Олег Рогозовский

Записки ящикового еврея

Книга первая:

Из Ленинграда до Ленинграда

© Олег Рогозовский, 2017

© ООО «СУПЕР Издательство», 2017

С благодарностью и любовью моим родным – Нине, Оле, Тане, Васе, Вале, друзьям – Вадику, Валере, Толе за поддержку и критику, и всем, кто способствовал нелегкому рождению книги. Особая благодарность Володе за уроки мастерства в подготовке книги к печати

Вместо предисловия

Что Творцу твои страданья?

Кратче мига сотни лет.

Вот – одно воспоминанье,

Вот – и памяти уж нет.

Ф. Сологуб

Зачем писать воспоминания? Все уже написано более интересными людьми.

Если в отрочестве я еще мог думать, что чем-то выделяюсь из сверстников, то в юности, после окончания школы, таких иллюзий у меня уже не было. Пришло понимание принадлежности к дюжинным[1] людям. Ни мои предки, ни мои родители тоже ничем особенным не выделялись. В России и еще больше на Украине, всех, кто выделялся, ждала нелегкая судьба, а в 30-40-х – просто жестокая.

Середняком в обычном понимании я тоже не был – это слово имеет почему-то негативный оттенок в русском языке. Хотя рост у меня средний – 174 см (после войны это было даже выше среднего), а вес – ниже среднего. Таким же был вес и в общественной жизни.

Естественно, я был носителем определенных свойств, которыми меня наградили родители, не спросив, какие из возможных я бы выбрал. Законы наследственности имеют вероятностный характер, а воспитание, которое меньше по значимости врожденных качеств, я получил обыкновенное, без привязки к личным особенностям.

Зачем же «приумножать, друзья, себе и вам назло, писателей плохих несметное число»[2]?

Первое: «… и под каждой маленькой крышей, как она ни слаба – свое счастье, свои мыши, своя судьба»[3]. Второе – меня нередко просили записать рассказываемое.

Писать, но как? Я согласен с английской поговоркой: «восприятие есть реальность»[4]. Но и предупреждение Уильяма Блейка: «правда, сказанная злобно, лжи отъявленной подобна» заслуживает внимания. Пройти без потерь между этими «скалами» удавалось, на мой взгляд, немногим. От первой в качестве защиты можно использовать интернет.

А вторая опасней, особенно для меня, и здесь я надеюсь на помощь родных и друзей.

Историей семьи я, как и многие, начал интересоватьcя поздно. Бабушки и родители уже ушли из жизни, а дедушек я даже не успел узнать. Остались родственники «второго ранга» и семейные предания, которые бытуют в каждой семье. Но тут оказалось, что и живые мои современники помнят жизнь по-разному и иногда не так, как я. Вспоминая, что научный метод в истории был сформулирован только в 1946 году в книге Р. Коллингвуда «Идея истории», рискну огрублённо изложить интерпретацию этой дисциплины. Она является исследованием или поиском поступков и действий людей, совершенных в прошлом (а для меня еще и тем, чем эти действия вызваны: моралью, идеологией, общественной атмосферой, тогдашним бытом).

В личной истории главным является самопознание (познание своих особенностей, отличий от других людей, влияния других на тебя и т. д.). Как же это выяснить?

Документы, увы, покрывают небольшой слой жизни. Остаются устные свидетельства предков и современников. Но здесь нельзя забывать полицейскую аксиому при расследовании происшествий: врет, как очевидец. В рассказах о прошлом его свидетели тоже, иногда невольно, заблуждаются или говорят не всю правду (в основном о себе и близких). А о других могут рассказать объективно, особенно, если относятся к ним нейтрально. Метод, описанный Коллингвудом – тоже полицейский – метод перекрестного допроса. Он применялся им для документов, но изобретен-то для непосредственных свидетелей.

Еще один момент – этический. Какие скелеты оставлять в шкафу, а какие нет? К сожалению, я не обладаю писательским мастерством, чтобы, рассказывая о неприятных сторонах жизни старших поколений, не создать впечатления, что я в чем-то их обвиняю. Сравниться с Алексеем Симоновым в непринужденном изложении тягостных фактов из жизни предков («Парень из Сивцева Вражка») трудно. Но и рассказ о современниках, родных и друзьях кого-то обязательно задевает, даже в тех случаях, когда автору излагаемые события кажутся безобидными. Накладываются и личные особенности автора («критикан», «нет-человек»). Вернемся к повествователю.

Родился я в несуществующей теперь стране, в городе с трехмиллионным населением, названия которого уже нет на карте. До февральской революции 1917 года сама возможность моего рождения была сомнительна, так как вероятность встречи родителей из столь различных и небогатых семей, да еще в столице, была весьма малой. Да и вузов с совместным обучением тогда в России не существовало.

Мои предки мужского пола перешли в мир иной рано, когда им было меньше лет, чем мне, когда я начал писать эту книгу. Еще одна аномалия случится, если я эти заметки успею закончить, учитывая мою крайнюю нелюбовь к «писательству».

Из «гариков»[5] известно, что евреев очень мало на планете, но одного еврея очень много. Со мной было по-другому. Евреем по Галахе я не являюсь (меня мало), но так как евреев в СССР было «очень много» (в науке и в искусстве особенно), то после окончания вуза меня на работу по специальности «процессы управления» никуда не брали. Наконец я попал в ящик[6] (почти случайно, благодаря участию в туристском походе по реке Чуне на Кольском полуострове). На некоторое время я мог бы забыть, что я еврей[7]. В ящике была призрачная возможность вырасти до почти несъедобных размеров – вспомнились надписи на длинных ящиках: «Сельдь ящиковая, кормовая». Эти ящики – первое, что мы увидели, когда вышли после реки Чуни к древнейшей его деревне Варзуге. Сельдь была малосъедобная – очень большая и кормили ею только местных свиней. Вот таким ящикóвым стал и я – на продажу не годился, а съесть в «ящике» меня можно было только с голоду. Ящик считался «юденфрай» и, попав в него, можно было расслабиться. (Установки тоталитарной власти с конца сороковых состояли в том, чтобы евреев в Академию Наук, университеты, ВУЗы и оборонку не принимать, но и не увольнять, с руководящих постов по возможности убрать и на них не назначать). При создании новых ящиков евреев и не брали, но тех, кто все-таки попадал, не увольняли. Теперь, после объяснения заглавия, назову и третью важную причину – пишу в расчете на племянниц, внучек и внучатых племянников, которые иначе этого не узнают (а сейчас пока и знать не хотят). Пишу с надеждой: «и как нашел я друга в поколенье, читателя найду в потомстве я»[8]. Парадокс в том, что понять книгу без пространных комментариев смогут только мои современники. Объяснения некоторых незнакомых для потомков слов и понятий приводятся в Примечаниях и Комментариях, привязанных к соответствующим страницам; и только там, где это может быть неизвестно современникам ставится звездочка (*).

Кому эту книжку читать не рекомендуется? Так как она написана для родных и друзей, с позиций русско-еврейской дуальности[9], то антисемитов и еврейских ортодоксов, убежденных в своей исключительности, просьба чтением себя не утруждать.

Предисловие к книге первой

Название всей книги – «Записки ящикóвого еврея» соотносятся с третьей частью воспоминаний – периоду работы в Ящике. Я думал, что это и будет если не основным содержанием книги, то ее кульминацией. Но в процессе написания обнаружилось, что книга сама диктует, что в ней главное, а что нет. Желание объяснить, как и почему я оказался в Ящике, привело к необходимости рассказать сначала о родителях, потом о детстве, родных и друзьях. Часть первая растеклась «мыслью по древу» и превратилась в книгу первую «Из Ленинграда до Ленинграда» – рассказ о путешествии длительностью в семнадцать лет. Чтобы дописать остальные две части потребуются еще две книги с условными названиями «В Ленинграде. На Физмехе Политехнического» и «Киев. Взгляд из Ящика». Хватит ли сил и желания на книгу четвертую, «Бохум и остальные части света», покажет время.

Из «Жизни π» Мартела известно, что мир не просто такой, как есть. Он таков, как мы его понимаем. А когда что-то понимаешь, то привносишь в него что-то свое. И разве сама жизнь таким образом не превращается в рассказ?

Записки ящикового еврея

Книга первая:

Из Ленинграда до Ленинграда

В начале

Бывшая Чесменская военная богадельня (ЛАДИ-ЛИАП)

Я лежу навзничь на крутом травяном откосе, вверху сквозь редкие сосны видно бледно-голубое небо. Сверху слышится жужжание. Потом в небе появляются мошки, превращающиеся в комаров. Комары начинают по очереди падать на нас, быстро увеличиваясь в размерах. Жужжание переходит в гул, а потом в вой, который становится невыносимым, и комары превращаются в железные чудовища – «штуки»[10]. Они сменяют друг друга, при этом вой в промежутках стихает. Медленно падают сосны, поднимаются пласты земли – гулкие взрывы не воспринимаются и не запоминаются. Главное – прекращается вой и наступает облегчение. Почему-то ни я, ни те, кто рядом, не закрывают мне ни глаза, ни уши. Это мое первое воспоминание и сниться оно мне будет потом много раз. Оно относится к 9 сентября 1941 года, когда нас (по документам) якобы эвакуировали из Ленинграда. На самом деле поезд, стоявший внизу откоса, в железнодорожной выемке, удалось отремонтировать, и мы вернулись назад в Ленинград.

Папа в 1938 г.

Мама в 1938 г.

Девятого сентября кольцо блокады уже было замкнуто.

В автобиографиях я писал, что родился в студенческой семье, что не совсем точно. Мама действительно была студенткой третьего курса Ленинградского автодорожного института – ЛАДИ. Папа к этому времени ЛАДИ уже окончил и строил дорогу в Хмельнике (вдоль границы с Западной Украиной – Галичиной, тогда еще Польшей).

Встретились родители в 1936 году в общежитии ЛАДИ, которое помещалось тогда в одном из зданий бывшей Чесменской военной богадельни. Папа был уже старшекурсником, когда их компания знакомилась с первокурсницами. Мама с ее темнорусой косой ниже пояса и неяркой среднерусской красотой не могла не привлечь его внимания. Первые два года жизни (до войны) я провел в общежитии ЛАДИ – с бабушкой Антониной Владимировной, которую сначала я, а потом и все в семье стали звать «бубой».

Оправдалось ли поверье, что если рожден в мае, то потом всю жизнь будешь маяться, судить читателю, но путешествовать я начал в три месяца.

В августе 39 года папа меня, трехмесячного вместе с мамой и бубой повез на смотрины к родителям в Киев.

В общем и целом смотрины удались не очень. Мало того, что моя мама «увела» сына Веры Абрамовны, она еще и не была еврейкой. Тетя Рая – старшая сестра отца и любимая дедова дочка, теплых чувств к нам тоже не питала.

А буба вообще была из другого социального круга, не очень-то в офицерской среде Орловской губернии привыкшего к общению с евреями. До моего рождения буба плакала и причитала: «Аська, мало ли хороших парней за тобой ухаживают?».

И только дед Ефим Наумович встретил и меня, и маму, и бубу радостно. С бубой они даже подружились, что не прибавило ей симпатий со стороны Веры Абрамовны[11]. Баба Вера вообще считала, что сделала мезальянс, выйдя за доброго, но не очень богатого мужа. Ее мечта – стать образованной женщиной растворилась в семейной жизни, хотя детьми она занималась мало: для этого были няньки и учителя.

Дед был человек толерантный и добрый – не из жестоковыйных евреев[12], какой была бабушка Вера.

Впоследствии человеческие качества деда спасли его семью от голода в эвакуации в Уфе. Как мне его не хватало в детстве в Киеве! Каким мог быть дедушка я понял, когда меня уже в 1949-51 годах пригрел дядя Сема, его младший брат.

После Киева мы поехали в Хмельник (Винницкая область), где папа строил рокадную (т. е. вдоль границы) автомобильную дорогу. Там всем нам было хорошо. Мама с бубой вспоминали, как соседские мальчишки изображали: Абрам Ефимыч идет на работу – кепка надвинута на лоб, и он же идет с работы – кепка на затылке.

Дорогу еще не окончили, когда она стала не нужна. Через две недели Сталин договорился с Гитлером, и еще через две недели Красная Армия победоносно вошла в Польшу – осуществилась мечта главного стратега и будущего генералиссимуса об уничтожении «ублюдочного государства». Граница ушла далеко. Когда Красная Армия катилась назад в июне-июле 1941, ни рокадных дорог, ни вооруженных укрепрайонов на старой границе уже не было – все вооружение и оборудование было свалено недалеко от новой границы. А ее никто тоже оборонять особенно не собирался – Красная Армия должна была сама наступать раньше немцев. Это «раньше» так и не наступило. В отличие от своих, советских, разведчиков и «шпионов», которых Сталин перед войной уничтожил, немецких (настоящих) шпионов сталинское НКВД обнаружить не смогло, и Гитлер о планах Сталина знал.

В это время СССР готовился сокрушить следующего «грозного» врага – Финляндию, и, кроме того, нужен был уголь с Севера. «По тундре, по широкой дороге, где мчится поезд Воркута-Ленинград…». Дороге мешала широкая Северная Двина, и отца отправили строить через нее мост у Котласа.

А пока на пути к месту новой службы папа знакомил маму со своими друзьями, с Киевом и его достопримечательностями. Одна из таких дружеских встреч чуть не закончилась плохо. Это было в ресторане «Динамо» – там играл хороший оркестр, имелся специальный танцпол. Отец танцевать любил и пригласил симпатичную блондинку. А потом уже его пригласили в дом напротив (теперь там Совет Министров, построил его архитектор Фомин для НКВД – важнейшей организации страны) и предъявили обвинение в связи с польской шпионкой – может и сам поляк? (Польша в то время была главным и страшным врагом. Через месяц она, благодаря верному союзнику – вермахту, перестала существовать).

Ну да, Абрам Хаймович. А вот фамилия – польская. Но в органах еще работали евреи. И они объяснили, что Роговский, Рогозинский, Рокоссовский поляками быть могут, а Рогозовский – нет. Кроме того, оказалось, что отец – служащий НКВД. Все дороги и строительство дорог относилось к Главному Управлению Шоссейных Дорог (ГУШОСДОР), входившему в НКВД, как и многие другие стройки. Отцу посоветовали больше в ресторанах не появляться и вообще в Киеве поменьше светиться. Счастливо отделался! И мы поехали – он на Север, а мама, буба и я – в Ленинград.

Рогозовские

Но кто мы и откуда,

Когда от всех тех лет

Остались пересуды,

А нас на свете нет?

Б. Пастернак

Откуда происходил мой прапрадед по отцу – Рогозовский Хайм – до сих пор неясно. Одна из версий предлагалась колхозным бригадиром из Барышевского района под Киевом. Когда Нина Рогозовская поехала на отработку в колхоз в одно из тамошних сел, бригадир сказал ей, что её не туда прислали – ей нужно было по фамильной принадлежности – в Рогозов. Возможно, фамилия и связана с этим селом – может быть, бывшим местечком. Позднее в Киеве появилась улица Рогозiвська, которую скоро все стали называть Рогозовской. Вторая версия прозаичней. Cын Хайма, мой прадед Ноах был прописан в Игнатовке, где имелись пруды, поросшие рогозом, и где жило много Рогозовских. Прадед среди них был самым богатым – у него имелась недвижимость и 900 руб. наличности (по спискам 1907 года избирателей Государственной Думы). Так как в этом списке на английском языке, присланном мне бывшей рижанкой Аней Рогозовской, прадед Rogozovskij Noyakh Khaimov обозначен как merchant, то я подумал, что он состоял в купеческом сословии. Но второе значение слова merchant – торговец. Обычно в купцы переходили всем составом семьи. А мой дед (его сын) в 1909 году еще числился мещанином Игнатовского уезда, хотя и жил в Киеве[13], правда на Шулявке, которая к Киеву формально не относилась.

Дед Ефим Наумович Рогозовский, конец двадцатых

Дело в том, что в 1898 году торговлей разрешили заниматься не только купцам, и немаленькие вступительные взносы и платежи с капитала можно было сэкономить, а капиталы прадеда тянули только на третью гильдию, которая ни преимуществ, ни прав не давала.

У прадеда перед первой мировой войной был собственный дом на Шулявке. На Шулявке жили и его сыновья, а младший из них – Семён – в его доме. В 1916 году, когда прадеду было 76 лет, умерла его жена Фрида, и он женился второй раз – на молодой Гите, чем вызвал недоумение и беспокойство в семье. Но счастье «молодых» продолжалось недолго – через два года Ноаха не стало.

Детей у него было девять:

1. Бенцион – умер до войны 1941 года, никого из семьи также не осталось в живых;

2. Хайм, Ефим – мой дед – предприниматель, по легенде имел собственные дома на Шулявке и на Батыевой горе, извоз, торговлю сеном и мукой. После войны нэпман, служащий (промкооперация, ТЭЖЭ);

3. Лев – умер от сыпного тифа в 1920 году;

4. Давид – после революции кружным путем пытался добраться до Палестины. Задержали в Тегеране. После его смерти в 1922 году на чужбине, жена и дети вернулись на Украину. Дети стали комсомольцами. Расстреляны в 1937 году;

5. Шимон (Семён) – единственный и любимый двоюродный дед, которого я после войны застал в живых. Закончил киевское реальное училище, служил в кавалерии во время Первой мировой войны. Затем долгое время работал по хозяйственной части в Геологическом управлении, находившемся в Кловском дворце на тогдашней ул. Чекистов (сейчас там Верховный Суд Украины);

Двоюродный дед Семен Наумович Рогозовский

6. Нехама – была замужем за одним из племянников сахарозаводчика Бродского. Дочь ее Паша работала кассиром в гастрономе на углу Красноармейской и Жилянской. Магазин был не простой – «объедки» районного значения. Сын ее Саша Механик участвовал в походе Кагановичского (потом Московского) Дома Пионеров на Кавказ в 1956 году, где я с ним и познакомился. Теперь он живет в Израиле;

7. Эстер – очень красивая, вышла замуж по любви, за портного. После преждевременной смерти любимого мужа ее с большим трудом выкупили из брака с младшим братом мужа, которому она, согласно еврейским обычаям, переходила «по наследству». Её выдали за скотопромышленника Боймана. Двое их детей работали на киевском заводе «Большевик». Бойман после её смерти жил с вдóвой попадьей;

8. Люба – умерла в детстве;

9. Ривка – вышла замуж за бухгалтера Григория Березальского. Её дочь Ната, моя тетка, на два года старше меня, жила вместе с родителями на Красноармейской улице, выше магазина «Книга» на углу Саксаганского и Красноармейской (теперь снова Большой Васильковской).

Зальцы

Прадед Абрам Зальц

Если прадед Ной (отец Хайма) прожил сравнительно долго, то прадед Абрам Зальц – отец бабушки Веры, умер еще нестарым человеком. Он пытался остановить понесших чью-то фуру лошадей, но попал под них и вскоре скончался от полученных увечий. Оставил он еще молодую, и, как оказалось, предприимчивую вдову и шестерых детей. У прабабушки Шифры была своя пекарня, просторная квартира в доме на Большой Васильковской 68 (один из домов Мороза, там, где размещались Троицкие бани). В связи с тем, что проблемы с пропиской без мужа решать было сложно (в Киеве без специального разрешения евреям тогда жить не разрешалось), она вышла замуж (фиктивно) за кантониста[14], и платила ему за возможность жить в Киеве небольшие деньги. Несмотря на пекарню, положение семьи ухудшилось, и Веру, мою бабушку, забрали из гимназии, так как её сестры не хотели, чтобы она училась дальше. Она должна была приносить пользу семье, а для этого удачно выйти замуж. По словам кузины Рены, у нее была мечта стать женщиной-врачом. Выходя замуж, она выговаривала себе возможность получить образование – не получилось.

Айзенберги: Саша, Соня, Абрам, Феня, Гриша

Итак, дети прабабушки:

1. Соломон – был женат на красавице, которая сбежала с его приказчиком в Америку.

2. Катя – вышла замуж за Соломона Айзенберга. Он был кожевенником, имел магазин на ул. Бассейной (по другим сведениям на Большой Васильковской). У них было пятеро детей: Саша, Соня (красавица), Абрам, Феня, Гриша.

Саша подавал большие надежды, учился в коммерческом училище. Его дочь (падчерица) Фаня живет с семьей в Израиле, в Сдероте. На Сдерот падают палестинские ракеты («Кассамы»). Семья к этому почти привыкла.

Соня с дочкой Лялей погибли во время войны. Немцы прорвались в Майкоп на два дня, но соседка по купе в поезде, везшему их в эвакуацию, «ласковая и любознательная», успела на них донести, и их расстреляли в овраге возле поезда.

После войны муж Сони, Коля Дьяченко, женился на сестре Сони – Фене. Детей у них не было.

Дочери Гриши – Лора и Софа – живут в Израиле (Кармиэль), одна из них была в Киеве технологом, а другая бухгалтером.

3. Вера (Двейра) 1890–1978 гг. – моя бабушка. Говорят, что она унаследовала от своей матери деловую хватку. У нее с дедом были сын Абрам (мой отец, 1912 г.) и дочери: Клара (Рая, 1909 г.) и Брайна (Бронислава, Боня, 1911 г.).

4. Хая вышла замуж за Пиронера («буржуя»). Его расстреляли красногвардейцы в 1918 году.

У нее было два сына: Абрам (водитель, прошедший войну от звонка до звонка) и Миша (строитель). Среди сестер Хая считалась «генералом»: ее визиты начинались с разгонов за недостаточный порядок и чистоту. Ее сыновья образования не получили и всю жизнь принадлежали к «гегемонам» – рабочему классу.

«На память брату Саше от Абрашки Пиронера»

5. Миша – «революционэр». Раздавал приказчикам в материнских лавках продукты для дома. Два раза ссылался матерью в Америку. По одной из легенд, погиб на «Титанике».

6. Броня – младшая, для старшей сестры Кати была как дочка. Вышла замуж за Абрама Беринского, умершего в эвакуации. У нее было две дочки – Ира, ставшая музыкантом и Нюся (Анна), ставшая врачом.

Доживала прабабушка во дворе дома Мороза на улице Красноармейской 68 с младшей дочерью Броней и умерла до войны.

Поповы

Дед Григорий Андреевич Попов, поручик 142 Звенигородского полка

Бабушка (буба) Антонина Владимировна Попова (Знаменская)

О родственниках со стороны маминого отца мне почти ничего не известно. Дед Григорий Андреевич окончил военное училище. По тем временам это давало звание потомственного почетного гражданина, но он уже и раньше им был, судя по фамилии – Попов. (Дети священников получали это звание по рождению).

Ко времени женитьбы на бабушке дед был поручиком. Это не освобождало его от обязанности представить сведения о будущих доходах полковому командиру и просить его разрешения на брак. Офицеры получали маленькую зарплату: до 1909 года поручик – 40 рублей в месяц. И на эту зарплату он должен был «строить» свой мундир и вести себя соответственно этому мундиру – т. е. не помогать в домашнем хозяйстве и всегда ходить в мундире (у Куприна об этом много). Квалифицированные рабочие (особенно в столицах) получали больше. По праздникам и в выходные многие из них носили костюм-тройку с галстуком.

Разрешение на брак получить было непросто, так как бабушка являлась бесприданницей. Представление будущей жены офицерскому собранию было обязательным. Случалось, что собрание отказывало. Как правило, это означало отставку, даже если офицер и отказывался от брака. В 1909 году, через четыре года после позорного японского поражения, опомнились, и зарплату младшим офицерам повысили (поручикам – до 130 руб.). Вот тогда у деда и появилась возможность создать семью.

Знаменские

Прабабушка Ольга Афанасьевна

Прадед Владимир Знаменский

Моя бабушка – Антонина Владимировна Знаменская, несмотря на ум и красоту, засиделась в девицах. Замуж она вышла только в 24 года, что для того времени было поздно. Не последнюю роль играло отсутствие весомого приданого. Бедность объяснялась тем, что ее отец, Владимир Знаменский (судя по фамилии, из церковной семьи), умер молодым от пятнистого тифа, успев родить сына и шесть дочерей. Средств у молодой вдовы Ольги Афанасьевны не было и она, чтобы прожить, держала в доме пансион для гимназистов и студентов. Ей удалось вырастить всех детей, дать им образование и выдать дочерей замуж.

Её дети: 1. Александр, у которого было четверо детей: Владимир, Наталья, Татьяна и Сергей.

Сергей Иванович Попов с Олярой, Лидия, Наташа

Об Александре в нашей семье никогда не говорили.

2. Лидия, надежда и опора всей семьи. Окончила с золотой медалью Орловскую казенную женскую гимназию и, как медалистка, имела право преподавать в младших классах своей гимназии. Познакомилась с Сергеем Ивановичем Поповым и не могла выйти за него замуж, так как лишилась бы работы (дозволено было, и то в младших классах, преподавать только незамужним). Сергей Иванович ждал ее 11 лет, пока последняя из сестер не закончила гимназию.

Две дочери Лидии – Наташа и Оля (Оляра), кроме обычной школы, учились и в музыкальной школе города Ельца, где преподавал пианист и композитор Владимир Петрович Агарков. В этой же школе учился и Тихон Хренников, который не проявлял особых способностей, не имел абсолютного слуха и требовал большого внимания от учителя[15].

Оляра и Наташа Поповы в начале тридцатых годов

Оляра же была не только любимой ученицей Владимира Петровича, но и просто любимой. Так как ни о каком согласии родителей на ранний брак, да еще с человеком, у которого была семья, речь не шла, то они втроем вместе с Наташей сбежали на Кавказ. Агарков много концертировал, вместе с ним они ездили по Кавказу. Потом, вместе с примирившимися с ними родителями сестер, они жили в Геленджике. Сергей Иванович Попов работал бухгалтером в тамошнем санатории и кормил семью. Он и Агарков были репрессированы в 1937 году. У Оляры потом возникали и замужества и романы, но детей не было.

Наташа во время странствий познакомилась с Чалхушьяном – красивым молодым человеком неопределенных занятий. Работал он мелким служащим в Сочи, но деньги добывались карточной игрой. У Наташи был с ним счастливый брак. Их дочь Инна преподавала английский и заведовала учебной частью школы с углубленным английским в Сочи. Сын ее Алек решил, что образование денег не приносит, и стал портным. У него есть дети от первого и второго браков.

3. Мария (Марусёнка) – красивая, властная, с характером. Вышла в 1913 году замуж за врача Сергея Акимовича Болховитинова. В 1914 году он погиб на фронте – Марусенка была у него медсестрой, и она больше замуж не выходила – не могла найти равного ему. Работала медсестрой. Жила с матерью – Ольгой Афанасьевной, была в оккупации в Орле, во время которой прабабушка умерла.

Тоня (Антонина Владимировна) с Андреем и Асей, 1914 г.

4. Антонина (Тоня), *18 февраля 1887, Орел – †14 марта 1967, Киев, моя родная бабушка. Закончила орловскую казенную гимназию с серебряной медалью, преподавала в ней в младших классах. В 1911 году вышла замуж за офицера 142 пехотного Звенигородского полка, расквартированного в Орле, Григория Андреевича Попова. В 1913 году родился сын Андрей, в 1914 году дочь Ксения – моя мама. Жизнь посвятила детям и внукам. Успела «потетешкать» правнука Диму, моего старшего сына.

5. Ольга (Лёля, тетя Лёля). Самая простодушная и веселая. Вышла замуж за офицера того же 142 пехотного Звенигородского полка, Михаила Семечкина. Они с Поповым, кажется, были в родстве и до женитьбы жили в одном доме в Орле. Герой первой мировой войны. Их дети Юрий и Ирина ровесники Андрея и мамы.

Сын Юрия Виталий женился на Татьяне, не одобрявшей контактов с родственниками мужа – она из семьи мелкой советской номенклатуры. У них есть сын.

Кроме Виталия у Юрия родились еще две дочери – Людмила и Майя. С Людмилой мы общались в Москве, в квартире нашей тети Иры, но, к сожалению, недостаточно тесно.

6. Серафима также вышла замуж за офицера того же полка Якова Петровича Иванова. Он был красив и богат.

Серафима Иванова, Юрий и Надежда Рубцовы 1959 г., Алтай

Перед первой мировой войной вышел в отставку. После революции бедствовал, работал сапожником. Расстрелян в 1937 году как бывший офицер.

Их дочь Надежда вместе с матерью прожила полную лишений жизнь. Наконец ее сын Юрий (Рубцов), отличник и активист в школе, принес в семью благополучие. Увы, оно было основано на профессии физика-ядерщика. Несколько раз он серьезно облучался, пил, ему ампутировали ногу.

Юра Рубцов, выпускник школы

7. Елена – младшая дочь – вышла замуж за учителя в городе Ливны Орловской области, но больше про Елену, к сожалению, ничего не известно.

Выковыренные

Олег, май 1941 г.

Некоторые события жизни я помню примерно с двух с половиной лет. Конечно, это отрывочные воспоминания, но они очень яркие, и события в них происходящие, не были мне рассказаны «потом» бабушкой Антониной Владимировной, бубой.

Первое из воспоминаний – бомбежку нашего поезда я уже описал.

В тот раз (девятого или, скорее, десятого сентября) эвакуация из Ленинграда не удалась. Когда точно нам удалось эвакуироваться, я не знаю, думаю, что это было зимой. Скорее всего, мы уехали через Ладогу, на одном из первых грузовиков по Ледовому пути.

Следующее воспоминание – мы едем поездом, в купе «международного» вагона. Попасть в такой вагон, да еще в купе, было большой удачей. В купе жарко, за окном снег. На полках – морские офицеры, а мы спим на полу с ковровым покрытием[16].

Нас угощают горячим (сладким!) чаем в подстаканниках и белым хлебом с маслом и красной икрой[17].

Приехали мы в село Кубинское, Вологодской области, где буба стала подрабатывать в совхозе счетоводом (для чего вполне хватало ее гимназического образования), а я чтецом. Часть моего заработка (серебряный полтинник с кузнецом 1924 г.) хранится у сестры Оли. Мне было два с половиной года, и я помнил наизусть свои детские книжки с картинками. Книжку Радлова «Рассказы в картинках» помню до сих пор. Там были, например, стихи про котенка, гоняющего клубок шерсти с горы: «Катился, крутился, катился, крутился, катился и скрылся клубок. Но я догадался, куда он девался, а кот догадаться не мог». (Недавно узнал, что одним из авторов стихов был Даниил Хармс). Так как я помнил, где нужно переворачивать страницу – начинался новый сюжет – то создавалось впечатление, что я читаю. Несентиментальные вологодские старики расчувствовались и платили за представление серебром.

Из начала нашей жизни в эвакуации – в Кубинском – помню немногое. Стариков с длинными белыми бородами, которые слушали мое «чтение». На вологодчине нас называли «выковыренные», так как «эвакуированные» были слишком сложны не только для произношения, но и для понимания.

В Кубинском помню походы с бубой на заутреню в далекую церковь по хрустящему морозному снегу, еще в темноте. Однажды я нашел в сугробах, обрамляющих расчищенную среди них узкую тропинку, пачку денег. Не знали, что с ней делать – не могли отыскать потерявшего, а все жертвовать батюшке было много. Куда их дели, не помню.

Мама в начале войны достраивала на Кольском полуострове аэродром между Кировском и Мончегорском. Началось все с летней преддипломной практики, во время войны перешло в дипломную работу и зачисление на работу в воинскую часть. Как ее все-таки отпустили к нам, не знаю. То, что мама была невоеннообязанной, а достраивался аэродром уже под бомбами, значения, скорее всего, не имело, но вот расформирование управления строительства НКВД после окончания строительства еще одного объекта сыграло свою роль.

Олег, май 1942 г.

Вскоре маму (через Москву, где она и узнала о том, где мы) перевели в Вологодскую область гражданским инженером военно-дорожных работ и мы переехали в Вологду. Потом ее перевели в Кирило-Белозерский район. Она ездила по области и организовывала работы по ремонту дорог. Их состояние тогда можно себе только представить. (В 2004-м году меня поразило, что асфальтированные дороги в области – по крайней мере, в туристских местах – находятся в довольно приличном состоянии). Во время войны помню мамины брезентовые зеленые сапоги, всегда мокрые насквозь, грязь в них проникала и сверху – они всегда мылись и сушились. Зимой с дорогами становилось лучше, как и с обувью – валенки в Вологде валяли прочные, а оттепели в военные годы являлись редкостью. Зимы были снежные, сугробы вырастали до второго этажа, и с крыши двухэтажного сарая прыгал даже я, четырехлетний. Дом, в котором мы жили, был трехэтажным, деревянным, из громадных (казалось тогда) бревен. Теперь почему-то эту бревенчатую структуру снаружи зашивают досками и красят, что лишает дома своеобразия. Занимали мы отдельные две комнаты на втором этаже без кухни и туалета.

У меня были друзья во дворе, как правило, старше меня. Когда один из них, Гена, пришел в неурочное время – я сидел на горшке в прихожей – то я, смутившись, чтобы достойно выйти из сидячего положения сказал ему: «Гена, закрой глаза, только рот не открывай»[18]. Это говорит о том, что меня иногда баловали сладостями. Основной едой, кроме картошки и селедки (которую я оценил только лет через пятнадцать[19]), являлась пшенная каша. Её с тех пор предпочитаю другим. Сейчас понимаю, что жили мы неплохо.

В годы войны на Вологодчине резко возросла смертность. Непосильные для женщин, стариков и подростков условия труда, вызванные военными условиями болезни и эпидемии привели к тому, что уже в 1942 году смертность превысила рождаемость в пять раз[20].

«А у нас во дворе» еще одним моим «другом» был водовоз, бородатый вологодский мужичок с обледенелыми санями, на которых неведомо как помещалась огромная бочка с водой. Послушный заиндевелый гнедой мирно ждал его у одного из домов, пока водовоз скликал жителей по воду. Мужик он был добрый и позволял не только гладить коня (кормить практически было нечем), но и кататься на санях по мере того, как бочка постепенно опорожнялась. С водовозом связано и мое двухстороннее воспаление легких. Он мне поручил сторожить лошадь, пока ходил по домам, и я без движения замерз, но пост не оставил. Буба сдала в Торгсин какие-то остатки ценностей (серебряные ложки с вензелем из ее приданого сохранились), и меня отпаивали молоком с маслом и медом. Тетя Леля (Семечкина) в такой же ситуации с внуком Виталиком сбила белую эмаль с ордена св. Георгия[21] (он сделан из золота высокой пробы) и в ступке постаралась придать кресту неузнаваемую форму.

С лошадью водовоз разговаривал на единственно доступном ей, как он понимал, языке. Когда я, делая из табуреток сани, играл дома в водовоза, то изъяснялся я, естественно, так же, как и он. Буба пришла в ужас, и, не сумев мне объяснить, что обозначают эти слова и что же в них плохого (перевод трехбуквенного слова в письку был неубедительным), даже плакала и взяла с меня обещание эти слова забыть. Я пообещал, и, тогда еще послушный мальчик, честно старался обещание выполнить. Через неделю после какой-то спокойной игры я заплакал, а когда буба стала допытываться, в чем причина, плач перешел в рыдания: «Не могу… эти слова… забыть». Увы, никто их не забывает, даже те, кто их не знает[22].

Невозможность выполнить что-нибудь обещанное осталась до седых волос причиной беспокойства, а иногда и стресса. Но пришло и понимание, тогда еще словесно не сформулированное: ты можешь быть гораздо хуже «внутри», но этого никто не должен видеть (или слышать). Жаль, что с такими понятными случаями и возможностью их своевременного осмысления встречаться в жизни приходилось редко. А «Писем к сыну» лорд Честерфильд мне не писал. «Письма» в Киеве я даже купить не мог.

Что же касается слов, то их происхождение постепенно раскрывается и никакие татары, как и прочие нации (у которых эти слова являются литературными), тут не причем. Одна ученая дама (еще до своей докторской диссертации) открыла, что та самая трехбуквенная писька произошла от повелительной формы старославянского глагола, хорошо понятного украинцам: заховай – захуй. А слово это обозначает «спрячь» – в те времена мужские портки были с прорехой, но без пуговиц. А вот то, что нужно было спрятать, шло без приставки за и состояло из трех букв. Вот и просили мужиков привести себя в порядок.

Действие сложноподчиненных предложений на лошадей с использованием мата мне пришлось увидеть под Ленинградом пятнадцать лет спустя, когда наш курс послали на картошку. Студентка кафедры теплофизики Люся Трумм, по виду и фамилии прибалтийская баронесса, попросилась управлять конягой, отвозившей картошку с поля. Ей рассказали, что вообще-то лошадь послушная, но перед горкой на пути с поля останавливается и без дрына и мата (точно воспроизведенного бригадиром) дальше не идет. «Что Вы говорите, вы просто не умеете обращаться с лошадьми», сказала «баронесса». Дрын ей на всякий случай положили. Не замеченные в трудовом энтузиазме студенты в первый же ее приезд перевыполнили норму, и, пока четверо загружали телегу доверху, остальные (почти все мальчишки, включая ее почитателей) побежали к горке и спрятались в кустах. До горки лошадка дошла бодрым шагом, а потом прочно остановилась. Люся пробовала ее уговорить, понукала, потом тронула дрыном. Тщетно. Тогда она, оглянувшись вокруг, сказала заветные слова. Никакого эффекта. Люся заплакала. Погоревав еще немного и помня, что нельзя подводить коллектив, оглянувшись еще раз, прокричала в полный голос магические слова и огрела дрыном конягу. И, о чудо, кляча пошла и довольно резво. В кустах все давились от смеха, но публика была интеллигентная и зажимала рты, чтобы баронесса не услыхала хохота. (Позже я прочел похожий случай у Дины Рубиной, рассказанный ею с чужих слов).

Возвращаясь к Вологде, вспоминаю, что мое дошкольное воспитание – детский сад – закончилось довольно быстро и тоже не без влияния великого и могучего в его не везде произносимой версии. В садик меня отдали в четыре года под именем Олег Попов – по справке с работы мамы (она оставалась на своей девичьей фамилии). В группе заправляли девчонки. Самая симпатичная, блондинка с голубыми глазами, украшала какую-то красивую звезду блестками. Когда она отвлеклась, я вежливо попросил:

– Можно я потрогаю звезду?

– Звезду? Вот щас как звездану!

– Не понимаю, я же только посмотреть…

– Он не понимает, – сказала другая.

– Вот щас как п. дану!

И я был раздавлен. О своем позоре я никому не рассказывал, но дома как-то узнали и решили меня в садик больше не водить.

Через шестьдесят лет, в поисках перехода в Заречье через речку Вологду, мы с вологодским профессором Виктором Шульманом, киевским приятелем сестры Тани, вступили на Красный мост, который был в несколько раз уже и ниже, чем в детстве. На мосту стояли две девицы. Симпатичные. Встретили они нас вопросом: «Ну что, мальчики, трахнемся?». (Они употребили более привычный глагол). Шестидесятилетние мальчики вежливо отказались и прошли мимо. У высокой и красивой блондинки, по виду внучки той самой из детского сада, под глазом светился большой фонарь. Это уже традиция, подумал я о более чем непринужденном поведении вологжанок. Еще раньше Витя меня специально предупреждал, чтобы вечером в гостиничном ресторане я бы с дамами не пил – клофелинщицы[23], пояснял Витя.

Андрей, еще курсант артиллерийского училища

Помню, как в Вологду по дороге из Хабаровска в Мурманск приехал мамин брат Андрей – единственный мой родной дядя. Он был артиллерийским офицером и носил длинную шашку с колесиком на конце. Мои акции у дворовой ребятни сильно повысились – я имел возможность показываться с шашкой хотя бы в окне. Мальчишки во дворе к малышне относились хорошо. Два трехэтажных деревянных дома по улице Некрасова в заречной части города заселены были, кроме местных служащих, еще и «выковыренными» ленинградцами.

Кроме прыжков в снег с крыши двухэтажного сарая, игр (боев) в снежки, были еще и катания: на лыжах – их я только пробовал – и на санках.

Однажды, уже накатавшись, я лежал на спине на санках и просто смотрел вверх в безоблачное небо. И вдруг, высоко в небе я увидел самолет. И даже кресты на нем. Но это были не фашистские, а другие кресты, ну уж никак не звезды. Я тут же рассказал об этом всем, кому мог. Никто мне не верил. Недавно я нашел подтверждение виденному тогда. Немцы могли летать над Вологдой, когда хотели, и, несмотря на два сбитых в Вологодском районе самолета (один из них сбил легендарный Султан Амет-Хан[24]), вологодская ПВО не представляла для них опасности. Вологду не бомбили – жалели бомбы, тем более на Заречье. Позже фронт отодвинулся, но светомаскировку сняли только в конце 44-го – начале 45-го года.

В 1943 году мамину работу заметили, и ее перевели начальником производственного сектора отдела транспорта облисполкома. Исполком находился в центре Вологды, от нас за рекой, в одном из немногих многоэтажных домов. Их и сейчас там не так много. Мама несколько раз меня туда водила. Через речку мы переходили по Красному мосту. И вот я, посчитав, что уже достаточно взрослый и самостоятельный (мне уже было пять лет) пошел сам к маме на работу. Думаю, что это было после слов бубы – вот мама придет и решит, можно ли тебе это… Чем было «это», я не помню, но ждать решений я уже и тогда не любил. В облисполком я дошел без приключений, там мамы не оказалось, и я пошел обратно. Вот тут и начались приключения. Я пошел обратно, но Красного моста на том же месте не было. Мост был зеленый. Когда его перекрасили, я не знаю, скорее в начале войны, но называли-то его попрежнему Красным. Пройдя вниз и вверх по речке и не найдя красного моста, я заревел. Подошли добрые люди, спросили, в чем дело. Посмеялись, объяснили, что мост (деревянный, покрашенный в зеленую краску) уже давно такой. Я никак не мог понять взрослых. Почему же он тогда называется Красным? Взрослые не видели здесь беды. Давно уже все привыкли, что называется так, а на самом деле все иначе. А я еще был мал – не понимал. Еще долго сила слова была для меня не менее (а иногда и более) важной, чем действительность. Так как я знал, где мы живем – на улице Некрасова, дом 36, то нашлась женщина, жившая поблизости; она перевела меня через мост и довела до дома. Скорее всего, мост был перекрашен с целью маскировки, а может быть, из-за недостатка красной краски – шла война и всего не хватало.

В отличие от садика, во дворе знали мою фамилию и не один раз прибегали с поздравлениями – вашего папу наградили – передавали по радио! Речь шла, конечно, о генерале, потом маршале Рокоссовском. Значит, уже был близок конец войны. По радио слушали уже не только сводки, но и участившиеся приказы о салютах и награждениях.

Хорошо помню свой тогдашний вопрос: «А кто главнее, Сталин или Верховный Совет?». Взрослые как-то смущались и не знали, что мне, пятилетнему, ответить. Тогда я, удивленный их «недогадливостью», объяснял: «Конечно, Верховный Совет. Ведь это он награждает Сталина, а не наоборот!».

Дня победы все ждали с нетерпением, а я еще и с некоторой тревогой. Подаренные кем-то шоколадные конфеты (в кульке!) были отложены на этот день. Одну конфету дали мне попробовать. Было сладко, но вкуса я не разобрал. Кулек подвесили под потолок, откуда я, маленький не мог их достать. Победа все не наступала. А распознать вкус хотелось. В редкие моменты, когда бубы не было дома, я подставлял стол к стенке, ставил на него табурет, на табурет скамеечку и дотягивался до кулька. Чтобы никто не заметил убыли, я решил аккуратно, как бобёр, передними зубами отъедать самый кончик конфеты. Увы, они оказались с розовой помадкой! Я надеялся, что остальные будут с темной и ничего заметно не будет. К сожалению, они продолжали оставаться с розовой. Не мог сообразить, что было бы не так заметно, если съесть целиком (понемногу) одну конфету, а не отъедать кончики у многих. И вот приходит ночь Победы. Все уже знали, что она уже свершилась, но сообщение не поступало до утра – Сталин спал – к тому же он потребовал, чтобы Жуков подписал еще один, «наш», Договор о капитуляции. Утром объявили, наконец, о Ней. И на столы выставили все, что было в «загашниках»[25], в том числе и злополучные конфеты.

Все стало видно. Но радость была так велика, что о моем «преступлении» тут же забыли. А вот я его не забыл. С тех пор не люблю конфеты с помадкой, особенно розовой. Наш сосед по дому Сохранский преподавал раньше в ЛАДИ. Вообще в Вологде было много ленинградцев. Элитную их часть составляли партийные и государственные кадры, не расстрелянные Сталиным по делу Кирова, а высланные в Вологду. Это не считалось суровым наказанием – Сталин тоже был здесь в ссылке, и жилось ему неплохо, как и в Туруханске, куда он попал позже (а я еще через двадцать лет после Вологды). В Вологде при царе к ссыльным относились хорошо, немногочисленная местная интеллигенция с интересом знакомилась с последними культурными, философскими да и с революционными идеями. Когда местные шариковы после революции освободили Вологду от интеллигентов, то те, кто уцелел после смерти Кирова и был сослан в Вологду, заметно повысили ее культурный уровень. Новый виток репрессий начался с ленинградским делом 1948 года. Его организаторы – Маленков, Молотов и Берия хотели устранить ленинградскую группу и ее влияние на Сталина: Жданова (успевшего вовремя скончаться), Вознесенского и Кузнецова. Пострадали сотни «недобитых» в Ленинграде и, рикошетом, в Вологде. Пишу об этом потому, что мама чудом избежала репрессий. Всему «виной» ее самоотверженная и добросовестная работа: дорожный мастер (вечно мокрые брезентовые сапоги), вступление в партию в самое трудное для страны время, когда исход войны не был ясен, потом должность зама в транспортном отделе исполкома, а затем инструктора по промышленности и транспорту Вологодского обкома партии. После войны первый секретарь обкома предложил мамину кандидатуру на пост секретаря обкома по промышленности и транспорту. В это время папа возвращался после войны с Японией. Но он мог до нас и не доехать. По дороге он встретил в Хабаровске товарища по институту, занимавшего высокий пост в Дальстрое. А тот решил оставить там папу. Обещал златые горы, немедленное повышение в звании и т. д. Все бы хорошо, но Дальстрой был частью архипелага Гулаг. Папа поблагодарил и отказался. Но от него уже ничего не зависело, документы о назначении лежали на подписи, но тут его товарища вместе с начальством срочно вызвали в Москву и папа просто удрал – без начальства проездные документы задерживать не стали. Приехав в Вологду, папа уговорил маму уехать в Киев. Как фронтовик и орденоносец он имел право это сделать. И нам удалось уехать.

Инженер-майор А.Е. Рогозовский после войны с Японией, 1946 г.

Конец эвакуации. Семечкины

Если бы маму избрали секретарем обкома, то нас бы оставили в Вологде (папа, как член партии, обязан был согласиться). Но пленум перенесли, а первый секретарь был в отпуске. В обкомовских кадрах маму отпустили – она еще не была в «номенклатуре», да и какое место освобождалось! – все по закону, не придерешься. После ленинградского дела 1948 года многих ленинградцев из обкома репрессировали, но мы были уже далеко.

Наши соседи Сохранские возвращались в Ленинград. На одной из долгих остановок два их симпатичных мальчика, старше меня, нашли снаряды и подорвали их. Кончилось это плохо – один остался без руки, второй без глаза. Наш переезд проходил не так драматично – я его просто не запомнил.

Помню только остановку в Москве у тети Лели. Двухэтажный большой деревянный дом на Грузинском Валу, обшитый досками, комнаты с высокими потолками. Собственно комната была одна и маленькая. Как мы там все умещались, не знаю. Тетя Леля приходилась мне двоюродной бабушкой, а тетей была её дочь Ира – мамина двоюродная сестра. Она жила «не дома», а в гражданском (в современном смысле) браке. Брак был действительно гражданским – а не церковным – со знаменитым протодьяконом, похожим на Бориса Гяурова и, говорили, с басом, не хуже, чем у болгарина. Тетю Иру я узнал и полюбил позже, а тогда к ней в дом допускалась мама и даже папа; я видел какого-то чернобородого мужчину в щелку двери в их квартиру (возле Елисеевского гастронома, на Тверской). Он показался мне страшноватым (похож на разбойника).

Тетя Леля была веселым и легким человеком. Очень гостеприимным. Когда позже я, бывалый турист, приезжал в Москву, мне не всегда удавалось уговорить ее спать на своей собственной кровати и не чистить мне к утру туфель. Удивительная легкость бытия, несмотря на страшную бедность, постоянную угрозу разоблачения и преследования. Её мужа, полковника Семечкина, представили в первую мировую к генеральскому званию. Он уже был кавалером ордена св. Георгия IV класса, полковником (что давало право на потомственное дворянство).

Так как Георгия он получил только в сентябре 1917 (за выход из самсоновского окружения 1914 года)[26], то генеральское звание должны были ему присвоить еще позже и, скорее всего, не успели. Но документы попали к большевикам и те, повидимому, числили его генералом.

Солженицын в одном из первых, «самиздатовском» варианте «В августе 1914» спрашивал читателей, не знают ли они что-нибудь о судьбе отважного штабс-кпитана Семечкина, выведшего «роту звенигородцев» из окружения. Я знал. Но еще лучше знала это его родная дочь, моя любимая тетя Ира. Она и ее брат Юрий всю жизнь прожили под страхом разоблачения белоэмигрантского происхождения. Времена, казалось бы, изменились (конец шестидесятых), и, после моего сообщения, тетя Ира загорелась отвечать. Но потом ее племянник (и внук Михаила) Виталий, работавший в ящике и еще настойчивее его жена Татьяна, имевшая виды прорваться в ВОКС (Всесоюзное общество культурных связей – филиал КГБ для связей с «культурной» заграницей), упросили ее этого не делать. А в двадцатых годах родственникам генерала пришлось бы плохо. Сначала следовало бы выселение из дома (Семечкины, как и Поповы, жили тогда в Ельце), потом и другие неприятности. Дело в том, что он числился бы не просто генералом, а белым генералом. После Брестского мира, когда все вернулись домой, в том числе и мой родной дед – Григорий Андреевич – из германского плена, долго наслаждаться мирной жизнью им не пришлось: началась гражданская война.

Воевать они больше не хотели, и тогда их заставили, в порядке повинности, быть инструкторами при обучении красноармейцев. Но глубокий тыл быстро превратился в передний край, большевики отступили и увели с собой инструкторов. Семечкин заболел тифом и был брошен умирать в тифозном бараке. Среди пришедших белых (скорее всего, деникинцев) был офицер его полка. А так как Семечкин был любимым полковым командиром, его выходили и объяснили все про большевиков. Да он уже и сам все успел увидеть. Он стал командиром, и даже известным, в белой армии. Когда врангелевские войска оставили Крым, то тетю Лелю стали притеснять. Но тут появился его бывший денщик, а теперь комиссар и герой. Он и засвидетельствовал, что Семечкин скончался (может быть от ран? или от тифа?).

Крест на могиле М.П. Семечкина

Но позже от Михаила Петровича из Парижа стали приходить письма, которые без слез читать было нельзя.

Два года назад (в 2011-м) меня случайно занесло в индустриальный парк Сен-Женевьев-де-Буа и, под предлогом, что здесь на кладбище может лежать мой дед, я откололся от группы и уговорил местных французов довезти меня до кладбища. На самом деле мне хотелось там побывать, раз уж я оказался недалеко. Рисковал отстать от автобуса, и пришлось бы добираться домой самостоятельно. Времени, чтобы искать чьи-то могилы не было – сторож еще не пришел, хотя кладбище было открыто. На автобус я успел, а через два года стал искать по интернету следы русских офицеров, похороненных там, и нашел могилу двоюродного деда – полковника Семечкина.

А Ира и ее брат Юра Семечкины всю жизнь боялись разоблачений и в институты не поступали. Кажется, только после войны Юрий закончил вечерний строительный.

Но в первый приезд меня больше занимала соседская девочка Надя, которую в 6 лет тут же определили мне в невесты, при полном одобрении ее мамы и моего папы.

Ира, тетя Леля и Юра Семечкины, двадцатые годы

Виделись мы редко, при наших остановках в Москве, когда мы вслед за папой переезжали к месту его службы и обратно. Она всем нравилась, а я еще и ее маме.

Будучи намного ее взрослее (на полтора года!), я относился к ней снисходительно, что сохранилось и потом, во время нечастых посещений Москвы и тети Лели. К окончанию школы она стала мастером спорта по художественной гимнастике, а я был уже «заслуженным абитуриентом» и пару раз помогал ей в подготовке к вступительным экзаменам по математике. Случайно ей попалась курьезная задачка, которую я разбирал с ней в качестве примера коварства московских экзаменаторов. Ее решение, как она говорила, и определило высокую оценку и поступление в институт. А мне поступить в очередной раз не удалось.

Ну, а в 1946 году до места назначения – папиной родины – мы доехали без запомнившихся приключений.

Надя – невеста

Квартира деда

Ну что же, люди как люди…

Квартирный вопрос только испортил их…

М. Булгаков

В полшестого утра раздается дикий скрежет где-то недалеко. Потом тихо. Затем снова скрежет. Уже не спишь. В окно видны крупные листья невиданных прежде деревьев (каштанов) и чувствуются незнакомые весенние запахи. Где я? Ах, уже в Киеве. Скрежет – это трамваи на крутом подъеме поворачивают с улицы Кузнечной (Горького) на улицу Саксаганского. Через два дня я уже привык и трамваев не слышал. Но ко всему остальному привыкнуть было непросто.

Вместо спокойных северян вокруг были южные и, казалось, какие-то дикие люди. Во-первых, они были почти все черные (смуглые брюнеты), с черными глазами и большими носами. Во-вторых, они все время кричали, нет, не кричали, орали. В-третьих…, но о третьих потом.

Почти сразу оказалось, что ор – это нормальный способ дискуссий, возникающих по любому поводу, и называется он простым словом гвалт. Как правило, гвалт возникал на кухне или в коридоре, но бывало, что и в комнате.

Жили мы в большой комнате пятикомнатной квартиры, которую дед в конце НЭПа купил в доходном доме по улице Саксаганского, 31. Дом был построен из знаменитого киевского желтого кирпича в 1901 году. Судя по планировке квартир, дом предназначался для малосемейных людей свободных профессий – врачей, адвокатов, предпринимателей средней руки.

План квартиры деда на ул. Саксаганского 31

Саксаганского 31. Квартира деда – левая половина бельэтажа

Из прихожей вы попадали в гостиную (или приемную залу), а оттуда уже в кабинет. После приема из кабинета выходили сразу в прихожую, не встречаясь с теми, кто ждал в приемной. Из гостиной двери вели в спальню и столовую.

Путь в туалет из детской или кабинета был сложным – приходилось идти через прихожую и гостиную. Из столовой прямо в коридор перед туалетом вела вторая дверь.

Мебель в квартиру покупалась у итальянского консула вместе с роялем. После войны вспоминали огромный кожаный диван с зеркалами и книжными полками, якобы увезенный немцами. Приближался конец НЭПа[27]. Дома свои дед продал, а извоз «скончался» еще раньше. Но долго наслаждаться покоем и уютом квартиры не пришлось.

Началось принудительное уплотнение. Поначалу оно допускалось в щадящем режиме: можно было освободить одну квартиру или комнату и переселиться в другую – по договоренности. Так появилось в квартире семейство Бульбиных, занявшее столовую. Они въезжали с условием, что будут пользоваться только черным ходом. Кто жил в детской, мне неизвестно, возможно папа, а раньше тетя Боня, которая, по видимому, раньше покинула родительский дом. Боня хотела учиться и не где-нибудь, а в КПИ. Для этого нужно было избавиться от отметки о происхождении («из купцов» или «из мещан» в Киеве для поступления в институт не годилось). Подавляющее большинство евреев в царской России были мещанами. Крестьянами евреи быть не могли, так как им запрещалось владеть землей в сельской местности. Про еврейских рабочих и БУНД[28] писать не буду. Некоторые пробивались в купцы, все большее количество, в связи с Хаскалой – еврейским Просвещением – становились почетными гражданами (для этого нужно было кончить университет), считанные единицы (как правило, в связи с достижением определенного чина) – дворянами, личными или даже потомственными. У одного из моих соучеников, Бори Дербаремдикера, дед был статским советником. Если действительным статским (генералом), то Боря стал бы дворянином. Высокие должности часто были сопряжены с отказом от еврейства. Борин дед не отказался, но после революции в число «угнетенных» из-за высокого чина не попал, и его сын с женой – Борины родители – большую часть жизни прожили в Магадане.

Для того, чтобы поступить в институт без рабочего стажа, нужно было официально, через газету, отказаться от родителей. По такому пути пошел Абрам Айзенберг. Думаю, что его родители не возражали. Абрам учился не только в КПИ, но и в консерватории. Бабушке Вере он приходился племянником. Так как фамилия у него была другая, то он стал еще одним жильцом квартиры, с резиденцией в бывшей спальне. Туда же, по легенде, переехал из гостиной кабинетный блютнеровский рояль[29], на котором никто из Рогозовских не играл. Но сам рояль и Абрам еще сыграют роль в квартирной истории.

У прадеда Ноя (Ноеха), переселившегося из Игнатовки на Шулявку, был собственный двухэтажный дом с садом. Дом-то был собственный, но его построили на земле, принадлежавшей городу, что снижало его ценность. Дом я еще успел увидеть, он находился в районе Керосинной улицы, недалеко от п/я 2 – завода автоматики им. Петровского. Дед Ефим (Хайм), как и старший брат Бенцион, жили поблизости, на Шулявке. Дед держал извоз и торговал сеном. Биндюжниками были крестьяне из соседних сел, там же покупалось сено. Ареал торговых связей простирался до Макарова и дальше – нянька папы Кирилловна была из села Грузьске Макаровского района. Где-то в этих местах дед спасался и во время крутых перемен власти – «белые приходют – грабют, красные приходют – грабют». Страшнее всех были сичевики и петлюровцы – те и грабили, и убивали. А сено и кони требовались всем.

Порядок был только во время немецкой оккупации 1918 года. Ленин бестрепетно отдал Украину немцам (а потом, в поисках признания, половину Армении с Араратом и озером Ван – Турции) – лишь бы удержаться у власти и получить «международное» (турецкое) признание. Кстати, Украину Ленин «отдал» немцам еще летом 1917 года. Недавно появились сведения, что «Ленин в разливе»[30] был только в анекдоте, а на самом деле после расстрела июльской демонстрации 1917 года он уезжал в Швейцарию, в которую можно было попасть только через Германию. Там он за поддержку революции немецким Генштабом деньгами и ресурсами на многое согласился, в том числе на сдачу им Украины.

Киевлянам в целом, а евреям в особенности, при немцах (тех немцах) жилось хорошо. Одним из немецких нововведений стал пляж. Раньше общедоступного пляжа в Киеве не было. Состоятельные горожане пользовались купальнями на правом, обрывистом и каменистом берегу Днепра. Немцы поставили на левом, где был золотой песок, грибки от солнца и кабинки для переодевания. С тех пор там киевляне и купались. Правда, для этого нужно было переплыть на «лапте»[31] на другой берег, но это окупалось тем удовольствием, которое могло продолжаться (особенно в выходные) целый день.

Был порядок, нормальные отношения, евреев не трогали. Более того, в связи с тем, что у идиша немецкие корни, евреев легче было понимать, а так как немцы еще и деньги за покупаемые товары платили, то это была лучшая из всех властей (Булгаков их насчитал четырнадцать).

Этим в немалой степени объясняется и трагедия Бабьего Яра. Евреев нелегко было убедить, что немцы уже другие. Старшее поколение помнило их вежливое обращение и то, как они железной рукой пресекали всякие непорядки (воровство, грабежи, забастовки).

А что такое Сталин и борьба за построение социализма в одной, отдельно взятой стране, многие из евреев испытали на себе. Коснулось это и моих родственников, что связано с послереволюционной и посленэповской экспроприацииями.

Мужа моей двоюродной бабушки Хаи – Пиронера – расстреляли в 1918 году красногвардейцы. Пришли вечером, когда семья обедала. Потребовали сдать все ценности и деньги. Вместо этого он, особенно не тревожась, предъявил справку, что ценности уже изъяты. Справка и обед с салфетками и столовыми приборами очень не понравились проверяющим. Его забрали и хлопнули за углом, только позже сообразив, что может и отвечать придется. Не пришлось. Власть тут же переменилась. При каждой смене власти можно было ожидать подобного.

Наконец, после ухода поляков, власть установилась окончательно. А потом начался НЭП.

Как и при всякой перемене правил, евреи приспособились первыми. И те, кто раньше мечтал стать купцами, стали нэпманами. Лозунг Бухарина[32] «обогащайтесь», адресованный крестьянам, они приняли близко к сердцу. Напомню, что в это время быть евреем стало выгодно (угнетенная нация, значит, союзник пролетариата). Мать писателя Юрия Нагибина, столбовая дворянка, спасая вынашиваемого сына и себя, вышла замуж, по совету обреченного любимого, за их общего друга – еврея[33]. Отец Юрия, дворянин, готовил в это время тамбовский мятеж. Нагибин долго считал себя евреем и вел себя из-за раздвоенности личности как русский пьяница, хулиган и бабник.

За антисемитизм наказывали, в том числе и в уголовном порядке[34].

Характерным являлся и следующий случай. Братья Шифрины[35] (ставшие известными учеными) поступили в ленинградские институты, хорошо сдав все экзамены. Их старший брат учился мало (и неохотно), но все экзамены, кроме русского, сдал. Резолюция академика Орбели[36]: «Принять, как представителя угнетенной нации, не имевшего возможности получить правильное образование».

Перед войной лафа для евреев кончилась. Нужно было дружить с Гитлером, да и Сталин, наконец, осознал, что может не скрывать своей юдофобии. Во время войны «они» (евреи), конечно, были полезны, но уже с конца

42-го года включились мощные антисемитские фильтры. Сказалось это и в награждениях, и в чистке руководящих работников культуры (об этом написал кинорежиссер Михаил Ромм[37] в «Устных рассказах»), а потом, с 43-го года и в промышленности, даже оборонной, когда директоров-евреев, ставших уже Героями и генералами, стали смещать со своих постов. О том, что награжденных на войне евреев было гораздо меньше, чем поданых на награждения рапортов, широко известно. И чем выше были ордена, тем усерднее их фамилии вычеркивали.

Вернемся в нэповский Киев. Дед был успешным предпринимателем, но, видимо, знал и золотое правило бизнеса: главное – это вовремя смыться. Он освободился от дома на Шулявке, извоза, приобретенного к тому времени большого дома на Батыевой Горе. Купил квартиру на Саксаганского. И стал работать в знаменитой фирме ТЭЖЭ[38]. Надеялся, что избежит многих разочарований, постигших тех, кто верил, что НЭП – это надолго и всерьез.

Большого богатства дед не нажил ни до революции, ни во время НЭПа. Судя по всему, он особенно к нему и не стремился. К достатку – да, семья и родственники, которым он всегда помогал, должны жить хорошо. Зато деда все уважали; он являлся третейским судьей. Евреи, как известно, избегали решать гражданские дела в суде. Третейский суд был очень важным органом регулирования их жизни. Избирались в судьи достойные люди, которым доверялись не только состояния, но иногда и жизни.

Так как к состоятельным людям или к тем, кого подозревали в этом, интерес органов и не только финансовых, время от времени возобновлялся с новой силой, то и в квартиру на Саксаганского нередко захаживали проверяющие. Делалось это, как правило, по наводке «благожелателей», добрых знакомых или обиженных родственников. В одну из таких проверок оказалось, что все вроде бы в порядке, в квартире произведено уплотнение, ценных вещей и драгоценностей не обнаружено. Баба Вера держалась уверенно и независимо. Проверяющие уже уходили, когда в дверях возник Абрам Айзенберг. Увидев выходящих, он обеспокоился: «тетя Вера, они тебе ничего не сделали?»

«Ах, это оказывается ваша тетя? А Вы – жилец Айзенберг? Пройдемте в вашу комнату, а то она была заперта». Прошли, проверили. Ничего не нашли. Заметили, что студент не отходит от рояля. Его отодвинули, рояль открыли, проверили – пусто. Потом со знанием дела постучали по ножкам рояля и стали их отвинчивать… Там оказались золотые николаевские десятки. Много. Как раз незадолго до этого деду удалось продать дом на Батыевой горе.

Несмотря на отказ от отца для поступления в институт и членство в комсомоле, Айзенберг вряд ли имел какой-то умысел. Но и баба Вера, и тетя Рая и даже Рена, которая знала эту историю только в пересказе, не простили ее Абраму. Никогда. Дело в том, что он всегда называл бабушку Верой или даже Веркой. А тут назвал ее тетей…

Не знаю точно, когда, но дед и баба Вера арестовывались, из них выколачивали признания о наличии скрываемых ценностей. Тут можно вспомнить «успешную» работу братьев Броневых, один из которых был папой, а другой дядей известного артиста. Дядя лично выбивал из одного нашего дальнего родственника сдачу ценностей – и выбил, но потом, насколько я понимаю, сквозь пальцы смотрел на дальнейшее (уже незаконное) их наращивание. Изымаемое у нэпманов было нажито по закону, а изымалось – идя навстречу пожеланиям трудящихся (на самом деле не привыкших трудиться большевиков – вспомните сцену ухода с работы кавалериста, которого играл Сергей Шакуров в фильме Михалкова «Свой среди чужих, чужой среди своих»). Успеху дяди Броневого способствовало его знакомство с еврейской средой, хорошими информаторами и некоей зловещей обаятельностью, которую потом артист Броневой отобразил в образе Мюллера в «Семнадцати мгновениях весны» – для него прототипом Мюллера в поведенческом аспекте был дядя.

Пытать при допросах только учились. Пугали. Били. Кормили селедкой и не давали пить. Подогревали в жару. Сажали на ведро[39].

Дед сломался на допросе, когда мимо него провели бабушку в соседнюю комнату и оттуда раздался женский крик. Дед признался. Его выпустили, а бабу Веру даже не арестовывали. Кричала другая женщина. Бесстрашная бабушка его потом ругала – «да что они могли со мной сделать? Они и так не знали, куда меня деть – я им спуску не давала – они же все байстрюки и не имеют понятия как себя вести!».

После относительно благополучных времен остались дед с бабой Верой без денег, но в своей квартире, от которой после уплотнений осталось три, а потом и две комнаты. Тетя Рая жила в «кабинете», который своей роли никогда не исполнял. Сначала с сестрой Боней, затем с мужем, потом с дочкой Реной. Рая была любимицей деда и красавицей в левантийском стиле. Впервые я прочитал, что под этим подразумевается, в дореволюционной книге «Мужчина и женщина» – большие глаза, большой нос, большой вес и приводилось фото. Тетя Рая была красивее. Она тогда была тоненькой, у нее были прекрасные густые волосы, а нос не выделялся. Моя жена Нина, увидевшая тетю Раю, когда той было 55 лет, считала ее красивой без дополнительных прилагательных.

Тетя Рая около 1928 г.

Красивой женщине из состоятельной семьи напрягаться для жизненного успеха (под которым все еще понималось удачное замужество) нужно меньше, особенно, когда науки не вдохновляют. Говорят, что она некоторое время училась в Фундуклеевской гимназии, куда ее возили в семейном кабриолете. Вряд ли это могло продолжаться долго. Приготовительный класс посещали с девяти лет, а в декабре 1918, с уходом немцев, в Киев вошли петлюровцы, и такие поездки стали небезопасными.

После всех послереволюционных пертурбаций положение семьи с окончанием НЭПа переменилось, но перестроиться тетя Рая не успела. Она пользовалась успехом у молодых мужчин, не очень занятых производительной деятельностью. Одним из них был Даниил Львович Шинкарь (Шенкер). Он был из известной разветвленной семьи, которая имела возможность до революции обучать своих детей в Берлине профессиям врачей и адвокатов, а в Вене музыке и искусствам. Они могли жить заграницей подолгу.

Даниил ни в Берлине, ни в Вене не учился, но в Киеве вел жизнь вольготную. Тимофеев-Ресовский[40] вспоминает, что Киев до революции (думаю, и во время НЭПа, О.Р.) больше, чем другие города России напоминал европейский город – с выставленными на улицу столиками кафе, каштанами, хорошо одетыми и красивыми барышнями, всей легкой атмосферой – идеология оставалась в столице (Харькове).

Даниил был щеголем, на одиннадцать лет старше девятнадцатилетней Раи. Она в него влюбилась. Семья восторгов от будущего зятя не испытывала. Прежде всего, потому, что Рая уже была невестой его дяди по отцу, не намного старше Даниила, но успевшего получить медицинское образование в Берлине, успешного врача, принятого в семье. А Даниил после гимназии занялся установлением Советской власти где-то в Средней Азии и в Крыму. Не прибавила ему популярности и «сдача» родственников, выезжавших в Вену с богатым багажом, имевшая тяжелые для них последствия. Через много лет, когда оказался властям не нужен, вернулся в Киев. Его устроили на строительство знаменитого Дома НКВД (позже Совета Министров), спроектированного московским архитектором И.А.Фоминым.

Совет Министров собирались построить напротив здания ЦК (теперь МИДа), симметрично ему, для этого даже взорвали Златоверхий Михайловский собор. Потом собирались снести «Присутственные места»[41], под вопросом был и снос Софии. Ревнителя русской старины Грабаря заставили согласовать этот проект. Но потом стройка остановилась – не хватало времени и денег, да и жилье для переезжавших в новую столицу из Харькова партийных чиновников нужно было срочно строить (кварталы серых домов на Институтской с милиционерами в подъездах).

Рая познакомилась с Даниилом на проводах дяди, уезжавшего в командировку и, несмотря на неодобрение родителей, быстро вышла за него замуж.

Увы, надежды Раи на красивую жизнь не оправдались. Ей пришлось кончать бухгалтерские курсы и поддерживать семью. В 1936 году, когда казалось, что после неудачной операции и восьми лет брака детей у нее уже не будет, родилась дочь Ирэн – Рена. В 1938 году Даниила посадили – за растрату. Если бы за политику, то это могло быть и десять лет «без права переписки»[42], а так, «для социально близких» – всего пять лет. Во всяком случае, он после освобождения был уже непризывного возраста и, будучи все-таки призван в армию, скорее всего на фронт не попал. А его дядя прошел всю войну врачом; после войны работал в Киеве и даже имел частную практику.

Боня, после непростого выселения Абрама Айзенберга, жила, скорее всего, в спальне. Она была самой умной из детей и тянулась к знаниям больше, чем остальные. Для того, чтобы иметь возможность учиться, пошла работать. Работа должна была быть грязной и тяжелой, иначе рабочий стаж получить было трудно. Правда, в конце трудовой деятельности она уже выполняла работу чертежницы, а кем при этом числилась, не знаю. После получения рабочего стажа Боня поступила на рабфак Киевского Политехнического, а затем и на престижный механический факультет. Получила диплом инженера механика-конструктора. Но профессиональные перспективы не оправдались. Пришло время строить семью.

Ее избранником стал выпускник автотракторного факультета Сельскохозяйственной академии Симон Ковлер. Отец у него был портным, и жили они неплохо – с домработницей, в хорошей квартире в центре города, со стильной мебелью. Поступить в Сельхозакадемию (тогда Сельхозинститут) было проще, чем в Политехнический, из которого он образовался. Но обойтись без рабфака не удалось.

Сеня учился хорошо и мог рассчитывать на аспирантуру. Но вскоре после начала трудовой деятельности его послали на работу во Владивосток, в район Второй речки, где находились известные лагеря (там погиб Осип Мандельштам), промзона и много автотранспорта, которому приходилось работать в условиях бездорожья. Усиленными темпами воссоздавался Тихоокеанский флот. Симон, которого все уже называли Сеней, на работе отличился и вскоре стал заведующим отделом управления Тихоокеанского флота по эксплуатации транспорта.

Боня последовала за мужем, но настоящей работы по специальности не было – все конструировалось на Большой Земле. Жили, естественно, в бараке. Боня очень скучала по цивилизации и решила вернуться в Киев. Сене работа нравилась, но он с женой расставаться не хотел, и воспользовался одной из редких возможностей (да еще перед ожидаемой войной с японцами) уволиться с Тихоокеанского флота. Сеня был вольнонаемным, а в тридцатых годах льготы для научных работников были большими[43], и он по конкурсу стал старшим научным сотрудником киевской Сельхозакадемии.

Кстати, в Сельхозакадемии преподавал единственный, добившийся успехов на научном поприще родственник, профессор. Ну, вот его-то, как выдающегося и «постригли» – в 1937 он сгинул как троцкист. О нем не упоминали десятилетиями и ни его фамилии, ни степени родства я не запомнил.

После замужества Боня, скорее всего, жила с Сеней у родителей мужа на Пушкинской 39, или в детской комнате дедовой квартиры (Боня из квартиры не выписывалась). Папа жил с родителями в гостиной до двадцати лет, пока не уехал в Ленинград.

Говорили, что самый младший из детей – Абрам, мой папа, был любимцем своей мамы – бабушки Веры Абрамовны. Нежные посвящения ей на его фото я видел. Но знаю также, что папины второй и третий инфаркты были связаны с квартирой и письменными жалобами бабушки в инстанции (думаю, не без влияния тети Раи) на «ненадлежащее содержание». Бабушка, видимо, считала, что вся квартира все еще ее. И сын тоже принадлежит ей, а не пришлой «белогвардейской» дочке. Детей Абрама и Бони она настоящими внуками не считала. Ее внучкой была Рена; ради нее она была готова на многое.

Синдром бывшего благополучия хорошо описан в книге Алексея Симонова «Парень из Сивцева Вражка». Его бабушка, бывшая княжна Оболенская, требовала от своего сына, поэта и сталинского любимца Константина Симонова, создания условий, намного лучших, чем позволял ее и ее мужа (отчима поэта) социальный статус. Обосновывала она это так. «Я родилась и выросла в условиях, когда (до замужества – О.Р.) даже сама не раздевалась. В детстве и юности твоим комфортом были моя забота и любовь. Мне хочется, и я честно на это имею право, пожить так, как живет мой сын, которого я вырастила».

У бабушки Веры запросы были скромнее, но и она считала, что гостиная, которую для нас, как для семьи офицера-фронтовика, с большими трудностями освободили от жившей там семьи – принадлежит ей, и она пустила нас туда временно жить. Ордер все-таки выписали на папу. А бабушка, хотя была прописана в комнате тети Раи, спала у нас, отгородив свою кровать с никелированными шариками старой ширмой.

После войны в 1946 году мы приехали в Киев втроем, но скоро к нам присоединилась буба, так как мама в мае 1947 года родила Таню.

Речи о том, чтобы бабушка Вера помогала с младенцем, даже и не возникало.

Она была деловой женщиной и в молодости много занималась лавкой.

Однажды, когда маленький Абрам держал ее за пуговицу пальто и не хотел отпускать, она оторвала пуговицу, оставив ее в руках сына, а сама ушла по делам. Заниматься делами ей не было необходимости, но она это делала по призванию. Говорили, даже хотела накопить денег и открыть собственное дело, или стать гильдейской купчихой.

Папа вел жизнь обыкновенного еврейского мальчика. Ходил в хедер. Учил Тору, естественно, на древнееврейском. Бегал среди биндюжников и их лошадей. Любящий отец подарил ему жеребенка, но тот не признавал фамильярностей и лягнул папу в лоб. И чуть не убил. С тех пор у папы на лбу был бандитский шрам. После войны он смотрелся как одно из ранений и расспросов не вызывал. В начале двадцатых началась учеба папы в трудовой школе. После ее окончания нужно было приобретать надежную и полезную профессию, и папа поступил в строительный техникум.

Многие его друзья оттуда. Преподавателей папа тоже помнил, особенно математика, который ставил двойки за простые описки, приводившие к неправильному результату. «Тому, на кого упал потолок в построенном вами доме, все равно из-за чего он упал – из-за описки, или из-за того, что вы не понимаете тонкостей стереометрии». Преподавателем он был, как говорится, от бога, и у него были ученики, ставшие известными учеными. Среди них, например, специалист по динамике ракет Илья Раппопорт и знаток прочности бетонных конструкций Юзик Улицкий (по его книге через двадцать лет училась сестра Оля). Близким к папе был Гриша Стрельцесс – ведущий инженер в «Теплопроекте».

Дед Ефим Наумович и папа около 1921

Уже в техникуме ребята начинали работать и после его окончания неплохо зарабатывали. Во всяком случае, они ходили в театры и рестораны. Одна из историй тех лет связана с желанием жениться одного из приятелей. Девушка была малознакомой, и друзья посоветовали ее проверить. Обычно в опере они сидели в партере или в ложах бенуар. В очередное посещение оперы «жених», помахав друзьям рукой, повел ее по лестнице выше. «Ах, мы будем в бельэтаже? – Как интересно». Пошли выше. «Идем в первый ярус? Оттуда, наверное, хорошо видно всю сцену?». Еще выше: «Ты что, не мог достать приличный билет?». Когда миновали и второй ярус, она, возмущенная, повернулась и убежала в слезах. У кавалера были билеты в партер, куда он собирался спуститься после первого акта. Вопрос о женитьбе был снят. Все знали, что жизнь в любой момент может измениться, и не в лучшую сторону.

Что подвигло папу уехать учиться в Ленинград, не знаю. Может быть, бóльшие возможности для поступления в Ленинграде, может быть, потому, что строительству дорог и мостов в Киеве не учили.

Простимся с Киевом на несколько лет и поедем в …

Ленинград

Как я рада, как я рад,

Я уехал в Ленинград!

Петербург (Петроград) после революции стал проигрывать Москве в соревновании столиц все больше и больше. Только один раз он опередил Москву, и то на один день. Это произошло в январе 1924 года. Город успел подать заявку на увековечивание памяти вождя первым… и на 70 лет потерял свое имя.

К тому времени, когда там появились мои родители, имя города уже стало привычным. Ленинградцы в Союзе считались интеллигентными людьми. Их, по мнению Сталина, было даже слишком много. Он и его окружение, продолжили чистку[44] колыбели трех революций, начатую имядателем и сделали все, чтобы число ленинградцев, и, особенно интеллигентов в нем, существенно сократилось.

Но пока, в начале 30х, Ленинград еще оставался культурной столицей Союза. В нем еще работало много известных ученых, профессоров, писателей, художников, артистов. Но уже был «дан приказ ему на Запад» (на самом деле на Юго-Восток) – в Москву.

В 1934 году Академию Наук (бывшую Санкт-Петербургскую) и многие ее институты перевели в Москву. Для остающихся ученых и прочих интеллектуалов перспектива была не из радостных – или особый ленинградский режим с ограничениями и репрессиями, или более либеральная московская атмосфера. В Москве открывалось много новых научных центров, так что хватало мест и им и их ученикам.

Правда, ВУЗы оставались в Питере. Стране нужны были кадры. Особенно технические.

Одним из новых вузов, отпочковавшимся от знаменитого Института корпуса инженеров путей сообщения, был Ленинградский Автодорожный институт (ЛАДИ). Там преподавали старые профессора из Института путей сообщения и других вузов. Папа рассказывал, как однажды во время лекции студент перебил на лекции, кажется профессора Гастева, вопросом: «Скажите, товарищ профессор…». Профессор не дал себя прервать и под общий смех заметил, грассируя: «Гусь свинье не товагищ». Покрасневший студиоз сел, но довольно громко парировал: «А я гусь не гордый». Смешки, но и осуждение – профессора любили, а студента пролетарской закваски – нет.

Среди сокурсников отца было несколько, ставших потом известными – писатель Сергей Антонов, Иван (потом Юозас) Манюшис, с 1956 года – Предсовмина Литовской СССР.

У папы и мамы осталось много друзей после института, с некоторыми из них мне потом (по настойчивым просьбам родителей) довелось встречаться. Все они были очень достойными людьми, ставшими и во многом оставшимися ленинградцами, где бы они ни жили.

Путь мамы в институт был сложнее, чем папин. Она не обладала преимуществами «угнетенной при царизме национальности», а социальное происхождение (из служащих – каких?) требовало пояснений. Не писать же – из потомственных почетных граждан.

Семья была верующей. И мои бабушки – бубины сестры – оставались ими до конца жизни, несмотря на опасности, с этим сопряженные. Оставшись без мужей и средств к существованию после революции, они прожили полную лишений жизнь, но дали достойное воспитание детям, а некоторые и внукам. Они, о чем я часто забывал, были еще молодыми женщинами после революции!

Мама ходила с бубой в церковь, знала все церковные службы и тоже верила.

Первым серьезным разочарованием в маминой жизни было возвращение из германского плена отца в конце 1918 года. Те нежные письма с рисунками, которые не так часто, но приходили из плена, не совпадали с образом реального папы, не находившего себе места в послереволюционной России, не знавшего, как кормить семью и уже израсходовавшего значительную долю своей любви к семье в письмах. Потом гражданская война и еще большее разочарование отца в жизни. Он стал все чаще находить утешение традиционным русским способом. К сожалению, знаменитая русская поговорка «Кто пьян, да умен, два угодья в нем», которой буба, если не оправдывала, то пыталась впоследствии объяснить поведение любимого сына Андрея, к мужу не подходила. «Ума» или других качеств, чтобы приспособиться к советской жизни, ему не хватало. А вот первого «угодья» было сколько угодно. В конце концов, он ушел из семьи, что спасло ее от преследований, как семью царского офицера. По некоторым сведениям, он погиб в 1937.

Мама училась в советской школе в Ельце. Музыкальную школу, куда ходили ее двоюродные сестры Оляра и Наташа Поповы и любимая кузина Ира Семечкина, мама посещала недолго – у нее не было музыкальных способностей. Их соученик Тиша Хренников отличался большим желанием «пробиться» в композиторы, что ему, с помощью ученика Игумнова, композитора и пианиста Агаркова, преподававшего в школе, вполне удалось. Он робко и безнадежно вздыхал по Ире. О «благодарности» его Агаркову я уже писал.

Обычную школу вместе с кузинами посещал еще один поклонник Иры – Михаил Соломенцев. Он не мог забыть Иру всю жизнь. Однажды, уже будучи членом Политбюро ЦК КПСС, увидел ее на каком-то культурном мероприятии, куда у тети Иры, как сотрудника Фрунзенского райисполкома, был пригласительный билет. Он рванулся к ней через зал; охрана еле его удержала и увела от непредусмотренного контакта.

Все-таки воспитание в советской школе и желание разделять общие интересы свое дело делали, и мама постепенно отходила от религии и взглядов бубы и ее сестер. Однако нравственные и моральные принципы, в том числе христианские, заложенные в детстве, остались у мамы на всю жизнь.

При поступлении в техникумы Андрей и мама свое происхождение не афишировали. Когда начались чистки (в техникумах, среди 16-летних!), их обвинили в том, что они скрыли происхождение. Андрей стал горячиться и резко отвечать «пролетарским» обвинителями, его «вычистили», и высшее образование он получал уже после сорока лет.

Мама. Фото из зачетной книжки

Мама же спокойно возразила, что отец был русским, а не белым офицером. Кто-то ехидно заметил – а царским? Да, была война с немцами, и царским офицером он был, но тогда все были царскими: и офицеры, и солдаты, и унтера (Буденный с Чапаевым), и преподаватели, и студенты. Маму любили, ей доверяли и оставили в студентках. Это дало ей возможность после техникума получить рабочий стаж и поступить позднее в институт. Техникум и участие в борьбе с неграмотностью в начале тридцатых продвинули маму в «активные строители светлого будущего». В 1936 году отличница, уже успевшая получить производственный опыт, поступает в Ленинградский Автодорожный институт. Мама прилежно училась и последний экзамен на третьем курсе сдала на «отлично» за неделю до моего рождения.

Мама у зеркала

Она была хорошей студенткой и даже спортсменкой. Участвовала в соревнованиях по гимнастике, в беге и плавании. Однажды при заплыве в Неве (холоднющая вода) она стала тонуть; ее спасла коса, которую увидели с лодки, и маму вытащили.

«Спортсменка, комсомолка и просто красавица»[45]? Спортсменка? Думаю, просто выручала факультет и институт. Комсомолка? Вряд ли – с таким-то происхождением. Красавица? Но мама никогда себя красивой не считала и вела себя соответственно – скромно. Много позже я узнал, что орловчанки считаются эталоном русской красоты.

Когда я родился, папа уже работал на Украине. Кто из друзей позаботился о том, чтобы маму со мной из роддома с шиком доставили в общежитие на ЗИС-101, история умалчивает. К нам приехала бабушка Тоня, которая через год стала бубой – это было одно из моих первых слов. До этого она, скорее всего, жила в Орле вместе с сестрой Марусёнкой и прабабушкой Ольгой Афанасьевной.

Прабабушка была счастлива, что сумела вырастить дочерей, а теперь и внучки стали взрослыми, и она дожила до правнука. Она так высказалась про данное мне имя: «Что же они о дочках-то его не подумали – звучать будет Олеговнаговна». Был у прежних людей слух. У ее дочерей перевес дочек над сыновьями и внучек над внуками, несмотря на военное время[46], был значительный. Но я нарушил традицию – дочек у меня не было.

Без помощи бубы вряд ли мама вовремя закончила бы институт. А с ней она успевала хорошо учиться*, кормить меня в перерывах между лекциями (у нее, как у хорошей студентки, было свободное расписание) и не отрываться от друзей – всё было здесь, в Чесменской богадельне, общежитии ЛАДИ.

Прабабушка Ольга Афанасьевна до революции

Поездку в Киев в трехмесячном возрасте я уже описал. А в шесть месяцев я «взбрыкнул» на новый, 1940й год. Новый год папа встречал с нами (удалось вырваться в командировку, мост возле Котласа строить только начинали, за многим нужно было ездить в Ленинград).

Мама рассказывала, что я скандалил, когда она танцевала с кем-то кроме папы. Успокоили меня только столовой ложкой теплого портвейна 777 (три семерки). С тех пор я советских портвейнов не люблю.

В следующем, 1941 году, маму, после сдачи в январе зимней сессии, послали на преддипломную практику на Кольский полуостров. В марте – начале апреля она должна была вернуться в Ленинград и в июне защищать диплом. Но с Кольского ее не отпустили, так как практику мама проходила на строительстве аэродрома.

С 1941 г. все институтские здания вместе с профессорами и студентами младших курсов были отданы вновь образованному Ленинградскому институту авиаприборостроения (ЛИАП – теперь Университет Авиакосмического приборостроения). Поздно. Всю войну мы имели худшие из всех воюющих стран авиаприборы (впрочем, как и автомобильные дороги).

Мама с 11-месячным Олегом

Война

Закончились выпускные экзамены и сессии. Начались летние каникулы и отпуска 1941 года. А страна лихорадочно готовилась к войне. Первой под могучими сталинскими ударами должна была пасть Финляндия.

17 июня лучшая 1-я танковая дивизия Красной армии, а затем и лучший 1-й мехкорпус, в который она входила, получили приказ по боевой тревоге сняться изпод Пскова. Рано утром 22 июня дивизия прибыла в поселок Аллакурти[47] – конечную станцию железной дороги. До Финляндии – 60 км. В это время немцы танковыми клиньями разрывали на западной границе слабую советскую оборону. А 1-я танковая дивизия была разгромлена (перестала существовать как оперативное соединение) не немцами и уж тем более не финнами – ее растащили побатальонно и поротно советские командиры для решения своих оперативных задач. С одобрения Ворошилова, Главкома Северо-Западного направления, жаждавшего отомстить Финляндии – причине его недавнего позора и отставки после Финской компании 39/40-го года. Танки потом так и остались в финских болотах, а Ворошилов уехал в Ленинград, который через три недели стал минировать и готовить к сдаче.

Вечером 22 июня посол в Финляндии Орлов заявил, что советское правительство будет уважать нейтралитет Финляндии. Война должна была начаться 24 июня. И она началась страшной бомбардировкой не ожидавшего этого финнов, причем в основном гражданских объектов и инфраструктуры – самолетов на финских аэродромах практически не было. Финны не собирались воевать. Но мудрое сталинское руководство их к этому вынудило, и вечером 25 июня они вступили в войну. Заканчивалось строительство «маминого» аэродрома уже под бомбами. Бомбили не финны – немцы.

Затем маму перебросили на другую стройку, тоже на Кольском полуострове. Все строительства осуществлялись под эгидой НКВД. Но тут ликвидировали их строительное управление, и маму в октябре отпустили. Добиралась она к нам в Вологодскую область уже в 42 году через Москву. Там она должна была «предъявить» аэродром в виде дипломной работы и ей выдали справку, что она училась и закончила московский институт. Решением ГЭК, председателем которой был мамин ленинградский профессор Дубелир[48], от 13 марта 42 года ей присвоили квалификацию инженера – строителя автомобильных дорог. К этому времени мама уже больше месяца работала в Вологодской области. Диплом Московского автомобильнодорожного института ей выдали уже после войны.

В это время папа работал на строительстве моста через Северную Двину возле Котласа.

С началом войны папа сразу же попросился на фронт. Его не отпускали. Более того, начальник строительства (из НКВД) пригрозил, что при следующем рапорте отправит отца в отряд зэком. Но тут начальник уехал в командировку, и рапорт подписал его заместитель. Вероятность погибнуть на строительстве моста была, может быть, не меньше, чем на войне. За невыполнение планов инженеры переводились заключенными в лагерь – за саботаж!

Строили мост голодные зэки. Сроки ввода все время срывались. Во время строительства (1940–1943 годы) погибло 25 тысяч заключенных. Мост ввели в эксплуатацию только в конце 1942 года. Папа в это время воевал уже на Севере.

Войну папа провел на Северном (потом Карельском) фронте. Отличился он в самые трудные дни – в конце 41-го – начале 42-го года, когда решалась судьба Ленинграда и всего Севера, а значит и поставок по лендлизу[49], которые в тот момент были жизненно важны.

Как и подавляющее большинство фронтовиков, про войну папа рассказывать не любил. Узнавал я о его участии в ней по крохам и по случаю. Например, когда мы в 1959 году ходили по Кольской тундре в лыжный поход, я узнал, что папа был в разведке в тех же местах – Волчьей тундре в тылу немцев. До этого были попытки пройти за линию фронта на лыжах, но лыжников уже было мало – большинство погибло еще в финскую, и многие лыжные батальоны были расформированы.

В этот раз с разведвзводом и саперами он должен был определить, насколько реальной была опасность того, что немцы смогут перерезать железную дорогу Мурманск – Беломорск. Разведка была проведена успешно, большинство вернулись живыми, командование получило важные сведения, и папу наградили. При этом папа упоминал одну деталь: когда он спал, его охраняли. Свои же от своих. Во взводе, как и во многих разведротах, было много уголовников. Старшина роты (похоже, бывший пахан), объяснил отцу необходимость охраны. «Если, ты, лейтенант, „сканаешь“, то мы все здесь останемся. А так, может быть, еще выйдем».

В справедливости слов старшины я убедился на собственном опыте. В Волчьей тундре ориентироваться очень сложно. Все озера и горы похожи. Кроме того, мало кто знает, что там существует магнитное склонение в 11 градусов, что на длинном пути сильно отклоняет идущих по компасу от цели (и мы в походе чуть не заблудились в болотах Кольского).

Папа на фронте был сапером и отвечал за минные поля и их разминирование. Был не один раз ранен и награжден одной из первых медалей за «Отвагу»[50] и ранним орденом Красной звезды. В начале войны награды давали скупо. Он служил батальонным (потом полковым) инженером, а дивизионным инженером состоял знаменитый впоследствии строитель гидростанций Андрей Бочкин, который после войны звал отца с собой на большие должности (и каторжную работу) на строительство Красноярской ГЭС. Не сложилось, так как папу успел в 1950 году мобилизовать НКВД. Тоже на стройки.

В 1942 году выздоравливающего после ранений папу откомандировали во Фрунзе на ускоренную учебу в переведенную туда в октябре 41-го года Московскую Инженерную Академию имени Куйбышева. Встретив-шиеся в Академии фронтовики отметили прибытие как положено и на следующее утро в полуразобранном состоянии явились в Академию. На лестнице, покрытой ковровой дорожкой, их ждал кадровик-полковник, в форме с иголочки и в начищенных до блеска сапогах, скорее всего энкавэдэшник, и устроил им разнос: почему не по форме одеты, почему несвежие подворотнички, сапоги начищены не до блеска и т. д. Офицерам-орденоносцам, большинство которых было ранено (нашивки за ранения не так пришиты!) это было непривычно, раздался ропот и один из них поинтересовался: «Чего разбушевался? А сам-то ты воевал?». Полковник задохнулся от возмущения, отделался стандартным ответом тыловиков: «Я служу там, где больше всего нужен Родине» и приказал им вечером явиться в канцелярию. Все были отчислены из Академии и посланы обратно на фронт в части, их откомандировавшие, с наказом – по службе не продвигать.

Не исключено, что это спасло папе жизнь. У него на курсе были друзья, прибывшие туда раньше. Весь набранный курс летом 1942 года послали саперами в откатывающиеся под Сталинград войска. Почти все там погибли. Один из них (кажется Бергер) попал в окружение и, как следствие, в штрафбат. Когда он потом рассказывал про «свою» войну, папа и его друзья, тоже фронтовики, сдерживали слезы.

После того, как положение на фронте выровнялось, выяснилось, что нужно срочно переучивать комиссаров. Они, к радости солдат и командиров, были ликвидированы как класс. А политотделы уже были дальше от военной жизни. Ну, а члены военных советов (в армиях и фронтах) уже тех полномочий не имели, хотя еще и могли настучать.

Но переводить комиссаров в простые солдаты или младшие командиры было не в привычках большевиков. И их стали переучивать на младших лейтенантов (сапёров).

Так как людей с высшим инженерным образованием было мало, то одним из преподавателей комиссарских курсов назначили отца. Воспоминания об этом периоде его не тешили. Учиться заставили людей с гонором. Они заменяли отсутствие элементарных знаний и способности учиться «преданностью делу партии». Из них готовили кадры в инженерные войска. Кроме разминирования и постановки мин, они должны были руководить подразделениями при строительстве деревянных мостов, уметь наводить понтонные мосты и т. д. Пришлось учить математику.

– Сержант Иванов, нарисуйте на доске угол АВС.

– Такой?

– Нет, больше.

Иванов тянет стороны угла к концам доски и под смех класса докладывает:

– Товарищ капитан, угол больше этого на этой на доске построить невозможно.

Одной из основных задач Карельского фронта была охрана железнодорожного сообщения с Мурманском, через редко замерзающий порт которого, шли непрерывно конвои с вооружениями. Гитлер недооценил важность поставок по лендлизу – только за первый год войны американцы поставили Союзу больше вооружений, чем имел вермахт перед нападением на СССР.

В течение этого самого тяжелого года союзники поставили более трех тысяч самолетов (после того, как Покрышкин сел на «Кобру», он отказался летать на Яках), четыре тысячи танков (советские танкисты предпочитали американский «Шерман» нашему Т-34) и (за всю войну) около 500 тысяч автомашин. Об их качестве, по сравнению с полуторкой ГАЗ-АА и трёхтонкой ЗиС-5, говорить не приходится. По довоенным нормам американскими машинами можно было оснастить 1000 (!) дивизий РККА. Поставлялся также авиационный бензин и снаряды, технические маслá и многое другое. Без этой техники многое и многие были бы еще потеряны, а некоторые современные российские историки считают, что и вообще мы могли бы проиграть войну, так как просто не хватило бы людей – против моторов и брони голыми руками не повоюешь. Когда немцам стало ясно, что необходимо перерезать дорогу, сил у них уже не хватало.

В 1944 году фронт перешел в наступление, затем финны вытеснили немцев из своей страны, и папа до конца этой войны за границу не попал. Хотя и был от нее в двух шагах[51]. Зато он попал за границу вскоре после начала следующей войны – с Японией.

Командующий Карельским фронтом Мерецков и часть войск были переброшены на Дальний Восток; они приняли участие в разгроме потерявшей к тому времени боеспособность Квантунской армии. Красная Армия продолжала воевать и после капитуляции Японии 14 августа, чтобы отдать как можно больше Китая «нашему» Мао. Чан Кайши тоже являлся «нашим», но слишком умным (и даже генералиссимусом).

Войну Красная Армия «закончила» только 3 сентября, когда Америка уже три недели не воевала.

Папа в это время попал в Сеул (разделение по 38-ой параллели только еще устанавливалось). Это был первый отдых с начала войны. Про чайные домики и гейш папа не рассказывал. В качестве подарков он привез шелковые японские кимоно. Особенно хороши были из темносинего шелка с серебряными драконами на спине. Одно из них досталось тете Рае, которая выглядела в нем шикарно. У мамы было что-то более скромное. Второе кимоно с драконами папа практически не надевал, и мама уговорила подарить его Андрею во время его визита к нам. Очень ценным приобретением стал обеденный сервиз на 12 персон из японского фарфора. К сожалению, он начал биться уже в Вологде, когда разбились первые чашки. Мне же запомнился костюм, который папе сшили за один день в Сеуле. Его чуть ли не за полу шинели поймали корейские портные и пообещали к вечеру его сшить. В костюме из тонкой черной шерсти с шелком папа выглядел импозантно, но вскоре из него «вырос». С прохудившимися на коленях брюками, но почти новым пиджаком он достался мне, когда я уехал из дома.

Киевская эвакуация

Нашу эвакуацию и житье в Вологде я описал раньше.

Из Киева родственники выбирались тоже не просто. Во-первых, Сталин запрещал эвакуацию – он обещал Черчиллю Киев не сдавать и за Днепр не отступать (Черчилль его об этом не просил). Тем самым он погубил лучшие силы Красной Армии. В киевском котле оказались и были разгромлены, убиты и взяты в плен около 700 тысяч солдат и оставлено много техники. Еще до этого были брошены бежавшими танкистами и артиллеристами бронетанковые силы и артиллерия, превосходящие немецкие и по количеству и по качеству. Кинохронику, которую я увидел уже в Германии, забыть трудно. Немецкий самолет с кинокамерой на бреющем полете летит на восток. Нескончаемым хвостом, уходящим в бесконечность, на дороге стоит колонна неповрежденных Т-34, тягачей с пушками и другая техника. Они шли на восток (еще до Киева) и были брошены. На сделанной уже нашими фотографии, стоят десятки оставленных на аэродроме новейших МиГ-3. Я думал, что они стоят потому, что у них кончилось горючее. (Дизельного топлива для танков катастрофически не хватало, как и авиационного бензина и снарядов). Но почему топливо кончилось у всех сразу? Объяснил Марк Солонин[52]. Танки и самолеты бросали, потому что думали, что без них легче спастись. Все – и недавние крестьяне, и командиры, выраставшие после 37 года из лейтенантов в полковники, захватывали полуторки и на них удирали – до первой переправы или бомбежки, потом бросали и машины.

Какая-то видимость организации была при обороне Киева, благодаря компетентности и жесткости командующего 37-й армией и киевского укрепрайона генерала А.А.Власова. Да, да, будущего предателя. А пока – героя обороны Киева (и Москвы), благодаря которому Киев стал городом-героем. Получивший Героя еще за Испанию А.И.Родимцев вспоминал, что получил нагоняй от Власова за то, что провел свою бригаду маршем от вокзала и по Крещатику, вместо того, чтобы везти ее на трамваях и сохранить силы. Сил бравым десантникам не хватило, чтобы противостоять немецкой пехоте – ни опыта, ни соответствующего вооружения у них не было.

В обстановке подавляемой паники проходила эвакуация предприятий. Жители города разбегались по селам практически с начала войны. Гражданское население было брошено на произвол судьбы. Последней акцией после поступившего приказа об оставлении Киева, был сброс с мостов в Днепр многомесячных запасов продовольствия для населения, а потом и взрыв мостов.

Многие евреи уезжать из Киева не хотели. Все помнили закон и порядок, который был при немцах в 1918 году. Сталинской пропаганде не верили. Кстати, в ней почти не упоминалось про преследования немцами евреев. Эти сведения можно было получить от многочисленных беженцев, но и они больше рассказывали про зверства ОУНовцев и бандеровцев.

Кроме понятных причин (не оставлять больных и очень старых), была и боязнь потерять то, что еще оставалось от прежней жизни – квартиру (оставшиеся комнаты), мебель, вещи. Так, например, не уехали старики Ковлеры – и погибли. Но их невестка и моя тетя Боня, не сумев уговорить их, жестко потребовала от своих родителей и сестры уезжать. Мужа Бони Сеню мобилизовали на автоперевозки. Брат Абрам уже стал командиром Красной Армии.

Больше всех против отъезда был дед. Он Сталину не верил. Но Боня сказала, что без них она не уедет. Тогда вступила в действие предприимчивая и бесстрашная баба Вера. Она сумела добыть пропуска на пароход, шедший до Кременчуга. Боня была беременна, и у нее началось кровотечение. Ее на тачке повезли к пароходу. Испугались, что живой ее не довезут и дед с бабой остались вместе с ней.

Рая с Ренкой, кажется, уехали тем пароходом. А Боня после выкидыша, едва не стоившего ей жизни, дед и баба Вера, сумевшая чудом достать еще один раз пропуска, чем спасла жизнь семьи, уехали последним пароходом. Пароходы обстреливали и топили, но у немцев были цели и поважнее, поэтому обошлось.

Боня осталась с Сеней под Куйбышевом, а потом их послали во «второе Баку», между Волгой и Уралом, где давно уже обнаружили нефть, но получить ее в заметном количестве удалось только в конце войны, когда добурились до глубоких девонских слоев. Туймазинский фонтан забил во второй половине 1944 года. Возле него и образовался поселок, а потом и город Октябрьский, где в том же году родился Валя, а в 1947 Сева (он был в свидетельстве о рождении записан Мишей и решительно перешел на это имя в школе) – мои двоюродные братья Ковлеры.

Дед с бабой Верой и Рая с Ренкой оказались в Уфе, куда эвакуировались некоторые украинские министерства и писатели Украины. Было холодно и голодно, хотя семья и получала папин аттестат. Мы с мамой получали часть аттестата только с середины войны.

Баба Вера проявляла чудеса предприимчивости – уходила на базар без денег и с пустыми руками, домой приходила с продуктами. Диалог на базаре начинался примерно так:

– Почем ваш бурак?

– Ты сама дурак, а это свёкла.

Как-то тетю Раю увидел на улице старый еврей и спросил, не дочка ли она Хайма Рогозовского. Узнав адрес, он через два дня принес полмешка муки и сказал, что дед спас ему репутацию и жизнь, когда разбирал его дело, как третейский судья. (Евреи до революции избегали гражданских судов). Деду мука не помогла – он умер от диабета в конце 1943 года. Инсулина тогда было не достать.

Мужья моих двоюродных бабушек в этом же году умерли в эвакуации в Омске. Айзенберг – от рака желудка. В первую мировую он спилил себе зубы до корней, чтобы не идти на фронт, а потом во вставленных «золотых» зубах оказалось много меди. Это, видимо, и сказалось, да еще при отсутствии достаточного питания.

В детстве и юности я считал, что все евреи, как папа и его друзья, воевали, или, по крайней мере, трудились не щадя сил и здоровья в тылу. Но оказалось, что один, в общем-то, даже и не родственник, действительно отсиживался в Ташкенте. Не подлежа мобилизации по возрасту, он и сына от нее избавил, считая, что это «не наша война». Жили они после войны получше, чем другие, а сын благополучно дожил, ничем не болея, до девяностолетнего возраста.

Еще более странным оказалось поведение некоторых евреев, не уехавших из Киева по «принципиальным» соображениям (особенно тех, кто получил немецкое образование). Да, они не верили сталинской пропаганде. Но радиоприемники-то у них были (по крайней мере, до первых дней войны). Они знали в совершенстве немецкий, могли услышать и понять, что это другие немцы – не те, которые были до и во время Первой мировой войны. Тем не менее, один из них был в составе тех, кто в Киеве преподносил немцам «хліб-сіль» на прекрасном берлинском диалекте. Он был «полезный еврей» – лечил зубы высшим офицерам вермахта (а до этого членам ЦК и высшим чинам НКВД). Немцы, лечившие у него зубы, предупредили, что ему грозит опасность. Но он предупреждению не внял. Доносы соседей (квартира с роялем на улице Коминтерна – Безаковская 19) скрыть не удалось. От Бабьего Яра он не ушел. Как и 51 тысяча[53] евреев из тех, кто не смог или не захотел бежать из Киева. Погибли в Бабьем Яру и более двадцати его близких родственников, которые, может быть, на него, как на информированного человека, ориентировались.

Акция в Бабьем Яру обозначается в немецком перечне преступлений как погром. Сверху акцию «не заказывали». Да, немцы были в ярости после радиоуправляемого взрыва Крещатика и прилегающих улиц. Говорят, взрывы произошли после того, как один из «штирлицей» доложил в Центр о планируемом параде немецких войск в Киеве, который будет принимать Гитлер. И дежурный «юстас»[54] в Москве отдал приказ привести в действие сверхсекретное оружие – радиоуправляемые мины. Под обломками зданий и в пожарах погибло намного больше киевлян, чем немцев. Немцы должны были как-то реагировать (да и рапортовать командованию, что меры приняты).

Тут и подоспело предложение украинских националистов – отомстить. И понятно кому – евреям. Они брали всю организацию на себя. От немцев требовалось только разрешить, а затем контролировать акцию. В немецком плане действий предусматривалось выполнение основной работы чужими руками. Немцев было гораздо меньше, чем западных украинцев из бывших бандеровских батальонов «Нахтигаль» и «Роланд» и оуновского куреня Мельника «Буковина». (Их незадолго до акции преобразовали в полицейские шутц-батальоны и на этом основании иногда отрицается их участие в расстрелах). Еще больше нашлось добровольных и полудобровольных помощников – совсем не бескорыстных энтузиастов. Приказ «Всем жидам города Киева…», который принуждал всех евреев под страхом смертной казни явиться на сборный пункт, был написан на языке, характерном для Западной Украины. Уже первое слово «жиды», обычное до сих пор обозначение евреев в странах Восточной и Центральной Европы (не носящее там оскорбительного характера), на Украине не употреблялось. Вспомним, что последняя перед войной украинизация достигла-таки своей цели – в селах и таких городах, как Харьков, Днепропетровск, люди и писали и говорили на украинском. Еврейский мальчик Халатников, будущий академик, получивший аттестат с «вiдзнакою», говорил по-русски с украинским акцентом и писал на русском с украинизмами. Украинский язык он знал лучше, чем русский.

Вернуться в Киев?

Эстафету по уменьшению еврейского населения в Киеве после войны подхватило «интернациональное» советское руководство Киева и Украины. Всем министерствам и ведомствам была поставлена задача по возможности не допускать евреев в Киев после войны. С этим столкнулась тетя Рая, когда она приехала из эвакуации с Ренкой в 1944 году по вызову Наркомпроса, в котором она раньше работала. Оказалось, что работы для нее там нет. Значит, нет и прописки – ей не отдавали комнату в квартире, где она была ответственной съемщицей. Приютили ее «украинские пісьменники», с которыми она свела знакомство еще в Уфе. После устройства на работу тетя Рая смогла вернуть комнату в квартире деда.

Саша Айзенберг, занимавший ведущую должность в Наркомфине, разрешения на приезд в Киев не получил. Не желая оставаться в Омске, он согласился на работу (и прописку) в Москве, хотя и не такую престижную, как в Киеве.

Многим ученым было также отказано в возвращении в Киев. Для них запреты были даже строже, чем для других. Дело в том, что до войны евреи составляли около половины научных сотрудников в украинской Академии Наук, а украинцы около 15 процентов. И соглашение с усилившимися «умеренными» националистами было достигнуто – русских не трогать, евреев не пускать. И усиливать Академию русскими профессорами с украинскими фамилиями. Иначе нечего противопоставить бандеровцам. И заодно потрафить Политбюро и Сталину, которые уже с конца 1942 года начали проводить политику смещения евреев с руководящих постов. (В 1939 году немцы верили, что Сталин, подписывая пакт Риббентропа-Молотова, дал согласие на введение Нюрнбергских расовых законов де-факто, не объявляя этого официально). Похоже, что очередь до введения этих законов де-факто дошла в 1949 году, когда отделы кадров начали собирать данные о евреях и нееврейских членах их семей. Сбором таких сведений некоторое время занималась, по недосмотру начальства, и Анна Михайловна Айзенберг, которая мне сама об этом рассказывала (уже из Америки). Тогда она успела предупредить маму. Мама ей не то, чтобы не поверила, но просто не знала, что можно предпринять. Разводиться с папой она не хотела.

Списки нужны были для депортации евреев в Сибирь и Биробиджан. Планировалась она в два этапа – сначала евреи, а потом половинки. Женам и мужьям не-евреям давалась возможность развестись. Сталин был такой же «демократ» как и Гитлер – никакие галахические признаки не принимались во внимание, наоборот, евреи по отцу имели приоритет на депортацию. На любые законы, тем более Нюрнбергские[55], Сталину было наплевать. Депортация кавказских народов осуществлялась по постановлениям ГКО[56] (Государственного Комитета Обороны), принятым постфактум.

Конечно в Москве, в кругах приближенных к власти, знали больше. Либединская-Толстая[57] вспоминает, что Маргарита Алигер[58] (имевшая дочь от А.Фадеева), прибежала к ним в конце 1952 года в ужасе с вопросом: «Что будем делать?». Наивная Либединская спокойно отреагировала: «Ну что, главное, чтобы отправили всех вместе, а там будем друг к другу в гости из избы в избу ходить, как здесь из квартиры в квартиру ходим». Никаких изб строить не предполагалось; строили бараки, иногда без одной стены.

(Опыт массовой транспортировки был. С территории Белоруссии и Украины выселяли поляков, венгров, румын, словаков).

Документов о депортации евреев ни в «Особой папке», ни в архивах КГБ до сих пор не нашли. Как и документов о подготовке нападения на немцев в июле 1941 года. Самые «объективные» исследователи (числом один – Г.В. Костырченко, допущенный на короткое время в партийные и кагэбовские архивы) даже следов депортации не обнаружил. Но мы же помним сталинскую поговорку: «нэт человека – нэт проблемы». А здесь: нет документа – нет события. Но есть еще одно изречение – знание законов освобождает от необходимости знания отдельных фактов. Законом был сталинский приговор: «все они враги». Вынесен он был после того, как многотысячная толпа провожала Голду Меир – первого посла Израиля в СССР из хоральной синагоги в гостиницу «Метрополь» после празднования Йом Кипура 13 октября 1948 года.

Это была первая несанкционированная демонстрация такого масштаба после протеста против высылки Троцкого в 1927 году. Незадолго до этого Сталин понял, что грубо ошибся, надеясь, что его решающая роль в принятии Израиля в ООН и поставках оружия через страны-сателлиты во время арабо-израильской войны, начавшейся сразу после объявления Израилем независимости, навсегда привяжет социалистический по форме Израиль к СССР. И позволит рулить вместо ненавистного британского империализма на Ближнем Востоке. Но Израиль стал получать помощь из Америки. После этого был арестован практически весь состав Антифашистского комитета, который с окончанием войны стал не нужен и даже вреден – он предлагал поселить в Крым евреев (крымские татары – предыдущие «предатели» поголовно выселялись и их обратно, в отличие от других депортированных народов, не пускали до самого конца Союза). Началась кампания против космополитов. Оказалось, что почти все они евреи. В апреле 1949 года эта кампания была резко свернута[59]. Я думаю, что это связано с готовящимися испытаниями атомной бомбы. Евреев из ее разработки (Ванников, Харитон, Зельдович, Кикоин, Ландау, Гинзбург, Альтшуллер и др.) изъять было невозможно[60]. Вероятно, что Берия уговорил Сталина подождать до испытаний.

Была остановлена и кампания против физиков (по образцу кампании против биологов и генетиков на сессии ВАСХНИЛ, где евреев было не так уж много). Физики МГУ (очень русские), некоторые даже имевшие неплохие результаты в классической физике, очень хотели убрать из физики безродных космополитов (в число которых попал и Капица, да еще первым номером) и запретить их физику – квантовую механику и теорию относительности (запретил же Лысенко с помощью Сталина вейсманизм-морганизм и генетику). Это должно было произойти на совещании заведующих кафедрами физики с участием физмат секции Академии Наук. Те, кто делал бомбу, объяснили Берии, что атóмная бомба как раз и делается на основе квантовой механики и теории относительности. И без них ее (бомбы) быть не может. После чего в оргкомитет совещания ввели Курчатова, и совещание было отложено – навсегда.

Это повторяло один в один попытки нацистских физиков (в том числе нобелиатов[61]) запретить теоретическую физику, которую они считали еврейской, в отличие от немецкой физики – экспериментальной. Лауреат Нобелевской премии[62] в области теорфизики, Вальтер Гейзенберг, получивший ее вместе с учениками Эйнштейна Дираком и Шрёдингером, должен был доказывать в гестапо, что он не «белый еврей[63]». Доказал. Возглавил атомный проект. И вычислил критическую массу заряда – пятнадцать тонн. Он ошибся в тысячу раз при ее определении. Рядом не осталось теорфизиков – евреев, которые могли бы найти ошибку в его расчетах. Он даже ездил вместе с фон Вайцзеккером в 1941 году в Данию к своему учителю Бору (еврею по матери) с просьбой о сотрудничестве, убеждая его, что альтернативы Новому Порядку[64] во всей Европе уже нет. Бор не согласился. И Германия осталась без атомной бомбы.

Гейзенберг после войны подвергался обструкции на конференциях за сотрудничество с нацистами и пытался объяснить, что ошибался нарочно. Это опровергается данными прослушки дискуссий немецких физиков, когда им сообщили о взрыве бомб в Японии. После войны они были вывезены в Англию и жили в контролируемых помещениях.

Концентрация евреев в новых областях науки, искусств или других видах человеческой деятельности удивляет многих. В начале тысячелетия мне пришлось объяснять элите черногорского общества, почему среди русских олигархов так много евреев. Я их спросил: «а вас не удивляет, что почти все финалы спринтеров состоят из негров?». Так вот евреи такие же спринтеры в науке, искусстве, медицине и бизнесе. Когда эта деятельность становится привычной, (дистанция стайерской), то их догоняют другие – или они уходят в новые виды «спорта», (например, в поисковые машины – Сергей Брин – или социальные сети – Марк Цукерберг).

А в СССР уже откровенно антисемитская кампания возобновилась через полтора года – в 1952 году. Кульминацией должна была стать казнь по делу врачей на Лобном месте Красной Площади и просьба знатных евреев простить их самих и спасти еврейский народ от народного гнева – в Сибири и Биробиджане. Несмотря на то, что готовились испытания водородной бомбы с заметным еврейским участием, Сталин уже совсем не внимал доводам разума. Кроме того, уже и Берия был в немилости. Против него готовилось мингрельское дело. В пособники евреев был зачислен и Молотов.

18 февраля 53 года из МГБ были уволены все евреи руководящего состава. Начались их аресты. Но тут Сталин очень вовремя – в Пурим[65] – ушел в мир иной.

Оказалось, что дело врачей сфальсифицировано, как и вся космополитическая кампания.

Удивительно, что в ее разгар, когда евреев увольняли, даже если никакую формулировку придумать было нельзя (так уволили ректора Второго медицинского: «Топчана Абрама Борисовича освободить от занимаемой должности») еще хватало юмора поёрничать[66]. Яков Рапопорт[67], которого арестовали по делу врачей последним, еще успел обругать дураков, которые даже формулировки правильной найти не могут – не догадались написать: «Топчана, как Абрама Борисовича, освободить от занимаемой должности».

Далеко не всех евреев вернули на прежние места, а многих уже было и не вернуть.

В Киеве после войны не брали профессоров-евреев в университет. В Одесский университет – тоже. Так, членам-корреспондентам Украинской Академии Наук М. Крейну (математику мирового уровня) и микробиологу Л. Рубен-чику мест в одесском университете после войны не нашлось. Но в Киевский Институт Микробиологии Академии Наук, где занимались геронтологией, Рубенчика взяли – там членов Академии не хватало и для «полезного еврея» можно было сделать исключение. А. А. Богомолец[68] (президент Украинской Академии) лично обещал Сталину оочень длинную жизнь, а сам преставился рано. (За что были наказаны некоторые его соратники).

Даже фронтовиков-киевлян прописывали в Киеве только при условии призыва в армию из Киева и наличия сохранившейся (хоть и занятой другими) жилой площади.

Киевский погром в сентябре 1945 года, начался после того, как офицер-фронтовик Иосиф Розенштейн (работавший в НКВД-МГБ!) застрелил двух оскорбивших и избивших его пьяных солдат. Их призвали на помощь украинские родственники, которых выселяли из квартиры, где жили раньше евреи. После этого толпа растерзала жену Розенштейна, пытавшуюся его остановить, и вступившегося за нее еврея. Погром совершался во время похорон их участниками. Погромщики прошли по центру Киева (что было запрещено для похоронных процессий), зашли на Евбаз, разгромили там торговые ряды, избили всех встретившихся по дороге евреев – некоторых до смерти. Розенштейна по приговору суда расстреляли.

В это же время Сталин отменил уголовную ответственность за антисемитизм (зам. Генерального прокурора пытался возражать – мол, он у нас еще не изжит). Но не мог же «Сам» стать уголовником, хотя бы формально, и другим нужна была поддержка, чтобы можно было не бояться. Одновременно Сталин время от времени публично требовал строго наказывать за антисемитизм, вплоть до расстрела! Власти предержащие эти игры понимали, а прочие могли успокоить свою совесть – ну, перегибы на местах.

Тем не менее, в Киев после войны все равно вернулось много евреев, которые не были связаны с необходимостью «открепляться» с места прежней работы.

В 1947 году в моем первом классе евреев было около трети, а по официальной статистике евреев в Киев вернулось четыре процента от общего населения. До войны в Киеве евреев было 25 %.

Освоение Киева

В 1946 году я заболел скарлатиной – в то время опасной болезнью. Так как еще сказывались последствия дистрофии и угроза рахита (врач даже запретил мне подвижные игры), то решили меня в школу не отдавать.

Летом, до болезни, я активно осваивал маршруты трамваев на их подножках (точнее на рессорах, над и между колесами, держась за рамы открытых летом окон). Не нужно было душиться в трамвае и платить тоже, а главное, был виден город. Трамваи ходили по улицам Красноармейской до Демеевки (Сталинки), Ленина, Владимирской. По Крещатику трамваи ходили до улицы Ленина и потом вверх до вокзала. Крещатик до площади Сталина лежал еще в руинах. Потом, когда его восстановили, уже не трамвай, а троллейбус ходил по маршруту: Площадь Сталина – Сталинка. Несколько раз меня снимали с рессор и подножек постовые, один раз это сделал папин знакомый. Но отпускали, обошлось без приводов – тогда на рессорах и подножках ездили многие.

Через четверть века тетя Рая возмущалась воспитанием в моей семье – она засекла семилетнего сына Диму, сидящего на бровке тротуара улицы Саксаганского. Правда он догадался подложить под себя портфель – был декабрь и пропускал один за другим трамваи, идущие в сторону дома, на Печерский спуск. Расследование показало, что Дима ждал не просто трамвая, а красного, чешского, который ходил редко, потому что их в Киеве было еще мало.

Однажды папа привез из командировки мне в подарок простенький детский пистолет с пистонами. Как я обрадовался! Папа объяснил, что один раз не пообедал (не успел) и вот купил пистолет. Я был поражен. Всего один обед – и можно купить пистолет! Подарками я не был избалован.

И позже папу упрекнул его друг Гриша Стрельцесс, когда увидел, как я, уже девятилетний, ездил на трехколесном велосипеде по улице Красноармейской. Стрельцессы жили побогаче – у него в «Теплопроекте» были «авторские» и большие премии за вводы в строй объектов. Его жена Валентина, тонная дама, работала в больнице, обслуживающей начальство. У них я увидел страшной красоты лепнину под потолком, подобную нашей, но цветную, а не замазанную известкой.

А папу поразил следующий случай. Приходил он с работы обычно поздно. Однажды, обрадовавшись, что он пришел рано, я побежал к нему навстречу по длинному коридору, крича (не зная как выразить свою радость от встречи): папа, папа, у нас сегодня котлеты! Папу поразило то, что можно так радоваться котлетам, мой порыв к общению он не понял.

Запоминающимся событием 1946 года явилась свадьба шестого ноября Нюси – папиной двоюродной сестры, дочери тети Брони.

Баба Вера и Броня (ее младшая сестра) наконец-то помирились. Ссора была еще с НЭПовских, или, может быть, еще с дореволюционных времен. Заболел муж Брони, денег на доктора не было, и Броня попросила денег у сестры. Деньги вынесли с комментарием: «А не нужно было выходить замуж за пролетария». После чего Броня смертельно обиделась на бабушку и с ней не общалась. Кроме того, во время НЭПа был какой-то суд, в котором на одной стороне свидетелем выступал дед Ефим Наумович, а на другой – Абрам Беринский – муж Брони. Когда доводы деда показались суду убедительными, Абрам закричал: «Что вы его слушаете, он же нэпман». – «А Вы кто»? – «А я пролетарий!». Скорее всего, это «звание» закрепили за ним еще раньше родственники, недовольные «неправильным» замужеством Брони.

Теперь дедова квартира должна была стать местом сбора переживших эвакуацию родственников. Из нашей и тети Раиной комнат вынесли всю мебель, сбили столы и скамейки, установили хупу. Бабушкины сестры и она сама потеряли во время войны мужей. Тетя Броня – моя двоюродная бабушка – была со мной приветлива (в отличие от родной бабы Веры). Сначала с папой, а потом и сам я бывал у них на Круглоуниверситетской улице в большой полуподвальной комнате. Мне там нравилось – ковры, фортепьяно. У нее были две дочки. Нюся – студентка медицинского института и старшая Ира, пианистка.

Когда я увидел жениха, то не поверил своим глазам. Это был, на мой детский взгляд, очень старый человек (38 лет), с редкими волосами на макушке. Свадьба была роскошная, невеста выглядела ослепительно.

Нюся Беринская – невеста. 1946 г

Жених скромно стоял под хупой, чуть повернувшись назад, чтобы слышать, что говорил ему мой папа. Папа тихонько отвечал на иврите на вопросы раввина, который вел бракосочетание по всем правилам. А Сеня уже повторял ответы в полный голос. Невеста, кажется, отвечала сама.

Помню, что удовлетворив свое любопытство, я не знал, куда приткнуться на свадьбе. Мама пришла с работы поздно и тоже не находила себе места. Никто нас не знал.

С нами заговаривали на идиш и спрашивали, кто мы. Потом нашли для нас место в конце стола, но есть мне там было нечего – рыбу (гефилте фиш) я тогда не ел, все остальное было очень жирное или наперченное. Пока дошла очередь до цимеса, я уже почти спал. Вдруг за окном раздался грохот танков. Все замерли. Выскочили на балкон. Репетиция парада! Свадьба гуляла до утра. Спал я, скорее всего, на табуретках в кухне.

На картину Федотова «Неравный брак» свадьба была не похожа, но многие терялись в догадках, что могло заставить Нюсю выйти замуж за такого жениха.

Одна из версий была та, что на свадьбе настояла ее мама. Сама Броня, с точки зрения семьи, вышла замуж неудачно. «Пролетарием» ее муж не был, был просто небогатым и малообразованным, но симпатичным еврейским юношей. Значительную часть жизни Броня прожила скромнее своих сестер, и ей нередко приходилось обращаться к ним за помощью, так как они вышли замуж «правильно» – у них были благополучные мужья.

На первый взгляд жених, Сеня (Исаак) не внушал особых надежд на благополучие. Но у него был отец с большими возможностями (никому, кроме Брони, неизвестными).

И действительно, у молодых появилось жилье на Ямской улице (месте действия повести Куприна «Яма» про киевский «красный квартал»). Квартира была не люкс, с туалетом во дворе. Кроме того, в одной из комнат жил свекр, но это было отдельное жилье в полуразрушенном послевоенном Киеве и недалеко от центра.

Похоже, что сват бизнесом с Броней не поделился, что, может быть, было причиной их ссор; а потом он сел. Надолго – за благородные металлы давали много. (Он, кажется, работал на зубных врачей). Спасло его состояние здоровья – его отпустили умирать, но он еще пожил. Тетя Броня и сама была успешным «комиссионером». Вещи она дома не держала. Она узнавала, кому что нужно, и у кого это есть. Сводила заинтересованные стороны и получала за это комиссионные. Наступило относительное благополучие. Во всяком случае, ее внучка, родившаяся через год после свадьбы, до сих пор терпеть не может черной икры, которой ее закармливали в детстве. Тогда икру никто не покупал, так как она стоила дорого (в абсолютном измерении немного) и была не еда, не закуска а «баловство». Внучка принимала ее как лекарство.

Выбор красивыми, да еще и умными женщинами «несоответствующих» мужей в советское время представлялся загадкой. Часто этот выбор подсознательно ориентировался на значительную фигуру отца жениха. Пусть муж не дотягивал до отцовского уровня, но гены часто передаются через поколение (а благополучие во многих случаях – сразу). Даже на современном Западе это случается нередко.

Если бы у Нюси был сын, он мог бы стать выдающимся бизнесменом. Но и ее дочь сейчас состоятельнее всех ее кузин и кузенов. Нюся училась хорошо и даже поступила в аспирантуру медицинского института. Профессором у Нюси был еврей (тогда их в медицинском институте было много, лечиться-то начальство хотело не у проверенных в отделе кадров, а у знающих и умелых). Но в 1952/53 году (борьба с космополитами, дело врачей) начальство стало бояться за свою жизнь больше, чем за здоровье. Защитников «космополитов» тоже зачисляли в эту категорию. Профессора уволили, он тяжело заболел, Нюсю отчислили из аспирантуры, и она должна была ехать в далекое село по распределению. Однако начальство заботилось не только о своем здоровье, но и о здоровье своих детей, и тете Броне (маме Нюси) удалось устроить дочь врачом в образцовый детский садик п/я 1 (потом «Коммунист»), где она и проработала всю жизнь, не стремясь «выйти» во внешний врачебный мир.

Нюся менялась со временем, старела, болела. Сеня, казалось, был мало подвержен изменениям. Всегда доброжелательный и толерантный он, будучи старше своей жены на пятнадцать лет, пережил ее на столько же. Умер, когда ему было за девяносто, в Нью-Йорке.

Старшая дочь Брони Ира взялась учить меня музыке. Несмотря на убеждение моего папы, что слуха у меня нет (медведь на ухо наступил), Ира сказала, что все это развивается, если есть чувство ритма. Оно у меня было, что не трудно было проверить, простучав пару ритмов по крышке пианино. И я с удовольствием с ней занимался. Жаль, что занятия были нерегулярными и недолгими. Тетя Ира часто болела или отсутствовала; она страдала эпилепсией. В 1948 году Ира добровольно ушла из жизни (черный юмор папы – не выдержала занятий со мной). Однако, у нее были и личные проблемы, также связанные с болезнью – с ней после одного из припадков расстался близкий друг.

А у меня со слухом странные отношения. Мне трудно правильно сразу воспроизвести сложную мелодию – нужно заучивать. Но я слышу, когда пою сам неправильно и еще лучше слышу ошибки других.

Ира и тетя Броня Беринские

Случай, скорее всего, со слухом не связанный, произошел через десять лет на концерте Ойстраха: я дважды вздрогнул и в антракте спросил кого-то из знакомых музыкантов – что это могло быть? Мне ответили – ну, и у великих могут быть помарки. Заметить что-либо конкретное я не мог, но для меня, от музыки далекого, Ойстрах в тот же момент великим быть перестал. Говорили, что киевскую публику он не очень жаловал. А вот Исаак Стерн, в «табели о рангах», если ее вообще можно применять к музыкантам, стоящий ниже Ойстраха, мне понравился больше. Его исполнение «Чаконы» Баха помню до сих пор.

В коридоре квартиры текла общественная жизнь. Чья-то бабушка шла с зажжённой свечкой, чтобы не упрекнули, что она пользуется чужим светом в кухне и коридоре, где висели лампочки жильцов. У всех были отдельные счетчики. Когда шли без света, происходили несчастные случаи – так обварили Таню.

Там же в коридоре проходили игры с Ренкой. Она меня учила произносить букву «л», которую я, как мама и буба, не выговаривал, а произносил стандартное «Вошка, пвошка, вук, стрева». Средство было найдено простое: нужно было высунуть язык и при произнесении «л» прикусить его. Но дело в том, что язык почему-то берегся от прикусов и убирался вовремя от зубов. Наконец, я всетаки прикусил язык – было больно, но «л» прозвучало! С буквой «р» у меня особых проблем не было и «на горе Арарат растет красный виноград» или более простое «кукуруза», представлявшие трудности для многих, не только еврейских детей, произносилось легко. А вот украинскую «паляныцю» я научился произносить позже, в селе.

В том же коридоре вдруг появился Ренкин папа – Даниил Шинкарь. Ренка им страшно гордилась. Дей-ствительно, живыми и целыми отцами после войны могли похвастаться далеко не все. Откуда он возник и куда потом пропал, оставалось загадкой – это было семейной тайной тети Раи.

Он был импозантным господином, с трубкой. Его щенок Ральф быстро вырос в злую немецкую овчарку. Он погрыз недавно подаренные мне шахматы, по поводу чего я переживал и даже перестал на какое-то время играть в них. Потом Ральф стал показывать, что хозяин в доме он, а у него хозяин только Даниил. После ряда попыток нападений пса на жильцов и детей с Даниилом серьезно поговорил папа. Вскоре после этого Ральф, по крайней мере, из коридора, исчез, а затем исчез и его хозяин.

Тогда еще разница между фронтовиками (такими как папа) и теми, кто, может быть, в армии и был, а на фронте вряд ли (такими, как Даниил), была ощутимой.

Фронтовики воспринимались как защитники (от власти? от насилия?) и носители справедливости. Сталин сделал все, чтобы эту разницу как можно быстрее уничтожить. Для начала он отменил выплаты за ордена. А потом последовали другие изменения (ограничения прав инвалидов, например) и всё не в пользу тех, кто воевал.

Еще летом 46 года, на лестничной клетке меня остановила приветливая женщина (позже выяснилось, что это была тетя Лиза, Елизавета Наумовна) и, узнав, как меня зовут, подозвала рыженького мальчика и сказала, что было бы хорошо, если бы мы подружились. Мальчика звали Вадик. Даже когда мы живем в разных городах или (увы) расходимся, я вот уже почти семьдесят лет знаю, что лучшего друга у меня нет. А тогда мы вместе начинали постигать жизнь.

В то время еще не выселили инвалидов из «столиц», и по городу ездило много безногих на платформах с шарикоподшипниками.

Однажды, в какой-то большой праздник (скорее всего седьмое ноября), мы с Вадиком возле дома пересеклись с одним из них, уже хорошо «поддатым», но с внятной речью и с иконостасом не только медалей, но и орденов на пиджаке. Он материл Сталина и говорил, что единственным настоящим советским вождем и полководцем был Троцкий, и жаль, что он не расстрелял Сталина во время гражданской: и мог бы, и было за что. Много бы людей остались и тогда, и на этой войне живы, и он сам бы не был без ног.

Мы толком не знали, кто такой Троцкий – какой-то очень давний человек, о котором ничего хорошего не говорили, да и то, что говорили, произносили шепотом. Но то, что можно даже инвалиду с орденами материть Сталина, было настолько неожиданно и опасно, что мы растерялись и даже обсуждали – надо ли кому-нибудь об этом рассказать?

Год (зиму) я провел один в большой и холодной комнате. В это время (довольно поздно) сам научился читать. Первая прочитанная книга – «Броненосец Анюта». Она про подвиги экипажа речного монитора, который геройски воевал на Днестре и Днепре в первые месяцы Отечественной войны. С той поры я захотел стать моряком. Желание укрепила еще одна книжка про нахимовцев. Выучил весь стоячий и бегучий такелаж на парусниках. Мы уже дружили с Вадиком и со второго этажа на четвертый кричали друг другу: «Эй, там, на бом-брам рее!».

«Вильгельма Телля» я не читал, но слышал по радио. Естественно, стали проверять свою меткость. Из-за отсутствия лука я воспользовался пистолетом отца, который он хранил в четвертом сверху чемодане. Пять чемоданов, поставленных друг на друга, образовывали что-то вроде комода. Мебели не было (все пропало во время войны, а то, что тетя Рая отвоевала у соседей, она оставила у себя в комнате). Cчиталось, что ребенок не в состоянии снять три тяжелых чемодана, и не знает, где лежит пистолет. Я уже и один его доставал, а с помощью Вадика это было «детской» игрой. По задумке Вадик становился к притолоке, возле двери, я в другом конце комнаты. Так как яблока не было, то на голову помещался резиновый мяч с дыркой (кто бы стал рисковать целым мячом!).

По «Вильгельму» нужно было стрелять в мяч, но, во-первых, он на голове не держался – скатывался. Во-вторых, Вадик не очень-то хотел играть роль сына.

В-третьих, я вспомнил одну вологодскую историю. Во время войны в местном (коммерческом) ресторане офицеры по пьянке поссорились, началась беспорядочная стрельба, перестреляли все лампы на люстре и когда стало темно, один из офицеров выстрелил последним патроном в темноту. И убил своего друга[69]. Держа в руках наградной папин браунинг, я об этом вспомнил. И мы просто нарисовали мяч на притолоке. Выстрел был слишком громким, мы испугались, и я даже не помню, куда попал. Естественно, на шум сбежались соседи. Комната была заперта изнутри на ключ и дверь забаррикадирована придвинутой к ней кроватью. На вопросы «Что случилось?» я, как можно спокойнее, отвечал: «Чемоданы упали». Несколько месяцев никто ничего не знал. Но я не утерпел поведать это кузине Рене. После одной из наших ссор она рассказала все папе. И я был выпорот. Еще раз я был выпорот тоже с «участием» Рены: она меня подговорила поднять юбку нашей троюродной сестры Наты, намекая, что под юбкой ничего нет. Рену я не выдал, а меня выпороли еще раз. Больше меня не пороли, хотя и было за что. Не говоря уже о таких прегрешениях как то, что, убирая в комнате, выбросил (слава богу, недалеко) партийные билеты. Или разбил мамины духи «Красная Москва» – бывший «Букет императрицы».

Меня ждало другое наказание. Однажды Ренка повздорила с Вадиком и разбила ему нос. Я был рядом и принял сторону Ренки, а не Вадика. За предательство мужской дружбы меня, несмотря на рев, одели в женское (ренкино же) платье. Еще в него же одевали за вранье – не помню, за какое.

С Вадиком мы проводили довольно много времени, осваивали элементы взрослой жизни. Так, мы узнали, что взрослые «обманывают» друг друга на первое апреля. Мама Вадика не работала – и, как правило, была дома. И вот что мы придумали. Я поднялся на четвертый этаж, позвонил, и когда Елизавета Наумовна открыла дверь, я, чуть ли не радостным голосом заорал: «Тетя Лиза, Вадику трамваем ногу отрезало!». Тете Лизе поплохело – у нее вообще неладно было с сердцем, но тут Вадик, не дождавшись реакции, преодолел стрелой последний марш лестницы и закричал: «Мама, мама, я живой и с ногами!». Понятно, что контакты Вадика со мной на какое-то время были признаны нежелательными. Правда, персоной нон грата я не стал и, в отличие от других домов, где друзей не кормили, меня всегда приглашали к столу, хотя жили они тоже небогато.

Делились мы с Вадиком и подробностями семейных разговоров. Вадик рассказывал мне анекдоты, которые ему удавалось услышать дома; мы не всегда постигали их смысл и удивлялись, что же взрослые находят в этом смешного. Иногда часть юмора доходила, пусть и не полностью.

Папа Вадика был директором тарного завода в районе бывших городских боен на улице Боенской. Завод делал ящики для снарядов, а после войны для продуктов. Ежедневно к подъезду подавался экипаж – пролетка. Директор был строг, и детям кататься не разрешалось.

В большом (казалось тогда) дворе, малолетки в футбол не играли – детей нашего возраста было мало. Зато ближе к сараям, где еще хранились дрова, стоял стол со скамейками. Там тусовалась братва. Было их немного. Помню Вову Косого с жутковатым взглядом, похожего на актера, играющего Логопеда в русской версии сериала «Побег» (актер Кищенко). Моложе и красивее – почти Рудольф Валентино, но с низким лбом – был брюнет по кличке Цыган. Еще двое-трое каких-то стертых личностей и пара шестерок, одной из них стал сын дворничихи Курченок, несмотря на все усилия матери отвадить его от этой компании. Как раз он-то и защищал случайно попадавшихся малых из дома (меня и соседа Толика) от других, не из двора приходящих шестерок. Все они жили на Кузнечной – Горького, где ниже нашего углового дома еще существовали одно-двухэтажые особняки, давно перестроенные в набор отдельных комнат, иногда без туалетов.

В основном были разговоры и фартовые рассказы. И пели песни. Специально блатных не помню, а такие, как «В нашу гавань заходили корабли», «Маруся», «Школа танцев Соломона Кляра», «Как я вспомню старину, под Ростовом-на-Дону», «В Кейптаунском порту» почему-то не забываются.

Иногда устраивались «культурные» экскурсии. В двух из них – в Печерскую Лавру – я участвовал. Первая имела вполне материальную цель – знаменитый монастырский сад.

Меня с парой малолеток допустили только до высокой стены. Не помню, что мы делали, это было даже не похоже на стояние на стрёме. Достались груши-лимонки, несколько яблок и даже один дюшес. Тот, кто посягнул на дюшес в самом саду, получил заряд соли в мягкое место и говорил, что несколько дней потом сидеть не мог.

Второй поход был в Дальние Пещеры. Сначала нужно было участвовать в экскурсии, где рассказывалась вся история монастыря и пещер и показывались святые нетленные мощи.

Бесплатную экскурсию вел образованный монах. Электричества в пещерах не было. Не помню, давались ли свечки бесплатно экскурсантам, но если они и были, то очень тонкие и выгорали с окончанием экскурсии.

Мы запаслись своими свечами, которые мы не зажигали, имелась и пара фонариков. Думаю, меня взяли потому, что у меня был трофейный папин фонарик. Когда экскурсия углубилась в пещеры, мы затесались в середину группы (сзади шел еще один монах с толстой свечой). По передававшейся шепотом команде, часть из нас сиганула в ответвлявшийся проход справа. Спустя некоторое время другая часть повторила маневр в левый проход. Экскурсия прошла мимо. В темноте мы дошли до поворота и потом зажгли свечку. Ход дальше перекрывала дверь, даже не запертая, а закрученная на проволоку. Ее открутили и пошли дальше. Пользовались уже фонариком. Затем ход разделился на два по виду одинаковых, и мы тоже разделились. Осталось нас трое. Один постарше и два шкета. Старший вроде знал, куда идти, но был не уверен. Тома Сойера я еще не читал и правил продвижения в лабиринтах не знал. Дошли до двери, которую еле-еле открыли – она была прочно перевязана толстой стальной проволокой. На ней была таблица: «опасно, не входить!». Но старший сказал, что они тут много чего пишут. Открыли и пошли. В пещерах, в общем-то сухих, становилось холодно и сыро. Свет фонарика ослабел и мне приказали его выключить, чтобы поберечь батарейку. За одним из поворотов потянул сквозняк и свечка погасла. Ее зажгли снова и, прикрывая ладонью, почти в темноте с пляшущими тенями в низком и узком проходе двинулись почти ощупью дальше. Вдруг идущий впереди поскользнулся и, съехав немного вниз, провалился в яму. Тот, кто шел рядом, попытался его удержать, не смог и провалился тоже. Свечка погасла. Я остался один в темноте. Дрожащими руками попытался включить фонарик и это мне, не сразу, но удалось. Снизу послышались голоса, какое-то подвывание и ругань. Мне сказали дальше не идти, а лечь, немного проползти, вытянуть руку с фонарем и направить свет вниз. Ну да, а одежда? Внизу мокро и грязно. Курточка (бобочка) приличная. Я присел и, держась руками за пол и за стенки продвинулся дальше и вытянул руку. Света хватило, чтобы разглядеть стенки не очень глубокой ямы. Более легкий, подсаживаемый снизу, пыхтя и чертыхаясь, выбрался из ямы. Потом мы связали ремни (по счастью они были) и вытащили третьего. Он подвернул ногу, когда падал. Темно. Страшно. Фонарик садится. Назад! А куда? Дошли, поддерживая третьего, до первой двери. Пошли дальше. Второй двери не было. Свернули не туда? Решили пройти еще, отмечая шаги. Нашли дверь, вроде бы правильную. Ковыляем дальше, поддерживая хромающего. Где основной ход – как его распознать? Вышли в более широкий коридор, но тот ли? Остановились. Вдруг издали показался свет. Пришла следующая экскурсия. Как добрались до дома, не помню.

Не знаю, куда завели бы меня дальнейшие приключения с дворовой компанией, но я заболел скарлатиной.

Весной 1947 года мама ждала ребенка. Знатоки говорили, что будет мальчик. В условиях нехватки еды и витаминов мама ела пивные дрожжи, а если их не было, то и пиво приходилось пить. 10 мая родилась Таня.

Еще все вместе. Киев, декабрь 1948

У бабы Веры и мысли не возникало помогать с младенцем. У нее была и всю жизнь оставалась единственная внучка – Рена; кроме того, она готовила для Раи и Рены, провожала и встречала Рену из школы. Рене уже было 11 лет и в особой опеке она не нуждалась, но баба Вера остановиться (вплоть до Рениного 8 класса) не могла. Кроме того, она тайно инспектировала не только Ренины дневники, но и все ее личные записи. Характер у Рены, как и у многих Рогозовских, был взрывной, и я помню сцену, случившуюся через пару лет, когда Рена, прижав бабушку к стене шваброй, ругала ее всеми известными ей словами (мата не было) и грозила ей всякими карами, если та не перестанет за ней «шпионить». Сцена произвела на меня удручающее впечатление, но свойственных мне позывов к справедливости не вызвала. Как-то чувствовал, что это не мое дело; наверное, в их семье такие действия допускались. Кроме того, я, скорее всего, был психологически зависим от Рены.

Чтобы ухаживать за Таней и вести хозяйство, к нам приехала буба, которая до этого год жила у старшей сестры Марусенки в Орле. Встраивание ее в киевскую жизнь проходило тяжело. В коммунальной квартире она была инородным телом. На улице почему-то все заговаривали с ней на идиш. Когда пыталась объяснить, что не понимает, ее начинали стыдить – притворяется.

В кухне тоже все было поделено и нужно было как-то встраиваться в очередь на шестиконфорочную[70] дровяную плиту.

Чтобы не заморозить маленькую Таню, буба решила переделать печь. Небольшая кафельная печь была эрзацем, который наскоро поставили, когда от гостиной отрезали кусок, чтобы сделать сквозной коридор. Печь потребляла много дров и не давала тепла. Пришел мужичок из деревни, сложил печку. Сначала дымила, но потом, после переделки, заработала нормально, и в комнате стало тепло. В прошедшую зиму, когда я оставался один, пока взрослые были на работе, было очень холодно – потолки были высотой четыре метра с лишним.

Буба растила уже не первого ребенка. Кроме двух своих, она вырастила и меня.

С папой была вежлива, а вот к маме у нее часто возникали претензии, в основном по бытовым поводам. Помню чуть ли не ежедневный вопрос, похожий на стон: «Ася, что готовить?» – даже тогда, когда продукты уже появились.

Отношения с бабой Верой сложились нелицеприятные. Было какое-то объяснение на кухне, после которого Вера с бубой не разговаривали. Так как баба Вера являлась специалистом по части где-чего дают (существовала еще карточная система и длиннющие очереди, в которых мне тоже, особенно летом, приходилось стоять), то она, чтобы помочь в добыче продуктов для Тани, говорила ей, грудной: «Таня, вам куры надо?» (предполагалось, что буба или я это слышим). Этим и ограничивался ее вклад в жизнь нашей семьи.

Позволю себе опять забежать на несколько лет вперед. Однажды, когда мы были на каникулах, баба Вера произвела досмотр наших книг (их не запирали, хотя ключи от шкафов имелись) и нашла в сочинениях Ленина неотправленное бубино письмо, адресованное сестре, где она жаловалась (по словам Ренки), что окружающие евреи ее замучили. Баба Вера (вряд ли сама) переслала папе письмо. Тонкость была в том, что там якобы были слова, что «это их власть и нам нужно терпеть». А вот за это в 1950 году можно было получить реальный срок. Обо всем этом я узнал только через 60 лет от Рены. Что-то такое там вероятно имелось, так как бубы не было с нами пятнадцать лет.

Потом Вера Абрамовна перенесла огонь на маму. Это было так заметно, что тетя Лиза (мама Вадика) как-то остановила Ренку на лестнице и спросила, не знает ли та, почему Вера Абрамовна так плохо относится к тете Асе. Ренка – комсомолка-интернационалистка – спросила бабушку, в чем дело, и не связано ли это с тем, что тетя Ася русская. То, что она русская, я уже забыла, сказала бабушка, а вот то, как она относится к Абраму и к детям, я вынести не могу. И изложила весь список претензий, забыв упомянуть, что мнением Абрама и детей она не интересовалась, а с Асей вообще не говорила. Через день уже бабушка встретила тетю Лизу на лестнице и спросила, какое ей дело до ее невестки – как хочу, так и отношусь. Тетя Лиза осторожно спросила, что может быть дело в национальных различиях. На что Вера Абрамовна сказала, что желает ей сначала заиметь русскую невестку, а потом посмотрит, что тетя Лиза тогда запоет.

Все это ускорило наш отъезд в «башкирские степи». Таня с бубой жили с 1950 у Андрея в Хромтау. Если целью бабушки было освободить от нас комнату, то она ее достигла.

Конец этой истории был уже при Нине в начале семидесятых годов. Бабушка Вера пришла на Печерский спуск и, получив деньги, приготовленные ей мамой, сказала нам: «Дети, берегите маму, она у вас святая».

Школа

В школу из-за скарлатины я пошел на год позже моих ровесников. Помню дождливый день 1947 года – первый день в 131-й мужской средней школе. Мамы и дети, не наряженные (послевоенная разруха), но прибранные. Кругом одни мальчики. Некоторые нахальные. Особенно один – рыжий (впоследствии оказалось, что это Волик Берштейн). Наша учительница – самая молодая и симпатичная – Ольга Дмитриевна Белова. Но в этот день я ее не запомнил. Почти сразу меня отправили на месяц долечиваться в санаторий в Ворзеле.

В санатории нас пытались учить, но лучше бы они этого не делали. Все дружно ненавидели и занятия, и учителей. К воспитателям относились получше.

Единственно, что нравилось в санатории, это еда. Не особенно вкусная, но вдоволь. Книги отсутствовали. Вдобавок почти все время шел дождь. Помню ожидание родителей по воскресеньям – приедут – не приедут: в мае родилась сестра Таня и маме, которая уже работала (декретный отпуск тогда был очень маленьким) стоило больших трудов добираться до меня.

Папа мотался по командировкам – строил газопровод Дашава-Киев. В 1947 году в Киев пришел газ, и громадную шестиконфорочную плиту на кухне демонтировали и поставили три газовых плиты с четырьмя конфорками каждая. Одна из папиных командировок могла закончиться трагически. Бандеровцы совершили налет на село возле Дрогобыча, где жили строители в хатах местных жителей и расстреляли всех, кого нашли. В первую очередь искали инженеров – они были москали и жиды. Хозяйка спасла папу, сказав, что он, хотя и чернявый, но цыган – гадает им на картах, что подтвердили и информаторши бандеровцев.

Возвращаясь в Ворзель, вспоминаю, что из соседних санаториев ребята совершали побеги домой, и ктото, перебираясь через пути, попал под поезд – железная дорога проходила прямо за невысоким штакетником. Поэтому нас из деревянного здания с резными наличниками – чьей-то дореволюционной дачи – даже во двор не выпускали.

В конце сентября я вернулся в школу. И мне пришлось догонять класс.

Хуже всего у меня шло чистописание – сказывалось отсутствие бумаги в санатории. Я и в дальнейшим не отличался хорошим почерком и с удивлением недавно увидел поздравление бубе, написанное через полгода после санатория – спасибо Ольге Дмитриевне! С арифметикой проблем у меня не было. А в украинском языке у Ольги Дмитриевны, выпускницы Педагогического училища из российской глубинки, я числился экспертом.

– Рогозовский, как будет по-украински кепка?

– Кашкет! – самодовольно отвечал прошедший в селе месячную языковую практику нахал, в окружении рожденных на Украине Литошенко, Кононенко и прочих Штейнбергов.

Поздравление с женским днем

На уроках чтения я мучился до тех пор, пока не нашел противоядия. Тихонько вынув толстенный том «Петра Первого» Алексея Толстого я, обычно активный на уроке, затихал на время мучений «мамы, которая мыла раму». Прочел уже треть, когда меня застали за чтением. «Петр» был торжественно реквизирован с обещанием вернуть мне его в десятом классе, где в программе тоже был Толстой, но с «Хождением по мукам». Могу сказать, что прочел я «Петра», конечно, раньше (классе в шестом), но той яркости красок и живости изложения в нем уже не нашел. Сцены, которые успел прочесть под партой (особенно московские с Меншиковым) врезались в память надолго.

Папа старался привить мне любовь к стихам и «заказал» выучить хотя бы «Сказку о царе Салтане». В награду я получил «Хрестоматию по русской военной истории» и «Атлас» к ней. «Сказку» пытался рассказывать детям и внучкам, но им было не интересно. А вот хрестоматия позволила уже в детстве по-другому взглянуть на доблестную русскую армию. С другим Толстым связано мгновенное крушение одного классного авторитета. Валя Черняховский был большим, толстоватым мальчиком. Его уважали. Мама его хлопотала как глава родительского комитета класса. На Валин день рождения приглашалась треть класса (всего в нем училось 45 человек). Жили Черняховские в подвале во дворе дома с аптекой на углу Саксаганского и Владимирской. Большая полуподвальная комната вся в коврах. Все выглядело богато. Папа и дядя работали в кооперативах. (Увы, все кооперативы вскоре прикрыли и братьев посадили). А нас тогда угощали щедро и вкусно.

Валя учился хорошо. И вот однажды при какой-то инспекции приветливая тетя спросила:

– Дети, кто самый знаменитый русский писатель?

Валя первый потянул руку.

– Лев Тóлстый! – громогласно объявил он.

Класс грохнул и Валя был свергнут с пьедестала лидера.

Отношения в классе со временем менялись, но, в общем и целом, я ходил в школу с удовольствием. Приходилось выполнять и некоторые поручения Ольги Дмитриевны.

Например, Шурика Литошенко пришлось один раз отвести в туалет и показать ему, как обращаться с его новыми штанами матросского образца, чтобы он мог нормально пописать, а в другой раз отвести его домой, уж не помню по какому поводу, и сдать его там чуть ли не под расписку. При этом я был меньше его ростом, но, удивительно, он меня слушался.

Нам повезло – у нас не было блатных (вернее, их младших братьев). Правда, иногда кто-то просил защиты у приблатненных старшеклассников, но и с ними как-то разбирались.

Мне, чтобы оставаться в лидерах, кроме уверенной манеры держаться и чуть большей развитости (сказывалось, что был на год старше) помогал нехитрый прием – захват «ключом», про который я прочел в книге о Поддубном и отшлифовал его в играх до боевого применения. Делался он до смешного просто – шея противника охватывалась ключом, потом подставлялось бедро (как правило, мое левое) и осуществлялся резкий (или не очень, в зависимости от цели) даже не бросок, а рывок через подставленное бедро. Как правило, этого хватало. После моего возвращения уже в девятый класс (с пятого по восьмой нас в Киеве не было) я с удивлением услышал про себя какие-то легенды, связанные с отношениями как внутри, так и вне класса. Юра Дражнер стал заниматься вольной борьбой, чтобы быть похожим на меня тогдашнего. И даже привил потом любовь к борьбе дочке – она занималась каратэ.

Из событий в младших классах я вспомнил только эпизод, как мы, возвращаясь из школы (человека четыре), были остановлены приблатненным из нашей школы, старше нас года на два. Он требовал какую-то мзду и вел себя по отношению к нам свысока и презрительно. Я бросил портфель и с криком: «Бей его, ребята» бросился на него с кулаками (для захвата он был далеко). Ребята не шелохнулись. А блатняк сильно удивился, отпихнул меня так, что я почти вылетел на мостовую и, сплюнув через фиксу[71], сказал: «Ну, ты у меня еще попляшешь» и гордо удалился. Конечно, пару дней я боялся выходить из школы, но ничего не случилось. Школа находилась возле Бессарабки (вокруг открытого и Крытого рынков) – одного из центров тогдашнего криминала, и случалось всякое.

Через много лет в Питере, попав в неприятную ситуацию, я объяснил одному из тамошних приблатненных фраеров, что я с Бессарабки, и этого оказалось достаточно для разрядки ситуации. Вряд ли он даже знал, что это такое (думаю, она к тому времени утратила свой криминальный авторитет), но видимо, звучало солидно, и где-то он это название слышал.

Настоящий криминал я увидел через несколько лет на Подоле.

Ольга Дмитриевна была не единственной нашей учительницей. Со второго класса у нас «пошел» украинский, и часто его вела учительница из параллельного класса Феня Лазаревна. Ее уроки большого энтузиазма не вызывали. А другая учительница картавила: «Хлопчик, як твоє пгызвіще?», и Леня Острер серьезно отвечал: «Остгег». Она обижалась. «Чому ти мэнэ передрожнюешь?» А он тоже картавил. Становилось понятно, как нам повезло с Ольгой Дмитриевной Беловой, двадцатилетней девушкой, впервые вышедшей на свой первый урок к нам.

С пятого класса нам преподавала уже «настоящая» украинка – Дина Садиевна. Она нас учила еще и правильному произношению: «в українській мові немає букви ге, а є буква хга». У нас и так почти все «гакали».

Еще одной учительницей была «певичка» – преподаватель пения Мария Александровна. Хор, который она создала в классе, перед ее приходом распевался: «О, Роз-Мари, о Мэри, твой стан не входит в двери». Но на ее уроках было интересно, пели все, даже я. Она сумела привить нам интерес к музыкальной культуре. Пели мы довольно много всего, например: «Солнышко светит ясное, здравствуй, страна прекрасная, юные нахимовцы тебе шлют привет». Любимыми были военные песни, особенно удавалась «Эх, дороги, пыль да туман, холода, тревоги да степной бурьян». Запевалами были Вадик Гомон (дискант) и Миша Канзбург (чистейший альт). Знакомили нас и с классикой (по патефону), но это мы, как правило, слышали уже раньше по радио. На выпускных экзаменах в четвертом классе, мне достался билет про гимн Советского Союза. Начал я с рассказа про другие гимны – Марсельезу, «Правь, Британия морями», «Германия, Германия, ты превыше всего». С ними, включая анализ текста и «показ» музыки, нас знакомила Мария Александровна. Когда я дошел до текста гимнюков[72], комиссия меня прервала и отправила с глаз долой – может быть боялась, что я ее попрошу встать и спеть вместе со мной?

Физкультуру в школе вели Петр Иванович и Павел Иванович Семеновские. Павел Иванович занимался с нами, младшими. Спортзал по послевоенным временам был оборудован прилично – всеми гимнастическими снарядами, канатами, стенками и т. д. Часть оборудования помещалась во дворе. Там стояло и знаменитое бревно – женский спортивный снаряд в мужской школе. Так как футбол на переменках скоро запретили – он моментально превращался в регби, и выяснение отношений продолжалось на уроках, то, кроме беготни по двору, остались быстродействующие дуэли на гимнастическом бревне.

Нужно было, балансируя на бревне, сбить противника рукой на землю. Бревно было довольно высокое, и первоклассники на него не допускались. Однажды ученика параллельного класса Алика Рудого, не отличавшегося атлетическим сложением, сбил неправильным приемом верзила-старшеклассник, и он упал головой на промерзшую землю (был уже ноябрь). В результате – повреждение черепа и сотрясение мозга. Операция. Больница. В палате рядом с ним на протяжении нескольких месяцев лежал с серьезными переломами кандидат в мастера по шахматам. Алик вышел из больницы хорошим шахматистом, скоро оформил все юношеские и взрослые разряды и попал в юношескую сборную СССР по шахматам. И часто обыгрывал там Михаила Таля. В шахматы редко, а в преферанс регулярно, что Таля бесило больше, чем редкие проигрыши в шахматы. (Это вполне объяснимо, так как обычно сильнее обижаются на неудачи в более слабом пункте, в котором хочется считать себя сильным). Алик обладал чувством юмора; когда слушатели выражали сомнения в этих событиях, он вспоминал анекдот: «Спрашивают, правда ли, что Рабинович выиграл в лотерею машину „Победа“. Отвечаем: правда. Но не в лотерею, а в преферанс, и не выиграл, а проиграл, и не машину, а часы». Были такие часы «Победа», и Алику хотелось верить.

Спорт в школе был на высоте. Многие играли за разные клубы не только в футбол и в волейбол, но и в ручной мяч 11х11 (не путать с гандболом).

В школе учились в три (потом в две) смены. Мы, младшие, подкатывались к счастливым обладателям билетов на футбол на стадионах «Динамо» и имени Хрущева (Центральный стадион) и канючили: «Дяденька, проведи». Часто проводили. На первые матчи на стадион Хрущева удавалось по нахалке перелезать через высокие кованые решетки центрального входа на стадион и, пока издали бежали милиционеры, мы успевали рассеяться во входящей толпе.

Это были незабываемые матчи с Хомичем, Бобровым, Дементьевым, Старостиными и другими великими.

Школу во вторую смену приходилось закрывать на все замки и ставить учителей по периметру. Не помогало. Старшеклассники (а потом и мы) все равно удирали.

Впору было вешать табличку: «Школа закрыта на футбол». Моя футбольная компания была малочисленной – Лёлик Гулько и Юра Дражнер. Естественно, как только появлялся мяч – ненастоящий, резиновый, включался кто-нибудь еще. Играли мы во дворах улицы Горького, часто с нарисованными на брандмауэрах воротами. Своего постоянного места у нас не было, но Анна Абрамовна, мама Юры, хотела его иметь в пределах досягаемости, а он был послушным мальчиком и мы далеко не уходили. Помню какие-то вкусности у Юры и даже обеды – мама была общительной, гостеприимной, хорошо готовила и ей нравилось нас угощать

Запомнившимся событием был прием в пионеры. В основном из-за того, что меня не приняли. Щемящее чувство отверженности. За что? Разве другие лучше? Уже не помню, за какие грехи меня «не пустили» – подрался, что-то не то сказал пионервожатой, получил лишнюю четверку, но Ольга Дмитриевна потребовала, чтобы я сначала исправился – вел бы себя хорошо и вернулся в «круглые» отличники. Я старался. А когда меня приняли, уже никакой радости это не доставило, а обязательства-то нужно было выполнять и дальше. Хуже того, меня, как на тот момент образцового, избрали председателем совета отряда, что в пятом классе привело к первым школьным неприятностям.

В конце мая начинались каникулы, которые были полным и длительным (три месяца) отключением от школы.

Каникулы

Грузское (Грузьске)

Первые каникулы я провел в селе Грузском Макаровского района Киевской области.

В Грузском жила нянька папы Кирилловна, с которой бабушка Вера, а потом больше мама, поддерживали отношения. Она приезжала в очень голодный, особенно в деревне, 1946 год, и позже, когда в деревне уже была еда, но не было ни денег, ни одежды. У нас этого тоже не было, но все познается в сравнении. Таню, которой был год, нянчила буба. Мама работала. Оставить меня в городе боялись. Мама взяла с меня слово на Днепр ни с кем не ходить – тонули там многие, и я пока терпел – не ходил.

В середине лета мы с Кирилловной поехали в Грузское. Сначала на автобусе. Но он, по моему, до Макарова даже не доходил, мы пересаживались на грузовик, пока не доезжали до Грузского. По дороге пыль, жара. Грузское село небольшое. Поля. Сады. Маленькая беленая хата. Хозяйка – Наталка, молодая, цветущая женщина, дочь Кирилловны. Двое детей – Мыкола, на год младше меня, и девочка, на год младше Мыколы. Папа – Петр – в заключении, в лагере. Он, как и многие в селе, адвентист седьмого дня, и ему оружие в руки брать запрещалось. У него золотые руки, и ему предлагали любые хоз-должности в армии, лишь бы призвался. Но он не мог. И вот, вместо армии – тюрьма. Потом амнистия, недолго дома и снова тюрьма. Теперь-то за что? А не дослужил! И адвентист!

Наталка в колхозе и дома, Кирилловна помогает по хозяйству, она вроде освобождена от колхозной повинности (может быть потому, что у нее горб). Из книжек я представлял горбунов людьми злыми и замкнутыми, но она добрая, общительная и любознательная.

Нянькой она была при папе, и вообще жила у Рогозовских до самого начала 20х годов – потом вышла замуж в селе, и у нее родилась Наташа (Наталка). Тоже добрая, веселая и … несчастная. За хатой – делянка, засеянная рожью. Это на Украине-то! Но всем памятен страшный голод 1946 года, когда был неурожай, а Сталин подчистую все вымел – нужно было кормить все еще огромную армию, да и подкармливать население тех стран, где она стояла. Украина при немцах в селах не голодала – вот пусть теперь и попостится. (Однажды в 80-х годах, в купе поезда я оказался вместе с немолодой теткой из дальнего села, которая жаловалась на власти и сельскую жизнь. Я ее спросил, а когда в селе было лучше всего? Она призадумалась ненадолго и сказала: «Ну, конечно, при немцах». «В 1918?» – уточнил я. «Ну нет, тогда я еще маленькая была, не помню, это было при немцах в последнюю войну»).

В 1948 году в селе уже было полегче. Из Киева, как вклад на мой «прокорм», привезли крупу, которой в селе не было, сахар и какие-то еще продукты, которыми в сельпо и не пахло. Хлеб был свой – Наташа пекла еженедельно несколько очень вкусных ржаных караваев. Молоко носила соседка. Созрели вишни, мы ими объедались, яблоки были еще зелеными и кислыми.

Мыкола уже подрабатывал подпаском. У него был настоящий кнут (еще отцовский), которым он мастерски владел, что один раз я испытал (буквально) на своей шкуре.

Мы с ним как бы дружили. Только потом я понял, что он меня вынужден был опекать в контактах с деревенскими мальчишками (впрочем, это было не часто), и подвергаться насмешкам, что пасет городского и позволяет ему играть (щекотаться) со своей сестрой. Кроме того, вечером, когда взрослые заканчивали работу (электричества не было, а керосин берегли), то на завалинке или у костерка (топили, кажется, кизяками – высушенными коровьими лепешками), я иногда подвергался допросу (без пристрастия). Деревенские люди действительно мало знали, что делается в городе и как горожане относятся к тому, что говорят по радио и пишется в газетах. По мере сил и знаний я пытался соответствовать вопросам. С удивлением вспоминаю, что слушали меня с интересом. Среди других задан был и вопрос – кто же я, имеющий таких разных родителей. Недавно Вадик напомнил мой ответ, вошедший в семейные хроники: «Вообще-то я русский, но немножечко – и я показал щепоткой насколько – еврей». Так я себя ощущал, и в Киеве, в младших классах, с этим было комфортно. Так вот Мыколу, которого никто не расспрашивал: как там на лугу козы и коровы, такое повышенное внимание ко мне и то, что он все время был в тени, сильно раздражало.

Однажды, во время какой-то пустяковой даже не ссоры, а размолвки, зная, что если я доберусь до него, то своим «ключом» повалю его на землю, он и предъявил аргумент в виде кнута. На щеке и руке вздулся рубец. Я его не выдал, хотя и плакал от боли и обиды – от обиды даже больше – за что?! Жаль, что тогда я этого не понял, а объяснить было некому. Не фиг было выпендриваться!

Я-то искренне считал, что ничего плохого не делаю и никого не обижаю. К сожалению, невнимание к реакции окружающих на «успешные выступления» и интерес к ним других – (увы, часто раздражение и зависть, если речь не шла о близких и друзьях), осталось со мной, боюсь, до сих пор. Однажды это чуть не кончилось для меня смертоубийством (об этом в книге о студенческих годах).

Сын Мыколы, тоже Мыкола, появился у нас на Печер-ске в 60-х. Ему помогли устроиться на завод «Арсенал», он там получил профессию и сначала общежитие, а потом и квартиру. Очень был похож на отца. Стеснялся; про семью и деревню рассказывал мало.

Геническ

В 1946 году Сталину захотелось проехать в Крым на автомобиле. После полусотни километров асфальтированных дорог начались грунтовые. Долго он их вытерпеть не смог, и ему пригнали поезд к ближайшей станции. Он дал указание построить дорогу, «по которой совэтские люды будут ездить на отдых в Крым». Началось строительство первой в СССР «современной» дороги Москва-Симферополь. Строительные войска, которые все еще почему-то были подчинены НКВД (Министерству внутренних дел) делали это, как умели. Северную часть строили зэки и немецкие военнопленные, а южную – военные строители, которых вместо планируемого расформирования заставили заниматься мирным делом.

До войны в Германии уже построили автобаны. Но в России не имелось и не планировалось производить столько автомобилей, чтобы совлюдям нужно было ездить по автобанам, да еще на отдых. Дорогу вовремя строить не успевали, и папу из Малошуйки перевели в Джанкой, на южный участок дороги. В 1949 году мы с бубой и Таней поехали в первый раз «на море». Папа снял для нас в Геническе комнату в доме, скорее хате, которая стояла практически на берегу Азовского моря. От ближайшей станции Новоалексеевки нас довезли на военном грузовике и высадили у дома. До центра Геническа было около километра. Рано утром (до шести) меня будили и заставляли выпить кружку парного молока. Нередко в нем попадались коровьи волоски – марля, через которую фильтровали молоко, тоже была в дефиците. Потом я досыпал, если удавалось, и после завтрака – на море. Таня на море и в Грузком полностью замыкалась на бубу. Мамы и бабушки «курортных» детей кооперировались, и кто-то обязательно был с детьми на море. К сожалению, Азовское море мелкое – оно приспособлено для малышей. Чтобы дойти до глубины, приходилось идти по мелководью сотню метров. Плавать там я так и не научился. Папа приезжал редко и до глубины мы с ним вместе не доходили. Через поколение ошибку родителя я исправил – сыновья к этому возрасту уже давно плавали.

Кажется, был и дневной сон, а после – совместное с детьми отпускников времяпрепровождение. Среди детей помню заводилу Вику и ее брата Вовку. Вика была на год старше меня, а Вовка на год младше. Кроме всяческих игр ходили и в кино. По-моему, нас пускали даже одних.

После фильма «Первая перчатка», вдохновившись ударом героя Ивана Переверзева, я показал Вовке в присутствии его сестры Вики, как именно он бил снизу аперкотом. Вовка, который был покрупнее меня, согнулся, и нам стоило больших трудов удержать его от рева. Меня удивила не только сила искусства, но и полезность техники бокса, даже перенесенной с экрана.

С папой на Азовском море, 1949 г.

Недалеко от берега стояли на якорях рыбацкие баркасы. Так как для выхода в море нужно было ждать прилива (иногда днями) на баркасы можно было (детям, по крайней мере) забираться, играть там и загорать. Вика сказала, что загорать и купаться надо голяком – мы же не на пляже. Ее тетушка, вместе с другими курортницами, вываливали свои большие груди под солнце, сидя на завалинке. Они казались чем-то не очень приличным – может быть, из-за величины или формы. У Вики ничего еще не сформировалось, а к нашим мальчишеским писькам она относилась снисходительно, говорила (со слов взрослых, наверное), что мы еще с ними намучаемся. Что она имела в виду, осталось неясным.

Я пытался «со знанием дела» называть части баркаса и такелажа и, как часто случалось со мной и потом, когда я пытался книжные знания перенести в реальную жизнь, попал в лужу – здесь они назывались по-другому. Это выяснилось, когда мы упросили кого-то из хозяев-рыбаков взять нас собой хотя бы до Арабатской стрелки. Пробовали ловить с баркаса бычков – не получалось.

Но зато я научился их добывать другим способом. Во время больших отливов дно обнажалось на сотни метров от берега, и под камнями можно было найти бычков – они так и назывались – бычки-подкаменщики. Однажды я так увлекся, что не заметил, как промок, и потом ветром выдуло из меня все тепло – я сильно простудился и получил воспаление легких. Достаточно быстро все прошло. На море вообще все проходит быстрее.

Еще до того, как заболеть, я попросил бубу приготовить улов – и с тех пор стал есть рыбу без отвращения, что мне не удавалось ни в Вологде, ни в Киеве. 1949 год запомнился как первый год, когда можно было наесться вдосталь – и того, что хочу, и до «больше не хочу». Это не значит, что после войны мы голодали, но продукты были в семье нормированы, а некоторые я есть не мог – рыбу, например, или сало, или вообще любой жир или жирное мясо. Когда заставляли – давился. Каши, картошка и, реже, котлеты, были привычной и любимой едой. И это все притом, что были дешевые базары. Фрукты солидной пищей не считались. Как-то тетя Рая взяла меня на Владимирский базар, который тогда находился на месте дворца «Украина». Клубника стоила 49 копеек за килограмм (пять копеек после 61 года), и это считалось недешево. Помню, что у колхозников денег не хватало даже на то, чтобы рассчитаться с кондуктором в трамвае – откупались яблоками. Государственные закупочные цены на картошку были 4 копейки (0.4 после 61 г.) за килограмм. Дома некоторые продукты предназначались в первую очередь для Тани (молоко, манная каша). Однажды добыли громадную тыкву, и каша из нее казалась поначалу вкусной.

С Таней, 1950 г.

Но потом приелась, и доедали тыкву с трудом. Таня развивалась очень быстро – в год говорила, была очень активным и забавным ребенком. Любила, чтобы ей читали, и запомненное усваивала своеобразно. Клубника была все-таки лакомством, и только когда она дешевела, нам доставались одинаковые порции. Пока я пытался растянуть удовольствие, Таня проглатывала свою половину и, глядя на меня снизу, спрашивала: «А вот в книжке что написано? Все делите пополам». Не помню, чтобы я обижался, так установились правила игры. Ее «воспитание» началось позже, когда я остро почувствовал потребность в младшем брате.

Хромтау

Наиболее запоминающимися каникулами стали те, которые прошли в Казахстане. Дядя Андрей все-таки закончил техникум, и работал в горной промышленности. Войну он провел в Забайкальском военном округе, готовясь сокрушить когда-то могучую Квантунскую армию.

Она и сама к этому времени практически развалилась, но за неделю до перемирия и три недели до капитуляции Японии, после атомных бомбардировок, которые спасли многие жизни не только американских и японских солдат, но и советских, Сталин решил воевать, а не ждать повсеместной капитуляции, чтобы самому распоряжаться судьбой Китая и Кореи.

Папа заканчивал войну в Корее. Андрей до Кореи не добрался – война кончилась для него в Манчжурии. Демобилизовался он тоже не сразу. На войне занимался подрывным делом и продолжил этим заниматься в мирное время.

Мы с бубой и Таней поехали к нему в 1950 году. До Хромтау, тогда еще поселка в Актюбинской области, добирались со сложностями. Андрей с женой Машей жили в стандартном благоустроенном доме, с садиком и огородом. Маша была приветливой женщиной, единственной женой Андрея, которой удавалось ладить с бубой. Хороша была Маша, да не наша. Она не могла иметь детей. Маша и операции делала и еще что-то предпринимала – все было напрасно. Андрей детей очень любил. У него уже был сын, но он умер до войны, и жена ушла от него. Его тоской по детям объясняется и то, что у него годами потом жила маленькая Таня с бубой, да и я приехал с ними в 50 м году к нему на лето. В конце-концов, он уехал в Горную Академию, чтобы, наконец, получить высшее образование (доступное в зрелом возрасте только для избранных успешных горняков, занимавших уже высокие инженерные должности). И расстался с Машей.

Не знаю, насколько я смог соответствовать его ожиданиям, думаю, что дети-девочки ему подходили больше. Городской мальчик, я был не в состоянии тогда оценить всю прелесть мужских увлечений – охоты, охотничьих собак, рыбалки, бражничества (в прямом смысле слова – вместо пива в поселке продавалась брага).

Единственное, что я принял сразу – машину. Андрей как раз являлся одним из тех «советскых людэй», для которых папа и строил дорогу Москва-Симферополь. В конце сороковых (да еще и долго потом) рядовой и даже главный инженер машину иметь не мог. Во-первых, из-за цены. Машина стоила дорого. Во-вторых, из-за запчастей, которые не продавались и ремонта, который нормально делать было негде. В-третьих, «давали» (распределяли) машины только тем, кто «заслужил» – очереди составлялись огромные.

Андрей работал начальником взрывного цеха на руднике в Хромтау, обладающего вторыми в мире запасами хромовой руды. А хром нужен везде – и не только для оборонки. Руда добывалась открытым способом и основным методом были взрывные работы. «План» висел на нем, как и ответственность за жизни взрывников. Премии, да и зарплата были такими, что за пару лет он мог, да еще при такой рачительной хозяйке, как Маша, набрать на автомобиль, не отказывая себе во всем, как приходилось делать большинству обыкновенных «автолюбителей», у которых этот процесс растягивался иногда на полтора десятка лет.

К машине меня, при сопротивлении бубы, допускали постепенно.

Москвич 401 – практически полная копия довоенного Опель-кадета. Машина, может быть, и не престижная в Москве, но в Хромтау она была единственной (!) частной машиной. Еще пара эмок была в рудоуправлении. Остальные озабоченные моторизацией имели мотоциклы и некоторые даже с коляской. Население степей, окружающих Хромтау, передвигалось на лошадях (бизнес-класс), ослах (эконом-класс) и, редко, на верблюдах (первый класс). Все остальные пользовались попутными грузовиками.

Военное начальство с виллисами находилось не близко. Автобусы в степи еще не появлялись.

Вскоре я освоил управление машиной и рвался к самостоятельной поездке. Несколько раз дозволялось отвезти Андрея на работу, когда он знал, что для него будет обратный транспорт.

Не то что автоинспекции, даже милиции в Хромтау не было (имелся один, а может быть два милиционера). Асфальтовую дорогу не строили – руда перевозилась по железной дороге. Но грунтовые дороги были хороши.

Буба постепенно привыкла ко мне за рулем. Наступил кульминационный момент.

В одно из воскресений в недалеком селе с русским названием проходил базар-ярмарка. И я отвез бубу туда и обратно. Один! (Правда, я ездил по этому маршруту за рулем рядом с Андреем, но без бубы. Но мало ли куда мы с Андреем не ездили). Очень гордился поездкой и потом, уже в Киеве, хвастался при случае: в одиннадцать лет – сам за рулем.

Как правило, когда мы вместе с Андреем возвращались домой, то останавливались у ларька недалеко от дома и нам уже без спроса наливали брагу – Андрею большую кружку, а мне маленькую. Андрей добавлял еще и дома, но, как правило, не много, и только несколько раз возникал по этому поводу даже не скандал, а базар. Маша при этом держалась скромно, а «выступала» буба. У нее был в памяти «пример» – мой дед. Я тогда вообще не понимал, в чем дело – брага была малоалкогольной, и хотя я «чувствовал» градус, но не представлял, что от нее можно сильно опьянеть. Известно, что похмелье и последствия после перебора браги тяжелее, чем после водки.

Андрей учит молодую Альфу

Вторым увлечением являлось ружье. У Андрея оно было особенное, кажется с инкрустациями (может быть, даже трофейный «Зауэр»). Разбирать мне его не разрешалось, а вот заряжать, разряжать и целиться из незаряженного ружья, но только на природе, дозволялось.

И вот, наконец, охота. Сначала мы ехали на машине, потом шли и плыли на лодке и, наконец, после длительного ожидания, полетели утки. С нами был товарищ Андрея и они из четырех стволов довольно быстро подстрелили четырех уток. Но падали утки не всегда на чистую воду, а часто в камыши, или, подстреленные, добирались туда.

И вот тут вступала в дело Альфа. Это была замечательная охотничья собака – ирландский сеттер необыкновенной красоты. Андрей воспитывал ее в строгости и никаких фамильярностей она с собой не допускала. Но к членам семьи относилась дружелюбно.

Альфа по команде прыгнула в воду и быстро принесла одну за другой трех уток. Но уже с четвертой случилась заминка – не могла найти ее в камышах. Андрей пожурил ее, и следующие две сбитые она принесла снова, но, начиная с шестой, появились помехи. Альфа была еще молодой и всех утиных хитростей не знала, да и устала, наверное, нелегко все время продираться сквозь камыши. Пока Андрей решал, что с ней делать, мне дали ружье и показали направление. И вот они прилетели. Но, пока я решал, в какую именно стрелять, они сели на воду. Не в силах остановиться, я пальнул по всем сразу. Две остались, остальные улетели. А я получил выволочку – нельзя стрелять по дичи на воде – не по-охотничьи! Никаких инспекторов или общественников на триста километров вблизи не было – но принципы общения с природой нарушать не следовало. С удовольствием я переключился на стрельбу по отдельно стоящему сухому дереву, что убедило Андрея, что природы я, городской мальчик, не чувствую – стрельбой можно заниматься и в тире, а здесь нужно наблюдать, ждать, затаившись, снаряжать удочки и т. д. Правда я не уверен, что спортивные принципы соблюдались, когда в этот, или в следующий раз, Андрей с товарищем прошли с бреднем по концу заливчика. Выловленной рыбы хватило на два мешка.

Более серьезная охота – на сайгаков – проходила без меня. Вот она-то, скорее всего, была неспортивной. Как правило, закопёрщиками выступали военные. Они на машинах гнали сайгаков в свете фар – те не умели выскакивать из светового коридора, и их убивали из машин на ходу. Под утро на грузовике собирали их по степи. Степь была ровная как стол, без рытвин, оврагов и ухабов.

Эффект гона животных в свете фар мы наблюдали первый раз, когда нас еще везли со станции в Хромтау. Случайно в свет фар попал заяц. И он проскакал впереди нас сотню метров, пока на небольшом возвышении свет фар не ушел выше дороги и он сиганул в сторону.

Еще одним памятным впечатлением стало посещение казахов. Они летом жили в этих местах (откочевывали на зиму) и Андрей в своих охотничьих поездках с ними познакомился. Где-то на дороге встретили нас два пастуха на лошадях (кажется, даже без седел) и сопровождали до большой юрты. Тут же закипела работа – поймали и стали готовить барашка, и пока Андрей вел деловую беседу со взрослыми, я смотрел на средневековый быт номадов. Последующая еда была для меня пыткой. Называлась она бишбармак – пять пальцев. По очереди каждый залезал в кумган, складывая пальцы горстью, чтобы проникнуть в его узкое горло и вытаскивал куски мяса.

Ели, причмокивая и рыгая, вытирая пальцы от капающего жира о халаты или даже просто о голую грудь под халатом – она у казахов безволосая. Долго еще потом я не мог привыкнуть к баранине (хотя плов уважал).

Впечатления, полученные в русском для меня Казахстане, остались со мной на всю жизнь.

Приезд Андрея (Андрейки, как называли его буба и мама) в Киев летом 1951 года я воспринимал как продолжение Хромтау.

Он приехал покупать представительский автомобиль ЗИМ. Деньги у него были, (начальник взрывного цеха – плата за страх). Но он шиканул в Москве, а потом в Киеве, и к моменту, когда уже все было улажено, оказалось, что давать сверху нужно больше, чем у него осталось. Мы помочь ему не могли. Он купил «Победу» цвета «белой ночи» и взял нас (маму, меня и Вадика) прокатиться в лес. Предполагалось, что мне тоже дадут порулить. Я уже Вадику хвастался про свое умение водить (полученное в Хромтау год назад) и предвкушал удовольствие. Но оказалось, что сначала будут учить Вадика. Я готов был поделиться с ним многим, но нужно, казалось мне, соблюдать приоритеты: я уже умею водить, и должен был сначала продемонстрировать свое умение, а кроме того и дядя мой и машина дядина. И поэтому выразил неудовольствие.

Андрей решил меня наказать и сказал, что тогда я вообще водить не буду. Уговоры и извинения не помогали. Со мной случилась истерика. Первая и последняя в жизни. Я рыдал и чуть ли не бился в конвульсиях. Прогулку свернули, Вадика водить тоже не учили и уехали почти сразу домой. Мне казалось, что это не воспитательный момент, а жестокость.

Что-то такое проявлялось иногда в Андрее – наследство деда Григория, которое, увы, не обошло и меня стороной. Никогда после этого случая я уже не любил его так преданно, как раньше.

Андрей с «Победой»

Пятый класс в 131-й школе

«в» (5 «в») класс

1 ряд, слева направо: Руслан Шамигулов, Алеша Данилич, Ваня Ерин, Эдик Голянский, Сергей Мусатов, Юра Кравцов, Рома Штейнберг, Юра Дражнер. 2 ряд: Леонид Аркадьевич Хелемский, Николай Евлампиевич Егоров, Лидия Кирилловна, Павел Иванович Пясецкий, Александр Константинович (Сан Синыч) Синько, Елена Абрамовна Койфман, Павел Иванович Семеновский. 3 ряд: Лелик Гулько, Леня Запрутский, Вова Фесечко, Леня Острер, Юра Матковский, Вадик Гомон, Толик Магаляс, Юра Поволоцкий, Юра Захаржевский, Ося Коростышевский. 4 ряд:? Миша Канзбург, Валерий? Осыка, Юра Кононенко, Олег Михайлов, Вова Мельник, Шурик Литошенко, Миша Шуминский, Валя Черняховский, Леня Слободинский. Отсутствуют: Олег Рогозовский, Волик Берштейн, Юра Подопригора, Вадим Пахолок, Илья Комский

В пятом классе нас ждали большие перемены. Во-первых, изменилась система обучения. Вместо привычной и родной Ольги Дмитриевны к нам пришло много учителей. Фотография тех, кто учил и учился в пятом классе, сделана через три года после того, как мы начали учиться в нем – это выпускной седьмой класс. Классной руководительницей стала математичка Елена Абрамовна. На наш взгляд, старая (лет сорока, вторая во втором ряду справа). Пропали доверительные отношения, привычная, почти семейной атмосфера и т. д. Был утерян главный нерв учебного процесса. Ведь большинство школьников стараются учиться, чтобы не огорчить любимого учителя, верящего тебе и в тебя.

Кроме математики у нас появилась география, история, ботаника, русский язык и литература. Химии еще не было. Физику не помню. Ну и иностранный язык. Историю преподавал директор школы Пясецкий по прозвищу Сундук (во втором ряду в белом). Прозвище соответствовало, и история интереса не вызывала.

Географию преподавал фронтовик, долговязый Иосиф Ефимович (Йося). Он водил нас по Черепановой горе на стадионе Хрущева и учил ходить по азимуту[73]. Обычную «проверку на вшивость»[74] он прошел играючи. Подняв стул, под который были положены пистоны, (а может, стул был разобран, потом на живую нитку собран и разваливался при поднятии), он с улыбкой спросил: неужели вы думаете, что обнаруживать мины на фронте было проще? Русский язык преподавал Николай Евлампиевич Егоров (во втором ряду второй слева). Диктанты я писал прилично, так как читал много и обладал хорошей механической памятью. На уроках литературы скучал – все, что нужно, прочел летом, а на уроках читал что-нибудь другое.

Ботаничкой была молоденькая Лидия Кирилловна, первый раз – в пятый класс (рядом с Егоровым). У пацанов, которые уже почувствовали себя повзрослее, просыпалось желание проверять всех «на прочность». При рассказе про опыление растений, про пестики и тычинки, Дима Белик, пытавшийся подняться в классной иерархии, задал какой-то провокационный вопрос, типа: «А у Вас самой-то пестик есть?» – и получил по шее. Такого от стеснительной Лидии Кирилловны не ожидали. Но класс действие оценил. Никто ее не выдал, а над Димой посмеялись, и ему даже не посочувствовали – а он-то старался, чтобы получить одобрение класса. С тех пор на ботанике мы вели себя дисциплинированно, и с интересом слушали, что в растительном мире происходит.

Иностранного языка до пятого класса у нас не было. В пятом сначала пришла Фаина Лазаревна – тихая старушка. Ее никто не слушался и не слушал. Примерно через неделю вместо нее вдруг пришел молодой кудрявый парень с золотой фиксой. Класс бузил по какому-то поводу и на приход учителя внимания почти не обратил.

Молодой учитель гаркнул «Встать!». Все, кто не стоял, встали. «Сесть!». Класс сел и только было начал обсуждать манеры учителя, как последовали новые «встать» и «сесть», пока класс не научился быстро вставать и без стука крышек парт садиться.

После этого Леонид Аркадьевич Хелемский (первый слева во втором ряду), учитель английского, представился сам и стал знакомиться с классом. Как и папа, он участвовал в войне с Японией.

До отъезда из Киева я проучился у него четыре месяца, и полученный запас английского служил мне четыре года.

Любимым уроком была, конечно, физкультура. Проводились уроки с выдумкой, давали разрядку накопившейся мальчишеской энергии и открывали перспективу спортивной карьеры, так как учителя, братья Семеновские, были связаны с киевскими тренерами. У нас преподавал младший Семеновский – Павел Иванович (первый справа во втором ряду).

В пионерах нас все время пытались «строить». Принимали нас туда в третьем и четвертом классе. Пионеры ничего общего ни с первопроходцами, ни с бойскаутами не имели. В пятом классе началось наше советское пионерское «воспитание».

В класс пришли новенькие – дворовые знакомые Вовы Мельника. До этого в классе сформировались две конкурирующие партии – «моряков», куда входило большинство моих друзей и «летчиков», неформальным лидером которых являлся Мельник.

На самом деле разделились бы все равно по какому принципу, лишь бы имелись «другие». Другие жили ближе к Бессарабке (на улице Шота Руставели и в ее дворах) и были больше подвержены ее негативному влиянию.

Как говорили на киевской Соломенке, у которой был свой сленг (что-то вроде киевского кокни): «В жизни все не так, как на самом деле». Вова-летчик стал капитаном дальнего плавания, а я (когда он только начинал плавать), участвовал в полетах как ведущий инженер летных испытаний.

«Летчики» и примкнувшие к ним новенькие хотели передела «власти». Обычно это делалось на выборах в пионерское руководство класса. Но тут вмешались взрослые.

Если меня избрали председателем совета отряда по общему согласию, то за посты звеньевых разгорелась упорная борьба. Тут летчики проиграли. Во-первых, они учились похуже, чем другие претенденты. Во-вторых, считались менее «послушными». Я тоже находился не на их стороне. В результате оказалось, что некоторые неформальные лидеры остались без «руководящих» постов. У Ольги Дмитриевны это бы не прошло, но пионервожатая и Елена Абрамовна делали так, как им было «удобнее».

У меня возник конфликт интересов. С одной стороны я представлял и защищал интересы класса, с другой стороны, классная и пионервожатая требовали, чтобы мы вели себя «как взрослые», что не всегда соответствовало пацаньей этике. Звеньевые оказались слабыми и их не слушали. Одного даже переизбрали. Напряжение нарастало, и дело дошло до прямого вызова на «стукалку».

Эта процедура для выявления того, кто сильнее (и кто главнее) существовала в школе давно. Она имела свой «дуэльный кодекс». Драться разрешалось только голыми руками (без зажатой свинчатки) и, в зависимости от предварительного судейского решения, «до смерти», или до первой крови. Бороться запрещалось. Лежачего бить было «западло», особенно ногами. Вмешиваться посторонние не имели права, в том числе и судьи. Если же грубо нарушались правила, то нарушитель тут же подвергался наказанию, не только в смысле решения о результате, но и избиению, в котором уже участвовали и судьи.

Существовал рейтинг, и нужно было пройти последовательно всю цепочку, чтобы иметь право быть наверху. Но этот порядок спонтанно нарушался – например, с появлением новеньких с претензиями. Все это стало работать позже, а в младших классах все еще только устанавливалось.

Меня вызвал на стукалку один из новеньких – крепкий пацан, не отличавшийся ничем особенным от остальных, но с претензиями на лидерство. Стукалку поддержали, и состоялась она на Черепановой горе. Дрались до первой крови и… надо же, из моего носа закапало раньше. Драка только начиналась, синяков еще наставить не успели. Я рвался в бой дальше, но судьи (главный судья – Леня Слободинский, до этого мой союзник, а тут подчеркнуто нейтральный, к этому времени самый сильный в классе) поединок остановили. Все разошлись по домам. На следующий день меня в классе встретила настороженная атмосфера. Я пытался вести себя как прежде – не тут-то было. Безусловный авторитет ушел.

В Сухумском обезьяннике, когда старый лидер проигрывает новому, тут же следующий по силе самец пробует победить старого лидера и так далее.

В специальных экспериментах, когда вводился электрод, отключавший центр «честолюбия» у лидера, его последовательно спускали в самый низ иерархии. У нас такого не было, честолюбие у меня не отключали, стукалки прекратились. Когда, по навету дружков Михайлова, заподозрили, что информация о стукалке стала известна в школе от меня, мне попытались устроить темную. Ее сорвали, но меня поразило отступничество или безразличие друзей, которые и не пытались дать отпор провокаторам-летчикам. Вмешались усилившиеся к тому времени нейтралы. Не помню, присутствовал ли Вадик, но на него особенно рассчитывать на приходилось – его учили игре на скрипке[75], и он был домашним мальчиком. Ссорился только со мной и, когда я намеревался применить силу, пытался отбиться, иногда даже яростно. Но я всерьез эти стычки не воспринимал. В вопросах «чести» и драк он советчиком быть не мог. Но Оська Коростышевский, Валька Черняховский, Юрка Дражнер, Юра Поволоцкий, Илья Комский – куда они в тот момент делись?

Прежде мне самому чуть ли не единолично доводилось прекращать «темные», хотя иногда и не хотелось вмешиваться, например, в случае с Юрой Корнюшиным, который какое-то время учился в нашем классе и в младших классах слыл ябедой.

В классе стало противно. Начал искать отдушину на стороне. В Доме Пионеров все кружки были переполнены.

Рядом со школой находился стадион Хрущева с отличной легкоатлетической секцией. Ее тренер многих поставил на дорожку, в том числе, кажется и маму Олега Блохина. А сам Олег бегал стометровку на первый разряд – за 11 секунд. Рядом на улице Физкультурной находился Дворец физкультуры с гимнастическим залом и единственным в городе 25-метровым бассейном. В нем работал известный тренер по плаванию Добрывечер. Плавали там «сборники», а нас стали брать на пробу только с шестого класса. Нам, одиннадцатилетним в те времена еще было рано. (Через пятнадцать лет отчисляли 11-летних неперспективных – со взрослым первым разрядом! – так как появилась «вода»). В бокс еще не брали. В борьбу не хотел. В гимнастику годом или двумя раньше меня не взяли – я позорно провалился, не сумев долго удержать угол на брусьях, да и колени у меня были неровные – выдавались. (Через 60 лет внучка ушла из синхронного плавания из-за выдающихся коленей). Руководил отбором в гимнастику отец мальчика из параллельного класса, мастер спорта Ибадулаев. Из нашего класса он взял небольшого и незаметного Юру Кравцова. Юра остался из-за гимнастики маленьким, но тоже стал мастером спорта. Я же стеснялся того, что был в семейных трусах и новых домашних тапочках в клетку (других было не достать). Мама тоже переживала – ей, думаю, хотелось, чтобы я продолжил ее несостоявшуюся гимнастическую карьеру. Проверка всех поголовно желающих и даже не очень желающих на спортивные способности являлась основной заслугой Петра Ивановича Семеновского. Он и сам вел секцию гимнастики. Поэтому школа славилась спортсменами. А прошедшего отбор у того же Ибадулаева четырьмя годами раньше Юрку Титова судьба вознесла высоко – он стал не только олимпийским чемпионом и абсолютным чемпионом мира, но и президентом Международной федерации гимнастики и членом МОК. С совковой точки зрения это было не только престижней всех спортивных достижений, но приносило гораздо больше материальных благ. Кроме Титова, учились у нас гребец-академик Игорь Емчук, завоевавший еще в Хельсинки серебро в двойке парной, велосипедист Митин, получивший, как и Емчук, бронзовую медаль на Мельбурнской олимпиаде, Андрей Биба, живший рядом со школой, но сбежавший вскоре в более «легкую» 35-ю школу и Эдик Гуфельд – член школьной сборной Украины по футболу, где он играл вместе с Бибой и Каневским, чем очень гордился. Мы потом (уже после окончания школы) гордились им как международным гроссмейстером и молодым заслуженным тренером СССР, чего добиться было еще труднее. Но я-то был аутсайдером.

И тут, как всегда, наступили перемены. Мы уезжали из Киева.

Башкирия. Октябрьский

Папу после Малошуйки и Джанкоя перевели во «второе Баку» – район между Волгой и Уралом. Наконец-то там пошла большая нефть, нужно было строить дороги и мосты к нефтепромыслам и жилью. Сначала военные строители жили в зимних палатках. Потом из Финляндии по репарациям стали получать финские домики и из них строить военные городки.

Когда мы приехали в уже ставший городом Октябрьский, «белая кость» – малообразованные кадровые офицеры (командир части и его замы – начальник штаба, замполит) жили с семьями в новых благоустроенных кирпичных домах, напротив новой школы номер 10, в четырех остановках от центра города. Папа же – главный инженер строительной части, тоже зам, но «черная кость» – из инженеров, да еще еврей, получил финский домик в татарской слободе, километрах в полутора от школы. Приехали мы туда в январе 1952 года.

Папа в армии; сзади зимние палатки, 23 февраля 1952 г.

Момента приезда я не помню, а кузен Валя Ковлер вспоминал, что когда мы с мамой вышли из поезда на станции Уруссу, никто встречать нас не приехал. Папа опаздывал. Мама села на узлы и чемоданы, я вертелся рядом. Почти сразу же приехали Ковлеры (дядя Сеня работал тогда главным инженером автоуправления) и Валя удивился, что мама спокойно сидела и на вопрос, где Абрам, сказала: «ну, наверное, он задержался, сейчас приедет». Валина мама, тетя Боня, в таких ситуациях вела себя иначе. Папа приехал, и мы поехали сначала к Ковлерам, а потом и к себе в финский домик. В домике было холодно. Никакие дрова не помогали. Мне казалось, что кости промерзали (даже болели) – я потом интересовался, что такое костный туберкулез.

У Ковлеров в 1952 году, моя первая фотография: дядя Сеня, тетя Боня, Валя, Сева, Таня, мама, папа

В новую школу я вошел нормально, несмотря на то, что в классе я оказался младше многих. В Киеве было по-другому, так как меня отдали в школу позже на год из-за скарлатины.

Население в Октябрьском было специфическое. Заметную часть составляли немцы, которых не успели выслать дальше – на Енисей и в Казахстан в 1941-42 годах. К этому времени поиски нефти здесь уже шли, а источники на Западной Украине и Кавказе (Майкопе) были потеряны. Остро не хватало рабочей силы. Как и везде в новых местах, ее в основном составляли зэки (в мое время уже освободившиеся и оставшиеся здесь). Рекрутировались и жители татарских и башкирских деревень, но они были непривычны к индустриальному труду и жизни в бараках. Профессиональных нефтяников переводили с Северного Кавказа и даже из Баку. Остальную техническую интеллигенцию сюда если не ссылали, то в приказном порядке направляли. В военное время отказаться было невозможно (как Ковлерам), а в послевоенное началась кампания против «космополитов», и в Октябрьском стали появляться столичные врачи, учителя, инженеры.

Школа № 10 находилась на окраине, и туда отпрыски интеллигенции почти не попадали. А вот дети остальных слоев были представлены широко. Драки при моей «инициации» прошли для меня успешно, как и «открытие» одного двоечника, что я по отчеству – Абрамович, значит – еврей, и теперь понятно, почему такой «вумный» и задается. Снова ставить меня на пробу класс не захотел. Мне-то казалось, что я веду себя нормально.

Явная шпана в классе отсутствовала, но наличествовали разные оттенки вольницы – отпрыски бывших зэков и пришлых (слово мигрант еще не употреблялось); тут все были мигрантами. Октябрьский создавался на голом месте – Шайтанполе, на пути из местных «варяг в греки» – из Башкирии в Татарию. Туймазинское месторождение стало главным в Башкирии благодаря девонской нефти и трест «Туймазанефть» размещался в центре города в лучшем здании.

Мы жили на окраине; в нахáловках[76] обитал разный народ. В очереди за билетом в кино на трофейные фильмы могли и ножом пырнуть. В кинозале зрителей набивалось намного больше, чем проданных билетов и мест. Помню музыкальные и мелодраматические фильмы и, конечно, первый цветной – «Багдадский вор». Но самое большое впечатление оставил фильм «Сети шпионажа». Не только своим содержанием, но и потому, что даже не все взрослые поняли, в чем там дело, а я вроде бы понял и с «важным видом», как говорил папа, объяснял всем желающим интригу и развязку.

После мужской киевской школы я попал в школу с совместным обучением. Возможностей для раздельного обучения в провинции, особенно в новых городах, не было. В школе на партах сидели по трое. Помню немку Кесслер, тогда пятнадцатилетнюю, спокойную и флегматичную девицу, трехкратную второгодницу, выше всех в классе на голову. Обладательница больших рук и ног и арбузных грудей сидела между двумя шкетами. Однажды они решили проверить упругость ее плоти и одновременно схватили ее за груди. Она не стала отбиваться. Молча подняла обоих «за шкирки» и стукнула лбами. Шкеты рухнули на парту. Не помню, водили ли их в медпункт, но заигрывать с Кесслер больше никто не захотел. Через полгода она вышла замуж, и необходимость в посещении школы, от которой ее тошнило, отпала.

Отдельно держалась группка офицерских дочек, живущих напротив школы в благоустроенных домах. Примой была курносая Ира Селезнева, в которую я по-детски влюбился. У меня, как и у других, проявлялось это странным образом: суметь развязать бант на ходу, попасть снежком в лицо, найти и не отдать до следующего дня варежку. При этом важно было не показать, что ты как-то проявляешь интерес к противоположному полу, особенно к отдельной его представительнице.

Мы в пятом, да и в шестом классе еще были мальчишками, а девочки уже превращались в девушек и к нам относились если не презрительно, то свысока. Еще и учились они лучше мальчишек.

Существовала в классе одна забава, которая выдавалась продвинутыми пацанами за пробу мужества. Но подвергали ей почему-то в первую очередь слабых, хотя и любители острых ощущений тоже в ней участвовали. Пацана обхватывали сзади, поднимали в воздух и сжимали под диафрагмой, до тех пор, пока он кратковременно не отключался. Гораздо позже я узнал, что вызываемая гипоксия или даже кратковременная асфиксия приводит к наркотическому опьянению. Видимо у детей из пьющих семей была к этой забаве какая-то тяга. Я никогда в этом не участвовал, но водки выпить случалось. Однажды в поисках папы я прибежал в квартиру командира части, где и нашел его. Не помню, что они отмечали, но за столом сидели одни мужики, стояла водка; закуска разнообразием не блистала. Вопрос с папой быстро решился, но меня захотели угостить и предложили стакан водки (почти полный). Мне было тринадцать с хвостиком, хотелось «не ударить в грязь лицом» и проверить свои возможности. Почему это разрешил папа (пьяным он не показался, остальные, судя по красноте лиц, пили больше), я не знаю. Выпил я залпом (как положено) и побежал дальше. В то время я часто передвигался по улицам бегом. Сначала вроде водка не очень чувствовалась, несколько потерялась координация, но потом вдруг заметно снизилось желание бежать. Я перешел на шаг и дошел до дома. Из литературы и домашних разговоров знал, что перед выпивкой полезно съесть сметану или хотя бы чего-то вроде сала. Но после «приема на грудь» ничего не хотелось.

Жили мы в татарской слободе. Запомнился один случай. Ясный морозный день. Возвращаюсь домой из школы и слышу посреди слободы русскую речь. Что-то оживленно и громко обсуждают женщины, но далеко и отдельных слов не разобрать. Рядом с нами в хате с тыном жила русская семья Пятницких – бывшие сектанты (из прежних обычаев осталось то, что они мылись по пятницам, отсюда и фамилия). Обычно днем они отсутствовали. Оставалась только уже не говорящая немощная бабка. Сил ей, чтобы дойти до удобств во дворе, не хватало. Она просто выходила на крыльцо (когда дома никого не было) и стоя облегчалась. В диалоге она участвовать не могла.

Разговорным языком в слободе был татарский и многие женщины русского просто не знали. Когда я подошел ближе, стало ясно, что на русском не говорят, а ругаются. Матом. Говорят на татарском, а ругаются матом на русском, не понимая смысла слов, но зная, что это нехорошие, ругательные слова.

Может показаться странным, что башкиры в моем рассказе не упоминаются. В Октябрьском они встречались редко. В Башкирии жило около 20 % башкир, больше 40 % русских и около 30 % татар. Почему это называлось Башкирией, не совсем понятно. В Татарии татар проживало больше – 40 %. Рекорд по малочисленности титульной нации принадлежал Еврейской автономной области (11 % евреев, потом 8 %), но и Адыгейская АО от нее недалеко ушла.

Последствия сталинской национальной политики, ликвидировавшей губернии, создававшей новые нации – узбеков (коренным населением являлись сарты), азербайджанцев (раньше они назывались тюрки), казахов (раньше они именовались киргизами, а киргизы назывались кара-киргизами) имели «долгоиграющие» последствия. Большевики отдали национальным республикам земли, населенные терским и оренбургским казачеством и проводили границы республик по линейке. Это сказалось не только при распаде СССР, но и привело к росту национализма и воинствующего исламизма в республиках России. Искусственно взращенные начальники из титульных наций захотели взять реальную власть (понимаемую как жестко авторитарную) и сопутствующую такой власти блага и деньги. Передача Нагорного Карабаха Азербайджану была личной инициативой Сталина – (в противовес согласованному с ним раньше решению местных партийный органов). Сталин заложил много таких бомб замедленного действия, взрывавшихся через сорок и пятьдесят лет после его смерти.

А в нашей слободе старая бабка Пятницких молча молилась, чтобы бог прибрал ее, но решение сверху задерживалось. Она решила его ускорить. Отвернулась к стенке и не принимала ни воду, ни пищу. Через три дня ее не стало.

В школе было не очень интересно. Родители учили меня, что говорить следует правильно, себя и других людей можно поправлять, когда они говорят не так, может просто не знают, как надо. И вот я механически, не отрывая взгляда от очередной, под партой читаемой книжки, поправлял учительницу (русского языка): магазин (а не магáзин), портфель (а не пóртфель). Любви учительницы мне это не прибавляло; не помню, что было с оценками, но на экзамене по русскому языку в пятом классе собралась комиссия и меня час пытали по всей грамматике и языку. Вроде бы все отвечал, остальных уже отпустили, а мой экзамен еще продолжался. Наконец, после вопроса об отглагольном существительном я привел пример: «Курить – здоровью вредить». Учителя переглянулись. «Русак» – единственный мужчина среди них, сказал, ну хватит, видите же, что он устал. Меня отпустили. Уже позже я подумал, что им просто хотелось поиграть, как с неким роботом: а вот это знает?

Холод в доме зимой сковывал активность, летом все менялось. Вокруг было раздолье. Рядом с домом находился луг и на нем царствовал футбол.

У меня летом появились семейные обязанности – пасти привезенную Андреем Таню. До этого, с 1950 по 1952 год, она жила с Андреем и бубой. Потом Андрей поехал учиться в Горную Аадемию в Москву, познакомился там со старыми приятельницами бубы и женился на сестре одной из них – Ирине Васильевне Масиневой. Таня стала как бы лишней. Андрей привез ее к нам летом 1952 года.

В мои обязанности входило накормить Таню приготовленной мамой кашей или яичницей (яичницу я и сам уже умел делать) и вывести ее гулять. После завтрака мы шли на луг, где, как правило, сам собой организовывался футбол. Таня для футбола еще не выросла – 5 лет, но согласна была участвовать в игре даже в качестве штанги.

Мне в то время не хватало младшего брата – я нуждался в канале передачи стремительно нараставшего «жизненного опыта». Так, например, ощущая у себя нехватку музыкального слуха, я попытался развить его у Тани. Удивительно, но, кажется, это удалось. Кроме того, все возможные физические упражнения, доступные пяти-шестилетнему ребенку, тоже были испробованы. Впоследствии Таня даже осуществила мою детскую мечту – попала в бассейн и стала пловчихой. Плавание являлось для меня не целью, а средством (до 9 класса все еще мечтал стать моряком). Тогда я не знал, что подавляющее большинство матросов в XIX веке, и значительное количество в ХХ, плавать не умело.

В Октябрьском плавать было негде. Речка Ик, разделяющая Башкирию и Татарию, протекавшая за городской окраиной, для плавания не годилась. Несмотря на то, что ширина ее в летнее время не превышала двадцати пяти метров, в ней тонули ежегодно не меньше дюжины людей. Быстрая, коварная, глубокая, с водоворотами и ямами, весной она широко разливалась; из-за этого автомобильное сообщение с Татарией было ненадежным.

Наконец, военные строители построили самый длинный в мире автомобильный мост. Так его называют местные жители. На самом деле он до сих пор самый долгий в мире мост, так как ехать по нему из Татарии в Башкирию больше двух часов. Объясняется это разницей в поясном времени между Татарией и Башкирией на два часа (благодаря татарским привилегиям).

Олег, Валя, Таня, Сева и его друг

Честь строительства моста младшие Ковлеры приписывали папе, хотя он, скорее всего, приехал уже после его завершения. Мост был виден с крыльца нашего коттеджа, где почему-то любили сидеть наши гости; чаще других заезжали Ковлеры. Кузены объектом моего воспитания не являлись – они находились под надежной охраной тети Бони. С некоторого времени мои контакты с ними стали контролироваться, что явилось следствием моей неосторожной декламации им образчика уличного фольклора (на мой взгляд безобидного). Он предназначался для ушей благоразумного Вали, который уже мог оценить лингвистический «юмор» и понимал, что воспроизводить его в присутствии взрослых не стоит:

«Укусила мушка собачку за больное место, за сра…зу сделалось темным-темно…». Рядом крутился Севка, который был, по моему мнению, слишком мал, чтобы понять «игру» слов. Может, он и не понял, но когда пришли взрослые (кажется, меня уже не было) он все воспроизвел буквально. А до этого он что-то не отличался даже в запоминании простых детских стихов. Естественно, нашли источник пагубного влияния и сделали оргвыводы.

Я то думал, что это просто прививка против грубого уличного мата. Не читал же я им более взрослую (порадовавшую мой пятый класс) историческую мнемонику:

Налево нас – рать,

Направо нас – рать

И битвою мать

Россия спасена.

И с раной Мамай

Удрал в Сарай.

Не говоря уже о более «рафинированных» куплетах:

Один издатель издавна

Носил с собой кусок г…азеты.

Его любили все за это

И даже девушка одна.

Кроме футбола на лугу, в центре города находилась волейбольная площадка. Летом большинство игроков составляли студенты, приехавшие на каникулы.

По малости лет и роста я в основном судил матчи, так как быстро выучил правила и видел все касания сетки и переноса рук за нее (тогда это запрещалось), не говоря уже о выходе мяча за поле. В качестве поощрения меня брали в команду, когда там не хватало игроков. Так я научился играть в волейбол. Помню драку, возникшую между студентом горного института (судя по форменной тужурке с погончиками, висевшей на кусте) и местным «мажором». Началось с того, правильно ли засчитали мяч, кончилось бы мордобитием, если бы «мажор», который успел объяснить, что он студентов, а тем более аидов, на дух не переносит, сумел бы до него дотянуться. Студент встал в боксерскую стойку и уходил от ударов типа «размахнись рука». При этом пару раз он останавливал нападающего встречным ударом, несильно, но чувствительно. Так как это могло продолжаться довольно долго, то те, кто хотел продолжать игру, драку остановили. Студент после этого еще играл, а мажор, кажется, нет. Помню, что студента, после окончания партии надевшего тужурку и выглядевшего почти как гусар, сопровождала не только своя (случайная) команда, но и половина чужой – мало ли что могло случиться по дороге.

Рядом с волейбольной площадкой стоял киоск, в котором изредка появлялось пиво, а постоянно имелись консервы из крабов, красная и даже черная икра, шампанское. Этого никто не покупал – дорого (сравнительно) и непонятно что. А вот частик в томатном соусе являлся дефицитом. Отварная картошка с частиком была одним из любимых наших блюд, также как и суп из него. Осенью нас подвигли приобрести бочку с квашеной капустой. С картошкой и вдруг ставшим доступным сливочным маслом, она была почти непременным блюдом, плюс появившиеся позже в продаже в трехлитровых банках маринованные помидоры, огурцы и даже патиссоны. Таня вспоминает и бочку с зелеными помидорами.

Центральная площадь Октябрьского в конце 90-х

Еще одним моим увлечением стала езда на велосипеде. У меня его не было и приходилось выпрашивать у тех, кому уже надоело кататься. Просьбы осложнялись тем, что я еще и ездить-то как следует не умел. О том, чтобы попросить родителей купить велосипед, я тогда и не заикался. Позже мне сказали, чтобы решал вопрос сам.

Самым лучшим местом для учебы служила центральная площадь (конечно, имени Сталина). Тогда таких небоскребов, как на фото, на площади еще не построили, но по величине она осталась такой же. А вот транспорта на ней не наблюдалось ни тогда, ни сейчас!

По легенде на этой площади произошли (уже после моего отъезда, поэтому не поручусь за достоверность) интересные события. В 1961 году, на XXII съезде КПСС, Хрущев объявил о наступлении коммунизма через двадцать лет и о том, что каждая семья тогда будет иметь отдельную квартиру. Насчет коммунизма особых сомнений не было (как вы лодку назовете, так она и поплывет), а вот по поводу отдельных квартир были сомневающиеся. В выходной день, когда на площади собралось много гуляющих, работяги заложили капсулу (бутылку от только что выпитой поллитры, помещенную в обломок трубы), закопали ее на площади и даже отметили координаты. Через 20 лет, в 1981 году, решили вскрыть капсулу (мало кто точно помнил обещания Хрущева, а «Министерство Правды» те газеты постаралось убрать подальше от любопытных взоров). «Выпили, приняли еще раза»[77], тут им бурильщики и открыли глаза. Пришлось потрудиться – клумбу к тому времени передвинули. Нашли, прочли, и возник стихийный митинг. Никто ничего предпринимать не собирался, но каждый по этому поводу хотел высказаться. Так как народ был подогрет и до чтения, а еще больше в процессе обсуждения, то могло кончиться беспорядками, но в этот раз все обошлось.

В других городах похожие случаи с обсуждением обещаний ХХII съезда кончались и хуже. Милиция особо активных задерживала. При разборе дела, чем дальше оно поднималось в верхи, тем серьезнее статьи навешивались. Людей даже сажали. Никто не понимал за что.

Недалеко от Октябрьского находился пионерлагерь, куда я ездил с удовольствием. Природа, питание, хорошие пионервожатые, футбол, шахматы и даже бильярд. Социальный состав пионеров в лагере был иным, чем в школе, отбирали туда строго. Немного донимали линейки и построения, но когда выбрали меня председателем отряда, а потом и дружины, это внесло некоторое разнообразие. После этого в нашей татарской слободе и в других частях города меня донимала малышня, приезжавшая в лагерь к старшим братьям и видевшая линейки. Чуть не из каждой подворотни неслось: «Товарищ председатель совета дружины, рапорт сдан, рапорт принят», иногда что-то еще потатарски.

Запомнились футбольные матчи с другим пионерлагерем. Помню, что играл не лучше половины ребят из команды, но почему-то другие хотели, чтобы я играл. Иногда купались в какой-то заводи, но это было далеко от лагеря и под строгим контролем.

Понравился пеший поход с ночевкой. В качестве рюкзаков служили наволочки. Веревка закреплялась на двух нижних ее углах и сверху схватывалась петлей. Дошли мы до Новотроицка. Там посетили тонкосуконную мануфактуру. Она меня поразила. Особенно станки с ременными приводами выпуска 1890-х годов. В станках оставались еще деревянные детали. Такие детали англичане в конце 1960-х отказывались менять на металлические на такой же подмосковной Купавинской тонкосуконной мануфактуре (фабрике) – говорили, что качество ткани ухудшится.

В Октябрьском мама сразу начала работать и в короткое время сделала карьеру – стала главным инженером нового строительного управления. В 1950 году по инициативе Сталина ввели Табель о рангах для многих отраслей промышленности с мундирами для работающих в них. Первыми мы увидели тужурки и контрпогончики студентов-геологов и нефтяников, приезжавших на каникулы. Это привлекало не только девичьи взгляды, но и взоры школьников, тоже хотевших носить форму (не все же хотели или могли быть военными).

Так как мама работала на нефтяную отрасль, то ей тоже были положены мундир и петлички. Ее заставили сфотографироваться для новых служебных документов в мундире горного директора III ранга (всего-то одна звезда с двумя просветами). Заставили потому, что мама фотографироваться не хотела – знала, что долго работать ей в этой должности не придется. Однако звания были персональные и «пожизненные» (с перспективой повышения и орденом Ленина за выслугу в 25 лет). Маме полагались «мундир двубортный тонкой шерсти с отрезной юбкой, застегивается внизу на один крючок», шинель и папаха из черного каракуля. Что застегивалось внизу на один крючок, мундир или юбка, приложение к приказу министра нефтяной промышленности Байбакова не уточняло. Дома смеялись – кто в семье теперь главный: инженер-майор или директор, хотя бы и третьего ранга. В декабре 52-го года мама родила Ольгу, и все с главенством стало ясно. Еще до ее рождения мы переехали в центр Октябрьского, в двухкомнатную квартиру, которая имела одно большое преимущество перед более вместительным коттеджем: в ней было тепло, так как отапливалась она даровым попутным газом. А затем дядя Сеня позаботился о домработнице: он сумел добиться освобождения от колхоза молодой девушки Насти. Это требовало немалых усилий, так как колхозники до 1974 года являлись по сути крепостными (государственными) крестьянами. Паспорта им не выдавались, а без паспорта и прописки на работу в город или даже в другой колхоз устроиться было невозможно. Новый 1953 год мы еще встречали без мамы с Олей – они находились в роддоме. Кроме папы и Насти к нам пришла мамина и папина подруга Валя (моложе их), которая танцевала со мной и делала странные комплименты: восхищалась моими зубами (накаркала), умением танцевать (учил папа) и вообще давала почувствовать, что я уже взрослый кавалер.

В шестом классе у нас прибавилось предметов и учителей из «космополитов» – в столицах кампания была в разгаре. Приехали толстый и веселый физик, москвич, очень тонная «англичанка», тоже из столицы, которая надеялась на московский уровень знания учениками английского после пятого класса, а у нас английского в пятом не было. Никто учить его не хотел. Для чего?

Помню также учителя рисования Нигматуллина, 1926 года рождения. В самом конце войны его успели призвать и тяжело ранили на войне. Несмотря на видимые увечья, он остался оптимистом и сумел привить любовь к предмету. Жаль, что я у него мало проучился – начал находить вкус в рисовании. Помню, что привитые им умения использовались в классе для клеймления арестованных по «делу врачей». Наиболее популярным был рисунок крепкой (видимо рабочей) руки, сжимающей клубок змей. На каждой змее хотели написать имена предателей – но их имен в провинции никто не знал. Книгу Якова Раппопорта «Дело врачей» я прочел только через 28 лет, а еще через десять книжку его дочери Натальи «То ли быль, то ли небыль»[78], которая людям, тогда не жившим, нравилась даже больше.

Вдруг появились срочные сообщения о болезни Сталина, затем у него возникло дыхание Чейн-Стокса и наконец – кульминация – 5 марта 1953 года – смерть Великого Вождя. На следующий день на траурной линейке во дворе школы, при солнечной погоде, но еще лежащем снеге и морозце, выстроили школу и провели траурный митинг. Учителя плакали. Физик очень суетился – был за что-то ответственным, с красными глазами, но не плакал. Одеться успели не все – думали, что это ненадолго, а штурмовать гардероб в такое время не все решились. Я одеться успел, но не знал, что делать с шапкой, то одевал, то снимал. Многие простудились. Плакать почему-то не хотелось. Про Сталина тогда знал мало, но любить его уже не мог, после того, как еще в Киеве в 1949 году посмотрел хронику к его 70-летию. На плакатах, рисунках и фото это был широколицый, широколобый, широкоплечий генералиссимус. А тут в Новостях дня показали маленького старичка, шаркающего ножками, с очень маленькой головой, узким лобиком и редкими волосами, с заметным животиком на худом теле, да еще и щербатого и с плохими зубами, когда он вдруг даже не улыбнулся, а ощерился. Да, оспины с лица тогда уже научились из хроники убирать (я про них и не знал), но остальное… Я не мог поверить своим глазам и посмотрел хронику еще раз. Все так. Значит, потрясенно думал я, «в жизни все не так, как на самом деле». Этот – великим вождем быть не может. Больше ни в одной хронике, не говоря уже об иллюстрациях, фото и фильмах, ничего подобного я не видел. Со страхом думаю, что же сделали с оператором – это же была диверсия, успешное покушение на имидж вождя всех народов. Может быть, эти кадры ему побоялись показывать?

Валя Ковлер вспоминает, что наш папа пришел к ним, когда его мама (тетя Боня) шила траурные повязки. Он недоумевал, как могут девчонки-подростки идти из школы и весело смеяться над чем-то, когда в стране такое горе. Наша мама тоже горевала, но без надрыва. А вообще народ в Октябрьском был тертым – переживал не очень.

Перемены стали происходить сразу. Казалось бы, не связанные со смертью Сталина, но для нас они опять потребовали переезда.

Татария. Бугульма

В начале 1953 года Татарию разделили на три области и одной из них стала Бугульминская. Теперь в Татарии находили больше нефти, чем в Башкирии; нужны были дороги для обустройства промыслов. Папину воинскую часть перевели в Бугульму. Перед этим из нее выехала другая воинская часть, переведенная куда-то для решения новых задач (похоже, строительства ракетных шахт). Мы переехали в военный городок под Бугульмой. Жилье для офицеров находилось в финских домиках, похожих на тот, в котором мы жили в Октябрьском. Но перемены на этом не кончились. Бугульминскую область тут же расформировали, а воинская часть потребовалась для строительства в Реутове. Позже стало понятно, что для строительства ракетной фирмы Челомея. В последний момент выяснилось, что папа туда не едет. Кто и как это решал, сейчас остается только догадываться, но можно предположить, что сыграл роль и пятый пункт. Он же не позволил ему раньше поступить в Инженерную Академию – не присылали вызовов при всех оформленных документах и согласованиях; еще пару раз не отпускало начальство – работать кому-то надо, а сплавляли в Академию часто людей легко заменяемых или неприятных. Не знаю всех назначений, обсуждавшихся дома, одно из них – чуть ли не пост министра путей сообщения (почему министра?) в Курило-Сахалинской области.

В конце концов, мы остались в Бугульме. А уже отправленную в Реутово нашу библиотеку, состоявшую в основном из подписных изданий, бывшие сослуживцы папы не вернули.

Правительство Татарии обратилось в МВД, которому подчинялись строительные войска, с просьбой оставить папу начальником нового, уже гражданского Дорожно-строительного управления (ДСУ), сохранив ему звание. В то время еще много офицеров работало в гражданской промышленности. За ними сохраняли звания и выплаты за них.

Пока мы жили в военном городке, я ездил на автобусе в школу № 1 Бугульмы – бывшую женскую гимназию. В школе работал устоявшийся педагогический коллектив и учились ребята, родители которых здесь жили постоянно. Вот тут уже в классе учились татары – в основном девочки. Имелись и башкиры – семейная пара учителей Афзаловых.

В это время мы дома прочли книжку Макаренко и родители решили, что мне нужно выделять карманные деньги. Так как туда включалась плата на проезд и буфет в школе, то я начал экономить. Не ездил на автобусе до школы, а бегал. Иногда, когда опаздывал, меня кто-нибудь подвозил. С буфетом не помню, как обходился, но тоже удавалось что-то сохранять. Экономил, чтобы покупать радиодетали. Дело в том, что я решил заняться самосовершенствованием. Большим своим недостатком считал неумение работать руками – они росли «не оттуда». Мечтал работать с деревом, но для этого требовалось довольно много места. При кочевой жизни офицерской семьи его не имелось, как и дерева, не говоря уже об инструментах.

Решил начать с радиолюбительства. Для тех, кто жил в провинции, существовала контора «Посылторг», высылавшая детали по каталогу, с предварительной оплатой переводом. В Бугульме, ставшей, пусть на два месяца, областным центром, радиодетали не продавались.

В Октябрьском и в Бугульме не продавались ни радиоприемники, ни радиолы, ни велосипеды. Радиоприемник удалось через кого-то «достать» еще в Октябрьском, к моему большому сожалению «Рекорд», а не «Балтику», которая завораживала своим зеленым глазом индикатора настройки. Ни проигрывателя, ни даже патефона у нас не было. Зато имелись пластинки.

Сначала я сделал проигрыватель. Наибольшие трудности встретил при поиске диска. Добывание мотора и расчет передачи на вал дались гораздо проще. И полились песни и арии. Больше всего запомнились и даже привязались почему-то песни конца 30х в исполнении М. Александровича: «Мне бесконечно жаль…», «Отцвели уж давно хризантемы в саду» и другие.

Вершиной моей радиолюбительской деятельности стала сборка супергетеродинного приемника с короткими волнами. Больше всего времени ушло на трансформатор: отжечь железо и намотать тысячи витков провода[79]. Пайки было не так много, полюбить ее я так и не успел, хотя запах канифоли мне нравился. Два раза получал удары током. Во второй раз держал собранную конструкцию с лампами, направленными вниз. Боясь разбить лампы (некоторые были еще немецкими или американскими) терпел, пока не перевернул шасси и не поставил все на стол, а потом уже отдернул руки. Приемник заработал. Бибиси я тогда еще не ловил, и скоро мое самолюбие было удовлетворено. Следующим этапом являлся переход к коротковолновым радиостанциям, а разрешение на них мне, четырнадцатилетнему, никто бы не дал. Появились новые интересы

К этому времени (еще весной) папа уже организовал новое ДСУ. Как его начальник, он занял коттедж бывшего командира части, находившийся почти в центре города – финский дом, на две семьи, с большим двором, гаражами, хорошо оборудованными большими трехкомнатными квартирами. В доме имелось паровое отопление с батареями в каждой комнате. Оно работало от котла, топившегося сначала дровами, а потом газом.

Вторую половину дома, с отдельным входом, занял главный инженер, присланный чуть ли не из Ленинграда. Его достоинства, как специалиста мне неизвестны, но жена главного являла собой нечто особенное. С ней предпочитали поменьше общаться. Помню один из ее рассказов о путешествии на базар. «Вышла я из дома, а перед домом, вы знаете, лужа. Ну, я в ботиках резиновых, в пальто с чернобуркой и в шляпке с прибамбасами[80], иду тихонечко по краю возле забора. А там же глина. Поскользнулась и шлепнулась в лужу. Посредине. И со страху пёрнула. Ну, чисто пароход, сижу посреди воды и гудки подаю». Да, по крайней мере своеобразным чувством юмора она обладала.

В гараже хватило бы места для столярной мастерской, но переход к деревянным поделкам (успел выпилить и выжечь несколько полочек в подарок) перебило еще одно мое тогдашнее увлечение – велосипед.

Карманных денег, накопленных на радиодетали и инструменты, и неожиданных денежных подарков бубы и Андрея, на него не хватало. Мне сказали, что если я хочу велосипед, то, во-первых, должен все сбережения на него потратить, и, во-вторых, недостающее заработать. Папа договорился через знакомых, чтобы меня взяли поработать летом радиомонтером, и я несколько недель натягивал провода на деревянных столбах (мне нравилось лазить по ним на «кошках») и ставил изоляторы, пока не грянула какая-то комиссия. Меня срочно «уволили». Денег мне заплатили больше, чем я ожидал (впоследствии оказалось, что я у них продолжал «работать» все лето, не зная этого и денег не получая).

Теперь денег хватало, и купили велосипед «ЗИФ» (завода имени Фрунзе в Пензе), не самый «крутой», но самый надежный. Не помню, как его «достали», может тоже через «Посылторг». Естественно, что я собрал и разобрал его пару раз и научился делать мелкий ремонт. Ездил без руля (в том числе на поворотах, руки в карманах) и даже сидя задом наперед (несколько раз удалось).

Такого велосипедного общества, как на центральной площади Октябрьского, в Бугульме не было. Поэтому первым дальним путешествием стала поездка в Октябрьский. С удивлением недавно узнал, что расстояние между Бу-гульмой и Октябрьским составляло тогда 60 км.

Дорога была с затяжными подъемами, особенно перед Октябрьским. Хотя велосипед имел только одну передачу, я считал для себя недопустимым слезать с него на подъемах и, стоя на педалях, домучивал его и себя до вершины.

С Севой во время велосипедного визита в Октябрьский. Август 1954

Дом Ковлеров находился по дороге к центру, и я с приятелем, с которым, вероятно, и проделал весь путь, сначала заехал к ним. Пообщались. Кузены изменились мало. В доме появилась домработница Валя, сестра нашей Насти, которая нас накормила и мы поехали дальше.

Конечно, хотелось показать велосипед знакомым на площади, но почти все разъехались – август. Не встретил я и одноклассницу Иру Селезневу, которая жила напротив школы. До недавнего времени думал, что поездка состоялась в 53 году, но, судя по надписи на фотографии, в Октябрьский я приехал в августе 54-го года. Меня ввело в заблуждение то, что в этот день по радио передавали про Берию, шпиона 14 держав. Хотя Берия и был самым несимпатичным из всех плакатных вождей, все же формулировки показались странными. Деревенский народ откликнулся проще: «А Лаврентий Берия вышел из доверия, и товарищ Маленков надавал ему пинков». Обратный путь в Бугульму не помню, помню только, что устал. В 15 лет сразу 100 км, на тяжелом дорожном велосипеде с одной передачей – сейчас для многих это не проблема. Правда сын Берии Серго (он же С. Гегечкори), утверждал, что запросто ездил на выходные из Свердловска в Челябинск и обратно за один день, а это 500 км. Но в книге Рауля Чилачава, написанной по рассказам Серго, можно найти еще много более удивительного.

Летом одним из главных развлечений был волейбол. Позже появился и бокс. Зимой любимая забава и проверка отваги состояла в том, чтобы, разогнавшись на коньках, зацепиться крюком за задний борт машины и проехать по улице, а потом с «понтом» отцепиться и, тормознув, остановиться в нужном месте, например, перед взвизгнувшими девчонками.

После несчастных случаев с наиболее «крутыми» катальщиками эту забаву я бросил.

В школе все сдавали нормы «Будь», а потом и «Готов» к труду и обороне (БГТО и ГТО). Чем выше разряд, который намеревался получить его соискатель по любому виду спорта, тем выше ступень значка полагалось иметь. Норма действовала для всех видов спорта, даже для шахмат. (Если бы это выполнялось везде и всегда … Но в СССР было плановое хозяйство и лагерная туфта глубоко проникла во все области жизни, в том числе и в массовый спорт).

Школьники сдавали лыжный бег на десять километров. Местные ребята привыкали к лыжам с детства, и проблем у них не было. Я же последний раз становился на лыжи на хорошем снегу в Вологде в шесть лет, хотя и пытался потом в Киеве учить Вадика кататься на лыжах со склона Черепановой горы. Придти в хвосте мне не хотелось, и я сгорел на дистанции. Повлияло еще и то, что я бежал не в лыжной шапочке, а в ушанке. Простудился, так как при морозе около двадцати градусов, после гонки долго добирался домой. (Через десять лет очень сочувствовал герою песни Высоцкого: «…я на десять тысяч рванул, как на пятьсот, и спекся»).

Хотя континентальный климат действовал на меня лучше, чем киевский, все же время от времени я болел и пропускал школу.

С приемом в комсомол повторилась «пионерская» история. Меня не приняли в первой партии 14-летних – по мнению классной руководительницы, я мог учиться и вести себя лучше. Пропустив по болезни контрольные по математике и не сдав сочинения, получил четверки в четверти.

Препятствием являлся и конфликт с учительницей географии. Седьмой и восьмой классы как-то слились в моем представлении и сейчас трудно их разделить, но этот случай относится к седьмому классу.

Оценки я исправил, и довольно быстро, но почему-то было обидно. Обиделся я на математичку, которая требовала повторения решения однотипных задач по уже пройденным и понятым ранее правилам. Я же, догоняя, решал только первые задачи этого типа, а не все. Не понимал, что процесс решения простых задач нужно доводить до автоматизма. Сказалось это впоследствии, даже на приемных экзаменах, когда на простые задачи уходило неоправданно много времени, (рука уже забыла, как это делается, а все внимание уделялось сложным задачам, да еще и вариантам их решения). Хотя правила я помнил, ведь объяснял же я их одноклассникам на переменах перед уроком (так что и сам эти правила в процессе объяснения усваивал лучше – «сам понял, а они еще нет»).

Русский язык трудностей не вызывал: много читал, и, видимо механическая память позволяла писать грамотно, когда все правила уже забывались, при условии, что хватало терпения и концентрации проверить ошибки в написанном.

После проверки понимания прочитанного (не только библиотечных книг), вошел в доверие к сотрудницам городской библиотеки, мне разрешили там брать любые книги. Тетки с удовольствием обсуждали их со мной – они интересовались литературой, а читателей, готовых с ними поговорить о прочитанном и поспорить о нем, не хватало. Там удалось прочитать многое из Бальзака, Мопассана, Золя и других авторов, не предназначенных для ученика седьмых-восьмых классов.

Сочинения вызывали у меня трудности по другой причине: сложно было довести себя до точки зажигания, когда процесс сочинительства шел сам собой. Но когда это удавалось вовремя, меня ставили в пример, что перестало радовать после нескольких чтений вслух: что я, девчонка что ли? До сих пор помню несуразные фразы типа: «сердце Татьяны было обожжено степным пáлом, который по неосторожности зажег Онегин».

Пал я видел в сухой степи Казахстана, и он действительно впечатлял. Как он возникал, никто не знал, но, степь всегда возрождалась. Пятьдесят лет спустя мне пришлось видеть пожар в Йосемитском парке: американские пожарные подожгли там подлесок, так как другого правильного способа сохранения здоровья трав, кустарника и леса до сих пор не найдено, а индейцы знали этот способ сотни лет назад.

Конфликт с географичкой носил принципиальный характер. Она и по виду и по характеру была ведьмой. Могла ударить ученика линейкой, оставить на второй год (из-за географии!). Ходила по домам и жаловалась родителям. Если те не реагировали, или реагировали, по ее мнению, неправильно, то могла и настучать уже на родителей их начальству, а если не помогало – то и в органы. Ее боялись и не хотели с ней связываться. Человеком она была «увлекающимся» и часто ее заносило. Если бы по возрасту она не годилась Юлию Киму в бабушки, я думал бы, что это она его вдохновила: «а в проливе Скагеррака – волны, скалы, буераки и чудовищные раки – просто дыбом волоса», «а в проливе Лаперуза есть огромная медуза».

Все это терпелось, так как она все это «лично» видела. Замечу, что книг о путешествиях и зарубежных странах тогда очень не хватало. А то, что этого не может быть в принципе, если некоторыми и осознавалось, то ее боялись трогать. Но, когда она, на основании «своего личного опыта», стала рассказывать в классе, что в Киеве резко континентальный климат и зимой там -40°, а летом +40° и дуют ветры, сбивающие человека с ног, я не выдержал и сказал, что это не так. «Откуда ты это знаешь?», зловеще спросила она, готовясь парировать, что в книгах написано неправильно. «А я там жил», сказал я, «и у нас был хороший учитель географии», «фронтовик», на всякий случай добавил я. «Пришлешь родителей в школу, до этого на географию не ходи». Родителям я рассказал (опустив запрет ходить на уроки), они посмеялись, и я с удовольствием пропускал географию – в журнале по географии до этого стояли пятерки.

Она пришла к нам домой, узнав каким-то образом, когда папа возвращается с работы. С мамой она разговаривать отказалась – не тот ранг. Папа ее выслушал (она все повторила и поделилась еще некоторыми познаниями по географии и даже педагогике – про то, что розги очень помогают в воспитании уважения к учителям) и выгнал.

Хотя она была стукачкой и могла бы предварительно навести кое-какие справки, но она пошла прямо в горком партии Бугульмы. Дальше инструктора ее не пустили. Членами горкома были и папа и директор школы Афзалов; кажется, они симпатизировали друг другу. Афзалов пообещал разобраться, ему уже и до этого на нее жаловались. Географичку направили на медицинское обследование. Оказалось, что она уже давно больна тяжелой формой шизофрении, а также манией преследования и еще чем-то. Врачи без всяких колебаний сказали, что ее нужно изолировать – опасна. Она до этого написала донос в КГБ, но даже там увидели бред. Кроме того, времена начали меняться, и КГБ уже ходило под партийными органами, даже в районном масштабе. И ходило еще долго, вплоть до Андропова. При нем оно стало тем хвостом, который начал вилять собакой (т. е. партией, передовым отрядом которой он раньше был, но почему-то теперь, как партийный хвост, временно находился сзади).

К сожалению, такие учителя в школе встречаются, и не редко. О двух похожих случаях, в которых мне пришлось участвовать, расскажу позже.

В школе все вздохнули с облегчением. Претензии ко мне сняли, приняли в комсомол, а потом, почти сразу, избрали в комитет комсомола, и даже в секретари. Долго хранил учетную карточку в которой было написано: «Рогозовский Олег-оглы Абрам-улы, комсомол секретары» – Татария считала, что имеет право, как и союзные республики, на свой комсомол. На мой взгляд, улы и оглы значили одно и то же, а вместо Абрам-улы нужно было писать Ибрагим-улы.

Географичку заменила жена Афзалова, флегматичная, дородная башкирка, которая чувствовала, что она предмет знает недостаточно, но по этому поводу не переживала. И других не особенно беспокоила. Класс, освобожденный от давления, стал успевать по географии лучше.

Помню еще химичку. Она окончила Казанский университет и очень этим гордилась, всегда носила что-то похожее на пиджак с непременным значком университета. Прозвище «Пробирка», нередкое для химичек, она заслужила тем, что почти на каждом уроке провозглашала: «берем пробирка, наливаем водирка, будем делать кислотя». Она на всю жизнь отбила у меня интерес к химии.

Ни химическим, ни физическим кабинетами школа не располагала – учились в две смены. Остальных учителей не помню.

В классе преобладали девочки (сказывалось наследие женской гимназии?), и они были поинтереснее мальчишек. У меня увлечений в школе не было. Но, оказывается, сам я для кого-то представлял интерес. Однажды при выходе из школы зимой (вторая смена кончалась поздно, да и темное время в Татарии наступало рано – жили по Москве), кто-то попытался полоснуть меня ножом в спину. Удар прошел по касательной (то ли торопились, то ли я рванулся вперед), да и зимний армейский ватник послужил преградой – в общем, меня только оцарапало. Настя (домработница) зашила вылезшую вату. Дома об этом не говорил, а в школе старшие ребята провели «внутреннее расследование» и дали понять, что это «случайно» и продолжения не будет.

За партой я сидел с Галимой Гареевой (у нас почти все мальчишки сидели с девчонками). Мы с ней дружили. Она ощущалась как-то взрослее других девочек, хотя по возрасту от других не отличалась. С ней мы нередко обсуждали непростые жизненные ситуации.

Вот она-то и поведала (не сразу), что одна девочка из параллельного класса вздыхала по мне (для меня это осталось незамеченным) и сказала своему парню, что не он ее идеал. И призналась, кого она могла бы полюбить. Парень (уже «самостоятельный») считал себя крутым и решил меня отвадить. После этого случая «голубки» помирились. Галима проявила такт и не стала мне раскрывать героиню несостоявшегося «заочного» романа. А я почему-то тоже не интересовался. Про то, что по мне вздыхает девочка из нашего класса Галя Морозова, я знал. Но это было ненавязчиво. До сих пор корю себя за то, что не ответил на ее письмо, которое она написала мне позже в Киев. И откуда только адрес узнала?

Я к тому времени жил уже в другом информационном поле. Нравились, по неразвитости, стихи Симонова, и его строчка «встретиться, это б здорово, а писем он не любил» служила мне как бы внутренним оправданием и в этот раз, и впоследствии, когда позволял себе не отвечать на письма – трудно было сконцентрироваться на вежливых формулировках.

Как-то я заметил, что Галима украдкой ест мел.

– Ты что, беременна? – пошутил я. Она замерла.

– Откуда ты знаешь? Надеюсь, ты трепаться не будешь?

– Еще чего…

Знал из книг, да и мама перед родами Оли ела и скорлупу от яиц и еще что-то, похожее на мел. Галима через некоторое время ушла из школы – сказали, перевелась в другую.

Остальные девочки не были такими «продвинутыми», как она. Смущались часто от пустяков.

Помню, на какой-то школьной олимпиаде (обязаловка) читал Маяковского, в том числе стихи о советском паспорте. Когда вошел в образ и произносил: «Жандарм вопросительно смотрит на сыщика, сыщик на жандарма», то поочередно поворачивался в разные стороны сцены. Занавес по обе стороны держали наши девочки. Они краснели от вопросительного взора «жандарма» и даже отворачивались.

Вспоминаю и нашу школьную картошку, на которую нас послали, кажется, в седьмом классе, недели на три, до заморозков. Жили мы в клубе. Мальчики в одном конце зала, девочки в другом, учитель и пионервожатая на сцене. Питались в совхозной столовой. Думаю, несмотря на наше старание (уставали), затраты на наше содержание, транспортировку и контроль за нами не окупались. Главное для начальства всех рангов – снять с себя ответственность за все равно замерзшую потом картошку – меры приняты, даже школьников отрывали от учебы.

Кроме тяжелой работы были, конечно, шутки и подначки. Однажды записной клоун Борька пропел нашей красавице Майке (миниатюрной татарочке, дочке номенклатурных родителей): «О, Майя, Мара, ты классная шмара». Что Майка там услышала, неизвестно, но она сочла, что погублена ее честь – публично обозвали б…

И она побежала топиться. Вниз к речке.

Никто сначала всерьез этого не воспринял, но потом дошло до кого-то из взрослых, и он поспешил за ней. Майка уже разделась – сняла резиновые сапоги и носки. Больше можно было ничего не снимать, так как вода в «речке» была по щиколотку.

Утопление не состоялось по техническим причинам. Но она была в истерике. Взрослые попросили Майку больше не донимать. Через два дня она уже вместе со всеми смеялась над куплетом.

Другой случай мог кончиться хуже. Совхозная молодежь устраивала где-то (кажется в конторе) посиделки и наши девочки хотели на них пойти. И попросили их сопровождать. Сначала кроме лузганья семечек и неодобрительного разглядывания конкуренток ничего не происходило. Потом появился поддатый гармонист и начались цыганочки с выходом и частушки. На цыганочный выход (совхозных парней почти не было) я ответил, а вот на частушки…

«Подружка моя, чечевика с викою, подержи мой ридикюль, я пойду посикаю».

«Мине милый изменил, а мине не верится, пойду в сад, стану срать, а мине не серется».

«Моя милка чернобровая с ума меня сведет: ни потискать, ни погладить, ни пощупать не дает».

Это пелось для затравки, щадили слух наших девчонок. Что будет дальше, я мог себе представить, да и несколько девочек расхотели оставаться, и я с кем-то из ребят пошел с ними обратно в наш клуб. Некоторые остались; может быть, этот жаргон для них был не новым. Для парней запахло возможностью приобщиться к плотским удовольствиям с совхозными девушками, которых было гораздо больше, чем парней. Но тут ввалилась группа пьяных совхозных. Увидев новых девушек, они начали танцы с захватами и обхватами и недвусмысленными предложениями, а потом и угрозами. Наши попытались вступиться. Начались стычки, потом стали снимать ремни и уже звякнули пряжки и, если бы не совхозные девушки, вставшие на защиту «нашей и своей» чести, то неизвестно чем бы все кончилось. К конторе уже бежало начальство. Совхозные парни пообещали, что всем повыдирают ноги, но проспавшись, об этом забыли.

Меня эти посиделки не интересовали еще и по той причине, что в Бугульме у меня была устойчивая сексуальная практика. К школе она имела лишь то отношение, что место встречи находилось по дороге в нее. Учились мы во вторую смену, а так как в школе работали всякие кружки, а уроки у меня времени отнимали немного (сочинения я все же не успевал писать вовремя и задерживал), то выйти из дома сразу после завтрака не представляло трудностей.

Ситуация напоминала чем-то «Чтеца» Шлинка. Когда это начиналось, мне не было и четырнадцати, ей – девятнадцати. Читать она умела, но больше любила слушать. Она тоже была неискушенной, хотя уже и не невинной. Сознавая, что это только «земная» любовь, физическая, а не «небесная» (прелюдия которой осталась в Октябрьском), я по этому поводу комплексовал. Уже потом, в школьном Киеве, помню неудачные попытки соединить их в одном предмете. Найденный компромисс, пронесенный через студенческие годы, состоял в следующем: «серьезные» отношения буду иметь только с девушкой, на которой внутренне готов жениться. Правда, иногда оказывалось, что я ошибаюсь, но это была «честная игра». Поэтому и никогда не говорил «люблю», выражая это другими словами и поступками, хотя серьезно влюблялся тоже.

Здесь играла роль и разница между «логическими» и «этическими» по классификации Юнга. Так как я выраженный «логический», то мне просто недоступна свобода «этических», которые могут говорить любые слова и обещания, нужные девушкам в «этот момент». (Х и ХI строфы первой главы «Евгения Онегина» хорошо описывают поведение этического: «как рано мог он лицемерить, таить надежду, ревновать…»).

Расставания у этических (естественно, не у всех) также происходят менее болезненно: «откажут – мигом утешался, изменят – рад бы отдохнуть».

У «логических» все по другому. Трагедия Генриха VIII в том, что он женился на всех женщинах, в которых влюблялся. А потом рубил головы тем из них – уже королевам, кого подозревали в измене.

Гумилев, одержимый самостоятельно выученными нормами дворянских приличий, умел отличать плотское от духовного. После начала нежных отношений с Дмитриевой (Черубиной де Габриак), когда стало казаться, что «должен» на ней жениться, он заявил ей в присутствии других, что на любовницах не женятся. За что получил пощечину от Волошина и вызов на дуэль. На дуэли Волошин еще раз оскорбил Гумилева, отказавшись стрелять после его неудачного выстрела.

В юности (а она уже наступила в Бугульме) я этого не знал, но чувствовал, что мне нужно быть поосторожнее, особенно в свете внебрачных детей некоторых родственников, сведения о которых оберегались, как скелеты в шкафу, но случайно просачивались из семейных хроник. Отсюда и принятая добровольно норма отношений с девушками.

А пока я продолжал учиться в школе. Летом мы играли в волейбол, сдавали нормы ГТО; появился бокс. В драматический театр Бугульмы приехал на роли героя-любовника сравнительно молодой актер, который решил как-то всколыхнуть уездное болото и организовал юношескую секцию бокса. Спортивных залов в городе практически не было, и мы занимались в фойе театра, очерчивая мелом квадрат ринга.

В провинции занимались всеми доступными видами спорта сразу. Возможности отсутствовали, но спортивные фанаты водились. С одним из них (он был из моей школы, старше на класс) я проходил медкомиссию в военкомате. Он занимался легкой атлетикой, штангой и футболом. Оказалось, что от перегрузок у него появились шумы в сердце. Ему посоветовали сбросить нагрузки, а лучше вообще бросить спорт. Он собирался в военное училище и сразу бросил все. И получил инфаркт.

Квалификация врачей в провинции оставляла желать лучшего. Попадались, конечно, и хорошие врачи, но кроме стетоскопов у них практически ничего не было, действенных лекарств тоже. Аборты запрещались – тюрьма для участницы и врача.

У меня заболел зуб. Я лез на стенку. Температура подскочила до 41°. Казалось, что это болел глазной зуб, и почему-то считалось, что это опасно. По слухам, у кого-то несвоевременное его удаление привело к тяжелым последствиям. Поэтому я готовился к любым испытаниям. Врачиха, молодая и симпатичная, недавно приехавшая из столиц, как зуб лечить не знала и решительно вырвала не глазной, а соседний с ним. Клещами и без наркоза. Спирт не помогал. Зуб продолжал болеть. На следующий день оказалось, что это не тот зуб. Она вырвала еще один (тоже не глазной), а потом сказала, что сейчас ничего делать не надо: и я, и челюсть с зубами должны вырасти; раньше восемнадцати лет по этому поводу к зубным врачам можно не обращаться. Через два года в Киеве (мне исполнилось шестнадцать) меня проверял зубной врач и посетовал: «что же Вы это так запустили, челюсть срослась и теперь два зуба туда не поместятся». Приехали. С этого началось мое знакомство с бесплатной, но передовой советской медициной

После седьмого класса некоторые девочки ушли в медицинское училище. Нелегким испытанием для них было участие в работе медкомиссии в военкомате. Хотя их там использовали только на подхвате, но на голых мужиков они насмотрелись и их подначек наслушались. Одну из таких сцен видел сам. У нас в школе учился культурист, гордившийся тем, что может рельефно напрячь любой мускул. На проверке заднего прохода врач просит его: «Раздвиньте ягодицы». Парень тужится. Врач повторяет просьбу. Парень напрягается еще больше. Наконец, врач понимает, в чем дело и говорит: «Да руками, руками». Ждущие очереди покатились со смеху. Теперь любая его попытка демонстрации совершенной мускулатуры в школе прерывалась беспардонным: «да руками, руками».

В восьмом классе, как секретарь комитета комсомола, стал больше общаться со старшеклассниками. Сначала в комитете, а потом и на всяких мероприятиях. На каком-то готовящемся концерте десятиклассник-гренадер Федя играл в сцене Самозванца и Марины Мнишек из «Бориса Годунова» вместе со школьной принцессой Машей. Он произносил: «Довольно стыдно мне пред гордою полячкой унижаться». Пришлось заметить, что имелось ввиду: «Довольно! Стыдно мне пред гордою полячкой унижаться», хотя в тексте и написано через запятую после довольно. Замечание приняли с удивлением – до этого никто ничего не замечал. Правда наша русачка не присутствовала – она-то кончала эту гимназию и услышала бы эту «мелочь». Кстати, полячка послужила причиной одного выигрыша и одного проигрыша спора, можно ли называть прекрасную половину Польши польками. Основываясь на «Борисе Годунове» я в первый раз выиграл этот спор. А во второй проиграл, когда мне показали в словаре Ушакова, что это теперь считается устаревшим, и приводилась как раз эта фраза.

В стране наступали перемены. Как первый их вестник появился сосланный из Москвы в Бугульму генерал-майор МВД Аванесов (фамилию точно не помню). Его назначили на должность начальника ДСУ, папу передвинули на должность главного инженера, а старый главный инженер с женой незаметно исчезли.

Генерал поселился вместо них рядом с нами. А так как жена его в декабристку играть не хотела, то жил он один. Вернее не жил, а выжидал. С одной стороны был рад, что не в тюрьме, все-таки зам. начальника управления ХОЗУ МВД СССР. С другой стороны, руководить провинциальным ДСУ – не генеральское это дело. В дорожном деле генерал ничего не понимал и не стремился к этому. Почти каждый вечер он ужинал у нас. Сначала он пытался играть со мной в шахматы, но так как никакого пиетета я не проявлял и мог подряд выиграть две-три партии, то попытки играть со мной (а до этого зачем-то и заигрывать) он прекратил.

По контрасту с генералом встреча с папиным однокашником по институту Максом Ритовым, заброшенным к нам волею командировочной судьбы, была гораздо интереснее. Он быстро сбил с меня спесь провинциального всезнайки. Во-первых, во время трансляции матча по футболу между «Динамо» и «ЦДКА» я приписал к «Динамо» не их игроков (их раньше «занимали» из других команд для поездки в Англию).

Во-вторых, в шахматах я потерпел полное фиаско. Сначала думал, что мне нужно просто сосредоточиться (Макс играл в пол-глаза). Но после третьего поражения, понял, что здесь что-то не так. «Учиться надо» сказал он. «А ты даже дебютов не знаешь». Оказалось, что у него первый разряд. И только потому, что он серьезно игрой не занимался. Трепка произвела на меня впечатление. Спустя пару лет я «исправился». А гены шахматного мастера Ритова проявились через поколение у его внука Макса Длуги*, которого он научил играть в шахматы. Через тридцать лет Длуги стал чемпионом мира по шахматам среди юношей. Жаль, что Макса Ритова уже не было в живых.

А генерал потерял остатки авторитета в моих глазах, когда в центре Бугульмы, идя под ручку с мамой (она сопровождала его в какое-то учреждение, было скользко), он поскользнулся и упал. Тяжело. Медленно и с трудом поднимался – не потому что ушибся, а потому что был толстый и неловкий. Мама пыталась ему помочь, но со своим весом в пятьдесят килограммов сделать ничего не могла. Хотя народ на улице не толпился, но зеваки собрались – такое зрелище – генерал (ближе, чем в Казани генералов не было) лежит тут у нас и дергает ножками. Я находился невдалеке (случайно выбежал из неблизкой школы на переменку в центр города раздетым), добежать до них не успевал, но сцену успел увидеть – фигура в генеральской шинели виднелась издали. Как раз благодаря этим «скользанкам» мы и успевали пробегать половину улицы Ленина во время главной перемены. По-моему, после этого он стал ходить к нам реже. До этого почти каждый вечер приносил бутылку армянского коньяка и рассказывал, рассказывал. Он хотел выговориться. Знал он про многое и про многих. Так что для родителей разоблачения культа в 1956 году не явились большой неожиданностью. А подробности того, кто сколько вагонов привез из Германии, а потом как их «перераспределяли», сажая тех, кто брал не по «чину», им, я думаю, были малоинтересны.

Забегая вперед, скажу, что генерала «простили» и через несколько месяцев вызвали в Москву. А папе потом пришлось разбираться со снабжением, что было как раз специальностью генерала, внесшего и здесь свой «вклад».

Родители в смысле получения благ являлись типичными интеллигентами. По сегодняшним меркам у нас ничего, кроме еды и только-только появляющихся книг, не было. Ни одного средства вещания (даже тарелки), ни одного предмета, который можно было бы назвать мебелью, ни приличной одежды. Маме на премию сшили первое зимнее пальто с воротником из каракульчи. Папа еще носил военную форму, хотя уже появился костюм. Я ходил в лыжных фланелевых костюмах, отличие – «бобочка» вместо куртки, и то я ее стеснялся. На ногах – яловые сапоги (в отличие от кирзовых у большинства сверстников). Зимой – ватник-бушлат, правда, поприличнее, чем у зэков.

Первые брюки мне сшили в классе седьмом-восьмом. И я последовал за местной модой – они были шириной 32 см. Значит, появились и туфли. В это время в Москве стиляги уже ходили в брюках-дудочках (16 см). Потом покрасили в синий цвет материал, предназначенный на папину шинель (старшим офицерам дозволялось «строить» шинель самостоятельно) и сшили мне зимнее пальто. Я носил его, с перерывами, 25 (!) лет.

А ведь папа с мамой были начальником и главным инженером дорожно-строительных управлений, и даже ухитрялись выполнять план; значит, кроме зарплаты получали и премии. Только потом я узнал, насколько хорошо, по мнению многих, мы жили. Я-то так не считал. Объяснялось это тем, что у многих знакомых был уже налаженный быт, связанный, в том числе и с оседлой жизнью: мебелью, занавесками, абажурами, иногда коврами, патефонами, радиоприемниками. Абажур и в мое время считался символом мещанства, но у меня, привыкшего к прикрытым газетами или косынками лампам, они почему-то отторжения не вызывали.

Единственной роскошью был дом. Три комнаты, кухня, коридоры, кладовки, необорудованная еще мансарда. Перед домом – палисадник, за ним – большой двор; гараж – увы, пустой. Роскошью была и возможность иметь домработницу, жившую у нас. Но это стало понятно только потом. Никогда больше мы так просторно не жили.

Хотя родители не очень заботились о быте, начальственное положение давало возможность, по крайней мере, не бегать по магазинам и рынкам, доставая еду.

Однако и здесь имелись свои подводные камни. Однажды начальник ОРСА[81] прислал куль с мукой, еще чего-то и передал домработнице, что за все уже уплачено. Она и не вспомнила об этом – ведь солидный дядечка привез; папе она об этом не сообщила. И вот в местной газете появилась статья, в которой говорилось о невыполнении планов строительства, нарушениях дисциплины и пьянстве среди работников ДСУ, а также о том, что начальнику бесплатно возят дефицитные продукты, обделяя при этом тех самых (недисциплинированных и погрязших в пьянстве) рабочих.

По малолетству я страшно переживал, ну как же, если в газете написано, то значит правда, ну может не всё, но все же.… Это уже потом прочел у Ленина: «пять процентов правды – можно печатать». Не помню, чей там был «заказ», но разобрались, начальника ОРСА выгнали. Не будь статьи, грозил бы суд за растрату, а так – вывернулся, преследуют, мол, за критику. Разочаровался я не только в советской печати, но и в функционерах и в местном комсомоле.

В начале восьмого класса меня избрали секретарем комитета комсомола. Думаю, что при моем избрании не обошлось без желания директора Афзалова поставить во главе комитета вьюношу, не озабоченного комсомольской карьерой.

По какому-то вопросу я пришел в горком (взносы собирали и сдавали без меня) и застал там второго и третьего секретарей, которые жарко спорили по вопросу, на каком языке говорят в Бразилии.

«Второй» говорил, что раз Латинская Америка, значит, испанский, как у всех там. «Третий», прошедший политическую подготовку (промывание мозгов) в армии, и еще не снявший гимнастерку, возражал. Он говорил, что после войны много немцев перебралось в Бразилию, да и до этого там их много жило, а он слышал, что там язык не испанский, значит – немецкий. Так как спор затягивался, то я, насколько мог вежливо, предложил свой вариант – португальский. Обосновать свою версию мне не дали – проигнорировали с высоты своего жизненного опыта.

Мои знания базировались на справочниках «Страны мира», имевшихся у нас дома, где приводились не только обычные сведения, но и минимальная зарплата и цены в США. Так я впервые столкнулся с различиями между первым и вторым миром.

Первого секретаря (он-то был довольно образованным парнем) я тогда не дождался, а с ними говорить о деле уже не хотелось. Как и вообще участвовать в кампаниях, ими проводимых. Но, может быть, как раз моя отстраненность от актива и привела к тому, что меня, шестнадцатилетнего пацана, избрали в горком комсомола. Но использовать меня как члена горкома не успели – мы опять переезжали.

Киев в третий раз

Не знаю, сколько бы мы еще прожили в Бугульме, но грянула хрущевская реформа армии. Она сокращалась более чем на треть, на два с лишним миллиона человек в 1955-58 гг. и еще на треть в 1960 году. Естественно, первыми увольняли офицеров, работающих в гражданской промышленности. Еще два года службы и папа получал бы военную пенсию, которую давали за 20 лет выслуги (война считалась год за три). Такая пенсия составляла около 60 % оклада.

Папа рвался в Киев. Наши потери были большими – мы лишались дома, домработницы, мама – работы. Нашим приобретением стала Оля, которой было два с половиной года.

Папа уехал раньше нас устраиваться на работу. Мы же ненадолго задержались в Москве и попали с мамой на выставку картин из Дрезденской галереи, возвращаемой немцам в Лейпциг. Живопись меня потрясла, и с тех пор не могу понять, чем Джоконда лучше Сикстинской Мадонны Рафаэля. Ходили мы в Большой театр и куда-то еще (во МХАТ не попали). С билетами наверняка помогала тетя Ира – Ирина Михайловна Семечкина.

Киев приветствовал нас теплом, южной зеленью, полностью отстроенным Крещатиком.

После нашего возвращения бабушка к тете Рае не ушла, хотя та жила одна (Ренка училась в Воронеже). Бабушка весь день проводила в комнате тети Раи, убирала, готовила для нее на кухне, но спать приходила в нашу комнату. Отгородила себе треть комнаты при помощи купленных нами еще перед отъездом шкафов (двух книжных цейсовских и платяного с зеркалом – незамысловатых произведений фабрики Боженко, служащих до сих пор сестре Тане). Еще в мебельном ряду стоял буфет.

Забегая вперед, расскажу о дальнейшей истории квартиры. Когда папу в 50-м году призвали в армию, и мы уехали к нему, тетя Рая, как ответственный квартиросъемщик, прописала бабушку в нашу комнату (комната была на сохранении, как площадь призванного в армию офицера). С бабушкой в виде жилички она как бы лучше «сохранялась».

Когда папа в 62-м году должен был получить трехкомнатную квартиру, бабушка отказалась выезжать из комнаты (ее нужно было сдать, иначе квартиру не давали) – ни к тете Рае, ни в новую квартиру. Эта патовая ситуация долго не разрешалась. Папа даже предлагал мне взять академический отпуск и прописаться (он, в отличие от тети Раи, не был так предусмотрителен, выписывая меня из Киева). Я отказался, так как меня забрили бы в армию. Знать бы, чем все это кончится! Все-таки папа получил квартиру. Вместе с инфарктом. Из четырех послеинфарктных месяцев два папа провел в больнице и еще два в постели в новой квартире. А в гостиной поселилась Рена, вернувшаяся к тому времени из Воронежа, с мужем, а потом и с дочкой. Но бабушка из комнаты не ушла. Была прописана там одна и оставалась в ней до ремонта.

Закончилась эпопея с квартирой деда после капитального ремонта дома, когда она перестала существовать как целое: была разделена на две. Тете Рае с бабушкой и Ренке с семьей досталась ее южная часть, с окнами во двор – столовая, детская комната, из которой сделали кухню и санблок, коридор (по сути проходная комната), кухня, перестроенная в комнату. Еще одну комнату – аппендикс – соорудили на месте площадки и лестницы черного хода.

Сейчас в этом элитном доме жильцов мало – в основном фирмы.

Подошло время мне получать паспорт с киевской пропиской. Единственная графа в паспорте, которую я имел возможность выбрать, была знаменитая пятая – национальность. Тогда еще не знал, что она выбиралась раз и на всю жизнь. Легко можно было изменить фамилию, имя, отчество, но эту графу изменять было нельзя. С фамилией, именем и отчеством я себя идентифицировал, а вот как поступить с национальностью? Если бы это происходило в Татарии, я бы выбрал, по всей видимости, запись еврей. Так как там приходилось противостоять в разных ситуациях большинству (вплоть до отстаивания кулаками права быть «как все»), и я считал себя обязанным это делать, да и такие, как я, там встречались нечасто. А в Киеве можно было расслабиться – кругом были евреи – родственники, друзья, и не нужно было отстаивать свою особость.

Вспомнился один разговор, который я слышал во время переписи детей и молодежи 1954 года. Говорили мама и переписчицы, молодые девушки студенческого возраста. Я болел и слышал их сквозь сон, но не видел. Почему-то этот разговор запомнился. После записи фамилий, имен и отчеств, зашла речь о национальности. Тут мама задумалась и сказала, что вопрос не простой, и хотя сейчас это только для статистики, его следует обсудить со мной и с папой. «А в чем сложности?», поинтересовались девушки. Дело в том, сказала мама, что отец у детей еврей, а я русская. «Все ясно», сказали девушки, «значит и они евреи». Мама пыталась им сказать, что в этом случае есть возможность выбора. «Ну, не знаем», сказали переписчицы, «нам сказали – кто отец, те и дети». Прямо по Вавилонскому Талмуду, о котором ни они, ни авторы инструкции понятия не имели: «Семья отца является семьей ребенка, семья матери – нет». (Трактат Баба Батра, 109). Девушки ушли, а проблема осталась.

И вот теперь в Киеве предстояло сделать запись в паспорте. И я задумался, кто же я?

С одной стороны я чувствовал в себе «еврейские» черты: возбудимость, вспыльчивость, раннюю половую зрелость, умение схватывать на лету, быстро выносить суждения по принципу черное/белое. И вообще я был выскочкой, что, к сожалению, моя первая учительница Ольга Дмитриевна, ко мне благоволившая, оставляла без внимания. С другой стороны я знал и свои «русские» черты: лень, разгильдяйство, долгая раскачка (запрягание) и потом быстрая езда (штурмовщина), иногда грубость в обращении, происходящая из-за нечувствительности к человеческим отношениям. Хотя я знал, что ни у мамы, ни у бубы, ни у Андрея таких черт в характере нет, но из литературы они мне были известны.

Существовали и положительные черты: на тот момент – национальная толерантность (не зацикливался, как многие мои друзья, на подсчете кто еще из знаменитых людей еврей), отсутствие стремлений к «экономии» и накопительству, умение понять событие или явление в целом. Все это было условно и отражало тогдашние мои, не очень осознанные, представления. С теорией Юнга о психологических типах я познакомился через сорок лет.

Два фактора сыграли решающую роль. Во-первых, то, что мамина родня была мне ближе – я рос с бубой. И, хотя у меня не было Эдипова комплекса, но имелись серьезные моральные претензии к папе, вызванные не только переходным возрастом и его тяжелым отвыканием от армии. Во-вторых, русский язык и культура, в которой я вырос. Другой культуры я (как и многие мои еврейские друзья) не знал. Хотя папа кончил хедер и еще помнил что-то из древнеерейского, с еврейскими ценностями он меня не знакомил (как и мама, знавшая когда-то многие православные литургии, с ценностями православными).

Со своей стороны я хорошо помню, что тогда никаких «меркантильных» соображений у меня не было; даже не подозревал, что это как-то может сказаться в школе и при поступлении в институт. И действительно, не сказалось. Рогозовский Олег Абрамович, русский, никакими приемными комиссиями и отделами кадров в качестве русского не рассматривался. О единственном исключении я уже упоминал и расскажу подробнее в книге о Ящике.

Спустя несколько лет «одногруппница» Вадика Лариса Харченко, забежавшая к нам с подругой и не заставшая меня дома, провела у нас час, опаздывая, выбежала на лестницу и, встретив меня, на ходу прокричала: «Олег, мама у тебя просто чудо, а ты похож на папу». Она искренне считала, что это два комплимента в одном флаконе. Папа воспринял это по-другому.

В Киеве меня хорошо встретили друзья. Рад был Вадик. Он считал, что учиться я должен в 131 школе и в нашем классе, который стал теперь 9 «б». Рассказал, что класс изменился. С основными изменениями Вадик познакомил меня возле стадиона Хрущева. Это были девочки – с прошлого года школы в Киеве стали смешанными. Обычно мужские и женские школы старались при объединении сбросить в другие школы «балласт» – мешающих им учащихся. Нам повезло – у нас в классе оказались хорошие девочки. Порядок знакомств я не помню, но с одними из первых познакомился с Ларисой Назаренко, Людой Печуриной, Эдой Розенштейн. Лариса Тавлуй и Люда Сидляр появились, кажется, позже. С девочками приятно было общаться. Люда сразу же нашла мне место в сложившейся школьной иерархии – она считала, что меня следовало избрать в комитет комсомола – вместо нее. Она хотела успешно закончить музыкальную школу-семилетку. (В дальнейшем буду называть их так, как мы их звали, тогда это было принято, хотя употреблялись и полные и уменьшительные имена).

Лариска Назаренко, наблюдая обучение Вадика езде на велосипеде (велосипед наконец-то прибыл малой скоростью) тоже захотела в нем участвовать. Вадик научился не сразу. Один раз, когда он резко затормозил и совершил кульбит через руль с жестким приземлением на асфальт, темпы его совершенствования замедлились. Лариска, загорелая после Одессы, где она проводила каждое лето у папы-моряка, была в матросском костюме с довольно короткой, по провинциальным понятиям, юбкой и, чтобы ездить на мужском велосипеде, юбку ей нужно было поднимать еще выше. Этого она позволить себе не могла, а ездить по-детски, под рамой, она не хотела. Обучение ограничилось катанием ее на раме. При этом невольно возникал тесный контакт, который Лариску ничуть не смущал, более того, казалось, что это ей даже нравится.

Обучение Вадика закончилось контрольной поездкой к мосту Патона – туда Вадик ехал на велосипеде, а я на троллейбусе, на обратном пути мы поменялись.

Танцевать Вадик повел меня в другую компанию – к Алле Караваевой. Была там Сюзанна Миньковская и девочки из параллельных классов. Не помню, играла уже радиола или все еще патефон, но звучали «Брызги шампанского», «Рио-Рита» и другие пластинки из того же репертуара. Танцевали. Атмосфера была немного фривольной, хотя ничего предосудительного не происходило. Литературой и искусством эти девочки интересовались мало и мои провинциальные козыри здесь не играли. А вальс танцевать размеры комнаты не позволяли.

Как я понял, эти две компании являлись соприкасающимися множествами, а Вадик был их общей точкой – все-таки староста класса. Существовали еще и другие группы, пересекающиеся с этими двумя.

Многие ребята ушли из класса. Юра Дражнер перешел в 33-ю (бывшую женскую) школу. Лелик Гулько пробился в авиационное училище. Несколько человек – Черняховский, Коростышевский, Слободинский ушли в строительные техникумы. Они стали прорабами. У всех, когда уже работали прорабами, возникли проблемы с законом. Все считали, что их подставили. Некоторые ребята ушли в другие классы и школы. Особенно не хватало Лени Острера и Юры Дражнера.

Юра встретил меня чуть ли не восторженно. Он рассказывал о моих школьных «подвигах», про которые я начисто забыл. Много времени мы с ним проводили на пляже. Во время моего отсутствия многие стали спортсменами, в том числе пловцами и ватерполистами. Кононенко, Литошенко и Саша Захаров плавали, Вова Фесечко и Женя Гордон «стояли» в воротах ватерпольных команд. В команде на год старше у их общего тренера Механошина тренировался и будущий журналист Юрий Рост из 145-ой (бывшей женской и будущей физмат) школы, которая находилась наискосок от нашей. Команда его года выиграла юношеское первенство Союза, и Юра этим очень гордился. Кто его сплавил в женскую школу не знаю, но из нашей 131-й туда перевели самых «отпетых», по которым «тюрьма плачет». Там их ждал сюрприз – латынь. Они и строгого Хелемского не очень-то слушались, а тут божий одуванчик, дореволюционная старушка с тихим голосом. Она взяла их «голыми» руками – подбором латинских пословиц и поговорок, которых не было ни в учебнике, ни в «Словаре иноязычных слов и выражений». Один из них, кого тюрьма дождалась, рассказывал, что латынь сильно повысила там его рейтинг: «он знал довольно по латыни» чтоб поговорки наизусть читать. Среди них была и такая «полезная» в женской школе как «Fortuna non penis, manus non venis».

На спартакиаде школьников 1955 года в Киеве, на которой я был восторженным зрителем, познакомился со стройной, тоненькой и симпатичной девочкой из Ташкента – Ириной Пресс. Она тогда бегала дистанцию 400 метров. Как ее погубили стероиды и страшные нагрузки – отдельная история спорта высших достижений. Они вместе с сестрой Тамарой, будучи бесспорными фаворитками перед олимпиадой 1976 г. в Мехико, вынуждены были внезапно закончить спортивную карьеру. Им грозила дисквалификация – уровень тестостерона в организме не позволял уже отнести их к женскому полу. А это грозило аннулированием всех результатов и званий и возращением золотых олимпийских медалей. Резкий сброс нагрузок привел к серьезным болезням обеих сестер, особенно Тамары.

Александре Чудиной, которую однажды видел у входа на стадион Хрущева с беломориной в зубах[82], спорт бросать не пришлось. Она в нем царила почти до сорока лет. Сначала – в хоккее (с мячом), потом – в легкой атлетике и, наконец, (одновременно) в волейболе. 39 раз становилась чемпионкой СССР в восьми видах легкой атлетики – рекорд, который не будет побит никогда. Трехкратный призер Олимпийских игр в Хельсинки. В том же 52-м году стала чемпионкой мира по волейболу. Скорее всего, я видел ее в 55-м – она любила тренироваться на стадионе Хрущева, где год назад установила мировой рекорд по прыжкам в высоту – 1.73. Рекорд продержался два года. Поражали ее рост и вес – 1.88 м. и 73 кг. Груди и бедер у нее не замечалось. Это теперь спортсменки за два метра не редкость, а тогда их не было, такие женщины сидели дома и считали себя уродами. У Чудиной случилась заминка на входе – кто-то потребовал у нее пропуск. В ответ получил такой заряд баритонального мата, что помнил его долго. Еще и выговор от начальства – как ты мог Шуру не узнать!

Я же, вернувшись в Киев, практически не умел плавать – учиться было негде. Юра Дражнер, который занимался вовсе не плаванием, а борьбой, стал моим ментором при походах на чудесный киевский пляж. Он за мной приглядывал, пока я плыл, сколько мог, по течению. Ходили мы поближе к водной станции «Динамо», народу там было поменьше, а течение сильное. И вот однажды на знакомом, обычно далеко просматриваемом месте, оказался «лапоть» – самоходная баржа, перевозившая пляжников с правого берега на пляж. (Пешеходный мост построили к июлю 1957 года, но потом его еще несколько раз «улучшали»).

Я зашел в воду на обычном месте, поплыл, но течением меня стало сносить за баржу, а там уже и на фарватер. Изо всех сил я пытался вернуться к берегу, но течения побороть не мог. Стал захлебываться и даже уходить под воду. Юра был в воде недалеко от меня и слышал мой призыв:

– Юра, я тону.

– Да ладно тебе, – спокойно ответил Юра. – Выплывай уже на берег.

– Юра, я правда тону, – сказал я уже более «волнительным» голосом.

Тут Юра ко мне присмотрелся и понял, что дело действительно серьезно.

Он подплыл ко мне, сказал, чтобы я взял его за талию и работал ногами. Юра вместе со мной поплыл, но не к берегу, а по течению, вниз за баржу. Мы благополучно обогнули ее и выплыли за ней на берег.

– Чего ж ты сразу не сказал, что тонешь?

– Дак я ж говорил, ты же слышал!

– Нужно было так говорить, или кричать: «тону, тону!», чтобы сразу стало ясно. А то ты делаешь какие-то выкрутасы в воде и говоришь спокойным голосом «тону». Кто ж тебе поверит?

Через месяц я переплыл Днепр.

Пляж был развлечением и отдыхом. А серьезным занятиям спортом мешал уже возраст. До отъезда из Киева меня в спортсекции не брали – было рано, а теперь уже поздно. Для волейбола и гребли я не вырос, о плавании не могло быть и речи, все уже стали разрядниками, оставались шахматы – (ну какой же это спорт?) и… бокс. В самую серьезную секцию бокса – «Динамо» меня не взяли, не проходил по возрасту (вырос) и кондициям (не раздался в плечах). Взяли в «Науку». Тренировались мы в здании бывшей лютеранской церкви на улице Карла Либкнехта – бывшей Левашовской, теперь Шелковичной. Тренер был молодой, честолюбивый и вкладывал в нас, все, что мог, а мы тренировались с огоньком. Помню чувство физической радости, когда после тяжелой тренировки, а то и спарринга, еще оставались силы с разбега перепрыгивать на спуске через несколько ступенек на перемежающие их площадки крутого Александровского спуска к Октябрьской больнице.

9 «б»

Наступило первое сентября. Размещение 9-го «б» в новой классной комнате походило на посадку в пустой автобус. «Отстающие» привычно заняли «Камчатку». Кто-то хотел сесть впереди. Существовали и устоявшиеся пары.

С Вадиком мы заранее условились за одной партой не сидеть, чтобы лишний раз не создавать поводов для конфликтов. Так как летом много общались с Людкой Печуриной, то я предполагал, что мы сядем вместе. Но тут вмешалась Лариска Назаренко, недвусмысленно заявившая, что хочет сесть со мной. Я остался в нерешительности стоять, и тут Лариска Тавлуй, видя мое и Людкино замешательство, потянула ее за парту и уселась рядом с ней. Мы с Лариской сели позади них. С кем сидел Вадик, не помню, но далеко сидеть из-за близорукости он не хотел.

Наступили учебные будни. Наш классный руководитель, военрук Соломон Аронович Вексельман, являлся еще и парторгом школы. Хочу повиниться – мы его недооценивали, он был хорошим мужиком и делал все, что мог. Хотя мог далеко не все.

Не смог защитить своих лучших учеников от пресса государственного антисемитизма при окончании школы и не смог преодолеть себя и подготовить нас к нему. В школе антисемитизма мы не чувствовали – его как бы не было – мы жили в тепличных условиях.

Лучшими учениками и самыми отпетыми хулиганами в школе были еврейские мальчишки.

Прошедшие без видимых увечий войну, сравнительно молодые учителя-фронтовики имели «инвалидность» по пятому пункту. Те, кто постарше, были и русскими и украинцами. Ни их, ни Соломона Ароновича то, что происходило за пределами школы, как бы не касалось.

К сожалению, мои родители тоже хотели думать, что антисемитизма как бы не существует, (так, отдельные проявления, уже осужденные партией), что никак на мою судьбу повлиять не может. И тоже меня к нему не готовили.

В отличие, например, от родителей Вадика. Его мама, Елизавета Наумовна, говорила: если хочешь иметь пять, учи на шесть. Учи всегда и всё.

Над военруком мы потешались, используя его толерантность. На уроках военной подготовки собирали и разбирали винтовку Мосина 1891 года, с которой наши солдаты прошли всю Великую Отечественную. А мы с этими винтовками маршировали до стадиона Хрущева, где и занимались перестроениями. После команды «запевай!» наши запевалы (по-прежнему Миша Канзбург и Вадик Гомон) затягивали: «Соломон, Соломон, пташечка, канареечка жалобно поет». И все подхватывали: «Раз поет, два поет…».

Однажды осенью нас послали на разгрузку арбузов. Наша колонна подошла к пристани возле речного вокзала. Соломон Аронович, представительный, в сером коверкотовом макинтоше и шляпе, подошел к экспедитору Овощторга и доложил о нашем приходе и составе (дети, все-таки). Когда тот спросил, как к нему обращаться, Соломон Аронович представился. Официальное выражение небритого лица экспедитора изменилось и он, осклабившись, доверительно и громко сказал: «Шлёма, я Вас понял». Класс грохнул. Так к нашему парторгу еще никто не обращался.

На разгрузке мы заработали выговор, организовав (боюсь, что не без моей инициативы) не передачу арбузов из рук в руки по цепочке, а их переброску, как в фильме «Вратарь». Не все серьезно отнеслись к государственной собственности и, кажется, баскетболист, но разгильдяй Боря Приходько начал прикалываться и разбил, чуть ли не нарочно, пару арбузов (нам объяснял, что хотел посмотреть, красные ли они). По-моему, нам грозило еще раз придти на пристань, что многие только бы приветствовали – стояла чудесная киевская сентябрьская погода – солнечно и тепло. Против этого был экспедитор, повторивший классику: «Ну да, вы мне тут наработаете». Соломон Аронович на нас обиделся за несерьезное отношение к труду.

Скандал как-то замяли. Пострадавшим оказался Вадик, увидевший козни в претензиях экспедитора – кругом валялось много разбитых до нас арбузов. Он предложил заплатить за ущерб из своих личных денег, за что позже Соломоном Аронович обозвал его «барчуком». Экспедитору же скандал понадобился для списания «непредвиденных потерь» при разгрузке в бóльших объемах, чем это было в действительности.

Херсонские арбузы с черным киевским круглым хлебом показались необычайно вкусными.

Женя Гордон, который учился в параллельном классе, рассказывал, что на уроке, где изучалась граната РПГ-10 и ее замечательное поражающее действие, он попросил наглядно объяснить изложенные тактико-технические данные.

Соломон Ароныч, который, скорее всего, на фронте гранат лично не бросал, удовлетворить любознательного Женю не мог и спросил, что он конкретно имеет в виду. «Ну, например», сказал Женя «если граната конкретно разорвется на столе в учительской во время педсовета, всех убьет?». Тут уже Жене пришлось идти за родителями и получать тройку по поведению за четверть.

Из прежних учителей остался Леонид Аркадьевич Хелемский. Он меня вспомнил и принял хорошо. Выяснив, что практически мой английский остался на уровне пятого класса, он оценок поначалу не ставил, хотя и спрашивал часто – контролировал. С трудом ко второй четверти мне удалось выйти на более-менее приличный уровень, но я понимал, что уступаю корифеям – Людке Печуриной и Вадику Гомону. Тем не менее, мне доверили играть в сцене из «Пигмалиона», скорее всего, роль Хиггинса. Стал уже готовиться, но заболел. Воспаление легких, потом осложнения. Пьеса прошла без меня. Хиггинса блестяще сыграл Славик Аркадьев – английский он учил не только в школе. Роль Дулитл исполняла Люда, роль Пикеринга – Вадик.

С третьей четверти у меня уже была устойчивая пятерка, и английский перестал меня беспокоить.

Хиггинс (Аркадьев) и Элиз Дулитл (Печурина), сцена из «Пигмалиона»

Леонид Аркадьевич изменился за четыре года. Во-первых, стал меньше ростом и круглее (мы выросли, а он располнел). Во-вторых позволял отпускать себе шуточки «на грани фола». Один раз, например, когда в класс на уроке постучались и что-то ему сказали в дверях, он развернулся к классу и, блестя золотыми коронками (теперь уже была не одна), осклабясь, произнес: «Фортуненко, тебя зовут палку кидать». (Тамара Фортуненко была разрядницей по метанию копья и часто выручала команды районного и городского мастшаба).

Тамара сильно покраснела и вышла. Класс как-то примолк и не среагировал, кроме тех, которые всегда были рады хихикнуть.

Преподавателем Леонид Аркадьевич был хорошим. Многие из нас благодарны ему за то, что он создал базис для использования английского в нашей профессиональной жизни, а Люда Печурина защитила диссертацию по английской филологии и стала доцентом романо-германского факультета Киевского университета.

Сан Синыч (Александр Константинович) Синько был раньше завучем младших классов, а теперь я (остальные раньше) познакомился с ним как с учителем русской литературы. Он окончил Варшавский университет еще до революции и имел на русскую литературу собственный взгляд. Насколько хорошим он был учителем, мы поняли только в десятом классе, когда его сменила шестипудовая Дзюба. Он не стремился зажечь любовь к литературе ни у учеников, ни у учениц (что обычно удается легче), но поддерживал тех, кто литературу читал и любил. Делал он это довольно непривычным образом. Пару раз за четверть он приглашал нескольких учеников из класса к себе домой на улицу Горького, в большую комнату с эркером. Иногда там появлялся и кто-нибудь из параллельного класса. Девочки не приглашались. Был чай, печенье, сухари. Разговаривали мало. Садились и писали сочинение. Обычно на «проходимого» писателя (от Пушкина до Горького), но темы часто оказывались не по изучаемым в школе произведениям. Странно, что не приглашали не только девочек, но и круглых отличников – тех, кто знал достаточно, чтобы получить пятерку, но не был замечен в глотании книг (я был «квадратным» или ныряющим отличником, т. е. у меня проскакивали четверки). Ни с декадентами, ни с поэтами серебряного века он нас не знакомил. Правда, про Андреева и Белого рассказывал.

Чаще всех мы встречались там с Сашей Захаровым и Славой Аркадьевым. Вадик почему-то там не появлялся, и у меня даже закрадывались сомнения в интернационализме Сан Синыча, но это не подтверждалось всей его деятельностью, да и я был опровергающим примером. Приглашения выглядели как масонские посиделки, и мы почему-то о них никому не рассказывали. Сочинения на оценки в четверти прямо не влияли, но из обсуждений написанного уровень понимания литературы был виден.

Мало кто помнит, но тогда еще книги Ильфа и Петрова в библиотеках не выдавались (мне «Двенадцать стульев» на неделю дал дед Семен Наумович из библиотеки Геологического Управления, располагавшегося в Кловском Дворце). Бабель и многие другие писатели были запрещены. Как и многие произведения Достоевского. Об Ахматовой, Цветаевой, Мандельшаме мы и не слышали. Дома папа декламировал Блока, Есенина: «Вы помните, вы все конечно помните…», Сашу Черного, Уткина, тоже убранных из общедоступных библиотек, других поэтов.

О серебряном веке мы практически ничего не знали. Пастернак был известен по переводам Шекспира.

Достопримечательностью школы, известным далеко за ее пределами, был историк Алексей Петрович Канищев. Спустя десять лет мне о нем пытался рассказать шеф, Главный конструктор, который кончал школу далеко от Киева, в Черниговской области.

Алексей Петрович был романтик. Для образности рассказа он использовал все подручные средства. Описывая одежду бояр и их косность, он расстегивал пиджак, спус-кал низко рукав и спрашивал, ну что с таким рукавом можно делать? Ни читать, ни писать, ни есть. А сморкаться как? Попробуйте сами!

Рассказывая о переходе Суворова через Альпы, он забирался на стол, потом поднимал на него стул, имитируя втаскивание на гору пушки, и дальше с риском для жизни вскарабкивался на стул, неровно стоящий на столе. Стул бросались держать девочки, сидящие на первой парте, с криками: упадете, это же опасно! А он, пытаясь достать высокий потолок, восклицал: «А разве Суворову было не опасно преодолевать Готтардский перевал? Да еще зи-мой!». Побывав на перевале (правда, осенью), думаю, что Канищев на шатком стуле рисковал не меньше Суворова.

Самой знаменитой его историей была следующая. «В Киеве появился шпион. Ищет НКВД, ищет милиция, найти не могут. Вызывают меня. „Алексей Петвович“ – Канищев сильно картавил – „помогите“. Ну я, после увоков, а иногда на певеменке, хожу по говоду, смотвю. Нету. Я уж отчаялся. А потом, один ваз увоки отменили, и я пошел на Бессавабку в неувочное ввемя. Смотвю, стоит один в клетчатой кепке. Свазу мне не понвавился. Я как глянул на него, он засуетился. Ну, вы мой взгляд знаете». – (Взгляд действительно был страшный через очки с диоптриями +8). – «Я подхожу к нему и гововю: Вы шпион! А он: – нет, нет, Алексей Петвович, я так гуляю. Ну, тут я его взял за вуку, вука у меня, вы знаете, железная и повел в милицию. Там поблагодавили и я пошел на увоки. Чевез две недели вызывают, пвямо в Квемль. Пвиезжаю, подхожу к Калинину, левой вукой беву овден, а пвавую даю жать. И тут мне неудобно стало. Я же пвямо с увоков и вука у меня в чевнилах. Ну, он виду не подал. И тепевь меня в овганах уважают».

Уважение в «овганах» имело продолжение. Однажды по какому-то поводу с ним выразили несогласие (шла «оттепель») и он вдруг взорвался. «Вы что себе позволяете?! Пвотив меня выступать?! Да я вас! У меня в каждом классе свой секветный инфовматов есть, он мне все докладывает, что в классе делается, а я, если нужно, докладываю дальше!».

Тут уж я, как зам. секретаря комитета комсомола, встал и сказал, что эта позорная практика осуждена партией (может быть, и была осуждена, но КГБ это как бы не касалось), и такое поведение не красит учителя советской школы. Мне, как и ему, грозили неприятности, но удивительно, что этот случай предпочли не заметить.

Интересно, что иногда Канищев поддавался на разводки, и, когда он одобрял очередной курс партии, его спросили, знает ли он, что автозавод им. Сталина (выпускавший ЗиСы) переименовали в завод им. Лихачева (ЗиЛ). Да, сказал он, а что? А ведь вашу дочку зовут Стали’на и не нужно ли ей тоже дать другое имя, Лихачевка, например? Он задумался и сказал, что это нужно обсудить.

Через год после окончания школы я испытал шок в БАНе (Библиотеке Академии Наук), когда увидел, что он пристально смотрит на меня через свои страшные очки. Овладев собой, увидел, что выглядит он как-то странно – очень молодо. Это был его сын, поразительно похожий на него. Закончилась история с Канищевым еще через несколько лет, когда его признали психически больным и уволили на пенсию. Вскоре он умер от рака.

Учитель черчения (тоже вроде бы фронтовик) очень боялся конфликтов с учениками. В восьмом классе, когда еще учились Сеня Шнайдерман и Лёва Имельштейн, косившие под полублатных, они, или с их одобрения другие, даже ножи в классную доску метали, демонстрируя свою меткость и пугливость учителя, чертившего в это время на доске.

С Левой связан и случай в оперном театре, куда класс ходил в культпоход на «Фауста». Молодых и блестящих певиц, которыми вскоре прославилась Киевская опера (Руденко, Мирошниченко, Христич) тогда еще не было. Кто пел партию Маргариты мне неизвестно, может, Чав-дар, которую в первых актах всовывали в костюм девушки-Маргариты. А в третьем акте, в сцене, где она в тюрьме на соломе, она была в свободной одежде. Лева задержался в буфете и появился в ложе, когда Маргарита уже приготовилась жаловаться на свою судьбу. И тут прозвучал его голос: «Смотгите, смотгите, эта толстая когова сейчас сено начнет жгать!». Акустика в опере была хорошая, зал грохнул от смеха, и певица начала петь не сразу.

В девятом классе Эдка Розенштейн решила пошутить на уроке черчения. Когда учитель Давид Иосифович повернулся от доски, чтобы взять циркуль (более полуметра длиной) его на столе не оказалось. Он стал искать под столом, попросил Эдку и ее соседку встать и сказал Эдке: «Вы его взяли». Эдка, подняв руки ответила: «Обыщите!». Циркуль она спрятала под форменное платье, зажав его между ногами. Урок продолжался без циркуля, он появился на столе к его концу, когда учитель чертил что-то на доске. (Замечу, что циркуль был с винтами и острием, но девочкам разрешено было носить только хлопчатобумажные чулки в резинку, так что Эдка капроновыми чулками не рисковала).

Математику преподавал Борис Хацкелевич, с нейтральной кличкой Хаскель. Преподавателем он был неплохим, предмет знал, но не увлекал. Девочки, особенно на Камчатке, были его головной болью, им он уделял много времени и на тех, кто хотел больше, сил у него не оставалось.

Настоящим учителем, Учителем с большой буквы, был наш физик Григорий Михайлович Дубовик. Он действительно увлекал своими уроками-шоу и уроками-исследованиями и вовлекал класс в изучение не только истории физики, но и способов и методов объяснения окружающего мира. Могу сказать, что никогда в жизни я больше так (внутри себя) не гордился тем, что все могу объяснить себе и окружающим в устройстве мира. Да, только физического мира и на том уровне понимания, которое можно достичь без квантовой механики. Но мне, да и окружающим, тогда этого было достаточно. На все вопросы от «почему небо голубое» и до «как это в принципе работает» я мог ответить. (Иллюзия о понимании всего рассеялась через два года).

У папы это даже вызывало некоторое неудовольствие и он (выпускник вечернего университета марксизма-ленинизма, обязательного для всех партийных с образованием) сказал мне: вот ты исповедуешь законы физики, но физиков мало, а по законам марксизма-ленинизма живет полтора миллиарда человек. Мне было неудобно ловить его на подмене понятий – понимал, что он просто комлексует от того, что девятиклассник объясняет ему, инженеру, законы естествознания, которые он уже забыл, а законы марксизма он объяснить убедительно не может, потому что сам в них сомневается – видно же было, что они не работают.

В том, что я понимаю некоторые иностранные слова лучше, чем родители, я понял еще в шестом классе. Спор зашел о слове ракурс. Папа сказал, что это специальное слово для архитектурной перспективы и в обычной жизни его употреблять не следует. А я его применил относительно неожиданной точки зрения на предмет обсуждения. Словарь доказал мою правоту. При употреблении других терминов (я, впервые их узнававший, пробовал их на зуб), папа уже не спорил, но видно было, что это ему не нравилось, и он пытался найти русские или более распространенные эквиваленты. Мама просто спрашивала, что это такое. Правда позже некоторые слова из молодежного сленга она не принимала. Когда сестры уже вырастали, мама просила их не употреблять слово «мандраж» – считала его неприличным.

В шестом классе, когда у меня не получалось решение какой-то задачки со звездочкой, оба родителя без моей просьбы вдруг решили мне помочь, но не смогли. Тут я, который уже был готов бросить задачку, удвоил усилия и решил ее.

До этого они вполне справлялись со школьной программой по математике. Папа решал задачки для офицеров, подававших документы в училища и академию, мама помогла Ренке еще в Киеве, в седьмом-восьмом классах, существенно повысить оценку по математике. Так я понял, что в чем-то придется полагаться только на себя. Любить от этого родителей меньше не стал, но некоторая снисходительность к ним, увы, появилась.

Возвратимся к Дубовику. Он учил нас не только физике, но и умению логически мыслить, решать задачки. (Потом, уже во время вступительных экзаменов, выяснилось, насколько плохо умеют это делать выпускники многих других школ. Физику в школах преподавали плохо. Большинство учителей были женщины. Физику женщины не «чувствуют», а в большой физике их просто нет). Кстати, девочки в классе, хорошо успевая по другим предметам, пятерки по физике получали редко. Дубовик считал, что физику они понимают лишь поверхностно. Проявлялось это и в том, что они могли решать лишь простые задачи. (Что вполне хватило тем из них, которых потом занесло на технологические специальности, до конца институтов).

Учил он нас и этике поведения. Говорил: «если вдруг говорят про кого-то плохо, то мещанин думает: это про меня. А если говорят плохо и даже с упоминанием особенностей, аристократ считает: нет, про меня такого сказать не могут. Не будьте мещанами». Одевался корректно. Костюм, рубашка, галстук – не последний крик моды, но и не старомодные. Выглядел он даже спортивно, но у него были проблемы с легкими. Во время первой мировой войны он отдал один оставшийся на двоих противогаз более слабому товарищу, увидев в его глазах смертельный страх и понимание, что противогаз ему не достанется. Григорий Михайлович надеялся, что сумеет загерметизировать подручными материалами помещение, в котором они оказались, до подхода газового облака. Не вышло.

Дубовика боялись огорчить плохо выученным уроком или зазубренными, но не понятыми правилами. Но тут уже не все зависело от старательности ученика. Некоторые из нас (Вадик, Вова Фесечко и я) как могли, пытались объяснить, особенно девочкам, трудные для них вещи. Славик Аркадьев, хотя и понимал, но объяснять ему было лень. Многие ребята в основном справлялись сами, а «гуманитариев» среди нас было немного. Единственное требование Дубовика к тем, кто выучить не мог или не хотел, было соблюдение тишины. Кроме того, поощрялись попытки внимательно слушать. Интересно было наблюдать, как те, кого сначала предмет не интересовал, меняли к нему свое отношение по мере понимания сути. А потом и включались в процесс познания.

Григорий Михайлович дифференцировал нагрузки. Пятерки за четверть у него получали только те, кто тянул больше, чем было положено по программе. Обид не было. Каждый, не нарушавший дисциплину и не отлынивающий от урока, получал, если не мог больше, тройку. А так удачи и неудачи могли случаться у всех.

От него мы узнавали новости науки и о появлении новых научных дисциплин. Однажды он нам объявил, что появилась (вернее у нас разрешена) новая научная дисциплина – кибернетика: «управление и связь в животном и машине»[83]. До этого она была лженаукой. (И стала ею снова, еще до перестройки; тем не менее самый большой в мире Институт кибернетики существует в Киеве до сих пор.)

Упор тогда Григорий Михайлович делал на перспективы, которые открываются при усилении возможностей человека и внедрении перспективных информационных технологий управления без оглядки на принципы современного (читай партийного!) руководства, вплоть до создания искусственного интеллекта.

Он рассказывал: «Около двадцати моих учеников стали хорошими физиками и работают, например, в Женевской комиссии по атомной энергии, в Дубне и в других известных организациях, и около двадцати стали особо опасными преступниками. И я не знаю, кто из них был талантливее».

Про обманчивую внешность одного из бывших учеников, ставшего начальником: «Красивый, хорошо одетый, умный взгляд, классический профиль, высокий лоб, проницательные серые глаза – поразительный дурак».

Григорий Михайлович учил желающих ставить простые опыты и мастерить для этого что-то простейшее(«при помощи палки и веревки»). Почти случайно мы узнали, что он является «Заслуженным учителем Украины» – тогда это было редкое звание.

Думаю, он повлиял на многих при выборе профессии. На меня в том числе. Правда, я уже к этому времени прочел книжку «Жизнь во мгле» – иезуитский перевод названия книги «Живи с молнией» Митчела Уилсона. Впечатленный, я отказался от мечты стать моряком (чувствовал, что не примут) и вознамерился стать физиком.

К сожалению, не все смогли реализовать свои желания. Но об этом в следующих главах.

А пока шла обычная школьная жизнь, которую мы пытались разнообразить походами в кино, посещением симфонических концертов под открытым небом в Первомайском саду, прогулками по вечернему Киеву. Однажды мы с Вадиком шли позади наших трех девочек – Эды, Люды и Ларисы и «прикалывались», делая вид, что мы их не знаем и обсуждали их достоинства: «Вот та, крайняя, просто класс!». «Не говори, та, что рядом, постройнее». «А вот другая с краю, может быть, еще лучше». Девочки нас как бы не слышали. Зато к нам внимательно прислушивался идущий рядом немного поддатый мужик. Решив, что разобрался в наших оценках, он несколькими шагами догнал девочек и, повернув «крайнюю» к себе, спросил: «Вот эта?» и тут же изрек свое резюме: «г….!». Мы с Вадиком не знали, куда деваться от стыда, и что делать с мужиком. Девочки повели себя умнее: они этого просто не заметили.

Второй случай с прогулкой случился поздней осенью. Мы с Вадиком шли позади трех девочек (одной из них была, кажется, Люда Сидляр). Они оторвались немного от нас, чтобы мы не могли их слышать. В районе площади Богдана Хмельницкого к ним подошли трое взрослых парней. Сначала девочек о чем-то спросили, потом последовали какие-то предложения и возмущенные ответы девочек. Мы с Вадиком подбежали и пытались прервать явно не дипломатические переговоры. И тут же оба получили в рыло. Парни были опытными и, пока я пытался «успокоить» одного, второй занимался с Вадиком, а третий заходил к нам со спины. Девочки закричали, кто-то кликнул милицию. Тут же появился патруль (горотдел милиции был рядом) и парни моментально испарились. Патруль стал интересоваться, в чем дело и предложил: «Пройдемте». Вадик выражал возмущение случившимся, хотел идти в милицию объяснять ситуацию и, может быть, потребовать найти нарушителей. С трудом, с помощью девочек, его удалось успокоить, и мы заверили милицию, что это просто недоразумение между друзьями и все теперь в порядке. Публики к этому времени тоже не осталось – сообразили, что «кина не будет», а в милицию свидетели шли охотно только в советском кино.

Эда Розенштейн, Люда Печурина и Лариса Тавлуй, сентябрь 1955

Одной из попыток внести элементы романтики в отношения стало создание союза «Валюола». Желание как-то обособиться от неопределенной группы одноклассников часто возникает у школьников, но редко оформляется как-то организационно. В недавнем еще времени это вообще пахло лагерями, независимо от почти всегда невинных целей. У нас это базировалось на сходстве интересов, близости места жительства и симпатиях. Думаю, главным инициатором была Люда Печурина. К инициативе с разной степенью энтузиазма присоединились Вадик, я и Лариса Тавлуй, и союз получил название по начальным буквам наших имен. Письменный устав, закончить который так и не смогли, ничего оригинального не содержал: мы пытались зафиксировать желание стать благородными людьми – честными, верными, правдивыми, добрыми. Клятва на крови не предусматривалась – мы с Вадиком ее уже прошли в семь лет, повторяться не хотелось. Музыка гимна «Валюолы» создавалась совместным творчеством Люды и Вадика. Гимн (не всегда) исполнялся при наших встречах. А вот танго «Валюола», сочиненное Вадиком, стало очень популярным и исполнялось часто и в более широком кругу.

Кроме нечастых собраний и доверительных разговоров дело дальше не пошло, хотя я помню возникшее чувство ответственности перед другими и за других. Классическим был бы сюжет при влюбленностях по кругу: например, Вадик в Лариску, Лариска в меня, я в Людку, Людка в Вадика. Боюсь, что первой из этой схемы выпала Лариска. Если она и испытывала симпатию, то мне казалось, больше к Вадику, чем ко мне. Но не достаточную, чтобы отделиться с Вадиком от «Валюолы». Чаще всего мы собирались у Людки. Ее мама, Любовь Степановна, работала директором бывшей женской школы и домой из-за многочисленных обязанностей приходила поздно. Всегда с нами приветливая, она, несмотря на усталость, излучала жизнерадостность.

Папа, Иван Федосеевич Печурин, болел туберкулезом и из своей комнаты не выходил. Часто он отсутствовал – лечился в больнице либо в санатории. Будучи доцентом политэкономии, он преподавал на заочном факультете.

Когда он находился дома, мы старались вести себя потише. Когда шуметь было можно, Людка и Вадик музицировали. Хотя фортепиано было специальностью Люды, обычно Вадик подбирал популярные мелодии, попурри из них и даже играл джазовые композиции. У него был абсолютный слух и немалые способности. Но он чувствовал себя связанным скрипкой, лишившей его в детстве многих ребячьих вольностей, и после окончания музыкальной семилетки дальше решил не учиться. Музыка осталась с ним на всю жизнь. Причем он был не только благодарным слушателем концертирующих знаменитостей, но и играл для себя и друзей.

Часто решали задачки по физике и математике, с которыми у Люды не всегда получалось. Помню, что при объяснении некоторых стереометрических задач и сам яснее понимал, как их решать более рационально. Если появлялись Любовь Степановна или Валя, Людина старшая сестра, то вечер иногда заканчивался чаепитием. Валя училась с моей кузиной Ренкой в одном классе. В описываемое время она была уже студенткой. Добрая и веселая, она поддерживала нашу компанию своей доброжелательностью.

Естественно, что общение происходило и за пределами Валюолы, хотя отношения в ней иногда влияли и на класс. Вадик вспоминает, как из-за каких-то ультиматумов объявленных, по-моему, сначала нам, мальчишкам, а потом бойкоту, который мы объявили в ответ девчонкам, у него сорвалось намеченное на визит в колхоз чуть ли не объяснение в чувствах с одной из девочек (может быть, с Ларисой Тавлуй).

Наивность большинства наших девочек поражала меня. Например, когда мы в том же колхозе шли мимо конюшни, при появлении кобылы у жеребца взыграло ретивое и выскочил полуметровый елдак. Одна из девочек, обращаясь к другим воскликнула: «Ой, девочки, смотрите, у него что-то там случилось, вон там, под брюхом». Кто это был, не помню, но претенденток на такую наивную непосредственность трое: та же Лариска, Тамара Чебанюк и Эда Розенштейн, хотя последняя была скорее непосредственной, но не наивной. Так как ребята вроде бы с девочками не разговаривали, то пришлось более догадливым из них уводить любопытствующую подругу от сцены случки, которую мальчишки, не участвующие в бойкоте, досмотрели до конца.

Правда, не все были наивными. Одна из наших камчадалок, симпатичная девочка с толстой косой, была замечена несколько раз с мужчинами на Крещатике, а потом ее тихо удалили из школы – якобы за предоставление им платных услуг. На другом полюсе находилась Люда Печурина, исповедующая девиз: «Умри, но не давай поцелуя без любви». Она считала, что в школе никакой любви быть не должно – учеба, дружба, общественная работа. Все остальное – начиная с хождения под ручку – после окончания школы, а сейчас, в крайнем случае, можно ходить, взявшись за руки.

С Людой Печуриной на демонстрации 7 ноября 1955

Расскажу еще несколько эпизодов из жизни класса. Тамаре Чебанюк, как-то пожаловавшейся на приставания Коли Семенюка, иногда бесцеремонные, я дал на переменках пару уроков бокса. Тамара особенной спортивностью не отличалась, но координацией и резкостью обладала. И вот Коля, в своей простецкой манере, в очередной раз подошел к Тамаре. Она его предупредила, что «вооружена» и может защитить свое личное пространство. Коля приблизился и, просто чтобы проверить, протянул к Тамаре руку. Последовала комбинация раз-два – левой-правой (два прямых) и Коля сел на пол, не успев понять, что произошло. Тамара тоже удивилась. Кто же знал, что и тут ученье – свет, а неученых – тьма? «Все вдруг стали очень вежливы с Томой, и тренер»[84].

Как-то в классе девочки распространили анонимную анкету, в каком качестве они могут представить мальчишек класса в будущем: как мужа, как любовника или как друга.

Люда Сидляр

Люда и Саша Захаров 1 мая 56 г.

Результаты между собой мы не сравнивали, но с Вадиком поделились. У него оказалось больше шансов стать мужем, у меня любовником. А вот шансов стать другом у меня, хоть и ненамного, было больше чем у него, что мне показалось странным, но тут же подтвердилось. Мне стали доверять свои секреты девочки. Не буду их раскрывать и сейчас, хотя за давностью лет может и они были бы не против. Но один расскажу. Люда Сидляр призналась, что влюблена в Вадика. Но этой влюбленности мешают тесные дружеские отношения со Славой Аркадьевым и Сашей Захаровым. Последний был в нее откровенно влюблен, а Слава оказывал знаки внимания, но при этом вел себя как-то не очень заинтересованно. Уж не помню, разрешила ли она мне сообщать (скорее намекать) об этом Вадику, и если да, то в какой форме. Для того, чтобы поговорить, а потом и утешить Люду, я провожал ее пару раз домой.

Жила она на улице Никольско-Ботанической. Папа Люды был деканом мехмата университета, при этом всего лишь кандидатом наук (доцентом). Являлся, по-видимому, «ценным кадром», и, кажется, именно он отказал Глушкову в должности заведующего кафедрой, считая, что у того не хватает квалификации – какой-то молодой профессор из провинциального Лесотехнического института. Решение претендентом пятой обобщенной проблемы Гильберта его не впечатляло – вряд ли он этим интересовался. Так что он тоже способствовал рождению украинской кибернетики, которой был вынужден заняться Глушков, сосланный в математическую лабораторию будущего Вычислительного центра. Не помогла и протекция украинского академика Гнеденко, которого вскоре тоже съели «национально ориентированные» научники.

Дома Сидляр тоже отличался строгостью и домашние его боялись. А тут еще дочка влюбилась – да еще в кого?! Знал бы он, что и Глушков разделяет его фобию, может и стал бы последний зафкафедрой, и осталась бы Украина без кибернетического вождя.

Из-за папы контакты с Людой были проблемой, хотя на лестничной клетке шестиэтажного профессорского дома на Никольско-Ботанической можно было хорошо устроиться на теплых широких подоконниках (папа по лестнице не ходил – ездил на лифте).

Так как Люда считалась красавицей не только в классе, но и в школе, эти прогулки пешком до ее дома и пребывание в нем (хотя и на лестничной площадке) не остались незамеченными. Однажды вечером, при выходе из школы (после какого-то мероприятия), на меня напал с ланцетом какой-то приблатненный из параллельного класса «г» или «д». Они были худшими классами школы по дисциплине, с большой «бессарабской» составляющей. Кто-то подозрительно засуетился, я успел увидеть нападающего сбоку и даже его ударить. Ланцет только оцарапал предплечье, парня скрутили, вывели, надавали пендюлей, а я пошел домой, удивляясь странному повторению жизненных ситуаций – второй раз после Бугульмы это уже показалось фарсом. Действовал ли нападавший (кажется, Езрец) по заказу или по собственной инициативе, не знаю. Думаю, что еще кому-то было интересно посмотреть, как поведет себя «боксер» в такой ситуации. Я и не подозревал такой интерес к своей персоне, учитывая полную невинность наших отношений с Людкой и не афишируемую боксерскую деятельность. Правда, вспомнил, что довольно много ребят из этих классов (я их в школе и видел-то мельком) присутствовало на последнем первенстве районного масштаба, результаты которого были не налицо, а на лице – увы, моем.

Молодой тренер уделял нам много времени и проводил интересные тренировки в соревновательном духе, не говоря уже о спаррингах. Спарринг-партнером[85] у меня был ровесник Витя, по виду гораздо лучше приспособленный для бокса. Широкоплечий, с широкой грудью, короткой шеей, длинными и сильными руками. Он имел один недостаток – после ударов в лицо у него текла кровь из носа. Мне удавалось его всегда переигрывать, к чему он уже как бы привык. Но однажды, перед отбором на соревнования, он решил дать мне отпор и я, защищаясь, в контратаке выбил ему носовой хрящ. Его прооперировали, хрящ частично удалили, и вследствие этого кровь после ударов в нос течь перестала. Его нос вообще стал как у резиновой игрушки.

Моей же чуть не единственной сильной стороной была хорошая «дыхалка». Ну и еще некоторая бесшабашность, может быть нахальство и уверенность в победе. Это как-то чувствовали противники, и я до поры до времени выигрывал. Случился, правда один проигрыш, но я посчитал, что это случайность. Тут мой тренер, видимо заметил «легкость необыкновенную» и вывел меня на бой с перворазрядником по юношам, который уже переходил во взрослую категорию. Он был старше, опытнее и техничнее меня. И побил. Больно. Конечно, я не воображал, что обойдусь без поражений, но чтобы вот так…

Стал заниматься больше с грушей и на лапах, бегать кроссы или вверх-вниз по лестницам стадиона Хрущева, работать в спаррингах. Выиграл несколько боев и даже первенство области «Наука», что было совсем нетрудно, так как основной контингент общества составляли студенты, а они находились в другой возрастной категории. Получил первый юношеский по боксу (думаю, чего-то приписали), и меня делегировали в судейскую бригаду первенства КПИ по боксу.

Для судейства требовалась форма: белая рубашка, белые брюки и белые туфли. Выручил папа. Он одолжил мне брюки от летнего парадного мундира и туфли. Туфли из текстиля мазались перед каждым выходом раствором зубного порошка заранее (он должен был высохнуть).

Такая форма требовалась для судейства в ринге. И мне его доверили. Студенты о боксе имели слабое представлениие, но дрались отчаянно, по-настоящему. «Ведь бокс не драка, это спорт, отважных и т. п.», повторял бы я им, если бы Высоцкий уже успел это написать. Меня удивляло, что в ринге меня слушались беспрекословно. Судейство мое оценили и даже присудили третью взрослую судейскую категорию (не знаю, имели ли на это право).

Жаль, что не пришлось мне судить знаменитый бой между моим будущим коллегой Женей Михайловским и будущим оппонентом Всеволодом Кунцевичем, в котором Женя побил соперника и отвоевал себе будущую жену, Олю Каменных. Бой состоялся десятилетием раньше.

Тренировки и соревнования продолжались. Реша-ющим в моем отношении к боксу стал один из рядовых боев на каком-то межклубном соревновании. Бой был трудным (особенно вначале), но я приспособился к сопернику и стал выигрывать. Убедительно. В третьем раунде противник даже «поплыл». И тут объявляют, что он выиграл. Спросил у тренера, что случилось? А он, похлопывая меня по плечу, объяснил: «Ну что ты, как маленький, бой ничего не решает; всем же нужны разряды, а ты потом гарантированно выиграешь более важный бой. Все договорено». То есть он меня сдал, даже не предупредив об этом и не пытаясь как-то подготовить к возможному фиаско. Я потерял в него веру и даже бросил тренировки. Но ему удалось уговорить меня – команда не должна страдать от личных неудач.

В интересах команды мы сбрасывали веса к соревнованиям, хотя многие еще росли. Поначалу тренер перед соревнованиями загонял меня в вес бантама – 53.5 кг, а нормально я выступал в полулегком весе – 57 кг. Для юношей сгонка веса запрещена, но мы этого не знали и мучились в парной. С тех пор я даже сауну избегал. Мог и сердце посадить, может быть, еще бы и вырос, а так остался при росте 174 см.

В команде появился тяжеловес, которому требовалось развить скорость и реакцию. Меня дали ему в спарринг-партнеры, предупредив, чтобы он только обозначал удары и не акцентировал их. А мне разрешалось все. Тяж действительно двигался не быстро. Я успевал поднырнуть под его вытянутую в ударе руку, нанести один, а то и больше ударов и благополучно вынырнуть или отступить в сторону, пока он перестраивался. Пару раз я его доставал акцентированными ударами – ему было не так больно, как обидно. Когда он в очередной раз раскрылся, мне удалось провести даже серию ударов, и тут я как-то на мгновение выключился. Обнаружил себя сидящим на полу со склонившимися ко мне обеспокоенными лицами. В голове мелькали молнии. Тяжелый нокдаун. Я попытался быстро встать, но меня удержали, дали понюхать нашатыря, чем-то помазали и отпустили в душ. Когда я собирался домой, мне кивнул симпатичный, средних лет подтянутый мужчина. Лицо приятное, но нос выдавал в нем боксера. (У меня нос тоже перебит в двух местах, но это малозаметно; кроме того, есть шрам на виске). После одной из следующих тренировок он подозвал меня и сказал, что хочет со мной поговорить. Разговор состоялся не в зале, может быть на улице, или даже в кафе.

– Для тебя сейчас бокс в жизни главное?

– Ну, нет, наверное.

– А кем ты хочешь стать?

– Физиком.

– Понятно. А знаешь ли ты, что каждый нокдаун, и даже пропущенный тяжелый удар вызывает микроинсульт – микрокровоизлияние в мозг?

Он рассказал, что благодаря боксу (мастер спорта) поступил в Политехнический, а потом увлекся техникой, писал диссертацию. Когда он уже ее заканчивал, почувствовал, что тяжело. С головой. Если сложная задача или не простое решение, то голова раскалывалась. Еще чаще в голове шумело. Нейрохирург объяснил: «ну что ж вы батенька, хотите, столько лет в боксе, без последствий с головой мало у кого обходится».

«Ну а у тебя для бокса ничего нет. Грудь куриная, шея длинная, руки тонкие. Удар есть, но не очень сильный, да и в легких весах он особой роли не играет. Дыхалка, да, но это пока не попадешь на хорошо тренированного темповика. Волевые качества есть, но у других их будет не меньше, особенно у тех, у кого вся жизнь в боксе. Хотя я и консультирую по дружбе твоего тренера, но мне тебя жаль – мозги отобьешь, а заметных успехов у тебя не будет».

Ветерану я благодарен до сих пор. Он дал мне урок на всю жизнь: не лезть глубоко туда, где не готов поставить на кон всё.

Некоторое время я еще ходил в секцию, но к лету бросил. В это время забрезжила возможность пойти в поход через Кавказ к морю. А как раз во время похода происходило первенство Украины, на которое мы прошли. И тренер стал упрашивать меня вернуться и даже приходил к родителям, расписывая мои перспективы в боксе (которые маму совсем не радовали) и ответственность перед коллективом, которая даже папе показалась подозрительной. Решение родители предоставили мне.

Случай с боксом был первым, в котором меня вовремя остановили, заметив, что я «пру» не туда. И я отказался от бокса окончательно.

История имела продолжение. Через четыре года я, уже давно не занимавшийся боксом, увидел моего спарринг-партнера Витю случайно в Ленинграде на каком-то всесоюзном первенстве. Он кинулся ко мне, как к родному – «Олег, привет, как ты? Спасибо тебе огромное, ты сделал для меня так много!» Я удивился. «Ну как же! Во-первых, ты вовремя ушел, я бы так и ходил под тобой. А так поехал на первенство Украины вместо тебя и стал призером. Во-вторых ты выбил мне нос, что меня не …, зато уж никаких проблем с ним. Теперь я мастер спорта и чемпион ВС!» (или ВВС), не помню.

Довольно много времени (но не сил) занимала комсомольская деятельность. Секретарем комитета остался десятиклассник Юра Ландау. Но он хотел хорошо закончить школу и передал бразды правления мне – заместителю. На заседаниях он появлялся редко. Основу комитета составляли девятиклассники. Сбором членских взносов я не занимался, это лучше делали девочки, одной из которых была Таня Швыденко. Своей основной задачей я считал подготовку и прием в комсомол восьмиклассников. Мы тогда еще верили в идеалы и хотели быть полезными стране и людям. Некоторых восьмиклассников уже приняли в комсомол, но большая, и, как мне показалось, лучшая часть, вступала при мне. Познакомился и подружился с хорошими ребятами – Леликом Межерицким, Бобом Яффе, а с Шуриком Стрельцесом знакомство возобновилось – наши отцы дружили с техникумовских времен.

С восьмиклассниками мы что-то интересное придумывали, помню какие-то вечера. Вообще они были креативными ребятами. Для подготовки по внешней политике не столь продвинутых мальчишек я рассказывал очередную «мнемоническую» байку:

– Водка содержит полезный витамин, – сказал Хо Ши Мин.

– Да ну? – удивился У Ну.

– Горилка с перцем – цэ гарно, подтвердил украинофил Сукарно.

– Но ее нужно пить в меру – предостерег Джавахарлал Неру[86].

– А у нас ее пьют досыта – мы уже в социализме – сказал Никита.

Имена лидеров развивающихся стран (их названия я добавлял для тех, кто не слушал радио) запоминались сразу и надолго, а фамилия «нашего» даже не произносилась.

Девятиклассники казались приземлённее, многие ориентировались на спорт. Десятиклассников заботили другие проблемы. Близкие к комитету стали больше времени уделять учебе.

И тут произошло нечто необычное. Девочки-десятиклассницы вдруг взбунтовались против того, что лучший период их жизни кончается. Мальчишки в десятом действительно были хороши, и девочки боялись, что больше таких, может быть, они и не встретят. Девочки впервые в девятом классе, стали учиться с мальчиками. Обычно в мужские школы сбрасывали балласт женских школ и наоборот. (Почему в балласт попал Юра Рост, сброшенный в 145-ю школу, я не выяснял). Ярких личностей среди десятиклассниц не помню (нам в 9 «б» повезло больше). А мальчики в десятых отнеслись к ним, как джентльмены, и это возвышало и вдохновляло девочек. Они не хотели расставаться с ребятами и придумали, как продлить это золотое время. Они решили поддержать призыв партии: комсомольцы – на целину! – в собственной редакции: после школы, все вместе – на целину! В то время добровольцев, особенно из больших городов, на целине не хватало. Райком комсомола радостно подхватил инициативу. Мальчишки, ради которых это все и затевалось в большинстве своем были против целины. Многие хотели поступать в ВУЗы. А через два года целины их забрали бы в армию.

Мне пришлось участвовать в одном классном комсомольском собрании, где кипели страсти и звучали взаимные обвинения. Свою точку зрения, что они на целине будут бесполезны – не привыкли к сельскому труду, не имеют сельскохозяйственных специальностей, вряд ли смогут приспособиться к сельской жизни, да еще на целине, я излагал и в школе и в райкоме. Меня обвиняли чуть ли не в подрыве линии партии. Наконец последовала команда из Горкома комсомола: полный назад! Никаких школьников на целине. В высших комсомольских инстанциях знали положение дел на целине и удручающую статистику. Горожане бежали с целины в массовом порядке. Болезни и даже смерти, беременности ради того, чтобы уехать. Через десять лет одну такую активистку, рьяно призывавшую всех ехать на целину и удравшую оттуда при первой возможности, прокатили на выборах в киевский Горсовет (об этом в книге о Ящике).

На мое отношение к комсомолу и мою деятельность в нем сильно повлиял разбор персонального дела десятиклассника Виталия С. Он внешне очень напоминал моего будущего сотрудника Вадима Р., их образы слились в моей памяти. Виталий прилюдно оскорбил одноклассницу. Извиняться, на чем настаивали одноклассники, он отказался. На заседании комитета комсомола появился хорошо выглядевший, хорошо одетый, в свежевыглаженной рубашке и «не нашей» куртке юноша. Он, несомненно, обладал чувством собственного достоинства, но оно сопрягалось с чувством превосходства над большинством одноклассников и над членами комитета – почти все были моложе его. Случай был достаточно ясный – кого не заносит в жарких спорах, и он не отрицал сказанного. Не помню, как именно он выразился, важнее было то, как к этому отнеслись окружающие и он сам. Да, сказал. Да, обозвал. А кто она такая? И чего это Я должен перед ней извиняться? И кто вы такие, чтобы меня судить? Если бы после этих слов он повернулся и ушел, он бы «выиграл». Но остался. Мне большого труда стоило сдерживаться самому (я вел заседание и решил сыграть «адвоката дьявола», успокаивая остальных. Его стали «раздевать». Постепенно, шаг за шагом. Так как на заседании присутствовала комсорг его класса, выяснились и малопривлекательные подробности, и то, что это был не первый случай. Аргументы Виталия таяли на глазах и он «поплыл». В конце стал каяться и признал, что заслуживает сурового наказания. Вышел он с заседания раздавленный, еле сдерживая слезы.

Мне удалось провести строгий выговор «без занесения». Иначе его нужно было утверждать в райкоме, да это могло и повлиять на его поступление в институт – строгий комсомольский выговор с занесением в учетную карточку был большим минусом при приеме в ВУЗ.

Вариант, что вмешаются родители и все уйдет в песок, тоже был. Но в те времена партийный папа мог и настоять на «исправлении» чада, получившего недоверие школьных товарищей – на целине или в армии. А так цель была достигнута – до Виталия дошло.

Случай можно было бы рассматривать как победу добра над злом и мою личную победу над самим собой – удалось сдерживать себя длительное время. Но мне внутри себя это не понравилось – осталось плохое «послевкусие». Воочию увидел, как без физического воздействия можно сломать человека, даже если это идет ему же «на пользу». Понял, что в таких мероприятиях участвовать не хочу, особенно в качестве председательствующего.

Были в комсомольской жизни и забавные моменты. Один раз пригласили на встречу в ЦК комсомола Украины, которую вела секретарь ЦК Любовь Балясная. Молодая доброжелательная женщина собрала секретарей школ, чтобы выяснить, готовы ли они к международным молодежным контактам. «Примем, примем», – заверили собравшиеся – все подумали, что приедут к нам. Да нет, оказывается речь шла о визите «туда», в одну из капстран (Финляндию или Норвегию). Балясная не стала выяснять нашу политическую грамотность, сказала, что в ней уверена. «А на каком языке будете разговаривать, о чем, умеете ли вы пользоваться столовыми приборами, если их полдюжины, танцевать?». Тут почти все и скисли. Один из спрошенных сказал, что он есть не будет – не голодный, а танцевать откажется – нога болит. Я попытался спасти честь корпорации и пригласил Любовь Кузминичну на английском языке на тур вальса. Это ей понравилось, и она стала рассказывать о больших задачах, стоящих перед советской молодежью в преддверии проводимого в следующем, 1957 году, Международного фестиваля в Москве. Нам обещали прислать анкеты для участия в поездке за границу и отпустили. Коллег я больше не видел (кто-то потом пробился в ЦК ЛКСМУ) и анкет тоже. Через два года Балясная стала секретарем ЦК ВЛКСМ; через десять лет я зашел к ней в ЦК комсомола.

Три составляющих почти автоматически привлекали внимание органов: одновременные успехи в комсомоле, силовом виде спорта и учебе. Коснулось это и меня. Однажды Соломон Аронович попросил меня задержаться после уроков, привел в партком и представил капитану с голубым просветом на погонах. Он представился Семеном Исааковичем и сказал, что хотел бы со мной побеседовать о моих дальнейших планах после школы. Пробормотав что-то неопределенное, я приготовился слушать. Он сказал, что такие люди как я, нужны для укрепления безопасности нашей Родины. Поэтому он предлагает мне поступать в киевское училище КГБ. Две вещи меня насторожили. Во-первых, Семен Исаакович уже поседел, но носил еще капитанские погоны. Во-вторых училище являлось средним (тогда еще такие были). Находилось оно на бывшей Полицейской улице за тенистым Полицейским садиком со столетними каштанами и фонтаном, за высоким забором, в здании дореволюционной четвертой гимназии. Удивление вызывало и явное присутствие еврейской составляющей в собеседнике. После борьбы с космополитизмом, дела врачей, удаления из армии и органов многих евреев, я думал, что туда путь таким, как я, закрыт. Так оно и было, но Семен Исаакович являлся либо последним из могикан, верившим во «временные трудности», либо … подсадной уткой. Хотел сразу отказаться от высокой чести, но он опередил меня и просил серьезно подумать, а потом решать. А он со мной через некоторое время свяжется. Примерить на себя роль Кадочникова типа: «У вас есть славянский шкаф?» из фильма «Подвиг разведчика» было, как теперь говорят, прикольно. Рассказал о предложении папе.

«Тут мне истопник и открыл глаза». Папа, думаю, внутри поежился, но виду не подал и стал спокойно объяснять, хотя нередко вел себя импульсивно и обычно реагировал быстро. Сначала (а для многих и до конца) работа в наружке. Выслеживать, ходить по пятам, прятаться, ждать, часто очень долго, вытряхивать мусорные ящики, подслушивать, расспрашивать и запугивать соседей и т. д.

Дальше – оперативная работа. Например, засада. Не есть, не пить, не курить, не спать, если нужно, лежать на снегу, если иначе нельзя, то ходить под себя. И так много часов, а бывает и пару дней. Ну а уже потом – романтика: арестовать, часто с применением силы (если хватит), стрелять, если разрешат, или подставиться, чтобы спровоцировать на ответные действия.

До описания работы следователя (тем более аналитика) папа в рассказе не добрался. Всем и так было известно, что каждый арестованный должен быть осужден, а до этого дать признательные показания. Уже прошел ХХ съезд КПСС, на котором рассказывалось о массовом применении противоправных методов следствия (далеко не про всё). Спасибо папа, я все понял.

Готовить формулировки с объяснением своей непригодности для его службы не пришлось – Семен Исаакович больше не появлялся. Думаю, пришла и его очередь; надеюсь, только на увольнение.

Через пятнадцать лет, когда мы поселились на углу улиц Федорова (бывшей Полицейской) и Красноармейской, училище уже ликвидировали, но КГБ там все равно осталось.

Еще одной профессией, которой меня соблазняли (это, кажется, шло из комсомола) была профессия журналиста.

В этом случае папино объяснение было коротким: «хочешь быть несколько лет проституткой, продаваться за деньги или блага – давай, может потом и разрешат писать „по любви“ – то, что видишь, то, что думаешь и то, что хочешь рассказать».

Реальная жизнь проникала в наш школьный быт иногда самым непредсказуемым образом. Ушел из жизни отец Алеши Данилича. Спокойный, добрый мальчик Алеша учился с нами с первого класса. Его папа, несмотря на занятость, уделял внимание не только сыну, но и его товарищам. Мы бывали в гостях у Алеши на улице Красноармейской, он жил в доме 47, в котором потом находился небольшой подарочный магазин-салон.

(В соседнем доме жила Света Милович, моя первая детская симпатия, одноклассница Ренки, очень похожая на артистку Кибардину из фильма «Юность Максима»).

Даниличи жили в отдельной трехкомнатной квартире – редкость в тогдашнем Киеве: его отец был директором п/я 1 (позже завода «Коммунист») – в то время одного из крупнейших оборонных предприятий Киева. Однажды директор пригласил нас, одноклассников Алеши, познакомиться с лабораторией перспективных разработок завода, где мы насмотрелись всяких чудес: от портативных магнитофонов (в продаже не было еще никаких) до кибернетических тележек, самостоятельно огибающих препятствия и передающих информацию на экран.

И вот папы Алеши не стало. Его убили в собственном кабинете из пистолета. Сначала говорили – враги. Потом вылезла бытовая причина: рабочий, которому уже который раз обещали квартиру, в последний момент ее не получил – квартира срочно понадобилась райкому партии. Объяснить истинную причину отказа контуженному на войне сотруднику, доведенному до крайности семейной обстановкой, Данилич не мог и получил пулю в голову.

Алеши несколько дней не было в школе. Потом он пришел и, с наступлением холодов, у него появилось новое добротное, немного великоватое ему зимнее пальто. Кто-то из классных балагуров поинтересовался: «Откуда пальтишко?» – и тут же заткнулся – понял, что пальто папино. Смерть Данилича стала общим шоком – осознанием того, что жизнь может оборваться внезапно и непредсказуемо.

Еще один случай, тоже косвенно связанный со смертью, на этот раз далекой от нас, имел «привлекательные» для нас последствия. Славик Аркадьев пригласил меня на день рождения. Жил он на улице Леонтовича. Родители из дома ушли, и мы могли чувствовать себя свободно в хорошо обставленной двухкомнатной квартире. В большой комнате нас ждал накрытый стол с шампанским, закусками и икрой. Звучала музыка Баха. Кроме Саши Захарова и какого-то кузена за столом сидели три девушки, очень тонные («и вид уж их рождает сплин»). Разговор шел «светский» и чуть ли не на Вы. Что-то не «вытанцовывалось». И тут Славик предложил достать бутылку экспортной «Горилки с перцем» из внушительного ящика, приткнувшегося в спальне, служившей и кабинетом старшему Аркадьеву. Ящик был вскрыт, одну бутылку оттуда уже вынули. Горилка предназначалась для принца (тогда еще герцога Эдинбургского) Филиппа, имевшего возможность оценить ее качества раньше и похвалить ее.

Передать горилку принцу намеревалась украинская делегация, которая должна была посетить Великобританию вслед за визитом[87] туда Хрущева. В делегацию входил папа Славика – первый зам. председателя Киевского Горисполкома Г.И. Аркадьев.

Во время визита Хрущева произошел инцидент с крейсером «Орджоникидзе», на котором Хрущев с делегацией прибыл в Портсмут, – попытка проникновения к подводной части крейсера. Визит Хрущев прервал, контакты с Альбионом были на некоторое время заморожены. У англичан пропал коммандер Крэбб – герой подводной войны с итальянскими диверсантами.

Визит украинской делегации отменили, а ящик с горилкой уже списали, и он сиротливо стоял в спальне Аркадьева. «Не было бы счастья…». Горилка пошла хорошо. Девушки порозовели, стали общительными. Открыли и вторую бутылку. Не помню, танцевали ли мы, но вместо Баха уже звучал джаз – у Аркадьевых имелись хорошие зарубежные пластинки. Вечер прошел замечательно. Через год коммандера Крэбба[88] нашли мертвым в облачении аквалангиста в дальнем заливе.

Возвращаясь к увлечениям, расскажу, что кроме бокса я вместе с Вадиком занимался шахматами. Отвел нас в клуб «Авангард» (бывший «Спартак»), помещавшийся на Ленина 8, кажется Волик Берштейн, наш товарищ по младшим классам школы. Раза два-три в неделю, а в воскресенье обязательно (в субботу тогда учились) мы ходили в клуб. Преподавателем у новичков была Елена Пятова. Сначала народу ходило много, потом, как всегда, стало намного меньше. Играли мы при каждой возможности. Турниров на четвертую категорию я не помню. С жаркими баталиями проходил турнир на третий разряд. Прошедшие это чистилище дальше усердно изучали теорию, не только дебюты и эндшпили, но и подбирались к миттельшпилю. Завершилось наше обучение у Пятовой напряженным турниром на второй разряд. Мы с Вадиком пробились в число победителей и перешли в «следующий класс», где нас стала тренировать Комарова. Она являлась каким-то шахматным деятелем и даже мастером спорта. Времени, чтобы возиться с нами у нее не хватало, но организовать наш дальнейший «рост» она сумела. Она передала нам список второразрядников и двух перворазрядников, которых мы могли бы включить в турнир на первый разряд, так как ходящих к ней на занятия второразрядников для организации устойчивого турнира могло не хватить. Не все из списка откликнулись, но Комарову это не смутило. Нескольких ребят она посоветовала включить в турнир в качестве «мертвых душ».

Турнир начался. Положение осложнялось тем, что те, кто проигрывал больше двух партий, шансов на получение разряда практически не имели и бросали турнир. Но план по подготовке разрядников никто не отменял. И Комарова сказала, чтобы те, кто шансов не потерял, «довели» турнир до конца, представив записи недостающих партий. К таким удачникам принадлежал и я. Почему-то такая практика, в отличие от бокса, меня уже не шокировала. Удалось не только выполнить ее поручение, но и перевыполнить его. Вадик играл не хуже меня, и я считал большой несправедливостью, что он разряда не получит. Он проиграл один из принципиальных поединков Лене Долгоносу, у которого мне посчастливилось выиграть. (Леня учился в привилегированной украинской школе им. Франко – бывшем коллегиуме Павла Галагана, где в наше время учились дети украинской элиты с национальным самосознанием. Через год он поступил на мехмат МГУ. Мы туда поступать не собирались, но почему-то знали, что шансов поступить туда мало). У остальных претендентов мы оба выиграли. Так как запас мертвых душ был больше, чем мы изначально включили в турнир, то я расширил количество участников, и Вадику хватило его честно завоеванных побед для разряда. Сложности возникли при представлении записей всех партий без повторов. Записи сдавались вместе с протоколами. Писали их те, кто получал разряд. Вадик решил «отработать» разряд и продолжал после турнира усиливать свою игру. Получил в турнирах перворазрядников два кандидатских балла.

Мне же стало неинтересно. Шансы серьезно улучшить результаты были, может быть и больше, чем в боксе, но при тогдашнем уровне шахмат в Киеве учиться по большому счету было не у кого (два играющих мастера (Пóляк и Липницкий) и два числящихся – и это на полтора миллиона жителей города, в котором когда-то играли Бронштейн, Болеславский и другие сильные шахматисты). Тут услужливо вспомнился и приговор Лессинга шахматам: слишком серьезны для игры, и слишком много игры для серьезного дела. В наше время он почему-то приписывался Ленину. Ленину еще много чего приписывали в его высказываниях. Например, чуть не в каждом кинотеатре висел плакат о важности кино. Жаль, но во фразе: «Пока народ безграмотен, из всех искусств важнейшими для нас являются кино и цирк», цирк не упоминался, начало фразы тоже опускалось, но все исполнялось, как ленинский завет.

В клуб на различные мероприятия приезжали ассы – Ефим Геллер, Леонид Штейн и другие. При игравшихся за длинным столом «легких» партиях стоял «звон» – треп и остроумные замечания по поводу игры и по всем другим поводам. Боги спускались на землю. Поражали приземленность Геллера в обсуждении бытовых вопросов и джентльменство Штейна в манере поведения и в одежде.

В их отсутствие чемпионом звона был Эдик Гуфельд. Он учился в нашей школе тремя годами раньше и однажды даже появился перед нашей школьной командой, тренером которой он числился. Но обычно видели и слышали мы его в клубе. Учился Эдик неважно. Благодаря шахматам его приняли в Автодорожный институт, где он иногда появлялся. Но через год его исключили, потом он учился еще, кажется, в техникуме, но и оттуда его попросили. В 1957 его забрали в армию. Выезжал на турниры и был поставлен в жесткие условия: выигрываешь – попадаешь на следующие соревнования и живешь, как и остальные участники, в относительном комфорте. Проигрываешь – на трехэтажную койку в казарму. И Эдик стал выигрывать. Оказался в Закавказском военном округе, и там ему понравилось – в казарме жить было не надо. Он остался в Тбилиси после срочной службы и стал гроссмейстером, а потом тренером юной чемпионки Майи Чибурданидзе. Его успехи известны, но особенно он гордился красивыми выигрышами шахматной партии у Багирова и у команды, за которую играл Фишер – в футбол. В командах его любили за легкий нрав, виртуозный звон и хорошие отношения с участниками. Был капитаном команды СССР на чемпионате мира 1985 г.

В клубе встречались разные люди. Ходил туда иногда и здоровый мужик лет сорока – Петя. Играл он прилично, но его как-то сторонились, говорили, лучше не связываться. Один раз я видел, как он, повздорив с кем то, схватил массивный стул и пообещал оппоненту, что сейчас башку ему разобьет. И за это ему ничего не будет, у него справка есть. Наша субтильная тренерша Пятова, подошла к нему, взяла за руку, как ребенка, и увела, приговаривая: «Ну что ты, Петечка, это ведь шахматы, тут так нельзя». Говорили, что он пациент желтого дома, но в стадии ремиссии его выпускают.

Однажды в клуб приехала Елизавета Быкова, недавно проигравшая (или на два года одолжившая) звание чемпионки мира. После официальных приветствий ей вручали цветы. Петя подсуетился и, забрав у кого-то пышный букет, преподнес чемпионке и предложил ей сыграть с ним партию. Она начала отнекиваться, но Петя, взяв ее за руку, повел к расставленным шахматам и недвусмысленно дал другим понять, чтобы ему не мешали. Ей что-то тихо объяснили, и она, встревоженная, села с ним играть. Пятовой не было, и за ней послали. Внешне партия развивалась довольно спокойно, от стола попросили всех отойти. Когда приехала Пятова (минут через сорок), Петя встал и сказал: «Ну что ж ты, в таких положениях – без качества и двух пешек – положено сдаваться». Быкова нервничала. Пятова подошла к Пете, чтобы увести его. Уходить ему не хотелось, но он дал себя увести, а уже в дверях зала обернулся и сказал: «Я знал, что бабы плохо играют, но чтобы чемпионка мира – и такое говно …». Насчет оценки силы игры он был прав, хотя в нормальных условиях он бы Быковой, наверное, проиграл. Через двадцать лет звание международного гроссмейстера среди мужчин получили Нонна Гаприндашвили и совсем юная подопечная Эдика Гуфельда Майя Чибурданидзе. А еще через тридцать лет шахматы как человеческая игра кончились. Компьютеры победили даже в игре между людьми[89]. Но об этом позже. Забегая вперед, расскажу еще об одном эпизоде. На каникулах по вечерам я подрабатывал демонстратором на полуфинале женского чемпионата СССР по шахматам. Дружба народов процветала и всем союзным республикам предоставили право выставить своих представительниц, независимо от их квалификации. Безусловным лидером, на голову выше других, являлась Кира Зворыкина. Еще несколько шахматисток серьезно боролись за выход в финал, остальные являлись «девочками для битья».

Запомнилась Наташа Колодий из Кишинева, на два года старше меня. Я ей пару раз помог советами, но все в рамках правил. Мы подружились и вечерами, после туров, гуляли по Киеву. Она удивила меня тем, что, по ее мнению в Киеве на улицах цветов мало и они грубоватые. Я-то после Татарии считал, что с цветами у нас все в порядке, а цветочные часы на клумбе при входе в Пионерский сад (бывший Купеческий) вообще наша достопримечательность. Когда через много лет я попал в Кишинев, увидел те же самые красные цветы, правда в большем количестве. Так как с Наташей мы приятельствовали, то у ее доски я не стоял, да и ее партии обычно на демонстрационные доски не попадали. А вот пятнадцатилетней таджичке А. я подсказывал, уж больно она была беззащитная, хотя и неглупая девочка.

Кира Зворыкина одевалась ярко, курила, слегка выпивала, за ней заезжали кавалеры после тура, и вообще она устроила себе в Киеве отдых. (Через пару лет она стала претенденткой, но проиграла матч на первенство мира, говорили, из-за болезни умирающей матери). Посмотрев на результаты А. она играла с ней вполглаза и, сделав ход, уходила трепаться в курительную зону. И попала под несложную комбинацию, которую я увидел, переставляя фигуры на демонстрационной доске. Ход я передал А., боясь, что она остального не увидит. Но она увидела. И Зворыкина попала в тяжелое положение. Она еле свела партию вничью и ужасно разозлилась. Хотя ее и не очень любили на турнире, и даже злорадствовали, но все-таки на меня донесли, и я с треском вылетел из демонстраторов. Деньги мне все же заплатили (они были небольшими), но на турнире появляться запретили.

Деньги нужны были для финансирования похода на Кавказ. Клуб пионеров Кагановичского (потом Московского) района, помещавшийся на Красноармейской, недалеко от Жилянской улицы, шел в поход на Кавказ. Там уже была схоженная группа, но меня кооптировали туда еще зимой, благодаря Вове Фесечко и тому, что сумел понравиться руководителям Володе и Рае. Пионеры уже все были комсомольцами, но руководители как-то сумели пробить этот поход – в честь какой-то годовщины.

Рая еще в марте собрала старших и некоторых из нас и рассказала о речи Хрущева после ХХ съезда. Для меня это был шок и одновременно окончательное освобождение от божества. Наконец-то построили пазл, элементы которого я видел, но вместе сам собрать не мог.

Для участия в походе нужно было внести некую сумму – две-три сотни рублей. (Денежная реформа с понижением 10:1 состоялась в 1960 году). Месячная зарплата уборщицы (технички) тогда составляла около 250 рублей. У нас работал только папа. Мама сидела дома с маленькой еще Ольгой – в детский сад устроить ребенка было проблемой, да и мы с Таней доставляли много хлопот – в Киеве мы начали болеть. Не тяжело, но часто, что вызывалось, скорее всего, переменой климата.

Мне сказали – вперед. Хочешь ехать – заработай.

Шестнадцать мне исполнилось год назад, у меня уже имелся паспорт и я мог самостоятельно устраиваться на работу. Пошел строить Кагановичский райком КПСС в торце Лабораторной улицы в качестве подсобного рабочего. Райком должны были сдать к сентябрю, поэтому спешили. Работал на крыше с кровельщиками. Помогал иногда и девушкам-штукатурам. Но на крыше мне нравилось больше. Никакой страховки на крыше не предусматривалось. Кто-то, инструктируя меня по технике безопасности, показал, где лежит веревка и сказал, что вообще-то нужно привязываться, но времени нет. Проработал я около месяца и даже успел выбить зубилом свои инициалы где-то на кирпичной трубе. Если бы знал, что через двадцать лет в ста метрах отсюда родится наш младший сын, можно было бы написать «здесь был Васин папа».

Так как стройка считалась важной, то нас навещали комиссии. Меня куда-нибудь во время этих проверок усылали, но один раз не успели и какой-то бравый дядечка стал подробно интересоваться, что я делаю на крыше, да еще и на краю и как страхуюсь. Я показал на веревку, спокойно лежащую под строительным хламом. Он потребовал ее вытащить и показать ему, как именно я должен это делать. Хорошо, что я не пошел к краю крыши и эффектно не завис над ней (видел, что так делают матросы на яхтенных гонках).

Встал почти на плоском участке крыши, на выходе из чердака, привязал веревку к крюку и потянул. Веревка без сопротивления даже не разорвалась, а разъехалась. Она просто в середине сгнила. Меня «ушли» на неделю, чтобы не смогли найти, потом я еще недельку дорабатывал. Все спешили и эпизод забыли. Деньги мне заплатили сразу.

Кавказ 56

Путь на Кавказ был открыт. Мой вклад в снаряжение похода составляли новое цинковое ведро с чехлом из темной материи, который сшила мама. Ехали и пели «Если едешь на Кавказ, солнце светит прямо в глаз, возвращаешься в Европу…». Компания была разношерстная. Кроме одноклассника Вовы Фесечко у меня там оказался даже родственник – троюродный брат Саша Механик. Но узнал я об этом только после похода, а тогда я его «воспитывал» (и по должности и по понятиям). Думаю, что он остался единственным туристом до седых волос среди нас. Саша и сейчас ходит в походы по прекрасным горам и редким долам Израиля.

Было еще несколько крепких парней. Один из них, Володя Лебедев, стал впоследствии капитаном команды КВН Киевского института ГВФ, выигравшей два скандальных поединка с КИСИ и Физтехом. Группа ходила в двух-трехдневные походы вокруг Киева; ребята умели ставить палатки, разжигать костер и готовить еду. Мне предстояло этому научиться.

Приехали мы в Пятигорск, где осмотрели лермонтовские достопримечательности и место его дуэли на горе Машук. Тогда это впечатляло, все вспоминали его стихи и осуждали царский режим, виновный в гибели поэта. То, что, может быть, он и сам хотел гибели, нам не приходило в голову. Жили мы на турбазе, где нам выделили место для палаток и приготовления пищи. Кэмпингов тогда не было, но турбазы предоставляли места для палаточных туристов. Конечно, нужно было заранее эти места бронировать, что Владимир Иванович Халадзе (фамилию помню неточно) – наш руководитель и Рая, вторая руководительница, душа всей туристской вольницы, проделали заранее. К сожалению, Рая в поход не пошла. Ее заменила жена Володи – Жанна. Посмотрели мы и Кисловодск. Там кончалась железная дорога. Проехав еще немного на автобусе, дальше мы пошли своим ходом. Шли мы, кажется, по долине Подкумка по грунтовой еще дороге. Наш руководитель, оценив возможности девочек и вес рюкзаков, нанял арбу, на которой ехали наши рюкзаки и кто-то из девочек, подвернувших ногу. Мы находились еще в предгорьях Кавказа. Удивляло отсутствие людей. Без рюкзаков идти легче, но «скучнее», и мы кроме солдатской походной песни «Идут себе три курицы, первáя впереди», разучили оптимистическую «Мы идем, нас ведут, нам не хочется, до привала еще далеко, труп туриста в ущелье полощется, где-то там глубоко-глубоко».

Дошли до Верхней Мары – уже в Карачаево-Черкессии, а оттуда в кузове грузовой машины добрались до Теберды. Название реки и одноименного поселка по карачаевски обозначало «Божий дар». Турбаза «Теберда» показалась шикарным курортом. Много зелени, клумбы с цветами, огороженные побеленными кирпичами, дразнящие запахи из кухни, музыка. Мы поставили палатки, вымылись под холодным душем. Готовили мы сами, скорее всего, на отведенном месте для костра. В первый же день, когда выдалось свободное время, я полез на гору, возвышающуюся над турбазой. В названии было что-то от черта или шайтана. Предупреждали, что склоном, обращенным к турбазе, лучше не пользоваться. Но я решил, из-за недостатка времени, попробовать за оставшееся светлое время «покорить» гору. О скалолазании я не имел понятия. В чистом виде им пользоваться и не пришлось, но за камни, кусты и корни деревьев пришлось хвататься, чтобы подняться вверх. С вершины виднелась долина Теберды и абрисы далеких больших гор. Долго наслаждаться видами не пришлось. Я почувствовал, что пора спускаться. Сначала это не составляло труда. А потом становилось все круче, и я уже не знал, как и куда ставить ногу и за что держаться. Приближался вечер. Пару раз я зависал, и кое-как выбравшись, уже думал, не остаться ли мне здесь до утра, но мысли о том, что случится в лагере, если я вовремя не приду, толкали меня вперед – точнее вниз. Брюки и рубашка порвались, о кровоточащих царапинах я и не вспоминал. Уже немели мышцы. Наконец, сделав последнее рискованное усилие, я вышел на полку, которая привела меня к крутому, но понятному спуску. Все, я уже внизу. С трудом перебравшись через забор, очутился на территории санатория, примыкавшего к турбазе. Увидел белую скамейку и рухнул на нее.

Меня окружала тишина. Передо мной находилась клумба с цветами, которые начали источать ароматы в наступавших сумерках. Вдруг из неблизких динамиков зазвучала музыка. Она меня просто заворожила – так соответствовала моим чувствам избегнутой чудом опасности сорваться. Это был катарсис – освобождение духа при помощи страха и сострадания, под звуки «Фантастической симфонии» Берлиоза, которую я вспоминал потом не один раз в трудные минуты. Отрываться от музыки не хотелось, но пришлось возвращаться на базу к назначенному времени.

Не буду рассказывать про маршруты, в которые мы ходили из Теберды к достопримечательностям заповедника – в Долину Нарзанов, на водопад Шумку, на маршруты с ночевками.

Однажды где-то при подъеме от дороги по ущелью какой-то речки мы вышли к дому, окруженному высокой некошеной травой. Возникло чувство, что к дому давно никто не ходит. Место было чудесное – вокруг сосны, рядом речка, недалеко дорога. Дом, хоть и коегде обветшал, но выглядел очень основательно. Кулаки высланные, что ли? Но почему же дом никто не занимает и не живет здесь? Ответов старшие нам дать не могли.

Выход к Черному морю задерживался. Над нами нависла опасность, что нас вообще не пустят через Клухорский перевал. Мы не понимали в чем дело, вероятно начальство пугало название «Кагановичский дом пионеров» – вроде что-то случилось с одной из групп, которая шла через перевал, ну а если с пионерами что-то случится, то отвечать придется вдвойне.

Ведал разрешениями на переход через перевал комиссар Плевако. После многодневных просьб, он поставил нашему руководителю Владимиру Ивановичу задачу, после выполнения которой мы могли получить разрешение на переход Большого Кавказского хребта. Мы должны были снять записку предыдущей группы с одной из вершин и принести ее комиссару до пяти часов следующего дня. (Условие было практически невыполнимым, предыдущая группа на маршрут затратила в полтора раза больше времени, но они были взрослыми и их через перевал все равно бы пустили).

Голь на выдумки хитра. Группа сняла палатки ранним утром и, доехав (что не возбранялось) до ущелья Уллу-Муруджу, двинулась вдоль речки вверх по ущелью, переходя ее, следуя маршруту, по громадным валунам. Дошли до места, где обычно устраивают ночевку и разделились. Штурмовая группа (человек восемь), с легкими рюкзаками двинулась к вершине. Записку мы сняли, написали свою и двинулись к Муруджинским озерам, что тоже входило в план похода. Вышли на снег. Было тепло и шли в трусах – непривычное сочетание. Дошли до красивейшего Голубого озера, из которого вытекала речка Уллу-Муруджу. Потом поднялись к перемычке между Голубым и Черным озером. Торжественная красота. Два разных мира. Освещенное солнцем Голубое и мрачное Черное озера – альтернативы конца жизни.

– Ну вот – выдохнул я, – нашел место. Хочу, чтобы меня здесь похоронили.

– Прям щас? – оживились спутники.

– Нет, когда умру. Хочется, чтобы и мои дети видели эту красоту. – О жене в тот момент как-то еще не думалось.

Наш дальнейший путь вел к Талабаши. Владимир Иванович с двумя ребятами пошел сворачивать лагерь и доставлять записку, а нам пятерым доверил сделать последний бросок. Бодро зашагали мы по слабо различимой тропе. Воздух был таким свежим и вкусным, что его хотелось пить.

Дошли мы до перевала Талабаши, полюбовались панорамой, и тут вдруг послышалось блеяние овец, а потом показался пастух. Молодой симпатичный парень стоял недалеко и просто смотрел на нас, пятерых, расположившихся на перекус. Потом он ушел, но снова появился с другим пастухом, постарше. Они подошли, поздоровались с нами, спросили кто мы. Говорили по-русски плохо, но понять мы их смогли. Угостили нас овечьим сыром, очень вкусным, и хлебом. Потом спросили, кто здесь старший. Ребята кивнули на меня. Пойдем, разговор есть, у нас здесь старик (старший), он тебя что-то спросить хочет. Разговор велся дружеский, я согласился пойти поговорить, но предупредил ребят, чтобы они на всякий случай собрались. За поворотом тропы стояла большая палатка. «Старик» оказался мужиком лет сорока, с большим чувством собственного достоинства. После уточнения моего положения (замполит – комиссар), он сказал, что его сыну понравилась одна из наших девушек (это была Люда), и он хочет, чтобы она (и сын) были счастливы. Я пробовал говорить, что у нее есть родители, нужно спросить их, да и ее тоже, он меня не понимал. Раз она здесь, а ты начальник, ты решаешь. Знаю, что сложно, но дам 100 тысяч. Мы из Сванетии, у нас все по закону. Последний мой аргумент – она здесь с женихом (лихорадочно стал соображать с кем, выбрал самого большого, Володю Лебедева, но потом вспомнил, что он чуть ли не обнимал другую девочку, Свету). «Старик» сказал, что это непорядок, когда невеста по горам ходит, да еще и не только с женихом, но и с другими парнями и попросил меня повлиять на него, может у нас так принято, что за калым (он употребил другое слово) можно и отказаться от невесты. Обнадеживать я его не стал, но сказал, что поговорю. Поблагодарил за хлеб и сыр, попрощался и пошел к ребятам. Меня сопровождали два свана. Я попросил их близко к группе не подходить и остановиться за поворотом. Направился к ребятам. Они уже сидели собранные и встревоженные. Решение, на мой взгляд, имелось только одно – нужно быстро удирать. Идти по тропе дальше или обратно – опасно, там сваны. Рядом с нами круто уходил вниз покрытый густой короткой травой склон. Впереди виднелась терраса, а дальше угадывался еще один, едва различимый спуск. Дальше скал, насколько я помнил по карте, не было. Сказав ребятам, что объясню все позже, а сейчас нужно быстро удирать, я подхватил рюкзак и, подавая пример, сел на пятую точку и поехал с горы. Ребята последовали за мной. Скользили, как на санках. Нам повезло, что не напоролись на камни. Не останавливаясь, пробежали террасу и снова обнаружили крутой травяной склон. Спустились и с него. Ниже показался ручей и еле видная тропка. Тут мы остановились, напились воды и я рассказал ребятам о предложении и моих опасениях, что в случае нашего несогласия, с нами могли поговорить и по-другому. Хотя сваны, скорее всего, нас и не преследовали, мы хотели как можно быстрее добраться до базы.

История с несостоявшимся «сватовством» имела продолжение. Через три года я встретил «невесту» Люду, располневшую, обремененную двумя «авоськами» с продуктами и разомлевшую от жары, на какой-то остановке трамвая. «Как дела?» «Да как… муж, ребенок, свекровь. Эх, лучше бы ты меня сванам продал!» – невесело пошутила она.

Основную группу мы тогда опередили, но Владимир Иванович с парой ребят воспользовался при выходе из Уллу-Муруджу на трассу попуткой и прибыл раньше нас к Плевако с запиской и двумя «пионерами». Плевако сильно удивился (он, вероятно, рассчитывал, что мы, как принято, выйдем после завтрака, устроим дневку в долине Уллу-Муруджу, а на следующий день все сделать не успеем). А мы пришли в этот же день и еще до вечера. Нам разрешили идти через Клухорский перевал.

Решение мало зависело от наших подвигов. Оказалось (нам об этом тогда не сообщали), что удалось обезвредить группу бандитов (террористов, партизан, «фашистов» – высланных в Казахстан карачаевцев). Они (редко) нападали на местных начальников и туристов в горах, которые они знали гораздо лучше представителей властных структур. В конце 1943 года было выслано 70 тысяч карачаевцев за подаренного немецкому генералу белого коня и услуги проводников, водивших немцев к перевалам. Вернуться им разрешили только в следующем, 1957 году. Но некоторые вернулись намного раньше и прятались в горах. Их выслеживали. За ними охотились.

Немецко-кавказский комитет, разработавший успешную тактику привлечения горцев-мусульман на сторону нацистов, работает в Германии до сих пор. Он и сейчас помогает «осознавать» горцам свою особую судьбу, которая с Россией имеет мало общего.

Итак, мы идем к морю! Но сначала нужно перейти Главный Кавказский хребет.

Нас привезли вечером в Северный приют, где скопилось довольно много народу. Кое-как скоротали ночь – вместо спальников мы пользовались одеялами. Очень рано утром нас подняли, построили, объяснили порядок, кто за кем идет. Посоветовали одеть все теплое, что у нас есть. И мы пошли. Сначала под рюкзаками мы согрелись. Но потом начались остановки, потому что группы растягивались.

На Клухорском перевале, август 56 г.

В плановых группах, идущих по номерным маршрутам (мы их называли матрасниками) шло много теток, которые к длинным переходам, да еще по снегу, не готовились. Они не для того на Кавказ приехали. И мы ждали, пока идущие впереди нас группы соберутся. Хотя мы одели все теплое, что нашли у себя, этого не хватало – на снегу мы мерзли. Наконец дошли до длинного крутого снежного спуска, с которого тетки стали спускаться самым доступным способом – на пятой точке. Мой небольшой лыжный опыт подсказал мне, а потом и моим товарищам, другой способ – в ботинках, как на лыжах, с использованием палок вместо альпенштоков. Я ставил палку рядом с собой и рулил ею, девочки предпочитали на нее садиться и ехать, как дети, верхом (чтобы летать, как на метле, им еще не хватало опыта). Конечно, все падали, да еще под рюкзаками. Продолжалось это довольно долго. Наконец мы вышли на подобие тропы, а потом дороги. Обогнали несколько групп и, когда дошли до Гвандры, удалось сесть в грузовую машину. Она и доставила нас в Сухуми. Решение не проводить дневку в Гвандре, что делали все «матрасные» группы, себя оправдало. Там было холодно и сыро. Все уже успели простудиться. А в Сухуми – тепло и солнечно, и кто-то из старших сказал, что за два дня мы отойдем.

Действительно, море и солнце сотворили чудо и я, с моим хроническим тонзиллитом, выбывавший из строя после простуды и следовавшей за ней ангины на две недели, через два дня чувствовал себя нормально и наслаждался вместе со всеми морем. Настоящим (а не мелким Азовским), очень соленым и синим, а также зеленым, и розовым на закате, и фосфоресцирующим по ночам.

Владимир Иванович дал нам относительную свободу, и мы кроме знаменитого обезьянника, ботсада, других достопримечательностей, могли насладиться восточным колоритом города – базарчиками, кофейнями и даже духанами с хорошим и дешевым вином. Вино мы скорее пробовали, чем пили. Тогда Сухуми был маленьким, а кофеен и духанов было много.

До Сочи мы шли морем. Удалось достать палубные билеты на теплоход «Победа». Тут же стали вспоминать детство: «На крейсере „Победа“ настало время обеда, случилась беда, пропала еда, ты украл – да!..а!». «Победа» сначала была немецкой «Магдаленой», потом «Иберией» – базой немецких подводников, после войны английским транспортом, наконец по репарациям попала в Советский Союз и ходила рейсами Одесса – Нью-Йорк – Одесса. Однажды по пути из Нью-Йорка она должна была срочно забрать 2000 армян-репатриантов в Александрии и высадить их в Батуми. Из Нью-Йорка на ней возвращались 150 советских дипломатов, «журналистов» и членов их семей. Их должны были высадить в Одессе, но теплоход прошел мимо, прямо в Сухуми. После Новороссийска теплоход радировал, что на следующий день прибудет в Одессу и пропал. Его стали искать только на следующий день и нашли догорающим в 70 милях южнее Ялты. Погибло два члена экипажа (виновник пожара – помощник киномеханика и буфетчица), пять дипломатов и 35 женщин и детей. Сгорел китайский маршал Фэн Юй-сян и его дочь, которые предпочли добираться в Китай через Союз. Только эта смерть имела значение для Сталина. Репатриацию армян приостановили (они тоже враги). Тому, кто уже приехал, запретили селиться в Армении. Потом мне довелось встречаться с теми, кому отказали в возращении на родину. Часть из них не смирилась и пыталась добраться до Армении, часть хотела вырваться обратно в «мусульманский ад» (по дороге находился Париж, в котором была надежда остаться) и некоторым это даже удалось. Люди попали в ловушку, как еще миллионы других после войны. Они не подозревали, что «обратной дороги нет».

Мы шли на «Победе» уже после того, как ее отремонтировали и поражались остаткам роскоши, которой она, наверное, и не обладала с точки зрения западных пассажиров.

В Сочи тоже имелся обязательный набор экскурсий.

Дендропарк, в котором почти все зачем-то собирали гербарии, а девочки – еще и лавровые листики (не того лавра). Ездили на гору Ахун. Посетили мы и помпезные сочинские дворцы – сталинские санатории имени Ворошилова, Орджоникидзе и другие. В некоторые из них нас не пустили. Мне запомнилась самшитовая роща, возле которой в киоске я увидел стакан для карандашей из самшита. Он стоил рублей тридцать, но у меня оставались еще деньги и я решил сделать подарок папе ко дню рождения – 31 августа. Сейчас он у меня, а из его высокой цельного дерева подставки вырезана нецке.

В Сочи мама попросила навестить ее двоюродных сестер – Оляру и Наташу. Дома я застал Наташу, она напоила чаем и отправила на работу к Оляре. На шее у меня болтался папин фотоаппарат «Зоркий-С», на голове кавказская белая шляпа, после похода я выглядел повзрослевшим. И Наташа уговорила меня разыграть Оляру, которая работала директором летнего ресторана «Мацеста», выдав себя за корреспондента «Комсомольской правды». Ресторан располагался на набережной, столики стояли в открытой ротонде, окруженной колоннадой. (Потом его нередко показывали в кино, особенно детективном). Представившись, я стал задавать вопросы и выбирать виды для фото. Конечно, Оляра поняла: что-то здесь не так, но виду не подавала, на вопросы отвечала. Видя, что ей неловко, я не выдержал и признался. Она меня обняла, повела обедать. Обслуживали два официанта; чувствовал я себя очень неудобно, не знал как себя вести. В ресторане я был впервые. Публика еще не собралась, но пришедшие пообедать выглядели шикарно. Оляра жалела, что из-за ее занятости поговорить не удавалось, да и у меня время тоже заканчивалось и утром, когда она была свободна, мы уже уезжали. Думаю, она на меня обиделась, а еще больше на Наташу. У нее недавно случилась проверка, и хотя существенных недостатков не нашли, начальство выражало недовольство. А тут еще «корреспондент». Я тоже не совсем понял Наташу, так как сестры жили дружно и были преданы друг другу.

В Киеве нас радостно встречали у поезда родные. Расставаясь, участники похода обещали встречаться, писали адреса. Боюсь, что мы так ни разу потом и не собрались. И даже с Вовой Фесечко, одноклассником, мы про поход почти не вспоминали.

Школа. Неудачное окончание

Надвигались новые события. 10 класс. Первая неприятная новость: от нас ушли Люда Печурина и Лариса Тавлуй. Нам с Вадиком об этом, по-моему, ничего заранее не говорилось. Так окончательно умерла «Валюола». Девочки ушли за медалями. Как оказалось, за золотыми, дающими право поступления в институты без экзаменов. В нашей школе они им не светили. Если у Люды мама много лет работала директором школы, то у Ларисы папа был, кажется, директором ФЗУ. Но этого тоже хватило – она получила медаль в вечерней школе.

Думаю, девочки чувствовали себя неловко, прежде всего, перед Вадиком, да и передо мной. Все же они могли бы с нами объясниться, ведь мы бы их поняли и не осудили. Да и потом не осуждали.

Второй неприятной неожиданностью оказался приход новой учительницы литературы Дзюбы по кличке «Фогель». Сан Синыч говорил нам, что старается не иметь дела с советской литературой, так как ее в Варшавском университете не проходили. На самом деле он считал, что ее просто не существует, и кончал преподавание на «великом, но пролетарском (О.Р.)» писателе Максиме Горьком.

Вот с него-то и начала мое «опускание» Дзюба. Мы снова стали изучать «Челкаш». По какой-то комсомольской причине я отсутствовал на уроке, где она «давала установку». На следующий день меня вызвали к доске и я рассказал о Челкаше и про свое понимание его образа. Все было не так. Под удивленные взгляды класса получил трояк. Я удивился. По некоторым сведениям, произведений Горького я прочел больше чем она, а уж о таких вещах как «Повесть о первой любви» она даже и не слыхала, и до сих пор никто не подвергал сомнению мои впечатления от произведений писателя (тогда положительные). Но оказалось, что существует только одна трактовка Горького. Её.

Второй поркой, на этот раз для всего класса, стал диктант. После зачитывания результатов все ахнули: несколько троек, остальные двойки и единицы. Класс был подавлен. Работ она, кажется, даже не выдавала. Дзюба пообещала, что даст возможность оценки исправить. Оказалось, что не всем, а только тем, кто готов был ее принять безоговорочно. Мне не дала. И хотя я получил за диктант одну из «высших» оценок – три с плюсом, в четверти по языку осталась тройка. Несмотря на попытку нашего классного руководителя и парторга школы Соломона Ароновича изменить ситуацию. Должен отдать ему должное – именно в этот период я от имени комитета комсомола конфликтовал с ним, как парторгом, так как считал, что комитет комсомола имеет право на самостоятельные решения, иногда и не соглашаясь с решениями парткома (например, по персональным делам).

Класс, не сразу, но сдался. Бунтовал только я. Вообще-то в медали я не нуждался, но делать кого-то «лишенцем» (те, у кого была тройка в четверти, автоматически лишались медали), меня в том числе, я считал несправедливым. Оценки всем, кто хотел и принял ее условия, она исправила.

Забегая вперед, скажу, что претендент номер один на золотую медаль Вадик получил, насколько помнится, в конце концов, годовую пятерку.

С комсомолом, да и с ребятами из параллельных классов тоже что-то не складывалось.

Год назад меня избрали в комитет с едва ли не самым большим количеством голосов – кто-то запал на новенького, кто-то помнил и поддержал.

Меня, скорее для проформы, должны были избрать секретарем комитета, хотя работал бы мой заместитель (как и я в прошлом году).

Таня Швыденко, новогодний бал 1956 г.

Но тут началось что-то непонятное. Во-первых, очень активно против меня начала выступать Таня Швыденко. Она была по инерции комсоргом класса, хотя никто не помнил, как ее в восьмом еще классе избрали – училась она неважно, да и в поведении позволяла себе вольности и в классе авторитетом не пользовалась. Старостой чуть ли не со второго класса был Вадик Гомон. Вот он, Люда Печурина, да и я могли влиять на настрой класса. Но зато Таня была популярна в параллельных классах, где она и развернула агитацию против меня. Перед Соломоном Ароновичем она заискивала, а с райкомовским комсомолом у нее были какие-то «неформальные» связи. На одном из заседаний комитета комсомола, вдруг появилась новая старшая пионервожатая (она закончила ВУЗ, но места учителя ей не нашлось). Почему-то присутствовала и Таня, как комсорг класса. План работы был обычный, мы его с моим будущим преемником предварительно обговорили. И вдруг Таня стала резко возражать. Говорила она, по моему мнению, глупости, и что-то едкое я по этому поводу себе позволил. Хотели уже план принять, как вдруг старшая пионервожатая сказала, что она здесь по поручению парткома и обязана ему доложить о плане, который, может быть, нужно доработать и о том, как я воспринимаю критику. Танино поведение можно объяснить нелегкими семейными обстоятельствами: она с мамой и молодым отчимом жила в одной комнате, и мама хотела выдать ее как можно скорее замуж, во избежание неприятностей. И выдала. Кажется прямо в десятом классе, за человека, намного старше ее. Сначала Таня была даже довольна. Но скоро осталась одна с сыном, и пришлось ей несладко. Через несколько лет она сама остановила меня на улице и рассказала свою историю, признавшись, что лучшее время для нее было в 8-ом и 9-ом классе. На фотографии с теплым посвящением она на балу в 9 классе.

Решение парткома было следующим: план утвердить и избрать секретарем пионервожатую. Объяснили, что все равно мне нужно будет тратить основное время на учебу, чтобы достойно (хотя уже и без медали) закончить школу. Я остался заместителем. Но ненадолго.

Наступил очередной внутренний кризис и депрессия. Все опротивело. Поддержки от товарищей я не ощущал, от учителей, кроме Дубовика, тоже. И я решил уйти из школы. Куда-нибудь. Меня пытались уговорить остаться учителя, товарищи и родители. Но я закусил удила.

Уйти оказалось не так просто. Никто ученика в десятый класс, да еще с репутацией бунтаря брать не хотел. Выручила, сделав то, что другим не удавалось, мама Люды Печуриной, Любовь Степановна Коваленко (несмотря на то, что отношения с Людкой тогда были прохладными; она училась в другой школе, и мы почти не общались).

Любовь Степановна была очень независимым директором школы 45 на улице Владимирской. Позиции ее подкреплялась связями в Минпросе и в ЦК комсомола. Негласным условием перехода был отказ от претензий на медаль. Да формально я их и не мог иметь – тройка по русскому в четверти осталась. Я уже твердо хотел поступать в Физтех (МФТИ), еще в 9-ом классе, задолго до того, как возник вопрос о медалях. В Физтехе не только на аттестаты, но и на медали внимания не обращали, что было одной из его привлекательных черт.

Острый вопрос – с русским языком и его преподаванием решили заранее; это и стало фишкой перевода. Учителем языка и литературы и классным руководителем в моем новом была Ида Яковлевна Штейнберг – влюбленная в предмет, знающая, по-настоящему интеллигентная учительница русского языка – редкий случай в Киеве. Да еще и материально независимая. Даже от директора она зависела не очень, хотя Любовь Степановна ее ценила и оберегала. Ее мужем был уважаемый украинский поэт Абрам Кацнельсон, чей чистый украинский язык ценили классики Рыльский[90] и Бажан.

Одноклассник Сережа Ильичевский, рассказал, почему так плохо в Киеве с преподавателями русского языка и переводами на русский зарубежной литературы. Еще до войны, а после нее еще больше, в Киев массово переводили партийных начальников из России. На Украине многие их коллеги тоже имели русских жен. Чтобы без особых трудностей получить высшее образование (в условиях перманентно, хотя и формально проводившихся украинизаций), жены и дочери заканчивали факультеты русского языка и литературы. Вот они и составляли значительный контингент учителей и переводчиков и определяли их невысокий уровень.

Учиться у Иды Яковлевны, да еще после Дзюбы, было удовольствием. Полная свобода выражения мнений о прочитанном и узнанном. Она свободы не боялась – умела ее направлять. Класс, к сожалению, не соответствовал ни ее уровню, ни устремлениям.

Для многих говорить и думать штампами не только легче, но и гораздо комфортнее – не нужно напрягаться и думать самому. Резвились только мы с Сережей. Например, Ида Яковлевна просила обосновать точку зрения на произведение, а потом ее опровергнуть, приводя другие аргументы. Если удавалось это сделать убедительно, можно было заслужить ее одобрение. Только потом я узнал, что в выпускных классах (риторики) английских частных школ преимущественно этим и занимались. Но там, помимо благожелательной (как у нас в школе) нужно было убеждать сначала нейтральную, а потом и враждебную аудиторию. Оценка выставлялась за умение вести себя и не терять головы и вежливости в сложных условиях. Увы, обо всем этом в Советском Союзе и понятия не имели и «поносные» выступления приветствовались партийным руководством даже на заседаниях Академии Наук[91].

В отличие от русского, хороших учителей украинского в Киеве было довольно много. В том числе и в 45-ой школе. У нас преподавала Тамара Михайловна Джерелюк. Хотя меня освободили от украинского (сын часто перемещаемого офицера), она меня убедила, что другой возможности познакомиться с украинской культурой и языком у меня не будет, и грех этим не воспользоваться. У нее действительно на уроках было интересно, и я почувствовал мелодику языка и образность выражений.

Сан Саныч Шаров являлся в 45-ой школе «химическим аналогом» нашего Дубовика. Жаль, что я поздно с ним встретился, когда интерес к химии был начисто отбит случайными в школе и в химии людьми. Его обожали девочки (школа несла женские родовые черты) и многие из них стали химиками.

С рыжей физичкой существовал негласный мирный договор. Мы друг друга не беспокоили.

Мария Абрамовна, учитель математики, сначала отнеслась ко мне нормально. Но к концу года поняла, что никакого «статуса» у меня нет и даже стала ставить заниженные оценки.

Класс, увы, сравнения с 9 «б» не выдерживал. Хотя ребята подобрались неплохие. Странно, но отношения завязались только с Сергеем Ильичевским – откровенным циником и лентяем. Он говорил, что папаша, завкафедрой зарубежной литературы в Киевском университете, чувствует себя перед ним должником (кажется, он ушел из семьи) и примет его в университет с любыми оценками и любыми знаниями.

Хорошим товарищем была стройная и с юмором Наташа Терентьева. Остальных помню плохо. Стеснительную Свету Белую, которая почти повторила при рассказе об эпизоде из «Поднятой целины» известный анекдот про отца и быка. «Ти чому не був у школі? – Бика до корови водив. – А батько не міг? – Та міг, але гадаю, що бик краще». Помню и ребят, не упускавших возможности на школьных вечерах выпить портвейна и не понимавших, почему я отказываюсь – не объяснять же им, что я с шести месяцев его не пью. Женю Позднякова, родившегося в Киеве, но жившего с младенчества в эвакуации в Узбекистане и приобретшего характерный узкоглазый облик (Женя потом стал известным человеком в СКБ Института Кибернетики). Игоря Сухорукова, кудрявого, похожего на гусара по облику и повадкам, но более уравновешенного. Тамару Коган, любимицу математички, очень пристально и без всякой симпатии за мной наблюдавшую (мне, и то не всегда, удавалось решать задачки быстрее, чем она).

Все больше я отрывался от родной 131-ой школы. Один раз мы снова оказались вместе: на олимпиаде по физике. Она тогда трудностей не представляла. Ученики Григория Михайловича (Вадик, я, Вова Фесечко, Леня Острер) получили призовые места и грамоты. Не помню, был ли на олимпиаде Женя Гордон.

Требовалось восполнить нагрузку после очень насыщенного девятого класса, и я занялся современным пятиборьем. Поначалу под руководством тренера Сафонова все шло хорошо: бег, фехтование и даже конь. Еще одним тренером у нас числился бывший пловец Иван Дерюгин, олимпийский чемпион в команде по современному пятиборью (муж и отец знаменитых «художниц» – гимнасток Дерюгиных). Он должен был тренировать нас в бассейне, но «воды» выбить не смогли и Дерюгин обучал нас стрельбе. Он обладал незамысловатым юмором. Когда у меня получалось лучше, чем у других, он хлопал меня по плечу и осклабясь, одобрял: «толк выйдет». Когда я уже готовился покраснеть от смущения, добавлял: «а бестолочь останется!». И заливисто смеялся. В бассейн мы один или два раза всетаки попали, и я понял, что мне в пятиборье ничего не светит. Но продолжал ходить, главным образом из-за лошадей. Мы их чистили, расчесывали, седлали, расседлывали и … мучили своими неумелыми действиями. Шенкеля! – кричал нам тренер – кто будет колени держать?! Барьеры мы брать научились, шагом и галопом ездить тоже, а вот рысь и вольтижировка не у всех получались. Помню, что изрядно истрепал на тренировках папины галифе и офицерские хромовые сапоги. Запахи конюшни люблю до сих пор.

Для того, чтобы тренировки не пропадали даром, да и тренерам нужно было отчитываться, придумали соревнования по «современному троеборью». Входили туда, естественно виды, требующие простого обеспечения: бег, стрельба и фехтование. Но иногда вместо стрельбы или фехтования включался конь. Жаль, что редко. Хотя у меня троеборье и получалось, я знал, что как только дойдет до плавания, меня сразу отчислят. Я ошибся. Отчислили всех и набрали только хорошо бегающих пловцов. Но я в то время пятиборьем уже не занимался.

Ни в каких общественных мероприятиях в 45-ой школе я не участвовал и вел себя пассивно.

Правда, один раз произошел случай, показавший мне недостатки одностороннего взгляда на вещи. В классе «а» учились запланированные медалисты (Федорова, Фирстов и другие дети заслуженных родителей). В «б» – активисты и общественники. В «в» – ничем себя на уровне школы не проявлявшие середняки, в «г» и «д» – бузотеры и «плохие» мальчики. Я учился в «в», так как меня направили в класс к Иде Яковлевне. Конечно, я утрирую, но во многих школах такой порядок признавался бы правильным. Все шло от прусской гимназии, а в ней – от прусской армии. Порядки и той и другой Российская империя заимствовала в Германии, а в СССР просто вспомнили «добрые старые времена». И вот «бузотеры» потребовали свобод. Речь сначала шла о прическах у мальчиков и капроновых чулках, сережках и колечках у девочек. Потом о демократии в комсомоле и об авторитарном стиле руководства в школе. Наконец, разрешили комсомольское собрание с делегатами от классов. Просили придти директора, но Любовь Степановна благоразумно отказалась. Собрание приняло левый крен, «общественники» освистывались. Я попросил слова, и тут оказалось, что один из лидеров диссидентов – приятель еще по пятому классу Илюша Комский, тоже среди них. Он призвал к порядку и сказал, что сейчас правильный парень все скажет, как надо. Я выступал с центристских позиций и не получил поддержки ни справа, ни, тем более, слева. Любовь Степановну я знал как гостеприимную маму нашей подруги Люды и как директора школы, не побоявшуюся взять в школу такой возможный источник беспокойства как я. Но тут выяснилось, что есть еще грани деятельности директора, о которых я не очень задумывался. Диктовались они системой, идеологией и не прошедшим еще страхом перед органами. И если она сама могла позволить себе некоторые вольности, то учителя еще к этому были не готовы – после ХХ съезда прошло меньше года. Короче, мое выступление ушло, как в вату. На собрании победили диссиденты. Но протокол собрания писали доверенные люди, и все ушло в песок. Никого даже особо не наказали, а меня диссиденты записали, наверное, в коллаборационисты. Ни с ними, ни с «элитными» я особых контактов не имел. Но с элитными пару раз столкнулся. Потомственный академик Сережа Фирстов (типичный ботаник по современной классификации) вел себя на собрании тише воды, ниже травы и даже в вольных разговорах был очень осторожен и взвешивал каждое сказанное им слово. Лучшая тактика для будущего парторга академического института, доктора наук, а теперь и академика НАНУ*.

Незаметно подошло окончание школы. Так как ни мне от нее, ни ей от меня ничего особенного не было нужно, все прошло по-будничному.

Самым вольным временем оказались экзамены – мы попали в заданный ритм и, так как готовиться практически было не нужно, могли, перелистывая конспекты, расслабиться. Помню однажды после какого-то экзамена, прогуливаясь днем по Крещатику с Вадиком, мы встретились с папой. Он спросил нас, как мы сдали, мы ответили – ну как еще, на пятерки – экзамен-то был устным и он выдал нам 25 рублей «на развлечься». В этот день в филармонии давал концерт Рихтер, билетов было не достать, а вдруг… Касса еще была закрыта, но какая-то дама указала нам служебный вход в филармонию и даже подсказала к кому обратиться. Кажется, за дополнительные билеты в нагрузку (дорогие) нам продали входные билеты на балкон.

Более сильного музыкального впечатления у меня в жизни не было. С момента появления Рихтера, с первых тактов музыки возникло ощущение, что ты слышишь и видишь живого гения. Прелюды Листа в его исполнении меня просто заворожили. К сожалению, слушал я его еще только один раз на декабрьских вечерах в Пушкинском музее, в составе квартета. Ойстраха не было – Рихтер с ним играть не любил, участвовали, кажется, Олег Каган, Наталья Гутман (вряд ли Ростропович) и Юрий Башмет. Очень понравилось, но мой уровень восприятия был не тот.

В школах суетились, готовились к выпускным вечерам, делали фотоальбомы. Мама несколько лет копила деньги по страховому полису и мне сшили первый костюм – из дорогого светло-бежевого материала в рубчик. Я находился в раздвоенном состоянии – не знал, куда пойти на выпускной вечер – в новую школу или в старую. В результате, как буриданов осел, решил не ходить никуда, так как оба мероприятия требовали немаленьких для нашего бюджета затрат, а я еще собирался уезжать. В 45-ую школу я вынужден был придти на вручение аттестатов, где с удивлением узнал, что математичка Мария Абрамовна несколько переусердствовала в стремлении не допустить меня до пятерочного аттестата и поставила лишнюю четверку (еще и по тригонометрии).

Ида Яковлевна (вернее комиссия) наказала меня за любовь к тире и тоже поставила четверку (сочинение писали по Маяковскому, и я позволил себе использовать тире там, где обычно ставили запятые). Я показал точно такую же по форме цитату из Маяковского, на что мне сказали, что вот когда будешь Маяковским, тогда так и пиши, а сейчас, как все мы – ставь запятые. Меня эта четверка не очень-то трогала.

Олег, фото для поступления в институт, 1957 г.

Зато советы Иды Яковлевны о том, как писать сочинения на вступительных экзаменах я выполнял неукоснительно. Писать только по темам классиков русской, а не советской литературы. По возможности короткими предложениями. Оставлять достаточно времени для отдыха и корректуры.

Потом ребята затащили меня в класс и я, наконец, выпил с ними портвейну. За стол я не сел, но когда оркестр заиграл вальс, пригласил на танец золотую медалистку Вику Федорову и, пока другие собирались, мы прошли с ней в вальсе зал два раза одни к глубокому удивлению ее папы – ректора КТИПП[92] и кого-то из предназначенных ухажеров.

Вадик Гомон Фото из институтского альбома

Вот где пригодился костюм и умение танцевать вальс. Стали выяснять, кто я такой (а мамы-организаторы – есть ли я в списках) и я смылся с вечера (хотя за банкетным столом не сидел, но вот оркестром же пользовался).

На следующий день – выпускной вечер в 131-ой школе. Я пришел ко входу в школу, чтобы увидеть ребят и пообщаться с ними. Я уже знал о драме, которая постигла Вадика – ему не только не досталась золотая медаль, которой он, несомненно, был достоин – Дзюба все-таки влепила ему четверку на экзамене, но его завалили еще по одному предмету, лишив серебряной медали, – увы, это была геометрия. Ошибок в работе не было, но Хаскель не стал защищать своего лучшего ученика. Трудно кого-то осуждать, но сама атмосфера, где профильный преподаватель и классный руководитель, он же парторг, не могут[93] отстоять лучшего и достойного ученика перед сервильными чиновниками, вызывала сильное неприятие. В Ленинграде в похожем случае (воспоминания Людмилы Агеевой) директор школы, извиняясь, говорил: «Ну, вы же понимаете» и вручал серебряную медаль – вместо золотой. А в 131-ой киевской вдруг выплыл Вова Фесечко с серебряной медалью, о которой год назад он и не помышлял. Медали Вове было не жалко – но только после Вадика. А без медали у Вадика ценность медалей у остальных являлась сомнительной. И уж совсем никто – некто Коновалов, все время просидевший на задней парте в черном кителе и больше, чем на четверки раньше не претендовавший, вдруг тоже получил серебряную медаль, которая ему никак не светила, если бы не «стечение обстоятельств». Про Вову хоть ходили фантастические слухи, будто его мама, многолетний секретарь мэра Киева Давыдова уговорила его (или его зама Аркадьева) походатайствовать о медали сыну. Про Коновалова даже слухов не было. Самому Аркадьеву (Славе) медаль была не нужна, стало известно, что он и без нее будет учиться в медицинском. Его другу Саше Захарову, с которым они поступали вместе, понадобилось еще два года, чтобы пробиться в медицинский, но не в Киеве, а в Ленинграде.

Пришли к школе и золотые медалистки – Люда и Лариса, но они чувствовали себя как-то неуютно, в нашем с Вадиком безмедальном присутствии, и быстро ушли.

Всех позвали в школу, и ребята затащили меня в зал и за стол. «У меня с собой было» и я, хотя чувствовал себя поначалу неловко, потом оттаял, и мы хорошо провели вечер, да и пронесенный мною коньяк тоже способствовал снятию напряжения. Пообщались с учителями. Жаль, что не было Ольги Дмитриевны – нашей первой учительницы.

Учителя предстали в каком-то новом качестве – усталых добрых людей, радующихся за нас и прощающихся с нашим выпуском, которому они отдали столько сил и здоровья.

Отдельно сидела Дзюба. К ней, по моему, никто и не подходил, и выглядела она надутой.

Жаль, что не при нас разыграли сцену с Дзюбой, когда ее пригласили на вальс и она величественно (шесть пудов) встала вместе с приклеевшимся к ее платью стулом. Клей (кажется эпоксидный) был прочным, и она «грациозно» протанцевала, прижимая к себе стул к выходу и удалилась с вечера.

Кончилась школьная жизнь. Мы выходили в реальный мир.

Поступления. Год первый

Неудачи всегда дают нам чувствовать власть наших притязаний.

Оноре де Бальзак

В Москву, поступать в Физтех, Вадик со мной не поехал. Порог притязаний у него и от природы, да и от воспитания был ниже уровня его возможностей. У меня, наоборот, выше. Следовал совету Горького: «Оценить себя выше – это не ошибка, можно подняться, прыгнуть; но понизить цену себе – это значит наклониться, чтоб другие прыгали через твою голову». (Это потом пришло понимание, в чьи уста вложил инженер человеческих душ эту фразу, а тогда я был с ней согласен).

В Физтехе встретился с Леней Острером и Мариком Медведевым, кончавшим 131-ю школу годом раньше нас. Увидеть своих ребят на Физтехе было удачей.

Не помню, как я сдавал математику, английский и русский тоже не оставили следов в памяти, а вот экзамен по физике помню хорошо. Думаю, что попал в ловушку. Просмотрев все пять задач, понял, что решение четырех «вижу», а вот пятая…. Чтобы не отвлекаться потом, быстро записал формулы без объяснения для четырех в черновик и проверил размерности результатов (как учил Григорий Михайлович). Потом стал решать пятую. И понял, что не хватает данных в условиях задачи. После попыток найти недостающие обратился даже к наблюдающему с вопросом, все ли в условиях правильно сформулировано. Мне сделали замечание и сказали, что решать надо, а не разговаривать. В задаче на законы Кеплера нужно было вычислить какой-то параметр эллиптических орбит планет. Попробовал еще несколько вариантов решения – не получается. Понял, что нужно оформить уже решенные, а то ничего не зачтут. Успел перенести с черновика не все задачи – нужно же было писать и объяснения. Когда пришел на устный экзамен, объявили двойку – но как-то странно: когда я заявил несогласие, сказали – докажи.

Стал доказывать – показал, что все решения четырех задач есть на черновике, просто не успел перенести на чистовик. Если бы я этим ограничился, все могло бы сложиться по-другому, но основной пыл своей защиты я сосредоточил на неправильной формулировке пятой задачи. Как-то они забеспокоились, и, не показав, как можно ее решить при написанных условиях, стали говорить, что вот, все четыре задачи они зачесть не могут. После обсуждения объявили мне условие: получаю пятерку за устный – ставят тройку по письменному. Вынудили согласиться. Экзаменовать меня начал какой-то толстый симпатичный армяно-еврейского вида парниша. Сначала все шло хорошо, я решал задачки и даже сумел ему потрафить тем, что пренебрегал малыми величинами, используя свой радиолюбительский опыт, что упрощало решение задач. Потом его куда-то отозвали, и меня стал экзаменовать другой, требующий, чтобы я отвечал больше по форме, чем по смыслу.

Прошло уже около трех часов. Контакта с ним у меня уже не получалось. В аудитории почти никого не было. Я устал и «поплыл» – давал нечеткие формулировки. Наконец, все кончилось – пятерку по устному он поставить не мог. Получив свой неуд за письменный, пошел поздравить ребят – они сдали. Они поздравления приняли – считали, что если оценки не все тройки, то собеседование ничего не решает. В тот год так и было.

Итак, высоко поставленную планку я сбил. По своей вине. Леня и Марик поступили. Задачи, доставшиеся им, особых трудностей у меня не вызвали. Увы, эти задачи решались в комнате общежития, а не в экзаменационной аудитории.

Из Москвы ни в Киев, ни в Ленинград уезжать поступать не хотел. Пару дней еще прожил у тети Лели, подыскивая вариант поступления в московский ВУЗ, который бы предоставлял общежитие до экзаменов. Проблема заключалась в том, что с 28 июля начинался VI Международный Фестиваль Молодежи и общежития (не говоря уже о гостиницах) резервировались для гостей фестиваля. Чуть ли не единственным, кто свои общежития не отдал полностью, был МЭИ. Среди специальностей искал что-нибудь поближе к физике. Выбрал, кажется, оптические приборы.

Фестиваль в Москве проходил до начала экзаменов. Попасть на него было мечтой многих. К тому времени хрущевская оттепель добралась и до внешней политики. Стали говорить, что все трудящиеся – друзья СССР. Появился термин – люди доброй воли. Не наши, но и не враги – сочувствующие. Они-то и съехались в Москву.

Символом фестиваля стал голубь мира Пикассо. Про Фурцеву рассказывали, как однажды, забыв пригласительный билет на какое-то мероприятие в Париже, стала объяснять, что она – Министр культуры СССР и на выставку может пройти и без билета. «А чем докажете?» – спросили на входе, «вот тут проходил один, тоже билет забыл, и сказал, что он Пикассо, и на такой же вопрос он в ответ нарисовал голубя мира и все разъяснилось». «А кто такой Пикассо?» – спросила Фурцева. «Вот теперь все ясно, проходите, Екатерина Алексеевна». Это анекдот, но уровень нашей осведомленности о западной культуре был ниже плинтуса.

Кроме официального «Гимна демократической молодежи», появились музыкальные хиты – «Если бы парни всей Земли…» и «Rock around the clock». Последний много играли черные, а танцевали белые. Но самой главной песней фестиваля стали «Ленинградские вечера», которые срочно переименовали в «Подмосковные». В Подмосковье гостей Фестиваля не возили, зато туда вывезли всех «неблагонадежных» – воров, проституток, мошенников. (Воры в законе провели совещание и обязались держать в узде подконтрольное им сообщество – они не хотели связываться с «политикой»).

Песня «Подмосковные вечера» шагнула далеко за пределы Фестиваля. Через сорок лет в Австрии в горнолыжном клубе-отеле мы попросили исполнить какую-нибудь песню, известную всему немецкоязычному сообществу. Оказалось, что у разных австрийских и немецких земель свои песни. И единственное, что они знали все и, к нашему удивлению с удовольствием спели, были … «Подмосковные вечера».

На церемонию открытия Фестиваль ехал по Москве в автобусах и в открытых грузовиках (на всех гостей автобусов не хватало – гостей было 34 тысячи). Он плыл по заполненному народом Садовому кольцу. Такого количества иностранцев одновременно Москва не видела со времени шестидесятитысячного марша пленных немцев, которых вели под конвоем по Садовому кольцу в июле 1944 года.

В первый раз я увидел своего «бывшего тезку» – солнечного клоуна Олега Попова. В своей знаменитой клетчатой кепке он сидел на кабине голубого с цветочками ЗИЛа, свесив на стекло ноги и «управляя» грузовиком с помощью вожжей, привязанных к его бамперу. Но участники Фестиваля ехали как бы отделенные от зрителей, хотя некоторые смельчаки догоняли открытые грузовики и забирались в них через задний борт. Маловероятно, чтобы в каждом из них не сидел свой, «доверенный» человек. Но на всех «доверенных» не хватало. Описание писателя Анатолия Макарова шествия по улице Горького близки к моим воспоминаниям. «По улице Горького от Манежной площади поднималась толпа – пестрая, непривычно разодетая, играющая на гитарах и банджо, дующая в трубы и дудки, бьющая в барабаны, веселая без алкоголя, поющая и танцующая на ходу. Она не обращала внимания на свистки милиционеров и гудки машин, и к ней можно было присоединиться – никаких „доверенных“ и „проверенных“ не хватало».

На улицах Москвы спонтанно возникали завихрения, образованные москвичами и более любопытными москвичками, жаждущими узнать, как там у них, центром которых были иностранцы. Использовались все подручные языки, чуть ли не главным был язык жестов. Если же удавалось кого-то из наших найти с английским, он невольно становился не только переводчиком, но и посредником. Несколько раз мне тоже приходилось играть роль чичероне. Вскоре я понял, что, как ни мало я знал про заграницу, большинство знало еще меньше. Однажды окружившие египтян девушки захотели узнать про их жизнь, а особенно активная спрашивала, не знают ли они Ахмеда. «Какого Ахмеда?» – «Ну, из Каира!» «Откуда?» «Смуглый такой, с усиками, студент». Она познакомилась с ним год назад. Девушка думала, что я плохо перевожу, и поэтому не хотят дать его адрес или телефон. С тех пор публичных «дискуссий» я избегал.

Московских девушек почему-то особенно привлекали «борцы с колониализмом» из арабских и африканских стран. К наступлению темноты толпы девиц пробирались к общежитиям и гостиницам, где проживали иностранцы. Внутрь вход был запрещен, но выходить иностранцы могли и времени ни девушки, ни они не теряли. Пары образовывались спонтанно, и недолгие прогулки завершались на открытой природе (размещали делегации на окраинах, где природа еще была). Образ стеснительной девушки-комсомолки (особенно это касалось рабочего класса) обогатился новой гранью – неожиданно возникшей сексуальной раскрепощенностью.

Джазмен Алексей Козлов описывает со слов других то, что я мог видеть своими глазами («Козел на саксе»): «…Срочно были организованы специальные летучие моторизованные дружины на грузовиках, снабжённые осветительными приборами, ножницами и парикмахерскими машинками для стрижки волос наголо. Когда грузовики с дружинниками, согласно плану облавы, неожиданно выезжали на поля и включали все фары и лампы, тут-то и вырисовывался истинный масштаб происходящего… Иностранцев не трогали, расправлялись только с девушками. У них выстригалась часть волос, делалась такая „просека“, после которой девице оставалось только одно – постричься наголо и растить волосы заново…».

Естественно, девиц увозили в отделения милиции и пункты народных дружин, где с них «снимали данные» (вместе с волосами). Утром их, почему-то в красных косынках, прикрывающих просеки, развозили в грузовиках по местам работы.

Вот эти грузовики, и не один раз, я видел.

В отличие от москвичек, меня почему-то мало привлекали арабы и негры. Больше нравилось общаться с европейцами. Разочаровали француженки. Их приехало много (самая большая делегация), но они были в большинстве не очень красивые и не очень стройные. Вспомнился какой-то недавно изданный роман французской коммунистки о профсоюзной борьбе, довольно нудный, но пару деталей про то, что «позволяют» себе они там, не отрываясь от идеологии и профсоюзов, примечательны. Одно из высказываний героини чуть ли не вошло в наш семейный фольклор: «Мой зад – это вам не куриная жопка!». Так могли сказать про себя и большинство фестивальных француженок. Зато братья, точнее – сестры-демократы были по части привлекательности на высоте. Одна из них – румынка, с которой мы провели пару вечеров, призналась, что она вообще-то баронесса, но вынуждена это скрывать. Подарила мне кольцо. Серебряное, говорила, что старинное. Подарить в ответ было нечего, но я ей тоже «признался», что не из простой фамилии.

На Фестивале была богатая культурная программа. Конечно, ни на открытие, ни на закрытие попасть и не мечтали, но зато проходило много открытых концертов, или мероприятий, не вызывающих особого интереса широких масс. В фильме «Москва слезам не верит» некий «неизвестный артист» (Смоктуновский) сопровождает завистливым взглядом любимца публики Юматова на фестивальные фильмы в кинотеатр «Россия».

Однажды в начале улицы Горького я наткнулся на Олега Стриженова, которого в иностранной толпе никто не узнавал. Возможно, он и шел в «Россию». Я прошел с ним по Горького, расспрашивая о ролях. Про «Овода» мало, больше про Говоруху-Отрока из «Сорок первого». Особенно меня интересовала роль в «Мексиканце», где он играл роль боксера, до смерти дравшегося в поединке, в котором решалась судьба оружия для революции. Олег рассказал, что его тренировал легендарный Огуренков и был к нему строг, но чтобы лицо не портить, ему добыли редкий тогда защитный шлем (американский), ставший лет через пятнадцать обязательным для боксеров-любителей. Откровенно признался, что хотя бокс ему и нравился, но позволить себе он его не мог. Вообще оказался контактным, общительным, «не звездил». Правда, интеллектуальный уровень его показался не очень высоким – но «ведь мы их любим не только за это». Его опубликованные воспоминания подтвердили мое поверхностное впечатление. Жаль, что такому актеру не дали проявить себя в полной мере.

Удивляюсь, как мне хватало энтузиазма взбираться по водосточным трубам в филиал МХАТа, чтобы через туалет попасть на концерты латиноамериканской музыки и танцев (открытие для меня).

Совершенно новым явилась выставка абстрактной живописи, на которой живые американские художники (я думал, что это был сам Джексон Поллок, но он умер год назад) рисовали свои полотна, возбуждаемые толпой и доводя себя до экстаза. Там же выставили работы Василия Кандинского (нужно же было показать, что Россия – родина слонов), произведшие на меня неизгладимое впечатление.

Был еще и обмен значками, на котором меня «обдурил» не очень молодой американец. Он выпросил значок в виде «Дискобола» Мирона с лацкана моего пиджака, который я менять не собирался, на какой-то ценный, но некрасивый американский значок – не Ку-Клус-Клана, но все равно носить его было неосмотрительно.

«До Фестиваля, да и какое-то время потом мы жили, сознавая, что поехать в Париж столь же несбыточно, как полететь на Марс. Это значит – смотреть на случайно встреченного на улице иностранца и впрямь как на марсианина – со смешанным чувством любопытства и страха. Это значит, что о родственниках и даже знакомых, проживающих не в конкретной стране, а в некоей обобщенной, подозрительной „загранице“, надо забыть, словно о неприличном сне. И, наконец, что за берет или клетчатую рубашку тебя на улице вполне могут отвести в народную дружину или даже отлупить как стилягу, носителя чуждой идеологии, чуждых манер и нравов».

Согласен с Макаровым, что летом 57-го железобетонная регламентация советского бытия бесповоротно пошатнулась. Невозможно сделалось контролировать все на свете: вкусы, моду, будничные привычки, музыку в эфире. На идеях, эмоциях, на песнях и танцах фестиваля наше поколение преобразилось в течение считанных дней. Все советские вольнодумцы, все знатоки джаза и современного искусства, модники и полиглоты имеют своим происхождением лето 57-го. Никакие последующие обострения политических отношений между Востоком и Западом, идейные проработки и гонения так и не смогли заглушить независимый дух фестиваля.

Праздники кончались. Начались экзамены в МЭИ.

Кроме Фестиваля, да и во время экзаменов, происходили и другие события. В комнате общежития мы жили втроем. Солдат с радиолокационной станции на острове Змеиный, который утверждал, что знает, почему так быстро закончилась арабо-израильская война 56 года после Заявления Советского Правительства 5 ноября. Якобы он лично сопровождал несколько эскадрилий Ту-16, летевших в сторону Суэцкого канала. Туда они летели сильно груженными, а через пять часов возвращались пустыми. Это он смог определить по параметрам их движения. Где они отбомбились, он сказать не мог, но после этого (он считал вследствие этого) война закончилась.

Вторым сожителем был молдаванин с украинской фамилией. Не знаю, почему он жил в общежитии МЭИ, но поступал он в театральные вузы и танцевальные ансамбли. Как-то, узнав, что я езжу заниматься в Румянцевскую библиотеку (в Доме Пашкова), попросил его выручить. Он не успевал на второй тур в «Щуку», куда он поступать не собирался, но почему-то должен был там «отмечаться». Тебе по дороге, упрашивал он меня, все равно, как пройдешь, тебе даже интересно будет, ты ничем не рискуешь, а я тебе полмешка яблок отсыплю и пару бутылок вина из бочонка отолью. И вообще моя фамилия на «А», долго ждать не будешь (вызывали по алфавиту). Первый тур я прошел, уговаривал он меня, – ни басни, ни прозы, ни стихов тебе читать не нужно, танцы и пение я тоже сдал.

Может быть, я бы и не поддался, но один раз, очутившись на Ленинских горах, видел съемки фильма «Девушка с гитарой», где главную роль играла Гурченко, а Жаров участвовал в эпизоде. Мне показалось, что режиссерские указания я понимал лучше, чем капризная звезда Гурченко. Вот и решил «примерить» профессию. Фото на экзаменационном билете «сокомнатника» в равной степени походило и на него и на меня. Народу на экзамене было много, суеты еще больше. Удивило обилие симпатичных девушек и гораздо меньшее количество не очень симпатичных парней – Лановых больше в «Щуку» не брали. Многие из них буквально тряслись от страха – и, как я увидел потом, очень «зажимались» на экзамене. Мне стало интересно, но постепенно атмосфера начала действовать возбуждающе, но тут меня вызвали. Как я понял потом, испытание составляло какую-то странную смесь второго и третьего туров. Попросили изобразить себя в разных обстоятельствах – как входить в переполненный трамвай, как перевести старушку на другую сторону улицы, поучаствовать в вечеринке, пригласив девушку на танец – похоже уже на этюды. Попутно попросили и спеть на вечеринке. Заметив, что партнерша из Украины – гаканье трудно спрятать, я пригласил ее не на вальс, а на гопак, а потом, оставаясь «в образе», выдал с испугу «Дывлюсь я на небо, та й думку гадаю» – одну из немногих нетривиальных мелодий, где я не врал. После изображения драки, где я автоматически стал в боксерскую стойку, меня отпустили. Результата испытаний я так и не узнал – молдаванин радостно сообщил, что он прошел то ли в ансамбль МВД, то ли ВВС. Все округа, все рода войск и многие другие силовые организации имели свои ансамбли песни и пляски. После того, как я перестал заниматься современным пятиборьем в Киеве, меня тоже привели в один из любительских ансамблей народного танца, занимавшегося в здании кинотеатра «Панорама» – бывшей купеческой синагоге на улице Шота Руставели. Нагрузки там были тяжелее, чем в боксе или в пятиборье; посадишь сердце, сказал мне один знаток. Там только люди, которые хотят прорваться в профессионалы. У молдаванина, кроме такой мечты, имелась еще и ближняя цель – провести три армейских года в ансамбле.

Визиты в Румянцевскую библиотеку я прекратил. Во-первых, там на меня «вышла» израильская журналистка. Скорее всего, на выдаче книг по читательскому билету (где указывалось отчество) ей указали на меня. Она стала меня расспрашивать о жизни семьи, не чувствовали ли мы ограничений и т. д. И тут меня понесло: «да нет, папа получил высшее образование, главный инженер строительного управления, мои друзья поступили в Физтех, я вот поступаю в МЭИ». Потом я убедился, что это был распространенный советский случай – иностранцам многие из нас пели «все хорошо, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо», и даже не из-за страха перед системой, а из чувства патриотизма (может быть и ложно понимаемого). Когда она спросила, можно ли привести мою фамилию в интервью, я сказал, что лучше не надо. Она пообещала на следующий день сделать фотографии, и мы расстались. Больше я встречаться с ней почему-то не хотел.

Во-вторых, ездить в библиотеку казалось далековато. Пробовал заниматься в комнате – мешала молдавская компания. В импровизированной аудитории для занятий в общежитии быстро становилось шумно и жарко. Пару раз с вопросами по математике обращалась симпатичная девочка Таня из Орехово-Зуево. Как-то она сказала, что у нее в комнате тихо и спокойно, есть письменный стол, и никто не мешает – она в ней осталась одна. Мы стали заниматься там. Правда и там становилось жарко. И скоро занятия напоминали сцену подготовки к экзаменам фильма «Наваждение» из сборника Гайдая «Операция Ы и другие приключения Шурика». Только учебники лежали отдельно, а мы отдельно. Неожиданно раздался стук в дверь. Открывать мы не собирались, но голос за дверью настойчиво требовал: «Татьяна, открывай, я же знаю, что ты здесь». «Брат – объяснила Татьяна, собирай шмотки и прыгай в окно, а то дома меня съедят». Комната была на втором высоком этаже, но внизу был газон; я отделался растяжением связок и пару дней хромал. Таню я еще успел повидать, но вот задачника Моденова, доставшегося мне от Лени Острера, я больше не увидел.

Перед экзаменами получил весточку от Вадика с не очень приятными новостями и напутствием.

Кажется, первым экзаменом была физика.

Получил пятерку и обрадовался. Несмотря на тщательную проверку сочинения, получил четверку – чуть ли не единственную за время всех поступлений – спорно раскрыта тема (по Чехову!), что меня еще не насторожило. По письменной математике – четыре (все может быть, думал я, мало ли какие помарки). Четверка по английскому – вот тут я понял, что не все в порядке – видел (слышал), что отвечал лучше тех, кто получал пятерки. Математика устная, на которой я рассчитывал получить высокую оценку, обернулась провалом. После ответа по билету, не очень заинтересовавшего преподавателя, начались задачки, которые решал довольно быстро, потом долго сидел и ждал, когда ко мне подойдут. В конце подошли сразу двое, и, дав задачу посложнее, через несколько минут вернулись и спросили, как дела? Я сказал, что сейчас доведу до конца и оформлю. Нет, сказали они, посмотрев на выкладки, вот вам другая. Стал решать ее, когда они снова появились, то сказали – ну вот, опять не решили. Как?! – возмутился я – вот сейчас решаю. Не нужно. Хватит. Тройка. Попытка воззвать к справедливости была пресечена – хотите оспорить – будет двойка, а так есть шанс (конкурс был не очень большой). Шансов на самом деле не было. Я не добрал одного балла. В переводе на другую специальность или отказе от общежития (тех, кому не нужно было проживание, зачисляли с меньшим баллом) мне отказали. Я позвонил родителям (вызвал их на телефонную станцию) и объяснил ситуацию. Начались звонки в Москву. Папиной кузине, работающей у В.Л. Гинзбурга. Рубинштейну. Еще кому-то. Кажется, Рубинштейн и сказал папе: ты что, думаешь сейчас, как в тридцатых? Звонить нужно было до, а не после. И, кроме того, нужно «тщательнéе» выбирать институт и специальность. Если бы я знал, куда сдавал…[94]

Провал в МЭИ вызвал чувство вины: сдавал бы на шесть – получил бы, по крайней мере, четверку. Но остался неприятный осадок, и сомнение в том, что могло быть иначе.

Но вот был же, как надежда, Физтех – Леню и Марка приняли, поступил бы и я, если бы не проявил себя таким лохом. Правда, Фестиваль вместе с остальными приключениями остался со мной. Его уже нельзя было отнять. Бывают события в жизни, которые переоценивать не хочется, вспоминая о которых завидуешь сам себе – неужели это было со мной?

Интермедия. Между поступлениями

Хорошо – что никого,

Хорошо – что ничего,

Что никто нам не поможет

И не надо помогать

Г. Иванов

Оказалось, что в Киеве ни Вадик, ни Женя в КПИ не поступили, как и многие знакомые, «инвалиды пятого пункта», в другие ВУЗы.

Пришло время устраиваться на работу. Женя пошел на завод «Красный резинщик», где работала его мама. Вадик, который поступал на механический факультет Киевского Политехнического, хотел пройти путь механика снизу и искал место ученика-станочника. Это оказалось трудным делом. Насколько я помню, он говорил, что даже на эту позицию не берут из-за графы. Наконец, директор завода радиоаппаратуры, поговорив с директором тарного завода – папой Вадика, дал указание принять его в инструментальный цех. Он стал работать учеником токаря. Допуск в инструментальный цех, расположенный по ул. Жилянской, если и требовался, то третьей формы, которую давало руководство завода. Но сам завод, вскоре переименованный в «Маяк», а также завод и НИИ Мануильского, которые вытеснили «Маяк» на Сырец, являлись закрытыми предприятиями. Оба работали на КГБ, а НИИ Мануильского с заводом вообще принадлежал этому ведомству и разрабатывал магнитофоны в пуговицах и другие игрушки, о чем Вадик ни тогда, ни после не догадывался.

Мне хотелось быть ближе к радио. Ни в какие радиомастерские меня бы не взяли (эти места предназначались для своих), да я уже и отстал от радиолюбительства. Но вот контора связи на Подоле, занимавшаяся радиофикацией, меня взяла. Страна опять развивала оборону (в этом случае гражданскую) и оказалось, что большая часть Подола не радиофицирована. А как предупреждать население об опасности? Громкоговорители на столбах в городе стали уже не популярны. (На Владимирской горке такой громкоговоритель прожил долгую жизнь, под его музыку пенсионеры делали зарядку или наслаждались музыкой на природе еще лет тридцать). Итак, радиосеть – в каждую квартиру! Работа состояла в том, что с распределительных коробок на столбах провода протягивались на крыши домов, на которых устанавливались небольшие мачты с распределителями. Оттуда радиосеть разводилась по квартирам. Подол во время войны уцелел. Основная его застройка состояла из одноэтажных и двухэтажных домов. Было много халуп, но сохранились и дореволюционные, когда-то приличные дома. Вот они-то и представляли наибольшую сложность: их толстенные стены приходилось пробивать громадными пробойниками. Электродрелей со сверлами большого диаметра у нас тогда и в помине не было.

Отдельных квартир практически не существовало, и сеть приходилось проводить в каждую комнату. Такой бедности, скученности и антисанитарии я и представить себе не мог. Притоны, малины, «девушки» самого низкого пошиба, с трудом просыпавшиеся в полдень, чтобы открыть нам дверь. Среди них жили и обычные работающие люди, чьи комнаты открывали соседские бабушки. Спертый воздух. Большой процент еврейского населения.

Самым сложным в работе радио-монтеров являлось крепление мачт на крышах – его выполняли самые опытные в бригаде. Остальная работа особой квалификации не требовала.

Меня пытались прислонить к комсомолу – я отнекивался. Как-то раз в конторе увидел объявление о туристской путевке в Южную Италию. Цена – 2800 рублей – девять моих ученических зарплат. Что такое Южная Италия я себе не представлял (Рима, Милана, Флоренции и Венеции в путевке не было). О загранице тогда и не мечтали, но вот для рабочих, хотя бы и в Южную Италию – пожалуйста. Стал замечать, что постепенно отходил от интеллигентских «заморочек» – приобретал психологию рабочего класса. Это вызвало у меня беспокойство.

Как-то меня выловил в конторе мужичок в кителе и сказал, что я ему «глянулся», и он меня хочет забрать для более квалифицированной работы. Он оказался мастером по установке радиоузлов. Я надеялся, что дело дойдет и до их ремонта, но для меня работа мало изменилась – опять бить дыры в толстых стенах и разводить провода. Однако режим был более свободным. Филиппыч – так звали мастера, сказал, что скоро поедем по селам и надо бы получить удостоверение киномеханика узкопленочной аппаратуры, продолжая бить дырки. Выучил аппарат, сдал «экзамен», получил удостоверение. В октябре поехали по селам. Встречали как просветителей. Опять дырки, заземление, но уже и замена ламп в мощном усилителе, иногда и настройка приемника. Один раз показал кино. Но, как оказалось, главное, зачем я был нужен Филиппычу – это мое представительство на банкетах, посвященных сдаче «объекта» – радиоузла. Он, оказывается, страдал от язвы и пить не мог. И даже на банкеты (а попросту пьянки с самогоном) предпочитал не ходить. Мне сначала было даже интересно, но потом я понял, что не соответствую. Гопака после третьей я еще станцевать мог, но на дальнейшие подвиги оказался не способен. Как я понял, главное на «банкете» – уважить руководство «тостированием» и во-время поставить пластинки с песнями и танцами, нравящихся их женам – чтоб на весь поселок. Потом Филиппыч договаривался о том, когда закроют командировку; об аккордной оплате он договаривался заранее. Я уезжал на попутках в Киев, а он оставался еще на пару дней «вводить в эксплуатацию». План радиофикации сел был обширный. Я понял, что заниматься в такой обстановке вряд ли смогу и мне посоветовали устроиться лаборантом физики в какую-нибудь школу. Пошел к Григорию Михайловичу. Он сказал, что поспрашивает коллег и через пару дней вручил мне характеристику, которую, боюсь, не смог оправдать в течение всей жизни, и адрес 110 школы на Сталинке (Демеевке). Характеристику я вручил директору школы, которому она адресовалась. Школа, как и большинство киевских довоенных школ, стояла на месте церкви, в окружении хороших частных домов с садами и огородами. Народ там учился не «городской» а пригородный.

Замученная семьей и работой учительница физики требовала немногого – чтобы не очень большое количество приборов готовилось к урокам, а иногда и приносилось в классы. Уроки проходили скучно. Мне захотелось как-то расшевелить класс и перенести часть простых опытов и лабораторных занятий Григория Михайловича в эту школу. Для начала я выбрал лабораторную работу по определению земного ускорения. Тяжелые шарики подвешивались на длинных нитях к потолку в рядах между партами, их отводили от положения равновесия и замеряли период качаний (колебаний) T. Зная длину нити L, можно вычислить ускорение g из формулы Т=2π√(L/g). Поначалу всем понравилось – нет обычного урока – лабораторную проводил я, принес секундомеры и шарики, одолженные у Григория Михайловича. Потом начались трудности. Здесь требовалось действовать – считать, записывать, в конце вычислять. На уроках физики многие ученики и особенно ученицы полностью отключались. Да еще требовалось дома оформить лабораторную работу. Некоторые парни стремились «заныкать» секундомеры – даже они тогда были редкостью; девушки, не помещавшиеся уже в школьную форму, стремились поближе познакомиться с лаборантом и получить готовое решение и ответ. Когда работу проделали все три класса, я вздохнул с облегчением. Учительница, как ни странно, тоже – ей стали задавать много вопросов и мешали «проходить» программу. Еще одну лабораторную мне удалось провести, а потом, ко всеобщему облегчению, мы от них отказались.

Как всегда у меня, наступило разочарование, на этот раз в школьной физике, и я даже не особенно следил за подготовкой приборов к урокам – в каком-то полиспасте[95] оказались порванными и связанными узлом его «тросы» – наследство предыдущего лаборанта, а я полиспаст перед уроком не проверил. Получил втык от самого директора. Чувствовал себя очень неловко.

Времени на самостоятельные занятия и решение задачек хватало, но я бездарно его растрачивал в каких-то мечтаниях о будущем и чтении популярных книжек по физике. Надвигался второй сезон поступлений. Второй и последний, так как осенью этого года меня бы забрали с армию. И я решил подстраховаться – получить второй аттестат зрелости, чтобы поступать сразу в два института – в то время требовалось сдавать оригинал аттестата в приемную комиссию и, вследствие этого, поступать можно было только в один институт.

Пошел в 131-ю «родную» школу и выпросил табель за девятый класс. Подал заявление во вторую заочную школу, принимавшую экзамены экстерном. Находилась она на Подоле, возле конторы связи. К сожалению, в школе требовали хоть и не особенно часто, посещения установочных занятий. Не знаю, кто от них получал пользу: учителя (зарплата) или ученики (знаний не хватало, но все работали, и далеко, поэтому и выбрали заочную школу). Так как я пропускал эти занятия, на высокие оценки, независимо от уровня знаний, рассчитывать не мог. Но аттестат получил.

А вот другими обязательными занятиями пренебрегать не стоило. Меня вызвали в военкомат и предложили осваивать военную специальность, которая якобы гарантировала попадание сразу в «специалисты». Я и выбрал специальность – водитель.

«Да-да» – сказали мне в военкомате, – «знаешь, сколько водил, трактористов, да и детей у начальников автоколонн и гаражей? Давно все расписано. Вот остались места на курсы радио-телеграфистов, иди, а то и их не будет». Пошел и окончил. Даже стало нравиться: «Тетя Катя», «SOS» и всякое другое.

Поступления. Год второй

Еврейский ум способен слишком легко усваивать все, что угодно, и на экзамене русский никогда не сможет соперничать с евреем. Но зато еврей значительно уступает русскому в творческой силе. Если не защитить русских, в науке будут господствовать евреи, что, в конце концов, только ее обеднит[96].[97]

Н.Н.Семенов, один из основателей Физтеха,

академик, нобелиат, гертруда[98].

С двумя аттестатами и военной «специальностью» отправился поступать в Москву. Опять в Физтех. На этот раз Вадик тоже решился. Поехал с нами и Женя Гордон.

Толик Мень, одноклассник Марика Медведева, под впечатлением его поступления в Физтех тоже приехал в Москву. В купе плацкартного вагона кроме Вадика, Жени и меня ехала молоденькая учащаяся циркового училища. Женю ее рассказы вдохновили, и он сказал, что тоже умеет показывать фокусы. Бросив в принесенный проводником чай сахар в обертке, он выпил чай и, произведя во рту какие-то манипуляции, вынул изо рта очищенный от обертки сахар. Мы не поняли. «Ой», – сказал Женя – «разделить то я разделил, но проглотил не то». На последовавший взрыв смеха прибежал проводник: «Еще чайку?» «Нет, только сахару в обертке» – ответили мы, не в силах остановиться от смеха.

Жили мы в общежитии Физтеха в одной комнате, и там тоже не обходилось без приколов и смеха. Но были и экзамены. Условия сдачи по сравнению с прошлым годом заметно изменились – стали жестче. Сдали мы все. Лучше других – Дима Лехциер, получивший по пятерке по одной из физик и математик. Я, кроме пятерки по физике письменной (не считая гуманитарных предметов) получил четверку по письменной математике и тройки. Помню, что на математике письменной одна из задач решалась с помощью теоремы Делоне, которая не изучалась в курсе средней школы. По физтеховским правилам сначала следовало доказать теорему, а потом уже пользоваться ею, иначе задачу не засчитывали. Потратил много времени на восстановление ее доказательства. Более натасканные москвичи включали теорему с доказательством в решение задачи как бы «от себя». Мои советы абитуриента прошлого года уже не соответствовали ситуации и не помогали, а мой опыт даже пошел мне во вред – психологически я готовился к другому. А вот Дима, приехавший после нас, говорил, что ему очень помогли наши советы, так как мы сдавали в первом потоке, а он в последнем.

Толик Мень держался от нас несколько в стороне, и нашего юмора не замечал. Он ходил на платные консультации к аспирантам, которые за сотню знакомили с экзаменационными трюками. Толик сказал, что один из трюков ему встретился на экзамене, и он, благодаря этому, получил на балл выше.

Если я с некоторым беспокойством ждал собеседования, то другие, кажется, особенно не волновались. Наши не очень высокие оценки считались достаточными для зачисления, но не гарантировали его. Все решало собеседование, результаты которого были предрешены. Не приняли никого. Когда я написал апелляцию в Минобразования, в которой упомянул, что приняли абитуриентов и с худшими оценками, мне ответили, что в Физтехе собственные правила приема абитуриентов. Какие именно – не сообщалось. Так, Диме Лехциеру, получившему две пятерки и две четверки вменили в вину на общественном (комсомольском) собеседовании, предшествующим основному, недостаток патриотизма – он почему-то хотел учиться в Физтехе, вместо того, чтобы сначала идти в армию – защищать Родину. Впоследствии стало известно, что в это время отсутствовал директор института генерал-лейтенант Петров и в приемной комиссии «рулил» парторг с армянской фамилией. Он рьяно следовал всем партийным предписаниям и постановлениям, которые до сих пор Физтех, в отличие от университетов, считал возможным не выполнять.

После нашего фиаско в Физтехе мы разъехались. Женя и Вадик вернулись в Киев. Вадик поступал в Киевский Строительный на специальность «теплогазоснабжение и вентиляция» – туда имелась какая-то возможность поступить, и он ее успешно осуществил.

Дима в Киев возвращаться не стал. Шеф его мамы известный биохимик Г., рассказал на одной из конференций своему бывшему однокашнику И.Н. Буланкину про порядки в киевских вузах, из-за которых сын его сотрудницы туда поступить не может, и тот сказал: «Пусть приезжает, если парень стоящий, поступит, у нас правила соблюдаются». Иван Николаевич был ректором Харьковского университета. Дима поехал в Харьков, успешно сдал и поступил на физический факультет.

Интересная история произошла с Женей Гордоном. Передаю ее так, как она мне запомнилась тогда по его рассказу, ставшему со временем легендой. После Физтеха он поступал в Киевский университет. Сдал экзамен по письменной математике. Проверил дома – без ошибок. Получил двойку. Годом раньше, когда Жене поставили двойку в КПИ, отец сказал, что готовиться нужно лучше. В этот раз добились апелляции в приемной комиссии. Женю на беседу не пустили, и в приемную комиссию пошел его папа. Все ответы и решения были правильными. – Так за что двойка?

– А списал! – не моргнув глазом, ответил помощник Председателя предметной комиссии.

– И все черновики списал, и все варианты? – Вызвали того, кто проверял работу.

– Ну? – грозно спросил Председатель.

– Да тут…, да мы…, да вы же сами… – бормотал сбитый с «панталыку» ассистент.

– Все! – громыхнул Председатель – Вы уволены! – и, тоном ниже, видя его ошеломление – из приемной комиссии. – (Она к тому времени свою работу практически закончила, остались апелляции).

– Ну, теперь необходимо исправить оценку – сказал Женин папа.

– А вот с этим проблема – глубокомысленно заметил Председатель – вы же на футбол ходите и знаете, что результат матча отменить нельзя, даже если судью наказывают за неправильное судейство. Все-таки разницу между футболом и экзаменами удалось найти. Жене предложили поставить четверку (Женя сослался на теорему, которую в школе не проходили), но сказали, что это ничего не изменит в конечном результате, потому что вместо русского сочинения Жене придется писать украинское, а там уж ему гарантирована двойка. У Жени оставался запас времени – он родился в октябре и его могли забрать в армию только через год, в отличие от меня и майского Димы, которого армия ждала в следующий весенний призыв и Вадика, которого армия не ждала вовсе – у него был белый билет.

Через год ситуация несколько смягчилась – поступать было некому: поступал 42 военный год. Мы не знали, что еще в сороковые годы Политбюро ЦК ВКПБ приняло решение не принимать в университеты вообще и в ВУЗы на специальности, имеющие оборонное и идеологическое значение «лиц, чья национальность совпадает с основными национальностями буржуазных государств». Эвфемизм для таких «национальностей» был: «французы». Хотя он обычно привязывался к евреям, но касался и немцев (несмотря на созданную ГДР). Так при «толерантном» Брежневе с третьего раза (после двух отказов в МИФИ) поступил в Физтех будущий лауреат Нобелевской премии Андрей Гейм – немец. (Андрей нашел у себя еврейскую прабабушку по материнской линии; если его бабушка являлась дочерью этой прабабушки, то по Галахе Гейм – еврей).

Женя воспользовался отсрочкой – на следующий год он снова поступал в Физтех. По запомнившейся легенде я считал, что он сдал на все пятерки и ему отказать уже не могли. На самом деле история была сложнее. По физике он получил пятерку, по математике письменной – тройку. Но эта тройка стоила выше пятерки: вариант был завальный, и тройки получили только трое из потока. Остальные – неуд. Еще Женя, кажется, получил четверку и тройку. Опять собеседование. Но на этот раз у Жени был ангел-хранитель. Зам. декана факультета химфизики, на который Женя поступал, учился вместе с его папой и не забыл студенческой дружбы. Женю приняли. Из-за троек стипендию в первом семестре он не получал, но зато со второго стал получать повышенную. Студентом Гордоном гордился факультет. Забегая вперед, скажу, что во времена, когда Женя сам уже имел отношение к базовому институту Физтеха, экзаменующих в него инструктировали следующим образом. «Товарищи, вы понимаете, что значительная часть абитуриентов, сдавшая экзамены положительно, не будет допущена в академические институты и передовые исследовательские институты, в том числе оборонного значения, для которых мы и готовим кадры. Поэтому правило номер один: сдал такой абитуриент на четверку – ставьте два. С другой стороны советская физика не может терять талантливых ученых. Поэтому правило номер два: сдал такой абитуриент на пять с плюсом – ставьте пять».

Меня же в 58 году все еще преследовало желание заниматься ядерной физикой. Направился в МИФИ. Там дохнуло на меня тотальным неприятием. Начиная с кислой мины секретаря, увидевшего мои документы и кончая уговорами каких-то знающих ребят не тратить зря времени и нервов. Институт готовил не просто инженеров-физиков – он готовил работников для Минсредмаша, производившего атомные и водородные бомбы.

Встретил директора своей бугульминской школы Афзалова – он приехал «поступать» своего младшего сына, которого я три года назад принимал в комсомол. Афзалов с обстановкой был знаком и выразил мне сочувствие, похожее на соболезнование.

Я решил ехать в Ленинград и в конце июля подал документы на физмех Политехнического и одновременно на какую-то близкую к физике специальность в ЛЭТИ. На физмехе имелась специальность «экспериментальная ядерная физика». Вот туда я и «намылился». Экзамены после Физтеха казались простыми. Минут через сорок после начала математики письменной я сдал работу и выскочил из аудитории. Следом за мной вышла девчушка с косичками. Оказалось, что мы решали одинаковые задачи. Ответы совпали. Не совпали методы решения. Это была Наташа Иванцевич. Ее мама преподавала в Политехе, и она бывала здесь неоднократно. Наташа показала замечательную территорию института и столовую, где после Физтеха показалось вкусно и недорого. Так как экзамены, насколько я понял, особенной подготовки не требовали, то я успевал сдавать и в ЛЭТИ. Правда один раз они совпали по времени, и я влетел в аудиторию ЛЭТИ, где сдавали устную математику в последний момент – несколько оставшихся экзаменующихся уже стояли у доски. Меня сначала отказались допустить к испытаниию, но потом, посмотрев экзаменационный лист, спросили – сразу у доски будешь? Я согласился. Ну вот, исправь решение у парня на доске. Исправил. Теперь докажи теорему. Доказал. Теперь реши задачу. Решил. Ну, довольно. Пришел бы вовремя, поставили бы пятерку, а так – уж извини, четыре. Мне баллов хватало, и я не возражал. Несмотря на сдачу экзаменов в два ВУЗа у меня еще оставалось время для беглого знакомства с Ленинградом. На физмехе Политехнического я неожиданно оказался в одной группе с Наташей. Женщин на ядерную физику не принимали. Но таких, как я, туда тоже не принимали. Чего я еще не знал, и, когда на собеседовании мне предложили выбрать другую специальность, я решил вообще уйти. За мной выскочил из приемной комиссии какой-то аспирант или ассистент (может быть, Женя Викторов) и стал меня убеждать, что на кафедре «Динамика и прочность машин», несмотря на скучное название, занимаются не только прочностью и пластичностью, но и автоматическим управлением и баллистикой и…вообще у них замечательный профессор – Лурье. Наташа сказала, что она поступает именно на эту специальность, и ради нее будет ездить через весь Ленинград – час на трамвае. Опять мои мечты рухнули – зачем же принимали документы? Уж лучше бы как в МИФИ – «оставь надежды, всяк сюда входящий».

«Ну, Вы же понимаете, у нас на ядерную физику персональный отбор, мы Вас принять не можем». «Так зачем же принимали заявление о приеме – там же написано: специальность – ядерная физика?». «А мы принимаем сразу на факультет, у нас конкурс общий, а уже потом распределяем по специальностям». Что же было делать? Факультет, институт и общежитие мне нравились. И я дал согласие на зачисление. Осталось урегулировать отношения с ЛЭТИ. Туда я попал на ту специальность, которую выбирал. Но что-то она мне разонравилась, и с общежитием у них было туго, и стипендия меньше. Попросил вернуть документы. Но мне сказали – пиши заявление – рассмотрим. Подал заявление по «семейным обстоятельствам», но в списках принятых, тем не менее, еще успел себя увидеть. И немного посмотреть Ленинград. Взял билеты на поезд и дал телеграмму домой, состоящую из одного слова: «Студент».

Фрагмент главного здания ЛПИ

Литература

• «Весь Киев». Справочники за 1910–1915 годы.

• Гордон А. Этюды о еврейской дуальности. Русское издательство, ТельАвив, 2010.

• Губерман И. Гарики на каждый день. http://www.ccafe.ru/days/bio/17/004_17.ph

• Коллингвуд Р. Дж. Идея истории. Автобиография. М, «Наука», 1980.

• Лунгина Лилианна. Подстрочник. Астрель. М, 2010.

• Макаров А. Дети фестиваля. «Известия», 08.02.2013

• Пихоя Р.Г. Москва, Кремль. Власть. АСТ РусьОлимп. Астрель. М.,2007

• Симонов А. Парень из Сивцева Вражка. М.; «Новая газета», 2009.

• Соколов Б. «Цена победы», Радио «Эхо Москвы», 17.12. 2011

• Солонин М. 22 июня. М., «Яуза», «Эксмо», 2007.

• Список избирателей Киевской губернии 1907 года в Государственную Думу Российской Империи. (http://data. gewishgen.org)

Примечания

1

Дюжинный – ничем не выделяющийся, обыкновенный

2

«приумножать, друзья, себе и вам назло, писателей плохих несметное число» – парафраз стихотворения Петра Вяземского (1792–1878), «обогатить друзья, себе и вам назло писателей плохих богатое число».

3

«… и под каждой маленькой крышей, как она ни слаба – свое счастье, свои мыши, своя судьба». Из поэмы Иосифа Уткина «Повесть о рыжем Мотеле», которую любил декламировать папа.

4

«восприятие есть реальность» – российскому читателю присловье стало известно из выступления Дигби Джонса, главы конфедерации промышленников Великобритании. Известия, 22.04.2004

5

Гарики – четверостишия из книги И. Губермана «Гарики на каждый день».

6

Ящик – почтовый ящик №… – так зашифровывались предприятия оборонного значения, а также тюрьмы.

7

«…еврей готов забыть, что он еврей, но это помнят все вокруг» – из гариков Игоря Губермана

8

«и как нашел я друга в поколенье, читателя найду в потомстве я» – из стихотворения Евг. Абр. Баратынского (1800–1844):

Мой дар убог и голос мой негромок,

но я живу, и на земле моё

кому-нибудь любезно бытиё:

его найдет далекий мой потомок

в моих стихах; как знать? душа моя

окажется с душой его в сношеньи,

и как нашел я друга в поколеньи

читателя найду в потомстве я.

9

Отчим успешного программиста так объяснял своему пасынку условия устойчивого существования такой дуальности, после того как пасынок не в первый раз разбил свой «БМВ»: «Твоя еврейская половина должна зарабатывать столько, чтобы твоя русская половина не смогла этого пропить». Рассказано мамой программиста в 1999 году в Нью-Йорке.

10

Пикирующие бомбардировщики Ю-87

11

Ох, как я ее ненавижу, ох как я ее ненавижу, бормочет мамаша, баюкая ребенка. – Мадам, у Вас же сын. – Вот я и ненавижу свою будущую невестку, его жену, ох как я ее ненавижу…

12

Определение «жестоковыйный» было дано евреям в Торе (Ветхом Завете): упрямое противление Божией воле, образом чего является жёсткая, несгибающаяся шея, не дающая её обладателю склонить голову. Например: «Но они не слушали и ожесточили выю свою, как была выя отцов их, которые не веровали в Господа, Бога своего…» (4Цар.17:14)

Бабушка отказалась ходить в синагогу, когда услышала, что благодарят Б-га за то, что Он не сделал молящихся женщинами. (Женщинам разрешалось этого не произносить).

13

Что следует из метрики его дочери Клары Рогозовской, выданной Киевским Раввином 1-го участка д-ром (скорее всего философии – О.Р.) Гуревичем.

14

Николаевский солдат (из евреев), прослуживший 25 лет и имеющий право выбора места проживания, даже если он не переменил веру.

15

Хренников «отблагодарил» Агаркова, продержав два года партитуру его симфонии (присланную ему уже после смерти учителя) и отписавшись, что, по мнению экспертизы она не представляет интереса. На самом деле он ее даже не открывал.

16

Вопросы современников – как это вы на полу, а морские офицеры на полках – отражают непонимание военной обстановки. Международные вагоны не предназначались для эвакуируемых. Пассажирских вагонов не хватало и их часто перевозили в товарных. Офицеры ехали на войну. Счастье, что вообще пустили в вагон, а натопленное купе было просто люксом – после кузова грузовика, перевозившего нас в мороз через Ладогу по Дороге жизни.

17

Вкус той икры я помнил десятилетиями, всегда ее любил и предпочитал черной. Чувство полной безнадежности по отношению к своим возможностям и отношения ко мне как к ничтожеству, возникло, когда я попытался достать красную икру на свое пятидесятилетие в 1989 году – в Киеве она была редкостью. Из командировки на Камчатку я мог привезти несколько килограммов, но даже в наш праздничный рацион она обычно не входила. В грубой форме мне было отказано по официальным каналам – а кто ты такой? В ресторане, по ресторанным ценам, продавать отказались: ты что, мы на ней навариваем в пять раз больше. Все обещания достать икру через знакомых тоже были нарушены – если бы центнер, тогда другое дело, это мы могём. В детские годы в провинции икры везде было навалом – ее никто не брал – дорого. В 1958 году в Елисеевском магазине на Невском стояли две огромные хрустальные чаши с икрой черной – 58 рублей и красной – 19 рублей килограмм. С 1961 года это составляло 5.80 и 1.90, но чаш с икрой я уже не помню. Правда, на всех студенческих вечерах бутерброды с красной икрой стоили 20 копеек.

18

…закрой глаза, только рот не открывай. Во времена моего детства, чтобы порадовать ребенка, ему, как приятный сюрприз, клали в рот что-нибудь сладкое. Почему-то считалось, что для всех интереснее, если ребенок не будет видеть, чем его угощают, поэтому и говорили: «закрой глаза, открой рот». Юмор, который спрятан в ситуации состоял в том, что Гене я ничего сладкого предложить не мог.

19

…селедку я оценил лет через пятнадцать. Сначала мне понравилась знаменитая сосьвинская сельдь… Сосьвинская сельдь на самом деле не селедка, а лосось, только маленький.

20

За годы войны Вологодская область, не подвергшаяся оккупации и не являвшаяся полем больших сражений потеряла 220 тыс. мирного населения. Еще 180 тыс. не вернулось с фронта. Потери превышали средние по областям в 1,8 раза (В.Б.Конасов), по Б. Соколову, обосновавшему общие потери войны в 40 млн. человек – в 1,25 раза.

21

Орден св. Георгия – не путать с солдатским георгиевским крестом. Высшая военная награда в царской (и теперешней) России. Орденом награждались «единственно за особое мужество и храбрость, и отличные военные подвиги». Так как главнокомандующий русскими войсками государь император Николай II, по мнению собрания Георгиевской Думы, таких качеств не проявлял, то Дума два раза отказывалась его награждать. Потом все-таки, когда Георгиевские Думы были созданы на каждом фронте, царя наградила в 1915 г. орденом IV степени Дума Юго-Западного фронта, где царь, если и бывал, то редко. Офицеры были очень недовольны этим награждением.

22

В чем сходство и отличие мата от диамата? – Диамата никто не понимает, но все говорят, что знают. Мат знают все, но многие делают вид, что не понимают. Однако оба являются оружием в устах пролетариата – студенческий анекдот. Диамат – диалектический материализм, как и История КПСС с политэкономией социализма, были для физиков трудными экзаменами.

23

Клофелин – лекарство, очень сильно и быстро понижающее давление, так как расширяет сосуды. В сочетании даже с малым количеством алкоголя, человек теряет сознание. Клофелинщицам достаточно немного подсыпать в спиртное клиенту клофелина и его можно спокойно обчистить. Если не рассчитать дозу, может наступить смерть.

24

Султан Амет-Хан (1920–1951) – военный летчик, дважды Герой Советского Союза, заслуженный летчик-испытатель. Отец – лакец, мать – крымская татарка. Погиб при испытании нового двигателя для самолета. ТУ-16. О поклонении ему в Крыму после войны – в третьей книге.

25

Загашник – укромное место для хранения чего-либо., утаённого от кого-либо.

26

После того, как русская армия захватила значительную часть Восточной Пруссии, немцы, подтянув резервы, и перебросив войска с Западного фронта, окружили армию генерала Самсонова в лесу близ Гуммингена. Лес был большой, а у окружавших сначала сил было не больше, чем у окруженных. Однако вокруг леса была асфальтовая дорога, по которой перемещались немецкие грузовики с пулеметными командами и прожекторами. Сверху висели аэростаты и летали самолеты, которые давали информацию о подготовке прорыва в том или ином месте и немцы успевали перебрасывать на грузовиках подкрепления. Успели прибыть и переведенные с Западного фронта части. После страшных потерь, при отсутствии снабжения и боеприпасов, в полной уверенности, что враги везде, генерал Самсонов, во избежание полного уничтожения армии, приказал сдаться и застрелился. Но перед последним выстрелом он успел сказать, что те, кто может взять под свою ответственность жизнь солдат, могут прорываться. Мой родной дед Попов, следуя приказу командира 142 Звенигородского полка Венецкого и помня, что у него маленькие дети, решил последовать приказу сдаться. Двоюродный дед Семечкин такого приказа не имел (две роты звенигородцев были поставлены на охрану прохода между озерами; были там забыты и брошены) и решил прорываться. За успешный прорыв, по словам Солженицына, из рук английского генерала Нокса (представителя британских союзников при русском штабе) британский орден.

«141 пехотного Можайского полка штабс-капитан Семячкин Михаил Петрович с горстью людей шестидневными боями пробился через располжение 17 германского корпуса и принес замки захваченных немецких пушек. (24) августа 1914 года». (Из описания действий награждаемого).

И только 24 сентября 1917 года полковника Семечкина Михаила Петровича наградили за это орденом св. Георгия IV степени. С изменением фамилии на Семячкин. Да еще его «перевели» задним числом из Звенигородского полка в Можайский, так как можайцы свое знамя с поля боя вынесли, а звенигородцы нет… И полк был расформирован. После заключения мира оказалось, что звенигордцы знамя в плену сохранили. Но это уже никого не интересовало.

27

НЭП – новая экономическая политика, разрешавшая, среди прочего, частную торговлю и предпринимательство. В нарушение прежних партийных постановлений, прекращена Сталиным в конце двадцатых годов.

28

БУНД – Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России, Бунд на идише – «союз».

29

…блютнеровский рояль. Юлиус Блютнер (1824–1910) – основатель старейшей немецкой фортепианной мануфактуры, существующей до сих пор.

30

«Ленин в разливе» – после неудавшейся попытки захвата власти большевиками 34 июля 1917 года в Петрограде Временное Правительство издало приказ об аресте более 40 большевиков. По легенде Ленин с Зиновьевым скрывался на берегах озера Разлив. Говорили, что к 100-летию Ленина советская промышленность выпустила коньяк «Ленин в разливе», мыло «По ленинским местам», одеколон «Запах Ильича», трехспальную кровать «Ленин всегда с тобой» и презервативы «Наденька» (так Ленин называл свою жену Надежду Крупскую).

31

Небольшая самоходная открытая баржа или большой баркас.

32

Бухарин Ник. Ив. (1888–1938) сов. партийный и гос. деятель, идеолог партии, выступал за льготы для крестьян, против свертывания НЭПа, форсирования коллективизации.

33

Ю. Нагибин. «Свет в конце туннеля»

34

Рабинович, что вы здесь делаете?

– Трамвай подъевреиваю.

– Почему не сказать поджидаю?

– Потому что однажды я уже обозвал жадного Певзнера жидом, так он упек меня на три года.

35

Братья Шифрины…. Яков Соломонович, д.т.н., профессор, инж. полковник, нач. кафедры ХИРА (Харьковской инженерной радиотехнической академии);

Кусиель Соломонович, д. фм. н, профессор, создатель научной школы оптики атмосферы и океана, с 1992 г. в Орегонском университете.

36

Орбели Иосиф Абгарович, директор Эрмитажа, в то время глава комиссии по высшему образованию Ленинграда.

37

Михаил Ромм, советский кинорежиссер, создатель фильмов «Ленин в Октябре» (в котором он придумал и снял штурм Зимнего, которого на самом деле не было), «Ленин в 1918 году», «Девять дней одного года» и др. Лауреат пяти Сталинских премий.

38

ТЭЖЭ, ТэЖэ, ТЖ – Трест Жиркость – монополист выпуска и продажи мыла, а потом и парфюмерных изделий в Москве и на юге. В Ленинграде был свой трест ЛЕНЖЕНТ. Тресты выпускали мыло, кремы, пудру, духи.

Еще от родителей я слышал куплет: «И на губах ТЭЖЭ, и на глазах ТЭЖЭ, и на щеках ТЭЖЭ, а целовать где же?»

39

Сажали на ведро – один из видов пытки, в результате которой у жертвы выпадал кишечник.

40

Тимофеев-Ресовский – выдающийся ученый-биолог, уцелевший при Гитлере, но репрессированный при Сталине. Его почти мертвого вынули из лагеря, благодаря его работам по оценке влияния радиации на живые организмы, которые он вел в Берлине. Они пригодились при разработке нашей атомной бомбы.

41

Присутственные места – до революции судебное и полицейское управление. После революции – суд и МВД.

42

«десять лет без права переписки» – часто, но не всегда, эвфемизм расстрела.

43

Избранный по конкурсу на научную должность освобождался от любой, в том числе ответственной работы, а аспирант очного обучения имел право на 30 метровую отдельную комнату.

44

Чистки – мероприятия по освобождению «партийных, профсоюзных и советских организаций от чуждых элементов».

Из вузов и техникумов исключались многие учащиеся с «сомнительным» происхождением, не имеющие пролетарских или бедняцких корней.

45

«…студентка, спотсменка, комсомолка. Наконец она просто красавица» – представление публике Нины (актриса Варлей) тов. Сааховым (актер Этуш) в фильме Гайдая «Кавказская пленница».

46

Считается, что в военное время мальчиков рождается заметно больше.

47

Через двадцать лет Аллакурти, нашпигованный воинскими частями (страна опять готовилась к войне – об этом в главе про геологию во второй книге), показался мне Парижем после полутора месяцев в кольских лесах.

48

На сессии в мае 1940 г. Григорий Дмитриевич Дубелир, «выдающийся теоретик и практик дорожного строительства», поставил маме на экзамене пятерку и, прощаясь, даже поцеловал ей руку, что было для мамы большой неожиданностью. К сожалению, МАДИ и Дубелира эвакуировали в Янгиюль, где он через несколько месяцев умер. Может быть, его смерть ускорило известие о гибели его дочери с внуком, оставшихся в блокадном Ленинграде. Еще раз убеждаюсь, что документы могут врать. МАДИ переехал в Янгиюль в октябре 41-го, Дубелир умер там 10 сентября 42, а «диплом» выдан в Москве 27 мая 42-го ректором МАДИ на основании решения ГЭК под руководством Дубелира 13 марта 42-го. В Москве? Или мама ездила в Янгиюль? С февраля 42-го мама работала в Вологде. И оправдала высокие оценки Дубелира. В частности, она была награждена редким тогда знаком «Почетный дорожник» за № 3844.

49

Лендлиз (lendlease) система передачи (взаймы или в аренду) вооружения, боеприпасов, стратегического сырья, продовольствия и т. п. Поставки по лендлизу осуществлялись США в страны – союзницы по антигитлеровской коалиции в период 2й мировой войны. Платить нужно было только за неиспользованные ресурсы и гражданские объекты, а оставшаяся техника подлежала возврату, только если американцы ее просили. Среди прочего было поставлено 22 тыс. самолетов, 13 тыс. танков, 5 млн. тонн продовольствия. После войны генералы приказали подготовить студебеккеры к сдаче американцам на Дальнем Востоке, и солдаты добросовестно отремонтировали их, выдраили и вычистили. И плакали, когда увидели, что машины, на которых еще можно было проехать десятки тысяч километров, шли прямо с пристани под громадный пресс, установленный на перевозящем их в виде металлолома корабле – так больше помещалось. В Америке на таких машинах уже не ездили. Россия еше в 2003 году была должна США по лендлизу около 100 млн. долларов.

50

Вместо ордена Красного Знамени, значившегося в Приказе Командующего фронтом.

51

Через 17 лет в тех же местах я нелегально перешел финскую границу. Но об этом в следующей книге.

52

Марк Солонин. «22 июня». Москва. «Яуза», «Эксмо». 2007.

53

В Бабьем Яру 29/30 сентября было расстреляно 34 тысячи, а 1, 2, 8 и 11 октября еще 17 тысяч евреев. (Отчет Айнзатц группы С). По некоторым оценкам общее число уничтоженных евреев в Бабьем Яру достигает 150 тысяч.

54

Штирлиц и Юстас – персонажи из телесериала «17 мгновений весны». Штирлиц («Алекс», актер Тихонов) докладывал в Центр, а неизвестный «Юстас» принимал решения.

55

Нюрнбергские расовые законы, принятые в Германии в 1935 году и последующие постановления определяли евреев как неполноценную расу и осуществляли их социальную сегрегацию и изоляцию, а также их половинок (в зависимости от вовлеченности в еврейскую жизнь). Законы послужили обоснованием Холокоста.

56

ГКО – чрезвычайный орган управления, созданный во время войны 1941–1945 года, обладал всей полнотой власти в СССР.

57

Либединская-Толстая Лидия Бор. (1921–2006) – дальняя родственница Л.Толстого, жена очень советского писателя Либединского, введшего в литературу Фадеева, автор книги «Зеленая лампа», теща И. Губермана, посвятившего ей строки:

Зятья в слезах про тещ галдят,

а наша – лучше не отыщешь.

Ни в Сан-Франциско, ни в Мытищах,

ни в Африке, где тещ едят.

Однажды подвыпивший писатель-почвенник (скорее всего В. Распутин) подсел к ней за столик в ЦДЛ:

«Лидия Борисовна, вы же русская графиня, как вы можете якшаться со всем этим сбродом инородцев… Ваше место рядом с нами, русскими писателями, ведь ваши предки… и наши предки…столько общего…» Графиня его якобы оборвала: «Милейший, общее у нас только то, что мои предки ваших предков на конюшне секли…».

58

Маргарита Алигер (1915–1992) – поэт, автор поэм «Зоя» и «Твоя победа», за распространение которой привлекали по делам «еврейских националистов»

…Разжигая печь и руки грея,

наскоро устраиваясь жить,

мать моя сказала: «Мы евреи.

Как ты смела это позабыть?»

59

Кампания против «космополитов» в печати была свёрнута в стиле Сталина. Наиболее старательные – гл. редактор газеты «Советское Искусство» В. Вдовиченко и ответственный работник ЦК Ф. Головинченко, посмевшие поднять руку (с пером) без разрешения Сталина на «космополита» К.Симонова и И.Эренбурга, были уволены. Но разогнавшуюся машину борьбы с космополитами остановить было трудно, да и незачем. И она продолжалась в литературе, искусстве, медицине, промышленности, в том числе оборонной. Объявляли космополитами академиков Семенова и Фрумкина. Фрумкина уволили из созданного им института и он несколько лет писал книги на даче. Семенова и физиков, особенно причастных к бомбе, не тронули. Сам же Сталин на обсуждении сталинских премий «сделал втык» главному антисемиту Маленкову, который кроме псевдонима назвал и фамилию предполагаемого лауреата.

60

Легко представить, что стало бы с участниками проекта, если бы бомба не взорвалась. Говорят, что шеф атомного проекта Л. Берия, когда пришло время награждать участников, распорядился так: кому в случае неудачи грозил бы расстрел – дали Героя, кому 25 лет – орден Ленина и так далее… Такой вот мрачноватый юмор.

61

Нобелиат

62

63

«Белый еврей». Немецкий физик нобелиат Йоханнес Штарк считал, что евреи-физики являются бациллоносителями и могут заражать немецких физиков, которые начинают заниматься теоретической физикой и становятся «духовными евреями» или «белыми евреями» (Weisser Jude). Штарк характеризовал «белых евреев как еврейски мыслящими», он считал их такими же опасными, как и еврейских физиков. В 1937 году он опубликовал в журнале СС «Черный корпус» статью «Белые евреи в науке», в которой писал: «Существует примитивный вид антисемитизма – это борьба против евреев как таковых. Примитивные антисемиты считают, что проблема решена, если евреи не имеют больше права принимать участие в политической, культурной и экономической жизни нации. Но существуют еще евреи не по крови, а по духу. Таких бациллоносителей называют „белыми евреями“. Более всего заметен еврейский дух в области физики. Самый заметный его представитель – Эйнштейн. Все великие открытия и научные достижения в области естественных наук следует отнести на счет особых способностей германских исследователей к терпеливому, прилежному и конструктивному наблюдению природы. Германский исследователь в так называемой теории всегда видит лишь вспомогательное средство. Еврейский дух выдвинул на передний план догматически провозглашенную, оторванную от действительности теорию относительности». Штарк к «белым евреям» причислил крупнейших немецких физиков Вернера Гейзенберга, Макса Лауэ, Макса Планка. Он писал: «Гейзенберг принадлежит к наместникам еврейства в жизни немецкого духа. Эти люди должны исчезнуть так же, как и сами евреи». Поскольку Вернеру Гейзенбергу был приклеен ярлык «белого еврея», то он лишился работы, а проверкой его благонадежности занялось гестапо. Это побудило ведущих физиков убедить руководителей вооруженных сил в том, что политические атаки апологетов арийской физики ставят под угрозу качество физического образования. Их попытки увенчались успехом, и СС публично реабилитировал Гейзенберга, он получил две престижные должности: директора Института физики Общества Кайзера Вильгельма и профессора Берлинского университета. Однако за это надо было платить – Гейзенберг мог использовать и преподавать теорию относительности и квантовую механику, но про Эйнштейна лучше было молчать, а если вспоминать, то критически – точно так же, как и у нас в конце сороковых – начале пятидесятых. Интересно, что и многие советские физики (Капица, например) отдавали безусловный приоритет результатам в экспериментальной физике, хотя теорфизиков уважали.

64

Новый порядок – В течение первого периода войны нацистская Германия (вместе с Италией) покорили всю континентальную Европу и установили «Новый порядок» – территориальный передел мира, Холокост, порабощение европейских стран в различных формах – от открытой аннексии и оккупации до установления «союзнических» отношений (Болгария, Венгрия, Румыния). Если славянским народам предназначалась участь рабов германской нации, то в Голландии, Люксембурге, Норвегии и, позже, Дании немцы поначалу выступали в качестве нордических братьев по крови.

65

Пурим – еврейский праздник в память спасения евреев от уничтожения Аманом в Персии. В Пурим повесили после Нюрнбергского процесса нацистских преступников; в Пурим умер Сталин.

66

Ёрничать – грубо насмехаться над кем-либо, зубоскалить.

67

Рапопорт Яков Льв. (1898–1996) – известный паталогоанатом, человек с неиссякаемым чувством юмора, автор первой книге о деле врачей «На рубеже двух эпох. Дело врачей», опубликованной в 1988 г., через двадцать лет после написания.

68

Институт физиологии, созданный Богомольцем, был чуть ли не единственным институтом в Украинской Академии, где в мое время, при директорстве П.Г. Костюка, делались работы современного мирового уровня. Он был базовым институтом московского Физтеха. Недаром многие его сотрудники имели меньше проблем с трудоустройством по специальности на Западе, чем другие «научники» из Академии. Конечно, это зависело от личного уровня каждого, но фирменная марка была высокой. Это коснулось и семьи кузена Миши Айзенберга, сын и жена которого, бывшие сотрудники института, работают в Америке.

69

Похожий случай произошел с Леонидом Хрущевым, старшим сыном Никиты, застрелившим своего приятеля, за что он вместо расстрела попал в штрафбат, но был помилован и послан в авиаполк – смыть вину кровью. Тогда пилоты долго не жили. Но и там ему не повезло – был сбит и пропал без вести. Постперестроечные спекуляции на эту тему отравили конец жизни его сыну Юрию.

70

Конфорка – кружок, закрывающий отверстие в кухонной плите; само отверстие.

71

Фикса – металлическая коронка на зубе. Блатняки ставили на здоровые зубы. Предпочитали «золотые».

72

С. Михалкова и Г. Эль-Регистана.

73

То, что азимут – это ходьба под градусом, я узнал позже, в туристской секции Ленинградского Политеха.

74

Проверка на вшивость – испытание кого-либо на предмет выдержки, стойкости, способности действовать в неординарной ситуации.

75

Еврейских мальчиков (и девочек) в те времена учили играть на скрипке и фортепьяно для того, чтобы они – будущие инженеры, врачи, экономисты – смогли подрабатывать в оркестрах кинотеатров перед сеансами или на свадьбах. Ну, а если вдруг откроется талант – то и в Ойстрахи. Это настолько ограничивало мальчишескую свободу, что многие испытывали потом комплекс неполноценности.

76

Нахаловка – посёлок, появившийся в результате самовольной застройки.

77

«Выпили, добавили еще раза, тут нам истопник и открыл глаза» – из песни А. Галича про физиков и радиацию.

78

Рапопорт Нат. Яковлевна – дочь Я.Л. Рапопорта, д.х.н., автор талантливой книжки «То ли быль, то ли небыль».

79

Через пятнадцать лет, когда монтажники жаловались на трудности прошивки долговременного запоминающего устройства в ЭВМ «Днепр» для моей, одной из первых в Союзе программы БПФ, я не очень-то был впечатлен их стенаниями и соглашался выдавать спирт только после безошибочной прошивки памяти на мироферритах

80

Прибамбасы: любые украшения, мелкий аксессуар.

81

ОРС – отдел рабочего снабжения, получал и распределял продукты работникам многих предприятий и организаций. Многими расшифровывался так: обеспечь раньше себя, обеспечь родных своих, остатки – рабочим и служащим.

82

…с беломориной в зубах – указывает на вольное поведение Чудиной. Женщины тогда на улицах обычно не курили. У нас дома (в основном на балконе) курили мама и буба. Папа курил «Казбек», мама «Беломор», буба «Север», а я все это попеременно, пока не прочел в книге о юных нахимовцах, что последствия курения могут стать препятствием на пути к морю. И я в девять лет бросил курить.

83

Книга Винера «Кибернетика, или управление и связь в животном и машине» вышла на русском языке в 1958 году, через год после окончания нами школы.

84

«Все вдруг очень стали вежливы с Томой» – парафраз из песни Высоцкого про конькобежца-спринтера.

85

спарринг – тренировочный бой (жестский) с целью всесторонней подготовки боксера к соревнованию.

86

В это время в страну уже ездили иностранные делегации. Мы удивлялись одежде индийцев, сопровождавших Неру, похожей на нижнее белье, сари его дочери Индиры Ганди. Народный юмор отреагировал анекдотом, который я восьмиклассникам рассказывать не стал. Застигнутый любовник в нижнем белье спускается по трубе на балкон этажом ниже и просит впустить его. Изумленный хозяин спрашивает: «Ты кто, Джавахарлал Неру?» – «Ну, не Неру, а Нюру, и я не знал, что у вас это называтся джавахарлал».

А индийские футболисты играли вообще босиком. Матч (первый международный в Киеве с «Динамо») закончился со счетом 13:1.

87

Визит проходил с большим пропагандистским успехом. Несмотря на то, что Премьером был Булганин, первую скрипку играл Хрущев. Черчилля на приеме у королевы посадили рядом с ним, и они полтора часа оживленно разговаривали. В научных кругах фурор произвел доклад Курчатова об атомной программе СССР. И вдруг – подводные пловцы под дном «Орджоникидзе».

Полгода назад в Севастополе взорвался линкор «Новороссийск» (600 погибших). У КГБ одна мысль – хотят взорвать. На самом деле подводные пловцы интересовались причиной лихого маневра крейсера в Портсмутской бухте. И обнаружили подруливающие устройства. До этого на «sistership» крейсера («Якове Свердлове») таким же образом обнаружили систему подавления кавитации высокоскоростных гребных винтов.

88

Крэбб с товарищами работал, с разрешения МИ6, на ЦРУ. Из флота ее Величества он был перед этим уволен. Труп нашли без головы и рук, но его опознали. Спекуляции российской прессы о «нашем» герое, убившем Крэбба – фальсификации.

89

Интервью Бориса Гулько Виктору Топаллеру. Декабрь 2012 года.

90

…чей чистый украинский ценили Рыльский…

Если надо – язык суахили,

сложный звуком и словом обильный,

чисто выучат внуки Рахили

и фольклор сочинят суахильный

91

НАНУ – Национальная Академия Наук Украины

92

Киевский технологический институт пищевой промышленности.

93

Или недостаточно хотят, чтобы самим не «подвергаться». В такой же ситуации Ида Яковлевна спрятала сочинение в сейф от всех, включая Любовь Степановну, и лично отнесла его в Гороно. Там уже трудно было «внедрять ошибки» и «непроходная» девочка получила золотую медаль.

94

…если бы я знал, куда поступал. До недавнего времени ректором МЭИ была Валерия Голубцова – «эффективный менеджер». Она сумела в самое трудное военное время, когда было «все для победы», и в первые послевоенные годы выстроить научную и производственную базу института, построить дома для профессоров, общежития и Дворец Культуры, отбирая ресурсы у военной промышленности – наркомы с ней боялись спорить. В конце 52-го года она внезапно заболела и ушла в докторантуру. Когда директор института истории естествознания и техники Кузнецов, в котором Голубцова писала докторскую, спросил очень вежливого профессора Белькинда, почему он с ней не здоровается, тот ответил, что не может здороваться с человеком, погубившим сто профессоров МЭИ – его лучших друзей, которые все оказались космополитами. И не вернулись после смерти Сталина. Она была убежденной антисемиткой. Как и у всех таких, у нее были «полезные» евреи, которым она благоволила. Будучи всесильным парторгом института, плохо успевающая однокурсница будущего ракетчика Б.Е. Чертока избавила его от исключения с вечернего факультета МЭИ. Позже пользовался ее поддержкой как ректора и аспирант, будущий академик А.Е. Шейндлин. Ее могущество объяснялось просто – она была женой Г.М. Маленкова, которого сама и вывела в люди, устроив его на работу в ЦК ВКПб, где она, тогда двадцатилетняя, работала и знала всех и вся. Она протолкнула его в Орготдел ЦК(Борис Бажанов. «Воспоминания бывшего секретаря Сталина».) и направляла потом его карьеру. Без нее он, как и Горбачев, Ворошилов и многие другие, у которых были «правильные» жены, не занял бы значимых постов. Кто из семейной пары, прожившей всю жизнь в гражданском браке и родившей троих детей, был бóльшим антисемитом, сказать трудно. У Маленкова масштаб действий был значительней. Голубцова кроме диплома инженера кабельной промышленности имела еще два. Первый – совершенно неясного происхождения – к.т.н. Второй – д.т.н. по истории электротехники. Второму диплому она в большой степени обязана И. В.Кузнецову, директору института истории науки и техники, которого она «отблагодарила» преследованием, доведшим его до тяжелейшего инфаркта и инвалидности за его принципиальность и порядочность (в том числе и за сопротивление ее антисемитизму).

95

Полиспаст (таль) – механизм, представляющий собой соединение нескольких подвижных и неподвижных блоков для подъёма и перемещения тяжёлых грузов.

96

Лилианна Лунгина. Подстрочник. М, «Астрель», 2010.

97

На даче академика Фрумкина, соседом которого был Семенов, Лилианна Лунгина пожаловалась ему, что еврейских абитуриентов несправедливо заваливают на экзаменах. Энэн ласково отвечал: «Лиличка, это очень грустно, но они правы и эти препятствия оправданы. Еврейский ум…» и далее по тексту эпиграфа. Семенов приложил немало сил, чтобы убрать эти препятствия на пути к званию членкорра АН перед своим зятем Гольданским(«Гольданский В. посредством члена / продлил Семенова колено/ За это он почти без спора/ добился звания член-корра/». Говорили, что эпиграмма Компанейца нравилась самому Гольданскому.). Знакомство «Лилички» с Семеновым длилось до этого много лет. Жена Фрумкина Обручева являлась двоюродной теткой Лунгиной, а сам Фрумкин, создатель электрохимии – многолетним другом Семенова. Лилианна Лунгина познакомила советского читателя с «Карлсоном, который живет на крыше» и «Пеппи длинным чулком». Она была замужем за сценаристом Семеном Лунгиным, а ее сын Павел – известный режиссер и сценарист. 15-ти серийный телевизионный фильм про нее «Подстрочник» – выдающееся свидетельство эпохи. Он пролежал на полке российского ТВ 11 лет (до 2010 года) – еще со времен Ельцина. Автор фильма и последующей книги Олег Дорман (ученик С. Лунгина) на вручение премии ТЭФИ не приехал, и его представитель зачитал письмо оргкомитету в котором было сказано: «Среди Вас есть люди, из-за которых фильм одиннадцать лет не мог попасть на экран. Вы не имеете права давать награды „Подстрочнику“. Успех Лилианны Лунгиной вам не принадлежит».

98

Гертруда – Герой Социалистического Труда. Если ученым звания присваивались (не всегда) за выдающиеся достижения, то писатели, художники, композиторы, музыканты, артисты получали это звание только при условии тесного сотрудничества с (партийными) органами и награждение, дающее большие привилегии, часто носило неоднозначный характер и воспринималось скептически.

Content

Олег Рогозовский
Записки ящикового еврея
Книга первая:
Из Ленинграда до Ленинграда

Вместо предисловия

Предисловие к книге первой

Записки ящикового еврея Книга первая: Из Ленинграда до Ленинграда

В начале

Рогозовские

Зальцы

Поповы

Знаменские

Выковыренные

Конец эвакуации. Семечкины

Квартира деда

Ленинград

Война

Киевская эвакуация

Вернуться в Киев?

Освоение Киева

Школа

Каникулы

Грузское (Грузьске)

Геническ

Хромтау

Пятый класс в 131-й школе

Башкирия. Октябрьский

Татария. Бугульма

Киев в третий раз

9 «б»

Кавказ 56

Школа. Неудачное окончание

Поступления. Год первый

Интермедия. Между поступлениями

Поступления. Год второй

Литература

Примечания