки авторов их индивидуализировать. Лишь иногда мелькнет из-под забрала своеобразное выражение лица — и тут же скроется. Общность цели, необходимость ради ее достижения складывать силы вдоль одной оси неизбежно оттесняют на второй план психологические различия, делают их малосущественными.

Эти люди еще не до конца отделились от той могучей и прекрасной техники, которая помогает им покорять пространство и время. Недаром в "Стране багровых туч" так любовно описываются и космический корабль, несущий героев к Венере, и вездеход, на котором участники экспедиции совершают свою героическую вылазку к Урановой Голконде. Преклонение перед техникой — пуповина, которая еще связывает Стругацких с традиционной для пятидесятых годов фантастикой.

В этих ранних повестях все ясно: цели, пути к ним, личности героев, трудности, которые их ожидают. Трудности эти многочисленны и серьезны — но "бесхитростны". Для их преодоления требуются только знания и отвага, быстрота реакции и готовность к самопожертвованию. О благословенные, романтические времена!

Но проходит всего несколько лет — и тональность произведений Стругацких начинает меняться. На смену ликованию по поводу победного шествия научно-технического прогресса приходят интонации раздумчивые, вопросительные. Усложняется предмет художественного исследования. В "Стажерах", "Попытке к бегству", "Трудно быть богом" писатели выходят к теме превратностей исторического развития, драматической его диалектики. Конфликты всех этих произведений имеют общую основу: столкновение представителей коммунистической цивилизации, духовно зрелой и высокогуманной, с социально-историческим злом, с реальностью, к которой неприложимы мерки и критерии гуманизма.

Герой романа "Трудно быть богом" Антон-Румата — один из наблюдателей Земли на планете, переживающей период господства мракобесия и изуверства. Он всем своим существом жаждет поддержать, спасти от гибели робкие пока и уязвимые ростки духовности, стремления к социальной справедливости, к интеллектуальной независимости. Но вот вопрос: допустимо ли глубокое вмешательство извне в сложившуюся ситуацию, в естественный ход событий — пусть сердцу и уму Антона он представляется совершенно противоестественным? Не должен ли каждый народ сам и до конца выстрадать свою историю, пройти по всем ее кругам, не полагаясь на помощь "богов", чтобы обрести органичную форму самоосуществления?

Такими вот любопытными и вовсе не лишенными социальной актуальности вопросами задаются Стругацкие в своем романе. Ведь попытки перескакивания через этапы естественного развития общества знакомы нам не только из литературы. Однако в постановке и трактовке этих проблем авторы еще грешат умозрительностью и отвлеченностью. А между тем дух времени — беспокойного, насыщенного событиями времени шестидесятых — властно обращал писателей к вопросам гораздо более конкретным, злободневным, к прямому формулированию своей общественной позиции.

В 1965 году Стругацкие опубликовали повесть "Понедельник начинается в субботу", непринужденно соединяющую фольклорную традицию с ультрасовременными реалиями века НТР. И в этой, на первый взгляд абсолютно несерьезной "сказке для младших научных сотрудников", возникают мотивы важные и характерные. Научно-Исследовательский Институт Чародейства и Волшебства — НИИЧАВО — выступает в повести символом современного научного учреждения, а его сотрудники — маги — явно представительствуют от лица молодой интеллигенции, столь активно и победительно входившей в жизнь на рубеже 60-х годов. Интеллигенция эта несла с собой дух абсолютной преданности делу, непочтительности к любым авторитетам, кроме авторитета точной научной истины, дух бескорыстия, независимости, оптимизма. Немало наивного, не выдержавшего испытания временем было в упованиях и декларациях этого поколения. Но можно ли отрицать его искренность, убежденность, нравственный максимализм?

В повести Стругацких этот социальнопсихологический феномен обрел выразительность и законченность художественного образа, обрел яркий "имедж". Молодые герои "Понедельника" влюблены в свою работу, исповедуя несколько даже ригористический культ дела, а главное, убеждены, что в их пробирках и колбах, у их осциллографов творится субстанция человеческого счастья. Это не мешает им быть раскованными, остроумными, жизнерадостными. В повести играет озорной и победоносный дух молодости.

И тут же, рядом с этими веселыми подвижниками науки, возникает фигура профессора Выбегалло, демагога и невежды. Выбегалло, изъясняющийся на смеси французского с нижегородским, занят построением действующей модели "идеальной" человеческой особи — потребителя, все культурные запросы которого должны вырастать на базисе безотказно удовлетворяемых материальных потребностей. Там же, в коридорах, в кабинетах НИИЧАВО, мелькают, пока еще эпизодически, разного рода администраторы и канцеляристы, всячески досаждающие ученым-магам, вставляющие им палки в колеса.

Вслед за этой повестью Стругацкие создают подряд несколько произведений, в которых острополемически трактуются насущные вопросы тогдашней общественной жизни. Здесь возникает калейдоскоп гротескных ситуаций, хоровод сатирически обрисованных образов, воплощающих разные грани социального неразумия. В "Сказке о тройке" знакомые нам по "Понедельнику" Саша Привалов и Эдик Амперян оказываются лицом к лицу с разбушевавшейся стихией демагогического бюрократизма, грозящего поглотить все живое вокруг. В фантастическом городе Тьмускорпионь заседает Комиссия по Рационализации и Утилизации Необъясненных Явлений. Глава этой комиссии — так и хочется назвать его Главначпупсом — Лавр Федотович Вунюков и его присные Хлебовводов и Фарфуркис воплощают стиль сугубо формального управления, бездушного и безмысленного, лишенного всякой живой связи с управляемыми объектами, всякого понимания их сути. Стругацкие точно фиксируют здесь черты типажа ответственного работника — порождения только что отошедшей тогда эпохи: и подкрепление любой своей нелепости ссылками на авторитет народа, от имени которого только и глаголет данный администратор; и объявление всего лежащего за рамками его представлений вредным и ненужным; и отождествление интересов общества со своими собственными. Скрипит и громыхает в повести действующая на принципе дурного автоматизма, заправленная одними лишь начетническими цитатами и лозунгами бюрократическая машина.

В сходной манере жесткой социальной сатиры, доходящей до гротеска, выполнена повесть "Улитка на склоне" (та ее часть, которая была опубликована в журнале "Байкал", 1968, № 1, 2). Перед нами жутковатый в своей бессмысленно-кипучей активности мир некоего Института, сотрудники которого заняты изучением загадочного и непостижимого Леса. Точный предмет исследования, равно как и его цель, никому не ясны, что порождает всеобщую путаницу и неразбериху, стыдливо прикрываемые видимостью строгой, чуть ли не казарменной дисциплины.

Во всех этих произведениях главная мишень писателей — архаичный, дорого обходящийся обществу стиль управления, некомпетентный и недемократичный по своей сути. А вот в повести "Второе нашествие марсиан" Стругацкие обращаются к исследованию типа сознания, во многом порождаемого подобными деформациями общественных структур и механизмов. Точно воссоздана здесь атмосфера захолустного городка, обитатели которого проводят дни в сплетнях и пересудах, в обсуждении реальных происшествий и фантастических слухов. "Антигерой" повести, отставной учитель гимназии Аполлон — человек не злой и даже не начисто безнравственный. Просто он убежден: в его судьбе все определяется не зависящими от него причинами, игрой внешних сил, которым приходится безропотно подчиняться. Долгое время воплощением такой силы было для него правительство, которое платило Аполлону жалование, а потом пенсию, обеспечивая тем самым его скромное благополучие. И Аполлон служил правительству без вопросов и сомнений. Но вот ситуация изменилась, что-то произошло — идут слухи то ли о перевороте, то ли о высадке марсиан. Стругацкие добиваются яркого комического эффекта, демонстрируя ту эластичность, подвижность, с которой обывательский здравый смысл приспосабливается к самым немыслимым обстоятельствам. Мысль о необходимости подчиняться пришельцам, которых, к тому же, никто еще и в глаза не видел, без помех овладевает сознанием жителей городка, привыкших к нерассуждающему повиновению. Тем более, что в повседневном их существовании почти ничего не изменилось, а уровень жизни горожан даже повысился.

Что же касается таких материй, как человеческое достоинство, совесть, свобода, исторические и культурные ценности — то для Аполлона и ему подобных это роскошь, духовный десерт, который можно себе позволить во времена благополучные. Но если эти абстракции требуют от человека поступков, сопряженных хоть с минимальным риском — их следует незамедлительно отбросить. Этим нехитрым правилом и руководствуются Аполлон и его сограждане в сложившейся ситуации.

Как видим, в середине и конце шестидесятых годов Стругацкие в своих произведениях поднимают вопросы, актуальные и для того времени, но особенно громко резонирующие сегодня — вопросы демократизации общественной жизни, раскрепощения творческой энергии народа. Они ведут борьбу с самыми различными проявлениями косности, социальной рутины. Они берут "социальный интеграл" конформизма, эгоизма, безответственности, они рассматривают эти качества "под знаком вечности" и обнажают их несовместимость с идеалами коммунизма, с родовыми интересами человечества. И не случайно противники всего живого, честного, мыслящего наносят в это время Стругацким несколько ощутимых ударов — не полемической шпагой, а дубиной. В 1969 году повесть "Второе нашествие марсиан" была подвергнута разносной критике сразу в двух периодических изданиях: "Журналисте" и "Огоньке". В фельетоне Ивана Краснобрыжего "Двуликая книга" и статье Ивана Дроздова "С самой пристрастной любовью" совпадают и набор обвинений, и методика их обоснования, и даже отдельные формулировки. Логика удручающе проста: если писатели изображают в обобщенном виде какие-то негативные явления, значит — злонамеренно подменяют таким изображением картину нашей героической и патетической действительности.

Сейчас, разумеется, нет нужды давать развернутые ответы на подобные обвинения. Упоминаю я о них лишь в подтверждение своей мысли: работа братьев Стругацких имела в те годы в высшей степени актуальный смысл.

Впрочем, тут пора остановиться. У читателя может сложиться впечатление, будто Стругацкие ограничивают свои задачи острыми фехтовальными выпадами, нацеленными в негативные явления нашей общественной жизни, лишь задрапированными — для пущей аллегоричности — в фантастические одеяния. Это, конечно, не так. Актуальность писатели всегда понимали гораздо более широко. Эпиграфом к повести "Хищные вещи века" служат слова Сент-Экзюпери: "Есть лишь одна проблема — одна-единственная в мире — вернуть людям духовное содержание, духовные заботы...". Слова эти точно выражают направленность и масштаб творческих усилий Стругацких. Однако легко сказать — вернуть духовное содержание. Здесь, увы, не помогают самые добрые намерения, самые возвышенные наставления и проповеди. Недаром горький вопрос о действенности литературы в последнее время все чаще звучит в дискуссиях и обсуждениях.

Слишком смело было бы утверждать, что именно Стругацким лучше других удается справиться с духоподъемными задачами. А все же постоянный читательский интерес к их книгам говорит о небезуспешности усилий писателей. Какие же особые средства воздействия призвали они себе на помощь? Тут не обойтись без того, чтобы заглянуть в их творческую лабораторию. Ведь лаборатория "магов" — место интересное.

Прежде всего Стругацкие побуждают читателя удивиться, заинтересоваться, стряхнуть с себя инерцию восприятия — будь то восприятие литературы или самой жизни. И здесь им на помощь приходит фантастический "хронотоп" — сочетание обстоятельств времени и места действия. Кабина космического корабля, экзотические инопланетные реалии, далекое будущее Земли — все эти неотъемлемые принадлежности фантастического жанра сами по себе мобилизуют читательское воображение. Но и заслуга авторов тут несомненна. Они владеют даром особо выразительной передачи атмосферы необычного. И добиваются они этого отнюдь не "экстенсивным" путем, не механическим нагнетанием фантастического, что часто встречается в тривиальной литературе. Стругацкие верят: эффект необычного тем ярче, чем больше разность потенциалов между этим необычным и объемлющим его обыденным, привычный. Вспомним роман "Пикник на обочине". Образ Зоны — предполагаемого места посещения Земли пришельцами из космоса — создается в первую очередь зримым описанием удивительных явлений, встречающихся там на каждом шагу. Но образ этот так сильно действует на наше воображение еще и потому, что располагается Зона по соседству с заштатным городком Хармонтом, бытовые приметы которого воссозданы в романе в добротной реалистической манере.

Второй "камень", лежащий в основании художественного мира Стругацких — это тайна. Мало кто из признанных мастеров детективного жанра может соперничать с ними в искусстве владения всеми рычагами тайны. Необъяснимое событие или ситуация, информационный "провал", разрыв в цепи причин и следствий — непременные атрибуты почти каждого произведения писателей, начиная с середины шестидесятых. О, Стругацкие прекрасно сознают, сколь глубоко укоренена в наших душах потребность в таинственном, и щедро ее удовлетворяют. Однако тайна для Стругацких — это и одна из существенных сторон нашего существования, одно из измерений нашего мира. В ней концентрируется все неизвестное, непознанное, что разлито в окружающей жизни. В зрелых произведениях писателей — таких, как "Пикник на обочине", "За миллиард лет до конца света", "Жук в муравейнике" — загадочная ситуация оказывается и этически значимой. Здесь важно не только раскрыть тайну, но и определить, какая линия поведения в условиях неопределенности является самой достойной, отвечающей критериям гуманистической морали.

Рекорд по "удельному весу" таинственного принадлежит, наверное, "Жуку в муравейнике". Тайна там многоконтурна, многослойна. Постепенно, снимая один покров загадочного за другим, приближаемся мы к пониманию истинного смысла драмы, разыгрывающейся на страницах повести. В центре этой драмы — личность и судьба Льва Абалкина. Подробнее о повести речь пойдет позже, а сейчас обратим внимание вот на что. Сюжет ее движется таким образом, что в финале последнее кольцо тайны остается неразомкнутым, последний вопросительный знак остается сидеть занозой в читательском сознании, побуждая его снова и снова возвращаться к смысловым коллизиям повести.

И еще одно. В основной текст повести вмонтированы отрывки отчета, написанного Абалкиным после участия в операции "Мертвый мир". Эти отрывки, в которых немало пропусков, лакун, обрывающиеся к тому же на самом интересном месте, являют собой увлекательнейший "роман в романе". Приключения героя в полуразрушенном, почти обезлюдевшем городе на далекой планете дразнят читательское воображение многочисленными и остающимися без разрешения загадками. На память приходят слова Тынянова, писавшего, что пропуск глав, других фрагментов текста — "частый прием композиционной игры", направленный на "семантическое осложнение" и "усиление словесной динамики" повествования.

Раз уж это слово прозвучало, поговорим об игре — еще одном существенном элементе поэтики Стругацких. Игра в их творчестве присутствует в самых различных формах и обличьях, на разных уровнях организации повествования. Прежде всего игровое начало воплощено в самих героях, особенно молодых. Избыток сил, радость жизни, удовольствие от занятия любимым делом — все это отливается в абсолютную раскованность поведения, в постоянную готовность к шутке, каламбуру, веселому розыгрышу. Трагичная по колориту повесть "Попытка к бегству" зачинается, к примеру, сценой беззаботного веселья. "Структуральнейший лингвист" Вадим перед путешествием на Пандору прямо-таки ходит на голове, дурачится и распевает песенки собственного сочинения.

Этот же дух раскованности, веселой изобретательности присущ и повествовательной манере Стругацких. Явно игрового свойства часто используемое писателями соединение элементов, взятых из разных культурно-исторических пластов, разных смысловых и стилевых рядов. В "Улитке на склоне" сознанию человека двадцатого века, ученого противостоит тщательно выстроенная фантасмагорическая реальность Леса, где все зыбко, переменчиво, алогично, как во сне (тут невольно возникают ассоциации с причудливыми видениями Кафки).

По принципу коллажа организуется образная система повестей "Понедельник начинается в субботу" и "Сказка о тройке". Здесь сказочные и мифологические мотивы, фантастические явления сталкиваются с терминами и понятиями эпохи НТР, с деталями повседневного быта, иногда реалистическими, иногда — сатирически заостренными.

Любят писатели и подразнить пуристов, радетелей чистоты и иерархического разделения жанров. Отсюда — маскарады, переодевания, перекройка устойчивых жанровых схем и стереотипов. В романе "Трудно быть богом" костюмы, реквизит, весь фон действия взят напрокат из рыцарских и мушкетерских романов. "Обитаемый остров", роман воспитания, наполненный к тому же интересными и острыми размышлениями о методах социального действия, обряжен в одежды авантюрного, "шпионского" повествования, наполнен погонями, схватками, резкими переменами декораций и так далее.

А сколько в произведениях Стругацких внутрилитературной игры — изящной и озорной! Писатели не скрывают своего пристрастия к хорошей литературе и не упускают случая вкрапить в свой текст "чужое слово", строки и фразы любимых авторов. Открытые и скрытые цитаты, реминисценции, лукавые отсылки к источникам обогащают повествовательную ткань новыми смысловыми "капиллярами", активизируют литературную память читателей.

Одна из последних публикаций Стругацких, повесть "Хромая судьба", вся построена на обнажении приема, на демонстрации "технологии". С главным ее героем, писателем Феликсом Александровичем Сорокиным, происходит ряд необычных происшествий, каждое из которых могло бы быть развернуто в отдельный фантастический или авантюрно-приключенческий сюжет. Однако дразнящие эти возможности остаются в повести нереализованными. Сама же она после вереницы забавно-язвительных эпизодов, живописующих отношения в писательской среде и порядки в Клубе литераторов, переключается в плоскость серьезных размышлений о природе и психологии творчества, о критериях оценок, о мотивах, движущих писателем в его работе. И тень Михаила Афанасьевича Булгакова, возникающая на страницах повести, придает этим размышлениям особую остроту и многозначность.

Что ж, все это очень хорошо, воскликнет иной читатель, но причем же здесь духовные интересы и ценности? Ведь любое заурядное чтиво фантастического или детективного содержания тоже приправляется солью необычных обстоятельств и перцем таинственности, тоже втягивает читающего в игру по тем или иным правилам.

Активность художественного мира Стругацких, его "агрессивность" по отношению к читательскому сознанию подчинены ясной цели — раскрепостить энергию восприятия этого сознания, освободить его от тянущих вниз вериг эмпиричности, от праздной созерцательности. Но и этим дело не ограничивается. В художественном строе прозы Стругацких выражается авторская концепция бытия, к которой писатели стремятся нас приобщить. Под цветистыми покровами фантастической условности здесь явственно ощутима упругая материя жизни, исполненной драматизма, внутренней напряженности. Жизнь эта волнует и влечет своей загадочностью, незавершенностью, она бросает человеку свой извечный вызов, требуя от него напряжения всех его сущностных сил в поисках достойного ответа. Стругацкие словно говорят нам: да, жизнь сложна, Вселенная безмерна, природа не расположена к человеку, путь социально-исторического развития изобилует мучительными противоречиями, благополучный итог не предрешен. Но только осязая неподатливость субстанции бытия, преодолевая ее сопротивление, мы обретаем смысл существования, утверждаем свое человеческое достоинство. Стругацкие заражают нас своим неутолимым интересом к многодонности жизни, к ее непредсказуемости, к безмерности, отразившейся в зрачке человеческого глаза. Их герои — истинные герои — живут жизнью, полной борьбы, телесных и нравственных усилий, они испытывают радость деяния, боль утрат, стыд за ошибки, они остро ощущают — и заставляют ощутить нас — реальность и необходимость своего присутствия в мире. Альтернатива этому — тягостное, рутинное избывание жизни или дробление ее на осколки отдельных актов, не связанных воедино, не оправданных высокой целью. Подобный модус бытия присущ "человеку невоспитанному", как его именуют Стругацкие, носителю социальной безответственности, конформизма, духовной лености.

В повести "Хищные вещи века" человек созидающий и "человек невоспитанный" вызваны на очную ставку. Здесь писатели создали выразительный и отталкивающий образ общества, отказавшегося от дерзаний и поисков, от борений, пожертвовавшего всем этим ради благополучия и комфорта, ради возможности мало работать и много, со вкусом отдыхать. Это — воплотившаяся мечта обывателя, торжество психологии потребительства. И что же? Жители города, где происходит действие повести, отравлены жестокой скукой, испытывают "несчастье без желаний". Неистребимое — несмотря ни на что — томление человеческого духа начинает отливаться в уродливые формы: оргии, акты вандализма, бессмысленную игру со смертью.

Герой повести Иван Жилин, посланный в город Мировым Советом с заданием разобраться в этой таинственной напасти, ограничен сюжетными условиями в обнаружении созидательных возможностей своей натуры. Однако весь склад его личности, его способ размышлять и действовать находятся в ярком контрасте с жалким прозябанием "аборигенов". В Жилине сочетается сложная работа мысли, богатая рефлексия — и устремленность этой духовной энергии вовне, за пределы личности, в окружающий мир.

Под другим углом зрения рассматривается отношение "человек — мир" в романе "Пикник на обочине". Здесь с беспощадной социально-психологической достоверностью представлена жизненная история сталкера Рэда Шухарта, пробавляющегося выносом всяких диковинных предметов из Зоны, о которой уже шла речь в этой статье. Смысловое напряжение в романе создается контрастом между грандиозностью самого факта посещения Земли инопланетянами и возникающей вокруг него игрой мелких страстишек, собственнических инстинктов, жаждой "не упустить своего". И мы видим, как симпатичного и бесстрашного парня Рэда постепенно затягивает чертово колесо частного интереса, как оно выдавливает из его натуры человечность.

С неопровержимой наглядностью — но и без дидактического нажима — выступает в финале романа мысль о жестоком несоответствии индивидуализма как мироощущения современному состоянию мира, о необходимости усвоения нового, планетарного мышления всеми людьми, находящимися на борту "корабля по имени Земля".

Что ж, в этом и состоит одно из важнейших свойств "феномена Стругацких" — они делают жгуче увлекательной, насущной для нас социальную, этическую, философскую проблематику высокого уровня общности. Стругацкие умеют придать отвлеченным и абстрактным на первый взгляд категориям — будущее человечества, судьбы цивилизации, нравственная самостоятельность личности — живую плоть, претворить их в жизненную практику своих героев. А средством "концептуализации" сюжетного материала в зрелой прозе писателей все чаще становится ситуация выбора. Разумеется, выбор всегда присутствовал в их произведениях, но поначалу — лишь на вспомогательном, "обиходном" уровне. Поворотной в этом смысле стала повесть "Улитка на склоне" (та ее часть, что была опубликована в сборнике фантастики "Эллинский секрет" в 1966 году), где ситуация выбора обретает психологическую осязаемость и определяет смысловую перспективу повествования.

Итак, Кандид, сотрудник биостанции, которая извне наблюдает за таинственным Лесом, в результате аварии оказался в самом Лесу, среди его обитателей. Странный мир открывается его взгляду: здесь растительные и животные формы обладают повышенной биологической активностью, а вот люди вялы, апатичны и, очевидно, находятся на грани вырождения. Лес все теснее сжимает свои кольца вокруг их убогих деревень.

Кандид упорно пытается добраться до биостанции и во время блужданий по Лесу наконец разрешает загадку этой ни на что не похожей жизни. Оказывается, рядом с вымирающими деревнями аборигенов существует цивилизация высокого уровня, цивилизация чисто женская. Проблему продолжения рода ее представительницы решили с помощью партеногенеза — встречающегося в природе способа однополового размножения. Эти женщины — Хозяйки Леса — научились повелевать разными биологическими формами, поставили себе на службу животных и насекомых, травы и деревья. Но одной из целей их рациональной и динамичной цивилизации стало устранение с пути прогресса "неперспективных" с эволюционной точки зрения видов, исправление "ошибок природы". К этим ошибкам они относят и мужскую часть населения Леса. Поэтому они и ведут исподволь наступление на деревни...

Казалось бы, Кандиду легче найти общий язык с Хозяйками Леса, склад мышления которых гораздо ближе к его собственному, чем примитивные психические механизмы жителей приютившей его деревни. К тому же контакт с ними дает надежду на возвращение к своим. Но Кандид почти без колебаний выбирает путь борьбы на стороне "соплеменников", почти наверняка обреченных. И не только из благодарности к ним за свое спасение. Кандид решает: ему не по пути с природной закономерностью, даже с прогрессом, если их приходится оплачивать ценою гибели разумных существ, пусть слабых и плохо приспособленных. Цивилизация Хозяек Леса, может быть, изначально лишена гуманистических оснований, которые здесь "не действительны". Но он-то, Кандид,— человек, и должен делать свой выбор, исходя из системы человеческих ценностей и норм.

В "Улитке на склоне" начинаются — если не хронологически, то по существу — Стругацкие семидесятых. В их голосе заметно поубавилось мажорных нот, взгляд на мир стал трезвее и жестче. Действительность оказалась не слишком восприимчивой к императивам разума и нравственности, обнаружила свою "непрозрачность", инерционность. Социальное зло демонстрировало поразительную живучесть и способность к мимикрии. К тому же именно в это время стала наглядно выявляться недостаточность духовного багажа, с которым отправилось в жизнь поколение "младших научных сотрудников", поколение "бури и натиска". Слишком легко его нравственные устои размывались волнами моря житейского, слишком восприимчивыми оказались многие его представители к энтропийным тенденциям: примирению с обстоятельствами, уходу в частную жизнь, подчинению рутинным схемам поведения. И творчество Стругацких по-своему откликается на это изменение общественно-психологической атмосферы. Оно все больше сосредоточивается на поиске надежных этических ориентиров в противоречивом мире, где действуют законы релятивистской механики. На смену пафосу первопроходчества, на смену полемическому задору приходит энергия упорного, несуетного размышления, склонность к моделированию сложных нравственных коллизий.

Очень непохожи друг на друга произведения 70-х годов: "Пикник на обочине" и "Малыш", "Парень из преисподней" и "За миллиард лет до конца света". А все же есть между ними и подспудная смысловая перекличка. Герои всех этих повестей поставлены в условия острого внутреннего конфликта, конкуренции ценностных установок, их раздирают противоречивые мотивы и побуждения. Выбор предстает здесь родовым свойством человеческой природы, чуть ли не синонимом разумности: нужно быть разумным, чтобы выбирать, нужно выбирать, чтобы быть разумным.

Максимального напряжения и в то же время кристальной прозрачности тема нравственного выбора достигает в повести "За миллиард лет до конца света". После обманчиво фантасмагорических и бравурных по темпу экспозиции и завязки возникает ситуация экспериментальной, лабораторной чистоты. Суть ее в следующем. Несколько ученых, ведущих исследования в разных областях науки, вдруг сталкиваются с противодействием некой могучей силы, мешающей им продолжать работу. Природу этой силы Стругацкие сознательно выносят за скобки: то ли это внеземная цивилизация, то ли сама Природа взбунтовалась против человеческого разума, дерзающего проникать в сокровенную структуру мироздания. Важно другое. У Твардовского в "Василии Теркине" солдату предлагается определить свою линию поведения, когда на него "прет немецких танков тыща". В сходном положении оказываются и персонажи повести Малянов и Вайнгартен, Губарь и Вечеровский. Сила, противостоящая им, безлика и безжалостна. А главное, в отношениях с ней каждый может рассчитывать только на себя — никакая внешняя инстанция, никакой государственный орган не придет на помощь. Чем-то надо жертвовать — или верностью своему делу, научному и человеческому долгу, или благополучием, здоровьем, а может, и самой жизнью, больше того — безопасностью близких и любимых людей.

Как видим, условия эксперимента заданы с избыточной жесткостью, рассчитаны на многократные перегрузки. И Стругацкие своих героев не представляют сверхгигантами. Почти все они один за другим сдаются, находя себе те или иные оправдания. Упорствует один лишь математик Вечеровский — его образ задан как героический. Гораздо интереснее анализ состояния главного героя повести, астронома Малянова. Тот, почти уже сломившись, никак не может сделать последнего шага, переступить черту...

Удачей Стругацких стала, на мой взгляд, как раз психологически достоверная передача болезненности этого акта капитуляции, отказа от лучшего в себе, от стержня своей личности. Как страшно становится Малянову, заглянувшему в свое будущее "по ту сторону", какой тоскливой, обесцененной видится ему жизнь, в которой он перестанет быть самим собой. Поэтому и сидит Малянов в комнате Вечеровского, повторяя слова, полные безысходной горечи: "С тех пор все тянутся передо мною кривые, глухие, окольные тропы". Ему, мучающемуся в нерешимости, гораздо хуже, чем хозяину, уже сделавшему свой выбор...

Похоже, однако, что Стругацкие чувствуют себя не слишком уютно в разреженном, прозрачном пространстве чистой притчи с ее жесткой, несколько формализованной логикой. Во всяком случае, в следующем своем произведении — "Жук в муравейнике" — писатели вновь обращаются к острому и извилистому сюжету, а тему выбора осложняют многочисленными и разнонаправленными аргументами, соображениями "за" и "против".

Прогрессор Лев Абалкин, выполнявший ответственное задание на планете Саракш, внезапно и при загадочных обстоятельствах возвращается на Землю. Сотруднику службы безопасности Максиму Каммереру поручено выяснить его местонахождение. По ходу поисков Каммерер проникает в суть "казуса Абалкина", уясняет себе его истинное значение. Абалкин — один из тринадцати человек, к появлению которых на свет предположительно причастна таинственная и могучая внеземная цивилизация Странников. На одном из астероидов земная экспедиция обнаружила оставленный Странниками "саркофаг" с тринадцатью человеческими яйцеклетками. Судьбу еще не родившихся "подкидышей" обсуждала комиссия, составленная из лучших умов Земли. Было решено подарить им жизнь, но взять под строгое негласное наблюдение — ведь не исключено, что Странники попытаются использовать их в целях, враждебных человечеству.

Были приняты меры, чтобы направить судьбу каждого из "усыновленных" по тщательно продуманному руслу. И долгое время все шло хорошо. Но вот Абалкин стал совершать странные, непредсказуемые поступки. Как теперь быть с ним?

На одной чаше весов судьба Льва Абалкина, его право на достойную, нормальную — по меркам воспитавшего его общества — жизнь. На другой — потенциальное благополучие всей земной цивилизации. Для Стругацких, набрасывающих в повести контуры жизни коммунистического общества XXII века, принципиально то, что решение коллизии не предрешено, что ценность отдельной человеческой жизни оказывается соизмеримой со всеобщим благом. Можно ли лучше выявить меру гуманности этого общества, меру его "расположенности" к личности?

Но писатели этим не довольствуются. В их намерения менее всего входит создание благостных картин "золотого века", ожидающего наших потомков. Скорее наоборот: Стругацкие хотят показать, что проблемность, драматическая противоречивость присущи жизни на любых уровнях ее социальной организации. За конкретным "казусом Абалкина" вырисовываются контуры вопросов острых и общезначимых. Всегда ли на пользу человечеству осуществление всех мыслимых научных идей? Как осуществлять функции контроля, а порой и принуждения (именно этим заняты герои повести, сотрудники КОМКОНа Сикорски и Каммерер) в условиях безгосударственного, самоуправляющегося общественного строя? Наконец, как на практике совместить интересы социального целого с правами и свободами каждой отдельной личности? Вопросы эти, как видим, не менее актуальны для нас, чем для людей далекого будущего.

Финал повести трагичен и непривычно — даже для Стругацких — "открыт". Руководитель службы безопасности Сикорски убивает Абалкина. Так и остается невыясненным, что руководило поступками Абалкина: программа Странников или оскорбленное достоинство человека, чувствующего, что его судьбой пытаются управлять со стороны. Можно, пожалуй, и упрекнуть авторов в том, что динамичная "расследовательская" фабула повести и ее непростая внутренняя тема оказались слишком далеко разведенными. Во всяком случае, "Жук в муравейнике" вызвал противоречивые отклики среди читающей публики и критиков.

Что ж, полемика, споры, откровенное высказывание несовпадающих мнений стали в последнее время привычными явлениями нашей жизни, не только литературной, но и общественной. И разве нет в этом заслуги братьев Стругацких, книги которых всегда внушали нам, что думать — не право, а обязанность человека? Да и на сегодняшнем, сложном и многообещающем этапе нашего развития творчество Стругацких остается в высшей степени актуальным. Ведь их книги, помимо прочего,— отличные "тренажеры" мысли, социального воображения, чувства нового. Они вновь и вновь напоминают нам о "неизбежности странного мира", помогают нам готовиться к встречам с будущим, которое ведь наступает с каждым новым днем.

Content

Амусин Марк Далеко ли до будущего?