Эдуард Федорович Макаревич

Секретная агентура

Введение

Агент в понимании публики – шпион, тот, кто что-то «вынюхивает» и что-то сообщает. Шпионит, одним словом.

Что тут сказать? Кто «вынюхивает» и сообщает, скорее доносчик. Есть такое неприятное слово в русском языке. Но, замечу, доносчик и агент – разные понятия.

Что есть агент? Под этим словом может подразумеваться как простой курьер, передающий послания, так и человек, составляющий эти послания; может даже подразумеваться советник или исполнитель. Агент – это и тот, кто охотится за информацией, и тот, кто действует в интересах кого-либо, тот, кто уполномочен выполнять поручения особого рода. Не зря в историческое сознание въелось: агент Кремля, агент КГБ, агент ЦРУ, агент Антанты, агент «Искры» – газеты, с которой началась партия большевиков.

Агенты разные бывают. В военной разведке – добытчики военной и научно-технической информации. В политической разведке – политические агенты, добывающие политическую и ту же научно-техническую информацию. В политическом сыске – агенты, несущие информацию о настроениях в социальных группах и политических партиях, прежде всего экстремистских. Но и в политической разведке, и в политическом сыске есть высший класс агентурного дела, когда агент превращается в агента влияния, агента политических изменений, в политического агента. Такой агент, я бы сказал, – это человек, облеченный миссией, то есть несущий какую-то идею, руководствующийся ею и при этом нацеленный на выполнение определенной задачи. Выполняющий ее не всегда путем убийств и взломов, а посредством убеждения, переубеждения противника.

Извечный вопрос: чем отличается шпион от разведчика? Вопрос, забавлявший многих юмористов и сатириков: у «них» – шпионы, у «нас» – разведчики. Без ложной патетики, вполне профессионально просветил общественность на сей счет первый директор ЦРУ Аллен Даллес. Шпион тот, кто взломал сейф и добыл документ, а разведчик тот, кто вошел в доверие к владельцу этого документа и убедил его показать ему этот документ, а то и сделать копию. То есть дело в методах, в технологии – от грубых, бесцеремонных до тонких, «бархатных».

Так и политический агент: убеждением подвигает оппонента к нужным политическим шагам. Политический агент – прежде всего человек действующий. Правда, не всегда супермен. Иногда и отступник, но тогда и реальность не меняется из-за его рефлексирующего сознания и неустойчивой психики. Но это уже падший агент.

Дельных агентов всегда не хватает. За них идет борьба, и цена их в отдельных случаях становится безмерной. А за каждым агентом стоит его пастырь. Пастырь здесь не то же, что пастух, а наставник. Учитель, руководитель, шеф, советчик, иногда друг. Реальные дела подсказывают, что цена и судьба агента часто зависят от личности пастыря. Они, конечно, связаны, но агент на острие дела.

Сложное понятие – агент. Информатор в большинстве случаев – начальная ступень. Николай Кузнецов начинал в роли информатора о настроениях ссыльных, а стал выдающимся разведчиком времен Великой Отечественной войны. Но информаторы – массовая база агентурной работы.

Вспомним историю – Павла Елисеевича Щеголева, русского историка начала прошлого века, исследователя российского политического сыска: «Кажется, не осталось общественного слоя, общественной группы, которая не имела бы счастья в первые дни революции открывать в своих рядах презренных сочленов и товарищей, работавших в охранных отделениях: журналисты, священники, чиновники, члены Думы, члены партий, члены Советов Рабочих и Солдатских Депутатов, почтальоны, офицеры, учителя, врачи, студенты и т. д.». «И так далее» – воистину диапазон агентурного наблюдения был необозрим.

А вот и образец документа, регламентирующего агентурную работу. Какой психологизм, какая любовь к делу светится в строках «Инструкции по организации и ведению внутреннего наблюдения в жандармских и розыскных учреждениях», разработанной в Департаменте полиции и утвержденной министром внутренних дел Петром Аркадьевичем Столыпиным в 1907 году: «Залог успеха в приобретении агентур заключается в настойчивости, терпении, сдержанности, также осторожности, мягкости, осмотрительности, спокойной решительности, убедительности, проникновенности, вдумчивости, в умении определить характер собеседника и подметить слабые и чувствительные его стороны, в умении расположить к себе человека и подчинить его своему влиянию, в отсутствии нервозности, часто ведущей к форсированию. Изложенные качества каждый занимающийся розыском офицер и чиновник должны воспитывать и развивать в себе исподволь, пользуясь каждым удобным случаем».

Этот текст из 1907 года. Но во все времена спецслужбы из разных стран роднило, объединяло именно такое отношение к воспитанию агентов.

Плод деятельности агента – агентурное сообщение. Но в чем тогда разница между доносительством и агентурной деятельностью? Вот С.Королев в своей книге «Донос в России» утверждает и не без оснований, что в течение столетий донос не считался на Руси чем-то зазорным; скорее доносительство можно рассматривать как норму взаимоотношений индивида и государства, норму не политическую и не социальную, а как некое общепринятое правило поведения в рамках достаточно жесткой технологии власти». Скорее это и имел в виду Петр I, когда создавал институт фискалов для борьбы с должностными злоупотреблениями, что, конечно, оживило доносительство среди простых людей. А Сталин ввел за недоносительство уголовное наказание (статья 5812 в Уголовном кодексе РСФСР), чем придал политический статус такой форме отношений человека с властью. Тем не менее эта форма больше находилась в нравственной сфере. И гражданин, в меру остроты своих интересов, страха, своего понимания морали, своего понимания отношений с властью, с господствующей идеологией, решал вопрос о доносительстве. Иное дело агент, человек, добровольно или в силу обстоятельств, но осознанно связавший себя со спецслужбами, взявший обязательство информировать органы безопасности об определенных процессах в той или иной среде. Эта деятельность проходит под руководством оперативного работника и имеет точную нацеленность на определенные явления, связанные с технологией власти. А технология власти «работает» на социальный контроль масс. Для этого власть соответствующим образом организует свое пространство, «формирует» его, рассекает на «квадраты» и «сектора», – по выражению С.Королева. В этом и заключается технология контроля.

Исторических примеров много. Один такой находим в документах Великой Отечественной войны – в донесениях руководителей групп по спецработе в Москве, относящихся к 1941–1942 годам. Эти группы фиксировали разговоры в очередях у магазинов, на фабриках и заводах, в трамваях и банях, то есть в тех же «квадратах» и «секторах». Люди из группы «Леонтия» (псевдоним) 14 декабря 1941 года слушали разговоры у магазина № 3, в магазине на Б.Серпуховской улице; в магазине № 8 завода СВАРЗ в Сокольниках. Сотрудники группы «Климента» 24 декабря 1941 года запоминали разговоры в цехах одного из московских заводов, на почте № 24, в очереди за хлебом у магазина № 20. А группа «Клавдия» в своем донесении отметила политически сомнительные высказывания в одной из бригад фабрики «Мосбелье» № 14 и в рабочей раздевалке. Та же группа «Клавдия» 24 апреля 1942 года фиксировала разговоры в очередях у продмага № 6, керосиновой лавки, у магазинов № 1, 14, 10, 63, 201, у мучного склада и в других точках города. Во всех очередях стояли в основном женщины, мужчины встречались редко. И какой же вывод делает исследователь? Вполне адекватный: власть путем выборочного, но, несмотря на экстремальные обстоятельства, систематического контроля всех сколько-нибудь важных мест скоплений людей обеспечивает тотальный контроль пространства и стремится создать абсолютно полное представление об информации, циркулирующей в этом пространстве – это пространство становится для власти абсолютно прозрачным.

Заметим, что в данном случае речь о тоталитарном обществе. В либеральном обществе «квадраты» и «сектора» контроля исследуются чаще всего социологическими службами, но и спецслужбы тоже не спят. Во Франции в наши дни полицейская разведслужба RG постоянно информирует высшую власть о настроениях общественности. Ее агенты и осведомители действуют во всех департаментах и выясняют отношение французов к правительственным решениям. Предмет особого интереса – ситуация в экстремистских организациях, сектах, во взрывоопасных местах проживания иностранных рабочих.

Собирать информацию, выяснять намерения, мнения, настроения, осведомлять – начальная школа агента. Но предотвратить преступление противников режима или организации, погрузить ее в дрязги, склоки и интриги, развалить изнутри, а то и подтолкнуть на конфликт с законом и создать основания для ареста ее активистов – это уже сверхзадача для спецслужбы, требующая агентов высшего класса.

Снова в историю. Начальник Московского охранного отделения Сергей Зубатов продвигал агентов в высшие сферы революционных партий и движений, чтобы потом, пользуясь полученной от них информацией, всех партийных вождей накрыть скопом. А начальник Петербургского охранного отделения в 1905–1911 годах Александр Герасимов, ярый оппонент Зубатова, делал все, чтобы те революционные партии, где в руководящих центрах «сидит» агентура, не накрывать, а контролировать. Герасимов стремился создать такую систему политического сыска, чтобы все центры всех революционных организаций находились как бы под стеклянным колпаком, чтобы каждый шаг партийных организаций был известен полиции, «которая решает, что одно проявление их деятельности, с ее точки зрения менее опасное, она допустит; другое, более вредное, пресечет в корне; одному из членов организации дозволит писать прокламации и выступать с речами на митингах, так как он менее талантлив и его выступления производят меньше впечатления, а другого, более даровитого, посадит в тюрьму». У Герасимова это хорошо получилось с партией социалистов-революционеров (эсеров), когда самый ценный агент Азеф стал руководителем боевой организации партии.

В 1917 году, после Февральской революции, даже остатки разгромленных архивов охранки позволили увидеть масштабы дел агентуры. На герасимовский «колпак» работало около 6,5 тысячи агентов, сотрудников охранных отделений и жандармских управлений. И среди них видные партийные лидеры и функционеры. Самые выдающиеся: у большевиков – Р.Малиновский (автор 88 агентурных сообщений), у эсеров – Е. Азеф. Но и «колпак» не мог остановить революционное брожение. Масштабам агентуры противостоял масштаб революционных партий, их выступлений, их влияния. Энергия партийных активистов трудно контролировалась. Сами чины полиции признавали это. Они ничего не могли поделать с рабочей интеллигенцией, значение которой в революции, по их мнению, было громадно. В аналитической записке Департамента полиции читаем, что эта интеллигенция представляла «новый вид революционных вожаков» и состояла из «распропагандированных сознательных рабочих, получивших революционную подготовку в подпольных организациях и усовершенствовавшихся в тюрьмах и ссылках». Цвет этой интеллигенции сосредоточен в профсоюзах, где ответственные должности занимают рабочие с «солидным революционным прошлым… разбирающиеся в политических и социальных вопросах…».

Грянула революция октября 1917 года. А в декабре родилась ВЧК, Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем, которую возглавил бывший политзаключенный Феликс Эдмундович Дзержинский. Буквально в несколько месяцев ВЧК обросла агентурой и творчески препарировала некоторые технологии царской «охранки».

Наряду с советской агентурой была, естественно, и агентура антисоветская. Здесь заметная фигура сразу после революции Сергей Мельгунов, профессор, историк, социалист. Он потом напишет книгу «Красный террор в России». От него идейные волны бежали в советские 60-е – 70-е годы, заряжая энергетикой Александра Солженицына, книги которого одно время печатались на Западе при поддержке американского Центрального разведывательного управления. Влияние Мельгунова задело и менее заметных борцов. Они были в рядах эмиграции и предателей, нашедших себя там, на Западе. Самые заметные, обретшие известность – генерал Власов, действовавший под крылом вермахта, а потом СС, потомки белой эмиграции – теоретик «молекулярной» революции в СССР, глава Народно-трудового союза Владимир Поремский и организатор агентурной сети в Советском Союзе Георгий Околович – второй человек в этом союзе.

Обратимся к докладу председателя КГБ СССР Ю.Андропова под названием «О некоторых результатах превентивно-профилактической работы органов государственной безопасности», относящемуся к октябрю 1975 года. За период с 1967 по 1974 год по 70-й статье Уголовного кодекса (антисоветская пропаганда и агитация) были осуждены 729 человек, а 69 984 человека получили предупреждение и отошли от антисоветской деятельности. Знакомый с докладом исследователь-советолог не преминул подчеркнуть, что с 1971 по 1974 год только благодаря профилактике 1839 антисоветских групп ликвидировались уже в тот момент, когда только начинали формироваться.

На антисоветские группы, на этого постоянного врага, воздействовали не только профилактическими приемами. Против них, как говорилось в том же докладе КГБ, применялись «нелегальная агентура и другие методы, не связанные с судебным преследованием» – «лишение советского гражданства» или «компрометация авторитетных членов» подобных групп. Поэтому, как отмечал Ю. Андропов, уже на стадии формирования многие националистические, ревизионистские и иные объединения «были успешно разбиты». Благодаря профилактике, агентурным и иным методам к 1985 году КГБ практически парализовало и разгромило антисоветские, диссидентствующие группы по всей стране.

Питер Рэддэвей, советолог из США, пожалуй, наиболее основательный исследователь деятельности КГБ, вполне обоснованно утверждает, что советское руководство никогда не относилось легкомысленно к проблеме диссидентства. Но при этом П. Рэддэвей не отметил принципиальный момент: советское руководство свело всю борьбу с диссидентством к репрессивным или превентивно-профилактическим мерам, а политические – игнорировало.

А ведь КГБ не раз обращался в ЦК КПСС с предложениями политически определиться с диссидентами, и особо с наиболее яркими персонами. И с националистическими группами и организациями, как с постоянным врагом, в СССР велась беспощадная борьба агентурными методами. Активность этих организаций и групп к середине 80-х годов тоже сошла на нет, но национальные проблемы, питавшие националистов, ждали политических решений, а не сыскных. А правящая коммунистическая партия по-прежнему полагалась только на органы безопасности. Эта ситуация в полной мере дала себя знать кровавыми событиями в период политической перестройки в стране в конце 80-х – начале 90-х годов.

Могут ли органы политического сыска, опираясь на агентуру, сами остановить смену общественно-политического строя в стране, и наряду с этим смену власти? История почти не знает таких случаев. И дело здесь в том, что органы сыска – это всегда инструмент власти. Действуя в отрыве от власти, даже суперпрофессионально, они терпят крах. И власть в критические моменты терпит крах, если у нее нет прочных, доверительных отношений со службами сыска. М.Горбачев так и не мог за все годы перестройки сделать КГБ своим инструментом, тонкая трещина между ним и Комитетом государственной безопасности в отношении методов преобразований к концу его властвования превратилась в пропасть, в которую его и увлек ГКЧП (Государственный комитет по чрезвычайному положению).

Есть случай и в более давней российской истории. Временное правительство Керенского пало в том числе и потому, что оно, по сути, разогнало профессиональные органы политического сыска. А породив новую контрразведку (так и не вставшую на ноги), посматривало на нее брезгливо, совершенно не представляя ее инструментом своей власти. Зато Ленин и ВЧК действовали в единой связке, и это единство помогло выстоять власти большевиков в Гражданскую войну.

Агенты могут быть инструментом укрепления власти, если спецслужба доверяет им вести сыск во власти, пресекая тенденции разложения ее, или тенденции перерождения своих лидеров, смены ими идеологических ориентиров. А главным доверителем здесь выступает либо вождь (в тоталитарных обществах), либо закон и традиции (в либеральных обществах).

Более 15 лет прошло со дня кончины Советского Союза и его последней спецслужбы КГБ. И в июле 2007 года Федеральная служба безопасности новой России устами начальника Управления регистрации и архивных фондов ФСБ В. Христофорова сделала заявление: «У нас хранится информация об использовавшихся при проведении негласных оперативно-розыскных мероприятий силах, средствах, источниках, методах, планах и результатах деятельности, о лицах, внедрявшихся в организованные преступные группы, о штатных негласных сотрудниках органов безопасности, о лицах, оказывавших содействие органам безопасности на конфиденциальной основе, а также об организации и тактике проведения оперативно-розыскных мероприятий».

И дальше в этом заявлении говорится, что все сведения, касающиеся штатных негласных сотрудников органов безопасности и лиц, оказывавших им содействие на конфиденциальной основе, составляют государственную тайну и не подлежат рассекречиванию никогда.

Никогда!

Что бы ни говорили противники этого решения, оно подтверждает важнейший принцип взаимоотношений спецслужб с агентурой: своих агентов не сдаем нигде, никому и никогда. Сила спецслужб – в верности своей агентуре. На том они стояли и будут стоять, если хотят быть успешными…

Эта книга об известных и неизвестных политических агентах периода существования органов безопасности Советской России и Советского Союза – ВЧК – ОГПУ – НКВД– МГБ – КГБ, – и о людях, руководивших ими. Рассказано в этой книге и об агентах, действующих с той, противостоящей стороны, и о сломавшихся агентах тоже. Кто-то действительно стал последним бастионом государства, теперь уже не существующего, кто-то уклонился от этой миссии. Познакомимся с ними, и тогда история того времени станет прозрачнее и понятнее.

Часть I

Как рождалась политическая агентура

Александр Пушкин – партнер третьего отделения

Архивные источники и мемуары свидетельствуют, что в эпоху Николая I русские писатели и поэты активно сотрудничали с Третьим отделением личной канцелярии императора, отделением, занимавшимся политической безопасностью государства.

Гений русской литературы Александр Сергеевич Пушкин 11 лет был в тесных контактах с Третьим отделением. Одно время Николай Васильевич Гоголь работал на низшей должности в Третьем отделении. Поддержку от Третьего отделения получали баснописец Иван Крылов, историк Николай Карамзин. Лестную оценку Третьего отделения получил роман Ивана Сергеевича Тургенева «Отцы и дети». Федор Михайлович Достоевский под влиянием бесед в Третьем отделении стал противником революции и превратился в убежденного монархиста.

О Третьем отделении и графе Бенкендорфе замолвим слово

Почему русские писатели и поэты сотрудничали с Третьим отделением? Что оно из себя представляло в тот период?

Третье отделение было создано императором Николаем I в июле 1826 года, после восстания декабристов 14 декабря 1825 года. Слабая, толком не организованная, неэффективная система органов безопасности при Александре I не сумела предотвратить создание тайных обществ и восстание декабристов.

Николай I задумал новую службу как часть своей императорской канцелярии и поместил ее среди таких отделов-экспедиций канцелярии, как кадровый, подготовки законов и управления губерниями. Канцелярия императора была над всеми государственными ведомствами. Вот в какой статус было возведено Третье отделение – орган безопасности Российской империи.

На Третье отделение Николай I поставил армейского генерала Александра Христофоровича Бенкендорфа. Он – из обрусевших немцев, сын рижского губернатора, мать – баронесса Шиллинг, подруга детства императрицы Марии Федоровны. В 15 лет был зачислен в лейб-гвардии Семеновский полк, а в 29 лет получил генеральский чин за атаку под Велижем в июле 1812 года. Но самая громкая операция Бенкендорфа – рейд с казачьим отрядом по французским тылам через всю Белоруссию до ставки генерала Витгенштейна, чей корпус прикрывал петербургское направление. Портрет Бенкендорфа в военной галерее Зимнего дворца в ряду героев Отечественной войны 1812 года.

После освобождения Москвы от французов в 1812 году царь назначил Бенкендорфа временным военным комендантом Москвы, и он руководил работой по выявлению пособников оккупантов из числа москвичей.

Бенкендорф принимал участие в подавлении бунта декабристов. Был он тогда в должности губернатора Васильевского острова, и действовал довольно решительно. Впрочем, как и в военных операциях. Он преследовал последние части бегущих мятежников, и в методах не стеснялся.

А ведь после Отечественной войны, в 1816 году, он вступил в масонскую ложу «Соединенные друзья». Его братьями по ложе были Грибоедов, Чаадаев, будущий декабрист Пестель. Но уже в 1818 году он покидает масонскую ложу, а Пестель еще раньше. Бенкендорф считал, что высшая идея служения престолу не стала главной для братьев, для «вольных каменщиков». Пестель тоже был разочарован – российские масоны стояли далеко от жизни и не стремились к политическим изменениям в стране. Пушкин в этом же году пишет одно из самых радикальных своих стихотворений «К Чаадаеву».

Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

Это все было в эпоху Александра I. Выйдя из масонов, будущие декабристы создали тайный «Союз благоденствия». А Бенкендорф информировал об этом союзе императора. В 1921 году Бенкендорф составил обстоятельную записку о тайных обществах и тоже направил ее Александру I. Она была оставлена без последствий, а спустя четыре года громыхнуло восстание на Сенатской площади.

Потом Бенкендорф работал в следственной комиссии по делу декабристов, которую возглавил сам Николай I. И мягкостью там Бенкендорф не отличался, хотя и убеждал нового императора быть похитрее и поспокойнее. Но казнью пятерых декабристов руководил лично.

Понравился он Николаю, боевой генерал, верный монархии. «Молод и хитер» – говорили о нем в свете; «апатичный и вялый» – высказывались некоторые современники. Но был он решителен, упрям и честолюбив. Статный, представительный – высокий лоб, прямой нос, тонкие губы, голубые глаза. Эффектная личность.

Удивительно, но уже вечером 14 декабря, когда еще кровь на Сенатской площади не успела замерзнуть после подавления восстания, Бенкендорф осмыслил проект, который подал спустя несколько дней Николаю I. Проект назывался «О высшей полиции». И когда Николай ознакомился с ним, он понял, насколько Бенкендорф близок к его идее создания Третьего отделения. И когда надо было решать вопрос о начальнике его, Николай остановил выбор на Бенкендорфе. Он утвердил его в должности главы Третьего отделения своим Указом 26 июля 1826 года. А месяцем раньше утвердил его шефом отдельного Корпуса жандармов и начальником своей охраны.

А перед этим напутствовал. Бенкендорф попросил инструкций. И как гласит легенда, царь протянул ему белоснежный платок и сказал: «Вот тебе инструкция. Чем больше утрешь слез этим платком, тем лучше».

И Бенкендорф начал выстраивать организацию и работу Третьего отделения – политической полиции России. Главная задача – безопасность престола и спокойствие государства. Было создано 9 экспедиций (отделов).

– Борьба с тайными политическими обществами и революционерами.

– Борьба с религиозными сектами и церковными раскольниками.

– Пресечение коррупции, взяточничества и должностных преступлений.

– Изучение общественного мнения по политическим и идеологическим вопросам, изучение слухов.

– Цензура печати и театральных постановок.

– Крестьянские дела, подавление крестьянских волнений.

– Контрразведка, работа по иностранцам.

– Разведка.

– Расследование важных уголовных и криминальных дел.

Бенкендорф определил и основные методы работы Третьего отделения, сейчас бы сказали – технологии.

Во-первых, центральный аппарат политической полиции в России ничто без местных органов. Этими органами стали жандармские отделения. Раньше жандармы наблюдали за порядком в армии, по сути, они были военной полицией. Бенкендорф приспособил их к делам государственной безопасности. Создал жандармские округа и штабы, восемь округов нарезал по территории России, в каждом 11 губерний. Задачи жандармам определил – наблюдать за настроениями, проводить обыски, аресты, следствия.

Во-вторых, была выстроена система отношений губернаторов и жандармских отделений, губернаторов и Третьего отделения. Бенкендорф настоял на том, чтобы губернаторы не лезли в деятельность жандармских отделений и не пытались ими управлять. Он добился того, что распоряжения Третьего отделения обязательны для всех государственных учреждений, что сотрудничество с Третьим отделением для министров и губернаторов – их служебный долг.

В-третьих, велось наблюдение за министерствами и ведомствами, чтобы пресечь злоупотребления, коррупцию, обуздать бюрократию. Самой заметной здесь была антикоррупционная кампания в 1827–1830 годах среди генералов и губернаторов. Николай I, знакомясь с ее результатами, сказал брату Михаилу: «Похоже в этой империи только мы с тобой не воры». Третье отделение регулярно составляло ежегодные отчеты для императора, в том числе по крестьянскому вопросу. Бенкендорф докладывал: «Крепостное состояние есть пороховой погреб под государством», – и говорил о необходимости крестьянской реформы. И Николай начал эту реформу. Но сопротивление бюрократии было столь оголтелым, что дело ограничилось лишь реформой управления казенной деревней. И Третье отделение хотя и продолжало борьбу, но сломать хребет бюрократии так и не смогло.

В-четвертых, в Третьем отделении придавали огромное значение знанию общественного мнения. Что думало и говорило высшее сословие, интеллектуальная Россия? А интеллектуальная публика ничто без общения, без трибуны, без споров. Поэтому ставилась задача – осваивать пространство общения, к которому относили салоны в богатых домах, университеты и толстые журналы. Салоны нередко становились прибежищем интеллектуалов, именно там впервые осознали себя «западники» и «славянофилы», оттуда появился властитель дум Петр Чаадаев. Университеты в свою очередь рождали кружки, где изучали Гегеля, Шеллинга, французских социалистов и критиковали порядки в николаевский России. Толстые журналы тоже требовали надзора, ибо разносили идеи и знания по городам империи.

В-пятых, в Третьем отделении считали, что с наиболее активной, энергетической частью интеллектуального сословия, с радикалами и либералами, нужно уметь работать. Пресекать деятельность радикалов, революционеров, и вести полемику, «разводить», привлекать к сотрудничеству либералов.

В-шестых, принципиально важны тесные, дружеские, доверительные отношения главы Третьего отделения с императором. Это своего рода продолжение статуса службы политической охраны государства.

Эти методы и приемы определили стиль Третьего отделения, который перешагнул века и в той или иной форме нашел себя и в деятельности Особого отдела департамента полиции в начале ХХ века, а потом и в советских службах безопасности. При Бенкендорфе в Третьем отделении работало 72 человека, 30 агентов работали в Петербурге и Москве – ключевых городах для интеллектуальной и политической элиты.

Сохранившиеся в архиве Третьего отделения многочисленные просьбы и жалобы свидетельствуют, что значительная часть населения позитивно оценивала его деятельность и надеялась найти там помощь и защиту, сталкиваясь с нарушением закона и несправедливостью. Но чиновники и армейские генералы не любили Третье отделение. А за что было любить, если оно занималось проверкой их на благонадежность и антикоррупционность.

У Бенкендорфа были достойные соратники. Прежде всего – это Максимилиан Яковлевич фон Фок и Леонтий Васильевич Дубельт, оба из обрусевших немцев.

Фон Фок – управляющий делами (по сути, начальник штаба). В его ведении аналитическая работа, работа с ключевыми агентами. Монархист по убеждению, он считал, что государственное устройство нужно совершенствовать, а для этого знать надо общественное мнение, чтобы противостоять злу.

Дубельт мыслил несколько иначе – государственное устройство идеально, а критическое общественное мнение – покушение на него. Александр Иванович Герцен сказал о нем: «Дубельт умнее всего Третьего отделения». Именно Дубельт переубедил Достоевского, под его влиянием Достоевский стал православным монархистом и противником революционных идей. Дубельт убеждал, но там, где не помогало, говорил: «Сгноить». Это он так о Белинском и Герцене.

Третье отделение и литераторы – путь к взаимопониманию

Писатели и поэты были самой яркой, активной, творческой частью интеллектуального сословия. Они и их произведения формировали мировоззрение, взгляды, настроения, общественные ожидания, отношение к власти. О некоторых из них можно сказать, что они были властители дум.

И это прекрасно понимал и Николай I и Бенкендорф. В отношениях с писателями и поэтами все чаще находил себя принцип убеждения, сотрудничества, а не принцип оголтелой критики и репрессий. У Николая и Бенкендорфа совпадали взгляды на роль литературы и искусства. Все произведения они мерили политико-иделогическим критерием. Насколько произведение проникнуто державным, монархическим духом, патриотизмом, представляет самодержавие как высшую ценность? Литераторы, создававшие такие произведения, поощрялись, получали должности, хорошо поддерживающие их материальное положение. Поддержку получали Пушкин, Гоголь, Крылов, Карамзин, Жуковский, Булгарин, Греч.

Фаддей Булгарин первым начал сотрудничать с Третьим отделением и скоро стал его агентом, проводником идей Третьего отделения в писательской среде. Булгарин – фигура авантюрного начала. Офицер, умудрившийся повоевать в русской армии против Наполеона и против русских у Наполеона как гражданин Польши, которая тогда была в союзе с Францией. Когда Наполеон капитулировал, а с независимостью у Польши ничего не вышло, Булгарин объявился в Петербурге и занялся писательским делом. Но еще лучше ему удавались писательские проекты. В 1825 году он на пару с литератором Николаем Гречем выпускает в России первую частную газету с правом на политические новости – «Северная пчела», издает русский театральный альманах «Русская Талия». А до этого, еще в 1822 году, начал выходить его журнал «Северный архив», журнал истории, статистики и путешествий, один из лучших журналов тогда в России.

Многие русские писатели и литераторы говорили тогда «спасибо» Булгарину за помощь в продвижении их творений. Грибоедову он помог опубликовать части «Горе от ума». С Пушкиным сложилось сотрудничество, все 20-е годы печатал его сочинения в своих изданиях. Пушкин же относил его к «малому числу тех литераторов, коих порицания или похвала могут быть и должны быть уважаемы». Третье отделение всерьез заинтересовалось Булгариным, его возможностями влиять на писательскую среду и привлекло к сотрудничеству. Чему он и не сопротивлялся, а охотно отдался новой деятельности.

Первый шаг к сотрудничеству, выработанный службой Бенкендорфа, – это предложение подготовить аналитическую записку по определенной проблеме. Так Третье отделение привлекало лучшие умы для анализа ситуации и разработки предложений в целях улучшения управления монархией. Многие литераторы тогда писали аналитические записки по просьбе Третьего отделения. Но Булгарин был первым. И свою первую записку по своей инициативе он написал императору еще в мае 1826 года – «О цензуре в России и о книгопечатании вообще». И там у него занятная мысль: «… Как общее мнение уничтожить невозможно, то гораздо лучше, чтобы правительство взяло на себя обязанность напутствовать его и управлять оным посредством книгопечатания, нежели предоставлять его на волю людей злонамеренных». Среди тем других записок или писем фон Фоку стоит назвать такие: о влиянии на крестьян злонамеренных людей, о влиянии иностранных держав на политический образ мысли в России, о Царскосельском лицее и о духе оного, о государственном контроле, о положении евреев в Белоруссии.

Особенно Булгарин сблизился с управляющим делами Третьего отделения фон Фоком. Посещал ежедневно, бывал у него дома. Он стал своего рода советником у него. Аналитические записки, обзоры, анализ ситуаций и настроений среди интеллектуалов, записки по определенным персонам Булгарин теперь готовил по поручению фон Фока. В 1831 году фон Фок писал Пушкину, что Булгарин и Греч – единственные литераторы, с которыми он обменивается литературными мнениями.

В конце 1829 года Николай Васильевич Гоголь оказался в сложной ситуации, испытывал немалые финансовые затруднения. И выход был один – пойти на службу. В поисках ее он обратился за содействием к Булгарину. Тот сразу попросил за него фон Фока, который весьма серьезно отнесся к этому и нашел место Гоголю в канцелярии Третьего отделения. А в 1845 году Николай повелел выдавать Гоголю денежное пособие – ему было назначено по 1000 рублей в год на три года.

Служба в Третьем отделении не унижала. Там служили также такие литераторы 30—40-х годов как В.Враский, П.Каменский, добросовестно исполняли цензорские обязанности С. Аксаков, О.Сенковский, С.Глинка.

Известна эпиграмма Пушкина на Булгарина:

Не то беда, Авдей Флюгарин,

Что родом ты не русский барин,

Что на Парнасе ты цыган,

Что в свете ты Видок Фиглярин:

Беда, что скучен твой роман.

Но Пушкин иронизирует скорее не над личностью Булгарина, а над его литературными способностями, считая слабым его роман «Иван Выжигин». Но вот Лермонтов действительно ненавидел Булгарина, как и режим, сложившийся в России, иначе бы из-под его пера не вышли эти строки:

Россию продает Фаддей

Не в первый раз, как вам известно,

Пожалуй, он продаст жену, детей,

И мир земной, и рай небесный,

Он совесть продал бы за сходную цену,

Да жаль, заложена в казну.

Пушкин и Третье отделение

Интересна история сотрудничества Пушкина с Третьим отделением. Поэт при Александре I был в больших неладах с властью. Причиной тому, конечно, были его сочинения. Одно стихотворение «К Чаадаеву» чего стоит. В 1820 году под видом служебного перемещения (Пушкин служил по линии департамента иностранных дел) его сослали на юг. Кавказ, Крым, Кишинев, Одесса на четыре года стали местом служебной деятельности. А в 1824 году его вообще уволили со службы и выслали в село Михайловское под полицейский надзор, где он и пребывал до 1826 года.

Но когда императором России стал Николай I, он почти сразу вернул Пушкина из ссылки. В сентябре 1826 года состоялась его встреча с поэтом. Беседуя, Николай произнес ключевую фразу: «Я буду вашим цензором». Кто из монархов мог поставить себя рядом с Николаем I в деле общения с поэтической звездой?

Все дальнейшие обращения Пушкина к императору, все вопросы, связанные с изданием его произведений, решение возникающих проблем шли через Бенкендорфа. За 11 лет, с 1826 года и до своей гибели в январе 1837 года, Пушкин написал Бенкендорфу 58 писем, в среднем одно письмо – каждые два месяца. А кроме писем Пушкин почти еженедельно наведывался в Третье отделение – беседовал с Бенкендорфом, общался с его людьми. А вечерами он часто бывал у Бенкендорфа дома, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Такова была интенсивность контактов за 11 лет. И тому, и другому эти встречи были интересны.

Пушкин царя чтил и верил самодержцу. Свидетель Н.Гоголь: «Только по смерти Пушкина обнаружились его истинные отношения к Государю и тайны двух лучших сочинений («Герой» и «КН»)… Пушкин высоко слишком ценил всякое стремление воздвигнуть падшего. Вот отчего так гордо затрепетало его сердце, когда услышал он о приезде Государя в Москву во время ужасов холеры, – черта, которую едва ли показал кто-либо из венценосцев, и которая вызвала у него эти замечательные стихи».

В 1834 году Бенкендорф и государь прочитают перлюстрированное письмо Пушкина жене: «Видел я трех царей; первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал; третий хоть и упек меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвертого не желаю; от добра добра не ищут».

Узнав, что его частное письмо стало известным, гневается Пушкин, но царя не топчет. «Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться – и давать ход интриге, достойной Видока и Булгарина! Что ни говори, мудрено быть самодержавным».

Некоторые особенности натуры поэта – общительность, непосредственность, понимание характеров – позволяли надеяться, что его удастся привлечь к сотрудничеству с Третьим отделением. И оно фактически началось. Пушкина попросили подготовить записку «О народном воспитании», то есть по сути о воспитании патриотизма (характеристика проблемы, высказываемые идеи, позиция лиц, озабоченных просвещением и воспитанием). Это было в 1828 году. И он написал хорошую записку. Пушкин отметил роль престола в воспитании, роль патриотизма, пагубное западное влияние, отметил рукописи, ходящие по рукам в учебных заведениях, подчеркнул проблемы воспитания в учебных заведениях, необходимость системы информирования воспитанников.

Бенкендорф высоко оценил записку Пушкина о «Народном воспитании». И сказал в своем окружении: «Он все-таки порядочный шалопай, но если удастся направить его перо и его речи, то это будет выгодно».

Предложение о сотрудничестве, по сути, предложение стать агентом Третьего отделения последовало Пушкину от Александра Ивановского – сотрудника Бенкендорфа. Он беседовал об этом с Пушкиным у него дома, когда тот болел, был в депрессии после отказа в прошении поехать в Париж. Пушкин, в конце концов, согласился с предложением Ивановского. Тем более, тот ему объяснил, что возможность путешествовать явно возрастет в случае сотрудничества. Договорились, что Пушкин утром приедет к Бенкендорфу, чтобы продолжить разговор. Но утром Пушкин отказался от этой затеи. У него была способность принимать быстрые решения, а поразмыслив, он нередко менял их.

Но контакты Пушкина с Третьим отделением продолжались, продолжалась переписка с Бенкендорфом. Пушкин идейно поддержал политику царя в деле подавления волнений в Польше в 1830–1831 годы, поддержал действия войск генерала Паскевича, усмирявших бунтовщиков. Поддержал своими высказываниями и оценками, а главное – своим поэтическим словом, сначала, еще до взятия Варшавы, в стихотворении «Клеветникам России», где не только о Польше. Он бросает упрек просвещенной Европе. А ведь упрек-то до сих пор современен.

И ненавидите вы нас…

За что ж? ответствуйте: за то ли,

Что на развалинах пылающей Москвы

Мы не признали наглой воли

Того, под кем дрожали вы?

…За то ль, что в бездну повалили

Мы тяготеющий над царствами кумир

И нашей кровью искупили

Европы вольность, честь и мир?

А после известия о взятии Варшавы, что совпало с годовщиной Бородинского сражения, он пишет стих «Бородинская годовщина».

Сбылось – и в день Бородина

Вновь наши вторглись знамена

В проломы падшей вновь Варшавы;

И Польша, как бегущий полк,

Во прах бросает стяг кровавый —

И бунт раздавленный умолк.

…………………………………..

Куда отдвинем строй твердынь?

За Буг, до Ворсклы, до Лимана?

За кем останется Волынь?

За кем наследие Богдана?

Признав мятежные права,

От нас отторгнется ль Литва?

Наш Киев дряхлый, златоглавый,

Сей пращур русских городов,

Сроднит ли с буйною Варшавой

Святыню всех своих гробов?

Общественное мнение во многом под влиянием Пушкина с пониманием восприняло действия императорской власти в отношении Польши и перемололо брюзжание Европы по сему поводу.

А Пушкину разрешили работать в архивах над историей Петра I. Кроме того, он был зачислен на службу в Коллегию иностранных дел (номинально) с жалованьем 5 тысяч рублей в год.

Когда Пушкин решил издавать «Литературную газету», он обратился за помощью к Бенкендорфу. По просьбе Третьего отделения ему было выделено из казны 20 тысяч, потом еще 30 тысяч рублей.

Еще раз Пушкин обратился к Бенкендорфу во время конфликта с тогдашним министром образования президентом Академии наук Сергеем Семеновичем Уваровым, курировавшим печать. Тот неодобрительно относился к литературно-издательским планам Пушкина. Но главное, он ненавидел Пушкина за его эпиграмму о нем, задевавшую его мужское самолюбие.

Эпиграмма сия известна хорошо.

В Академии наук

Заседает князь Дундук.

Говорят, не подобает

Дундуку такая честь;

Почему ж он заседает?

Потому что ж… есть.

Князь Дундук – это Михаил Андреевич Дондуков-Корсаков, председатель Петербургского цензурного комитета. У него с президентом Академии Уваровым были «любовные» отношения. Уваров и поспособствовал продвижению своего «любовника» в вице-президенты. Об этом и эпиграмма. Было за что Уварову ненавидеть Пушкина. Скандал случился отменный. И урегулировал его Бенкендорф, за что Пушкин был ему очень благодарен.

Пушкин: «Общественное мнение имеет нужду быть управляемо»

По сути Пушкин и литераторы его круга в 30-е годы XIX столетия выбирали не роль оппозиционеров, а партнеров правительства, а точнее, Третьего отделения, как части императорской власти. Партнерами власти они становились потому, что не чужды им были некоторые замыслы ее.

В то время в России было два течения в оппозиции: революционное (это ненавистники самодержавия Герцен, Огарев, Сунгуров, Белинский, братья Критские), и либеральное, в котором конфликтовали «славянофилы» и «западники». Пушкин, Вяземский, Баратынский, Хомяков принадлежали к «славянофилам», Чаадаев к «западникам». Революционеры жаждали революции, либералы считали – революция не нужна, а нужны реформы сверху с учетом народного мнения. Только при этом «славянофилы» были патриотами России, а «западники» видели ее подобной Европе во всем. Взгляды и интересы «славянофилов» Третьему отделению были ближе. Оно вообще на реформы смотрело, как и подобает спецслужбе, через призму патриотизма.

После того как Александр I не решился на реформы, Николай I пытался взять на себя роль революционера сверху, подчеркивая преемственность с Петром I. Когда Третье отделение дало Николаю информацию о положении в стране, о ситуации с крестьянством (как говорил Бенкендорф: «Сидим на пороховой бочке»), был задуман ряд реформ. Главная – ослабление, а потом и отмена крепостного права. По поручению императора шла работа над десятками тайных проектов, над проектами по крестьянскому вопросу работали одиннадцать секретных комитетов. Но итог оказался неутешительным, удалось лишь реформировать управление казенной деревней. Не пошли реформы в полной мере из-за сильного, прямо-таки звериного сопротивления бюрократии и дворянства. Об этом Третье отделение предупреждало Николая. Но не хватило ему духа стукнуть кулаком по бюрократии и ее соратникам – дворянам. Россия все же развивалась, не ахти как быстро по сравнению с Европой, но развивалась. И это придавало наглости противникам реформ.

В ряду патриотов, единомышленников Третьего отделения, был и Гоголь. Его пьеса «Ревизор» (сюжет подсказан Пушкиным, да и реально была такая история) била по разгулявшимся, коррумпированным чиновникам, не хотевшим реформ, наносившим урон самодержавной власти. Сам Николай разрешил эту пьесу. Его первые слова после премьеры: «Ну и пьеска, всем досталось, а мне более всех». А чиновники, высшее дворянство возмутились этой пьесой.

Патриотизму повезло больше, чем реформам. Пушкин был идеологом этого идейного течения. Как говорил философ и публицист Василий Розанов, только с Пушкина начался тот настоящий русский патриотизм, что предполагает уважение русского к душе своей. Пушкин открыл русскую душу. Но и он же размышлял, как воспитывать патриотизм.

В том же 1831 году он пишет Бенкендорфу: «Если государю императору угодно будет употребить перо мое, то буду стараться с точностью и усердием исполнить волю Его величества и готов служить ему по мере моих способностей. В России периодические издания не суть представители различных политических партий (которых у нас не существует), и правительству нет надобности иметь свой официальный журнал; но тем не менее общее мнение имеет нужду быть управляемо. С радостию взялся бы я за редакцию политического и литературного журнала, т. е. такого, в коем печатались бы политические и заграничные новости. Около него соединил бы я писателей с дарованиями и таким образом приблизил бы к правительству людей полезных, которые все еще дичатся, напрасно полагая его неприязненным к просвещению».

Здесь у Пушкина идея, обогнавшая время – «общее мнение имеет нужду быть управляемо». Эта идея, ставшая через 100 лет квинтэссенцией пропаганды и «паблик рилейшнз», тогда, конечно, была недооценена, примитивно понята. По большей части все свелось к ужесточению цензуры. Только друг Пушкина – Вяземский делает попытку вернуть идее первозданный смысл. В 1833 году он предлагает создать официальную газету, находящуюся под контролем правительства и проводящую его политику. Опять-таки для того, чтобы управлять общественным мнением, но не путем запретов и репрессий, а путем объединения людей близких мировоззрений и предоставления им трибуны для дискуссий.

По-своему видел пути влияния на общественное мнение и Бенкендорф, хотя он и отдал должное идее Пушкина. В связи с этим интересна ситуация с книгой маркиза де Кюстина о путешествии по России – «Россия в 1839 году». Прочитав ее, Бенкендорф сделал вывод – клевета. Но общество обсуждало, пересказывало. И Бенкендорф задумал акцию противоположную – издать книгу-опровержение. Остановился на сподвижнике Булгарина – писателе Николае Грече, как авторе такого опровержения. И тот согласился исполнить заказ. Прием, который через столетие нашел себя в практике советских спецслужб.

Как боролось Третье отделение с интеллектуалами, бросившими вызов монархии

С писателями и литераторами, выступавшими против монархии, проповедующими нигилизм, западничество, а то и русофобию, неприятие русских национальных традиций, не шедшими на сотрудничество, Третье отделение работало жестко. Их предупреждали, арестовывали, высылали, объявляли психически неуравновешенными. Это касалось Чаадаева, Герцена и Огарева, Белинского. Они были откровенными противниками монархии, отчасти приветствовали социалистические идеи. Третье отделение пыталось воздействовать на некоторых из них, используя мнение литераторов иных взглядов и убеждений.

Боль Бенкендорфа – Петр Чаадаев, энциклопедически образованный, в прошлом офицер гвардии, участник войны с Наполеоном, друг Пушкина и декабристов. В октябре 1836 года в 15-й книжке «Телескопа» вышло философическое письмо Чаадаева. Читая его, Бенкендорф морщился и аккуратно подчеркивал вызывавшие неприятие строки.

«Окиньте взглядом все прожитые нами века, все занимаемое нами пространство, – вы не найдете ни одного привлекательного воспоминания, ни одного почтенного памятника, который властно говорил бы вам о прошлом, который воссоздавал бы его пред вами живо и картинно».

«Одинокие в мире, мы ничего не дали миру, ничему не научили его; мы не внесли ни одной идеи в массу идей человеческих, ничем не содействовали прогрессу человеческого разума, и все, что нам досталось от этого прогресса, мы исказили. С первой минуты нашего общественного существования мы ничего не сделали для общего блага людей; ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной почве нашей родины; ни одна великая истина не вышла из нашей среды; мы не дали себе труда ничего выдумать сами…»

«…Великий государь, приобщая нас к своему славному предназначению, провел нас победоносно с одного конца Европы на другой; вернувшись из этого триумфального шествия через просвещеннейшие страны мира, мы принесли с собою лишь идеи и стремления, плодом которых было громадное несчастие, отбросившее нас на полвека назад. В нашей крови есть нечто, враждебное всякому истинному прогрессу».

Прочитанное заставило генерала надолго задуматься. Что делать? Как оградить престол и общество от своеобразных философических наветов? Отправить автора в ссылку, как Герцена в свое время? Выслать за границу? Но как поймет общество? Ведь очень популярен Петр Яковлевич, душа и интеллектуальная звезда московских салонов. И в Петербурге известен.

Пушкин должен высказаться, выразить свое понимание России, – к такому заключению пришел Бенкендорф. И Пушкин высказался. Его письмо ходило в обществе и оно окончательно размежевало «славянофилов» и «западников».

В нем Пушкин возражал Чаадаеву: «Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться… ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал».

Бенкендорф читал агентурные сообщения, из которых становилось ясно, что не все соглашались с чаадаевским сочинением. А после пушкинского письма таких стало еще больше. Нелицеприятные оценки чаадаевскому письму давали известные «славянофилы»: А.Хомяков, Е.Баратынский, П.Вяземский.

В начале октября 1836 года на стол Бенкендорфа легло донесение московского осведомителя камер-юнкера Кашинцева:

«Секретно. № 75. О слухах касательно Надеждина, Болдырева и Чаадаева.

В Москве идет рассказ, что издатель Телескопа Надеждин и цензор сего журнала ректор университета Болдырев вытребованы в С.-Петербург за переводную статью г. Чаадаева и что издание сие запрещено.

О Чаадаеве, который у всех слывет чудаком, идет слух, будто повелено: что как статья его заставляет сомневаться в его добром здоровье, то чтоб к нему ездил наведываться по два раза в день доктор.

Этот рассказ сопровождается необыкновенным общим удовольствием, что ежели действительно эта молва справедлива, то что для Чаадаева невозможно найти милосердие великодушнее и вместе с тем решительнее наказания в отвращение юношества от влияния на оное сумасбродство. 3 октября 1836. Москва».

Решение Бенкендорфа после знакомства с этим сообщением было неожиданным. 23 октября 1836 года он пишет московскому генерал-губернатору князю Голицыну: «…Статья Чаадаева возбудила в читающей московской публике всеобщее удивление. Но что читатели древней нашей столицы, всегда отличающиеся здравым смыслом и будучи проникнуты чувством достоинства русского народа, тотчас постигли, что подобная статья не могла быть написана соотечественником их, сохраняющим полный свой рассудок… И потому как дошли до Петербурга слухи, не только не обратили своего негодования на господина Чаадаева, но, напротив, изъявляют искреннее сожаление о постигшем его расстройстве ума, которое одно могло быть причиной написания подобных нелепостей… Вследствие чего Его Величество повелевает, дабы Вы поручили его искусному медику, вменив ему в обязанность каждое утро посещать господина Чаадаева, и чтоб сделано было распоряжение, чтоб г. Чаадаев не подвергал себя влиянию нынешнего сырого и холодного воздуха».

По сути, Чаадаев объявлялся властью душевно больным, и ему не разрешалось широкое общение, дабы не подвергать себя влиянию сырого, холодного воздуха. Интеллигентное сословие кипело негодованием, хотя недавно и разносило слухи о его душевном нездоровье. Теперь Чаадаеву сочувствовали.

Представлял ли Бенкендорф реакцию интеллигентской среды на это решение? В какой-то мере – да. Он уже начинал понимать ее психологию. Но более всего прогноз Бенкендорфа оправдался в другом, более важном, – он не ошибся в реакции Чаадаева, неплохо представляя особенности его натуры. Тот, узнав о высочайшем повелении, сказал без терзаний, просто и обстоятельно: «Заключение сделанное о нем, весьма справедливо; ибо, при сочинении им назад тому шесть лет философических писем, он чувствовал себя действительно нездоровым во всем физическом организме; что в то время хотя и мыслил так, как изъяснил в письмах, но по прошествии столь долгого времени образ его мыслей теперь изменился и он предполагал даже против оных написать опровержение; что он никогда не имел намерения печатать сих писем и не может самому себе дать отчета, каким образом он был вовлечен в сие и согласился на дозволение напечатать оные в журнале Надеждина, и что, наконец, он ни в коем случае не предполагал, чтоб цензура могла сию статью пропустить».

Философ, интеллектуал Чаадаев был объявлен сумасшедшим, с чем он и согласился. Журнал «Телескоп», напечатавший его скандальное письмо, закрыт, его редактор Надеждин сослан на Север. Вот такой был финал чаадаевской эпопеи. Умы лихорадило, да источник не оказался героем. Что и пригасило интеллектуальные порывы.

И Пушкин здесь был не на последней роли, а выступил достойным партнером Третьего отделения.

Дубельт и Достоевский: влияние через годы

Великий русский писатель Федор Михайлович Достоевский не избежал искушения революцией. Он уже был известен как автор повести «Бедные люди», когда у него произошла встреча с Михаилом Петрашевским. Либеральные взгляды чиновника из министерства иностранных дел произвели впечатление на молодого Достоевского. От роду ему было тогда 26 лет – возраст великих надежд и желаний изменить мир. С таким настроением писатель стал посещать тайный кружок Петрашевского. Там собирались разные люди: интеллигенты из разночинцев, представители чиновничьей публики с либеральными взглядами, офицеры, зараженные социалистическими идеями.

Кто-то излагал очередную главу из учения французского социалиста-утописта Шарля Фурье, а потом закипала полемика вокруг и по сути изложенного. Достоевский прослыл яростным спорщиком. С Петрашевским они разошлись во взглядах на патриотизм. Как истый западник, Петрашевский отвергал национальное чувство, к которому относил патриотизм. С какой-то поспешной горячностью он обращался к собравшимся с одним и тем же тезисом, правда, крутил его в разных вариациях. А тезис гласил: «Только развиваясь, то есть утрачивая свои индивидуальные признаки, нация может достичь высоты космополитического развития. Чем на низшей ступени своего нравственного, политического или религиозного развития находится какой-либо народ, тем резче будет проявляться его национальность».

Достоевский возражал. Говорил резко. Эта резкость шла и от осмысленной веры, и оттого, что тех же убеждений держался почитаемый им яркий литературный мыслитель, критик Виссарион Белинский. Возражения были, конечно, в защиту национального: «Долго мы восхищались всем европейским, только оттого, что оно европейское, а не наше русское. Но настало время и для России развиваться самобытно. В нас сильна национальная жизнь, и мы призваны сказать миру свое слово. Народ без национальности, что человек без личности. Величие поэта в том, что он в высшей степени становиться национальным».

Ярость дискуссий в кружке Петрашевского захлестывала желание действовать – типичное состояние интеллигентных людей. Кого-то это желание особо и не терзало, но Достоевский мучился бездействием. Споры не приносили душе успокоения. В момент этого душевного разлада, постигшего Достоевского, в кружке появился некто Николай Спешнев.

Помещик не из бедных, хорош собой, гуляка, романтик и женский сердцеед, он принадлежал к тому типу русских людей, которые смотрят на жизнь как на поле сражения. Достоевский сразу сошелся с ним. «Мой Мефистофель», – говорил он о нем.

Спешнев сначала атаковал Петрашевского идеями распространения социализма, атеизма и терроризма. Для этого сгодятся подпольные издания. Утописта Фурье с его социалистической теорией он бесцеремонно послал подальше и предложил ориентироваться на «Коммунистический манифест», который к тому времени уже написали Маркс и Энгельс. А следующее его предложение поражало крайним радикализмом. Речь шла ни много ни мало о программе вооруженного переворота, ударной силой которого должны были быть террористические группы – «пятерки».

Петрашевский запаниковал. Такие предложения совершенно не вязались с его отношением к жизни и с целями его кружка. Ситуацию с программой спас Достоевский. Без всяких оговорок он сказал Спешневу:

– С Петрашевским нам не по пути. Нам нужен свой кружок, даже не кружок, а тайное общество. Будем людей искать.

После столь откровенного заявления свой первый визит он нанес другу своему – Аполлону Майкову, тому Майкову, что написал:

Гармонии стиха божественные тайны

Не думай разгадать по книжкам мудрецов:

У брега сонных вод, один бродя, случайно,

Прислушайся душой к шептанью тростников.

Какой промеж них состоялся разговор, я передам в изложении одного из биографов Достоевского, Юрия Селезнева, наиболее точном и обстоятельном.

«– Вы, конечно, понимаете, – начал Достоевский, – что Петрашевский болтун, несерьезный человек и что из его затей никакого толка выйти не может. А потому из его кружка несколько серьезных людей решили выделиться и образовать особое, тайное общество, с тайной типографией для печатания разных книг и даже журналов. Вот нас семь человек: Спешнев, Мордвинов, Момбелли, Павел Филиппов,

Григорьев, Владимир Милютин и я, – мы осьмым выбрали вас; хотите ли вступить в общество?

– Но с какой целью?

– Конечно, с целью произвести переворот в России.

«И помню я, – рассказывал об этой ночи уже через много-много лет Аполлон Майков, – Достоевский, сидя, как умирающий Сократ перед друзьями, в ночной рубашке с незастегнутым воротом, напрягал все свое красноречие о святости этого дела, о нашем долге спасти Отечество.».

– Итак, нет? – заключил он.

– Нет, нет и нет.

Утром после чая, уходя:

– Не нужно говорить, что об этом – ни слова?

– Само собою».

С Майковым не получилось. Но с другими вышло. С Николаем Григорьевым, например. Этот стал особенно близок Достоевскому, почти правая рука в создании нового тайного общества. Начальник штаба, своего рода. С ним обсуждались все организационные дела. А они шли в гору. Достоевский был в приподнятом ожидании. Перспектива, цель, деятельность – поднимали дух.

И вдруг удар, точный и безжалостный. На исходе ночи 23 апреля 1849 года в дверь постучали жандармы. Достоевского арестовали. И с ним соратников его по новому кружку. И Петрашевского с его единомышленниками тоже. Всех привезли на Фонтанку, дом 16, в здание Третьего отделения. Там их встретил Леонтий Васильевич Дубельт, тогда заместитель начальника Третьего отделения графа Алексея Орлова. Дубельт и ведал всей операцией по разгрому кружка Петрашевского.

Его служебные обязанности сводились к руководству сыском, тайными информаторами и следствием. Тайными информаторами, то есть агентами, Дубельт руководил искусно. Группы Петрашевского и Достоевского взяли так лихо, подчистую, потому что к Петрашевскому был внедрен один из лучших агентов Третьего отделения Иван Липранди. Итальянец по происхождению он состоял на чиновничьей службе в России и при расследовании заговора декабристов информацию дал полезнейшую. Ему тогда же и предложили сотрудничать с Третьим отделением. Он не долго колебался в решении, ответил согласием. Агентом он оказался справным. И лучшая работа, лучшее его достижение – членство в кружке Петрашевского, заметные выступления в общей полемике, доверительные отношения, как с соратниками, так и с Петрашевским. Он же проложил дорогу в кружок и другому агенту Дубельта – Антонелли.

Именно его имел в виду Липранди, когда придумал, как дискредитировать Петрашевского, чтобы подвести его под арест. План Липранди был по иезуитски прост. Антонелли должен посоветовать Петрашевскому тайно встретиться с людьми Шамиля, который возглавлял повстанческое движение на Кавказе против России, и против которого сражалась русская армия. Если бы эта встреча состоялась, то Петрашевского и «кружковцев» судили бы по закону за установление связей с врагом России. Это не обсуждение теории Фурье, за которое трудно было посадить. Операцию начали было готовить, даже подобрали на роль посланцев Шамиля двух черкесов из конвойной сотни императора. Но вдруг остановились. Уж очень густо пахло провокацией. Дубельт не решился. К тому же объявился другой повод для возбуждения дела и ареста – чтение запрещенного письма Белинского Гоголю. Липранди вовремя принес эту информацию своему шефу.

Дубельт хорошо вел своего агента – и задачи ставил, и советы давал, и ситуации разрешал. И агент старался. Благодарностью ему были – чин полковника и работа в штате Третьего отделения. Такой переход из агентов в офицеры – небывалый случай в истории охранных служб. Дубельт сделал его ответственным за политическую цензуру и за агентов в политических кругах. Шеф учитывал его привязанность к сочинительству, его «фантазийный» потенциал. Липранди уже был известен как автор интересных исторических трактатов.

Организацию петрашевцев снесли под основание. Дубельт этой операции придавал большое значение, потому что это была, прежде всего, организация интеллигенции. А интеллигенция, по его разумению, – это люди, генерирующие идеи, из их рядов выходили властители дум. И судьба России под их влиянием могла измениться. Здесь нужно понять, кто такой был Дубельт.

Леонтий Васильевич – яркая находка Бенкендорфа. Сообразителен и смел был ротмистр Дубельт, с 15 лет познавший вкус военной службы. Пулям не кланялся, но одна, проклятая, все же ранила под Бородино. Замечен был за храбрость и организацию дела – потому и адъютантом служил сначала у генерала Дохтурова, потом у славного Раевского. Был и в заграничном походе. В Париже закончил войну.

Ох, Европа, Европа! Цивилизация начала века – дороги, товары, свобода. А в России уже тайные офицерские общества. И близок к ним Леонтий Васильевич. Будущие декабристы С.Волконский и М.Орлов у него в друзьях. Идеи свободы казались неотделимы от блеска эполет лихого полковника.

После восстания на Сенатской площади арест миновал командира пехотного полка Дубельта: разговоры о свободе – не членство в тайной организации. Но в список подозреваемых попал. И предстал перед следственной комиссией, назначенной императором. Здесь-то его и увидел Бенкендорф, заседавший в той же комиссии. Увидел и запомнил – поведение полковника ему понравилось. Суда Дубельт избежал. А в реестре неблагонадежных остался. Но перед начальством не стелился, конфликтовал. Однажды не выдержал, подал в отставку. Демонстративно. И армия не расстроилась из-за отставки блестящего полковника. В сей драматический час Бенкендорф сказал ему:

– Иди ко мне, в Третье отделение.

Неожидан и странен был ход главы секретной службы. Но он тоже был в Париже, как и Дубельт. А вернулся с иными впечатлениями. Как говорил С.Волконский: «Бенкендорф вернулся из Парижа… и, как человек мыслящий и впечатлительный, увидел, какую пользу оказывала жандармерия во Франции. Он полагал, что на честных началах, при избрании лиц честных, смышленых, введение этой отрасли соглядатаев может быть полезно и царю, и отечеству, приготовил проект о составлении этого управления и пригласил нас, многих своих товарищей, вступить в эту когорту, как он называл, добромыслящих…».

И уговорил-таки Дубельта встать в ту когорту, что называлась Третьим отделением. Из армии в жандармерию, но на честных началах. Согласившийся Дубельт пишет жене, что просил передать Бенкендорфу не делать о нем представления, ежели обязанности неблагородные будут лежать на нем, что он не согласен вступить в жандармский корпус, ежели ему «будут давать поручения, о которых доброму и честному человеку и подумать страшно». Но Бенкендорф искренне считал жандармскую службу делом благородным и убедить в этом мог даже весьма искушенных. Так пехотный полковник стал жандармским.

Какой талант открылся на ниве сыска! Невероятная способность по нескольким фактам выстроить картину и сделать прогноз. Так он предугадал судьбу Пушкина. Через пять лет Дубельт уже генерал и начальник штаба жандармского корпуса. А потом управляющий Третьим отделением. Жесткий прямой характер, мешавший карьере в армии, не мешал служить у Бенкендорфа. Его ценили не только в секретной службе, ценили те, кто были объектами его внимания.

Дубельт – это работа с образованными мужами, с литераторами. Он считался в ведомстве Бенкендорфа самым просвещенным, причастным к литературе, да и сам немножко сочинял. Работал с редакторами толстых журналов, с Пушкиным, Герценом. Они-то знали его главный метод – убеждение, уговоры. Это стиль Бенкендорфа, помноженный на «литературность» Дубельта, его терпение и деликатность, на его сочувствие, на сопереживание. Трагедия моих подследственных, думал Дубельт, в том, что они шли по «ложному направлению». Он искренне сочувствовал им и пытался менять это направление. Герцен тут близок к Бенкендорфу, когда заметил, что Дубельт умнее всего Третьего отделения, да и всех трех отделений императорской канцелярии, вместе взятых.

…По делам Петрашевского и Достоевского взяли тридцать семь человек. Обращались вежливо, режим был хотя и тюремный, но сносный.

Обвиняли их главным образом в том, что они читали и обсуждали запрещенное письмо Белинского к Гоголю, написанное им в июле 1847 года в связи с изданием Гоголем книги «Выбранные места из переписки с друзьями». Гоголь приветствовал идею монархического правления на Руси, выступал защитником устоявшихся отношений, видел церковь союзником государя в воспитании русского народа в духе верности режиму. Белинский обличал его страстно и зло: Россия – это страна, где «люди торгуют людьми», где нет «никаких гарантий для личности», а «есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей», церковь «всегда была опорою кнута и угодницей деспотизма», а так называемая исконная религиозность русского народа скорее миф, чем правда.

Следственные допросы вел сам Дубельт. Собственно, временами это даже были не столько допросы, сколько беседы и споры на мировоззренческие темы. Дубельт выступал как оппонент-наставник. Вразумлял и убеждал. И как оказалось далеко не бесполезно. Дар у него был. Дар вразумлять, что у офицера политического сыска – бесценное качество. Если он есть, то эффект поразительный. Как в случае с Достоевским, на которого произвела огромное впечатление глубина суждений Дубельта.

Если тезисно, то суждения его сводились к следующему.

Первое. Жизнь действительно должна быть по-божески справедливой. Но это невозможно, пока народ не просвещен, не образован. А вот ежели просветить народ, дать ему образование, воспитать у него чувство чести и достоинства, то тогда можно, нет, не из зверя, а из «получеловека» сделать человека. Только после этого дать ему свободу. Образование и воспитание – предтеча свободы.

Второе. В отношении свободы вопрос двойственный. Просвещенный мужик будет ли землю пахать? Не станет ли рабом вредной идеи, не подастся ли «правду» искать?

Третье. Ваши споры вокруг письма вели к заговору. А заговор – путь к беспорядкам, к хаосу. Но стремление к хаосу не есть свойство умных людей.

Четвертое. Главная обязанность умного и честного человека – превыше всего любить свое Отечество, а значит, верно служить своему государю.

Пятое. Люди, погруженные целиком в мирские, земные заботы, не ведают смысла жизни, не замечают посланий всевышнего, обращенных к душам. В этом трагедия заблудших.

И еще одно суждение Дубельта, шестое в приводимых тезисах. Что Россия без царя, без православия? Ничто! Революции, перевороты – оттуда, из Европы. У нас свой путь, российский.

Леонтий Васильевич к славянофильству тягу имел явную. Говорил местами как Гоголь. И этим тоже купил Достоевского. Проникся тот его доводами. Не вызывали они отторжения, хотя и звучали из уст полицейского генерала. Достоевский и следственной комиссии заявление сделал под влиянием Дубельта. Говорил, что прочел письмо, но может ли тот, кто донес на него, сказать, к кому из этих двух, Белинскому или Гоголю, он более пристрастен? Говорил, что он всегда за Отечество, за прогрессивные перемены, чтобы жизнь улучшалась и чтобы все это исходило от власти, без всяких переворотов и потрясений.

Только было проговоренное в беседах с Дубельтом осмыслил, только было хоть как-то привел в порядок новое мыслеположение и изложил его следственной комиссии, как очередной удар – решение суда.

«Военный суд находит подсудимого Достоевского виновным в том, что он, получив копию с преступного письма литератора Белинского, читал это письмо в собраниях. Достоевский был у подсудимого Спешнева во время чтения возмутительного сочинения поручика Григорьева под названием «Солдатская беседа». А потому военный суд приговорил сего отставного инженер-поручика Достоевского за недонесение… лишить чинов, всех прав состояния и подвергнуть смертной казни расстрелянием».

Приговор был шоком для Достоевского. Мир кончился, стал черным. И был таким все 36 дней, до дня исполнения приговора.

И свершилось чудо. Николай I вынес окончательный вердикт: «Каторжные работы на четыре года, а потом рядовым». И иезуитская воспитательная ремарка: «Объявить помилование лишь в ту минуту, когда все уже будет готово к исполнению казни».

Так и сделали. Снова шоковый удар. И хотя это было 22 декабря 1849 года в семь утра, когда темень и мороз спеленали Семеновский плац, для Достоевского мир воскрес, задышал красками и звуками.

Эти нервные потрясения, следующие друг за другом, создали такое эмоциональное напряжение, что все увещевательные речи Дубельта врезались в память намертво. И уже не отпускали Достоевского до конца творческих дней. Именно под влиянием Дубельта, под впечатлением споров с ним, Достоевский после возвращения с сибирской каторги стал убежденным православным монархистом, сознательным противником революции, ее заразительных идей. Если внимательно вчитаться в последующие сочинения, письма и дневниковые заметки Достоевского, посмотреть на инициативы его на ниве общественной, можно разглядеть тень Дубельта. Судите сами.

В письме все тому же Майкову, где-то после 1859 года, Достовский пишет: «Читал письмо Ваше и не понял главного. Я говорю о патриотизме, о русской идее, об чувстве долга, чести национальной, обо всем, о чем вы с таким восторгом говорите. Но, друг мой! Неужели вы были когда-нибудь иначе? Я всегда разделял именно эти же самые чувства и убеждения. Россия, долг, честь, – да! Я всегда был истинно русский – говорю Вам откровенно. Да! Разделяю с Вами идею, что Европу и назначение ее окончит Россия. Для меня это давно было ясно.».

Так-таки и ждешь, что закончит он это исповедание Майкову фразой Дубельта: «У нас свой путь, российский».

Еще на поселении, когда службу нес, командуя взводом в чине унтер-офицера, ночами сочинял повесть «Село Степанчиково». Трудно писалось, еще сложнее пробивалось к читателю. В журнале «Русский вестник», что редактировал Михаил Никифорович Катков, все сомневались: надо ли такое печатать? В конце концов, не рискнули. Взял «Современник», но и Николай Алексеевич Некрасов, что был там главным редактором, тоже не решился. Отказ, правда, завуалировал, сославшись на ничтожнейший гонорар, который способен заплатить в случае напечатания. От чести такой Достоевский отказался. Наконец, согласился публиковать Андрей Александрович Краевский в «Отечественных записках» с гонораром по 120 рублей за печатный лист.

Что же такое страшное было в этой повести, что вышеупомянутых редакторов охватывало чувство опасности, а Некрасов даже сказал: «Достоевский вышел весь, ему не написать больше ничего значительного»?

А то, что вывел там Достоевский тип смешной и страшный в лице Фомы Фомича Опискина – идеологического диктатора местного уровня. Лжепророк, одержимый фетишем социальных изменений, нахватавшийся идей безусловной свободы вкупе с патриотизмом, занялся просвещением местного люда. Учил свободе, патриотизму, ненавидя Россию, учил, чтобы удовлетворить свое политическое тщеславие, свою власть над душами – обманутыми и развращенными звоном либеральных и патриотических фраз. Народ, завороженный «ученой» наглостью, глотал и глотал эту отраву, принимая проповедника за истинного учителя жизни.

Когда писал Достоевский «Село Степанчиково», не отпускали его слова Дубельта: «Просвещенный мужик будет ли землю пахать? Не станет ли рабом вредной идеи, не подастся ли «правду» искать?» Вчитаешься, так повесть – иллюстрация к словам генерала из Третьего отделения. Не потому ли она так напугала просвещенных редакторов ведущих литературных журналов России?

Диалог с ними Достоевский продолжил, когда сочинял текст программного объявления о подписке на журнал «Время». Основная идея журнала – утверждение в общественном сознании нового пути государственного развития, основанного на решении крестьянского вопроса – отмены крепостного права. Такое решение Достоевский считал социальным переворотом огромного значения. Поэтому в обращении к подписчикам он не забывает подчеркнуть: «Этот переворот есть слияние образованности и ее представителей с началом народным и приобщение всего великого русского народа ко всем элементам нашей текущей жизни».

И Дубельт о том же. Ведь десять лет тому назад он внушал Достоевскому: «Жизнь действительно должна быть по-божески справедливой. Но это невозможно, пока народ не просвещен, не образован. Вот если просветить народ, дать ему образование, воспитать у него чувство чести и достоинства, то тогда можно, нет, не из зверя, а из «получеловека сделать человека». Только после этого дать ему свободу».

И опять от Дубельта уже давно знакомое: «У нас свой путь, российский». А Достоевский будто развивает: «Мы знаем теперь… что мы не в состоянии втиснуть себя в одну из западных форм жизни, выжитых и выработанных Европою из собственных своих начал… Мы убедились наконец, что мы тоже отдельная национальность, в высшей степени самобытная, и что наша задача создать себе новую форму, нашу собственную, родную, взятую из почвы нашей, взятую из народного духа и из народных начал.» И добавляет, как заклинание: «Первый и главный шаг здесь «распространение образования усиленное».

Весной 1870 года Достоевский, а жил он тогда с семьей в Италии, прочитал в местной газете сообщение из Москвы: «В Разумовском, в Петропавловской академии, найден убитым студент Иванов. Подробности злодейства страшны. Ноги окутаны башлыком, в который наложены кирпичи. Он был стипендиатом Академии, наибольшую часть денег отдавал своей матери и сестре». Потом появились другие подробности. Оказывается, студент Сергей Нечаев создал в Москве террористическую организацию, назвал ее «Комитет народной расправы», у которого эмблема – топор.

Для начала решил организовать террористические пятерки. Из них и состоял «Комитет народной расправы». Те, кто повязал себя с «пятеркой», отрекались от человеческого и давали обет – служить делу страшного и беспощадного разрушения.

Этот комитет должен был заняться подготовкой политического переворота, организовав вначале ярость масс. А студент Иванов, член Комитета, выступил против такого плана, держал долгий и яростный спор с Нечаевым. Спор кончился плохо: Иванова тайным решением «приговорили», то есть убили, а тело выбросили в прорубь, привязав кирпичи к ногам.

Вот и вся история. Но она потрясла Достоевского. Будто все вернулось на круги своя, на двадцать с лишним лет назад. Выплыли фигура Спешнева, его прожектерская программа вооруженного переворота, где ударная сила все те же «пятерки».

Спешнев – предтеча Нечаева. Как бы покатилась судьба самого Достоевского, если бы агенты Дубельта не остановили тот неудержимый бег к политическому террору. Достоевский признается: «. Нечаевым, вероятно, я бы не смог сделаться никогда, но нечаевцем, не ручаюсь, может, и мог бы… во дни моей юности».

Размышления о страшной истории со студентом Ивановым, о Спешневе, о самом себе, опять о Дубельте, предшествовали вызреванию потребности высказаться, покаяться в определенной мере перед миром. Сначала думал о политическом памфлете, но чем больше размышлял, тем все ясней становилась мысль о романе. Романе-покаянии, романе-предупреждении, романе о несостоявшейся, слава богу, своей судьбе.

Роман этот он назвал «Бесы». Действующие лица, все эти бесы, списаны во многом с реальных людей. Душегуб Нечаев превратился в Петра Верховенского, убитый студент Иванов, не сошедшийся во взглядах с Нечаевым, обрел имя Шатова. Шатов ищет новый смысл, но шатается в своих умозаключениях. Есть еще и старший Верховенский, отец Петра. Этот для раскрытия разного понимания отцами и детьми проблемы современного нигилизма, от которого все зло. Продолжение идей Ивана Сергеевича Тургенева, «Отцы и дети» которого стали для России романом-предупреждением о страшной силе нигилизма. Не зря Третье отделение выразило Тургеневу благодарность за раскрытие непривлекательного образа революционера-нигилиста Базарова.

От проблемы нигилизма шел Достоевский к идее бесовства, идее всеобщего разрушения и разложения, но под маской борьбы за человека, за справедливость, за грядущий лучший мир. Идея бесовства под маской в конечном счете стирает человека в порошок, оборачивается кровью. Вот что хотелось выразить Достоевскому в романе.

Но кто главный герой, носитель идеи бесовства? Ставрогин – так назвал идеолога Достоевский.

Ставрогин – главный герой, вокруг которого вихрится бесовщина. Обнажая сущность и мыслеполагание Ставрогина, Достоевский из себя, по сути, выдавливал того молодого, готового идти за Спешневым, каким он был двадцать лет назад.

А в финале этой бесовской драмы – мыло, которым Николай Всеволодович Ставрогин натер веревку и повесился на ней. Не был ли этот роман «Бесы» написан хотя и добровольно, но по невысказанному заказу Третьего отделения? Одобрило же оно Тургенева за «Отцов и детей». Дубельт был бы доволен. Предупреждение бесовства соответствует его взглядам, да и задачам спецслужб вообще.

«Бесы» – эпитафия Дубельту, роман во славу Третьего отделения.

Часть II

Интеллигенты – лучшие агенты

Сергей Мельгунов – засыпавшийся агент Антанты

Когда большевики пришли к власти в октябре 1917 года, то организованное сопротивление первыми им оказали инициативные люди из интеллигентов. Потом уже от них кругами пошли волны сопротивления от бывших офицеров, церкви, от экспедиционных корпусов, посланных в Россию Францией, Англией, Соединенными Штатами и Японией, и, наконец, от белых армий. Манифесты, программы, концепции, планы и представляющие их различные силы – армии, партии, центры, союзы – все слилось в едином заговоре против установившегося в стране режима.

Здесь были свои таланты и герои. Первым, не по статусу, а по изворотливости, я бы назвал Сергея Петровича Мельгунова, дворянина, потомка известного русского масона екатерининских времен, выпускника Московского университета, профессора истории, издателя и журналиста, общественного деятеля, правого либерала по убеждениям и народного социалиста по вывеске. В 1923 году в эмиграции он написал известный труд под названием «Красный террор в России», тему которого продолжил спустя почти пять десятилетий, снедаемый честолюбием Александр Исаевич Солженицын, но уже под названием «Архипелаг ГУЛАГ».

Карьера ученого не влекла Мельгунова. Более грела душу публицистика. Он было взялся за разработку темы о декабристах, но его научный руководитель профессор М.Любавский оценил представленное сочинение на «удовлетворительно», даже несмотря на присутствие в нем новых материалов, добытых Мельгуновым в архивах. Причиной, по которой профессор столь жестко обошелся с учеником, стала публицистичность работы в ущерб научности, выверенности и осмыслению фактов. Обиделся Мельгунов, чертыхался, иронизировал по поводу обвинений в ненаучности. Но на науке поставил крест, сосредоточился на журналистике. В газете «Русские ведомости» состоялись его первые сочинительские опыты, сначала в отделе внутренней жизни, а потом в историческом. Вырабатывал там свой язык публициста. Получалось неплохо. Потом пошло сотрудничество с газетой «Народное дело», с журналами «Вестник воспитания», «Вестник права и нотариата». Писал про отношения церкви и государства, про свободу совести, веротерпимость и трудную жизнь крестьянства. Профессором стал позже, по совокупности работ и лекций, читанных перед разной публикой.

Но исподволь точила мысль – открыть свой издательский дом. Скоро мысль приобрела очертания плана. И вот, наконец, в 1911 году он организует кооперативное издательское товарищество, регистрирует его под названием «Задруга». Среди акционеров и владельцев, ссудивших деньги на это предприятие, – писатели, ученые, учителя, общественные деятели, политики и журналисты. Его избирают председателем правления – редкий случай, когда он не отказался быть первым лицом. На новой должности с головой погрузился в издательские проекты – все больше общественно-политические и исторические. Ну, вот, например, «Отечественная война 1812 года и русское общество», «Масонство в его прошлом и настоящем», «Крепостное право в России и реформа 19 февраля». В это же время Мельгунов замыслил журнал «Голос минувшего», а через пару месяцев новое издание уже встретилось с читателями, в основном из интеллигентской среды.

Известность Мельгунова росла. И он делает шаг в политику. Выбор его – партия народных социалистов, энэсов, потому что она продолжает дело народников и при этом отвергает террор как революционную тактику эсеров – социалистов-революционеров, предтеча которых те же народники. В восемнадцатом году один из членов «мельгуновской» партии будет стрелять в политических противников – большевиков. Но это через пять лет, когда революция сметет шелуху партийных манифестов.

А пока казалось, что все вроде бы шло хорошо. Но на самом деле отношения с миром, с коллегами и соратниками у Мельгунова складывались непросто, он ершился, конфликтовал.

– С Мельгуновым работать все равно что ежевику собирать: все пальцы исколешь и ничего не соберешь, – выразился как-то о нем Петр Струве, известный по тем временам философ и публицист с антибольшевистскими взглядами.

Да, работать с ним действительно было сложно, не все выдерживали. Но неуемная, холерическая энергетика Мельгунова поглощала раздражение соратников. Взгляд его оставался твердым, глаза не замутнены, и он знал, что хочет в этой жизни. В таком настроении он встретил Первую мировую войну.

Он скоро понял, насколько чужд ему агрессивный патриотизм, охвативший офицерство, интеллигенцию и средние слои. Но он не хотел и поражения армии. И тогда Мельгунов начинает разговор о долге литератора перед обществом. Много шума наделала его брошюра, вышедшая в 1916 году, «О современных литературных нравах», в которой он обвиняет русскую прессу в том, что она продалась рынку и забыла об интересах общественного служения, то есть о своем высоком публицистическом предназначении. А публицистика – это и пропаганда, а пропаганда – средство борьбы, тот принцип, ради которого он пожертвовал наукой и которому теперь готов служить верой и правдой в борьбе с новой властью.

В начале 1918 года Мельгунов по большей части и занимался публицистикой, редактировал журнал «Голос минувшего», руководил издательством, читал лекции и состоял в руководстве Трудовой народно-социалистической партии. Он все еще не мог прийти в себя после Октябрьской революции. Раз от разу задавал себе один и тот же вопрос: почему какая-то группка людей, именующих себя большевиками, захватила власть и никто при этом толком не сопротивлялся? Он не мог найти внятный ответ, и от этого становился все более раздражительным и желчным.

Обычно до обеда он просматривал рукописи, долго потом не мог успокоиться и нервно ходил по своему редакционному кабинету, погруженный в раздумья. Потом шел в библиотеку, смотрел последние газеты и журналы, настроение портилось еще больше. Ближе к вечеру сходились в издательство соратники по партии, и под чай начинались бесконечные разговоры: как, почему, кто и что сказал, чем еще удивили новые товарищи-господа?

Но Мельгунов был из тех, у кого злость и раздражение скоро обращались в действие. Он не произносил интеллигентских фраз типа: «Господа, надо что-то делать!» Из его уст после всех этих тягостных раздумий прозвучала вполне определенные слова: «Господа, вот что надо делать!» И он в нескольких фразах очертил идею, которую успел обдумать и взвесить.

Идея сводилась к тому, чтобы образовать некую надпартийную организацию, которая, как видно из показаний одного из участников подполья, Н. Виноградского, имела бы цель «объединить существующие в Москве политические партии на почве общего понимания развертывающихся событий и выработки по поводу их единообразной точки зрения». К этим партиям относились правоэсеровская, народных социалистов и кадетская. Вновь образованная подпольная организация назвалась «Союз возрождения России» и справедливо считала себя контрреволюционной. В аналитической записке ВЧК тех лет задачи «Союза» выглядели жестко и определенно: вооруженное свержение Советской власти с последующим созывом Учредительного собрания, восстановление частной собственности, непризнание мирного Брестского договора с Германией, создание при содействии Антанты нового фронта для борьбы с немцами, создание новой русской армии.

Учредительное заседание вновь рожденного «Союза» провели на квартире Мельгунова. Были деятели от разных партий, все люди представительные: профессора, литераторы, публицисты. Случился интересный казус с избранием председателя «Союза». Предложили, конечно, Мельгунова.

– Ну, что вы господа! Я слаб в организации, дела – не моя стихия. Вот пусть Венедикт Александрович! Он силен по этой части.

Венедикт Александрович – это Мякотин, профессор-историк, публицист, один из членов руководящего совета «мельгуновской» трудовой народной партии.

В этом весь Мельгунов. Он никогда не выставлял себя первым, официальным лицом в каком-либо деле. Быть производителем идей, концепций – да. Но в воплощении их – всегда на шаг сзади, чтобы, если случится провал, коса репрессий, прошелестев рядом, задела лишь первое лицо, которое впереди. Правда, с большевиками у него это не совсем получилось.

«Возрожденцы» споро ладили связи с подпольным правым центром (кадетская, то есть пробуржуазная, организация, ориентированная на Германию), с подпольным кадетским же «Национальным центром» (ориентирующимся на страны Антанты), с эсеровской боевой организацией Бориса Савинкова «Союз защиты родины и свободы». Эсеровская – значит, организация социалистов-революционеров, представляющая интересы крестьянства и использующая террор как средство борьбы. В этой системе подпольных организаций «Союз возрождения России» брал на себя роль политического координатора и стратега политической борьбы с Советской властью.

Так агент ли Мельгунов? А если агент, то чей? Большевистский в роли провокатора или еще чей-то? Нет, не провокатор он и не большевистский агент. Он, до революции принадлежащий к антимонархической оппозиции небольшевистского левого толка, после большевистской революции действительно превратился в агента по убеждению, политического агента, действующего в интересах определенной силы. Коммунистическая пропаганда называла таких – агентами мирового капитала. Во Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем, по-простому ВЧК, определили его как агента Антанты, что ближе к истине. Причем, добровольного, инициативного.

Здесь я сделаю краткое отступление. Что такое Антанта, слово на слух страшноватое, вызывающее ассоциации с каким-то звероподобным существом. Придет Антанта, ударит Антанта, сделает Антанта. А это всего лишь русское производное от французского Entente – согласие. Начиная с 1907 года три страны – Франция, Великобритания и Россия – объединились против германской коалиции, так называемого тройственного союза Германии, Австро-Венгрии и Италии. Тогда Европа раскололась на две конфликтующие силы, деятельно готовившиеся к войне за сферы влияния. Когда она разразилась в августе 1914 года – Первая мировая война, – эти две группировки вцепились друг в друга с бессмысленной ненавистью. Когда через три года в России случилась Октябрьская революция и она вышла из войны, а значит из Антанты, Великобритания и Франция делали все, чтобы вернуть ее в окопы. Ведь без нее приходилось только собственной кровью останавливать германское наступление.

Антанта без России почему-то считала, что кровь француза и англичанина дороже крови русского солдата.

Кроме того, Антанта считала, что пример России заразителен, и не дай бог, собственные солдаты откажутся воевать. Эту революцию в Россию надо было душить в зародыше. И поэтому уже в декабре 1917 года в Париже собрались представители правительств стран Антанты и приняли соответствующий меморандум и план вооруженной интервенции в России. Они особо не церемонились и разделили ее на сферы влияния, по крайней мере, в итоговом соглашении: Англии достались российский север, Кавказ, Дон и Кубань; Франции – Украина, Крым и Бессарабия. В январе 1918 года этот план поддержали США и Япония.

И дело было пошло. Уже в марте, под предлогом защиты российского севера от германского вторжения, не разрывая дипломатических отношений с большевиками, английские части высадились в Мурманске и к августу были в Архангельске. В апреле японский экспедиционный корпус высадился во Владивостоке, а в августе ступили на российскую землю солдаты американского корпуса, десантировавшись там же, во Владивостоке. А на рейде Одессы объявился французский флот. Тогда же англичане заняли Баку. Почти 300 тысяч штыков солдат Антанты заколыхались по окраинным землям России. А на Западе противоположная сила в лице немецкого солдата топтала землю Белоруссии, Украины, Дона, Крыма и Грузии. И в этой ситуации полыхнул мятеж 50-тысячного Чехословацкого корпуса. Его солдаты и офицеры, воевавшие в австро-венгерской армии, попали в русский плен во время войны. Большевики разрешили им эвакуироваться в Европу через Владивосток. Но эмиссары Антанты подбили чехословаков на восстание в России. Мятежные эшелоны корпуса растянулись от Пензы и Самары до Владивостока.

А в Центральной России жару поддал правоэсеровский «Союз защиты родины и свободы» во главе с Борисом Савинковым, организовавший восстания в Ярославле, Вятке, Тамбове. Везде, где начались восстания и мятежи, стреляли, вешали коммунистов и сочувствующих большевистской власти. Левые же эсеры, состоящие в одном правительстве с большевиками, подняли мятеж в Москве в июле того же 18-го, убив германского посла Мирбаха. «Чистые» провокаторы хотели опять втянуть страну в войну с немцами. Вот такая обстановка сложилась в России в середине лета 1918 года.

Но вернусь к Мельгунову, которого ВЧК считало агентом Антанты.

– Чем докажете? – волнуются нынешние почитатели Мельгунова.

А тем хотя бы, что «Союз возрождения» первым делом проложил дорогу в иностранные посольства и миссии в Москве и Петрограде, призывая их энергичнее заниматься организацией вторжения иностранных войск в Россию для удушения большевиков и обещая политическую поддержку всех антибольшевистских политических партий.

– Выхода иного не было, – говорил сам Мельгунов.

Но это больше походило на идеологическую декларацию, выражающую мнение оппозиционной антибольшевистской элиты. А нужны были реальные действия. Вот тогда, не мешкая, сотворили под началом Мельгунова план организации подпольных офицерских объединений. Офицерские группы действия должны были помочь союзникам установить контроль над территорией, очистить ее от советской власти и начать формирование частей новой русской армии. Мякотин, он же глава «Союза», соратник Мельгунова, через пять лет по-профессорски педантично излагал суть творимого в своих воспоминаниях:

– Согласно этому плану, предполагалось в определенный, заранее избранный момент перебросить все силы этих организаций в район, близкий к тому месту, где союзники могли бы высадить свои войска, и тогда поднять в этом районе восстание, провозгласить новую власть и начать набор армии, которая могла бы действовать совместно с союзниками.

А что в это время делал Мельгунов? Работал, не покладая рук и ума. Воспользуемся его признанием, сделанным уже в эмиграции, когда не висел над ним топор ВЧК:

– В июне я принял близкое участие в организационной работе «Союза возрождения». Его задача была переправлять силы главным образом на восток, где ожидали десант, и в связи с этим началась организационная работа и требовала расходов. Но «Союз возрождения» отправлял и на юг тех, которые желали уехать в Добровольческую армию (к Деникину. – Э.М.). Это была одна из главных функций военной комиссии – проконтролировать лицо, снабдить деньгами, добыть документы, дать связи. Контроль не только с точки зрения добросовестности, но и политической – с точки зрения ориентации – это была конспиративная работа.

Ну, чистая пятая колонна в тылу! Сейчас определенно можно сказать, что группа интеллигентов, сочащихся ненавистью, в которой Мельгунов выступал как ведущий пассионарий либерального толка, закоперщик тайных акций, самозабвенно разжигала гражданскую войну в России.

И хотя в сентябре 1918 года Мельгунова наконец-то арестовали, в ЧК тогда и представления не имели о его истиной роли в той кровавой каше, в которую погружалась страна. Арестовали его после покушения на Ленина и раскрытия заговора послов Франции, Великобритании и США, пытавшихся осуществить военный переворот в советской столице.

Английский посол Локкарт, американский генконсул Пул и французский консул Гренар договорились о чрезвычайных мерах для уничтожения Ленина и его народных комиссаров. Здесь главное было склонить латышских стрелков к захвату Кремля, который они охраняли. Этим занимался английский агент Сидней Рейли, искал подходы к латышам. Активность англичанина была замечена, и тогда чекисты «подставили» ему своих агентов из латышей. Игра кончилась, когда эсерка Фанни Каплан, по поручению ЦК партии правых эсеров, стреляла в Ленина. Днем раньше в Петрограде член «мельгуновской» партии народных социалистов Леонид Каннегиссер застрелил председателя петроградской ЧК Моисея Урицкого. Начались повальные обыски и аресты. Сидней Рейли сбежал, французы Гренар и Вертамон укрылись в норвежском посольстве. Но Локкарта взяли. Допросив, отпустили в обмен на освобождение советского посла в Лондоне Чичерина.

Чекисты, проводившие аресты в зданиях посольств и миссий в Москве и Петрограде, изъяли массу документов. Из некоторых стало понятно, что дипломаты имели контакты с политическими деятелями из «Союза возрождения», из других политических партий, где первой выступала партия правых эсеров. А месяцем раньше, когда часть дипкорпуса, сидевшего в Вологде, подалась в Архангельск, после занятия его англичанами, чекисты в оставленных помещениях провели обыски. И тоже нашли документы о связях партии эсеров, группы Савинкова и деятелей из «Союза возрождения» с иностранными дипломатами. Вот тогда-то и был арестован Мельгунов сотоварищи, чей «Союз» мелькал в захваченных документах.

Над неопытностью чекистов того времени можно смеяться. Оказывается, арестованный Мельгунов умудрился связаться с соратниками на воле.

– В то же утро все, меня компрометирующее, было вывезено, – говорил он позже, имея в виду документы в помещении «Союза» и в издательстве «Задруга».

А ведь речь шла ни много ни мало о документах «Союза возрождения», связанных с подпольными делами. С удовлетворением констатировал:

– У следствия не имеется никаких данных о существовавшем уже тогда «Союзе возрождения» в России, в котором я принимал участие.

А когда его допрашивали у Дзержинского, Мельгунов сумел стащить со стола документ о деятельности союза:

– Я его тут же очень ловко спровадил в свой карман.

А так как участие Мельгунова в заговоре послов чекисты не могли доказать, его выпустили. Правда, за него ходатайствовали известные большевики – Луначарский, Рязанов, Бонч-Бруевич, и поручился сам Дзержинский. Ходатайствовали за известного историка, профессора, социалиста. Ну, кто мог представить: интеллектуал и какая-то связь с заговорщиками и террористами?!

Но радость освобождения оказалась недолгой. Вскоре его вновь арестовали. На сей раз по подозрению в связях с правоэсеровской боевой организацией Савинкова. «Союз возрождения» поддерживал с ней рабочие контакты. Но Мельгунов опять вывернулся. В ВЧК не могли документально доказать его контакты с боевиками. Конспирацию он выстраивал виртуозно:

– Я всегда хранил у себя всю нужную переписку, хранил в третьей комнате, не без основания думая, что, дойдя до третьей комнаты, обыскивающие устанут, потонут в груде бумаг.

Так оно и вышло. Чекисты действительно утонули в груде «профессорских» бумаг. Сыскного опыта еще не наработали, брали интуицией и силой. Потом уже Владимир Федорович Джунковский, бывший жандармский генерал, помог ЧК составить инструкцию по обыскам: идти с двух концов квартиры, навстречу друг другу, просматривая шкафы, полки, каждую книгу, изымая рукописи, блокноты, записные книжки. Но то потом, а в этот раз чекисты не добыли доказательств. И вновь Мельгунова отпустили по ходатайству известных большевистских деятелей.

И, наконец, его взяли в третий раз. Это уже после того, как в апреле 1919 года начал действовать рожденный по его проекту подпольный «Тактический центр» со своей военной организацией, вставший над «Союзом возрождения России», «Национальным центром» и монархическим «Советом общественных деятелей». Вот такую подпольную сеть он придумал со своими интеллигентными единомышленниками, по большей части профессорами: Н.Щепкиным, О.Герасимовым, С.Трубецким, другим Н.Щепкиным, Д.Щепкиным, С.Леонтьевым, А.Бородулиным. Главная цель, ради которой создавался этот «Тактический центр», была в том, чтобы при подходе армий Деникина к Москве поднять мятеж контрреволюционных сил в столице и захватить Кремль, где работало советское правительство во главе с Лениным.

Проект не удался. Деникина отбросили от Москвы, заговорщиков взяли. Мельгунов сначала было ускользнул. Фирменный стиль! В деревню подался.

Отсидевшись в деревенской глуши под Москвой, вновь появился в столице. Это было в феврале 1920 года. Спустя несколько дней его арестовали. В следственном деле есть дневниковые записи Мельгунова, относящиеся к этому случаю. Любопытно их читать, особенно там, где он описывает тюремные порядки и чекистов, с которыми имел дело. В этот раз арестом занимался особоуполномоченный ВЧК Яков Саулович Агранов. О нем речь ниже. Но вот каким он показался профессору.

«А[гранов] делал мимолетный допросик. Это неинтересно. Отмечу лишь две незначительных, но характерных черты. На моем письменном столе лежали некоторые выписки из «Известий», характеризующие точки зрения, высказывания деятелей террора публично. «Это интересно. Кому Вы посылаете эти выписки? Хорошо подобрано, хотя и тенденциозно. Это я должен взять». Я пробовал разъяснить, что таких выписок у меня тысячи и это вовсе не означает, что я их куда-то посылаю. Делаю для своей работы.

Наконец я вместе с А[грановым] на автомобиле приехал на Лубянку, 2. «До завтра», – говорит неизменно любезный А[гранов] и жмет руку. Это «завтра» в смысле допроса произошло через 17 дней».

На следствии Мельгунов, как всегда, отрицал все, топил следователей в вязи слов. Вот образцы:

«С не считаю себя председателем московской группы «Союза возрождения», но допускаю, что при моей импульсивности меня могли считать руководителем этой группы».

«О деятельности петроградской группы я имел весьма слабое представление и считал ее еще более аморфной и неопределенной, чем наша. Нам казалось, что вся ее работа сводилась к собиранию крайне неопределенной информации и к поддержке связей с инакомыслящими».

«Я полагал вместе с тем, что моя политическая роль в Москве не носила такого характера, при котором мне можно было поставить в вину участие непосредственное в каком-либо заговоре, а тем более в активном вооруженном выступлении против советской власти, в чем только я обязался подпиской не принимать участие. P.S. Что касается проекта «о частной собственности», будто бы написанного моей рукой, то он во всяком случае мне не принадлежит. Если он написан моей рукой, в чем, впрочем, сильно сомневаюсь, то переписан с чего-либо. Может быть, это один из проектов, напечатанных в одесских газетах».

«Наша военная организация стояла вне политических группировок. О данной военной организации мы ничего не знаем: ни ее состава, ни принципов построения, ни, в сущности, ближайших ее целей. При таких условиях не может быть речи о какой-либо санкции. С моей личной уже точки зрения, подобное выступление приходилось бы квалифицировать как общественное преступление. Оно, обреченное на неудачу, повлекло бы за собой массу невинных, а главным образом, совсем ненужных жертв. Я указывал на вредные последствия выступлений, подобных савинковскому в Ярославле. Это лишь способствует укреплению Советской власти на почве неизбежного усиления общественного разочарования. Единственное, что я мог рекомендовать, это роспуск военной организации, а лицам, которые считают необходимым бороться вооруженным путем, эвакуироваться из пределов Советской России».

Из следственного дела видно, что Мельгунова смогли обвинить только на основании показаний его сообщников, прежде всего Котляревского, Виноградского, Кольцова, Щепкина, Леонтьева, Ступина, Игнатьева, Воскресенского. Из всех 28 арестованных по делу «Тактического центра» революционный трибунал приговорил к высшей мере наказания только Мельгунова, Щепкина, Трубецкого и Леонтьева, как лиц, совершивших наиболее тяжкие преступления. Но эта мера была тут же заменена десятью годами тюрьмы. А уже в феврале 1921 года Мельгунов был освобожден. Теперь за него ходатайствовали Академия наук, писатель Владимир Короленко, известные революционеры Петр Кропоткин и Вера Фигнер. Пробыл он в заключении с момента ареста около полугода.

В тюрьме он не бедствовал. Передачи с воли были хорошие. Сам пишет об этом в дневнике. Со своим сокамерником, тоже проходившим по делу «Тактического центра», Осипом Петровичем Герасимовым, у которого плоховато было с деньгами, Мельгунов «делился. кофе, маслом, сахаром, простоквашей и молоком». Неплохой ассортимент на фоне того стесненного положения с продовольствием в Петрограде того времени.

И очень волновала Мельгунова проблема отхожего места в коммунистической тюрьме. Прямо-таки за живое взяла, в дневнике проходит отдельной темой. И мысль итоговая пробивается отчетливо: право на хорошее туалетное дело – часть борьбы за достоинство интеллигента. Занудные размышления его на сей счет весьма познавательны, особенно для людей не сидевших. А занудство – еще и свойство натуры.

«Неужели коммунистическая тюрьма не должна подумать об интересах тех, которые в нее попадают даже из числа так называемых контрреволюционеров? Каких мучений стоит одно только хождение в уборную. И тому, кто не сидел во «внутренней тюрьме» Особого отдела, трудно будет представить себе, что вопрос об уборной иногда может явиться своего рода мучительством. По правилам выход в уборную не ограничивается определенным числом раз в день. Надо слегка постучать, и вас как бы должны выпускать. Но правила здесь неизбежно входят в коллизию с бытовыми фактами тюремного обихода. Все зависит от состава смены дежурных, качества которых, конечно, разнообразны. И не раз приходилось слышать из своей камеры отказ выпустить или грубый окрик – все зависит, повторяю, от персональных качеств непосредственных тюремщиков. К счастью, большинство может быть отнесено к категории хороших. Естественно, что раз в камере несколько человек, заключенные избегают пользоваться для большой надобности парашами. Ведь пользоваться парашей без воды, с дезинфекцией в крайне редких случаях (при мне за четыре с половиной месяца только два раза), было бы прямо невыносимо в небольшой комнате, где находится три или четыре человека. И особенно при отсутствии хорошей вентиляции: в замазанных окнах форточки открываются только чуть-чуть, т. е. делают щелку (лишь летом раскрывают их во всю полноту).

А как быть тем, в чьих камерах нет параш? В моей обычной камере ее не было почти четыре месяца. Первые две недели мне приходилось по-настоящему страдать и вероятно получить тяжелую болезнь, если бы, переведенный в другую камеру, я не увидел, что люди пользуются бутылками – метод, им рекомендованный сидевшим Бердяевым. Любопытно, что это были люди, впервые сидевшие в тюрьме. А мне, сидевшему много раз, как-то это не приходило в голову. На всякого мудреца довольно простоты. Но это показывает, что прежний тюремный опыт не помогал в данном случае, опыт сказывался в том, что я пришел и с чайником и с кружкой, а они без того и другого, что в тюрьме тяжело. Получали казенную кружку и, следовательно, должны ограничиваться тем количеством кипятка, которое вмещается в эту кружку».

И наконец, четвертый раз Мельгунова арестовали в связи с процессом правых эсеров 3 июня 1922 года по обвинению «в сношениях с подпольными работниками – членами партии социалистов-революционеров». Уже через два месяца его освободили. На сей раз улик было действительно недостаточно. Надоело ему все это, и он написал прошение об отъезде. Туда, на Запад, определенно в Париж.

А в Советской России как раз пришло время, когда начали готовить списки на высылку из страны «нежелательных элементов», к коим причислили и Мельгунова. Его вызвали к Менжинскому, заместителю председателя ВЧК. Менжинский объявил профессору, что ему разрешен выезд за границу при условии невозвращения на родину и отказе от борьбы с советской властью. Помолчав, добавил, что решение по Мельгунову было не единогласным, некоторые руководители ВЧК выступили против его отъезда. Правда, не сказал, что главным возражающим был Яков Саулович Агранов, который и стоял за всеми тремя арестами Мельгунова.

К третьему аресту Мельгунова Агранов, тогда особоуполномоченный при Президиуме ВЧК, уже приобрел некий следственный опыт по делам такой категории противников режима, как интеллигенция. В своем довольно-таки дельном заключении о деятельности контрреволюционных организаций в 1918–1919 годах он выделяет роль профессора: «Что касается Мельгунова, то он, по его собственным словам, состоял идейным руководителем СВ («Союза возрождения России». – Э.М.) в Москве, непримиримый враг советского строя, чающий и сейчас скорого его падения (собственное его показание), человек чрезвычайно активный и деспотически настроенный, он не ограничивает своей контрреволюционной деятельности СВ, а делегируется им в Тактический центр и берет на себя лично в качестве главы кооперативного издательства «Задруга» целый ряд ответственных заданий».

А ведь не откажешь в проницательности чекисту Агранову – весьма точная характеристика Мельгунова. Особенно эта: «человек чрезвычайно активный и деспотически настроенный». Вспоминается беспощадный чеховский приговор интеллигентскому сословию: «Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр».

Если бунинский интеллигент, имеющий такое же право на существование как и чеховский, – милый, понимающий, страдающий от неразделенной любви, понимающий толк в хорошей, сытой жизни, обожающий начинать застолье с цветных водок под балык, продолжать его хересом под солянку, красным вином под рябчиков, ликером под кофе и заканчивать плясками с цыганами и питием белой водки под блины с икрой, – то чеховский интеллигент, тот же страдающий от любви Гуров, не всегда понимаемый публикой персонаж, вдруг осознает лживость и иллюзорность этого мира. А доктор Астров из чеховской пьесы «Дядя Ваня», беспощадно препарирующий социальную и психологическую сущность той российской интеллигенции, к которой относился и Мельгунов и которая потом взялась за создание подпольных заговорщицких организаций, более откровенен: «А те, которые поумнее и покрупнее, истеричны, заедены анализом, рефлексом. ноют, ненавистничают, болезненно клевещут.» Как же это созвучно чекистскому определению: «человек чрезвычайно активный и деспотически настроенный»!

В той же чеховской пьесе такая характеристика по-своему персонифицирована в профессоре Серебрякове, откровенность которого – «я хочу жить, я люблю успех, люблю известность, шум», – органично переходит в пафос: «Надо, господа, дело делать, надо дело делать!» Сошлись они, исторические и литературные персонажи, профессор Серебряков, доктор Астров и реальный заговорщик профессор Мельгунов. Сошлись не в следственном деле, конечно, а на историческом и литературном поле социального противостояния. Ну, представим, с одной стороны кампания Серебрякова с Мельгуновым и сообщниками, с другой – компания Астрова, в которой интеллигенты иного ряда, например: Кржижановский, Тимирязев, Жуковский, Павлов, Брюсов, Блок, Маяковский. Интересное противостояние получается. А в ВЧК свои интеллигенты – Менжинский, Кедров, Артузов. Тоже в какой-то мере из компании Астрова.

Что же вынес Агранов для себя из дела Мельгунова, кроме понимания характера российской интеллигенции: деспотичного, истеричного и лицемерного? Уяснил он, пожалуй, то, насколько хорошо интеллигенция может плести подпольную сеть и организовывать заговоры и при этом мастерски уходить от обвинений. Это, пожалуй, родовое пятно российской интеллигенции определенного толка.

Агранов, в общем-то, неплохо разбирался в психологии людей. И понимал ее значение в политической борьбе. Не столько из книг черпал понимание, сколько из собственного житейско-революционного опыта. В полицейских документах, относящихся к 1915 году, об Агранове сказано: «Агранов Янкель Шевелев-Шмаев, вероисповедания иудейского, родился 12 октября 1893 года в местечке Чечерск Рогачевского уезда Могилевской губернии». Семья была многодетная и жила в основном доходами от бакалейной лавки, что держала мать. Смышленый Янкель резво помогал ей, но не карьера бакалейщика прельщала его. Когда он получил аттестат об окончании четырехклассного училища, на семейном совете благословили на новую жизнь.

Она началась у него со службы конторщиком на лесном складе в Гомеле. В этом городе в революционном подполье наиболее активными казались социалисты-революционеры (эсеры). Сослуживцы по складу, что состояли в эсерах, и убедили Янкеля вступить в эту партию. Было ему тогда уже девятнадцать. Его партийная деятельность оставила след в полицейских протоколах. В одном из них значилось: «18 апреля 1915 года, в г. Гомеле во рву состоялась сходка представителей революционных партий, всего до 50 человек; ораторами на таковой выступал Рогачевского уезда мещанин Янкель Шевелев-Шмаев Агранов, носящий в партии социалистов-революционеров кличку «Михаил». При обыске у него изъяли литературу: сборник статей «Интеллигенция в России», книги Иванова-Козумникова «Об интеллигенции. Что такое махаевщина. Кающиеся разночинцы», Токвилля «Старый порядок и революция», Леонида Андреева «Царь голод», Спенсера «Справедливость».

После следствия Агранова выслали в Енисейскую губернию. И здесь на поселении, в отличие от толстовского революционера-народника, повесившегося после встречи с большевиками, которые популярно ему объяснили, что сила революции в рабочем классе, а не в подвигах отдельных мучеников за народ, – Агранов вступил в большевистскую партию. Там в ссылке он сошелся с некоторыми видными потом большевистскими лидерами. Много читал и любил спорить. Оппонентами у него были известные интеллектуалы. Такой ссыльный «университет» порой стоил государственного.

Предположительно в марте 1917 года он вместе со Сталиным приезжает в Петроград. Больше месяца длилось их путешествие от енисейских берегов. Скорее всего, Сталин и другие большевики, уже знавшие Агранова по ссылке, рекомендовали его после Октября в секретариат Ленина. А с 1919 года подпись Агранова как секретаря Совета народных комиссаров появляется вместе с ленинской на документах советского правительства. Должность техническая – ведение протоколов попеременно с другими секретарями, но, тем не менее, ответственная и близкая к высшему руководству страны. Он многое видит и многое знает.

А 20 октября 1919 года Малый Совнарком на своем заседании рассмотрел «заявление члена Малого СНК Я.Агранова о разрешении ему совмещать работу в Малом Совнаркоме и в Особом отделе ВЧК». Протокол № 346 с разрешающей формулировкой подписал Ленин. Так Агранов стал особоуполномоченным ВЧК по важным делам. Существует точка зрения, будто Сталин хотел иметь «своего» человека в Чрезвычайной комиссии. Подтверждающих свидетельств этому нет. Но ясно и другое: преданных советской власти и в то же время дельных людей тогда очень не хватало. Агранов же был из преданных и дельных. И в ВЧК он занимался делами, принципиальными для власти: дело «Национального центра», дело «Тактического центра», дело «Петроградской боевой организации». Уже тогда его положение, и секретаря Совнаркома и уполномоченного ЧК, заставляло подходить к расследуемым делам не столько полицейски, сколько политически.

Дело Мельгунова он помнил очень хорошо. Да и сам Мельгунов не позволял о себе забывать. После отъезда из России с разрешения ОГПУ, преемника ВЧК, он обосновался в Берлине и включился в новую борьбу с Советами, теперь уже не в качестве агента, а историка-публициста. Впрочем, где грань?

Его главный труд «Красный террор» весомо продолжил традиции обличительной пропагандистской литературы начала двадцатого века. Но за это сочинение его на сей раз лишили российского гражданства. Как говорил Мельгунов, эта книга о большевистском терроре, пролившем море крови, о системе насилия и эксцессах в Гражданскую войну. Он написал ее за полгода, сжигаемый ненавистью к большевикам.

Откуда факты, материалы, источники? Их было три вида. То, что привез с собой, уезжая из Москвы, – вырезки из советских газет, выписки, личные впечатления; то, чем мог воспользоваться на Западе, в основном эмигрантская пресса, литература, письма и впечатления бежавших из России и, наконец, материалы особой комиссии по расследованию деяний большевиков, образованной в декабре 1918 года при правительстве генерала Деникина. Эти материалы вывезли из России в марте 1920 года под крылом отступавшей белой армии. Понимая всю шаткость используемых источников (не забылись уроки профессора Любавского), Мельгунов вынуждено заметил во введении к книге: «Оглядывая всю совокупность материала, легшего в основу моей работы, я должен, быть может, еще раз подчеркнуть, что в наши дни он не может быть подвергнут строгому критическому анализу – нет данных, нет возможности проверить во всем его достоверность».

Ограниченность и сомнительная правдивость источников, приводимых без критической оценки, отход от первоначального плана книги, который предусматривал характеристики как «красного» так и «белого» террора, но в итоге свелся автором только к «красному», на «белый» рука не поднялась, а водившая пером ненависть к «красным» лишала в значительной мере объективного взгляда на проблему террора в гражданской войне – все это способствовало появлению книги откровенно пристрастной, откровенно пропагандистской. Профессор здесь окончательно пал в ноги пропагандисту, поступившемуся «честью русского интеллигента-социалиста».

По стопам Мельгунова, спустя несколько десятилетий пошел, как мы уже упоминали, Александр Исаевич Солженицын, написавший трехтомный «Архипелаг ГУЛАГ». Последователь он был не только в теме террора, но и в методологии написания – в основе все те же впечатления, рассказы, легенды. И Солженицын тоже оговаривается в предисловии к своему сочинению: «Я не дерзну писать историю Архипелага: мне не довелось читать документов. Все прямые документы уничтожены или так тайно хранятся, что к ним проникнуть нельзя. Большинство свидетелей убито и умерло. Итак, писать обыкновенное научное исследование, опирающееся на документы, на цифры, на статистику, не только невозможно мне сегодня. но боюсь, что и никогда никому».

В итоге «Архипелаг» вырос в хороший публицистический, пропагандистско-обличительный труд, который нанес мощнейший удар по советскому строю, коммунистической идеологии. Но уж если посмотреть в глубь времен, то не Мельгунов и не Солженицын первооткрыватели в этом жанре. Здесь приоритет за Вильгельмом Штибером, начальником прусской политической полиции, гонителем Маркса и организатором процесса над Союзом коммунистов в 1852 году. Именно он, можно считать, положил начало подобной литературе, сочинив на пару со своим сослуживцем фундаментальный труд в двух частях под названием «Коммунистические заговоры девятнадцатого столетия». Вон аж откуда берет начало пропагандистская боевая книга – пособие для пропагандистов и радикалов-антикоммунистов. Она тогда чувствительно задела Маркса и Энгельса, которые назвали ее стряпней «двух подлейших полицейских негодяев нашего столетия».

Что касается мельгуновского «Красного террора», то как радикальная пропагандистская книжка он расколол русскую эмиграцию. Одни ее представители безусловно укрепились под влиянием этого сочинения в еще большей ненависти к советской России, другие засомневались и нашли опору в идеях «сменовеховства», с которыми выступила группа деятелей белой эмиграции, среди которых самые громкие имена – Устрялов и Ключников. Оба – тоже профессорского рода. Главная идея у них была в том, что большевики – это собиратели Российского государства, империи российской, а их террор – необходимая сторона державности, патриотизма. Но Мельгунов, убежденный государственник, не внял концепции «сменовеховцев». Объяснений он не представил. Но и без них ясно: его вела другая идея – фанатичная ненависть к режиму, лишившему его значимой роли в революции, наступившего на его бешеное тщеславие, а отсюда святая убежденность в необходимости уничтожения этого режима в священной войне с большевиками. Вот почему там, на Западе, он не ограничился написанием только пропагандистски обличительной книжки.

Священным делом для него стало разоблачение деятельности ОГПУ против белой эмиграции, и, прежде всего, того, что было связано с операцией «Трест». Этот чекистский проект подразумевал существование монархической псевдоорганизации Центральной России, сумевшей в течение шести лет нейтрализовать усилия белогвардейских и монархических зарубежных центров в борьбе с Советами. Не жалея слов и выражений, Мельгунов клеймил ОГПУ за его провокаторскую роль в деле «Треста». Ярая античекистская кампания, учиненная им, подвигла его же на создание еженедельника «Борьба за Россию». Вокруг него сплотились самые яркие ненавистники большевистского режима. Но столь же зло против Мельгунова выступила определенная часть русских эмигрантов, предводительствуемая Павлом Милюковым, бывшим министром Временного правительства России, организатором партии кадетов. Основной упрек Мельгунову, как издателю этого журнала, сводился к тому, что он «законсервировался» в настроениях 1919 года, когда в Москве ждали Деникина. Но в 1927 году в России иная ситуация, требующая переоценки ценностей.

Мельгунов этот упрек решительно игнорировал, попросту посылал подальше всех, кто его высказывал. Он уже сориентировался на сотрудничество с боевыми офицерскими группами, засылаемыми генералом Кутеповым в Советский Союз для террора. Еженедельник «Борьба за Россию» теперь поддерживал не только моральный дух самих террористов, но и становился пропагандистским антисоветским изданием для распространения на советской территории.

Но надежды не оправдались. Вторым «Колоколом» или марксистской «Искрой» он не стал. Идеи, проповедуемые на его страницах, не воспринимали ни русские эмигранты, ни бывшие офицеры, ни советские граждане. А после похищения советскими агентами в Париже белых генералов Кутепова и Миллера, которые руководили Российским общевоинским союзом, Мельгунов, как борец с большевизмом, уже не оправился до конца дней своих.

Большинство соратников оставило его. Кто хочет иметь дело с деятелем, превратившимся в крайнего неврастеника. Его не спасала уже выдыхающаяся энергетика. К тому времени относятся слова известного политэмигранта Григория Алексинского о Мельгунове: «Какой же он историк, он истерик».

Он жил, как одинокий волк, расходясь с большинством русской эмиграции. И по поводу победы Советского Союза над гитлеровской Германией, воодушевившей заграничных русских, Мельгунов, в оценке ее оставшийся в одиночестве, сказал, как отрезал: «Общественная честь должна быть дороже возможного одиночества». Общественная честь – это все та же ненависть к большевистской России.

Только в одном корил себя Мельгунов. Разоблачая «Трест» после его крушения, он не мог простить себе увлеченность Александром Александровичем Якушевым, бывшим царским сановником, оказавшимся агентом ОГПУ, блестяще сыгравшим роль главы псевдомонархической организации в этой чекистской операции.

Александр Якушев – блистательный агент ВЧК-ОГПУ

Из интеллигентов получаются хорошие агенты. После Октябрьской революции эту истину неплохо осознали чекисты, прежде всего те, которые сами были из интеллигентов.

Например, Артур Христианович Артузов, выпускник Петербургского политехнического института, один из руководителей контрразведки Главного политического управления, как с 1922 года стала называться ВЧК. Его умом и страстью была рождена операция «Трест», спустя годы хрестоматийно отраженная в книгах по разведке и контрразведке.

Операция эта относится к 20-м годам прошлого века. Тогда советские контрразведчики создали фиктивную монархическую организацию и вывели ее на эмигрантские советы и союзы, монархические и белогвардейские, осевшие в Париже, Берлине, Белграде, Праге и имевшие своих представителей в Варшаве, Таллине и Риге. «Трест» так умело «сотрудничал» с белоэмигрантскими центрами, что ему удалось парализовать их деятельность, нацеленную на Советский Союз. Эта операция, как ни одна другая способствовала разложению белого движения за рубежом, агонии его штабов.

«Трест» стал классической операцией контрразведки потому, что чекисты экспериментально доказали неотразимость новой контрразведывательной технологии. Суть ее в том, что действия противника нейтрализуют посредством «легендированных», по сути подставных, организаций во главе с яркими «легендированными» лидерами. Именно участие в операции «Трест» русского интеллигента Александра Александровича Якушева сделало ее классической.

Как было дело?

В 1921 году Якушев служил в Народном Комиссариате промышленности, занимался водными путями. Это была его специальность еще с царских времен. Выпускник Императорского лицея и петербургской «техноложки» он явил старания свои в водном деле еще в императорском министерстве водного хозяйства. Дослужился там до статуса действительного статского советника, что в табели о рангах означало генеральский чин. Революцию и Гражданскую войну пересидел в Питере, а потом стал работать на большевиков. И ответственно работал, без подличинья и халтуры.

Человек он был легкий, дружелюбный. Чем-то напоминал Стиву Облонского из толстовской «Анны Карениной». Любил привечать и мирить, любил застолье, блеск сервировки, хорошее вино, изысканную еду. Охоч был до дамского общества, любил балетных барышень, изысканно и благородно. В советское время Большой театр, сад Эрмитаж, ресторан «У Яра» – это его привычная среда, привычное ощущение.

Однажды он поехал за границу, в Эстонию, в очередную служебную командировку от своего наркомата. И по просьбе своей соседки по квартире Варвары Страшкевич, с которой у него закрутился небольшой роман, он нашел в Таллине ее племянника, бывшего белого офицера Артамонова, чтобы передать ему обыкновенное, житейское письмо от тетушки. У Артамонова в гостях в это время оказался его товарищ, некто Щелгачев, в прошлом офицер врангелевской контрразведки. Гостя из Москвы приняли заинтересованно. Выпили, разговорились. Якушев говорил про советскую жизнь. И вдруг его понесло. Со вкусом, с подробностями он начал рассказывать своим сотрапезникам, будто есть в Москве подпольная антибольшевистская организация, где он – один из руководителей и которая готова после падения советской власти создать новое российское, чуть ли не монархическое государство. Якушев был настолько искренен, что не поверить ему было нельзя. Артамонов сообщил об этом разговоре в Берлин, в Высший монархический совет. И тогда же эта информация, доложенная Артамоновым, стала известна через третьих лиц Артузову и соответственно Дзержинскому, руководителям советской контрразведки.

Велико же было их изумление – организации такой подпольной нет, а честный советский специалист Якушев об этом заявляет. Да и Артамонов в письме монархическому совету пишет: «Якушев крупный спец. Умен. Знает всех и вся. Наш единомышленник. Он то, что нам нужно. Он утверждает, что его мнение – мнение лучших людей России. После падения большевиков спецы станут у власти. Правительство будет создано не из эмигрантов, а из тех, кто в России. Якушев говорил, что лучшие люди России не только видятся между собой, в стране существует, действует контрреволюционная организация».

Арестовали Якушева, привезли на Лубянку, к Артузову, попросили объясниться. Рассказал он, что здесь, в Москве, и в Питере водит знакомства с некоторыми бывшими царскими чиновниками, помещиками, адвокатами. Когда собираются, говорят о том, о сем, и о прошлом, конечно. Иногда картишки, кофе с вином. Так, хорошее времяпрепровождение.

Ну а организация? Да нет, оказывается, никакой организации, придумал он все это.

И здесь я обращаюсь к свидетельству старейшего чекиста Бориса Игнатьевича Гудзя, скончавшегося в конце 2006 года в Москве в возрасте 104 лет. В то далекое время, о котором речь, он участвовал в операции «Трест». И вот что сказал уже в наши дни: «Якушев и сам сознался: я все наврал. А ему в ответ: Александр Александрович, это не просто вранье, это удар по Советской власти. Вы же выдаете себя за главу контрреволюционного подполья, уверяете, будто наше государство еле-еле держится. Артузов Якушеву прямо сказал: «Проявили себя как авантюрист».

Да ведь Якушев действительно был авантюрист по натуре. Как отмечал все тот же Гудзь, Якушеву нравилось дурачить людей, не уступающих ему в интеллекте. Пожалуй, это якушевское свойство, столь часто встречающееся у российских интеллигентов, и подвигло Артузова к идее операции «Трест» – дурачить белоэмигрантские центры посредством легендированной монархической организации.

Здесь вот еще что важно отметить. Чекисты, задумавшие «Трест» и «обкатавшие» идею его с бывшим жандармским генералом Владимиром Федоровичем Джунковским, оказывавшим тогда услуги новой власти, они ведь по происхождению и по некоторым чертам биографии, свойствам характера близки были Якушеву.

Родословная Артура Христиановича Артузова несколько необычная – он из семьи швейцарского гражданина, еще в конце девятнадцатого века осевшего в России, в Тверской губернии. И фамилия его была Фраучи. Такую же фамилию носил и Артур. Русская классическая гимназия хорошо учила и хорошо выявляла способности. Потому и выпускник ее Артур Фраучи выбор сделал точный: поступать, конечно, в Петербургский политехнический институт, а в нем на факультет факультетов – металлургический. Там властвовала школа профессора Грум-Гржимайло. Скоро Артур стал любимым учеником этого мэтра металлургии. Когда курс учения был пройден, Грум-Гржимайло позвал молодого инженера в свое «Металлургическое бюро», чьи проекты знала вся промышленная Россия. Два года работал Фраучи в этом бюро, а потом сделал выбор не в пользу инженерного дела, а в пользу революции. Здесь выбор предопределили уже идеи социальной справедливости, идеи коммунистического манифеста, обрученные с природным романтизмом и математическим умом выпускника «политеха». И этот выбор был увенчан новой фамилией, теперь он – Артузов, Фраучи остался в прошлом.

Но что прошлое дало? Образование, позволившее войти в интеллигентский круг, в который входил и Якушев. Образование не только инженерное. Артузов, как и Якушев, считался знатоком классической литературы и живописи, с удовольствием играл и режиссировал в самодеятельных спектаклях. А пел как! Его обволакивающий тенор доставлял поистине огромное наслаждение. Это по воспоминаниям знавших его. Интеллигентность Артузова светилась во всем: в манере говорить – спокойно, вдумчиво; в манере общаться – доверительно, деликатно; в непоказном интересе к человеку. Самокритичность и совестливость его вызывали у одних уважение, у других – раздражение. Интеллигентность и ум привели к тому неповторимому стилю оперативной чекистской работы, который можно назвать артузовским. Стиль, который всегда предопределял оперативную перспективу.

Уйдя в политику, партию он для себя выбрал большевистскую, в которую и вступил в декабре 1917 года. А через год назначили его особоуполномоченным Особого отдела ВЧК. Им тогда руководил Михаил Сергеевич Кедров, оказавший на Артузова немалое влияние. Тоже, кстати, из интеллигентов, образование – медицинский факультет университета в Лозанне.

Как раз в это время ВЧК занималась «заговорами интеллигенции» – деятельностью так называемого «Национального центра», «Тактического центра», политических партий, координирующих их работу. Артузов вышел на одну из главных фигур подпольщиков – Николая Николаевича Щепкина, бывшего депутата Госдумы, деятеля партии кадетов. Всплыла связь Щепкина со штабом генерала Деникина. Параллельно Артузов выявил связь резидента английской разведки Пола Дюкса с профессором Виноградским, коллегой Щепкина. Клубок разматывался – с десяток профессоров, общественных деятелей, бывших царских чиновников уличил Артузов в антигосударственной деятельности. И главное, что было установлено – все эти деятели входили в «профессорские» и офицерские подпольные организации, которые были на связи с разведками стран Антанты.

А потом пришел черед «Треста». Именно Артузов убедил Якушева в необходимости сотрудничества в общем деле, в необходимости возглавить мифическую организацию и «ловить» на нее белоэмигрантское движение, белогвардейцев-террористов, рвущихся в Советский Союз. К тому времени у Артузова сложился уже свой выстраданный принцип: превратить врага – в сочувствующего, а то и в соратника. Многообещающий принцип в Гражданскую войну, да и в работе с белой эмиграцией.

Он его нашел интуитивно, когда вел дело резидента польской разведки в России Добржинского. Самого резидента арестовали, когда чекисты выследили курьеров и установили явочные квартиры резидентуры. Случилось это в июле 1920 года. Вовсю шла война с Польшей, чья армия, вооруженная и подготовленная Францией, напала на Советскую Россию и к июлю взяла Киев и Минск. Добржинский сначала молчал, но все же Артузов его разговорил. Ему уже было известно, что резидент является членом польской партии социалистов, что он бывший поручик, что он закончил три курса историко-философского факультета Московского университета и что служил он политруком бронечасти в Москве. Разговорил-то он его не на «шпионских» вопросах, а размышляя вслух о социалистических идеях и политической ситуации в России и Польше.

Это была достойная дискуссия двух разбирающихся в проблемах людей, имеющих к тому же убеждения. И чем больше дискутировали, тем лучше Артузов узнавал своего подследственного собеседника. Сомнения резидента в политике польского лидера Пилсудского, в политике польской социалистической партии, в идеях которой ничего социалистического уже не осталось, закончились вопросом для себя: тому ли делу он служит? Артузов помог с ответом, от которого оставался только шаг до осознания бесполезности всей этой шпионской возни. Но Артузов не остановился на этом, теперь он стремился превратить бывшего врага в соратника по борьбе. И даже не в качестве перевербованного резидента, а в качестве полноценного сотрудника ЧК. Добржинский несомненно обладал всеми оперативными способностями для работы в этой организации. Но для Артузова важнее всего были его искренность и порядочность. Они проявились и в том, что он так и не сдал своих коллег по резидентуре, заявив еще на первом допросе, что никогда не сделает этого.

И сотрудничество сложилось. Успех получился ошеломляющий. Чекисты, работая вместе с Добржинским, теперь Сосновским, разгромили польскую агентурную сеть на Западном фронте. И как отмечает наш современный исследователь А.Зданович, сумели ликвидировать террористичекую группу, замышлявшую убийство командующего фронтом, будущего маршала Михаила Тухачевского. Сосновского за эту операцию наградили орденом Красного Знамени. Он действительно стал работать в ОГПУ в контрразведывательном отделе, начальником шестого, «белогвардейского» отделения. Некоторые авторитетные начальники возмущались решением Артузова, который «сделал» бывшего шпиона чекистом, сумев убедить Дзержинского согласиться с таким необычным решением.

Вот и с Якушевым он решил все мудро. Его, заблудшего, превратил в агента. Но какого?! Опять в ранге соратника.

Как-то Артузов заговорил о Достоевском, в связи с его романом «Преступление и наказание».

– Работа следователя, как ее изобразил Достоевский, это скорее искусство, чем ремесло. Его следователь Порфирий Петрович, – сама логика, аргументы. И при этом не грубая, не железная манера допроса, а игра. В игре Порфирий Петрович разыгрывает простодушие, расставляет ловушки для Раскольникова, исследует его душу, замечает детали, штрихи, увязывает их с фактами. Все это выводит на главное – мотив преступления. А в ГПУ, как политической службе, понимание мотивов действий арестованного нужно для того, чтобы доказать ему, что дело-то его бессмысленно, обречено. Здесь важно втянуть в разговор, в дискуссию, и затронуть самую чувствительную струну в человеке. Подвести его к раздумьям о том, кому служит и для чего?

Якушев мог на себе почувствовать эту технологию, будем считать от Достоевского, на которого так ориентировался Артузов. Тут цепляло Артузова то обстоятельство, что образ Порфирия Петровича Достоевский отчасти выписал под влиянием бесед с Леонтием Васильевичем Дубельтом, заместителем начальника Третьего отделения времен Николая Первого. Достоевский ведь тоже попал в революционную историю и был арестован. Но видно большое впечатление произвел на него Дубельт. Бесследно это не прошло для опыта писателя. Впрочем, как и для Якушева не прошла бесследно выбранная Артузовым тактика убеждения. В общем, из уст Артузова звучали следующие аргументы.

Аргумент первый. С кем вы связались, Якушев? Артамонов, Щелгачев и те, кто за ними выше, – они там, на свободе, а вы здесь. Они оттуда жаждут вновь втянуть Россию в войну, из которой мы только что выбрались. Снова кровь, разруха. Неужели вы этого хотели?

Аргумент второй. Можете ли вы, ради тех планов, что замышляют Артамонов и компания, пожертвовать своей семьей?

Аргумент третий. Вы же белая ворона среди этой публики. Вы дельный специалист, хороший инженер, еще в старое время карьеру начинали с нуля, всего добились сами. Теперь работаете, по сути, над восстановлением народного хозяйства, на благо страны. Вам доверяют, вас ценят. Вы хотите лишиться этого?

Аргумент четвертый. Ваши так называемые «новые друзья» говорят, что выступают за народ. Но стоило этому народу в 1914 году дать оружие, как через три года он его повернул против режима. Народ, сидевший третий год в окопах мировой войны, был озлоблен. И не большевики сделали его злым. Он не понимал, за что воюет и почему к нему относятся как к скотине. Почему он воюет в лаптях, миллион которых заказало военное ведомство из-за нехватки сапог. Почему фронт не обеспечивался толком мясом, хлебом, а в тылу процветали мародеры и жулики? В Питере рестораны были забиты, знать гуляла с омарами и «ананасами в шампанском». Фронтовики это знали, и презрение к власти, к богатеям было неподдельным. Это презрение, переросшее в возмущение, вылилось полной чашей в октябре 17-го. Его еле удалось ввести в некие границы. Народ пошел за социалистами и большевиками. Он не хотел такой жизни. Вы хотите ее вернуть, вы хотите опять пережить это народное возмущение?

Аргумент пятый. Вы говорили Артамонову, что против интервенции, а им она нужна. Разве не так? Они готовы позвать кого угодно, чтобы пойти войной на Россию, а потом расплатиться с ее «освободителями» ее же территорией и недрами. И это только для того, чтобы им вернули их имения, счета, заводы, фабрики. Они уже сейчас провоцируют пограничные конфликты, организуют бандитские рейды на нашу территорию, натравливают на нас определенные страны.

Аргумент шестой. В Гражданскую войну победили мы, хотя развязали ее они. А мы победили потому, что с нами была большая часть народа. На нашей стороне были лучшие генералы русской армии. Герой Первой мировой войны генерал Брусилов сказал «нет», когда ему предложили возглавить военный переворот во времена Керенского, еще до прихода к власти нас, большевиков. Второй раз он сказал «нет» после Октябрьской революции, когда ему предложили бежать на Дон, к генералам Каледину и Алексееву, где против нас уже формировалась белая армия. Брусилов тогда сказал, что пришло время всем объединиться не под трехцветным, а под красным знаменем. А потом помните известное обращение к офицерам и солдатам, воюющим у Врангеля, где его подпись стояла рядом с подписью Ленина и Калинина. А единственного сына его, красного командира, белые казнили. Мстили, конечно. И другие генералы, военная элита, были с нами – Зайончковский, Снесарев, Свечин, Клембовский. Еще можно с десяток имен назвать. Большая часть офицерского корпуса воевала на стороне народа. Вы это знаете. После победы над Деникиным мы отменили смертную казнь. А чем нам ответили? Заговорами и убийствами.

И здесь Артузов вспомнил слова Виктора Гюго: никто не может быть героем, когда выступает против своего народа.

Аргумент седьмой. Вы, Александр Александрович, должны помочь нам, государству нашему, включиться в борьбу с врагами нашей, теперь Советской России. Вы сделали шаг нам навстречу, искренне обо всем рассказали. Теперь мы ждем от вас нового шага – решения принять участие в той тайной войне, что мы ведем. Уйти от этой войны уже не получится. А у вас все качества для нее. Вы можете быть в роли контрреволюционера, монархиста, главы подпольной организации, чтобы мы, ГПУ, могли контролировать деятельность заграничных эмигрантских центров, нацеленных на борьбу с нами, на террор, на подготовку очередного военного похода в Россию. Но без помощи Франции, Англии этот поход обречен, а с их участием – снова интервенция, снова кровь. Значит, надо остановить эти дикие намерения.

В конечном счете, Якушев не мог устоять против политической логики Артузова, хотя вначале оказался активным собеседником, энергично оппонировал. Но под грузом ее аргументов он сказал «да», что означало готовность к сотрудничеству.

Из Якушева получился превосходный агент. Бородка клинышком, тонкое пенсне, белые манжеты, безукоризненный французский. И пристрастия – русская кухня с ее разносолами и балет. Каждую пятницу вечер в Большом, ужин потом в ресторане на Тверской вдвоем под лампой с красным абажуром, поглаживание под скатертью нежного шелка, обтягивающего колени очередной балетной пассии. И раз в полтора, два месяца с заданием ГПУ в Париж, в роли председателя подпольной монархической организации. И там в первый же вечер – в «Русский уголок» на Елисейских Полях.

– Икру подайте и расстегаи горячие. Паштет из дичи, грибы, разумеется в сметане, голубчик. Ну, и курник, конечно. Водочки? «Смирновской», со слезой? Да, мне врачи не рекомендовали. А, давайте! И, конечно, гурьевскую кашу! Ну и кофе, и коньяк.

На другой день встречи, встречи, встречи. С великим князем, с генералом Кутеповым, опять с Артамоновым. И снова Москва. Кабинет на Лубянке. Отчет, обсуждение, детали, планы. Через день подмосковная дача, заседание мифического политсовета. И так месяц за месяцем, до 1927 года, когда оборвалась череда дел мифологической организации «Трест».

Двадцатые годы. Время какое-то шальное. Новая экономическая полубуржуазная политика вперемежку с революционной романтикой, с красной идеей. Такое время рождает и мошенников и романтиков, ярких писателей и поэтов. И героев соответствующих. То время подарило нам Остапа Бендера, романтика «золотых» стульев, ликующего и страдающего обывателя-интеллигента Кавалерова из «Зависти» Юрия Олеши. Во МХАТе тогда шли «Дни Турбиных». Публика наслаждалась булгаковскими героями: Алексеем Турбиным, штабс-капитаном Мышлаевским, ротмистром Шервинским, красавицей Еленой и смешным Лариосиком. Преображалась жизнь после Гражданской войны и крестьянских восстаний, преображались люди. В Москве Ольга Вячеславовна Зотова, та, что из толстовской «Гадюки», дворянская кровь, вкусившая с красными рубку Гражданской войны, однажды сбросила с себя мужские штиблеты и ситцевую серую кофту и предстала перед сослуживцами Треста цветных металлов в черном шелковом платье и чулках телесного цвета, лакированных туфельках из московского ЦУМа, со стрижкой, блестевшей как мех. Сослуживцы остолбенели, а начальник молвил: «Ударная девочка». В новом обличье Зотова почувствовала себя так же легко и свободно, как в годы Гражданской войны, когда не расставалась с боевым конем и кавалерийской шашкой.

Двадцатые годы. Нутро еще кавалерийское, а внешний шарм уже европейский. Такая вот авантюрная смесь диктатуры пролетариата и расцветающей полубуржуазии. И тогда же разворачивался чекистский «Трест», тоже продукт того шального времени, когда новые буржуа или герои Гражданской вдруг заражались авантюризмом эпохи и, как в омут, бросались в новое дело. Якушева в его новой ипостаси тоже сопровождал этот шарм пришедшего времени, задававший какой-то свой, особый жизненный стиль, где служение идее поддерживалось мерцающим впереди ожиданием чувственного наслаждения. Этот стиль будил какую-то необыкновенную энергетику.

Якушев работал не только честно, он вдохновенно работал. Он уверенно себя чувствовал в роли лидера свободных демократов под маской монархиста и блестяще исполнял ее почти шесть лет.

Но сначала Артузов вместе со своими помощниками, и с Якушевым создал подпольную организацию и дал ей название – основательное, перспективное – Монархическая организация центральной России, МОЦР. Придумали руководящий орган – политсовет, который Якушев же и возглавил. Он предложил включить в него заметные фигуры из бывших, которых хорошо знал, – нефтепромышленника Мирзоева, тайного советника Путилова, барона Остен-Сакена, черниговского помещика, камергера Ртищева. Это были реальные монархисты. Но туда же включили и псевдомонархистов, подобранных ГПУ Так у Якушева появилось двое заместителей: по военной части – бывший царский генерал Потапов, служивший в Генеральном штабе Красной армии, и по финансовой части – агент ГПУ, бывший поручик Оперпут, носивший теперь фамилию Стауниц. Организация обзавелась штаб-квартирами в Москве и Петрограде. И уже 14 ноября 1922 года Якушев отправился в командировку в Берлин для встречи с руководителями Высшего монархического совета.

Якушев виртуозно вел свою линию как глава МОЦР. И деятели из монархического совета ему поверили. Связи наладились к удовольствию сторон, и теперь совет согласовывал свою деятельность с МОЦР. Но Артузов ставит Якушеву более сложную задачу – выйти от имени МОЦР на разведывательные службы Эстонии, Польши, Франции и Германии. Якушев добивается и этого. И отныне в генштабах этих стран получают дезинформационные материалы о Красной армии. А параллельно развивается игра с крепнущей белой военной эмиграцией в Европе. Здесь главной величиной была Организация русской армии, ОРА, которую возглавлял генерал Врангель, что в Гражданскую командовал белыми армиями в Крыму. Якушев делает почти невозможное – заключает со штабом врангелевской организации соглашение о том, чтобы все ее действия на территории Советского Союза велись только с согласия МОЦР.

Но как только Якушев заключил это соглашение, он попал в гущу белоэмигрантских интриг. Деятели из Высшего монархического совета зашлись в истерике, узнав о контактах МОЦР с врангелевцами. Они решили, что МОЦР теперь переориентируется на работу только с Организацией русской армии. Якушеву пришлось проявить недюжинную изворотливость, чтобы успокоить истеричных монархистов и одновременно усилить вражду между ними и белогвардейцами. На встрече с генералами из Организации русской армии он рассказал об интригах монархистов и продемонстрировал письма к нему от них, свидетельствующие об этом. Интриги становились чуть ли не главным инструментом в операции «Трест». А главным интриганом выступал Якушев.

В конце концов, интриги Якушева отлучили Врангеля от руководства Организацией русской армии, ставшей к тому времени Российским общевоинским союзом, РОВС – центром воинствующих белогвардейцев. Дело взял в свои руки генерал Кутепов, который в эмиграции многим был не по нраву. Но Кутепов сросся с мнением о том, что МОЦР чрезвычайно нужная организация для боевиков. Якушев и Артузов искусно поддерживали его в этом заблуждении.

Конечно, долго это не могло продолжаться. Тем более, Якушева постоянно проверяли. Уже не ОГПУ, а эмиссары, посланные Кутеповым в Москву. Это были фанатичная Мария Захарченко-Щульц и ее муж, поручик Георгий Радкевич, безропотно исполнявший желания этой своенравной женщины. Они задержались в Москве почти на два с половиной года. Радкевич даже умудрился попасть в отделение милиции за дебош в пивной. Недовольна эта пара была одним – нежеланием МОЦР заниматься террором. Но супруги ни на грамм не усомнились в подлинности МОЦР. Мнение Захарченко, доложенное Кутепову, еще более вознесло авторитет Якушева. И теперь он мог интриговать и дальше, сверхосторожно, просчитывая каждый шаг.

Почти три года, играя на взаимной нелюбви беглых генералов и монархистов, Якушев, направляемый мудрым Артузовым, сдерживал стремление боевиков к террористическим актам. Но, в конце концов, котел мог лопнуть. Это показала встреча Якушева с Кутеповым в Париже, в ноябре 1926 года. Генерал был взбешен позицией МОЦР, не захотевшей поддержать теракт в Большом театре. Якушев снова интриговал, снова говорил о нехватке денег, об интригах Захарченко, о неуместности фантазий, о грядущем перевороте, к которому так основательно готовится МОЦР. И убедил-таки Кутепова сдержать пыл боевиков. Но Артузов понимал, что это временно, что Кутепов снова будет настаивать на взрывах и убийствах в Москве и Ленинграде. И стало понятно, что «Трест» нужно свертывать.

События подтолкнуло предательство Стауница, сбежавшего вместе с Захарченко и Радкевичем за границу по каналу «Треста». И в белоэмигрантских центрах наконец-то поняли, с кем они имели дело на протяжении почти шести лет. Истерия захлестнула их, хотя трезвые голоса пробивались сквозь вопли обманутых. В ряду трезвых звучал голос генерала Врангеля. Он писал представителю РОВС в Югославии генералу Барбовичу: «Разгром ряда организаций в России и появившиеся на страницах зарубежной русской печати разоблачения известного провокатора Опперпута – Стауница – Касаткина вскрывают в полной мере весь крах трехлетней работы А.П.Кутепова. То, о чем я неоднократно говорил и великому князю, и самому Александру Павловичу, оказалось, к сожалению, правдой. А.П. попал всецело в руки советских Азефов, явившись невольным пособником излавливания именем великого князя внутри России врагов советской власти».

Якушев действительно ходил по острию ножа все эти годы. Рисковал несомненно. Но снова и снова появлялся в Париже и Берлине, Таллине и Праге, и шел в эмигрантские штабы, советы и союзы. И благодаря ему становились известны планы, конфликты и склоки среди белоэмигрантов, характеры белых вождей. Стали известны замышляемые террористические акты и диверсии на территории Советского Союза, люди, которые должны были их совершить, стали известны агенты, которых отправляли в СССР на разведку. И когда все кончилось, белоэмигрантские вожди оказались надолго, если не навсегда, скомпрометированы участием в чекистской операции.

Николай Гумилев – потерянный агент ВЧК

Судьбу Якушева мог повторить Николай Гумилев, хороший русский поэт. В иных обстоятельствах мог стать агентом ВЧК-ГПУ. Ведь из того же интеллигентского сословия, такой же авантюрист по натуре, да еще с боевым и агентурным опытом. Но не срослось. Не было рядом второго Артузова. Были другие, у которых другие игры.

Николай Гумилев – сверкающее имя в поэзии российского Серебряного века. Среди поэтов той «серебряной» волны он выделялся не только стихотворным словом, а и своей философией жизни. Для него жизнь – не только магия слов, но магия приключений, испытаний, дерущих нервы. Больше всего это встретишь на войне. Этим она его прельстила, звала, притягивала.

К апрелю 1916 года Николай Гумилев получил звание прапорщика и назначение в гусарский Александрийский полк. Достойное продолжение службы, которая началась для него полтора года назад. Тогда Гумилев записался добровольцем в лейб-гвардии Уланский полк, чтобы попасть на войну с «германцем». Уже через полтора месяца в полку его признали заправским кавалеристом, и война, на удивление, стала его праздником. Он был храбр и решителен в бою. Но всегда чувствовал черту, за которой смерть. Может, потому ему и сопутствовала удача. Удачливых берут в разведку – в высший класс военного дела. И его взяли. Войсковая разведка – удел смышленых и закаленных бойцов. Это хорошо понимаешь, читая гумилевские заметки о рейдах во вражеский тыл. В них азарт охоты, романтика приключений и кровь врага. Вот эта из «Биржевых ведомостей» от 8 января 1916 года.

«Только на охоте за крупными зверьми, леопардами, буйволами, я испытал то же чувство, когда тревога за себя вдруг сменяется боязнью упустить великолепную добычу. Лежа, я подтянул свою винтовку, отвел предохранитель, прицелился в самую середину туловища того, кто был в каске, и нажал спуск. Выстрел оглушительно пронесся по лесу. Немец опрокинулся на спину, как от сильного толчка в грудь, не крикнув, не взмахнув руками, а его товарищ как будто только того и дожидался, сразу согнулся и, как кошка, бросился в лес. Над моим раздались еще два выстрела, и он упал в кусты, так что видны были только его ноги.

– А теперь айда! – шепнул взводный с веселым и взволнованным лицом, и мы побежали. Гремели выстрелы, скакали кони, слышалась команда на немецком языке. И прямо перед собой в перелеске я увидел лисицу. Пушистый, красновато-бурый зверь грациозно и неторопливо скользил между стволов. Не часто в жизни мне приходилось испытывать такую чистую, простую и сильную радость. Где есть лисица, там, наверное, нет людей. Путь к нашему отступлению свободен».

Но ведь он не только разведчик, он сначала поэт, и поэт уже известный в петербургских кругах. Война – его стихия, и он пытается постичь ее поэтическим чутьем. Может быть, это чутье и отводило от него смерть. В 1915 году на фронте он рождает такие строки.

Та страна, что могла быть раем,

Стала логовищем огня.

Мы четвертый день наступаем,

Мы не ели четыре дня.

Но не надо яства земного

В этот страшный и светлый час,

От того, что господне слово

Лучше хлеба питает нас

И залитые кровью недели

Ослепительны и легки,

Надо мною рвутся шрапнели,

Птиц быстрей взлетают клинки.

Я кричу, и мой голос дикий,

Это медь ударяет в медь,

Я, носитель мысли великой,

Не могу, не могу умереть.

Словно молоты громовые

Или воды гневных морей,

Золотое сердце России

Мерно бьется в груди моей.

И так сладко рядить Победу,

Словно девушку, в жемчуга,

Проходя по дымному следу

Отступающего врага.

Когда еще не было войны, он путешествовал по Африке. И там прошел первые ступени «приключенческого» ремесла. Тем ремеслом была охота, в которой главное – погоня и добыча. Настрой авантюриста, дух конквистадора нарабатывался в африканских прериях, а закреплялся уже в болотах Восточной Пруссии.

На излете войны этот дух добровольно привел его во Францию, в русский экспедиционный корпус, сражавшийся против Германии в составе союзных французских войск. Здесь его тяга к приключениям, подхваченная рукой судьбы, привела теперь уже в русскую агентурную разведку. Записка об Абиссинии – лучшее свидетельство его агентурного дарования. В этой записке он сугубо профессионально обрисовал мобилизационные возможности Абиссинии для пополнения союзных войск. Первый, но весьма удачный опыт агента.

Гумилев и дальше занимался бы этим увлекательным делом, но в России грянула Февральская революция. Пала царская власть. Великая трагедия для монархиста. А ведь Гумилев был настоящим, верующим монархистом. «За веру, царя и Отечество!» – это он принимал серьезно.

Грянула Октябрьская революция. Теперь рухнуло все окончательно – армия, уклад жизни, государственное устройство.

Гумилев мчится в Петроград. Неизвестность пугает, но и манит тоже. Надо жить. А жить – значит, сочинять. Ведь он прежде всего поэт. Уже в прошлом уланский полк, Франция, разведка. А в настоящем – голодный Петроград мая 1918 года. Петроград еще относительно спокоен, еще не началась гражданская война, еще не занялось пламя белого и красного террора.

Сначала Гумилев решает свои семейные дела – разводится с Анной Ахматовой. Два больших поэта, два не пришедшихся друг другу человека, не могли быть рядом. Несовместимость, ставшая конкурентной. Скоро он женится на милой, домашней Анне Николаевне Энгельгардт. Но это для него все где-то рядом – развод, женитьба. Душа живет иным – поэзией.

Максим Горький чтит его как поэта и поэтического переводчика. Есть за что – образован, энциклопедически оснащен, художественно безупречен. Горький зовет его в издательство «Всемирная литература» вести вместе с талантливейшим Александром Блоком поэтическую серию. Разве можно отказаться от столь заманчивого предложения – выпускать мировую литературу?

Неистов в работе Гумилев. В его переводе, под его редакцией выходят достойные сочинения – «Баллады о Робин Гуде», «Баллады» Роберта Саути, «Поэма о старом моряке» С.Кольриджа, цикл китайских стихов «Фарфоровый павильон», вавилонский эпос о Гильгамеше, и еще Гейне – стихи и поэма «Атта Троль». Ему и жалованье положили в 2 тысячи рублей. Госслужащий все же!

Гумилев привлекает не только образованностью, но и ученым умом. Потому вместе с К.Чуковским и Ф.Батюшковым берется за книгу по теории перевода. Эта теория и продолжающая ее теория поэтики становятся его новыми музами. Первые главы книги о поэтике и стилистике уже лежат на его письменном столе стопкой страниц, напечатанных на «Ундервуде», добытом с большими сложностями в Петрограде.

Холодная школа Брюсова – поэта-символиста отраженно блестит в Гумилеве тех времен. Но эта школа ему по душе. Потому что его поэтическая душа рациональна, его поэзия, как теория, сверкает отточенностью и логикой форм. Это не женственный Северянин и мятущийся страстный Блок. Это Гумилев, чья философия в холодных выверенных строках беспощадного анализа всемирного бытия. В своем «Заблудившемся трамвае» он выразил это с математической силой и с завораживающей страстью.

Мчался он бурей темной, крылатой,

Он заблудился в бездне времен.

Остановите, вагоновожатый,

Остановите сейчас вагон.

Поздно. Уже мы обогнули стену,

Мы проскочили сквозь рощу пальм,

Через Неву, через Нил и Сену

Мы прогремели по трем мостам.

Где я? Так томно и так тревожно

Сердце мое стучит в ответ:

«Видишь вокзал, на котором можно

В Индию Духа купить билет?»

Вывеска. Кровью налитые буквы

Гласят: «Зеленная», – знаю, тут

Вместо капусты и вместо брюквы

Мертвые головы продают.

Понял теперь я: наша свобода

Только оттуда бьющий свет,

Люди и тени стоят у входа

В зоологический сад планет.

И сразу ветер знакомый и сладкий,

И за мостом летит на меня

Всадника длань в железной перчатке

И два копыта его коня.

Верной твердынею православия

Врезан Исакий в вышине,

Там отслужу молебен о здравии

Машеньки и панихиду по мне.

Закономерно, что именно Гумилев, почувствовав исчерпанность символизма, сконструировал вместе с другим поэтом, талантом пониже, Сергеем Городецким, новое литературное течение – акмеизм. «Акме» с греческого – вершина чего-либо. Акмеизм гумилевский еще больше чем в символизме, обращен к реализму. Символизм бросался то в объятья мистики, то теософии, а акмеизм точно держал курс на самоценность каждого явления, каждой детали, каждого штриха жизненных впечатлений. Никакого единения с потусторонним миром, максимальное соответствие слов предмету изображения, единое отношение ко всем проявлениям жизни – от мелочей быта до великих открытий и событий. Только так можно художественно объять мир. Почти математическая теория поэзии. Она определяла его поэтический стиль. Да и не только его. Ею дышала стилистика и Брюсова, и Мандельштама. Но она не совмещалась ни со словом Блока, ни со словом Ахматовой и Есенина.

Это было то поэтическое направление, которым жил Гумилев, жил и в послереволюционные годы. И жил так, будто знал, что жить ему мало. Сочинения, переводы, а в перерыве научно-поэтические изыскания, лекции для студентов, красноармейцев и революционных матросов.

И как слушали, покоренные музыкой слов! Самые запомнившиеся, по свидетельству современников, – цикл лекций о Блоке, с которым у него натянутые отношения. Гумилев и Блок – генетически разная поэзия. И, тем не менее, их творческий конфликт определял поэтическую атмосферу времени.

В 1919 году, когда Деникин на подходе к Москве, а в Сибири крепнет Колчак, Гумилев в красном Петрограде воссоздает «цех поэтов» – школу поэтического мастерства. В ней читают стихи, разбирают построчно, погружаясь в трясину поэтических споров. Гумилев безапелляционен, высокомерен, неучтив. Но ученики за талант чтят учителя, стоически сносят иронию мастера. Они долго будут помнить эти уроки.

Он жил тогда в Петрограде один. Жена – у родственников в Бежецке, там сытнее. Но в холодной и голодной столице бывшей империи он нередко устраивал пиршества для любимых учениц. Жарил баранину, умудрившись где-то ее добыть, на стол подавал вместе с мочеными яблоками, вызывая искренний восторг. Он и здесь оставался акмеистом, ставя наслаждение от еды, от ее оформления, в один ряд с наслаждением от слова. Потом горы грязной посуды за месяц размывали впечатление самоценности явлений одного ряда.

Но была у Гумилева тогда вторая, тайная, жизнь. С начала 1921 года он поддерживал связь с подпольной «Петроградской боевой организацией» (ПБО). Возглавлял организацию комитет, в который входили профессор В.Таганцев, бывший артиллерийский полковник В.Шведов и некто Ю.Герман, тоже в недалеком прошлом офицер. Организация вдохновлялась кадетскими идеями правого толка. В нее входили профессорская и офицерская группы и так называемая объединенная организация кронштадтских моряков, из тех, что бежали в Финляндию после подавления кроштадтского мятежа, а потом вернулись в Россию.

В профессорской группе состояли люди достойные и известные: князь Д.Шаховской, авторитетный финансист; профессор Н.Лазаревский, ректор Петроградского университета; профессор М.Тихвинский; С.Манухин, бывший царский министр юстиции. Они готовили проекты государственного и хозяйственного переустройства России, которые должны были вступить в силу после свержения советской власти. А оперативную работу вела офицерская группа во главе с подполковником П.Ивановым – ею был разработан план вооруженного восстания в Петрограде. По этому плану должны были действовать бывшие офицеры, теперь служившие в Красной Армии и во флоте. В.Таганцев же укреплял политическую линию организации. Самостоятельно он вошел в соглашение с «социалистическим блоком» – своего рода координационным центром эсеров, меньшевиков и анархистов Петрограда.

Летом 1921 года Петроградская ЧК раскрыла деятельность Петроградской боевой организации. Следствие по ее делу курировал все тот же особоуполномоченный ВЧК Яков Саулович Агранов, известный по делу Мельгунова.

Профессор Таганцев сначала на допросах молчал. Но Агранов убедил-таки его подписать с ним некое соглашение.

«Я, Таганцев, сознательно начинаю делать показания о нашей организации, не утаивая ничего… Не утаю ни одного лица, причастного к нашей группе. Все это я делаю для облегчения участи участников нашего процесса.

Я, уполномоченный ВЧК Яков Саулович Агранов, при помощи гражданина Таганцева обязуюсь быстро закончить следственное дело и после окончания передать в гласный суд… Обязуюсь, что ни к кому из обвиняемых не будет применима высшая мера наказания».

Что касается обещания Агранова о неприменимости высшей меры, то оно было заведомо невыполнимо в тех условиях, и это понимал, конечно, как он сам, так скорее и Таганцев. По таганцевскому делу расстреляли 87 человек. Не сдержал слова Яков Саулович. Хотя некоторым и пытался помочь. Инженеру Названову, например, который свел Таганцева с антисоветской группой, объединяющей представителей фабрик и заводов. За Названова, который был тогда консультантом Генплана, вступились Кржижановский и Красиков – видные большевики. Ленин, ознакомившись с делом, пишет Молотову: «Со своей стороны предлагаю (в отношении Названова. – Э.М.) отменить приговор Петрогубчека и применить приговор, предложенный Аграновым., т. е. 2 года с допущением условного освобождения».

Зато хоть как-то облегчить участь Таганцева, Тихвинского, Гумилева и других Агранов не стремился. Возглавляя следствие, он следовал принципу им же и сформулированному: «В 1921 году 70 процентов петроградской интеллигенции были одной ногой в стане врага. Мы должны были эту ногу ожечь». Это был уже принцип, сложившийся под влиянием Кронштадтского мятежа. А принципам Агранов следовал и нередко подгонял под них жизненные коллизии.

Поэта Николая Гумилева допрашивал следователь Якобсон, следовавший аграновским установкам. У него уже были показания Таганцева о Гумилеве. Вот что показал профессор.

«…Гумилев утверждает, что с ним связана группа интеллигентов, которой он сможет распоряжаться, и в случае выступления согласна выйти на улицу, но желал бы иметь в распоряжении для технических надобностей некоторую свободную наличность. Таковой у нас тогда не было. Мы решили тогда предварительно проверить надежность Гумилева, командировав к нему Шведова для установления связей. В течение трех месяцев, однако, это не было сделано. Только во время Кронштадта (Кронштадтского мятежа. – Э.М.) Шведов выполнил поручение: разыскал на Преображенской ул. поэта Гумилева, адрес я узнал для него во «Всемирной литературе», где служит Гумилев. Шведов предложил ему помочь нам, если представится надобность в составлении прокламаций. Гумилев согласился, что оставляет за собой право отказаться от тем, не отвечающих его далеко не правым взглядам. Гумилев был близок к совет. ориентации. Шведов мог успокоить, что мы не монархисты, а держимся за власть сов. Не знаю, насколько мог поверить этому утверждению. На расходы Гумилеву было выделено 200 000 советских рублей и лента для пишущей машинки. Про группу свою Гумилев дал уклончивый ответ, сказав, что для организации ему потребно время. Через несколько дней пал Кронштадт. Стороной я услышал, что Гумилев весьма отходит далеко от контрреволюционных взглядов. Я к нему больше не обращался, как и Шведов и Герман, и поэтических прокламаций нам не пришлось ожидать».

Отмечу, что упоминаемые в показаниях Таганцева выражение, мы «держимся за власть советов», означает не просоветские настроения, а всего лишь следование тогдашнему лозунгу, выдвинутому кронштадтскими мятежниками: «За советы без коммунистов», эсеровско-меньшевистский лозунг, которому следовало и ПБО, в глубине держась, конечно, кадетских, правых воззрений. То, что Гумилев не придерживался уже тогда правых взглядов, похоже на истину. Но и в большевиках он еще тогда не разобрался толком. Это о взглядах. А вот действия Гумилева вихрились чувствами и фантазиями, все той же поэтикой романтизма и приключений, что подвигла его в свое время в Африку, а потом на фронт, к уланам. Теперь же, в послереволюционном Петрограде, служа во «Всемирной литературе» и вращаясь среди интеллигентско-офицерской публики, вероятно Гумилев как-то обмолвился, что у него есть люди, готовые на выступление, и он готов, если надо, предложить свои услуги. Это укладывается в показания Таганцева. Но, скорее всего, группы у него никакой не было. А был всегдашний гумилевский романтический авантюризм. Этот авантюризм, подогреваемый средой, в которой он вращался, средой, не питавшей, конечно, уважения к этой власти, толкали его на авантюрные заявления, на создание легенды о подпольной борьбе. Это тот же феномен Якушева – придумать себе вторую жизнь, увязав ее с политической борьбой. Феномен интеллигента-авантюриста.

Есть еще один интересный документ – воспоминания профессора Бориса Павловича Сильверсвана, которые приводит известный публицист и прозаик тех времен А.В.Амфитеатров в своих мемуарных записках. Профессор-филолог Б.Сильверсван в 1919–1921 годах был членом коллегии экспертов издательства «Всемирная литература», где работал и Гумилев. Они дружили. В сентябре 1921 года, когда шло расследование по делу ПБО, Сильверсван бежал в Финляндию. А вот что он рассказал в письме Амфитеатрову в конце 20-х годов, когда жил уже во Франции.

«Хотелось бы сообщить Вам кое-что известное мне. Гумилев, несомненно, принимал участие в Таганцевском заговоре и даже играл там видную роль. Он был арестован в начале августа, выданный Таганцевым, а в конце июля 1921 г. он предложил мне вступить в эту организацию, причем ему нужно было сперва мое принципиальное согласие (каковое я немедленно и от всей души ему дал), а за этим должно было последовать мое фактическое вступление в организацию. Предполагалось, между прочим, воспользоваться моей тайной связью с Финляндией. То есть предполагал это, по-видимому, только Гумилев. Он сообщил мне тогда, что организация состоит из «пятерок», членов каждой пятерки знает только ее глава, а эти главы пятерок известны одному Таганцеву. Вследствие летних арестов в этих пятерках оказались пробелы, и Гумилев стремился к их заполнению. Он говорил мне также, что разветвления заговора весьма многочисленны и захватывают влиятельные круги Красной армии. Он был очень конспиративен и взял с меня честное слово, что я о его предложении не скажу ни слова никому, даже жене, матери (это я исполнил).

Я говорил ему тогда же, что, ввиду того, что чекисты, несомненно, напали на след организации, может быть, следовало бы временно притаиться; что арестованный Таганцев, по слухам, подвергнут пыткам и может начать выдавать. На это Гумилев ответил, что уверен, что Таганцев никого не выдаст и что, наоборот, теперь-то и нужно действовать. Из его слов я заключил также, что он составлял все прокламации и вообще ведал пропагандой в Красной Армии.

Николай Степанович был бодр и твердо уверен в успехе. Через несколько дней после нашего разговора он был арестован. Так как он говорил мне, что ему не грозит никакой опасности, так как выдать его мог бы только Таганцев, а в нем он уверен, – то я понял, что Таганцев действительно выдает, как, впрочем, говорили в городе уже раньше. Я ужасно боялся, что в руках чекистов окажутся какие-нибудь доказательства против Николая Степановича, и, как я потом узнал от лиц, сидевших одновременно с ним, но потом выпущенных, им в руки попали написанные его рукою прокламации, и гибель его была неизбежна».

Письмо Сильверсвана тоже в пользу участия Гумилева в делах ПБО. Из письма видно, как Гумилев хорошо сочиняет, фантазирует, рисует «эффективную» подпольную сеть, действующую под его началом. Прямо «наш человек в Гаване». Чего только стоят его утверждения, будто ведал он пропагандой в Красной армии, что нити заговора захватывают влиятельные круги Красной армии. Авантюрное начало Гумилева порой не знало границ. Но Сильверсван верил ему, верил! Такова была сила убежденности Гумилева, которая так свойственна творческим натурам: искренне верить в мифы, ими же и сочиненные. А других как захватывает! И Сильверсван согласился участвовать в делах организации.

А что же было на самом деле? Вот на допросах в ЧК Гумилев не сочинял, говорил правду. Она отражена в следственном деле.

Из протокола допроса Н. Гумилева 18 августа 1921 года: «Допрошенный следователем Якобсоном, я показываю следующее. в начале Кронштадтского восстания ко мне пришел Вячеславский (Шведов. – Э.М.) с предложением доставлять для него сведения и принять участие в восстании, буде оно переносится в Петроград. От дачи сведений я отказался, а на выступление согласился, причем сказал, что мне, по всей вероятности, удастся в момент выступления собрать и повести за собой кучку прохожих, пользуясь общим оппозиционным настроением. Я выразил также согласие на попытку написания контрреволюционных стихов. Дней через пять он пришел ко мне опять, вел те же разговоры и предложил гектографировальную ленту и деньги на расходы, связанные с выступлением. Я не взял ни того, ни другого, указав, что не знаю, удастся ли мне использовать ленту. Через несколько дней он зашел опять, и я определенно ответил, что ленту я не беру, не будучи в состоянии использовать, деньги 200 000 взял на всякий случай и держал их в столе, ожидая или событий, то есть восстания в городе, или прихода Вячеславского, чтобы вернуть их, потому что после падения Кронштадта я резко изменил мое отношение к советской власти. С тех пор ни Вячеславский, никто другой с подобными разговорами ко мне не приходили, и я предал все дело забвению. В добавление сообщаю, что я действительно сказал Вячеславскому, что могу собрать активную группу из моих товарищей, бывших офицеров, что являлось легкомыслием с моей стороны, потому что я встречался с ними лишь случайно, и исполнить мое обещание мне было бы крайне затруднительно».

Путаные, но все же честные по сути показания, раскрывающие состав его дела. Он сочинял и для Вячеславского, по поводу возможности сколотить подпольную группу, в чем признался на допросах. Вот уж действительно, в поэзии – математик, в жизни – сочинитель.

Надо отметить, что на следствии был правдив и тверд в показаниях. Он не отрицал, что хранил деньги организации для финансирования мятежа, что готовился к активной антисоветской пропаганде, что не был сторонником большевистской власти. Но не преминул заметить, что потом изменил эту позицию. Изменил после подавления кронштадтского мятежа. Значит, не убеждения против власти были, а нечто неустоявшееся, аморфное, в стадии созревания.

Утаил Гумилев от следствия только случай с антисоветской прокламацией, о котором вспоминает Ирина Одоевцева, его ученица по поэтическому цеху. Зашла она как-то к нему в квартиру на Преображенке. Увидела его у распахнутого книжного шкафа, из которого он доставал книги, методично, одну за другой перелистывал и складывал на пол.

– Ищу бумагу одну, очень важную, – сказал он ей, заметив недоуменный взгляд. – Заложил в одну из книг, не помню в какую. Помогли бы искать.

– О чем документ?

Гумилев как об обыденном:

– Да черновик это кронштадтской прокламации. Надо найти, не оставлять же его в этой квартире.

Гумилев тогда готовился переезжать в Дом искусств. Но квартиру на Преображенке хотел оставить за собой. Шутил: «Смогу назначать здесь любовные свидания».

Не нашли они тогда с Одоевцевой никакой прокламации, хотя и перетряхнули все книги. Огорченный Гумилев, успокаивая себя, сказал: «Вероятно, я ее сжег».

После его ареста чекисты делали обыск в этой квартире. По словам Одоевцевой, «кажется», что нашли тогда этот злополучный черновик. Но в протоколах допроса упоминаний о нем нет, и в следственном деле как улика он не фигурирует. Вероятно, действительно сжег его Гумилев. Но деньги, те 200 тысяч, чекисты нашли. Упоминание о них в протоколах есть.

После нескольких допросов в следственном деле № 2534 появилась запись: «Гумилев Николай Степанович, 33 л., бывший дворянин, филолог, поэт, член коллегии «Изд-во «Всемирной литературы», беспартийный, бывший офицер. Участник Петроградской боевой организации, активно содействовал составлению прокламаций контрреволюционного содержания, обещал связать с организацией в момент восстания группу интеллигентов, которая активно примет участие в восстании, получая от организации деньги на технические надобности». Приговор суда – расстрелять.

Агент ЧК в литературной среде, некто Сергей Бобров, поведал потом коллегам-писателям: «Знаете, шикарно умер. Я слышал из первых уст. Улыбался, докурил папиросу. Даже на ребят из особого отдела произвел впечатление… Мало, кто так умирает».

Тема смерти преследовала его постоянно. Как фаталист, он настроился на ее волну еще на фронте.

Как всегда, был дерзок и спокоен

И не знал ни ужаса, ни злости,

Смерть пришла, и предложил ей воин

Поиграть в изломанные кости.

Но в послевоенном «Заблудившемся трамвае», словно предчувствуя несовместимость с новым миром, где и перед смертью не дадут поиграть в кости, даже изломанные, он совсем иначе предсказал свою смерть. Это предсказание оказалось ближе к реальности и тем страшнее.

В красной рубашке, лицом, как вымя,

Голову срезал палач и мне,

Она лежала вместе с другими

Здесь, в ящике скользком, на самом дне.

Против Гумилева «работали» в основном две улики – деньги и намерения. Из-за этих-то намерений Якобсон и его начальник Агранов считали, что Гумилев – убежденный противник большевистской власти. В этом случае диктовала решения классовая ненависть, «работавшая» по законам гражданской войны. А убежденный ли противник советской власти был Гумилев?

Для Агранова тогда – да, иного тот и не допускал. Он допускал любые шаги, даже обман, если обман «работает», по его разумению, на революцию.

На Агранова произвела огромное впечатление деятельность Петроградской боевой организации, ее размах, который выявило следствие. Он поразился разветвленной взаимосвязанной цепи разных групп, организаций, центров, блоков с центральным комитетом во главе и со своими людьми во многих советских учреждениях. Мало того, его поразила способность интеллигенции – профессуры и офицерства – создавать подобные тайные организации.

Поразить-то – поразила. Но не подтолкнула к тому, чтобы объясниться с колеблющимися. Хотя бы с Гумилевым, монархистом, русским националистом по убеждению, колеблющимся в отношении к власти. Колеблющихся убеждают фактами. Факт номер один. В Гражданскую войну, что только закончилась, народ был по большей части на стороне красных. Аргумент – глыба. Были и другие. Кого и зачем поддерживали страны Антанты, не жалеющие русской крови, лишь бы Россия не вышла из мировой войны? Или, чего хотела власть большевиков, двинув план ГОЭЛРО, объединивший инженерную элиту России?

Подобным образом убеждали Александра Александровича Якушева. А Гумилеву с чекистами не повезло. Агранов и Якобсон так и не поняли рисковую душу Гумилева, его приключенческую натуру, задатки агента. Им не показалось интересным убедить его найти себя в борьбе с контрреволюцией, начать с ним это необычное дело, которое могло бы стать для него второй, тайной жизнью.

Вот где она выплыла – ограниченность Агранова. Ему тогда до чертиков в глазах мерещилось только одно – ожечь бы петроградскую интеллигенцию! Не осознал он еще, что время репрессий прошло, настало время игр.

Гумилева расстреляли 25 сентября 1921 года. А через три месяца бывший статский советник, утонченный аристократ, интеллигент Серебряного века, член высшего совета монархической организации России, советский служащий Александр Александрович Якушев имел беседу в контрразведывательном отделе ГПУ с заместителем начальника отдела Артуром Христиановичем Артузовым…

Часть III

Агенты-герои и агенты-предатели

Николай Кузнецов – суперагент на службе Родине

Уральское начало Кузнецова

Герой Советского Союза Николай Кузнецов, он же «Кулик», «Ученый», «Колонист», «Грачев», «Пух», «Пауль Зиберт», вошел в историю тайных операций как профессионал сыска, как удачливый разведчик и хладнокровный террорист. Он застрелил около десятка высших гитлеровских чиновников и офицеров. Ему удавалось почти все.

Уральский самородок, крестьянский сын с прусской внешностью. Прямой нос и ясные глаза придавали лицу жесткость и аристократический шарм. Ему так шли офицерские роли. Артистичная натура. Вот только что излучал доброжелательство, тепло и вдруг выдвинутая вперед челюсть и лающий голос:

– Альзо, нихт зо ляут, герр арцт! (Но не так громко, господин доктор!).

Партизанский врач Альберт Цесарский, пораженный такой игрой, запомнил ее на всю жизнь. То была действительно талантливая игра, постигать которую Кузнецов начал еще в 1937 году в Свердловске, когда работал на Уралмаше.

Там, среди немецких инженеров, налаживавших технологию и технику, он учился говорить на баварском, прусском, саксонском диалектах. Немецкий-то он знал со школы, но наилучшими учителями оказались немцы, что остались на Урале после русского плена, в котором оказались в Первую мировую войну. И жили они неподалеку от кузнецовского дома.

А в 1930 году после учения в лесотехническом техникуме поехал Кузнецов в Кудымкар. Там, в земельном управлении, определили ему должность лесоустроителя, а место работы – тайгу. Сколько было исхожено, изъезжено километров, сколько высчитано лесных запасов, сколько ночевок у костра – и в летние ночи, и в северную стужу, – немерено, несчитано. Для тайги он стал своим.

Но своим не для всех людей был. Нападали на него бандиты из кулачья. Как же, комсомолец, из прогрессивных. Отбился. Благо с ним оставался револьвер, положенный по должности, как лесоустроителю. Местный чекист, расследовавший применение оружия, уже тогда понял, что этот решительный парень – незаурядная фигура.

Край северный, коми-пермяцкий, кудымкарский, богат был не только лесами, но и ссыльными поселениями, эсеры, меньшевики уже тогда там налаживали свою жизнь, пройдя следственными коридорами центрального ОГПУ. А окружная служба безопасности хотела знать направление мыслей у ссыльных. Кто мог войти в их круг?

Для местных чекистов девятнадцатилетний Кузнецов был находкой: ему предложили сотрудничать с ОГПУ. И он принял решение, изменившее жизнь.

«Я, нижеподписавшийся гр-н Кузнецов Николай Иванович, даю настоящую подписку Коми-Пермяцкому окр. отд. ОГПУ в том, что я добровольно обязуюсь сообщать о всех замеченных мной ненормальных случаях политического и также экономического характера. Явно направленных действий к подрыву устоев сов. власти, от кого бы они ни исходили. О работе моей и связи с органами ОГПУ и данной мной подписке обязуюсь никому не говорить, в том числе своим родственникам. В случае нарушения своей подписки подлежу строгой ответственности во внесудебном порядке по линии ОГПУ 10 июня 32 г.».

У специалиста по лесному делу Кузнецова, теперь агента «Кулика», со ссыльными сложились доверительные отношения. И все их суждения, дискуссии, дрязги и ссоры скоро становились известны чекистам.

Самое значительное задание Кузнецова в 1934 году – разведка настроений у населения Юрлинского района, который незадолго до того потрясли крестьянские восстания. Что там зреет, остались ли и где осиные гнезда контрреволюции? Кузнецов, к тому времени освоивший язык коми, работал под «кулака в бегах» или «учителя-эсера». Чекисты вооружили его информацией об арестованных зачинщиках, сподвижником которых он и выступал в своей сыскной экспедиции.

В рапорте агент «Кулик» отметит: «В беседе со случайными собеседниками я вел себя как лицо, агитирующее крестьянство на вооруженную борьбу с Сов. властью. Для того чтобы с тем или иным кулаком беседовать и получить от него откровенные сведения, Нач. Окр. Отд. тов. Тэнис меня инструктировал: осторожно выяснить классовое лицо собеседника, и если он кулак и настроен а/советски (антисоветски. – Э.М.), то нужно за период беседы вычерпать из него все, что он знает. Для этого не нужно стесняться в к. выражениях (надо понимать контрреволюционных выражениях. – Э.М.)».

Сведения, добытые «Куликом», дали окружному ОГПУ полное представление об обстановке в мятежном районе.

Судьба делает новый поворот – в мае 1935 года Кузнецов зачислен расцеховщиком в бюро технического контроля конструкторского отдела суперзавода Уралмаш, что в Свердловске. И теперь он отвечает за обеспечение чертежами цехов предприятия. В отличие от леса – иная ответственность, иные люди рядом, иные отношения. Все сложнее и серьезнее.

Но уже и Свердловское управление НКВД считает его ценным агентом. Его оперативный псевдоним «Ученый», и он «разматывает» специалистов на предмет вредительства и связей с иностранными разведками. Но больше всего он озабочен контактами с немецкими инженерами, приехавшими по контракту на Уралмаш. Это важное задание областного НКВД. Получалось и здесь. Его чекистский начальник пишет в характеристике: «Находчив и сообразителен, обладает исключительной способностью завязывать необходимые знакомства и быстро ориентироваться в обстановке. Обладает хорошей памятью».

Удивительно, как скоро он приобрел авторитет среди антисоветски настроенных «спецов» и немецких инженеров. Среди заводских немцев он уже настолько свой, что регулярно бражничает и болтает с ними обо всем, и они привязываются к нему. Это нужно НКВД, а ему по душе эти оперативные игры. Пожелтевшие страницы архивных дел говорят об этом без затей: агент выполняет особые задания по обеспечению государственной безопасности.

Объем этих заданий становился таким, что пришлось уйти из конструкторского отдела завода. Оперативная работа перевесила заводскую, оказалась заманчивей. С февраля 1936 года его удел – специальные задания, его новое качество – спецагент, агент-«маршрутник», его оперативная зона – разные области Советского Союза.

Через год пришла директива из Москвы местным органам НКВД: присылайте молодых сотрудников, знающих немецкий и способных к чекистской работе. Непосредственный начальник Николая Кузнецова – Михаил Журавлев, – который был дружен с начальником отделения отдела контрразведки НКВД Леонидом Райхманом, сказал: «Есть такой человек».

Он имел в виду, конечно, Кузнецова.

Московское продолжение

В Москве Кузнецов оказался под началом капитана госбезопасности Василия Степановича Рясного из отдела контрразведки центрального аппарата НКВД. Отдел занимался проникновением в зарубежные посольства. Конечно, в первую очередь искали подходы к немецким дипломатам. И Кузнецов здесь оказался кстати. План Райхмана – Рясного был прост. Чем увлекались иностранные дипломаты в Москве в конце 30-х годов? Бизнесом на антиквариате, золоте, часах, фотоаппаратах и модных вещах. Другим увлечением были театры и женщины. Вот в этих сферах и должен был работать Кузнецов по замыслу Райхмана и Рясного. Там искать встречи, завязывать знакомства.

Форма лейтенанта ВВС Красной армии удивительно преобразила Кузнецова. Привлекательный от природы, он приобрел рекламный шик. Блестящие сапоги, крылья на фуражке и гимнастерке, отливавшие золотом, притягивали, прежде всего, женские взгляды.

Он удивительно быстро освоился в Москве и скоро стал завсегдатаем московских театров и торговых мест. Чаще всего он появлялся в ювелирном магазине, что в Столешниковом переулке. Там, на ниве бизнеса, он и сошелся с секретарем словацкого посольства. Тот приносил часы, Кузнецов их реализовывал – для НКВД, правда. Бизнес закончился согласием дипломата помочь информацией и шифрами. Несомненная удача! Ведь словацкое посольство в то время было придатком немецкого.

Кузнецов преуспел и во второй части плана Райхмана – Рясного. По легенде он стал Рудольфом Шмидтом. Этот Шмидт, немец по национальности, его родители приехали в Россию, когда ему было два года. А теперь он инженер-испытатель на московском авиазаводе, что в Филях. Добрым словом вспомнил Кузнецов Уралмаш.

Преуспевающий «инженер» Шмидт с военного авиазавода оказался большим театралом и любителем жизни. Ольга Лепешинская, известная прима-балерина Большого театра, жена заместителя начальника контрразведывательного отдела НКВД Леонида Райхмана, давала ему уроки обхождения с дамским полом, вводила в мир театральных женщин, в мир женских страстей и тайн, женских капризов и интересов.

В апреле 2003 года я прочитал Ольге Васильевне Лепешинской отрывок из книги Павла Судоплатова «Воспоминания нежелательного свидетеля», которая вышла в Великобритании в 1995 году: «Звезда Большого театра, известная балерина Лепешинская была замужем за Райхманом и, хорошо зная о роли Кузнецова, представляла его в качестве эксперта по Большому театру высокопоставленным германским дипломатам».

И вот что ответила Ольга Васильевна: «Да, это было. Но в российском издании книги (в России она вышла под названием «Разведка и Кремль». – Э.М.) эту фразу сняли, боясь, что кто-то не так истолкует. Кузнецов был привлекательный мужчина. Но, обладая мужской привлекательностью, он обладал и умом. И Райхман хорошо использовал эти качества его. Леонид Федорович Райхман – был интеллектуально одаренным человеком и хорошим контрразведчиком. Это он придумал такую контрразведывательную операцию с Кузнецовым»[1].

Смотришь на фотографии тех лет, где Лепешинская – яркая брюнетка с выразительными глазами, которая сразу становилась заметной в любой компании, – и понимаешь, что ее замечание о мужской привлекательности и уме Кузнецова многого стоит даже спустя десятилетия.

А тогда из московских театров, из ювелирных и комиссионных магазинов он нес адреса и приглашения симпатичных дам. Ну, как можно отказать обаятельному инженеру, да еще столь щедрому на подарки. Приятно поражали милые женскому сердцу нежные розы или томные георгины, духи «Красная Москва», легкомысленные шляпки, дорогие чулки. А потом застолье в ресторане, благо позволяла коммерческая предприимчивость. За столом оказывались московские актрисы и иностранные дипломаты. Искрящийся Кузнецов провозглашал тосты, после которых никто никого не стеснялся. Текло застолье, текли деньги от коммерции, текла информация. В том числе и о самом инженере Шмидте.

Агент «Астра», работавшая на контрразведывательный отдел Управления НКВД по Москве, сообщала: Шмидта всегда можно застать дома, к нему приходит много людей, особенно девушек, он часто покупает дорогие вина и продукты. Агент «Кэт», проходящая по третьему управлению НКВД, информировала: Шмидт недоволен плохими условиями жизни в Советском Союзе, иное дело в Германии. Агент «Надежда» (третий отдел ГУГБ) писала об отношении Шмидта к русским.

Однажды агентурные донесения Кузнецова прочитал комиссар госбезопасности Ильин – начальник третьего отдела секретно-политического Управления НКВД, отдела, ведавшего работой с творческой интеллигенцией. Генеральское звание не лишило Ильина интеллигентности, мягкости и профессорских манер. Он был вхож к писателям, дружил с Алексеем Толстым, известными музыкантами и композиторами. Его ценил Берия. Став начальником третьего отдела, Ильин арестовал двух осведомителей, которые поставляли ложную информацию о якобы антисоветских настроениях среди творческих работников. Этих осведомителей приговорили к десяти годам лагерей.

В отчетах и донесениях Кузнецова Ильина поразила способность агента из деталей составить картину явления, определить настроения в театральной среде.

«Этот человек, безусловно, находка, – мог думать Ильин. – Он должен работать по заданиям секретно-политического управления».

В политическом сыске, считал Ильин, важно определить ту социально-профессиональную группу, которая концентрирует информацию и ускоряет ее, через которую наиболее интенсивно бегут информационные волны. В СССР в 30-е годы наиболее информационно насыщенная и раскованная группа, в контакте с которой находили вдохновение партийные вожди, наркомы, военные, наши и иностранные дипломаты, была богема: писатели, поэты, музыканты, актеры. А среди последних, прежде всего, – актрисы.

С богемой общались, дружили, любовничали. В том хмельном брожении чувств и страстей вертелась информация и обнажались настроения. Нужен был особый талант, чтобы улавливать и впитывать эти информационные и настроенческие потоки. Таким талантом обладал Кузнецов, и Ильин это понял.

Как опытный человековед Ильин с первой встречи отметил кузнецовские способности. Они поняли друг друга весьма скоро. Их взгляды на сущность творческой интеллигенции, на методы работы среди нее рождали хитроумные ходы.

Вместе с Москвой хозяйственной, партийной, рабочей была Москва театральная, музыкальная, пьющая, гулящая – Москва конца 30-х годов. И в ней – светской, распутной – своим человеком был Кузнецов. От него, такого галантного, остроумного, такого лихого лейтенанта-«летчика», а потом делового, но и вальяжного инженера, исходило обаяние надежного мужчины, готового быть другом и любовником ярких театральных женщин, способного провернуть дело и вывернуться из непредвиденной ситуации. Он познавал московский театральный бомонд на неисчислимых спектаклях, пирушках и вечеринках. Его видели в Большом на «Евгении Онегине», в Вахтангове – на «Принцессе Турандот», в оперетте – на «Сильве». Он восторгался ансамблем Эдди Рознера и танцами Славы и Юры Ней в саду «Эрмитаж», пением Утесова, Козина, Юрьевой в Театре эстрады.

Когда Козин начинал свое знаменитое танго «Осень, прозрачное утро», Кузнецов уходил в себя и какие-то минуты был недоступен. И это остро чувствовала та женщина, что была рядом. Минутная недоступность покоряла больше, чем мужская уверенность. А потом он вновь становился все тем же парнем: улыбчивым, раскованным, широким.

Ему стали привычны артистические застолья в «Метрополе» и «Национале». Он мастерски устраивал пирушки и торжественные банкеты в московских квартирах. Душа компании, Кузнецов талантливо закручивал атмосферу флирта и интриги.

Партийная, военная, творческая элита и женщины. Симпатия и страсть. А на Лубянке в казенных папках наслаивалась информация из интеллигентских компаний, от политиков и генералов. Кто устоит перед соблазном поделиться сомнениями и переживаниями в минуту теплой расслабленности вслед за наслаждением от новой незнакомки, одарившей физическим и духовным очарованием. Сильные люди хотя бы на несколько часов бросались в этот омут, вспоминая о нем всю оставшуюся жизнь, даже если она сужалась до тюремной камеры или лагерного барака. Кузнецов был своим в этом вертепе страстей, откровений и интриг.

Кузнецов на Украине

Началась война. Кузнецов под прикрытием «антисоветского» немца, прожившего долгую жизнь в Москве и «имевшего проблемы» с режимом, входил в число тех ста человек, которых определили для специальных акций возмездия в отношении членов гитлеровского руководства.

В этой сотне были колоритные фигуры. Вот композитор Лев Константинович Книппер, в прошлом белогвардейский офицер, племянник жены великого русского писателя Антона Павловича Чехова, брат кинозвезды Третьего рейха Ольги Чеховой, одно время бывшей замужем за братом Антона Павловича – большим русским актером Михаилом Чеховым.

Ушедший из России с остатками армии Врангеля, когда ее разбили красные, Лев Книппер вернулся на родину в 1922 году, благодаря своей предприимчивой тете – Ольге Книппер. Она поспособствовала включению его в состав актерской труппы Московского художественного театра, гастролировавшего тогда за границей. В советской России Лев Книппер освоил композиторское искусство и занимался сочинительством. Особо знаменита его «Полюшко, поле», о красных героях-конниках. Но другая сторона его жизни была связана с органами ОГПУ-НКВД. С того же 22-го года он сотрудничал с ними. Было ли это вольное или невольное решение, сейчас трудно понять. Но то, что он долгие годы честно и изобретательно выполнял задания советской спецслужбы, – это так. Он так же, как поручик Эфрон – муж Марины Цветаевой, как генерал Скоблин – муж известной певицы Плевицкой, став агентом красной спецслужбы, работал в среде белой эмиграции. В этой среде он определял людей, готовых вернуться в советскую Россию. Это он способствовал возвращению на Родину Алексея Толстого, ставшего потом в СССР писателем первой шеренги. Особым заданием его, по всей видимости, была поддержка контактов с сестрой своей – Ольгой Чеховой, которая в Германии Гитлера стала примой кино и театра. Как утверждал Павел Судоплатов, в КГБ сохранилась картотека секретной переписки между братом и сестрой.

С началом войны Лев Книппер, немец по происхождению, по «легенде» НКВД был готов служить новым, немецким, хозяевам России. Он должен был быть хорошей приманкой. По замыслу чекистов он должен был стать бургомистром Москвы. На него замыкалось несколько ключевых агентов. И у него были вполне определенные задачи в деле уничтожения деятелей германского рейха, если бы они появились в Москве. А его сестра Ольга Чехова, имевшая звание государственной актрисы рейха, весьма почитаемая и близкая гитлеровскому руководству, уже тогда оказывала серьезные услуги советской разведке. В 1943 году НКГБ даже планировало ввести Ольгу Чехову в операцию по уничтожению Гитлера в Берлине.

…Другая, не менее яркая фигура, входившая в ту же сотню самых многообещающих агентов, – профессор-искусствовед Московского университета Алексей Алексеевич Сидоров. Он еще с 1920 года помогал органам ОГПУ-НКВД в борьбе с немецкой разведкой. Его псевдоним – «Старый». После московского сражения продолжал сотрудничество с НКВД в организации оперативных игр.

Но этой сотне лучших агентов, как и всей отлаженной подпольной сети, так и не удалось показать себя в деле. Фашистский вермахт был остановлен под Москвой, а шестого декабря части Красной Армии перешли в наступление, закончившееся разгромом немецких войск близ столицы.

Радуясь московской победе, Кузнецов, тем не менее, остро переживал свою невостребованность. Но без дела он оставался недолго: весной 1942 года Кузнецов был включен в особый разведывательный отряд НКВД, который должен был заниматься сбором информации о вермахте на Западной Украине.

…Лето 1942 года. Украинский город Ровно. Там Кузнецов. Он же Пауль Зиберт, пехотный обер-лейтенант, фронтовик, статный и храбрый – два Железных креста и медаль «За зимний поход на Восток». Он залечивает раны и поэтому временно в хозяйственной команде. Он знает толк в деньгах, товарах, вечеринках, вине и женщинах.

Ровно – столица рейхскомиссариата Украина – город сделок, торговли, военного разврата. Хозяин здесь тот, кто имеет деньги и товар. Зиберт имел и то, и другое. На него работали партизаны и разведчики из спецотряда полковника Медведева. Они выскребали вагоны и грузовики, чемоданы и бумажники немецких офицеров и чиновников. Оккупационные и рейхсмарки, драгоценности, французские коньяки и вина, сигареты, галантерея и косметика – все для Зиберта.

На очередной пирушке он столкнулся с человеком Скорцени майором фон Ортелем. Скорцени – легенда, супермен Третьего рейха, человек особого назначения, диверсант и террорист. Его люди – его отражение. Ортель и Зиберт глянулись друг другу, симпатия с первой рюмки. Лихой «пехотинец» и непростой майор.

– Что делаешь в этой дыре, обер-лейтенант?

– Служу по хозяйственной части, после ранения.

Новая встреча. Рюмка к рюмке и вопрос:

– Деньги есть, обер-лейтенант?

– Для вас, майор… Сколько надо?

И вновь застолье – привычный блеск бокалов, обжигающий коньяк «Вье» из Франции, шепот горячих губ и шорох юбок в соседних комнатах. И опять этот парень здесь – Пауль Зиберт. Приятен, черт!

И вдруг:

– Пойдешь ко мне?

– Зачем? Я же пехотный офицер.

– Э, лейтенант, брось! Ты не для окопов.

И дальше слова, обошедшие через десятилетия все исторические повествования: за персидскими коврами поедем! В Москве, на Лубянке, люди Судоплатова, начальника 4-го управления НКВД – разведка, диверсии, террор, – оценили слова майора фон Ортеля: это Тегеран, это покушение на большую тройку, это угроза для Сталина, Рузвельта, Черчилля на тегеранской конференции. И скорее всего – за этим Скорцени.

Но сначала в Ровно Зиберт оценил эти слова. И увесисто, как парабеллум, лег на стол тугой бумажник для фон Ортеля.

…Еще Ильин обратил внимание на способность Кузнецова к системному видению ситуации. С чего начал Кузнецов, когда командование поставило задачу выяснить местонахождение ставки Гитлера на Украине? С украинских газет, издаваемых оккупационными властями. Изучение их – было его работой.

Однажды Кузнецов обратил внимание на заметку в националистической газетенке «Волынь». В ней сообщалось о премьере в Виннице оперы Вагнера «Тангейзер», на которой присутствовал фельдмаршал Кейтель. А фельдмаршал к тому времени был командующим вооруженными силами вермахта. Что Кейтель делал в Виннице? Через несколько недель Кузнецов в другой газете – «Дойче Украинише цейтунг» – подчеркнул сообщение о концерте артистов Берлинской королевской оперы в Виннице. На нем вальяжно отходил от забот Герман Геринг, второе лицо в Германии. Для чего Геринг объявился в Виннице? И почему именно туда приехали с концертом берлинские артисты? А не находится ли близ Винницы ставка фюрера? И где?

Тогда потребовалось захватить немецкого подполковника-связиста, чтобы на его карте увидеть красную линию – кабель из Берлина в деревню Якушинцы. Там-то и оказался полевой бункер Гитлера для управления армиями вермахта.

Женщины Зиберта-Кузнецова

Делом особой важности для Кузнецова в Ровно была стратегическая разведка. В раздумьях рождались варианты. Медведев, опытный чекист, был непосредственным начальником Кузнецова. Но он не командовал, он думал вместе с Кузнецовым, и планы операций возникали в совместной игре умов.

Кузнецов вспоминал Ильина и его теорию о социально-профессиональных группах, ускоряющих потоки информации. В Ровно такой группой были актеры местного театра и варьете, женщины-актрисы, официантки и метрдотели. С ними общались местные немецкие чиновники, офицеры тыловых подразделений, фронтовики на отдыхе, чины фельджандармерии, абвера и гестапо. А внимание к женскому обществу в годы войны обостренное. Женщины притягивают военных, любовь скоротечна, разговоры спонтанны, информация непредсказуема.

В этой среде Кузнецов и водил знакомства. В Ровно останавливаться ему было негде. Не мог он снимать номер в отеле или комнату в городе без направления комендатуры. Но первая же проверка показала бы, что Зиберт ни в какой хозяйственной команде не состоит. Поэтому лейтенант ночевал у женщин. И у тех, которых знал, и у тех, с которыми знакомился для этого. Он хорошо помнил уроки Лепешинской.

Обычно его серый «Опель» останавливался на одной из оживленных улиц Ровно, и водитель, верный соратник Николай Струтинский, начинал копаться в моторе. Зиберт расхаживал рядом, скучающим взглядом провожая прохожих. Но вот появлялась та, ради которой затевалась игра. По некоторым признакам определял ее Зиберт – одежда, походка, выражение глаз, контуры губ. Ошибок не было.

Если немка:

– Извините, фрау, где здесь отель «Дойчегоф»? У меня машина, я готов подвезти и вас…

Если полька:

– Извините, такая прекрасная пани спешит одна в неизвестность. Моя машина для вас…

И женскому взору являлся элегантный офицер, симпатичный мужчина с интригующим запахом дорогого одеколона «Кельнвассер».

Так завязывались знакомства, и их надо было укреплять презентами. Для этого у Зиберта в багажнике всегда лежали изысканное женское белье и пачки модных чулок из

Франции, духи и помада из Италии, шоколадные конфеты из Швейцарии и лимонный ликер из Польши. Ночь была обеспечена в доме новой незнакомки, и порой не одна.

Среди женщин Зиберта оказались делопроизводитель из штаба авиации, референт из бюро военных перевозок, секретарь из фирмы «Пакетаукцион», отправлявшей награбленные ценности в Германию, метрдотель ресторана «Дойчегоф».

Эта метрдотель, чувственная породистая полька с серыми глазами, в прошлом балерина Варшавского театра, обладала многочисленными знакомствами среди немецких офицеров и чиновников германской администрации. Между ней и Зибертом установилось нечто большее, чем связь на одну ночь. Она рассказывала много о своих немецких ухажерах. Однажды из ее уст прозвучали слова «майор фон Ортель». Реплики о нем весьма заинтересовали Кузнецова.

И настал момент, когда он ненавязчиво попросил свою знакомую пригласить на очередное застолье этого загадочного майора.

Так в квартире пани метрдотеля в один из вечеров появился соратник Скорцени. Утром Зиберт проснулся с легким шумом в голове от обилия выпитого с ним. Лежа в постели, он морщился от винных паров, от почти неуловимого запаха духов «Мадам Клико», исходящего от соседней подушки. А в ушах победной песней звенел шелест французских чулок «Монтегю» как платы за услуги и информацию.

Почему Кузнецов не стрелял в Коха?

Стрелять Кузнецов научился в Москве, когда готовился со спецотрядом Медведева работать в тылу у немцев. Учителя из 4-го управления НКГБ были хорошие. Учили бить из разного оружия и из любого положения. А потом в лесах под Ровно, закрепляя пройденное, Кузнецов часами, навскидку не целясь, пулю за пулей всаживал в стволы берез. Ему более всего пришелся семизарядный «вальтер», вес 766 грамм, патрон 7,65 от браунинга. Легкий спуск и легок в руке, будто продолжение ее. Из этого «вальтера» он должен был стрелять в Коха.

Эрих Кох – типичный нацистский босс, ненавидящий славян, преданный фюреру и идее возвышения Германии. И внешне он выглядел как нацист, если можно соединить внешность с мировоззрением. Высокий лоб, правильный нос, но змеиные губы, тяжелый взгляд маленьких глазок, фатоватые усики щеточкой – оставляли жутковатое впечатление. Да он и был жесток. Украину мерил тем же аршином, что и Гитлер, который говорил так: «Украина неслыханно прекрасна. Глядя с самолета, думаешь, что видишь перед собой «землю обетованную». Климат на Украине мягче, чем у нас, скажем, в Мюнхене, земля невероятно плодородна, а люди – особенно мужчины – ярко выраженные лодыри». И Кох, соглашаясь с этим откровением, проповедовал соответствующий принцип властвования: богатства Украины – для Германии. Для Германии – природные ресурсы, для Германии – украинцы, которых надо отправить туда для работы, а евреев отправить в гетто, концлагеря и крематории, а сопротивляющихся, независимо от пола, возраста и национальности, – расстреливать, вешать и сжигать. И это после того, как яркие украинские девушки встречали цветами и хлебом с солью на расшитых рушниках передовые германские части, шедшие по пятам отступающих советских дивизий. Во времена хозяйничанья Коха на Украине гитлеровцы и их приспешники из местных украинцев уничтожили более 4 миллионов мирных граждан и военнопленных. К июлю 1943 года с Украины в Германию Кох отправил более трех миллионов тонн зерна, сотни тысяч тонн картофеля, десятки тысяч тонн сахара и масла. А на каторжные работы в

Германию он отправил два миллиона украинцев. Вот таким хозяином Украины был Кох, по указанию фюрера занимавший две должности одновременно – гауляйтера Восточной Пруссии и имперского рейхскомиссара на Украине. Он как челнок регулярно мотался из Кенигсберга в Ровно, столицу оккупированной украинской территории, и обратно.

Но то, как действовал Кох в отношении украинцев, не находило понимания у министра по делам оккупированных территорий Альфреда Розенберга. Тот считал, что бесчеловечное отношение Коха к местному населению вызывает сопротивление, которое используют советские комиссары для расширения партизанской борьбы в тылу воюющих немецких войск. Розенберг дважды обращался к Гитлеру с просьбой отстранить Коха от управления Украиной. Но Гитлер поддерживал своего верного наместника. И тот продолжал политику террора и грабежа.

Кузнецов и его начальники долго искали варианты уничтожения Коха. Наконец остановились на таком, где Кузнецов, как немецкий офицер, ходатайствует перед имперским комиссаром на Украине Кохом о разрешении жениться на девушке, наполовину немке, у которой отца зверски убили советские партизаны за сотрудничество с немецкими властями. Письмо-заявление об этом, благодаря разным связям Кузнецова среди немецких офицеров и чиновников, попало к Коху. И тот согласился принять заслуженного фронтовика, обер-лейтенанта Пауля Зиберта и его «невесту». Вероятно, рейхскомиссар хотел пообщаться с настоящим фронтовиком, отчасти показать свой демократизм и заодно выяснить настроение в армейской среде. Было решено, что на этой встрече Кузнецов застрелит Коха. Понятно, что вряд ли после этого и Кузнецов, и его «невеста» Валентина Довгер выберутся живыми из особняка рейхскомиссара. По сути – это был акт самопожертвования, продуманный и психологически принятый к тому времени Кузнецовым и Валентиной.

Но Кузнецов на аудиенции с Кохом не выстрелил в него. Почему? Авторы многих книг и публикаций, размышляя о ситуации, в которую попал главный герой этой драмы, строили разные версии. Но лучше всего на этот вопрос ответил сам Кузнецов в своем рапорте командованию после визита к Коху. Приведу его с небольшими купюрами.

«…На фаэтоне с Валей, Шмидтом и собакой Коха подъехали к рейхскомиссариату, вошли в вахтциммер (комната для дежурных и караульных. – Э.М.), где было около двадцати жандармов. и взяли пропуск к Коху. Жандарм у ворот пропустил нас во двор дворца Коха. Прошли мимо второго жандарма, нас во дворе встретил адъютант. Он провел меня и Валю в нижний этаж дворца, где в приемной встретила нас одна дама и один приближенный Коха. В приемной нас попросили обождать, доложили о нашем приходе на второй этаж и попросили подняться. Мы оказались в квартире Коха. Здесь нас встретил адъютант или личный секретарь Коха, который попросил сесть и начал расспрашивать о цели приезда, после этого он ушел в кабинет Коха и вернулся с тремя высокопоставленными телохранителями Коха. Они отрекомендовались, осмотрев нас, и попросили Валю в кабинет. Я остался ждать. Один ушел с Валей, двое остались, молча глядя на меня. Так прошло около трех минут. Валя вышла, и позвали меня.

У меня в кармане на боевом взводе со снятым предохранителем лежал «вальтер» со спецпатронами, в кобуре еще один пистолет. В коридорчике перед кабинетом меня встретила черная ищейка, за мной шел один из приближенных. Войдя в кабинет, я увидел Коха и перед ним двое, которые сели между мной и Кохом, третий стоял за моей спиной, за креслом черная собака. Беседа продолжалась около 30–40 минут. Все время охранники. смотрели на мои руки. Кох руки мне не подал, приветствовал издали поднятием руки, расстояние было метров пять. Между мной и Кохом сидели двое, и за моим креслом сидел еще один. Никакой поэтому возможности не было опустить руку в карман. Я был в летнем мундире, и гранаты со мной не было.

Кох очень придирчиво ругал меня за то, что я решился просить за девушку не немецкой крови. Кох сказал: «Как вы можете ручаться за нее, у нас было много случаев, доказывающих, что нельзя ни за кого ручаться сегодня». Кох спросил меня, где я служил, в каких боях участвовал, в каком полку, давно ли я знаю девушку, откуда она, почему я о ней не навел предварительные справки в гестапо, где мои родные, в каких городах бывал, где работает мой отец, где мать, специальность, религия. Кох заявил мне, что если за каждую девушку, у которой убит отец, придут просить, то нам некого будет посылать в Германию.

В заключение он спросил меня, как и почему украинцы режут поляков, по моему мнению, кто хуже, поляки или русские, как уничтожить сопротивление поляков и русских одновременно, какого мнения наши офицеры и солдаты о подготовке наступления на Востоке. После подробного расспроса о боях на Востоке, Кох взял карандаш и написал на заявлении Вали: «С получением работы в Ровно согласен. Кох». Заявление Вали он передал мне и предупредил об ответственности в случае, если Валя окажется шпионкой. Снова приветствия, и я удалился, окруженный охранниками. записали мое имя и адрес полевой почты, выпускали меня через другие двери, поздравляли много, даже генерал один пожал руку, затем мы обошли дворец, поблагодарили адъютанта за услуги. Мы вышли, сдали пропуска и уехали в город».

После этого рапорта нашлись люди, обвинявшие Кузнецова в трусости, несостоятельности, добавившие ему переживаний. Понять их можно, если представить их карьерные желания. Но что говорили профессионалы? Вот мнение известного нам Леонида Федоровича Райхмана, которое он много лет спустя высказал писателю Николаю Гладкову: «После неудавшегося покушения на Коха в Центре относительно Кузнецова возникли некоторые сомнения. Кое-кто сгоряча из-за вполне понятного разочарования потребовал чуть ли не ареста Кузнецова, обвиняя его в трусости, а то и в предательстве. Судоплатов прислал ко мне Сташко (заместитель П.Судоплатова. – Э.М.), чтобы обстоятельно поговорить о «Колонисте», которого я знал куда лучше, чем они. В свое время после убийства Кирова я много разговаривал со знаменитой Марией Спиридоновой (лидер партии левых эсеров, известная террористка, возглавившая мятеж левых эсеров против большевиков в июле 1918 года – Э.М.), меня интересовала психология человека, идущего на теракт (разумеется, речь идет о нормальном человеке, а не о полубезумном религиозном фанатике). После разговора с нею я пришел к выводу, что этот человек должен иметь хоть один процент надежды на успех. У Кузнецова никаких шансов на успех при тех обстоятельствах не было. Все это я и объяснил Сташко и еще раз поручился за Кузнецова».

Да, Кузнецов не убил Коха. Правда, узнал немало. Особенно о предстоящем наступлении вермахта на Курской дуге. А не убил потому, что это была бы верная смерть для него и его спутницы при невыполненном задании. Пустое самопожертвование. У собаки, дышавшей за спиной, реакция выше. Шанса не было. Но там, где оставались какие-то доли шанса, он не колебался, он стрелял. Он уничтожил девятерых.

У него хорошо получилась акция возмездия в отношении верховного судьи Украины Альфреда Функа. Четыре минуты ожидал его Кузнецов в подъезде Верховного суда. Стрелял с полутора метров. Три пули мертво впечатались в тучное тело. Функ захлебывался кровью, а серый «Адлер» с Кузнецовым летел к окраине Ровно.

А до Функа были имперский советник финансов генерал Гель, прибывший из Берлина с заданием усилить вывоз в Германию ценностей и продовольствия с Украины; заместитель наместника фюрера на Украине генерал Даргель; офицер гестапо, штурмбаннфюрер Геттель; командующий восточными соединениями оккупационных войск генерал фон Ильген, которого Кузнецов доставил в отряд Медведева; инженерный полковник Гаан, ответственный за связь со ставкой фюрера в Виннице; имперский советник связи подполковник фон Райс; вице-губернатор Галиции доктор Бауэр; начальник канцелярии губернаторства доктор Шнайдер; полковник Петерс из штаба авиации; майор полевой фельджандармерии Кантор. В большинстве своем они были уничтожены или захвачены Кузнецовым по приказу 4-го управления НКВД. Того управления, что начиналось с убийства Троцкого, управления, на счету которого уничтожение гитлеровских наместников на оккупированной территории.

До мельчайших нюансов продумывал он пути отхода с места операции. Каждый раз выстраивал ложный след для гестапо. В случае с Гелем им стал бумажник, якобы случайно выпавший из кармана террориста. Бумажник тот принадлежал видному эмиссару украинских националистов, закончившему жизнь в отряде Медведева. В тот бумажник и вложили сработанное письмо со словами: «Батько не сомневается, что задание будет тобой выполнено в самое ближайшее время. Эта акция послужит сигналом для дальнейших действий против швабов». Расчет был верен. Гестапо схватило тридцать восемь известных деятелей из организации Бандеры и решительно расстреляло их, как те ни клялись в верности фюреру.

Не раз перекрашенные, надежные немецкие автомобили уносили Кузнецова с места свершения акции. «Опель» и «Адлер» словно созданы для проведения спецопераций: форсированная скорость, чуткая управляемость, мощность. Когда похитили Ильгена, в «Адлер» набилось семь человек, вместо положенных пяти, и машина вывезла. Только подвел французский «Пежо», когда на выезде из Львова, после боя с постом фельджандармерии, пришлось бросить машину и уходить лесом.

Это все была техника дела – «вальтеры», «Опели», «Адлеры», ложные следы. А идея дела, его мораль – от строя мыслей и организации чувств. Действовать, и успешно, в городе, наводненном спецслужбами, действовать, когда тебя ищут, стрелять, когда охрана в двух шагах, – для этого нужно быть человеком со стальными нервами, хладнокровным до бесчувствия, работающим, как счетная машина, опережающая противника на ход вперед. Таким и был Кузнецов. Он стал им в тот момент, когда решил для себя главный вопрос: он обречен, он погибнет, но смерть встретит достойно. Если погибать, то во имя идеи. И поэтому в письме к брату в августе 1942 года такое откровение: «Я люблю жизнь, я еще очень молод. Но если для Родины, которую я люблю, как свою родную мать, нужно пожертвовать жизнью, я сделаю это. Пусть знают фашисты, на что способен русский патриот и большевик».

Это не всплеск настроения, а выстраданное, пережитое. В 1930 году ему девятнадцать. И он в отчаянии, что его никак не могут восстановить в комсомоле из-за отца, зажиточного крестьянина, якобы служившего в белой армии (лживый донос!). Он пишет секретарю ЦК комсомола:

«Сейчас, смотри мою психологию, считаю, что ленинец, энергии и веры в победу хватит, а меня считают социально чуждым за то, что отец был зажиточный… Головотяпство и больше ничего. Я с 13 мая 1929 года, когда у нас о коллективизации еще и не говорили, вступил в коммуну в соседнем сельском Совете, за две версты от нашей деревни. А сейчас район сплошной коллективизации. Работаю и сейчас в коммуне… руковожу комсомольской политшколой (!) и беспартийный, обидно. В окр. КК дело обо мне не разрешено, не знаю, долго ли еще так будут тянуть. У нас сейчас жарко, работы хватит, кулака ликвидировали, коллективизация на 88 процентов всего населения. Посевкомпания в разгаре, ремонтируем, сортируем… Знай, что я КСМ в душе, не сдам позиции».

Этот текст – сбивчивый, рваный, столь не свойственный Кузнецову – искренний крик о том, что выстрадано и что хотят отобрать. Феномен Кузнецова порожден сталинской эпохой. Она выдвинула приоритетный тип людей, наиболее востребованный тогда. Он был ее романтиком и чернорабочим, с какого-то времени – фаталистом. Вызревшая готовность к смерти сопровождала его в кровавых акциях. Смерть в одиночку, не в атакующей цепи соотечественников, наверное, страшна еще больше. И без ненависти эта готовность к смерти была бы невозможна. Без ненависти и кровавые акции были бы невозможны. А ненавидеть он научился еще с довоенных лет. Ненавидеть без истерик. Эмоции, конечно, были, но прежде была осознанная, контролируемая ненависть. Это из глубин, устойчиво, потому и неотвратимо.

А в служебном документе гестапо это выглядело так: «Речь идет о советском партизане-разведчике и диверсанте, который долгое время безнаказанно совершал свои акции в Ровно, убив, в частности, доктора Функа и похитив, в частности, генерала Ильгена. Во Львове «Зиберт» был намерен расстрелять губернатора доктора Вехтера. Это ему не удалось. Вместо губернатора были убиты вице-губернатор доктор Бауэр и его президиал-шеф доктор Шнайдер. Оба этих немецких государственных деятеля были расстреляны неподалеку от их частных квартир… Во Львове «Зиберт» расстрелял не только Бауэра и Шнайдера, но и ряд других лиц…».

Схождение роковых обстоятельств

Вечером 5 февраля 1944 года гауптман Зиберт вместе со своим напарником Яном Каминским зашел в ресторан «Жорж». Лучший ресторан Львова подавлял обилием зеркал на голубых колоннах, художественно вылепленным потолком и пронзительным светом. Гудел пьяно зал. Свободных мест не было. Но им повезло, пожилой подполковник жестом показал на свой стол. Он оказался к изумлению Зиберта заместителем военного коменданта. Зиберт настолько понравился подполковнику, что тот пригласил его вместе со спутником заночевать у себя, в служебной квартире.

Девятого февраля Зиберт стрелял в вице-губернатора Галиции Бауэра и доктора Шнайдера. 12 февраля «пежо» Зиберта был остановлен постом фельджандармерии в 18 километрах от Львова по дороге на восток. К тому времени гауптмана искало гестапо и полевая полиция – им была дана ориентировка на террориста в немецкой форме. За ним охотились и украинские националисты, которые не могли простить ему своих вожаков, расстрелянных руками гестаповцев – историю с бумажником они не забыли.

Роковая ошибка Кузнецова была в том, что он уходил на восток. Если бы на запад, в Краков, как было оговорено с командованием в качестве варианта, все могло быть иначе. Но он слишком уверовал в свою звезду.

Оторвавшись от полевой полиции, проплутав несколько суток в лесу, Кузнецов, Каминский и их водитель Белов вышли к селу Боратин – гнезду бандеровских банд. Роковая ошибка Медведева была в том, что близ этого села он определил местонахождение разведгруппы для связи с Кузнецовым.

О том, что произошло дальше, в свое время мне рассказывал подполковник Николай Иванович Струтинский, соратник Кузнецова по боевым делам. После войны он работал в Управлении КГБ Украины по Львовской области, и в конце 50-х годов занимался выяснением обстоятельств гибели своего товарища и командира.

Измотанные, обессилевшие Кузнецов и его товарищи остановились в хате крестьянина Голубовича. Там их и накрыли бандеровцы. Их старший, сотник Черныгора, быстро смекнул, с кем имеет дело. Но Кузнецов до последнего мгновения управлял ситуацией. На столе под фуражкой гауптмана покоилась граната. И настал тот миг в переговорах с Черныгорой, когда Кузнецов рванул ее на себя.

Изувеченное тело Кузнецова бандеровцы закопали в низине близ села. Через неделю отступающие части немецких войск начали здесь копать окопы, возводить линию обороны. Тогда-то и обнаружили свежезакопанную яму и в ней труп в форме капитана вермахта. Разъяренный немецкий комбат отдал приказ спалить деревню. Умоляли крестьяне не делать этого и указали на банду Черныгоры, что осела в соседнем селе. Вскоре там орудовали немецкие пехотинцы, расстреливая в хатах всех застигнутых с оружием. Армия не могла простить подлое убийство своего офицера, да еще заслуженного воина, кавалера двух Железных крестов.

Спустя четыре года неизвестный подполковник Громов из центрального аппарата МГБ поставил официальную точку в оперативной судьбе Николая Кузнецова.

«Я, начальник 2-го отделения Отдела 2-Е 2-го Главного управления МГБ СССР подполковник Громов, рассмотрев материалы на агента «Колонист», личное дело № XX, и найдя, что агент «Колонист» был завербован в 1932 году Коми-Пермяцким ОКР Отделом НКВД для разработки группы эсеров. В процессе работы использовался в ряде сложных агентурно-оперативных комбинаций. Во время войны был переброшен за линию фронта со специальным заданием наших органов, с которым успешно справился. Но в начале 1945 года был варварски убит (дата искажена: Кузнецов, как известно, погиб в феврале 1944 года. – Э.М.) украинскими националистами. Постановил: агента «Колонист» из сети агентуры исключить как погибшего в борьбе с немецкими оккупантами».

Николай Хохлов – агент-предатель

«Свистун»

Агент НКВД Николай Хохлов был происхождения пролетарского, то есть из рабочей семьи. Очень приветствовалось в те времена. Но он еще и натура артистичная, с авантюрной жилкой арбатской закалки. Арбат в Москве что Ростов или Одесса в России. В арбатской компании ценили манеры, повадки, приколы. Хохмачей любили, притворщиков лупили, придуривающихся обожали. Хохлову удавалось придуриваться натурально.

Мосфильмовские киношники знали, где искать кадры для массовки – на Арбате. Там и нашел Хохлова помощник режиссера Якова Протазанова. Предложил попробоваться на роль в фильме «Сумерки». Да недолго радовался. Удачную пробу увидели конкуренты из другой съемочной группы, которая снимала фильм Сергея Юткевича. Они и увели Хохлова из-под носа Протазанова. Так в пятнадцать лет засветился Хохлов на кинопленке. И тогда его одолело желание стать режиссером.

Поздним вечером одного из последних дней июня 1940 года счастливый Хохлов лихо плясал в кругу сверстников на выпускном школьном балу. Прощай, школа!

А назавтра он поехал в институт кинематографии и отдал документы в приемную комиссию. Узнал – конкурс в этот раз больше, чем в прошлом году. Экзамены он, в общем, выдержал. И творческий, и по школьным предметам. И комиссии понравился. Фактура, подходящая для актерского дела: статен, лицо запоминающееся, сочетание светло-рыжих волос и серых глаз сразу выводят на амплуа «честного» героя-любовника или социального героя. Но поступал-то он на режиссерский факультет, актерского еще тогда в институте не было. «Проклятый» конкурс! Не хватило каких-то полутора-двух баллов. Когда забирал документы, известный кинодеятель, что входил в приемную комиссию, сочувствуя, сказал: «Молодой человек, мы вас запомнили, приходите на следующий год. Хотя вы больше «актер», чем «режиссер», но кино – такая «прорва», что каждый чего-то найдет».

Но год-то надо было на что-то жить, не нахлебником же на шее отца и матери сидеть. Весь август думал, куда податься: на завод – учеником, в магазин – продавцом, а может, в ресторан – официантом?

Все случай решил. В сентябре как-то брел по переулку и увидел плакат, приглашающий в школу актеров-эстрадников. Не попытать ли счастья? Ведь одно дело ему давалось неплохо – свист. Свистел мастерски, такие рулады выводил – заслушаешься. Музыкальный дар позволял высвистывать не только самые модные, но и во многом сложные мотивы. Даже оперные арии получались, особенно «Тореадор, смелее в бой!».

Память сразу подсказала имя: Савва. Была такая популярная звезда в советской эстраде с амплуа – художественный свист. Ее тогда часто транслировали по радио. Да и газеты писали о ее таланте.

«Буду как Савва», – решил Хохлов. И подался в эстрадную студию, ту, что зазывала с плаката.

«Свистуны нам нужны», – сказали ему после прослушивания. И подыскали напарницу, у которой тоже неплохо получалось свистеть. Звали ее Агнесса Шур. На пару их и начали готовить к выступлениям. Через четыре месяца они уже выступали в концертах. Так и объявлял конферансье: «Дуэт Хохлов и Шур!» И неплохо зарабатывали по тем временам – в месяц порой до 900 рублей доходило на каждого. А в начале июня 1941 года они стали лауреатами Всесоюзного конкурса артистов эстрады.

Тут время подошло в армию идти Хохлову, куда он особо не стремился. Хотя его сверстники рвались в авиацию, в военный флот, в танкисты – время-то было предгрозовое. И учиться в военном училище было престижно. Но Хохлов не в армию – в кино рвался сниматься. Тогда эта мечта крепко его держала. И судьба в лице военкоматовской медицинской комиссии благоволила – признали его негодным к армейской службе из-за слабого зрения.

В июле 41-го его ждали опять вступительные экзамены во ВГИК. Перед этим он прошел пробы на роль в фильме Сергея Юткевича «Испытание». Но с фильмом не заладилось. Некие обстоятельства обрушили режиссерский план, и работу «заморозили». Но Сергей Юткевич, добрый человек, порекомендовал Хохлова Марку Донскому, искавшему тогда актера на роль Павки Корчагина для кинокартины «Как закалялась сталь». Надо было уже начинать съемки, а Донской все не мог найти достойного кандидата на главную роль в этом героическом фильме. И тут – Хохлов. Донскому он понравился. И кинопробы получились многообещающие. Вот уже и первую сцену отсняли. Но судьба в этот раз не смилостивилась, а явилась к Хохлову в образе НКВД.

Пригласили его в Московское управление, в один рабочий кабинет. Как он сам вспоминает: «За мной заехали на мою квартиру. И отвезли на Лубянку. С «органами» я никогда не имел никакого дела и сначала подумал, что меня или намерены за что-то арестовать, или предложить осведомительство…» А оказывается, ему предложили войти в состав одной из подпольных групп, которые НКВД готовило тогда на случай занятия немцами Москвы.

Правда, вот насчет осведомительства и «никогда дела не имел с НКВД» – вопрос открытый. В воспоминаниях Павла Судоплатова, начальника разведывательно-диверсионного Управления НКВД, есть существенное замечание: «Перед войной Хохлов в основном «работал» в среде московской интеллигенции». Выходит, сотрудничество Хохлова с НКВД складывалось еще до войны, и скорее по части агентурной работы. Уже и опыт был, и оценивали его перспективно. Поэтому оказался подходящей кандидатурой для подпольных дел. А дела ожидались масштабные.

Агенты для «оккупированной» Москвы

На девятый день войны НКВД, называвшийся тогда НКГБ (народный комиссариат государственной безопасности, с середины июля 41-го вновь ставший НКВД), принял решение о развертывании агентурно-оперативной работы на территории, оккупированной германской армией. Из директивы, подписанной наркомом госбезопасности Владимиром Меркуловым 1 июля 1941 года: «1. Весь негласный штатный аппарат НКГБ, сохранившийся от расшифровки, подготовить для оставления на территории, в случае занятия ее врагом, для нелегальной работы против захватчиков. 2. Из нерасшифрованной агентурно-осведомительной сети также составить отдельные самостоятельные резидентуры, которые должны вести активную борьбу с врагом…»

Весь август и сентябрь 1941 года НКВД СССР занимался проектом разведывательно-диверсионной сети для советской столицы, на случай, если она будет немцу «отдана». Проект был дерзок и смел. Его создатели оказались не лишены творческого воображения и организаторской хватки, соединившей сотни элементов. Если по архивным документам посмотреть на состав созданных тогда подпольных оперативных групп, составлявших основу сети, и на задачи, что им ставились, можно убедиться в том, как чертовски талантливы оказались тогдашние мастера тайных операций. Судите сами, хотя бы на основании справки-отчета об организации диверсионно-террористических групп для Москвы («Московский план»), представленного наркому госбезопасности Лаврентию Берии.

Представленный, кстати, в то время, когда немецкие танки от центра Москвы отделяло 20 километров, когда некоторые актрисы Большого театра уже шили новые платья, чтобы нарядно и достойно встретить гитлеровских «освободителей», а в Москве, в преддверии ожидаемого вступления немцев, вдруг в центре открылись кафе и появился горячий шоколад.

Так что же содержится в этом документе под грифом «Совершенно секретно», датированном 14 октября 1941 года?

«1-я группа – «З.Р.» – диверсионно-террористическая группа. Состоит из 3-х подгрупп, по 3 человека в каждой, – двух боевиков и одного хранителя оружия для каждой подгруппы.

Созданы тайники, куда закладывается оружие и взрывчатка. Все участники группы имеют прикрытие, для хранения и работы раций подобраны конспиративные квартиры. Члены группы связаны с руководителем. через связников.

2-я группа – «Рыбаки» – диверсионно-террористическая группа в составе 4-х человек, имеющих опыт боевой работы. Руководитель группы – «Доктор» – чекист запаса, переведен на нелегальное положение.

Члены группы будут прикрывать свою работу слесарно-технической мастерской, имеющейся у агента «Галошин» (изобретатель). Группа имеет рацию. Рация будет храниться и работать в загородной даче в Лосиноостровской.

3-я группа – «Белорусы» – террористичекая группа под руководством «Лена» – бывш. чекиста – участника гражданской войны. Оружием и взрывчаткой группа снабжена. Сотрудники НКВД переведены на нелегальное положение и обеспечены прикрытием.

4-я группа – «Дальневосточники» – диверсионная группа. Руководитель группы агент «Леонид» – бывший партизан, имеющий опыт подпольной и диверсионной работы в тылу японцев. Привлек к работе жену и 17-летнего сына. Переведен на нелегальное положение. Группа будет осуществлять диверсионные акты на промышленных предприятиях и железнодорожном транспорте. Члены группы снабжены оружием и взрывчаткой.

5-я группа – «Старики» – диверсионно-террористическая группа. Руководитель – «Клим» – ст. оперуполномоченный СПУ НКВД СССР.

Группа состоит из 6 человек, бывших активных эсеров и анархистов, изъявивших желание работать в тылу противника. Все имеют опыт подпольной работы. Для прикрытия «Клима» создана слесарная мастерская и конспиративная квартира у агента «Снегурочка», на которой он «женат». Группа снабжена оружием и взрывчаткой».

Прервемся здесь. Вот группа «Старики». Ее члены – бывшие эсеры и анархисты – по сути «объединились» с оперуполномоченным НКВД, который, наверное, еще недавно «разрабатывал» их, вел «дела» на них, объединились под его началом, для борьбы с немецким режимом, который вот-вот должен был установиться в Москве. И чекисты обоснованно указывали, на действительно имеющийся у их подопечных опыт подпольной работы. Но вот следующие группы.

«6-я группа – «Преданные» – диверсионная группа в составе 4-х человек, под руководством агента «Поэт». Группа состоит из бывших командиров Красной Армии и работников ПВО, имеющих боевой опыт. Группа будет проводить диверсионные акты на железнодорожном транспорте.

7-я группа – «Лихие» – террористическая группа, состоящая из 4-х человек, бывших воспитанников Болшевской трудкоммуны НКВД – в прошлом уголовных преступников.

Руководитель группы – агент Марков – бывший уголовный преступник, грабитель. Группа будет использоваться по совершению террористических актов в отношении офицеров германской армии.

8-я группа – «Семейка» – террористическая группа в составе 2-х человек – мужа и жены, агентов «Альфред» и «Арбатская», изъявивших желание остаться в тылу у немцев для террористической работы. «Альфред» – духовное лицо.

Агент «Лекал» – бывший офицер царской армии, старый проверенный агент. Оставляется в тылу противника с заданиями разведывательного характера. Для успешного выполнения задания по нашему заданию женился на дочери бывшего владельца «Прохоровской мануфактуры», располагающей большими связями среди сотрудников немецкого посольства в Москве и белой эмиграции. В случае возвращения жене фабрик «Лекал» будет ими управлять и займет соответствующее общественное положение.

Агент «Тиски» – инженер, спортсмен, из дворян, мать осуждена к 8 годам ИТЛ за связь с сотрудниками немецкого посольства в Москве. Боевой и преданный агент.

Оставляется в тылу с заданием внедриться в спортивные и молодежные фашистские организации и добиться руководящего положения для совершения крупного террористического акта. «Тиски» прошел специальную подготовку в НКВД СССР.

Агент «Уралов» – скульптор, имеет собственную скульптурную мастерскую. Оставляется в тылу у немцев для террористической работы. В мастерской «Уралова» создан тайник для хранения и взрывчатых веществ. «Уралов» прошел специальную подготовку в НКВД СССР.

Агент «Како» – ресторатор, старый преданный агент. Сам изъявил желание остаться в тылу противника для разведывательной и террористической работы.

«Како» организует собственный ресторан, который будет служить явочным пунктом, а также местом хранения оружия. Квартира «Како» намечена под укрытие наших нелегальщиков. «Како» снабжен нами спиртными напитками.

Агент «Строитель» – инженер-железнодорожник, дворянин. Бывший крупный предприниматель. До революции имел капитал в 500 000 рублей.

Располагает обширными связями среди белой эмиграции, бывших генералов царской армии и князей. В тылу немцев «Строитель» организует проектно-строительное акционерное общество и добивается видного общественного положения. Сгруппировал вокруг себя группу пораженчески настроенных интеллигентов для «организованной встречи немцев».

Будет использован по разведывательной работе и, в зависимости от его отношения к своим обязанностям, намечен для более активного использования.

Агент «Кавказский» – бывший офицер царской армии, бывший крупный московский коммерсант. Жена – врач-гинеколог, обладает солидными связями в Берлине.

Оставляются в тылу для разведывательной работы. Имеющееся у его жены, доставленное из Германии специальное оборудование используется для открытия частной гинекологической лечебницы. Кроме того, будет принимать участие в коммерческой деятельности торгового дома, который думают восстановить его братья, в прошлом владельцы крупного акционерного с немцами торгового дома. Лечебница и торговый дом будут использованы для укрытия наших нелегальщиков.

Агент «Железный» – инженер, научный работник, бывший офицер царской армии. Оставляется в тылу немцев по собственному желанию с заданиями разведывательного характера. «Железный» имеет опыт работы в типографии, и ему поручено издавать антифашистские листовки. Снабжен пишущей машинкой, стеклографом и фотоаппаратом.

Агент «Шорох» – журналист, профессор литературы, бывший провокатор царской охранки; бывший белогвардейский журналист. Оставляется в тылу с разведывательными заданиями и организации нелегальной антифашистской печати. Прикрытие – восстановление издательства Никитина, с женой которого он имеет соответствующую договоренность.

Агент «Пионер» – научный работник наркомата. Селекционная станция, на которой работает «Пионер», будет использована как явочный пункт и место укрытия наших нелегальщиков.

Агент «Преданный» – юрист, преданный и проверенный агент. Оставляется в тылу немцев для организации нотариальной конторы и использования ее в качестве явочного пункта.

Агент «Сазонов» – бывший белогвардейский офицер, участник банды Пепеляева. Оставляется в тылу немцев с заданиями диверсионного характера.

Агент «Семенов» – видный театральный деятель. Оставляется в тылу немцев с заданиями разведывательного характера. Для прикрытия своей работы должен организовать драматический театр.

Агент «Мефодий» – бывший подполковник царской армии, дворянин, проверенный агент. Оставляется в тылу немцев с разведывательными заданиями.

Агент «Евгеньева» – жена бывшего немецкого барона, расстрелянного в 1918 году. Старый, проверенный агент. Оставляется в тылу с разведывательными заданиями.

Агент «Лира» – аспирант консерватории, сотрудница профессора Квитко, видного украинского националиста, под прикрытием которого будет вести разведывательную работу.

Со всеми вышеперечисленными руководителями групп и агентами установлены пароли для связи.

Подпись: Кобулов».

В этой записке поражает больше всего то, насколько продуманы были сферы деятельности созданных подпольных групп, с расчетом на их максимальную эффективность: мелкий бизнес и предпринимательство, что позволяли оккупанты, ресторанная и театрально-музыкальная деятельность, медицинские услуги, нотариальные дела и журналистика. Самые жизненно важные сферы даже в период оккупации. Кто в оккупированной Москве мог уверенно себя чувствовать, к кому у немцев было бы наибольшее доверие? Конечно, к бывшим. Вот почему в составе групп, и среди агентов-«индивидуалов» их так много – бывшие дворяне, бывшие белогвардейские и царские офицеры, предприниматели и коммерсанты дореволюционного и нэповского срока, бывшие белогвардейские журналисты и сотрудники царской охранки. Правда, это уже были бывшие образца 1941 года, которых объединила с Советской властью необходимость борьбы с чужеземцами, пришедшими поработить Россию. То, что еще казалось невозможным два-три года назад, теперь смотрелось естественно. Сплав получился многообещающий: профессиональные чекисты, их агенты и их подследственные по мирному времени. Объединила их великая война с германским «зверем» и замысел организаторов подпольной работы. Тот, кто раньше допрашивал, стал руководителем группы, а допрашиваемый – соратником по борьбе, товарищем по оружию.

Весьма эффектно была сработана система легенд и прикрытий для участников создаваемых групп. Тот же Судоплатов свидетельствует: «Нужно было выписать паспорта, создать легенды на оставшихся в Москве людей. Больше всего мы ломали голову над тем, каким должен быть правдоподобный ответ на неизбежный вопрос: почему человек остался в Москве? Возникла потребность в специальном изготовлении писем от родственников. Содержание их определялось с учетом разработанных специалистами биографий. Переписка с мнимыми родственниками легендировалась по всем правилам почтовых отправлений. В связи с подготовкой подполья нами была предпринята и другая специальная акция. Были изъяты, уничтожены или переписаны книги прописки и регистрации. Вся эта работа осуществлялась в очень сложной обстановке и в самые кратчайшие сроки».

Более 80 агентурных и диверсионных групп было создано в Москве, объединенных в несколько разведывательно-диверсионных сетей со своими руководителями-резидента-ми, агентами-связниками, радистами, тайными базами оружия и снабжения, со своими системами управления, связи и внутренней безопасности. Качественная работа.

А сделали ее – Особая группа, она же потом второй отдел НКГБ, отдел Павла Судоплатова, ведущий в этом проекте, и третье, секретно-политическое управление Николая Горлинского, занимавшееся в мирное время политическим сыском. У Судоплатова «подпольными» делами ведал Наум Эйтингон, набивший руку на этом еще в Испании, в заместителях у небезызвестного Орлова. На нем, на Эйтингоне – ликвидация Троцкого. И вот теперь, в сентябре 1941-го, несколько особо доверенных профессионалов, под его началом занялись организацией подпольной сети для Москвы. Это Сташко, Шитов, Дроздов, Масся и Маклярский. Вот к Маклярскому и попал Хохлов.

Михаил Борисович Маклярский вдохновенно режиссировал это подпольное строительство, определяя специализацию боевых групп. По сути, он оказался идейным закоперщиком московского подполья. Именно Маклярский, будущий сценарист и драматург, вошедший не только в историю разведки, но и в историю кино, прежде всего сюжетом классического фильма «Подвиг разведчика», придумал сюжет и для одной из боевых подпольных групп.

Его шеф Павел Судоплатов и спустя десятилетия помнил о специализации боевиков из этой группы, где были артист-свистун, специалист по художественному свисту, и женщина-жонглер. «Она жонглировала боевыми гранатами, закамуфлированными под небольшие поленья. Представляете? Идет концерт, скажем, в немецком офицерском собрании. На сцене изящно жонглирует своими «полешками» дама. И вдруг эти «дрова» летят в публику».

Ну, артист-свистун – это, конечно, Николай Хохлов. Вот что он сам по этому поводу говорил из-за океана, из США, спустя 63 года: «Кроме меня, в группу были назначены две женщины – Тася Игнатова, певица, восходящая звезда, и Валя Нестерова, талантливая жонглерша. По идее Маклярского, именно она должна была бросить в зал с немцами бомбу, замаскированную под цирковую булаву». (Антикиллер № 1 – Огонек, № 18, 2004).

Конечно, это был сценарий для самопожертвования, когда этим артистам представится возможность выступить перед генералами и высшими чиновниками немецкой администрации, собравшимися на концерт в Колонном зале столицы. Вот тогда и должны были полететь в зал гранаты. Но только тогда. А повседневная жизнь группы была завязана на разведку и диверсии. И весь август и сентябрь Хохлова обучали и тренировали для подпольной деятельности: явки, связи, конспирация, уход от слежки, владение оружием, подрывными устройствами.

…Когда немцы под Москвой были разгромлены, Хохлов временно стал не нужен. Он, как истый фаталист, положился на волю божью. Когда надо будет, начальство вспомнит.

А начальство и не забывало, озабоченное новыми проектами. В череде главных – организация разведывательно-диверсионной работы в тылу германской армии на оккупированной советской территории. И, как всегда, потребовались профессионалы, прежде всего те, для которых немецкий язык как родной.

Хохлов язык знал со школы. Даже говорил бегло, чем обратил на себя внимание чекистов еще в последнем классе. Спасибо «школьной немке» Эрике Генриховне. Способности, конечно, были, да и муштровала она его на уроках нещадно.

То, что планировала Особая группа при наркоме НКВД Берии, начальником которой стал Судоплатов, могло быть выполнено только людьми неординарными и надежно обученными. И по языковой части, и по боевой. Ибо планировали и разведку, и диверсии, и террор.

Под эти планируемые задачи по сценарию управления Судоплатова с первых недель войны лихорадочно создавались оперативные группы и спецотряды. Главное было успеть оставить эти группы в стратегически важных городах до вхождения туда немцев. Где-то успели, например, в Киеве, а вот Минском и Ровно пришлось заниматься после московского сражения. На Белоруссию были нацелены опергруппы Станислава Ваупшасова, Кирилла Островского, на Украине предстояло действовать Дмитрию Медведеву (в отряд которого входил Николай Кузнецов) – близ Ровно, Виктору Карташову и Ивану Кудри – в Киеве, Виктору Лягину – в Николаеве, Владимиру Молодцову – в Одессе. Задачи им ставились конкретные: не только разведка и диверсии, но и уничтожение гитлеровских наместников, в Белоруссии – Кубе, на Украине – Коха.

Сохранились архивные материалы о деятельности этих групп, а по сути, разведывательно-диверсионных резидентур. Стоит погрузиться в эти затертые папки, чтобы понять особенности жизни «под немцем», и то, что делали офицеры и агенты НКВД в тех жизненных и одновременно оперативных ситуациях. Подобное пришлось бы, вероятно, увидеть и в Москве, если бы она стала оккупированной столицей.

Вот документы киевских резидентур – Виктора Карташова (НКВД СССР) и Ивана Кудри (НКВД УССР) и материалы органов безопасности, касающиеся их деятельности. Виктор Карташов (он же Михайлов, он же Коваленко), сотрудники органов безопасности, их агенты сообщали (далее выдержки из донесений в период до сдачи Киева немцам, в период оккупации города и после).

Из донесения В.Карташова:

«Исходя из задач, намечаемых перед резидентурой, ориентировочно намечаю следующий план ее построения:

…2. Изучение объекта – улицы, пром. предприятия, дома, которые могут быть использованы немецкой администрацией.

3. Конспиративные квартиры – по две на человека. Исключаются квартиры ответственных работников, еврейских семей и так называемой «старой проверенной агентуры», как во избежание расшифровки, так и во избежание предательства.

4. Явочные квартиры – должны быть две-три, желательно квартиры врачей».

«В оба прошедших вторника я не встретил человека, который должен был выехать вслед за мной. Прошу сообщить, выехал ли он или когда выедет, и его приметы. Пароли я записал в его дело. Нужен он весьма: работают три церкви, переполнены. Священники перестали молиться за войну и победу русского воинства». 22.07.1941 г.

«Сообщение (вполне достоверно).

1. Под Киевом в Дымерском лесу того же района сконцентрировалось до сотни дизертиров из РККА и уклонившихся от мобилизации. Живут в землянках, имеют оружие, какое-то самоуправление (начальников, постовых). К ним приходят немцы из частей, расположенных около леса, ведут какие-то переговоры, передают листовки-«пропуска».

2. Связался с группой артисток (3 чел.), вернувшихся из немецкого плена. Были посланы из Киева в воинскую часть с концертом. Ночевали в палатке и утром обнаружили, что немцы заняли лагерь, а наши отступили, их позабыв. Немцы приняли девушек «гостеприимно». Кормили деликатесами и дали с собой банки сгущенного молока. Взяли адреса в Киеве, обещали с ними связаться после захвата Киева. Были они в плену 2 дня, и их подвезли к Киеву на немецкой штабной машине. НКВД здесь об этом не было известно. Настроены они не советски. Знакомство укрепляю.

…4. Последние дни одновременно с некоторым отходом немцев (ближе 15 км их нет) усилился поток листовок. В несоветских кругах мне показали некоторые. Тексты вам известны.

Особо отмечаю массовое разбрасывание листовки-пропуска в Германию и листовки с именем сына т. Сталина (с портретом в окружении немцев). Об этой листовке особенно много разговоров, разумеется. Погромные листовки разбрасываются над населением, мобилизованным на рытье укреплений. Например, листовки: «Ройте, ройте, мы вас бомбить не будем, обойдем Киев.»; антикоммунистические и антисоветские выпады.

5. О нашем быте. Газеты местные приходят на второй день. Центр города не бомбят. В магазинах продовольственных ничего нет. Хлеба не хватает, многочасовые очереди (только черный). Папирос, табаку нет. Базары очень маленькие, цены огромные. Курица 60–80 рубл.». 21.08.1941 г.

Из рапорта начальника прифронтового отделения 2-го отдела НКВД СССР капитана Прокопюка:

«К вечеру 18 сентября улицы города (Киева. – Э.М.) были запружены, с одной стороны, уходившими, с другой – зеваками, а, по данным очевидцев, их было много, и нахлынувшей из Соломенки, Куреневки и других пригородов толпой громил, грабивших город, и т. д.».

Из донесения агента «Старик»:

«С приходом немцев (в Киев. – Э.М.) началась регистрация населения, которую я не смог бы пройти из-за неполадок в моих документах. Чтобы получить новые документы, я опубликовал заявление в местной газете об их утере и с вырезкой из газеты пришел на регистрацию. После долгих рассказов о себе меня зарегистрировали и выдали новые документы. Для своего прикрытия я открыл сапожную мастерскую».

Из справки наркома внутренних дел Украины М.Сергиенко:

«Прибывший из Белой Церкви сообщает, что немцы заставили всех евреев вымыть город, а затем выгнали за город, вывели за город коммунистов, комсомольцев и советских активистов, о судьбе которых ничего не известно.

Избегают явных репрессий, открыли церкви, имущество бежавших конфискуют.

Немцы предложили убирать хлеб – 2 снопа немцам, 1 сноп себе. Инвентарь колхоза – собственность общины.

Установлен паритет – 1 марка – 15 рублей, хлеб стоит 3 марки за фунт». 20.09.1941 г.

Из заключения НКВД УССР по делу провала резидента НКГБ СССР в г. Киеве «Михайлова».

«В сентябре 1941 года НКВД СССР была оставлена на оседание резидентура в г. Киеве, возглавляемая резидентом «Михайловым» – Карташов Виктор Михайлович, 1907 года рождения, уроженец г. Орла. В результате выяснения обстоятельств провала «Михайлова» установлено, что в начале своей деятельности в Киеве он удачно легализовался, завязал знакомство с отдельными руководителями немецких ведомств, сотрудниками гестапо, а затем внедрился в эмигрантские белогвардейские круги.

Во второй половине октября 1941 г. Коваленко («Михайлов») открыл крупный комиссионный магазин на улице Ленина, 32 (быв. Дом шахматистов). Магазин Коваленко широко рекламировался в киевских газетах.

Девушки, работавшие в магазине, каждый день получали дорогие плитки шоколада (до 100–120 г плитка), брали к завтраку дорогие блюда из ресторана.

Коваленко жил очень богато, элегантно со вкусом одевался, носил бриллиантовые кольца. На улице Рейтерской, в доме 35 он получил квартиру из шести комнат, произвел дорогой ремонт, обставил ее ценной мебелью, коврами, старинными дорогими картинами, фарфором, имел двух домработниц.

В гости к Коваленко часто приходили офицеры жандармского отдела и гестапо: Крюгер, Вольф, Зеер, Хани и другие, фамилии которых не установлены.

У Коваленко часто бывали артисты оперного театра Ульяницкий, Людмилина и Раиса Окипная. Она входила в группу «Максима» (Кудри. – Э. М.) под псевдонимом «Лилия».

Коваленко питал к ней большую симпатию, приветливо принимал ее, угощал вином. Уходя (из магазина – Э.М.), он обычно подходил с ней к прилавку и отбирал для нее чулки, перчатки или что-либо из безделушек. Часто их видели вместе гуляющими по городу.». 15.02.1944 г.

Из доклада В.Карташова (Михайлова-Коваленко) заместителю П.Судоплатова – Н.Эйтингону:

«Согласно Вашего приказания в Киеве совместно с капитаном т. Воробьевым мною проведена работа, о которой доношу ниже.

1. Розыски архива группы.

После занятия немцами Киева мной и Соболевым (заместитель Михайлова-Коваленко. – Э.М.) начался создаваться архив. В нем концентрировались главным образом материалы: учетные и агентурные по вопросам, которые могли быть важны после освобождения Киева; учет антисоветских, связанных с немцами, элементов, подлинные списки украинской полиции, агентуры полиции и гестапо, СД, сведения о политических, полицейских, военных организациях, работе штабов, частей, промышленности, результаты разработки немецких разведывательных пунктов и т. д.

8. Тамара П. (работник торгового дома Михайлова-Коваленко. – Э.М.). Вербовка ее не была мною оформлена, и она не знала, зачем нужны сведения, полученные через нее. Была устроена в качестве экономки и сожительницы к зам. Генерального комиссара по Украине фон Вальтгаузену.». 16.07.1945 г.

«Как я указал в моем докладе, та часть моей группы, которая была арестована киевским СД 19 ноября 1942 г., была провалена, как и лично я – лично Давыдовым. Я считаю, что Давыдов каким-то неизвестным пока путем был гестапо изобличен и арестован за несколько часов до нашего ареста. Давыдов был, безусловно, проверенным человеком. При работе я убедился, что Давыдов не из храбрецов, но никогда не имел основания в нем сомневаться. Сомневаюсь, чтобы СД стало его длительно разрабатывать. Я совершенно уверен, что это дело было для СД неожиданным экспромтом».

Из показаний Марии Груздовой, члена подпольной группы (резидентуры) Ивана Кудри:

«Я была с Кудрей, когда мы встретили Степана (бывший подследственный Кудри, потом до войны агент НКВД. – Э. М.). сам он работал переводчиком у шефа полевого гестапо. Степан сообщил Кудре, что в гестапо поступает большое количество заявлений на коммунистов и советских активистов. В Виннице, по данным Степана, немецкие оккупанты расстреляли 18 тысяч человек евреев обоих полов и разных возрастов». 22. 09. 1941 г.

Из доклада Марии Груздовой – П.Судоплатову (май 1943 г.):

«Немцы посадили 6700 человек подпольных работников и коммунистов.

Здание ЦК (Центрального комитета компартии Украины. – Э.М.) – все оборудование, паркеты вывезены в Германию, а стены они должны были разобрать под тем предлогом, что здание ЦК минировано и они не могут найти мины, поэтому здание нужно разобрать.

Крещатика нет. В конце Крещатика осталось несколько домов, все остальное взорвано. Взрывы были 24–25 сентября 1941 года, а немцы вошли в Киев 18 сентября. Большой взрыв был на углу Прорезной и Крещатика, где помещался магазин «Детский мир». Соболев говорил, что как будто бы это их работа. Не знаю, так ли это. Дом, где помещалась гостиница «Континенталь», сгорел. Здание оперного театра, русской драмы, музкомедии целы. Театр Франко немного поврежден. Театр не работает. Здание, где помещался Институт Маркса – Энгельса, сохранилось и полностью занято немцами. Здание обкома партии сожжено, и за поджог этого здания немцы расстреляли 300 человек. На Крещатике сплошные развалины, причем немцы не убирают. Универмаг стоит. Полностью нет Ольгинской улицы.

«Арсенал» (завод «Арсенал». – Э.М.) работает, там производят ремонт оружия; завод «Большевик» и «Ленкузница» работают; «Укркабель», кажется, не работает., фабрика им. Карла Маркса работает на полном ходу. ТЭЦ работает, но электроэнергия дается исключительно только для немцев.

В Киеве из оставшихся людей очень мало кто слушает московское радио. Радиоприемники должны питаться электроэнергией, а электроэнергией пользуются только немцы».

Из показаний Марии Груздовой (входила в резидентуру Ивана Кудри):

«У меня была большая необходимость иметь квартиру с электроэнергией (для работы радиопередатчика. – Э.М.). В Киеве электроэнергией пользовались только немцы. Мне удалось получить прекрасную квартиру из 4 комнат, причем совершенно изолированную. Мне провели радиоточку, включили электроэнергию, полностью оборудовали квартиру.

Мне удалось дать деньги тому, кто выписывал пропуска. Получая пропуск, я сказала, что я имею сведения, что мой муж находится в лагере военнопленных, и я хочу пойти проведать его. Надо сказать, что у немцев существует система – взятка на взятке.

Плохо. было с документами. Немцы всем работающим выдавали рабочие карточки, на которых ставили штампы, и по этому штампу было известно, кто подлежит отправке в Германию и кто может остаться в Киеве.

Коваленко передал мне две тысячи рублей, но что они, если килограмм сала на рынке стоил 900 рублей.

Наши люди, получая задания и обещая быть до конца честными и преданными, часто не выполняли ни заданий, ни своих обещаний. Я в этом глубоко убедилась. Многие только и делают, что берегут свою, грубо выражаясь, шкуру…»

Трагически сложились судьбы резидентур В.Карташова и И.Кудри. Стараниями гитлеровской службы безопасности СД и провокаторов из советских граждан они были провалены. Кудря погиб, посмертно ему присвоено звание Героя Советского Союза, погибли Раиса Окипная, солистка Киевской оперы, яркая женщина, «подруга» многих немецких чинов, отважная подпольщица.

Но вернемся к судьбе Хохлова. Его включили в белорусскую группу Ваупшасова для работы среди немцев под именем офицера вермахта Отто Витгенштайна.

Но что-то сдерживало начальников Хохлова в том, чтобы доверить ему самостоятельное дело. Возраст, эмоциональная уязвимость? Пока это ощущения, предположения. Но в разведке любые сомнения трактуются не в пользу того, кто их вызвал. Таков принцип. И поэтому Хохлова определили работать в паре. Напарником и старшим у него стал немецкий коммунист Карл Кляйнунг.

Кляйнунг к тому времени уже имел опыт подпольных операций. А к опыту – характер, жесткий, волевой. Он рано научился принимать решения. В компартию Германии вступил, когда ему еще и восемнадцати не было. Но осознанно. И быстро вырос как организатор. Не зря выбрали его политическим руководителем Союза красных фронтовиков в городе Раймштадт-Штактен. Когда Гитлер овладел Германией, компартия ушла в подполье, а с ней и Кляйнунг. Ему поручили быть связным между заграничными центрами и подпольными организациями партии в Германии. Он грузился документами, информацией или антифашистской литературой в Антверпене или Брюсселе и отправлялся в Гамбург, в Дюссельдорф, Франкфурт-на-Майне, в Берлин. Потом была Испания, куда устремились добровольцы с разных стран, чтобы воевать с франкистами на стороне республиканцев. Кляйнунг воевал в немецком батальоне, входившим в 11-ю интернациональную бригаду.

Тогда-то на него и обратили внимание офицеры советского НКВД, которые консультировали и обучали испанцев. Там он познакомился с Наумом Эйтингоном, заместителем тамошнего резидента Александра Орлова. Под началом Эйтингона он пошел по диверсионно-подрывному делу, технике которого его учил Станислав Ваупшасов. С ним его вторично сведет судьба в 1942 году. Подрывные премудрости он освоил хорошо, и в рейдах по тылам франкистов показал, чего стоит обученный диверсант-подрывник.

Когда республика пала, он поехал в Советский Союз. Пошел в рабочие, штамповщиком на Горьковский автозавод. Да не долго штамповал. Отозвали в Москву, в школу, что разведчиков готовила. И когда грянула война, уже Отечественная, дело ему нашли сразу. До января 1942-го он дважды побывал со спецзаданиями в тылу у немцев. И оперативно-диверсионную школу, что он прошел в Испании, дополнил опыт уже новой войны с фашизмом. Эйтингон, заместитель Судоплатова, и Маклярский решили судьбу Хохлова, отправив его под начало Кляйнунга.

С тех пор они были вместе – Кляйнунг и Хохлов. Хохлова начали дообучать немецкому языку, чтобы стал «настоящим» немцем. Все разговоры с Кляйнунгом только на немецком. А разговоры все о Германии, о мелочах жизни, о нравах, привычках и жаргоне немцев. Но шли и настоящие учебные занятия. На Лубянке собрались неплохие учителя, которые учили истории Германии, знанию ее армии, особенностям службы в ней, ее уставам и инструкциям, учили стрелять, работать с рацией и подрывными устройствами. Учили прыгать с парашютом и уходить от слежки.

Однажды их с колонной немцев отправили по этапу в лагерь военнопленных. Для проверки на вживаемость в среду. Хохлов – «пленный» лейтенант Витгенштайн, Кляйнунг – «пленный» унтер-офицер Вальтер Латте. Жили со своими «соотечественниками» в одном бараке, с ними же пилили лес, грузили бревна, топили печи, работали на кухне. Между делами вспоминали «дом» и «семью» в Германии. Одним словом, нарабатывали опыт общения с «земляками». Никто не усомнился в подлинности этих двух. Не догадывались об их истинной роли и лагерные уполномоченные НКГБ. А так как у них всегда болит голова об агентах, то однажды они подумали о шустром немце Витгенштайне. А не попробовать завербовать его? Когда пригласили на беседу, то сначала попытались проверить – знает ли этот немецкий парень русский язык? Их фантазии хватило на то, чтобы только протянуть пачку папирос и сказать по-русски: «Закуривай». Хохлов, в общем, не прореагировал, но, вероятно, какой-то мускул дрогнул. И это заметил чекист. Его сомнение зафиксировано в записях оперативных мероприятий. Это запись стала еще одним аргументом для Эйтингона, и так сомневавшегося в способности Хохлова контролировать себя, в пользу того, чтобы Хохлов работал под началом старшего…

Почему Хохлову не удалось ликвидировать Кубе?

Кубе Вильгельм Отто, немец средних лет: массивное тело, крупная голова, посаженная на короткую шею, белобрыс. Любитель пива и свиных отбивных. И тем не менее выпускник университета в Ганновере. Именно его Гитлер поставил владеть Белоруссией. Верный нацист, хороший организатор, палач, по определению белорусов. Хотя и не самый выдающийся злодей с высоты прошедших лет. Рядом были и посильнее, такие как фон Готберг, глава СС и полиции безопасности. Но Кубе был первое лицо, и немереные страдания Белоруссии связывались с его именем.

Карательные акции, лишившие жизни почти треть населения, массовые убийства евреев, лагеря для детей, у которых выкачивали кровь для гитлеровских солдат, а еще десятки тысяч тонн зерна и мяса, вывезенных в Германию, уворованные из музеев и церквей картины, иконы и фарфор – все это связывалось с именем Кубе. Фашист, но мыслящий. Оказывается, он возражал против поспешной ликвидации евреев, заявляя, что она разрушает экономику Белоруссии, приносящую пользу Германии, ибо белорусские евреи – умелые мастера и организаторы производства. Он даже закатил истерику эсэсовскому руководству по поводу его усердия в уничтожении еврейского населения, орал, что «такие действия недостойны немцев и Германии Канта и Гете». Будто, начитался статей Эренбурга. Он даже убрал из личной охраны сотрудников СС и пытался контролировать «еврейские» акции эсэсовских «айнзацгрупп». При всем этом он был хороший отец, обожал двух своих мальчишек, а жена, жившая с ним в Минске, готовилась преподнести ему третьего. А еще он любил толстыми, как сосиски, пальцами гладить понравившихся ему женщин. Когда не было поблизости жены.

…В звездную августовскую ночь 1943 года Кляйнунг и Хохлов прыгнули из холодного чрева транспортного «Дугласа» и приземлились в 60 километрах западнее Минска. К утру их уже встречали в отряде Ваупшасова. Три дня ушло на освоение ситуации в Минске, изучение планов города и местонахождения конспиративных квартир на Солнечной, 5; Можайской, 31; и Надеждинской, 14а.

Цель оставалась прежняя – уничтожение генерального комиссара Белоруссии Кубе. В соответствии с ней Ваупшасов определил и оперативную задачу на ближайшее время – следить за маршрутами поездок Кубе. Кляйнунг начал работать сразу по нескольким направлениям, привлекая к работе и Хохлова. И скоро они выследили дачу в Лошицком парке, которую часто навещал Кубе. Видно, пришлась по душе. С соратниками своими он устраивал там попойки, отходил от служебных забот, от мерзостей жизни, что проистекали от немецких порядков. Там же, на даче, обсуждались текущие дела и ближайшие планы. Первыми товарищами тут у Кубе выступали окружной комиссар Фройтаг и начальник СС и полиции Белоруссии фон Готберг, его оппонент по еврейскому вопросу.

Вторая задача, которую поставили Кляйнунгу – проникнуть на дачу. Для начала Кляйнунг и Хохлов выявили тех, кто там работал из местных граждан. Таковых оказалось четверо. Надежда Моисеева, Мария Чижевская и ее дочь Лидия – горничная, экономка и уборщица. Четвертая – приходящая истопница. Кляйнунг встретился и с Моисеевой, и с матерью и дочерью Чижевскими. Трудно было ему, немцу, пробить броню осторожности у этих женщин. Не верили они сначала, что это не провокатор. Долго не верили. Но, в конце концов, искренность Кляйнунга взяла вверх. И ему согласились помочь. План был такой: научить девушек пользоваться минами, пронести их на дачу, и в случае появления Кубе завести часовой механизм. Но будто чувствуя начавшуюся охоту за ним, Кубе перестал появляться на этой даче. Тогда Кляйнунг занялся планом уничтожения гауляйтера на городской квартире в Минске.

Здесь замечу, что на Кубе по приказу центра вели охоту больше десятка спецгрупп и партизанских отрядов. На него покушались семь раз, но он, как чуткий зверь, уходил в последнюю минуту.

И все же его достали. Достали, когда поняли, что невозможно прикончить его в машине, на приемах и празднествах, на отдыхе, который он себе позволял. Когда поняли, что все пути к Кубе вели к его горничной Елене Мазаник, той, что регулярно стелила ему постель.

Лена Мазаник, в девичестве Тарлецкая, двадцатидевятилетняя женщина крестьянских кровей, соболиные брови вразлет, глаза, что черносливы. Не белорусский тип, женщина больше южных оттенков. С нашими уйти не удалось, немцы обогнали. Их танки резали Белоруссию на куски, выбраться из которых катившиеся на восток колонны беженцев были не в силах. Мазаник вернулась в Минск. Пошла стирать немцам, надо ведь было на что-то жить. Силы были, сноровка была, работала как заводная с утра до ночи. И нашелся добрый человек из тех немцев, для которых стирала, порекомендовал ее в обслугу к одному высшему чину, что квартировал в Минске. Там ее скоро оценили за ловкость, хваткость в домашних делах, за привлекательность и женскую аккуратность, которая редкость среди славянок, как считали немцы. И попала она в хозяйственную службу, обслуживавшую самого гауляйтера Кубе. Супруга его, фрау Анита, скоро выделила ее, приблизила. И доверила ей самое ценное в немецкой семье – порядок в спальне хозяина и хозяйки. Елена старалась.

Об этой странице своей жизни она откровенно поведала на беседах в НКВД, которые вели с ней народный комиссар госбезопасности СССР, комиссар госбезопасности 1-го ранга Меркулов, заместитель наркома госбезопасности СССР, комиссар госбезопасности 2-го ранга Кобулов, начальник разведуправления Генштаба Красной Армии, генерал-лейтенант Кузнецов. Обратимся к протоколу беседы с Еленой Григорьевной Мазаник-Тарлецкой в НКВД СССР 21 октября 1943 года.

«Вопрос. Вам необходимо подробно изложить обстоятельства ликвидации генерального комиссара Белоруссии генерала Кубе. Однако прежде расскажите, где вы работали до оккупации немецкими войсками Минска?

Ответ: С 1931 года вплоть до начала войны трудилась официанткой по обслуживанию руководителей Компартии и правительства Белоруссии: с 1931 по 1935 годы – в столовой Совнаркома; затем до 1939 года в доме отдыха Совнаркома Белоруссии, а с 39-го – в столовой ЦК КП(б)Б. По линии НКВД работал мой муж – Тарлецкий Бронислав Антонович. Он был шофером. В начале войны я решила бежать из Минска по направлению к Могилеву. Но получилось так, что его заняли немцы раньше, чем успела дойти до него. 12 июля 1941 года вернулась в город, где оставалась моя сестра Валентина Шуцкая, мужа которой призвали в Красную Армию.

Однажды я сидела у реки. Ко мне подошел немецкий офицер и предложил трудоустроить в одну из воинских частей уборщицей. Я согласилась. Но вскоре перевелась на фабрику-кухню официанткой, а потом в казино, которое открыл генеральный комиссариат для обслуживания немецких офицеров. Месяца за два до открытия казино генерал Кубе прибыл из Германии на пост генерального комиссара Белоруссии. В здании генерального комиссариата для него отделали квартиру из пяти комнат. Кубе приходил в казино, чтобы подобрать девушек к себе в прислуги.

Вопрос: Неужели сам Кубе занимался этим?

Ответ: Да. Он лично выбирал девушек по своему вкусу в возрасте не старше 20 лет и часто менял обслуживающих. По рекомендации адъютанта генерала примерно в начале июня 1943 года меня приняли в качестве обслуживающей в специально отведенный к тому времени трехэтажный особняк…

Вопрос: Можете ли вы воспроизвести расположение комнат в особняке?

Ответ: На первом этаже находились кухня, прачечная и прочие службы, а также там жила обслуга. На втором располагалась спальня Кубе, столовая, ванная и три детских комнаты. На третьем этаже – кабинет Кубе, комната его жены, гостиная, две комнаты адъютанта Вильденштейна и две комнаты для ночлега гостей.

Каждая из обслуживающих девушек имела свой участок работы – этаж. Я убирала третий. Мы получали от генерального комиссариата 22 марки в месяц. Помимо этого, Кубе выдавал почти ежемесячно в виде вознаграждения по 25 марок.

Вопрос: Состояли ли вы в интимной связи с Вильденштейном?

Ответ: Нет».

…Вот к Елене Мазаник и искали подходы разведчики и подпольщики. Выясняли настроение, отношения с немцами. Говорили о ней разное. Вплоть до того, что «она с немцами гуляет». К этим слухам спустя полвека добавил свое сочинение белорусский писатель Борис Казанов: «.сработало взрывное устройство, положенное в постель гауляйтера Еленой Мазаник. Предала Кубе верная женщина, славная дочь своего народа, которую Кубе искренне любил. возвращался в этот домик, укладывался в постель и, размягченный «Грезами» Шумана, ожидал свою Елену, с нетерпением поглядывая на часы, которые совпадая с тиканьем подложенной мины, отсчитывали гауляйтеру последние минуты жизни.». Все перепутал сочинитель. Правда, гестаповцы, расследуя убийство Кубе, были весьма удивлены тем, что Мазаник по особому распоряжению гауляйтера лечила зубы у немецкого врача, хотя белорусам это запрещалось.

Ходили и другие разговоры о ней: замкнута, сдержанна, осторожна, сама к немцам пошла работать. Первой на нее вышла Надежда Троян, разведчица партизанской бригады «Дядя Коля», которой командовал капитан госбезопасности Лопатин.

У Нади Троян, до войны студентки Минского мединститута, военная судьба началась в какой-то мере, как у молодогвардейцев из Краснодона, с молодежной подпольной организации, что была связана с партизанами. Девушку заметили – решительная, находчивая, смелая до отчаяния. Такие нужны. Скоро ее сделали разведчицей в партизанском отряде, да еще и медсестрой – образование позволяло. Ей двадцать с небольшим, но для нее уже привычно стрелять по немецким колоннам, взрывать мосты, быть в цепи, когда идет бой с карателями. И однажды командование поставило задачу: искать подходы к окружению Кубе. Когда она перечисляла имена своих знакомых в Минске, то назвала и Татьяну Калиту, аспирантку мединститута, с мужем которой она училась в одной студенческой группе. Татьяна эта теперь работала уборщицей в особняке у Кубе. С ней и было поручено Троян встретиться в первую очередь. От нее она узнала, кто из наших в обслуге у Кубе и кто какую работу делает. Мазаник оказалась ближе всех к «объекту», спальней его занималась.

Надежда Троян в своем рассказе о встрече с Мазаник, приведенным в книге директора Национального архива Белоруссии Вячеслава Селеменева и журналиста Виктора Шимолина «Охота на гауляйтера», говорит: «Со слов Калиты знаю, что Галине Мазаник симпатизировал адъютант Кубе Вильденштейн Карл, который оказывал ей определенную материальную помощь. Вильденштейн нередко снабжал Галину Мазаник водкой, которую она продавала или меняла на продукты. Что касается настроения Мазаник, то Калита характеризовала ее озлобленной против немцев. Именно поэтому у меня возникла мысль лично познакомиться с Галей Мазаник в целях возможного выяснения через нее обстановки в особняке Кубе, можно ли туда устроить кого-либо из своих или использовать в наших интересах работающих там девушек. 8 августа 1943 года мы вместе с Калитой Талой (Татьяной. – Э.М.) подошли к особняку Кубе и вызвали на улицу Мазаник Галину. Тогда я познакомилась с ней, но наша беседа была очень непродолжительной, так как Галя должна была быстро возвратиться на работу. Зная от Калиты, что у Мазаник иногда бывает водка для продажи, я и обратилась к ней с вопросом, можно ли у нее достать водки, за которую могу уплатить деньгами или даже продуктами. Мазаник ответила, что в настоящее время водки не имеет, но обещала в ближайшее время достать. Галя предложила в следующий раз зайти к ней на квартиру: улица Энгельса, 48, квартира 11. Мазаник предупредила меня, что бывает дома только вечером после окончания работы».

А вот, что поведала сама Мазаник. Из протокола-беседы с Мазаник-Тарлецкой в НКВД СССР.

«Вопрос: Когда и с кем вы установили связь по подпольной работе?

Ответ: Летом 1943 года познакомилась с девушкой по имени Татьяна (Татьяна Калита. – Э.М), которая одно время у него (у Кубе. – Э.М.) работала, но была уволена как неблагонадежная. Вильденштейн, заметив однажды, что я разговариваю с Татьяной, указал мне, что не следует с ней встречаться, так как “эта девушка с нездоровыми взглядами”, “большевик” Потом я случайно встретилась и разговорилась с ней, высказав желание установить связь с партизанами. Через некоторое время Татьяна с другой девушкой – Надей (Надежда Троян. – Э.М.) подошла к особняку Кубе и вызвала меня из квартиры. При очередной встрече с Надей хотела проверить ее документы. Она ответила, что документов у нее нет, но просила не опасаться и дать согласие на участие в подпольной работе. Надя говорила, что имеется правительственное задание убрать Кубе, и подчеркивала, что я могла бы принести большую пользу в этом деле».

…Троян вела разговор с Мазаник жестко, даже повелительно. Да, собственно и не получилось разговора. Мазаник все больше молчала, и в глазах ее можно было прочесть: «Не агент ли гестапо или СД эта девушка, что так разговаривает?»

В ловушку недоброжелательных слухов о Мазаник попал и Хохлов: как же еще говорить с женщиной, обслуживающей Кубе, если не угрожающе, не строго, не по-судейски? И разговор у него с ней получился даже не столько грубый, сколько хамский. Долго Мазаник не могла забыть этого наглого молодого человека и осадок, что остался от того разговора.

Спустя два десятка лет она все так же неприязненно вспоминала эту встречу: «Возвращаюсь с работы. С крыльца мне навстречу снова бросился. рыжий. Я застыла на месте – думала, сейчас арестует. Как только вошли в комнату, рыжий замкнул дверь на ключ. он сел затем на стул, вытащил пистолет, положил на стол и сказал: «Учти, эта штука стреляет бесшумно. Продолжим разговор?» – «Нет, – прервала я его. Думаю, пан или пропал. – Повторяю, я сказала – нет! А теперь вопрос: как можно посылать такого идиота, как ты? С какой бы ты стороны ни пришел, так грубо поступать нельзя. Ты – дурак. А тот, кто посылает тебя, дважды дурак!»

Слышал бы это Кляйнунг. Ведь он и послал Хохлова к Мазаник. Думал, русский парень догадается, как говорить с соотечественницей. Ан нет, Хохлов давил Мазаник, заставляя ее стать подотчетным ему агентом.

Строгий, но доверительный подход к ней нашла Мария Борисовна Осипова, волевая и умная женщина, сумевшая разглядеть человеческую натуру, проникнуться ее страхами и сомнениями. Руководила она подпольной группой в Минске. Жизнь уже определенную прожила, все же 35 лет ей тогда было, и многое в той жизни понимала лучше, чем ее коллеги, при ней же и опыт работы членом Верховного суда Белоруссии. Да и образованна была хорошо, училась в высшей сельскохозяйственной школе и юридическом институте.

Из отчета о подпольной работе в городе Минске за период с августа 1941-го по октябрь 1943 г. Марии Борисовны Осиповой. 13.10.1945 г.:

«Работая в г. Минске и получая задания от спецбригады «Дима», занималась агентурно-диверсионной работой в тылу противника. Через Володю Сенько был взорван один паровой котел на Минской ТЭЦ в 1943 году, в начале июля. Взрывчатку получила в спецгруппе «Дима» и доставила в Минск.

На переезде ст. Минск с группой товарищей был взорван состав с горючим и в пути от ст. Минск, не доезжая Осиповичей, два эшелона с живой силой и техникой в 1942 году. Готовила также взрыв офицерского казино на фабрике-кухне в г. Минске и немецкого кино по Советской улице, а также на улице Революционной кинотеатра «Родина». Для диверсии получила тол и мины в группе «Дима». Но осуществить ее не удалось, так как после выполнения одного из заданий я не смогла вернуться в город, и часть товарищей, принимавших в нем активное участие, схватило гестапо.

Одновременно велась подготовка для уничтожения генерального комиссара Кубе. Было разработано несколько планов. Первый: направить на машину Кубе четыре автомашины и раздавить его, для чего был установлен номер автомобиля Кубе через Дашу (беженка, работала в генеральном комиссариате) и время его поездки на обед с работы. Второй: через Фурца Николая (шофер) был подготовлен взрыв кинозала в генеральном комиссариате во время просмотра кинофильма, где присутствовал Кубе и все немецкое руководство гестапо и полиции. Третий: отравить Кубе. Четвертый: взорвать его».

С Мазаник ее свел директор кинотеатра в Минске Николай Похлебаев, лейтенант Красной Армии, сбежавший год назад из плена и входивший в круг подпольщиков. Мазаник тепло о нем говорила: «когда сестра познакомила меня с Николаем, я почему-то сразу почувствовала большую симпатию к этому человеку». А сестра Мазаник – Валентина Шуцкая – работала тогда в казино, где ранее имела работу и Елена.

Все это Осипова знала, как и о разных противоречивых слухах вокруг сестер. И не стала уговаривать Мазаник помочь подпольщикам, а вполне определенно изложила, что от нее ждут. Вот как это выглядело со слов Осиповой: «Я с Галей (подпольный псевдоним Мазаник. – Э.М.) отошла в одну сторону, а Валя с Николаем в другую. Я Гале сказала, что у меня с вами разговор будет короткий. Николай вас, очевидно, предупредил, с кем он вас знакомит, и что я от вас хочу. У меня была взята с собой отрава. Я думала передать ее Гале, но она мне сказала, что Николаю не доверяет, а меня вообще не знает, хочет видеть кого-либо из начальства отряда. После этого она рассказала, что к ней приходила какая-то Надя (Надежда Троян. – Э.М.), предлагала деньги за убийство Кубе, от которых она отказалась, и что Надя вызывает у нее подозрение своим поведением, так как открыто носит по городу листовки и держит себя развязно. На это я Гале ответила, что у меня денег нет, за них я покупать вас не собираюсь, а надеюсь на вашу сознательность».

Вот это последнее, безыскусное – «надеюсь на вашу сознательность» – расположило Мазаник.

А Осипова продолжала, почти официально:

– Вы прекрасно понимаете, в какой обстановке мы находимся. Близится час, когда каждый из нас, оставшийся в тылу противника, должен будет отчитаться перед Родиной, что он сделал для ее освобождения от проклятого фашизма.

И все же настороженность у Мазаник до конца не развеялась. Поэтому она настойчиво просила о встрече в лесу, с командованием партизанского отряда. Потом, спохватившись, объяснила, что не сможет на целый день уехать из города – жесткий контроль и режим работы в особняке у Кубе тому причина. Договорились так, что в лес пойдет ее сестра Валентина, вместе с Осиповой.

Визит в лес состоялся, доказательства связи Осиповой с партизанами были получены. И уже 14 сентября, на очередной встрече, женщины обсуждали, как ликвидировать Кубе. Осипова увлекла Мазаник самим процессом решения этой необычной проблемы. Вместе деловито перебирали разные способы. От варианта с отравлением отказались сразу, Мазаник заметила, что первыми в семье Кубе кушали дети, да и сама она не имела доступа на кухню и к столу, где обедали хозяева. Ее фронт работ – спальня и постель. Поэтому остановились на «взрывном» варианте. И мину решили заложить в спальне гауляйтера.

Из отчета Марии Осиповой:

«Была налажена связь через Николая Похлебаева (директора немецкого кино) с работницей Кубе Галиной Мазаник, которая имела доступ в его спальню. После нескольких моих встреч и свиданий она дала согласие подложить мину под кровать, т. е. под матрац, на котором спал Кубе».

Теперь дело оставалось за «малым» – доставить эту мину. Осиповой дали ее в отряде, носившем простое имя «Дима». На самом деле отряд этот был разведывательно-диверсионной группой Главного разведуправления Генштаба Красной Армии. Командовал ей майор Кеймах. Его заместителем по разведке, планировавшим всю операцию по Кубе, был майор Федоров. С ним и с Кеймахом Осипова обговорила все детали операции, увязав каждый шаг с реальным временем. Научили обращаться и с миной. Когда все было понято, усвоено и в десятый раз повторено, ей сказали: «С богом!» И вместе со своей напарницей Марией Грибовской (Дубровой) пошла Осипова в Минск. Работали они под спекулянток, обменивавших в деревнях одежду на еду. Осипова шла с корзиной, доверху засыпанной брусникой, а сверху – яйца и вареная курица. А мина – на самом дне. На окраине Минска остановили их полицаи, из белорусов. Старший ткнул в корзину.

– Показывай, что несешь!

Осипова играла безошибочно: если вывалит бруснику, то потом ее никто не купит, а у нее трое детей, кормить нечем, ради Христа отпустите, вот курицу возьмите и деньги, у меня – двадцать пять марок

Деньги и курицу полицаи взяли. А Осипова, мокрая от пережитого, на негнущихся ногах еле добралась до дома. Несомненно, найди полицаи мину, кончила бы она дни свои в гестапо. Но пронесло. Мужества ей было не занимать.

С Мазаник она встретилась 20 сентября, у той на квартире. За стеной жил полицай, поэтому женщины разыграли сцену продажи туфель, которые якобы принесла Осипова. Ругались по-женски, долго и нудно: да за такие – 200 рублей?! Все это время Осипова показывала, как обращаться с миной, устанавливать часовой механизм, крепить к кровати.

Из протокола-беседы с Еленой Мазаник-Тарлецкой: «Вопрос: Когда вы впервые познакомились с Марией? (Марией Осиповой. – Э.М.)

Ответ: С Марией познакомилась в первых числах сентября 1943 года и до ликвидации Кубе была с ней знакома не более двух недель… Непосредственную подготовку к убийству Кубе проводила вместе с Марией, о чем знала моя сестра Валя и командир отряда Федоров. Мария принесла мне мину 20 сентября 1943 года. У меня на квартире она объяснила, как следует ею пользоваться, и с того времени я стала готовиться к выполнению задуманного плана. Мы с сестрой заряжали мину в ночь на 21 сентября, ведь часовой механизм был рассчитан на сутки».

На другой день, это был вторник, 21 сентября, Мазаник ранним утром, как всегда, отправилась на работу в особняк Кубе. Мину положила в сумку и прикрыла носовым платком. Взяла еще портфель с мочалкой и полотенцем, будто собиралась мыться в душе. Пост охраны миновала удачно: знакомый солдат лишь заглянул в сумку и портфель. В комнате для прислуги Мазаник переоделась в рабочее платье, а мину укрыла ниже груди. Внушительная грудь скрыла ее полностью. Три часа пришлось носить ее на себе. Когда, наконец, Кубе вместе с адъютантом отправился на службу, жена гауляйтера с младшим сыном уехали за продуктами, а двое других сыновей отправились в школу, Мазаник занялась спальней. Споро ввернула мину между матрасом и пружинами кровати, чуть ближе к изголовью. Присела на кровать – чувствуется ли мина? Нет, идеально легла. Только успела застелить постель, разгладить одеяло, как беззвучно открылась дверь, и в спальню вошел дежурный офицер, который обычно сидел у телефона напротив спальной комнаты. Он всегда смотрел на Мазаник с подозрением. А в этот раз решил еще и осмотреть спальню. Заглянул в тумбочку, залез в гардероб, откинул одеяло и подушку. Потом сквозь зубы: «Пошла вон».

Из протокола-беседы с Еленой Мазаник-Тарлецкой в НКВД СССР.

«Примерно в половине седьмого утра следующего дня я положила заряженную и обернутую в носовой платок мину в ручную сумку и пошла на службу. У меня на всякий случай был при себе яд, которым снабдила Мария, чтобы в случае чего мне не попасть живой в руки к немцам. Таким образом, я в это утро прошла в особняк Кубе с намерением подложить мину под его кровать…

Когда и Кубе, и его жена уехали, заскочила в спальню, заложила мину под пружины матраца, затем села на кровать, чтобы проверить, не вывалится ли она. Все оказалось в порядке… Потом, сославшись на разрешение хозяйки, сказала одной из работниц, что ухожу к зубному врачу и, возможно, сегодня больше на работу не выйду».

…Еще утром, уезжая на службу, Кубе поинтересовался: «Почему бледна»? Она ответила: «Зубы. всю ночь не могла заснуть. Можно ли после уборки пойти к врачу и уже не выходить сегодня на работу?»

«Можно», – ответил Кубе. Она ему нравилась, и он уже давно распорядился, чтобы она лечилась у немецкого врача.

Где-то к обеду, объявив, что идет к зубному врачу, Мазаник покинула особняк. Через пару часов ее вместе с сестрой и Марией Осиповой вывез за город на своем грузовике шофер кинотеатра, где директорствовал Николай Похлебаев. К вечеру они уже были в отряде у Кеймаха.

А Кубе в первом часу ночи вернулся домой, усталый и болезненный. Сразу лег в постель. Через три часа после полуночи мина сработала. Разорвало ему грудь и оторвало руку. Жил он всего минуту после этого. А лучшая его горничная, очень ему нравившаяся, так и не смогла заснуть в ту ночь, после всех треволнений суматошного сентябрьского солнечного дня.

Уже в 80-е годы в Потсдамском архиве белорусский историк Евгений Барановский нашел отчет Берлинской специальной комиссии об обстоятельствах убийства гауляйтера Кубе, подписанный руководителем особой комиссии, штурмбаннфюрером СС, криминальным советником Бендорфом, испещренный визами Гиммлера, Геринга, Бормана, Кальтенбруннера и Розенберга.

Вот что выяснила эта комиссия.

«В ночь на 22.9.1943 г., в 0.40, в спальной комнате генерального комиссара и гауляйтера Вильгельма Кубе взорвалась мина, в результате чего у генерального комиссара была оторвана левая часть груди и левая рука. Последствия взрыва, несомненно, были смертельными. Его труп в полуобожженном виде был вытащен вызванной по тревоге командой из горящей спальни. С учетом прежних расследований, проводимых этой же комиссией в связи с минными диверсиями в различных немецких учреждениях, оберштурмфюрер СС Брейер установил, что в данном случае речь идет об остатках взрывателя замедленного действия магнитной мины английского производства и неопределенного срока действия. Предположительно установленная на 12 часов действия, она была прикреплена, как показало расследование, на пружине под матрацем кровати гауляйтера Кубе и там взорвалась. Этим и объясняется тот факт, что жена Кубе не пострадала от взрыва.

Уже утром 22.9.1943 г. выяснилось, что единственная прислуга, проживающая из-за недостатка места вне здания, Елена Мазаник, 4.4.1918 года рождения (в действительности – 1914-й. – Прим. Барановского) (кличка Галина), не обнаружена на своей квартире по адресу: Минск, ул. Театральная, дом 48, кв. 10.

Как было установлено, имущество дома вывезли на двух подводах, причем возницей одной из них был некий Павел Король из соседней деревни Потребы. По его данным и под его руководством удалось установить квартиру в предместье Минска: ул. Заславская, дом 35, кв. 6. Хозяйка этой квартиры Мария Дуброва, 19.5.1908 года рождения, сначала отрицала, что приняла бежавших, но после долгих препирательств и очной ставки созналась, что она действительно укрыла бежавших за 100 марок, а их имущество спрятала у соседа Николая Дрозда. Бежавшими являлись Валентина Шуцкая и ее мать Анна Шуцкая, а также двое маленьких детей Валентины Шуцкой.

В ходе обыска в доме Николая Дрозда в укрытом подвале действительно обнаружены различные вещи, в том числе темно-синее пальто, которое без сомнения было опознано служащей гауляйтера Галиной Выгаль как собственность Мазаник…

Дрозд сознался в том, что 18.9.43 г. на одном из мостов в г. Минске ожидал Марию Осипову и Марию Дуброву, возвращающихся из дер. Вяча, куда они ездили за ягодами, и получил от них две мины. Их он принес домой, где Осипова спрятала их в саду…

Не подлежит сомнению, что Мария Осипова рано утром 21.9.43 г. (в действительности, 20 сентября – Э.М.) доставила мины в Минск и там лично или через посредника передала их Мазаник, которая в это время находилась в своей квартире по ул. Театральной, дом 48. Посредником оказался Георг Куликов, 23.5.1914 года рождения. В своих целях он использовал также некоего Владимира Зубко, 17.11.1912 года рождения, работающего музыкантом в “Немецком доме” в Минске. Розыск Мазаник и ее родственников, а также Марии Осиповой налажен, однако успех не гарантирован, так как названные выше лица после совершения покушения и выполнения ими особого задания с ближайшего партизанского аэродрома будут направлены в Москву.

Установлено, что главарем покушения является Мария Осипова, действующая по заданию Москвы и НКВД. Непосредственная исполнительница, как уже указывалось выше, Елена Мазаник, также агент НКВД…

Дрозда и Дуброву следует рассматривать как закоренелых коммунистов. Они использовали Куликова и Зубкова как послушных связников. Находящиеся в заключении родственники Дрозда (жена и дочь) знали о преступной деятельности названных выше лиц.

Что касается арестованных., то я предлагаю применить в отношении их самые строгие полицейские меры».

Вот такая была история, изложенная гестаповскими следователями и ныне найденная.

А что Хохлов?

В своей книге и в интервью некоторым российским изданиям, Хохлов рассказал о своей роли в ликвидации Кубе. Любопытные признания.

Вот в журнале «Огонек» в 2004 году под громким заголовком «Антикиллер № 1» опубликовано интервью с ним, в котором он говорит: «Нас двоих (второй – Карл Кляйнунг) послали за линию фронта осенью 1943-го. Под комбинезонами парашютистов у нас была надета немецкая военная форма. В Минск мы проникли, освоились и затем ликвидировали Кубе. Детали ликвидации Кубе и моего участия в этой операции подробно описаны в книге» (в книге самого Н.Хохлова. – Э.М.).

А вот в газете «Росая»:

«Вопрос: Во время войны вы участвовали в ликвидации гауляйтера Белоруссии Вильгельма Кубе. Как вам удалось вжиться в образ немецкого офицера и столь блестяще выполнить задание?

Хохлов: Подготовка заняла больше года и была очень интенсивной. Меня поселили на конспиративной квартире, где также жил один немецкий антифашист Карл Кляйнунг. Мне была уделена роль старшего лейтенанта тайной полевой полиции, а Карлу предстояло стать моим адъютантом. У этой особой полиции было право действовать в гражданской одежде, и это нам очень помогло на оккупированной территории. для собственной уверенности мы с Карлом провели вечер в офицерском клубе. Моему адъютанту разрешили сопровождать меня, хотя сидеть он был обязан за отдельным столом для низших чинов. В общем, все обошлось и вошло в историю, когда был ликвидирован Кубе. Думаю, что помогло мое легкомысленное отношение к опасности, свойственное ранней молодости».

Миф о бесстрашном ликвидаторе гуляет по страницам разных изданий. В наиболее распространенной версии Александра Зеньковича это выглядит так. Хохлов вышел на Мазаник, сообщил ей о судьбе мужа, который к тому времени служил в Управлении НКВД в Омске, и предложил ей ликвидировать Кубе. На следующей встрече передал ей мину и проинструктировал, как ею пользоваться.

Но документы говорят о другом. Отшила Мазаник Хохлова после первой же встречи. Наглый и бесцеремонный, доверия не внушал, и подозрение в отношении себя он так и не смог развеять.

Новый гауляйтер Белоруссии, эсэсовский генерал фон Готтберг, оказался еще большим палачом, чем взорванный Кубе. В соответствии с его приказом уничтожать все, что может служить «укрытием и жилищем для партизан», карательная машина заработала еще старательнее, перемалывая жизни белорусских крестьян и горожан, не оставляя шансов евреям, очищая Белоруссию от зерна и мяса в пользу великой Германии. Готтберг был следующим на уничтожение. В новой должности гауляйтера он поселился в особняке на бывшей улице Карла Маркса в Минске. Но продолжал периодически наведываться в Лошицу. Для Кляйнунга это был уже изученный маршрут. В конце октября разведчики узнали, что в Лошице готовится крупное совещание гебитс-комиссаров и начальников зондеркоманд, на котором ожидались Готтберг и Фройтаг. Лучшего случая их уничтожить и не представлялось. Кляйнунг сам изготовил мощный заряд – одиннадцать килограммов тола употребил для этого. Потом показал своим женщинам-агентам, матери и дочери Чижевским и Моисеевой, как привести этот заряд в действие. Потом сам, не доверяя Хохлову, пронес этот заряд в Лошицу и передал его Марии Чижевской. И та уже вместе с Моиссевой заложила его в печь центрального зала дачного особняка. Но, как всегда, героизм сопровождает предательство. В день заседания истопница из местных увидала в поддоне печи этот заряд и тут же обратилась к немцам. Чижевских и Моисееву схватили. Повесили их там же, в Лошице,

25 декабря 1943 года. Смерть их была мученической, а предсмертные пытки страшны. Но женщины не назвали никого. Потом посмертно они были награждены орденами Великой Отечественной войны. Тем же орденом наградили и Карла Кляйнунга. Спустя годы он возглавил военную контрразведку в армии Германской Демократической Республики.

Цена агента

…Когда в феврале 1954 года в Москве, в кабинетах КГБ решали, кому поручить ликвидацию (так в документах. – Э.М.) Околовича, самого деятельного лидера НТС[2], то понимали, что нужен профессионал, крепкий мастер терактов. Не сговариваясь, вспомнили о Кузнецове, посмертно награжденном звездой Героя Советского Союза за операции в Ровно и Львове в столь недавние военные годы. Будущего исполнителя приговоров «энтеэсовцам» мерили его личностью. Сожалели, нынешние несоразмерны.

Судьба Кузнецова, будь он жив, была бы предопределена. Устранение Околовича скорее всего возложили бы на него. Кто знает, потом и Бандера, тогдашний вожак украинских националистов, мог стать его объектом. К «оуновцам» у Кузнецова был свой счет. Но Кузнецова не было уже на свете. Тогда кто же? Оказалось – Хохлов, однокашник Кузнецова по мастер-классу Павла Судоплатова.

Полковник Мирковский, начальник Хохлова, не мог посоветоваться со своим недавним шефом – генералом Судоплатовым о кандидате для проведения столь «щепетильной» акции. А только Судоплатов знал цену своим ученикам, пределы возможностей каждого. Но Судоплатов к тому времени был не у дел, сидел в тюрьме. До него добрались после ареста Лаврентия Берии в июне 1953 года. Партийное руководство в лице Хрущева, Маленкова, Булганина, Молотова и Ворошилова смотрели на него как на активного соучастника бериевских дел. Когда Хохлову определяли задачу на ликвидацию Околовича, Судоплатов уже восемь месяцев сидел в следственной тюрьме КГБ. И день ото дня выслушивал от следователей один и тот же вопрос: «Признаете ли вы свое участие в предательских планах и действиях Берии?»

А он мог бы сказать тогда нечто существенное о кандидатуре Хохлова, которую начальник Главного разведывательного управления Панюшкин утвердил руководителем спец-группы по Околовичу. Тот Панюшкин, о котором Судоплатов через сорок с лишним лет в своих воспоминаниях скажет: «Это был самоуверенный, но лишенный всякой инициативы бюрократ, так и не приобретший никакого опыта в разведывательных операциях, несмотря на то что был и послом, и резидентом в Китае, а затем в Вашингтоне в начале 50-х годов». Правда, в «Очерках о внешней разведке» о Панюшкине – почтительно, как о достойном профессионале.

Так что же мог сказать Судоплатов о Хохлове и Кузнецове, будь жив последний и, допустим, состоявший бы, как и Хохлов, на то время в штате МГБ?

О Хохлове, например, то, что он имел лишь опыт агента-нелегала, вербовщика привлекательных женщин и осведомителей, а не специалиста по боевым операциям. Ему и задачи ставили, исходя из его способностей и возможностей. Вот он становится другом и любовником балерины из парижской оперы, которая свой человек в компании американских офицеров и служащих штаб-квартиры НАТО в Фонтебло, близ Парижа. Вот он организует группу в одной из европейских стран, которая собирает информацию о том же НАТО. Здесь Хохлов был в своем амплуа – жизнерадостного, компанейского, обаятельного предпринимателя из Австрии. С какого-то момента его даже начали готовить для «глубокого оседания» на Западе. Но тут вмешался случай, поставивший крест на его разведывательной карьере. Вот об этом Судоплатов мог напомнить тогдашним руководителям разведки, принимавшим решение об операции по Околовичу.

А случай тот уж очень заметно явил пределы психологической устойчивости и в какой-то мере душевные порывы Хохлова. Паспорт у него был на имя австрийского подданного господина Хофбауэра. И вот приехал он в швейцарскую Женеву. Задание важное – открыть счет в банке для нужд разведки. Открыл, да квитанцию об этом не уничтожил. Хотя инструкция того требовала. А в квитанции черным по белому: у господина Хофбауэра счет на десять тысяч швейцарских франков. Дальше путь его лежал в Вену. Плотно пообедав в уютном ресторанчике на берегу Женевского озера, отправился погулять до отхода поезда. Забрел в музыкальный магазин. А там на полке сияющий перламутром отличного звучания немецкий аккордеон. Заныло сердце. Вот это вещь! Пальцы непроизвольно забегали будто по клавишам. Хорошо умел играть, только не на чем было. В Москве такой не купишь. Есть трофейные, в комиссионных магазинах. Но какие деньги! А здесь деньги – валюта из кассы МГБ. Может, рискнуть? Была не была, купил. И вот таможенный досмотр на границе с Австрией, тогда строгий.

Таможенник интересуется:

– Аккордеон где купили?

– Да в Вене.

Ведь не скажешь, что в Женеве. Тогда откуда у австрийского гражданина иностранная валюта при отсутствии разрешения на нее?

– Давно? – опять интересуется таможенник.

И хотя Хохлов говорит, что несколько месяцев тому назад, опытный таможенник видит – господин хитрит. А уж когда открыл футляр, и вовсе стало ясно – вещь только что с магазинной полки. Тут уж таможенник потребовал документы. Да и пограничник присоединился к сему требованию. Смотрят паспорт. Не выдержал Хохлов, что-то о правах орать начал. Да какая же служба это потерпит? Высадили на ближайшей станции и, не церемонясь, учинили тщательный досмотр. И в бумажнике нашли ту самую квитанцию на десять тысяч швейцарских франков. И новый вопрос господину Хофбауэру:

– У вас заграничный счет, а известно ли об этом в банке Австрии?

Через несколько часов Хофбауэра отпустили. Отделался он тогда приличным штрафом. Но паспорт проверили основательно и в картотеку неблагонадежных персон занесли.

Когда о произошедшем Хохлов доложил в Центр, там поняли сразу: агент кончился. Его начальник Павел Судоплатов профессионально оценил последствия аккордеонной авантюры: «В результате незначительного на первый взгляд инцидента на границе Хохлов привлек к себе внимание властей и наверняка попал в список подозрительных лиц. Отныне западные спецслужбы даже при обычной проверке уже не оставят его в покое. Понятно, что для подготовки боевых операций по этой легенде он больше не годился».

В мыслях не раз потом возвращался Судоплатов к случаю с Хохловым. Может, как-то и подумал: а выкрутился бы из такой ситуации Кузнецов? Он ведь часто их сравнивал, Хохлова и Кузнецова.

Действительно, как бы повел себя Кузнецов? Догадки можно строить разные. Но ведь известны его быстрый ум и изобретательность в нетривиальных стечениях обстоятельств. Все, кто работал с ним, вспоминают случаи, где лишь кузнецовские самообладание и интеллектуальное превосходство спасали дело.

Как-то командование отряда, в составе которого действовал Кузнецов, решило направить в Ровно радистку для надежной и скорой передачи данных в Центр. Кузнецов должен был обеспечить это путешествие из леса в город. Оборудовали бричку, на дно которой уложили рацию, батареи питания, взрывчатку, автоматы. Покрыли все это сеном, а сверху еще и рогожу положили. Ехали втроем: симпатичная радистка Валя Осмолова, Кузнецов в форме немецкого лейтенанта, его сподвижник Николай Приходько в форме немецкого солдата, который управлял этим экипажем. И когда переезжали мост через реку, а дело было в декабре, лошадь вдруг понесло, поскользнулась она и упала. Бричка перевернулась, Кузнецова и радистку выбросило на мост, а следом вылетели рация, батареи питания, оружие. И все это на глазах у охранявших мост немецких солдат. Реакция Кузнецова была мгновенной. Прежде чем солдаты что-то сообразили, он выхватил пистолет, навел на Осмолову, крепко выругался и рявкнул на постовых: «Чего глазеете?! Это русская партизанка! Поднимите лошадь, да пошевеливайтесь!» Его импровизация точно оказалась рассчитанной на психологию немецкого солдата и на драматизм ситуации.

А разве мог забыться случай с похищением командующего карательными войсками на Украине генерала Ильгена. Когда его, сопротивляющегося, орущего: «На помощь!», – втиснули в салон «Адлера», к машине подбежали четверо немецких офицеров, которые прогуливались недалеко от генеральского особняка. «Что здесь происходит?!» – закричал один из них. И реакция Кузнецова: «Я офицер полевой полиции. Мы только что задержали русского террориста в нашей форме». И при этих словах сунул под нос кричавшему гауптману номерной металлический жетон сотрудника полевой жандармерии. И немцы успокоились. А Кузнецов проверил у них документы, одному офицеру как свидетелю предложил поехать с ним, остальных отпустил.

Хохлов в подобных ситуациях терялся. Его хрупкая психика скатывалась в истерику. Судоплатов знал это, он интуитивно чувствовал пределы Хохлова. Случай с аккордеоном точно выстроился в цепь судоплатовских умозаключений. Психологическую уязвимость свою понял и Хохлов. Он написал рапорт с просьбой освободить от службы, от обязанностей офицера разведки. С легким сердцем подписал Судоплатов этот рапорт.

Но голод, голод на профессионалов заставил руководителей разведслужбы вернуть Хохлова в систему безопасности. Сначала его направили в представительство МГБ в Германии в качестве оперативного офицера и переводчика. А потом доверили операцию по ликвидации Околовича. Это уже без Судоплатова, сидевшего к тому времени в тюрьме.

Хохлов: побег на Запад «во имя совести»

Операцию в отношении Околовича и его соратника Поремского спланировали бездарно. Ликвидировать Околовича должны были двое боевиков из Германской Демократической Республики, которых рекомендовали сотрудники представительства советского МГБ в этой стране. Так как проникнуть на квартиру или в офис к Околовичу не представлялось возможным, то решили воспользоваться ситуацией, когда он ездил с работы или на работу. Перемещался он на черном «Мерседесе», и всегда его кто-то сопровождал. Действовать по плану Мирковского – Хохлова должны были так: либо догнать на своем автомобиле этот «мерседес» и стрелять в сидящего там Околовича, либо притереть «мерседес» к обочине, инсценировать дорожное происшествие, выманить «объект» из машины, чтобы объясниться, и, в конце концов, застрелить его. Под оружие был приспособлен портсигар, которому соответствующие функции придали в лаборатории МГБ. Всю координацию и руководство операцией возложили на Хохлова. Тренировались агенты в Москве, на Покровке, возле дома, напоминавшего дом Околовича во Франкфурте-на-Майне. Правда, вместо «мерседеса» использовали «Победу».

Когда тренировки закончились, боевая группа отправилась в Германию. Добирались порознь, через Австрию, Италию и Швейцарию. Хохлов пользовался все тем же паспортом на господина Хофбауэра, с которым влип в аккордеонное дело. С этим подмоченным паспортом, тем не менее, через две недели добрался до Франкфурта и обосновался в тихом незаметном пансионате. О чем и уведомил руководство в Москве. Благополучно добрались до этого же города и его агенты.

А дальше случилось непредвиденное. Сначала установленные факты. 21 апреля 1954 года в Бонне, столице Западной Германии, в 14 часов по местному времени началась пресс-конференция, которую открыл американский верховный комиссар в ФРГ и дал слово капитану советской госбезопасности Николаю Хохлову. И тот выступил с заявлением, суть которого состояла в скандальных разоблачениях намерений советского руководства ликвидировать одного из лидеров НТС и в объяснении своего решения не участвовать в этой акции. Журналистов и всех присутствующих особенно поразили его слова о жене, которая, оказывается, не только уговорила его не выполнять преступный приказ, но и подвигла его остаться на Западе. А сама она будто только и мечтала жить в свободном мире и как глубоко верующий человек полностью отрицала советские ценности.

На следующий день газеты в европейских странах и в США чернели заголовками «Она отменила приказ советской компартии об убийстве», «Капитан Хохлов и его жена бросили вызов советскому руководству» и другими подобными.

Но в этом слаженном хоре все настойчивее пробивался один и тот же вопрос: зачем он «сдал» жену? Ведь теперь ее явно арестуют в Москве. Что это за странный выверт чекиста-перебежчика?

Хотя для руководства МГБ пресс-конференция и прозвучала как гром с неба, оно уже констатировало провал операции: Хохлов сбежал, им занимается ЦРУ, по его показаниям уже арестованы агенты-боевики, находившиеся у него на связи. И вот теперь ко всему этому оперативно проведенная пропагандистская пресс-конференция.

Что же произошло во Франкфурте-на-Майне с появлением там Хохлова? В 1957 году в США вышла его книга «Во имя совести», потом были разного рода выступления в прессе, в 90-е годы его имя замелькало в публикациях российских изданий. Вот как он излагает ситуацию с Околовичем, которого тогда, в апреле 1954 года, должны были убрать, подчиненные ему агенты.

– Я считаю, что мне просто повезло. Исполнителей, которые должны были убить Околовича, я отослал на юг Германии за оружием, привезенным швейцарским агентом в автомобильной запаске. А сам пошел прямо на его квартиру во Франкфурте. Околович сам открыл мне дверь, он явно был один. Смотрел на меня молча, и я видел, что он тщательно скрывает свое волнение. В конце концов, попытки его убить были и раньше, хотя ни одна из них не была подготовлена так тщательно. Я попросил разрешения войти в квартиру, и он посторонился. Я сел на диван в маленькой и единственной комнате (еще были только передняя и кухня) и объяснил, что КГБ послало двух профессиональных убийц, чтобы его убрать, но я контролирую этих исполнителей и намерен убийство предотвратить. Главное, что мы должны сделать, – это найти план, как сделать убийство невозможным, и тогда я смогу вернуться в Москву. Околович возразил, что, по его мнению, я вернуться уже не смогу, потому что о моем поступке все равно станет известно. С другой стороны, он был уверен, что мне дадут политическое убежище. Я сказал ему, что мне политическое убежище ни к чему, покидать я Родину не собираюсь и, главное, у меня семья в Москве. Я добавил, что обдумал несколько вариантов, по которым убийство может быть сорвано. Околович легко доказал, что рано или поздно Москва узнает. Долгое время мы молчали, а потом стали обсуждать, как вывезти мою семью на Запад. То, что мы придумали, было ошибкой, о которой я сожалел на протяжении многих лет.

Придумало, скорее всего ЦРУ, ибо все дальнейшие действия Хохлова, в том числе и пресс-конференция, определялись американской разведслужбой. А придумали они сколь и замысловатую, столь и бесполезную комбинацию. Как только заявление Хохлова прозвучало в эфире, западные журналисты, работающие в Москве, должны были тут же объявиться на квартире Хохлова и предложить его жене поехать вместе с годовалым ребенком в американское посольство послушать по радио обращение супруга к ней и к мировой общественности. После этого она должна была остаться в посольстве, чтобы избежать ареста. Вот, оказывается, почему Хохлов так «подставлял» супругу в своем заявлении: чтобы обеспечить ей уход на Запад через посольство.

Но что-то не сложилось в Москве. Журналисты не приехали в квартиру Хохлова. Ситуация с самого начала стала развиваться по воле МГБ. Супругу Хохлова Елену действительно арестовали, и она вместе с сыном год провела в тюрьме, потом пять лет в ссылке в Сибири. Все, что наплел Хохлов о жене, не соответствовало истине. Сошлюсь на Судоплатова: «Один из последних начальников Хохлова, Герой Советского Союза Мирковский, мой бывший заместитель, рассказал мне, что его подопечный не хотел ехать на последнее задание. Хохлов также не хотел брать с собой жену и сына в Австрию. Это означало, что он совсем не собирался бежать на Запад. На пресс-конференции, проводившейся сотрудниками ЦРУ, он, однако, заявил, будто они с женой только и мечтали о побеге».

Да и в своей книге «Во имя совести» Хохлов пишет, что его визит к Околовичу был результатом морального выбора, который он сделал задолго до этой операции: «Мне приказывают стать убийцей, убийцей ради интересов советского государства. А я собираюсь отказаться. Все, что я хочу, – это остаться самим собой. Не стать убийцей. Жить так, как диктует мне моя совесть». А спустя годы он скажет: «Именно эта операция, которую я сорвал и выбросила меня на Запад».

Так что же, Хохлов заранее решил, еще во время подготовки к операции, что откроется Околовичу, как только попадет во Франкфурт? Или вмешались обстоятельства, и они навязали ему логику поведения? Первое предположение сомнительно, не хотел Хохлов участвовать в этом деле, не хотел изначально ехать в Германию. Так говорят об этом его шефы, в частности Мирковский. Не по силам ему было такое задание. Рефлексировал он страшно, психика еле выдерживала давление поставленной задачи. Да и как руководитель спецгруппы он был неопытен, организационно беспомощен, безволен. Все нити операции обрывались в неумелых руках.

Не было у Хохлова того опыта акций возмездия, которым обладал Кузнецов. У того четырнадцать их было, и все между жизнью и смертью. Поистине, бесценная практика. Она так шлифовала волю, оперативный ум, организационную хватку, что позволяла в почти безвыходных ситуациях находить решение. Увы, Хохлов в подобном деле оказался немощной тенью Кузнецова. Тогда зачем послали во Франкфурт? Вероятно, ореол от попыток уничтожения Кубе в Белоруссии привлек. Да и выбора особого не было. Война унесла самых опытных и удачливых.

Что их роднило, Кузнецова и Хохлова? Оба актеры по натуре, и оба – авантюристы в той или иной степени. Авантюрная жилка билась у обоих.

А что разнило? Кузнецов – идеен и психологически устойчив. Волевая натура и командирские задатки, при этом дельный организатор. И у него опыт уничтожения видных нацистов. У Хохлова такого опыта не было.

При этом, Хохлов – никудышный организатор, вдобавок инертен и в меняющейся обстановке нервничает сверх отпущенного природой. Это еще Кляйнунг отмечал. И закономерно, что Хохлов провалил операцию по Околовичу – не те качества, не тот опыт, и он никогда не стрелял во врага.

С первых минут в Германии его накрыл стресс, перешедший в парализующий страх, из которого он так и не выкарабкался. «В случае провала – тюрьма!» – стреляло в голове. Солоноватый привкус разоблачения, испытанный им в вагоне, когда он вез аккордеон, постоянно преследовал его. Он сломался уже тогда, в вагоне, на швейцарско-австрийской границе.

Акт мщения в исполнении Хохлова не состоялся. Что же произошло там у него, во Франкфурте? Истину вряд ли узнаем, а его воспоминания лишь затемняют историю. Скорее всего, до обыденности было просто. Сошлюсь на Судоплатова: «Мирковский полагает, что с нашей стороны было ошибкой позволить Хохлову появляться на Западе с паспортом, который однажды уже привлек внимание спецслужб. Как мы предполагаем, он попал в руки ЦРУ, и его принудили к сотрудничеству…»

После истории с аккордеоном и открытием счета в швейцарском банке паспорт Хохлова-Хофбауэра был занесен в особую картотеку соответствующих служб. И стоило Хохлову пересечь границу Австрии, сигнал пошел по всей линии его перемещения – в Италию, в Швейцарию, и, наконец, в Германию. Там его, наверное, и взяли, переживающего и испуганного. Вот что можно предположить.

А скоро и американцы удостоверились, какой он неубедительный профессионал. Сошлюсь на самого Хохлова:

«В начале 1959 года, когда я. находился в ФРГ, мне передали предложение Южновьетнамского лекционного агентства сделать несколько докладов в этой стране. Однако это оказалось уловкой. В Сайгоне вместо агента по докладам меня встретил личный секретарь президента Нго Динь Дьема, который отвез меня в президентский дворец…

Дьему нужен был советник, знакомый с тактикой и методами коммунистических партизанских соединений, но в то же время не зависимый от каких-либо разведслужб, включая ЦРУ. По имеющейся у него информации, таким человеком был я. Проблема была в том, что Северный Вьетнам, по всем разведданным, планировал начать партизанскую войну против Юга. Дьем, полагаясь на мой опыт партизанской войны в советских соединениях, ждал от меня совета, какую стратегию можно вьетконговцам противопоставить. В итоге был разработан секретный план «Бин Мин», то есть «Рассвет». По этому плану Юг в противовес создавал партизанские отряды на Севере для наступления на коммунистическое правительство. План сработал бы, если бы не встретил сопротивления агентов ЦРУ в Сайгоне. Не удивляйтесь. Вашингтон не хотел поражения Северного Вьетнама. Американцы совершили много ошибок, о которых до сих пор умалчивают. Когда я понял, что как советник не могу больше быть полезен Дьему, я вернулся в США».

Конфликт между Хохловым и ЦРУ произошел, конечно, из-за сомнений американцев в его профессиональных возможностях. Здесь точки зрения экспертов ЦРУ и Судоплатова совпадают. Судоплатов, как и американцы, считал, что Хохлов, работая на ЦРУ по специальным контрактам, которые предполагали обучение тактике антипартизанских операций местных профессионалов на Тайване и в Южном Вьетнаме, провалился в этом деле, потому что имел лишь опыт вербовщика женщин и осведомителей, а не организатора боевых акций.

Снова возвращаюсь к Кузнецову. Тот, если надо, удачно выступал и в роли вербовщика привлекательных женщин, и в роли специалиста по боевым операциям. Околовичу страшно повезло, что им занимался Хохлов, а не Кузнецов.

Кузнецова и Хохлова можно сравнивать. Они были люди одной эпохи и вначале одной судьбы. Но, в конце концов, оказались разными в своем предназначении, в своем понимании времени, в которое жили. Сильные тогда погибали первыми и чаще, притворяющиеся пытались повторить шаги сильных и сдавались.

И краткий комментарий о том, как жизнь распорядилась судьбами Кузнецова и Хохлова

Как же распорядилась жизнь судьбами этих двух людей?

Когда завершилась советская перестройка, пал Советский Союз и ушли пастыри, что сидели в Москве на Старой площади и на площади имени Дзержинского, украинские националисты снесли памятник Кузнецову во Львове и переименовали улицу его имени. Местные деятели заявили: «Этот москаль был заслан в наш край для убийств тыловых немецких офицеров и распространения провокационных слухов… за что были расстреляны тысячи наших героев нации».

Хохлов же стал маститым профессором университета в Лос-Анджелесе, прожил сытую и спокойную жизнь, в конце которой даже был признан героем борьбы с немецким фашизмом и с тираническим советским режимом.

Один и после смерти остался ненавистен для некоторых бывших советских граждан, другой на закате жизни стал чуть ли не героем. Судьба одна и судьба другая.

Часть IV

«Профессорский эмигрантский заговор»

Чем достал советскую власть народно-трудовой союз?

Была такая организация…

В истории борьбы с властью в Советском Союзе была такая организация – Народно-трудовой союз.

Народно-трудовой союз был рожден в 1930 году конфликтом поколений внутри белой русской эмиграции. Молодое племя русских эмигрантов восстало против старых, скомпрометировавших себя бесславным бегством из Крыма под натиском красных, безликой организацией под названием Российский общевоинский союз (РОВС), сколоченной из остатков белой армии, прозевавших похищение большевистскими агентами главы РОВСа генерала Кутепова, и устранение ими же другого лидера союза, генерала Миллера. Небезызвестная акция ГПУ под названием «Операция «Трест», в результате которой белоэмигрантское движение сделало ставку на мифическую монархистскую организацию в России, созданную чекистами, окончательно подорвала авторитет отцов-основателей союза русской эмиграции. Их дети не могли смириться со столь позорными провалами и безысходностью, исходящей от старших, хотя и стойко несших на себе все удары трагической судьбы своего класса.

Молодые объединились в организацию, которую возглавил некто Виктор Михайлович Байдалаков, бывший офицер армии Врангеля. В нее вошли те, кто жаждал действий, а не смирения, которое демонстрировало старшее поколение эмигрантов. С годами союз, который назвали Народно-трудовым нового поколения, рос и мужал. И к началу Второй мировой войны уже являл собой организацию разветвленную и деятельную, имеющую свою программу и филиалы в столицах ряда европейских стран.

Согласно своей первой программе Народно-трудовой союз (НТС) стремился к установлению народно-трудового строя (как близка формулировка к социалистической фразеологии!), к превращению России в правовое государство, где основа экономики – рыночное хозяйство, где социальная справедливость основана на принципе солидарности, то есть в понимании «энтеэсовцев» на взаимной поддержке, взаимосвязанности и соборности, противостоящих «тоталитарным учениям классовой или расовой борьбы». В общем, идея солидаризма, родственная социал-демократизму, должна была объединить всех: и бедных, и богатых, и средних.

В начале становления союза роль главного идеолога творчески исполнял профессор Михаил Александрович Георгиевский. Это уже потом Поремский его заменил. Георгиевский, как положено, до 1917 года преподавал филологию в Санкт-Петербургском университете, а в 1919 году эмигрировал в Югославию, где скоро стал заметен в эмигрантских кругах и в последующие годы заработал себе репутацию теоретика борьбы с социалистическим советским режимом. Когда в 1944 году Красная Армия очистила от немцев Белград, советская контрразведка Смерш арестовала его и вывезла в СССР. А там все оказалось просто – сначала допросили, потом предъявили обвинение и расстреляли по решению суда.

Именно Георгиевский притянул идею солидаризма в идеологию союза, особенно настаивая в ней на синтезе философского идеализма и политического национализма. Несомненно, здесь влияние и хомяковской концепции соборности, и особенно политической философии профессора Ивана Александровича Ильина, которого в 1922 году по указанию Ленина в составе целой группы обществоведов выслали из России. Представь Ленин его дальнейшую судьбу, возможно, удовлетворенно хмыкнул бы, отдавая дань своему предвидению.

Ильин очень сблизился с НТС. Сначала в части программы. Георгиевский умудрился в ней соединить понятия соборности с ильинской «органической демократией», «органической свободой», имевшими свое звучание, в отличие от формальной свободы на Западе. У Ильина это больше образ, нежели научное понятие, но для «энтеэсовской» программы сгодилось. Но еще больше сгодились идеи из его книги 1925 года «О сопротивлении злу силой». В ней он шагнул от Льва Николаевича Толстого, от известного его «непротивления злу насилием». Если Толстой говорил о внутреннем сопротивлении злу, подразумевая под злом монархию и то лицемерное высшее общество, что свободно чувствовало себя в России в его времена, то для Ильина зло – советский режим, с которым нужно бороться не столько внутренним сопротивлением, сколько активным действием. По Ильину, именно агрессивность зла и необходимость для него выливаться во внешние поступки делает недостаточным только внутреннее сопротивление ему и объясняет необходимость внешней борьбы со злом, то есть физическом понуждении и пресечении. И в этой борьбе нравственный человек вынужден совершать неправедные поступки, в том числе и убийство – крайний случай в силовом одолении зла. Человек берет на себя неправедность, но не для себя, а во имя бога. И тем самым человек совершает высокий поступок, высокое деяние. Вот такую философию придумал Ильин.

Идеологи НТС приняли ее как философию идеологической и вооруженной борьбы с большевиками. Правда, ее отвергли многие русские эмигранты. Самые заметные среди отвергнувших – Зинаида Гиппиус, Сергей Франк и Николай Бердяев. Но, тем не менее, у «энтеэсовцев» эта теория устояла, стала популярной. Даже несмотря на саркастическое замечание Бердяева, что чекист, действующий во имя Божие, то есть «энтеэсовский чекист», опаснее чекиста, действующего во имя Дьявола.

Но больше всего Ильин способствовал сближению НТС с германскими нацистами. Когда Гитлер обосновался в Германии, Ильин как истинно русский националист с монархической статью разглядел в гитлеризме «спасение России от большевизма». В парижской эмигрантской газете «Возрождение» он выразился вполне определенно: «Мы не должны смотреть на национал-социализм глазами евреев». О близости программы НТС национал-социалистической говорил на допросах в советской контрразведке в ноябре 1944 года и Георгиевский.

Из протокола допроса М.А. Георгиевского: «Целью НТС была борьба против Советской власти. В программе предлагались задачи – создание нового государства в России путем национальной революции, которое должно было разрешить социальные проблемы без коммунизма. Программа была близка по своему содержанию к национал-фашистской. Принципом социальной реформы провозглашалась «социальная справедливость». Рабочий вопрос предполагалось разрешить путем установления норм рабочего времени и производительности труда, страхования и т. д. Земельный вопрос должен был быть разрешен путем введения частной собственности на землю в ограниченных размерах, наделением землей только трудящихся, оставления созданных Советской властью машинно-тракторных станций. Крупный капитал должен был ограничиваться, находясь под контролем. Пути сообщения, недра земли, предприятия оборонной промышленности и [другие] имеющие государственное значение должны находиться в собственности государства. Определенной формы политического строя государства выработано не было, мыслилось, что политическую форму управления выработает народ на основе официальных изменений, которые были предусмотрены программой НТС. Государственная организация должна была целиком и полностью опираться на профсоюзы, сохранение партий не мыслилось. Работники государственного аппарата должны были подбираться по принципу «делового представительства», т. е. из лиц, прошедших школу работы в профсоюзах. В 1936 г. я как идеолог НТС выдвинул в противовес теории марксизма идею солидаризма, которая целиком относится к вопросу взаимоотношения людей в капиталистическом обществе. В национальном вопросе мы стояли на точке [зрения] сохранения автономии народов России и отрицания роли права на самоопределение вплоть до отделения. Программа НТС была выработана мной от имени исполнительного бюро, и проект ее был утвержден Советом Союза».

В 1938 году офицеры разведотдела «Иностранные армии Востока» германского Генштаба предложили людям из распущенного тогда в Германии филиала НТС сотрудничать в деле добывания информации об СССР. Распущенные «энтеэсовцы» прибежали советоваться к своему большому другу, профессору Ильину. Один из прибежавших, Виген Нерсесиан, вспоминал: «Вместе с ним (Ильиным. – Э.М.) сформулировали ответ: до тех пор, пока не внесено изменений во вторую главу «Майн кампф», ни один русский, обладающий собственным достоинством, не сможет сотрудничать с национал-социалистической Германией». Ну, конечно, никто не взялся донести до Гитлера требование профессора Ильина, и вторая глава «Майн кампф» осталась без изменений – в ней по-прежнему утверждалось, что Россия должна стать удобрением для процветания немецкой расы. И, тем не менее, переговоры распущенных «энтеэсовцев» с германскими разведчиками продолжились. Сошлюсь опять на Нерсесиана.

«.Начались переговоры с немецким Генштабом, которые продолжались около двух недель. Со стороны немцев бывало до 20 человек офицеров и экспертов, с нашей – главным образом Георгиевский и Субботин. Во время переговоров мы часто встречались и советовались у Ильина. Георгиевский вел себя как полноправный представитель России, поражал немцев не только политическими, но и военными и экономическими знаниями. Он упорно отстаивал выработанную линию: наша страна должна освободиться от коммунизма собственными силами, и в этом направлении ей можно и нужно помочь. А в случае столкновения с СССР – искать союза с народом против Сталина; другая политика, в том числе попытка поработить наш народ, приведет к трагическим последствиям. В этом ключе был нами выработан и меморандум».

Но скоро сентенции Ильина о русском национализме, о претензиях к «Майн кампф» (оказывается, только ко второй главе) стали раздражать главных идеологов рейха – Геббельса и Розенберга. И Ильиным занялось гестапо. Явились за ним в его берлинскую квартиру двое агентов, велели одеться и потом на полицейском грузовике – какое неуважение! – доставили на допрос в Управление гестапо. Напугали профессора до смерти. После чего он спешно выехал в Швейцарию. Там он и жил в спокойствии и уважении и тихо скончался в 1954 году.

Но тогда, в незабвенные 30-е, Георгиевский и Ильин, пометавшись между гитлеровским «социализмом» и сталинским тоталитаризмом, в конце концов проложили дорогу для НТС в сторону германских военных, а не деятелей из СС и из гитлеровской партии НСДАП. Для русских профессоров немецкие генералы – это представители аристократии, и, как достойные аристократы, они должны были помочь России стать свободной страной, не допустить превращения ее в немецкую колонию, чего добивались партийные и эсэсовские фюреры. Именно с легкой руки профессоров перед Второй мировой войной НТС наладил сотрудничество с германским Генштабом и его разведкой, имея дальнюю цель – ни много ни мало свержение советской власти в СССР.

И надо отдать должное союзу, который сумел «профессорскую эмиграцию», в особенности высланную из советской России на «философском» пароходе в 1922 году, сплотить на ниве борьбы с коммунистическим режимом в СССР. Под брэндом НТС случился настоящий «профессорский эмигрантский заговор» против Советов, в котором Ильин наряду с Георгиевским превратился в заметную фигуру.

Какой же имидж у НТС сложился за десятилетия? Если не брать крайности, то довольно-таки объемно представил публике эту организацию в конце 60-х годов журналист из США Санш де Грамон. В своем увесистом труде «Тайная война», который на презентации во Франции был представлен как полный курс истории борьбы секретных служб после Второй мировой войны, он так отзывается об НТС: «Эта организация русских антикоммунистов примечательна по двум соображениям. Она единственная организация, которая проникает в Советский Союз. Причем НТС не является порождением «холодной войны», так как он был создан в 1930 году и поставил своей целью свержение советской власти. С тех пор он забрасывает в СССР своих агентов, а также различные печатные издания. Опыт НТС пригодился для шпионажа, осуществляемого западными странами. Политическое лицо НТС довольно своеобразное. Это не разведывательная организация, а контрреволюционная группировка. Его члены поставили перед собой цель – свергнуть советскую власть».

А вот какую характеристику дает НТС, спустя почти три десятилетия после Санш де Грамона, бывший советский диссидент, сознательный противник советской системы, Владимир Буковский: «Созданный в 1930 году в Югославии профашистски настроенной эмигрантской молодежью (сначала он назывался Народно-трудовой союз нового поколения и находился под сильным влиянием идей Муссолини), в годы войны он сотрудничал с немцами (через Абвер), в частности, издавая газеты на оккупированных немцами территориях России. После войны в числе прочего имущества НТС достался американцам и англичанам и в разгар «холодной войны». использовался для засылки разведгрупп в СССР, вербовки агентуры и сбора информации».

Правда, деятели НТС от сотрудничества с гитлеровцами всячески открещивались и даже говорили, что некоторые из руководителей Союза были арестованы гестапо, сидели в концлагере. Пусть так. Но если НТС изначально создавался как боевая контрреволюционная организация, ставящая цель – свержение власти в Советском Союзе, то как же он мог в этом деле обойтись без фашистской Германии? Попробуем разобраться.

НТС нашел себя с генералом Власовым

Капитан Вильфрид Штрик-Штрикфельдт, из прибалтийских немцев, в начале войны служил в разведотделе группы армий «Центр», наступавших на Москву через Белоруссию. Человек острого ума, сильно ненавидевший Россию, он уже к середине осени 1941 года понял, что вряд ли немецкая армия завоюет эту страну. Он чувствовал, что есть некий стержень, который, к несчастью, не сломан, и он держит Россию, давая ей силу сопротивления. Этот стержень – власть в Кремле, которая сумела организовать это сопротивление. Но сломать его немецкая армия сможет только с помощью тех русских, кто готов выступить вместе с ней против советского режима, против Сталина. Так думал этот прибалтийский немец.

Он делился этими мыслями со своим начальником, руководившим разведкой в штабе армейской группы «Центр», полковником Герсдорфом, а тот в свою очередь с начальником оперативного отдела штаба полковником фон Тресковом, и со своим шефом, полковником фон Ренне, заместителем Рейнхарда Гелена – начальника отдела «Иностранные армии Востока» германского Генштаба. И взгляды их на участие русских в войне на стороне немцев не расходились. Когда совместным мыслям стало тесно, Штрик-Штрикфельдт предложил подать записку командующему группой, фельдмаршалу фон Боку, об организации из советских перебежчиков и пленных «освободительной армии» числом более четверти миллиона человек. Пусть солдаты этой армии идут в первых эшелонах и погибают за свободу в борьбе с тиранией Сталина, сохраняя жизни немецких солдат. А немецкая армия поддержит этих экс-советских солдат ударной силой своей авиации и своими дивизиями, наступающими во втором эшелоне.

Фон Бок благосклонно отнесся к этому плану. И в Генштабе вермахта его оценили. Гелен сразу понял его перспективность. В послевоенных воспоминаниях он так представил этот факт: «.мне хотелось бы особо отметить своего друга барона фон Ренне, который отлично понимал и всячески поддерживал проект создания антикоммунистической добровольческой русской армии для участия в борьбе против сталинской диктатуры, который предложил превосходный знаток России Вильфрид Штрик-Штрикфельдт».

Потом были разные времена. Разгром немцев под Москвой, отставка фон Бока, успешный натиск немецких армий на юге России весной и летом 1942 года. Но идея ведения войны против СССР с активным участием советских людей, отмобилизованных в военную силу, уже прижилась в головах немецких генералов. Армия восприняла эту идею, что не скажешь о Гитлере и его рейхсфюрерах, прежде всего Гиммлере – главе СС. Он, как и Гитлер, считал, что если следовать логике, то создание русской армии поставит, в конце концов, вопрос о русском правительстве и о некоем государстве российском, пусть и вассале Германии. Но гитлеровская концепция покорения славянской России, как и коммунистического Советского Союза, не предусматривала этого. Эти недочеловеки-русские не должны иметь своего государства и свое правительство. Вся советская земля будет разбита на территории, которыми будут управлять гауляйтеры. И оставшиеся русские должны работать на германскую нацию.

Тогда в середине 1942 года еще не произошло столкновения этих двух взглядов на роль русских в войне. И немецкий вермахт, прежде его Генштаб, поощряемый разведкой Гелена, еще надеялись на осуществление идеи ведения войны вместе с русской добровольческой армией. И даже встал вопрос – кто ее возглавит? Нужен был достаточно известный и авторитетный генерал. Служба Гелена занялась отбором и изучением подходящих кандидатур среди советских военачальников, где первенствовали Рокоссовский, Малиновский, Говоров и Власов. По разным причинам геленовские аналитики выделили их, предполагая, что они обижены на советскую власть и готовы при некоторых обстоятельствах изменить ей. Рокоссовский, например, незадолго до войны был осужден, а потом выпущен. Неужели он не затаил злобу на этот режим? – задавали себе вопросы геленовские офицеры.

И тут судьба – подарок. На Волховском фронте задохнулась в окружении 2-я Ударная армия, которой командовал генерал-лейтенант Андрей Андреевич Власов. Сам он, бросив свой штаб, несколько дней хоронился со своей любимой поварихой на сеновале в одной крестьянской хате, хозяин которой и сдал его немцам. Власов даже не подумал скрыться в лесу, до которого рукой было подать. Оперативная сводка главного командования вермахта от 14 июля 1942 года сообщала: «При прочесывании местности в бывшем волховском котле был извлечен из своего укрытия главнокомандующий 2-й советской ударной армией генерал-лейтенант Власов».

С ним и начал работать вышеупомянутый капитан из разведки Штрик-Штрикфельдт. Довольно-таки скоро Власов согласился с доводами этого умного немца о том, что главный враг – это Сталин и бороться надо против него и существующего советского режима. И он, Власов, объединив русских, сможет эту борьбу возглавить. На что Власов, лихорадочно искавший хоть какое-то внятное объяснение своего предательства, сразу заявил:

– С народом русским воевать не буду, а против Сталина пойду.

Кто же такой генерал Власов, так бездарно воевавший на Волховском фронте, бросивший остатки своей армии и так и не сумевший застрелиться из своего табельного пистолета? Власов хотел жить и готов был купить эту жизнь любой ценой. Труслив оказался в ситуации пика. Такую сущность его разглядели аналитики из гестапо, когда спустя полтора года после его добровольного шага в плен, готовили справку о нем для Гиммлера. Вот она, эта справка.

«Главное управление имперской безопасности.

Тайная государственная полиция

Берлинское отделение, секция 4-Н

26 октября 1944 года

Сведения № 6.

Касается: генерал-лейтенанта Андрея А.Власова, 1901 года рождения из села Ломакина Гагинского района Горьковской области.

У него русско-народнический характер, он умен, с легким душком крестьянской хитрости. Он грубый и резкий, но в состоянии владеть собой. Оскорблений не забывает. Очень эгоистичен, самолюбив, легко обижается. В момент личной опасности несколько труслив и боязлив.

Телом здоров и вынослив. Не особенно чистоплотен. Любит выпить. Переносит много алкоголя, но и тогда может владеть собой. Любит играть в карты. К женщинам не привязан. Дружбы с мужчинами не имеет. Человеческая жизнь для него малозначительна. Способен преспокойно выдать на повешение своих ближайших сотрудников. Особым вкусом не отличается. Одеваться не может. Может только различать старую и новую одежду. Способностей и интереса к иностранному языку не имеет.

Очень любит спорить, а войдя в азарт, может разболтать секреты. Однако это случается весьма редко. Может быть коварным, любит задавать заковыристые вопросы, философию не любит. Его типично советское образование является поверхностным. К религиозным вопросам относится иронически и сам совершенно неверующий. К поставленной цели идет неумолимо, в средствах при этом не стесняется. По тактическим соображениям может отказаться на некоторое время от проведения своих идей. К евреям относится не враждебно, ценит их как людей умных и пронырливых. Большой русский националист и шовинист. Принципиально настроен против разделения Великой России. Его изречение: «Хоть по шею в грязи, но зато хозяин».

Против коммунизма не по убеждению, а из личного безысходного положения и потому, что потерял личные позиции. Придерживается мнения, что русский народ очень благодарен большевизму за многое хорошее. Советское воспитание оказало на него влияние. Будучи в Советском Союзе сравнительно не известен, получил отказ других советских пленных генералов сотрудничать с ним. Как командир хорош на средних постах (комдив), а на более высоких постах считается сравнительно слабым. Хороший тактик, средний стратег. Так как в его распоряжении мало хороших офицеров, то большинство должностей занимается случайными людьми. Поэтому он сравнительно равнодушен к своим сотрудникам. Но уже начинает верить в свою новую миссию. К измене, т. е. к соглашательству с Советами, – по всей вероятности, уже не способен.

Ценит, по-видимому, только генерал-майора Трухина как умного человека. Вероятно, заметил отсутствие пользовавшегося дурной славой капитана Зыкова (бывший ответственный редактор изданий «Заря» и «Доброволец»), после того, как тот исчез. Раньше он говорил: «Хотя Зыков и еврей, но пока он нам нужен, пусть работает». К генерал-майору Благовещенскому питает антипатию и как интеллигента немного презирает. Офицеров своей среды, которые имеют личные отношения с немцами, не любит и с ними не дружит.

Подпись: Штунде-Сармистэ».

Первым делом армейское командование потребовало от Власова вербовать людей из советских военнопленных, не возражающих воевать с Германией против Советов, и укреплять в них антисоветскую веру. Так он оказался в Берлине.

Служба Гелена уже имела лагерь-школу в Дабендорфе, близ Берлина, где шла подготовка русских пропагандистов для работы в лагерях советских военнопленных, и в сформированных из бывших советских граждан добровольческих частях, которые использовались вермахтом на востоке. Преподавали в этом лагере функционеры НТС. Гелен их туда и направил по взаимному согласию. Здесь вовсю развернулся талант старшего преподавателя Зайцева. За этим псевдо скрывался один из лидеров НТС Артемов, бывший старший лейтенант Красной Армии, ученый человек, в прошлом – аспирант Биологического института Академии наук, выпускник Московского университета. Он пришел к немцам сам, когда попал в окружение и понял, что жизнь для него выше, чем всякие химеры, вроде борьбы с врагом до последней капли крови. Артемов старался в Дабендорфе, антисоветских пропагандистов готовил на совесть. А в отделе пропаганды главного командования вооруженных сил Германии трудился другой «энтеэсовец» – Александр Казанцев. Рядом с ним обитал в берлинской гостинице средней руки его товарищ по кадетскому корпусу Игорь Новосильцев, тоже из активистов НТС, в некотором роде подмастерье у Казанцева. Каждый день к восьми утра шагал Казанцев на улицу Виктория, в трех кварталах от гостиницы, где находился отдел пропаганды. Там в подвале старого берлинского особняка сидело несколько советских генералов, с которыми «работал» Казанцев, пытаясь настроить их для пропагандистской работы в лагерях военнопленных.

Однажды туда привезли генерал-лейтенанта Власова – это стало событием для НТС. Из воспоминаний Новосильцева понятно почему.

«Однажды Казанцев сказал, что туда привезли недавно взятого в плен советского генерала – Власова. И добавил, что есть надежда, что этот генерал возглавит Российское освободительное движение. Казанцев мне сказал, что у генерала нет костюма, что его военная форма сильно потрепана, и попросил меня привезти кое-что. Общими усилиями мы Андрея Андреевича одели. Впервые выйдя из тюрьмы, Андрей Андреевич пришел к нам в гостиницу. Мы заранее знали об этом и устроили ему встречу с ужином. Моя комната была больше, чем у других, и все собрались у меня. Целый вечер мы просидели, беседуя. Андрею Андреевичу было очень приятно, он неоднократно повторял: «Друзья мои, как мне хорошо среди вас». Всегда, когда мы встречались с новыми людьми, Андрей Андреевич, показывая на Казанцева или на меня, говорил с улыбкой: «Вот мои первые друзья». А про меня иногда добавлял: «Ему никогда не забуду мою первую чистую рубашку в Европе».

«Энтеэсовцы» протянули Власову не только чистую рубашку. Они дали ему политическую программу. Власов вообще-то затребовал тексты всех эмигрантских программ, чтобы сочинить свою. Но скоро остановился на «энтеэсовской», тем более что консультанты от нее были рядом. Он ее подробно изучил, даже пометки на полях сделал. Пришлась она ему. Впрочем, как и его соратникам – бывшим советским генералам Трухину, Меандрову, Малышкину. Те даже вступили в этот «энтеэсовский» союз. Как не вступишь, когда такие инструкторы рядом – Казанцев, Артемов, Новосильцев. Правда, споры были. Но «энтеэсовцы» умели вести дискуссии. Да и споры оказались не столь принципиальные. Спорщики сходились в главном – нужна третья сила из русских, чтобы с помощью немцев разжечь гражданскую войну, в пламени которой должна сгореть сталинская деспотия.

Дело за малым – создать русские дивизии. Власов видел себя во главе их. Но тут его куратор, все тот же капитан Штрик-Штрикфельдт, предложил ему написать листовку, обращенную к советским солдатам, призывающую переходить к немцам, чтобы бороться со Сталиным. Власов долго возмущался, хлопал дверями, орал, что он политик и не будет призывать к дезертирству. Потом успокоился. Через пару дней Штрик-Штрикфельдт уже читал текст, сочиненный Власовым с помощью «энтеэсовцев».

«Я, нижеподписавшийся, генерал-лейтенант А.А.Власов, бывший командующий 2-й Ударной армией и заместитель главкома Волховского фронта, являюсь на сегодняшний день военнопленным № 1691 Германии.

Перед лицом безмерных страданий нашего народа в этой войне и болезненно переживая наши военные неудачи нельзя не задаться естественным вопросом: кто же в этом виноват?

Если оглянуться на последние 12–15 предвоенных лет, то неизбежно придешь к выводу: во всех несчастьях повинна клика Сталина. Это она разорила страну коллективизацией. Это она уничтожила миллионы честных людей. Это она ликвидировала в 1937–1938 годах лучшие кадры нашей армии. Это она ввергла своей авантюристической политикой страну в бесполезную и бессмысленную войну за чужие интересы. Теперь она ведет страну к поражению, потеряв поддержку масс, развалив государственный аппарат и загубив народное хозяйство. Немецкая армия после захвата Крыма и разгрома Юго-Западного фронта вышла на Волгу и, не встречая сколько-нибудь значительного сопротивления, заняла Северный Кавказ.

Положение командира на фронте бесперспективно. Сталинская клика валит на него вину за все неудачи. К тому же он скован в своих действиях комиссарами, политотделами, НКВД, которые все вместе ничего не понимают в военном деле.

На Родине полный хаос и надвигающаяся беспримерная катастрофа.

Сталинская клика возлагает большие надежды на помощь со стороны Англии и Америки, на открытие второго фронта. Большинство из вас хорошо знают политику Англии и Америки – воевать до последнего русского солдата, таскать чужими руками каштаны из огня, истощать Германию с помощью русских, обещая им мифический второй фронт.

Вспомните историю! Не впервые русский народ проливает свою кровь за англо-американские интересы!

Так какой же выход из тупика, в который завела нашу страну клика Сталина? Есть только один выход. Тот, кто еще любит свое Отечество, кто хочет счастья своему народу, должен обратить все силы и средства на свержение ненавистного сталинского режима, стремиться к созданию нового антисталинского правительства, выступать за окончание преступной, служащей интересам Англии и Америки войны, за почетный мир с Германией.

Все сейчас зависит от вас!»

В службе Гелена были удовлетворены этим произведением. По лагерям поехал Власов, вербовать советских генералов, попавших в плен. Лукин, Понеделин, Снегов отказались сотрудничать.

Дело не шло. Все переговоры армейских штабистов с подачи Гелена в гитлеровских верхах о создании отдельной русской армии кончались одним: никакой политики, никакой армии, пусть Власов занимается пропагандой и разложением войск противника.

В этой тупиковой ситуации Штрик-Штрикфельдт предложил создать Русский комитет, чтобы от его имени обратиться к народу России. Гелен предложение оценил. Надо же было чем-то увлечь Власова. И тот загорелся.

– Давайте манифест сочиним и подумаем, кто войдет в комитет.

Над манифестом работал Казанцев. Перебрал явно, и с идеями, и с языком. Так и лезла профессорская школа. Власов возмущался, читая текст.

– Какая приватизация промышленности, какое, к черту, свободное движение капиталов, какое восстановление прав законных собственников?! Эмигрантские фантазии! Народ русский изменился. Даром годы советской власти не прошли. Бороться надо за справедливость, за права, завоеванные в Февральскую революцию и отобранные большевиками. Бороться против большевиков, против Сталина. Вот что надо показать в манифесте, – вразумлял Власов.

Наконец добились того, что воззвание устроило всех. И Власов поехал в Смоленск, встречаться с местной общественностью. Конечно, повезли. И рядом в купе человек из геленовской службы. В Смоленске встреча с интеллигенцией в областном драмтеатре. Нетопленый зрительный зал, февральский холод пробирает основательно. В зале, наполовину заполненном, местные интеллигенты вперемешку с немцами. Власов держал речь. Обстоятельно отвечал на вопросы. Сказал, что Русский комитет, который он возглавляет, ставит своей задачей заключить с Германией договор о сотрудничестве, что, мол, до войны у нас, у русских, не было возможности подняться против большевиков, нам была нужна помощь, теперь она есть – немецкая армия, что теперь их интересы будет защищать он и что он добровольно перешел на сторону немцев, а для того, чтобы победить, ему нужна их помощь и доверие, за которыми он и приехал в Смоленск.

В зале среди немцев и местных интеллигентов сидел Георгий Околович, эмиссар НТС, который здесь, в Смоленске, обосновался с конца 1941 года. Его квартира на улице Декабристов, 24, стала оперативным центром для всех групп НТС, действовавших на оккупированной советской территории. Он как резидент руководил ими, обеспечивая впрок пропагандистскими текстами и системой связи.

Там же в драмтеатре, после всех речей, Околович за кулисами представился Власову. Проговорили минут сорок. Околович все рассказывал о делах НТС здесь, на оккупированной земле – в Смоленске, Брянске, Минске, Могилеве. «Надо сотрудничать», – не уставал повторять Околович. Власов устало кивал. Вдруг оживился: да ведь это целая сеть, если Околович не врет, ее можно превратить в группы русского комитета на местах. Может так и партия получится?

Расстались довольные. Окрыленный Власов вернулся в Берлин. Но скоро опять впал в меланхолию. Развернуться не давали. Генеральный штаб так и не смог пробить идею Русской освободительной армии, подчиненной Власову. А незабвенный Штрик-Штрикфельдт не уставал повторять: пропаганда, пропаганда, и еще раз пропаганда. Чем больше русских военнопленных согласиться служить в частях вермахта, тем лучше для него, Власова.

Так прошли и 1943 год, и половина 44-го. Германия катилась в пропасть. А с ней ее союзники, все сочувствующие и сопереживающие. Будущее становилось туманным и тревожным. Главный вопрос, который преследовал Власова днем и ночью: «Что делать?» В этой сумятице и мыслей и чувств отводил душу с «энтеэсовцами». Собирались у Байдалакова, как правило, еще был Казанцев. Пили, жестоко спорили, крыли на чем свет стоит немцев, прозевавших свою победу. И снова: «Что делать?» И Казанцев подсказал выход: «Надо идти к СС. Теперь Гиммлер решает все. Он поймет идею русской армии под вашим началом против Сталина».

Вспыхнул Власов. Разве мог он забыть переданные ему Штрик-Штрикфельдтом слова Гиммлера, когда он, выступая перед офицерами СС еще в октябре 1943 года, обозвал его, Власова, «свиньей», «подмастерьем мясника», и объявил наглостью его заявление: «Россия может быть побеждена только русскими». Насчет «свиньи» и наглости – это в стиле СС. Аристократы из службы Гелена так не выражались. Хотя Власов, вечно пропахший водкой и луком, был им неприятен, но они сдерживались – все же «союзник». Хотя в душе и кляли Гиммлера, но зачастую так же и думали – «свинья и будет свиньей, даже в ранге «союзника». И все же главное – не в прозвищах. Суть в том, что аристократы из армии были беспомощными хозяевами. И здесь, на очередной пьяной встрече, случился такой диалог.

Власов: «Да Гиммлер больше всего сделал, чтобы замысел русского освободительного движения, который «пробивали» наши друзья из Генштаба, «похоронить. Он же категорически против самостоятельной силы – русской армии».

Казанцев. «Сейчас не та ситуация, чтобы быть против. Сейчас они готовы принять любую силу в помощь. Гиммлер! У него возможности, реальная власть, ему Гитлер доверяет больше, чем генералам из армии. У Гиммлера и программа сейчас перспективная: европейские нации должны сплотиться в борьбе с большевиками, и ядром этого сплочения должны стать СС. Гиммлер, и только Гиммлер наш союзник».

Так убеждали «энтеэсовцы» Власова. Согласился скоро, выхода-то действительно не было. Сначала он встретился с д’Алькеном, главным пропагандистом СС, главным редактором эсесовской газеты «Черный корпус». Его хорошо знал Казанцев, дружили, оказывается. Казанцев и свел Власова с д’Алькеном. Поняли они друг друга с первой встречи. Д’Алькен потом подробно пересказал Гиммлеру разговор с этим русским генералом, закончив обнадеживающе: «Есть перспективы».

С таким настроем Гиммлер принял Власова в своей ставке в Растенбурге. И протянул ему руку. Долгая беседа закончилась тем, что рейхсфюрер сказал: «Я согласен создать русскую армию. Но пока в составе двух дивизий. Дальше посмотрим».

Хотя Власов рассчитывал на большее, но пришлось согласиться. Две так две. Только попросил передать ему добровольческие подразделения из русских, что несли службу в составе немецких частей.

После, в доверительной беседе с д’Алькеном, Гиммлер был откровенен:

– Вермахт не смог обеспечить широкое участие советских пленных и перемещенных лиц в войне с большевиками. Теперь СС, в частности, вам придется вновь заняться этим делом. Целесообразно сформировать одну-две дивизии из русских под командованием Власова. И главное, надо создать нечто вроде русского национального комитета. Пусть он объединит русских для войны с большевиками, и пусть у него появиться военная сила – эти две дивизии. А там, как дело пойдет.

И Власов, и «энтеэсовцы», воодушевленные планом рейхсфюрера, споро взялись строить русский национальный комитет, теперь в редакции СС. Назвали его – Комитет освобождения народов России. Ну, конечно, как заведено, первым делом взялись сочинять манифест. Что за комитет без манифеста? Трудилась ударная бригада «энтеэсовцев» и власовцев. Руководил Жиленков Георгий Николаевич, бывший бригадный комиссар, бывший член Военного совета 32-й армии, бывший член компартии с 1929 года, так и не «вычищенный» из нее сталинскими тройками. Жиленков и Казанцев двигали главный тезис: свержение кровавой диктатуры Сталина и создание демократического народного правительства России социальной ориентации, гарантировавшего соблюдение прав человека.

Странновато, конечно, читать тезис о соблюдении прав человека от людей, работавших над проектом, патронируемым Гиммлером. Но, что было, то было. «Энтеэсовские» профессора всегда были открыты для новых идей. Потом идею прав человека можно будет найти и у гарвардских профессоров, сочинивших в ЦРУ доктрину борьбы с режимом в СССР.

Но этот текст Гиммлер в целом одобрил, только потребовал внести тезис по еврейскому вопросу. Доработали и еврейский вопрос, в редакции СС и НТС, в которой зазвучали слова о еврейском большевизме. Больше вопросов не было. Тогда в штабе Гиммлера решили провести учредительный конгресс Русского комитета в Праге, все-таки славянский город. И Власов вместе с представителем Гиммлера, штандартенфюрером Крегером, заменившим ему Штрик-Штрикфельдта, отправился в Прагу.

Делегатов конгресса нашли среди русских, вывезенных в Германию для работы на немецких предприятиях, и среди добровольцев из батальонов, сколоченных из военнопленных. Дело провернули в Пражском граде – «дворце-жемчужине», 14 ноября 1944 года. При сем присутствовали заместитель главы протектората Богемии и Моравии Франк, представитель германского правительства, обергруппенфюрер СС Лоренц, главнокомандующий частями вермахта в Богемии и Моравии генерал Туссен, советник германского МИДа Хильгер, и много эсэсовских и военных чинов. Говорили речи, потом приняли манифест все в той же редакции НТС и СС, и избрали членов и кандидатов в члены президиума комитета. А Красная армия в это время уже вела бои на территории Польши, Венгрии, Румынии и Болгарии, а до краха Германии оставалось менее шести месяцев.

Этот день 14 ноября, как водится, закончился банкетом, где все основательно набрались. Было с чего. Власов и «энтеэсовцы» выторговали у людей Гиммлера главное – в будущем преобразовать этот комитет в некое русское правительство в изгнании. Вот она – сила антибольшевистской мечты. Находясь в шаге от краха Германии, они предавались иллюзиям о каком-то правительстве.

Комитет обзавелся президиумом, который возглавил Власов. Сначала в комитете было 62 члена и кандидата в члены, а к началу 1945 года уже 102, входящих в национальные советы, представляющие в комитете народы России. Между ними началась грызня за право самостоятельности и независимости от решений комитета и руководящих указаний Власова. Пока Бергер не прикрикнул, эта грызня и склоки не прекращались. А еще у комитета был аппарат, который имел штаб вооруженных сил. Штабом командовал Трухин. А помимо штаба еще появилось главное организационное управление во главе с Малышкиным, которому отвели политические, национальные, правовые, экономические и даже культурные вопросы. Был и центральный секретариат во главе с «энтеэсовцем» Левицким, и, конечно, идеологический отдел, отписанный заслуженному члену «энтеэсовского» движения Артемову – бывшему ученому и старшему лейтенанту Красной армии. А еще создали газету комитета «Воля народа», главным в ней стал бывший партработник Жиленков, а реально газету делал член НТС Казанцев. Было даже свое управление безопасности – подполковник Тензоров там начальствовал.

В том же ноябре 1944 года началось формирование первых двух дивизий власовской армии. Первая была готова к концу января 1945 года, и ее отправили на фронт воевать с красными. Командовал ею полковник Буняченко, из бывших советских командиров, прожженный циник, давно расставшийся с честью и принципами. Из оставшихся добродетелей только злая воля исходила от него, и она удерживала в неких рамках подчиненные ему полки. Многообещающее начало битве с красными русскими положило противотанковое подразделение, которое бросили против советских танков, рвущихся к Одеру. «Противотанковые» власовцы немало тогда пожгли машин – больше сотни советских танкистов сгорели от их фауст-патронов. Даже немцы удивились старательности и стойкости этих русских, что так удачно жгли своих соотечественников. За этот бой лучших наградили немецкими крестами – лейтенантов Керженевского, Ромашкина, Бабницкого.

Начало «фаустников» действительно было многообещающим, но дивизию Буняченко, брошенную на плацдарм перед Одером, ждал разгром. 12 апреля 1945 года полки дивизии пошли в атаку, прошли нейтральную полосу – 500 метров, и их положили огнем батальоны, закрепившиеся на плацдарме. Большая часть власовцев там и полегла, уцелевшие разбежались. Немцы были недовольны: так не воюют! Буняченко, разозлившийся на всех, и на немцев, и на своих, и на красных, игнорируя немецкий приказ, собрал остатки дивизии и увел их в Прагу.

А через месяц там, в Праге, он поддержал чехов, восставших против немцев в эти последние дни войны. Из-за вмешательства власовцев немцам не удалось разрушить Прагу. Но не судьба чехословацкой столицы волновала Власова и его командиров. Затевая поддержку пражского восстания, они рассчитывали, что американцы войдут в Прагу первыми. Но первыми в нее ворвались танкисты маршала Конева, совершившие бросок из-под самого Берлина. И они готовы были растереть в порошок власовскую солдатню из дивизии Буняченко, и из второй дивизии Зверева, которая к тому времени тоже оказалась в Праге. И тогда власовцы бросились на запад, сдаваться американцам. Это было в мае 1945-го.

Но еще в марте 45-го, когда стало нестерпимо горячо от приближения Красной Армии, перед Власовым опять замаячил во всей своей откровенности вопрос: «Что делать?» И опять ответ подсказали «энтеэсовцы»: «Выходить на американцев!» Известный деятель НТС Владимир Быкадоров вспоминал: «Пятого марта 1945 года я выехал из Берлина с заданием от генералов Меандрова и Трухина – установить контакт с союзниками. Я, с капитаном Лапиным, 21 апреля перешел фронт – просто засели в одном селе у города Нордлинген и дождались, пока фронт через него перекатился. Мы прямо явились к союзникам и заявили, что у нас – задание попасть к Эйзенхауэру. Нас перевозили из батальона – в полк, из полка – в 7-ю армию. В контрразведке 7-й армии мы осветили четыре пункта, предложенные руководством армии Власова – основу переговоров. Главное: не считать «остовцев», военнопленных и власовцев врагами и не выдавать их Советам. Если бы американцы согласились на эти условия, меня должны были забросить с парашютом в районе расположения штаба РОА и договориться о встрече руководства КОНР с американцами. Но этого не случилось. Война закончилась, и из парламентеров мы превратились в военнопленных».

А сам Власов в те майские дни пробирался на Запад, к американцам, из предместий цветущей весенней Праги. Не повезло. Разведчики одной из передовых частей армии Конева успели его взять. Нашли завернутого в ковер и пристроенного на полу вместительной немецкой «легковушки» БМВ. Конец его и его соратников известен: по решению военного трибунала 1 августа 1946 года всех повесили.

А НТС, советчик, наставник Власова, продолжал жить и действовать. Говоря о теме сотрудничества, надо посмотреть – кто же были вожди Союза? Особо интересны Георгий Сергеевич Околович и Владимир Дмитриевич Поремский.

Вожди НТС: Околович

Георгий Околович – видный антисоветский эмигрантский руководитель. Это по оценке шефа ЦРУ Аллена Даллеса, нашедшей место в его книге «Искусство разведки». Особый руководитель – можно добавить. Ибо занимался он в основном оперативной, агентурной, боевой работой НТС, занимался увлеченно, изобретательно, так, что прослыл «душой секретных операций». Санш де Грамон, французский журналист, в 60-е годы прошлого века увидел его таким: «Несмотря на шестьдесят прожитых им лет, Околович сохранил моложавое лицо, у него живые голубые глаза и густые волосы, спадающие на лоб. Приземистый, широкий в плечах, он похож на тех русских, которые живут до ста лет и относят свое долгожитие за счет водки и сигарет. Околович скрипит зубами, когда НТС называют группой эмигрантов. Он любит вспоминать афоризм Наполеона: «Эмигрант – это человек, который ничего не забыл и ничему не научился».

Сам Околович, конечно, научился многому. И то, что на определенном отрезке истории НТС стала активной группой борьбы его немалая заслуга. Прошлое его темновато. НТС так и не создало энциклопедию своих героев, хотя бы и пропагандистски отмытых. Поэтому многие биографии канули в Лету или истерты временем. Об Околовиче известно, что еще до Второй мировой войны, в 30-е годы, он вместе с напарником по фамилии Колков пробрался на территорию СССР, поездил по стране, посмотрел на жизнь, особенности перемещения, устройства на работу и благополучно отбыл восвояси. НКВД тогда и не заметило гастролеров. Но впоследствии отметило этот визит в приговоре суда по делу Михаила Георгиевского.

Вторично следы Околовича обнаруживаются в годы войны в Минске, Борисове и в Смоленске. Как утверждают современные «энтеэсовские» историки, он там, на оккупированной немцами советской территории, занимался организацией подпольных групп НТС, что не приветствовалось СД, в отличие от Абвера и разведотдела Генштаба «Иностранные армии Востока». Абвер смотрел дальше, загадывал перспективу. В целом ряде документов имя Околовича упоминается в связи с деятельностью оперативной группы «Зондерштаб-Россия». В официальном издании «История советских органов государственной безопасности» говорится, что созданный в марте 1942 года в системе Абвера специальный орган «Зондерштаб-Россия», поддерживавший тесную связь с карательными органами посредством резидентур и агентов, занимался поиском расположения партизанских формирований, сбором информации об их руководителях и численном составе, о районах их действия, способах их связи с центром, занимался уничтожением командиров и комиссаров, выявлением подпольных патриотических организаций и советских агентов, заброшенных в немецкий тыл.

И здесь непромытый шлепок на биографии «энтеэсовцев» и Околовича – 200 членов НТС служили в «Зондерштабе-Россия» под командованием ветерана немецких спецслужб, а попросту шпиона со стажем, Бориса Смысловского. И это не выдумка. Стоит лишь заглянуть в статью С.И.Дробязко «Эпопея генерала Смысловского» в «Материалах по истории Русского освободительного движения».

Похоже, что кадры НТС «обкатывались» в годы войны на борьбе с партизанами, коммунистами, чекистами и советскими офицерами. Большую часть этой борьбы составляли убийства этих людей. Особенно отметились агенты из «Зондерштаба-Россия» в Минске, где их стараниями был уничтожен подпольный горком компартии Белоруссии. Потом он восстановился, но агентура Смысловского вновь выявила подпольную сеть коммунистов. Около ста членов горкома нашли свою смерть в пыточных камерах, в показательных расстрелах, проводимых немецкой службой СД. Третий состав горкома действовал уже при спецотряде НКВД, базой которого стали леса около Минска.

Тогда в годы оккупации каждый делал свое дело. Партизаны, подпольщики, спецгруппы НКВД противодействовали новому порядку, насаждаемому гитлеровцами. Уничтожали оккупантов, подрывали транспортные коммуникации вермахта, сражающегося на Восточном фронте. Немецкие спецслужбы и карательные части выявляли и уничтожали группы и отряды сопротивления. А агенты НТС помогали немцам в этих кровавых акциях и параллельно создавали свои законспирированные группы на оккупированной территории России, Белоруссии и Украины.

Биографы НТС в сегодняшних трудах скрупулезно отмечают созидательную деятельность союза в годы Великой Отечественной войны. «В 1942 году подпольные группы НТС работали в 120 городах оккупированной России. Действовала сеть тайных типографий. Члены НТС под самыми невероятными легендами и с самыми разнообразными документами колесили по занятой немцами территории России. Устраивались на работу, ездили курьерами между подпольным центром НТС и группами в Киеве, Днепропетровске, Витебске, Орше и других городах».

Не откажешь Околовичу в творческом уме. Поскольку германские власти не признавали НТС в качестве самостоятельной национальной организации, то как было создавать группы союза на советской территории, контролируемой немцами? Здесь не проходила схема, когда нижестоящими ячейками руководит «сверху» центральный совет, находящийся либо в Берлине, либо еще где. Околович догадался, мелкие группы НТС в России из одного-трех человек должны быть автономны и складываться в общую сеть не по принципу подчиненности центру, а по принципу единства взглядов на судьбу советского режима. Каждая ячейка сама выбирает приемы борьбы, сама развивает в себе ненависть к власти и силу находит в понимании того, что она не одна, где-то рядом единомышленники. Вот такую сеть сплетал Околович в оккупированных советских городах, и на время этого плетения сделал Смоленск оперативным центром НТС на оккупированной советской территории. Это уже потом Поремский, теоретик НТС, осмыслил те приемы Околовича в СССР. И когда немцы оставили завоеванные города, в них для советской контрразведки остались агенты немецких спецслужб – СД и абвера и независимая сеть Околовича.

Создавал он эти «энтеэсовские» ячейки из пострадавших от советской власти интеллигентов и потомков разоренных предпринимателей, к коим относились уставший от жизни учитель, страдающий врач, бывший советский чиновник, что, выживая, работал у немцев, дьячок из местного прихода, сын нэпмана, дослужившийся до чина в местной русской полиции. Разве мог пройти Околович там, в Смоленске, мимо вот такого типа, о котором упоминает писатель Константин Симонов в своих подготовительных материалах к роману «Живые и мертвые». Шуриком его писатель назвал, был он сыном нэпмана, служил в том же Смоленске в русской полиции. И рассуждал он так:

– Конечно, война внесла в ту полосу разорения и прозябания, которую мы пережили при советской власти, еще новые унылые краски. Это неизбежно и печально, но Россия перешагнет через это и станет еще на здоровую европейскую почву. Мы, в сущности, пока еще все азиаты, и я, конечно, тоже. Очень бы хотелось посмотреть Германию. Наверное, скоро это будет возможно, и, наверное, любой заштатный немецкий городишко покажется нам по сравнению с этим же Смоленском оазисом культуры, и я буду смотреть на него как дикарь. Это стыдно, но я не скрываю от себя этого, я трезво смотрю в будущее. Конечно, война, в которой большевистское, но, в общем-то, по существу, русское войско так позорно бьют, как бьют его немцы, будет унизительным воспоминанием в нашей армии, но помните, как сказано в «Полтаве» про Петра и шведов: «Пью за учителей своих». Конечно, мы – я именно говорю о таких, как я, – в своем роде потерянное поколение. Мы прожили двадцать четыре года в пустоте, среди чужих идей, и многие из нас просто потеряли представление, какой могла бы быть сейчас жизнь в России, если бы наши отцы сначала собственными руками не предали царя, а потом не поджали хвост перед большевиками. Все заново, все заново. Россию надо будет восстанавливать из пепла, с азов. надо считать исходным положением не то, что было перед Октябрьской революцией, а то, что было перед Февральской. Строя новую Россию, надо будет мыслить широко и обдумывать все заново, совершенно заново.

Этот Шурик у Симонова плохо кончил, в романной реальности башку ему подпольщики размозжили, а в натуральной ситуации бежал бы он с немцами из Смоленска. И одной ячейкой НТС стало бы меньше. Но здесь интересны его разговоры, логика мысли. У всех завербованных Околовичем она примерно была такая, как у Шурика. Да, и у Околовича она была такая же. И у немалого числа советских граждан 90-х годов, периода горбачевской перестройки и начала ельцинских реформ. Кто в военные годы не «засветился» при немцах, служа им, продолжил жить при вернувшейся советской власти, жить в автономном режиме – тело при коммунистах, душа с НТС.

После войны НТС посылал им сигналы – радиопередачи, литература, листовки с воздушных шаров. Кто так и жил затаившись, с ощущением тревоги и ненависти, кто-то постарался все забыть. До некоторых после войны органы безопасности так и не добрались, хорошо законспирированная сеть выжила. Иногда собственной тени боялись. Но при случае могли вставить шпильку власти. Немного их было, агентов НТС, завербованных в годы войны, но вербовал их Околович и его люди под идею третьей силы, якобы не принадлежащей ни Гитлеру, ни Сталину. Одним словом, НТС борющийся с обоими диктаторами за национальную, независимую, единую Россию. Немцы, свалив Сталина, не будут же вечно оставаться в России, а если попробуют, то, как говорил в своем кругу Околович, «мы им такую партизанщину разведем, что небу жарко станет!».

Но все оказалось не так. Помощь НТС немецким спецслужбам была конкретной и скорее смахивала на деловое сотрудничество. Ветеран «энтеэсовского» движения член совета НТС Александр Вюрглер, вспоминает: «По версии Байдалакова (глава НТС того периода. – Э.М.) положение. сложилось так: Войцеховский (представитель НТС в «Зондерштабе-Россия». – Э.М.) и Регенау (он же Смысловский, глава «Зондерштаба». – Э.М.) оценили ту большую работу, которую проделали члены НТС через «Зондерштаб». Им импонировала жертвенная и горячая молодежь». Надо полагать, что большая работа, о которой говорит Регенау, касалась борьбы с подпольщиками-коммунистами, чекистами и партизанами.

После войны, когда НТС уже сотрудничал с английской разведкой, скорее работал под ее началом, Околович занимается привычным делом: организацией агентурной сети. Он готовит агентов и забрасывает их в Советский Союз с помощью англичан. На удивление их быстро ловят. Американские информационные агентства и советские газеты и радиостанции сообщают о поимке в Молдавии в августе 1951 года двух шпионов-диверсантов Османова и Саранцева, сброшенных на парашютах, потом в апреле 1953 года на территории Украинской ССР задержали четырех агентов – Лахно, Макова, Горбунова и Ремигу, также выброшенных на парашютах с самолета. В сообщении советского МВД говорилось, что у них нашли огнестрельное оружие, яд, четыре радиостанции американского производства, радиомаяки для наводки самолетов, средства тайнописи, приспособления для изготовления фальшивых советских документов, крупные суммы советских денег, клише с текстом для изготовления антисоветских листовок. Традиционный шпионско-диверсионный набор середины прошлого века. Деятельность с таким снаряжением тянет не столько на шпионскую, сколько на подрывную, диверсионную, что отметил и суд. Приговорили их к расстрелу.

А тот, кто их послал, гулял на свободе, готовил очередную группу – Хмельницкого и Новикова. Их сбросили над территорией Украины. Задание у них было то же, что и у их предшественников: немножко шпионских дел, а больше – общение с людьми, выяснение взглядов, отношения к режиму, информирование об этом центра. Этакие агенты-социологи, прощупывающие настроения. А дальше им вменялось вербовать «достойных», создавать ячейки НТС. И конечно, попытаться реанимировать ячейки, уже заложенные НТС в годы немецкой оккупации на советской земле. Такая программа у них была. Но эти агенты явились с повинной.

А вот почему тех первых так быстро поймали? Оказывается советская контрразведка имела своего человека в руководстве НТС. Это бывший советский капитан Никита Хорунжий. Сбежал он в свое время из своей части в Восточной Германии в Западную. Но его скоро нашел советский агент и передал письмо с предупреждением, что если он не вернется, то его родственники в СССР будут иметь неприятности из-за его измены. Тогда-то Хорунжий и согласился поработать на советскую разведку. Он сблизился с НТС и через некоторое время стал инструктором в разведшколе в Бад-Хомбурге, где обучали агентов для работы в Советском Союзе. Их имена и время заброски он и сообщал советским контрразведчикам, которые весьма оперативно ловили «подарки» с неба.

На допросах агенты рассказывали, что сначала их учили в школе НТС идеологически премудростям. Видные «энтеэсовские» деятели – все те же Поремский, Редлих, Романов – читали им лекции о Советском Союзе и о коммунистической системе, которая не имеет права на существование. Все как в армии Власова. А затем за учеников брался Околович и вместе с английскими инструкторами учил их подрывному ремеслу: радио и шифровальному делу, изготовлению документов, агентурным методам, прыжкам с парашютом. Вместе с англичанами он их и отправлял на задание с последним напутствием – проверить старые адреса, еще со времен войны, оживить «энтеэсовскую» агентуру, продолжить создание сети. Это привлекало и американское ЦРУ. Какая-никакая, а база для работы, канал проникновения за «железный занавес». ЦРУ тогда не особо верило в идеологические штучки НТС и ставило агентам Околовича конкретные шпионские задачи. От них не откажешься, деньги-то американцы немалые давали.

А в «энтеэсовском» досье советской контрразведки наслаивалось одно дело на другое, и везде Околович, Околович, Околович. Он рассматривался как враг, как пособник гитлеровцев, не сложивший оружия и теперь активно работающий на новых хозяев – американцев и англичан, жаждавших снести советскую империю. Он работал на их разведывательную программу и не забывал «энтеэсовскую» – в перспективе изнутри надломить советский режим. А для этого неустанно собирал «пятую колонну» в Советском Союзе. Это был человек подпольного ремесла, ненавидящий все советское до людей включительно, и во имя этой ненависти не гнушавшийся черной работы – боевик и «агентурщик» по способностям, наглый, бесцеремонный, безжалостный и изворотливый – по характеру. Не удивительно, что однажды в одном высоком кабинете в Москве задумались: а не убрать ли его? И если бы не измена Хохлова, отправленного на выполнение этого задания, гнусная карьера Околовича закончилась бы намного раньше.

Вожди НТС: Поремский

А вот соратник Околовича, его шеф – Поремский. Тот больше по части идеологии и пропаганды совершенствовался. Талантом и способностями, как и Околович, был не обделен. Судьба интересная. Он 1909 года рождения, из семьи русского офицера. В 1920-м, когда красные взяли Крым, семья бежала, в официальной биографии – эвакуировалась из Севастополя в Югославию. Ему тогда одиннадцать лет было. Дальше, русская гимназия в Белграде и университеты. Начал в Белградском, продолжил в Сорбонне, а окончил институт химии. И по диплому инженер-химик. Семь лет работал в исследовательской лаборатории, и еще два года, до 1941-го, в Институте прикладной химии. Много публиковался и добился-таки научного авторитета. Здесь надо особо отметить, что этот авторитет принесли ему, прежде всего, работы по молекулярным структурам. Это было выстраданное. И когда он всецело ушел в политику и занялся разработкой теории свержения власти коммунистов в СССР, он назвал эту теорию тоже молекулярной.

А политикой он начал заниматься еще студентом. В 1930 году он представлял французский филиал НТС на первом съезде союза. Все последующие годы, занимаясь профессионально химией, он вел и активную политическую деятельность в НТС, бился с оппозиционерами за чистоту рядов, разоблачал «советофильствующих» младороссов. И много печатался в газете «За Россию». В этой идейно-политической круговерти Поремскому, как и в химии, сопутствовал успех и признание. Личность, конечно, была незаурядная. Странно, даже, что состояла в деловых отношениях с Околовичем.

А дальше процитируем фрагмент из его, можно сказать, официальной биографии, написанной В.Пушкаревым, что на сайте Московского синергетического форума. «В 1941 году ВДП (Владимир Дмитриевич Поремский. – Э.М.) был задержан в Париже гестапо и препровожден под его надзором в Берлин. Здесь он получил работу переводчика и преподавателя в лагере для переподготовки военнопленных в Вустрау, находившемся в ведении Восточного министерства. При всей одиозности этого учреждения, в нем, как и в других ведомствах тогдашней Германии, находились люди, не разделявшие гитлеровскую политику, сочувствовавшие возрождению национальной России и покрывавшие деятельность формально закрытого в Германии НТС. Таким образом, лагерь Вустрау, где из военнопленных отбирались работники для администрации оккупированных областей, стал на первом этапе войны средоточием подпольной деятельности НТС. Здесь рядом с ВДП работали Брунст, Вергун, Редлих и другие видные руководители Союза. Здесь ВДП в декабре 1943 года был избран в Исполнительное Бюро (в Совете он, как председатель Французского отдела, состоял по тогдашнему Уставу с начала 1930-х годов)».

Дополним этот сюжет свидетельством Евгения Ивановича Дивнича, который с 1934-го по 1940 год входил в руководство НТС. «Мне памятен, – писал он, – случайный разговор с солидаристом В.Д.Поремским зимою в 1941 году. Разговор происходил в Берлине за обедом в «Итальянском ресторане». Поремский тогда работал диктором на немецком радио, где числился и я. В то время меня раздирали внутренние сомнения о моей роли. Завязался разговор. Я высказал свое мнение – не пора ли бежать от грязного дела: хозяева требуют от нас призывать советских солдат сдаваться в плен немцам. Мало того, что это ведет к поражению России, но мы еще знаем нечеловеческие условия немецкого плена.

Поремский не переставал жевать спокойно, слишком спокойно для русского патриота. Так мог жевать человек, у которого совесть в полной гармонии с поступками.

– Меня это ничуть не пугает. Я совершенно сознательно призываю. Главное – свергнуть большевиков.

– Но это захват России немцами!

– Пустяки. Идея солидаризма их растворит. В русской душе, когда жизнь будет построена на солидаризме, потонут немецкие чаяния захвата. Русская водка, русская песня, русская женщина, русское радушие хоть кого переделают».

Деятельная служба Поремского в лагере Вустрау, где готовили пропагандистов из русских для русских, прежде всего, для армии генерала Власова, по существу, сделали его идеологом власовской армии, вместе с Артемовым и Казанцевым. Артемов заразился его стилем, который угадывается в «Пражском манифесте» – политическом меморандуме Власова.

Вернемся, однако, к официальной биографии Поремского на сайте Московского синергетического форума.

«В Вустрау, в противовес гитлеровской русофобской пропаганде, ВДП перевел и отпечатал на ротаторе книгу немецкого философа Вальтера Шубарта «Европа и душа Востока» – о высоких духовных качествах русского народа и всемирном призвании России. Перевод этот, наряду с общей «неподконтрольностью» НТС, ставился ВДП в вину, когда он в июне 1944 года был арестован гестапо. Заключение он отбывал в тюрьме на Александерплац в Берлине и в концлагере Заксенхаузен. Освобожден он был вместе с несколькими другими руководителями Союза лишь в апреле 1945 года в результате личного вмешательства генерала А.А.Власова. Как человек, вхожий в западные круги и владеющий несколькими языками, он был в последние дни войны направлен Власовым на связь с англичанами в Гамбург, для ознакомления союзников с замыслом Освободительного движения. Но англичане его слушать не пожелали и заключили в лагерь военнопленных, откуда он вышел, после тяжелой болезни, лишь в 1946 году».

Что было вполне естественно. Тогда, весной 1945 года, для англичан, союзников советской России по антигитлеровской коалиции, любой, кто был замечен в сотрудничестве с гитлеровцами и их пособниками, рассматривался как преступник. Поэтому и попал Поремский в лагерь. Через год, когда забрезжила холодная война, английские профи оценили его полезность для борьбы с Советами и освободили.

«Профи» из разведки подобрали тогда «энтеэсовцев», заинтересовавшись агентурой НТС на советской территории, которую там так усердно при немцах насаждал Околович и другие эмиссары союза. НТС пригрели, дали денег, определили с ним планы сотрудничества и совместных операций. И пока оперативная служба НТС под началом Околовича готовила новых агентов для «заброски» в Советский Союз, Поремский, пребывавший к тому времени в должности ответственного за связь с внешним миром, эдакого министра иностранных дел НТС, работал над программой идеологического удара по советской власти.

Первым делом «поднять» издательство и журнал «Посев», затем радио, которое назовем «Свободная Россия», – планировал он. Оснастить их идейной платформой, которая сделает их выступления концептуальными. Под это англичане дали неплохое финансирование, хотя и давили больше на агентурную, разведывательную работу.

Мысль Поремского обгоняла время. Талантлив был. Стратегическая теория нужна была для низвержения власти коммунистов в Советском Союзе. Теория, включавшая не столько конечную цель, сколько приемы, методы обрушения режима. И он ее тогда и создал. Так называемую «молекулярную» теорию. Недооцененную, часто не понятую коммунистами и принятую спохватившимися американцами. Он, конечно, перечитал много, обосновывая свой труд, заряжаясь идеями Маркса, Энгельса, Ленина, конечно, прежде всего, о деятельности в условиях подполья, и, конечно, Антонио Грамши, выдающегося итальянского марксиста, размышлявшего о взаимоотношениях элиты и власти, власти и народа, о революциях и государственных переворотах. В этом ряду и сочинение итальянского писателя Курцио Малапарте «Теория государственного переворота», и Троцкий с его теорией перманентной революции, и сочинения католиков из ордена иезуитов. И все же более всего Грамши, проштудированный буквально до корки.

Как же его теория увлекла Поремского! Вертел ее так и эдак, бывали дни, когда с мыслями о ней ложился, и с мыслями о том же вставал. И настал день, когда он предъявил руководству НТС и эмигрантской элите свою концепцию. Как инженер-химик, занимавшийся молекулярными процессами, он и в политику привнес образ молекулы, взаимодействующей с системой. Но эта его «молекулярная» теория – по сути, теория Грамши, переработанная для оперативных целей, чтобы воздействовать на элиту и на массы. Не стесняясь, приватизировал его наследие.

В начале зимы 1949 года Поремский закончил рукопись под названием «К теории революции в условиях тоталитарного режима». Теория, конечно, «молекулярная».

«Молекулярная» теория Поремского

Как повлиять на массу, спрашивает Поремский? Вначале он тоже, как и Грамши, отвечает на вопрос: что невозможно в тоталитарных условиях? Невозможна разветвленная организационная структура, разделение функций, система подчинения и связи для борьбы с режимом. Но может быть структура организации и не столь важна, когда есть единство идей и действий? Если эффективность организации, – рассуждал Поремский, – равна произведению трех факторов – структуры, единства идей и единства действий, – то эту самую эффективность можно получить, уменьшив первый фактор и увеличив последние два.

Вот в чем суть организации «молекулярного» типа. Она становится неуязвимой из-за сведения к минимуму структуры внутри страны-противника. Ведь структура, организация всегда вызывает интерес органов безопасности. А когда нет осязаемой структуры, а существует только некий центр за пределами страны, который направляет людям-«молекулам», жителям этой страны, одностороннюю безадресную информацию, чтобы усилить единство их взглядов и индивидуальных действий, – то сопротивление режиму становится невидимым. При размытой, а то и отсутствующей организации сопротивленцев есть единство взглядов, настроений, способных в определенный час «Х» поднять этих людей. Сами же «молекулы»-люди между собой тоже жестко не связаны, а сигнализируют другим людям-«молекулам» о своем существовании безадресно, то есть распространяя листовки, подпольную литературу, рисуя символы, делая надписи в публичных местах. Усиление единства идей означает как можно более широкое распространение простых и одновременно стандартных ответов на вопросы «против чего» и «за что» бороться. Ответов, помеченных единым символом НТС и единой целью – национальная или так называемая народно-освободительная революция. Единство действий, в свою очередь, предусматривало, по мнению Поремского, самообразование, общение в группах из двух-четырех человек («кухонные» разговоры), продвижение на выгодные в будущем позиции.

По мере роста числа «молекул» самые активные из них перестают лишь пассивно принимать безадресную связь от зарубежного центра, а вступают с ним в строго конспиративном порядке в обратную связь, создавая «каркас» организации. Насыщение страны-противника «молекулами», – делает вывод Поремский, – изменяет психологический климат в обществе, вселяет веру в собственные силы, подтачивает могущество коммунистической власти и, главное, – создает условия, при которых взрывные ситуации станут возможными даже при сравнительно небольших толчках: забастовках, демонстрациях, митингах.

Один из соратников Поремского, некто Редлих, участвуя в представлении «молекулярной» доктрины на заседании руководства НТС, так выразил ее суть: «Совершенно очевидно, что при достаточной мощности пропагандистского потока, оформляющего стремления и чаяния людей, можно настроить их так, что они будут играть как хорошо срепетировавшийся оркестр без дирижера, что, обходясь минимумом организационных начал, можно добиться накопления политического потенциала, который Поремский удачно сравнивает с постепенным охватом молекул переохлажденной жидкости, так называемым «предкристаллическим состоянием» (отсюда и название его идеи «молекулярной» теории или доктрины). В этой «организации без организации», в элементарной солидарности единомышленников, в готовности искать не то, что разделяет, а то, что объединяет людей, лежит ключ к успеху общего дела».

Вот такую теорию изобрел талантливый Поремский. Она шла на смену агентам Околовича. Она опередила время и оказалась востребованной чуть позже. Хотя какие-то элементы ее НТС начал пробовать параллельно с делами Околовича.

Люди Гарварда в ЦРУ и услуги НТС в борьбе с советским влиянием

Вот уж воистину, когда смолкают пушки, за дело берутся специалисты по связям с общественностью, командующие пропагандистами, литераторами, публицистами, кинодеятелями. Теперь сражения переносятся на страницы исторических изысканий, популярных книг, киноэкран, и в речи государственных деятелей. И глядишь через годы, через десятилетия проигранные сражения для проигравших становятся почти победами.

Сразу после Второй мировой войны генералы, командовавшие американскими войсками в Европе, озаботились созданием истории участия США в этой войне – размахнулись на 99 томов. Под этот генеральский заказ, патроном которого выступило ЦРУ, начали приглашать ученых. Но сочинение трудов о войне оказалось лишь частичкой «научной» деятельности ЦРУ. Оно было больше озабочено привлечением профессорских умов для выработки оценок ситуации в мире и стратегических рекомендаций в борьбе с коммунистической экспансией (по их терминологии). Для этого в 1949 году создали целое Управление национальных оценок. И первыми туда пришли гарвардские профессора во главе с президентом Гарварда Джеймсом Конантом.

Если есть впечатляющий миф об американском профессоре, так это о Конанте. Худощавый, вытянутый как струна, постоянно погруженный в себя, прагматик до мозга костей. Замкнутый индивидуал и открытый полемист. Научное тщеславие, осознание своего светлого ума гнали его по научно-карьерной лестнице. Только американский профессор, следуя мифу о себе, мог молвить такое провидческое: «Мы осилим СССР, и это будет нашим триумфом до конца столетия».

Отдел оценок ЦРУ, насыщенный теоретиками Гарварда во главе с долговязым, креативным Конантом, целиком погрузился в тот поток информации о политической и идеологической ситуации в Советском Союзе, что шел от резидентуры американского посольства в Москве, от английской СИС, информирующей об НТС. Однажды в английском пакете появилась пухлая записка о «молекулярной» теории Поремского. Люди Конанта читали ее с жадностью, по-профессорски завидуя способностям автора. Конант неплохо распределил роли в своей команде, по каждому направлению творческая группа: московские материалы, британские, «энтеэсовские». Два раза в неделю общий «мозговой» штурм.

В конце концов, они сочинили некий меморандум, который проходил под названием «Психологическое наступление против СССР. Цели и задачи. 10 апреля 1951 года». Документ этот был рассекречен Белым домом в 1976 году и явил собою довольно-таки оригинальную интеллектуальную разработку для политической и идеологической борьбы с СССР. Привожу ее главные фрагменты.

«При определении. целей и задач, безусловно, предполагается указать советскому народу, что есть альтернатива существующему режиму. В задачу Соединенных Штатов не входит указывать ее конкретно. Следовательно, мы не будем выдвигать предложений по определенным вопросам (коллективизация, демократические выборы и т. д.) без получения на это особых политических указаний. Однако во всей нашей пропаганде должно подразумеваться, что конечное решение лежит в восстановлении прав человека, являющихся наследием русского народа.

…Речь идет о том, чтобы вызвать ощущение тирании у тех, кто привык к ней или не видит дальше собственного носа.

Задача № 1. Вскрыть и развивать духовные ценности, моральные и этические концепции советского народа, особенно русских, и установить идентичность этих ценностей с ценностями свободного мира.

Предлагаемая тематика:

а) Правдивость, сострадание, щедрость, любовь к семье, гостеприимство – вот некоторые ценности, дорогие советскому народу, все это производное от их духовной жизни. Это общее достояние с народами свободного мира, но оно презирается правителями СССР.

б) Исторический вклад русских в различных творческих сферах свободного мира: философии, искусстве и науке – всегда признавался и уважался.

в) Изучение классической русской литературы, политической философии и этики показывает: Россия разделяла и находилась под влиянием творческих социальных и культурных сил, которые развивал Запад. Политические и этические идеалы русского народа в основе такие же, как на Западе, ибо они проистекают из тех же духовных источников, они извращены в коммунистическом государстве, но не умерли.

Предостережение. Мы не должны перебарщивать, говоря о западном влиянии, и не производить впечатления говорящих свысока.

г) Русская семья основывается на любви, доверии, взаимопомощи и уважении к правам других. Это ценности, общие со свободным миром.

д) То, за что советские люди сражались в годы революции, – мир, свобода и хорошая жизнь для всех, является основными концепциями, общими со свободным миром. Эти концепции ежедневно осуществляются в политической жизни свободного мира.

е) Заверить русский народ, что свободный мир не вынашивает никаких замыслов ни против них, ни против их страны, а лишь добивается для них свободы и процветания в дружественном и сотрудничающем мире.

Задача № 2. [Образ США в сознании русских]

а) США миролюбивы, уважают суверенитет и независимость народов и государств;

б) американцы проводят различие между советским народом и его правительством;

в) США никогда не воевали с Россией;

г) США помогали советскому народу во Второй мировой войне еще до вступления США в войну с Германией;

д) США продолжали помогать народу СССР даже после завершения боевых действий во Второй мировой войне (оказывали помощь и после революции, АРА);

е) американцы предоставили свои знания и опыт при строительстве промышленности в СССР;

ж) любовь к технике и науке в повседневной жизни общи для народов СССР и США;

з) наши страны велики, и мы строим смелые планы;

и) у нас общий дух пионеров;

к) в США живут многие тысячи людей русского и украинского происхождения, которые оказывают существенное влияние на американскую жизнь;

л) русская и украинская народная музыка и музыка их композиторов (включая советских) очень часто исполняются в США; многие наши выдающиеся музыканты русского происхождения;

м) романы и рассказы русских писателей очень популярны в США и в свободном мире. Во всех главных университетах изучают русскую литературу.

Примечание. Нужно рецензировать новые биографии русских писателей и исследования по русской литературе, даже если в них нет политического содержания;

н) народы США и свободного мира знают о мужестве, энергии и чаяниях советских людей, многие американцы выражали публично восхищение этими качествами;

о) США помогают всем народам где только могут, независимо от того, согласны они или нет с политикой США;

п) в американском театре все еще изучают систему Станиславского, и не делается никаких попыток скрыть ее русское происхождение;

р) правительство США, многие частные организации и отдельные лица пытались установить культурные, научные и технические обмены с СССР;

с) о сущности Америки и свободного мира, об основных идеалах, которые мы разделяем с советским народом, дает представление американская и другая западная литература, имеющаяся в СССР: Стейнбек, Эптон Синклер, Марк Твен, Джек Лондон, Диккенс и т. д. Хотя некоторые из этих книг принадлежат к направлению «социального протеста», они показывают демократическую веру в социальный прогресс в действии».

Все же они, гарвардцы, взяли за основу тезис Поремского о направлении нужной информации людям-«молекулам» в СССР, для выращивания там «подпольного» общественного мнения. Ключевой тезис этой информации, которым так и сочится вышеприведенный текст, – восстановление в СССР прав человека, тезис, опробованный НТС еще в Пражском меморандуме для Власова и потом прозвучавший в фултоновской речи Черчилля. В документе, сочиненном гарвардскими аналитиками, акцент сделан не просто на права человека, а на права, являющиеся наследием русского народа. Для нужд пропагандистской войны они переиначили тезис Черчилля, который с изяществом английского политика и журналиста ваял имидж западной демократии: «Мы должны неустанно и бесстрашно провозглашать великие принципы свободы и прав человека, которые представляют собой совместное наследие англоязычного мира». Теперь аналитики «англоязычный мир» заменили «русским народом», государствообразующим народом, имеющим такое наследие от царского режима – права человека от русского императора. Ну, пусть император, лишь бы не генеральный секретарь. Поистине, нет предела аналитической изворотливости!

Разбудив у русских стремление к осознанию прав человека, можно надеяться, что они по-настоящему ощутят царящую в СССР коммунистическую тиранию, – считали гарвардские сотрудники аналитического отдела ЦРУ. Русские – свободолюбивый народ, готовы постоять за права человека: эту идею им надо внушать постоянно, – предписывали они.

А дальше – выполнение задачи номер один. Всячески показывать, что духовные, моральные ценности советского народа, особенно русских (!), идентичны таким же ценностям свободного мира. Мы одинаковы, мы такие же, как вы, мы должны сотрудничать. Западный мир должен приблизить к себе русских, говоря им, что они такие же, как западные люди – приверженцы свободы, прав человека, частной собственности и рынка. У нас одни ценности, близкие культуры, похожая литература, тоже, между прочим, воюющая за социальную справедливость. И мы, американцы, никогда не воевали с Россией. Ну, а об экспедиционном корпусе, высадившемся на российскую землю в начале Гражданской войны, лучше промолчать.

Надо русским не уставая внушать, что Россия всегда находилась под влиянием творческих, культурных сил Запада. Наверное, Сталин интуитивно чувствовал эти изыскания гарвардских профессоров, когда раздумывал над своей известной концепцией борьбы с космополитизмом. А эти профессора, развивая свою концепцию, доказывали, что русские люди должны идти вслед за «англоязычным сообществом» по дороге западной цивилизации. Но вот мешает этому коммунистический режим. Поэтому этим людям надо настойчиво повторять: есть ценности, отдельные от режима, есть «вклад русских», есть «русская семья», «русский народ», есть «русская и украинская народная музыка», «русская литература», «романы и рассказы русских писателей». Иногда, для оттенения русскости, надо добавлять некий фон в виде привычных для них словосочетаний «советский народ». Советские – значит, русские. И вновь по кругу: русский народ – часть западной цивилизации, а не советской. И Запад добивается для него свободы и процветания, Запад борется за русский народ с коммунистическим советским режимом. И поэтому, русские, помогите нам в борьбе с вашим тираническим режимом. Для этого мы поднимем русский народ в его глазах, разбудим его, чтобы встал он, стряхнул с себя «налипшие» на него другие народы вместе с коммунистическим режимом. А США помогут, они помогают всем, кто стремится к свободе.

Так можно объяснить этот документ под названием «Психологическое наступление против СССР», сохранявший боеспособность все 44 года «холодной войны». Гарвардцы тогда послушались Поремского – обосновали необходимость «непрерывного, достаточно мощного пропагандистского потока», направленного на «русский советский народ». Содержанием этого потока и стали основные тезисы вышеупомянутого меморандума. А тут уж недолго ждать осталось, когда для наращивания мощности потока к радиостанции «Голос Америки» присоединились радио «Свободная Европа», в том же 1951 году, и радио «Свобода», только для СССР, в 1953 году.

Чутье политика подсказало Сталину, что космополитизм каким-то боком к концу века тронет проблему глобализации. И в своей речи на Девятнадцатом съезде партии, в 1952 году, он сказал в связи с этим: «Раньше буржуазия считалась главой нации, она отстаивала права и независимость нации, ставя их «превыше всего». Теперь не осталось и следа от «национального принципа». Теперь буржуазия продает права и независимость нации за доллары. Знамя национальной независимости и национального суверенитета выброшено за борт. Нет сомненья, что это знамя придется поднять вам, представителям коммунистических и демократических партий, и понести его вперед, если хотите быть патриотами своей страны, если хотите стать руководящей силой нации. Его некому больше поднять».

…Появление гарвардских профессоров в ЦРУ оказалось оправданным – они там свою задачу в сороковые-пятидесятые годы выполнили, потрудившись над технологией идейной войны с Советским Союзом. Но ирония истории в том, что через 44 года именно гарвардские профессора поспособствовали окончательному умертвлению советского наследства в новой России, осуществив прогноз Конанта: «Мы осилим СССР, и это будет нашим триумфом до конца столетия». В 90-е годы министр финансов США Ларри Саммерс, определявший экономическую политику США по отношению к падшей России, Саммерс, вышедший из Гарварда, бывший его президентом, порекомендовал ельцинскому правительству в качестве советников двух гарвардских профессоров – Андрея Шлейфера и Джонатана Хэя. Саммерс рекомендовал их вице-премьеру Анатолию Чубайсу и главе комиссии по ценным бумагам Дмитрию Васильеву, что, мол, это «надежные, дельные парни». Надежные парни здорово помогли американской администрации и Саммерсу убедить ельцинское руководство действовать в двух направлениях: остановить гиперинфляцию и как можно скорее провести приватизацию государственной собственности. Потом умные экономисты доказали, что это было ошибкой (сознательной или нет?), обернувшейся тем, что российский народ остался без зарплат и пенсий. А приватизация оказалась жульнической, посеявшей смуту на долгие времена. Но при этом сами гарвардцы оказались еще и нечисты на руку. Используя свои должности советников в российском правительстве, они приложили достойные усилия для своего обогащения в хаосе российской приватизации. Потом за них взялся американский суд в Бостоне, который вынес по ним решение. Да и сам Гарвардский университет попался: корпорация Нагуагё Management Co., которая управляет университетскими деньгами, в 90-х годах занималась инвестициями в России. Но университет не имел права этого делать. В суде ответчики согласились уплатить истцу – американскому государству – более 31 миллиона долларов.

Вот такая грязная история с гарвардскими профессорами и российскими чиновниками. Был ли это триумф гарвардской школы, трудно сказать, но то, как измельчал гарвардский профессор, – это заметно. Однако дело было сделано и заняло свое почетное место в череде многолетних усилий, толкавших СССР, а потом и Россию в пропасть. И среди многих толкавших в первых рядах суетились Околович с Поремским…

Часть V

«Молекулярные агенты»

Яркая интеллигенция спешит насладиться ролью агента социальных переворотов

Эта глава посвящена объяснению того, как интеллигенция использовалась согласно «молекулярной» теории. Признано сегодня, кем с гордостью, кем со стыдливостью, что в годы советской перестройки, которая подвела черту под Советским Союзом, именно интеллигенция, выражая интересы определенных политических группировок, сама себя комфортно чувствуя в них, оказалась творцом определенных настроений в стране, шла в первом ряду разрушителей социально-политической системы, заражая разрушительными импульсами добровольцев-активистов из других общественных слоев.

«Молекулярная» теория Поремского, квинтэссенция эмигрантской мысли, столь приятно удивившая американцев, являла собой дельную технологию организации диссидентских настроений прежде всего среди элитарной, не «массовой» интеллигенции. Диссидентских, значит, оценивающих иначе природу режима и жизни в стране, природу людей, живущих в ней. По замыслу родоначальника теории, диссидентствующий интеллигент вместе с такими же увлеченными, будет колоть «молекулярными» порциями сознание публики, готовить ее к антикоммунистическому перевороту.

Она, эта «новая» интеллигенция, – здесь опять приведу слова Редлиха, соратника Поремского, – и налаживает тот «молекулярный» процесс, тот «пропагандистский поток достаточной мощности» в виде огромного количества «книг, брошюр, журнальных и газетных статей, разговоров и споров, которые без конца повторяются и в своей гигантской совокупности образуют то длительное усилие, из которого рождается коллективная воля определенной степени однородности, той степени, которая необходима, чтобы получилось действие координированное и одновременное во времени и географическом пространстве».

Крупный деятель ЦРУ был более деловит, говоря о «молекулярной» технологии: «Бороться с коммунистическим режимом на его собственной территории, оказывать помощь движению сопротивления, ослабляя лояльность граждан передачами по радио, листовками и литературой». Самым первым «молекулярным» документом, ставшим известным советской разведке, оказалась директива президента Трумэна для ЦРУ, которому предписывалось ведение «пропаганды, в том числе с использованием анонимных, фальсифицированных или негласно субсидируемых публикаций; политические действия с привлечением… изменников…»

Сейчас понятно, что предтечей распада общественного строя в СССР был распад в духовной сфере, в общественном сознании, в «культурном ядре». Как минимум, треть публики желала этого распада, потому что ее сознание уже было «обработано» как условиями существования, так и новой, «молекулярной» интеллигенцией. Но эта треть оказалась самой пассионарной, энергетически заряженной, «захватывающей» спящих советских граждан. Еще в годы советской перестройки новая интеллигенция внушила массам идею несостоятельности советского типа хозяйства и пообещала народу резкий скачок благосостояния после перехода к рынку. «Молекулярная» интеллигенция, не жалея сил, показывая чудеса гражданский изворотливости, добилась того, что масса поверила в это грядущее чудо, как поверила и в то, что советский период – это черная дыра в истории России и спасение только в «настоящей демократии» и «всеобъемлющим рынке».

Новая интеллигенция, организуя пропагандистский поток достаточной мощности, начала с морали. Это классика, оказавшаяся верной. Сошлюсь на немецкого социолога начала прошлого века Роберта Михельса: «Ни одна социальная битва в истории не выигрывалась когда-либо на длительное время, если побежденный уже до этого не был сломлен морально». Начав с борьбы за моральные и культурные ценности публики, новая интеллигенция, вооруженная «молекулярной» теорией, – раскачала ее основательно, а с ней и общественный строй.

Делала все по теории: эффективность раскачивания равна умножению структуры на идеи и действия. Наращивая идеи и действия, можно свести к минимуму структуру, – значит максимально обезопасить ее деятельность от служб безопасности государства. Но минимум структуры – это не какие-то там подпольные «пятерки», штабы и комитеты. Это тусовки – изобретение диссидентов, действовавших по «молекулярной» теории.

Открываю словарь Ожегова. Тусоваться – значит, собираться вместе для общения, совместного препровождения. Вижу тусовку как круг, где все связаны некими дружескими узами, приятельскими отношениями, разделяемыми идеями и ценностями, готовностью помочь друг другу, даже и по принципу: «ты мне, я тебе». Тусовку не представить без романтической слезы – «возьмемся за руки друзья, чтобы не пропасть поодиночке». Особенность участников тусовок была в том, что на жизнь и на работу свою на предприятиях, в госучреждениях, в научных институтах они смотрели с позиции оценок, обточенных в тусовочных разговорах и брюзжаниях. Как иначе, если психология политического «тусовщика» не изменилась с 60-х годов аж XIX века, когда в России противоречие между жизненным укладом и новым образованным поколением достигло кипения. Тень тургеневского Базарова распростерлась целиком и на XX век. Новое поколение людей, чей образовательный потенциал превзошел возможности государства, терзалось не от отсутствия сил и способностей, а от отсутствия возможности употребить их в дело; употребив же – выйти на новую жизненную высоту, сравнимую с уровнем западного интеллектуала: коттедж, автомобиль, путешествие по миру. «Тусовка» рьяно этого хотела, что поддерживало энергетику ее морали.

Где же копошилась тусовка? На кухнях. Кухни незабвенных 60—70-х – это не салоны советской «аристократии» 30—40-х, где модные женщины, светские разговоры, перченные язвительными репликами о текущей ситуации, хмельное застолье, песни, танцы, шепот, объятия по углам. А в 60—70-е на кухне под водочку и картошечку с селедкой все больше о политике, о власти, об идеях, а то и о делах своих против режима.

Тусовка и стала тем минимумом структуры для «молекулярной», диссидентствующей интеллигенции. А при минимуме структуры по Поремскому – максимум идей и действий. Идеи и сами рождали, но больше находили в том мощном пропагандистском вале, что катил с Запада на волнах известных радиостанций. Тот вал хорошо «крутил» тусовку, ибо отражал ее мечты и настроения. Да что там отражал – превозносил то, что делали тусовщики. Ну, хотя бы сочинения «самиздата», голодовки или домашние пресс-конференции для иностранных журналистов, аккредитованных в Москве. «Молекулярная» система из «тусовки», закордонного радио и тусовочных акций – жила, распухала, наливалась силой благодаря тому, что у нее появился замечательный стимул – западное политическое мнение. Моральная поддержка Запада, у которого за кулисами топталось ЦРУ, толкала на новые инициативы, теперь уже не на малые дела, а на добротные акции. Эти «инициативщики» почти всегда пребывали в состоянии стресса – КГБ рядом, адреналин сверх нормы. Спасение как всегда – в сексе. Так же, как и в салонах 30-х – 40-х, кухонные тусовки заканчивались или продолжались подпольными романами, где были свои корифеи. Как, например, сын известного маршала, репрессированного в 37-м.

Сын работал научным сотрудником Института истории Академии наук. У него тусовочные встречи заканчивались всегда одним и тем же – упражнениями на тахте с очередной полемисткой. В этой роли перебывали многие коллеги-сотрудницы по институту и жены единомышленников. А его супруга, бывшая медсестра из лагеря, где он отбывал срок, терпеливо ожидала на кухне конца упражнений. Как же она ненавидела это регулярное, раз в неделю, скрипенье тахты!

У других были другие приключения, но в сущности похожие. Тусовка «питалась» сексом, секс для нее, что смазка. Без него политическое дело не шло. Здесь сложная зависимость, но она существовала. Сопровождение любого дела сексом особенно свойственно было интеллигенции. Лишенная свободы высказывания мнений, свободы передвижений по миру, она находила ее в сексе. Где-то жажда свободы должна же была выплеснуться. И она выплескивалась бегством в интим, в свободу нравов.

Бог теоретической физики, нобелевский лауреат, академик Лев Ландау внушал иностранным физикам, как-то нагрянувшим к нему домой после семинара в институте, свои соображения на сей счет. Хотя иронизировал, смеялся академик, а суть-то выразил точно. Физики по приходе ринулись в ванную комнату руки мыть. При этом удивлялись, как такой большой ученый имеет в квартире только один туалет и одну ванную. В их «западных» квартирах их несколько. А Ландау им объясняет, что семья у него небольшая, хватает одного санузла. И не в этом счастье. У вас, мол, хотя с ванными достаток, нет главного – свободы человеческих отношений. Вот если вам понравилась жена вашего коллеги по университету, можете вы за ней поухаживать, поволочиться? Единый гул: нет, конечно, у нас за это наказывают, могут и из университета вышвырнуть, и профессорское звание и открытия твои не учтут. Попечители у нас ой как свирепы. Резюмирует Ландау: «А у нас в свободной стране, интимные дела никого не касаются. Можно влюбиться и увести чужую жену, а можно любить, не уводя. Вот такие у нас в стране отношения». Смеялся физик над ними, хотя в жизни и делал то, о чем рассказал. А иностранцы так и не вняли: шутит или у них в СССР вправду так?

Зато КГБ понимало его, со всеми его взглядами, женщинами и тусовками.

«Из справки по материалам на академика Ландау Л.Д.

…Ландау регулярно слушает передачи зарубежного радио и, принимая у себя многочисленных посетителей, передает им антисоветские материалы загранрадио. Основные темы разговоров его и его окружения – антисоветские темы, высказывания зарубежного радио и циничные обсуждения отношений с различными женщинами.

В личной жизни Ландау нечистоплотен… Имея семью, он сожительствует со многими женщинами, периодически меняя их. Поощрительно относится к аналогичному поведению своей жены: читает ей письма своих любовниц, обсуждает ее интимные связи.

1-й спецотдел КГБ СССР, 20 января 1957 г.».

В диссидентско-интеллигентской среде тезис Ландау о сексуальной свободе оправдался полностью. Здесь было много женщин, уведенных на тахту, и мужья их по большей части в парткомы не жаловались. Эти «интеллигентные» тусовки так замесили секс с политикой «молекулярных» дел, что придали им весьма устойчивое направление. Идеи борьбы с режимом оказались столь живучи, потому что не противоречили стремлению интеллигенции найти применение своей энергетике если не в профессии, то в деле распространения инакомыслия, скрепленного свободой нравов.

Как в «холодной войне» достигался пропагандистский поток достаточной мощности

Подрывную деятельность против Советского Союза тогда, в конце 40-х годов, ЦРУ строило на радиопропаганде. Радио доказало свою ударную возможность во Второй мировой войне во всех воюющих державах. Американцы учились резво, и у немцев, и у англичан. Еще даже не впитав «молекулярную» теорию от НТС, они уже имели большие виды на радио.

Час радио в «холодной войне» настал 17 февраля 1947 года, когда правительственная радиостанция «Голос Америки» начала вещать на Советский Союз. А в Советском Союзе в это же время Рижский радиозавод выпустил приемник с ультракоротковолновым диапазоном. Покупали его хорошо, публика могла свободно слушать зарубежные радиопередачи. И, конечно, «Голос Америки». По этому поводу в МГБ собрали рабочую группу из представителей разных отделов для обсуждения этой ситуации, итогом чего должно было стать некое решение, оформленное запиской в ЦК партии. Группу возглавил известный нам Леонид Райхман, к тому времени заместитель начальника второго главного, контрразведывательного Управления МГБ. И его подчиненный из контрразведки Филипп Бобков тоже оказался в этой группе. Он то и поведал мне эту историю. Собирались несколько раз и дискутировали, несмотря на чины и звания. Но в целом спор свелся к противостоянию «молодых» и «старых» чекистов. «Старики» предлагали изъять у населения приемники, как это сделали в начале Великой Отечественной войны. «Молодежь» эту идею не воспринимала. Итоги дебатов подвел Райхман. Позиция его была по тем временам смела: технический прогресс не остановить, изъятием радиоприемников мало чего добьешься, только вызовешь недовольство людей, а вообще надо быть готовым к идеологической борьбе с нашим противником на поле радиопропаганды. Ну, а ближайшая мера – потребовать от производителей радиоаппаратов исключить диапазон УКВ на выпускаемых приемниках. Что и было сделано. А вот по первой части его выступления, оформленной запиской в инстанции, как принято тогда было говорить, которая, конечно, была адресована партийным функционерам, ничего не сделали. От идейной борьбы ушли, закрывшись на долгие годы «радиоглушилками».

А Штаты наращивали радионаступление. В начале 1951 года начались, как мы уже говорили, регулярные передачи радиостанции «Свободная Европа», а в марте 1953 года прорезался голос радио «Свобода». Они считались частными радиоорганизациями, и американское правительство заявляло, что не имеет к ним никакого отношения. ЦРУ имело, негласно, а правительство нет. Тогда же, в начале 50-х, ЦРУ помогло развернуться на американские деньги и радиостанции НТС «Свободная Россия», что вещала из Западной Германии, из Южной Кореи, с Тайваня на Советский Союз. Главная, стратегическая идея, в соответствии с которой они действовали, определялась откровенно: это «голоса революционеров, действующих против существующих режимов в тех странах, на которые шли передачи». Источник, откуда взято мною это высказывание, весьма солиден – материалы слушаний в Сенате США. Солидный источник дает основание утверждать, что это были, конечно, подрывные радиостанции. Да американцы потом это подтверждали не стесняясь.

Одно из последних свидетельств принадлежит старшему научному сотруднику Архивов национальной безопасности США Джону Прадосу: «В самом начале – с 1950 по 1952 год – ЦРУ было главным спонсором «Свободы» и «Свободной Европы». Оно предоставляло им не только деньги, но всю аппаратуру и необходимых технических экспертов. Однако постепенно стратегия «Свободной Европы» начала меняться. Она стала больше ориентироваться на социально-культурные процессы в восточноевропейских государствах, открылась для финансирования со стороны частных лиц. Роль ЦРУ как ее ментора уменьшалась. В совете директоров осталось всего, может быть, пара людей, которые осуществляли связь с Лэнгли (штаб-квартира ЦРУ – Э.М.) и соответственно выполняли его волю. Однако им еще нужно было убедить остальных членов совета в необходимости принятия тех или иных рекомендаций ЦРУ На радиостанции «Свобода» была другая ситуация, поскольку она напрямую финансировалась ЦРУ в течение длительного периода времени. Я думаю, что роль. «Свободы» и «Свободной Европы», вещавших с территории Европы на СССР и другие страны Восточного блока, была (в «холодной войне». – Э. М.) особенно велика. Некоторые эксперты считают, что радиостанция «Свободная Европа» сыграла роль прямого катализатора восстания венгров против коммунистической системы в 1956 году. У нас нет стопроцентных свидетельств того, что эта радиостанция призывала венгров к восстанию, хотя, безусловно, мы не можем утверждать, что она соблюдала полный нейтралитет во время тех событий. В любом случае и события в Венгрии, и события в Чехословакии, и развал СССР (недаром Борис Ельцин как-то признался, что из всех радиостанций он слушал в основном «Свободу») дают возможность судить о степени влияния американских радиостанций на умы и души жителей Восточной Европы. Затраты ЦРУ вряд ли поддаются исчислению. Я думаю, в тот период США израсходовали на «холодную войну» от 100 до 150 миллиардов долларов».

Такое активное радионаступление скоро положило начало долгому идеологическому и психологическому противостоянию, которое и определило сущность «холодной войны» Советского Союза с Западом. Публикации об этом, инициированные КГБ, считались пропагандой и, как правило, вызывали саркастическую усмешку у просвещенной интеллигенции. Вспоминаю реакцию диссидентствующей публики на книгу Николая Яковлева «ЦРУ против СССР». Но, наконец-то, сегодня появились свидетельства американской стороны об этом. Наиболее обстоятельное и откровенное содержится в книге бывшего начальника одного из подразделений ЦРУ по Советскому Союзу и странам Восточной Европы Милтона Бирдена и журналиста Джеймса Райзена под весьма выразительным названием «Главный противник». Их свидетельства стоят того, чтобы привести их полностью. Итак, слово американцам.

«С самого начала «холодной войны» ЦРУ тайно финансировало некоторые журналы, книги и различные академические издания, публиковавшиеся в Западной Европе эмигрантами из стран советской империи.

Эти эмигрантские издания доносили правду до жителей стран Восточной Европы и Советского Союза, испытывавших настоящий информационный голод. Они давали возможность знакомиться с запрещенной литературой и во многих случаях помогали сохранить историю преследуемых меньшинств. Поддерживавшимся ЦРУ изданиям не было необходимости распространять лживую пропаганду; им просто нужно было говорить правду о режимах, которые были построены на лжи и фабрикациях. Тайная программа доставки новостей и литературы людям в странах советского блока была одним из самых значительных – и благородных – успехов «холодной войны».

Хорошим примером в этом отношении была Польша. Вместе с АФТ-КПП и католической церковью ЦРУ помогло «Солидарности» создать техническую базу, позволившую ей в темные дни военного режима и подполья доносить информацию до масс.

В то же время финансируемые ЦРУ литературные произведения и другие материалы позволяли знакомить подвергавшиеся преследованиям меньшинства в Советском Союзе с объективной информацией об их собственной истории. На протяжении долгих лет ЦРУ совершенствовало технику контрабандного ввоза нелегальной литературы для этих групп. Управление насытило страны Восточной Европы и Советский Союз Библией, «Архипелагом ГУЛАГ» и другими великими произведениями, иногда в виде миниатюрных книг, которые можно было легко спрятать от властей.

Эмигрантские издательства в Париже и других западных столицах, при негласной поддержке со стороны ЦРУ, активно подогревали мечты о свободе в России, Польше и Чехословакии. В 80-е годы некоторые из них расширили ассортимент своей продукции за счет видеоматериалов, документальных и музыкальных программ, которые можно было приобрести в магазинах Запада и тайно ввезти в страны Востока.

Многие работавшие с ЦРУ эмигранты поседели от терпеливого ожидания в своем изгнании. И вот неожиданно пришла свобода. Ранее запрещенные издания теперь можно было свободно покупать в газетных киосках Праги, Варшавы и Будапешта.

К началу 1990 года в ЦРУ пришли к выводу, что финансовую поддержку эмигрантских организаций пора прекращать. Для тех работников ЦРУ, которые обеспечивали поддержку эмигрантских изданий, это был праздник со слезами на глазах. Они должны были прощаться с людьми, которые долгие годы терпеливо ждали и надеялись, несмотря на то что практический эффект от их публикаций был малозаметен.

Для большинства эмигрантов из стран Восточной Европы прекращение тайных связей с ЦРУ не представляло особой проблемы. Многие из них уже готовились к возвращению домой и открытию там легальных издательств. Им Управление больше уже не было нужно.

Однако с эмигрантами из Советского Союза дело обстояло сложнее. В Москве революция еще не наступила. Даже некоторые работники в пропагандистском подразделении ЦРУ, обеспечивавшем тайную поддержку эмигрантских изданий, были не склонны спешить с прекращением советских программ. Идеологическая борьба с коммунизмом шла так долго, что психологически было просто трудно провозгласить победу и «выключить свет». Однако эти программы обходились ЦРУ в миллионы долларов, и Управление больше не могло их оправдать.

Вскоре работники ЦРУ в Западной Европе начали потихоньку встречаться с находившимися у них на связи эмигрантскими издателями и подсказывать им: произошло то, чего они ждали 40 лет, пришло время возвращаться домой».

Чудесно звучит в устах американских авторов выражение: находящиеся на связи эмигрантские издатели. А если продолжить, то и находящиеся на связи советские диссиденты, распространявшие в СССР разного рода сочинения и материалы, согласно все той же «молекулярной» технологии. Как ни вертись, ведь «шпионские» формулировки, «шпионские» технологии. Трудно сегодня признавать те далекие теперь исторические реальности, потому что, согласно им, как это не банально звучит, советские диссиденты и эмигранты из России и СССР становились «людьми-функциями», «людьми-инструментами» американской разведки в ее священном деле борьбы против советского режима.

НТС с этими людьми отлаживал коммуникации для доставки в СССР литературы, издание которой финансировало ЦРУ Андрей Васильев, сотрудник «закрытого сектора» НТС, созданного еще Околовичем, рассказывал, как выстраивали коммуникации. Самое простое – передавали литературу членам советских делегаций, участникам творческих театральных или художественных групп, приезжавших на Запад, советским морякам с торговых судов, заходивших в западные порты. Для доставки литературы непосредственно в СССР готовили курьеров, так называемых «орлов», которые под видом туристов, предпринимателей, специалистов «выходили» на нужных людей и передавали им ожидаемое, получая местные сочинения – самиздат.

Журналист спрашивает Васильева: «К каким контактам в Советском Союзе вы посылали людей?»

Васильев: «Всех не упомнишь. Буковский, Галансков, Гинзбург, Добровольский, Есенин-Вольпин, Якир, Евдокимов, Домбровский. К Солженицыну лично не посылал – передавали через третьих лиц».

Разве нельзя и здесь сказать: находящиеся на связи лица?

Реорганизация КГБ для борьбы с практикой «молекулярной» теории

Только в 1967 году КГБ мобилизовалось для борьбы с «молекулярной» теорией, наконец-то во всей красе заявившей о себе в условиях «холодной войны». Тогда в противовес пропагандистскому подразделению ЦРУ было создано известное потом Пятое управление КГБ, управление, которому вменялась защита власти и строя от внутренних противников и их внешних управляющих, прежде всего из того же ЦРУ и некоторых известных центров и фондов. Глава КГБ Юрий Андропов поставил перед ним такую задачу: знать, как работают ЦРУ и зарубежные центры, прежде всего НТС, их планы; знать настроения в стране, видеть процессы, что идут в обществе, и видеть, как эти процессы используются против режима. Он требовал остановить идеологическую, подрывную экспансию с Запада.

Андропов руководствовался принципом, что успех любого предприятия зависит от человека, стоящего во главе его. Когда он задумал политическую контрразведку, она же Пятое управление в системе КГБ, то для него таким человеком стал Филипп Денисович Бобков. И вся история этой новой службы оказалась связана с его именем. Я познакомился с ним в 2000 году, когда он уже около десяти лет как оставил свою последнюю должность – первого заместителя председателя КГБ СССР. Он уже был волен в своих оценках, и за ним тянулся шлейф как признаний, так и неприятий в интеллигентской среде. Кто-то из известных мастеров ценил дружбу с ним. Знаю, что это были Никита Богословский, автор «Темной ночи», Сергей Смирнов, прославившийся документальной повестью «Брестская крепость», Фридрих Эрмлер, режиссер фильма «Великий гражданин», популярный Марк Бернес.

Но были люди, у которых имя Бобкова вызывало гамму неприятных переживаний. Диссиденты, конечно, – предмет его деятельности. Может, они и понимали, что он идейный защитник существующего строя, но вряд ли соотносили его с поколением, о котором Эрнест Хемингуэй сказал: коммунисты – хорошие солдаты. Он стал солдатом в шестнадцать, уйдя на фронт добровольно из секретарей райкома комсомола. А в девятнадцать гвардии старшина Бобков, уже профессионал войны, кавалер солдатского ордена Славы, встретил победу в Курляндии, недалеко от тех мест, где, кстати, закончил воевать за два месяца до той же победы капитан Красной армии Солженицын, арестованный фронтовой контрразведкой Смерш за нелестные слова о Верховном Главнокомандующем. Кто мог предположить, что спустя тридцать лет жизненные линии боевого старшины и арестованного капитана пересекутся в точке идейного противостояния. Старшина к тому времени стал генерал-майором, начальником пятого Управления КГБ, а капитан – известным писателем и диссидентом.

Так с чего начиналась политическая контрразведка, как она работала против «молекулярной» революции?

Вот что рассказывал Филипп Бобков: «Когда пришел к руководству КГБ Шелепин (в 1958 году. – Э.М.), то, выполняя волю Хрущева, он провел кардинальную перестройку, реорганизацию КГБ. Все внутренние оперативные управления (экономическое, транспортное и другие) были слиты на правах отделов и отделений в один главк – контрразведывательный. Но самое главное, при этом – была упразднена внутренняя агентура. Та агентура, что создавалась в разных слоях общества годами, а то и десятилетиями. Все это делалось под флагом разоблачений преступлений Сталина, в русле решений съездов партии и пленумов ЦК. Вместо КГБ, партия сама взяла на себя работу по защите существующего строя. Но, конечно, действовала присущими ей методами – ввела, например, институт политинформаторов. Но все это не решало главную задачу – знать, что происходит в стране, какие идут глубинные процессы, каковы настроения. Потом ведь шло воздействие из-за рубежа, работали зарубежные центры, НТС развивал активность, проникала агентура. Целью ее было создание неких организаций, оппозиционных власти. В тот же хрущевский период ежегодно происходили массовые беспорядки – стоит только вспомнить: Тбилиси, Темиртау, Чимкент, Алма-Ата, Муром, Бронницы, Нальчик, Степанакерт, Тирасполь, Краснодар. Везде начиналось с конфликта граждан и милиции, часто конфликта с ГАИ, а заканчивалось разгромом зданий райкомов и горкомов партии. Но удивительно, здания КГБ, как правило, были рядом – их не трогали. Что касается событий в Новочеркасске, то их трагическая развязка целиком на совести местных партийных органов.

Когда Андропов возглавил КГБ, он пришел к мысли, что надо создавать управление по защите существующего строя. Идея родилась у него, а не в партии. И назвали новое управление – Управлением по борьбе с идеологическими диверсиями. Не совсем, конечно, удачное название, но так было. Разработали его структуру, начали энергично создавать агентурный аппарат».

Бобков выстраивал основную конструкцию, уникальную в истории спецслужб, каждый отдел – направление идеологической или политической безопасности.

1. Отдел по борьбе с идеологическими диверсиями среди творческой интеллигенции, в сфере культуры, в средствах массовой информации.

2. Отдел по борьбе с национализмом и национальным экстремизмом (один из многочисленных отделов – его штат доходил до 30 человек).

3. Отдел противодействия идеологическим диверсиям в учебных заведениях, научных учреждениях, в институтах Академии наук, среди учащейся, студенческой и научной молодежи.

4. Отдел по борьбе с идеологическими диверсиями в сфере религии.

5. Отдел по руководству подразделениями пятой службы в республиках и областях страны.

6. Информационно-аналитический отдел (анализ проблем безопасности по линии Пятого управления; анализ настроений среди интеллигенции, молодежи, служителей культа; подготовка проблемных записок для руководства КГБ, в ЦК КПСС, в правительство).

7. Отдел по борьбе с террором и экстремистскими проявлениями (оперативный розыск по «центральному» террору и помощь органам безопасности в борьбе с «местным» террором в областях и республиках). Это был самый многочисленный отдел, в его штате было около 60 человек: опытные розыскники, специалисты по взрывным устройствам, лингвисты, почерковеды.

8. Отдел по борьбе с сионизмом (еврейским национализмом).

9. Отдел разработок (разработка антисоветских и русско-националистических групп, активных антисоветчиков и националистов. Этот отдел занимался академиком Сахаровым, националистической организацией Васильева «Память», организаторами антисоветского подпольного бюллетеня «Хроника текущих событий»).

10. Отдел по борьбе с зарубежными антисоветскими организациями и идеологическими центрами (радио «Свобода», Народно-трудовой союз, организация «Международная амнистия»), агентурное проникновение в эти структуры, мониторинг их состояния, планов и действий.

11. Отдел, работающий против идеологических диверсий в медицинской и спортивной сфере.

12. Отдел, обеспечивающий проведение массовых мероприятий, в которых участвовали зарубежные граждане (фестивали, форумы, олимпиады).

13. Отдел по работе с радикальными и «экзотическими» организациями и явлениями (молодежные профашистские объединения; «мистические», оккультные компании, карточные притоны; организации панков, рокеров и другие им подобные).

Бобков как начальник управления лично курировал седьмой и девятый отделы – по борьбе с террором и по борьбе с диссидентами, что в определенной мере говорило о приоритетах в деятельности Пятого управления.

Конечно, ни Андропов, ни глава Пятого управления Бобков тогда не оперировали понятием социального контроля, вышедшим из-под пера французского социолога Габриэлля Тарда, и подхваченным американцами Россом, Парком, Лапьером, потом Мертоном, Селфом, Хорли, Рицлером. А ведь, по сути, теория социального контроля встала на пути «молекулярной» теории. Могуч был Тард, когда сформулировал: социальный контроль – это контроль за поведением индивидов в границах определенных общественных институтов, подчинение индивида социальной группе. Американцы, как всегда, пошли дальше: они ввели понятие санкций, то есть воздействия на индивида в случае нарушения им групповых и общественных норм. Ну, а санкции признавались физические и идеологические. Ученые со вкусом писали об идеологических: манипуляции потребностями, настроениями, сознанием, поведением людей. Не углубляясь в мировую мысль, а наша тогда здесь и не дышала, Андропов и Бобков интуитивно, руководствуясь здравым смыслом, формировали принципы и формы социального контроля, соответствующие социализму. И тоже больше думали об идеологических, нежели физических санкциях. Конечно, возможности у КГБ были ограничены, Комитет мог действовать только в определенном ему ракурсе. А ведь проблема социального контроля масс в меняющихся условиях современного мира становилась общегосударственной. Партии бы этим заниматься. Но коммунистическая партия Советского Союза спала, усыпленная своей непогрешимостью.

Пройдут годы и на Пятое управление навесят груду ярлыков и стереотипов: «жандармское», «сыскное», «грязное», «провокационное» и прочее, и прочее. Особенно постарался Бэррон со своей книжкой «КГБ». Но дельно звучало бы другое: управление социального контроля. Управление, где занимались мониторингом настроений, выявляли лидеров-организаторов антисоветских акций, влияли на них, на настроение, ими создаваемое, на ползущее за ним вослед сознание, разрушали антигосударственную оппозицию и долгими днями занимались лечением ранимых, а то и свихнувшихся душ – беседы, убеждение, увещевание. Стоит посмотреть на отделы управления и ясно проступает попытка превратить спецслужбу в этакий социальный инструмент влияния на пассионарных людей, одержимых идеей раскачать страну, социальный инструмент, предупреждающий о грядущих опасностях для государства и нейтрализующий их.

Филипп Бобков: «И хотя даже среди наших сотрудников отношение к Пятому управлению было неоднозначным (некоторые называли сферу деятельности «пятерки» «грязной работой»), тем не менее, важность этого подразделения с каждым годом росла. Самая сложная ситуация – это пресечение противоправной деятельности, арест. Но сравним: во времена правления Хрущева, с 1953 по 1964 год, по статье 58–10 (антисоветская деятельность) было арестовано 12 тысяч граждан. А за период с 1965 по 1985 год всего 1300 человек (по статьям 70 и 190 УК), то есть, по сути, это за весь период существования Пятого управления КГБ. Если, при Хрущеве массовые беспорядки случались каждый год, то за 20 лет, с 1965 по 1985 год, было всего пять случаев массовых беспорядков в стране».

«Наше дело настолько грязное, что заниматься им могут только настоящие джентльмены»

Основатель и глава послевоенной немецкой разведслужбы Рейнхард Гелен как-то в сердцах бросил своим коллегам: «Наше дело настолько грязное, что заниматься им могут только настоящие джентльмены». А дела Пятого управления? То, что его офицеры осваивали самые темные закоулки душ своих подопечных и при этом старались как можно меньше наследить, действительно приближало их к профессионалам джентльменского уровня.

Ветераны с радио «Свобода» однажды скажут, что профессиональные чекисты считали для себя постыдным служить в «жандармской пятерке». И брали, мол, туда более ни на что не годных. Это мнение специалистов со «свободного радио» – филиала ЦРУ. А в самом ЦРУ, в его пропагандистском подразделении, знали, с кем имеют дело: в «пятерке» работали те, кто мог быть и политиком, и идеологом, и специалистом «паблик рилейшнз», и оперативником в одном лице.

Конечно, своеобразная была деятельность. Если офицер Пятого управления «служил» по межнациональным отношениям, то обязан был изучать ситуацию в целой области или республике, изучать исторические и современные особенности и оперативным путем, и привлекая ученых. И выстраивать стратегию снятия межнациональной напряженности и националистических выступлений. А партийные комитеты могли не понимать этой стратегии, и нужно было убеждать, объясняя последствия возможных кризисных ситуаций, которые «свободное радио» из-за кордона всячески возбуждало.

А если офицер «пятерки» работал с творческой интеллигенцией, он стремился знать не только ее «звезд», но и ее настроения, рефлексии, национальные ориентиры. И еще при этом знать проблемы быта, денег и поощрений, моральных и материальных, столь чутко воспринимаемых. Он должен был уметь говорить с этими «художественными» людьми на их языке, быть понятым и не отторгнутым. И это когда те же западные центры и «свободное радио» обволакивали художников своим навязчивым вниманием и заботой об их творческом продукте.

Магические фразы КГБ: дела оперативной проверки, оперативной разработки, литерные дела, объектовые дела. А в целом – дела оперативного учета.

Что такое дело оперативной проверки? Сигнал, информация, чаще всего агента, о человеке или организации, которые требуют этой самой проверки. Если выясняется, что человек заострен на антигосударственную деятельность, тогда заводится дело оперативной разработки. Результатом ее может быть следствие и суд. Но были еще литерные дела – изучение процессов в «горячей» социальной группе. А вот предмет объектового дела – конкретная организация и изменения в ней, скажем, на радио «Свобода».

Каждый офицер «пятерки» знал формулу Бобкова: «Дела оперативного учета позволяют видеть процессы, а не отдельных людей. Изучайте процессы, и вы будете хозяином положения».

КГБ регулярно направлял в Центральный комитет партии записки о настроениях в обществе. Пятое управление изучало настроение интеллигенции. Главное здесь было понять, чем дышат лидеры общественного мнения. Аналитики «пятерки» определили свой круг – «культурное ядро», в который входили ведущие деятели искусства, литературы, образования, науки. Их было около двух тысяч по стране: ведущие режиссеры, актеры, музыканты, ректоры вузов, ученые-академики, писатели. Весьма авторитетные для других, они влияли на интеллигентскую среду в соответствии все с той же «молекулярной» теорией, которая ориентировала на удары по культурному ядру. Поэтому мнением этого «ядра» интересовались.

Изучением настроений интеллигенции занимался первый отдел Пятого управления. Объективно, в 70-е годы, он превзошел открытые социологические центры в ценности информации. Метод добывания ее на социологическом языке назывался включенным наблюдением, на чекистском языке – агентурным проникновением. У чекистов она была более точной, более объемной, более презентативной. И самое главное – она позволяла предвидеть развитие ситуации, особенно в горячих точках и в «горячих» социальных группах.

Конечно, в центре внимания Пятого управления оставались диссиденты, пытавшиеся завоевать и «культурное ядро» – научную и художественную элиту, и «массовую» интеллигенцию. Бобков возвел в принцип штучную работу с диссидентами. Максимум информации о характере, интересах, окружении, прожитой жизни. И индивидуальное влияние – встречи, беседы, убеждения. Ида Нудель, авторитет среди еврейских националистов, говорила соратникам: «Учитесь работать, как ЧК. ЧК бьется за каждого». Известна была установка Бобкова, которую он внушал офицерам управления: «Чтобы вам было ясно, в чем заключается ваша работа – надо всегда идти от противника. Где чувствуется его рука – там наше присутствие и должно быть».

Что спецслужба без агентов? Ноль. Работа с агентурой основа спецслужбы, они глаза и уши ее, поставщики информации. В КГБ существовало понятие «силы и средства». Под силой подразумевался оперативный состав, под средствами – агентурный аппарат.

Работа с агентурой – самая сложная, самая деликатная, но и самая главная для оперативного работника. В Пятом управлении не без участия Бобкова сложился свой стиль в воспитании агентов. К человеку сначала присматривались, копили информацию о нем, беседовали и выясняли взгляды и интересы, изучали особенности характера и психики, раздумывали над поступками, предлагали ему оценить ту или иную ситуацию, выступить в роли эксперта. Да и помогали в чем-то. Отношения становились чуть ли не дружескими. И лишь тогда следовал рапорт начальству и разрешение на агентурную работу, на присвоение псевдонима. Хорошо зная психологию рождения агента, Бобков советовал встретиться с ним на другой день после вербовки, оценить настроение, поддержать. И это впечатляло начинающего. Правда, некоторые соглашались сотрудничать без подписки, без документального оформления, некоторые вообще готовы были только устно предоставлять информацию. И оперативные работники шли на это.

На агента заводилось два агентурных дела – рабочее и личное. В рабочем – сообщения, информация агента, в личном деле – установочные данные на него, подписка о сотрудничестве, псевдоним. Кроме того, отдельно хранилась карточка агента, заполненная рукой оперработника, в которой перечислялись краткие установочные данные. По инструкциям, принятым тогда в КГБ, работа с агентом должна была вестись только на квартирах. Квартиры были конспиративные (собственность спецслужб) и явочные (используемые по договору с хозяином и в советское время часто бесплатно). На них и происходили встречи оперативных работников с агентами два-четыре раза в месяц. Но обстановка порой диктовала иное. Приехала в Москву группа из одной республики для демонстрации сепаратистских, националистических настроений. В этой группе – агент, он знает телефон оперработника в Москве. Он либо звонил с уличного телефона-автомата, сообщал самую «горячую» информацию, либо где-то «накоротке» встречался с оперативником – на улице, в подъезде дома, в магазине, бывали случаи и в туалете.

Создание добротной агентурной сети требует не менее пяти-десяти лет. «Выращивание» агента – процесс сугубо индивидуальный, трудоемкий. Порой агент согласен работать только с одним оперработником, его «вырастившим». Уходит «опер» на повышение, становится начальником отделения, отдела, но по-прежнему работает со своим ценным агентом. Бывали ситуации, когда офицера центрального аппарата КГБ направляли на работу в какую-то область, заместителем начальника местного управления, но он периодически приезжал в Москву на встречу со «своим» человеком.

Бесстрастная статистика свидетельствует: за исключением северокавказских республик, четверть агентов – женщины, они-то – природные искусницы. Их пленяла страсть к игре, к романтике и, конечно, к устройству своего будущего – тоже.

Вот судьба. Агент влюбилась, возлюбленный – объект разработки. Поведала об этом своему наставнику из Пятого управления – столь доверительны были отношения.

Что делать? Ситуация-то не линейная.

– Любишь – влияй на него! Пока-то он верно катится под статью. Тебе же не нужен муж под арестом.

И ведь повлияла. Живут вместе уже много лет. Ее тайна стала тайной двоих.

После 1991 года в органах безопасности было проведено девять реорганизаций. Как утверждают ветераны КГБ, каждая реорганизация – это потеря профессиональных сотрудников и потеря оперативных возможностей, что означает и безвозвратную потерю агентуры, ибо с оперработником «уходит», как правило, и агент.

Так сколько же агентов было в Советском Союзе?

Филипп Бобков: «Всего по линии Пятого управления в Советском Союзе служило 2,5 тысячи сотрудников. В среднем в каждой области в «пятой службе» работало 10 человек. Оптимальным был и агентурный аппарат, в среднем на область приходилось 200 агентов».

В СССР в 1988 году было 123 области, значит, агентурный аппарат Пятого управления составлял в масштабах страны 25 000 человек.

Находкой Бобкова стало массированное использование агентуры на «бурлящих» территориях, в определенных социальных или национальных группах, чьи стремления угрожали спокойствию и порядку. К таким группам относились крымские татары, которые постоянно поднимали вопрос об автономии и суверенитете, выступали в Крыму и в Москве. Среди них плотность «крымской» агентуры доходила до одного агента на 100 человек. Причем и задача этим «массовым» агентам ставилась определенная: выходить на «связь» и давать информацию только в случаях назревания каких-либо экстремальных действий со стороны наблюдаемой категории граждан. Такая же массовая агентура, она же и агентура влияния, была и в Пригородном районе Осетии, где постоянно существовала угроза межнациональных столкновений. Эта угроза обернулась кровавым кошмаром лишь после развала Советского Союза и ликвидации вместе с КГБ и Пятого управления, которое долгие годы обеспечивало мир и покой на Кавказе.

Пятое управление здесь не уступало американскому ФБР и французской политической полиции. Остальные службы были просто на голову ниже. Ну, разве мог профессионал «пятерки» безучастно воспринимать такую информацию о заграничных коллегах: «Французской полицейской разведслужбе (RG) вменено в задачу постоянно информировать высший эшелон власти о настроениях общественности. RG имеет своих агентов и осведомителей во всех департаментах Франции. Ежедневно они направляют донесения в центр, который их анализирует и готовит краткие обзоры для министра внутренних дел, главы правительства и президента страны. RG интересует отношение французов к различным правительственным мерам и реформам. Разведслужба обязана изучать новые явления, в том числе общественные. Сотрудники этой службы выполняют функции социологов, стремящихся глубоко анализировать ситуацию в обществе. Секцию «города и пригороды» в RG возглавляет философ Л.Бьюи-Транг, которая разработала 5-балльную систему оценок «горячих» пригородов и кварталов. RG отслеживает ситуацию во взрывоопасных пригородах, в исламских организациях во Франции, в сектах, в благотворительных организациях, которые порой используются для «отмывания» денег. Настроение соотечественников в департаментах страны помогает анализировать соответствующая компьютерная программа». Так работали французы.

А в Советском Союзе Пятое управление тогда было озабочено тем, что среди интеллигентов существовали настоящие фанатики идеологической борьбы с государством. Здесь были и борцы-одиночки и приверженцы групповых действий. Конечно, Пятое управление наблюдало их пристально. И далеко не пассивно. Исходили из того, чтобы они чувствовали постоянное беспокойство, нервничали, делали ошибки. Здесь господствовал так называемый метод «массированного психологического воздействия». Планирование конкретной операции в русле такого метода оставалось уделом разработчиков, отличавшихся изощренным воображением, системным мышлением. Это их ума было дело, когда однажды человек, в своем противостоянии власти приблизившийся вплотную к статье 190 прим., вдруг замечал, что у него не клеится на работе, что как-то не складывается жизнь, число бытовых неурядиц становится критическим, от него отвернулись приятели, и жить стало вообще-то неуютно. Стечение обстоятельств, но управляемых. Не все выдерживали.

Но, конечно, самое высокое искусство оперативной работы было в том, чтобы предотвратить возникновение антисоветских групп и преступных сообществ. А уж если они возникли, то не доводить дело до суда, а разложить их изнутри. В КГБ на разных уровнях постоянно жило противостояние административно-репрессивного подхода к противникам режима и профилактического, социально-психологического, ориентированного на размывание активных диссидентских групп и лиц. Ярким приверженцем последнего был Бобков, хотя и ему не удалось окончательно добиться торжества «мягко разрушительного» творчества. Оперативному составу внушал постоянно: «Не доводите разработки до драматического конца. Если есть малейшая возможность остановить диссидентствующего «активиста» убеждением, психологически точным воздействием, продуманной профилактикой – используйте ее. Нужна не канцелярская фиксация действия, не силовые методы, а искусный процесс «размывания» враждебных группировок».

Как в случаях с «Памятью». Организация русских националистов во главе с фотохудожником Васильевым бешено эволюционировала к фашиствующему состоянию. А Пятое управление превратило ее в объединение, пекущееся о памятниках культуры, старины, православия. Методы превращения организации из одного состояния в другое – находка «пятой службы».

Но еще более важным было не допустить сплочения интеллектуалов на антисоветском фундаменте. Ибо как только рождалась такая интеллектуальная группировка, к ней приклеивались люди, связанные с НТС и ЦРУ, которые искали там свои интересы. Приключилось дело с известным философом, лидером одной неформальной группы, явно не жалующей марксизм. Надо было ее «растащить», пока она оставалась организационно не оформленной. Беседовали с каждым из «соратников» этого лидера, убеждали, что, мол, лучше не подпольно стряпать тезисы, а открыто обсуждать концепцию на институтских семинарах. Но собеседники оставались безразличны. Вскоре одному из них на работе начали оформлять служебную поездку в Италию. «Соратники» увидели в этом свидетельство предрасположенности к нему властей. Другому «пришел» вызов из Израиля, что вызвало очередной всплеск подозрительности. С третьим решали вопрос о публикации его работ в издательстве «Мысль», что аукнулось волной зависти. Идейные нити, объединявшие «соратников», начали рваться, смещались интересы, распад был неминуем. И скоро лидер остался один. Лучшие офицеры Пятого управления умели превращать человеческие пороки в такие добродетели, которые препятствовали рождению антисоветского подполья или произрастанию социально-ориентированных взрывов.

Работа нередко была на грани провокации. Но провокациям в 60—80-е годы ставили предел установками самого же КГБ. Оперативный работник знал, что если его агент, внедренный в террористическую группу, подталкивает ее к террору, к действиям, да еще по его указанию, то они оба попадают под уголовную статью. Ибо в ней были понятия «организатор», «пособник». Стоило доказать присутствие действий в русле этих понятий, и дело становилось судебным.

Несомненно, к провокации отношение у Бобкова было двойственное. Он принимал ее на грани оперативной игры, способной парализовать антигосударственную деятельность, но не принимал в следственных действиях. Эта двойственность была выстрадана опытом службы при разных руководителях МГБ-КГБ – Абакумове, Серове, Шелепине, Семичастном, Андропове. И эта выстраданность на закате чекистской карьеры однажды испытывалась поручением партии.

Филипп Бобков: «В русле идей Зубатова ЦК КПСС предложил создать псевдопартию, подконтрольную КГБ, через которую предполагалось управлять интересами и настроениями определенных социальных групп. Я выступил категорически против, ибо это была чистая провокация. На пленуме ЦК партии я поставил вопрос: зачем КПСС должна сама для себя создавать партию-конкурента? Пусть рождение новой партии идет естественным путем. Но не убедил.

Тогда за дело взялся сам ЦК, один из его секретарей занимался этим. Так появилась известная ныне либеральная демократическая партия, а ее лидер за прошедшие годы превратился в весьма колоритную, даже скандальную фигуру на политическом небосклоне».

Статистика борьбы и опустошенность побежденных

Чем измерить профессионализм «пятой службы» в деле предотвращения покушений на существующий строй? Под покушениями подразумевались и террористические выходки, и антигосударственная пропаганда, и, как изложено в Уголовном кодексе того времени, распространение сведений, порочащих государственный строй и власть.

Теоретики политической безопасности говорили тогда о количестве выступлений, стихийных и организованных, об их соотношении, о количестве антисоветских групп и акций, устроенных ими, о количестве «высохших» и распавшихся организаций, об арестованных и не дошедших до ареста, благодаря стараниям чекистов. Говорили об умении обеспечить прозрачность диссидентствующих групп и одновременно о способности спецслужбистов заблокировать их, чтобы акции подполья остались неизвестны и не будоражили общественное мнение. Ну, и, конечно, не забывали и само общественное мнение – каков резонанс от деяний «революционеров» и в каких кругах.

Если на хронику сопротивления глянуть сквозь критерии теоретиков, то один преобладает пейзаж: постепенное убывание стихийных выступлений и равномерное топтание организованных сопротивленцев. По данным Бобкова, за 20 лет, с 1965 по 1985 год было арестовано, как уже упоминалось, 1300 человек. А по данным «энтеэсовского» журнала «Посев», за 28 лет, с 1957 по 1985 год, их набралось около 400 человек. В обоих случаях это на страну с 280-миллионным населением. А многие из этих людей еще и кочевали из одной сопротивленческой группы в другую, или состояли сразу в нескольких. Таков оказался «молекулярный» результат.

Но было «боевое» ядро, тусовка из 35 человек, большей частью арестованных в 60—70-е годы. Джон Бэррон, автор нашумевшей на Западе книги «КГБ», называет некоторых их них: Сусленский, Макаренко, Здебский, Горбаневская, Алтунян, Иоффе, Якимович, Левитан, Мороз, Убожко, Кудирка, Богач, Гершуни, Никитенко, Маркман, Новодворская, Величковский, Статкявичус, Михеев, Кекилова, Бартощук, Сейтмуратова, Буднис, Одабашев, Дремлюга. К ним же добавим Амальрика, Гинзбурга, Литвинова, Якира, Григоренко, Алексееву, Богораз, Великанову, Марченко, Ковалева. Некоторые из них были агентами НТС, о чем говорил «энтеэсовский» контрразведчик Андрей Васильев.

Пик их «молекулярной» борьбы – выпуск антисоветского бюллетеня и протестные действия: распространение нелегальных сочинений, передача их иностранным журналистам, и для них же заявления разного рода. Этим предполагалось заразить общественное мнение, сделать его массовым. Действовали все по той же известной «молекулярной» схеме.

Вот что об этом говорила Людмила Алексеева, активист диссидентских выступлений: «Каркасом правозащитного движения стала сеть распространения самиздата. Самиздатские каналы послужили связующими звеньями для организационной работы. Они ветвятся невидимо и неслышно, как грибница, и так же, как грибница, прорываются то тут, то там на поверхность открытыми выступлениями. Существует искаженное представление сторонних людей, что этими открытыми выступлениями и исчерпывается все движение. Однако не выступления, а самиздатская и организационная поденщина поглощают основную массу энергии участников правозащитного движения. Размножение самиздата чудовищно трудоемко из-за несовершенства технических средств и из-за необходимости таиться. Правозащитникам удалось резко увеличить распространение самиздата, принципиально изменив этот процесс. Единичные случаи передачи рукописей на Запад они превратили в систему, отладили механизм «самиздат-тамиздат-самиздат» (тамиздатом стали называть книги и брошюры, отпечатанные за рубежом и доставленные в СССР). Произошли изменения в перепечатке самиздата на пишущих машинках. Наряду с прежними «кустарями» к этому были подключены машинистки, труд которых оплачивался: была налажена продажа самиздатских произведений, на которые имелся спрос. Нашлись люди, посвятившие себя размножению и распространению самиздата… Обычно машинистки, которым самиздатчик дает печатать самиздат за деньги, его хорошие знакомые, но иной раз стремление расширить круг платных машинисток приводил к провалам: ознакомившись с содержанием заказанной работы, они относили рукопись в КГБ».

«Самиздат» и «тамиздат» почти свободно гуляли среди сотрудников научных, гуманитарных институтов. Самым заметных здесь одно время был Институт мировой экономики и международных отношений Академии наук СССР. КГБ не трогало тех, кто читал «самиздатовские» произведения, но просило объяснить – откуда взял? Если пройтись по цепочке – кто кому дал почитать, – то, в конце концов, чекисты выходили на некое организованное дело: кто-то писал, кто-то печатал, кто-то «запускал» продукт по цепочке. В целом это составляло замысел, действие.

Создатели «самиздата»? Разные они были. У одних – случайные заработки, ободранные стены, вечная грязь на кухне, а самая дорогая вещь – пишущая машинка. У других – достаток, ухоженная квартира, вкусная еда, подарки с Запада. Среди последних – писатель, ныне весьма известный. Когда к нему однажды пожаловал дальний родственник, шепнул жене: «Дай ему десять рублей, пусть сходит пообедать. Не видеть же ему наш холодильник, ведь мы диссиденты и гонимые».

Алексеева признает, что первым постоянным «связным» с Западом стал Андрей Амальрик. Сын профессора, исключенный из университета, он с восторгом окунулся в диссидентские игры. Он жил ими, они возбуждали его писательскую и политическую энергетику. Он действительно первым смело вышел на западных журналистов в Москве и начал их снабжать самиздатовским бюллетенем «Хроника текущих событий», подпольными сочинениями. Конечно, Пятое управление, отслеживая каналы перемещения информации, скоро вышло на него. Тут уж арест был неизбежен. После этого чекисты жестко контролировали информационные коммуникации, завязанные на Запад. Они для них стали объектом интенсивной разработки: схемы, маршруты, люди.

Это количественно-технологическая сторона дела. А качественная? Известный критик Вадим Кожинов оценил явление, вспоминая свою судьбу: «Могу вам признаться, что в конце 50-х – начале 60-х годов я был, по сути, очень тесно и дружески связан со многими людьми, которые стали впоследствии диссидентами, эмигрировали из СССР – например, с Андреем Синявским, или Александром Зиновьевым, или с таким ныне почти забытым, а в то время достаточно нашумевшим Борисом Шрагиным, или с Александром Гинзбургом, который потом работал в Париже в газете «Русская мысль», но оказался ненужным, или с Павликом Литвиновым, внуком наркома Литвинова, которого, каюсь, я привел в диссидентское движение. В частности, в моем доме, вернее, между моим домом и домом Гинзбурга делался такой известный журнал «Синтаксис». Конечно, я давно через это перешел, и в середине 60-х активно начал сторониться прежней компании. Прежде всего, потому что я понял: все так называемое диссидентство – это «борьба против», в которой обычно нет никакого «за». А бороться нужно только «за». Это не значит, будто ничему не следует противостоять, но делать это нужно только ради какой-то положительной программы. А когда я начал разбираться, начал спрашивать у людей этого круга, чего они, собственно, хотят, если придут к власти – и всякий раз слышал в ответ или что-то совершенно неопределенное, или откровенную ерунду».

Стоило здесь, в Советском Союзе, художнику или писателю создать нечто, звучащее как вызов устоявшейся системе ценностей, или бросить жесткий упрек власти, как западные службисты брали этих людей в разработку в духе вышеупомянутых директив для ЦРУ. И Андропов, и руководители Пятого управления считали: Запад под знаменем свободы пытается создать в Советском Союзе пятую колонну. И для этого ищет людей разного толка: ученых и художников, интеллектуалов и фрондеров, профессионалов в чем-то, и суетящихся дилетантов. Но обязательно недовольных, амбициозных, агрессивных, тщеславных, авантюрных, способных и талантливых, интригующих, одержимых, закомплексованных и даже искренне жаждущих помочь власти улучшить систему.

То был не массовый поиск, а штучный. Поштучно найденных Запад нежил, холил, лелеял, поддерживал намерения, оформляя как борьбу за свободу, или за права человека. И Пятое управление их знало, втиснув в вереницу заведенных дел. Вот некоторые, разбросанные по трем десятилетиям: писатель Солженицын (105 томов), писатель Владимов (48 томов), логик и писатель Зиновьев (36 томов), литератор и переводчик Копелев (21 том), литератор Семанов (11 томов), писатель Войнович (10 томов), социолог Левада (10 томов), литератор Даниэль (7 томов), историк Гефтер (6 томов), философ и социолог Водолазов (3 тома), философ Батищев (2 тома), историк Некрич (1 том), писатель Можаев (1 том), литератор и публицист Баткин (1 том), социолог Грушин (1 том), писатель Дудинцев (1 том), поэт Мандель (Коржавин) (1 том). Вероятно, количество томов – степень антисоветской активности.

Но успех диссидентствующих был вялый и тленный. Массы не знали героев-«сопротивленцев», за исключением больших имен Сахарова и Солженицына. Да и сами герои не тянули на Чаадаевых, Герценых, Огаревых, Мартовых или Ульяновых. Скорее это был материал для западных менеджеров идеологических войн. А тогдашняя духовная жизнь в СССР все же по большей части шумела вне их круга. И к ее ярчайшим адептам пытались пробиться наши герои. Но на пути почему-то всегда оказывалось Пятое управление, руководствующееся принципом: не работать среди интеллигенции, а защищать интеллигенцию от ЦРУ, а значит, от диссидентов – агентов новой интеллигенции. Вот такая диалектика.

В той неподпольной духовной жизни в разное время были свои авторитеты: Ильенков, Лосев, Мамардашвили, Бахтин, Лихачев, Аверинцев, Гулыга, Лотман, Сухомлинский, Шолохов, Леонов. У них тоже были непростые отношения с властью. А у кого из думающих и талантливых отношения эти были легкие? Но то, что творчество этих интеллектуалов стало вершиной общественной мысли, понимали и в Пятом управлении, и среди диссидентствующей публики. Поэтому и задача стояла – отделить эту публику от этих вершин, не дать примазаться, не дать опошлить вершины.

В начале 80-х диссидентское подполье было фактически разгромлено КГБ. В какой-то мере это признают сами диссиденты. Но интересны объяснения.

Людмила Алексеева: «Вследствие обрушившихся на него репрессий правозащитное движение перестало существовать в том виде, каким оно было в 1976–1979 годы. Тогда его опорными пунктами были открытые ассоциации, затем разрушенные репрессиями. Более того, к 1982 году перестал существовать в прежнем виде тот московский круг (по сути, большая московская тусовка. – Э.М.), который был зародышем правозащитного движения и стал его ядром в 1970-е годы – его тоже разрушили аресты и выталкивания в эмиграцию… Разрушение этого круга – болезненно чувствительная потеря не только для движения за права человека, но для всех течений инакомыслия в Советском Союзе, так как именно этот круг способствовал их консолидации, его влияние помогло им сплотиться под хельсинкским флагом и приобрести международную известность. К 1982 году этот круг перестал существовать как целое, сохранились лишь его осколки. Критики правозащитного движения часто указывали как на его основной недостаток на отсутствие организационных рамок и структуры подчинения. В годы активизации движения это действительно отрицательно сказывалось на его возможностях. Но при разгроме ядра именно это сделало движение неистребимым и при снижении активности работы все-таки обеспечило выполнение его функций».

Стоп, стоп! Вот это-то выполнение функций так удачно иллюстрирует «молекулярный» принцип Поремского: при минимуме структуры – максимум пропагандистского потока из-за рубежа, то есть усиление радионаступления даже при ослаблении или исключении коммуникаций от диссидентов из СССР. То есть осколки от диссидентских структур, превратившись в мини-тусовки, становились лишь ретрансляторами информации и идей от «цэрэушных» радиостанций и эмигрантских издательств внутри себя и для ближайшего окружения. И хотя поток этот во многом лишался содержательного наполнения из СССР в виде самиздата и кричащих акций, он поддерживал осколки тусовки. То есть поддерживал минимум структуры. Поремский и предусматривал этот критический порог организации, при котором антисоветские настроения еще теплились.

Но в том-то и дело, что потом и этот порог был перейден. Были разгромлены не только «ядро», «центры», «структура», «московский круг», но и группы-осколочки, даже минимума организационных генов не оказалось. Здесь особо отличились московские чекисты, действовавшие в духе директив Пятого управления «большого» КГБ. Заместитель начальника «пятой службы» Московского управления полковник Ярослав Карпович, который в конце 80-х яростно разоблачал дела КГБ в журнале «Огонек», занимался оперативными играми с НТС. Удачливый комбинатор-разработчик, он выходил на связь с «энтеэсовскими» эмиссарами и, представляя псевдоячейку НТС в Москве, наведывался в штаб-квартиру НТС в ФРГ. Такая вот была операция «Трест» в миниатюре, из 30-х годов перенесенная в 80-е. Его оперативные рапорты и записки читал сам Андропов. Наградили его за эти дела орденом. Потом, после краха СССР, уязвленные «энтеэсовцы» рассказывали журналистам, что подозревали Карповича и особо не раскрывали свои планы. Ну, это оправдание, как запоздалая забота о своей чести. Финал-то был знаковый, чекисты контролировали «энтеэсовские» потуги, параллельно разрушая диссидентские структуры.

Руководители Пятого управления КГБ СССР выбрали такую стратегию, которая привела не только к опустошению подполья, но и лишила его перспективы. И по времени это удивительным образом совпало с теми оперативными действиями, которые парализовали усилия посольской резидентуры ЦРУ в Москве, отличавшейся тогда настырностью в плетении подпольных комбинаций в сфере, подконтрольной Пятому управлению. Такого поведения от резидентуры требовал директор ЦРУ Уильям Кейси, который как истинный американский менеджер страстно добивался выполнения директивы президента Рейгана о сокрушении «империи зла».

Говорит писатель Василий Аксенов (в начале восьмидесятых годов выехал из СССР в США: «Я читал книгу Бобкова («КГБ и власть». – Э.М.)… Там много лжи, но нет ответа на интересующий меня вопрос: кому пришла идея отсылать диссидентов не на восток, в ГУЛАГ, а на Запад?… Может, Андропов все придумал? Или Бобков? Идея, бесспорно, нетривиальная: чем в лагерях гнобить, пусть катятся на Запад и пропадают там. В КГБ были абсолютно уверены, что нам не выжить, не выстоять. Как показывает время, товарищи просчитались. Да, мы не стали властителями дум за рубежом, но и не растворились в безвестности».

На Западе не стали властителями дум. А в России? Когда пришла пора перестройки и Горбачев открыл дорогу в царство санкционированной гласности и демократии, выпустил «политических» из мест заключения, то не бойцы диссидентствующего подполья возглавили инициативные группы по реорганизации политической власти, по оттеснению коммунистической партии на политическую обочину. Они, правда, создавали идеологический фон, зарядившись «молекулярной» теорией. А энтузиастов из народа повели активисты из управленческой номенклатуры, из фрондирующих интеллигентских кругов, в свое время записавшиеся в коммунисты и тоже ставшие жертвой «молекулярной» теории. Здесь вспомним имена Гавриила Попова, Анатолия Собчака, Юрия Афанасьева, Сергея Станкевича, Геннадия Бурбулиса, Анатолия Чубайса, Юрия Рыжова, Михаила Полторанина, Виталия Коротича, Сергея Шахрая. Все они до горбачевской перестройки – примерные функционеры системы, правда, с двойственной моралью.

Не так было в союзных республиках. Народные фронты и новые партии, что там возникли с легкой руки секретарей кремлевского ЦК Михаила Горбачева и Александра Яковлева, как правило, возглавляли хорошо знакомые Пятому управлению сопротивленцы-диссиденты. Яркие случаи: Звиад Гамсахурдия в Грузии, Вячеслав Чорновил на Украине, Абульфаз Эльчибей в Азербайджане. Почему они?

Потому что были националистами, и народные фронты и партии, ведомые ими, оказались националистическими образованиями и вели дело на отделение от России, на выход из СССР. Местный народ с интересом наблюдал, как коммунистические лидеры и интеллигентствующая элита, служившие Москве, сникли под агрессивным напором националистов и потеряли шансы остаться у власти или прийти в нее.

КГБ вступается за права человека, наступает на коррупцию и входит в конфликт с партией

Партия как огня боялась открытой дискуссии с оппонентами реального социализма, в первую очередь с так называемыми «диссидентами» – представителями инакомыслящей интеллигенции. В 70—80-е годы Бобков не раз готовил записки в ЦК КПСС, где звучали предложения вступить в прямую полемику с академиком Андреем Сахаровым, профессором Шафаревичем, историком Роем Медведевым и другими известными по тем временам оппозиционерами. Но партийные идеологи и пропагандисты настаивали на репрессивных мерах в отношении оппонентов. И возлагали на КГБ ответственность за них.

Сегодня можно вполне определенно сказать, что КГБ видел процессы в стране лучше, чем партия. И благодаря агентурному аппарату, и вследствие близости к проблемам. Да и отчасти из-за присутствия умных голов на социально опасных участках.

Мир стоял на пороге взлета информационных технологий, на которые элиты возлагали особые надежды в сфере влияния на людей. Пока Кремль спал, в стране возникло подпольное производство видеопродукции: энергичные «теневики» копировали и продавали зарубежные видеофильмы, видеоигры, видеопрограммы. Пятое управление неплохо представляло масштабы этого бизнеса, возможности его влияния. Здесь социологическая пропаганда в чистом виде, пропаганда образом жизни и технологиями, была круто замешана на криминальной энергии. Мир уходил вперед, а власть жила прошлым.

И тогда Бобков ставит вопрос о создании отечественного производства видеомагнитофонов и видеозаписей. Со скрипом ЦК КПСС назначило комиссию, которую возглавил идеологический секретарь Михаил Зимянин. Известные люди, члены комиссии – министр связи, заместитель министра культуры, председатель Гостелерадио – все отвергли предложение КГБ: «Нам этого не надо. Пусть таможня и пограничники делают свое дело – изымают видеокассеты на границе». Через два года, когда председатель КГБ Андропов стал секретарем ЦК партии, эта комиссия собралась вновь и после дебатов передала вопрос о видеотехнике в Совет министров. Но и там его ждала нелегкая участь. В КГБ понимали: на информационном поле партия борьбу проигрывает. Борьбу за мысли и настроения.

А на поле прав человека?

Уже в середине 70-х годов в Пятом управлении отмечали откровенные симптомы игнорирования людских забот и переживаний. Москву тогда наводнили десятки граждан, чьи жалобы и просьбы не волновали местную власть. Но их не хотели слушать и в больших столичных приемных. Что же они просили? Чаще всего решить вопрос с жильем, притом на вполне законном основании. Просителями были многодетные матери, пенсионеры, инвалиды. Бездушие бюрократии доводило людей до истерики. И однажды журналисты из агентства Рейтер, поработав с некоторыми жалобщиками, опубликовали заявление от их имени об образовании «независимых профсоюзов». А в комментарии пояснили, что эти профсоюзы выступают против советской власти. Из ЦК партии в КГБ понесся грозный оклик: что происходит?

Филипп Бобков: «В приемную КГБ (она находилась на Кузнецком мосту) пригласили всех «жалобщиков». Собралось человек сто измученных, доведенных до отчаяния людей. Некоторые пришли с детишками. Разговор налаживался с трудом, потому что люди перестали кому-либо верить. В конце концов, все-таки нашли контакт. Мы выслушали всех. Свои предложения по каждой жалобе доложили в ЦК КПСС, чтобы оттуда дали указания местным органам власти решить проблемы этих людей. На сей раз к нам прислушались. Через неделю подвели итоги: из ста жалоб остались неудовлетворенными лишь пять или шесть. Такой результат нас настолько воодушевил, что мы составили второй список. Однако это уже вызвало неудовольствие в ЦК: видимо, КГБ решил предстать перед народом добреньким! Из общего отдела, которым руководили К.УЧерненко и К.М.Боголюбов, пошли звонки более высокому начальству – мол, КГБ занимается не своим делом, и соответствующая записка легла на стол к Генеральному секретарю ЦК КПСС».

Спустя годы Горбачев вопрошал: «Почему идут в КГБ? Есть же приемная ЦК». Может, потому, что КГБ в меру своей компетентности решал, а партия констатировала, да и то не всегда точно.

Власть по-иному смотрела на демонстрации оппозиционеров, чем КГБ. В 70-е годы несанкционированные выступления проходили под лозунгами «Никакого возврата к сталинизму», «Свободу выездов евреев за границу», «Свободу религии». У Андропова собрали совещание, на котором позицию первого секретаря Московского горкома партии Гришина отстаивал некий Лялин. Его устами Гришин ставил вопрос о выселении подстрекателей и организаторов демонстраций из столицы. Оживился Щелоков, министр внутренних дел:

– Надо сформировать штаб из представителей КГБ, МВД, прокуратуры и начать чистить Москву.

– Это что, снова «тройки»? – спросил тогда Бобков. – Если у Лялина есть доказательства, что эти люди совершили преступление, пусть их судят по закону. Но только суд должен решать.

Бобков, конечно, понимал, против кого он выступает. Гришин, по его словам, готов был любой ценой заплатить за спокойствие и порядок в столице, и ему лучше не становиться поперек дороги.

Партийный ортодокс Гришин считал, что с оппозицией не стоит вести полемику, да он это и не умел. Оппозицию, инакомыслящих, по Гришину, надо давить руками КГБ. Кто здесь по-настоящему расшатывал систему: партбюрократ Гришин или чекист Бобков?

Старая интеллигенция Москвы помнит скандал вокруг альманаха «Метрополь». Группа московских писателей решила издать сборник своих работ, объединенных обшей философией. Против выступило московское отделение Союза писателей, которое возглавлял Феликс Кузнецов, известный литературный критик. Довод простой – альманах литературно слаб. Некоторые добавляли: антисоветчина. А слухи носились и того хлеще: КГБ запретило талантливую книгу.

Писатель Василий Аксенов: «Он (Бобков. – Э.М.) занимался «Метрополем» и принимал решение о моей высылке из Советского Союза и лишении гражданства. Во всяком случае, об этом говорил полковник Карпович, который в начале 80-х годов лично вел мое дело, а позднее раскаялся».

На самом деле Пятое управление имело свой взгляд на этот альманах: то, что предлагалось публиковать – далеко не шедевры, некоторые сочинения – ученические, а в некоторых есть и искра божья. Но антисоветчиной не пахло. И КГБ, еще до заседания секретариата московского отделения Союза писателей, предложил издать этот сборник. И пусть потом литературная критика оценит эти сочинения, пусть писатели поговорят с писателями.

Не тут-то было. Секретариат решил однозначно: альманах закрыть. Глава московских литераторов Феликс Кузнецов был смел, как никогда. Что ему мнение Пятого управления, когда закрытия «Метрополя» потребовал все тот же первый секретарь Московского горкома партии, член Политбюро ЦК Виктор Гришин и поддерживавший его начальник Московского управления КГБ генерал Алидин.

Тот случай обнажил всю сложность отношений Бобкова и Алидина. Они не были союзниками. Алидин, верный «гришинец», ярый сторонник репрессивной линии – давить и сажать. Бобков – не доводить до ареста, влиять, убеждать.

Интеллектуально-убеждающая тенденция в отношении диссидентствующей публики, лелеемая Бобковым, все чаще сказывалось на отношениях КГБ и партии, по крайней мере, в сфере Пятого управления. «Либерал» Бобков и твердый «коммунист» Гришин по-разному понимали вопрос, как защищать существующий строй и укреплять социализм. Бобков видел то, чего не видел Гришин. Он лучше знал проблемы и настроения и не отгораживался от самых колючих, «оппозиционных» людей. Он не защищал жуликов и коррупционеров и не был барином. По сути, противостояние Бобкова – Гришина отразило в некотором роде противостояние КГБ и партии.

С некоторого времени сотрудники ведущих отделов Пятого управления, разбираясь с диссидентами и возмутителями национального спокойствия, стали замечать одну тенденцию: в стране росли коррупция и казнокрадство. Все чаще следы вели в партийный и государственный аппарат.

Однажды начальник отдела по борьбе с национализмом докладывал о ситуации, сложившейся в одной из северокавказских республик. В центре националистических всплесков оказался ученый из местной Академии наук. От него тянулись нити к кругам интеллигенции, жадно внимавшей теориям национальной исключительности. Сообщения агентуры, прослушивание телефонных разговоров высветили не только националистическую суету. Чекистам открылся другой, параллельный мир. Оказалось, что этот ученый-«националист» был еще и активным игроком другой сети – предпринимательско-криминальной. Нити от нее тянулись к первым лицам республики – председателю Совета министров, председателю Верховного Совета и к одному из бывших секретарей обкома партии. В агентурных материалах и данных «прослушки» все чаще мелькали их имена. Национализм оказался тесно повязан с коррупционным криминалом.

Бобков приказал готовить записку в ЦК КПСС. Потом у него был тяжелый разговор в отделе организационно-партийной работы ЦК партии. Только с санкции отдела можно было открывать следствие в отношении руководителей республики, погрязших в коррупции. Санкцию не дали.

Не единственный был случай. Партия своеобразно берегла свои кадры.

В самом начале 80-х КГБ Узбекистана, следуя указаниям тогдашнего председателя Комитета государственной безопасности СССР Андропова, вскрыло крупную сеть «хлопковых» дельцов. С них началось известное «хлопковое» дело. На оперативной схеме пирамида подпольных миллионеров резво стремилась вверх, захватывая все новые пласты замаранных руководителей. Окрыленный успехом председатель республиканского КГБ Мелкумов приказал организовать выставку изъятого и конфискованного. Под экспонаты отвели вместительную комнату. А потом Мелкумов пригласил первого секретаря ЦК компартии республики Рашидова, секретарей и членов бюро ЦК посмотреть эту уникальную экспозицию. Увиденное впечатляло: слитки золота, мерцающие камни, браслеты, кольца, цепи и цепочки. Россыпи и кучи их искрилось вызывающей наглостью. Мелкумов пояснял: когда, у кого, сколько и как изъято.

Рашидов, который только что преподнес члену Политбюро ЦК партии Кириленко шубы из уникального каракуля для его жены и дочери, ушел озабоченный. Становилось ясно, чекисты «выходили» на деятелей республиканского масштаба. Оперативные разработки уже касались того круга, в котором упоминались секретари райкомов и горкомов партии. Мог помочь «дорогой Леонид Ильич». При первой же возможности пожаловался генеральному секретарю: «Чекисты перебарщивают, компрометируют партию, ее руководителей, партийный аппарат».

И Брежнев, как в случае с первым секретарем Краснодарского обкома Медуновым, уличенным во взятках, скажет Андропову:

– Юра, этого делать нельзя. Они руководители большой партийной организации. Люди им верят, а мы их под суд?

И Мелкумов вскоре покинул Узбекистан и отправился в представительство КГБ в Чехословакии. Рашидов своего добился.

В октябре 1982 года в Москве арестовали директора «елисеевского» гастронома Юрия Соколова, бывшего шофера все того же первого секретаря Московского горкома партии Виктора Гришина. Вскоре застрелился Сергей Нониев, директор «смоленского» гастронома, что возле метро «Смоленская». Московская торговля, которую тогда возглавлял Трегубов, оказалась изъеденной коррупционерами. Стоило чекистам потянуть за одну нить, как задергалась вся сеть. Но лидер московских коммунистов Виктор Гришин настороже. Он хладнокровно ставит пределы следственной инициативе КГБ: «Москва борется, чтобы стать образцовым коммунистическим городом и должна быть вне подозрений».

Бобков к тому времени уже понимал, что самая опасная сила, грызущая советский строй – не крикливые диссиденты, не оголтелые националисты, не рыцари психологической войны из ЦРУ, а верхушка компартии, партийные деятели и чиновники разного ранга. В тяжелых раздумьях пришла простая, но от этого еще более обжигающая мысль: по всем коренным вопросам, определяющим жизнь страны, руководство партии, провозглашая коммунистические принципы, вело страну в противоположную от коммунизма сторону.

Видные коммунисты, ставшие по делам и мировоззрению антикоммунистами, и в Центральном комитете, и в республиках и областях, не испытывали боязни перед органами безопасности. Был приказ председателя КГБ СССР, определяющий категории лиц, которые не могут проходить как объекты оперативной разработки. К этим категориям относилась вся руководящая номенклатура.

Филипп Бобков: «Что касается разработки руководящих кадров, то после смерти Сталина ЦК партии принял специальное постановление, на основании которого в КГБ был издан приказ, регламентирующий нашу работу. Прослушивание телефонных разговоров, наружное наблюдение запрещались, начиная с члена бюро райкома партии, с первого секретаря райкома комсомола и профсоюзного руководителя района. Конечно, такие жесткие ограничения сказались на нашей оперативной деятельности. Санкцию на прослушивание советского гражданина мог дать только первый заместитель председателя КГБ СССР, а иностранного гражданина – начальник соответствующего управления КГБ. А вот вести разработку партийного деятеля мы могли только с разрешения соответствующего партийного органа. А ведь тенденция разложения партийного аппарата уже вовсю свирепствовала».

Если в ходе оперативных действий (наружное наблюдение, прослушивание, агентурные данные) в отношении определенных лиц в поле зрения чекистов вдруг попадал партийный деятель, то, чтобы продолжать их, оперативный работник должен был представить все документы и материалы в следственный отдел КГБ. Там скрупулезно высчитывали, выверяли и редко когда эпизоды дела с участием представителей партноменклатуры получали развитие. Чаще всего они сразу прекращались. Нередки были случаи, когда начальники отделов, сталкиваясь в оперативных делах с номенклатурными работниками, советовали своему сотруднику: «Выбрось, к черту, эту разработку».

Партийная номенклатура вывела себя из-под правоохранительных органов, поэтому уже не заботилась ни о чистоте своих взглядов, ни о чистоте своих дел. На судьбу Советского Союза в значительной мере повлияло разложение руководителей партии и государства. А усилия Пятого управления по нейтрализации этих кадров натыкались на все тот же пресловутый «номенклатурный» принцип – «партию не тронь».

Но здесь выясняется другое. Хотя руководящие деятели и обезопасили себя от КГБ, но не от ЦРУ Те граждане из советских руководящих верхов, которые могли быть полезны, вероятно, и были кандидатами в «агенты влияния» и в «нетрадиционные источники», которых не вербовали, но ориентировали в нужном ракурсе. Еще в 1977 году КГБ эту тенденцию выявил. Симптоматична записка Юрия Андропова в Центральный комитет компартии по этому поводу под названием «О планах ЦРУ по приобретению агентуры влияния среди советских граждан». Приведу ее.

«По достоверным данным, полученным Комитетом государственной безопасности, последнее время ЦРУ США на основе анализа и прогноза своих специалистов о дальнейших путях развития СССР разрабатывает планы по активизации враждебной деятельности, направленной на разложение советского общества и дезорганизацию социалистической экономики. В этих целях американская разведка ставит задачу осуществлять вербовку агентуры влияния из числа советских граждан, проводить их обучение и в дальнейшем продвигать в сферу управления политикой, экономикой и наукой Советского Союза. ЦРУ разработало программы индивидуальной подготовки агентов влияния, предусматривающей приобретение ими навыков шпионской деятельности, а также их концентрированную политическую и идеологическую обработку. Кроме того, один из важнейших аспектов подготовки такой агентуры – преподавание методов управления в руководящем звене народного хозяйства.

Руководство американской разведки планирует целенаправленно и настойчиво, не считаясь с затратами, вести поиск лиц, способных по своим личным и деловым качествам в перспективе занять административные должности в аппарате управления и выполнять сформулированные противником задачи. При этом ЦРУ исходят из того, что деятельность отдельных, не связанных между собой агентов влияния, проводящих в жизнь политику саботажа и искривления руководящих указаний, будет координироваться из единого центра, созданного в рамках американской разведки.

По замыслу ЦРУ, целенаправленная деятельность агентуры влияния будет способствовать созданию определенных трудностей внутриполитического характера в Советском Союзе, задержит развитие нашей экономики, будет вести научные изыскания в Советском Союзе по тупиковым направлениям. При выработке указанных планов американская разведка исходит из того, что возрастающие контакты Советского Союза с Западом создают благоприятные предпосылки для их реализации в современных условиях.

По заявлениям американских разведчиков, призванных непосредственно заниматься работой с такой агентурой из числа советских граждан, осуществляемая в настоящее время американскими спецслужбами программа будет способствовать качественным изменениям в различных сферах жизни общества, и прежде всего в экономике, что приведет в конечном счете к принятию Советским Союзом многих западных идеалов.

КГБ учитывает полученную информацию для организации мероприятий по вскрытию и пресечению планов американской разведки».

По сути, направление этой записки в Центральный комитет было продуманным ходом Андропова. Он, вероятно, надеялся, что высшее руководство партии всерьез воспримет угрозу взращивания в СССР агентов влияния и, в конце концов, обяжет КГБ отслеживать настроения и нравственное состояние тех партийных деятелей, чьи дела и разговоры давали повод усомниться в их честности и порядочности. Дальновидный Андропов этим письмом подводил руководство партии к решению о снятии запретов на разработку руководящих кадров. Но синдром 1937 года крепко держал партийную верхушку. После смерти Сталина она панически боялась, что за ней кто-то будет приглядывать – или КГБ, что могло стать реальностью, или структуры – представим! – гражданского общества, что вряд ли по тем временам было реально.

Судьба записки этой оказалась трагичной. ЦК партии предупреждению КГБ не внял, как и многим иным. И тогда в СССР пошел, уже не останавливаясь, процесс зарождения «пятой колонны». В ней «тусовщики-молекулярщики» соседствовали с «номенклатурными» коммунистами – недоброжелателями режима. Теми, кто не устраивал акций, а делал карьеру внутри режима, презирая его, чтобы в некий час предать его окончательно. У этих было два идейных ориентира – Запад, как сообщество англоязычных народов, и свой «народ» – диссидентствующая интеллигенция, заражающая публику, и один моральный – карьера и неуклонный рост собственного благосостояния. И технология жизни, похоже, у них была оттуда, из тридцатых годов, суть которой определялась принципом: «с их лозунгами – к нашим целям».

В годы кризиса советского общества, в годы перестройки в СССР, ЦРУ знало, что ждать от этих коммунистических деятелей. Не в деталях, но в общих контурах можно было прогнозировать, как поведут себя в чрезвычайное время секретарь столичного горкома, министр иностранных дел, секретарь ЦК партии Союза или секретарь ЦК компартии Украины – республики в составе СССР, профессор МГУ или директор института Академии наук. Этими прогнозами в ЦРУ занимался Алан Уайттэкер, профессор-психолог, обрабатывавший информацию о советских руководящих деятелях.

На каком-то этапе жизни и службы Бобков осознал главного противника – высшую партийную бюрократию. Но его трагедия была в том, что он не мог «работать» по ней, ибо был членом этой партии, членом ее ЦК и выполнял ее решение – партийных чинов не «осквернять» разработками КГБ. Силы были израсходованы на второстепенного противника – националистов и диссидентов. А главный враг, как опухоль, точил изнутри. И скальпель КГБ, ведомый им, бережно обходил эту опухоль, пока метастазы не умертвили страну под названием Советский Союз. Драма разорванного сознания была в том, что не мог он больше служить этой партии и этой власти, окутанной флером перестройки. В осознании этого у него не было и союзников в руководстве КГБ, уже шесть лет как не было Андропова.

И Бобков покинул эту службу. Ушел, в полноте сил. Ушел тогда от плевков истории. Но спустя годы из уст новой России он принял их полной чашей, принял от власти, от диссидентов, от националистов и бывших коммунистов, которые, как известно, становятся лучшими антикоммунистами.

Источники

«V Международная конференция. КГБ: вчера, сегодня, завтра». М.: 1996.

Conant J. The Threat to Our National Security. New York, 1952.

Funding of Radio Europe and Radio Liberti. Hearing before the Committee on Foreing Relation us

Senate 92d Congress, 1972, 6–7 June. Washington, 1972, p.51.

Алексеева Л. История инакомыслия в СССР. Новейший период. – Вильнюс-Москва: «Весть», 1992.

Амфитеатров А.В. Жизнь человека, неудобного для себя и для многих. М.: Новое литературное обозрение. 2004. Т.2.

Антикиллер № 1. Беседа с Николаем Хохловым. – Огонек, № 18, май 2004.

Бирден М., Райзен Дж. Главный противник. Тайная история последних лет противостояния ЦРУ и КГБ. – М.: Международные отношения, 2004.

Буковский В. Московский процесс. Париж. М.: 1996, с.169–170.

Булкин (Семенов) Ф.А. На заре профдвижения: история петербургского союза металлистов. 1906–1914. Л.: 1924.

ГА РФ. Ф.8131.Оп.32. Д.3289. Л.63–64. Копия, машинопись.

Гелен Р. Служба. Пер. с немецкого. М.: Терра, 1997.

Герен А. Командос «холодной войны». Пер. с французского. М.: 1972.

Гуль Р. Я унес Россию. Т.2, М.: 2001.

Джон Прадос: США израсходовали на «холодную войну» 150 миллиардов. – Известия, 07.04.2004.

Долгополов Н. «Гении внешней разведки», М.: 2004.

Дробязко С.И. «Эпопея генерала Смысловского» в «Материалах по истории Русского освободительного движения». Выпуск 4. М.: 1999.

Его не любили КГБ и ЦРУ. Беседа с Николаем Хохловым – Роаля, 11.03.2004.

Журнал «На чужой стороне». Берлин – Прага. 1923, № 2.

Интервью начальника Управления регистрации и архивных фондов ФСБ России Василия Христофорова агентству «Интерфакс» от 09.07.2007 г.

История советских органов госбезопасности, М.: 1977.

«Кентавр», 1994, № 4.

Королев С.А. Донос в России. Социально-философские очерки. М.: 1996.

Красная книга ВЧК. Т.2.

Красная книга ВЧК. Т.2. М.: 1989.

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т.21.

Мельгунов С.П. Н.В.Чайковский в годы гражданской войны. Париж, 1929.

Мельгунов С.П. Воспоминания и дневники. Париж, 1964. Вып. 2, ч.3.

Михельс Р. Социология политической партии в условиях демократии. // Диалог, 1990, N15.

Мордвинкин И.Б. Белогвардейцы. (http://kadet.ru/old/library/ litera/belo/bel_p00.htm).

Москва военная. М.: Изд-во Мосгорархива. 1995.

Нерсесиан В.А. Переговоры с руководством немецкой армии в 1938 году. – Посев, № 7, 2000.

Николаевский Б. История одного предателя. М.: 1991.

Новосильцев И. Пораженец, предатель или национальный герой. – Кадеты. Белое дело на www. хх13. ru / kadeti / vlasov. htm

РГАСПИ, Ф.17, Оп.131, Д.190, Л.33.

РГАСПИ. – Ф.17. – Оп.121 – Д.453. – Л.23.

РГВИА. Ф.35. Оп. 9. Ед. хр. 98. Л. 26–40.

Розенталь И. Провокатор: карьера Романа Малиновского. М.: 1994.

Селезнев Ю. Достоевский. М.: 1993.

Спецслужбы и человеческие судьбы. М.:2000.

Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. М.: 1997.

Судоплатов П.А. Разные дни тайной войны и дипломатии. 1941 год. М.: 2001.

Трушнович Я. На путях в Россию. – Посев, № 6, 1991. Хрущев Н.С. Воспоминания. Вопросы истории. 1990, № 4; Вопросы истории. 1991, № 11.

ЦА ФСБ РФ, ф. К-1 ос, оп. 6, д. 84, л. 28–36.

ЦА ФСБ РФ, ф.12 ос, оп.3, д.4, л.288–294.

ЦА ФСБ, Р-17175. Приложение, Л. 24. Рукопись.

Центр новейшей истории г. Воронежа. Следственное дело Карташова В.М. (Дело № П-1464).

Швейцер П. Победа. Перевод с польского. – СП «Авест», 1995.

Щеголев П.Е. Охранники, агенты, палачи. М.: 1992.

Яковлев А. Сумерки. М.: 2003.

Примечания

1

Леонид Федорович Райхман – главный руководитель Кузнецова в то московское время. Он родился на Украине в 1908 году. Отец его был трудолюбивым, но отнюдь не зажиточным ремесленником. Свое первое образование будущий чекист получил в начальной школе. Следствием этой учебы стала неуемная жажда чтения, превратившаяся скоро в систему самообразования. Чекистская деятельность у него, семнадцатилетнего парня, началась в двадцатые годы в Ленинградском управлении ГПУ В начале 30-х способного сотрудника перевели в Москву, в центральный аппарат НКВД. Карьера развивалась стремительно, в 1938 году – он начальник отделения, а потом заместитель начальника отдела Главного Управления госбезопасности НКВД СССР. Свидетельница из того времени спустя десятилетия скажет о Райхмане начала 40-х годов: «Молодой военный с густой шевелюрой волос, маниакально упоенный следственной деятельностью. День и ночь он преследовал одну цель: сломить волю, сломать жизнь». В 1941 году Райхман – заместитель начальника Управления контрразведки НКГБ СССР, с 1946 года – заместитель начальника второго (контрразведывательного) Главного Управления МГБ СССР. Со слов тех, кто его помнит: невысокого роста, ладный, обаятельный в общении, всегда незауряден в делах, точен, аккуратен, тщательно выбрит, отутюжен, пахнет дорогим одеколоном, всегда с неизменной папиросой из дорогой коробки марки «Казбек», о которую постукивает мундштуком, прежде чем закурить. Его начальником был небезызвестный контрразведчик Павел Васильевич Федотов, о котором в служебной характеристике говорилось: «Свою работу знает хорошо, в выполнении заданий медлителен, что объясняется чрезвычайной тщательностью работы». Эта некоторая медлительность Федотова хорошо компенсировалась энергетикой и изобретательностью Райхмана. Но конфликтов между ними не было, Федотов очень ценил своего зама. Ольга Лепешинская, супруга Райхмана в те далекие 40-е годы, мне рассказывала: «Мы с Федотовыми дружили семьями, часто собирались вместе. Так принято было: легкое застолье, интересные разговоры, песни. У Райхмана был прекрасный баритон, абсолютный слух, пел он красиво. И столько песен знал! У нас в гостях бывали Эйзенштейн, Пудовкин, многие известные люди искусства. Райхман никогда не терялся, общаясь с ними. Он как-то умудрялся быть своим среди них». – Примеч. авт.

2

О деятельности НТС и об Околовиче подробно рассказывается в 4-й части книги. – Примеч. ред.

Content

Эдуард Федорович Макаревич
Секретная агентура

Введение

Часть I Как рождалась политическая агентура

Александр Пушкин – партнер третьего отделения

О Третьем отделении и графе Бенкендорфе замолвим слово

Третье отделение и литераторы – путь к взаимопониманию

Пушкин и Третье отделение

Пушкин: «Общественное мнение имеет нужду быть управляемо»

Как боролось Третье отделение с интеллектуалами, бросившими вызов монархии

Дубельт и Достоевский: влияние через годы

Часть II Интеллигенты – лучшие агенты

Сергей Мельгунов – засыпавшийся агент Антанты

Александр Якушев – блистательный агент ВЧК-ОГПУ

Николай Гумилев – потерянный агент ВЧК

Часть III Агенты-герои и агенты-предатели

Николай Кузнецов – суперагент на службе Родине

Уральское начало Кузнецова

Московское продолжение

Кузнецов на Украине

Женщины Зиберта-Кузнецова

Почему Кузнецов не стрелял в Коха?

Схождение роковых обстоятельств

Николай Хохлов – агент-предатель

«Свистун»

Агенты для «оккупированной» Москвы

Почему Хохлову не удалось ликвидировать Кубе?

Цена агента

Хохлов: побег на Запад «во имя совести»

И краткий комментарий о том, как жизнь распорядилась судьбами Кузнецова и Хохлова

Часть IV «Профессорский эмигрантский заговор»

Чем достал советскую власть народно-трудовой союз?

Была такая организация…

НТС нашел себя с генералом Власовым

Вожди НТС: Околович

Вожди НТС: Поремский

«Молекулярная» теория Поремского

Люди Гарварда в ЦРУ и услуги НТС в борьбе с советским влиянием

Часть V «Молекулярные агенты»

Яркая интеллигенция спешит насладиться ролью агента социальных переворотов

Как в «холодной войне» достигался пропагандистский поток достаточной мощности

Реорганизация КГБ для борьбы с практикой «молекулярной» теории

«Наше дело настолько грязное, что заниматься им могут только настоящие джентльмены»

Статистика борьбы и опустошенность побежденных

КГБ вступается за права человека, наступает на коррупцию и входит в конфликт с партией

Источники

Примечания