Чичков Василий

Час по-мексикански

Василий Чичков

Час по-мексикански

Рисунки В. САФРОНОВА

Старый автобус фирмы «Форд» стоял на конечной остановке. Когда-то автобус был покрашен в синий цвет, но от времени краска поблекла, и он стал серым. А может быть, даже и не серым — кто теперь определит его цвет. И все-таки на боках автобуса сохранились ярко-красные надписи «Синдано»,[1] а сзади черной краской, может быть рукой самого шофера, было старательно выведено: «Приведите ко мне девушку, потому что, когда я к ней хожу, она царапается».

Автобус отправлялся в десять ноль-ноль, и пятеро пассажиров пришли за полчаса до назначенного времени, забросили чемоданы на решетку багажника, укрепленного на крыше, и заняли места.

— Старая колымага, — сказал пассажир по имени Эдвардс, который выделялся среди всех присутствующих. Несмотря на жару, он был в темном костюме, белой накрахмаленной рубашке и туго затянутом галстуке. Его черные волосы были жирно намазаны бриолином и оттого напоминали воронье крыло.

— Да, сеньор, — согласился с Эдвардсом сосед в широкополой шляпе, по виду крестьянин.

— Живем рядом с такой великой страной, как Соединенные Штаты, — по-особенному, с торжественным ударением на последних словах, воскликнул Эдвардс и подвигал на коленях солидный кожаный портфель, — а ездим на таком старье!

— Да, сеньор, — опять согласился крестьянин.

Некоторое время, Эдвардс посидел молча. Затем он поднял руку и, отодвинув крахмальную манжету, поглядел на часы.

— Уже десять, почему же мы не едем?

— Ора мехикаиа.[2]

— Возмутительно! — с гневом произнес Эдвардс. — Я сам мексиканец, но, с тех пор как я работаю агентом в американской фирме, все эти наши орас мехиканос, все эти привычки нецивилизованных людей кажутся мне просто возмутительными. Время — деньги, говорят американцы!

— Оттого что рано встанете, на улице не рассветет.

Эдвардс на некоторое время смолк, видимо стараясь понять философский смысл сказанного крестьянином. К машине подошел шофер Хуан. Лицо его было небрито и помято. Пиджак, полинявший от солнца и времени, тоже был помят.

— Доброе утро, сеньоры, — сказал шофер и полез открывать капот. Убедившись, что воды в радиаторе нет, он вытащил из-под сиденья пустое ведро.

К автобусу приблизилась молодая пара. Они были так счастливы, так крепко держали за руку друг друга, что казалось — только что вышли из-под венца.

— Сеньор, — обратился парень к шоферу, — этот автобус идет в Сакатекас?

— Да, — подтвердил шофер. — Вещи кладите наверх, садитесь в автобус. Моментико![3]

Шофер ушел.

Может быть, его не было пять минут, а может, пятнадцать. Время в автобусе замечал только один пассажир, Эдвардс. Управляющий фирмой поручил ему обязательно сегодня же передать своим агентам длинный перечень товаров, которые должны быть срочно приобретены на рынках Сакатекаса, пока на них не поднялась цена.

— Послушайте, шофер, — нервно сказал Эдвардс Хуану, когда тот появился с ведром воды.

— Слушаю вас, сеньор!.. — ответил Хуан, поставив ведро на землю.

— Мы уже двадцать минут должны, быть в пути.

— Но без воды, сеньор, машина не поедет, — убежденно произнес Хуан и тоненькой струйкой стал лить воду в радиатор.

Эдвардс опять подвигал портфель на коленях и посмотрел в окно, в котором виднелись пыльная улица провинциального города, угол серого дома и кусок знойного неба.

Хуан выплеснул остатки воды на мостовую, заглянул в ведро и снова ушел. Прошло еще немного времени, у него в ведре уже был бензин, и он так же неторопливо лил его в горловину бензобака. Потом он залез на крышу, увязал веревкой чемоданы, получил деньги с пассажиров, и автобус тронулся. Время двигалось к одиннадцати.

Как раз в этот час многие жители выходили из домов на улицу, чтобы выпить чашечку кофе. Увидев Хуана, они кивали ему как старому знакомому.

«Зачем торопиться, — решил Хуан, проезжая по городу, — не успеешь с кем-нибудь поздороваться — обидятся».

И Хуан приподнимал свою форменную фуражку, которая, как и пиджак, уже давно потеряла вид. В пригороде дорога стала прямее, прохожих меньше, и автобус пошел быстрее.

Хуан держал руль двумя руками, смотрел на дорогу, а в глазах было вчерашнее веселье, день рождения у кума. «А как пел кум!» — Улыбка пробежала по доброму широкому лицу Хуана. — «А как я танцевал с молоденькой Карменситой! Жена — ах, крокодил! — бросала в мою сторону недобрые взгляды!» Чем больше вспоминал Хуан вчерашний вечер, тем противнее становилось в желудке. Чуть подташнивало. И очень хотелось освежиться.

«Через пять километров будет кантина! Может, зайти?» — сам себя спросил Хуан. Но, вспомнив о своем деловом пассажире, решил не останавливаться. Странные бывают пассажиры. Все у них но часам: восемь ноль-ноль, десять ноль-ноль.

Как смешно рассказывал кум! Женился его друг мексиканец на англичанке! Денег у нее мешки. Красота — как у первой женщины Франции. Любила она его, как могла только любить святая Ангелина. А прожить с ней мексиканец смог только два месяца. Она требовала, чтобы он являлся ровно в восемь ноль-ноль на завтрак, ровно в час на обед, в пять ноль-ноль на чай, в семь ноль-ноль на ужин. Нет, сеньоры, это не для мексиканца.

Хуан рассмеялся, посмотрел в зеркало на пассажиров. Они дремали, и на каждом ухабе их большие белые шляпы покачивались. Молодые уселись в углу и, поставив шляпу вместо ширмы, целовались. Эдвардс сидел напряженно, будто боялся, что автобус может взорваться. Обе руки его были положены на портфель.

«Не буду останавливаться у этой кантины, — решил Хуан. — Потерплю до следующей».

Автобус пошел быстрее, и взгляд Эдвардса стал не таким напряженным. В голове его шевельнулась надежда на то, что, может быть, потерянный час еще можно нагнать в пути.

За окном мелькали поля. Где-то крестьяне сохой пахали землю, где-то таскали камни, очищая новые участки под посевы. Хуан видел все это тысячу раз, и поэтому он смотрел только вперед.

Вон за той горой должна показаться кантина «Три розы». Хозяин толстяк Нонато назвал свое заведение так, потому что розы в этих краях никогда не росли.

Вскоре из-за горы действительно выглянула красная черепичная крыша, потом появились белые стены, и, наконец, перед глазами Хуана была вся кантина. Две легковые машины стояли перед входом. Хуан издали определил место для своего автобуса и стал потихоньку притормаживать. Потом он остановил машину, заглушил мотор и торжественно провозгласил:

— Сеньоры! Предлагаю вам выпить чего-нибудь прохладительного!

Мексиканцы восприняли это с воодушевлением. Особенно радовались молодые, сидевшие в углу, у которых, видимо, давно пересохло во рту.

— Как можно прохлаждаться, если мы опаздываем, — вдруг послышался суровый голос Эдвардса.

— Все равно, сеньор, мы уже опаздываем, — простодушно сказал крестьянин, сидевший рядом с ним.

— Возмутительно! — крикнул Эдвардс, но в автобусе уже никого не было.

Толстяк Нонато с радостью встретил Хуана. Еще бы! Он ему привел сразу столько клиентов. Нонато по-братски обнял. Хуана, похлопал по спине и посадил на высокий стул у стойки.

— Сервеситу![4] — приказал Хуан, и хозяин тут же поставил перед ним холодную бутылку пива, из горла которой медленно выползала белая пена.

Хуан без передышки выпил бутылку, пожевал кусочки жареной шнуры свиньи, и жизнь показалась ему веселее. Он попросил вторую бутылку и уже пил ее не торопясь, смакуя каждый глоток.

Пассажиры сидели за столиками, пили пиво, прохладительные напитки и о чем-то говорили с двумя крестьянами, рядом с которыми на полу стоял гроб. Гроб был большой и черный. Странно было видеть его здесь между столиков. Крестьяне о чем-то просили пассажиров, а те показывали на Хуана. Вскоре крестьяне подошли к шоферу.

— Извините, сеньор, — почтительно обратился к Хуану тот, который был постарше, с обветренным крестьянским лицом.

Хуан допивал вторую бутылку пива, и настроение у него было превосходное.

— Садись, — предложил Хуан старику и показал ему на высокий стул рядом с собой.

— Понимаете, сеньор, — продолжал старик, взобравшись на стул, — беда у нас — умер мой сват, стало быть, его отец. — Старик показал пальцем на молодого человека, стоявшего рядом. — А он, Бенито, стало быть, его сын, женат на моей дочери.

— Все мы смертны, — подтвердил Хуан и допил пиво.

— Это верно, сеньор. Но когда умирают в наших краях, получается загвоздка. Живем мы неподалеку отсюда, километров тридцать, сорок и еще немножко в сторону. Места наши сами знаете какие — кактус, агава, ни одного дерева нет, ни одной доски не найдешь. Гроб не из чего сколотить. Вот приехали сюда, купили гроб, а машину найти не можем. Целые сутки здесь сидим, а там покойник портится — ведь жарко, где его хранить. Посадите нас, сеньор. У вас пассажиров не так уж много, и они согласны.

— Гробы возить в автобусе не разрешается, — сказал Хуан. — К тому же у меня сидит там один грозный тип.

К Хуану подошли самые молодые пассажиры, парень с девушкой.

— Послушайте, шофер, — сказал парень, — надо помочь этим людям. Ведь по расписанию наш автобус должен остановиться на обед. Так мы не будем обедать, а за это время сделаем добрее дело. Ведь мы мексиканцы, и они мексиканцы.

— Вот и хорошо, — сказал старик, и глаза его увлажнились от слез. — Мы всех вас накормим. Только возьмите гроб.

Хуан некоторое время думал, и все молчали вокруг. Потом махнул рукой и сказал:

— Ладно! Тащите его в автобус.

Старик и юноша подняли гроб на плечи и понесли к автобусу. За ним последовали все пассажиры и Хуан, которого провожал сам хозяин и жал руку в знак благодарности.

Эдвардс по-прежнему сидел в автобусе, хоть солнце и раскалило в нем воздух до пятидесяти градусов. Когда он увидел гроб, он обтер пот со лба и решил, что от жары начинаются галлюцинации. А в этот момент все сообща заталкивали гроб в автобус. Гроб с трудом пролез в дверь, осталось лишь развернуть его и поставить в проходе. Гроб оказался совсем близко от Эдвардса.

«Ну и порядки, — повторял сам, про себя Эдвардс, будучи уверен, что в гробу покойник. — Не хватало мне только этого соседства».

Автобус мчался, и снова в такт движению машины покачивались широкополые шляпы мексиканцев, на заднем сиденье, выставив шляпу вместо ширмы, целовались молодые. Только старик и Бенито смотрели куда-то вдаль ничего не видящими глазами, и грустная думка была на их лицах.

Шофер был в лучшем расположении духа. Пиво продолжало играть в его крови, а в голове проносились добродетельные мысли о покойнике, которому он везет гроб. Хуан с детства был религиозен и верил, что за добро, сделанное на земле, бог отплатит добром на том свете.

Прошел один час, второй, прежде чем шофер заметил нужный поворот. Он сбавил скорость и свернул на пыльный проселок.

Этот маневр встревожил Эдвардса, Он посмотрел по сторонам. Кругом лишь кактусы и камни, кое-где земля была распахана.

— Куда мы едем? — подергав за рукав соседа, спросил Эдвардс.

Крестьянин приподнял шляпу, которая сползла на глаза, посмотрел в окно и сказал:

— В деревню! Гроб везем.

— Ну, знаете, — воскликнул Эдвардс, — это свыше моих сил! Остановите машину!

Хуан продолжал ехать. Может быть, он и не слышал этого крика. Другие пассажиры очнулись от сна

— Вы нас простите, сеньор, — умоляюще произнес старик. — У нас покойник портится на жаре. Гроб ему нужен. Тут недалеко до нашей деревни, километров двадцать пять с небольшим.

— Но это же автобус, а не катафалк! — еще громче закричал Эдвардс. — Автобус, понимаете! Рейсовый автобус!

— Понимаем, сеньор, — подтвердил старик. — Но у нас покойник портится, а ведь вам все равно надо останавливаться на обед, а мы вас накормим за один миг.

Кровь прилила к лицу Эдвардса, у него было желание выпрыгнуть из автобуса. Он постучал кулаком в стекло.

— Нехорошо, сеньор, — сказал сидевший рядом с Эдвардсом крестьянин — Там целая деревня ждет гроб.

— А меня ждут дела! — парировал Эдвардс.

— Дела подождут. А покойник ждать не может. Он портится на жаре. Сейчас завезем гроб — тут рядом. И поедем обратно. Шофер нагонит время.

Эдвардс оглядел лица пассажиров и понял, что не в силах остановить автобус. Он положил портфель на колени и замолчал. Потом он зачем-то вынул деловые бумаги и снова положил их в портфель. А автобус, раскачиваясь на ухабах и оставляя за собой длинный шлейф пыли, удалялся от шоссе.

До деревни оказалось значительно дальше, чем говорил старик. Дорога оказалась много хуже обещанной. Было уже два часа, когда запыленный автобус и измученные пассажиры прибыли в деревню.

Хоть в деревне и было печальное событие, но при виде гроба на лицах крестьян появилась улыбка. «Теперь-то уж будет все как следует».

Гроб тут же унесли в дом, а гостей пригласили выпить по рюмочке текильи. Вина в связи с похоронами в деревне было запасено достаточно. На этот раз Эдвардс вышел из автобуса. От голода и жажды его уже давно начало подташнивать.

Деревня была обычная, бедная. Десяток мазанок, пыльная дорога посередине; тощие собаки, голые дети и любопытные женщины с черными как смоль волосами.

Гостей отвели в тень ближайшего дома и всем дали по рюмке текильи.

Хуан выпил одну и попросил следующую.

— Послушайте, шофер, — начал Эдвардс, подойдя к Хуану, — вы нарушаете всякие правила. Пьете водку и, наверное, забыли, что ваш автобус должен быть в четыре часа в Сакатекасе.

— Эх, сеньор! — со вздохом отозвался шофер. — Куда торопиться? Все там будем. — Хуан опустошил вторую рюмку и показал рукой в ту сторону, куда унесли гроб.

Эдвардс хотел что-то сказать, ко к шоферу подошли родственники покойного и стали крепко жать ему руку.

— Спасибо, сеньор, — поблагодарила Хуана пожилая женщина и заплакала. — Если бы только покойник знал, какие важные люди будут у него на похоронах.

Потом женщина подошла к Эдвардсу и тоже от души пожала ему руку.

Женщина взяла под руки Хуана и Эдвардса и повела к большому столу, установленному на улице, за которым уже сидели другие пассажиры. На столе был фрихоль, тортильяс, в больших тарелках кусочки курицы, в маленьких стручки красного перца — чиле.

Хуана, конечно, посадили на председательское место. Он тут же налил себе полную рюмку.

— Учтите, — предостерегающе сказал Эдвардс Хуану, — вам вести машину.

Хуан посмотрел на странного пассажира грустным взглядом и, поднявшись, произнес:

— Покойник был хорошим человеком. Пусть ему там, наверху, — Хуан показал пальцем на небо, — будет как дома!

Женщина заплакала и сквозь слезы еще раз повторила: «Если бы покойник знал, какие гости будут у него на похоронах!»

— Мы, мексиканцы, братья, — продолжал Хуан. — Мы можем любить, смеяться, плакать. И если нужно — погибнуть!

— Мы, мексиканцы, бездельники, — зло бросил Эдвардс, окончательно потерявший надежду попасть в Сакатекас. — Чтобы быть людьми, нам нужно многому поучиться у янки.

— А кто такие янки? — произнес Хуан и поставил рюмку на стол. — Всю жизнь делают деньги и автомобили и под конец жизни сами становятся автоматами. Они даже женщин любить не могут. Прежде чем влюбиться, они подсчитают, сколько это им будет стоить. А прежде чем застрелиться, они трижды застрахуют свою жизнь и прикинут, какая от того будет прибыль.

— Правильно, — поддержали Хуана пассажиры и залпом осушили рюмки.

Затем встал крестьянин, сидевший в автобусе рядом с Эдвардсом, и тоже предложил тост за покойника, который был хорошим человеком. Другие не хотели отстать от предыдущих ораторов. Речи произносились одна за другой.

Родственники покойного плакали от умиления и подливали текилью в пустые рюмки пассажиров. Обед затянулся. Солнце уже клонилось к закату, когда началось расставание. Оно было трогательным, будто прощались родные братья.

Только Эдвардс стоял в сторонке и зло поглядывал на часы. Он был мексиканец. Но ведь он уже давно работал в американской фирме.

Примечания

1

Вермут.

2

Час по-мексикански — это значит: чуть раньше или чуть позже.

3

Минутку.

4

Пива!

Content

Чичков Василий Час по-мексикански

Василий Чичков Час по-мексикански

Примечания