Наталия Шеметова

33: роман, повесть, рассказы

© Шеметова Н.А., 2017

33

Предисловие

Мне 33. И у меня ничего нет. Вернее, есть всё, что большинство баб считают женским счастьем – любящий муж, ребёнок, удобная новая квартира, иностранная машина, любимая работа, весёлые друзья и даже больше. И спрашивается: чего тебе ещё нужно? А многие говорят: «с жиру бесишься». Но чувствую, что не мои это цели в жизни. Хотела бы стать Богом, на крайний случай – королевой или, как Ленин, таких дел натворить, чтоб потом веками помнили. И не в сырой страшной могиле гнить, а в мавзолее красивом мраморном лежать, и чтоб формалинчиком с запахом «Armand Basi» обтирали, и макияж каждый день поправляли, и причёску делали, а подростки футболки с фейсом моим, а не Че Гевары носили.

Глава 1. Не Алёша

Родилась я в обычном роддоме сырым, хмурым весенним утром. Меня никто не ждал, ждали Алёшу, а когда появилась я, мама очень расстроилась. Долго не могли придумать мне имя. В конце концов согласились с бабушкой и назвали Наташей.

Продолжая отмечать рождение первенца, папа пошёл регистрировать меня.

– Как запишем «ья» или «ия», – спросила сотрудница ЗАГСа.

– А? – в недоумении папа тряс похмельной головой.

– Я спрашиваю, как регистрировать дочку будем, папаша, Наталия или Наталья? – настаивала женщина.

– Да я, вроде, сказал «Наташа».

– Вот я и спрашиваю «ья» или «ия»? – начала злиться регистратор.

– Ну «ия», – пробурчал незадачливый отец, не понимая, чего от него хотят, и сказав это лишь для того, чтоб злая тётка отстала. Единственное, чего он хотел сейчас, – выйти из душного помещения и похмелиться холодной бутылочкой пивка.

– Хорошо, так и запишем.

В итоге моё имя звучит «Натали» – на французский манер. Понятное дело, никто меня так не называл. Какая ещё Натали в Советском Союзе!

В полтора года я отлично разговаривала (даже раскатисто отчётливо повторяла трудное для всех детей слово «трактор») и постоянно вгоняла в краску маму, потому что с присущей всем детям непосредственностью говорила правду. А правда была, например, такая. Ехали мы с мамой в троллейбусе из поликлиники. Был у меня цистит. Добрая тётенька, умиляясь, приблизила своё морщинистое лицо ко мне, сидящей у мамы на коленях.

– Ути-пути, какая красивая девочка! Куда едешь?

– Домой еду из больницы.

– А что у тебя болит, девочка?

– Писька-а-а!

На мой вопль головы повернули все пассажиры. А мама, покрываясь багровыми пятнами, схватила меня в охапку и выскочила на ближайшей остановке. До дома мы шли пешком, и мама орала на меня, а я не понимала, за что. Ведь я всего лишь ответила на вопрос. Но даже после этого случая я не перестала говорить правду.

Как-то мы были в гостях у маминой подруги. Мама и тётя Ирина что-то обсуждали и хихикали, им было не до меня, а мне – не до них. Но тут на кухонном столе начали появляться разные чашечки и тарелочки с чем-то вкусным. Ставя очередную порцию салата на стол, тётя Ирина обратилась ко мне:

– Наташа, будешь булочку с повидлом?

– Конечно. Дома-то меня не кормят.

Тётя Ирина вопросительно посмотрела на маму, а потом они вместе долго смеялись. Не понимаю, что может быть смешного в том, что ребёнок хочет есть. Странно, но в этот раз от мамы мне не влетело, она меня даже не поругала. Мне не только дали булочку, передо мной поставили дымящиеся тарелки с вкусным супом и картошкой с сосиской.

Играть я любила одна. Мне не было скучно. Обычно я накрывала стол одеялом, забиралась внутрь и разговаривала разными голосами за куклу-маму, куклу-папу, куклу-дочку. Очень не любила, если кто-то из взрослых вмешивался со всякой глупостью в устроенный мной «подстольный» мир.

Мама с папой часто ругались и даже дрались. Если папа приходил с работы с прозрачными, как у рыбы, глазами, это заканчивалось всегда плохо. Сначала они ругались, потом дрались, а потом мы с мамой ехали в автобусе к бабушке, где мне приходилось спать на жёсткой неудобной кровати, в комнате с запахом нафталина. Утром мама уходила на работу, а я оставалась с бабушкой. У неё болели ноги, и она целый день до прихода мамы дремала на диване. Я была не против – даже хорошо, что никто не достаёт. Я только боялась, что бабушка вдруг умрёт и мне придётся сидеть с трупом до вечера, поэтому время от времени трогала её за руку и просила открыть глаза. Убедившись, что бабушка не умерла, я погружалась в свой мир.

Жили мы у бабушки несколько дней, а потом приходил папа и забирал нас домой. Я вообще очень часто жила у бабушек. Потому что мама работала на двух работах, папа работал на одной, а вечерами бухал.

Помню, как мы с бабулей сидели на крылечке дома, пили травяной чай из больших стаканов и пели песню «Ой, мороз, мороз, не морозь меня». Я тогда спросила: «Бабусь, когда ты умрёшь, я приду к тебе на могилку, ты выйдешь. И мы будем пить с тобой чай и петь песни?». «Конечно, Наташа, я обязательно выйду», – сказала бабушка, и её рот растянулся в беззубой улыбке, а глаза стали влажными. Ночью у меня поднялась высокая температура, и я видела красного кролика. Когда я выздоровела, меня отправили в садик. Ходить туда я не любила, из-за «тихого часа». Спать в обед мне совсем не хотелось, а лежать с закрытыми глазами, два часа изображая спящую, было скучно. Ещё меня забирали из сада самой последней, а иногда вообще забывали забрать. Один раз, так и не дождавшись моих родителей, мы с воспитательницей шли домой. Нина Васильевна привела меня, когда было уже темно – осень, а дома – никого. Она оставила меня соседке и ушла. Соседка, тётя Женя, открыла запасным ключом дверь нашей квартиры и сказала, чтобы я сидела и дожидалась родителей. Я включила во всех комнатах свет и телевизор. Мне было грустно и страшно. И вдруг неожиданно свет погас. В ужасе я стала метаться по квартире, ища выход. Наконец выбежала на улицу. Здесь мне стало спокойнее, и я пошла в парк. Аттракционы не работали, из тёмных кустов доносились пьяные вопли шпаны. Но мне уже было не страшно. Разве сравнятся монстры, затаившиеся в шкафах и под кроватью, с пьяными пацанами. Я гуляла довольно долго, потом замёрзла и решила пойти домой, в надежде на то, что свет дали и родители вернулись. Поворачивая на свою улицу, увидела маму, несущуюся на меня с фонарём в руках.

– Ты где шляешься, идиотка?! Я чуть с ума не сошла!!! Совсем мамку свою не жалеешь. А ну марш домой!!! – хоть мама орала, как резаная, я поняла, что она рада меня видеть.

– Выключили свет, я боялась одна в темноте и решила погулять.

– Вот уж поистине идиотка!!! Что же дома страшного? А по улицам ночью шляться не страшно?

Глава 2. Советский папа

Наша квартира всегда была завалена красками, холстами, картинами, кистями. Мой папа – художник. Его картины никто не покупал, но я верила в его гениальность. Мне его картины нравились, но чего-то в них не хватало.

Когда я стану взрослой, то спрошу: «Пап, а почему ты всегда рисуешь только природу? Разве не хочешь нарисовать что-то необычное?». Папа в недоумении спросит: «А что именно?». Я отвечу: «Например, чёрную кошку в чёрном подвале или бездну». Потом, когда его картины начнут покупать, он нарисует и кошку, и бездну, но они так и останутся висеть на стене арт-салона. Люди предпочитают приобретать простенькие, понятные глазу пейзажи. Им не понять, что два светящихся глаза на большом чёрном фоне – это и есть чёрная кошка в чёрном подвале, а воронка с чёрным дном и кругами самых мрачных оттенков – это бездна. Возможно, такую воронку человек видит перед смертью и его затягивает туда. Я, как заворожённая, смотрела на эти картины. Они притягивали меня. Я задумывалась, отчего люди так примитивны в своём большинстве. Почему всё, что за гранью понимания, отвергается ими. Мне же, наоборот, всегда хотелось «за грань».

На мою свадьбу папа подарил мне не деньги в конверте и не ублюдочный сервиз, а картину. На ней был нарисован уходящий поезд, в конце тоннеля маячил слабый жёлтый свет. Я знала, что эту картину он рисовал специально для меня. Поэтому она мне очень дорога, дороже всех подарков.

Папа, как и полагается гениальным, неординарным личностям, много пьющим, обладающим тонкой ранимой психикой, умер молодым. Картина висит у меня в спальне, несмотря на вопли мамы немедленно снять «эту депрессуху» со стены. Ни за что не сниму. Потому что эта картина отражает мой внутренний мир – мрачный, но со светом в конце тоннеля. А ещё, разгребая старые вещи после его смерти, мы с мамой в шкафу обнаружили рисунки, сделанные простым карандашом и акварельными красками. На обычных листах А4 были нарисованы женщины, и в каждой из них узнавались черты моей мамы. «Мам, он в каждой женщине видел тебя», – сказала я и замолчала. Мама размышляла, что делать с рисунками. Она бы выкинула их, но, видимо, не захотела это делать при мне, поэтому просто сгребла их в кучу и сунула обратно в шкаф. Может, после моего ухода избавилась от них.

Когда папа рисовал, то почти всегда курил. Он зажимал «Космос» в зубах и прищуривал левый глаз от дыма. Я любила наблюдать за его работой: на чистом холсте появлялись речушки и берёзки, домишки и заборы, тропинки, уходящие далеко-далеко…

Как-то папа потерял меня на демонстрации. Это был Первомай.

– Одевайся теплей, Наташа, на улице не месяц май! – кричала с кухни мама.

– А ты смотри не лопай. За ребёнка отвечаешь. И чтоб недолго.

Мы двинулись на демонстрацию. На мне – смешное пальтишко и колготки, собравшиеся гармошкой на коленях. В руках – ветка берёзы с наклеенными на неё бумажными цветами. Папа работал на заводе (тогда все работали на заводах, а кто там не работал, зарабатывали деньги). Народу было море, ехали наряженные КАМАЗы, из которых торчали головы орущих детей.

– Хочешь на машинке покататься? – спросил отец.

– Нет, я боюсь, – но добрый папа уже подсаживал меня в кузов машины.

Я орала истошным голосом, слёзы текли по моим щекам. Наконец он стащил меня с машины, и мы пошли в колонне. Скоро мне эта толкотня надоела. Я хотела домой. Но тут папа ринулся навстречу рыжебородому здоровенному дядьке. Они стали обниматься и хлопать друг друга по плечам. А потом мы пришли в квартиру. Там было накурено, а за столом сидели дяди. Мне включили фильм про трёх мушкетёров и дали шоколадку. Я была рада, что нет толпы, орущих детей и КАМАЗов, и можно спокойно посидеть одной. К тому же фильм интересный и шоколадки я люблю. Я грызла «Алёнку» и смотрела влюблёнными глазами на Д`Артаньяна. Кончился фильм и шоколад. За окном стало темно. С кухни доносились пьяные вопли под гитару «Листья желтые над городом кружатся». Это любимая песня моего отца. Он пел её в любое время года и пьяный, и трезвый. В животе заурчало. Я вспомнила про кашу, от которой отказалась с утра.

– Пап, пойдём домой, – сказала я, просовывая голову в сизый дым кухни.

– Пойдём, Толян, – поддержал рыжебородый. – У нас как раз водка кончилась.

И мы пошли. Весёлые и пьяные люди бродили по городу. В компании папы и его пьяных дружков мы дошли до магазина, меня оставили на улице, велели подождать. Я стала рассматривать вывески на магазинах и лица довольных прохожих. Прошлась вокруг магазина туда и обратно, поковыряла палкой землю, заглянула в мусорку – папы не было. Подождав ещё немного, я поняла, что он уже не придёт и пошла домой одна: шла, останавливалась на перекрёстках, дожидаясь, пока загорится зелёный. Я устала и очень хотела есть.

– Тётя, я потерялась. Меня зовут Наташа. Мой адрес: улица Невского, дом 2, квартира 3, – отрапортовала я женщине с красными губами, в белом платье в голубой горох.

– Ой, какая умничка! Пойдём, детка, я тебя отведу.

– А где твои родители? – спросила добросердечная тётя (в те времена все были добрыми, или мне так казалось).

– Папа ушёл за водкой и пропал, мама, наверное, дома, плачет и ждёт меня, – как всегда правдиво ответила я.

В сопровождении голубогороховой я добралась до дома. Мама стояла на улице и плакала. Увидев меня, подбежала и обняла.

– Опять нажрался твой папка! Так и знала! И про ребёнка забыл! Скотина! – причитала мама.

Я махала доброй тёте из-за маминого плеча.

В детстве я любила праздники, особенно Новый год. Новый 1989-й я запомнила надолго. Утром папа принёс ароматную ёлку до самого потолка, мы с бабушкой наряжали её. В доме стоял елово-пирогово-мандариновый аромат. Вечером отец развёл костёр во дворе – собирались делать шашлыки. Бабушка с мамой накрывали на стол. Я бегала вокруг костра с соседскими мальчишками. Папа в сарае вытачивал мне колечко – подарок на Новый год. Иногда он выходил из сарая, чтобы подкинуть дровишек в костёр, и глаза его всё больше становились похожими на рыбьи. Я понимала, что он напивается. Видимо, он стащил припасённую для праздничного стола бутылку и попивал её в сарае.

– Пап, а пап, ну когда колечко будет готово?

– Скоро, Наташа, ещё чуть-чуть.

– Я хочу, чтоб с цветочком.

– Будет тебе цветочек.

– Толь, когда начнёшь готовить шашлык? Время уже 11 – скоро за стол, – вышла на улицу мама.

– Сейчас, неси блюдо с замоченным мясом, – неуверенным голосом забасил папа.

– Да ты никак уже нажрался! – мамин голос срывался на крик.

– Где бутылку припрятал? А ну отдавай! – и мама ринулась в сарай.

– Мам, он мне колечко делает! – пыталась я уладить ситуацию.

– Колечко… Дура ты! Глотку он тут заливает. Плевать он хотел на тебя и твоё колечко! – орала мама.

– Неправда! Вот оно, колечко! – и я, пытаясь оправдать папу, вытащила из тисков тоненький ободок. Мне не хотелось, чтобы был испорчен любимый мой праздник.

– Говно это, а не колечко! – не обращая внимания на меня, мама искала початую бутылку, хлопала дверями шкафов и заглядывала под токарный станок.

– Ах, скотина, всю уже выжрал! Алкоголик несчастный! – орала мама, потрясая пустой «Столичной» у него перед носом.

Я, зажав колечко в ладони, убежала домой. Бабушка, скрестив руки на коленях, сидела за накрытым столом. Дед ворчал в спальне. Через некоторое время, переругиваясь, зашли мои родители, и началась очередная сцена.

– Давайте за стол садиться. Новый год ведь, – пыталась я исправить ситуацию.

Но не тут-то было! В спор включился дед.

– Что ты орёшь, как ненормальная. Выпить мужик по-твоему не может в Новый год. Жалко тебе что ли… – вступился он за папу.

– Жалко у пчёлки, а пчёлка на ёлке, – вставила мама свою любимую поговорку. – Да вы все – алкаш на алкаше, отец мой тоже алкаш, пил да мать бил! Думала, замуж выйду, избавлюсь от всего этого. А, что говорить… хрен на хрен менять… – не унималась мама.

– И что же ты в этот хрен вцепилась, проститутка? – дед двинулся на маму.

– Да на хрен мне твой хрен нужен! Правда глаза колет!!! Вам, наглецам, ссы в глаза – всё божья роса!

– Заткнись! – дед двинулся на маму и топнул больной ногой, так что лицо его исказилось от боли.

Мать отпрыгнула на безопасное расстояние. Бабушка встала между мамой и дедушкой. Я поняла, что праздник безвозвратно испорчен, и заревела.

– Коль, Люб, успокойтесь. Праздник всё-таки. Вот ребёнка напугали. – Не плачь, Наташенька, – пыталась урегулировать ситуацию бабушка. Но куда там…

– Деда-деда, попляши, твои ножки хороши! – пропела мама и расхохоталась из-за бабушкиного плеча.

– Убью, сука!!! – у деда на губах выступила пена.

Мама ретировалась в комнату, где, распространяя запах перегара, дрых папа.

Пробило 12. Из чёрно-белого «Горизонта» Михаил Сергеевич Горбачёв поздравлял граждан Советского Союза с Новым годом. Бабушка налила два стакана лимонада.

– Давай, Наташа, за Новый год, не плачь, – она звякнула хрусталём с лимонадом по моему стакану.

Дед из общей миски поглощал оливье, прикусывая толстым куском пшеничного. Из спальни доносились всхлипывания мамы. Мы с бабушкой съели по пирожку, допили лимонад, выключили телевизор и легли спать вдвоём на её односпалку. Перед сном я надела на безымянный палец колечко с недоделанным цветочком. Это был самый запоминающийся Новый год в моей жизни.

Но больше Нового года я любила лето. Летом мы с папой ездили на рыбалку. Мы вставали ещё затемно, папа садился за руль мотоцикла «Иж-Юпитер-5», а я – в коляску и ехали на пруд. Зимой папа ездил на зимнюю рыбалку, но мама меня не отпускала. И я довольствовалась испытанием блёсен в ванной. Их папа вытачивал сам на том же станке, что и колечко.

Над прудом стоял густой туман, медленно окрашивалось в розовый цвет небо, квакали лягушки. Папа бережно раскладывал снасти. Мы вместе насаживали червей и закидывали удочки. Ещё надо было подкидывать в воду варёную перловку, чтобы приманить рыбу. Когда клевало, я тащила удочку. Очень бережно, чтобы не порвать рот рыбине, я снимала её с крючка и отпускала в таз с водой. В обед мы раскладывали на газете варёные яйца, огурцы и помидоры, папа вытаскивал из внутреннего кармана пузырёк от бабушкиного лекарства и хитро посматривал на меня. Я знала, что там был вовсе не муравьиный спирт, а водка. Он отлил её специально в этот пузырёк, чтобы мама не засекла. Одним глотком он выпивал содержимое пузырька и рукавом вытирал усы. Потом мы хрустели огурцами и уминали варёные яйца. Рыбы мирно плавали в тазу. Мы привозили их домой, я наливала в ванну воды и выпускала туда карасей. Не могли же рыбы жить в пустой ванне. Им, как и людям, нужен комфорт. Для создания настоящего интерьера подводного мира я приносила с улицы песок, засаживала дно ванны травой, выловленной в пруду. Перевёрнутый таз служил спальней для рыб, под его тенью было темно и уютно. Я откапывала в огороде червей и кормила ими рыб в ванной. Больше всего бесновалась по этому поводу мама. «Опять безобразие развели! Не помыться нормально, не постирать», – нудела она. Её терпения хватало ненадолго. Ещё она отказывалась понимать, что рыбу ловят не для того, чтобы есть, – интересен сам процесс.

Убивать живность – это преступление не меньшее, чем убийство человека, может, даже и большее. У убийцы человека всегда есть мотивация. Например, муж может убить любовника жены и будет прав. Почему какой-то мудак пользуется его женщиной? Рыбы никому не причинили личного вреда, поэтому убивать их – преступление. Это сейчас я так думаю. А тогда я просто чувствовала, что убивать рыбу – это плохо. Ведь в магазине можно купить уже убитую кем-то рыбу, не совершая преступление самому. Более того, меня волновал и другой моральный аспект. Маленькие карасики – чьи-то детки, и их мамы сейчас плачут и ищут своих малышей средь илистых камней.

В банке с водой мы везли рыб на тот же пруд, где выловили их неделю назад (кстати, за это время они успевали отъесться жирными червями и значительно подрасти). Там мы торжественно выпускали детишек к их родителям. С чувством выполненного долга, довольные и счастливые, мы ехали домой, и было жарко под мотоциклетным шлемом.

Глава 3. Брат и монстры из темноты

В целом у меня было хорошее детство. По утрам в выходные мама жарила вкусную картошку, а бабушка пекла ароматные блинчики. Иногда у мамы ко мне просыпалась бурная нежность. Она сажала меня к себе на колени и, приговаривая «нецененненький глазочек, поцелуй меня разочек», тыкалась мокрыми губами в мой нос. Я не любила всех этих нежностей и всячески уворачивалась от назойливых поцелуев.

– Ну и иди от меня! Что ж ты такая неласковая! – начинала злиться мама.

С рождением брата (которого назвали, конечно, Алёшей) всё стало плохо. Я его не любила, потому что меня заставляли с ним сидеть. Нужно было качать кроватку, давать ему соску и т. д. А один раз он обосрался. Я была этому рада, потому что он перестал орать и занялся своими какашками. Я наблюдала за его вознёй издалека. Братик сначала размазал коричневую кашицу по матрасу, потом обмазал каждую перекладину в кроватке. Какое-то время он пристально рассматривал свои руки и наконец начал их облизывать. На это спокойно я смотреть уже не смогла и побежала в туалет, где меня вырвало. Потом пришла мама и ругала меня за то, что я не убрала за братом каканы и он их наелся, да к тому же вымазал всю кровать, в квартире стояла вонь. Она меня вообще часто ругала за брата. Потом я отомстила брату за то, что приходилось возиться с ним, вместо того чтобы гулять с подружками на улице, за бессонные ночи, когда вместо просмотра интересных фильмов по телеку мне приходилось качать его. Возможно, нужно было мстить маме, которая вешала на меня брата. Но её можно понять: она работала и уставала, поэтому ей была необходима моя помощь. Месть моя была страшна. Я придумала злого волшебника по имени Клюва. Он чудодейственным способом готовил разноцветные вкуснейшие напитки. Я заходила в ванную, закрывала дверь. Под ванной у меня хранилась палитра акварели, хрустальный красивый бокал. Я включала воду и начинала бормотать что-то невнятное грубым голосом. Брат в истерике пытался проникнуть в ванную, чтобы увидеть волшебника Клюву и узнать секрет приготовления волшебного напитка. Но куда там – дверь была плотно закрыта. Не прекращая бубнить и завывать, я добавляла краску в стакан с водой. Цвета получались яркие и насыщенные. Учитывая, что во времена Советского Союза был только лимонад «Буратино», мои адские коктейли всех цветов и даже черного производили на четырёхлетнего брата неизгладимое впечатление. Я торжественно выходила из ванной, неся чудо-коктейль высоко над головой. Брат подпрыгивал и плакал, пытаясь вырвать бокал из моих рук, но я была непреклонна. С улыбкой злого гения я выпивала этот коктейль, изображая наслаждение. Представляете, чего мне это стоило? Ведь пить окрашенную акварелью воду – мало приятного. Но я та ещё актриса. Ради слёз брата я готова была и на большее. Алёше так хотелось попробовать этот чудо-напиток и разгадать тайну его появления. Он забегал потом в ванную, пытаясь обнаружить следы пребывания там волшебника Клювы, но я, хитрая, все атрибуты немедленно прятала. Так я изводила его довольно долго и ни разу не раскололась. Только спустя много лет, когда брат вырос в хулигана и алкоголика, я рассказала ему тайну происхождения коктейля.

В один из дней, чтобы не сидеть с братом, я закатила истерику (любимое мамино выражение). Я валялась по полу, стучала ногами, билась головой.

– А-а-а, вот ты как! Над матерью издеваешься! А ну вставай быстро!

– Ты, мамочка, дура, дура, дура!

– А ну прекрати сейчас же орать, истеричка! Не то я тебя быстро заткну! – с этими словами мама потащила меня к шкафу и швырнула в темноту пыльных тряпок. Ключ повернулся в замке.

– Успокоишься, тогда открою, – заключила она.

– Мамочка, мамулечка, открой, я больше так не буду! Я боюсь! – вопила я осипшим голосом.

– Я сикать хочу, открой, мама, пожалуйста!

– Потерпишь, ни хрена с тобой не случиться, – услышала уже в отдалении её голос.

У меня началась настоящая паника. Я зажмурила глаза с такой силой, что увидела ярко-красный свет. По ногам потекла тёплая струйка. Паника была такая, что я не могла кричать, только беззвучно открывала рот (так бывает во сне). Я села на крышку швейной машинки, которая стояла в шкафу. От мокрых трусов попа стала холодной. Если бы мама знала, как часто я открывала этот шкаф и с ужасом заглядывала внутрь, боясь обитающих там монстров. Сейчас монстры обступили меня и тянули свои корявые крепдешиновые рукава к моему лицу, трогали за ноги нейлоновыми чулками. Я была с ними один на один. И не скрыться от них в безопасном парке. Мне казалось, я просидела так в мокрых трусах с зажмуренными глазами целую вечность. И вот кто-то хватает меня за шиворот и вытаскивает на свет.

– Ну что успокоилась, идиотка? Да ты и правда обоссалась… – я открыла глаза. Мама криво усмехалась.

– Эх, бесстыжая! Теперь весь шкаф провоняет. А ну, бери тряпку и убирай за собой.

Я поплелась на кухню за тряпкой. Мне было всё равно, что она сейчас говорила, главное – больше не угрожали монстры из темноты.

Я до сих пор не езжу в лифте, даже если нужно подниматься на 9-й этаж. И если отключают свет, то немедленно ухожу из дома. Ещё я боюсь собак, даже самых маленьких. Как-то в первом классе, спасаясь от бешеной собаки, я забралась на столб, и мне пришлось просидеть там до вечера, пока родители не кинулись меня искать. К тому времени ноги у меня затекли, а я боялась пошевелиться, потому что чёрная псина с обрубленным хвостом и пеной у пасти сидела внизу и злобно рычала. Так в детстве я нажила себе сразу несколько фобий – клаустро-афенфозм-кинесофобию. Название ещё одной фобии я не нашла даже в Интернете. Был у нас утюг, такой чугунный, старый. Вот его я боялась даже больше собак. Стоял утюг за шкафом. Если я оставалась дома одна, то всегда в поле зрения держала этот утюг, мне казалось, что он соскочит со своей подставки, поедет на меня и будет долго утюжить. Я даже слышала его хрипловатый голос. Засыпая одна в комнате, подолгу вглядывалась в угол, где стоял утюг. Но я знала универсальное средство от утюга и других монстров из темноты. Нужно было плотно накрыться одеялом с головой, заткнуть все щели, чтоб даже нос не торчал наружу, и тогда никакие монстры туда не проберутся и утюг не приедет. Так я и делала всегда. Особенно было плохо летом. Я задыхалась от жары под толстым одеялом, но терпела, ведь что такое жара по сравнению с монстром-утюгом.

В 7 лет я впервые всерьёз задумалась о смерти. Как-то, копаясь в огороде, я подняла с земли яблоко и только хотела его откусить, как бабушка вырвала его из моих рук и строго сказала, что если есть грязные яблоки, то можно заболеть столбняком и умереть. Я верила ей на слово. Это я сейчас знаю, что столбняком можно заболеть, если этот вирус попадёт в кровь через грязь, к тому же, чтоб умереть от этой болезни, нужно ещё постараться, ведь сейчас от столбняка делают прививки. Мы с бабушкой зашли домой, я уже расхотела есть, даже чистое яблоко. Мама наполняла ванну, а я всё думала о смерти. С тяжёлыми мыслями я погрузилась в тёплую воду. Ванна была старая. В трещинах, затейливо переплетающихся, вырисовывались страшные картинки. Вот ведьма с лохматыми волосами на метле летит, и горы перед ней расступаются, вот из темницы через зарешеченное окошко высунул нос Кощей…

Я поняла, что если смотреть на трещины с другой стороны, то картинка меняется, а вообще можно увидеть всё что угодно, главное – смотреть. Мне всегда виделись страшные картинки. То же самое я стала проделывать с трещинами на потолке. Я рисовала в своём воображении целую сказку из трещин. Мне моё открытие понравилось, но я об этом никому не рассказывала.

О смерти я продолжала думать. А однажды увидела, как хоронят соседа. Он по пьянке замёрз в луже прямо около дома. Я смотрела сверху, как несли гроб, из которого торчал синий нос соседа-алкаша. И заплакала, вспомнив, как он выхаживал собачку и её кутят, а мне разрешал их кормить и гладить.

Глава 4. Первая любовь Наташи

До 5-го класса я жила в центре города с бабушкой, дедушкой, мамой и папой в большой трёхкомнатной квартире и ходила в школу, которая находилась прямо под нашими окнами. Потом мама получила «однушку» в посёлке и безумно этим гордилась. Переезжать туда мне совсем не хотелось. У меня были друзья, авторитет в школе и даже мальчик, которого я втайне любила. Он был меньше меня ростом, щупленький такой и губки бантиком. Когда мы оставались за дежурных по классу, я поднимала его на руках, чтобы он смог вытереть доску.

Зимой темнело рано, и после дежурства я шла провожать его домой. Потом он провожал меня. Иногда это продолжалось очень долго. Наши родители начинали волноваться и выходили нас искать. Строгая учительница, классическая Марь Иванна, старая дева, даже приходила к нам домой. После этого с бабушкой у нас состоялся серьёзный разговор. В итоге нас с любимым рассадили по разным партам, и я очень переживала.

Зимой мы с подружкой катались на коньках и даже ставили танцы, как настоящие фигуристки. Дома из дождика я смастерила себе юбку, как у самой Татьяны Тотьмяниной. Одним словам, я жила своей интересной, насыщенной жизнью, поэтому переезжать из города в деревню наотрез отказалась.

Мама с отцом и младшим братом переехали в «однушку». К нам они приезжали в гости на выходные. Никто не ругался, и всё было просто замечательно. Потом мама вдруг решила, что это неправильно, когда ребёнок при живых родителях живёт отдельно от них, и насильно перевезла меня к себе в квартиру, в посёлок Л. Мне там не нравилось всё. Не нравилась тесная квартира, не нравился двор, не нравились люди. На первом этаже жили алкаши, которые торговали самогонкой (в посёлке Л. этим многие занимались). Моя мама в скором времени тоже пристрастилась к этому прибыльному делу. Поэтому в ванной у нас стояла бочка с брагой, которая источала зловонный, кисло-сладкий запах. Я научилась определять качество самогонки, познала мастерство её изготовления. В 6 утра мама будила меня, ставила самогонный аппарат на плиту, подсоединяла шланги и уходила на работу. Мне нужно было следить за напором холодной воды, потому что перегревание было недопустимо – бачок мог просто взорваться. Качество первака определялось степенью горения. Достаточно было капнуть на стол чуток алкоголя и поднести к нему спичку. Если огненная вода горела хорошо, значит первак отменный, если слабо, то – не очень, если вообще не загоралась, то в технологии была допущена ошибка. Тогда нужно было отключить сначала газ, а через некоторое время – воду и именно в такой последовательности. Так в свои неполные 13 лет я познала премудрости самогоноварения.

С 8 утра с чекушками в трясущихся руках в дверь звонили алкаши. За червонец я наливала стопарик, за сороковник – бутылку. Деньги я аккуратно складывала в тумбочку под замок. Деньги мама всегда прятала и запирала на ключ, чтобы брат не стырил. Доступ к ключу был только у мамы и у меня, потому что я деньги не воровала.

На втором этаже нашего дома жила колдунья. Её квартира, пропахшая ладаном, была уставлена иконами, увешана крестами и зеркалами. С утра у подъезда собирались желающие узнать своё будущее и смертельно больные, надеющиеся на излечение. На третьем этаже располагалась общага. На четвёртом жили мы. Запах ладана и самогонки преследовал меня всякий раз, как я выходила из дома. Но это всё ерунда по сравнению с тем, что мне пришлось пережить, когда я пришла в новую школу, в 7-й класс.

– Это наша новая ученица, Наташа, – представила меня классный руководитель. – Теперь она будет учиться в нашем классе. Садись вот сюда, – и она указала мне на место рядом с симпатичным, черноглазым пареньком хулиганистого вида.

Прийти в 7-й класс со сложившимся коллективом – это не просто. Ты сразу становишься изгоем. И тебе нужно что-то с этим делать – показать, что ты своя, чтобы приняли в стаю. Я не робкая, совсем нет, разве чутка странная, а значит, отличаюсь от других. В таких коллективах жёстко карают за непохожесть. Я это сразу ощутила на себе. Первое, что они сделали – дали кликуху. А вы как хотели! Это вам не городская школа, куда ходила я до 7-го класса, где никто не имел погонял. А мальчики и девочки называли друг друга по именам. Это средняя (в буквальном смысле) школа посёлка Л. Вообще, в моём новом классе 7 «Б» практически все имели кликухи. Непонятно, кто их придумывал и на каком основании. Ну ладно, Андрей Батушев был «Батухом», или Радика Чичулина звали «Чичей», а Олю Сисееву – «Сисей». Здесь всё понятно, но почему Петю Баранова звали Руболесом. Что означает это слово и как оно созвучно с фамилией или именем школяра, непонятно. В лесу он не жил, дрова не рубил. Очень прилежную, скромную девочку-отличницу Машу Петрову звали Киса. По мне – нормальная, даже ласковая кликуха, непонятно, почему она обижалась и плакала. Были даже клички, состоящие из нескольких слов. Забитого мальчика-троечника Сергея Шутова звали «Белый спермяк – солёные уши».

«Чайник, чайник»! – я даже сначала не поняла, что обращаются ко мне.

«Чайник» означает новенький – вот так всё банально просто. Хотя эта кличка не была такой уж обидной, носить её до окончания школы я не собиралась. И нужно было немедленно что-то делать. На «чайник» я не откликалась. В то же время не пыталась открыто защищаться – нападать с кулаками на обидчика, обзываться в ответ. Вела себя отстранённо и неприступно. Дома, конечно, плакала. А как без этого? Девчонки вообще много и часто плачут. Главное было не показать это одноклассникам. Мне удавалось. Буквально через неделю им стало неинтересно, и они перестали меня так называть. Но появилась новая проблема. Тринадцатилетние мальчики – уже не совсем мальчики, а девочки, как известно, вообще созревают раньше. Например, у рыженькой Марины из нашего класса грудь была уже второго размера, и она носила лифчик. Да почти все девчонки, даже безгрудые, носили лифчики. Я не носила. Больше всего доставалось, конечно, сисястой Маринке. На перемене мальчишки закрывали её в раздевалке. Несколько человек держали дверь, другие в это время мяли её груди. Она орала истошным голосом и молотила их пеналом по головам. Но это, конечно же, не помогало, инстинкты и сила молодых самцов брали вверх. И только вдоволь нащупавшись девичьего тела, они выпускали её, красную и растрёпанную, из раздевалки. Может, ей даже нравилось, но разве признается в этом порядочная девушка. Во время урока тоже приходилось нелегко. Нужно было постоянно держать руки плотно прижатыми к бокам, потому что сидящий сзади пацан мог просунуть руки под мышки и потрогать за соски или расстегнуть лифчик. Хорошо хоть у меня этой «сбруи» не было. А с другой стороны – плохо, ведь титек у меня тоже не было (ну или почти не было), и поэтому я не пользовалась популярностью у мальчишек. Зато я нравилась мальчику-хулигану, лидеру и заводиле, с которым продолжала сидеть за одной партой. Мальчика звали Артём, он занимался каратэ.

Потом я узнала, что Чайником меня перестали называть не из-за моей, как я считала, правильной тактики поведения, и за сиськи не мяли не оттого, что маленькие. Артём, имевший авторитет в классе, приказал им не трогать меня и не дразнить. Они его слушались. А куда деваться? Кому хотелось быть избитым в школьном дворе Тёмой-каратистом и его дружками-старшеклассниками. Так благодаря моему защитнику я стала неприкосновенной для всей школьной своры.

И это было только начало. Потом всегда, как ангелы-хранители, рядом со мной будут оказываться самые лучшие мужчины, которые будут защищать меня. Я как будто притягивала к себе мужчин правильных, честных, красивых, благородных. Они меня ни разу не предавали, не делали больно. Даже два маньяка не смогли меня изнасиловать. Один после того, как я, смирившись с безысходностью ситуации, сама легла и, сняв трусы, грустно буркнула «трахай», опешил и сказал, что так не может. После чего посадил на такси и отправил домой, а потом ещё звонил, предлагал встречаться. Другой маньяк расчувствовался и пошёл провожать до дома по тёмным закоулкам, где выли злые собаки (я рассказала ему про собакобоязнь). Маньяк был удивлён, что я боюсь больше собак, чем его, настоящего маньяка. Я и правда никогда не боялась мужчин. Пускала их в самое сердце и не боялась, что они его разобьют. И мужчины обращались с ним очень бережно. Я поняла, что с нами случается то, чего мы больше всего боимся. Боишься собаку – она чувствует твой страх и обязательно укусит. Боишься быть брошенной – тебя всегда будут бросать, боишься мужа-алкоголика – именно такие будут попадаться на твоём пути, боишься, что будет бить, – обязательно будет, даже не сомневайся. Боишься смерти внезапной – обязательно умрёшь под колёсами авто иль сосулька на голову упадёт, боишься долгой и мучительной смерти – готовь кровать и судно. Но что толку от этих знаний, когда применить я их не могу. Не могу перестать бояться собак, не могу полюбить жизнь со всеми её проблемами, не могу начать бояться смерти, не могу осторожничать с мужчинами. Не могу, и всё тут. Так я и иду по жизни с моими ангелами-хранителями-мужчинами. Спасибо вам, мои.

Тёма-каратист стал не только моим первым ангелом-хранителем, но и первой любовью. Целый год мы сидели с ним за одной партой. Я давала списывать ему диктант, он решал за меня задачи по математике. На уроках мы писали друг другу смешные записки. Иногда я не могла удержаться от смеха, читая их, и учительница выгоняла меня из класса. А Тёмка невозмутимо продолжал сидеть на уроке. Он вообще был невозмутимым и спокойным. Говорил тихо и сурово.

Весной, когда усидеть на уроках просто невозможно и в воздухе пахнет свежей листвой и ещё чем-то, не поддающимся описанию, чувства обостряются. Мы с Артёмом были молоды и влюблены друг в друга, в эту весну цветы распускались не только на земле, но и в наших юных сердцах. В одну из таких ночей (был конец мая) мы первый раз поцеловались. Это было на ромашковом поле, прямо за церковью. Солнце садилось, окрашивая горизонт в ярко-красный, даже малиновый цвет, запах луговой травы дурманил. Мы разговаривали, а потом он обнял меня, но по-другому, крепче, чем обычно, его глаза были близко-близко и губы… Я трепетала в предвкушении чего-то запретного и сладкого. Неумело, робко-робко, он накрыл мой рот своими губами. Пошёл дождь, сначала мелкий, потом сильнее, а мы всё целовались, боясь открыть глаза. С неба полило. Только тогда мы отлипли друг от друга и побежали. Да что бежать, вся одежда уже промокла насквозь. Это была настоящая летняя гроза.

Мы встречались каждый день. Вечерами гуляли, держась за руки, по тёмных улицам посёлка Л. Целовались, стоя у колодца, и я чувствовала его член, упирающийся в меня через наши одежды. На Восьмое марта он подарил мне букет белых роз и серебряные серьги. Тогда же, в 8-м классе, я закурила первую свою сигарету и выпила первую рюмку водки. Мне понравилось и то, и другое. Я чувствовала себя свободной и взрослой.

В детстве и юношестве вообще всё радует. Эмоции и чувства острее и сильнее, потому что всё впервой. Первый поход в парк с родителями, первый бокал шампанского на выпускной, первая сигарета, первый поцелуй, первый секс. Потом нужно больше новых ощущений. От бокала шампанского уже не пьянеешь и выпиваешь водку, много водки, от которой только притупляется ум и все ощущения стираются, а наутро – опустошение и головная боль. Групповой секс, дилдо и всякие другие секс-игрушки, а наутро опять опустошение и отвращение, пачка сигарет, да и сигареты – фигня, может, наркотики, но страшно. И всё равно не радует. Ничто не радует. А раньше для счастья так мало нужно было. Хватало одного поцелуя на лавочке у подъезда. Безвозвратное счастливое прошлое, я люблю тебя.

С девчонками мы сбегали с уроков и курили в подвалах. Там же распивали водку, закусывая зелёными яблоками из школьного сада. Мы ругались матом, сплёвывали через зубы и чувствовали себя очень крутыми. Чтобы стать по-настоящему взрослой, оставалось избавиться от девственности. Я решила, что это должно произойти до дня рождения. 16 лет я буду отмечать уже совсем взрослой. Мечта всех девочек – лишиться девственности под аккорды виолончели, аромат роз, мерцание свечи, на шёлке простыней. Ведь именно это показывают в пошлейших мелодрамах, и именно такие фильмы смотрят большинство юных дев. Я не смотрела мелодрам, а слушала «Сектор газа» и «Кино», носила джинсы и кеды, а волосы мои торчали ежиком. Поэтому моё (и не только) расставание с девственностью происходило совсем иначе. Уже изрядно пьяная и храбрая, я позвонила Артёму. Мы шлёпали с ним по лужам, мои кеды промокли – была весна. В одной руке у меня – бутылка пива, в другой – сигарета, в голове – каша. По мере того как градусы в крови увеличивались, я становилась смелей. В районе элеватора остановилась на полпути, поставила бутылку в грязь, выкинула сигарету, расстегнула джинсы и со словами «трахни меня», выпятила навстречу каратисту задницу. Меня слегка покачивало. Похоже, что от такого внезапного предложения он опешил. Постояв так минуты две, я поняла, что ничего не происходит.

– Чё? – я развернулась и пьяными глазами смотрела на него.

– Я не могу так. Я вообще никого ещё не трахал. В кино, правда, видел, – оправдывался он. – Пойдём лучше к моему другу – музыку послушаем?

В гости так в гости, мне уже хоть к чёрту на рога. И мы пошли.

…Боли не чувствовала, я вообще ничего не чувствовала. Потом вышла во двор, с водостока крыши лилась вода. Я, голая, встала под струю ледяной, талой воды и чуть-чуть протрезвела. Мальчик мой принять такой душ отказался.

Утром у меня болело всё и писька тоже. Я решила больше никогда не заниматься сексом, потому что ничего приятного в этом нет.

На следующий день я праздновала свой День рождения, мне исполнилось 16, и я уже не девочка. Тёмка, конечно же, был в числе приглашённых. Как всегда, много алкоголя, сигареты, танцы, танцы, танцы. И вот я уже пьяно обнимаю в танце друга Артёма. Из-за его плеча замечаю злые глаза моего мальчика. Он ушёл в тот вечер, обиделся. Поняв, что его нет, я убежала на кладбище, оставив друзей доедать торт. На кладбище было тихо и хорошо. Я бродила меж крестов, заглядывала в лица покойникам.

Вообще, смерть, точнее, её атрибутика в России – мрачная, однообразная, тоскливая и до безумия скучная. Холмики земли, убогая ограда, деревянные кресты, венки из нелепо ярких искусственных цветов с лентами «вечная память» и фамилиями родственников и близких. За всей этой тоской не видно личности умершего. Что мы можем узнать о человеке по его могилке? Ровным счётом ничего. Только безликое лицо, фамилия и пустые цифры – даты рождения и смерти. И всё! И мы приходим по праздникам, зачастую даже не взглянув в выцветшую фотографию когда-то близкого человека, напяливаем перчатки и принимаемся за прополку сорняков, заполонивших могилу. А кто, собственно, решил, что трава на могиле – это плохо и так быть не должно, а ровный холмик голой земли – это красиво и правильно, а?

Хоронить в землю в гробу – это очень жутко и неэстетично. В моём воображении существует совсем иное кладбище, не безликое. Оно подчёркивает индивидуальность каждого покойника, делает его личностью, хотя бы после смерти. Эта такая аллея с ящиками, похожая на камеру хранения. На дверце каждого ящика – фамилия и имя умершего. А внутри его прах и всякие интересные вещи. У каждого они свои и разные. Например, при открывании дверки может звучать музыка, которую любил покойный. Там могут храниться какие-то видеозаписи, его дневники, записки или вещи. Например, может быть платье, в котором покойная лишилась девственности. Или галстук, который был на умершем в день, когда он встретил свою первую любовь. Там могут быть дорогие ему мелочи (ведь они есть у каждого): вырванная страничка из любимой книги, билет в цирк, детский стишок, фотографии, любимые духи, аудиокассета. Да мало ли у каждого человека своих сокровенностей. Перед дверцей в так называемый склеп можно ставить только живые цветы. И не обязательно чётное количество. Главное те, которые любил покойный. Я уверена, что покойникам такое внимание было бы гораздо приятнее, чем прополка могилы и покраска креста, по крайней мере, мне – точно. А вообще у меня в тайном дневнике написано завещание, где я требую сжечь моё тело, а прах развеять над морем. Обещаю являться в жутких снах и пугать дикими сказками того, кто откажется выполнить эту мою просьбу.

Ещё более абсурдной и отвратительной мне кажется традиция поминок. Абсурд начинается с приглашения на поминки. Вы только подумайте, это же два слова антонима – поминки и приглашение. Что ещё пригласительные, как на свадьбе, не рассылают (а может где-то уже так и делают)? Пригласить можно на праздник, а поминки – это личное дело покойника и тех, кто его по-настоящему любил.

Приходят левые люди, какие-то соседи и дальние родственники, которых ты видишь, возможно, в первый и последний раз и которым глубоко плевать на твоё горе. Они и знать не знали покойника при жизни. На кухне, где идут приготовления к массовой жрачке (в огромных котлах бурлит суп, каша, горох, пыхтят пироги), ведутся разговоры о том, как умер покойник. С любопытством и сладострастным ужасом люди смакуют подробности смерти. Потом массовое поедание четырёх обязательных блюд: супа, каши гречневой, каши гороховой, киселя. Со времён перестройки, когда магазинные полки были пусты, и соответственно на поминках можно было отведать только эти четыре блюда, всё изменилось в лучшую сторону. Сейчас на поминальных столах непременно – салаты, разного сорта рыба, фрукты, бутерброды. Одним словом, жри – не хочу. А даже если не хочу, то надо. Что сделаешь – традиция. И всё какая-то не нужная никому суета. «Да оставьте мать наедине со своим горем. Дайте ей наглядеться, наговориться и по-настоящему проститься со своим умершим чадом!» – хочется закричать мне. Не до каши и супа ей сейчас, и не до дурацкой вежливой болтовни с родственниками. Если есть душа, то, наверняка, она плачет, вися на люстре и наблюдая, как какие-то непонятные люди уминают за обе щеки и яростно выпивают. Причём тем же соседям на фиг не надо поминок, они и не хотят вовсе в этом участвовать, но отказать не могут. Ведь тогда их сочтут бессердечными. Значит, им не жалко покойника. А ведь на самом деле не жаль, только все боятся сказать это.

Ещё раз обращаюсь к тебе, Любимый, не надо поминок, не надо всего этого маскарада. Только ты, я и море, и бутылка вискаря, который я так люблю.

Вдоволь нагулявшись по могилам и окончательно протрезвев, я пошла домой. Стало совсем темно. Над кладбищем, как инопланетная тарелка, висела огромная красная луна.

Вот так я отметила своё шестнадцатилетние, а заодно и расставание с ненужной девственностью. Никогда не понимала, почему многие её берегут, как Кощей бессмертный свою смерть. Кому она нужна и главное зачем?

Спустя месяц я поняла, что залетела. Для верности сходила на УЗИ – мои опасения подтвердились. Эту радостную новость я сообщила Артёму. Ведро с картошкой выпало из его рук, и картофелины покатились по бетонному полу подвала.

– Я залетела, – сказала и затушила об косяк только что прикуренную сигарету (меня зверски тошнило от никотина, как будто ребёнок внутри меня сопротивлялся вредному для него дыму).

– Что будешь делать? – задал он самый дурацкий из возможных вопросов.

– Не знаю. Наверно, придётся сказать маме. Как ни странно, мама отреагировала довольно спокойно на эту новость. Сразу же потащила меня в больницу сдавать какие-то анализы. На следующий день решено было идти на аборт. «Или он замуж тебя зовёт?» – на всякий случай поинтересовалась мама.

Какое же это отвратительное слово – «аборт». Ночь перед больницей я не спала. Стоило мне закрыть глаза, как изо всех углов на меня начинали ползти младенцы, они тянули ко мне свои ручонки и пищали «мама, мама, мама». Я в ужасе открывала глаза и с усилием тёрла лоб, подходила к окну, смотрела на знакомый до боли пейзаж и на тёмные окна молодого папаши, который сейчас, наверно, храпел и пускал слюни в подушку.

Так, в 16 лет я испытала первый наркоз. Это было ужасно страшно и интересно. Я видела коридоры и медленно плыла по ним. А тело было гибкое и лёгкое, я могла даже завязаться в узел. Мой полёт сопровождался тяжёлой рок-музыкой в замедленном воспроизведении. На следующий день я пошла в школу.

Я не сдержала слово не заниматься сексом никогда. Трогая друг друга за коленки под партой, мы не могли дождаться окончания урока. На перемене прибегали к нему домой. Прямо в прихожей, не раздеваясь, я приспускала джинсы и отставляла в сторону трусики, он расстегивал молнию на брюках и трахал меня сзади. Но теперь мы были хитренькие – он не кончал в меня. Потом мы бежали на урок.

Однажды я сказала Артёму, что мне нравятся творческие люди, а он только кулаками может махать. Правда, с помощью этих самых кулаков он смог доказать свою горячую любовь ко мне. Проще говоря, избил старшеклассника, который ко мне клеился. Мне этот факт, конечно же, льстил, но я хотела, чтобы любимый стал мужчиной моей мечты. Каратист любил меня и хотел соответствовать моим идеалам, поэтому вскоре научился очень даже неплохо играть на гитаре и исполнял для меня матерные лиричные песни из репертуара Юры Хоя.

Как-то мы занимались любовью у него в комнате, приперев дверь гитарой, чтобы никто не смог зайти в неподходящий момент. В другой комнате его родители что-то отмечали. В дверь постучала его мама, ей нужен был баян. Я, как была, голышом, спряталась за занавеску. Тёма открыл дверь. Мама ушла с баяном, мы продолжили секс под «ой, цветёт калина», доносившийся из соседней комнаты. Думаю, его мама не могла не заметить мои босые ноги, торчавшие из-под занавески. Ну и ладно.

Как все девчонки, в 16 лет я писала стихи.

Вот это, по-моему, заслуживает отдельного внимания, не в смысле творчества, по-другому.

Я живу на земле, не живя,

Я люблю тебя, но не любя.

Я грущу, по жизни смеясь,

Я смеюсь, но по жизни плачу.

Я ведь в жизни ничто не значу,

И плевать, что на улице грязь.

Прочитав это сейчас, я поняла, что напророчила. Ключевая здесь фраза «Я ведь в жизни ничто не значу». Ощущение незначительности своего проживания на этой земле меня волновало и тогда. Не значить в жизни – для меня самое страшное. Здесь имеется в виду значимость всенародная и непоколебимая. Без неё жизнь теряет смысл. Отсюда и дискомфорт, и неудовлетворённость, и раздвоение личности. Вроде, живу, а вроде, и нет, вроде, люблю, но как-то не так. Мне не признания родных и близких нужны, не семья со всеми вытекающими последствиями, а что-то большее. Мне нужно застолбить за собой место в этом мире, занять его на века. А ещё мне нужен человек, который смотрит под моим углом зрения. Как бы банально это ни звучало, мне нужна моя «половинка». С Артёмом было всё хорошо, но чувствовала я, что он не половинка. А какая она, моя половинка? Я не знаю.

Стихи я писать перестала, как только поняла, что никогда не напишу лучше классиков, которых читала. «Если не стану великим писателем, то может хоть с половинкой всё сложится», – размышляла я.

Глава 5. Информация

Отношения моих родителей совсем разладились. Не то чтобы они стали чаще ругаться, напротив, всё больше молчали. Папа стал редко ночевать дома, а потом и вовсе ушёл. Я не переживала, у меня своих проблем хватало. А затем появился дядя Лёша. Маленький, усатый дядька с карими хитрющими глазами. Дядя Лёша считал себя очень умным и поэтому много говорил, обо всём: о культуре, о политике, о природных катаклизмах, о соседке-самогонщице, о соседке-гадалке, обо всех жильцах нашего дома – он знал всё обо всех. Причём каждое его высказывание начиналось со слов «поступила такая информация…». Так к нему и прилипло прозвище «Информация». Я до сих пор думаю, кто же снабжал его продуктами интеллектуальной деятельности?

Дядя Лёша в прошлом лётчик. Он получил контузию, прыгая с парашютом. Видимо, с того времени в голове его что-то перемкнуло. Когда звонили в дверь мои подружки, он успевал заковырять трусы в попу, подтянуть их повыше, чтоб хозяйство было заметно, и в таких самодельных стрингах шёл открывать дверь. Подружки, понятное дело, бежали врассыпную. Потом привыкли и только глупо хихикали. Дядя Лёша у многих вызывал насмешки, и только мама считала его супер-пупер-мужчиной. «Супер-пупер-мужчина» пролёживал бока на диване, пиздил по телефону, смотрел телевизор, жрал, спал. Мамин мужчина был алкоголик (все мужчины, окружающие маму, – алкоголики: отец, мужья, сын). Как-то она отказалась его пускать в квартиру пьяного. Он орал на всю лестничную площадку, отвешивая маме нереально поэтичные комплименты. Она не поддавалась – не открывала дверь. Мы с братом смотрели телек. Вдруг по экрану пошла рябь, а в окне возник висящий на телевизионном кабеле Информация. Он постучал в окно, но когда я подошла, чтобы впустить хитрого дядю Лёшу, кабель оторвался, и алкоголик спикировал вниз. Но не стоит забывать, что мамин мужчина – бывший лётчик. Он успел сгруппироваться и в результате полёта с четвертого этажа на асфальт только сломал ноги и жёстко обосрался. Мама вызвала скорую. Потом дядя Лёша долго лежал на диване с загипсованной ногой, а мама кормила его и подавала утку. Вот такая любовь.

Через несколько лет он сдох, как собака, один в трёхкомнатной квартире, которой не захотел делиться ни со своими родными детьми, ни с моей мамой после развода. Он жил там один, бухал, ежедневно, методично, и всех приходящих, звонящих, просящих посылал на хуй. И они ушли.

…Тело дяди Лёши обнаружили по зловонию соседи, которые и взломали дверь. Я не была на похоронах, мама – тоже.

Глава 6. Выпускной

К выпускному в школе все готовятся заранее, особенно девчонки. Ведь каждая хочет, чтобы её платье было красивее, чем у одноклассницы. Такое вот соперничество. На выпускном я хотела быть королевой, но мама обломала мои мечты.

– У меня нет денег на твоё платье, – отрезала она и предложила, – если хочешь, я перешью тебе из своего свадебного. Для меня это была катастрофа. Нужно было срочно что-то делать. Тогда мне в голову пришла гениальная мысль – устроиться на работу. Я пошла на консервный завод. Работала в три смены: мыла нескончаемые огурцы, кабачки, глохла от заводского шума и бьющегося стекла, засыпала над конвейером, по которому ползли опять же нескончаемые огурцы. Но цель оправдывала средства. Я купила на заработанные деньги самое красивое платье. «Королевский статус», однако, не помешал мне, уже изрядно пьяной, залить белый шифон с нежной вышивкой красным вином. Поэтому в продолжение праздника я выглядела не менее сногсшибательно в бирюзовом мини. Сохранилась фото, на котором Артём нежно обнимает меня за талию, а глаза у меня там совсем шальные.

Закончился выпускной, Артём получил повестку в армию. Его мама устроила прощальный ужин. Родственники и друзья произносили тосты. Мама расплакалась и вышла из-за стола. Сестра смотрела грустными глазами.

– Вы что здесь как на поминках? – сказал Тёма, скривив в натянутой улыбке рот. – Я всего лишь в армию, всего лишь на 2 года, – пытался он всех подбодрить.

Получалось неубедительно. Посидев ещё какое-то время, мы пошли к нему в комнату.

– Тебе Тальков нравится?

– Да.

– Хочешь, кассету подарю? Я сегодня только её купил, а послушать теперь не удастся.

Он нажал «вкл.», и из динамиков полилось:

«Скажи, откуда ты взялась

и опоздать не испугалась.

Моя нечаянная радость,

несвоевременная страсть,

Горькая, а сладость…»

До утра мы нежно и долго любили друг друга. На рассвете я ушла домой, а мой любимый – в армию.

Глава 7. Самый счастливый период

Самый счастливый период в моей жизни – это пять студенческих лет. Однако само поступление в высшее учебное заведение оказалось делом непростым. С дипломом и портфолио, состоящим из моих интервью и стихов, опубликованных в газетах, я решила поступать в университет, конечно же, на журфак. «А куда ж ещё с таким талантищем?» – думала я. Прошла собеседование, началась подготовка к экзаменам.

Стояла жара, девчонки, бывшие одноклассницы, купались, загорали, вечерами гуляли с мальчишками, а я сидела с марлевой повязкой на лбу, опустив ноги в тазик с холодной водой (на улице стояла 30-градусная жара), заваленная учебниками, зубрила и задавалась вопросом: «На черта мне вообще дался этот университет?» Могла бы, как они, пойти в комок торговать пивом и шашлыком. И деньги заработаешь, и учить ничего не надо. Учитывая, что в школе я не столько училась, сколько бухала и переживала любовь, для поступления в универ мне нужно предстояло догнать то, что было упущено.

Но вот шпоры распиханы по карманам, в голове – винегрет из знаний, в животе – воздушный шар от волнения. У меня первый экзамен. Потом второй, третий. С огромным волнением я, как и многие абитуриенты, стою у доски с фамилиями поступивших в вуз. И, о счастье, нахожу свою.

Как-то осенью, возвращаясь домой из университета, я услышала писк, который доносился из мусорного контейнера. Подошла поближе – в баке, в мешке, что-то шевелилось. Я открыла пакет – там был маленький чёрный котёнок. Глаза испуганные и злые. Он был таким крошечным, что помещался на ладони. Я запихнула его под куртку и пошла домой. Котёнок успокоился и не пищал.

Дома поставила миску с молоком перед его мордочкой. Чёрное существо только фыркнуло и с отвращением отвернулось. Я в замешательстве думала, чем же его кормить. Достала из морозилки мясо, мелко настругала и дала угощение котею. Он довольно заурчал и стал так быстро поглощать мясо, что через несколько секунд тарелка была пуста. Потом котёнок залез на батарею и уснул.

Наутро выяснилось, что у кота нет яиц.

– Это же кошка!!! Она ж плодиться будет! Куда котят девать! – орала мама.

– Ну, мы раздавать будем, – разумно успокаивала я её.

Мне очень не хотелось расставаться со своим пациентом, которого я спасла.

Котёнок, чуя недоброе, забился в угол под кровать. Я решила не отдавать питомца любыми способами. И мама отступила. Так у меня появился настоящий друг – Кошка. Мы вместе гуляли, я шла – и Кошка рядом, останавливалась – и она стояла. Мы разговаривали долгими ночами, я на своём человечьем, а она – на кошачьем, и отлично понимали друг друга. Кошка хоть и любила меня всем сердцем, но по натуре была не ласковая. Не любила, когда её захватывали в плен объятий и начинали гладить. Она не терпела этих нежностей и всегда убегала. Мне она позволяла себя гладить, и только по чёрному хвосту, нервно двигающемуся из стороны в сторону, можно было понять, что ей это совсем не нравится. Сидя на крыше ДК, я цитировала ей классиков литературы и плакала в её чёрную тёплую шкурку, когда умирала от любви. А любовь у меня в универе случилась сильная.

– Знаешь, Кошка, как мы познакомились? Дело было в лесу, у реки. Мы с друзьями разбили палатку и уже часа три отдыхали, загорали, купались, играли в футбол. Всё это время я наблюдала за парнем подруги (тот, которого «добрые» подружки пригласили для меня, мне совершенно не нравился). Его звали Александр. У него были чёрные волосы, смуглая кожа, карие глаза под тонкими линзами очков. Он мало говорил, но если и произносил что-то, то это была непременно какая-нибудь острая шуточка – не пошлая и не банальная. И все смеялись, и он смеялся, обезоруживая своей широченной улыбкой во все 32 красивых, ровных зуба.

Ночью мы устроили дискотеку. Наша компания лихо отплясывала под модный тогда «Unlimited», а на медляках мы обжимались под Мадонну. Я постоянно краем глаза наблюдала за Александром. Видно было, что танцевать ему не хотелось – он просто поддерживал компанию и общее веселье. Когда я в очередной раз кинула взгляд в его сторону, Сашки уже не было. Я нашла его в машине, слушающего группу «Metallica».

– Мне не нравится попса, – объяснил свой уход с так называемой дискотеки Александр.

– Мне тоже, – сказала я.

И мы молча слушали металл. Нас прервала его девушка.

– Чем это вы тут занимаетесь? – сквозь грохот музыки проорала она и недобро посмотрела на меня.

Сашка выключил музыку, и мы вышли из машины.

Дискотека закончилась, парни разбивали палатки. Мне предстояло провести ночь наедине с неинтересным Васей, а в голове моей созревал коварный план по изменению ночной перспективы. Когда подружка Александра отлучилась в кусты, я, коварная, предварительно сняв трусы, проникла в их палатку. Но симпатяга не запрыгал от радостной неожиданности, а сурово так сказал, как отрезал:

– А ну вылезай отсюда, дура ненормальная. Я приехал с девушкой, с ней и уеду!

«Ой, какой высокоморальный, правильный типчик», – подумала я тогда, засыпая у неинтересного, скучного Васи на плече.

На следующий день мы ехали домой на «кабриолете» цвета июньского неба. За штурвалом – красавчик Сашка, тот самый, подружкин. Я нарочито громко хохотала, отпуская всякие несмешные шутки. Странное дело, но прежде правильный мужчина отвёз домой свою девушку, потом якобы моего парня, дальше мы ехали молча. Я, напрягая все свои извилины, разрабатывала план по соблазнению молодца, но как назло ничего не могла придумать. Открываю дверь, с дебильной лыбой на лице покидаю машину и уже за спиной слышу: «Сегодня в девять». Ровно, медленно иду к подъезду, стараясь покачивать бёдрами равномерно, и только, скрывшись за дверью, с выкриком «Yes!» подпрыгиваю чуть ли не до потолка.

Моюсь, крашусь, выливаю на себя флакон маминых цветочных духов, надеваю парадные красные трусы (всё-таки первое свидание), бюстгальтер не надеваю вообще, потому как у меня его нет в принципе. Моя грудь торчит пистолетом. Ближе к девяти уже вся на нервах, кусаю губы и ногти. В начале десятого – долгожданный звонок в дверь. Смущённо спускаемся по лестнице. Ныряю в машину. Едем. Играет не радио. Едем долго, молча. Чем дольше молчим, тем более страшные мысли посещают меня. А мысли, Кошка, сама понимаешь, какие (животина понимающе кивает головой): а вдруг он маньяк – привезёт меня в лес, изнасилует зверски и оставит умирать назло родителям…

Мы останавливаемся во дворе дома. Я иду за ним по лестнице. Квартира как квартира – обычная советская. Ну, думаю, сейчас накинется и повалит меня на ковры бабушкиной ручной работы. Нет, не повалил. Вытянулся на кровати и лежит себе так спокойно. Что-то я вообще не понимаю, как в этой ситуации действовать. Вроде привёз на квартиру с понятной целью, и никаких действий. Выхожу на балкон, повторяю там фокус с трусами и, голая, захожу в комнату. Кошка, ты не представляешь, реакции никакой! Оглядывает меня с ног до головы и отворачивается. Ну, думаю, значит гей или импотент, вариантов больше нет. Но чтобы убедиться в этом окончательно, предпринимаю последнюю попытку. Сажусь на краешек кровати и расстёгиваю чёрную рубашку, стягиваю джинсы. Красивый, смуглый, лежит передо мной, только руку на мою талию положил. Провожу рукой от груди до паха и неожиданно для себя обнаруживаю, что орган реагирует как надо и всё с ним в порядке. Дико до изнеможения занимаемся сексом, забыв при этом погасить свет. Вот такое первое свидание, Кошка. А теперь пойдём домой, уже светает. И мы покидаем крышу.

Так романтично начались наши отношения с Александром. Вначале мы встречались редко, потом чаще и чаще, а однажды я осталась у него на ночь и больше мы не расставались. Наша любовь проходила в этой советской квартирке, доставшейся ему по наследству от бабушки. Там мы познавали друг друга сердцами и телами. Там было много и грустного, и весёлого.

Помню, как мы отмечали там год со дня нашего знакомства. Сашка устроил мне по-настоящему романтический вечер с цветами, шампанским, музыкой. А потом я пошла в туалет и подо мной на две части развалился унитаз. Поэтому справлять нужду мы пошли в лес, который благо был напротив. И там же в лесу долго нежно целовались на поваленном дереве. И пахло сырой землёй и осенней листвой, и ветер приятно холодил голые мои ноги.

В этой квартирке я влюбилась в Джима Моррисона после просмотра редкой на тот момент видеозаписи – фильма о жизни и творчестве рок-легенды. Там мы слушали группы «Metallica», «Nirvana» и Жанну Агузарову. Там я стонала и плакала от счастья на бабушкиных смятых в сексуальной агонии простынях. Там я застала его с девушкой в день подачи заявления в ЗАГС и хотела убить сначала его, потом девушку, потом себя, а потом передумала и мы долго и как-то виновато занимались сексом, и от него пахло чужой самкой. Там случился мой первый настоящий оргазм. Из-за ненастоящих мы чуть не расстались. Я долго имитировала, потому что мне казалась, что такая сексуальная девушка, как я, просто не может не оргазмировать по пять раз за ночь, и усиленно изображала. Потом мне это надоело, и я решила признаться. Саша был просто убит таким заявлением и сказал, что не хочет больше быть со мной. С тех пор я решила никогда ничего не изображать. Он не ушёл, но в сексуальной жизни произошёл надлом. Потом со временем всё наладилось и однажды неожиданно меня по-настоящему накрыло.

На втором курсе универа я познакомилась с другом Александра – Арсением. Он жил исключительно на стипуху, снимал комнату у старухи в полуразваленном доме, жестко пил и курил, носил воду из колонки, топил печку, писал стихи под светом керосиновой лампы. На стене его каморки с кусками обоев в нелепый желтый цветочек висели портреты Че Гевары, Кости Кинчева и Егора Летова.

Я помню, как первый раз увидела его, бородатого, в свитере крупной вязки с растянутым горлом, в руках у него был «маленковский» стакан водяры, а по обе стороны от него сидели две девушки блядской наружности. Мне Арсений понравился с первого взгляда. Нас познакомили, и мне вручили такой же стакан. Пьянка понеслась. Арсений играл на гитаре и до хрипоты в голосе орал Летовское «Всё идёт по плану!!!», а потом нежно нараспев «Глупенький мишутка шёл по лесу, шишки собирал, тут же терял всё, что находил…». Я тогда этих песен не знала, а теперь знаю многие наизусть, и у меня тоже есть портрет Егора. Потом мы послушали эти же песни в исполнении самого Летова, на старом бобиннике Арсения. И ещё он рассказал трогательную историю любви и творчества Егора Летова и Янки Дягилевой, и что она якобы из-за него покончила с собой, когда ей не было ещё 25. Но это только одна из версий. Почему в расцвете лет умерла Янка, никто до сих пор не знает.

Майской тёплой ночью она ушла со своей дачи под Новосибирском и не вернулась. Её тело было найдено рыбаком в реке Иня. На похоронах собралось более тысячи человек. После похорон Летов зашёл в дом Янки и изъял все её письма, черновики и другие бумаги. Почитав биографию и посмотрев документальные фильмы о жизни и творчестве Яны, которыми меня снабдил Арсений, я нашла определённое сходство с собой. Например, Янка очень любила котов и ненавидела и боялась собак. Здесь я с нежностью вспомнила про свою подругу-Кошку, а собак я до сих пор боюсь, даже самых маленьких. «Собаки и машины – вот были два основных Страха в ее жизни» (из интервью её питерской подруги). Я тоже боюсь машин (мне часто снится сон, как я попадаю в невероятную аварию) и собак, а ещё темноты и замкнутых пространств.

Забавную вещь я прочитала в одном из интервью певицы. Оказывается, кроме Летова, у Янки некоторое время было увлечение неким мужчиной. Когда она пошла знакомиться с родителями будущего жениха, они первым делом стали показывать ей семейный альбом. После просмотра Яна заявила: «Вот это называется бытовуха, а для меня это – путь на эшафот». И рассталась с женихом. Вот только уже за эти слова и поступок люблю Янку. Говорят, она была неженственна и мужчины воспринимали её как своего парня, но кто, как не настоящая влюблённая женщина, споёт: «Ты увидишь небо, я увижу землю на твоих подошвах…». В магазинах я скупила все кассеты Янки и Егора Летова, и с упоением слушала их. А главное – тексты, какие тексты!

В студенческие годы мы часто собирались на квартире Арсения – пили, курили, слушали настоящую музыку, он много рассказывал – я слушала. Девчонки блядской наружности неизменно присутствовали на таких посиделках. Когда мы покидали берлогу, они оставались с Арсением и бог знает что там творили.

Однажды в деревенском туалете нашего друга я нашла порножурнал, но не какое-то гламурное говно, а редкое подпольное издание, где тёлки с прыщами на жопах, а члены у мужиков нормальных размеров, немного кривоватые, у некоторых без особой эрекции. В общем, в этом журнале было всё по-настоящему. Я прихватила изданьице с собой, чтобы ознакомиться поближе. Дома, уединившись в ванной, я прочитала рассказ о том, как парень трахает девочку в лесу, а потом писает на её белоснежную блузку. Мне хватило секунды, чтобы кончить от одного лишь прикосновения к клитору. С тех пор это мой пунктик. Знай, Арсений, это ты повинен в пополнении коллекции моих извращений.

Как-то мы с Сашкой, Арсением и моей подругой Настасьей поехали в Самару на рок-концерт. Там было весело: пьяные, потные, все в пыли панки обнимали готов, в общем, все всех любили. Приехала я, собственно, из-за «Алисы». Костя Кинчев всерьёз и надолго «заразил» меня своим творчеством. По списку он должен был завершать концерт. Всеми немыслимыми способами, преодолевая давку и оцепление ментов, я прорвалась почти к сцене. Я пела и подпрыгивала вместе с толпой таких же, как сама. Костя, как всегда, был неотразим, а его мощная энергетика била прямо в самое сердце. В ночи мы долго не могли отыскать наш автомобиль, потом, утомлённые, возвращались домой.

В этот же период я познакомилась с творчеством группы «Калинов мост». Первый раз я услышала песни Димы Ревякина на виниловой пластинке, которую купил, Александр.

«Девочка летом,

слушала гром…

В станове молний

Писала альбом.

Огненный берег,

Заспанный пёс,

Скрип акварели,

Ситец берёз…»

Сколько мелодики в его текстах, они словно сотканы из нежной вуали. Когда в ночной программе Дмитрия Диброва я увидела парня с голубыми глазами, простоволосого, бородатого, в холщовой рубахе, то сразу влюбилась. Его энергетика – добрая и позитивная, совсем не такая, как у Кинчева, например. А вот Егор Летов излучает зло, и ненависть, и раздражение. Его энергетика негативная, слушая его песни, хочется всех убить или убиться самой. Тем не менее мне нравилось творчество таких разных людей.

Наши с Сашкой музыкальные вкусы практически совпадали, но взгляды на жизнь были совсем разными. Правда, сначала эта разница была не в тягость, потому что чаще мы общались телами или на темы, не затрагивающие каких-то глубин сознания. Как только наши разговоры заходили в русло самокопаний, самоопределений и мироощущений, начинались разногласия, и я предпочитала прекратить бессмысленный разговор, поскольку наши ценности в жизни были противоположны. Он хотел нормальной семьи со всеми её прелестями, я – свободы и приключений. На фоне этого моё решение выйти за него замуж выглядит абсурдным и нелогичным. В своё оправдание могу сказать, что на тот момент я не видела никого вокруг – он был лучшим. Я любила его. На своей свадьбе, помню, до блевоты наслушавшись уёбищной попсы, я всё-таки улучила момент, когда все гости, нажравшись до отвала, стали расходиться, и поставила в магнитофон кассету с любимой Янкой. И только Арсений поддержал меня, спев со мной «А мы пойдём с тобою погуляем по трамвайным рельсам…».

Спустя неделю после свадьбы мы поехали на море. В Геленджике поселились в комнатушке большого дома, хозяйка которого сдавала помещения отдыхающим. Это был обычный, как его называют, пристрой в деревенском доме: побеленные стены и потолок, две железные кровати, вешалка и тумбочка. Неотъемлемой частью деревенской жизни является, конечно же, туалет. Это дощатая коробка с дырой внутри и ямой под ней. Естественно, это нехитрое сооружение было одно и на всех отдыхающих, и на хозяев. Добавим к этому «набору» летний душ. Это просто название такое красивое. На самом деле летний душ – такая же по размерам коробка, как туалет, только стенами служат не доски, а грубая материя. Внутри – бочка воды, которая нагревается или не нагревается, в зависимости от погоды. Из этой бочки торчит лейка. Поворачиваешь кран – вот тебе и летний душ. И, конечно же, была баня – хорошая, просторная, с предбанником и ванной, где (о чудо!) была холодная и горячая вода и даже зеркало. Правда, кран в ванной располагался так низко, что приходилось практически ложиться на пузо, чтобы помыть голову.

До моря, как оказалось, идти очень далеко. И вот он – общественный пляж. Серо-желтого цвета вода лениво накатывала на берег и бултыхала мелкий мусор. Человеческие тела густо застилали песчаный пляж. Слева и справа – горы, прямо – небо. Если бы не отсутствие противоположного берега, море вполне можно было принять за городской пруд. Я ринулась в воду, лизнула ее. Вода была соленая. Я плавала, висела на муже, дико бултыхала ногами, подпрыгивала и всячески резвилась.

На второй день мы отправились на экскурсию к дольменам. Ехали в душном автобусе. Он ревел так, что экскурсовода, который в микрофон рассказывала всякие легенды о чудном городе Геленджике, не было слышно. Да я и не слушала. Не люблю я этих экскурсоводов. Еще не факт, что она правду говорит. Мне интереснее то, что я вижу сама, интересны свои ощущения. Я смотрела в окно: горы, поросшие зеленью, сменялись деревнями, где в садах росли апельсины и другие диковинные растения. По узкой тропочке мы подошли к первому дольмену. Экскурсовод продолжала рассказывать всякие легенды об их возникновении. Например, что племя карликов, жившее в пещерах, хитростью заставило могучих, но глуповатых великанов построить им каменные крепости, в которых они жили в полной безопасности. Согласно другой легенде, в них хоронили усопших. Но это все легенды, я правду хочу знать! Вот снял бы кто-нибудь документальное кино. Но откуда во втором тысячелетии до нашей эры камеры.

– Вот здесь был похоронен младенец, – говорит экскурсовод, – поэтому дольмен такой маленький.

Я заглянула внутрь, почему-то ожидая увидеть там бутылки и всякий другой мусор. Внутри было темно и чисто. «Наверно, убирают», – подумала я. Огромные каменные плиты, из которых состоял дольмен, были исписаны, как стены подъездов. «Здесь был Вася 1998 год», – гласила надпись на историческом памятнике. Ещё многие, безоглядно веря тетке-экскурсоводу, которая утверждала, что дольмены священны и если приложиться к ним телом, можно излечиться от всех недугов и даже забеременеть, охотно припадали своими потными телесами к прохладным камням. Некоторым места не хватало, и они занимали очередь. Вязали на рядом растущие кусты всякие тряпки, чтобы (опять же поверье такое) вернуться сюда снова. Меня все время бесил тупой стадный инстинкт. Поэтому я не завязывала тряпок и не терлась о стены дольменов. Я думала о том, как бы оказаться здесь вечером, одной, сидеть и смотреть на костер, на вершины гор, позолоченные заходящим солнцем, и думать о Вечном…

Вернулись мы домой уже поздно. Я решила помыться в летнем душе, а не в бане. Была уже глубокая ночь. Зашла в «коробку», разделась – холодок пробежал по телу. Вода, нагретая за день солнцем, еще не успела остыть и очень приятно ласкала тело. Когда ветер колыхал грубую материю, по телу пробегали мурашки. С улицы, из многочисленных ресторанов, доносились смутные звуки, сплетённых в одну мелодию. Над головой – звездное небо. Вы знаете, что на море звезды кажутся ярче и больше, чем в городе? Так я стояла с запрокинутой головой, сверху струилась теплая вода, и звезды кружились, и я вместе с ними.

Утром за окном было пасмурно, ветер. В этот день мы взяли билет на прогулку на корабле. Ближе к обеду погода развеялась. На берегу, где мы ждали отправления своего корабля, жарило солнце. Только мы отплыли от берега, солнышко скрылось, поднялся ветер, небо затянулось черными тучами. Море потемнело, стало такого красивого глубокого иссиня-зеленого цвета. Я подумала о моряках, которые терпели кораблекрушения и тонули в этих пучинах. Страшная, захватывающая, героическая смерть. Удивительно, но на берегу, от которого мы только что отплыли, продолжало светить солнце. Как будто два отдельных дня существовали параллельно. Наш корабль держал курс прямо навстречу шторму. Горизонт стал почти черным. Корабль раскачивало из стороны в сторону так, что невозможно было устоять, если не держаться за что-нибудь. Вода через борт хлестала на палубу. Пропитанный солью, свежий (хочется сказать, синий) ветер щекотал ноздри. Дети пищали, многие пассажиры спустились в трюм. Я, напротив, пыталась пройти на нос корабля, чтобы вдоволь насладиться этой стихией. Вскоре я промокла до нитки, но продолжала напряженно вглядываться в бурлящую воду, представляя себя тонущей в этих тяжелых жестоких водах теперь уже реально черного моря. Вскоре штурман повернул судно обратно к берегу. Там по-прежнему светило солнце.

Не могу удержаться, чтобы не рассказать о том, как я заблудилась в туалете. В один из вечеров мы с Сашей отправились гулять по городу. В больших курортных городах туалеты – на каждом шагу. Я завернула по направлению горящей стрелки с буквой «Ж». Муж остался ждать меня. Выхожу, смотрю – его нет и что-то не так. Что-то точно изменилось, пока я была в туалете. Подождав минут пять-десять, я решила пройтись по улице, может, он где-то на лавочке в темноте сидит, меня ждет. Прошла по улице туда-обратно раз несколько. Потом уже бегом – туда – сюда. Никого!!! Сижу на лавке, чуть не плачу. Блин, у меня ни ключей от дома нет, ни названия улицы и номера дома я не знаю. «Это Сашка так подшутил надо мной. Знает же, что я совсем не ориентируюсь на местности. Проучить, наверное, меня таким образом хотел», – думала я. И вдруг поняла, что именно изменилось с момента, когда я вышла из туалета. Улица стала совсем другая. Быстро соображаю: если я вышла через туалет на другую улицу, значит, могу таким же путем вернуться обратно. Не туалет, а машина времени. Я забегаю в этот злополучный клозет, выхожу в другую дверь, а за ней Сашка стоит там, где я его оставила полчаса назад. Правда, выражение лица у него странное. Говорит: «Ты где была? Я тебя повсюду искал! Что случилось?» Я начинаю сбивчивый рассказ о том, как выбиралась из лабиринта туалета. Мы хохочем и в обнимку продолжаем прогулку. Между тем, урок этот не прошел даром. Потом я в блокноте записала улицу и номер дома, так, на всякий случай.

Неделя нашего отдыха стремительно подходила к своему завершению. В последний день мы поехали на Толстый мыс. Нам сказали, что там вода чистейшая и мало отдыхающих. Представьте себе огромную отвесную скалу. Смотришь вниз, а там – синее море и волны белыми барашками разбиваются о скалу, брызги разлетаются во все стороны. Над всем этим заходящее солнце на розово-лазурном небе. Вид завораживающий. Вот такое настоящее бескрайнее море!!! Не то что городской пляж. Спуститься к морю можно по отвесной железной лестнице, вбитой в скалу. Там, внизу несколько смельчаков барахтались в волнах. Я стала спускаться вниз. Ветер задрал мой сарафан. На последней ступеньке ноги захлестнула набежавшая волна. Мы с Сашкой взялись за руки и вошли в воду, сначала по щиколотки, потом по пояс. Стоять было тяжело. Неспокойное море норовило швырнуть о камни или утянуть за собой в глубину. Камни большие, острые и скользкие. Жирные прозрачные медузы качаются на волнах. Вот волна бежит, поднимается над тобой и остаётся только чуть-чуть оттолкнуться и как бы запрыгнуть на неё. Но море коварное. Я чуть замешкалась, и волна накрыла меня с головой. Я в панике начала барахтаться, не чувствуя дна под ногами. Только моя голова оказалась на поверхности, как очередная волна снова утащила меня под воду. Воздуха не хватает, я понимаю, что тону. «Где берег, где люди, почему меня никто не спасает???» – мысли лихорадочно проносились в голове. Кто-то потянул меня за волосы и вытащил на берег. Я дико рыдала и причитала, что никогда в жизни больше не буду прыгать на волнах. Оказалось, что от берега я была совсем недалеко. Глупо было бы вот так утонуть.

Утром я последний раз искупалась в море и попрощалась с ним, загадав желание в следующем году обязательно встретиться.

Глава 8. Радио

Найти первую работу не так-то просто, если ты только что окончила университет и не имеешь опыта работы и богатеньких родителей со связями, которые могли бы тебя пристроить в тёплое непыльное местечко. Я и не мечтала о тёпленьком и непыльном, я мечтала о профессии интересной. Поиск работы – дело увлекательное и весёлое. Когда в газете читаешь объявление о том, что требуется на работу заместитель директора по подбору персонала, сразу думаешь, что это какая-то лажа. Но я любопытная, мне интересно. Созваниваюсь и иду на собеседование. В убогом кабинете сидят малолетние барби в розовых тряпочках и какой-то парняга в засаленной рубашке. Сам директор, дядька пузоватый и лысоватый, с южным акцентом, больше походит на продавца шашлыков. «Вот он какой, мой директор», – думаю я, усмехаясь про себя. Сразу становится понятно, что никакой персонал никуда подбирать не нужно. Вот здесь можно было разворачиваться и уходить. Ан, нет, хочу посмотреть, что же будет дальше.

А дальше начинается самое интересное. Дядька достает указку, точнее обычную рейку, и начинает тыкать в выцветшие фотографии, приклеенные на стенд пластырем. Он говорит, что эти люди добились в бизнесе, в котором работает он сам, огромных успехов. Это бывшие училки, ставшие «золотыми львами» (а это высшее достижение в этом бизнесе), и 22-летние пенсионеры-миллиардеры. Ещё он говорит, что штаны на нём от известного дизайнера, и уверяет, что у нас обязательно будут такие же, а ещё вилла, машина и отдых на Карибах, если мы заключим соглашение с его компанией за 720 рублей. Потом на 10 тысяч купим товара (всяких БАДов, собачьих поясов и прочей хуйни) у известнейшей во всём Китае фирмы (представителем которой он является). И это не предел. Если мы сможем заставить поверить в эту чепуху таких же лохов, как мы, то будем получать с них проценты и сможем стать миллиардерами. Растущие доходы, пирамиду, проценты директор для наглядности рисует маркером на затёртой доске. Потом он начинает расхваливать продукцию китайской фирмы, сделанную по древним тибетским рецептам, которую он на себе испробовал. С БАДами всё более-менее понятно – выпьешь коробочку волшебных пузырьков за 5 тысяч рублей, и организм становится, как у младенца. Главное потом не прекращать процесс. Жена директора, по его словам, в 35 омолодилась до 18-летней (правда показать фото отказался). Вот зубная паста за 700 рублей. Эта паста настолько шикарная, что после чистки ею вырастают новые зубы. А вот пояс универсальный – хочешь радикулит лечи, хочешь целлюлит разгоняй, а можно и так, для красоты носить, поверх дольчэндгабановских брюк. Странно, что у самого директора пузо неприлично выпирает. А вот чудо-расчёска за 3 тысячи рублей. Голова заболела – а ты почешись и всё пройдёт, а ещё волосы будут расти, новые, шелковистые. Странно, что сам директор седой и лысый. В завершении мы смотрим по DVD фильм про эту могущественную китайскую корпорацию, производящую эликсиры молодости, чудо-чесалки и собачьи пояса. Диск заикается, как зажёванная кассета в старом «Романтике», видеоряд рассыпается. В довершение ко всему со стенда, отклеившись, падает на грязный пол фотография пенсионера-миллиардера. Лекция-надувательство окончена. Кстати, договор можно заключить прямо на месте, если с собой 720 рублей. Но никто почему-то не спешит расставаться со своими рубликами.

Если б эту лекцию вела я, то сделала бы всё, чтобы лохи поверили в чудодейственные свойства и пояса, и зубной пасты, и расчёски, и немедленно захотели всё это приобрести. Затянула бы брюхо корсетом, отбелила зубы в стоматологии, сделала укладку в парикмахерской. И такая являла бы собой наглядный пример успешной тибетской медицины. Потом офис. Он должен быть, по крайней мере, красивым и чистым, указка – стильной, видеосистема – современной, диск – качественным. Неужели он, директор, думает, что мы совсем тупые бараны или только что родились. Хочешь обманывать людей и зарабатывать на этом бабки – старайся. Я могла бы, но не буду. Удачного поиска работы, друзья! А встретите этого директора, наваляйте люлей и скажите, что от меня.

Сашка долго угорал, когда я ему вечером поведала эту историю, а потом предложил мне сходить на радиостанцию. У тебя, говорит, язык хорошо подвешен, может, ди-джеем или диктором возьмут. Меня и правда взяли диктором на новости. Помню свой первый эфир. Его было решено провести ночью, потому что если возникнет лажа в эфире, никто этого не услышит (ну или почти никто). В два часа ночи за мной заехал технический директор радиостанции, вытащил из тёплых Сашкиных объятий и притащил в студию. Наушники, микрофон, отбивка – всё, поехали. Я отчитала без запинок. На следующий день (а это было 1 апреля) я уже читала новости в прямом эфире. Потом звонила друзьям-подругам и хвасталась: «Ну, слышали меня сейчас по радио?». А они смеялись: «Да ладно прикалываться, знаем, что первое апреля».

На радио было интересно и весело. Народ свободный и креативный. Казалось, я нашла ту самую работу, о которой мечтала. Постоянные пресс-конференции, презентации, интервью… В перерывах между новостными блоками я бродила по просторам Интернета и там познакомилась с творчеством Эдуарда Лимонова. Я чувствовала, что он мой человек, мы на одной волне. Читая его запоем, поняла, почему некоторые люди мои, а некоторые, даже самые близкие, не мои.

Таким образом я пришла к разделению людей на группы: нормальные, нормальные-сумасшедшие, мыши. Вот примерно так. Конечно, каждую группу можно разделить ещё на несколько подгрупп, но это уже мелочи. Если в процентном соотношении брать, то мне кажется, больше всего будет «нормальных» – это люди, для которых не существует полутонов, а есть только чёрное и белое, их цели – просты и понятны, действия – логичны. «Нормальных сумасшедших» – очень мало. Это люди с нестандартным мышлением, с нелогичной логикой, с очень сильно развитой интуицией. Их гений не признаётся, не одобряется обществом (в крайнем случае, признаётся посмертно). Хотя, стоит отметить, что среди «нормальных» немало выдающихся личностей, но ключевое отличие их от «нормальных сумасшедших» в том, что их достижения получают одобрение, а ещё поощряются финансово и морально при жизни. А «мышам» вообще всё пофиг, главное, чтоб колбаса в холодильнике всегда была. И ещё – в классификации людей на группы социальное положение и образование не играет роли, ну, если только отчасти. Вся загвоздка в общении между представителями этих групп заключается в том, что мы (нормальные-сумасшедшие) можем понять и принять людей из всех перечисленных мною групп, а вот «нормальные» только своих понимают. Вот так.

С этого момента я озадачилась тем, чтобы, несмотря ни на что, найти своих людей. В этом мне очень помогла песня Янки «У нас будут дети». Текст песни привожу неслучайно.

Ты знаешь, у нас будут дети

Самые красивые на свете,

Самые капризные и злые,

Самые на голову больные.

Мы их прокормить не сможем,

Все эти голодные рожи,

В возрасте уже около года

По тридцать два зуба у каждого урода.

Чтобы они нас с тобой не съели,

Мы их будем держать в черном теле,

Лупить как сидоровых коз,

И босиком – прямо на мороз!

И вот тогда они будут послушны,

И мир лучше и лучше

С каждым днем будет становиться,

У нас их так много родится…

Мы им игрушек покупать не будем,

Это можно лишь нормальным людям,

А эти дауны схватят в лапы

И будут грызть и кидать на пол…

В школу тоже их водить не стоит,

Тут любой учитель сразу взвоет,

Когда ему в канун восьмого марта

Слегка нагадят прямо на парту…

У них не будет бога, кроме рока,

А самое главное – их будет много,

Я буду их рожать каждую неделю,

Мир станет таким, как мы с тобой хотели…

Нас окружат родственные души,

И мир лучше и лучше

С каждым днем будет становиться…

Мы как тараканы будем плодиться…

Ты знаешь, у нас будут дети

Самые красивые на свете,

Самые капризные и злые,

Самые на голову больные,

Как мы…

Удивительное дело, но все «нормальные» делали акцент на то, что плохая мамаша плохо обращается с детьми. Они не видели в тексте глубокую печаль и горечь одиночества таких, как мы, «нормальных сумасшедших», отказывались понимать, что нам одиноко и плохо в этом большом мире «нормальных» людей. И ключевые слова в этой песне для меня:

Я буду их рожать каждую неделю,

Мир станет таким, как мы с тобой хотели…

Нас окружат родственные души,

И мир лучше и лучше

С каждым днем будет становиться…

Конечно же, утопия. Невозможно нарожать себе подобных и жить в окружении родственных и близких тебе людей, но найти их, общаться, жить, любить их можно. Мой любимый Сашка никак не подходил под категорию «нормальных сумасшедших». Он был «нормальным», и это меня печалило.

На радио объявили кастинг диджеев. Как-то, занимаясь своим обычным делом – сбором новостей, я услышала, что в дверь постучали.

– Я по объявлению. Как можно поговорить с редактором? – спросил молодой человек.

– Он сейчас подойдёт. Проходите. Подождите вот здесь, – я указала ему на диван.

Сама боковым зрением продолжала рассматривать парнягу. Он скинул с головы глубокий капюшон толстовки. Высокий, худой, чёрные глаза, короткие чёрные волосы, невероятно модные джинсы. Мне он определённо нравился. Видимо, редактору он тоже понравился (хотя не уверена, что из-за модных джинсов и чёрных глаз), так как на следующий день я уже наблюдала его в студии за работой. Он не участвовал в корпоративах, и у меня долго не было возможности познакомиться с ним поближе. Потом я подумала, что глупо вот так вот ждать, когда парень обратит на тебя внимание, и решила действовать сама. Я не стеснительная, совсем нет. Причин зайти в студию было немного, но я их находила. Так мы стали общаться, и чем больше мы разговаривали, тем больше я понимала, насколько он интересный и глубокий человек. Андрей понимал меня, с ним я могла разговаривать на темы, которые были недоступны мне в общении с Александром. Муж просто отмахивался от рассуждений о смысле жизни, о предназначении человека, потому что считал такие разговоры пустыми. Нужно признать, что духовного общения нам с Сашкой всегда не хватало. И сейчас этот пробел был восполнен ди-джеем. «Будто бы физическая близость может заменить эмоциональную отчуждённость», – как-то сказал Андрей, подтвердив мои опасения насчёт моего духовного отдаления от мужа.

После эфира мы разговаривали с ним о музыке, кино, характерах, потусторонних мирах, о психотипах людей, об истории и революции, о великих людях и бомжах, и обсуждали много-много-много ещё того, что другие люди считают нестоящим внимания.

Людям, как правило, не нужна информация, которая не пригодится для решения повседневных обывательских проблем. Если эти знания нельзя применить для приготовления нового салата, прогулки с ребёнком, похода в кино, встречи с друзьями, покупки новых шмоток, составления годового отчёта, сведения баланса, подготовки к свадьбе, то зачем рассуждать о пустом, о ненужном, – думает большинство. Я тоже готовлю щи-борщи, хожу на работу, в магазин и т. д., но я стараюсь, чтобы всё это якобы нужное занимало в моей голове как можно меньше места. Все эти повседневные дела – необходимость, но не смысл жизни. А в чём, он смысл моей жизни? Может, как раз в этих разговорах на Вечные темы, в поглощении идей умных, неординарных людей, пропускании полученной информации через призму моего воспалённого сознания. Это возможность возбудить и без того возбуждённый мозг, подорвать уже и так тонкую психику, чтобы видеть глубже, чувствовать сильнее.

В один из таких дней после эфира я загрузила на компе песню Янки, ту самую, о детях. Мы слушали молча. Потом я спросила Андрея, какой он видит смысл в этой песне.

– Человеку плохо от того, что он одинок в этом мире и его никто не понимает, – сказал он.

– Поздравляю, ты тоже нормальный сумасшедший! – сказала я и хлопнула ди-джея по плечу.

– Что это ещё за категория, Натали?

И тогда я поделилась с Андреем своей теорией о разделении людей.

– Да… – протянул Андрей. Интересно. Ну и кто же ещё с нами, кроме Янки, Егора, Лимонова и Жириновского?

– С нами Ольга – звукач и в общем-то всё… ну если не считать моей Кошки.

Я ждала, когда он отведёт программу на радио, чтобы продолжить наши ненужные никому беседы.

– Андрей, а ведь ты лицемеришь, говоря, что сейчас прозвучит прекрасная песня Валерии, а потом, выключив микрофон, плюёшься. Ты не любишь своих радиослушателей, хоть твой голос в эфире звучит более чем доброжелательно.

– А что мне остаётся делать? Выбора нет. Нет в нашем городе радиостанции другой направленности, где я мог бы выражать свои мысли, где бы меня с моими мыслями поняли.

– Выбор всегда есть. Просто мы приспособленцы и только и можем пиздить на всякие псевдофилосовские темы. На самом деле мы ничего не делаем. Не претворяем наши идеи в жизнь, и это – плохо.

– Нет, Натали, не согласен. Хорошо, что мы хотя бы об этом задумываемся, что мы это понимаем.

– Андрей, я сегодня прочитала интереснейшую вещь про предназначение, – и протянула ему распечатанные страницы с рассказом.

«Когда человек уже совсем готов к выходу в этот мир, к нему приходит Господь Бог с огромной меховой шапкой в руках. „Тяни“ – говорит Господь Бог, и человек вытягивает из шапки бумажку со своим Предназначением. И вот выходит он в мир, разжимает кулак – а нет бумажки, там осталась. И прочитать не успел. Некоторое время человек ещё надеется, что бумажка с предназначением как-то выпадет из его матушки, и ползает за ней везде по пятам, но нет – ничего такого не выпадает. Надо, значит, человеку самому думать головой своей круглой с ушами, для того и сделан он человеком, а не хуйнёй шестиногой. Хуйне-то шестиногой что? – в ней Предназначение зашито насмерть, как программа стирки цветного белья в стиральной машине. А человеку приходится всё самому, всё самому. Вот и мается он, бедолага. Хорошо, если Предназначение у него простое: родить сына, посадить дерево и всё такое. Или, допустим, заболеть во младенчестве коклюшем и помереть. А если ему предписано зарубить топором старуху на Сенной площади для того, чтобы другой человек написал про это роман? А если не предписано, а он зарубил? На самом же деле, узнать своё Предназначение не очень сложно: если человек делает что-то просто так, не за деньги, и вообще никому это нахуй не нужно, то это означает, что вот это самое и есть его настоящее Предназначение. Другое дело, что есть такие люди, которые за просто так вообще ничего делать не станут – им, конечно, сложнее. От других занятий выполнение Предназначения отличается тем, что награда за его исполнение никакая на Земле не положена, потом будет вознаграждение, после Смерти, или вообще не будет, не главное это. Но чтобы исполнять Предназначение, человеку же надо что-то есть, жить как-то. Вот и занимается он разной скучной хуйнёй, за которую вознаграждение, наоборот, причитается прямо сейчас или, в крайнем случае, в понедельник. Но и это у человека получается плохо, потому что вот занимается человек скучной хуйнёй, занимается и вдруг чувствует, что пора исполнять Предназначение. В этом случае он обязан немедленно всё бросить, послать всех нахуй, отключить телефон и исполнять. Потому что это вообще единственная причина, почему он здесь находится, нет больше никаких других и не будет. А люди барабанят в дверь, разрывают телефон, кричат, стучат на него по столу кулаком и не дают ему денег. Потому что сами-то они Предназначение своё исполняют плохо, кое-как – семья у них, дети, дела, тёща злая, работа, времени мало. И если они видят человека, который исполняет Предназначение исправно, их тут же душит Жаба. Потому что они хорошо знают, что бывает с человеком, который не выполнил Предназначение. Ну, или догадываются. Умирают люди только в двух случаях: когда они уже исполнили своё Предназначение или когда Мироздание поняло, что они его исполнять и не собираются. Мироздание, его не наебёшь».

Дмитрий Горчев.

– Я подумала, что своё предназначение не выполнила. И оно не простое, чую. Не в семье и детях, не в работе журналистом на радио. А в чём, не знаю, – грустно сказала я.

– Натали, если перефразировать этот рассказ и заменить слово «предназначение» на «смысл жизни», то получается, что смысл жизни у каждого свой. А кто-то вообще его не ищет, а просто живёт и не задумывается, и таким легче.

– А может лучше и не задумываться…

– Один мудрец сказал «Не нужно искать смысл жизни. Смысл жизни в самой жизни». Вот, пожалуй, это и будет ответом на твой вопрос, Натали, – сказал Андрей и хитро улыбнулся.

Я шла домой и думала над его словами, а на улице стояла нестерпимая жара. Лето было в разгаре. До отпуска оставались считанные дни.

Глава 9. Кошка

С тех пор как вышла замуж, я очень редко навещала маму. Я плохая дочь. А если и приезжала, то для того, чтобы увидеться и поговорить с Кошкой. Она меня всегда ждала и была рада встрече. Мы рассказывали друг другу о своих делах и переживаниях. Кошка уже старела, у неё выпало несколько зубов, в иссиня-чёрной шерсти появилась седина. Я очень скучала по своей подруге, но муж категорически запретил брать её в нашу квартиру. Я переживала, а потом смирилась, ведь Кошка уже привыкла к тому дому, где жила, всё ей в окрестностях знакомо – у неё тут свои дела и проблемы. И я подумала, что будет даже лучше, если она останется жить на прежнем месте, а я буду её навещать. Уже с порога я начала звать её. Но Кошка не выходила. «Мам, Кошка на улице?» – я, не дожидаясь ответа, метнулась в подъезд. «Кошка, кошка!» – но она не выбежала ни из подвала, ни из ближайших кустов… Буквально взлетаю по лестнице в дом. «Мам, где Кошка?» «Её больше нет. Я вызвала ветеринаров, и они умертвили её, потому что…» Не дослушав, я выскочила на улицу и бежала, бежала, бежала… Потом остановилась, купила алкоголь и медленно шла. Я даже не помню, как оказалась в районе парка. Там я продолжала напиваться и плакать. Я представляла, как ветеринары хватают её, как она злобно кричит на них матом и вырывается, но раствор из шприца попадает под кожу, и начинаются адские боли. Маленькое кошачье тело будто лопается изнутри. Наверняка, она долго мучилась, прежде чем уйти в другой мир. Сердце моё сжимается от боли. Я понимаю, что потеряла лучшего друга. Единственного, кто понимал меня и кому я могла доверить абсолютно всё. Смерть неизбежна, и Кошка умерла бы когда-нибудь, но от осознания этого мне не становилось легче. Я вспоминала, как притащила домой мокрого и умирающего котёнка, как откармливала Кошку мясом, как Информация прищемил ей лапу дверью и один коготь отпал, а потом вырос новый, как мы гуляли с ней тёплыми летними вечерами, как долго разговаривали и я плакала в её гладкую тёплую шкурку из-за первых любовных переживаний, как она боялась оставить котят одних и я приносила ей еду прямо к подстилке, как она шипела на собак, а, гордая и смелая, не убегала и не забиралась на дерево в испуге, как я её потеряла, а потом нашла в контейнере для мусора, куда её скинул Информация, как мы, нежно обнимаясь, засыпали под утро, как она нервно водила хвостом, но не убегала и терпела мои нежности, как… Домой я вернулась уже за полночь – пьяная и зарёванная. «Мать убила мою Кошку», – буркнула я в ответ на расспросы мужа. Мне не хотелось ни с кем говорить, и я провалилась в сон…

– Здравствуй, – сказала Кошка и погладила меня своей мягкой лапой по плечу. – Не плачь у меня всё нормально, только кормят не очень.

– Ко-о-ошка, а я думала, ты умерла. Пойдём в кафе, я угощаю, – и мы, взявшись за руки, пошли. Долго бродили по каким-то неведомым лабиринтам ночного города и никак не могли попасть в кафе. Так я и проснулась, не накормив мёртвую подругу. Потом в моих снах мы ещё не раз совершали с Кошкой невероятные прогулки. Разговаривали обо всём, и я знала, что она грустит без меня.

Утром я пошла на работу, на радио. Разговаривать по-прежнему ни с кем не хотелось, даже с Андреем. Я тупо читала новости и шла домой, непременно заходя в магазин, чтобы заправиться спиртным. Опустошив бутылку пива, я чувствовала, что мне становится легче. Приходила домой, готовила, стирала, ела, о чём-то разговаривала с мужем. Как-то утром я проснулась раньше обычного от того, что мне было трудно дышать. Вышла на балкон, смотрела на редких прохожих и проезжающие машины. Дышать стало легче. Отправилась на работу. Вечером в груди снова стало тяжело, как будто кто-то положил на грудь кирпич. После очередной порции спиртного отпустило. Эти задержки дыхания стали повторяться всё чаще. Алкоголь спасал ненадолго. Начались метания по врачам. Меня лечили от астмы, от бронхита и даже от радикулита. Ничего не помогало. Я стала уже терять надежду на выздоровление и готовилась умирать. В одну из ночей ко мне снова пришла Кошка. Она была грустная.

– Переживаешь? – спросила она.

– Да. Уже не знаю, что делать. Наверное, скоро умру… – горько ответила я подруге.

– Не переживай. Ты просто сошла с ума. Тебе к психиатру нужно, там помогут. И перестань вливать в себя алкоголь. От этого только хуже, – сказала Кошка и растворилась медленно в тумане. Только хвост подрагивал маячком.

Утром я отправилась в психдиспансер. Со мной долго добрым голосом разговаривала приятной наружности врач. На её лице не было ни тени недоумения, когда я ей рассказывала про наши ночные свидания с Кошкой.

– Всё хорошо, – сказала доктор, – это редкое психическое заболевание, которому подвержены люди с тонкой ранимой психикой. Завтра приходи – начнём лечение.

Мне ставили капельники, от которых я становилась спокойной как удав. Втыкали иголки в голову и руки, я засыпала под умиротворяющие звуки природы на сеансе гипноза. В целом мне становилось лучше. Приступы удушья стали реже и короче. На работе я старалась как можно быстрее отвести эфир, чтобы почитать обожаемого Лимонова. И вот в его «Анатомии героя» я нашла объяснение своей болезни. Когда писателя бросила любимая женщина, у него появились такие же симптомы, как и у меня. И он точно так же скитался по врачам в поисках излечения, а потом нашёл ответы на свои вопросы. Мне стало легко от понимания, что не я одна такая, и я ещё раз убедилась в теории «своих» и «чужих». Ведь у «нормальных» нормальные болезни, которые поддаются традиционному лечению. У них, у «нормальных», болит горло, голова, или высокое давление, или геморрой. Всё чётко, всё понятно. Душевные болезни не случаются с ними, потому что они не размышляют на ненужные темы и уж тем более не встречаются с мёртвыми говорящими кошками. Через три месяца интенсивной терапии мои приступы совсем прошли. Кошка больше не приходила.

Глава 10. Не Алиса

Зимой 2006-го я забеременела. Не то чтобы я этого очень хотела, просто так получилось. На втором месяце я уже начала любить свою девочку. Я называла её Алисой. И это не случайно. «Алиса в стране чудес» – мой любимый мультик. Героиня очень мне близка, и я хотела, чтобы моя дочка была на неё похожа. Я уже представляла, каких красивых платьев я ей куплю, как буду вплетать в её белокурые волосы нежные ромашки. На третьем месяце УЗИ показало, что будет мальчик. Честно говоря, я расстроилась. Ну какие мальчишке косы, и ромашки, и платья?! На пятом месяце – смирилась, и имя опять же не пришлось долго выбирать. Вместе с мужем решили назвать сына Егором (ему просто нравилось это имя, а у меня оно ассоциировалось с моим кумиром Егором Летовым). Беременность проходила легко. На восьмом месяце мы поехали в Самару, где я резвилась и купалась в Волге. Помню, иду по пляжу, пузо на нос уже лезет, а в руках пиво. Добропочтенные тётушки с отвисшими сиськами и в широкополых шляпах с осуждением смотрят на меня, а я радостно несу пиво нашей весёлой компании, в которой беременная только я одна – им-то пиво можно. Мы катались на пароходе, а ночами с мужем подолгу лежали в старинной огромной ванной и долго и нежно занимались любовью на огромной кровати. По приезду домой у меня начался кашель. Я думала, что простыла, и пошла к врачу. Мне прописали каких-то таблеток, которые я усердно поглощала, но кашель не проходил, становилось всё хуже и хуже. Я кашляла как старый дед, сплёвывая зелёную мокроту. На девятом месяце меня положили в больницу, как говорится, на сохранение, потому что ребёнку в моём животе не хватало кислорода – так показали результаты многочисленных исследований. Я продолжала кашлять, ребёнок продолжал задыхаться, и было принято решение вызывать роды раньше срока, иначе Егор мог задохнуться у меня в животе, так и не родившись. Утром спускаюсь на нижний этаж. Там стоят ужасные койки, накрытые только прорезиненными матрацами. Меня зовут в кабинет. Врач трогает мой живот и достаёт огромную иглу, длиной с полметра. Мои ноги в гинекологическом кресле начинают подрагивать. Но всё происходит быстро и почти безболезненно. И я чувствую, как что-то тёплое вытекает из меня. Иду и ложусь на ужасную кровать. Приносят капельник, меряют давление. Через час начинаются схватки. Первая мысль: «И чего это все боятся схваток, как чёрта рогатого? И не больно вовсе. Подумаешь, чуть-чуть болит». Вторая мысль: «Да, пожалуй, чуток больнее, чем во время менструации, но всё же терпимо». Через час у меня начинаются такие схватки, что я, вцепившись в матрац руками, кусаю губы и начинаю подвывать. С каждым разом схватки длятся дольше, а облегчение всего несколько минут. Уже не могу ни о чём думать, вся в поту и слезах, я пытаюсь встать с кровати и пойти. Врач возвращает меня на место. Я теряю уже счёт времени, секунды между схватками кажутся раем. А за окном уже темно. Как в бреду иду на стол для рожениц. «Тужься!» Я усердно тужусь, но чувствую, что процесс не идёт. «Ещё тужься! Дыши! Тужься!» Я тужусь так, что в глазах всё плывёт. «Не идёт. Он застрял. Он может задохнуться! Тяни его!» – голоса врачей слышатся как будто издалека. «Она теряет сознание»… – эхом доносится до меня, и я вялой рукой пытаюсь отмахнуться от кислородной маски, которую на меня пытается надеть анестезиолог. И вот становится очень легко. Я взлетаю к потолку операционной. Руки мои расправлены, как крылья. Сверху я вижу своё тело, вижу врачей, которые сосредоточенно орудуют во мне скальпелями. Моё тело сверху мне кажется чужим, а весь процесс копошения в нём врачей – нелепым. Мне не больно и не страшно, напротив, легко и хорошо. Я понимаю, что не хочу возвращаться в своё бесполезное тело. Но хирурги хватают меня за ноги, цепляются за пальцы и тянут вниз с потолка, где я вишу. Я вижу свои глаза близко-близко, потом зрачки заполняют всё пространство, и я ныряю в них, в мои зрачки, как в чёрную воду… Открываю глаза и вижу над собой сосредоточенные лица врачей. Пытаюсь пошевелить рукой, но не получается, в обеих руках – капельники. По моим венам течёт чья-то чужая кровь и ещё много других медицинских растворов. Я поворачиваю голову на детский плач и вижу крохотный свёрток на весах.

– Всё, мамочка, вытащили твоего пацана. Вон какой горластый! – Медсестра подносит свёрток ко мне, и я вижу смуглого мальчугана и его ярко-красный орущий рот. Ребёнка уносят, а я остаюсь лежать на родильном столе с иглами в венах.

Вообще за 32 года я пережила шесть наркозов. Великолепных, ярчайших, сравнимых разве что с оргазмами. Наркоз открывает новые миры, другую реальность. Одно из моих путешествий по закоулкам мозга, совершённое во время операции, было невероятно увлекательным. Только шприц с наркотиком попал в мою вену, как лица врачей начали сужаться, а потом совсем растворились. Постепенно всё вокруг стало жёлтым, как если смотреть на солнце сквозь осколок бутылки лимонада. Тело обдало горячим, влажным воздухом. Я оказалась в джунглях. Из зарослей диковинных растений на меня смотрят лесные обитатели. Тигры на своих мягких лапах выходят навстречу. Мне не страшно, я люблю кошек, они понимают меня, а я – их. Тигры подходят всё ближе. И вот я уже чувствую, как их мягкие усы касаются моей щеки. Я вижу острые клыки и мне хочется лизнуть их, хочется целоваться с опасной кошкой. Мне так нравятся джунгли! Я не хочу возвращаться в душную палату и свой реальный мир. Но солнце уменьшается до размера теннисного шарика, свет становится не таким насыщенно-жёлтым, меня возвращают в реальность. Я открываю глаза и вместо тигриных лиц вижу человеческие морды. Всё. Полёт по нереальности, полёт внутрь своего сознания закончился. Как на аттракционе, удовольствие не может длиться долго. Но аттракцион «Наркоз» не идёт ни в какое сравнение с пресловутыми «Американскими горками». Это гораздо круче.

Ещё было путешествие по высотному зданию в стеклянном лифте. Он бесшумно медленно-медленно поднимался вверх. Через стекло я видела чёрные металлические стены и проблески яркого света. Лифт остановился, и я вышла. На площадке стояли девушки-медсёстры с бескровными белыми лицами вампиров, их кожа как бы светилась изнутри. Губы у них были ярко-алые. Я с восхищением говорила им: «Какие вы красивые!». Потом двери лифта закрылись – мне нужно было ехать дальше. На самом верхнем этаже я вышла в ослепительно яркий свет. Хотела разглядеть лица красивых медсестёр-вампиров, но увидела только круглое розовощёкое лицо операционной медсестры, которая хлопала меня по щекам, пытаясь разбудить, улыбалась пухлым розовым ртом и говорила «Ну что, мы красивые?».

Перед операцией анестезиолог всегда беседует с пациентом. Однажды я мельком пробежалась по тексту бумаги, которую должна была подписать, прежде чем отправиться в очередное удивительное путешествие по лабиринтам своего сумасшедшего сознания. Фактически нужно расписаться в том, что в своей возможной смерти во время наркоза ты никого не винишь, и о последствиях предупреждена. А вероятность смерти во время наркоза не маленькая. Существует такое мнение, что никакие профилактические тесты не могут предотвратить аллергическую реакцию на наркоз, обычно заканчивающуюся летальным исходом. Смерть от наркоза является далеко не редкостью даже за рубежом, где уровень развития медицины выше. Невозможно объяснить случаи, когда, например, человек всю жизнь принимает аспирин, а потом, проглотив очередную таблетку, умирает от аллергии на это лекарство. Я не боюсь смерти, тем более такой восхитительной, красивой и лёгкой, как под наркозом, поэтому ставлю уверенную подпись и ложусь на операционный стол.

Я мечтаю открыть хоспис. Хочу, чтобы люди умирали не в страданиях, а в своих тайных мечтах. Чтобы перед смертью видели не мрачные, заплаканные лица родственников, а только то, что хотели бы видеть. Это была бы прекрасная и радостная смерть. В сейфе хосписа хранились бы контейнеры с наркотиками. Но скучные, ни о чем не говорящие медицинские термины, такие как бриетал, пропофол, гедонал, были бы заменены на понятные всем названия. Например «Книга джунглей», «Остров мечты», «Гражданская война», «Любовь и извращения», «Пинаколада», «Париж», «Мосты и поезда», «Синее-синее море» и т. д. Вариантов множество, как и видов наркотиков, которые каждый по-своему воздействуют на мозг и психику и способны вызывать те или иные видения и ощущения. Пациент мог бы сам выбрать свой последний полёт. Многие из нас всю жизнь мечтали о чем-то, а из-за слабости и лени не смогли осуществить. В хосписе появится возможность побывать там, где мечтал, ощутить то, что хотел. Разве это не здорово?!

Утром ребёнка принесли мне в палату. У Егора смуглая кожа и чёрные как уголь глаза. «Весь в папу», – подумала я. Он немного полежал, поглазел на меня, а потом начал плакать. Видимо, он хотел есть. Я попыталась приложить сосок к его губам, но он упрямо завертел головой и ещё сильнее закричал. Соседка по палате позвала медсестру.

– Что ж вы, мамочка, младенцу грудь, как мужчине, предлагаете. Вот как надо! – И она, зажав мой сосок между двух пальцев, вместе с ареолой запихала его в рот грудничка.

Егор тут же зачмокал. Я благодарно улыбнулась медицинской сестре. Он сосал и сосал, пока не уснул прямо с соском во рту. Потом пришли родственники и муж. Я попыталась встать, чтобы подойти к окну, но тут же рухнула снова на кровать. Ноги были как ватные, я их не чувствовала. Тогда я подтянулась на руках к подоконнику и выглянула. Свекровь и муж улыбались. Только у мамы было лицо очень грустное. Я помахала им и снова сползла на кровать. Медсестра опять принесла капельницу с кровью.

– Зачем мне чужая кровь? Я не хочу.

– Ты потеряла много крови, у тебя очень низкий гемоглобин, и без процедуры переливания ты не поправишься, – объяснила медсестра.

Я покорно подставила вену под иглу. Пока вливали кровь, задремала. Мне чудилось, что я раскачиваюсь на огромных качелях, которые свисают прямо с неба (небесные качели). И было очень жарко, как в пустыне, а потом на небе появились очертания головы клоуна. Они становились всё ярче – его маска приближалась ко мне, и перекошенный в зловещей ухмылке рот открылся, обнажив жёлтые клыки. Тут я проснулась. Пакетик с кровью заканчивался.

Я очень боялась, что при очередном переливании крови недобрый клоун вернётся, и во второй раз категорически оказалась от этой процедуры. Хотя во всём теле ощущалась слабость, я всё же решила подняться с кровати. С трудом передвигаясь по стенке, не чувствуя под собой ног, добралась до уборной, где в зеркале увидела своё отражение и чуть не рухнула от увиденного. Из зеркала на меня смотрела ведьма с синим лицом и красными кровяными глазами. Это капилляры на лице и в глазах полопались, от того что я сильно тужилась. Вся обстановка в роддоме меня угнетала. Егор постоянно плакал и мало спал. Он вообще практически всегда надсадно кричал. Поэтому все ночи я проводила в коридоре, качая его на руках и чуть не падая с ног от усталости. На пятый день, невзирая на рекомендации врачей, я ушла домой. И началась у меня совсем другая жизнь, жизнь с ребёнком. Он требовал много сил, внимания, которые я давала, расплачиваясь своими нервами. С появлением в нашей семье неспокойного малыша у мужа работа стала почти круглосуточной. Я ждала Сашку, как спасителя. Мне необходимо было отвлечься и чем-то заняться, помимо ухода за ребёнком. Оглядываясь сейчас назад, я удивляюсь, как вообще это всё вынесла. По случаю крестин к нам пришли наши друзья, среди них был Арсений, который к тому времени женился и у него родился сын (его жена была отнюдь не похожа на тех девиц, что окружали его во времена дикой молодости). Многие бы позавидовали Арсению, потому что жена Ольга была воплощением настоящей женщины – симпатичная, скромная, хозяйственная, умеющая тонко руководить мужем, который думал, что все решения принимает сам и является главным в семье. На самом деле главной была Ольга. Трудно было в нём угадать прежнего раздолбая, хранившего в туалете стопку запрещённых порножурналов, вливавшего в себя не один литр водки, орущего панковские песни под гитару и хватающего за ягодицы размалёванных малолеток. Это был совсем другой Арсений. Он немного поправился (как говорят, раздобрел), отпустил бороду, его лицо округлилось, а говорил он тихо и спокойно. Мне он напоминал отшельника, который живёт в лесу, в берлоге, питаясь дичью и ягодами. Или монаха, живущего в тихом укромном доме Бога. Изменения касались не только его внешности, он думал по-другому. Так происходит с людьми, которые пережили что-то серьёзное и пересмотрели свои взгляды на жизнь, в корне поменяли принципы и приоритеты. Его приоритетом стала семья, а принципом – служение Богу. Всё это возвышало его над другими и надо мной в том числе, но я отнюдь не хотела, чтобы моя жизнь стала такой же. Зачем? Мне с моей жизнью намного интереснее.

Глава 11. Самый несчастливый период

Декрет, затянувшийся на 2 года, стал самым несчастливым периодом в моей жизни. Многие мамаши сейчас содрогнутся. Возмущенно запричитают: как же так, дети – это цветы, самое важное предназначение женщины – это рождение ребёнка, само появление на свет нового человека – чудо и т. д., и т. п. Когда Егор болел, я билась в истерике, ища способы и возможности помочь ему. Но своим истеричным поведением не помогала ему выздоравливать, а наоборот, мешала. После того как он перенёс пневмонию, у меня возникла паническая боязнь болезни ребёнка, которая с каждой новой хворью усиливалась, а потом перешла в фобию. Стоило ребёнку закашлять, как у меня начинало бешено колотиться сердце и немели пальцы. В душе поселялась тревога – хотелось выть и бежать сломя голову. Что я делала, нарезая круги вокруг дома, запивая страх алкоголем. Я – плохая мать. Все хлопоты, связанные с домом и семьёй, меня угнетали, хоть я и справлялась с ними. Ещё мне не хватало общения со «своими». А где взять «своих»? Не на детской же площадке, не в детской поликлинике, не в детском саду, не в магазине игрушек и, к сожалению, не дома. Я выполняла свои материнские обязанности точно, методично, изо дня в день, а мечтала о свободе. Егор подрастал и требовал ещё большего внимания к себе. Ему хотелось сказок, а я ему декламировала стихи Маяковского, ему хотелось детских песенок, а я включала Егора Летова. Я пыталась объяснить малышу, что большинство сказок – дебильные, и в доказательство приводила нескончаемую нудную историю про глупого колобка. Причём, заметьте, все сказки построены по принципу повторения: то Машенька каждый раз медведю приказывает не садиться на пенёк и не есть пирожок; то волк несколько раз увещевает козлят открыть ему дверь; то поросята пытаются неоднократно доказать, что им не страшен серый волк; то Морозко со своими дурацкими вопросами «Не холодно ль тебе, девица, не холодно тебе, красная?». Такое ощущение, что все сказки написаны для дебилов. Хотя не все. В мордовских сказках такой смысл, что у взрослого крышу снесёт. Чего только стоит трэш про Виряву и Ведяву. Это же покруче гоголевского «Вия»! Но мордовских сказок я ему тоже не читала. Я придумывала свои, про мальчика Егора и его приключения. Это были захватывающие триллеры. После таких сказок сын никак не хотел засыпать и просил – ещё. Ещё бы, ведь в них он главный супергерой! К панк-року Егор привык не сразу. В год и месяц я первый раз ему включила зловещего Мэрлина Мэнсона. Сын заплакал. А в три года уже вовсю отплясывал жига-дрыгу с загнутыми в козу пальцами под надрывный голос Егора Летова. Сын всегда и во всём хотел быть лучшим. И я поощряла и буду поощрять это стремление. Егор не только был сообразительным малышом, но и обладал буйной фантазией и творческим мышлением (это уже в маму). Как-то, разглядывая разводы на лобовом стекле автомобиля, он воскликнул: «Папа, смотри, акула!». Мы с мужем стали вглядываться в темноту дороги и ничего не увидели. А потом я заметила, что разводы на лобовом стекле точь-в-точь повторяют акулий плавник, разрезающий морскую волну. Я вспомнила себя маленькую, когда трещины в ванной превращала в разных героев. Фильм про Алису в стране чудес, снятый по одноимённому произведению Льюиса Кэрролла, мы смотрели с Егором вместе. Потом, поздно вечером, возвращаясь домой, сынкин, задрав голову к небу и показывая на луну, тихонько прошептал: «А вот улыбка Чеширского кота». Я заговорщически улыбнулась ему в ответ. Мой сын – необыкновенный мальчик, потому что способен видеть то, что другие не могут вообразить. Я верю, что он станет гением.

Первый раз мне пришлось расстаться с Егором надолго, когда я серьёзно заболела. В палате № 13 я столкнулась с Болью лицом к лицу и узнала её концентрацию. Если б она высчитывалась в децибелах и максимальное число было бы 100, сколько бы вы могли выдержать? Помните, как в фильме «1984» под напором физической боли Уинстон Смит предал всё – любимую, мать, себя, свои принципы и идеалы, веру… А почему, вы думаете, в Великую Отечественную становились предателями? Главное – увеличить концентрацию боли, и человек, слабое существо, сдастся. У Боли всякий раз новые одежды, новый макияж, новый парфюм. В детстве она приходила ко мне в пышных бальных платьях, пахнущая «Весенним ландышем» с нежно розовой помадой на пухлых девичьих губах. Один короткий танец, и Боль удалялась незаметно, как Золушка с бала. В самый мой безбашенный период Боль приходила всё чаще под утро, в кедах, рваных джинсах, крепко пахнущая алкоголем, сигаретами и мужским парфюмом. Она закидывала ноги на стол и вела долгие нудные монологи. Иногда я закрывала глаза, и её голос доносился как будто издалека. В этот раз мне посчастливилось увидеть Боль в её самом парадном костюме. Встретились мы в белоснежной операционной, на столе, под ярким светом многочисленных ламп. На ней было изящное чёрное шёлковое платье, красные чулки в крупную сетку, кожаная плётка в руке, тяжёлый вечерний макияж и горько-сладкий парфюм с ярко выраженными нотами красного перца, сандала и ванили. И не было наркозов и не было оргазмов. Только боль в чистом виде и сильнейшей концентрации. Мне выколачивали зуб мудрости, вросший в челюстную кость и лежащий вопреки всякой логике глубоко под десной в необычном для нормального зуба положении – на боку, протянув могучие, как у баобаба, корни в гланды. Мой добрый садист-хирург долго раздумывал, реально опасаясь перекосить моё прекрасное лицо. Но вариантов не было. Он рисковал репутацией, я – физиономией. Хирург накрыл моё лицо белой простынёй, я услышала лязг хирургических инструментов и почувствовала, как холодит игла с лидокаином. Боль хитро мне подмигнула. Операция началась. Я слышала хруст скальпеля, проехавшегося вдоль замороженной лекарством десны. И мне на миг показалось, что всё не так уж страшно, и я в ответ подмигнула Боли. Рот был растянут расширителем. Руки были свободны, я крепко вцепилась ими в края операционного стола. В этот момент что-то острое впилось прямо в челюсть и начало там поворачиваться как ключ в скважине.

– А теперь долото! – скомандовал хирург.

Первый удар оказался неожиданным. Потом ещё и ещё. Боль захохотала. А я взревела, как раненый бык. Для челюстной кости лидокаин – как мятные конфеты. Проще говоря, она не поддаётся обезболиванию. С переменным успехом и матами хирург с ассистентом в течении сорока минут долбили, ковыряли, тянули, снова долбили мою бедную челюсть. А Боль танцевала зажигательную румбу на моей груди, дьявольски хохотала, разрезая с визгом воздух кожаным хлыстом. Я вконец уже охрипла от ора, жестами просила смерти или наркоза. Белая простыня съехала с глаз, и теперь я видела в руках хирурга самый настоящий молоток, который безжалостно опускался на инструмент, похожий на огромный гвоздь с широкой шляпкой, торчащий в моей челюсти. Процесс напоминал добычу руды в шахтах. Каждый последующий удар был сильнее предыдущего. Каждый новый удар я встречала громким воплем.

– Челюсть ей держи, а то выбью на хрен! – командовал хирург.

И всё повторялось снова и снова. Я уже слабо понимала, что происходит. Боль была повсюду. Ели бы меня в этот момент попросили предать мать в обмен на прекращение этой пытки, я бы не раздумывая согласилась. Я бы согласилась жрать говно и тараканов, но мне никто не предлагал такого выбора. Я должна была прочувствовать Боль и полюбить её. И я полюбила, притянула её за худую шею и впилась в тонкие холодные губы долгим поцелуем…

Улыбаясь порванным ртом, я сжимала в руке свой оправдавший название «мудрый» зуб. Надо действительно обладать нехилым умом, чтобы поселиться так глубоко внутри моего организма и причинить мне столько страданий. Зато теперь я знаю концентрацию Боли. Два следующих дня после операции я спала в обнимку с Болью. Иногда она неохотно покидала мою постель и ждала в сторонке, пока не закончится действие кеторола. А ещё эта модная дама знает, что с правой стороны у меня есть ещё один такой же зуб и значит наш роман с продолжением. Но продолжения долго ждать не пришлось. Рана на месте вырванного зуба не заживала, гноилась и болела. Пришлось снова ложиться в больницу. Предстояла операция посерьёзнее.

Когда наркотик попал в вену, по телу начала растекаться слабость, голоса врачей зазвучали как бы издалека, слова произносились медленно, с паузами, как мне казалось, в несколько минут. Боли не было, но в тоже время я не спала. Мне хотелось поговорить, но металлическая распорка во рту мешала это сделать. После сорока минут рот вообще онемел, и я перестала его ощущать. Буд-то бы вместо рта у меня была огромная дыра, размером с географический глобус. Наконец я услышала долгожданные слова хирургов о том, что операция заканчивается, осталось наложить швы. Уже в палате меня начало знобить, заложило нос, стало трудно дышать. Я хватала ртом воздух и пыталась приподнять голову, чтобы облегчить дыхание. Но голова была тяжёлая, как свинец, а глаза больно реагировали на свет, и стоило мне их открыть, как через зрачки в меня влетали стаи маленьких красных мушек. Потом к этому состоянию присоединилась дрожь во всём теле, особенно в ногах, в кончиках пальцев как будто копошились черви. Одежда насквозь промокла от пота. По телу проносились, сменяя друг друга, холодные и горячие волны, словно совсем рядом попеременно то открывали, то закрывали печную дверцу. Я то скидывала одеяло, то вновь натягивала его до ушей. Каким-то внутренним раздражением был наполнен весь мой организм. Хотелось встряхнуться, скинуть с себя это ощущение. Хотелось встать и бежать. Я привставала на кровати и вновь в бессилии валилась на промокшие подушки, крутилась на постели, как волчок. Ноги сводило судорогой так, что любое положение было просто невыносимо, и приходилось ворочаться с боку на бок, кататься в липнущей к телу потной одежде. Еще тошнило, когда я добрела до умывальника, то увидела в зеркале бледно-зелёное лицо мертвяка. Я сразу же вспомнила все прочитанные мною книги про наркоманов. Когда я читала описания ломки, это было как-то далеко и нереально. Теперь все эти прелести я ощущала на себе. И мне стало невыносимо жалко наркоманов, я их понимала, я была одной из них. Я тоже готова была отдать всё что угодно за укол, который бы прекратил эту пытку. Но мне предлагали лишь корвалол и валериану. К ночи состояние ухудшилось. Меня реально не отпускало. Выпутавшись из скомканных липких простыней, я вышла в тёмный больничный коридор и присев у стены стала тихо поскуливать. Потом я начала делать приседания и сильно размахивать руками, мне показалось, что это помогает. Страшнее всего было возвращаться в палату к мирно храпящим пациентам. Добрая медсестра, услышав, наверное, мои всхлипы, и застав меня за гимнастическими упражнениями, торжественно вручила таблетку феназепама. Я проглотила её и легла в ожидании чуда. И чудо пришло.

Проснулась я уже утром. От вчерашнего состояния осталась только лёгкая дрожь в коленях и плохая концентрация внимания. На вопрос о том, отчего у меня было такое состояние, от врача я получила гениальный ответ: «Это из-за твоей неуравновешенной психики. Люди без отклонений прекрасно переносят этот наркоз, и ничего подобного с ними не происходит». Мне ничего не оставалось, как с ним согласиться. Процесс реабилитации проходил очень медленно. От нечего делать я наблюдала за происходящим вокруг, а свои заметки выносила на бумагу.

Быстрее всего человек раскрывается в экстремальной ситуации. Больница – это самое подходящее место для того, чтобы узнать человека за короткий срок. Только представьте, в одной палате, лишённой комфорта, по принуждению находятся 10 человек. Причём это не санаторно-курортные больные, которые пьют минералку для укрепления здоровья, а в целом себя чувствуют прекрасно и имеют возможность тупо распоряжаться свободным временем – гулять, пиздить, есть, спать, смотреть телик, отгадывать кроссворды. Одним словом, вести привычный бесполезный образ жизни, разве что с преимуществом не ходить на не любимую работу. В моей палате отделения гнойной хирургии совсем другие персонажи. Перекособоченные после операции, с вонючими гнойно-кровяными повязками, с глазами, полными страданий, они, как зомби, лежат на серых больничных койках или тащат еле передвигающиеся ноги по убогим коридорам, распространяя запах немощи. Операции в нашем отделении – дело обыденное. Врачи, привычные к воплям пациентов (потому что практически все операции проводятся без наркоза), выработали безжалостную хладнокровную тактику. Хирург не успокаивает добрым «потерпите ещё чуть-чуть», а молча орудует скальпелем и уверенными руками в гнойно-кровавой ране, извлекая оттуда отработанные организмом запчасти. После такого ремонта пациенты переживают боль на убогих больничных койках. В нашей палате их десять, и ни одна не пустует. Вот представьте десять ходячих трупов, с разными судьбами, социальными статусами, характерами, объединённых пространством и болью, болью и пространством.

Рядом со мной лежит баба Лида. На 72-м году жизни она попала в автокатастрофу. У неё нет половины черепа, а всё тело – жёлто-фиолетовое. Баба Лида пережила войну и не жалуется никогда. Давно заметила, что люди старшего поколения намного терпеливее, чем мы. Когда на обходе врач спрашивает «Как самочувствие?», она с неизменной улыбкой отвечает «Лучше всех». Куда там лучше! Баба Лида целый день лежит на спине, потому что не может повернуться, и оранжевого цвета надувная утка ждёт своей порции мочи. Старожил этой палаты – интеллигентная милая женщина Людмила Ивановна. Она провела здесь уже полтора месяца, перенесла две операции, но улучшений в её состоянии не намечается. Людмила Ивановна дисциплинировано принимает пилюли, выполняет всякие назначения и терпеливо ждёт выздоровления, которое вряд ли наступит. У стены койка молодой козочки Наташи. Она впервые в больнице, поэтому возмущена, но возмущение своё не высказывает красноречиво, поскольку имеет правильное образование и воспитание. Соседка с другой стороны – хорошая мама и жена, сильно верующая пышечка Катя. У неё двое детей, старший – инвалид. Видимо, потому и молится, что кроме Бога, надеяться ей не на кого. Она моет на птицефабрике куриное говно и зарабатывает гораздо больше, чем когда была медсестрой в детской больнице, потому что мы живём в России. На противоположной стороне – правильная девушка, хорошая мама и верная жена, нежный цветочек, не приспособленный к жизни, Лена. В больнице за свои 28 лет лежит в первый раз. Падает в обморок только от одного вида хирурга, из-за того что не в силах открыть бутылку минералки, может умереть от жажды. Она согласно распорядку ложится спать ровно в 10 часов и цыкает на продолжающих перешёптываться в темноте пациентов. Не выносит разговоров о мертвецах, смерти, болезнях, всегда повторяет, что нужны только положительные эмоции, и рассказывает рецепт приготовления сырников. Рядом тётя Таня, добродушная деревенская баба, про таких говорят: «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт». Каждый день она звонит домой и справляется о своей корове. Потом редкий экземпляр – Жанна с переломанной челюстью. Она говорит, что попала в аварию, но после нескольких фраз («я – центровая… мне тут друг из тюрьмы прислал… я в свару люблю играть… вот выпишусь – поляну накрою…») я понимаю, что челюсть девушки пострадала не в автокатастрофе. Укрепляюсь я в этом мнении после «Хоп, мусорок, не шей мне срок…» в её исполнении. Она вторую неделю ждёт приезда своего мифического мужа и каждый день пилит ногти и выщипывает брови, чтобы встретить его во всеоружии. При этом красный подбитый глаз, металлические шины во рту и разбитые в хлам губы её не беспокоят. Но муж объелся груш. Так мы его и не видели. Я не пытаюсь её разоблачить, поэтому не задаю вопросов о её преступном прошлом (или настоящем) и никому о своих умозаключениях не рассказываю. Дальше койка роковой женщины Ирины. Черноглазая, стройная, волевая, она внушает мне уважение. У Ирины сложная судьба – её первый муж утонул. Накануне она видела сон о том, как в квартиру врывается поток грязной воды, и к ногам её волной выбрасывает чёрную голову. Мужа выловили через 12 дней из талых мартовских вод мутной реки. За 12 дней Ирина в обнимку с кофе, сигаретой и телефоном постарела на 12 лет. Вторая любовь Ирины тоже трагическая. Он повесился. А третий со словами «я не хочу быть третьим», срулил, трус. Она перенесла несколько операций, у неё на теле толстый шрам длиною в жизнь. Ирина лежит в больнице третью неделю. Она стойко переносит последствия тяжёлой операции. Иногда ночами тихо плачет и ходит по коридору.

Самый интересный, на мой взгляд, пациент в нашей палате – это девочка-подросток. У неё длинное тонкое тело, длинные руки-грабли, которыми она неумело управляет. Такое ощущение, что руки живут отдельно от тела. У Оли неправильный прикус и что-то с дикцией, она выдаёт информацию как из брандспойта, громко, шепеляво, проглатывая часть слов, при этом она постоянно переминается с ноги на ногу, потирает руки или ими размахивает. В её голову как будто залили информацию, а потом с силой потрясли. Она смело высказывает своё мнение по любой теме, которое чаще всего вызывает непонимание и протест у окружающих. «Не надо мне такого счастья стать мамой! И вообще, зачем меня родили!», – в истерике выкрикивает Оля. И за такие крамольные мысли соседи по палате готовы порвать её на части. Они же никогда не задумываются о том, зачем живут на этой земле. Родились – значит нужно жить, жить как все и не раздумывать о своём предназначении, – считают они. И уж тем более не осознают бесполезность своего существования. Единственная отмазка – ради детей, тоже, на мой взгляд, не прокатывает, так как дети могут вполне обойтись без них, старых и немощных. Более того если в детях заложена гениальность, то на фоне переживаний от потери родителей и трудностей жизни, открывшихся из-под целомудренной маминой юбки, она проявится быстрее и выльется, возможно, в создание чего-то по-настоящему великого. Тогда, может, они не проживут эту жизнь зря. Но всего этого я не высказываю вслух. Правильные пациенты набрасываются на нестандартную, искреннюю девочку и со своих мещанских позиций начинают вдалбливать ей прописные истины о том, что мать дороже всех («ты это поймёшь»), дети – это цветы и прочую дребедень. В них эти непоколебимые стереотипы заложены добрыми мамами, тётушками, бабушками и, как они считают, богатым жизненным опытом. Они отказываются понимать, что у этой девочки жизненный опыт и внутренний мир гораздо богаче, чем у всех у них, вместе взятых. Оля читает толстые умные книжки о политике и труды по психологии и непременно выливает полученную информацию на недоумевающих соседей по палате, большинство из которых за всю свою жизнь прочитали лишь несколько глупых любовных романов. Они встречают что-то новое и нестандартное предсказуемым протестом обывателей и снисходительно-вежливо, а иногда шутливо-зло указывают ей на место, мол, помолчи, много ты знаешь, чтоб рассуждать, мала ещё. Она не обижается или не понимает, что они смеются над ней. И правильно.

Оля мечтает о принце нордического типа, которого встретит в промозглом сером, величественном Питере. «Такого голубоглазого блондина, высокого и стройного, и совсем нереального», – описывает своего избранника Оля. «Ты сама далека от реальности», – шутит Ирина, и я уже не могу сдержаться от смеха. Я верю, что принц непременно дождётся свою странную принцессу. Кстати, у Оли точно такой же зуб мудрости, как у меня. Это так называемые внешние опознавательные знаки, чтобы нам было легче отличать «своих» в толпе.

Вот так я лежу и наблюдаю, и каждый больничный день приносит новые открытия, которые я переношу на бумагу.

Глава 12. Социальные сети

Осенью, когда сыну исполнилось 3 года, я вернулась на работу. Здесь было всё по-прежнему, как будто и не уходила. Потекли будни. Наше общение с Андреем продолжалось и стало более близким. Когда мы не успевали наговориться на работе, то продолжали беседы ВКОНТАКТЕ.

03. 09.10. Натали: «Тех, кто тебя любит, нужно убивать. Лучше прямо сразу, как только заметишь этот собачий взгляд, неотрывно следящий за твоим лицом, эти брови домиком и рот арочкой, эту манеру бродить за тобой из комнаты в комнату и всё время держать тебя в поле зрения. Разумеется, жалко, и кажется, что пока не за что. Но сделай это сейчас, иначе будет поздно. Потому что он, любящий, выроет неподалёку тёплую затхлую норку, из которой будет некоторое время наблюдать за тобой, а потом начнёт наступать, слегка подталкивая и даже подтаскивая, чтобы ты просто заглянул, только одним глазком посмотрел, как у него всё замечательно. Ну да, уютненько… Всегда тепло, еда, чистая постель, множество занятных безделушек, каждую из которых он готов подарить тебе, – мило, хотя и душновато. Ближе к зиме тебе начинает казаться, что это даже хорошо, когда ниоткуда не дует. Возможно, в этом году ты устоишь и, кое-как перезимовав в сугробе, встретишь весну свободным, почти свободным, потому что между лопаток у тебя поселится ощущение красной точки, оптического прицела его любящего взгляда. И ты привыкнешь, что иногда всё-таки нужно звонить. Хотя бы отвечать на эсэмэски. Хотя бы есть его стряпню раз в неделю. Хотя бы спать с ним раз в десять дней. Потому что любит. Потом приходит неизбежное чувство вины: кажется, что ты губишь его жизнь, бездумно пользуясь теплом его сердца и ничего не давая взамен. И однажды, когда вечер твой будет особенно одиноким, ты придешь к нему без звонка и останешься. Потому что приятно увидеть, как его лицо озаряется счастьем только от того, что ты рядом. Чувствуешь себя волшебником. Нужно ли говорить, как это закончится? Как его объятия станут всё теснее, твоё личное пространство всё меньше, его просьбы превратятся в требования и счастье на его лице сменится капризно-раздражительной маской. Поэтому убей его сейчас. А потом, когда останешься один, загляни в шкаф и достань из-под вороха белья фотографию того единственного, кому хотелось отдать свою жизнь, кто умел делать тебя счастливым, от кого невозможно было отвести глаз. Того, кто убил тебя однажды».

с) Марта Карен

Р.S. Мне почему-то подумалось, что это тебе близко.

03.09.10. Андрей: Натали, ты представить не можешь, насколько!

03.09.10 Натали: Получается, любви с хорошим концом не бывает, так же, как любви без ревности?

03.09.10. Андрей: Ревновать можно, конечно, если хочется или просто скучно. Но смысла в ревности просто нет. Суть ревности – любовь к себе. Это моё и это только мне. И я понимаю, что в отношениях между М и Ж по-другому нельзя, или не бывает… не буду же я делиться с кем-то моим личным имуществом, но и здесь всё просто: ревнует – значит не доверяет, это не любовь.

03.09.10. Натали: Не согласна. По-моему, тот, кто скажет «я не ревную», слукавит либо эта фраза в адрес человека, к которому равнодушен.

03.09.10. Андрей: Тот, кто скажет: «Люблю, но не ревную», любит, но по-настоящему! Больше чем себя.

03.09.10. Натали: Значит, я не по-настоящему, раз ревную? Вот только как ты можешь об этом рассуждать, когда говорил, что «вообще никогда не любил».

03.09.10. Андрей:…Странно. Что за вопрос, Натали?! Я именно поэтому и рассуждаю, потому что «вообще никогда не любил». Кто мне запрещал рассуждать? Я никогда не любил! Товарищи! Дайте мне несчастному, среди вас, счастливых, хотя бы порассуждать! Растолкуйте мне, как это – любить.

03.09.10. Натали: Ты противоречишь себе. Либо я глухая, либо ты врёшь себе и мне про «не любил». А теперь злишься. И не надо противопоставлять нас и вас, счастливых и несчастных.

Через неделю

08.10.10. Андрей: Натали, привет! Нашел у одного товарища в заметках: Вам осталось жить три дня. Откуда вы знаете, что это не так? Тогда почему вы живете так, как живете, а не так, как хотели бы жить? Старость наступит гораздо раньше, чем вы думаете. Смерть бывает внезапной.

думай.

решай.

делай.

живи.

08.10.10 Натали: Коротко и ёмко. Почему же ты и я и много-много других продолжают жить не так, как будто последний день? А представь, если конец света… Что бы ты хотел бы успеть сделать?

08.10.10. Андрей: Я бы хотел посмотреть на землю из космоса.

08.10.10. Натали: Да уж, практически невыполнимое желание. Я когда летела на самолёте, смотрела на землю. Она такая маленькая и однообразная – зелёные и синие прямоугольники.

08.10.10. Андрей: Это из самолета, а вот из космоса совсем другое.

Через 12 дней

20.10.10. Натали: Часто слышу разговоры о том, что Бог больше всего посылает несчастий тем, кого любит. Набожные люди утверждают, что за все посланные Богом несчастья нужно его же, Господа, благодарить, ибо это не несчастья вовсе, а испытания, проходя через которые любимчики Бога становятся мудрее и сильнее. «За хорошее надо благодарить, а за плохое вдвойне», – говорят они. Какая, собственно, тогда разница – благодарить или не благодарить, – спрашиваю я вас, если одинаково страдают и те и другие? К тому же благодарящие страдают вдвойне. Ни одного вразумительного ответа ещё не прозвучало. Бабки, выучившие наизусть, как молитву, фразу, уже ставшую штампом «Бог карает – значит любит», даже не пытаются понять для себя её смысл, а тупо передают дальше, не понимая зачем.

20.10.10. Андрей: Смысла благодарения в твоем случае просто нет, т. к. ты ищешь этот самый смысл. И благодарение будет уже, наверное, не от сердца, причем раскаявшегося, а от ума. И оно будет, скорее всего, пустым для благости Его!..а вообще, можно и себя любимого Богом или святым провозгласить, как например Летов, и не париться. К чему эти вопросы – благодари себя!

20.10.10. Натали: Ну, про Летова ты загнул!:) Ещё проще объясню: два человека, у которых умерли дети, один говорит: «спасибо тебе, Господи, за это испытание, данное мне, оно делает меня сильнее», другой – на то же самое событие реагирует иначе: «Господи, зачем же на меня обрушиваешь свой гнев, в чём я виноват, в чем виноват мой ребёнок?». И первый, и второй искренни в своих словах, но факт от этого не меняется – дети обоих мертвы, понимаешь? А может, тогда и вообще Бога нет, и никого никто не защищает, и никого никто не карает?

20.10.10. Андрей: Вот, вот, Натали, к чему мы с тобой в нашем диалоге и пришли. Я имею в виду: «А может, тогда и вообще Бога нет, и никого никто не защищает, и никого никто не карает?» Вот они – слова потенциального атеиста!

«Но дай нам силы, Господи! Мы всё подомнём под себя!» – из песни группы Аквариум!:)

Через месяц

15.11.10. Натали: «Я думал, что перед новорождённым открыт целый веер роскошных возможностей. Можешь повзрослеть и стать космонавтом. Или археологом, или вором-карманником, или рок-звездой… кем угодно. Но чем старше ты становишься, тем меньше вариантов остаётся. Постепенно их становится совсем мало, и если уж ты стал вором-карманником, то вряд ли когда-нибудь слетаешь в космос. Теперь ты уже не думаешь, кем мог бы быть, а всего лишь повторяешь то, к чему давно привык. Каждый день, каждый год, раз за разом. Пытаешься получать удовольствие от когда-то сделанного выбора. А уж привык ли ты вечером пить пиво перед телевизором или теми же вечерами появляться на телевизионном экране – большой разницы в общем-то нет. В обоих случаях ты просто пользуешься единственной оставшейся у тебя возможностью. В детстве их было много, потом стало поменьше, а в самом конце выбора и вовсе не остаётся. И уже кто-то другой покупает гвоздики и, отпросившись с работы, приезжает на твои похороны».

И. Стогов «Анархия в РФ»

15.11.10. Андрей: «…В самом конце выбора и вовсе не остаётся… мне тут вот понравилось: „Береги любовь, если она есть. Не говори о ней никому. Спрячь за пазуху. Держи всё в тайне, всем ври, рассказывай, что ты такой же ублюдок, как и остальные. Иначе они разорвут твои чувства. Растащат, превратят в своё обычное блядство. Их выворачивает, если кто-то не похож на них! Им страшно становится от того, что они когда-то были другими, но всё просрали… беги… беги отсюда. Бери её и беги“…».

С. Минаев «The Тёлки. Повесть о ненастоящей любви».

Через 11 дней

26.11.10. Натали: Андрей, ты как-то говорил, что жена пыталась влиять на тебя, пыталась изменить, «укатать» (твоё любимое слово). Но ты, я так понимаю, на компромиссы не шёл, себя не ломал, а всегда делал так, как хотел, и не менял стиля жизни и поведения, чтоб угодить ей. Получается, что кто-то всегда прогибается? И вот прогнувшемуся тяжелее всего. Он не может вечно находиться в позе раком. Или всё же может? Я сейчас веду себя так, как должна была вести 7 лет назад. Я такая и всё тут. Принимай или не принимай. Всего два варианта. Муж предлагает мне третий вариант: прогнись, говорит он, будь, как раньше, создай прежнюю модель отношений и тогда я буду с тобой и всё будет хорошо. И, казалось бы, сложного в этом ничего нет – ведь как-то 7 лет я жила и была счастлива и он был счастлив. Вопрос: стоит ли меняться и прогибаться в угоду близкому? Или всё же быть собой и оставить выбор за ним – принимать или не принимать меня такой и далее жить или не жить со мной такой?

26.11.10. Андрей: Вопрос сложный и в то же время простой, Натали. Сложный в плане сложившейся уже ситуации, ну а простой складывается в нехитрую формулу: «любишь – не любишь». И что ты сейчас пытаешься изменить? Не прогибаться под устраивающую его модель отношений? Прогнуть его под свою модель? Неужели эти 7 лет ты жила исключительно как-то?! Я уверен, что не только он, но и ты была счастлива. Встать в позу и поставить перед выбором – не мудрено, кстати, сняв таким образом с себя ответственность. Ответственность за сегодняшнюю проекцию иллюзии семилетней давности.

Через полтора месяца

10.01.11. Натали: Всю ночь мне снился ты. Ты приехал ко мне на таком мини-автобусе, сказал «собирайся, пошли». И мы поехали, сменялись дни и ночи, сменялись города. Мы ехали на машине, слушали музыку, останавливались в кафешках и разных странных местах. Однажды лунной ночью мы бродили по какому-то заброшенному элеватору. Там было очень опасно – трубы, крутые лестницы. И ещё там было много сена, я помню его запах. Ещё в один день лил осенний проливной дождь, и мы пошли на какое-то дурацкое кино. А потом снова – в путь. Странно, за всё долгое время путешествия у нас не звонили телефоны (может, мы их выкинули). Оказалось, что не выкинули. На третий день нашего путешествия телефон пронзительно зазвонил. Ты взял трубку и сказал, что скоро будешь, грустно так сказал. Развернул машину и привёз меня домой. Хорошего конца не будет, да…

10.01.11. Андрей: Так или иначе, Натали, жизнь развенчает твои фантазии… и не только о «циничном романтике». Радует одно – то, что мы всё-таки сумели, нам посчастливилось в этой жизни чувствовать, переживать, наслаждаться нашей «радужной депрессией», но хеппи-энда не будет, бэйби, мы с тобой из тех, кто знает.

10.01.11. Натали: радужная депрессия… М-м-м, как сочно и точно.

А может конца-то не будет вообще – ни хорошего, ни плохого? (Вопрос риторический).

10. 01. 11. Натали: Вот что я сегодня написала в своём дневнике:

«Люди как знаки. Посмотрите вокруг себя – на знакомых своих, на друзей. Каждый из них олицетворяет тот или иной знак препинания. „Привет! Как дела?! Хехей!!!“ – напишет „человек – восклицательный знак“. В общении и постели он так же горяч, быстр, позитивен, активен. Такой завернёт тебе руки за спину, припрёт к стене и вопьётся в губы, разрешения не спросив. Нравится – бери. Нет – ищи дальше. Ровные, расчётливые, правильные – это „люди-точки“. Из них получаются хорошие мужья, отцы. „Хочешь в кино, а может на концерт или домой пойдём? “ – спросит в нерешительности „человек-вопрос“. Не вопрос – пойдём, куда хочешь. Вот только расхотелось идти с тобой… Самые интересные для меня „люди-многоточия“. В них всегда открываешь что-то новое. Вот вроде зашла, расположилась у них внутри и всё оглядела. Ан нет! Там ещё запасные входы и выходы, подвалы и тоннели, окна и окошечки… много чего интересного. Вот я и интересуюсь, любопытная я. Такой напрямую не позовёт в постель, так только, глазами поманит, да и то потом скажет, что показалось. А если и посчастливится туда забраться, то и там будь готова к открытиям неожиданным. Главное не перепутать „человека-многоточие“ с „человеком – не знаю, что сказать, да и говорить вообще нечего, возьму для красоты точек нарисую, пусть думают, что умный и что-то не договариваю“. Но меня не проведёшь!!!» Ты узнал себя, Андрей?

10. 01. 11. Андрей: …)

Я чувствовала, что такие отношения могут завести нас далеко. И боялась, и хотела этого. Андрей не хотел допускать продолжения и, наверное, в этом был прав. Поскольку, продолжись бы они сексом, всё, что было «до», превратилось бы в пыль. Но я не в силах была прервать наше общение, убить душевную близость. Я знала, что всё закончится, что так продолжаться не может, но, трусливая, свалила всю ответственность на него.

Был корпоратив, посвящённый 8 марта (а через 3 дня мне должно было исполниться 32). В первый раз я увидела Андрея пьяным. Обычно он вообще не посещает такие мероприятия и всегда находит способ, чтобы не участвовать в совместном веселье в кругу дружного радиоколлектива. А всё потому, что Андрей не ощущает себя его частью и пить тоже не любит. Андрей вообще очень закрытый человек, и, по сути, одиночка. Но в этот раз он остался и пил, и даже отпускал какие-то сальные шутки в тему разговора, и пьяными губами шептал мне на ухо слова из песни группы «К.О.Т.»: «Беги от меня, пока ты нравишься мне…».

Потом мы ушли вдвоём. Несмотря на весну, на улице был сильный снегопад. Мы долго шли в неизвестном направлении и говорили. Точнее, больше говорил он. В этот вечер Андрей поведал мне столько личного, что мне стало даже страшно за него. Я считаю, что не имею права передавать наш разговор. Ясно мне стало одно: человек гораздо тоньше и глубже, чем это мне казалось ранее. Я просто уверена, что если в детстве у человека была какая-то сильная психологическая травма, то это непременно оставляет отпечаток на всей его дальнейшей жизни, на мировосприятии, на поведении в социуме. Может, именно так становятся «нормальными сумасшедшими»? Потому как ребёнок, выросший в условиях любви, добра и достатка, как правило, становится «нормальным», хорошим человеком. А из ребёнка, пережившего в детстве что-то ужасное и тонко воспринимающего действительность, вырастает «нормальный сумасшедший», или гений, или извращенец.

Накануне дня рождения мне приснился сон: много гостей и подарков. Вот я оказываюсь в белой комнате, заваленной подарочными коробками и пакетами. Распаковываю одну за другой, а там только фантики от конфет. И тут я замечаю одну красивую красную коробку, перевязанную алым бантом. Начинаю её разворачивать, открываю, а оттуда доносится сначала тихо: «Ве-е-ечная па-а-амять….», а потом звук нарастает и я, как загипнотизированная, смотрю внутрь коробки, где ничего нет, кроме белой пустоты. А голос всё нарастает, и уже звучит хоровое пение: «Ве-е-ечная па-а-амять». Я просыпаюсь, а в ушах продолжает звучать поминальная песня. Первая мысль – это песня на похоронах наших странных, хрупких отношений. Это неизбежный конец.

Через три месяца

15.04. 11. Андрей:

«Время сомнений закончено, поздно валяться в грязи. Оправдываясь, мы только всё потеряем, Наша любовь станет погребальным костром». Джим Моррисон

15.04.11. Натали: Ты прощаешься со мной, Андрей?

15.04.11. Андрей: «Когда ты дотрагиваешься до меня своими костлявыми длинными пальцами, Смерть становится тебе к лицу. О, небеса, видите ли вы то, что вижу я? Эй, ты, болезненно бледный ребёнок, В тебе уживаются жизнь и смерть. Чтобы прийти домой, тебе пришлось проделать долгий путь. Отдавая долг карме, Ты веселишься, чтобы жить дальше. То, что ты берёшь, тебя не убьёт, Но будь осторожна с тем, что ты даёшь. Нет времени на раздумья: Боль готова, боль ждёт момента, Чтобы нахлынуть на тебя. И это тебя чему-нибудь научит. Нежеланный, непрошеный ребёнок ползает под твоей покрытой мурашками кожей. Он живёт без тебя, он живёт в тебе. Ты чувствуешь, что у тебя поднимается температура, Ты дрожишь и корчишься в судорогах. Ты можешь вся обчесаться, Но чесотка всё равно не пройдёт. Ты чувствуешь хоть немного любви? Ты чувствуешь хоть немного любви? Размечталась, размечталась… Можешь винить в этом кармическое проклятие. О, пусть стыдится Вселенная: она-то знает обо всём, что грядёт, Ведь всё давно отрепетировано. Она поглотила тебя и затащила в свои недра, Туда, где нет святой земли, Где святостью и не пахнет. Отдавая долг карме, ты веселишься, чтобы жить дальше. То, что ты берёшь, тебя не убьёт, Но будь осторожна с тем, что ты даёшь. Ты чувствуешь хоть немного любви? Ты чувствуешь хоть немного любви? Размечталась, размечталась…» (с) Depeche Mode – Dream On. Прости, Натали.

15.04.11 Натали: За что простить, Андрей?! Простить за настоящие чувства, за искренние слёзы, за откровения, за понимание, за радужную депрессию, за лучшее, что было связано с тобой! К тому же, хеппи-энда никто не обещал.

Через 2 дня

17.04.11 Натали: Андрей, как хотелось тебя понять, тебя открыть, смотреть в тебя, чувствовать тебя, даже читать твои мысли… Почему же хотелось, и сейчас хочется. Но где-то, видимо, я допустила ошибку, и ты захлопнул чуть приоткрывшуюся дверь прямо перед моим любопытным носом. Закрыл, значит, были на то причины, значит, что-то для себя решил, значит, так тебе лучше. Я не буду разбивать стёкла, не буду лезть через крышу. Потому оставляю твой «дом» с ангелами и демонами только тебе. Ты сам решишь, кого посвятить в эти таинства. Мне очень горько от того, что это буду не я.

17.04.11 Андрей: Когда мне будет 40, я останусь тем же прежним разнузданным панком и ребёнком, который будет бороться за мир во всём мире, считать прожитые дни и улыбаться восходящему солнцу, потому что оно-это самое реальное, что у меня будет. Выплёскивая чувства наружу, ночами я буду дёргать покрытые вечной пылью струны души, вспоминать о тебе, о той, которая вошла в мою жизнь, как маленький лучик света и с течением времени разрослась до масштабов огромного светила. Да, скорее всего, я буду где-нибудь в Амстердаме или Торонто, или у черта на куличках… но это будет неважно. Я буду знать, что кто-то помнит обо мне, ждёт меня, и это наполнит мою жизнь смыслом. Встретив рассвет в обнимку, мы подумаем, что наша жизнь удалась… Ведь мы узнали друг друга и ещё столько интересного… Но, самое главное, что нам ещё столько предстоит узнать. От мыслей и выпитого вина начнёт кружиться голова, а мы закружимся вместе с ней в каком-нибудь успокаивающем душу танце. Тебе будет 40, мне 45. Мы будем идти по жизни легко и непринуждённо, останавливаясь лишь, чтобы сказать: «Привет. Как дела?» И в этой холодной войне с самими собой всё-таки будет победитель. Их будет два.

Мы больше не писали друг другу. Он так решил. Я приняла. Нет, мы не перестали общаться совсем. Но это было уже по-другому. Я привыкала к новым ощущениям без него, без его постоянного присутствия в моей голове. Но ломка продолжалась. Он стал для меня наркотиком, и теперь мне срочно требовалась доза. Доза! Доза! Доза ума, глубины, понимания и интеллекта! Найти такого же человека, чтобы заполнить душевную пустоту, было практически нереально. Я обратилась в семью, но непонимание мужа охладило мой пыл к дальнейшим действиям. И было мне так херово!

Глава 13. Одиночество

Я часто гуляла одна и много думала. Мысли мои то текли бурной рекой, то разбивались на мелкие ручейки. Как всегда, прогуливаясь без определённого вектора, я вышла на Советскую площадь. День выдался на славу: весна, конец апреля. Поэтому конвейер штамповал семейные парочки в ускоренном режиме.

«Поздравляем, поздравляем, поздравляем!» – под бурные аплодисменты из Дворца бракосочетания выходила очередная ячейка общества. Новоиспечённые парочки молодожёнов, все, как марионетки, проделывали одно и то же, как будто ими руководил один режиссёр. «Подойдите к вечному огню. Подошли? Положите цветы, а теперь головы – вверх, и смотрите на памятник. Нет, рано опустили! Ещё смотрите на памятник», – командует дядька с камерой, видимо, не успел снять. Я смотрю на всё это и не могу удержаться от смеха, а молодым хоть бы что, даже не улыбнулись. Они мнят из себя настоящих актёров в главных ролях избитого фильма под названием «Свадьба», и им вовсе не кажется, что, задрав головы кверху, выглядят они, как полнейшие дебилы.

Рядом уже следующая парочка разыгрывает под дудочку режиссёра-неудачника другую, не менее трогательную сцену.

– Ты куришь? – спрашивает дядька с камерой парнишку с отсутствующим подбородком в белом костюме жениха, который явно ему велик на пару размеров.

– Да, – гордо отвечает доходяга.

– Ну и прекрасно, – продолжает режиссёр, – тогда сейчас свидетель тебе предлагает сигарету, а ты…

Мне уже неинтересно, хитро улыбаясь своим мыслям, я подхожу поближе к другим молодожёнам.

– Ты тихонько двигай руку, как будто скользишь, – объясняет режиссёр невесте.

Она с милой тупой улыбкой делает, что ей говорят.

– А теперь ты, – говорит постановщик хуйнефильма жениху, – да не эту руку, а ту, на которой кольцо обручальное.

– Но мне так неудобно, – мямлит жених.

– Ничего, зато какой кадр потом будет, – говорит автор псевдошедевров.

– А-а-а, вспомнила! – восклицает одна из «актрис» второго плана, девушка в синем платье, на высоченных шпильках, – я у подружки свадьбу видела, у них там такой кадр был, потом их руки соединяются и… в общем, прикольненько.

Комедия продолжается…

Эй вы, куклы-марионетки! Вами кукловодят с самого рождения. Сначала – мама, потом – воспитатель, преподаватель, директор, муж-жена, а над всем этим ещё президент. Неужели вы не хотите сделать хотя бы день свадьбы отличным от других!? Уебашить на байке далеко-далеко, уплыть на пароходе, провести первую брачную ночь в замке Дракулы, или на деревенской печке, или на заброшенном пляже какого-нибудь Эгейского моря, и чтобы никаких режиссёров-придурков. Только так, как хотите вы! А, не хотите! Не знаете, чего хотите! Ну тогда продолжайте, дальше у вас по сценарию обход пушкинского парка, распивание шампанского на мосту, перенос невесты через этот грёбаный мост, кафе-столовая, порево, конкурсы, танцы, постель, самый обычный секс на самой обычной постели. Ну не скучно ли?

Иду дальше, щурясь от солнца, прохожу по мосту. Замечаю, что все его железные перила увешаны замками с выгравированными на них именами брачующихся. Эти замки мне напоминают надгробные плиты. Здесь, на этом мосту, вы похоронили себя.

Смотрю на часы и с грустью понимаю, что пора возвращаться домой. Мысли мыслями, а обязанности матери и жены ещё никто не отменял. На себя мне положить. Я бы ещё несколько часов шаталась и предавалась своим мыслям. Я вполне обхожусь без борща и котлет. Иногда могу вообще сутками ничего не есть, потому что мне жалко тратить на это время. Эти часы можно использовать с большей пользой и интересом для себя, например подумать, посмотреть фильм, чтоб мозг выворачивало, написать рассказ, стихотворение, прочитать книгу. А поесть можно, не тратя на это время, например хот-дог с кока-колой. Неполезно и невкусно, зато не отнимает драгоценное время. Я уверена, что если бы жила одна, то у меня не было бы холодильника. А зачем?

Тут мне вспоминается случай в больнице. Пациенты всегда много едят. Утро в больничной палате начинается с открывания пакетов с лапшой, картошкой в банках, солёных огурцов, селёдки, каких-то печенюшек, конфеток, чаёв и кофеёв, принесённых заботливыми родственниками. Всё это «добро» они раскладывают на засаленном полотенце прямо на коленях. И начинают причмокивать, прихлёбывать. Пациенты уверены, что государство их недокармливает и больничная еда не такая полезная и вкусная, а самое главное – её мало! Общаковский холодильник забит всевозможными пакетами с продуктами. Причём каждый свои подписывает, абы кто не слопал их припасы. Жрут они раз пять в день минимум. Такое ощущение, что это единственный процесс в жизни, который их радует. И в самом деле, маски при этом у них счастливые. В перерывах между завтраком, обедом и ужином они продолжают вяло жевать банан или яблоко. Витамины полезны для здоровья. Я вам расскажу, к чему приводит бессмысленное впихивание в себя всей этой якобы полезной требухи. Когда одна бабка шла по коридору до толчка, шаркая пакетами на гнилых, разбухших ногах, по отделению разносился зловонный запах старости и гнили. Но несмотря на свой недуг, пожрать бабуся тоже любила. Заботливые родственники принесли ей большую каталку колбасы. Она уселась на кровать и начала жадно поедать колбасу, откусывая прямо от батона. Да так весь его и умяла. Через какое-то время бабке поплохело. По палате понесло содержимым её прямой кишки. Медленно сползла она с больничной койки, её панталоны отвисли почти до пола под тяжестью дрисни. Она пошаркала ногами, поражёнными гангреной, в туалет, оставляя за собой по всему коридору дорожку из старческого дерьма. Санитарки, матерясь, принесли тазик с хлорированной водой и принялись за уборку больничного коридора и обосранной койки.

Вывод: человеческому организму, чтобы творить, думать, созерцать, нужно совсем мало пищи. Приготовление еды, её поглощение, мытьё посуды только отнимают драгоценное время, предназначенное для высоких целей. Другое дело, что у некоторых кроме цели пожрать других не имеется.

Вероятно, когда-нибудь человечество придумает другой способ насыщения организма. Например, батарейки. Вставляешь в попу – и никаких борщей. Возможно, только я бы обрадовалась такому научному достижению. Ведь многие рассматривают еду не только как источник питания и насыщения, но и как наслаждение вкусом. В общем, я могу и батарейками питаться, и хот-догами, а муж и сын хотят и должны есть сытно и вкусно.

Кроме приготовления пищи, есть ещё несколько бытовых дел, которые мне приходится делать через силу. Я ненавижу гладить брюки. Это самое противное и бесполезное занятие на земле. Я глажу брюки не через марлю, а через мат, иначе не получается. В брюках самое главное – это стрелки. Вот они-то меня больше всего и выбешивают. Сначала минут 5 раскладываешь штанину на гладильной доске. При этом, как заклинания, я шепчу матерные слова. Разложив, накрываю всё это безобразие влажной марлей и припечатываю утюгом. Как волшебник, я выныриваю из клубов пара и встряхиваю брюки. Вот тут начинается самое страшное. Если в момент припечатывания утюга штанина съедет хотя бы на миллиметр, то стрелка раздваивается. И тут пиши пропало, потому что соединить раздвоенную стрелку вообще нереально. При каждом новом проведение утюгом будет оставаться новый «рельс».

Кто вообще решил, что ходить в брюках со стрелками – это презентабельно? Сохранилась, наверное, мещанская психология: в костюме – значит важный человек. Вот так и распознавали друг друга по пиджакам – свой или ниже рангом. Да всё это чушь собачья! Надеваете вы их, потому что лень думать о своём имидже. И не надо оправдываться дресс-кодами. Деловой костюм в средних слоях населения выполняет функцию робы, если хотите, школьной формы. Быть как все, не думать, не выделяться – вот его основная задача. Одевайтесь ярко, интересно, индивидуально, и главное, не покупайте брюки со стрелками. Умоляю. А иначе – для чего я всё это написала?

Я ношу рваные джинсы, кеды и футболку со знаком «запрещено запрещать», а наперевес сумка в виде смайла с заштопанным ртом. Конечно, я не всегда так выгляжу. И у меня как у приличной жены для выхода в свет с мужем есть милые платья, и юбки, и блузки, и чулки, и «шпильки». Я могу выглядеть настоящей леди. Но ближе мне, конечно, образ панкушки-распиздяйки. Обожаю сочетать несочетаемое. Например, чёрные кожаные леггинсы с сарафаном в цветок, кедами и короткой джинсовкой. Добавьте к этому наряду убийственный беспорядок на голове – это я. Такую меня не любит и даже стыдится муж. Он считает, что человек должен одеваться соответственно своему возрасту. И что я в этих нелепых одеждах в свои 32 я выгляжу глупо. А мне плевать. Примеряя на себя приличный образ, я вру. Этим приличным образом я как бы говорю: «Я как вы». Но ведь это неправда. Мне мой панковский дурацкий внешний вид нужен как маячок, как опознавательный знак, чтоб «свои» узнавали.

Вообще прихожу к мысли, что всё в моём городе придумано для большинства, для большинства «нормальных». Куча одинаковых радиостанций, которые ничем не отличаются друг от друга, уси-пуси и бутырка – вот и весь репертуар; в кинотеатрах дебильные фильмы а-ля «Сумерки», созданные специально для девочек-идиоток, неспособных думать, несмешные комедии и всякие «Аватары»; ублюдочные кафе с цветочками-листочками, где из динамиков опять же навязчивая музыка радиоговностанций; магазины с безвкусными стразико-розово-бирюзовыми тряпочками; монстро-телевизор, чудище, пожирающее остатки неспелых мозгов и заполняющее его продуктами распада, все эти сериалы, самый страшный из которых «новости»; книжонки, которые вы хаваете в туалетах и автобусах только для того, чтобы быстрее прошло время, потому что вы не знаете, что с этим самым временем делать и заполняете его всем этим дерьмом. Всё для среднестатистического общества! А если ты вдруг слушаешь СВОЮ музыку, надеваешь СВОЮ одежду, смотришь СВОИ фильмы или вообще ничего не смотришь и не в курсе, кто выиграл в Ванкувере или сколько голосов набрал новый президент, а только читаешь СВОИ книги, то среднестатистическое общество начинает негодовать и воспитывать, грозит кривеньким пальчиком, мол, нельзя выделяться – будь, как все, будь, как мы. «Да пошли вы все на хуй!» – вот вам мой ответ.

Глава 14. Антон Котов

Как я ни старалась развеселить себя невесёлыми мыслями, душевная пустота съедала меня. Неужели нет той самой второй половинки, того человека, мужчины, который бы понимал мир и думал, как я? Таким человеком был Андрей, но продолжения этой истории быть не могло. Я снова погрузилась в социальные сети. Сначала тупо бродила по просторам Интернета, бездумно нажимая на просмотр фотографий и вглядываясь в незнакомые пустые лица, смотрящие на меня с экрана монитора. Потом я «забила» в «поиск» «Э. Лимонов», и умная машина выдала мне людей, у которых на «странице» упоминается эта фамилия. Любителей «Эдички» оказалось немного. Из шести человек на фото пятеро были похожи то ли на готов, то ли на гопов. А одно фото меня заинтересовало. На нём был изображён милиционер, раскачивающий на качелях седенького скрюченного дедка. Я зашла на страницу к этому человеку. Из анкеты на главной странице «ВКОНТАКТЕ»:

Антон Котов

День рождения: 13 июня 1984 г.

Родной город: Омск

Полит. взгляды: либеральные

Интересы: музыка, кинематограф, спорт (велоспорт, спортивные игры), книги. Любимая музыка: Led Zeppelin, Billy’s Band, Portishead, U2, ОI VA VOI, Зоопарк, АукцЫон, Ноль, Егор Летов, Morphine, Pixies, Doors

Любимые фильмы: «Обед нагишом» Дэвида Кроненсберга, «Мертвец» Джима Джармуша, «Апокалипсис сегодня» Форда Копполы

Любимые книги: «Дисциплинарный санаторий», «Дневник неудачника» Эдуарда Лимонова. Все пьесы Владимира Сорокина. Сборники рассказов Виктора Ерофеева

Любимые цитаты: «В борьбе ты обретешь право свое», «Потеря всякого стыда – первый признак слабоумия», «В борьбе с чудовищами нужно быть очень осторожным, дабы самому не превратиться в чудовище».

Образование: ВУЗ: ОмА МВД России ‘03. Факультет: Криминальной милиции

Вуз: СибАДИ ‘11. Факультет: Автомобильный транспорт

Кафедра: Эксплуатация и ремонт автомобилей

Вуз: ОмА МВД России ‘08.

Факультет: Заочного обучения и повышения квалификации

Кафедра: Административного права и административной деятельности ОВД

Гимназия: № 140 ‘01 Омск, 1998-2001 (е).

В «заметках» у Антона были рассказы, многие из которых повергли меня в приятный шок. Человек с внешностью маньяка и бесовщиной в глазах, смотрящий на меня с фотографий на мониторе компа, писал жёсткие вещи. Он яростно излагал мысли, которые многие боятся произнести вслух, и что самое главное – они эти были сродни моим. Я тогда подумала, как этого типа с такой внешностью взяли на службу в органы внутренних дел? Даже невооружённым глазом видно, что этот человек против системы. Я решила написать письмо странному незнакомцу из Омска. Руки мои вспотели, а щёки горели от предвкушения.

02.07.11. Натали: Здравствуй, Антон. Мне тоже очень близки мысли Э. Лимонова. У меня почти всё его собрание сочинений. Первый роман Лимонова («Это я – Эдичка») я нашла в Интернете. До этого только кое-что слышала о нем. Прочитала «Эдичку» буквально за день, находясь на работе. Читая, я пребывала в постоянном шоке и возбуждении от того, что вторгаюсь в чужую жизнь, вывернутую самой неприглядной своей стороной. Той, которую обычные люди прячут не только от врагов да и просто чужих людей, но и от самых близких. Самые трусливые не отважились бы пережить и части того, что испытал писатель. Самые смелые совершают неадекватные поступки, но стыдятся их, и уж в любом случае никому о них не говорят. Я восхищалась его смелостью. Вот так вот взять и выставить себя напоказ всем – свои слезы, слабости, низкие поступки. Вы скажете – это любой может… Ну, во-первых, не любой, а только смелый, как вариант – похуист. И далеко не факт, что кому-то будет интересно читать его измышления. В случае с Лимоновым это не так. Даже если он все придумал, все равно молодец – заставил поверить в то, что так и было. Я восхищаюсь простотой его фраз, где нет подтекста, где не нужно додумывать. Дочитав «Эдичку», выдохнув «Ну, Лимонов! Ну, молодец!», я побежала в туалет, где кончила буквально за считанные секунды.

Потом понеслось… Я прочитала все рассказы, которые только могла найти в Интернете, рецензии, интервью. Судорожно носилась по книжным магазинам в надежде купить его произведения. Их не было. Потом в Москве я купила несколько книг, позже – ещё. Я не ошиблась. Мне нравилось всё, что он пишет. Политические очерки, журналистские эссе, романы. И все бы хорошо, но теперь я не могу читать многих других авторов. Меня начинает бесить занудство и скука некоторых классиков. Этот эффект усиливается уникальной способностью большинства из них излагать свои мысли нарочито длинно и запутанно. Многие современные писатели, напротив, слишком примитивны. Ни темы, ни сюжета. Порнушные сцены не трогают, поскольку бессмысленны, бесчувственны. В который раз перечитываю «Дневник неудачника» обожаемого Лимонова. А как ты познакомился с Лимоновым?

02.07.11. Антон: Здравствуй, Наташа. Очень неожиданно было получить такое письмо от девушки. Я и не думал, что такие милые с виду девицы могут являться почитателями творчества Лимонова. Я не успел прочитать письмо утром, поэтому, распечатав, решил прихватить с собой (весь день мотался по городу), и несколько раз его перечитывал, с подозрительной улыбкой извлекая письмо из нагрудного кармана и просматривая, словно это какое-то тайное послание от «Комитета неповиновения»:)

Через три часа

02.07.11. Антон: До какого-то времени мне не было ничего известно о Лимонове, кроме того, что он бесконечно участвует в каких-то непонятных политических акциях и причастен к созданию некой «Лимонки». Затем я и вовсе о нем забыл. Прошло много лет и во время работы в пресс-службе УВД как-то на митинге мне в руки попала газета «Лимонка», которую я позже с любопытством изучил в своем кабинете. Мне понравилось то, что говорили нацболы (внутренне я был на их стороне, как бы абсурдно это ни звучало), и меня зацепила пара прочитанных статей. На следующий день я решил купить одно произведение Лимонова. Это была книга «Русское психо» (выбор был сделан стихийно, так сказать, взял на пробу). Она меня просто потрясла! Я прочитал ее несколько раз подряд, цитировал друзьям, носил с собой, делал выписки в свои дневники и, как и следовало ожидать, помаленьку начал скупать все книги Лимонова и жадно их «поедать»: «Другая Россия», «Контрольный выстрел», «Священные монстры», «Девочка-зверь» и т. д. Ебануться, но спустя какое-то время часть книг была обнаружена в моем письменном столе начальницей, полковником милиции Васиной, после чего со мной была проведена серьезная воспитательная беседа на предмет того, что этих книг мне читать не стоит. За мной даже было установлено наблюдение, после чего я написал рапорт на перевод с «Управы» обратно на «Землю» в качестве оперативника (туда, где я когда-то работал), но даже этого мне сделать не позволили, намекая на то, что я должен идти служить участковым на забытый богом участок. Поначалу я немного переживал, но потом решил забить на это и вообще ничего не делать. Спустя 8 месяцев «холодной войны» я все-таки перевелся туда, куда хотел, и продолжил службу, не потеряв при этом интереса к Лимонову (это противоборство с бюрократами в погонах лишь подзадорило меня). Самой любимой книжкой, безусловно, является «Дневник неудачника». Сегодня пытаюсь найти его последнюю книгу стихов: «Беги, мальчик».

02.07.11 Натали: Ты и правда служишь в милиции? Просто ты больше похож на Гитлера или маньяка, чем на милиционера:) И руки у тебя очень красивые.

02.07.11. Антон: Сравнение с фюрером и маньяком расцениваю, как комплимент. Спасибо. Служу в милиции. Милиции, как и Богу, разные люди нужны – контуженные и не очень, а то, что я не похож на деревянных солдат Урфина Джюса, так это, по-моему, очень даже хорошо. Не всем ведь составлять ряды «народного ополчения» из числа рабочих и крестьян, да?:)

Про мои руки, думаю, что это последствия того, что в детстве, по желанию родителей, я брал частные уроки музыки и, не поверишь, пять лет играл на фортепьяно и флейте!

02.07.11. Натали: Я вот поражаюсь, у Лимонова, несмотря на то, что он уже стар, в жизни и в постели оказываются интереснейшие молодые дамы. Последняя (по-моему, пятая) жена – лысая модель, Наталья Волкова. Я, кстати, одно время тоже была лысая:)

02.07.11. Антон: Побрилась налысо?! Наташа, просто класс! Обдрочишься! Мечта поэта!

02.07.11. Натали: Ты назвал меня «Мечта поэта»… Интересно, она какая?

02.07.11. Антон: Это такая молчаливая девушка с печальным лицом взрослой женщины и очень грустными глазами. Я вижу, как она неустанно понимает мой гений, сидя в ночи у лесного костра. Сама же говорит крайне редко, но ее слова наполнены глубокой и странной любовью и поэтому всегда приобретают какой-то философский смысл. Вижу ее задумчивое лицо, еле освещаемое угасающим костром, как она влюбленно на меня смотрит своими зелеными глазами, лежа на ночном цветочном поле среди сумасшедшего полнолуния… Правда, иногда мечта поэта должна веселиться: скажем, бухая поджигать шторы в спальне, или, например, нажравшись какой-то депрессивной наркоты, резать себе вены в ванной комнате от нестерпимой любви к Джону Леннону или Джиму Моррисону. Чтобы не было скучно, нет! Знаю, как бы это самовлюбленно ни звучало, но для нее больше нет мужчин, кроме меня одного, ну и Джона с Джимом, конечно же, да.

В одном из писем я поделилась с Антоном своей теорией про разделение людей на виды: «нормальные», «нормальные-сумасшедшие», «сумасшедшие» и «мыши», а ещё рассказала о поиске «своих» – «нормальных-сумашедших» и отрицании «чужих» – «нормальных», «сумасшедших» и «мышей».

Через два дня

04.07.11. Антон: Я полностью солидарен с твоей теорией разделения людей на виды. Тоже вынашивал подобные мысли в голове, только не мог найти подходящие термины. Я бы на твоем месте продолжил ее развивать, хотя бы обозначить несколько подвидов с их описанием. Я «чужих» называю «мертвяками», как синоним «мясные машины». «Мясные машины» (далее «ММ») собой являют бездумные организмы, существующие на планете Земля посредством неустанного поглощения (пищеварительных фаз развития) и выделения. От меньшинства людей их отличает то, что они неустанно чего-то хотят, нескромно куда-то торопятся, бесцеремонно повествуют о своих невзгодах и вечно всем недовольны. С мясными машинами обычно не о чем говорить, ибо их слова беспочвенны и малоинтересны. Они пребывают на этом свете, основывая свою жизнедеятельность на элементарной формуле: самка + самец = семья. Часто эта несложная формула дополнена такими социальными трагедиями, как: карьера в формате печального офиса; революция в масштабах кожаного кресла; ипотека или кредит, направленные для получения и усовершенствования бетонной норы, где обычно и умирают целые поколения мясных машин. Мясные машины пассивны и неопасны, но представляют угрозу тем, что мечты их шаблонны и скучны…

Нет ничего страшного в том, что бы поместить ММ в концентрационные лагеря. Да, там холодно и неприкольно. Но то, что Коля или Петя будут лишены своих частных инициатив – сводить девушку в кафе, от этого Мир не треснет, нет.

04.07.11. Антон: А можно ли «мертвяку» обратиться в живого, такого, как мы с тобой, человека, как считаешь?

04.07.11. Натали: Когда у меня сформировалась теория о «своих» и «чужих», то начало даже потрясывать от понимания ужасности положения. Я поняла, что меня окружают «чужие». Они – везде. Нас меньшинство. Я уверена, что «мертвяку» никогда не стать «живым». «Мертвяк» может на время увлечься, пойти за «живым», возможно, даже принять его мысли за свои, но только на время. Чуть что – и мертвяк в свою нору, поближе к телику, борщу и таким же, как он. Они, знаешь ли, всегда сбиваются в стаи.

04.07.11. Антон: Да, действительно, нам непросто в современном обществе («пластмассовый мир победил»), но это и делает нас эксклюзивными, не похожими на большинство представителей социума (заметь, что мы очень интересны не только друг другу, но и всем мясным машинам). Сегодня вот вычитал в книге Алексея Цветкова: «отягощенный бессмысленностью жизни и неестественным уровнем комфорта, человеческий материал стремительно деградирует!»

Через 3 дня

07.07.11. Антон: Из моего сборника рассказов «Край света»: «Светлана – инспектор оперативного штаба по линии гражданской обороны. У нас с ней была сладкая и непонятная любовь. На Крещение, прыгнув в ледяную прорубь нагишом, мы долго стояли по пояс в воде и, обнявшись, страстно целовались, как будто страсть могла спасти нас от обжигающего холода, и та – спасала. Выйдя на сушу, мы безумцами скакали вокруг ночного костра, кидая друг в друга снежки, валялись в огненном снегу, не смущаясь своего первозданного естества. Нас пригласили в большой дом, где пили медовуху знатные бояре в медвежьих шкурах. Светлана сидела напротив меня в шубе из полярного волка и, свернув губы трубочкой, остужала чай. Я чувствовал холод её ног, под столом она трогала ими мои ноги. А я сидел такой святой, что даже не прикоснулся к диковинным кушаньям, что были разложены на огромном столе. Такой неподвижный, что чувствовал только свои влюбленные глаза, казалось, что я вот-вот ослепну от избытка переполняющих их слез. А бояре, обливаясь медовухой, шумно пили за нашу неземную любовь, ухмыляясь медвежьими мордами. И наша любовь была чиста и непорочна, как студёная вода в зимней проруби… В доме все уснули глубоким пьяным сном. Со Светланой, завернувшись в плед, мы расположились у гаснущего камина. Девушка положила голову на мое плечо и, дыша в шею, водила рукой по моему лицу. Я же молча смотрел в потолок, мне нравилось разглядывать узоры, что рисовались от гаснущих в камине углей. На стенах можно было увидеть неразличимые чучела хищников, которых должно быть на охоте завалили хозяева.

– Расскажи, любовь моя, чего бы ты сейчас по-настоящему хотел, где оказаться, так, чтобы только мы вдвоём? – спросила Светлана.

– Я хотел бы спускаться на плоту по какой-нибудь азиатской реке, скажем – р. Квай. Представь себе ночные джунгли: в гуще тропической растительности ты слышишь голоса малоизвестных животных; диковинные растения излучают неземные ароматы; на глади неторопливо ползущей воды отражается полная луна; над нашими головами кружатся ночные мотыльки; мы слушаем мелодии малоисследованных и таинственных джунглей, там, где, возможно, не ступала нога человека… Тебе страшно, ты подозреваешь, что мистическая река может таить в своих глубинах враждебных чудовищ? Чтоб не было страшно, мы крепко прижимаемся друг к другу и пьём сомнительный тайский вискарь. Я говорю, что мысль человека преступна для кролика, которого хотят подать на ужин, точно так же, как и мысль невиданных чудовищ, что скрывает река. Цель таинственной экспедиции остается загадкой. Да нам плевать на маршрут, скоро мы полезем в воду нагишом, будем купаться, задрав хвосты, вылезем из воды, разведем костер и, прижавшись телами, будем петь свои песни-лекарства. Плевать, нас переполняют пьянящие чувства любви, пускай мы уплывем хоть на Край Света…»

07.07.11 Натали: Мне очень понравился твой рассказ. А что было дальше со Светланой?

07.07.11 Антон: Светлана… Её больше нет. Я вынужден был разделать ее на куски болгаркой. Фрагменты бездыханного тела раскидал на радость местным псам. Сегодня со мной на плоту будешь ты одна (ну и, конечно же, низкопробное тайское бухло). А звучать будет песня, что на стене твоей странички.

07.07.11 Натали: Предложение плыть с тобой на плоту, пьяными и весёлыми, и слушать гружёную музыку – это гут. Ещё более привлекательным мне видится момент разделывания моего несчастного тела болгаркой. Тогда всё кончится и будет хорошо! Надеюсь, перед расправой над моим телом ты изнасилуешь мою душу.

07.07.11 Антон: Я приветствую твое равнодушное отношение к смерти, поскольку сам считаю, что за порогом сей жизни нас ждут миры намного красочней того, в котором мы сегодня временно пребываем.

Антон – гей. Мальчик воспитывался матерью, отец их бросил, когда Антон был ещё совсем крохой. Мать от скуки пила, ей было не до сына. Антон от этого не особо страдал, поскольку уже с детства обладал бескрайним внутренним миром, с которым ему было нескучно. Тем не менее отсутствие мужчины в семье, безразличие со стороны матери, уверена, сыграли свою роль в том, что взрослый Антон предпочёл женщинам мужчин. Моё убеждение в том, что ребёнок, в детстве перенесший психологическую травму, вырастает либо гением, либо извращенцем, подтверждается. Я всматриваюсь в его детское фото, где он обнимает большого плюшевого медведя, и понимаю, что иначе быть не могло.

Через 2 дня

09.07.11 Антон: Отрывок из моей «Межконтинентальной гомопереписки»:

«Я вижу летний закат и бескрайние железные пути, раскинутые по зеленому полю и уходящие в сторону гаснущего светила. Мы с Серегой идем по шпалам, на наших телах характерные для железнодорожников жилетки. Нам некуда торопится, мы ступаем вдоль рельс, время от времени постукивая по ним своими молоточками. На моей груди православный крест, в зубах соломинка, на голове моего друга ковбойская шляпа. В безрукавке и с гаечными ключами на поясе, он очень похож на ковбоя. Мы безмолвны, ибо от переполняющих нас чувств забыли все слова. Нам вообще не нужно говорить, мы созданы созерцать эту первозданную красоту. Вдалеке виднеются горы со снежными макушками, легкий ветерок доносит морской запах и цветочную пыльцу. Мы добросовестно исполняем свои обязательства, проверяя состояние железных путей, ведь мы любим свою работу (просто нравится, а деньги не главное, ведь это не единственная сила, которая движет миром). Мы садимся на рельсы, расположившись друг напротив друга. Из-за уха я достаю плотный косячок. Серега, улыбаясь, протягивает мне коробок спичек. Мы любим закат. Мы безмолвны и счастливы, словно морские камни.

Вот и все. Точка. Вот и все – больше ни хуя не нужно, нет. Серега, нахуя им дача, машина, фен, тостер, кафельная плитка, модный светильник, кондиционер, последняя коллекция бабских трусов, пятая по счету шуба, малоинтересное вечернее платье, безвкусная шляпка, не спасающая от холода, какая-то, нахуй, брошь, косметика для бездумного лица, безобразные и пошлые лифчики, французский парфюм, не способный изменить нехитрый ум, мещанские статуэточки, поделки из дерева и прочая поебень, отвлекающая от понимания мира и превращающая одноразовую жизнь в мясную трагедию? Нахуя им все это, а? Должно быть, им скучно по жизни, да?»

09.07.11. Натали: Задаешься вопросом: «Зачем им всё это»? Я называю это «атрибуты нормальной жизни». Понимаешь, для них больше ничего и не существует, кроме этой поебени материальной. И самое печальное в том, что они именно это и принимают за настоящую жизнь и счастливы этим.

09.07.11. Антон: Порой мы с Сережей летом знакомимся с какими-нибудь девочками летом и везем их на дачу (с известной целью). Едим жареное мясо, пьём вино, веселим подруг…

Как-то выдал себя за двойного агента контрразведки (безусловно, вошёл в роль). Глядя на прожорливых и любопытных девушек, думал о том, как они все похожи. Я допивал свое вино и представлял, как бы было здорово всем сейчас раздеться догола и предаться языческим пляскам у костра, распевая песни на невиданных миру языках… Но девушек больше интересовали вопросы нашего финансового благосостояния и прочая блевота. Да и мысли они выдавали простыми немногословными предложениями, порой мне казалось, что их словарный запас не превышает и 20 слов, и то почерпнутых из какого-нибудь нелепого гламурного журнальчика.

09.07.11. Натали: А как же любовь? Ведь однополые существа не могут создать семью?

09.07.11. Антон: Чистая любовь не может быть построена на спекулянтских отношениях (мужчина + женщина = семья). Они друг друга используют с разными целями, играя в любовь. Самая чистая любовь доступна лишь однополым существам. Но и среди любителей мальчиков можно узнать тех, кем движет такая любовь. Ибо любят они не малолетних, а тех, у кого уже обнаружился разум. Мне кажется, они готовы никогда не разлучаться и жить вместе всю жизнь; такой человек не обманет юношу, воспользовавшись его неразумием, не переметнётся от него, посмеявшись над ним, к другому.

09.07.11. Натали: Среди гениев много гомосексуалистов, например Юкио Мисима. Ещё один извращенец из числа гениев. Прочитала его «Маску откровения» и уже не была удивлена. Герой, а именно сам Юкио, с детства страдает от своей, так сказать, ненормальности. Однако проблема его заключается не только в том, что его возбуждают мужчины, а не женщины. Для достижения наивысшего восторга он ставит свой объект страсти в ситуацию, связанную с насилием в различных его проявлениях. Между тем он даже не пытается претворить свои дикие фантазии в реальность, напротив, изо всех сил старается быть нормальным. А на самом деле занимается самообманом – пытается вызвать эрекцию упорным разглядыванием голых женских тел, обращается к проститутке, даже встречается с девушкой, которую, как он убедил себя сам, любит (он тешит себя последней надеждой, что любовь излечит его от этого недуга). Но у него ничего не получается. Насколько я знаю, Юкио Мисима покончил жизнь самоубийством. Сделал публичное харакири, или как оно там называется.

09.07.11. Антон: Гомосексуализм для России довольно больной вопрос. Думаю, немалую роль тут сыграла махровая «зековская идеология», заразившая всю Россию. Все от чего-то очень болезненно относятся к геям, хотя, готов поспорить на большие деньги, что 95 % процентов мужчин в раннем возрасте в том или ином отношении имели гомосексуальный опыт. И, исходя из вышесказанного, смело заявляю, что те субъекты, которые яростно бьют себя в грудь кулаком и кричат, что они натуралы, попросту являются лжецами, в прошлом имевшими крайне неудачный гомоопыт. Абстрактный, но наглядный пример: Толя выебал Петю на даче по глубокой синеве, а утром сделал вид, будто бы ничего вовсе и не было, после чего вообще избегал общения с другом. Мне известны такие персонажи. Глядя на них, я начинаю понимать, что они совершили большую ошибку и теперь до конца своих и без того серых дней будут мучиться угрызениями совести и бесконечно хвастаться всем окружающим, «как они охуенно трахают телок», дабы оправдать себя в собственных глазах.

09.07.11. Натали: Я бы хотела оказаться в обществе геев. Подсмотреть, а ещё лучше поучаствовать в оргиях. А ты посещал гей-клубы?

09.07.11. Антон: Бывал я в Омских гей-клубах, но складывалось впечатление, что помимо трех-четырех присутствующих геев, все остальные собравшиеся просто гопари какие-то, которые пришли поглазеть, словно в цирк. На одной такой тусе, представляешь, пиздец, до сих пор смешно, я попал в кадр оперативного наблюдения! Кассету позже, с красным от стыда лицом, просмотрел с начальницей (той самой Васиной) в её кабинете. Благо, в кадре я просто тихо пил пиво в оживленной компании натуралов. Оправдался тем, что у друга был день рождения, который он отмечал в этом клубе, а я не знал, что это гей-клуб.

09.07.11. Натали: Мне кажется, начальница твоя тебя дико хотела. Отругала за книжки Лимонова, а потом со смешанным чувством отвращения, интереса и возбуждения сама их перечитывала. Прямо вижу её, склонившейся над книгой и просунувшей руку себе в панталоны. А тут ещё и гей-клуб:)

09.07.11. Антон: Мне тоже казалось, что полковник Васина испытывает ко мне какую-то подозрительную симпатию, уверен, что она хронически больна недотрахизмом и её клитор размером с пальчиковую батарейку (она им сама выебет кого угодно, поставив раком за своим письменным столом). Да и хуй на неё! Я даже немного ей благодарен, в том плане, что она смогла открыть мне глаза на то, что из себя в действительности представляет система и как выглядят ее гнилые внутренности.

Через 3 дня

12.07.11. Натали: Здравствуй, Антон! Не могла написать раньше. Очень хочется продолжить гейскую тему. Расскажи что-нибудь ещё про Серёжу. Меня эта тема дико заводит. Кстати, у меня был опыт общения с геем. Точнее, он был, видимо, не совсем гей, раз дело дошло до оригинальных нежностей.

12.07.11. Антон: Привет, Мечта поэта! Меня искренне радует наша с тобой переписка. Каждый день спешу в «штаб дивизии» с одной только целью – прочитать твои свежие письма, перечитать старые. Словом, рад, что мы друг друга нашли. Правда, давно ни с кем так не общался, по душам.

12.07.11. Антон: С Сергеем мы недавно катались на велосипедах. Доехали до «косы» на «Зеленом острове», там, где песочный пляж уходит под мост. Мы сидели на остывающем песке, я пил безалкогольное пиво и жевал антиникотиновую жевательную резинку (всё пытаюсь покончить со своими порочными пристрастиями). Серёга сидел, прижимаясь ко мне плечом (я чувствовал тепло его близости), а затем, нежно поцеловав меня в губы, невинно так сказал, что почувствовал синтетический вкус заменителя алкоголя и табака, но было и что-то настоящее – это наша животная страсть и первозданная красота. Я растрогался до слез, и тогда Серёжа попросил, чтоб я крепко обнял его. «Понимаешь, обними меня так крепко, как старший брат, вернувшийся с фронта, обнимает свою младшую сестренку», – сказал он глядя в мои мокрые от слез глаза. И это было бесконечно прекрасно, как первый поцелуй, как парализующая ноги страсть, как первая любовь…

А затем, перед сном, он так трогательно приспустил свои трусики… Все утро мы провели вместе, пили мартини, пересматривали фильмы Франсуа Озона и бесконечно улыбались.

12.07.11. Натали: Как трогательно… Глажу себя между ног… Хочу к вам.

12.07.11. Антон: Для меня все гомотемы являются неким таинством, как ритуалы рыцарей ордена Тамплиеров. Меня раздражают персонажи, которые выносят это на общее обозрение в совершенно неуместных местах, скажем, парень в красных колготках, с накрашенными губами и небритым лицом на остановке общественного транспорта явно просит ножа и скорее является либо глупым клоуном, либо мазохистом, призывающим к своей персоне недоброе внимание гопарей:) Хотя я не имею ничего против бразильских карнавалов и цирковых представлений. Я это к тому, что всему свое место.

Через 8 дней

20.07.11. Натали: Ты влюблён сейчас?

20.07.11. Антон: Влюблен? Поэт все время должен быть в кого-то или во что-то влюблен, ибо это является для него главным источником творческих сил, но, увы, происходит понарошку, как в кино. Одна только мысль о жизни с какой-нибудь девушкой является для меня невыносимой. Я лучше отрежу себе член, вот! Хе-хе. Я люблю только Серёжу!

Глава 15. Сын

Егору шёл пятый год, и он не переставая болел. Несколько раз в год мы лежали с ним в разных больницах – искали и лечили причину непрекращающегося кашля. Я уже не верила никаким врачам и способам лечения, потому что ничего не помогало. Антибиотики, которые мы кололи ему чуть ли не каждый месяц, только заглушали симптомы, а потом всё начиналось заново. Моё сердце переворачивалось, когда я слышала, как он кашляет. Я не могла ни на что отвлечься, почти не ела, плохо спала. И вот в очередной раз с приступом кашля нас положили в инфекционную больницу. Это самая ужасная больница: посещение родных здесь запрещено, на улице гулять – запрещено. Добавьте к этому одиночный убогий бокс с окошком для получения кормёжки (окно на улицу – наглухо забито гвоздями), облезлые стены, обшарпанные железные кровати с серым влажным рваным бельём, отсутствие горячей воды и одинокая лампочка на желтоватом потолке. Врач тупо назначила антибиотики, которые мы уже и так кололи дома, и всё. Ночью он кашлял так, что я в слезах упрашивала медсестру сделать хоть что-нибудь, чтобы унять кашель. Она намазала ему чем-то горло и вколола снотворное. Егор уснул, но кашель во сне был нисколько не легче. Я ночью прокралась к общему холодильнику и украла пакет молока. Погрела его в электрочайнике (чайник, кстати, тоже запрещён в больнице, поэтому я его прятала в тумбочку), периодически давала Егору пить, чтобы хоть как то смягчить кашель и с остервенением ждала наступления утра, в надежде, что врач как-то прояснит ситуацию. Так прошла ещё одна бессонная ночь. Утром врач наорала на меня:

– Ты неуравновешенная истеричка! У всех дети болеют. Он не может выздороветь по взмаху волшебной палочки! – кричала молодая, свежепахнущая, пришедшая из дома толстая брюнетка в белом халате.

– Но Вы должны что-то сделать. Мой ребёнок с небольшими перерывами кашляет уже год. Может, стоит провести какое-то обследование, а не тупо колоть антибиотики?

– У нас нет других антибиотиков.

– Я могу купить, скажите только, какие.

– У нас так нельзя, – как отрезала, сказала толстуха. Резко отвернулась и пошла.

Я рванула в палату, где надрываясь от плача и кашля, захлёбываясь слезами и соплями, ко мне прижался Егор. А я не могла уже его жалеть. В моей душе росло раздражение, которое вперемешку с беспомощностью и безысходностью рвало меня на части. Я понимала, что наше пребывание тут бессмысленно, но и дома я ему помочь ничем не смогу. Мне хотелось оттолкнуть ребёнка и, сломя голову, бежать куда глаза глядят. Я разрыдалась. Телефон разрывался.

– Алло! – зло крикнула в трубку.

– Что вам привезти? – спросил заботливый муж и отец.

– Себя привези на моё место. Я не могу больше! – провыла я в телефон.

Я нажала отбой и рыдала уже навзрыд. Ребёнок в испуге посмотрел на меня и тоже начал плакать. Не прекращая реветь, я обняла его. Так нас застала врач, которая пришла на осмотр.

– Вы что, мамаша, так себя ведёте. Ребёнка напугали, – спокойно сказала она.

– Я не могу больше! Помогите ему!

– У таких неуравновешенных мамочек дети всегда болеют и долго не выздоравливают, – отчеканила врач. – Пусть кто-нибудь придёт в больницу вместо вас. Ребёнку ваше присутствие только вредит.

Приехал муж и остался с Егором. Я выбежала из ужасного места под названием «больница» и бежала, бежала, пока совсем не запыхалась. Сердце щемило и колотилось так, что готово было выпрыгнуть, а в ушах звенело Летовское: «Вырубите на хуй! В пизду такую жизнь». В руках и ногах – лёд, я поняла, что не чувствую кончиков пальцев. Мне необходимо было присесть. Я облокотилась о ствол берёзы, а потом медленно сползла по нему на землю. Я шептала неизвестным богам мою просьбу – молитву: или дать ребёнку выздороветь или забрать меня на тот свет. Моя душевная боль была невыносима.

Дома я тоже не могла найти себе места. Не могла ни есть, ни спать, ничего не могла. Я хотела заглушить боль алкоголем. Я пила и пила, пока на улице не стало совсем темно. Алкоголь кончился, а боль в груди не проходила. Стало ещё хуже. Я набрала номер мамы. (Стоит отметить, что моё общение с матерью прекратилось уже лет в 12, когда я окончательно поняла, что она меня не понимает. Я ей открывала душу, а она, хитрая, всё помнила и в ссорах «давила» на самое больное. Я отказалась от неё как от друга, хотя она никогда другом мне и не была. В этот момент я понимала, что маме не нужна, но другим – не нужна тем более). Она приехала тут же. Привезла гору успокоительных и каких-то антидепрессантов. Меня изрядно трясло, поэтому я, не глядя, заглотила все пилюли. Постепенно я начала успокаиваться и уже более связно могла излагать свои мысли. Я долго рассказывала маме всё, что происходит с нами, что хочу умереть, чтоб не видеть, как болеет мой сын. Дав мне выговориться, мама с горечью в глазах заключила: «Я думала, ты повзрослела, поумнела, а ты всё такая же ебанутая, как была». А я подумала, что с тех пор, как я перестала ей раскрывать душу, ничего не изменилось, и смахнула остатки слёз с глаз.

На улице уже была ночь, но я не хотела и не могла спать, несмотря на то, что выпила лошадиную дозу снотворных. Мы вышли на улицу.

– Мам, а почему люди, которые не хотят умирать, умирают. Я хочу, а меня не забирают на тот свет?

– Знаешь, Наташа, всё просто. Умирают те, кто уже не может дать ничего ни близким, ни себе, ни миру в целом. Бог видит таких людей и забирает их.

– Как, например, Информацию?

– Да. Дядя Лёша не сделал в жизни никому ничего хорошего. Он вышвырнул меня из квартиры, которую мы получили вместе. Отверг своих детей. Никому помогать не хотел – вот и сдох, как собака, один.

– С Информацией понятно. А папа мой почему так рано умер? Он же художник был…

– Его художества никому не были нужны. И всё, что мог, он уже нарисовал, лучше бы у него не получилось. О вас он не заботился, так же как и о новой семье, которую завёл. Вот Боженька смотрел-смотрел на него и понял, что тоже бесполезен этот человек, никому от него добра нет, только одни слёзы, и забрал его к себе, освободив родных и близких от него. И брат твой скоро туда отправится. А вот мамка твоя жива до сих пор, потому что нужна тебе и брату. Потому что делаю и стараюсь для вас. И тебе ещё многое предстоит сделать, от тебя всё зависит, в частности, здоровье твоего сына.

– Ему же от моих переживаний только плохо. Так, во всяком случае, сказала врач.

– Вот именно, что от переживаний ему плохо, а не от тебя. Он любит тебя, а ты его. Как ты этого не поймёшь, дура!

– Да я понимаю, вот только сделать ничего не могу.

– Можешь. Тебе нужно подлечить нервы, научиться иначе реагировать на болезнь ребёнка, и тогда всё пойдёт хорошо.

Утром я пошла к Егору в больницу. Он так же кашлял. Я понимала, что должна что-то сделать. Благодаря стараниям мамы нас положили в другую больницу. Там всё было совсем по-другому – начиная от обращения врачей и заканчивая методиками лечения. В этой больнице Егор начал поправляться. Его обследовали и выяснили, что причина кашля в гнойном гайморите, после чего перевели в лор-отделение, где сделали прокол, а потом удалили воспалённые аденоиды. Но даже после этого он поправлялся очень долго и всё равно кашлял. Чтобы пережить этот тяжёлый период, я, не прекращая, пила мамины пилюли «от нервов». Но иногда было так тяжело, что мысли покончить с собой или сбежать от семьи куда подальше снова и снова посещали меня. Я решила, что обязательно уйду из семьи, но только после того, как ребёнок выздоровеет.

Егор поправился, а мои измученные нервы – нет. У меня стали повторяться нервные приступы. Они проявлялись так: внутри как будто росло раздражение и начинало трясти. Эта внутренняя дрожь охватывала всё тело. У меня холодел затылок, ноги и руки, и нестерпимо хотелось бежать, что я и делала. Ночь или день, я бежала, уставая, переходила на шаг, глотала успокоительные настойки. Вся моя квартира пропахла валерианой. В одну из таких пробежек мне стало плохо – всё закружилось, перед глазами поплыли красные шарики, и я рухнула на асфальт.

Очнулась я в психиатрической больнице. Психбольница – это вам не санаторий. Лечение было настолько интенсивным, что я не понимала, когда заканчивается ночь и начинается день. Всё слилось в одну сплошную серую линию. Через две недели стало лучше. То ли я привыкла к лекарствам, то ли врачи уменьшили дозировку, но я вышла из состояния похуизма и хотела вернуться в жизнь. Муж принёс в больницу ноутбук, в глазах его была грусть. Он рассказал, что с Егором всё хорошо и что он не болеет, только спрашивает, где мама.

– Это ты своим поведением и пессимистическим отношением к жизни уродуешь ребёнка. Это он из-за тебя болеет, – на прощанье укорил меня Саша.

Глава 16. Палата № 6

23.09.11. Натали: Здравствуй, Антон. Я лежу в психиатрической больнице. И мне плохо.

23.09.11. Антон: Мечта, а я думал, что ты загораешь где-то на Египетских пляжах. Хотя психушка – это далеко не худшее место. Ницше как-то сказал, что болезнь – лучшая форма досуга. Полностью с ним согласен.

Через час

23.09.11. Антон: Я тоже был в «дурке». А посетить это удивительное место меня заставило очередное разбирательство по факту скоропостижной смерти опекаемого. Бедолага подавился хлебным мякишем во время утреннего приема пищи и умер от удушья. Впечатления оформились в рассказ «Обитель блаженных»:

«Долго пробирались сквозь снежные равнины, подъезжая к основному корпусу больницы. Заявляемся прямо во время послеобеденной прогулки больных, которые своим поведением больше напоминают лунатиков из старых фантастических фильмов. Все взрослые мужчины, как один, острижены наголо и одеты в совершенно одинаковые военные бушлаты. Появление милицейской машины с прицепом вызывает у них бурное оживление. Толпа возбужденных мужчин облепивших ВАЗик, заставляет всерьез волноваться. Помимо меня в салоне находятся: молодая девушка – судмедэксперт, следователь прокуратуры, девушка – стажёр и совсем „зелёный“ парень, только что вернувшийся с армейки, в качестве служебного водителя (за ним даже не успели закрепить оружие). Пистолет, как и следовало ожидать, только у меня одного. Все перечисленные выше должностные лица в гражданской одежде.

В толпе больных пытаюсь высмотреть санитаров. Спустя какое-то время понимаю, что их нет. Не знаю, как вести себя в подобной ситуации – вступать в рукопашную схватку с пациентами дурки никак не хочется (из гуманных соображений, разумеется), автомобильный гудок их только веселит. Весь экипаж впадает в панику (судорожно пытаюсь вспомнить какую-то полезную информацию из „Закона о милиции“, что-то вроде того, что огнестрельное оружие нельзя применять против женщин, детей и больных…). Наконец, на крыльце появляется массивная женщина в белом халате и, размахивая шваброй, словно революционным флагом, за считанные секунды разгоняет всех возбудившихся.

Первым выхожу из машины, замечаю, что на крыльце появились два медбрата, визуально ничем не отличающихся от пациентов: такие же короткие стрижки, бездумные лица и спецодежда. Спешим к крыльцу, прокурорские и медик стараются не отставать от меня ни на шаг (водитель схоронился в машине), но пациентам почему-то интересен я один. Все они подходят ко мне и, деликатно протянув руку, заглядывают в лицо, говорят: „Вячеслав вернулся, здравствуй, Вячеслав“. Почему именно Вячеслав, до сих пор остаётся загадкой.

Здоровался с ними правой рукой (левую я старался держать на кобуре пистолета) и не от того, что я хотел перестрелять бедолаг, нет, просто боялся, что они могут выхватить оружие. Во время контактов с больными заметил, что у всех добрые и жизнерадостные глаза, и это меня немного успокоило.

Пока медик возилась с посиневшим трупом, что терпеливо лежал на древней потрескавшейся плитке (всовывая ему во все известные отверстия свои ужасные трубки), меня пригласили в один из процедурных кабинетов, где мы с прокурорским опросили персонал на предмет смерти опекаемого ими пациента. Несмотря на то, что атмосфера немного разрядилась, я все же велел дуболомам – санитарам ни на шаг не отходить от медика, и они покорно выполнили мое требование. Все время, сидя за столом и составляя свои бумаги, я невольно наблюдал за столпившимися в проходе больными.

– Смотрите, Вячеслав вернулся! – оживленно скандировали они.

Врачи, конечно же, старались разгонять „возбудившихся“, дабы не мешали, но одного, по прозвищу Комарик, выгнать так и не удалось.

Комарик был довольно молод, с длинным клювообразным носом, большими детскими глазами и очень тонкими чертами лица, на голове его была жёлтая с красными полосками лыжная шапочка и такого же цвета шарфик, по-детски повязанный на шее. Все это время Комарик упрямо и трогательно интересовался у медсестры, не за ним ли приехали дяденьки на „машине с мигалкой“? Когда Комарик окончательно всех достал, медсестра ему строго сказала, что, да, мол, именно за тобой, быстро беги в палату и собирай свои вещи. Реакция была неожиданной: Комарик просто зарыдал и громко начал умолять, чтоб его никуда не забирали из «домика». Тут же откуда-то (словно ниндзя) появились санитары, которые вкололи пациенту успокоительное и уволокли в незримую темень коридора.

Мы закончили свою работу, санитары погрузили мертвое тело в наш прицеп. Стоя на крыльце, я задумчиво курил сигарету, мысли в форме стихов Егора Летова переполняли мою голову. Стоило мне запрыгнуть обратно в автомобиль, как пациенты вновь его облепили, с любопытством изучая бортовые надписи и мигалки. Мы не спеша двинулись вперед, но те преградили нам путь и, размахивая руками, стали подпрыгивать на месте.

– Что им нужно? – задался вопросом прокурорский.

Я почему-то сразу догадался, что им важно увидеть наши проблесковые маячки, естественное желание для детей, ну или для взрослых с детским пониманием мира.

– Сергей, включи мигалку, – велел я водителю, а сам, взяв в руку пульт, весело попрощался с пациентами и строго велел им не шалить.

Весь обратный путь я курил и размышлял о том, как, должно быть, счастливы больные в своем микромире, который любяще называют домиком. Да, конечно, условия содержания далеко не пятизвездочный отель, но как искренне светилсь счастьем их глаза и как сильно переживал Комарик, что его кто-то может похитить из его сказочного теремка…

„Обитель блаженных“, – шепотом прозвучало в моей голове.

А ещё я думал, что если окончательно ебанусь на службе, то мне есть куда заехать, у меня теперь даже есть новое имя (Вячеслав), на случай иной жизни.

Через день

24.09.11. Антон: Ну как ты, Мечта? Я, кстати, как-то тоже долго пребывал в госпитале. За это время я просмотрел большую часть трудов Карвая, в том числе «Когда высыхают слезы», и фильм «Бункер» про последние дни жизни Адольфа и Третьего Рейха. Просматривая фильм, я думал, что охуенски было бы погибнуть в качестве какого-нибудь офицера СС, яростно защищая полуразрушенное здание рейхсканцелярии в последние моменты ВОВ. Засунуть в кожаный сапог пекаль Р-38, перекинуть через плечо МР-42, заполнить все карманы магазинами и ждать, крепко сжимая холодными от пота ладонями рукоятку пулемета МG-40. Как бы ты хотела умереть, какой видишь свою смерть?

24.09.11. Натали: Я хочу умереть молодой – быстро и безболезненно. Пуля в висок – один из вариантов. А потом, чтобы моё тело сожгли. Если я не выдержу, ты сможешь мне помочь? У тебя есть огнестрельное оружие?

24.09.11. Антон: Меня коробит от мысли, что мою мясную куклу сожгут. Не могу представить, как будут плавиться мои ногти и волосы, почему-то всегда хотелось гнить в сырой земле. Мне кажется, что только там можно по-настоящему выспаться. Вижу, как Серега вкладывает мне во внутренний карман бутылочку портвейна и бережно кладёт в гроб мафон с любимыми пластинками и кучу книг про Гитлера (так, что крышка гроба едва закрывается).

P.S. У меня есть служебный пистолет, так что, если решишься – можешь рассчитывать на пулю:) А лучше выздоравливай и помни, что сказал Ницше.

24.09.11. Натали: Спасибо тебе, мой странный мальчик. Сразу стало легче. Это как знать, что на крайний случай у тебя есть смертельная таблетка, которую ты сможешь проглотить, когда станет совсем невыносимо.

24.09.11. Антон: Чуть не заплакал, когда прочитал твои слова: «Мой мальчик». Меня еще никто так не называл… С новой силой захотелось плыть с тобой на плоту по азиатской реке.

Через 2 дня

26.09.11. Антон: Это было таинственное путешествие в кладбищенских сумерках. Я посетил могилу отца, затем неторопливо прогулялся по новой алее, которую за последний год изрядно усыпали свежими крестами. Эту красоту непросто передать словами: пахло влажной листвой, с земли поднималась легкая дымка, вокруг стояла замогильная тишина, лишь в свете ночных фонарей то и дело мелькали белые совы, где-то вдали уныло выли дикие собаки, а в кронах деревьев коварно смеялись вороны.

Я увидел две свежевырытых могилы. Они были идеально ровными, только по бокам торчали обрубленные корни дремучих деревьев. До сих пор я не могу объяснить, что тогда заставило меня залезть в ту могилу. Там было прохладно и одиноко, пахло сыростью, казалось, что вот-вот чьи-то неведомые земляные руки схватят меня и утащат в самые недра Преисподней, но от этого почему-то становилось невыносимо спокойно и легко, легко настолько, что немели ноги и кружилась голова…

Так я и лежал, любуясь ночным небом из свежевырытой могилы наедине с кладбищенской мелодикой и белыми совами.

26.09.11. Натали: У меня мурашки по телу от твоего рассказа, не то от восторга, не то от ужаса, не то от тайного желания оказаться рядом с тобой в тот момент и разделить ощущения. Хотя, наверное, для двоих смертельное ложе маловато. Не могу описать свои чувства, одним словом, боюсь признать – меня физически возбуждает эта ситуация. Сердце начинает стучать неравномерно, холодеют ладони, а внизу живота чувствую приятные спазмы. Ой, как страшно! Никому больше об этом не скажу. Пусть это будет нашим секретом, Антон.

Через 2 дня

28.09.11. Натали: Мне постоянно снится один сон, точнее сны разные, но все действия происходят в доме, где я родилась и прожила до 12 лет. Это старый дом со скрипучей деревянной лестницей и чердаком с крысами и привидениями; в кругляшок чердачного окна видна луна, и ветер завывает. В этом доме жили и умерли мой отец, бабушка и дед. Сейчас он ещё больше обветшал. Мне снится улица и дом, потом действие переносится в саму квартиру. Там много уже чего происходило, расскажу последний сон (после него я отказалась на хуй от наследства, чтоб меня вообще с этим злым местом ничего не связывало. В этом доме ещё при жизни творились «чудеса», только никто, кроме меня, не замечал). В общем, сон: я прихожу из школы, обнаруживаю открытую дверь, и страх закрадывается под воротник. Начинаю чистить картошку, а сама краем глаза замечаю, что в ванной то зажигается, то гаснет свет (там реально всегда была неисправна проводка). Проверяю выключатель – всё в порядке. Продолжаю чистить картошку, а сама кошусь в сторону отрытой двери в ванную. Страх нарастает. Решаю проверить все комнаты. В одной из них, где мы жили с мамой и папой, где отец потом и умер в одиночестве, замечаю его силуэт. Он ходит по комнате. Меня охватывает дикий ужас. Я бегу к выходу, и, как это бывает во сне, ноги не слушаются, не могу справиться со щеколдой, чтобы выйти, и чувствую за спиной приближающиеся шаги мертвеца, оборачиваться боюсь, наконец дверь поддаётся, я выбегаю и барабаню в дверь соседке. Открывает баба Люся, которая тоже давно умерла. Я попала к мертвецам, вокруг одни мертвецы, круг замыкается. «А-а-а!!!» – я ору, как бешеная. Просыпаюсь от того, что медсестра трясёт меня за плечи, а я реально ору со всей дури.

28.09.11. Антон: После прочтения почувствовал мурашки на коже. Мне тоже периодически снятся сны про ходящих жмуров: мы с братом проснулись в далеком особняке, расположенном в самом сердце дремучего леса. Встали с кровати и смело пошли по бесконечным комнатам запутанного строения. Почти в каждой комнате лежали мертвецы. Особенно запомнилась столовая, где за столом дремала целая семья покойников, перед ними дымилась большая кастрюля кроваво-красного борща. Часы пробили полночь, за окном раздался волчий вой, свист ветра значительно усилился. Мы с братом взялись за руки и, не помня себя, побежали по нескончаемым комнатам особняка. Лишь вернувшись в знакомое помещение столовой, мы с ужасом для себя обнаружили, что дали круг и выхода нам никогда не найти. Но самое страшное было в том, что кастрюля была пуста, и за столом больше никто не сидел. Стрелки по-прежнему указывали на ноль часов.

Через день

29.09.11 Натали: Здравствуй, Антон. Мне значительно лучше. Уже хочется побыстрее свалить из дурки. Не могу больше среди психов. Они меня принимают за свою. Покинуть бы эти унылые стены и забуриться в какой-нибудь кабак.

Вспомнила, как в ночном клубе одному чуваку впаривала свои мысли. Некоторые моменты в связи с большой дозой спиртного выпали из памяти. Но одно я помню точно, что этому имбецилу было по барабану на то, что я говорю, он видел перед собой пьяную девку, которую считал своим долгом трахнуть. У мясомашин очень примитивное отношение ко всему, в частности к сексу. Он хватал меня за руку и тянул к своей ширинке. Я извращенка, но мертвяков не люблю, поэтому отдёрнула руку и ушла. Потом, уже ближе к утру, я штурмом брала дверь своей квартиры. Муж настойчиво не хотел меня пускать. Все каблуки сбила, блядь.

– Ты – блядь, – первое, что сказал муж, открыв дверь, и ушёл.

29.09.11 Антон: Этот печальный клоун хотел, чтоб ты потрогала его детородный орган. Фу, какая банальщина! Разве так знакомятся с девушкой – мечтой поэта, а? Или этот организм тем самым пытался показать свою «супер-способность» к воспроизводству себе подобных. Уверен, что даже самые последние дауны в психушках способны на более изощренные жесты ухаживания. Ты правильно сделала, что ушла. Представляю тебя пьяной:) Ты, наверное, очень веселая и шумно-скандальная, прямо, как Наталья Медведева. Даже немного жалко твоего мужа, особенно когда ты ломишься в дверь после пати. Кстати, правильная мысль прозвучала в фильме «Признание опасного человека»: «Брак – это лучший способ испортить нормальные отношения» Появляются семейно-правовые обязательства, урегулированные целым институтом права. Б-е-е.

29.09.11. Натали: Сравнение с Натальей Медведевой мне очень даже польстило. Она интересная дама была. Кстати, читала её книгу, забыла, как называется. Там она пишет про их жизнь с Лимоновым. Знаешь, их версии совместного проживания очень расходятся. Это всё потому, что она женщина, и не столь талантлива, как Лимонов. Хотя, я считаю, это нормально. Женщина не должна быть талантливее (в широком понимании этого слова) мужчины. И как бы мы ни хорохорились, наше место номер два. Просто некоторые совсем уж тупые девицы не в состоянии этого понять. Про брак и семейную жизнь вопрос отдельный, сложный и неоднозначный. Я могу порассуждать об этом, поскольку и замужем была, и не замужем. В одном могу с тобой согласиться на все сто, что брак – это лучший способ испортить нормальные отношения. Я вот думаю, что есть люди, созданные для брака, они живут и счастливы. А я – нет. Однако поняла это спустя 8 лет семейной жизни. Печально, что осознание пришло так поздно. Если бы в свои 20 я заглянула в будущее и увидела, что меня ждёт, то точно могу сказать, что не выходила бы замуж. С каждым годом положение усугубляется. Я воспринимаю свой дом, как клетку. Постоянно чувствую давление со стороны мужа и навязанную им вину за недостаточное посвящение себя семье. Мне хочется зажмуриться и бежать далеко-далеко в лес от всего этого. Но грёбаные обязательства, ответственность останавливают. Я представляю, как была бы счастлива в какой-нибудь сраной комнатушке, но одна, предоставленная самой себе. Я бы занималась тем, чем хочется, а не тем, что надо семье. Вся жизнь моя в последнее время проходит под девизом «НАДО». Это так ужасно, Антон, поверь. Я завидую твоей свободе. Однако есть и обратная сторона медали ужасного слова «брак». Это дети. Представь, если б все были свободны и не рожали детей, тогда на свет не появились гении.

29.09.11 Антон: В продолжение темы семейной жизни и предназначения: «Да не могут у нормального мужчины семейные ценности быть на первом месте! Не могут! Эти слова я услышал на съемках ток-шоу „Картина маслом“. Тема очередной программы была посвящена современной семье: испытывает ли она кризис, что с ней будет лет через дцать, грядет ли ее дальнейшая эмансипация или, наоборот, мы на пороге новой патриархальности? Под конец, когда кто-то из гостей в очередной раз сказал, что страну спасут мужчины, для которых цель жизни – семья, ведущего (он же – журналист, писатель и поэт) Дмитрия Быкова прорвало (цитирую по памяти, но за суть ручаюсь):

– Мужчины, для которых на первом месте семейные ценности, это национальный балласт! Это они понастроили трехэтажных домиков на Рублевке при зарплате в три копейки! Они берут взятки и откаты, захватывают чужой бизнес, возят своих жен по магазинам на машинах с мигалкой! Все ради детишек, внучков, сватьев и жен с тещами. Все ради семейных ценностей! Это они выращивают поколение паразитов, не способных ни на что без папиной поддержки. Мужчина, живущий только ради семьи, – я вообще не понимаю, как это?! Забраться на Эверест, написать роман, который получит Нобелевскую премию, совершить революцию в науке – вот цели, достойные мужчины. И все это не помеха крепкой семье, которая будет гордиться не тем, что у ребенка уже в 17 лет отдельный «Бентли», а тем, что их муж, папа, дедушка – человек, у которого есть в жизни большая цель. Только такие люди способны поднять страну. Но, к сожалению, в нашей элите их пока слишком мало, зато более чем хватает тех, кто ради «семейных ценностей» готов пустить под откос собственное государство. Разве не так? На несколько секунд аудитория затаила дыхание. Одни набирали побольше воздуха, чтобы с возмущением возразить. Другие притихли оттого, что такая простая мысль им самим не приходила в голову. «И враги человеку домашние его», – эти слова из Евангелия от Матфея большинство читателей Библии списывают на издержки божественного разума. И вправду, чушь какая-то получается: дом мой – враг мой? Моя жена, мои родители, мои дети – ищут моей погибели? Как это? А вот так это! Никто, конечно, не считал, но едва ли я ошибусь, если предположу, что большинство грехов, преступлений и просто непростительных глупостей совершаются в этом мире ради семьи. Сколько денег украдено, сколько подлостей вытерплено, плодотворных идей похерено ради неверно истолкованных интересов семьи и просто капризов наших домашних. «Семейные ценности» при неумелом обращении становятся универсальным оправданием для всего что угодно: «Я не мог поступить иначе: у меня жена, дети…»

Стоит отдать должное российскому криминальному миру с его своеобразным целибатом: вор в законе не должен иметь семьи и имущества. И дело не в том, что семейный человек более уязвим: на него всегда можно надавить через жену и детей. Жена и дети – само по себе слишком мощное средство давления, чтобы позволять эту роскошь человеку, от которого зависит судьба огромного законспирированного сообщества. Впрочем, воровской „семейный кодекс“ – лишь отголосок явления, которое имело место во времена более отдаленные. Безбрачие духовных лидеров – жрецов, шаманов, монахов – заурядное явление в те времена, когда нации были объединенной нематериальными ценностями общностью людей, а не просто человеческой массой, населяющей ту или иную территорию.

Те времена давно прошли, но это вовсе не значит, что у мировой истории нечему поучиться. Жизнь ради куста крыжовника еще ни одно государство не приводило к процветанию. Мы перекормлены лозунгами „Общественное выше личного!“, но если вас сегодня до тошноты накормили мясом, значит ли это, что завтра вы сможете без него прожить? Великими становятся лишь те государства, в которых есть критическая масса людей, готовых жить не ради домика на Рублевке, а для достижения великой цели. И только эта критическая масса имеет моральное право называться элитой. „I have a dream!“, – сказал Мартин Лютер Кинг, и эта фраза в конце концов перекроила Америку. Сколько раз мы слышали эту фразу на русском языке за последние двадцать-тридцать-сорок лет? Нисколько. У нас нет мечты. Но у лучших из нас уже появляется ощущение нестерпимой тошноты от ее отсутствия. Мы обожрались крыжовником, хватит! И тому, кто первый найдет в себе силы громко сказать по-русски: „У меня есть мечта!“, и будет принадлежать Россия. Потому что власть – это не крылатые ракеты и не люди в погонах. Власть – это мысль, цементирующая умы. А семья – лишь средство воспроизводства умов, она не может быть в жизни мыслящего человека безусловным приоритетом. Как только человек склоняет голову под культом „семейных ценностей“, он начинает плодить не умы, а мясо. На каких таких своих стремлениях мы воспитываем собственных детей? На стремлении купить квартиру? Построить дачу? В очередной раз съездить на море? Стоит ли потом удивляться, что у нас вырастает безвольное потомство, не понимающее, ради чего жить.

Семья – это зерно. А для любого зерна является истинной известная мысль из того же Евангелия: чтобы прорасти, надо умереть. Чтобы семья заняла в жизни человека по-настоящему первое место, ей надо спуститься на второе. Обесцениться ради чего-то большего. Это и есть главная семейная ценность.

Сейчас рядом со мной стоит мой четырехлетний Тимоха, дергает меня за рукав. Сейчас мы пойдем с ним на рыбалку. Но он уже догадывается, что это не главное в жизни».

«Известия» 2010 г.

29.09.11. Натали: Полностью согласна с точкой зрения известного журналиста и писателя. Может, я какая-то не такая, но для меня семейные ценности тоже не на первом месте. Для меня мало родить и вырастить ребёнка, мало уметь готовить и убирать. Хотя многие женщины только в семье и могут состояться. И вся эта женская эмансипация – полная херня.

29.09.11 Антон: Когда я общаюсь с тобой, мне не верится, что такие девушки существуют в природе. Понимаешь, те девушки, с которыми я встречался, все от меня что-то хотели (всякую мещанскую утварь и прочие поебушки, способные привлечь внимание иных манекенов). Я вижу, что ты просто бескорыстно общаешься со мной, мы делимся опытом, находим общие темы и мне, блин, не верится, что так бывает.

Как жаль, что нас с тобой, как родственные души, разделяет такая дистанция. Хотя, думаю, что это лишь подзадоривает и обостряет обоюдный интерес к друг другу:)

Через 1 день

30.09.11. Натали: Сегодня мне приснился ты. Мы были очень высоко – на верхнем этаже в квартире с окнами во всю стену, а за ними, как на ладони простирались прекрасные джунгли. Мы разговаривали, а потом я спросила: «Возьмёшь меня замуж?». Ты сказал: «Нет, потому что жизнь – это свобода».

30.09.11. Антон: Я тоже часто думаю о тебе перед сном, но ты так ко мне почему-то не являешься, наверное, не решаешься. Да, ты права, я не женюсь никогда (дело даже не в том, что это отвлечет меня от понимания мира, нет), просто мне это не нужно.

Тут на днях выслушивал правильного соседа на лестничной площадке, который говорил: «Ты просто еще не полюбил». Мне казалось, что он говорит про любовь, как про какой-то вирус, типа сифилиса или гриппа. Я не слушал его дотошную лекцию в форме стандарта пошлости, а молча кивал головой из вежливости и думал про себя, что я не так уж одинок, чтобы стремиться заполнить жизнь так называемым «семейным счастьем», одомашниться и обрести покой. Свобода… Да… В настоящее время пытаюсь понять, что собой являет чистая форма свободы в классическом понимании слова. Перечитываю труды самого свободного философа Николая Бердяева.

30.09.11. Натали: Я уверена, что тотальной свободы не существует. Ещё не родившийся ребёнок уже несвободен. Он зависим от матери, с которой связан пуповиной, через неё он получает всё необходимое для жизни. Ребенок растёт. Вроде бы, должна наступить свобода. Но опять ограничения: «туда не ходи», «здесь не шуми», «это не делай». Снова все поступки определяются взрослыми. Наступает школьный возраст, и вместе с ним количество несвободы только увеличивается, поскольку школьник зависим не только от родителей, но и от учителей. С возрастом человек ставится всё менее свободным. Он входит в социум и вынужден жить по его правилам. В браке свободы становится ещё меньше. Она ограничивается обязательствами перед семьёй. Когда рождаются дети, человек зависит от их потребностей и желаний. Когда появляются внуки, человек тоже не может о них не заботиться. И так до конца. До последнего вздоха человек от кого-то зависит. А если не заводить семью и детей, не ходить на работу, выйти из социума? Тогда мы получим долгожданную свободу? Нет. Потому что, даже если ты будешь жить в лесу один, то будешь зависеть от внешних условий: от погоды, от прочности строения, в котором живешь. Свобода, понимаемая как отсутствие ограничений, – это полная иллюзия. Её просто не может быть в принципе.

Глава 17. Про котов

В начале октября меня выписали из психиатрической больницы. Потянулись серые будни. Антон рассказал, что благополучно уволился из МВД и открыл автомастерскую. Точнее, она уже была у него, но в силу своей службы в органах внутренних дел он рассматривал это больше как увлечение. Сняв милицейские погоны, он полностью погрузился в новую, свободную, интересную работу.

Однажды возвращаясь с работы, в подъезде я обнаружила кошачье семейство. Один котёнок точь-в-точь напоминал мою Кошку, такой чёрный, чертяга. Я принесла котея домой. Егор очень обрадовался, ведь у нас никогда в доме не было никакой живности, даже рыбок. (После потери Кошки я решила не заводить больше домашних питомцев. Но этот чёрненький напомнил мне друга-Кошку, и сердце сжалось от воспоминаний). Мы накормили питомца. Ел он неохотно, а играть и вовсе отказывался. Забился в угол под кровать, и было видно, как подрагивает кончик хвоста. Вечером пришёл муж.

– Кого это ты притащила?

– А то не видишь!

– Тебе вредно с твоей психикой заводить котёнка, сама же знаешь.

– Знаю, но пусть поживёт у нас.

– Какой-то он странный, больной что ли…

За ночь кот обгадил нам всю квартиру и даже плюшевого медведя Егора. А под утро сел у входной двери и начал мяукать во всю мочь. Ему явно хотелось на волю. Я открыла дверь, и он опрометью бросился бежать вниз по лестнице.

Через неделю я заметила на теле ребёнка красные пятнышки, похожие на укусы комаров. Сын их расчёсывал до болячек. У меня такие же укусы были на ногах и зудели так, что я не могла удержаться, чтобы не расчесывать их в кровь. Если бы было лето, я бы грешила на комаров, но на улице уже стояла глубокая осень – все кровососы ушли в спячку. Между тем с каждым днём количество укусов на наших телах увеличивалось. Единственным, кого не трогали невидимые твари, был муж.

Однажды утром я заметила, как из ковра выпрыгнула наглая блоха, куснула меня в ногу и нырнула обратно в ковёр. Я даже не успела сориентироваться. Теперь мне стала понятна причина укусов – это были блохи, которых после себя оставил котёнок. Они поселились в ковре и благополучно там размножались. А так как животного не было, а кушать хотелось, блохи кусали нас. Почему они отказывались пить кровь мужа, для меня до сих пор остаётся загадкой. Я всерьёз озадачилась вопросом, как извести блох. У меня даже возникла мысль вызвать сотрудников ветеринарной службы. Второй вопрос – как залечиь ногу. Дело в том, что при расчёсе блошиного укуса, я, видимо, занесла инфекцию, и нога моя распухла, покраснела и на ощупь была горячей. Краснота распространилась сантиметров на десять. Я позвонила маме.

– Мам, у нас блохи!

– Какие ещё блохи? Откуда?

И я вкратце рассказала маме про котёнка и больную ногу.

– У тебя же есть лекарственная настойка. Привези, пожалуйста, мне кажется, я занесла себе какую то инфекцию.

Мама первым делом попросила разбинтовать и показать ей ногу.

– Отрежут на хуй! – сказала мама, глядя на багровеющую опухоль, которая уже распространилась во всю щиколотку и скомандовала – быстро в больницу!

– Отрежем на хуй! – подтвердил мамины слова мой хороший знакомый врач-хирург и хитро прищурился, глядя на мою ногу.

– Ладно, пойдём в перевязочную, – сказал доктор, и я поняла, что ампутация мне не грозит, по крайней мере сегодня.

С забинтованной ногой я поспешила в магазин «пёс и кот», чтобы купить там отравы для блох. До глубокой ночи я проводила в квартире дезинфекцию, устала так, что просто валилась с ног. А ещё у меня щекотало в носу, и я постоянно чихала, нанюхавшись поневоле блошиного яда. Пришлось избавиться от ковра и плюшевого мишки, в котором поселились блохи.

Может, это совпадение, но на следующей неделе в нашем подъезде на двери я было такое сообщение: «В некоторых квартирах обнаружены насекомые. В доме проводится дезинфекция. За специальными препаратами можете обращаться в Жилкомбыт № 1». Видимо, сбежавшие из моей квартиры блохи оккупировали другие квартиры. Я ухмыльнулась и пошла к себе домой, где блох уже не было. Включила компьютер, вошла ВКОНТАКТ.

04.10.11. Антон: Здравствуй, Мечта! Рад твоему выздоровлению. Прости, что не смог своевременно тебе ответить – всю неделю провел в сумасшедших разъездах. В тот день, когда ты заехала в больничку, со мной случилась символическая история. На закате я спешил на поздний обед, двигаясь на авто между промышленных бараков в сторону своей автомастерской, и увидел, как многочисленная стая бездомных собак рвет какую-то черную тряпку. Подъехав ближе, я с ужасом понял, что псы пытаются разодрать черную кошку, которая, немощно дергая задними лапами, уже не в силах им сопротивляться. Я дал по тормозам, нажал на сигнал, но гудок клаксона не испугал возбужденных убийц. Тогда я выбежал из машины и с пронзительным ревом «Фу-у-у!!!» принялся швырять в стаю камнями. Псы недовольно убежали, я подошел к их жертве. Это оказался кот, он был еще жив и жалобно стонал. Несчастный неподвижно лежал на боку, ошарашенно глядя на меня одним желтым глазом. Я не знал, что нужно делать в таких случаях, знал лишь, что если оставлю его там, то мохнатые хищники доведут до конца.

Я аккуратно положил кота в коробку из под запчастей, предварительно кинув на её дно рабочую телогрейку, и отвёз на свою станцию. Там поставил импровизированные носилки под батарею, и строго наказал работягам присматривать за пострадавшим питомцем. Кот смотрел на меня одним глазом (второй был поврежден), как мне показалось, благодарно. Животина перестала стонать, но по-прежнему оставалась неподвижной. Я умчался дальше… Совершенно не мог сконцентрироваться на делах, в столовке пища не лезла мне в глотку. Как мир жесток, – думалось мне. Я понимаю, что тигр убивает зебру по законам дикой природы, чтобы выжить самому, частично можно понять даже то, что люди душат друг друга из-за сраного бабла, но вот нахуя собаки душат котов!? Непонятно, блять! Я сам Котов, и всю мою жизнь, с рождения, меня окружали кошки и коты (над фортепьяно в моей комнате висит картина черного кота). Это благородные животные, которые были обожествлены в древнем Египте. А собаки, грязные и тупые, вечно голодные вонючие твари, которые, в отличие от кошек, даже трахаются на людях! До этого дня я все время подкармливал собак, которые терлись у ворот моей станции, но скорее не из любви к ним, а из соображений безопасности ремонтного бокса и хранившихся в нем авто и оборудования, а теперь вот перестал, как перестал и смотреть на них с жалостью, в их якобы умные глаза.

04.10.11. Натали: У меня такое же отношение к собакам и кошкам. Ну а что с котом было дальше, рассказывай. Он поправился?

04.10.11. Антон: Я назвал его Геббельс. С ним все хорошо. Живёт на станции, вижу его почти каждый день, сделал ему уютный теремок из коробки, купил много кошачьих кормов, вожу из дома мясо. Все, включая меня, поверили в то, что он наш талисман.

Через 4 дня

08.10.11. Натали: Как Геббельс поживает?

08.10.11. Антон: Умер Геббельс. До сих пор не могу оправиться. Не могу сдерживать слез, глядя на пустующую картонную будку, которую я любяще для него смастерил. Как это случилось? Я заметил, что его состояние стало ухудшаться, т. е. у него выступило что-то вроде грыжи. Изначально я думал, что это опухоль после ранений, которая должна пройти, но затем увидел, что она заметно растет, понял, что это грыжа и повез в ветеринарку. Там его прооперировали, поставили пару уколов, зашили. Заплатил 1500 рублей, люди в белых халатах сказали, чтоб возил каждый день на осмотр, что все будет ништяк. Я уточнил, что деньги для меня не вопрос. Люди в белых халатах, улыбаясь, ответили, что все будет хорошо. После наркоза Геббельс всю ночь проспал в корзине. Наутро чувствовал себя бодро, сходил в туалет, поел куриного бульона. Мой рабочий свозил его в ветеринарку, где коту подтянули шов, обработали и сказали, что все «ОК». Я тем временем купил ему специальные накладки и перекись, заехал в «Детский мир» и приобрел подарок своей крестнице. Весь день Геббельс проспал в будке у батареи, накрытый шерстяным одеялом, меня не было на станции, за его самочувствием следил святоша Андрей. А вечером мне позвонил Серж и грустным голосом сообщил, что Геббельс по непонятным причинам умер.

Что-то перевернулось у меня внутри, я проклял всех ветеринаров (мясники в белых халатах с замашками торгашей-хапуг) и их маленький конвейер смерти.

Я ехал в маршрутном такси, спешил на день рождения к своей крестнице, развернул пакет, достал купленный в ДМ подарок. Это был большой, белого цвета плюшевый кот. Подумал, что душа Геббельса должна теперь поселиться в нем и теперь ему будет хорошо и тепло, поскольку спать он будет с маленькой, ангельского вида девочкой.

Геббельс тем временем продолжал лежать в коробке из-под запчастей, которую работяги вынесли на улицу. Тем днем, помню, я сильно напился водки, впервые за полгода…

P.S.

Ветеринары сказали, что мы сами виноваты в смерти кота, потому что плохо ухаживали за ним после операции. Наши аргументы, что утром мы были на осмотре, их уже не интересовали. В коридор выбежало аж пятеро толстых теток в белых халатах и, подобно базарным бабкам, они оглушили нас медицинскими терминами, добавив, что если мы чем-то недовольны, то можем обратиться с жалобой в суд. Я не говорю про компенсацию потраченных впустую денежных средств, нет! Я говорю про человеческие отношения, поддержку и понимание «квалифицированных» специалистов.

Деморализованный смертью любимца, спокойно и невозмутимо я сказал, что судебные тяжбы это само собой разумеющийся закономерный процесс, который неизменно последует, но это самое простое из того, что мы сделаем. А еще мы сольем информацию в виде негативных отзывов об этой ветеринарной клинике нашему другу журналисту из «Омского вестника», который давно ищет скандальный сюжет для своей газеты. Плюс ко всему прочему, я гарантирую выложить содержательный отзыв о посещении этого места на всех омских форумах! Еще я планирую заехать к ним в гости средь ночи и очень качественной краской нарисовать свастику на входной двери. Но, к сожалению, это не вернет жизнь того, кого мы однажды спасли от смерти.

Глава 18. Зима

В этом году снег лёг неожиданно рано и уже не растаял. Я не люблю зиму – мне всегда холодно и неуютно в это время года. Я не нахожу прелести в зимних развлечениях, будь то катание на санках и игра в снежки, лепка снежной бабы и прочие шалости.

По всем СМИ шла жёсткая агитация «за Единую Россию» – приближались выборы в Государственную Думу. Я всегда ходила на выборы, и это 4 декабря не стало исключением. Когда подходила к избирательному участку, у меня в голове звучали строчки из песни Егора Летова «Я всегда буду против!». Пусть мой голос ничего не изменит сейчас, но я верю, что в скором времени власть пошатнётся, если все, кто «против», объединятся.

05.12.11. Натали: Вот и свершились выборы. Пластмассовый мир победил… За кого ты отдал свой голос?

05.12.11. Антон: Я направился на выборы, думая, что неучастие в них есть преступление, которое нельзя оправдать ни ленью, ни занятостью. Коль уж ты не способен изменить все в одночасье, то не стоит ворчать, что тебе это не надо. Это, по меньшей мере, несерьезно. Лучше пойди на избирательный участок и с невозмутимым лицом проголосуй за самого малоизвестного кандидата. Дай шанс оппозиции, ведь в каком-то смысле малоизвестный кандидат тоже противостоит полицейскому государству и в обозримом будущем может стать твоим союзником. Враг моего врага – мой друг! – думал я, заходя на избирательный участок. Было странно видеть, что там, кроме ментов и старух, больше никого нет, и чувствовать на спине десятки подозрительных взглядов. Этого они и добиваются, чтобы мы безвольно лежали на диванах, не желая играть в их политические игры, а феодалы тем временем беспрепятственно избирали бы сами себя при помощи зазомбированных ТВ старух! Нет, хуюшки!

Я так и сделал: поставил галочку напротив самой малоизвестной фамилии, подумав минуту, в уголке избирательного листа я зачем-то нарисовал свастику и подписался: «Шамиль, 29 лет».

Через 5 дней

10.12.11. Натали: Здравствуй, Антон. Скоро Новый год. Как бы ты его хотел отметить?

10.12.11. Антон: Вчера перед сном мечтал: мы с тобой вдвоем сидим в новогоднюю ночь в моем зловещем загородном домике, среди африканских статуэток и залежей книг, приглушенно звучит King Crimson, не слышно городских салютов, пьяных пролетарских песен и убогих поздравлений президента, просто сидим друг напротив друга на ковре, голенькие, и молчаливо смотрим друг на друга и осторожно и невинно водим руками по лицам, как слепые…

Мы с Сержем решили послать всех на хер и уединиться в зловещем доме. Из всех признаков цивилизации намереваюсь прихватить с собой лишь бук и колонки, чтобы звучала только моя музыка. Мы будем жечь демонические костры, жарить мясо, плясать, как папуасы, и курить правильную траву. И под утро из последних сил выползем на улицу, чтобы скатиться с горки и поджечь фейерверки, салютуя спящему обывательскому миру.

10.12.11. Натали: Когда часы будут бить 12, вспомни обо мне и раскури свой самый лучший косяк.

10.12.11. Антон: Обязательно покурю за тебя, Мечта!:)

Через 18 дней

28.12.11. Антон: Специально для тебя переписал в ежедневник, а затем перепечатал на комп свой излюбленный момент из книги «Анархия в РФ», интервью Летова: «Я распустил группу и вдруг как будто вернулся к тому, с чего начинал несколько лет назад. Я опять ни от кого не зависел и мог в любой момент умереть. Ощущения успели забыться, но теперь вернулись, и ничего прекраснее я давно не испытывал. На Новый год я нарядил пушистую, роскошную елку с кучей фонариков и игрушек. Непонятно было, для кого это, но я все равно нарядил. Посмотрел на нее: красота какая!

И вот я сидел один, смотрел на эту елку. Потом сделал салатик, курицу, что-то там еще. Разложил, а потом (уже совсем ночью) пошел, куда глаза глядят. Было полнолуние. Я пошел в лес и дико там напился. Один, в лесу, среди этого полнолуния. Просто кошмарно напился и даже не знаю, как вернулся домой. А на утро проснулся: лежу на полу, в сапогах, шубе и шапке. А рядом сидит кот Митя и с удивлением на меня смотрит».

Сегодня, закончив работу, и я планирую уебать в этот самый лес, до соплей обкуриться планом и в дремучих дебрях понимать окружающий меня мир. Там мне хорошо, там я забываю про себя. Жаль, что ты не можешь быть рядом со мной…

28.12.11. Натали: Ты даже не представляешь, как близок мне. Более скажу – единственный в этом качестве.

28.12.11. Антон: Завтра мы с Сержем и ещё несколькими друзьями отправляемся в путь. Зловещий домик ждёт нас. Наташа, моя Любовь, поздравляю тебя с наступающим Новым годом. От всей души желаю тебе оставаться такой же неземной, непохожей, оригинальной, честной и скандальной в этом сером мире мясных машин. Ты мне очень нравишься, все это время буду представлять, что ты рядом со мной.

В отношениях с мужем образовалась огромная глыба льда. Мы практически не разговаривали, а если и открывали рты, то только затем, чтобы нахамить друг другу, задеть за живое, обидеть. В очередной раз мы сильно поругались. Он вышвырнул меня за дверь почти нагишом, побросав за дверь вещи. Я ушла с уверенностью, что навсегда. Брела по ночному городу, выкуривая одну сигарету за другой и запивая горький дым ледяным пивом, я размышляла, как сниму квартиру и буду жить одна. Писать свои странные рассказы, слушать гружёную музыку, смотреть некультовые фильмы, работать, общаться с теми, с кем приятно, в общем, просто жить так, как хочу, а не так, как надо. Эта перспектива мне рисовалась очень радужной. Но снять квартиру 30 декабря ночью было нереально. Я поехала к подруге. Мы всю ночь с ней проговорили.

После десятка выпитых чашек кофе, когда ночь была на исходе, в моей голове начало светать. Подруга утром должна была уезжать. Она, зная, что мне некуда сейчас идти, предложила ехать с ней. Я отказалась. Проводив её на вокзал, помахав вслед уходящей электричке, я побрела в неизвестном направлении. А улыбающиеся люди с большими сумками припасов к новогоднему столу шли навстречу, обгоняли меня, хрустели ботинками по сверкающему на морозе снегу. И вот, казалось бы, она, долгожданная свобода, могу делать, что хочу. Но отчего же такая тоска внутри?! Где же ожидаемая радость и лёгкость избавления от тяжёлого груза семьи? Я прислушалась к себе внутри и поняла, что единственное, чего я сейчас хочу, – это вернуться домой и обнять мужа и сына. Но мобильный молчал. Потом я подумала, что, возможно, просто неоцененное мной ощущение свободы переросло сейчас в страх неизвестности. И, вероятно, пожив какое-то время одна, я привыкну к этому ощущению и начну получать удовольствие. Пока же в это солнечное морозное утро мне было очень плохо. Я подумала о том, чем может сейчас заниматься мой сын. Как муж объяснил няне моё отсутствие.

Я представила себя в одинокой квартире, стоящей у окна, а за ним пьяные весёлые люди и за стеной пьяные весёлые голоса. Отчего же меня так пугает одиночество? Такие мысли бродили во мне, пока я шла по городу. Ноги мои совсем закоченели, я не чувствовала кончиков своих пальцев. Можно было позвонить другой подруге, она бы не отказала в гостеприимстве, но мне не хотелось ни к кому идти, видеть в их глазах жалость и слушать слова утешения. Мобильный молчал. Потом я подумала, что ошиблась в своих желаниях, что не нужна мне свобода вовсе. Что не мыслю я свою жизнь без семьи. Но мобильный молчал. Я набрала номер мужа:

– Алло… Саш… прости.

– Ты прости. Где ты сейчас?

– Я на улице… где-то на улице. Мне трудно говорить… Я хочу объяснить…

– Потом объяснишь. Возвращайся домой.

Глупо улыбаясь, я смотрела на гудящий в моих руках телефон. Я пришла домой, и сын со словами «Мамочка, мамочка!» выбежал мне навстречу. Я обняла его и сказала: «Я очень тебя люблю, сынок».

Я отпустила няню, и мы с Егором стали наряжать ёлку, которая, замерзшая, стояла на балконе (муж её купил уже неделю назад, но тогда было совсем не до Нового года). Потом мы сходили в магазин и купили всяких вкусностей. Вечером пришёл Саша, и мы вместе двинули на площадь. Смотрели на разрывающие небо звёзды салюта и обнимались. Потом мы решили отвезти сына к бабушке, чтобы остаться наедине. Ближе к 12 пришли домой и вместо того, чтобы сесть за праздничный стол и включить телевизор, отправились в ванную комнату.

Горели свечи, мы лежали друг напротив друга в тёплой воде, из динамиков – Джим Моррисон, в руках – по стакану с виски.

– Как мы будем жить с тобой дальше? – спросил муж.

– Не знаю, просто будем.

– Понимаешь, ты стала чужой, ты не со мной, а с тем другим, что в Интернете.

– Мне кажется, он понимает меня…

– Он запудрил тебе мозги! Ты не видишь реальности. Скорее всего, он живёт там, занимается своими делами и получает удовольствие от жизни, а ты тут страдаешь. Это твоё состояние отражается на семье.

– В том-то и дело, что, пообщавшись с ним, я поняла, что не создана для семьи. Что не могу получать удовольствие от семейных радостей.

– Ты просто эгоистка: в отношениях только берёшь и не хочешь отдавать взамен.

– Скорее всего, ты прав. Но корень проблемы кроется в том, что я – не для семьи, поэтому тебе со мной тяжело, а мне с тобой. Я уверена, что ты был бы счастлив с другой женщиной.

– Но раньше нам было хорошо!

– Да было, пока не родился ребёнок. Моей энергии хватало и на тебя, и на окружающий мир. Ребёнок же всё забрал себе. Я не вижу ничего вокруг. Я задыхаюсь. У меня не стало моего личного пространства. Жить только для семьи и во имя семьи – не для меня.

– Если бы ты могла выбирать, как бы ты поступила 10 лет назад?

– Я бы не вышла замуж вообще.

– Ты врёшь самой себе. Ты не смогла бы быть одна!

– Да, вероятно, я бы жила с кем-то, но только до тех пор, пока жизнь вместе приносила радость.

– А что потом?

– Потом мы бы разошлись, когда бы поняли, что нам тяжело или некомфортно вместе.

– А как же любовь? Нельзя по-настоящему любить, когда не несёшь за человека ответственность, когда не опекаешь, не оберегаешь его. Так можно всю жизнь менять партнёров и в итоге остаться одной.

– Ну и что. Зато всё время до одиночества, которое, вероятно, случится только в старости, будет хорошо, и можно не жалеть о прожитой жизни.

Мы наполнили наши стаканы. Вода в ванне стала остывать. Я открыла кран.

– Ты могла уйти. Я выгнал тебя, чтобы тебе стало легче, потому что самой тебе было трудно принять это решение. И я, можно сказать, помог тебе. Но ты же вернулась.

– Я поняла, что не могу всё бросить, чувство ответственности не даёт мне уйти.

– Только ли это чувство?

– Нет, ещё боязнь неизвестности и…

– Ты упрямая глупая женщина.

– Тогда почему ты до сих пор со мной?

– Потому что люблю тебя, дуру, а ты этого не ценишь и не понимаешь.

– И я люблю тебя. Просто мы такие разные, а мне хотелось, чтобы между нами была идиллия в плане понимания и восприятия вещей.

– Так не бывает.

– Бывает, только очень редко.

– Ну так иди к нему, к тому, кто на твоей волне, к тому, кто тебя понимает!

– Не могу.

– Тогда заткнись и не еби мозги, – сказал Саша, ухмыльнулся и ущипнул пальцами ноги мой сосок.

Такой Сашка мне нравился. Я нащупала в воде его мягкий член.

– Давай на брудершафт, я вылезла наполовину из воды и протянула свой стакан ему навстречу.

Холодное виски обожгло горло. Мы стали целоваться. Его губы были горьковатыми на вкус, я стала лить виски нам на лица – получился такой поцелуй взахлёб.

– Пописай на меня, – я открыла сливное отверстие, и вода стала убывать.

Я стояла на коленях и нежно сосала его член, который откликался и уже заполнил всё пространство у меня во рту.

– Тогда прекрати сосать, – сказал муж, улыбаясь.

Я остановилась и смотрела, как член подрагивает мне навстречу.

«„Father?“ „Yes son?“ „I want to kill you! Mother… I want to…fuck you!” „C’mon baby, take a chance with us, C’mon baby, take a chance with us, C’mon baby, take a chance with us And meet me at the back of the blue bus. Doin’ a blue rock On a blue bus. Doin’ a blue rock, C’mon, yeah Kill, kill, kill, kill, kill, kill“», – исступленные хрипы Джима Моррисона доносились из динамиков.

Я вся дрожала в предвкушении извращённого удовольствия. Тоненькая тёплая струйка потекла по моей груди, я немного отстранилась, чтобы видеть процесс. Меня уже просто трясло от возбуждения, я подставила под струю лицо, а пальцем нащупала торчащий клитор и стала яростно теребить его. С последней каплей я бурно кончила, съехала на дно в ванны и растянулась в луже мочи, тихо улыбаясь, щёки мои пылали. Сашка открыл кран и поливал меня из лейки (вода казалась очень горячей).

В комнате я зажгла свечи, надела вечернее платье прямо на голое тело, волосы ещё были мокрыми.

– Я хочу тебе подарить кое-что, – и Сашка протянул мне конверт.

Внутри был сложенный вдвое лист формата А4, одна половина которого была чёрная, а другая белая, а по середине строчка «Выбирай!». Я поняла, что он имел в виду. Он хотел, чтобы всё в наших отношениях стало, как прежде, я знала, что мне нужно выбрать «белое», но моё внутреннее «я» сопротивлялось этому. Я не могла выбрать светлую полосу, даже под впечатлением этой новогодней ночи, потому что соврала бы и ему, и самой себе.

– Я выбираю тебя, – сказала и стыдливо опустила взгляд.

Мы стали пить шампанское, а потом долго-долго любили друг друга во все доступные и недоступные места под пьяные вопли соседей, поющих в караоке. В перерывах между песнями они нас тоже, думаю, слышали. Уснули мы уже под утро.

Эта волшебная ночь примирения с мужем не повлияла на моё отношение к Антону. Я продолжала думать о нём. В письме я вкратце рассказала, как провела новогоднюю ночь, опустив, конечно же, некоторые подробности.

04.01.12. Антон: Мы тоже не смотрели телевизор в новогоднюю ночь. Все это время не хватало общения с тобой, реально скучал, много думал о тебе, мечтал…

Мы ехали в наш зловещий домик в плацкарте. Тайком, покурив «камня» в туалете, я залез на вторую полку и, в темноте, долго разглядывал спящую напротив меня девку, представляя, что это ты. По-доброму завидую твоему мужу, что ему удалось разделить НГ с такой угарной дивчиной!:) Температура не падала ниже -39 С, поэтому с Сережей так и не удалось покататься на сноубордах. Ночами тоже было холодно, поэтому мы спали в армейских спальниках. Иногда выходили на кухню, пили привезенный из Монголии сэм и курили наш адский «камень». Серж все время жаловался, что ему холодно спать на полу, а я, со словами, что лучший способ согреться – это спать вдвоем нагишом в одном спальном мешке, лез к нему целоваться. Он отмахивался от меня, боясь, что кто-то из друзей-натуралов уличив нас в гомосексуализме, порубит самурайским мечом или пристрелит из охотничьего ружья. Зато, оставшись вдвоем в открытом бассейне, где ни черта не видно из-за пара, мы позволяли себе некоторые извращения…

04.01.12. Натали: Антон, как же мне не хватает общения с тобой! Постоянно представляю нас вместе. Снился про тебя сон: ты приезжаешь ко мне в мой старый дом, где я жила с мамой. Мы встретились в саду под яблонями. Я была удивлена и всё спрашивала: как же так ты быстро добрался из Омска и откуда адрес узнал. Спрашиваю всякую чепуху, а сама рада, что приехал, и мне по барабану на самом деле, на чём, как и зачем. Потом мама тебя уложила спать в гостиной, ну а я должна была спать в другой комнате и страстно хотела к тебе, но что-то мешало это сделать. Потом мы всё-таки убежали на какую-то дискотеку. И там обнимались и хотели больше, но не случилось.

И ещё мы шли над пропастью по тонкой трубе. А там, внизу, были крокодилы, и они открывали свои голодные пасти, брр. Ты держал меня за руку, и было не страшно, а потом тебе нужно было уезжать, и я тебя провожала. Поезда, поезда… мы так и не поцеловались.

04.01.12. Антон: Может, это совпадение, но мне сегодня тоже снилась ты: мы с тобой целовались на летнем балконе (из моего детства), что выходил на ночную набережную. Ты была пьяна и все время смеялась, крепко меня обнимала, а я неустанно тебе рассказывал что-то по поводу стремления к высшей форме свободы, что доступна только на Аляске, в тайге или где-нибудь в горах, об оптимальном соотношении свободы и несвободы в каменных джунглях и массовой (поголовной) утопии социума, о домике на берегу Средиземного моря, а ты все смеялась и смотрела то на меня, то на звезды…

Через 4 дня

08.01.12. Антон: Иногда хочется наплевать на все и уйти от реальности. Не выйти на работу, насрать на военкомат, вместе с сотовым телефоном потерять адрес офиса и схорониться. Вместе с Сержем мы снимем какую-нибудь убогую квартиру на самом отшибе города, на последние деньги завезем самое современное компьютерное оборудование, составим столы в форме треугольника и погрузимся в мир виртуальных грез. Будем крепко бухать, слушать тяжелейший панк-рок. В нашей берлоге не будет ничего лишнего: холодильник, газовая плита, большая кастрюля, в которой мы будем варить похлебку из мерзлой картошки и списанной с армейских складов тушенки. Я вижу грязные желтые шторы, которые не пропускают дневной свет, ободранные стены украшают мои рисунки, которые я отрешенно создавал в глубоком состоянии депрессии, распечатанные на принтере фотографии диктаторов всех времен и народов и горы пустой стеклотары. Хочется затаиться в этой берлоге подальше от мерзотных проявлений внешнего мира, затеряться в проводах всемирной сети, да и похуй!

08.01.12. Натали: Мне чаще обычного хочется бросить всё. Я была бы счастлива, живя в коммуналке одна. Главное, чтобы моё время было предоставлено только мне. Я бы писала свои книги, читала и много думала, глядя в потолок или на звёзды. Другой вариант – покинуть эту жизнь насовсем. Я считаю, что в самоубийстве сила. Все так трясутся за свою паскудную, никому не нужную жизнь и боятся умереть. Я считаю, что самоубийство (если не по накури и не по пьяни) – это очень и очень сильный поступок. Другое дело, что понимая всё это, я труслива и вряд ли бы смогла в здравом уме что-то с собой сделать. К тому же я боюсь боли, потому предпочла бы умереть от наркоза или пули. Повешение, прыгание с крыши, отравление менее приятны, думаю.

Р.S.

«Скелет – это только каркас для поддержки тканей. Потоотделение – это способ самоохлаждения организма. Ты – раб этого тела, этого большого ребёнка. Ты должен кормить его и укладывать спать, сажать на горшок и купать. Тебе не верится, что мы не придумали ничего получше. Что-то, что не нуждалось бы в постоянном внимании. Что-то, что не отнимало бы столько времени. Ты понимаешь, почему люди потребляют наркотики. Потому что это – единственное настоящее приключение, что остаётся им в этом мире, где всё расписано и разлиновано, где царят закон и порядок и где нам никогда ни на что не хватает времени. Только в наркотиках или в смерти у нас есть возможность узнать что-то новое, но и смерть – это тоже регламент».

Чак Паланик

08.01.12. Антон: Наташа, если бы я узнал, что ты сейчас находишься где-то в пределах Омской области, то бросил бы все и отправился тебя искать!

Через 17 дней

25.01.12. Антон: Сегодня мне привиделся удивительный сон, в коем я был девочкой лет четырнадцати. Девочкой, влюбленной в свою сестру-близняшку. Мне виделась солнечная набережная из моего детства. Мы с сестрой сидели на камнях в голубеньких купальниках, и солнце грело наши тела, на реке гудел теплоход, по пояс в воде стояли застывшие фигуры рыбаков. Я обхватила свою сестренку ногами и прижалась к ее спине, нюхала плечи. Сидела и трогала её за запретные места, а та меня очень любила, мурлыкала, словно котенок, и очень дышала. Мы не могли дождаться ночи, чтоб выключить свет, раздеться, залезть под одеяло и трогать, трогать и смеяться. И было что-то святое и чистое в нашей любви. Должно быть, других миров для нас не существовало вовсе.

25.01.12. Натали: Сон твой очень эротичный. Мне как-то тоже снился сон, в котором я ебала нежного тонкого мальчика. Я поспрашивала многих, и никто не сказал, что во сне ощущает себя в другом образе и уж тем более в теле противоположного пола. Думаю, это как-то связано с твоими «голубыми» наклонностями.

25.01.12. Антон: Недавно ехали с Сержем в районе одного гипермаркета, и я увидел одного старика в поношенной советской одежде. Какой-то вонючий ублюдок надел на него металлическую раскладушку с надписью: «Изготовление печатей и штампов за один час» и заставил ходить вдоль дороги в лютый мороз. Лично у меня в голове отпечаталось печальное лицо замерзшего старика, а не рекламный слоган компании. Я возмутился, но Серж сказал, что, может быть это и нехорошо с точки зрения морали, но с другой стороны, этот пожилой человек может заработать деньги в наше трудное время и, ссылаясь на мою бурную реакцию, сказал, что реклама вполне эффективна, коль уж мы обратили на нее внимание. Мне кажется, что это и есть не что иное, как обыкновенный фашизм, за который человеку, затеявшему эту промо-акцию, нужно отпилить руки по самые ключицы и отправить зарабатывать деньги в цирк к лилипутам! С тем же успехом целесообразней было бы повесить этого дедушку на столб под фонарем, чтоб он ещё больше привлекал внимание целевой аудитории, или, скажем, жестоко изнасиловать девочку в центре города, а после вспороть ей живот и раскидать по Красной площади кишки, предварительно нарядившись в фирменную одежду компании. Уверен, что эта акция должна бы прославить организацию на весь мир. Вспоминаются слова из фильма «Триумф зла»: «Главное, что нужно для триумфа зла, это что бы хорошие люди ничего не делали».

Через 10 дней

05.02.12 Антон: Привет, Мечта!! Знай, если тебе долго не пишу, не значит, что про тебя забыл, признаюсь, что думаю о тебе каждый день. У меня всегда с собой твои письма, которые я регулярно перечитываю в свободную минутку – это помогает мне глубже погружаться в мечты о нашей встрече. Вот как мне это видится: осенний дождь, мы в комнате, голенькие, спрятались под одеялом с бутылкой вина и смотрим сложные и непонятные фильмы, читаем запретные книжки, пытаемся их понять, смотрим на расплывчатые струи воды на окне, видим за ними кроны деревьев и башни каменного города…

Р.S. На моем столе стоит твоя распечатанная на цветном принтере фотка, где ты с пронзительным взглядом. Это фото порой просто поедает меня.

05.02.12 Натали: Я тоже перечитываю твои письма. Я так понимаю тебя, я чувствую, как ты, как будто мы едины.

Через 14 дней

19.02.12. Антон: Сегодня 4 года, как умер Егор Летов. Мы так и не встретились с ним, хотя родились и жили в одном городе (я продолжаю в нем жить). Не поверишь, но у меня даже есть две пластинки с его подписью. Мы покупали диски в одном месте, и общий знакомый все норовил нас познакомить. Однажды я пришёл к нему, а он, такой радостный, мне говорит, что у него только что был сам Летов, забрал якобы свой давнишний заказ. Друг ему про меня немного рассказал между делом и попросил подписать пару дисков, что имелись в продаже. Отдал мне их. «Мышеловка» и «Красный альбом» до сих пор стоят на моей почетной полочке.

В стоптанных ботинках

Годы и окурки.

В стиранных карманах

Все слова истлели…

И вот ещё:

Не вейся шестеренкой в механизме государства,

Армейской мясорубке не давай себя жевать.

Сторонникам порядка навреди как можно больше,

Проигрывай в войне, сопротивляйся до конца.

Шагай на красный цвет и нарушай правопорядок,

Законам и запретам поступай наперекор.

На всякое насилье отвечай сопротивленьем,

В безликом окруженье будь всегда самим собой.

В минуту молчания ори как можно больше

По линованной бумаге ты пиши, но поперёк!

Назло! Поперёк!

Егор Летов

19.02.12. Натали: Ты приводишь слова Егора в доказательство того, что нельзя становиться частицей системы. Но ведь Егор был честен до конца, как проповедовал, так и жил. А это аскетический образ жизни. Ты и я не отказываемся от благ. Мы ходим на работу, в магазин, кино и всё такое. Мы стремимся заработать деньги, чтобы их потратить на себя. То есть получается, что мы отрицаем и неприемлем жизнь, которую предлагает государство, но продолжаем ничего не делать и жить так, как живём. Это даже хуже. Это высшая степень лицемерия. Ты так не считаешь?

19.02.12. Антон: До Егорушки, нам, вне всяких сомнений, далеко. Но, насколько мне известно, он тоже ходил в кино и магазины. Аскетизм? Главное не заразиться стадным потреблением и не начать бездумно тратить деньги на дорогие мобилы и прочие «мертвецкие» услады и иную мещанскую утварь. Считаю, что главное – быть сдержанным в аппетитах и не стараться казаться круче, чем ты есть на самом деле, путем покупок дорогих вещей и хвастовства, не покупаться на дешёвое вранье по ТВ, помогать слабым и обездоленным, стремиться получать удовольствия при минимальных финансовых затратах, осуждать все фальшивое, высмеивать все непрофессиональное, не участвовать в массовых мероприятиях, открывать похожих на нас людей и дружить с ними.

Внутренняя борьба с собой продолжалась. Я хотела бежать от дома, от семьи, которые у меня ассоциировались с каким-то тяжким багажом, который с каждым годом тяжелел и сильно впивался в плечи. Мне хотелось сбросить этот груз раз и навсегда, освободиться и прожить остаток жизни так, как действительно хочу, и с тем, кого считаю своей половиной. С одной стороны, это слабость, бегство от трудностей и проблем, но с другой – это сила, поскольку бросить тех, кого любишь и кто любит тебя, уйти в неизвестность – трудно и страшно. Расставание с мужем мне не казалось ужасной потерей, хотя, надо признать, что связь, длившуюся более 15 лет, так же больно оборвать, как, например, отрезать себе руку. Я смотрела на своего сына и понимала, что люблю его больше всего на свете. Мне нужно было собрать все свои внутренние силы, чтобы покончить с этой жизнью и начать другую.

25.02.12. Натали: Меньше чем через месяц мне исполнится 33. Я всё чаще задумываюсь о том, что жизнь моя проходит впустую. Я ведь до определённого времени думала, что смогу изменить всё, весь этот грёбаный уклад жизни, смогу что-то изменить в себе и в людях. Припанкованная, я делала сюжет «Про дураков» на местном телевидении, где высказывала свои мысли. Этот репортаж, естественно, не показали. Я завидовала революционерам, которые хоть и бесполезно, но действуют. Каток жизни вмял меня глубоко в липкий асфальт. В 30 лет я чётко осознала, что ничего не изменю и ничего не произойдёт, всё будет так, как было, и даже хуже. И тогда амбиции сменились горечью разочарования в себе. Я поняла, что слишком слаба и труслива. Я осталась в своей тёплой норке «муж, семья, работа». А что дальше? В лучшем случае обещанный Конец Света накроет всю эту пиздоблядскую жизнь. В худшем – я заболею и умру в тёплой постели.

«Мертвякам» проще в том смысле, что они не понимают уродства и беспонтовости своего существования. Эрнесто Че, Лимонов, Летов и другие, им подобные, понимали и действовали, поэтому им тоже легче. Ведь, согласись, лучше быть недовольным и действовать (пусть даже это и не принесёт результата), нежели как мы – понимать и только пиздить, но оставаться в тёплых «норах» своих.

Антон, ты ещё молод, без жены, без детей. Действуй! Действуй или смирись! В старости (если доживёшь) ты будешь оплакивать свою бездейственность и потерянные впустую молодость и задор. И тогда спасёт только пуля в висок – это будет смерть несогласных. Но даже на это нужна определённая смелость.

Я какое-то время была как замороженная, я пыталась обратить себя в «мертвяка», я сознательно этого хотела, чтоб не мучиться, чтоб проще было жить. Ты вытащил всё моё наружу. Я снова проснулась, и от этого только боль в глазах. Спасибо, Антон, за эту живую боль. Люблю тебя. Хочу к тебе.

25.02.12. Антон: Мечта, не раздумывай, приезжай.

Глава 19. «33 и 2133»

Мысль о том, что я могу сорваться в любую минуту, не оставляла меня в покое. В сотый раз представляла себя на вокзале, заходящей в вагон поезда, который повезёт меня навстречу новой свободной жизни. Эти видения сменяли другие – смеющийся Егор, тянущий ко мне ручки со словами «Мамочка, я так сильно тебя люблю!». Больше всего мне не хотелось объясняться с мужем – мне страшно было представить его взгляд. Выходило, что я бежала из дома, как крыса с тонущего корабля (хотя это сравнение вряд ли уместно, поскольку корабль был очень крепкий и надёжный и не собирался тонуть). Всё сложилось само собой. Сашка уехал на несколько дней в командировку. Я отвезла сына к бабушке, пошла на вокзал, купила билет до Омска.

С собой я взяла только самое необходимое и немного денег на первое время. Всё с лёгкостью уместилось в одну сумку. На вокзале было пустынно и холодно. По проводам гудел промозглый ветер. На календаре 10 марта. Завтра мне должно исполниться 33. Как символично, – думала я, – встретить 33-летие в поезде на пути к новой жизни. Я смотрела то на билет, то на часы. 15.50 – через 10 минут подойдёт мой поезд, и я уеду в неизвестность.

Окоченевшими пальцами я вытащила симку из телефона и попыталась вставить новую.

– Поезд Адлер – Новосибирск прибывает к третьему пути.

1, 2, 3, 4, 5… Я искала свой вагон. Проводница безразлично взглянула на меня, а я смело шагнула внутрь поезда и заняла нижнюю полку. В купе, кроме меня, никого не было.

– Поезд Адлер – Новосибирск отправляется с третьего пути, – равнодушно сказал женский голос.

Поезд медленно двинулся. Подо мной потекли железнодорожные пути, по щекам – слёзы. А совесть ворчала и давила на глазницы. «Как ты могла бросить ребёнка», – шептала она мне на ухо. «Мамочка, я так сильно люблю тебя», – стоял в ушах голос сына. «Я люблю, тебя, дура!», – вторил ребёнку муж.

– Оставьте меня!!! Хватит!!! – мне показалось, что я произнесла это вслух.

– Девушка, не желаете чай? – голос проводницы вернул меня в реальность.

– Да-да… три стакана, пожалуйста, – ответила я, торопливо размазывая тушь по щекам.

Я поняла, что в одиночку мне с совестью не справиться, и извлекла из недр сумки бутылку водки. Выпила стопарь, поперхнулась, запивая чаем. Налила ещё. Уже была глубокая ночь, а я не могла уснуть, и водка не помогала. На часах было 04.00. Вот и 11 марта, и мне 33. Я наполнила очередной стакан.

– Давай, Наташа, за новую жизнь, за новую тебя. С днём рождения! – и я подмигнула себе в чёрное окно.

Не помню как, под утро провалилась в пьяный сон. Когда проснулась, то не сразу поняла, где нахожусь. За окном по-прежнему было темно, в купе кроме меня никого, на столе – недопитая бутылка водки. Часы показывали 18.50. Я встала, взглянула на себя в зеркало – на меня смотрела опухшая страшная тётка 33 лет. Позже на какой-то богом забытой станции купила дёшевое пиво и продолжила пить…

12.03.2012 в 7.40 я прибыла в Омск. Город встречал меня серым низким небом и нависшими снеговыми облаками. Дул пронзительный холодный ветер, я поглубже натянула капюшон и двинулась в сторону зала ожидания. Антона нигде не было. Я бы сразу увидела его высокую фигуру, но его не было. Присев на краешек длинного ряда железных стульев, стала нервно набирать его номер.

«Абонент не отвечает или временно недоступен», – безразлично отчеканил автоответчик противным металлическим голосом. Я продолжала сбрасывать и снова набирать номер. «Абонент не отвечает или временно недоступен, абонент не отвечает или временно недоступен, абонент не отвечает или временно недоступен…» Я нажала отбой и горько усмехнулась в воротник.

Ну что ж. Я в Омске, в 2133 километрах от дома. Антона нет, а может быть, и не было никогда…

Я двинулась к ближайшему киоску «Роспечати», чтобы купить местную газету с объявлениями о съёме жилья.

Эпилог

Мне 33. И у меня ничего нет. Теперь даже нет того, что большинство баб считают женским счастьем: ни любящего мужа, ни ребёнка, ни удобной новой квартиры, ни иностранной машины, ни любимой работы, ни весёлых друзей. Зато есть свобода, неопределённое будущее и бесценный опыт, чтобы начать жить по-другому.

Амнезия

Глава 1

Начался обычный рабочий день. Я зашла в душное помещение, где слова коллег-диспетчеров «Алло… Это служба доверия… Говорите… Я вас слушаю…» сливались в единый неразборчивый гул. В офисе, рассчитанном на 20 человек, мы сидим, разделяемые лишь стеклянными перегородками высотой с человеческий рост. Здесь я работаю уже пять лет. За это время лично я спасла несколько человеческих жизней. В основном это были малолетки, способы сведения счётов с жизнью у которых обычно не различались разнообразием: либо нажирались таблеток, либо собирались спрыгнуть с моста или крыши высотки, либо резали себе вены. «Висельники» звонили гораздо реже. Причины покончить с собой также были ограниченны – неразделённая любовь или непонимание со стороны родителей. Обычно срабатывали стандартные психологические методы, которые я помню со студенческих лет. Главная задача – любым способом отвлечь самоубийцу от его намерений, или, как у нас выражаются, заговорить ему зубы, выяснить, где он находится, и держать его, живого, на связи до тех пор, пока к нему не подоспеет скорая и МЧС. В очень редких случаях (на моей практике было всего два) подростки всё же успевали осуществить задуманное. Но большинство из них звонили, чтобы услышать от нас, диспетчеров, те слова, которые должны бы им говорить родные, любимые, близкие, друзья. Слова о том, что они нужны и любимы.

Этот день не отличался от предыдущих. Я села на своё рабочее место, поправила гарнитуру в ухе и нажала на аппарате кнопку «ответить».

– Служба доверия. Я Вас слушаю. Что случилось? – отштамповала я.

– Мне изменила жена, и я с ней расстался, – услышала я серьёзный, спокойный мужской баритон.

Я не нашлась, что сходу ответить на такое заявление. Мужчина тоже помолчал, но потом продолжил.

– Думаете, я стою на табуретке и затягиваю петлю на шее? Нет. Я ем суп.

– Суп?

– Да. А что удивительного?

– Ну… – я замешкалась, – вы же сказали, что жена…

– Да, но сейчас почти обед.

Мне показалось, что в его голосе была насмешка.

– Ладно, я так понимаю, что проблема эта Вас не особо расстраивает. Так зачем Вы звоните в службу доверия?

– Потому что я Вам… доверяю.

– Вы что издеваетесь сейчас надо мной?

– Нисколько.

Я молчу, сбитая с толку, и думаю о том, чтобы нажать «отбой». Между тем он продолжает.

– Почему мужчина, узнавший, что жена ему изменяет, должен напиться и изливать пьяные вопли своим друзьям, или снять проститутку, или упиться в одиночестве и плакать в подушку? Почему он не может страдать и есть суп?

– Может, наверное…

– Артур, – представился он. – А Вас как зовут, диспетчер службы доверия?

– Наталья Анатольевна.

– Не хотите ли, Наталья, разделить моё горе за чашкой чая и просмотром хорошего фильма?

– А-а-а, это Вам в службу знакомств. Я отключаюсь.

– Нет-нет, подождите. Мне, в самом деле, очень плохо. Ну не хотите чай – могу предложить кофе.

– Прекратите этот маскарад!

– Почему Вы просто не можете поверить в то, что мне плохо? Но психологов я не люблю. Да и что они могут мне посоветовать? Сводить счёты с жизнью я не собираюсь.

– А что собираетесь?

– Прогуляться. Хотите со мной?

– Так, Артур, Вы явно обратились не по адресу. Мы сейчас уже полчаса занимаем линию, в это время нам не могут дозвониться те, кому нужна реальная помощь.

– А мне, по-Вашему, помощь не нужна?

Повисла пауза.

– Ладно, не буду отвлекать своей пустяковой проблемой. До связи.

– Всего хорошего, Артур.

Я несколько минут растерянно смотрела в монитор. Потом «взяла» очередной вызов. Опять суицидник на мосту. Я держала его на связи, говоря стандартные слова, пока не прибыли сотрудники МЧС, которые успешно вернули бедолагу на землю.

Мне 30 лет. Последние пять из них я живу в Нижнем Новгороде. Сюда из Москвы я переехала после неприятной истории с мужем, которая закончилась разводом. Мне тяжело вспоминать об этом до сих пор, потому не буду. Скажу только, что после этого у меня начались приступы панических атак (кто знает, тот поймёт). Это состояние может длиться и два часа, и сутки. И в это время реально хочется сдохнуть. Сначала я дико боялась этих приступов, а потом научилась к ним приспосабливаться и как-то даже справляться. Если паника заставала меня на работе, я пила сильные транквилизаторы, если дома – загружала себя физической работой, например устраивала генеральную уборку или нарезала на веле круги по лесопарку. Если это случалось вечером или поздней ночью, то помогали разговоры со своим внутренним «я», которое в такие моменты дико боялось умереть. Как мантру, повторяла вычитанную у известного психотерапевта Ирвина Ялома фразу: «Там где есть я, нет смерти, там, где есть смерть, нет меня». Чаще всего такими нехитрыми способами мне удавалось унять приступы паники. Работа мне тоже помогала отвлечься от своих «психов» и переключиться на проблемы звонивших.

В новом городе я так и не смогла (или не захотела) найти подругу, с которой могла бы поговорить по душам. С мужчинами после истории с мужем вообще не складывалось. Порой я сильно ощущала своё одиночество, но в целом было не так уж плохо: хорошая работа, нормальная зарплата, уютная квартира, бассейн по вторникам и четвергам, велопрогулки по выходным, а вечерами – книги, книги, книги. Благодаря им я погружалась в чужой мир, который мне сейчас нравился больше, чем свой.

В один из рабочих дней среди череды звонков от претендентов на роль покойника я вновь услышала знакомый голос Артура и поймала себя на мысли, что очень рада ему. Но то, что он рассказал, меня несколько расстроило. Якобы из-за нехватки секса он пытался переспать с проституткой, в итоге потерпел фиаско. Я посоветовала ему найти новую девушку, влюбиться в неё, как говорится, «клин клином», главное не забывать про «одни и те же грабли».

Дни проходили, превращаясь в недели. Артур не звонил.

Ярко, совсем по-летнему припекало солнце. Сегодня я решила выйти пораньше, чтобы прогуляться до работы пешком. Остановилась у речки покормить уток. Кидая очередную щепотку булки, я опять вспомнила про Артура. Я уже пожалела, что посоветовала ему найти девушку. А может он её и правда нашёл? Стоп. Почему меня вообще это волнует? «Наверное, потому что больше ничего интересного в моей жизни не происходит», – сказала я себе. И это объяснение показалось мне вполне логичным. Взглянула на часы – время поджимало, скоро должна начаться моя смена, и я ускорила шаг.

Прибралась на рабочем столе – сложила стопкой листы с записями и важными телефонами. И только закончила, как красная мигающая кнопка известила о новом клиенте.

– Алло. Кто говорит?

– Слон!

Я узнала Артура и решила ему подыграть.

– Что Вам надо? – спросила я, ожидая услышать в ответ – «шоколада».

– Передавайте привет Корней Иванычу. Да, кстати, у меня новые отношения. Всё как Вы советовали.

– Прекрасно! Ты счастлив?

Ошарашенная его заявлением, я перешла на «ты», но он не обратил на это внимания.

– Нет.

– Почему?

– Потому что она не такая, как жена. Не люблю я её.

– А жену любишь?

– Да.

– А она?

– Что она! Живёт со своим хахалем и радуется долгожданной свободе. Раньше я считал, что всё в моей жизни правильно. Был свой мир, в котором я, моя жена, наш ребёнок. Нет, я не идиот «в розовых очках» и понимал, что все всем изменяют. Да что мне все! Я не изменял никогда и не верил, что она может. А потом не хотел замечать очевидного.

– Так ты её прямо застал на месте преступления, так сказать?

– Ага, в лаборатории городской поликлиники, где она работает.

– Любовники порой выбирают оригинальные места для интимных связей. Лаборатория – не самое плохое, – съязвила я.

– Да, однако я до того момента не знал, что моя благоверная работает ещё и во вторую смену. Я шёл мимо с ребёнком (из сада забрал). Смотрю, в окне – приглушённый свет, и решил, что настало время пролить кровь…

– Не поняла…

– Неважно. Просто в один момент я понял, что она давно мне изменяет. Я знал, с кем, и от этого было ещё противней. Потому что все эти сюси-муси, котики-зайки, то, что я всегда высмеивал, оказывается, любила моя жена.

– Многие женщины любят такие игривые обороты…

– Многие… А я считал свою жену исключительной! А теперь эта исключительная трахается с другим.

– Почему ты так злишься на неё?

– Потому что потерял время.

– Да брось! Тем более сейчас у тебя новая девушка. Ой, у меня параллельный вызов, Артур, извини.

– Опять какой-то чмошник неправильно завязал петлю? Помереть не помер, но обосрался?

– Фу-у-у, какой ты циничный. Всё, мне пора. Чмоки-чмоки, – зачем-то выдала я именно сейчас ненавистный ему тинейджерский оборот.

– Пока, Наталья.

Я немедленно ответила на вызов. Девушка кричала в трубку, что наглоталась каких-то таблеток и хочет умереть, потому что её парень ушёл к другой. Потом звонил молодой поэт. Он не собирался сводить счёты с жизнью, а просил совета. Молодой человек посвящал своей девушке стихи, но она не отвечала ему взаимностью. Я посоветовала ему убрать из общения с ней «лирику» и сменить «пряник» на «кнут», напомнив, что многим девочкам нравятся плохие парни. Он усмехнулся в трубку, но обещал, что попробует.

И чего нам, бабам, не хватает, – думала я. Бьёт – плохой, любит, стихи посвящает – опять не то. Зажрались мы, – усмехнулась про себя. Вот Артур – совсем другой. Он и плохой и хороший одновременно и ещё ироничный.

После выходных настала моя смена.

– А может, мне пора к психиатру?

– Артур?

– Да. Не узнала?

– Уз-на-ла. Какая-то новая проблема?

– Типа того. Жена живёт с другим. Я – с другой, которая мне не нравится, и при этом я, в принципе, доволен жизнью. Иногда наслаждаюсь одиночеством. Это же ненормально?

– Ты успел расстаться с новой девушкой?

– Я отправил её отдыхать на юг, чтобы самому отдохнуть.

– И как ты отдыхаешь один?

– Лежу в ванне и пью кальвадос.

– О чём ты сейчас думаешь?

– О сыне…

– Что с ним?

– Всё хорошо. Он с мамой на море. Но я вдруг понял, что стал спокойно воспринимать его отсутствие. До недавнего времени я был уверен, что не смогу без него. Я проводил с ним очень много времени. А после развода стал «воскресным» папой. А сейчас жена уехала с ним на море, и я не увижу его, как минимум, две недели. И что самое ужасное, меня это не сильно расстраивает. Неужели я такой бесчувственный?

– Не знаю, а сам как думаешь?

– Раньше чувствовал ответственность за сына, теперь её с меня сняли, а вместе с этим и другие чувства стали угасать. Странно… Может, так у всех бывает…

– Артур, а может, ты мне в следующий раз позвонишь на мой мобильный и я, не дожидаясь его ответа, продиктовала свой номер.

Наши рабочие номера прослушивались, а разговоры записывались, и мне не хотелось конфликта с начальством по поводу моих не относящихся к работе звонков.

Через неделю я уже сожалела, что так грубо оборвала разговор. А вдруг он не записал мой номер и вообще обиделся и больше не позвонит?.. Но он позвонил и предложил встретиться. Я была дико счастлива. В этот день я как никогда ждала окончания рабочего дня. Вечером он заехал за мной на работу.

– Почему ты был уверен, что я соглашусь поужинать с тобой? – спросила я, усаживаясь в его авто.

– Потому что ты в меня влюбилась и давно ждала, когда я тебе это предложу, – сказал он, ухмыльнувшись, и внимательно посмотрел на меня. – А ты красивая, я тебя именно такой представлял.

Повернул ключ зажигания. Поехали.

– А как же твоя новая девушка?

– Нет у меня никакой девушки. А теперь будет!

Я слышала по голосу, что он улыбается.

– С чего ты взял, что я буду твоей девушкой?

– Лучше просто помолчи.

«Какая самоуверенность и наглость, – думала я про себя. – Ну, я тебе покажу ещё!» Тем временем мы подъехали к ресторану. Сидя напротив, я без стеснения разглядывала его. Черты лица – утончённо-интеллигентные. Высокий лоб, длинноватый, но красивый нос, на котором хорошо «сидели» изящные очки без оправы. Серо-голубые глаза, несколько неправильной формы губы, что нисколько не портило общего впечатления. Тёмные, длинные, густые, волнистые волосы были собраны в хвост, но некоторые локоны всё же выбивались из него.

– Сколько тебе лет, Артур?

– А сколько надо? – ответил он, смотря на меня из-под ободка бокала с вином.

– Не люблю, когда отвечают вопросом на вопрос. Неужели это такая великая тайна, твой возраст, чтобы так уклончиво отвечать?

Паста карбонара, которую я до этого подцепила на вилку, чтобы отправить в рот, упала на скатерть. Я засмущалась и стала убирать её салфеткой.

– Пусть мне будет столько лет, сколько, ты считаешь, должно быть.

– Ладно. Если уж ты не хочешь назвать свой возраст, то про работу и спрашивать, видимо, не стоит, – начинала злиться я.

– Ну почему же? Я руководитель инженерно-архитектурного центра. А следующий твой вопрос будет про девушку. Так?

– Нет, не так (а я хотела спросить именно про это), точнее, не совсем про неё, а про то, с какой целью ты мне сказал, что она у тебя есть?

– Ты в самом деле хочешь услышать правду?

– Да. Кстати, о правде и лжи. Я ещё никогда не встречала человека, который бы всегда говорил только правду, и сама этим похвастаться не могу.

– Так давно заведено в обществе, Наталья. Не всегда правда – во благо, а чаще даже наоборот.

– Ты опять ушёл от ответа. Но я не поленюсь и задам тебе этот вопрос ещё раз: так почему ты мне наврал про девушку?

– Потому что мне нужно было проверить свои догадки относительно тебя. Убедиться в том, что ты ко мне неравнодушна. И я в этом убедился.

– Ты настолько не уверен в себе, что тебе нужны подтверждения? А что если бы твои догадки не оправдались? Ты бы не пригласил меня сегодня на ужин?

– Снова правду?

– Правду и только правду! – я отпила большой глоток вина.

– Я относительно уверенный в себе человек. Но у меня есть свои слабости, например я очень болезненно воспринимаю критику и отказы. Меня это сильно расстраивает. И да, я бы не пригласил тебя на ужин и не стал тебе звонить, не будь уверен в том, что я тебе интересен, не менее, чем ты мне. Довольна ответом?

– Более чем! – и я протянула ему навстречу бокал. – Вот это мне очень нравится! Давай за то, что отныне и всегда мы будем говорить друг другу правду, даже если она неприятна.

– Давай, – и он легонько звякнул по моему бокалу.

Помолчали.

– На самом деле я боюсь, потому что никогда ни с кем не была предельно честной…

– Я тоже. Вот и попробуем.

Принесли чай и тирамису.

– Ты в самом деле никогда не изменял жене? – я отхлебнула ароматный зелёный чай.

– Никогда. А зачем?.. Когда женщину любишь, другие просто неинтересны.

– Первый раз слышу такое мнение от мужчины, – от удивления я даже прикусила ложечку с пирожным.

– Возможно, я во многом стану для тебя первым, – на его губах появилась лёгкая усмешка.

– И мне изменять не будешь?

– Не знаю. И смотря что ты подразумеваешь под изменой, Наташа. Только не надо говорить, что есть физическая измена, которая ничего не значит, и платоническая, которая самая опасная и настоящая! – его глаза злобно блестели из-под очков.

Он резким движением отодвинул чашку, расплескав чай.

– Не скажу. Потому, что считаю, если один из двух изменил – физически, платонически, да хоть метафизически, то им не стоит дальше быть вместе.

– Это почему же? А как же всепрощение во имя любви? Это ведь ты, диспетчер службы доверия, настоятельно советовала мне простить жену и снова быть с ней!

Я смутилась и не знала, что ответить на такой выпад.

– А какой, на твой взгляд, должна быть идеальная семья? – продолжил он.

– Мой ответ может показаться тебе несколько странным и нелогичным, но я скажу. Двое любящих людей должны быть вместе только до той поры, пока у одного из них не пройдут чувства.

– И что потом?

– Потом они должны расстаться. Тот, у кого чувства не прошли, конечно, будет страдать, но лучше один, чем двое…

– А как же дети? Если за время совместной жизни у них родились дети…

– Ну, маленький ребёнок должен остаться с матерью, при этом она не должна препятствовать его общению с отцом. А повзрослев, он сам решит, с кем хочет жить. И это будет его право и выбор, с которым родители должны согласиться.

– Всё непросто, Наташа. Ты так говоришь, потому что у тебя нет детей.

– А почему ты решил, что у меня нет ребёнка?

– Потому что ты бы так не рассуждала сейчас, – грустно сказал он, – ладно, оставим эту тему… Давай я отвезу тебя домой.

– Я тебя разочаровала?

– Слегка.

В машине ехали молча, он только спросил адрес.

– Мы встретимся ещё?

– Не знаю, – сказал он, – и это на данный момент правда.

Неприятный осадок остался у меня после этой встречи. Я чувствовала себя с ним дурочкой, хотя мы были почти ровесниками, если я не ошиблась с его возрастом.

Прошёл день, второй, третий, неделя. Артур не звонил. Всю вторую неделю я каждый день собиралась сама набрать ему и каждый раз останавливала себя, вспоминая неопровержимый факт, что если мужику нужно, то он найдёт способ связаться. Если он этого не делает, значит, он этого делать не хочет. На третью неделю решила, что больше не буду ждать его, но каждый раз вздрагивала и хватала телефон. Хорошо хоть работа отвлекала иногда от мыслей о нём.

В очередную мою смену был очень странный звонок.

– Алло, Алло, Алло!!! Я влюбилась и опять безответно. В который раз, в который раз. Меня вообще никто не любит! – в истерике рыдала в трубку девушка.

Как потом выяснилось, девушку зовут Лена, ей 25 лет, и она не видит смысла в жизни.

– А в чём был смысл раньше? – спросила я.

– И раньше не было, никогда не было, вообще не было.

– Значит, ты ничего не потеряла.

– Чего Вы меня путаете! Раньше был смысл – раньше всё было в радость, а сейчас ничего, ничего, ничего-о-о!!!

– Да что же случилось-то? – не выдержала я и повысила голос.

– В том-то и дело, что ничего. Ничего не происходит. Точнее всё идёт по известному сценарию.

– А ты перепиши сценарий. У тебя же есть руки, голова…

– Я пыталась. Всё не то и не то, точнее, всё то же самое. Я влюбляюсь, а они меня бросают. Мужики, козлы, все одинаковые!

– Не может такого быть. Все разные. Значит, ты находишь себе таких.

– Нет-нет, я не ищу специально. Но как только начинаю с кем-то встречаться, он оказывается похожим на предыдущего и тоже меня бросает.

– Попробуй сделать передышку, забудь на время вообще обо всех мужчинах. Взгляни внутрь себя. Что там?

– Чернота и пустота! Пустота и чернота! Я старуха.

– Тебе всего 25! Откуда столько пессимизма?

– Потому что жизнь – бессмысленна!

Она ещё что-то хотела добавить, но я прервала этот поток нелогичной речи.

– Давай так. Я тебе дам телефон очень хорошего психотерапевта, думаю, он сможет тебе помочь. И я продиктовала ей номер.

– Хорошо. Спасибо, – робко и обиженно сказала Лена.

Глава 2

И вроде бы ничего особенного в этой Лене не было. Но почему же её истерика так взволновала меня? Я стала искать причину, как всегда обращаясь к своему «я». И нашла. Эта истеричка мне была неприятна, потому что её мысли были сродни моим собственным. В ней я увидела одну из своих сторон, которая мне самой не нравилась и которую я тщательно прятала от других людей.

Я уже сто раз перевернула подушку, но никак не могла уснуть. Завибрировал мобильник. Я зажмурила глаза, потом снова их открыла. На экране – «Артур вызывает». Вскочила с кровати, захлопала в ладоши и наконец дрожащей рукой нажала «ответить».

– Привет, Наташа. Не разбудил?

– Нет. Я всё это время думала о тебе. Куда ты пропал?

– У меня был отпуск, и я его провёл в гостях у родственников.

Я хотела спросить, почему он не звонил, но вовремя прикусила язык.

– Ты правильно делаешь, что не спрашиваешь, почему я не звонил тебе. Я думал, хочу ли я этого. Хочу ли я снова слышать и видеть Наташу. И вот почувствовал, что хочу. Очень хочу. Я соскучился.

– Я тоже, Артур.

Я слышала в трубке его дыхание. И от волнения и радости не могла произнести ни слова.

– Увидимся завтра, после работы? Можешь?

– Конечно.

– Спокойной ночи, Наташа.

Но я не уснула в ту ночь. После полуночи накатил приступ. Уже светало, но становилось только хуже, ни таблетки, ни медитации, ни разговоры со своей боякой «я» не помогали. Видимо, всё накопившееся за эти три недели ожидания напряжение таким образом «выползло» наружу. Меня знобило и тошнило одновременно. Дрожали не только руки, но и всё внутри. Вдох-выдох и снова вдох – такой естественный процесс давался сейчас с трудом. Я выпила ещё одну таблетку феназепама, приняла контрастный душ и стала собираться на работу – в надежде, что, оказавшись среди людей, занятая чьими-то проблемами смогу отвлечься.

На работе в самом деле стало легче, но стоило мне замолчать, как сердце начинало шевелиться, и я чувствовала его рёбрами. Это было невыносимо. После обеда я набрала Артуру. Вкратце, как можно спокойнее я объяснила, что со мной происходит. Я не просила помощи – знала, что он не сможет ничем помочь, но больше мне поделиться было не с кем.

Артур предупредил подчинённых, что после обеда его не будет, и заехал за мной. Я отпросилась с работы, и мы поехали к нему домой.

– Снимай штаны. Вставай на колени и облокотись руками о спинку дивана, – командовал он.

Не задавая вопросов, я сделала, как он сказал. Обернулась. Артур стоял одетый, поглаживая «хвосты» плётки. Я закрыла глаза. Шлепок, легкий, покалывающий, потом ещё и ещё. С каждым разом сильнее. Я уже плакала и просила прекратить. «Терпи, девочка, терпи – так надо. Сейчас тебе станет лучше», – приговаривал Артур и продолжал хлестать меня. Я выла, но слёз уже не было. Потом он опустился рядом со мной на колени, и я почувствовала на своих, горящих огнём ягодицах его прохладные губы. И снова расплакалась, от счастья что ли… Он лёг рядом, положил мою голову себе на плечо и стал нежно гладить по волосам. Удивительно, но мне в самом деле стало значительно лучше, и главное, я дышала легко.

– Неожиданный новый способ лечения моих панических атак, – сказала я, благодарно взглянув ему в глаза.

– Я немного понимаю твоё состояние. Примерно такое со мной тоже бывало, но не так выраженно и очень редко.

– Раньше мне помогали физические нагрузки.

– Но мой способ лучше. Когда я порю тебя, то со слезами и болью психологическое напряжение выходит, как, например, жар с потом. А после чего у тебя начались такие приступы?

– После развода с мужем. Он меня бил. Я боялась его.

– И меня боишься?

– Нет. Когда ты меня первый раз хлестнул, я, мягко говоря, удивилась, а потом вообще мало что соображала.

– Надеюсь, сейчас твоя соображалка в норме? – он потрепал меня по волосам.

– Да, сейчас в порядке, – я улыбнулась.

Артур накрыл нас одеялом. Я задремала, он тоже. Проснулись мы, когда за окном было уже темно, а на душе у меня – легко и светло. Я стала осыпать его мелкими поцелуями, но он, смеясь, уворачивался от таких моих ласк, хотя я чувствовала, что он меня хочет.

– Пошли пить чай, а потом гулять, – предложил он. – Всё равно мы почти выспались.

Вид с набережной был просто великолепный. Перед нами разноцветными огнями рассыпался город. С реки дул влажный ветер.

– Ты не говорила раньше, что была замужем. Почему развелись?

– Иногда муж впадал в ярость и, если я оказывалась в этот момент рядом, начинал избивать меня.

– Глупо, наверное, задавать тебе вопрос, почему ты это всё терпела…

– Да любила. Но потом страх убил во мне любовь. Он прямо-таки зверел, его взгляд в эти моменты становился нечеловеческим. Потом, конечно, просил прощения, раскаивался, и я прощала. Я настаивала, чтобы он записался на приём к психологу, но он от такого предложения зверел ещё больше. Однажды он избил меня так, что я оказалась на грани жизни и смерти. Очнулась в реанимации. Что-то тогда произошло с моей головой. Как будто наша с ним пятилетняя жизнь скукожилась до месяца. Как будто все события слились в сплошные побои, и больше я ничего не помнила. Потом врачи констатировали частичную амнезию. Выписавшись из больницы, подала на развод.

– Он согласился?

– Его согласие было не нужно. В милиции приняли моё заявление о побоях, а врачи положили мужа на обследование в психиатрическую больницу. Оттуда он мне писал СМС, звонил – то умолял не бросать его, то грозился убить меня или себя, если брошу. Но мне уже было плевать. Когда я совсем поправилась, переехала из Москвы сюда, нашла работу… А потом позвонил ты, – сказала я и остановилась на лестнице, которая вела к реке.

Артур прижал меня к себе так, что я почувствовала, как бьётся его сердце. Наклонился и нежно-страстно поцеловал в губы.

– Ты совсем замёрзла, – сказал он, растирая мои руки. – Пошли домой?

– Нет, Артур, мне завтра на работу с утра, помыться, переодеться и всё такое…

– Ладно, не буду настаивать.

На своей кровати я крепко проспала до следующего утра.

На следующий день на работе снова звонила истеричка Лена. Но по голосу это была уже совсем другая девушка. Спокойная и счастливая, она сообщила, что ей очень понравился психолог, к которому я её отправила. Она также поведала, что он с ней флиртовал и, возможно, это начало их любовных отношений. Зная своего знакомого, я не могла поверить, что он пренебрёг врачебной этикой. Я продолжала об этом думать, садясь в машину к Артуру.

– Ты чего такая загруженная? – спросил он вместо приветствия.

Я рассказала ему историю про Лену и психолога. На что Артур посоветовал мне не мучиться догадками, а позвонить психологу и всё узнать. Что я и сделала. Он мне сказал, что никакая Лена от меня к нему не приходила.

– Действительно, странно. А может кто-то разыгрывает тебя?

– Но кто? И зачем?

Эти вопросы остались без ответа. Артур же стал рассказывать о новом архитектурном проекте, который они сейчас разрабатывают. За разговором мы незаметно подъехали к его дому. Только сейчас я смогла его рассмотреть. Это был красивый двухэтажный дом из красного кирпича, выполненный в классическом стиле, окружённый высоким забором. Артур открыл тяжёлую железную дверь, украшенную кованными декоративными элементами. Я обратила внимание, что на всех окнах дома были железные решётки.

– Ты кого-то опасаешься? – кивнула я на окна.

– Да, несколько раз в дом пытались пробраться воры. Он выглядит привлекательным для преступников, из-за того что находится на окраине. Кроме этого, я оборудовал дом сигнализацией.

Двухэтажное строение окружал сад. Под тенью деревьев разместились красивые кованые скамейки, то тут, то там – фонтанчики, украшенные камнями и цветами.

– Красиво у тебя тут, – заметила я.

– Ну не зря же я руководитель архитектурной организации, – улыбнулся Артур.

Зашли в дом. Расположились на кухне. Он суетился у плиты, где что-то шкварчало, издавая аппетитный аромат. Потом занялся сервировкой стола. Мне нравилось смотреть на то, как ловко и уверенно он расставляет приборы.

– Немного кальвадоса, Наташа? – и, не дожидаясь моего ответа, он наполнил бокал и подвинул его мне.

– За нас!

Градусы быстро «ударили» в голову и я, расхрабрившись, спросила: «Отпорешь меня как прошлый раз?»

Вместо ответа он взял меня за руку и повёл в другую комнату. Открыл дверь шкафа. Чего там только не было! Разные плётки, стеги, кляпы, латексные костюмы, верёвки, свечи, зажимы и ещё какие-то штуки, названия которых я не знала. Одурев от неожиданности, я молчала и глазела на всё это. Он же снял с крючка одну плётку и протянул её мне.

– Она называется «кошка». Знаешь почему? Потому что на каждом конце её «хвоста» – небольшие металлические крючки. После порки этой плеткой на теле остаются царапины, похожие на кошачьи.

Я не могла сказать ни слова от удивления и предвкушения и ещё чего-то такого, что не выскажешь словами.

– Тебя это всё пугает, Наташа?

– Откуда у тебя всё это? Не в смысле БДСМ-игрушки, а… это… мммм…

– Я понял, что ты хочешь спросить. Отвечу просто: «я садист».

– Садист?! На одной из лекций по психологии нам рассказывали, что извращенцами становятся те, у кого в детстве была какая-то психологическая травма.

– Ты считаешь меня извращенцем?

– Нет. То есть да.

– Мы, помнится, обещали говорить друг другу только правду, – усмехнулся Артур.

– Да. Да, я считаю тебя извращенцем. Расскажи, что случилось в твоём детстве?

– Ничего. У меня было прекрасное детство и любящие родители, которые и по сей день любят друг друга. И никаких психологических травм. Если верить твоему лектору, то я – исключение из правил.

– Ты хочешь на мне опробовать эти штуки? – наконец выдала я после некоторой паузы.

– Если ты не против.

– А с женой ты тоже это делал?

– Нет. Ей не нравилось.

– Может, поэтому она ушла к другому…

– Не знаю. Я не хочу об этом думать, тем более сейчас. Кстати, я о ней совсем не вспоминаю с тех пор, как встретил тебя.

Я подавила смущение и продолжила.

– Так почему у тебя возникла страсть к насилию?

– Она не возникла. Она была и есть. И не только во мне. В каждом из нас заложены животные инстинкты. Как спариваются, например, львы… Львица может сильно ударить лапой льва за «приставания», хотя сама течёт, а самец, добившись желаемого, кусает её за загривок в процессе спаривания. И это не мешает им получать удовольствие, а наоборот.

– Ты уверен, что животные занимаются сексом ради удовольствия? Я думала, что они делают это исключительно для продолжения рода…

– А что ты скажешь про пятьдесят оргазмов, которая испытывает свинья за один половой акт?

– Ну, я не знаю про свиней. Мы-то люди…

– Люди, в каждом из которых живёт животное.

– Значит, я зайчик или ёжик, – попыталась обратить этот разговор в шутку.

– Нет. Ты – Кошка. Своенравная и ласковая одновременно. С тобой нужно быть осторожным. Только ты «свою кошку» ещё не выпускала погулять. Я покажу ей дорогу.

– Какими-то загадками говоришь.

– Ты просто не пыталась понять себя, – парировал он.

– Пыталась.

– Нет. Раз до сих пор не знаешь себя, – с этим словами он толкнул меня на диван. – Раздевайся, – приказал он и сам стал медленно снимать с себя одежду.

Пока я дрожащими руками пыталась расстегнуть пуговицы на блузке, он подошёл ко мне и бесцеремонно рванул её так, что пуговицы рассыпались по полу, одна из них закатилась далеко под диван, туда же, видимо, «сбежала» и моя голова…

Когда я пришла в себя, то не могла поверить, что всё это происходило со мной. Тело ныло от приятной боли, а душа вальсировала, едва касаясь пола.

– Артур, – я еле узнала свой осипший голос.

– Живая? – спросил он, ухмыляясь. Я думал, ты реально умрёшь, когда фонтанировала десятый раз.

– Десятый! – я округлила глаза.

– Ты уже не орала, а сипела что-то невнятное, закатив глаза. Я подумал, что если продолжу, то мне точно не избежать встречи с полицией и медиками.

– Зачем скорую и полицию?

– Ну как… Изнасилование особо извращённым способом и непреднамеренное убийство по неосторожности, – рассмеялся он.

– Но теперь я вижу, что ты в порядке и медицинская помощь не понадобится, а вот принять душ нам бы не помешало.

Артур проводил меня в огромную, сверкающую белизной ванную. В большом зеркале отразилась уже совсем другая Наташа: на попе, ногах, спине – красные полосы от плётки, в глазах – лихорадочный блеск, губы припухли от поцелуев-укусов. Встала под душ. «Вот это да! Никогда не думала, что боль и удовольствие взаимодополняют и усиливают действие друг друга, как малина и аспирин. Артур был прав, говоря, что в каждом из нас живёт животное и если его не удаётся выманить наружу вкусняшками, то плётки оно точно забоится и выскочит. Так и случилось с моей „кошкой“», – думала я, подставляя тело под приятные «уколы» тёплых водяных струй.

На кухне ожидал Артур, который заварил ароматный травяной чай.

– А помнишь, в самом начале ты сказал, что будешь для меня первым?

– Конечно. Ведь так и есть.

– Не знаю почему, но мне понравилось.

– Я знаю. Дело даже не в самом факте причинения боли, а в подчинении, которое снимает внутреннюю ответственность за происходящее и последствия. Когда мозг перестаёт контролировать ситуацию, потому что от него всё равно ничего не зависит, то на поверхность выходят только инстинкты в чистом виде. Без норм и морали.

– А как же нормы и мораль?

– Им не место в постели, точно.

– Мне пора, – сказала я, вставая из-за стола.

– Оставайся сегодня у меня.

Глава 3

Утром Артур отвёз меня домой. Я переоделась и пошла на работу. Вспомнила про Лену. «Странно всё же. Зачем ей нужно было звонить мне второй раз и врать про психиатра», – подумала я, но эти мысли прервал новый вызов. Заикающимся голосом мальчик, который назвался Димой, начал рассказывать про злую бабку, которая над ним всячески издевается, а потом на полуслове бросил трубку. Второй раз он позвонил уже ближе к концу моей смены.

– Я из дома убежал.

– Почему?

– Ба-бабка ра-рассердилась на меня и опустила в колодец на ведре. И за-закрыла крышку. Темнотища, хоть глаз выколи. Я пла-плакал, п-п-просил, у-у-умолял, но она не поднимала меня наверх.

– А дальше что?

– Потом вытащила, закрыла в комнате и сказала, чтобы до утра молитвы чи-читал, а сама в це-церковь ушла на вечернюю службу. А я с-с-с окошка спрыгнул и к другу убежал. Я не ве-вернусь домой ни-никогда.

– Что ты такое говоришь, Дима?! Возвращайся домой. А завтра я поговорю с нужными людьми, которые заставят её относиться к тебе по-нормальному. Где ты живёшь?

Дима назвал адрес.

– А они э-э-эти ва-ваши люди не о-о-отправят меня в де-е-етдом?

– Нет.

– О-о-обещаешь?

– Обещаю.

– С-с-спасибо. Ну, я домой. Пока.

Только я положила трубку, как вновь замигала кнопка.

– Алё, здрасьте. Куда это я попала?

– Служба доверия.

– А я – бабушка Димы. Он вам звонил нонча. Нашёл, кому жаловаться, гадёныш. Ещё позвонит, скажите, что если он придит в большой красного кирпича дом, то я ему уши отрежу. Да-да, так и передайте, – сказал скрипучий старушечий голос.

Я немного опешила, но собралась и ответила:

– Дима сказал, что Вы с ним плохо обращаетесь. Мы должны на это отреагировать.

– Вы что? Мне угрожаете? А знаете… – фраза прервалась короткими гудками.

От Артура пришло СМС: «Не могу работать – постоянно думаю о тебе». Я ответила: «Не могу сказать тебе то же самое, потому что меня одолевают странные клиенты». «Опять Лена?». «Нет. Это долго рассказывать. И не по телефону». «Я заеду?» «Да».

Из головы не выходили старухины слова. Почему-то я думала, что она намекала на дом Артура и на меня. «Нет-нет, это просто фантазия моя разыгралась, – убеждала я себя. – В её словах нет никакого рационального смысла. И вообще, скорее всего, она умом тронулась. А может, позвонить в органы опеки и попечительства, чтобы развеять свои сомнения». Так и сделала. Вкратце рассказала историю Димы и попросила, чтобы их сотрудники проверили эту семью. Может, придётся мальчика в детдом отправлять, если установят, что бабка невменяема.

Артур не звонил. Я отправила СМС: «Ты приедешь?». Ответа не последовало. Тогда набрала его номер. И сначала подумала, что ошиблась адресатом, настолько неузнаваемо звучал его голос.

– Что-то случилось, Артур?

– Ничего.

– Не ври. Мы же договорились про правду.

Молчание несколько секунд, потом он продолжил.

– У меня сегодня с бывшей женой состоялся неприятный разговор, – на этой фразе его звенящий, как металл, голос дрогнул, – она уезжает жить за границу и забирает сына. Ей нужно моё согласие, на смену места жительства, а фактически это означает, что я должен официально отказаться от ребёнка, – последние слова он выдохнул в трубку.

– И ты дал это согласие?

– Пока нет. Мне плохо. И я не хочу, чтобы ты меня видела таким.

– Ты мне нужен любым. Ты дома?

– Да. Но не приезжай.

– Уже еду. Пока.

Отпустила такси, стала звонить в дверь, в ответ – тишина. Я продолжала давить на кнопку звонка – Артур не открывал. Но не через забор же лезть, – подумала я и села на траву, прислонясь спиной к холодной кирпичной кладке. И тут мне показалось, что совсем рядом кто-то прошелестел листьями. Я, кажется, даже заметила чью-то тень. Испугавшись, я снова стала звонить. Он неожиданно открыл, и я буквально свалилась на него. Он не помог мне подняться. Закрыл дверь и двинулся вглубь сада. Я – за ним.

– Зря ты приехала. Уходи.

– Я хочу поддержать тебя и помочь, как ты тогда мне.

– Это совсем другое. А вот я в таком состоянии способен испортить наши отношения, так что лучше уходи.

– Артур, – я попыталась обнять его, но он сбросил мои руки со своих плеч и пошёл дальше.

По пути сорвал куст и стал обдирать с него листья. Я шла за ним. Потом он внезапно остановился. Его глаза блестели от накатывающих слёз.

– Закрой глаза и вытяни руки вперёд, ладонями вверх, – командовал он.

– Зачем?

– Не спрашивай, просто делай, что говорю.

Я послушно закрыла глаза и вытянула руки вперёд.

– А-а-ай! – заорала я, – ладони будто разрезало пополам горячим лезвием.

Артур ухмылялся и похлопывал себя легонько прутом по бедру. Не знаю, что на меня нашло, но я выхвалила самодельное орудие из его рук и стала хлыстать его. Он не особо уворачивался от побоев. А потом я вдруг очнулась, испугавшись своей выходки. Стала пятиться назад, потом развернулась и побежала, спотыкаясь о кустарники, которые в темноте было не разглядеть, да ещё злость и непонимание затуманивали глаза. Обернулась – вдалеке тёмная фигура Артура оставалась недвижимой. Я смутилась и решила вернуться.

– Не бойся. Я не буду тебя бить. Твоя реакция была естественной. И я хотел сейчас, чтобы ты сделала мне больнее, чем мне вот здесь, – и он прижал руку к груди.

– Пошли домой, – я взяла его за руку.

Дома он снял рубашку и брюки. На его нежной коже красовались красные полосы от ударов прутом.

– Артур, я… прости.

– Не извиняйся. Мне стало лучше. А ссадины – ерунда. Возьми в аптечке антисептик.

Обрабатывая раны раствором перекиси водорода, я думала, о том, что такого Артура до сегодняшнего момента я не знала. Сейчас он был, как маленький мальчик, которого хочется пожалеть, успокоить, прижать, убаюкать. Мы легли, не раздеваясь, на кровать, и я гладила его, нашёптывала ему всякие нежные слова. Почувствовала, что его дыхание стало ровным. Уснул мой мальчик. Я укрыла нас одеялом, прижалась и тоже погрузилась в сон.

В разгар дня на работе я позвонила в органы опеки и попечительства, и каково было моё удивление, когда они сообщили, что по указанному мной адресу проживает не вызывающая никаких подозрений семья из трёх человек: родители и двое детей, причём ни одного из них не зовут Димой. «Может, этот мальчик просто шутник», – пыталась успокоить я себя, но чувство тревоги меня не покидало. Я сидела на работе и, как зомби, отвечала на вызовы малолетних суицидников. Изо всех сил пыталась сосредоточиться на их проблемах и говорить нужные слова, но это удавалось с трудом. Потом не выдержала и обратилась к своему начальнику. Вкратце рассказала о странных звонках и попросила, чтобы он сделал распечатку вызовов за последние три недели.

Вечером, по дороге домой, я рассказала Артуру о звонке Димы и его сумасшедшей бабки и о том, что по адресу, который сообщил мальчик, проживает другая семья.

– Ну это уже в самом деле не поддаётся никакому объяснению, – сказал Артур.

– Ах, если б ты ещё слышал голос старухи, которая сказала: «Если Дима ещё будет ходить в красный кирпичный дом, я ему уши оторву!»

– А что в этих словах тебя напрягает?

– Ты не понимаешь или придуриваешься?

– Не понимаю.

– Твой дом красный кирпичный…

– И что?

– Ну, мне показалось, что угроза бабки была адресована мне.

– Брось, Наташа, у тебя просто разыгралась фантазия.

– Ничего не фантазия! У меня нехорошее предчувствие.

– А ещё я тебе не рассказывала, когда я прошлый раз приехала к тебе и ты долго не открывал, некто прошмыгнул мимо твоего дома. И вообще, в последнее время у меня ощущение, что за мной постоянно следят.

– Всему есть рациональное объяснение. И мы его обязательно найдём. Я тебе обещаю.

Дома я выписала из «распечатки» на отдельный листок номера телефонов, которые совпадали по числам и по времени с звонками «странных» клиентов. Только я собралась прозвонить их, как Артур остановил меня.

– Ты собираешься звонить со своего мобильника?

– Да, а что?

– Я думаю, если дело серьёзное и за тобой в самом деле следит какой-то придурок, а может даже маньяк, то вот тебе мой рабочий телефон, – и он протянул мне свою «соньку».

По шести номерам ответили, что действительно звонили в службу доверия и благодарили за помощь, а три номера «молчали», точнее автоответчик сообщал стандартное: «Абонент не отвечает или временно недоступен». Я устало отложила телефон.

– Наташ, может, хватит на сегодня, ты совсем вымоталась. Пойдём, – он взял меня за руку и привёл на кухню.

Сунул мне в руку бокал коньяка. Я залпом выпила всё содержимое.

– А теперь ешь. И он подвинул ко мне тарелку горячего супа.

– Может мне порка поможет, – умоляюще взглянула на него?

– Нет, не сейчас.

– А что же?

– Сон.

В спальне он уложил меня, как маленькую девочку, и сам прилёг рядом, не раздеваясь. Включил аудиокнигу.

– Завтра мы возьмём отгул на работе и поедем на озеро. Я знаю очень красивое место. А сейчас будем слушать сказку и засыпать, – шептал он мне на ухо, нежно поглаживая по волосам.

Утром собрали рюкзаки, палатки, погрузились в машину. Клёво было мчаться по трассе под драйвовую музыку. Мысли о преследующем меня маньяке совсем улетучились. «Я сам себе и небо и луна, голая довольная луна, долгая дорога, да и то не моя», – подпевала я «АукцЫону». Артур обернулся ко мне, и в этот момент я увидела, что из-за поворота на нас летит легковушка.

– Артур!

Резкий удар, звук бьющегося стекла. А потом чернота и пустой холодный коридор, в котором гудит ветер. В этом гуле стали различимы слова: «у-у-уа-а-ана-а-аташенька, я тебя не отпущу-у-уа-а-а». Предо мной стоял бывший муж.

– Мамочка, мамочка, ты купила мне куклу, – пропищал супруг, изображая дочь нашей соседки.

– Конечно, дорогая, – он же ответил за строгую мамашу.

– Вечно нахаркают в подъезд, а потом убирай за ними, – пробубнил он сипловатым голосом за уборщицу нашего подъезда.

– Марфа Петровна – это ваша работа – харкотины убирать, а наше дело – тут харкать.

– Виктор, ну зачем ты грубишь. Разве Марфа Петровна не права? – завершил он тираду уже моим капризно-назидательным тоном, обращённым к нему.

– Права, ещё как права! – уже своим голосом заорал Виктор, и глаза его покраснели от ярости. – Все правы, кроме меня!

Он поднял руки и начал кружиться, пока не свалился на пол подъезда, и стал биться головой о кафель. Изо рта пошла пена. Марфа ахнула и отступила.

– Чего стоишь! – звони быстрее в скорую, – закричала я, удерживая голову мужа.

Санитары, носилки, психиатрическая больница, решётки на окнах, белые стены. Врач говорит, что у моего мужа прогрессирующая шизофрения и что ему требуется длительное лечение. Ожидание, страх, одиночество. Виктор, непривычно слишком тихий, возвращается домой. А потом снова побои, его приступы эпилепсии.

– Я убью тебя, если ты меня бросишь, – шипит на ухо муж, сильно сжимая в руках клок моих волос, – убью, сука, слышишь, убью, убью…

– Нет, нет, нет!!! – ору я, а перед глазами двоится. Я вижу то мужа, то Артура.

– Наташа, как же хорошо, что ты очнулась! – Артур сжимает мою ладонь.

– Где я? Что случилось?

– Ты в больнице. Мы попали в аварию. Ты сильно ударилась головой, но кризис миновал, и теперь ты должна пойти на поправку.

В палату входит врач, меряет мне давление, считает пульс, светит в глаза фонариком. Медсестра делает укол, и я погружаюсь в сон, но уже без сновидений. Утром я чувствовала себя уже совсем неплохо.

– Как спалось? – спросила улыбчивая сестра.

– Спасибо, хорошо. А где…

Она не дала мне договорить.

– Ваш молодой человек оказался таким настырным, что не уходил из больницы все три дня, пока Вы не пришли в сознание.

– А сейчас?

– Уснул. Мы выделили ему раскладушку в коридоре.

В дверях показался Артур. Медсестра, посмотрев на нас, вышла.

– Артур, я всё вспомнила, – затараторила я.

– Тише, Наташа, тебе нужен сейчас покой.

– Не перебивай, это важно. Пока я была без сознания, пазлы из прошлого, которые выпали из памяти после того, как бывший муж меня сильно избил, теперь сложились. Я вспомнила, что он был шизофреником. Кроме того, мог имитировать любые голоса и угрожал, что найдёт и убьёт меня, если я его брошу. Теперь я точно знаю, что это он звонил мне под видом Лены, Димы и его бабки. Он хочет мне отомстить, – сказала и поняла, что совсем обессилела.

Меня перевели в обычную палату. Но Артур отказывался уходить из больницы.

– Если всё так, как ты говоришь, то я буду дежурить здесь у твоей постели и ни на минуту не оставлю тебя.

– Нет, иди, сюда он сунуться не посмеет.

– Ты, Наташа, как будто не знаешь, на что способен шизофреник.

– Знаю. Но, тут охрана, врачи, дежурные и всё такое. Иди поспи.

– Нет. Я останусь с тобой. Возражения не принимаются.

Мы провели в больнице ещё два дня, после чего меня выписали на долечивание домой. Артур привёз меня к себе. Сказал, что взял на работе отпуск и теперь будет за мной ухаживать. Меня очень тронула его забота. Я не нашла нужных слов благодарности – меня просто захлёстывала нежность к нему. Позже мы узнали, что мой бывший муж сбежал из психиатрической клиники в Москве и сейчас объявлен в розыск. Это известие меня ещё больше испугало. Значит, он где-то рядом – ждёт удобного момента, чтобы осуществить задуманное.

Под утро нас разбудил вой сигнализации. Окно одной из комнат было разбито. Мы услышали шаги по крыше и потом глухой удар о землю. Артур вышел в сад. Я пошла за ним, потому что дико боялась оставаться одна. Полоса примятой травы вела вглубь сада. Мы шли по ней. В самом дальнем углу, под яблоней, заметили тело. Подошли ближе. Это был мой бывший муж. Вокруг рта – пена. В зажатой правой руке – пистолет. Из кармана куртки вывалился телефон.

– Пошли, – скомандовал Артур, – нам надо вернуться в дом.

Там он взял медицинские перчатки, а мне велел найти список с «молчаливыми» номерами. Надев перчатки, Артур осторожно поднял телефон. К счастью, он не был заблокирован. Открыл журнал вызовов и показал мне. В списке были именно те телефонные номера. Я с облегчением вздохнула. Артур стёр всю информацию о звонках в телефоне и положил его на прежнее место, потом извлёк из кармана покойника несколько сим-карт, снял перчатки и сжёг их вместе с симками.

Мы вызвали полицию и скорую. Медики констатировали асфиксию в результате приступа эпилепсии, погрузили тело в машину и уехали.

Эпилог

В полиции дело о моём бывшем муже-шизофренике «закрыли» по причине установленной ненасильственной смерти. Бывшая жена Артура не уехала жить за границу. Их сын, уже совсем взрослый мальчик, часто бывает у нас в гостях. А я на четвёртом месяце беременности. На УЗИ сказали, что будет девочка.

Внутренний мир

Я всем твердила о том, какой у меня богатый внутренний мир, но не каждый хотел его видеть и понимать. Для хирурга внутренний мир, несомненно, богат, но сплетением не красивых метафор, а прогнивших кусков плоти. Это мясо и кости, вены и кровь, это воспалённый мочевой пузырь и кишки, забитые говном, в пятиметровых дебрях которых догнивают шкурки от помидор. Мой знакомый хирург Антон рассказывал, что из одной бабки выкачал ведро протухшего закоксовавшегося говна. Вонь в операционной стояла невозможная. Полиэтиленовый фартук врача был весь в дерьме, так же, как и его руки в резиновых перчатках. Бабушка после такой чистки даже помолодела. А вот хирург… Хирурги – вообще народ особый. Ирония и цинизм – вот два качества, которые характерны для всех хирургов. Ты для них не личность, а кусок несвежей человечины.

С хирургом Антоном я знакома давно, с университета. Он учился на медицинском, я – на филфаке. Как то мы схлестнулись на одной из студенческих вечеринок. Мне было всегда интересно побеседовать с ним. С особенным восхищением и трепетом слушала его рассказы про практику в морге. Иногда я даже приходила к нему в морг, где он практиковался и, видя его в заляпанном кровью халате, возбуждалась. Я хотела его в те моменты и пугалась своего нездорового желания. Может, потому что хирург видит тебя внутри. Это больше, чем обнажение. Это интимнее, чем физическая близость. Ты доверяешь своё тело человеку, от действий которого зависит твоя дальнейшая жизнь (или смерть). Это как доминирование, только с хирургом это не сексуальная ролевая игра. Здесь всё по-настоящему. Тело, жизнь – всё в его власти.

Потом наши с Антоном дороги разошлись. Он уехал в Москву. Я осталась здесь. Он стал уважаемым хирургом, я – профессиональным журналистом. Через несколько лет мы снова встретились, но уже не как сокурсники.

У меня в желчном пузыре обнаружили большой камень. Мой терапевт дала направление на госпитализацию. И тут я вспомнила про своего старого знакомого.

– Антон, здравствуй. Не узнал?

– Нет.

– Это Наташа. Помнишь, учились вместе в универе, ну ты ещё тогда в морге… и я приходила, помнишь?

– А, да… вспомнил. Как дела?

– Не очень. Мне нужна полостная операция по удалению желчного пузыря. Ты можешь меня оформить в свою клинику, а то я нашим врачам не очень доверяю.

– Не вопрос. Только у нас лечение платное.

– Не вопрос. Так когда можно приехать?

– На следующей неделе тебя устроит?

– Хорошо. До встречи.

– До встречи.

Я приехала в Москву. Клиника не чета нашей – всё на высшем уровне. Из приёмного покоя позвонила Антону. Я его не узнала. То ли высокий докторский колпак придавал ему солидности и роста, то ли он вырос. Борода и очки в широкой чёрной оправе прибавляли ему возраста. Бейдж на светло-голубом докторском костюме: «Татаринов Антон Александрович».

– Ну, здравствуйте, Антон Александрович.

– Здравствуйте, Наталья… мммм… как вас по батюшке?

– Анатольевна.

– Наталья Анатольевна, – он улыбнулся и посмотрел на меня ставшими узкими, как у китайца, глазками с хитринкой.

Я узнала прежнего Антона.

Меня оформили и определили в отдельную комфортную палату со всеми удобствами – душ, телевизор, холодильник. Разложив вещи, я стала перещёлкивать каналы на ТВ. В палату зашёл Антон.

– Устроилась?

– Да. Хорошо тут. Уютно, как дома. Спасибо, Антон Александрович.

– Операция назначена на послезавтра. Пока анализы возьмут и всё такое…

– Под общим наркозом?

– Хочешь, на живую прям сейчас вырежу твой пузырь, – рассмеялся он.

– Нет, но… я боюсь наркоза.

– Боишься, тогда езжай домой со своим драгоценным камнем, – улыбался он и щурил хитрые глазки.

– Но…

– Ну?

– Да. Всё хорошо.

– Ну и славненько. Как, кстати, твой богатый внутренний мир? Как и прежде, кишит безумными идеями?

– Вроде того.

– Когда окажешься в моих руках, сам лично твоим кишащим гадам головы поотрываю, ну и желчный, конечно, тоже вырву с корнем, – хохотнул Антон и вышел из палаты.

В ночь перед операцией я не могла уснуть. Я думала о том, как хирург в окровавленных резиновых перчатках будет трогать мои внутренние органы, о себе – с трубкой во рту, подключенной к аппарату искусственного дыхания. Ещё я думала, что было бы здорово не проснуться от наркоза. Остаться там, где ничего уже не болит и не беспокоит… На прикроватной тумбочке завибрировал телефон – пришла СМС от Антона. «Не можешь уснуть?» «Да, волнуюсь», – ответила я. «Я сегодня дежурю. Зайду?»

Не успела я написать ответ, как на пороге мой палаты возник Антон. Он вошёл, лёг на кровать, буквально впечатав меня в стену. Просунул руку под футболку и сильно сжал грудь. Я вопросительно смотрела на него из темноты. Он начал снимать с себя одежду, аккуратно складывая её на стул.

– Чего смотришь. Раздевайся. Сейчас будем исследовать твой внутренний мир, пока без наркоза, – в его голосе слышалась насмешка.

– Я стянула футболку и пижамные штаны вместе с трусами. Села на кровати, свесила ноги.

– Соси, – и Антон буквально впихнул мне в рот свой вставший член, – лучше соси, – он держал меня за волосы, чтобы я не отклонялась, и продолжал размеренно засаживать.

– Антон Александрович, я боюсь отходняка от наркоза, – бубнила я с членом во рту.

– Давай обсудим это завтра, – и он повалил меня на кровать. Лёг сверху.

– А желчный пузырь большой?

– Маленький, как твои сиськи, – хирург продолжал неспешно двигаться во мне.

– И как часто Вы трахаете своих пациенток, Антон Александрович?

– Каждый день. Но только красивых, с богатым внутренним миром, – хохотнул он и ускорил темп, – ноги раздвинь пошире и не дёргайся!

– А камень, он какой там? А-а-а!!!!

– Потише, Наташа. Медсестру и пациентов разбудишь.

– А вдруг сейчас срочный вызов – экстренный пациент?

– Это было бы некстати… Кстати, встань раком. Во-о-от так хо-о-орошо-о-о!

– Ой, больно! Вы хуем мне до самого моего пузыря так достаёте.

– Может обезболить? Лидокаин, ультракаин, – смеялся он, всё глубже проникая в меня.

– Ой, ай, потише…

– Молчи.

Я закусила руку. И только сопела в подушку.

– А куда Вы денете мой пузырь?

– Съем или собакам отдам, они голоднее, чем я.

– А камень?

– Заткнись уже. Я так никогда не кончу.

– Отдайте его мне.

– От-дам, от-дам, от-дам, – хирург вбивал в меня свой хуй, как гвоздь в дерево.

– А сколько мне после операции ещё лежать в больнице?

– Давай обсудим это завтра. Повернись боком. Вот так. Да.

– А антибиотики будете делать?

– Буду, буду, буду-у-у, – Антон резко вытащил из меня член и обильно забрызгал спермой живот.

– Ну вот, Наташа, а теперь спи и ни о чём не думай. Всё будет хорошо, – погладил он меня по щеке и пошёл в душевую.

Я вытерла живот полотенцем и свернулась калачиком на кровати, слушала, как льётся вода.

Он ушёл. Я так и не уснула. Для него это был просто секс, для меня – исполнение моей идиотской фантазии. Я думала о нём с нежностью. Я знала, что за всем этим наносным цинизмом и грубостью тщательно скрывается нежный, ранимый мужчина. Ощущать себя в его власти было приятно, завтра он ещё раз овладеет мной, но уже по-другому, по-настоящему. Наверное, я мазохистка.

За окном ещё было темно, когда вошла медсестра. Она принесла градусник и предупредила, что сегодня мне нельзя есть. Минуты ожидания превратились в часы. Я нервно ходила туда-сюда по коридору.

– Где Антон Александрович? – спросила я постовую медсестру.

– На операции, – не отрываясь от записи в журнале, буркнула она.

На очередной… Операционная – как конвейер по ремонту человеков. Я просто очередная. Через несколько минут за мной пришли. В приоткрытую дверь так называемого «предбанника» операционной наблюдала, как другой хирург роется во внутренностях какого-то мужика. Медсестра, заметив мой интерес, закрыла дверь.

– Переодевайтесь пока, – сказала она, – всю одежду в пакет, бахилы и шапочка вот здесь, – медсестра указала на пластиковый контейнер.

Легла на операционный стол. Меня накрыли белой простынёй, оставив свободной только руку. В вену вставили катетер. Я озиралась по сторонам в поисках своего хирурга. Медсестра стала вводить лекарство. Всё поплыло перед глазами.

– Где Антон Александрович? – пробубнила я, еле ворочая ставшим бесчувственным языком.

– Здесь я, Наташа. Ты плачешь?

– Я боюсь.

– Чего?

– Проснуться.

– Всё будет как надо. Обещаю.

По вене пошла ломота, в глазах потемнело, я погрузилась в наркозный сон.

– Открываем глаза, дышим, дышим. Как дышишь? – как будто издалека доносится до меня чей-то голос.

– Не могу дышать, – пытаюсь сказать я, но понимаю, что звуки не выходят.

Я проснулась, вижу операционную, но не могу произнести ни слова. Мотаю головой. Потом – вдох. Осипшим голосом говорю, что проснулась. Везут в палату. Начинается отходняк, меня знобит, тошнит. Я блюю в тазик, подставленный заботливой медсестрой, писаю в утку. Чувствую себя куском беспомощного мяса. Колбасит ещё долго. За окном начинает темнеть.

В палату входит Антон Александрович.

– Как ты?

– Нормально, – устало шепчу я.

– Ты бледная и красивая…

Я пытаюсь улыбнуться.

– Вот держи частичку своего внутреннего мира. Как обещал, – и он вкладывает мне в руку что-то острое и твёрдое.

– Мой камень?

– Твой, твой, – нежно улыбается Антон. – Поспи. Завтра сам осмотрю и обработаю шов.

– Спасибо.

Настало утро. Потом было ещё много-много утр. Частицу своего внутреннего мира я спустила в унитаз. Жизнь продолжается.

Последний киносеанс

Последний киносеанс. Темно. Места для поцелуев. Спотыкаюсь о колени в чулках, брюках и джинсах, сопровождаемая недовольным цыканьем их обладателей, добираюсь до своего четырнадцатого места. Усаживаюсь и сразу чувствую сшибающий наповал запах опасности, исходящий от соседа, который невозмутимо вперился в экран. У меня очень развит нюх, прям как у служебной собаки, обученной на поиски всякой незаконной хрени. Сосед наивно полагает, что надёжно спрятал свою «гранату» от окружающих и никто её не найдёт. Осторожно рассматриваю его. Световые эффекты режиссёр, наверное, специально расставил так, чтобы я могла получше разглядеть личину маньяка. Вспышка – чёткий профиль. Вспышка – гладко выбритая щека. Вспышка – высокий лоб. Вспышка – узкие маленькие глазки. Вспышка – округлый, чуть выдающийся вперёд подбородок. Вспышка – не успела. Губы потонули в темноте. Опасность, исходящая от соседа, меня просто обволакивает, будоражит, возбуждает. Я решаюсь на маленькую шалость. Снимаю туфлю и голой ступней заныриваю ему под штанину, провожу вверх-вниз по упругой голени незнакомца. Потом медленно убираю ногу. Он не отрывается от экрана, только руками чуть сильнее сжимает подлокотники. Шуршу по полу в поисках своей туфли и (о, счастье!) нахожу, то есть всё складывается иначе, чем в сказке про золушку. Но мой странный принц вряд ли бы кинулся разыскивать меня с моей туфелькой по всему городу. Поэтому я облегчаю ему задачу и пишу своё имя, адрес и телефон на листочке.

– Я люблю тебя, – проникновенно говорит белокурая красавица в фильме, – но мы не можем быть вместе…

– Почему? – недоумевает её, наверное, любовник.

– Потому что… – и остальные слова героя фильма я не слышу, так как холодные пальцы незнакомца сильно сжимают мою руку. Сердце стекает в мои лаковые чёрные туфли на высокой шпильке. Ногам становится тепло и уютно в месиве из сердечных волокон. Отвечаю на пожатие, впившись в его ладонь длинными чёрнонаманикюренными ногтями. Уже со всей силы вдавливаю ногти в его ставшую совсем влажной ладонь. Прижимается коленом. Я чувствую его кожей через наши одежды. Это чувственнее, чем нагишом…

Кино продолжается. Я убираю руку, отодвигаюсь, достаю расплющенное сердце из туфель и определяю его на место. Отсчитывая количество вдохов-выдохов, задаю привычный сердцу ритм. Тупо смотрю в экран: парочка в авто мчится на огромной скорости. И вдруг крупным планом на дороге возникает рекламный щит. Гигантских размеров очки в желтой оправе, дужки которых сидят на несуществующем носу. Очкарик смотрит прямо на меня, на него, на всех нас. Несколько секунд, и режиссёр снова возвращает счастливые лица влюблённых на экран. Они целуются. И снова рекламный щит.

– Что это значит? – шепчу я незнакомцу, успевая легонько лизнуть его в мочку уха.

– Это глаза доктора, который наблюдает за пациентом… Мы все – пациенты.

И замолкает.

Досматриваем фильм в полном молчании. Дальше – титры. Незнакомец продвигается к выходу. Я – за ним.

– Ты – мой пациент, – и с этими словами вкладываю ему в руки записку с моим адресом и телефоном. Разворачиваюсь и иду в другую сторону.

Неделя прошла в ожидании. Я знала, что он мечется между желанием позвонить и страхом, что кто-то может потревожить его «гранату», которую он так тщательно спрятал внутри. В итоге его любопытство пересилило.

– Привет, Наташа.

– Здравствуй, хм… Как тебя зовут, пациент?

– Ярослав.

– Я знала, что ты позвонишь.

В трубке повисло неловкое молчание.

– Чем занимаешься сейчас, – задала я дурацкий вопрос, лишь с целью снять возникшее напряжение.

– Кофе варю.

– Что на тебе надето?

– Халат.

– Халат?

– Да, а что?

– Ничего.

В реальной жизни я не знала ни одного мужчину, который бы носил халат. Все они презирали эту одежду, предпочитая ей вытянутые треники или традиционные майку-шорты.

– Я приеду к тебе сейчас.

– Сейчас? Не могу… Я занят, в общем, мне надо срочно идти….

В трубке послышались короткие гудки.

Мне бы плюнуть и забыть, но вместо этого я стала выяснять его местожительство. Я предполагала, что такие, как он, очень неохотно пускают в своё жилище (и тем более в душу) малознакомых людей, да и знакомых тоже. Душа меня интересовала, конечно, намного больше, чем оболочка тела и квадратные метры, в которых она обитала. Но сначала нужно попасть в одну дверь, чтобы потом открылись другие.

Есть люди-одиночки. Они общаются с подобными себе по мере необходимости, но в принципе не нуждаются в компании. Одиночек не надо путать с одинокими, теми, кому плохо без друзей, но в силу разных причин они не могут войти в стаю. Одиночкам же комфортно в своём одиночестве, потому что они сами и есть стая. Я чувствовала, что Ярослав был как раз из таких. Одиночки, как правило, много читают, анализируют, разговаривают и даже спорят сами с собой. Я решила, что книга Элиса Брета Истона «Американский психопат» ему понравится. Эту книгу я читала давно, но послевкусие от неё осталось у меня до сих пор. В ней рассказывается о маньяке-извращенце, который, испытывая внутреннее отвращение к людям, внешне производил впечатление компанейского парня, остроумного, не без причины амбициозного. А потом он мог зверски убить девицу, с которой только что занимался сексом. И это, в отличие от процесса совокупления, давало ему настоящие эмоции. Образ книжного героя-маньяка у меня ассоциировался с новым знакомым. А теперь появился ещё и предлог, чтобы встретиться с Ярославом. Предлог, обёрнутый в красный бархат, лежал в моей сумке. Я вызвала такси и поехала в неизвестность по известному теперь мне адресу.

Набрала по домофону номер его квартиры.

– Кто? – я услышала в его голосе настороженные нотки.

– Наташа. Открывай.

– Я не ждал гостей и вообще не люблю, когда вот так нагло врываются на мою территорию. Ты нарушаешь моё пространство. Тебе не кажется это наглостью?

– А тебе не кажется трусостью не открывать мне, когда я уже пришла?

– Если ты будешь разговаривать со мной в таком тоне, я отключусь.

– Погоди. Не злись. Я просто хотела тебе сделать сюрприз. У меня для тебя есть подарок. Я только отдам его тебе и уйду, – продолжила я, пытаясь вложить в голос всю нежность.

– Ладно. Я могу встретить тебя на крыше.

– На крыше?

– Поднимайся на последний этаж. Я там.

– Хорошо.

– И ещё: близко не подходи. Я буду стоять спиной. Не смей поворачиваться ко мне лицом. Поняла?

– Да.

Я поднялась на крышу. Ветер тут же растрепал мои волосы. Мужчина стоял у парапета, глядя на город. Высокий. В узких синих джинсах и лёгкой льняной рубашке. Я медленно стала приближаться.

– Ближе не подходи.

Я остановилась в нескольких сантиметрах от него.

– Это тебе, – сказала я, вытянув руку с прямоугольником красного бархата перед его лицом.

Помолчали. Я сделала ещё шаг к нему, но его напряжение не позволило мне подойти ближе. Он взял книгу из моих рук, так и не обернувшись. Я продолжала стоять за его спиной.

– Спасибо. А теперь уходи.

– И всё?

– Всё.

– Тебе даже не интересно узнать, как я нашла твой адрес?

– Нет, но я оценил твою смелость и настойчивость.

– Чего ты боишься?

– Себя.

– Почему?

– Я не хочу объяснять. Просто уходи.

Теперь я точно знала, что он что-то скрывает и любыми путями хотела узнать его тайну. Через неделю он позвонил сам.

– Я прочитал твою книгу.

– Ты как тот психопат?

– Не совсем. Но многие мысли героя мне близки.

– Ты бы мог убить?

– Да.

– Ты бы мог убить меня?

– Не звони мне больше, иначе пожалеешь.

– Ты мне угрожаешь?

– Предупреждаю.

– Я хочу узнать тебя.

– Узнаешь – убежишь.

– Давай проверим.

– Нечего проверять. Я знаю. Отстань от меня.

– Не отстану. Расскажи мне про себя.

– Что ты хочешь знать?

– Всё.

– Хрен тебе.

– Хамло, урод, придурок, маньяк конченый! – не выдержала я.

В трубке раздался хохот. Он усиливался и усиливался. Хотелось немедленно нажать отбой, но вместо этого я всё сильнее прижимала к уху раскалённый телефон-утюг. Постепенно смех стих. Наступила тишина.

– В детстве меня изнасиловал отчим, – тихо сказала я.

Повисла пауза. Я даже подумала, что он не слышал этой моей фразы.

– В детстве у меня тоже было… хм… детство….

И он бросил трубку. Я опустилась и долго сидела, уставившись в почерневший монитор телефона. Пришла смс: «Встретимся. Завтра. В 9.00. У входа в парк».

С утра я ждала вечера. Я ничего не могла делать. Постоянно смотрела на часы: они как назло медленно отсчитывали минуты до нашей встречи. «Чего я жду?» – спросила я себя. Внутренний голос ничего не ответил. Я шла к парку, и у меня подкашивались ноги. В сумке завибрировал телефон: «Иди к памятнику Пушкину». Я стала озираться по сторонам. Ярослава нигде не было видно. Подошла к памятнику. Следующая эсэмэска: «Иди в дальний конец парка, к пруду». До водоёма было минут пятнадцать ходьбы. Только я подошла – новое СМС: «Иди к старому мосту».

Хлюпенький мост находился в аварийном состоянии. Перебираться по нему никто из горожан не решался. Я ступила на скрипучие доски, дошла до середины, свесилась через перила и стала смотреть на воду. Липкий, холодный туман закрадывался под юбку. Я простояла на мосту минут пятнадцать – Ярослав не пришёл. Вместо него подкрался страх, влез в горло и застыл там комом, не давая вдохнуть. За спиной послышались шаги, но я боялась обернуться. Так и стояла, вцепившись в перила моста.

– Не оборачивайся и не ори, – прошептал Ярослав.

Я почувствовала на шее леденящее лезвие ножа. Пузырь страха внутри меня раздувался. Мне захотелось, чтобы он проткнул мой страх, как ребёнок на празднике с улыбкой прокалывает иголкой воздушный шарик. Бах – и всё. И тогда бы страх лопнул, исчез, растворился. Но этого не произошло.

Я чувствовала затылком учащённое дыхание Ярослава. Холодное лезвие от шеи стало спускаться вниз. Задрав подол платья, оно проникло ко мне в трусы и ловко разрезало тонкую ткань.

– Повернись.

Через линзы круглых очков в массивной жёлтой оправе на меня смотрели глаза безумца. Широкий шрам на левой щеке от уха до подбородка добавлял его образу зловещий вид. Ярослав сжал трофей в виде чёрного кружева в кулаке, поднёс его к лицу и шумно задышал.

– Оставишь их для меня, на память? – его рот скривился в ехидную ухмылку. – А это тебе. Почти книга, – он протянул мне конверт, развернулся и зашагал прочь.

Я ещё долго не могла пошевелиться. Мысли-тараканы. Чья это игра? Кто водит? У кого завязаны глаза, а кто звенит колокольчиком?

Домой! Не было сил ни думать, ни двигаться. Пузырь страха внутри меня сдулся, и я растеклась по дивану. Уснула.

Утром вспомнила всё. Схватила конверт, нетерпеливыми руками разорвала сбоку. Достала обычный тетрадный листок в клетку, на котором детским почерком, почти без наклона написано: «БУДЬ МОЕЙ ГОСПОЖОЙ».

И это всё? А в чём же тайна? Я была обескуражена, удивлена. «Придурок, маньяк недоманьячный!» – кинула я в стену злобные слова вместе со смятым клетчатым листом. Всё. Больше не будет этих игр. Конец. Я схватила телефон и без сожаления удалила контакт абонента «Ярослав».

Однако испытанные эмоции не давали мне забыть о Ярославе. Воспоминания о нём и отчиме постоянно сменяли дуг друга. Страх, унижение, отвращение, которые я испытала после того, как меня изнасиловал отчим, отразились на моих отношениях с мужчинами. В каждом из них я видела врага, которому должна была отомстить. Грубость и хамство стали моим стилем поведения с ними. Я использовала их, и каждая победа, каждое податливое тело приносило садистское наслаждение с горьким послевкусием. Одной из навязчивых фантазий была та, где я насилую и избиваю своего отчима. Но я точно знала, что никогда не позволю ей осуществиться. Из-за этого постоянно возникало чувство злости и неудовлетворённости. Ярослав вытащил меня настоящую, вывернул наизнанку. Я всё чаще стала представлять, как вместо отчима вымещаю ненависть и отвращение на Ярославе. И эта фантазия готова была стать реальностью, только ответь «да», но я чувствовала, что слабее него. А как можно сделать рабом того, кто морально сильнее? Теперь я уже сожалела, что не пошла дальше, что трусливо спряталась в свою скорлупу. Страх оказался сильнее, чем желание.

Прошёл месяц. Его внезапный звонок выбил меня из привычной жизненной колеи.

– Привет. Я пьян.

– О как! Поздравляю.

– У меня не складывается с девушками.

– Я знаю.

– Знаю, что знаешь.

– Хочешь приеду?

– Приезжай.

Долго жала на звонок. Наконец открыл. Взгляд потерянный и пустой.

– Только не нужно меня экзаменовать, – с порога сказал он.

– Ладно.

– Я буду говорить. Только ты молчи и не спрашивай ничего. Родители меня избивали. В 12 лет я убежал из дома и хотел умереть. Я искал смерть, но она не приходила. А потом пришла, но кто-то в последний момент её переманил. В парке меня избили до полусмерти. Я был один. Их – много. Я не защищался. Я даже был рад, что они убьют меня, но они ушли.

Я протянула руку, чтобы дотронуться до шрама на лице.

– Не прикасайся, сказал. Молчи.

Я съёжилась на диване и прижала колени к груди.

– Умирающего меня подобрала какая-то женщина, – продолжил он, – вылечила. Родоков к тому времени лишили родительских прав. И я должен был отправиться в детдом. Но она оформила опекунство, и я остался у неё. В её маленькой затхлой квартирке проходило моё детство. Не сказать, чтобы оно было несчастливое, но…

– Что но?

– Ничего. Уходи. Зря я это…

– Говори!

– Уходи, дура, – он схватил меня за грудки и поволок к двери, вжал в неё. Его лицо было близко-близко и губы… Я захлебнулась перегаром. Оттолкнула его. Он покачнулся и, падая, неловко врезался виском в дверной косяк.

Я ринулась к нему. Потом к аптечке – стала вытряхивать вату, бинты, йод. Пыталась прижечь рану. Он отпихнул меня.

– Вали отсюда, идиотка. Ты ни хера не понимаешь. Я ошибся в тебе! – орал он, размазывая кровь по лицу.

Потом повалился на диван. Я села рядом.

– Что было дальше?

Он сделал внушительный глоток виски и отполз к окну. Уткнулся в стену.

– Она стала моей первой женщиной. Она показала мне то, что я в свои 13 лет не должен был знать. Она заставляла меня вылизывать её пизду, порола, душила, водила на поводке. Она грозилась, что если я не буду выполнять её требования или если кому-то скажу об этом, то она отдаст меня в детдом.

– Ты просто мог уйти от неё…

– Ещё раз дура!

– ???

– Мне стыдно признаться, но мне нравилось то, что она со мной делала. Ты ведь тоже хотела отчима?

– Мне хотелось ему отомстить и даже убить.

– Но одновременно это же тебя и возбуждало?

– Нет.

– Врёшь.

– Вру.

– Так почему ты не даёшь воли своим желаниям?

– Потому что это ненормально.

– А что значит норма? Разве ты счастлива, живя по норме? Ты счастлива в сексе?

– Ну… более или менее.

– Опять враньё.

– Пусть так. А что у тебя дальше было с этой женщиной?

– Она для меня была всем – и другом, и мамой, и любовницей. Общение с ней заменяло тупые разговоры со сверстниками, скучными и неинтересными. К пятнадцати годам тогда я прочёл столько книг, сколько ты и к своим тридцати сейчас не прочитала. И кстати, твоего «Американского психопата» я прочитал задолго до того, как ты его мне торжественно вручила.

Ярослав медленно поднялся с колен и покачивающейся походкой дошёл до дивана. Лёг.

– А потом её не стало, – продолжил он, – сердечный приступ. Всё. Скромные похороны, поминки. Как выяснилось, квартиру она оформила на меня, поэтому больше никто меня не теребил по поводу опекунства. Я начал жить новой жизнью. Один. Без неё. Но у меня были знания и опыт, которые мне помогли стать тем, кем я хочу. И жить так, как хочу. У меня есть всё – работа, деньги, квартира, женщины…

– Ну?

– Гну. Женщины не те. Им нужны любовь, забота и обычный, самый обычный секс. Я не могу с ними быть настоящим.

– Для этих целей есть эскорт-услуги, где за твои бабки любая поиграет с тобой в госпожу…

– Ты меня ещё поучи, – горько усмехнулся он. – Я пробовал и не раз. Всё это картонно. Они просто выполняют свою работу. Они не могут дать тех эмоций, которые я с лихвой получал, живя у своей настоящей госпожи.

– Ты хочешь повторить ситуацию?

– Я хочу повторить ощущения, эмоции, полученные в той ситуации. И дать мне их можешь только ты.

– С чего ты взял?

– Я понял это там, в кинотеатре, когда ты нагло шарила ногой под моей штаниной. Я понял, что попал и пропал. Я хотел и боялся этого. Ты понимаешь?

– Понимаю.

– Так ты согласна стать моей госпожой?

– Мне надо подумать. Я, наверное, не смогу. Да и причиндалов для этих игрищ у меня нет.

– Купишь. Да и не только в них дело… Если решишься – действуй. А сейчас уходи.

Я не могла уснуть всю ночь. Думала, как вообще страх может трансформироваться в сексуальное влечение. И чем глубже мы его пытаемся запрятать в себя, чем яростнее открещиваемся от него, тем сильнее он распирает изнутри. Есть у нас, людей, такая особенность: чего сильно боимся, того страстно хотим. Ярослав, оказавшись с той женщиной в стрессовой для него ситуации, хочет вновь всё пережить. Он мысленно возвращается к ней, и она кажется недостижимой и от того ещё более желанной. А я? После изнасилования мир, до этого такой предсказуемый и безопасный, разрушился, но память об этой психологической травме ушла в «подкорку». И вот возникла вероятность повторения этой ситуации, только с точностью до наоборот. И что я чувствую? Страх и желание повторить. И он, и я постоянно будем искать или создавать ситуации, в которых испытали самую сильнейшую амплитуду эмоций. Зачем? А чтобы наконец-то «закрыть» для себя эту тему. Например, человека, которого отвергли, будет, как магнитом, тянуть к тем, кто его наверняка отвергнет. Иными словами, он сделает все возможное, чтобы вновь очутиться в знакомой ситуации. Так и мы. Я ненавидела отчима, а потом эта ненависть трансформировалась в тайное желание причинять боль и получать от этого наслаждение. Интересно, если бы ни у него, ни у меня в детстве не было насилия, могли бы мы получать удовольствие от традиционного секса?

За окном стало светать, в моей голове – тоже. Желания-собаки уже клацали жёлтыми клыками, рвались с цепей. Я отпускаю их. Пусть делают, что хотят. Пусть даже загрызут насмерть неугодного прохожего.

В секс-шопе я купила ошейник, кляп, латексный костюм, плётку… Потом сняла квартиру и набрала Ярославу СМС: «Сегодня в 10 вечера ты должен быть по адресу: Невского, 50–2. Опоздаешь хоть на минуту – накажу». Пришёл ответ: «Я буду, госпожа».

Игра началась. Наша игра.

…Я приковала его наручниками к батарее. Стояла сверху, покачивая бёдрами, так что юбка приятно колыхалась вокруг ляжек. Трусов на мне не было. Он смотрел на меня снизу. Рот его был закрыт кляпом. Но по эрекции, которая была заметна через штаны, я понимала, что ему нравится. Это заводило меня ещё сильнее. Внутри было мокро и горячо. Убрала кляп, медленно опустилась на его лицо. Потёрлась клитором об его нос. Мысль о том, что он задыхается подо мной, возбуждала ещё сильнее. Я чуть привстала и посмотрела на его мокрое лицо. Он часто дышал. Я опустила руку на его член и почувствовала мощную пульсацию. Снова оседлала его и стала елозить распахнутой пиздой по его лицу. Оргазм накрыл с такой силой, что я просто рухнула на него. Потом сняла наручники, легла на диван и приказала дрочить. Он расстегнул ширинку и быстро-быстро задёргал рукой.

– Кончай себе в руку и чтобы ни одной капли не упало на ковёр, понял? – приказала я.

Он кончил в кулак.

– Покажи мне.

Он разжал руку.

– Слизывай.

Он припал губами к своей руке.

– А теперь вылижи меня.

Я сидела на тахте, раздвинув широко ноги. Он подполз ко мне на коленях начал лизать, как собачка, вызвав второй оргазм.

– Всё. Хватит, – строго сказала я, и отпихнула его от себя острым носком туфли.

В этой квартире стали проходить наши встречи. Моей фантазии не было предела. Собаки-желания наедались вдоволь. За всё время наших встреч он ни разу не ослушался и исполнял все мои, даже самые унизительные, приказы. Я всё больше входила в роль госпожи. Но вне ролевых постельных игр он никогда не позволял его унижать. На людях мы были обычной парой. Только наша съёмная квартира знала все наши тайны.

Так незаметно пролетел год наших встреч. Я стала чувствовать, что моё отношение к Ярославу меняется. Роль госпожи стала тяготить. Его же формат наших отношений устраивал. А я хотела быть для него любимой, может, даже женой… И он это почувствовал. Пришлось признаться, что за время наших встреч я его искренне полюбила и больше не могу быть ему только госпожой.

– Значит, пришло время расстаться, – вынес он вердикт.

Я поняла, что он меня не любит. Он просто не способен на эти чувства. Было больно. Было плохо. Я не представляла жизни без него.

– Хорошо. Следующая наша встреча будет последней. И… надень те очки.

В этот день я истязала его со всей силой и любовью, на которую была способна. Он стонал и плакал одновременно от счастья и удовольствия. Наконец, оседлала его сверху и задала неистовый ритм. Мои пальцы, облитые чёрным латексом, соединились на его шее. Под пальцами канарейкой трепыхала сонная артерия. Я всё сильнее и быстрее насаживалась на него. Мне хотелось, чтобы он проникал в меня не только своим членом, но и весь целиком. Я хотела чувствовать его всеми своими внутренностями. Его живот был мокрым от моих выделений, и каждая фрикция сопровождалась чавкающим звуком. Я непроизвольно всё сильнее сжимала его шею. Он уже хрипел, но я не ослабляла хватку. Наклонилась и глубоко всунула язык в его рот, тщетно пытающийся вдохнуть последние капли кислорода. В конвульсиях оргазма я ещё раз сильно сжала его шею и повалилась на него. Он выгнулся мне навстречу и обмяк. Сняла маску с его лица: в выпученных, остекленелых глазах застыли слёзы, из раскрытого рта на подушку стекала слюна.

– Ты – мой любимый пациент, – сказала я, водрузив ему на нос очки в массивной жёлтой оправе, и нежно поцеловала в посиневшие, но ещё теплые губы.

Найдёныш

Почему я не люблю зиму? Кой чёрт меня погнал в эту непогодь на улицу? 40 лет, а ума нет? Куда сегодня подевалась луна? Куда идти, когда не видно ни зги? Помнишь, что было в «Вечерах на хуторе близ Диканьки»? Может, не напрасны предчувствия? Куда я забрела? Где тропка? Почему вокруг только деревья? В какую сторону идти? Где город? Может, тут прям в сугроб лечь и уснуть? Что это чёрное под деревом? Подойти поближе? А не труп ли это?

Ты живой? Мальчик, ты жив? Почему он ничего не отвечает? Почему не отвечаешь, мальчик? Ты дышишь? Я ангел? Мальчик, ты видишь ангела? Ты думаешь, я ангел? Почему ты думаешь, что я ангел? У меня крылья и нимб? Свет от нимба режет глаза? Можешь ухватиться за крыло? Как же тебя тащить такого тяжёлого? Полететь? Ангелы летают, говоришь?

Хоть одна машина остановится или нет? Подумают, что ты пьяный? Что значит «алкаша не повезу»? А если по двойному тарифу? Значит, едем?

Не хочешь, чтобы я тебя раздевала? В комнате холодно? Не хочешь, чтобы я тебя растирала спиртом? Внутрь его лучше? Тебе сколько лет? Шестнадцать, а уже спирт пьёшь? Горло жжёт? Ты уже не думаешь, что я ангел? То, что я красивая тётенька, ты видишь и одним глазом? Что у тебя с глазом? Послеродовая травма? А шрам на лице? Расскажешь мне, как это случилось? Почему не хочешь рассказывать? В детдоме издеваются? Ты детдомовский? А зачем в лес ушёл? Умереть хотел? Почему? Надоело всё? Надоело так, что хоть в петлю? А почему тогда в лес? В лесу не найдут? Ты не рад, что я тебя спасла? Почему ты плачешь? Хочешь, чтобы я тебя оставила в покое? Хочешь, чтобы я шла ко всем чертям? Никакой я не ангел и не красивая тётя, а злая страшная ведьма? Одним глазом плакать – слёз больше? Мама оставила в роддоме, потому что урод? Красивых только любят? Ты уверен? Опять мне идти к чертям? И ты тоже к ним пойдёшь? Вместе пойдём? Ты прекратишь рыдать? Какая девочка ушла? Красивую девочку, которую ты любил, мама забрала домой? А ты остался в детдоме, где тебя никто не любит и не понимает? Ты её сильно любил? Так сильно, что жить без неё не можешь? Я ничего не понимаю? Не понимаю, что не только из-за девочки? Не понимаю, что жизнь – дерьмо? Не хочешь возвращаться в детдом? Хочешь, чтобы я стала твоей мамой? Хочешь остаться у меня насовсем? Хочешь, чтобы я обняла тебя крепко, как мама? Почему у меня такие шершавые руки? Откуда у меня шрамы на запястье? Ты думал, что один считаешь, что жизнь – дерьмо? Ты думаешь, что у меня не было причин резать себе вены? Знаешь, что это не надёжный способ, потому что пробовал? Думаешь, я свихнутая? А ты нормальный? Может, отдашь мне бутыль со спиртом? По-твоему, ангелы не пьют? Ожил, раз издеваешься? Это спирт во всём виноват? Я во всём виновата? Ты плачешь, потому что я тебе не дала умереть? Ты можешь не посылать меня через слово на хер? Поцеловать тебя? Поцеловать, как мама? Ты не знаешь, как целует мама? Я не так целую? Не целовать больше? Просто сидеть рядом? Ждать пока ты уснёшь и не уходить? Не веришь в сказки потому, что большой? А если это не сказка?

Слабак

«Стас – пидарас!» – корявыми размашистыми буквами написано на фасаде моей школы. Позор, увековеченный мелом на серой стене, Стас яростно тёр старой тряпкой, которую носил в запаске со сменной обувью. Иногда ему помогал добрый дворник дядя Ваня, но потом они забросили это дело по причине бесполезности – два слова с залихватским восклицательным знаком в конце каждый день как будто прорастали через слой штукатурки. В итоге к своему публичному приговору Стас привык. Идя понуро, перебирая тонкими, как спички, ногами, он заходил в школу, даже не взглянув на стену. Тряпку с собой он больше не таскал.

Сегодня я, как обычно, иду на урок в свой 11в, в котором учится Стас и ещё 25 отморозков. Меня зовут Лёха Никонов, и я не отморозок, хоть и учусь в «вэ», куда слили всех двоечников, хулиганов, лентяев, одним словом, дураков. «Ашки» и «бэшки» за глаза называют нас классом дебилов. Нас боятся и ненавидят в школе все – и ученики, и учителя. Я считаю, что попал в «вэ» чисто случайно. Мне здесь не место – я умный, только чуть-чуть стеснительный, за что и заработал кликуху Тихон.

– Опа, поца, смотрите, Тихон припёрся, – надломленным, с хрипотцой голосом добродушно приветствует меня лидер и заводила нашего класса Васька и лыбится во все тридцать два жёлтых прокуренных зуба.

– Здорово, мудила, как жизнь? – обращается он ко мне.

– Нормально.

– Чего вчера за баню не приходил? Женский день – сиськи, письки. А, Тихон, иль бабу завёл?

– Нет у меня никакой бабы, – и я извлекаю из сумки учебники, давая понять, что не хочу разговаривать на эту тему.

Васька люто ненавидит людей не только нетрадиционной ориентации, но вообще всех людей, не похожих на него. И борется с несовершенством общества всеми известными ему способами. Кстати, незатейливое граффити на школьной стене – его рук дело.

До начала урока ещё пятнадцать минут. Я оглядываю класс. Каждый занят своим делом: одни в свару режутся, другие скабрёзно ржут, тыча пальцами в задроченный «Плейбой», девки вафли красят, я раскладываю на столе учебники. Стас, как обычно, сидит на последней парте, уставившись в одну точку на полу, белёсые реденькие волосёнки аккуратно прилизаны на пробор. Его рубашка чистая, не мятая, наглухо застёгнута, значит, все пуговицы на месте… пока. Со звонком в класс входит Ираида Иванна, точнее сначала показывается её огромный бюст, обтянутый каким-то волосатым джемпером, а потом появляется вся Ираида.

О том, как Стас стал изгоем, в посёлке знают все. Батя у Стаса помер рано. Мамка его сменила траурный наряд на свадебное платье буквально через полгода, не устояв перед настойчивыми ухаживаниями богатого городского мужичка. Так с восьми лет Стаса воспитывал отчим. Папкой он его называть категорически отказывался, за что был неоднократно бит, но не до синяков, чтобы люди ничего плохого не подумали. В посёлке поползли слухи о том, что отчим Стаса отсидел за изнасилование. Мать не знала, куда глаза девать от соседей, которые только и говорили об уголовном прошлом её мужика. Но – любовь-морковь, ничего не поделаешь, закрывала глаза на шушуканья соседей за спиной и разводиться не собиралась, только за Стасика стала побаиваться, мало ли чего. Бойся – не бойся, а случилось. Изнасиловал отчим пасынка, которому тогда не исполнилось и двенадцати. Эта история всколыхнула волну негодования во всём посёлке. Отчиму дали пятнадцать лет строгача, мамка Стаса оказалась в психушке, а самого Стаса к себе в деревню забрала бабка. Со временем всё утряслось, мать вернулась из больницы, забрала сына от бабушки и вернула в школу. На следующий день на стене появилась та самая надпись. Забитый, хилый подросток вызывал у здоровенных одноклассников необъяснимую ненависть. Сначала он пытался давать отпор, но куда ему, доходяге, одному справиться со всей сворой. Постепенно он смирился и терпел нападки и откровенные издевательства со стороны сверстников. Терпел, как мог. Молчал. Конечно, руководство школы было в курсе, что творится в стенах учебного заведения, и даже вызывали какую-то комиссию, участковые полиции проводили беседы с учениками, но всё впустую, издевательства продолжались. Я сам не раз был свидетелем и отчасти участником унижений, которым подвергался Стас.

– Давай, Колян, держи его, чтоб не брыкался, – понизив голос до шёпота, хрипел Васька.

– Вырывается, сучка неподмытая, – шепелявил Колян.

– Отпустите меня, отпустите, пожа-а-алуйста, – тоненьким голоском пищал зажатый в углу мужского сортира Стас.

– Ху-у-уюшки, – нараспев, даже нежно протянул Васька. – А ну-ка, Борян, помоги, заткни ему хлебальник, чтоб не раззявливал.

Борька запихал Стасу в рот тряпку.

– А ты чего вылупился, Тихон, шухери давай! – командовал Васька.

– Да я слежу. Нет вроде никого.

– Ну? Что красна девица, ждёшь своего папочку? – забулькал слюной Васька и стал приближаться к Стасу, которого крепко держали трое одноклассников.

Стас из последних сил пытался вырваться и что-то нечленораздельно мычал сквозь самодельный кляп.

– Сейчас я тебе засажу шершавого по самые помидоры, – с этими словами Васька, расстегнув ширинку и разминая рукой свой отросток, вплотную приблизился к Стасу, который стоял со спущенными штанами. Васька, скабрёзно ухмыляясь, отвесил ему звонкий пендель. Тот как-то обмяк и перестал вырываться. Васька согнулся над ним, собираясь осуществить задуманное.

– Шубись, ребзя, дирик идёт! – прошептал я.

Пацаны отпустили Стаса и мигом рассосались по кабинкам туалета. Я мимо директора потрусил в класс.

Приближались новогодние каникулы. В эти дни особенно не хочется сидеть на уроках. За окном валит пушистый снег, на стекле замысловатые морозные узоры, во всем посёлке пахнет приближающимся праздником. Сельмаги принарядились в блестящую мишуру, с потолка свисают самодельные снежинки на ниточках.

– Хлеба мне, полбатона и кефир, да, соль ещё, – говорю я толстой продавщице.

– Как мамка твоя поживает, Алексей? – интересуется она.

– Ничего вроде, тёть Тонь, потихонечку.

– Ну и хорошо. Ёлку срубили?

– Нет, завтра с отцом собирались, – говорю и складываю в пакет продукты.

Проснулся среди ночи от того, что знобило. Сунул подмышку градусник. Ртутная стрелка остановилась на отметке 38. Немного болел живот и тошнило. В этот день я в школу не пошёл, но к вечеру состояние ухудшилось. Ночью живот разболелся, хоть плачь. Мать вызвала скорую. Санитары с подозрением на аппендицит отвезли меня в областную больницу. Аппендикс удалили. В палате, кроме меня, лежали ещё трое – какой-то пиздюк, мужик лет сорока и парняга примерно моего возраста. Я быстро шёл на поправку. Соседа по койке звали Руслан, он был на три года старше меня, жил в городе с мамой и учился в универе.

– Русь, ты, правда, хочешь быть танцором?

– Не танцором, а хореографом.

– Думаешь, это нормальная работа для мужика? У нас бы в школе тебя зачморили…

– Лёх, в каком веке живём! У вас там, в деревне, совсем тёмные все! – он скривил рот в презрительной ухмылке и поправил длинную чёлку, упавшую на глаза. – Моя мама – хореограф. Я с детства ходил на репетиции, мне это было интересно. А ты куда поступать будешь?

– Не знаю. Не думал пока, но точно не на танцора… Есть у нас уже один танцор, – и я хмыкнул, вспомнив про Стаса.

В больнице было хорошо, кормили вкусно. Правда, мать ко мне приезжала не каждый день – далеко мотаться, а друзей у меня не было. Я очень завидовал, когда к Руслану приходили одногруппники, всё больше девки. И не такие, как у нас в классе, а красивые, в обтягивающих упругие зады джинсах и кофточках, в разрезе которых виднелись спелые их сиськи. Они приносили ему мандарины, сок, шоколадки, подолгу сидели в нашей палате и весело о чём-то с ним болтали. Когда они уходили, мы с Русей резались в козла, он рассказывал о своей весёлой студенческой жизни. Я ему завидовал. Выписали нас в один день. Мы обменялись телефонами. Он в окружении девиц с курса направился к остановке, я сел в наш раздолбанный УАЗик и поехал домой.

Тридцатого декабря он мне позвонил.

– Алло, Лёх, привет, ты где Новый год отмечаешь?

– Дома… ну может потом с пацанами в гости к кому забуримся.

– А у меня туса будет весёлая. Приходи, если хочешь.

– Ну… я это… подумаю… позвоню.

– Давай, только долго не думай, пятихатку с собой захвати, если не передумаешь ехать. Адрес эсэмэской скину, окей?

– Ага.

– Ну пока.

Тридцать первого декабря я ехал на такси к Руслану.

– Не стесняйся, проходи, будь как дома, – гостеприимный Руся вручил мне бокал шампанского, который я осушил в два глотка.

Играла музыка, девчонки, сбившись в кучку, о чём-то хихикали. Кроме меня и Руслана, было ещё два парня, имен которых я не запомнил. До боя курантов я уже так нахлобучился, что вообще ничего не понимал. Потом мы стали танцевать. Комната кружилась, и всё плыло. Я чувствовал через кофту упругие сиськи девчонки, которая прижималась ко мне в танце. Дальше в моей памяти всплывают отдельные картинки, как кадры из кинофильма. Вот мы на диване с девицей, она так глубоко запихивает мне в рот свой язык, что мне с трудом удаётся не блевануть, потом на кухне по кругу передают какую-то бутылку с торчащей из неё соломинкой для коктейля, я затягиваюсь, кашляю, смеюсь, чувствую, как тело становится легким, будто пёрышко, ещё пара тяжек, и я вылечу в форточку, от этих мыслей меня разбирает дикий смех, и я, повалившись на пол, смеюсь так, что начинаю икать. Потом… наверное, я вырубился.

Мне снится сон, в котором девушка, с которой мы целовались взасос на диване, голая, она ложится на меня, трётся. У меня встаёт. Она целует меня в живот, потом ниже, наконец, начинает сосать. Я мычу от удовольствия. Чувствую, как подступает, и кидаю палку. Кайф! Я пытаюсь открыть глаза. Мне с трудом удаётся это сделать.

– Руслан?! – как ужаленный, я подскакиваю на кровати.

Он пьяно смотрит на меня, улыбаясь, губы его блестят. Он вытирает их тыльной стороной руки.

– Не кани, – опережает мой вопрос Руслан. – Будем считать, что ничего не было. Я никому не скажу.

Меня начинает колбасить. Осознание произошедшего пробирается в мой пьяный мозг. Но даже пьяный, он не может принять случившееся. «Я пидор, пидор, пидор, теперь я пидор, пидор, пидор», – эта мысль долбит меня по башке.

Шатаясь, выхожу на улицу. Вьюжит. Я не понимаю, в какую сторону мне идти. Я вообще ничего не понимаю, кроме того, что стал пидором. От этой мысли меня тошнит, и я блюю в белый сугроб. Удивлённо смотрю на красную блевотину, жую снег, сплёвываю, вытираю ладонью рот. Нужно идти. Нужно что-то делать. На улице светает, но первые автобусы ещё не скоро пойдут. Бреду в сторону дороги. Ни одной попутки. Иду долго, пальцы окоченели, в голове шум. Наконец около меня тормозит тачка.

– Эй, парень куда идёшь? Может подбросить? А то холодно…

Я на автомате говорю мужику свой адрес и заваливаюсь на сиденье. В машине тепло – меня начинает развозить. Мысли продолжают водить хоровод. От этой карусели опять тошнит. Я проглатываю накатившую дурноту. «Что же теперь делать?» – думаю я. Я же толком бабу не успел распробовать, а уже педиком стал. Смешно, хоть плачь. Вспоминаю Машу из параллельного, с которой мы мутили какое-то время. После долгих уламываний завалил её и засадил, дёргался на ней, как кролик, пыхтел, но кончить так и не смог. Ещё Лариса была, но и с ней ничего приятного – слюнявые поцелуи, скомканный быстрый перепихон и никакого кайфа. Тут я снова возвращаюсь в квартиру Руси. По ощущениям это был высший класс. Но как подумаю, кто стал виновником этих самых ощущений, начинает тошнить. Тьфу, блять!

– Парень, приехали, выходи, – трясёт меня за плечо водила.

– Спасиб, мужик, выручил, – пробурчал я и, выдохнув пары перегара в морозный воздух, побрёл к своему дому. Захотелось немедленно залезть в ванну, но я боялся шуметь, поэтому проскользнул в свою комнату, завалился на диван, но так и не смог уснуть.

Каникулы кончались. Мне казалось, что все знают обо мне и смотрят с презрением и отвращением. На следующий день я притворился больным и не пошёл в школу. «Что зассал, да? – спрашиваю себя. – Зассал». На следующий день я побросал в сумку учебники и всё же пошёл. Колени предательски дрогнули, когда я приблизился к школьному забору. Мне чудилась надпись на фасаде с моим именем, а не Стаса. Но я продолжал идти, с трудом передвигая ставшие как будто ватными ноги. На злосчастной стене – прежнее граффити про Стаса. Отлегло. Я вошёл в класс.

– Опа, поца, смотрите, Тихон припёрся! – зубоскалил Васька.

– Ну чо, мудила, как праздник Новый год? Выебал Снегурочку? – заржал Васька.

– Никого я не ебал.

– А вот нашему Стасику Дедушка Мороз, наверное, подарил большую сосульку. Да, Стасик? – и Васька отвесил ему звонкий щелбан.

Стас только мотнул головой.

После уроков все опять столпились в туалете.

– Что, Тихон, опять на стрёме стоять будешь или поучаствуешь в перевоспитании Стаса? Надо же, наконец, из него нормального мужика сделать.

Я переминался с ноги на ногу. Про себя думал: «Какой же ты урод, Васька. Вот кто настоящий пидор – так это ты. А я – слабак, потому что не могу тебе это сказать в глаза».

– Да, на шухере я.

Из туалета послышались всхлипывания.

– Шубись, ребзя, дирик идёт! – заорал я.

По коридору никто не шёл. Я обломал их грязное дело, но это не изменит жизнь Стаса и мою тоже. Я ломанулся по коридору в лестничный пролёт. Перескакивая через несколько ступенек, я выскочил на улицу, бежал, как будто за мной гонится стая собак.

Мать удивлённо встретила меня на пороге.

– Мам, я больше не пойду в эту школу. Всё.

Нормально всё

Люблю ночь, точнее не саму ночь, а возможность забыться сном. Но после ночи всегда приходит утро. Каждый день наступает и наступает своей реальностью мне на голову. И каким бы он ни был – летним ли солнцем заливает комнату, дождём ли стучит по подоконнику, рассыпается ли красивыми пушистыми снежинками – не радует. Давно не радует. Даже если бы открыв глаза, за окном я увидела море и услышала шум прибоя, а не кашель ребёнка, то и тогда у меня не появилось бы желания с радостью и улыбкой входить в этот новый, очередной день. А сейчас я этого физически сделать не могу, потому что посадила себя в банку, трёхлитровую, стеклянную. Из неё я наблюдала за происходящим снаружи и за собой – той, что осталась там, за стеклом. Она что-то там постоянно делает: куда-то идёт, работает, отдыхает, тупит в телик или в комп, читает книги, учит уроки с сыном, готовит, убирается, разговаривает по телефону.

– Как дела? – спрашивает мама.

– Нормально.

– Как сын?

– Нормально.

– Ну и хорошо.

На этом чаще всего наш обмен ничего не значащими репликами ограничивался. Потому что… Ну как мне ей объяснить, что я живу в банке и задыхаюсь в ней! Однажды на слове «нормально», мой голос предательски дрогнул, и я вдруг неожиданно для себя сказала, «как мои дела», благо про банку умолчала. В ответ она зарядила долгую тираду на тему: «Бог даёт тебе очередные испытания, в церковь иди – молись и вообще, тряпка соберись». И тряпка собралась, утёрла бесполезные слёзы, засунула свою панику в проход, о котором не принято говорить в обществе, и пошла делать то, что надо делать.

– А помнишь, ты на велике, на огромной скорости мчалась и солнце садилось, и ветер в лицо?

– Помню.

– А помнишь, как тёплые волны ласкали твоё тело?

– Помню.

– А помнишь, как мужчины языками вылизывали твоё тело не хуже морских волн, вызывая такие приливы, что страшно было захлебнуться от удовольствия и счастья?

– Помню.

– А помнишь, как с мужем с любовью обживали своё первое «гнёздышко»?

– Помню.

– А помнишь первый крик долгожданного ребёнка?

– Помню.

– А помнишь, ты убежала из семьи как последняя эгоистка и какое-то время жила одна и тебе это даже нравилось? – продолжила застекольная Наташа.

– Помню. Но это была попытка убежать от себя, и можешь не злорадствовать, потому что она оказалась неудачной.

– А помнишь…

– Хватит! Заткнись! Всё я помню. Ладно. Утихла. Мне надо котлеты перевернуть, а то сгорят.

– Наташа, какие на хер котлеты! – Ты забыла, что живёшь за стеклом? Хотя ладно, иди, но по-быстрому, и возвращайся.

Я успела переделать все необходимые дела и только зашла в своё стеклянное жилище, как снова позвонила мама. В этот раз она, минуя стадию приветствия, сразу стала учить уму-разуму.

– Ты, доча, дура! Сама делаешь такой свою жизнь. Создаёшь трагедии на ровном месте, расстраиваешься, меня расстраиваешь. Запомни: человек – кузнец своего счастья. Не ныть надо, а вкалывать и о близких заботиться. Ты, кстати, кресты новые на могилы отца, деда и бабки поставила?

– Поставила.

– А ограду?

– И её. Муж всё делал.

– Вот. Большое спасибо ему. Хороший он человек. А ты лентяйка и паникёрша. Возьми себя в руки – и всё будет хорошо. Пока.

– Пока.

– Чего же ты хочешь, Наташа? – спросила я себя.

– Ничего, – послышался слабый голос. – Ничего я уже не хочу, – голос окреп. – НИЧЕГО!!! – заорала я, задрав голову вверх, и с ужасом обнаружила, как «выросла» моя банка. Она стала похожа на огромную колбу, вышиной в пять этажей. – Точнее хочу, чтобы меня не было, чтобы я не рождалась вовсе.

– Ну, это не тебе решать. Ты уже здесь.

– Да, и обречена на жизнь…

По ту сторону стекла – люди, много людей. И чужие и близкие. Там мама, муж, ребёнок. Нужна ли я им, если сама себе не нужна?..

«Домой, как в склеп, заходишь», – часто повторял муж, глядя на мою кислую рожу. Мне и самой противно на себя смотреть, поэтому и убрала все зеркала, чтобы не видеть в них сумасшедшую противную старуху-себя. Коллеги перестали со мной шутить, потому что в ответ я уже не пытаюсь вымучить улыбку. Я отклоняю ставшие теперь совсем редкими вызовы весёлых знакомых, которые хотят поделиться своими успехами в жизни и спросить, как у меня дела. Потому что мне надоело им врать про «всё нормально».

Зато сколько счастья и радости было раньше! Я благодарна, что прожила такие яркие и интересные моменты, которые многим даже и не снились. Всё, всё, всё у меня было. И любила и была любима. Жизнь не была ко мне несправедлива. Она всем раздаёт поровну: и счастья, и несчастья. Просто я, видимо, неправильно распределила подаренный мне жизнью «кусок счастливого пирога». Накинулась на него и с жадностью проглотила, не жуя, а надо было удовольствие растягивать, чтоб на всю жизнь хватило. Но ведь кто ж её знал, когда она, эта жизнь, закончится, да и есть сильно хотелось. Вот и нажралась, а теперь ни крошки сладкой не осталось, ни изюминки, только слёз стакан, да горечь-тоска – выпей и закуси.

А вперёд посмотрю – всё кладбище мерещится. А иной раз идёшь-идёшь и упрёшься прямо в свежевырытую могилу. Постоишь на краю, подумаешь, обойдёшь и дальше вперёд. А что там дальше? Дальше такие же могилы.

– А где ж твои мечты, где амбиции? Ты, вроде, известной хотела стать, автографы всем раздавать!

– Да какие автографы, если я помереть нормально не могу!

– Так смоги, раз так тебе хуёво! – продолжала злиться Наташа за стеклом.

А мимо шли люди. И они не замечали, как одна молотит по стеклянной колбе, выросшей почти до неба (тотальное одиночество), а другая сидит на стеклянном полу и беззвучно плачет.

– Только ныть и жаловаться ты можешь, кусок человечины, – хором поддержали Наташу прохожие.

Я помолчала. А что тут возразишь? Если большинство так считает, значит так и есть. Не могу же все ошибаться! Если бы я, в самом деле, была такая умная, талантливая и нужная, то не сидела бы здесь одна.

– Я знаю, что мне делать, – как-то уж слишком спокойно ответила Наташа и встала с пола, – только боюсь.

– А ты доведи сама себя до полного отчаяния, – уже добродушно предложила Наташа, что стояла на улице. На самом деле ты давно мертва, существует только твоё физическое тело, которое мучается и страдает. Так отпусти его, дай себе шанс. Тем более счастьем ты наелась и терять тебе уже нечего. Сделай так, чтобы оставаться здесь физически стало невмоготу, тогда страх перед суицидом станет совсем ничтожным.

– А как это сделать?

– Ты меня спрашиваешь? – расхохоталась Наташа. И все мужчины, и женщины, и старики, и дети, наблюдавшую эту сцену, тоже рассмеялись.

Я сняла квартиру на неделю (думаю, этого времени достаточно для того, о чём говорила Наташа). Серые отштукатуренные стены, разбитая стяжка на полу, серые плиты потолка, из одной торчит загнутый кусок арматуры. Заляпанные какой-то строительной фигнёй мутные стёкла. За окном – поле и старые деревянные домишки. Эта многоэтажка стала первой в будущем спальном районе. То, что надо! Я подошла к окну. Зазвонил телефон. Блин, симку забыла вытащить!

– У тебя всё нормально? – спросила мама.

– Да.

– В церковь ходила?

– Да.

– Выздоровели?

– Да.

– Ну вот и хорошо. Мать надо всегда слушаться. Мать плохого не посоветует. Пока.

– Пока.

Открыла окно и выкинула телефон.

Принесла с кухни замызганный табурет, оставленный там, видимо, строителями, подставила в то место, где торчал кусок арматуры. Уцепилась за него одной рукой, повисла, чутка раскачалась. Выдержит. Улыбнулась…

Content

Наталия Шеметова
33: роман, повесть, рассказы

33

Предисловие

Глава 1. Не Алёша

Глава 2. Советский папа

Глава 3. Брат и монстры из темноты

Глава 4. Первая любовь Наташи

Глава 5. Информация

Глава 6. Выпускной

Глава 7. Самый счастливый период

Глава 8. Радио

Глава 9. Кошка

Глава 10. Не Алиса

Глава 11. Самый несчастливый период

Глава 12. Социальные сети

Глава 13. Одиночество

Глава 14. Антон Котов

Глава 15. Сын

Глава 16. Палата № 6

Глава 17. Про котов

Глава 18. Зима

Глава 19. «33 и 2133»

Эпилог

Амнезия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Эпилог

Внутренний мир

Последний киносеанс

Найдёныш

Слабак

Нормально всё