Усков Сергей Юрьевич

Топор XXI века

Личная трагедия

Рассказ

…Находящийся в областном городе N научно-исследовательский институт (сокращенно НИИ), с одной стороны, был слишком велик, чтобы его не затронули бури девяностых годов XX века, но с другой – слишком важен для одной из отраслей народного хозяйства молодой России… Точнее я сказать не могу по причине секретности. В результате одно уравновесило другое, и ко второму десятилетию XXI века этот головной НИИ подошел почти без потерь как работников, так и помещений, что служило поводом для зависти сокращенных сотрудников других НИИ, которым не посчастливилось заниматься таким нужным стране делом…

И, пока в помещениях лабораторий этих несчастных институтов осваивались коммерческие структуры, наш славный НИИ продолжал трудиться на благо страны. Точнее, продолжали трудиться те, кто еще не забыл, что такое коммунистический субботник и водка за четыре рубля семьдесят копеек. Те, кто лично снимал со стен портреты Ильича и для кого фамилия Пастухов не была просто фамилией…

Здание, построенное в середине шестидесятых из блоков и желтого кирпича, имело всего четыре этажа; зато длина его, хоть и была много меньше семисот тридцати шести метров – длины знаменитого московского НИИ на Варшавском шоссе, тоже являлась гордостью всего города: это было самое длинное здание в нём. Однако данная особенность никак не мешала работе: для перемещения между этажами имелось целых четыре лифта, не считая грузового.

Правда, столовая находилась почему-то отдельно; чтобы посетить ее, требовалось выйти на улицу. Впрочем, работники старой закалки ею и не пользовались, ибо знали поварих, а посему «всё понимали правильно». От закрытия столовую спасали крупный автотехцентр да множество шайтан-автосервисов, облепивших его, как чумазые попрошайки – респектабельного господина. Менеджеры автотехцентра шли в столовую, глядя в смартфон, с наушниками в ушах. Они ставили тарелки на поднос, ели, расплачивались и уходили, не выпуская смартфона из рук и не вынимая наушников из ушей. Качество еды и вес порции их не интересовали совершенно. Работников автосервисов это не интересовало тоже. Данный контингент позволял столовой иметь рентабельность, а поварихам – сносную зарплату и уверенность в сытом завтрашнем дне.

Администрация НИИ располагалась на последнем этаже. Она состояла из директора, его заместителей, главного инженера, бухгалтерии и отделов: планирования, труда и зарплаты, снабжения и административно-хозяйственного.

На третьем этаже были кабинеты докторов наук, руководителей отделов, проектов и направлений, филиалы кафедр региональных вузов.

Второй этаж занимали лаборатории, экспериментальные установки и конференц-зал.

На первом имелись небольшое опытное производство, маленькая типография, бытовые помещения для водителей и охраны, а также склад.

Отлаженная за десятилетия система функционировала без сбоев – НИИ выдавал некие результаты, за что и получал некое финансирование… Впрочем, зарплата сотрудников оставляла желать лучшего; однако стабильность ее выплаты, вольное отношение к рабочему времени и невозможность перетрудиться привлекали и молодежь – ту, которая не хотела «пахать на дядю» ненормированно и без карьерных перспектив, несмотря на обещание последних при устройстве. Да еще и за зарплату в конверте и ненамного больше приносимой в дом родителями, посвятившими жизнь «науке и производству», а не перепродаже…

Однако наряду с такими «приспособленцами» в штате НИИ числилось и некоторое количество амбициозных молодых ученых, желающих заниматься наукой, чтобы внести свой вклад в процветание России.

Коллектив НИИ жил жизнью, мало отличающейся от жизни героев кинофильма «Служебный роман»; сплетни и ссоры не выходили за рамки приличия, праздники отмечались «всем миром» за одним столом, на похороны скидывались также «всем миром»… Но главное – происходила некая ротация кадров: вместо проработавших уже лет десять на пенсии выдвигались более молодые – из тех, кому до пенсии оставалось еще несколько лет… Впрочем, не забывали и настоящих молодых: их рацпредложения внедрялись, а диссертациям давался ход!

Директор лично беседовал с «молодыми дарованиями». Умилялся таланту и настойчивости, вспоминал свою молодость. Обещал всяческое содействие в продвижении. Дома за ужином с жаром рассказывал о перспективах науки и своих молодых ученых, способных построить современную, конкурентоспособную на мировой арене страну. Его морщины разглаживались, а недуги шли побоку.

«Молодые» воодушевлялись и в соцсетях «добавлялись в друзья» к директору и прочему начальству, странички которых вели их дети.

С девяти утра до восемнадцати вечера улей гудел: лифты исправно перемещали народ с этажа на этаж, в курилках рабочие и инженеры обсуждали последние новости, лаборантка восхищалась нарядом главного бухгалтера, а по коридорам туда-сюда с озабоченным видом двигались служащие с папками под мышкой: так всегда поступают люди, которые никому не нужны.

Это продолжалось бы и дальше, а стало быть, писать сей рассказ мне не имело бы смысла, если бы однажды не сломался один из лифтов…

Прибывшие ремонтники выяснили, что в лифте вышла из строя деталь, непосредственно влияющая на безопасность. Проверив оставшиеся лифты, они вынесли вердикт: замене подлежат аналогичные части во всех лифтах, ибо лишь по счастливой случайности не произошло трагедии…

Впрочем, трагедия всё же произошла! Лифты были импортного производства.

Мастера собрали инструмент, написали название детали и даже обещали прислать сканы техдокументации. Детали же предложили найти и выкупить самостоятельно, обещая немедленно и бесплатно установить их на место, как только они будут получены.

Директор дал задание главному инженеру, а тот – своему заместителю. Заместитель привлек инженеров, а те попросили разобраться в этом техников. А поскольку ниже техников находились лишь рабочие, им пришлось решать проблему самим. Дочь одного из них написала на хорошем английском письмо в фирму-изготовитель этих лифтов, используя шаблон деловой переписки, скачанный из Интернета.

Пришедший ответ был немедленно переведен и передан по цепочке руководству НИИ.

Ответ был краток: выражалось радостное удивление запредельно долгой работой их лифта; однако искомая запчасть имелась лишь в заводском музее. Они были очень опечалены этим фактом и советовали заменить лифты на новые. Производства их фирмы.

Убитый горем директор написал эмоциональное письмо в министерство. Там обещали разобраться и принять меры. Зная скорость их работы и принципы выделения квот, директор понял, что в ближайшие полгода ему придется подниматься к себе в кабинет по лестнице.

Главный инженер напомнил о грузовом лифте. Правда, из-за небольших размеров он оправдывал свое название лишь внешним видом, ибо был грязен и ржав. Им долгое время не пользовались: со всеми грузами отлично справлялись пассажирские лифты.

Директор осмотрел лифт и поручил привести его в надлежащее состояние.

Рабочие НИИ, которым подходило определение «русский мастеровой человек», покрасили лифт снаружи, обили его пластиком «под дерево» изнутри, а на пол постелили ковер. Провели телефон для связи с диспетчером, повесили зеркало и поставили стул. Ремонтники проверили лифт и не нашли проблем. Он был отечественного производства: запчасти имелись в наличии.

Директор забрал лифт себе.

Отныне пользоваться им могли лишь немногочисленные уважаемые люди, имеющие кабинеты на третьем и четвертом этажах; для всех остальных существовал негласный запрет. Директор – тучный пожилой человек – очень опасался, что этот лифт сломается раньше, чем высокое руководство придумает, как поступить с пассажирскими лифтами…

Всем работникам НИИ, за редчайшим исключением, пришлось пользоваться лестницами. И если для молодых это не представляло проблемы, то пожилым пришлось несладко. Трагизма добавляло то, что лестниц было всего две, и те – в торцах здания, поэтому всем работникам приходилось еще и преодолевать больше сотни метров от парадного входа до лестницы. А тем, чьи кабинеты находились в центре здания, – еще столько же до кабинета. И обратно так же. А если нужно посетить кого-то на другом этаже? Да не один раз?!

Многие восприняли отсутствие лифтов как личную трагедию.

Несколько дней весь коллектив обсуждал только эту новость. Сторонники здорового образа жизни находились в явном меньшинстве.

Дело усугублялось тем, что катастрофа произошла в конце осени: рассчитывать на то, что за время отпуска лифт починят, не приходилось.

…Традиционные посиделки в канун Нового года внешне ничем не отличались от прежних; однако в воздухе витало напряжение… Месяц с момента аварии изменил людей: во взглядах плескались усталость и грусть. Первый тост подняли за женщин – бедняжки за утро «накрутили» многие километры, курсируя между этажами с салатами, заливным и пирогами. Второй – персонально за отсутствующую Наденьку Алтунину, молодую лаборантку, которая убежала домой в слезах. Причиной явилось непреодолимое желание подняться на «директорском» лифте, ибо ее руки были заняты блюдами, а сердечко уже выпрыгивало из груди от беготни по лестницам. Завидев закрывающиеся двери, с криком «Ой, подождите меня!» Надежда влетела в лифт, двери которого предупредительно придержала нога главного инженера. Препятствием, остановившим Надю, явился сам главный. Точнее, его круглый живот, куда уткнулась большая тарелка… Часть селедки под шубой живописно украсила дорогую белую сорочку, подаренную супругой к празднику.

Первым действием директора в новом году было уточнение негласных списков пользователей лифта: они сократились наполовину.

Впрочем, скоро импульсивные желания сотрудников подняться на другой этаж для обсуждения последних новостей или интересных покупок как-то… сошли на нет, так что бóльшую часть времени «директорский» лифт простаивал.

Пожилые перешли на общение по телефону, молодые – в социальных сетях.

Однако впоследствии такие контакты почти прекратились: дозвониться на третий этаж с первого стало немного… сложно. Лишившись каждодневного личного общения, инженеры и рабочие, а также начальство и подчиненные охладели друг к другу: кто-то припомнил давнюю обиду, в ком-то взошла зависть, а кто-то стал задумываться в тиши кабинета: «А не подсидят ли меня? Всё ли я, добрый и наивный, знаю о тех змеях, что пригрел на своей груди?!»

Общение по рабочим вопросам свелось к минимуму; в крайнем случае с документами «наверх» посылали молодых – таким образом, у последних вместо тренировки мозга тренировались ноги. Талантливые и амбициозные написали заявления «по собственному»; остались лишь те, кому было «всё равно».

Постепенно на каждом этаже сформировался свой коллектив, внутри которого и происходило общение.

Рабочие на первом этаже употребляли паленую водку и домашние соленья, играли в домино, обсуждали бытовые проблемы да ругали власти.

Инженеры на втором пили проверенную «беленькую», закусывали продуктами из сетевых магазинов, говорили о демократии, будущем науки и техническом прогрессе.

Ученые на третьем кушали дорогие продукты под коньяк, обсуждали религию, политику и устройство мира.

Руководство на четвертом смаковало элитный алкоголь и деликатесы, обсуждало финансовое будущее своих семей в свете мировых событий и новых указов российских властей.

Ничего общего у этих этажей, протянувшихся горизонталью более чем на двести метров, не было.

И лишь наивная молодежь, верящая в соцсети, открытое общество, а также во все лучшее сразу, не догадалась, что произошло: она по-прежнему «добавляла в друзья» ученых и руководителей; «лайкала» их сообщения и писала комментарии к ним; поздравляла их с днем рождения, Новым годом, Двадцать третьим февраля и Восьмым марта.

Однако даже к молодым со временем пришло понимание: они так и останутся работать на первом или втором этаже и никогда не смогут подняться на третий, не говоря уж про четвертый…

Они запоем читали статьи в лентах соцсетей, дружили с зарубежными сверстниками, а затем… приходили на работу и с тоской понимали, что жизнь устроена вовсе не так, как пишут в Интернете. От этого у некоторых развилась депрессия с раздвоением личности.

Впрочем, за исключением отдельных впечатлительных юношей и девушек (которых в НИИ становилось всё меньше и меньше), другие работники постепенно приспособились к этой новой реальности: их коллективы на нижних этажах стали более сплоченными, а сами люди – более трезвомыслящими и прагматичными. Вместо общения «ни о чём» с работниками высших этажей они тратили время на вязание, вытачивание сломанной детали для миксера, попытку ремонта компьютера и поиски в Интернете китайских копий элитных смартфонов и часов.

Произошли изменения и в головах начальства: ведь многие поднялись на верхние этажи вовсе не из-за научных открытий или управленческих талантов… Их прошиб холодный пот – они поняли, от какой катастрофы их спасла судьба! Люди «закрылись», стали серьезнее и сосредоточеннее; аккуратно подбирали слова даже при общении в узком кругу, ревизию которого также провели. Речи же на публике, наоборот, стали многословнее и витиеватее – они старались сказать много, не сказав, по сути, ничего. Ощущение, что под ними не бетонные перекрытия нижних этажей, а кипящая лава, могущая поглотить их в один миг, если они замешкаются, наложило отпечаток не только на их внешность, но и на повседневную жизнь и поступки.

И лишь командировочным, не ведающим о сих глубинных трагических изменениях, казалось, что этот улей-институт по-прежнему гудит и выдает научный результат, а люди так же приветливо здороваются, энергично двигаясь по коридорам…

Не ведали этого и в министерстве: на общегражданские праздники все без исключения сотрудники получали одинаковые подарки и поздравления.

Однако радовались им за разными столами; женщинам уже не нужно было сновать между этажами с пирогами и салатами…

В новом году НИИ не представил в министерство ни одной новой разработки и технологии, ссылаясь на недостаток научного оборудования и кадров. Там приняли доклад к сведению и обещали принять меры, правда, с учетом непростой обстановки в стране, да и в мире в целом.

…Когда весна окончательно вступила в свои права, из министерства пришли квоты: либо на установку новых лифтов отечественного производства, либо на закупку андронного коллайдера. Директор созвал совещание. Все единогласно проголосовали за коллайдер. Мудрое руководство НИИ всегда ставило науку и интересы страны выше мещанского комфорта.

Море удовольствия

Рассказ

…Павел Сергеевич был обычным инженером, который в «лихие девяностые» переквалифицировался в бухгалтеры; работал в обычной фирме со средним оборотом. Его жена была обыкновенной женщиной с банальной внешностью и таким же именем. Его дети – средних способностей и – впоследствии – такой же средней перспективы жизненного успеха. Его квартира была среднестатистическим жильем с советской мебелью и всем остальным китайского производства; на дачный участок в шесть соток по непрестижному направлению семья приезжала на некогда самой популярной в СССР машине – «жигулях» шестой модели.

Павел Сергеевич был настолько зауряден, насколько можно себе вообразить. Впрочем, в этом он был не одинок: миллионы таких вот «Павлов Сергеевичей», собственно, и составляют костяк любой страны. Они – ее становой хребет, опора государства в его радостях и бедах.

Жизнь таких людей, как правило, загодя расписана до самой смерти; а небольшие отклонения от этой генеральной линии лишь подтверждают правило: каждый сверчок знай свой шесток.

Однако одно небольшое отличие от других у него всё же имелось.

Павел Сергеевич практически всегда находился в добром расположении духа; а периодически и вовсе испытывал погружение в море удовольствия – или даже в океан наслаждения! Однако погружаться он предпочитал исключительно в одиночку: его домочадцы оставались на берегу.

Он не пил водки и не курил сигарет. У него не было сумасшедшего хобби, угрожающего семейному бюджету. Он не был ни гурманом, ни франтом, ни нарциссом, был равнодушен к деньгам и комфорту. Не волочился за женщинами, не интересовался техникой. Его не возбуждал даже святой для таких людей футбол.

Нет, Павел Сергеевич получал наслаждение от процесса, не требующего от него никаких усилий или трат.

Он получал неземное удовольствие от обличения системы.

Он знал о ней всё! И это знание позволяло ему, поднявшемуся над общей серой массой, чувствовать себя спокойно и уверенно, живя в гармонии с самим собой.

– Тэ-эк-с, этикеточки переклеиваем? – Он брал расфасованный продукт и, понюхав его для верности, совал под нос менеджеру торгового зала. – На Западе просроченные товары выбрасывают! А у нас – вымочат в марганцовке, оботрут уксусом – и на прилавок! А хлеб?! Мало того, что пекут из кормовой муки, так еще и консервантов набухают – неделю не плесневеет!

– Пачэму ис кармавой? – вопрошал гастарбайтер, выкладывающий буханки.

– А потому, дарагой, что вся пшеница высших сортов идет на экспорт! – назидательным тоном ответствовал Павел Сергеевич. И – покидал магазин, ничего не купив.

…Дома жена, едва разобрав тяжелые сумки, начинала готовить ужин из «неправильных» продуктов. Муж приходил домой и шел на кухню.

– Ты знаешь, что состав моющего средства у нас и на Западе разный? Марка-то одна, а состав разный – для нас его делают по устаревшей рецептуре: он жидок и ядовит! Неслучайно его рекламой забиты все газеты и ТВ: хороший товар в рекламе не нуждается! Мясо – проваривай дольше; ты что, всерьез считаешь, что всё оно проходит ветеринарный контроль?! Да сейчас за взятку можно купить любой сертификат…

– Да пошел ты вон с кухни! – Хотя каждодневное нытье жене уже и приелось, но иногда всё же вызывало всплеск возмущения. – Сходи лучше в парикмахерскую: полбанки шампуня уходит на твою шевелюру!

– Так потому и уходит, что вместо густого геля – жидкий кисель; это какую ж прибыль получают эти хреновы бизнесмены, разбавляя его! Впрочем, ладно, схожу; хоть расческа целее будет. Недавно купил новую – и вот, полюбуйся: уже пяти зубьев нет! Специально из такой паршивой пластмассы делают, лишь бы она быстрее сломалась! Чтобы я новую купил… Объемы, прибыль, оборот… Чтоб вы сдохли, сволочи!

В парикмахерскую Павел Сергеевич шел улыбаясь.

– Почитай, на крышу треть дохода уходит? – поинтересовался он, по-барски располагаясь в кресле.

– Какая крыша – мы ж на первом этаже! Крышей ДЭЗ занимается – мы лишь коммуналку платим, – закрывая его накидкой, отозвалась мастер.

– А вы с юмором. – Павел Сергеевич кусал губы, чтобы не рассмеяться в голос. – А то не понимаете, что я про другую крышу говорю – криминальную! Да на взятки пожарным, СЭС… Отсюда и зарплаты в конвертах… А если помещение приглянется кому-нибудь крутому – то всё! Выматывайтесь со всем скарбом к чертовой бабушке. Кстати… в фирменных-то пузырьках небось наш, дешевый шампунь?

Мастер с каменным лицом подстригла его за рекордное время.

– Потогонная система: быстрее, быстрее, больше клиентов – больше прибыль; небось уж с ног валитесь, по двенадцать-то часов работая без выходных? – Лицо Павла Сергеевича излучало спокойствие и умиротворение.

Несмотря на то что автомобилем пользовались лишь для поездок на дачу, иногда он всё же ломался. Обличительные речи клиента о взятках, поборах, поддельных запчастях, криминальных автомобилях и перебитых номерах приводили мастеров в бешенство; и не столько из-за темы разговора, сколько из-за того, что говорил он под руку.

С чувством выполненного долга возвращался наш герой из мастерской.

Засмотревшись на дорожных рабочих, клавших асфальт в воду, выехал на пешеходный переход.

– Что ж вы так, Павел Сергеевич? – Инспектор неторопливо изучал документы. – Задумались?

– Засмотрелся! – дерзко ответствовал водитель. – Это ж какая наглость – средь бела дня у всех на глазах осваивать бюджет города таким способом! Этот асфальт и сезона не пролежит! Да и подряд-то получили с откатом – уж как пить дать…

Инспектор крякнул и вытащил права из бумажника.

– Присядьте в машину, составим протокол.

– Был сегодня улов-то? – хитро прищурился Павел Сергеевич. – Ну, я могу добавить, если что. Мы всё понимаем: кто пойдет на эту адскую работу за одну зарплату?!

Инспектор изменился в лице. Размашисто вручил права и произнес холодно:

– Впредь будьте внимательнее!

Дома Павел Сергеевич поужинал и лег спать с чувством глубокого удовлетворения.

Его супругу терзали два противоречивых чувства: с одной стороны (особенно в глазах ее подруг), муж являл собой пример идеального семьянина, но с другой – она чувствовала, что начинает медленно, но верно сходить с ума.

Она заметила за собой это в канун Восьмого марта, когда Павел, как всегда, явился с работы трезвый и без цветов.

…Он не употреблял спиртного, ибо знал, что половина его – подделка и нет гарантии, что он не отравится. А цветов не покупал оттого, что не мог заставить себя брать «розочки», накачанные химией, да еще и за цену в три раза бóльшую, чем в обычные дни.

Он не хотел спонсировать криминал, продажных чиновников и вороватых бизнесменов.

Однако впервые за эти годы супруга поймала себя на мысли, что отсутствие цветов вкупе с традиционным брюзжанием мужа даже в этот святой для всех женщин день не вызвало в ее душе ни возмущения, ни протеста!

Она поняла, что это и есть начало конца.

Впрочем, так могло продолжаться еще бог знает сколько времени, если бы чаша терпения внезапно не переполнилась.

Скоропостижно скончалась ее мать, жившая в отдельной квартире.

Павел Сергеевич проявил себя во всей красе: еще никогда ему не доводилось обличать всю насквозь прогнившую систему ритуальных услуг, ибо у него просто не было повода! Сначала свою порцию получил похоронный агент, затем – работники морга и, наконец, рабочие, рывшие могилу.

На поминках «лекции» продолжались. Кроме обширных сведений о криминальных взаимоотношениях всех участников похоронного бизнеса, скорбящие узнали много нового о продуктах на столе, оказании (а точнее, неоказании!) медицинской помощи пенсионерам, да и о самой власти, погрязшей в кумовстве и коррупции. Редкие спонтанные желания помянуть усопшую решительно пресекались вошедшим в раж мужем, оставшимся без тещи.

…Жена пригрозила разводом и разъездом: она с детьми остается в «трешке», а мужу предлагалось занять «однушку» матери.

Впрочем, даже такая несложная рокировка Павла Сергеевича сильно возмутила: неужели эта глупая женщина не понимает, чем чревато общение с государственной машиной в лице коррумпированных чиновников?!

…Супруга пошла в церковь. Она поняла, что святые образа и батюшка – единственные, кто сможет помочь ей в этой ситуации.

Разумеется, муж не знал о визите. Пока она не проговорилась об этом подруге. Рядом с телефоном находился Павел.

…Обличительная трехчасовая речь о попах, купающихся в роскоши на пожертвования старушек, привела супругу к открытому окну: быть может, разом решить все проблемы? Однако мысль о том, что на ее похоронах муж «выложится» так, что речи на поминках матери покажутся лишь генеральной репетицией, заставила ее закрыть окно: не дождется!

Впрочем, ее душевных терзаний муж не замечал: он увлекся соцсетями, на которые его «подсадил» сын. Отныне телевизор получил отставку: все вечера Павел Сергеевич проводил у компьютера.

Прикусив кончик языка, он строчил гневные, обличительные комментарии к сообщениям в новостной ленте. Вступил в группы «Прекрасная страна СССР», «Автомобилисты против», «Религия – яд», «Сообщество возмущенных потребителей» и прочие, где подобные ему ерничали, клеймили, возмущались и обличали. Однако разве эти дилетанты могли сравниться с настоящим профи?! Ощущение глобального превосходства поднимало настроение и душевный комфорт Павла Сергеевича на недосягаемую высоту.

В соцсетях попросился в друзья некий Алексей Т. Посмотрев его профиль, Павел вздрогнул: это был друг детства, эмигрировавший в Америку лет пятнадцать назад.

«Лёшка! Чёрт тебя подери, как ты?!» Руки Павла летали по клавиатуре. Алексей отвечал. Павел, в свою очередь, писал о себе. «Я прилечу двадцать пятого и всё расскажу, сообщи свой телефон», – написал Алексей. На том и закончилась их бурная переписка.

…Алексей позвонил ближе к вечеру. Он ждал Павла в элитном ресторане.

Павел растерялся. Последний раз в ресторане он был, наверное, лет эдак… Он не знал, что сейчас полагается надевать в этом случае. Сделав запрос в поисковике, пришел в уныние: ничего даже приблизительно похожего в его гардеробе не было. Он нацепил на себя всё лучшее, новое и, догадавшись поймать такси, прибыл к ресторации точно в срок.

…Алексей был американизирован, спокоен и даже, как показалось Павлу, немного грустен. Его энергетическое поле было гладким, но при этом стабильным и могучим, в отличие от поля Павла: нервного, возбужденного, рваного.

Выпили. Закусили. Поговорили.

Павел пытался разговориться на привычную для него тему: обсудить качество блюд и те безумные цены, которые ресторан был вынужден установить с учетом откатов, поборов и накруток. И воровства поваров.

Алексей молча слушал, положив голову на сложенные домиком руки.

– Да-а, – завистливо протянул Павел. – У вас-то всё по закону, по правилам, не то что тут…

– У нас? У нас по-разному, – отозвался Алексей. – Но я приехал сюда не обсуждать ваши проблемы… Я хотел бы тебе напомнить об одной истории. Ты помнишь, в… семьдесят девятом… да? Мы пошли на Москву-реку, сели в привязанные лодки и стали их раскачивать?

– О-хо-хо! Спрашиваешь… – Павел моментально преобразился: из него вышел взрослый и вошел, не спросив разрешения, ребенок. – Ты хотел перебраться в мою лодку, но сорвался и полетел в воду! А она ж холодная – середина мая… Не забуду, как ты вылетел из нее, так быстро, что даже трусы остались сухими! Потом костер разожгли, сушились… Картошку туда заложили и хлеб на палочках жарили!

– А потом? – холодноватый и пристальный взгляд Алексея сверлил Павла.

– Хех! Ты уронил картофелину… Встал, неловко повернулся, поскользнулся на ней и полетел прямо в костер! Да головой ударился о бревно, на котором я сидел… Ты отключился, что ли? Ну, я тебя под мышки рванул; вытащил и потащил в воду! Уж тут теперь намочил ты трусы. – Павел рассмеялся. – Но всё равно, ожоги были у тебя – ой-ой-ой! Ты ж голый был… даже я малясь обжегся. Вóни было потом, разборок, кто да что… Мать твоя прибегала… Помнишь?..

– Помню… – Алексей налил, и они выпили. – Э… любезный! Принеси нам еще такой же осетрины, она у вас божественна! – обратился он к проходившему официанту.

– Спасибо, что пригласил меня… – Павел шмыгнул носом. – Я, знаешь ли, осетрину…

– Я всё знаю, – перебил Алексей. – Я знаю, что ты тогда спас мне жизнь… Если бы ты замешкался или вообще тебя не было бы рядом, я сгорел бы заживо, потому что ударился головой и потерял сознание… Да и то – у меня до сих пор отметины на теле есть… Я не забыл это! Но возможности отблагодарить тебя как положено у меня не было. А сейчас… Я не буду рассказывать, чего мне там это стоило, но я добился многого! На моём счету двадцать миллионов; и это не считая недвижимости, средств в обороте и акций…

– Долларов?.. – выдохнул ошарашенный Павел. – А… а чем ты занимаешься?

– Неважно, я не об этом, – махнул рукой Алексей. – Я хочу дать тебе три… Но не в руки, иначе ты их потеряешь. Ты вложишь их в свой маленький бизнес. Ну, откроешь кафе там, ателье, парикмахерскую или магазинчик… Но только – через управляющую компанию; плюс – ты же сам бухгалтер! Всё будет окей: ты обеспечишь семью до гроба, и у меня совесть будет чиста… Идет?

– И-и-и… ги-хи-хи… – Павел довольно правдиво изобразил умалишенного.

Однако Алексей был настроен решительно. Он нашел нужных людей, и Павлу открыли кафе «Сергеевич», парикмахерскую «Мария» (по имени дочери) и магазинчик «Продукты у дома». Часть денег, разумеется, при этом украли, однако всё равно осталось немало. Павел Сергеевич купил детям по квартире, себе – шикарное авто, а жене нанял домработницу.

Фотографии Алексея висели в квартирах и в кабинетах всех заведений. Потенциальных внуков было приказано назвать Алексеями, а внучек – Алéксами.

Несмотря на то что заведения освятили, бизнес шел ни шатко ни валко; однако деньги Алексея хотя бы престали утекать с космической скоростью. Управляющие магазином, парикмахерской и кафе обеспечивали работу заведений, бухгалтеры считали прибыль и налоги, а персонал обслуживал покупателей и клиентов. Все трудились на совесть. По двенадцать часов и под угрозой увольнения.

Хозяин любил объезжать точки и важно прохаживаться по залам. В это время он погружался в океан наслаждения. Он проверял отсутствие пыли, выкладку продуктов и вежливость персонала. Впрочем, иногда он позволял себе бóльшее.

– Тэ-эк-с, этикеточки переклеиваем? – Он брал расфасованный продукт и, понюхав его для верности, совал под нос управляющему.

– Еще никто не жаловался… – Тот изображал подобие улыбки.

– Если пожалуются, будет поздно! С тебя вычту за поборы СЭС!..

В парикмахерской хозяин со знанием дела исследовал шампунь.

– Если разбавляете, то в шампуне должна быть вода, а не в воде шампунь! Совсем наглость потеряли?! Нужны суперпузырьки – говорите; как у меня закончится шампунь – принесу.

В кафе он захотел перекусить.

– Павел Сергеевич, я вас прошу, может, не надо? – вкрадчиво поинтересовался менеджер.

– Знамо дело, не надо, пошутил я… – гаденько захихикал Павел. – Смотри мне! За что наказывают, знаешь?

– Не за то, что украл, а за то, что попался, – по-военному четко выдал менеджер.

– Попадешься – всё на тебя повешу! Квартиру продашь, в подсобке жить будешь…

После инспекции Павел Сергеевич поехал на лично-деловую встречу в элитный ресторан. Присутствовали депутаты местного законодательного собрания, бизнесмены, банкиры, представители МВД…

Внезапно пришедшая в голову мысль буквально парализовала его: он застыл с вилкой в руке и закашлялся.

…Отчего бы ему не баллотироваться в депутаты? Ведь это даст несопоставимые возможности для нового бизнеса; а если еще и лоббировать чьи-нибудь интересы?! Да это же золотое дно!

Дома, засыпая на атласных простынях под шелест кондиционера, Павел Сергеевич уже представлял себя в кресле депутата.

Представлял, погружаясь в море удовольствия.

Сон длиной в жизнь

Рассказ

Утро в семье Перхушкиных началось как обычно и ничем не отличалось от любого другого утра во всякой простой семье: очередь в ванную, гудящий чайник и полусонные перепалки под работающий телевизор.

Только вот глава семьи не вышел к завтраку. Он сидел на кровати с изумленным лицом и тер лоб.

– Что, головка бо-бо после вчерашнего? – ласково поинтересовалась жена. – Ну, давай, ать-два! Электричка ждать не будет…

– Дуреха ты, – тоскливо протянул Олег. – Я ж вчера почти сухой пришел! Как и позавчера… И вообще… Мне знаешь какой сон приснился? Цветной, как живой!

– Иди за стол, сон ему приснился… Как ребенок, чесслово. – Наталья кинула на постель одежду мужа. – Давай, живо!

Олег медленно оделся и, не заходя не только на кухню, но и в ванную, прошел к выходу.

– Я пошел. Есть не хочу. Умываться даже не буду – смою еще память… Сперва ребятам расскажу, пока не забыл… Всё! Ушел.

– Не, ну ты спятил, что ли?! – Наталья метнулась с кухни и буквально налетела на мужа, уже стоявшего в дверях. – Какой еще сон, ты о чём?

Но Олег отстранил ее царственным жестом. Смерив жену взглядом, которого она у него ранее не видела, он шагнул к лифту. Нажал кнопку. Повернулся к ней.

– Мне приснилось, что я женился на певице.

Двери лифта захлопнулись, словно отсекая ее мужа от этой жизни и унося в какую-то другую. На площадку вышел сын.

– Что там с ним?

– Двинулся, что ли, папаша твой? – неопределенно-растерянно отозвалась мать.

Олег работал в аварийной бригаде энергетиков; при отсутствии повреждений сетей «бойцы электрического фронта», как называл их бригадир, сидели в прокуренной комнате отдыха, травили анекдоты, играли в карты и лузгали семечки под работающий телевизор.

– Так (везде далее я буду опускать непечатные выражения. – Прим. авт.), газеты убираем, ящик выключаем, все слушай, значит, сюда! – распорядился Олег, неторопливо усаживаясь в кресло. – Чаю мне согрейте, не завтракал я… Расскажу я вам сейчас… Что-то нечто. Я женился на певице!

Бурную реакцию рабочих, перебивавших друг друга исключительно матерными словами, я воспроизвести, естественно, не смогу. Скажу лишь, что реакция была удивленно-восхищенно-возмущенной.

– Всё нормально. – Олег зачем-то рукой описал в воздухе круг. – Мне сон такой приснился. Цветной. Как есть всё помню. Умываться даже не стал, боялся смыть, во как! Орать будем или слушать?! – пресек он потенциальные перепалки.

Мужики затихли.

…Еще никогда Олег не выступал перед такой большой аудиторией, готовой жадно поглощать каждое его слово. Все глаза устремились на него.

Он почувствовал себя будто на сцене; и это чувство помогло ему лучше понять ту, на которой он женился. И за это Олег был благодарен своим коллегам.

– Почему я женился, свадьбу там и всё такое остальное, значит, я не помню, – начал он, отхлебнув чаю. – Певица не наша, сразу говорю, заграничная, а то начнете тут всех перебирать, – торопливо поведал Олег. – В общем, помню я только жизнь с ней, и как на концерты ездили, и там всякое-разное; певица – не знаю кто, я их не знаю всех там… Жили мы на вилле, рядом, значит, море было, и зелени много… Перед верандой зелень… А я? Я в плетеном кресле сидел и пиво потягивал… во как! Заткнитесь! А то я забуду что, потом, после смены, за бухлом базар будет. – Олег замахал руками, словно отгоняя чужие слова и энергетику от своей драгоценной головы, в которой находились такие милые и ценные воспоминания!

– Вот, помню, значит, собираемся на концерт; везде одежда, чемоданы… А она бегает в одной ночнушке и орет. Она орет, а мне пофиг, во как! Я только улыбаюсь – чем больше сейчас наорется, тем спокойнее, значит, там будет, то есть выдохнется вся. Жаль, лицо вот как-то смазанно у меня выходит… Но помню – смуглое оно, волосы длинные черные. Вынимает одно платье за другим, к себе прикладывает, ругается и на постель швыряет, не подходит, мол, надеть нечего, во как!

– Гы-гы-гы, ну прямо как моя, – загоготал Павел. – Тряпья полно, а как куда пойти – так типа надеть нечего…

– Ага. И обуви нет – хоть босой иди! Знамо дело, проходили, – ухмыльнулся Владимир. – Только лучше на это не обращать внимания: иначе только на тряпки и будешь пахать!

– В общем, значит, она орет по-своему, а я лишь жду, когда она одежду выберет, чтобы ее в чемодан сложить. И еще – пишу я список, что с собой взять, – продолжил Олег. – Приезжаем в гостиницу, а там уже фанаты с цветами стоят. Так я их матом, по-нашему, значит. А потому что она не любит, когда фанаты перед концертом ей мозг выносят, только после, во как! Там нас встречают, а я вещи несу, но помню, что в разные комнаты… Вроде я ей расслабляться мешать буду, во как! А ко мне какие-то люди всё пристают, мол, интервью хотим взять – и всё такое; а я им – пошли на… значит. Только после концерта!

– Слышь, погоди ты. – Самый пожилой член бригады рубанул рукой перед лицом Олега, словно хотел раскроить ему череп. – Ты базаришь, что она по-своему болтала, по-английски, что ли? А как же вы тогда общались, а?

– Ха! – Видно было, что Олег едва ли не ждал такого вопроса. – А никак не общались… Чего общаться-то? Она сама с собой, значит, хорошо общалась, во как! Смотрит концерт какой по ящику и тут же вскрикивает и руками размахивает: мол, посмотри, какая дура, не то что я! Ну, я киваю; мол, так и есть, дура… Фоткать себя на телефон обожала. Сфоткает и мне показывает: хороша, мол? Ну я киваю и улыбаюсь: хороша! Да, и палец вверх поднимаю, во как! А чего по делу – так там прислуга; всё делают, значит, что нужно… А мне и хорошо – никто мозг не выносит: сделай то да сё… Моя задача, значит, была ее везде сопровождать, чемоданы носить, на концерте помогать, фанатов отгонять… Одной-то везде ходить неловко, видно, ей было. Ну и дома скучно…

– А с тобой, значит, весело, балабол? – ухмыльнулся Николай.

– А то! – вскинулся Олег. – Вечером стол накроем, свечи, значит, зажжем. Сядем с ней, шампанского выпьем; любила она его… А если из радио ее песня пойдет, то и вовсе она рада незнамо как! А потом уложишь ее и даже одеяло под ноги подоткнешь; да мишку плюшеву положишь – любила она их, во как!

– А тебя-то она любила, я не понял щас?! Иль токмо мишку? – хохотнул Алексей.

Хлопнула дверь.

– Кончай треп, заявка. Угловая, тридцать два. По одной стороне дороги освещения нет. – В помещение вошел бригадир.

– Эх, Михалыч, такой кайф обломал ты нам: Олежка на певице женился, – мрачно изрек Сергей.

– Ты, что ли? – Бригадир для верности ткнул пальцем в Олега.

Тот кивнул.

– Ты палёнки, что ль, обпился? – неопределенно-вопросительно поинтересовался бригадир.

– Да пошли вы все!!! – неожиданно даже для самого себя вскрикнул Олег. – Зря вам только рассказал… И больше не дождетесь!

В нём вскипела злость: грязные и грубые мужицкие руки будто прикоснулись к чему-то нежному и чистому. Прикоснулись и изгадили.

Дома, за ужином, жена решила внести ясность насчет утренней выходки мужа. Но Олег лишь сухо сообщил, что ничего рассказать бригаде не успел, поскольку всё забыл.

– Ну так это не сон был, а так… – заключила супруга. – Вот мне неделю назад твоя мать привиделась, так я до сих пор помню! Еще бы: пришла к нам и говорит, мол, я квартиру свою гастарбайтерам сдала и теперь у вас жить буду!

– Да не тронь ты мою маму! – вскинулся Олег. – Уж два года как нет ее, а ты всё не уймешься…

Он, не доев, встал из-за стола, оделся, взял ключи от машины и вышел на улицу. Сел в свои «жигули», включил радио. Откинул спинку сиденья, закурил. Сзади из дешевых динамиков неизвестная ему певица на английском языке самозабвенно дарила публике свою любовь.

…Олег сидел долго; нажимая клавишу «Поиск», он пытался найти те песни, что слышал во сне. Песни своей Певицы. Но они всё не находились…

– Ну и где тебя черти носили?! Мобильник вон – дома лежит… – Удивлению жены не было предела.

– Бомбил… – мрачно изрек Олег. – Но впустую.

Ночью его одолели воспоминания. За прошедшее время из памяти стерлась часть событий, зато некоторые из них вспыхнули ярким светом. Впрочем, ему не нужны были подробности; он просто вновь захотел попасть туда, в этот мир.

Захотел попасть в эту суету за кулисами, в эти запахи, в эту атмосферу, наполненную музыкой, шумом и разговорами десятков людей, обсуждающих непонятные ему вещи. Он захотел увидеть зал из-за кулис, когда тысячи глаз направлены на сцену, где должна выступить его Певица!

Захотел увидеть, как она выходит из гримерной; в этом макияже и наряде он едва узнаёт ее, настолько сейчас она чужда, неприступна и строга, настолько непохожа на ту, домашнюю, которую он укладывал спать с мягкой игрушкой…

А потом – начинается концерт, и он, стоя сбоку от сцены, видит и зал, и ее со спины; и ему передается и энергетика зала, который дарит Певице свое обожание, и энергетика Певицы, посылающей в зал свою любовь к нему и музыке.

Концерт окончен; она идет в гримерную, потная и возбужденная, освещая собой всё вокруг. А у подъезда уже ждет толпа неистовствующих фанатов; Певица начинает раздавать автографы, но быстро понимает, что всех осчастливить не может. Он пытается помочь охранникам оттолкнуть фанатов, но его руки заняты множеством букетов, и это получается скорее забавно, чем эффективно.

…Дома она успокаивается; исчезают нервозность, возбуждение и некий вампиризм; остается только детская вера в мир, ставший чуточку лучше благодаря ее песням. Остаются наивность, хрупкость, незащищенность… Остается потребность в нём – сильном и умном, способном защитить ее и решить любые проблемы, которые постоянно подбрасывает ей жизнь.

А он хочет! Хочет буквально накрыть ее своим телом, изолировав от всего нахального, подлого, «желтого»; от зависти и сплетен коллег, вороватых импресарио, сумасшедших фанатов, да и вообще – от такого страшного и непредсказуемого мира, который сначала легко принял и полюбил ее – сияющую и успешную, но потом может так же легко низвергнуть в пучину забвения, едва она споткнется и ее звезда потускнеет…

Но он – он всегда будет на страже; поэтому она не узнает и сотой доли того, от чего он ее уберег; для него она навсегда останется звездой, поскольку горячая и искренняя любовь одного человека стóит больше, чем фальшивая «любовь» публики и мира шоу-бизнеса, которые «любят» Певицу лишь тогда, когда она находится в зените славы…

Следующим вечером Олег снова взял ключи и сказал, что поедет бомбить. Но он не сел в авто, чтобы послушать музыку. Он пошел к метро, около которого находился ночной клуб.

Такой клуб он видел в американских фильмах. Там, должно быть, накурено, звучит громкая музыка; между столиками толкаются пьяные, в туалете «ширяются» наркоманы, на сцене изображают стриптиз, а за неосторожное замечание разгоряченному посетителю запросто можно получить по морде. Олег знал всё это и отчаянно трусил. Но отступать было не в его правилах. Он подозревал, что это не совсем то, что нужно, но… сейчас ему было необходимо хоть что-то подобное: он ничего не мог с собой поделать!

…Он несмело отворил дверь и вошел в темный холл. Никто не встретил его. Музыки тоже не было слышно. Осмелев, он прошел дальше, в зал. Там никого не было, если не считать уборщицы, пылесосившей ковролин.

– Ми отъкриваемся в девьять, – сообщила она.

– А тут прямо ночной клуб, да? – Олег осмелел настолько, что решил выведать у этой таджички хоть что-то, чтобы не опозориться, когда клуб заполнят посетители.

– Да-а, да… – ответила она, продолжая пылесосить.

– А стриптиз тут есть? – выдохнул Олег неожиданно для самого себя.

– Ситириптис не-е-ет, это тут караоке-клуб! – Уборщица выключила пылесос и собралась уходить.

– Наркоманов небось много тут? – неуверенно продолжил расспросы Олег, доставая сигарету.

– Наркоман не-е-ет… тута нельзя курить! – испуганно воскликнула уборщица, едва не выронив пылесос. – Садьитесь тут!

Но Олег не последовал ее совету; вместо этого он вышел из клуба, возвратился к метро, где купил шаурму и пиво: ему нужно было успокоиться и наметить план дальнейших действий. Быть может, это какой-то неправильный ночной клуб и там нет певиц?

Но возвращаться домой несолоно хлебавши не хотелось.

Он взял еще чебурек и пиво. Медленно прикончил их и, глубоко вздохнув, направился в сторону клуба.

…В полутемном зале уже играла громкая музыка. Сигаретного дыма не было; не было и пьяных: все чинно сидели за столиками. На сцене, освещенной разноцветными прожекторами, в клубах полупрозрачного дыма Олег увидел певицу. Ее лицо показалось ему смуглым, а волосы были темны. Ее прекрасный наряд подчеркивал точеную фигурку. Она дарила свою любовь посетителям клуба на английском языке.

Олег быстро подошел ближе, и его жадный взгляд поглотил ее всю.

Но он не взволновался; наоборот – ощутил некую усталость: он уже хорошо знал, что будет потом.

…Она войдет в гримерную и начнет переодеваться. А ему нужно быстро собрать разбросанные вещи, включая распотрошенный макияжный набор, да не пускать персонал клуба, жаждущий автографов и совместных фото. Схватить чемоданы и, не забыв про цветы, идти к машине, моля бога, чтобы около нее не оказалось толпы фанатов…

Это было просто и привычно; единственное, что сейчас заботило его, – реллинги под потолком, на которых висели прожекторы. Они резко вращались в разные стороны, из-за чего вся конструкция вибрировала и покачивалась.

Олег опытным взглядом мастерового человека пытался оценить, насколько надежно она закреплена и сможет ли он успеть закрыть своим телом певицу, если всё это, не дай бог, рухнет прямо на нее…

Певица закончила выступать и отдала микрофон какому-то парню, вышедшему на сцену. Заиграло вступление.

Олег не понял. Почему певица спела только одну песню? Или это была последняя песня? Но ведь между его визитами прошло всего полчаса! Он подошел ближе к большому пульту управления, за которым находился человек, двигающий на нем ползунки. Олег перегнулся через пульт и заорал ему прямо в лицо:

– Слышь, парень!!! А кто это сейчас был?! Она чего – одну песню спела, что ли?!

– Понятия не имею, это посетитель… Все поют по одной песне! У вас какой номер? – Звукорежиссер ответил не очень громко, однако Олег его хорошо расслышал. Но ничего не понял.

– Если ваша очередь не сейчас, присядьте, пожалуйста, за столик. – Перед Олегом возник молодой человек.

– Ты кто? – бесцеремонно поинтересовался Олег.

– Я менеджер клуба. Тут… нельзя находиться.

В Олеге вскипело рабоче-крестьянское возмущение, вскормленное литром пива: какой-то сопляк собирается указывать ему, где стоять!

– А я – я женат на певице! Не нашей, она по-английски поет, понял, молокосос?

Для полноты картины Олегу нужно было натянуть кепку на нос этому наглецу, но увы: у менеджера головного убора не было.

Олег по привычке сплюнул и пошел в сторону выхода.

Волшебная сила искусства

Рассказ

Нине К. было немного за тридцать. Сразу после окончания библиотечного факультета она пошла работать по специальности. Это было осознанным решением: Нина не только обожала читать, но и любила книги как вещи. Впрочем, книги она не только читала, но и писала сама! А еще – Нина увлеченно рисовала; целая комната была отдана под мастерскую. Нина могла себе это позволить: после смерти матери она осталась одна в двухкомнатной квартире.

…Она писала о природе – это была ее любовь номер три, после книг и картин. Нина описывала запахи времен года, страшное движение грозовых туч и шепот боявшихся урагана деревьев; жуков и муравьев, двигающихся под травинками, словно люди, пробирающиеся по бурелому… Удивительные создания природы – грибы, вобравшие в себя самую соль земли и непостижимым образом делящиеся на те, что взяли от земли всё лучшее и доброе, и те, что аккуратно собрали всё поганое и ядовитое. Этим грибы были похожи на людей. Впрочем, о людях она не писала, поскольку не очень-то жаловала их…

Героями ее книг были исключительно флора и фауна.

…А как она описывала жизнь животных! Если бы хоть одно из них умело читать или хотя бы слушать, оно было бы самым преданным Нине существом! Оно убирало бы квартиру, готовило бы еду, чинило бы бытовую технику – и при этом довольствовалось бы подстилкой у двери и объедками со стола Великого Писателя! Но увы – ни одно из известных науке живых существ, кроме человека, такими качествами не обладало…

А люди произведения Нины не жаловали.

Ее книги были написаны неровно: мысль то обгоняла слова, то плелась позади них. Одни события были описаны ярко, но скупо; другие же – тускло и многословно. Она слишком торопилась передать читателю свою любовь к тому, что создано Богом; в текстах смешивались различные стили, присущие великим и не очень писателям, хромали стилистика и орфография, не было цельности повествования…

Нина была равнодушна к нарядам, еде и комфорту; она тратила почти все деньги (и даже брала кредиты!) на то, чтобы издать свои книги. И не было счастливее ее в тот момент, когда она, разрезав упаковку, прижимала к себе свое детище… Налиставшись вдоволь, она ставила книгу на полку рядом с классиками литературы и… любовалась получившимся сочетанием.

Затем она переходила в другую комнату и полностью отдавалась созданию картин. Она писала их в абстракционистском стиле, ибо не умела писать реалистичные пейзажи и портреты. Впрочем, до треугольников и квадратиков она тоже не опускалась – ее картины были продолжением ее книг. Буйство красок природы выходило из-под ее кисти настолько необычным, что порой зрителю было трудно понять замысел художника…

Но Нине не нужны были критики; рисуя, она полностью погружалась в придуманный ею же самой мир – и чувствовала себя великолепно! Заполнив красками очередной холст, она испытывала радость, несравнимую с радостью обретения чего-то материального, что мог бы купить ей богатый муж.

Книги и картины дарились родственникам и коллегам по работе; других знакомых у Нины не было, если не считать «друзей» в соцсетях.

Те из уважения принимали подарки, но… книги читать не торопились, а картины не появлялись на стенах их жилищ.

…Однако со временем Нине захотелось донести до мира свою любовь к природе и искусству, ведь она так верила в волшебную силу последнего!

Она решила начать с книг, разместив самую удачную из них на форуме начинающих писателей.

…Конструктивной критики (не говоря о восторгах) не последовало; все комментарии были исключительно ерническими, если не сказать хуже. Наконец одна дама с ником Firstlady, находившаяся на седьмом небе от счастья, поскольку недавно издательство не только напечатало ее книгу за свой счет, но даже и выплатило гонорар, решилась написать строго по делу.

Уважаемая Flora_84! Я взяла на себя труд прочесть всю Вашу книгу, что явилось с моей стороны гражданским подвигом! Мне неудобно озвучивать Вам очевидное, как то: название книги должно быть коммерческим, как и текст! Прочтите другие ветки форума – там есть советы, как писать коммерческие тексты!!! Кроме того, Вы должны знать предмет, о котором пишете… Вы что, живете в лесу, как Агафья Лыкова? Кто купит книгу с названием «По лесным тропинкам»?! И почему в книге нет героев – одни деревья да муравьи, а где люди?! Мало того, ее нельзя отнести ни к какому жанру. Про качество текста я вообще молчу… Вам что, так нравится писать? Притом что на графоманку Вы не похожи… Право, не знаю, что с Вами делать… Вы, вообще, читаете книги современных продающихся авторов? Рекомендую и свою: «Стерва на зоне». Начиная от названия и заканчивая текстом – всё стилизовано и вылизано. Фразы должны быть короткие и простые, абзацы – маленькие, прямой речи – много. Это сделано для чтения на смартфонах и ридерах. Сама же история – подлинная, я слышала ее в электричке от одной пассажирки. Кроме того, у меня знакомая попала в колонию – я знаю эту жизнь как бы изнутри, я знаю, о чём пишу! Поэтому мою книгу и взяли в печать, хотя я и ждала целых два года! Однако мои труды вознаграждены, теперь я продающийся автор! И для моих последующих книг путь к читателю будет в разы короче, чего и Вам желаю!

Нина не поленилась купить электронную версию «Стервы» и прочесть. Затем написала ответ.

Уважаемая Firstlady! Я прочла Вашу книгу, что для меня явилось гражданским подвигом в кубе, так как я не читаю книг с подобными названиями, притом что я библиотекарь и прочла уже тысячи книг! Ваша книга написана отлично и читается легко! Правда, потом мне пришлось принять душ! Вашу книгу хорошо читать в электричке, чтобы убить время, но я бы предпочла смотреть в окно. Кто-то видит грязь, а кто-то – небо! Но по небу нельзя ходить, а по грязи – можно! Я витаю в облаках, а вы твердо стоите на земле, поэтому у Вас всё получится – Вы станете известной писательницей! С уважением, Flora_84

Она удалила свою книгу и больше на этот форум не заходила.

На форуме начинающих художников ситуация повторилась: Нине советовали взять уроки у коммерческих живописцев и писать под Айвазовского, Шишкина или Пластова, поскольку абстракцию от неизвестного художника никто не купит.

Нина выключила компьютер и засела за очередную книгу – о маленьком рысенке, который потерял маму. Написавшись всласть, она перешла в комнату-мастерскую и поставила в подрамник очередной холст… Так и прошли выходные.

…С утра в библиотеку зашел дорого одетый молодой мужчина. На его лице читалось отсутствие желания записаться и брать книги. Его встретила молодая женщина с добрым лицом славянского типа и фигурой, рассчитанной на беспроблемное деторождение.

Владислава (так звали мужчину) интересовал актовый зал при библиотеке: его строительная компания планировала устроить встречу с жителями района для информирования о предстоящем строительстве на месте сквера многофункционального торгового центра с подземной парковкой.

Нина показала ему зал. Владислав остался доволен. Кроме зала, он остался доволен и самой Ниной, поскольку по плану ему нужно было жениться. Многих высот в жизни он уже достиг, и теперь настало время создать семью. Ему, уставшему от выточенных фитнесом фигур, силиконовых грудей, губ и мозгов, Нина показалось именно той, которая будет ждать его с работы, а если он заболеет, то и кормить с ложечки… Ему была нужна женщина-мать.

Дальнейшее было делом техники.

Владислав пришел в восторг от творчества Нины, ее характера, но в большей степени – от отсутствия прежних браков, родни и детей, а Нина, в свою очередь, – от перспектив финансового благополучия для полного погружения в стихию творчества.

Затем Владислав представил будущую жену своему кругу; все были в восторженном замешательстве: его выбор показался им милым и в целом правильным. Будущий муж нахваливал душевные качества Нины и желание изменить мир путем воздействия на него волшебной силой искусства.

А чтобы все нахваливали не только душевные качества, но и внешность, над Ниной трудилась целая бригада стилистов, визажистов и портных.

Пышная свадьба оставила неизгладимый след в душах присутствующих.

…В коттедже Владислава няня сидела с новорожденным наследником, кухарка готовила еду, горничная убирала комнаты, а садовник заведовал садом. Владислав сутками пропадал на работе, а Нина – в мастерской, под которую отдали целый этаж.

У Нины возникла идея небольшой персональной выставки; Владислав поддержал: это был неплохой повод пригласить деловых партнеров пообщаться в неформальной обстановке. Отобранные картины подкорректировал известный художник, после чего их вставили в рамы и развесили. Нина сделала вид, что ничего не заметила.

– Какая глубина мыслей и образов! – восхищались дамочки бальзаковского возраста, бывшие завсегдатаями презентаций, камерных выставок и фуршетов.

– Вблизи я вижу одно, а на удалении – совершенно другое, как будто это две разные картины! Как вам удается сотворить такое чудо, я не представляю? – пытал Нину пожилой мужчина с лицом барина и негосударственным орденом на груди.

…Впоследствии подключилась пресса. Околобогемная тусовка задышала, задвигалась; о Нине заговорили.

Особенно после того, как ее книги (после глубокой редактуры) издало ведущее издательство и выставило на видном месте во всех книжных магазинах. В твердом переплете и на отличной бумаге.

Критики возвестили о «новом направлении в литературе», а экзальтированная публика заливала страницы слезами, читая про похождения рысенка, который потерял маму.

– Как надоело читать про ментов, бандитов и офисные интриги, – хором вторили критикам пользователи соцсетей. – После книг Нины К. хочется жить и любить!

…В минуты отдыха Нина любила почитать отзывы о себе в Интернете. Большинство из них были либо положительными, либо нейтральными; а имеющаяся критика – весьма корректной. Зашла и на тот писательский форум, на котором в свое время была выложена ее книга.

«Круто и необычно… Если это широко издают, значит, на это нужно ориентироваться?» – заволновались форумчане.

«В моде новый тренд??? Может, поэтому меня и не печатают с моим фэнтези? Но я не умею писать про лисенка, который сломал лапку!» – восклицал расстроенный литератор.

Нина читала, улыбалась и воспринимала всё как должное: после стольких лет забвения это была заслуженная слава. Отныне она работала с тройным усердием.

Количество картин уже исчислялось сотнями, а книг – десятками. Нина хотела выставить их все в самом крупном зале, с приглашением министра культуры, а книги – издать миллионными тиражами, с потенциальным включением в школьную программу.

…Деньги на банковском счете фирмы Владислава таяли быстрее, чем запасы красок и холстов в мастерской Нины. Строительство одной из многоэтажек пришлось приостановить. Обманутые дольщики возжелали расправы. Впрочем, об этом муж предпочитал не распространяться, видя абсолютно счастливое лицо жены, которой удалось сделать мир чуточку лучше с помощью волшебной силы искусства.

Дело всей жизни

Рассказ

Жил-был на белом свете парень-паренек. Звали его Игорек. Точнее, Игорь Васильевич. Правда, по отчеству ввиду возраста его не величали. Впрочем, он и сам в ответ на вопрос об отчестве криво ухмылялся: еще не заработал, дескать.

Однако «заработать» отчество Игорь собирался! И прежде всего для себя: чтобы, смотрясь в зеркало, сказать: «Игорь Васильевич, ты супермен!»

…Как-то, читая глянцевый журнал, Игорь наткнулся на высказывание: «Женщина изо всех сил должна жить так, как жили миллионы женщин до нее, а мужчина – как никто до него не жил!»

Фраза перевернула его жизнь: всё, чем он занимался до этого (да и собирался заниматься дальше), в одночасье стало мелким и никчемным…

Игорь решил «уложить этот бренный мир на лопатки».

В конце концов, чем он хуже Пушкина, Менделеева, Толстого или Королёва?! Множество достойных людей жили именно так, как было написано в журнале. Игорь хотел жить так же! Он решил изобрести то, что уже сто лет никто не изобретал ввиду анекдотичности деяния. Стало быть, у него отсутствовали конкуренты – дорога для творчества была гладка, широка и пряма!

Игорь решил изобрести велосипед.

Точнее, кардинально усовершенствовать древнюю конструкцию, обеспечив невиданный комфорт ее водителю, покрыть себя неувядаемой славой и получить благодарность от потребителей всего мира!

В новом велосипеде предусматривались изготовление мороженого и охлаждение напитков в пути.

…Лежа в кровати без сна, Игорь уже отчетливо представлял себе, как он едет на своем трехколесном чуде, возлегая в удобном кресле; руки покоятся на руле, а вытянутые ноги легко вращают педали. Сзади шумит компрессор портативной холодильной установки, охлаждая миксер, взбивающий мороженое, и камеру, где покоятся две бутылки «Жигулевского»…

Вот он в жаркий летний день останавливается на площади перед вокзалом своего поселка городского типа, демонстративно достает запотевшую бутылку и – пьет, боковым зрением ловя жадные и завистливые взгляды владельцев «москвичей» и «жигулей», парящихся в своих салонах, не смеющих употреблять спиртное и страдающих от невозможности иметь под рукой мороженое в любой момент…

Пять раз перемороженное лакомство трех сортов продавалось лишь в одном магазине да иногда на вокзале, а теплое пиво – вообще почти… то есть, я хотел сказать, непонятно где – после известных антиалкогольных указов.

Так что идея Игоря была поистине гениальна!

Игорь жил в большом, разделенном на две части частном доме на окраине поселка. Одну часть занимала его родная сестра с мужем и двумя детьми, другую – Игорь с матерью. Огород был общий. Как и гараж, который построил его отец, намеревавшийся купить автомобиль. Ранняя смерть помешала ему осуществить свои планы; и теперь в гараже находился лишь древний мотоцикл с коляской, который привез из своей деревни муж сестры в качестве «взноса в семейное благополучие».

Игорь подробно и жарко рассказал о своем плане матери. Та обреченно протянула ему сберкнижку: «Меня только Таня и похоронит; от тебя, охламона, всё одно никакого толку. Хоть не пьешь, как папаша твой, и то ладно…»

Следующей «жертвой» стала семья сестры. Семья не препятствовала, но и помогать не собиралась. Всё, чего смог добиться Игорь, – это разрешение убрать мотоцикл из гаража в сарай да использовать весь запас сломанных велосипедов в количестве семи штук, самый старый из которых – NSU – был в свое время брошен немцами при отступлении.

Далее он нанес визит своей девушке, которая стала тайно мечтать о замужестве после того, как они прошлись под ручку по главной улице поселка. Наташа оценила проект по достоинству. Со знаком минус, ибо спинным мозгом почуяла смертельную опасность для своего главного жизненного проекта: рождения и взращивания потомства. Такой парень в помощники ей не годился категорически. Больше они не встречались.

Впрочем, Игоря это не сильно расстроило: такая величина, как он, будет просто утопать в женском внимании, как только его детище явится миру во всей красе!

На первый план вышел его проект, а посему…

Его больше интересовал сторож нескольких ржавых аттракционов в парке культуры и отдыха, располагавшихся между забегаловкой и статуей Ленина. Изобретателю позарез нужно было одно из кресел-ковшей на аттракционе «Ромашка». Легкое и удобное, оно идеально вписалось бы между двумя задними колесами.

Ответ сторожа новизной не блистал: «Утром деньги – вечером стул. А лучше – вечером деньги, а утром стул».

Затем Игорь поехал в Москву. Остановился у двоюродной сестры, удачно вышедшей замуж за москвича и тем самым поднявшей свой статус на недосягаемую высоту. Он хотел купить настольный холодильник. Сестра удивилась: обычно ее навещали родственники с малой родины для вывоза из Первопрестольной максимум продуктов и промтоваров. Подержанный холодильник в этот список не входил. Игорь кратко обрисовал ситуацию. Сестра вникать не стала; лишь посоветовала купить газету бесплатных объявлений.

В результате холодильник был куплен и доставлен в гараж. Осталось раздобыть сварочный аппарат, емкости из нержавейки для миксера, трубочки, гаечки и… еще множество разных мелочей, которым обязательно впоследствии отыщется применение!

Газосварка нашлась в местной котельной, обслуживающей пятиэтажки, а кладезь нужных для миксера деталей – в брошенной столовой полуразвалившейся шляпной фабрики.

Работа закипела.

На экране сине-зеленый генсек (красный цвет в телевизоре давно пропал) рассказывал о перестройке, гласности и ускорении; затем – уже в качестве президента – он известил о новом мышлении, демократизации и общечеловеческих ценностях. Его сменило «Лебединое озеро»…

Но ничего этого Игорь не видел. Он работал.

Вся его скромная зарплата электрика на подстанции и матушкины накопления шли в дело: «детище» обретало формы и вид. За гаражом росла гора порезанных велосипедных рам, распотрошенных холодильных компрессоров и прочих деталей, павших жертвой технических экспериментов, а внутренности гаража стали походить на универсальную мастерскую, механический цех и опытное производство в одном лице.

Цвет в «Рубине-714» окончательно пропал; новый президент свободной России приходил в их дом черно-белым. Он рассказывал об успешном вхождении страны в «семью цивилизованных народов», при этом призывая население «потерпеть переходный период».

Игорь не ощущал проблем страны, ибо питался «с огорода», а стремительно обесценивающиеся деньги вкладывал в никому не нужные в эту эпоху книги по механике, электрике и крионике.

Кризис 1998 года он встретил в гараже в тоске и печали: количества энергии, вырабатываемой генератором, не хватало для работы компрессора и миксера. А более мощный генератор было тяжело крутить вместе с педалями… Ситуация была тупиковой.

Игорь поехал в Ленинскую библиотеку – штудировать книги. Жил на вокзале, чтобы не стеснять семью сестры.

«Я ухожу, дорогие мои», – сказал президент. Картинка была великолепной: новый телевизор подарила сестра на шестидесятилетие матери.

А у Игоря как раз созрело техническое решение! Теперь дорога к счастью была широка и пряма – он, втайне посмеиваясь над самим собой же десятилетней давности, принялся работать с новой силой! Как же он был глуп тогда и сколько денег потратил впустую! Но вот теперь….

Он заново перекомпоновал весь велосипед и холодильную установку.

Получилось красиво и функционально. Правда, только на чертеже.

Машина «в железе» была готова лишь к разгару сытых и гламурных нулевых.

К тому времени холодное пиво двадцати сортов продавалось в каждой палатке, коими был усеян весь поселок. Мороженое стольких же сортов продавалось там же, а в подержанных иномарках через одну стояли кондиционеры…

Сын сестры называл изделие «дяди Игоря» то «дурдолётом», то «пердимоноклем», то «байдовозом», однако Игорь не обижался, ибо знал: такого знатного «пепелаца» нет ни у кого в мире!

Нет и не будет.

…Мужественное лицо Игоря Васильевича украсили морщинки, прищуренные глаза смотрели на мир немного надменно, руки стали сильны и грубы, а ноги так и вовсе обрели богатырскую силу: чтобы сдвинуть аппарат с места, требовались титанические усилия. Но главное – накопленные знания из разных областей были такого объема, что позволили бы ему преподавать в институте! Ну или, на худой конец, в техническом колледже.

Он разъезжал по поселку на своем «пепелаце», награждаемый удивленно-восхищенными взглядами. Супервелосипед активно фотографировали. Самые бойкие садились вместо Игоря и запечатлевались в таком виде. Правда, в миксере не было мороженого, а в холодильнике – пива: агрегаты были капризны и работали нестабильно. Но этих дополнений изобретателю уже не было нужно – ощущение, что жизнь прожита не зря, позволяло ему находиться в добром расположении духа.

Правда, на личном фронте всё было без перемен, но это совершенно его не заботило: обзаведение семьей стояло в плане сразу же после окончания работы над «проектом века».

Фотографии «диковинной штуковины» заняли подобающее место в Интернете.

Игоря Васильевича пригласили в Москву для участия в передаче «Очень умелые ручки».

Изобретатель воспринял это как должное.

Он купил билет в проходящий состав. В купе сидела женщина средних лет. Интересная внешне и интеллектуальная внутри. Полка над ней была занята лежащим мужчиной. Другая верхняя полка была свободна. Игорь сел напротив.

Женщина имела неосторожность спросить его о конечной точке маршрута и цели поездки. Этого было достаточно, чтобы Игорь начал говорить. Много и жадно. С показом фото всех этапов работы над проектом. Его речь была негладкой и изобиловала ненужными техническими деталями, однако женщина слушала внимательно и, кажется, всё понимала правильно.

Внезапно она прервала его, начав рассказывать о себе, но больше – о своих детях. Ее речь была неидеальной с лингвистической точки зрения и изобиловала ненужными подробностями; однако Игорю почему-то нравилось слушать ее! Затем они затеяли дискуссию о месте мужчины и женщины в этом мире, и каждому нашлось что сказать.

Их разговор был жарок и интересен: два человека обсуждали главные дела своей жизни.

Ее муж, естественно, всё слышал. Однако ответить Игорю Васильевичу ему было нечего: такого дела у него не было. Если не считать, конечно, непрерывную тяжелую работу на благо семьи, в которой взращивались сын-наследник-балбес и дочь-красавица-ветреница. Но ему почему-то совсем не хотелось хвастаться перед странным попутчиком своими достижениями в этой области и показывать фотографии детей. Он испытывал странное чувство, которое я не смогу описать средствами «великого и могучего» из-за малого словарного запаса. Скажу лишь, что ему было как-то не по себе. Больше всего на свете сейчас он хотел, чтобы этот мужик наконец-то заткнулся. А лучше – вышел на первом же полустанке. Он повернулся на левый бок, к стене, закрыл глаза, а на правое ухо положил сложенную сорочку.

Самое страшное оружие

Рассказ

Меня зовут Ольга. Мне тридцать пять. Моего мужа зовут Александр. Ему тридцать девять. У нас трое детей. Старшему, Коленьке, двенадцать, двум близняшкам, Мариночке и Наташеньке, – по девять. Я, как водится, девочку хотела, а муж – мальчика. Поэтому решили, что будет двое. С одним ребенком мало ли что случиться может – сейчас жизнь такая… Бестолковая, что ли… Сперва мальчик родился – Саша был рад безумно! А как он окреп немного, так я опять забеременела. Смотрим на УЗИ – двойня! Ну, теперь заживем – думаю! Хотя Саша и испугался немного… Сложно всех на ноги поставить, образование дать… А я не унывала: что всем, то и нам!

У меня родителей нет – я детдомовская, зато у Саши – отличная семья! Свекровь мне как мама, она меня как дочь любит. Да и свекор отличный – помогает, чем может. У нас квартира трехкомнатная, большая – всем по комнате. То есть мы с Сашей в одной, конечно, зато дети в своих. Близняшки дружно живут, пока еще девицами не стали, а там, конечно, каждой приданое нужно! Выйдут замуж – к мужьям уйдут… ну или приведут сюда. Всё может быть…

Я работаю оператором на телефонной станции – сутки через трое. Удобно: если всё работает как надо, то можно ночью вздремнуть; но это между нами, конечно. Я даже с детьми уроки по телефону делаю! А вот соседка – каждый день пашет, да еще и в выходные иногда. Деньги-то платят хорошие, но деньгами детей не воспитаешь…

Свекровь с нами почти живет – то есть бывает часто. Хотите верьте, хотите нет, но мы и на кухне ладим, и вообще…. А свекор – на даче. У нас своей нет, но Сашины родители разницы не делают – ездим как к себе. У них машины нет, а у нас есть – иномарка! Саше друг из Польши пригнал – «Форд-Гранада», пикап. Большущая! Красивая снаружи и внутри. Саша говорит, что после этого он на «жигули» и смотреть не может. Правда, гаража вот нет – около дома стоит. Я переживаю: не угнали бы.

Саша на стройке работает – бригадир электриков. Платят хорошо, иногда задерживают, правда. Он у меня самый лучший! И не пьет, и всё в дом, и вообще… У него и хобби есть – рыбалка. Но ходит редко, больше журналы про рыбалку читает. Говорит, вот выйду на пенсию – на даче жить буду, там как раз речка есть. Да, наверное, и я с ним – а как же иначе? А квартиру, может, и разменять придется – Коленьке чтобы было куда невесту привести…

Подруги удивляются: как ты со всеми справляешься? У них с одним ребенком проблем не оберешься, а у меня трое… Сумасшедшая – говорят! В наше-то время… А время всегда сумасшедшее – у нас, по крайней мере. Может, в Америке и не так, а у нас, когда Союз еще был, – я как раз Колюшу нянчила… так ни мяса, ни молока! А потом и вообще стиральный порошок стаканами давали… Да и остальное по талонам всё! А сейчас хотя бы всего полно! Только деньги готовь. И компьютер хочется, и телефон сотовый… Но это – в планах пока. Мы и видео-то взяли позже всех. Мебель и телевизор тоже старые. Но это – баловство, как свекор говорит. А вот на стиральную машину он нам сам денег дал – говорит, первая тебе, Олюшка, помощь. Это верно. Наша «Эврика» была – что-то с чем-то! Особенно когда отжимала – начинала по кухне ездить! Коленька тогда маленький был и очень ее боялся. Если начинал шалить, я ему грозила, что сейчас включу ее.

В общем, сберкнижка нам только снится, как Саша говорит. Ну и пусть, я как раз не переживаю. Было бы здоровье, а остальное приложится. Если всё распланировать и не запускать, я бы еще двоих родила – справлюсь! Конечно, в семье всякое бывает, столько лет вместе живем… Сашка шутит: «Ну должно же быть такое когда-нибудь, что мы друг дружке надоедим до смерти?» Я не знаю, как там дальше будет, но сейчас надоедать нам просто некогда! Если все дела в голове держать, да еще и планировать что-то, на ерунду времени и места в сердце не останется уже! Потому я ничего близко к сердцу не принимаю – пустое это дело. И с подругами не сплетничаю: некогда и незачем. Лучше я в это время поделаю что-нибудь. Иной раз за весь день не присядешь. А еще и на работу… Зато у меня и фигура! Саша мной гордится. На дачах, помню, идем в магазин – разговорились с фермером одним. Говорит он: «Переезжайте к нам из города, дети родятся – будут на воздухе расти». А Сашка ржет: «Да у нас их трое!» Тот прямо встал как вкопанный, на меня глядя: да ладно говорит, не верю!

А сегодня вот у Татьяны, сменщицы моей, горе: сынок ее непутевый наглотался какой-то дряни, и теперь она с ним в больнице. С ним вечно какие-то проблемы, Танюша извелась вся! И в кого только он такой?! Сама Таня – отличная мать, и жена тоже! Да и муж ее – нормальный мужик, а вот сын… Может, потому, что он у них единственный?

У меня смена кончается в девять вечера, но придется уже теперь подежурить за нее до утра. Это не очень здорово – к нам приехали родители Саши; сегодня Саша отмечает свой второй день рождения – он, когда в армии служил, едва не погиб, чудом спасся. Их танк заглох под водой. Так командир спас Сашу ценой собственной жизни! В общем, он всегда этот день отмечает и за его упокой пьет. Ну ничего, завтра с утра и я присоединюсь. А сегодня, думаю, свекровь сама справится с такой оравой, хотя… Да ладно, проехали.

…С утра в автобусе только и разговоров – террористы дом взорвали! У нас в городе, представляете?! У нас! В нескольких городах такое было уже, но чтоб у нас?! Автобус меня прямо от дома до работы довозит; очень удобно! Правда, он не всегда по расписанию ходит…

Толпа людей на остановке… и дальше их еще больше! Столбики и какие-то ленточки… А уж милиции-то! И военные… А дом что, рядом с нашим взорвали?! Пытаюсь как-то это осмыслить, но некогда – надо быстрее попасть…

Всё! Остановилась. Дальше не пускают. Пробую обойти. Мне домой надо! Но везде милиция. Захожу сбоку – вижу соседнюю девятиэтажку. Она стандартная, зато вот наш дом интересный – башня, но угловая, буквой Г: там два подъезда всего и двенадцать этажей… то есть по двенадцать этажей в каждой букве Г. Нет, то есть не в букве, а в палочке каждой… Дом кирпичный – в нём дышится легче и зимой теплее, не то что в бетонной-то коробке… Правда, летом – жарче.

А где дом?! Высокая груда кирпича, торчат железные прутья, и… просматривается водонапорная башня – то есть я ее вижу, чего раньше не могло быть, потому как ее заслонял дом. И видела я ее только из окна кухни… У нас последний этаж – Саша еще шутил, что «зато никто не зальет». Дошутился. Протекло недавно – вместо соседей дождь постарался.

…По кускам бетона лазают овчарки на длинных поводках. «Никто не выжил, похоже», – слышу… Но я об этом не думаю, хотите верьте, хотите нет… То есть я не понимаю. Нет, то есть я понимаю, что «никто не выжил», но знаю, что если сейчас это пустить в сердце, то оно остановится. Сашку полдома знало – подхалтуривал у некоторых по электричеству, было дело… а про меня и говорить нечего: мои дети – у соседей, ихние – у меня.

Всё! Больше не могу… Я своей семье живая нужна!

Разворачиваюсь и иду на работу.

– Ольга-а-а-а! – кричит мне гаишник знакомый. Сашка с ним на почве рыбалки сошелся. И очень этой дружбой дорожит. Мало ли, говорит, нарушу еще что, так в ГАИ всегда блат есть! Только он у меня не нарушает – аккуратист такой. Подходит ко мне.

– Ты это, как, а?

– Сереж, до работы меня довезешь? Институтская, шестнадцать. Смена у меня.

– Какая еще смена?! А твои… они…

– Они?.. Они… Они у-уехали!.. Все вместе. На дачу, – говорю ему, причем спокойно так.

Я сажусь, Сергей трогается и едет, но при этом смотрит на меня, а не на дорогу! Как это может быть, ума не приложу. Наверное, у него большой опыт.

– Хорошо, что уехали, там никто не выжил! Взрывчатки в подвал заложили хрен знает сколько. Так дом ночью буквально взлетел! А потом рассыпался… Ночью, твари, чтобы убить побольше…

Он пытается ругаться на террористов и их национальность без мата, но это получается скорее смешно, чем злобно. Хотя знаю: попадись ему хоть один из них, так зубами бы на куски разорвал! И Сашка мой разорвал бы тоже! И я бы разорвала…

Приезжаю на работу – сажусь за стол. За ним – Наташа и начальник смены Тамара Федоровна. Начинаю сразу, чтобы они первыми не начали, что да как…

– Мои все на дачу уехали! А я тут поживу немного. С дачи на работу не наездишься! Но не идти же в гостиницу, дом отдыха, а уж тем паче в спортзал – насмотрелась телевизор и знаю, куда селят в этом случае…

Странно: Тамара молчит! И Наташа тоже, чего за ней раньше не замечала… Бывало, придешь на работу, а в раздевалке уже тары-бары. Наташка – закопёрщица: иной раз одна нога уже в тапочке, а другая – еще в сапоге. Так и стоит, треплется.

Тамара встает и ведет меня в комнату отдыха.

– Тут располагайся, – говорит. – Девочек я сюда не пущу.

И пулей вылетает.

Я сажусь на кровать. У нас тут хорошо: плита, горячая вода, телевизор. Жить можно… Только зачем жить? То есть как зачем?! Да, я плохая жена и мать, наверное, плохая невестка… Но это ж не повод руки на себя накладывать, верно? Меня никто не хочет видеть из моей семьи – ну что ж! Сама виновата, и никто другой.

Вспоминаю все ссоры – почему-то они запоминаются лучше. Много было ссор! И детей я обижала, и мужа – всё было. И свекрови со свекром не давала развернуться – старалась всё сама сделать. Может, это их обижало, да вида не подавали? А теперь вот нá тебе!

Но уж что случилось, то случилось… Я где-то читала: сын на мать так обиделся, что в упор ее не видел, будто это чужая женщина! А жили они в соседних домах и встречались в одном магазине… Но мне, слава богу, это не грозит, иначе я бы с ума сошла! Впрочем, это тоже ничего себе! Вся семья на меня обиделась; уехали и позвонить не могут из поселка: всё ли с тобой нормально, приезжай сюда, и вообще… Нашли время, тоже мне!

Ну что ж! Значит, поделом, навязываться не буду… Захотят – найдут. Пока они могут на даче пожить, поскольку она теплая, а потом им квартиру дадут или деньги – а как же иначе? А мои деньги они пусть себе забирают – я тут жить больше не могу.

Ко мне никто не заходит, да и я особенно идти к ним в зал не стремлюсь. Хотела включить телевизор – он не работает. Надо встать и спросить, в чём дело, но ноги не идут.

Я лежу на кровати и смотрю в потолок. Не хочется ни есть, ни спать. Теперь я понимаю, как йоги так могут. Даже у меня получилось.

Меня увольняют по сокращению штатов – так специально делают, чтобы больше денег дать. Да еще и за неиспользованный отпуск дают. И премию выписывают! Приносят трудовую книжку и конверт с деньгами. Он толстый и тяжелый. Я догадываюсь, что там не только от станции, но вида не подаю. Подписываю бумаги. Паспорт у меня с собой; теперь есть и трудовая.

На всё про всё – три дня.

– Куда ты теперь? – чуть не хором спрашивают.

– Карту России принесите мне, – отвечаю.

Приносят карту. А она большущая! Прямо на полу в зале разложили.

Мне нужно дальше, на восток, между Москвой и… А может быть, наоборот, за Москву, ближе к Уралу? Нет, туда боюсь. Холодно, наверное, там. Мне же что-то такое нужно, чтобы как у нас. То есть, конечно, прямо так не выйдет, но чтобы и лето хорошее, и зима не слякотная… Ну и подальше чтоб отсюда. Пусть знают, что я на них тоже немного обиделась! Ведь могли бы и позвонить, что мы вот так… Да ладно, проехали.

Денег на квартиру нет, куда ни поедешь, – это ясно. Но вот домишко какой в деревне, может, и выйдет купить? Маленький, плохонький, но свой. Работать начну – приведу его в порядок… А там – там видно будет.

О семье не думаю, хотите верьте, хотите нет. Буду думать – с ума сойду. От злости. Надо же – со мной так поступить! Ну и пусть одни живут – я тоже гордость имею! Захотят – найдут… Как ты можешь так говорить?! Сама дрянь порядочная, а на других пеняешь…

Приезжаю в городок. Маленький, старенький, тихий… То, что нужно. Сажусь на вокзале в такси: «Покажите мне город».

…Старинные дома, деревья в три обхвата; в центре – несколько башен, дальше – пятиэтажки. Еще дальше – деревянные дома, а затем – дачи и лес. Проезжаем по окраине – дома в сирени утопают, петухи кричат. Ну чисто деревня. Мимо домов больших, ухоженных, с хорошими заборами и гаражами – проезжаем; мне нужен маленький, старенький и неухоженный. Такие тоже есть. Вот, например, этот.

– Остановите вот тут! – говорю.

Три подслеповатых оконца, красили дом в последний раз при царе Горохе, заборчик сгнил, сад запущен.

Захожу. Косматый пес непонятной породы пытается залаять, дом пытается не развалиться, а в палисадничке бабушка пытается выжить.

Так, мол, и так, я оттуда-то, хотела бы комнатку снять, вот паспорт, если что.

– Это у вас, что ли, дом-то взорвали?

– У нас… – говорю. – Это мой дом и взорвали… Больше там жить не хочу.

– Ты одна жить будешь? – спрашивает бабушка и на паспорт мой не смотрит.

– Одна, – говорю. – Семья на даче живет… пока. Если устроюсь тут, тогда другое дело.

Заходим в дом. А там всего две комнаты; я иду в маленькую. Кровать железная, перина, подушки, на стене – ковер с оленями, на этажерке – приемник старый. А из окна отрытого – сиреневый воздух. Падаю на кровать и закрываю глаза. Тишина такая, что в ушах шумит.

Вдруг – как вижу – заходит Коленька. А в руках – две сумки, полные пакетов с молоком! Я от неожиданности дара речи лишилась. Только стою и губами беззвучно шевелю… А он:

– Мамка, куда молоко перелить? Мне пакеты нужны. Мишке видео принесли, но кассеты дают без коробок – чтоб не затерли их – я из пакетов буду делать!

…Резко встаю и иду на кухню – уголок около печи. Клавдия Ивановна сидит и молчит – не лезет в душу. Я сажусь рядом.

– Живи пока… – говорит. – Денег мне от тебя не надо – зачем они мне? Дед мой умер давно, а сын – вот недавно… Другой родни нет… А кто приезжает раз в год за яблоками – те троюродному забору двоюродный плетень… Тебя спрашивать не буду: захочешь – сама расскажешь… Давай лучше чай пить… Ты не голодная с дороги?

– Не голодная! – Вскакиваю, хватаю вёдра. – Где колонка?

Приношу воды, ставлю на плиту таз, в него – тарелки, вилки… К вечеру всё отмыто. Усталости не чувствую, голода тоже. Клавдия Ивановна мне не мешает – села на скамеечку в палисаднике.

Ночью стараюсь побыстрее заснуть, чтобы проснуться – и за дело: глазами бы всё сделала!

…За неделю всё вымыла, перестирала и занялась садом: я должна уходить на работу и приходить с нее именно домой!

Мне ничего не нужно: ни одежды, ни еды! Сама удивляюсь: раньше любила одеться и вкусно покушать… Сейчас же что-нибудь перехватишь – и за дело. Бегаю в бабушкином халате – меня в него можно два раза завернуть; и босиком. Сначала непривычно было, зато потом… уже не представляю, как иначе! Чем больше ходишь босиком, тем больше хочется. Да и свою одежду с обувью беречь надо – до зимы можно так ходить, а уж там видно будет…

Нахожу телефонную станцию – а куда же мне еще идти? Начну с нее.

– Да, – говорю, – это в моём городе взорвали дом. Мой дом и взорвали. Я там жить больше не могу, вот паспорт, трудовая. Остальные документы пропали. Могу отработать смену бесплатно. А вы уж сами решите, подхожу я вам или нет…

Меня принимают.

В душу тоже не лезут, слава богу. Впрочем, лезть особенно некому: зал обслуживают всего три человека – аппаратуры кот наплакал. Одна девушка в декрет ушла – вот вместо нее меня и взяли…

В смену ходят по одному – это у нас по двое ходили. Так что в зале я одна – да и для одной работы мало! Денег, кстати, тоже мало; ну да ладно: всё равно я их тратить особо не собираюсь – только на еду нам двоим, и всё. А если учесть, что огород есть, то и вообще только на «мыло, соль да спички», как Клавдия Ивановна говорит.

Работы мало, а не уйдешь, естественно. Это для меня самое плохое: кроссворды разгадывать или телевизор смотреть я не могу… Пол вымыла, в туалете убралась. Уборщица обижается: «Что ж мне теперь, увольняться, что ли?»

Но по-другому не выйдет: как сажусь, так и… А что – «и»?! Это моя семья… была. То есть нет, они есть… просто мне звонить не хотят… Стой! А куда звонить-то?! Взяла и уехала не пойми куда… Как дура последняя.

…Вышел с больничного старший инженер Олег Борисович – начальник над всем нашим царством бабьим и аппаратурой древней. А он – с усиками! И на лицо такой милый и интеллигентный; на актера Андрея Градова чем-то похож. А мне страсть как нравятся мужчины с усами – почему-то кажется, что такие предать не могут, и вообще! Хотя Саша мой усов никогда не носил…

И весь он такой ладный, и даже халат на нём сидит ладно…

– Как вам у нас работается и живется? – спрашивает внезапно. И смотрит на меня пронзительно так.

– Да слава богу всё, – отвечаю, – Олег Борисович.

А он:

– Если какая помощь нужна, обращайтесь. Да, и зовите просто Олегом, какой я вам «Борисович»…

А сам – глаз с меня не сводит. Но это неудивительно: я и раньше недурна собой была, а теперь и подавно – живот к спине прилип и хожу в полуспортивной одежде. Минус десять лет как минимум…

В общем, стал он ко мне внимание и заботу проявлять: то – в удобную смену поставит, то – с трудной работой поможет, например, когда нужно под потолок к кабелям лезть… Еще один халат и тапочки выдал из своих запасов: «для дома, для семьи» – говорит. А уж отпроситься, если что, – так и вовсе нет проблем!

Семьи у него нет. «Не встретил еще любовь свою» – так мне про него сказали.

В общем, нравится он мне, а я ему, видимо. Впрочем, дальше «нравится» дело не идет: он меня ни о чём не расспрашивает, а я – его. Видно, думает, если захочу – сама всё про себя расскажу… Ну и я тоже так про него думаю.

Так и живу. К бабушке – уже как к себе домой прихожу: там стало уютно и тепло. Деньги – на счет положила: какой-никакой, а процент идет. За Клавдией Ивановной ухаживаю; а та меня целует: «Я теперь старухой хоть себя почуяла – стакан воды кто подать может. А то раньше всё сама делала, как молодуха, бегала, даже дрова колола…»

…Однажды входит в зал Олег – лица на нём нет. Подошел ко мне.

– Ольга, мне поговорить с тобой надо, только не здесь. И не в кафе. Разговор сложный будет, мало ли что может случиться… Насчет семьи твоей он будет. Я в курсе многого…

А тут – телефон зазвонил, ему на радость, ибо последние слова он еле выговорил.

Я даже и не удивилась особенно: рано или поздно он всё одно интересоваться бы стал.

– Приходи ко мне, я в Лесном переулке живу, дом восемь. Там и поговорим. Приходи когда хочешь, – отвечаю.

Назавтра вечером приходит он. В руках – гвоздики. Ну, бабушка засуетилась – в воду их поставить, а я его к столу зову. Сели.

– А что это цветов-то четное число? Иль поминать кого будем? – бабушка спрашивает.

Я сижу – сама не своя, а он:

– Я всё понимаю. Пойми и ты, Ольга, всё правильно, пожалуйста. Я помочь тебе хочу. От чистого сердца… А уж там – как знаешь. Если хочешь, я уйду. Тебе решать, в общем…

– Пойду Амура покормлю. – Клавдия Ивановна пошла на улицу.

Я тоже встаю из-за стола, беру одну гвоздичку, сминаю в руке.

– Ты мою семью поминать, что ли, пришел? – говорю, а сама комок в горле сглатываю. – Так живы они. На даче все были, когда дом взорвали. Муж, трое детей и свекор со свекровью… Там и будут жить, пока им квартиру не дадут. Дача теплая, со всеми удобствами… Ну а я? Да… поругались мы крепко, старые обиды припомнили… В общем, я их пока не хочу видеть, а они – меня. Вот и уехала я оттуда: всё одно в том городе жить не буду, ты ж понимаешь…

Олег белее полотна стал: смотрит на меня не мигая. А я:

– Вот уж повезло так повезло мне – они могли бы все погибнуть: у меня ж ночная смена была на станции… Только если б они погибли, то сколько б я прожила после? Один день?

Олег молчит. И смотрит на меня так, что у меня все внутренности сводит.

– Я вообще-то Светлану хотел помянуть… – наконец выдавливает.

А Светлана – это та, которая в декрет пошла и вместо которой меня взяли. Она умерла во время родов; все на похороны пошли, а я в зале осталась. Хоть и не знала ее, но переживала, будто сестра моя умерла.

– А тебе?.. – хрипит он. – Тебе жить надо, понимаешь?! Выродкам этим назло!.. А я – я вот тоже семью хочу! И детей… троих! У меня дом хороший, кирпичный, двухэтажный. Я на втором, родители – на первом…

Я ладонью закрываю ему рот.

– Я согласна, – шепчу.

…А потом – у меня останавливается сердце. То есть нет, я просто не знаю, что со мной происходит; я перестаю себя ощущать, как бы выхожу из тела… А потом я лечу вниз – прямо сидя на стуле, то есть вместе со стулом падаю, будто пол провалился, а внизу не подпол, а яма бездонная… Но при этом – меня кто-то обнимает и… одновременно по животу бьет! Но бьет изнутри, представляете? А еще голоса… И зачем они все вместе говорят – Сашка и Колька пытаются перекричать Наташку с Маришкой… Вот глупые! А я тем временем – погружаюсь в парное молоко, то есть не в само молоко, а в его запах, так в роддоме пахло. Я это на всю жизнь запомнила…

А затем – голоса стихают; меня никто не тревожит… Ну и хорошо! Устала я от дел семейных. Изо дня в день – одно и то же! Дом-работа-готовка-стирка-работа-дом-дача. Только вот в ушах – звон сильный… Как бы его еще убрать, и будет совсем хорошо!

Открываю глаза – потолок беленый, и пищит что-то. Тихо, но противно. И голосов много. Я лежу совсем голая, под простынкой. По сторонам зырк – я у стены лежу, справа еще кровать и окно. Проход. С другой стороны – еще две койки. И на всех люди под простынками лежат. Сглатываю и открываю рот. Надо что-то сказать, но что? Скажу «а-а-а-а-а-а».

– А-а-а-а-а-а!

Подходит мужчина, видать, врач.

– О, какой прогресс! – говорит. И простынку поправляет бережно так. – У тебя всё будет хорошо… Еще день тут, потом в палату. Муж, – говорит, – весь извелся уже. Хотя он молодец: если бы тебя к нам сам не привез, то не спасли бы…

– Дети? – шепчу. – У меня будут дети?

– Какие дети?! Ты в кардиологии, а не роддоме.

– Я хочу троих детей, я… – И пытаюсь привстать.

– Хочешь – родишь! А будешь дергаться – привяжу! Отдыхай… – Он уже, смотрю, и не рад, что я «а-а-а-а-а» сказала.

…Первой родилась девочка. Светланой назвали. Года через три буду еще рожать! Мальчика. Или девочку, уж как выйдет. А потом еще. Ведь все условия есть; да и свекровь со свекром – золотые люди… А Олега – повысили! Он теперь всем узлом связи заведует. Ходит такой знаменитый и важный; а я смотрю на него и смеюсь. Но по-доброму, конечно.

Вот сейчас еще обживемся… Нет, то есть когда уже и другие дети появятся, тогда!

Тогда я своим и позвоню. Интересно, что за квартиру им дали и где? Я соскучилась ужасно! Виданное ли дело: днем со Светочкой вожусь и Олежку обихаживаю, а ночью уроки с Колюшкой делаю да близняшек наряжаю… А Сашка жалуется: «Сколько работаю, а всё никак не повысят!» Ну ничего, терпение и труд всё перетрут.

* * *

…Самое страшное оружие, от которого нет спасения, – это жизнь! Потому что его придумал Бог. А оружие, несущее смерть, придумал человек. Думаю, что им смешно мериться силой: слишком разные у них весовые категории.

Натуральная жизнь

Рассказ

Креативный менеджер Роман со смешной фамилией, которую я не хотел бы озвучивать, проснулся ранним утром выходного дня. Проснулся другим человеком. Роман внезапно испытал почти физическое отвращение к фальшивой, «пластмассовой» действительности, ежедневно окружавшей его: от колбасы и пива до кинофильмов, книг и музыки. Да и человеческих отношений тоже.

Это неприятие зрело в нём подспудно длительное время; однако оно не выходило за рамки дежурного возмущения фальшивыми продуктами, книгами, телепередачами, которыми, что греха таить, мы все возмущаемся время от времени, особенно после очередных громких разоблачений нечестных производителей того или иного.

С Романом произошло качественное перерождение: с этого дня он просто не мог заставить себя смотреть на всё это, потреблять, пользоваться и есть… Что послужило «последней каплей», так сказать, «переполнившей», он сказать не смог бы; да это было и неважно: главное, что он безвозвратно решил изменить свою жизнь.

Изменить качественно и в лучшую сторону.

Он решил переехать в деревню и потреблять всё только натуральное: от продуктов питания и одежды до развлечений и пищи для ума. Роман отличался от многочисленных последователей движений из серии «Вперед к природе»: он не собирался сеять рожь, рассекая по полю босиком, в льняной рубахе и холщовых портах, – он собирался поступить много умнее.

Роман просто хотел избавиться от вещей, продуктов и пищи для ума, созданных в эпоху безудержного глобализма и жажды наживы. Он хотел пользоваться тем, что было создано до. Он хотел провести над собой такой эксперимент. А результатами – поделиться в соцсетях. Если, конечно, после этого проекта они будут ему интересны.

Роман не собирался даже увольняться с работы, не говоря уж о том, чтобы лишиться московской прописки: он не был готов пойти на такие жертвы. По крайней мере, пока.

Друзьям, в соцсетях и не только, он объявил, что смещает отпуск и едет в экзотический тур, а посему не будет на связи аж целый месяц! Близкие провожали его как на верную смерть; однако отговорить Романа так и не смогли…

Загрузив в свой «пластмассовый» автомобиль книги классиков, дивиди-плейер с советскими фильмами, а также «набор туриста», он уехал с мыслью найти забытую богом деревню. Километрах в пятидесяти от Москвы.

Роман поехал один. Его девушка, покрутив пальцем у виска, в эксперименте участвовать отказалась.

Приехав в областной центр, Роман первым делом нашел церковь. Это было грамотным решением! Роман втайне восхищался своим умом и сообразительностью.

Выходивших из храма старушек он, взяв под локоток, ласково расспрашивал о заброшенных деревнях, представляясь то этнографом, то собирателем милых древностей. Старушки охотно общались и даже предлагали купить что-то из своих вещей, однако названий «богом забытых» деревень не знали: близлежащие населенные пункты, по их мнению, жили весьма зажиточно.

Роман перешел на женщин бальзаковского возраста.

Наконец одна, довольно бойкая, сообщила ему, что такая деревня есть: правда, она забыта не богом, а районной администрацией, ибо находится на другой стороне реки и сообщается с цивилизацией лишь посредством древнего парома; зимой же детям в школу, а взрослым в больницу приходится добираться по временной переправе, сооруженной прямо на льду. Иной вариант – крюк в сорок километров по грунтовой дороге… Галина (так звали женщину) обратилась к последней опоре и защите – ко Господу; она молилась, чтобы Господь послал и средства на мост и совесть чиновникам, поскольку просить что-то одно было бессмысленно.

Роман просиял. И попросил немедленно показать дорогу к этому удивительному поселению. Женщина была очень даже не против, потому что сама жила там. Молитва дала результат: для начала Господь послал ей Романа. И теперь Галина, загрузив в багажник сумки, с удовольствием щебетала под шелест кондиционера, вольготно расположившись на сиденье.

Роман поведал ей истинную цель визита и попросил найти подходящую избу.

Ответ Галины был почти мгновенным – она наизусть знала нелегкие судьбы всех домов, которых в деревне насчитывалось сто три штуки.

В результате заляпанный грязью автомобиль остановился у покосившейся избушки, глядящей подслеповатыми оконцами на белый свет уже девятый десяток лет. Это был дом умерших родителей мужа ее двоюродной сестры, давно живущей в городе. Галина позвонила сестре, и вопрос был решен за десять тысяч рублей с наказом Галине присматривать за новым квартирантом. Сестра боялась пожара.

…В доме были крашеные полы, необшитые стены, по которым струилась открытая проводка, потолок из темных досок, закопченная печь, керосинка на облезлом кухонном столе, ржавый холодильник и рукомойник-«мойдодыр». В большой комнате – сервант с пыльными стеклами и рюмками внутри, диван с валиками, круглый стол со стульями, сундук и картина Шишкина «Утро в сосновом лесу». В спальне – железная кровать с шишечками, радиола на комоде и ковер «Олени на водопое» на стене.

Пахло мокрой бумагой, кислой капустой и печным дымом.

Роман был безмерно счастлив: именно таким он и представлял свое новое жилище!

За пять тысяч Галина предложила привести дом в порядок, принести постельное белье, полотенца и посуду. Роман был готов ее расцеловать.

…Он гулял по деревне, всей грудью вдыхая «непластмассовый» воздух и поглядывая на сады с натуральными яблоками, грушами, сливами, смородиной, крыжовником и прочими огурцами и помидорами. Видел и сараи, где, конечно же, должна была находиться скотина; слышал кукареканье петухов, лай собак – и его сердце наполнялось радостью и необыкновенными ощущениями.

Вернувшись в дом уже под вечер, он нашел в нём чистоту и даже некое подобие уюта; на столе стояли крынка с молоком, кастрюля вареного картофеля, лежал хлеб – и бумажка с номером телефона Галины.

Роман с необыкновенным аппетитом принялся за еду. Правда, молоко имело своеобразный запах, а картофель – такой же привкус.

После трапезы Роман внимательно осмотрел дом снаружи и внутри. Слазил на чердак, чувствуя себя при этом Индианой Джонсом. Оттуда он снял несколько довоенных книг и пачку газет. От более тщательного изучения чердака его отвлек организм, настойчиво требующий визита в туалет. Там он задержался надолго, но это его не смутило. Он сидел, слушал лай собак, всплески матерной ругани с соседнего двора, вдыхал аромат разнотравья сквозь крупные щели и понимал, что это и есть та самая натуральная жизнь!

Найдя в сарае дрова, попробовал растопить печь; это получилось не с первого раза, и дом наполнился дымом. Таким сладким и таким натуральным.

Наконец, когда дрова начали весело потрескивать, Роман позвонил матери и выключил телефон. Прилег на кровать и углубился в чтение передовицы под заголовком «Смерть троцкистским прихвостням». Затем с большим интересом прочел стихотворения о Сталине в учебнике литературы для средней школы тысяча девятьсот тридцать девятого года издания. Находясь под большим впечатлением от этой поэзии, включил радио. Шкала зажглась, но, кроме треска, поймать ничего не удалось. А как он хотел услышать голос, вешающий об успехах в социалистическом строительстве! В комоде нашлись пластинки; Роман поставил, и – о чудо! Из динамиков послышался звук. Теплый, живой, не изнасилованный цифровым преобразованием звук…

…Наслаждение прервал стук в дверь. Живой, натуральный, как и сто лет назад. Роман улыбнулся и пошел открывать.

На пороге стоял крестьянин. В руках он держал топор. Роман посторонился, и мужичок прошел в сени. Увидев топившуюся печь, он икнул и зажмурился. Запахло перегаром и немытым телом. Крестьянин предложил купить у него топор. Роману топор понравился: отполированное руками топорище, острое лезвие… Он согласился.

Роман лег спать, предвкушая, как завтра он, поднявшись с петухами, начнет колоть этим топором дрова. Ну или делать еще что-нибудь интересное. Но заснуть мешал комар. Роман решил расправиться с ним: в нём проснулся охотник. Однако комар, совершая немыслимые кульбиты, успешно уворачивался от махавшего майкой Романа. Траектория полета комара не вычислялась ни одним компьютером и походила тем самым на маневрирование новейших боеголовок. Незадачливый охотник лег, накрывшись одеялом с головой.

…В десять утра его разбудил стук в дверь. На пороге стояла крестьянская девушка, оказавшаяся дочерью Галины. Она предложила ему позавтракать у них. По пути девушка не отрывалась от смартфона: она переписывалась со своим парнем, живущим на другом конце деревни.

Довольная Галина потчевала Романа яичницей из яиц, снесенных их курами, с помидорами и огурцами из собственного огорода. На столе также стояли домашний творог с вареньем, чай из листьев смородины, молоко и пироги. Ни одной пластмассовой тарелки на столе не было. Находившемуся на вершине блаженства Роману было предложено столоваться у них весь месяц в обмен на двадцать тысяч и обещание не прикасаться к керосинке и печи. Он с удовольствием, не спросив своего желудка, согласился.

Желудок обиделся и взбунтовался, но Роман воспринял это как должное: организму нужно было время, чтобы привыкнуть к натуральной пище.

Выйдя из туалета, он столкнулся на крыльце еще с одной крестьянкой: женщина принесла молоко в алюминиевом бидончике и соленые грибы в стеклянной банке. Роман одобрил.

Через час явился мужичок с резиновыми сапогами, корзинкой и брезентовым плащом; это был незаменимый набор грибника. Роман с радостью приобрел и это.

Далее последовали коса, удочки, сало, патефон, домашняя колбаса, советский черно-белый телевизор, свежие и соленые огурцы с помидорами, зелень, радиола, свежая рыба и сушеные грибы, угольный самовар, черника, вёдра и корыто…

Роман легко расставался с деньгами: ему было интересно изучать новые вещи и пробовать продукты.

Он отдал рыбу, грибы и самовар Галине – и на его столе появились блюда из них, а за чай отныне отвечал самовар. Беспокойство вызывал только хлеб – все крестьяне покупали готовый. Роман поставил вопрос ребром, и Галина освоила его выпечку.

…Роман с мужиками удил рыбу, собирал грибы, катался на лодке, парился в бане, осматривал закуты со свиньями, насесты с курами и двор с коровой. Лазил на чердаки, извлекая оттуда удивительные вещи, пробовал доить корову и пить самогон. Учился косить траву и пилить дрова. Гладил кроликов, с ужасом смотрел, как курица с отрубленной головой бегает по двору, пока не упадет замертво… Затем вкусно кушал у Галины и ложился почивать на сеновал.

Дни летели с космической скоростью. С той же скоростью улетали и деньги из кошелька.

Вечерами Роман смотрел телевизор, ловивший две программы. В новостях, смотреть которые ранее ему и в голову бы не пришло, черно-белые россияне строили мосты, ледоколы и самолеты. Молодые ученые совершали прорывные открытия, крестьяне выращивали богатые урожаи, бизнесмены начинали новые невиданные проекты, а политики ударно трудились над возрождением величия страны.

Но работа Романа лежала в другой плоскости. Он не только не производил материального продукта, но даже и не мог толком сформулировать цели и задачи своей деятельности. Абсолютно бессмысленной на фоне реальной работы, которую показывал старенький «Рекорд». Роману стало неловко. Он буквально физически ощутил свою никчемность на фоне великого и осмысленного труда.

Внезапно он захотел работать на земле. Выкупить этот дом. Жениться на дочери Галины или еще на ком-нибудь похожем, кто родит ему троих, а лучше пятерых детей. Выращивать экологически чистые продукты и торговать ими на городском рынке. Затем, «встав на ноги», построить коттедж, ферму и завести свиней. Самому делать колбасу и сосиски. Лучшие во всём районе. Или даже в России!

Он хотел работать так, чтобы его дети гордились им; он хотел, оставив им богатое наследство, умереть в окружении благодарных родственников под шум берез. Ну или под завывание вьюги. Но не под писк больничной аппаратуры или вой автомобильной сигнализации во дворе.

Роман по-новому, по-хозяйски осмотрел дом и участок. Решил пойти и в лес – ведь отныне он тоже принадлежал ему! Ну, по крайней мере, та его часть, что примыкала к участку. Пройдя около километра, Роман вышел на поляну, огороженную ржавой колючей проволокой, свисавшей с покосившихся столбов. Вдали виднелись останки каких-то строений. Исследователь, забыв про обед, до вечера с увлечением изучал дома, бункеры, остатки наносной станции и лаборатории, жалея, что не взял телефон: это были великолепные места для съемок фильма-апокалипсиса.

Вернувшись в деревню, довольный и проголодавшийся, он пришел во двор к Галине. Дверь в погреб, напомнивший ему бомбоубежище, была открыта. Роман спустился в него и увидел хозяйку, перекладывавшую в кастрюлю соленые грибы из пластмассового ведерка. На стеллажах стояли такие же вёдра, а в углу – о ужас! – находилась пластмассовая бочка!

…Галину едва не хватил удар: еще немного, и Романа начали бы искать всей деревней.

Путешественник вкратце рассказал про свое открытие и запросил подробности. Галина чуть не выпустила кастрюлю из рук: какая же она дура! Не предупредила его, что туда ходить ни в коем случае нельзя!

Роман вошел в дом. На террасе его взгляд пал на множество пакетиков и коробочек, которые перебирала дочь Галины. Все они были густо испещрены иероглифами.

– Это семена и удобрения, – ответила она на немой вопрос Романа, одной рукой раскладывая пакетики, а другой – двигая по стеклу смартфона.

Роман сел за стол в замешательстве. Он уже другими глазами смотрел на блюда, которые начала ставить перед ним Галина.

За едой она рассказала ему, что еще в семидесятых годах в лесу находилась секретная лаборатория, куда местных не брали работать даже охранниками. Тридцать лет назад там произошла авария, и на деревню нашло облако не то радиации, не то еще какой-то заразы, отчего листья на деревьях скрутились трубочкой, а люди почувствовали себя дурно. Урожай использовать запретили и даже выплатили компенсацию…

– Егоровы под это дело забили корову и сказали, что она сдохла; получили деньги, а я, дуреха, не догадалась, – сокрушалась Галина. – У меня с тех пор давление; хотя дочь и родилась здоровой, но лучше б ей уехать отсюда… Хорошо бы выйти замуж за москвича, но это мечты… – При этих словах Галина как-то странно посмотрела на Романа.

А на том не было лица. Он захотел в туалет. Проходя мимо кухни, увидел, что дочь наливает в самовар кипяток из пластмассового электрочайника с дурацкой надписью на боку. Застигнутая врасплох на месте преступления, она вздрогнула и пролила кипяток на пол. Но Романа это уже не волновало.

Он всё понял.

Прямо из туалета Роман направился к своему дому. Около крыльца топтался мужичок, держа на руках красивого крупного полосатого кота. Мужичок предложил его купить, чтобы хозяин раз и навсегда забыл про мышей и крыс. Кот смотрел на Романа с нескрываемым презрением.

Роман молча прошел в дом, собрал свои вещи, вышел на улицу, отдал ключи мужичку с наказом вернуть их Галине, сел в автомобиль и поехал по улице, надеясь вырулить на единственную дорогу, связывающую деревню с «Большой землей». Он не мог заставить себя оставаться там ни на минуту. Его гнал страх за собственную жизнь.

По пути он вспоминал, что творог был кислый, молоко пахло плохо, а самодельный сыр – еще хуже; огурцы горчили, а помидоры были недозрелые. От яблок случалась изжога, от самогона разрывалась голова, вобла была пересоленной, варенье – слишком сладким, жареная рыба была костлявой и пахла тиной, а мясо – ацетоном; самодельный хлеб вызывал брожение и газы, а от маринованных грибов и вовсе произошло серьезное расстройство желудка…

Липкий страх накрывал Романа с головой; больше всего он боялся онкологии от неизвестной заразы, которая, проникнув в его организм и затаившись на время, нанесет смертельный удар тогда, когда он уже забудет о своем эксперименте…

…Дома Роман мылся несколько часов, а вся одежда была безжалостно выброшена; автомобиль с пристрастием помыли, а в салоне сделали химчистку. Роман записался к терапевту и, нажаловавшись ему на все части тела сразу, получил-таки направление на комплексное медобследование. Ожидание результатов анализов стало худшим временем в его жизни.

Однако врач ничего дурного в анализах не обнаружил; лишь посоветовал пить больше жидкости и сесть на диету. Но это оказалось невозможно.

Роман с удовольствием поглощал сладкий творог, «пластмассовые» яблоки, огурцы и помидоры, ароматную свинину, колбасу, мягкий хлеб с джемом, газированные напитки, импортные сыры, копченую рыбу и… постепенно приходил в себя. Его желудок работал изумительно.

Сослуживцам отсутствие снимков он объяснил сломавшейся камерой смартфона.

Роман снова с воодушевлением писал бизнес-планы и смарт-задачи, готовил аналитические записки на фоне монитора, в котором отображалась лента соцсети.

Однако ночью к нему приходила Природа. И люди.

…Под горой у реки стоял ладный дом. Сад утопал в зелени плодовых деревьев. В чистой реке плескалась рыба. Мужественный крестьянин мускулистыми руками нажимал на плуг, в который была впряжена лошадь. Его жена, с добрым русским лицом, одетая в сарафан, управлялась в избе, а детишки резвились у реки, пуская самодельные кораблики…

Такие сны очень нравились Роману. Чтобы продлить удовольствие, он даже стал раньше ложиться, перестав играть на ночь в компьютерные игры.

Топор XXI века

Рассказ

Топор – он и в Африке топор! Впрочем, почему, если что – так сразу «в Африке»? На карте мира множество экзотических стран, находящихся вовсе не на африканском континенте. К тому же я совсем не уверен, что это выражение употребляется за пределами России.

Зато топор употребляется везде.

Его история уходит в глубь веков – без этого нехитрого инструмента просто нельзя представить историю человечества! Срубить, расколоть, обтесать… А в трудный час – и оружием стать!

В старину топор – любимая личная вещь; нечто вроде мобильного телефона в наши дни.

Попросить позвонить (ой, простите, порубить!) считалось дурным тоном: у каждого плотника имелся свой топор, топорище которого было подогнано по руке, а заточка – сделана на свой лад, да порой так искусно, что топором можно было добротно побриться.

Одним словом, топор – сама суть природы человека, его созидающего и одновременно разрушающего начала, символ, так сказать.

Была б моя воля, поместил бы рисунок топора на борту спутников и космических станций: для устрашения инопланетян.

Кто с топором к нам придет, от него и погибнет.

«Жителей планеты, имеющих такую вещь, лучше оставить в покое: сколько понадобится звездолетов, солдат и оружия, чтобы их завоевать?.. Но что же будет потом?! Земляне превратятся в партизан и начнут совершать набеги на наши базы, резать кабели и топливопроводы, убивать персонал с помощью этого неимоверной разрушительной силы оружия, против которого бессильна любая защита, даже фотонная…»

Так сказал Мааааах – верховенствующая сущность всех обитаемых планет в 10∞ году от Большого Взрыва.

И поэтому еще на ближайшие столько же лет завоевание Земли инопланетянами нам не грозит!

…Разве что следует ожидать дружеских визитов представителей их «деловых кругов» для проработки вопросов экскурсионных туров чартерными рейсами, паспортно-визовых проблем (для исключения неконтролируемой трудовой миграции) да внедрения у себя для землян системы «всё включено».

Однако рисунок топора на космических аппаратах землян я бы оставил: на всякий пожарный, что называется…

…Летят столетия, сменяются эпохи; а топор… остается топором! То ли дело – радиотелефон, совмещенный с фотоаппаратом, магнитофоном и электронно-вычислительной машиной! Лучшие ученые мира еще лет семьдесят назад сломали бы голову, но так и не смогли понять назначение этого устройства. Плоская коробочка из галалита, на одной стороне которой находится темное стекло. А внутри – на кусок эбонита наклеенные металлические и карболитовые прямоугольнички да квадратики. Причем я предлагаю считать, что оно досталось им без аккумулятора: иначе устройство могло случайно включиться, и… весь ход мировой истории непредсказуемо изменил бы направление.

…Летят столетия, сменяются эпохи…

Пришло время устареть и классическому топору.

Так решил сын министра легкой, тяжелой, пищевой и обрабатывающей промышленности государства N, в котором, кроме приведенного перечня, имелись развитое сельское хозяйство, большие лесные угодья, а также немалые запасы полезных ископаемых.

И почему-то очень много парикмахерских и похоронных бюро.

Впрочем, последнее не имело отношения к поистине гениальной задумке: сделать государство более интересным в глазах мирового сообщества, повысить его политический статус и инвестиционную привлекательность, уменьшить долю сырьевого экспорта, поднять уровень жизни населения и прочее, о чем мы регулярно слышим в предвыборных речах политиков всего мира.

Но, в отличие от остальных прожектеров, парень подал действительно блестящую идею!

Его родина должна была стать обладательницей уникальных патентов, а затем и наладить выпуск эксклюзивного изделия, экспорт которого во все сто девяносто шесть суверенных государств позволил бы стране стать в один ряд с мировыми державами – по степени богатства и влияния.

Сын министра решил усовершенствовать топор.

Затем экспортировать его во все страны, но в обмен не на валюту, а на классические топоры: один новый – за десять старых. Полученного металла с лихвой хватило бы на все внутренние нужды, а из топорищ делали бы бумагу, сберегая лесной фонд. Патенты на производство и прочие ноу-хау не продавать ни за какие деньги, а перебежчикам и шпионам грозить такими карами, которых человечество еще не знало, поскольку они также были разработаны этим пытливым юношей.

Парень ознакомил со своей идеей отца, а тот, в свою очередь, – доложил президенту.

Спустя некоторое время добро было дано: проект получил государственную поддержку и финансирование. К работе привлекли лучших ученых всех областей, временно «заморозив» остальные исследования и разработки… Необходимые материалы, технологии, комплектующие, а также станки и оборудование были закуплены на внешних рынках, для чего пришлось изрядно опустошить казну.

Население просили переждать «трудные времена», обещая в дальнейшем богатство и процветание! Народ любил своего президента, верил ему и соглашался потерпеть.

…В чистом поле в рекордный срок возник завод-гигант – рабочие и вчерашние крестьяне трудились круглосуточно, до пота и крови, забыв о здоровье и адекватной зарплате: всем хотелось поскорее получить результат! Взять в руки гордость отечественной промышленности – уникальный предмет зависти жителей других стран, не имеющих таких гениальных правителей.

И наконец, такой день настал!

На митинге президент взял в руки топор и высоко поднял его над головой; рабочие зааплодировали. Те же, кто по состоянию здоровья не мог поднять рук, лишь смотрели на президента счастливыми, мокрыми глазами: не мы, так наши дети заживут богато и счастливо!

Топор и правда удался на славу.

…Топорище отлили из прорезиненного карбона вместе с полотном; теперь можно было не опасаться, что одно слетит с другого, нанеся травму.

И лишь лезвие было выполнено из сверхпрочной стали с «вечной» лазерной заточкой – не тратилось время на заточку топора.

Внутри широкой части топорища был установлен смартфон-коммуникатор-навигатор с закаленным стеклом и большими сенсорными кнопками – чтобы работники не промахивались мимо нужных натруженными пальцами. Сим-карта вставлялась с торца топорища, в то место, куда раньше вбивался клин.

…Отныне владелец топора был всегда на связи, не мог заблудиться в лесу, да и потерять такой «острый» телефон стало невозможно. Равно как и украсть его.

Разумеется, имелся и радиоприемник, антенной которого служило лезвие; таким образом, на отдыхе плотники или лесорубы вместо похабных анекдотов могли слушать новости, прогноз погоды или легкую музыку.

Совершенно уникальной новинкой являлись видеокамеры-датчики: установленные на боковой, узкой части топорища, они были направлены в сторону лезвия. Если топор заносился над любой древесиной, то светодиодная подсветка обуха загоралась зеленым. Но если владелец решал ударить топором по бетону, металлу или камню, то обух вспыхивал красным, раздавалась сирена, а топорище начинало вибрировать в руке.

Но самое интересное происходило в случае занесения топора над живым существом. Топор не мигал красным и не издавал звуков. Он вообще никак не реагировал внешне, но зато мгновенно запускалась программа дозвона в полицию, и «зашитый» в память мелодичный женский голос сообщал не только причину звонка, но и координаты топора, определенные с помощью спутниковой системы.

Дальняя от полотна половина топорища была одновременно мощным аккумулятором. Он был несъемным – для увеличения прочности ручки. А в торец встроили яркий фонарь с линзой из сапфирового стекла.

Топор оснастили даже датчиком паров этилового спирта, однако, поразмыслив, изначально выключили его; активировать датчик могли лишь специалисты сервисного центра по заявлению жены владельца или его работодателя.

…В комплекте наличествовали док-станция с зарядным устройством, прочный чехол для топора и резиновый чехольчик для лезвия. Всё было упаковано в суперкоробку, а описание топора – переведено на 2796 языков (согласно данным ЮНЕСКО) и отпечатано на лучшей в мире бумаге.

В каждом поселке был возведен ультрасовременный сервисный центр по обслуживанию и ремонту топоров. Там имелись мраморные полы, фонтанчик в холле, а также вышколенные юноши и девушки в униформе. На стене красовался плакат:

Уважаемые клиенты!

Топоры принимаются в ремонт или техническое обслуживание только в чистом виде! Зарядное устройство, док-станцию и чехол приносить не нужно! Сим-карта должна быть извлечена заранее!

Жителей отдаленных деревень к месту «ремонта и обслуживания» должен был доставлять бесплатный автобус.

…Производство топоров осуществлялось круглосуточно, в три смены; каждый день диктор вечерней информационной программы сообщал количество дней, оставшееся до часа икс.

Часа, когда начнется массовый обмен «ржавой дряни» на ультрасовременное изделие.

Но по мере приближения этого светлого дня нарастали протесты историков: они требовали срочно создать Музей топора; опасение в скором времени лишиться «мирового исторического наследия» не позволяли им разделить радость с остальными гражданами.

И такой музей был создан! Богатая экспозиция основного инструмента человечества насчитывала тысячи экземпляров – от каменного до бывшего когда-то современным топора XX века.

…Завод тем временем выполнил план производства: необходимое количество топоров было изготовлено. Начался долгожданный обмен!

Во избежание очередей, давки и мордобоя за каждым пунктом обмена было закреплено определенное число жителей согласно переписи и прописке.

Проблема, однако, всё же возникла, и с каждым днем она ширилась, угрожая социальной стабильности: абсолютно всё мужское население, включая несовершеннолетних и прикованных к постели стариков, захотело иметь у себя дома исключительное достижение отечественной промышленности.

Женщинам топоров по обмену не полагалось; однако хватало и того, что инновационный продукт хотели иметь все мужчины! Новинкой заинтересовалась даже рафинированная интеллигенция, до этого видевшая топор разве что в кинофильмах, да на картинах, посвященных тяжелому крестьянскому труду.

На горизонте замаячила проблема дефицита, несмотря на то, что производство захлебывалось в объемах. Проектировщики и плановики получили грандиозный нагоняй и в спешном порядке приступили к работе над целым заводом-городом, отныне способным удовлетворить потенциальный общемировой спрос.

…За пять старых давали один новый топор; причем просто купить его было нельзя: власти хотели избавить население от старья, проложив дорогу новым технологиям и товарам – в точном соответствии с учениями ведущих экономистов и маркетологов планеты.

Правда, пяти старых топоров у большинства жителей никак не набиралось, и поэтому в пункт обмена несли всё: колуны, томагавки, топоры-молотки, ржавые секиры и прочие предметы, лишь отдаленно напоминавшие топор. Самые горячие тащили кувалды, молотки и даже ломы.

Но их не принимали, объясняя, что в скором будущем появятся такие же инновационные кувалды и молотки, как и новый топор.

Началось сумасшествие: горожане рыскали по деревням в поисках топоров; скупали их за любые деньги, а наиболее одержимые и изобретательные обследовали с металлоискателями старые свалки и заброшенные дома.

Возвысили голос и женщины: только слепой мог не видеть явной дискриминации по половому признаку, а это противоречило основному закону – конституции страны.

Другого выхода у них не было: новый топор нельзя было купить даже на черном рынке – его владелец получал уникальную сим-карту, «привязанную» к конкретному топору с помощью системы кодов. Сим-карта же, в свою очередь, оформлялась на паспорт владельца, а серийный номер топора заносился в базу данных.

Мартеновские печи получили солидную порцию «корма», а счастливые обладатели новинки начали пробовать ее в деле.

Новый топор был легок и удобен в руке; хорошо рубил дерево. Фонарь освещал дорогу к «светлому будущему», а из радиоприемника неслась бравурная музыка. Телефон исправно работал, а навигатор указывал верный путь. Да, я забыл сказать: префикс номеров был уникальным – он назначался только телефонам в топорах.

Вызываемый видел номер и мог сказать, что это как минимум мужчина и звонит он «с топора»

Крестьянам новинка пришлась по вкусу, мужики носились с ней, как с малым дитем: обтирали тряпочкой и на ночь ставили на зарядку около кровати.

Их сыновья пубертатного возраста по выходным брали топор с собой на танцы, приторочив к ремню; в результате количество драк на почве ревности устремилось к нулю.

Руководители партии и члены правительства были в восторге; разве что решили повременить с экспортом: нужно было всесторонне испытать новинку на собственном народе и только потом предлагать ее мировому рынку.

С чем оно не временило, так это с подачей заявки на Нобелевскую премию «группе ученых», в число которых, разумеется, входил не только президент, но и тот самый сын министра.

Однако от любви до ненависти один шаг.

Эту горькую истину сполна пришлось познать и жителям страны, и ее руководству.

…Горожане, наигравшись, ставили топор в сервант и продолжали жить в повседневных заботах.

Дела на селе обстояли много хуже: топор отказывался рубить березы и осины, считая их за бетонные столбы; при попытке же зарубить, например, курицу он сообщал в полицию, и к хозяевам приезжал валившийся с ног наряд. Лезвие, несмотря на «вечную» заточку, все ж таки тупилось, но заточить его было невозможно. Кроме того, частые поездки в сервисный центр отнимали много времени, особенно дорогого в пору уборки урожая. И наконец, вместо пяти топоров для разных нужд отныне имелся всего лишь один; те же, кто сдал колун, вообще рвали на себе волосы: колоть супертопором дрова было почти невозможно.

…Тихое недовольство грозило перерасти в бунт – бессмысленный и беспощадный. Бунт, который не подчинялся никаким политтехнологическим теориям и грозил смести всех: и правых, и виноватых…

Этим, разумеется, не преминула воспользоваться оппозиция, недовольная нынешней властью.

Ее лидеры, моментально сориентировавшись, направили протесты в нужное русло; начались погромы сервисных центров и изъятие оттуда сданных топоров. На заводе-изготовителе прошли забастовки: рабочие вместо смехотворной зарплаты требовали выдать им эквивалент в старых добрых топорах.

Президент ежедневно «обращался к нации», но было уже слишком поздно – его слова тонули в потоке дурных новостей.

Был разграблен и сожжен Музей топора; тут и там возникали стихийные «могильники»: крестьяне рыли ямы, сбрасывали туда «инновационный продукт» и закапывали, предварительно справив на него малую нужду.

Но самое ужасное, что взбунтовалась армия: мало того, что и ее снабдили новыми топорами, так еще и солдаты – вчерашние крестьяне – не собирались идти против своих же отцов и дедов, дожидавшихся их в деревнях со службы.

Список требований протестующих состоял из одного пункта: вернуть старые топоры в двукратном количестве – десять штук в одни руки.

А оппозиция, как водится, добавила требование отставки президента и правительства.

Ситуация вышла из-под контроля властей.

Беспорядки грозили перерасти в кровавую бойню. По решению международного сообщества в страну были введены миротворческие силы.

Но успокоить население могли только топоры: десять штук в одни мужские руки и пять – в женские.

Президента арестовали, но делу это не помогло: казна была пуста.

Тогда на помощь пришел валютный фонд: стране был выдан беспроцентный кредит, а на мировом рынке – сделан заказ на производство сотни миллионов топоров разных размеров и назначения.

В результате многие металлургические заводы переориентировались с выпуска труб и металлопроката на полотна, а деревообрабатывающие комбинаты и мебельные фабрики – на топорища.

На биржах выросли цены на металл и древесину.

Сотни грузовиков миротворческой миссии круглосуточно доставляли топоры населению; в труднодоступные районы страны их сбрасывали с вертолетов.

* * *

…Постепенно всё успокоилось; крестьяне радовались новому инструменту взамен сданного когда-то ржавого и сточенного; в стране прошли демократические выборы, на которых победил кандидат от оппозиции. За счет нещадной эксплуатации недр и лесов стране удалось не только рассчитаться по кредиту, но и нарастить некоторый «жирок».

Бывшего президента, а также «группу ученых» амнистировали, и они уехали за границу.

Страна зажила в покое и простом человеческом счастье.

Но однажды видный олигарх предложил президенту подумать о «возрождении величия» путем налаживания выпуска уникального продукта – супервелосипеда.

Он должен был воплощать в себе последние достижения научно-технического прогресса: электронный тормоз, подушки безопасности, подогрев седла, а также адаптивный круиз-контроль, позволяющий доставить по заданному адресу велосипедиста, если тот почувствует себя плохо или будет пьян…

Возможно, такой велосипед и появится на мировом рынке. Но это будет уже совсем другая история…

Форумы, блоги, соцсети и другие ресурсы в Интернете

Новелла

Глава 1

Илья О. происходил из семьи достаточно интеллигентной и достаточно зажиточной (по советским меркам, конечно). Отчасти это объяснялось наличием дееспособных и энергичных родителей, отчасти было заслугой его дедушки по отцовской линии. Последний был первостатейным красным командиром и знался с самим Будённым. Это знакомство или что-то еще в его характере позволило ему уберечься как от сталинских репрессий, так и от хрущевской оттепели и брежневского застоя и тихо скончаться в своей постели в окружении родственников в возрасте восьмидесяти трех лет. Оставил он своим потомкам трехкомнатную квартиру в центре Москвы, зимнюю меблированную дачу, автомобиль «Волга-универсал» в кирпичном гараже, а также множество орденов и всяких полезных связей.

Его сын, правда, уже представлял собой некий вариант «на детях природа отдыхает», однако, что называется, по инерции выучился на инженера и стал довольно известным в узких кругах проектировщиком подземных сооружений.

Мать Ильи, хотя и не имела влиятельной родни, богом не была обделена ни внешностью, ни умом: преподавала в МГУ на факультете журналистики и знала в совершенстве несколько языков.

Зато на внуке (их сыне) природа отыгралась по полной: всеядная любознательность вкупе с ядерной энергичностью служили для родителей Ильи источником постоянных стрессов.

– Элиночка, какая ты счастливая, я же живу как на вулкане! – вздыхала мамаша, имея в виду сына своей давней подруги. Жизненный путь Роберта был не только начертан еще до его рождения (как частенько бывает), но и проходился им довольно последовательно после (что является чудовищной редкостью).

Жизненный путь Илюши также был предначертан – хотя и весьма незамысловато, но четко и ясно. После десятилетки – поступление в МГУ и его последующее окончание если уж не с красным дипломом, то по крайней мере с хорошими отметками. Устройство на спокойную (без командировок и материальной ответственности) и хорошо оплачиваемую работу. Женитьба на проверенной девушке (несколько вариантов уже давно были мамой заготовлены, и даже проведены предварительные переговоры). Рождение непременно двух детей и… тихая семейная жизнь в квартире деда.

Но уже к окончанию десятилетки стало ясно: планы родителей можно смело хоронить – и с теми же почестями, с которыми хоронили прославленного дедушку.

Насмотревшись американских фильмов, сын внезапно заболел. Причем болезнь, практически миновав латентный период, сразу перешла в последнюю стадию, для медицины уже неинтересную. Ее название – «американские дорожные дредноуты», громадные, невозможно красивые и мощные грузовики-автопоезда, плывущие по бескрайним дорогам США.

Из советских тяжелых грузовиков грезам Ильи отдаленно удовлетворял своей брутальностью лишь КрАЗ-256Б – его-то он и решил освоить, подав документы в ПТУ – учиться на шофера.

…Семейного совета не было. Не было ни «разговора с отцом», ни матушкиных истерик – не было ничего. Время остановилось.

А Илья поступил и выучился! И пришел на автобазу треста «Мосгеология», находившуюся на обозримом расстоянии от того самого НИИ, где работал его отец.

Начальник автоколонны, в числе многих видевший знаменитый фильм «Карьера Димы Горина», особо не удивился. Если это произошло из-за девушки, значит, скоро паренек вернется к нормальной жизни. А у него как раз «самоуволился» водитель автокрана: по доброте душевной две недели не выходившего из запоя шофера уволили «по собственному желанию».

В отделе кадров поставили штамп, и Илья пришел в коллектив добрых, умеренно пьющих мужиков, годившихся ему в отцы. Правда, «прописка» чуть было не закончилась для него летальным исходом: рафинированная печень едва выдержала напор непомерной дозы водки и ядреных солений.

Наутро он уже ждал его! Ржавый, с отвисшими крыльями, разряженными аккумуляторами, грязно-темно-зеленого цвета автокран на базе того самого КрАЗа, имеющего у шоферов прозвище «лаптёжник».

Но Илью это не испугало: с юношеским азартом он принялся приводить авто в порядок; день и ночь отныне слились для него в единое целое, а скопленные деньги расходовались с третьей космической скоростью.

На машине появились невообразимый «кенгурятник», сваренный из водопроводных труб, три фары на крыше, две фальшивые «паровозные» выхлопные трубы позади кабины; салон был оклеен пленкой «под дерево», а сиденье обтянуто темным бархатом, позаимствованным из матушкиных запасов.

Водители ржали, начальник матерился, но терпел: редкая фамилия паренька чудесным образом совпадала с фамилией уважаемого инженера, по чертежам которого и работал его трест.

И даже тогда, когда Илья засадил «дредноут» в грязь по самые мосты, да так, что самый мощный трактор трудился полдня, а плотность матерных слов в воздухе позволяла вбивать гвозди, Николай Васильевич сдюжил!

Терпение лопнуло, когда КрАЗ завалился набок в свежевырытый котлован: начальник понял, что эта «беда» (так называли за глаза Илью) может погубить не только себя, но и его карьеру.

Парня «самоуволили».

Впрочем, его задор к тому времени почти иссяк: одно дело – любоваться на американских красавцев, бесплодно мечтая посидеть за рулем одного из них, другое – шуровать длиннющим рычагом коробки передач, крутить огромную, тяжеленную «баранку» да продавливать ногами «дубовые» педали «гордости советского автопрома» в продуваемой деревянной кабине, обшитой снаружи железными листами! Да всё это – практически на открытом воздухе в любое время года, в кирзовых сапогах и телогрейке.

К тому же – в стране начались необыкновенные изменения, рождавшие в душах интеллигентных юношей и девушек искреннюю веру и надежду на какие-то не описуемые словами различные состояния, в которых они очень скоро могут оказаться!

Например, знаменитая фраза «мне в Париж по делу срочно» уже могла восприниматься не как издевка, а любые продукты, обувь, китайские пуховики и магнитолы стали продаваться внавал, где попало, но зато без всяких очередей и блата!

Английский язык вошел в русскую речь и действительность, как нож в теплое масло, а словосочетание «свободно конвертируемая валюта» (СКВ) стало использоваться с той же периодичностью, с которой ранее употреблялись слова «развитой социализм».

Илюша понял: пора! И с тем же рвением и азартом принялся изучать английский язык.

Родители вздохнули спокойнее: их мальчик целый день дома. Преподаватель из МГУ приходил к ним, парень не работал (хватит уже приключений на нашу голову!), «сгоревшие» сбережения заменили фамильные драгоценности, которые (после драматических обсуждений, с чем можно-таки расстаться) менялись уже не на «деревянные» рубли, а на вожделенную СКВ.

Правда, с женитьбой дело не заладилось. Нет, девушки в жизни Илюши постоянно присутствовали, но… он с тоской понимал: им всем нужно, в сущности, одно и то же. Штамп, семья, дети и… равномерная череда будней до самой старости в шикарной дедовой квартире. Еще до работы шофером его это как-то интуитивно не устраивало – в душе рождался неосознанный протест: а как же я?!

Протест оформился вполне конкретно и осязаемо во время бесед в бытовке с рабочими и водителями. Это «хождение в народ» человека из другого социального слоя оставило в его душе неизгладимый след.

Он понял, как жили эти люди.

…Они ютились в своих «хрущевках» вместе с тещами и детьми, где им принадлежали только кресло, телевизор (последний – не всегда) да половина кровати. На балконе хранились покрышки и прочие запчасти, купленные «впрок» для своих древних «жигулей» и «москвичей». Летом они ездили на дачи, где занимались огородом и строительством, зимой – смотрели футбол и хоккей. Общение с женами сводилось либо к перебранке, либо к бытовым вопросам; ни о каких романтических отношениях и речи не шло. Дважды в месяц они отдавали всю зарплату жене, а взамен получали мелочь на сигареты и обед. Их дети постоянно требовали денег, чтобы не отставать в школе от детей более обеспеченных родителей, что являлось поводом устроить очередной скандал из-за их невысокой зарплаты. Единственной их личной территорией являлось курение, употребление спиртного да увлечение футболом и хоккеем…

И, прожив так лет до пятидесяти – шестидесяти пяти, они умирали.

В его социальной среде дела обстояли немногим лучше; просто отношения были более мягкими, денег и жилплощади больше. Но всё равно: родители его сверстников не ездили на своих машинах на работу – берегли! Возить «только себя» считалось предосудительным. Летом они ездили на дачи, разве что вместо картофеля разводили цветы; а зимой вместо хоккея читали книги…

Илья не хотел так жить! Никогда и ни за что…

Впрочем, как он хотел жить, он тоже не знал. Но зато теперь твердо усвоил, как не хочет.

…Английский давался не тяжело и не легко: Илья просто прилежно учился. И поставил себе цель не уметь «читать со словарем», а знать язык в совершенстве – так, чтобы не просто свободно владеть им, а еще и думать на нём.

Чтобы в один прекрасный день родиться заново! Уже американцем или англичанином.

В его голове созрела еще одна гениальная идея – идея об эмиграции.

…В России всё рушилось; было грязно и тревожно – на Западе же было чисто и спокойно. Цены на московские квартиры в СКВ росли быстрее грибов после теплого дождя: многие дееспособные россияне захотели жить в Москве. А такие же активные москвичи – жить за границей.

Лежа без сна, Илья рисовал в своем воображении чудесные картины новой жизни, которые не сильно отличались, по сути, от грез Остапа Бендера о Рио-де-Жанейро.

…Квартиру дедушки планировалось, естественно, продать – вместе с мебелью и антиквариатом (бабушка коллекционировала фарфор), квартиру родителей и их гараж – тоже. А жить они вполне могли бы на зимней даче со всеми удобствами до тех пор, пока он не обживется на новом месте, не обзаведется работой и друзьями. В дальнейшем они, конечно же, приедут к нему, чтобы провести остаток жизни в спокойствии, а также в стабильном климате с минимальными колебаниями атмосферного и политического давления.

Единственной проблемой, мучившей Илью весьма нещадно, был выбор той самой страны проживания, «новой родины», где он собирался прожить до конца своих дней, лишь изредка приезжая в Россию, чтобы побродить по родным местам (впрочем, последнее его немножко пугало: обеспеченный иностранец легко мог стать объектом нападения в этой бандитской стране).

…Изучение английского языка и вопросов эмиграции заняло несколько лет; Россия тем временем потихоньку поднималась с колен, а Москва постепенно хорошела от забот ее знаменитого мэра, не менее энергичного и предприимчивого, чем сам Илья.

Парень жил один в квартире деда; несколько раз в неделю его маман убирала ее и готовила еду. Родители жили у себя; ездили на дачу (на которую Илью было не затащить и на аркане), разводили там цветы, зелень и простые овощи. Фрукты вырастали сами. Илью снабжали витаминами и деньгами: он нигде не работал.

В один из погожих дней конца августа всё кончилось.

«Волга» отца вышла на встречную полосу. Шедший навстречу древний американский «дредноут»-контейнеровоз не оставил им с матерью никаких шансов.

Их похоронили вместе, в одном закрытом гробу (так захотел Илья) на их фамильном участке Ваганьковского кладбища.

Илья поставил им замечательный гранитный памятник за невообразимые деньги – муж и жена слились в объятиях.

Перевезя архивы и прочие милые сердцу вещицы в свою квартиру, он продал родительскую вместе с мебелью. Затем наступил черед дачи и гаража. Затем Илья избавился от своей машины – больше он не сядет за руль никогда! Все авто отныне стали для него враждебными; но наиболее омерзительны были, конечно, мощные и красивые американские «дредноуты».

…Илья не замечал родителей – они были «даны» ему от рождения; он не боролся за них и не завоевывал, как это иногда бывает с девушками.

Лишь потеряв их, он понял, что часть его жизни ушла навсегда…

Ночью ему снилась мама; она приходила к нему в виде серого полога. Полог укутывал его, и он чувствовал блаженное спокойствие, умиротворение и безопасность. Часто снился и отец – в виде большой и теплой горы. Он прижимался к ней и… растворялся.

Проснувшись, он рыдал, лежа в постели до обеда и безуспешно пытаясь сохранить в памяти обрывки этого чудесного состояния.

Пролистывая семейные альбомы, он не находил в них ничего интересного; вся эта жизнь была ему знакома до мельчайших деталей: он видел себя маленьким, видел молодых родителей, дедушек и бабушек, видел и… не ассоциировал их с собой сегодняшним. Фотографии ему были не нужны.

Ему были нужны полог и гора.

Илья послал подальше всю немногочисленную родню: полог и гора отныне должны были принадлежать только ему!

Но главное – он собирался поставить им памятник, и куда более значительный, чем надгробие.

Памятником должна была стать его собственная жизнь!

…Уехать за границу, завести свое дело, подняться и начать жить… совсем не так, как прожили жизнь в этом странном государстве его мать и отец.

…Иметь свой частный дом, а не квартиру в многоэтажке; и при нём сад, а не огород; прислугу, машину с личным водителем и… жену, но ни на йоту не похожую на тех жен своих друзей, с которыми он общался после их женитьбы. Жену-мать, жену-подругу. Понимающую его с полуслова и живущую прежде всего для него, а не для собственной мамы…

Никаких тещ! А дети? У детей будет няня, а он станет лишь заплетать косички дочери да одергивать рубашку сына, пока они не подрастут. А вот тогда он и передаст им весь свой жизненный опыт и знания без остатка! А еще они с женой постараются сделать так, чтобы после их смерти детям снились полог и гора…

…В России же тем временем грянул дефолт! Многие иллюзии рассеялись. Из-за границы стали возвращаться прежние друзья, и их рассказы были весьма неаппетитны…

Над мечтами Ильи нависла большая и темная туча. Впрочем, он к этому времени и сам распрощался со многими грезами.

Кроме одной: быть победителем!

Днями просиживая в Интернете, он собирал массивы информации, чтобы, пропустив их через свой мозг, сформировать четкую картину современного мира. И постепенно Интернет вовлекал его в свои сети, делая необязательным живое общение: виртуальное нравилось ему гораздо больше!

Как и виртуальная работа – не требующая общения с незнакомыми людьми и даже выхода из дома.

Илья решил стать фрилансером – это модное западное течение в России в целом еще являлось диковинкой, однако в той области, где он решил применить себя, уже было вполне понятным и востребованным.

Илья стал переводчиком, работая с бюро переводов в «удаленном режиме». Российским фирмам он переводил с английского на русский, западным – с точностью до наоборот.

Глава 2

За окном сыпался дождик-изморось; а равномерно затянутое низкими облаками осеннее небо создавало ощущение потолка в павильоне «Мосфильма», где выстроены декорации в виде домов, а прохожим платят за участие в массовке.

Но всего этого Илья не видел – он спал. Илья работал (а точнее, жил) фрилансером исключительно по ночам. Ему была нужна тишина. Стеклопакеты не пропускали остатки ночного шума с улицы, а толстые перекрытия «сталинского» дома – звукового мусора из соседних квартир.

Илья обожал тишину – он полюбил ее постепенно, и с годами эта любовь только ширилась и крепла. Со временем она заменила ему всё: он жил с нею, он ласкал ее, он спал с ней!

Тишина и экран монитора – больше ему ничего не было нужно.

Несколько раз в неделю приходила домработница – тщательно убирала большую квартиру, стирала, приносила продукты по списку и готовила его любимую пищу. Это время было для него самым мучительным: он не знал, чем себя занять; приходилось уходить на улицу, чтобы не слышать шума пылесоса и стука посуды. А улицу Илья также не любил – там были ветер, грязь, постоянно разная температура и… шум, а точнее шумовой мусор, обволакивающий его и мешающий думать. У него не только не было автомобиля, но и практически отсутствовала сезонная одежда, обувь, а также прочие аксессуары, без которых не обходится ни один горожанин.

Необходимые для жизни товары он заказывал на дом, а что не продавалось в Интернете, приносила прислуга.

…Его миром, его страной стала его квартира. И страна эта раскинулась на многие тысячи километров и часовых поясов. В гостиной – тропики (множество роскошных растений и громадный аквариум с экзотическими рыбками), в спальне – Азия (шикарная кровать в восточном стиле и умиротворяющие пейзажи на стенах), в рабочем кабинете – Европа (строгая мебель и точечное освещение). Кухня была оформлена в виде средневековой испанской таверны, а в ванной комнате находился мини-бассейн, который был установлен вместо штатной ванны, ранее сиротливо жавшейся в углу из-за размеров помещения.

Илья переводил быстро, качественно, не отказываясь от любой тематики, кроме узкоспециализированной. Знание языка практически на уровне носителя позволяло ему не беспокоиться о заказах. Писал статьи и для сетевых изданий, не гнушаясь при этом рерайтингом; однако он писал так «вкусно» и искусно, что его творения превосходили исходные тексты и являлись в дальнейшем, в свою очередь, объектами рерайта. Анонимно вел свой блог, высказываясь по всем злободневным проблемам, при этом выдавая за свои чужие мысли и умозаключения.

Впрочем, тоже «вкусно» и искусно.

Покончив с обязаловкой, Илья переходил, наконец, на объект своей жизни: Интернет! Причем именно Интернет, а не Рунет – безупречный английский с огромным словарным запасом позволял ему чувствовать себя на любом форуме в любой стране как рыба в воде. Интернет представлялся ему в виде бескрайнего поля деятельности, где можно, оставаясь физически недоступным, одерживать каждый день маленькие виртуальные победы.

Его страстью стали форумы: он мог зайти на любой общий или тематический форум и, блестяще начав дискуссию, подчинить себе большую часть завсегдатаев. Под стеклом его рабочего стола лежал список из сотен адресов электронной почты, форумов и паролей к ним. Регистрация на многих из них годы назад позволяла ему везде чувствовать себя «своим», а другим пользователям – доверять его информации.

А она была весьма своеобразна! Просматривая за ночь сотни новостных страниц, Илья делал из них в своей голове компиляцию; затем, перетасовав факты в нужном ему ключе, «вбрасывал» информацию на форумы и с наслаждением следил, как она расходится по ресурсам Сети, как круги по воде.

И, постепенно проникнувшись ощущением собственной значимости, он объявил войну всему виртуальному миру!

Один в поле не воин?

Он был один и – тем не менее – каждый раз одерживал победы, оставаясь неуязвимым для своих врагов. Это был бесстрашный и умный партизан, возникающий ниоткуда, наносящий чувствительный удар врагу и – исчезающий незаметно для последнего.

Он писал от имени юношей и девушек, мужчин и женщин. Гомосексуалистов и лесбиянок. Уголовников и полицейских. Спортсменов и алкоголиков. Наркоманов и врачей. Депутатов и безработных.

Мастерски формируя слог, он добивался своего – ему верили!

А он – купался в словах, во фразах, наслаждался своими победами, прививая активу форума свои взгляды и привычки.

Высшим пилотажем Илья считал «развал» ненавистного ему по каким-либо причинам форума. Десяток компьютеров с выходом в Интернет с разных сетевых адресов позволял ему одновременно имитировать разных пользователей, а фразы, составленные из словарного запаса, присущего определенным социальным категориям, не давали усомниться в правдивости слов пишущего.

Подобная деятельность объяснялась особенностями его характера: он не терпел людей, чье жизненное кредо было ему чуждо.

…На форуме любителей подледного лова (зачем сидеть часами на морозе ради десятка рыбешек, если живую рыбу можно купить?) он сообщал, что недалеко от их излюбленного места ловли произошел сброс отравленных стоков, а знает он это от подруги своей жены, чей муж работает природоохранным инспектором.

Фанатам певицы N (зачем ходить на концерт – там душно и небезопасно; и всё ради того, чтобы с дальних рядов увидеть скачущую по сцене фигурку?) писал, что концерт под вопросом, ибо певица нездорова, а информация эта конфиденциальна, поскольку продюсер не хочет отмены концерта, но его, скорее всего, отменят, поэтому жителям других городов не сто́ит приезжать в Москву.

Любители латиноамериканских сериалов получали сообщения о незапланированном перемонтаже и продолжении некоторых картин; поэтому он настоятельно не советовал им покупать диски с фильмами сейчас…

Начинающим автомобилистам он (со знанием дела!) предлагал приобрести наиболее проблемную марку авто; да еще и взять кредит в банке Y с самыми драконовскими условиями, мотивируя это своими знакомствами в автосервисе и руководстве этого банка.

На форуме о нетрадиционной медицине он пространно описывал чудесные случаи исцеления от депрессии и бессонницы молодой крапивой; ее листья нужно было прикладывать к телу. Переждав шквал насмешек, сообщал, что в иголочках крапивы найдены неизвестные ранее вещества, обладающие необыкновенными свойствами. Разве его двоюродный брат, занимающийся наукой в США, будет ему врать?!

Форумчане притихали. И верили…

Илье верили все!

А поверить было легко: в его сообщениях не было корысти! А также пустого трепа (флуда), скрытой рекламы и ссылок на платные сайты. Добрые люди (юноши и девушки, мужчины и женщины) лишь по-свойски делились информацией, искренне желая только хорошего!

С появлением соцсетей у Ильи открылось «второе дыхание».

Десятки аккаунтов и десятки тысяч «друзей» в них позволили ему начать манипулировать уже общественным сознанием, «вбрасывая» информацию о политических акциях, флешмобах и прочих массовых мероприятиях, которых либо вовсе не было, либо смысл их был им сильно искажен.

Нет, Илья не призывал к гражданской войне, национальной нетерпимости и прочим омерзительным вещам – все его сообщения носили лишь информационный характер.

Однако кто владеет информацией, тот владеет и миром…

Эту истину Илья усвоил твердо.

И… он подавал информацию тем, кто считал себя вправе ею распоряжаться по собственному усмотрению!

Он насмехался над ними, зная черты характера, присущие этим людям.

Он знал, что они обязательно «заглотят» наживку, поскольку его сообщения не были официальными; а это ценилось – ох как ценилось такими людьми!

Слухи, сплетни, варианты ОБС (одна баба сказала) всегда использовались соответствующими структурами для формирования мнения населения о каком-либо действии властей.

Так было в советское время, так было и сейчас.

…Илья мог бы стать весьма заметным блогером или известным пиарщиком и сделать на этом неплохую карьеру; мог бы достичь приличных по высоте вершин и в бизнесе, но… его это нисколько не интересовало!

Он мог бы стать богатым или по крайней мере обеспеченным, но деньги ради денег его не интересовали также…

Он мог бы поставить перед собой практически любую цель и – идти, ползти, рваться к ней, расталкивая локтями столпившихся у «кормушки» таких же «страждущих». Мог бы и «пойти по головам».

Мог бы, но не хотел.

Поскольку любая цель была конечна, а за ее чертой не было ничего, кроме опустошения и тоски.

Он читал сотни статей и откровений людей, дошедших до вершин, и – не хотел быть одним из них!

Он хотел быть выше этого.

Выше всех, ибо считал себя тем, кто познал некую истину…

И осознание этой истины наполняло его душу и сердце такой благодатью, какой не наполняет человека ни одна реальная цель, которой он со временем обязательно достигнет!

Если будет очень неглуп и прилично работоспособен, конечно.

У Ильи не было конкретных целей. А стало быть, ему не к чему было стремиться – он просто жил в своей квартире-стране, со всех сторон граничащей со страной Россией. И мог бы жить где угодно – там, где есть хорошие интернет-каналы и где к нему не пришли бы «красные (или любого другого цвета) комиссары» с оружием – завоевывать его страну. Накопленных денег было вполне достаточно, чтобы переехать и обосноваться в любом месте земного шара. Но переезжать он не спешил – современная Россия его вполне устраивала, ибо в обозримом будущем нападения не намечалось.

В его же собственной стране революции были исключены.

А посему Илья жил в душевном спокойствии и достатке.

Глава 3

Пейзаж за окнами квартиры Марины М. менялся кардинально четыре раза в год. Как, впрочем, и за окнами любой другой квартиры в средней полосе России, в точности повторяя времена года.

Но интересовало ее это лишь с точки зрения одежды: она всегда одевалась плотно и добротно (хотя и немодно). За этим тщательно следила ее мама, с которой у дочери сложились необыкновенно теплые отношения: мама заменяла ей подружек и даже, в некотором роде, мужа. В свои тридцать три Марина представляла себе свою дальнейшую жизнь всего лишь на месяцы вперед; перспектива выхода замуж, рождения детей виделась ей в каком-то тумане, и она совсем не хотела, чтобы он наконец-то рассеялся.

Марина с мамой проживали в красивом и добротном доме – квартиру (за выездом) там получил ее отец, высокопоставленный военный. Он трагически погиб на службе, когда Марине было всего пять, и ее воспоминания о нём ограничивались несколькими эпизодами, впрочем, довольно яркими.

…Он приходил со службы, и Маришка всегда бежала в прихожую в одних рейтузиках, развивая такую скорость, что ее заносило на поворотах. А отец почему-то обязательно вставал на колени, и она видела его лицо прямо перед собой. Нет, он не надевал на нее свою фуражку и даже не целовал, а просто смотрел пристально до тех пор, пока она сама не обнимала его за шею.

А мама почему-то всегда сердилась, когда он вставал на колени…

– Пока руки не вымою и не умоюсь, обнимать ее не буду, – неизменно повторял он.

Их адресом был Советский Союз (как шутила мама). В молодости они кочевали по гарнизонам: чтобы стать впоследствии женой полковника, она вышла за младшего лейтенанта – именно так, как и говорится в старой, избитой поговорке.

…Мужчин Марина побаивалась – это были незнакомые ей живые существа, своими повадками не напоминающие никого из известных животных.

Да, Марина любила животных! Но любила она их по-особенному – в ее доме не было даже хомячка, не говоря уж о пяти собаках и десяти кошках.

Она работала медсестрой в многопрофильной ветеринарной клинике. Крупной и довольно популярной у хозяев Марининых любимцев.

Она могла бы выучиться и на врача, но категорически не хотела этого! Причинять «прелестным зверенышам» боль (даже ради их выздоровления) было выше ее сил. Марина была «лицом» клиники – проводила первичный осмотр, заводила карточку и направляла к соответствующему специалисту.

И «лицо» этой клиники было довольно-таки замечательным!

– Кто это к нам пришел такой прелестный?! – восхищалась она настолько искренне, насколько это вообще возможно, глядя на несчастного кота и не менее несчастную его владелицу. Некрасивое лицо ее расцветало, излучая какой-то божественный свет.

– Чьи это такие чудесные лапуньки? Ах, какая у нас круглая головка и мягкая шерстка! Полосатый тигренок… как тебя зовут?

– Епифа-ан, – жалобно скулила хозяйка. – Его рвет, и в кале я видела кро-овь!

– Ничего страшного, наш доктор Ашот Вазгенович – настоящий кудесник… Тебе будет совсем не больно, мой прелестный хищник! Да-а-а, хищник! На воробьишек охотимся?

– Господи, да что вы, он не выходит из дома…

– Ну как же так?! Ведь ему надо искать нужные травки, играть с бабочками и вообще… Ведь на улице столько новых запахов!

Следом шла владелица кавказской овчарки невероятных размеров; по сравнению с ней маленькая, сухонькая женщина бальзаковского возраста выглядела беззащитной жертвой этого монстра.

– Ох, како-ой богатырь! – всплескивала руками Марина, садясь перед ним на корточки, как перед ребенком, – какой плотный бутуз! Какой красавец… Белунька! А пастюшка красная… Но нёбо-то – с черными точками… Злой звереныш ты, да?

Настоящим счастьем для нее был приход посетителей со всякой экзотикой: крупными кошками, крохотными собачками, мини-пигами, морскими свинками, кроликами, ящерицами и прочими представителями модной фауны.

Она буквально порхала вокруг них, одаривая своим теплом и кучей необыкновенных эпитетов.

Марина возвращалась домой неизменно в хорошем настроении и с восторгом, подробно рассказывала матери обо всех событиях, словно это был ее первый день на престижнейшей работе, куда ее устроили, конечно же, по великому блату.

Она щебетала без умолку, поглощая в больших количествах разные вкусности, приготовленные мамой. Они любили поесть; Марина была довольно полной, как, впрочем, и ее мать; но это ее совсем не заботило! «Хорошего человека должно быть много», – неизменно повторяла мама. «Полные люди – добрые и щедрые, а худые – злые и жадные!»

Марина верила и… сама в точности соответствовала этому определению.

…Квартира сияла чистотой, а холодильник – всегда полон: мама не работала, получая пенсию «по потере кормильца».

Бытовые заботы были минимальны – все вечера Марина проводила за компьютером.

Впрочем, проводила она их несколько своеобразно.

Ее время делилось на две неравные части: посещение форумов о содержании различных животных в доме, где она задавала вопросы, восхищалась фотографиями да делилась советами о лечении, и… всех прочих.

Причем именно «всем прочим» уделялась львиная доля времени.

У Марины не было аккаунта ни в одной из соцсетей; не вела она и своего блога. Переписка же с онлайн-друзьями сводилась к минимуму – почтовый ящик был заведен Мариной лишь для активации аккаунтов на форумах.

Впрочем, и «не онлайн»-друзей у нее не было.

Ее подруги детства и юности постепенно исчезли: их интересы были ей чужды. А им – чужда Марина: восхищение детьми, сплетни о муже и прочая реклама собственных достижений на ниве семьи и карьеры не вызывали в ее душе зависти (как это бывает у большинства женщин и на что, собственно, и рассчитывает говорящая). Чувствуя это, они переставали с ней общаться: их треп не достигал цели, являясь лишь бесполезной тратой времени.

Зато на форумах Марина чувствовала себя свободно; она могла выбрать тот, куда в данный момент смещался ее интерес, и… начинала общаться таким образом, о котором следует рассказать особо и подробно.

…На всех форумах она регистрировалась под одним и тем же ником – Enigma, что означало «Загадка». Это слово очень нравилось ей: так назывался и обожаемый ею одноименный проект электронной музыки, имевший большую популярность в начале 90-х годов ХХ века.

С этого же слова начинался и ее адрес электронной почты.

Никакой другой идентификации в Интернете у нее не было.

…У Марины неожиданно обнаружился некий дар, о котором идеалисты сказали бы, что он дан ей от Бога; материалисты же склонились бы к уникальной структуре ДНК, химическому составу крови, биологическому изменению в мозге и прочим малопонятным современной науке вещам, которые когда-нибудь непременно будут досконально изучены.

…Прогуливаясь зимой около пруда в парке, находившемся в ее микрорайоне, плотно и тепло одетая, с шоколадным батончиком в кармане, она увидела группу «моржей». Искупавшись, мужчины и женщины средних лет совершали пробежку вокруг пруда в пляжном виде и босиком.

Марина задумчиво ела батончик, провожая удаляющихся взглядом. Она уже почти доела его, когда группа, описав круг, вернулась к проруби. Некоторые совершали заплыв еще раз, другие стояли на берегу совершенно спокойно, будто температура окружающего воздуха внезапно сменила минус на плюс.

Резко развернувшись, Марина заторопилась домой.

Включенный компьютер уже ждал ее.

Начался активный поиск информации по этой теме; а на форуме любителей зимнего плавания появился новый пользователь.

Насытившись сведениями, Марина открывала закладку давно посещаемого ею форума, который был посвящен различным аспектам девичьих проблем.

Я однажды лежала в постели под тремя одеялами (у нас сломался котел) и… как-то резко разозлилась на холод, сказала: «Да пошел ты!» Скинула одеяла – и нагишом на улицу, прямо в сугроб!!! Сперва я чуть с ума не сошла!))) Прибежала домой – и сразу на тренажер, размялась – и ощутила такую радость, такое счастье неземное!!! Прогрелась до пота – и опять на улицу!!!

Наутро встала – боль дикая во всём теле, но стиснула зубы – и на тренажер! А потом – на улицу! Уже две недели теперь вот так!))) Настроение – супер!!!

Мышцы окрепли, а живот – вообще прелесть: смотрю в зеркало – и даже есть не хочется, а хочу еще и еще так делать!!! А до этого тренажер я не особо жаловала.))) Попробуйте!!! Если не в коттедже живете, а в квартире, то можно под ледяной душ встать… Главное – сразу решиться, а там – как по маслу всё пойдет!!!

Следом шел другой форум – о здоровом образе жизни и духовном очищении.

С утра я просыпаюсь и лежу еще немного, прислушиваясь и предвкушая. Если нос замерз и дом выстудился, значит, на улице мороз, да еще и ветер. Сколько раз ни выходишь, а волнуешься, как в первый!!! А когда ветер – это вообще здо́рово! Выскакиваешь из-под одеяла – и к зеркалу. А сердце уже колотится… Приношу приготовленные с вечера ведра из сеней. На них корка льда. Разбиваю кулаком и потом льдинками растираю тело перед зеркалом: лицо, шея, грудь, живот… Медленно и ничего не пропуская. Я делаю это затем, чтобы выйти на улицу не только голой, но еще и мокрой. Выхожу на крыльцо – на мне ничего нет, я даже крестик снимаю! А руки заняты ведрами, будто связаны, и я… ну совсем беззащитна перед всем этим… и сердце колотится так сильно! И вдруг… налетает на тебя порыв ветра, да еще с порошей, которую с крыши сдуло! Ох… Я даже не знаю, как объяснить… Это такое чувство! А потом поднимаешь ведро медленно вверх, но опрокидываешь на себя быстро, но льется на тебя не вода, а будто сыплются камни тяжелые … Мне долго не удавалось не охнуть в этот момент, я даже злилась на себя. Зато, когда получилось, я была так счастлива! Потом еще одно ведро… и всё!!! Вокруг тебя всё родное, теплое и мягкое! Всё покрыто пушистой, чистой ватой. Весь палисадник, вся улица. Ты прыгаешь в нее, и тебе кажется, что это всё твое! Весь участок, вся земля… Потом прибежишь домой, затопишь печку, а всё тело горит, и такое чувство… ну, как после хорошего секса!)))

И только потом Марина написала на форуме «моржей» свое первое сообщение.

Всем здравствуйте! Я новенькая-старенькая.) Хотела бы спросить у вас: кто сколько может выдержать? Я купаюсь с детства и моя мама тоже! Но ни в какие сообщества я до сих пор не вступала, поскольку не могу быть в них – я живу за городом в коттедже и купаюсь только в своем пруду и нагишом – мокрый купальник так противно липнет к телу! Если выйти из воды, он сразу становится как свинец, который охладили до абсолютного нуля.) А вообще я не воспринимаю холод! Я его презираю! Я хожу круглый год в одном халатике и босиком, так же я работаю во дворе или убираю снег, и мне не холодно! У моего мужа это вызывает ужас, помноженный на зависть.) Но приохотить его к этому я никак не могу. Интернетом в личное время пользуюсь нечасто (много забот по бизнесу), но мои сотрудники от меня в шоке, а мой бухгалтер даже пыталась мне подражать, но в результате слегла в больницу. Так вот, я хочу спросить: это присуще только некоторым людям или каждый может ходить круглый год босиком и валяться в снегу без ущерба для здоровья?

Сначала она описывала ту жизнь, которой ей хотелось бы жить, и те действия, которые она хотела бы совершать в реале, на форумах общего профиля с подтемами.

И делала Марина это так натуралистично, такими яркими мазками всей палитры «великого и могучего», что форумчане не просто верили – они завидовали, что сами не могут делать так.

Убедившись в правоте своих слов и окунувшись (пусть и виртуально) в эту жизнь, Марина смелела и регистрировалась уже на профильных форумах с вопросами или предложениями.

Никаких проблем не было: никто из форумчан не замечал подвоха. С тех же, кто действительно занимался предметом обсуждения, но писал об этом скудным лексиконом и путаными фразами, «старожилы» требовали фото!

С Enigma же фотографий никто не требовал.

Мало того, она быстро становилась любимицей – добрые лучики ее света каким-то немыслимым образом проходили сквозь все каналы связи и светили другим пользователям с экранов их мониторов.

Я открыла для себя новую жизнь – сплавляюсь по сибирским рекам. Это такое чудо, что словами не описать!!! Воздух вкусный и плотный – хоть ножом режь! Легла бы на землю и умерла здесь… И никакого радио – только гитара!!! Сашка Мальцев – мой друг – так играет и поет! Разведем костер, и он начинает свои баллады, а я прижмусь к нему – и меня уже нет, только костер, природа и его песня… В темноте ели и небо сливаются в одно целое, и кажется, что это всё твое – весь мир, вся вселенная! И только река таежная кружит, такая же усталая, как и мы…

Девушки жадно внимали, парни «мотали на ус», а Марина с чувством выполненного долга шла спать.

Ей снились голубые ели, вкусный воздух и что-то теплое и родное, к чему она могла бы прижаться…

Проснувшись, она с интересом смотрела на ноги: не покусали ли комары? И, к своему немалому огорчению, никак не могла вспомнить, к кому (или к чему?) она прижималась, что ей было так хорошо…

Торопливо завтракая, она не смотрела на часы – просто ей как можно скорее хотелось попасть на работу: предчувствие именно в этот день увидеть каких-то новых экзотических зверюшек наполняло ее сердце благоговейным трепетом.

Вечером – всё повторялось.

Марина проживала свои «новые жизни» так вдохновенно и счастливо, так натурально и естественно, что не только другие, но и она сама верила, что еще неделю назад была на Байкале, на днях купалась в проруби, вчера ее порол любовник (по ее просьбе), а сегодня она весь день провела на тренажерах (готовясь к чемпионату по фитнесу).

Она почти физически испытывала те ощущения, которые описывала, и поэтому ее сообщения не были ложными!

Она проходила «огонь и воду» за несколько часов и ложилась спать выжатая как лимон, словно бы действительно босая чистила от снега дорожки своего участка или падала на пол тренажерного зала, залитый ее собственным по́том.

Впрочем, Марина не относилась к этому серьезно: просто ей хотелось «попробовать в жизни всё», но в реале это было почти невозможно, и… она неосознанно придумала такой «заменитель», который на нее действовал безотказно!

И этого ей было вполне достаточно.

Но основным ее коньком являлась религия.

Однако и в этой области ее действия были несколько своеобразны.

Марина не была человеком набожным; отмечала только большие праздники, не постилась и нечасто посещала храм. Количество икон в доме было минимальным, но зато максимальной была ее любовь к Богу!

На просторах Интернета находилось великое множество сайтов любой религиозной тематики и любых религий, но Марину они особо не интересовали.

Ее страстью были сайты атеистов.

Искреннее непонимание сути атеизма служило для нее таким источником энергии, который позволял вести длительные и бурные дискуссии; а удивительно логичная аргументация вкупе с блестящим слогом не давали возможности просто отмахнуться от нее! И горе было тем, кто рискнул связаться с ней: Марина набрасывалась на очередную жертву с такими азартом и энергетикой, что той ничего не оставалось, как либо вступить в жаркий спор, либо с позором ретироваться!

Однажды, мониторя очередной форум, Марина увидела нового пользователя без аватара с ником Hunter.

Небрежно и легко, изящным слогом он рассказал реальную (со слов родни) историю циничного обогащения одного священника. Того взяли с поличным: он присвоил средства на ремонт церкви, не только собранные «с миру по нитке», но и выделенные администрацией в ущерб помощи местной больнице (чиновники посчитали, что в политическом плане это даст больше очков).

Мазнув всех одной грязной тряпкой, он вывел и соответствующую обобщающую формулу.

Вы чашки бейте, а самовар не троньте, – моментально парировала Enigma.

На этом форуме пишут старушки? Или у вас была личная трагедия и вам никто не помог, кроме попов? – поддел Hunter.

Так вы – атеист? Вот удача! Давно хотела познакомиться с настоящим атеистом, да всё не удавалось: везде одни пофигисты. Религия их интересует не более проблем селекции новых пород кошек, – обрадовалась Enigma.

Так, я смотрю, вы безумно верующая? Продайте мне пять граммов опиума для народа, – набил Hunter.

Это скучно. Лучше расскажите, почему вы стали атеистом… ну, убедите меня им стать, слабо́? – распалялась Enigma.

Делать мне больше нечего… Почитайте об атеизме в сети. От себя скажу лишь, что бог(и) – придумка человека; умрут все люди на земле (от какой-либо катастрофы) – умрет и бог. Прилетят на землю инопланетяне и увидят странные сооружения, не пригодные ни для какой разумной деятельности – то-то удивятся! – Hunter уже выполнил свою миссию на данном форуме, и ему совсем не хотелось тратить время на препирательство с какой-то дурочкой.

Стало быть, вы живете как атеист? – не унималась Enigma.

Я живу как нормальный человек, религии для меня не существует, – Hunter уже позевывал.

Я так и знала! Вы такой же пофигист, как и все! – Enigma расстроилась.

Ее шикарно вооруженное и вышколенное войско не собиралось драться с кучкой полуголых оборванцев с копьями и луками.

Человек слаб и глуп; если бы он руководствовался рациональным мышлением, то мог бы значительно продвинуться в своем развитии, но его стезя – вера! Одна Библия чего сто́ит! Книга, полная противоречий обычному здравому смыслу, не говоря уж о науке, стала Великой Книгой человечества и, по-видимому, его «визитной карточкой». Прочтите ее глазами инопланетян – увидите много интересного, – Hunter мысленно выругался: его рациональное мышление требовало прекратить эту бессмысленную дискуссию.

Пока не прилетели инопланетяне и не прочли Библию, я вам сама расскажу, как должен жить правильный атеист, а вы решите, подходите вы под это определение или же нет, ок? – отписалась Enigma.

Ок! – читать Hunter еще был в состоянии, а писать – уже нет. Даже интересно, что может написать верующая о жизни атеиста, кроме того, что он не обращает на религию никакого внимания.

Вот это – другое дело. Марина махнула рукой, и ее войско ринулось в атаку.

Вы думаете, я буду агитировать вас за веру? Или приводить доказательства существования Бога? Вовсе нет! Я просто расскажу, как (по моему мнению) должен жить абсолютный атеист! Допустим, я работаю в офисе. Моя сумка открыта, и там лежит кошелек. Я могу не волноваться, что его украдут… почему? Мой брат поругался с соседом, и теперь они враги! Но – я могу быть уверена, что брат не убьет его и тем более не принесет тело домой, чтобы его… съесть! Почему? Да потому, что наш Бог запрещает нам делать это! Мы живем в христианском социуме и руководствуемся такой вот моралью. Но даже если у нас и происходят кражи и убийства, то лишь потому, что совершающий их считает, что не попадется! Ибо даже он знает, что совершает преступление, понимаете?

А вот представители другого социума воруют легко, потому что не видят в этом преступления! Ибо их Бог не запрещает им воровать! И, будучи пойманными, они не понимают, за что их наказывают!

А в племени Мумбо-Юмбо – свой Бог! Тот не запрещает им есть людей – и они едят, не чувствуя за собой никакой вины.

Познавательно, но у меня другие дела, продолжим как-нибудь потом, – откликнулся Hunter.

Но спустя сутки он снова зашел на этот форум.

«Трудно сказать», – ответил бы Илья на вопрос, зачем он это сделал.

А Марина уже ждала его.

Дело не в вере в Бога, дело в неверии в мораль и душу, ибо эти субстанции также не являются материалистическими! Единственными стопроцентными атеистами являются животные! А человек отличается от них именно наличием веры!

Илья мысленно сплюнул и набил длинное сообщение, суть которого сводилась к отсутствию смысла в вере; нет непознанных явлений – есть лишь та граница, за которой многие явления еще не познаны. Любовь, совесть, мораль, душа – сложнейшие химические и нейрофизические превращения одних веществ в организме в другие, только и всего.

А верить в Бога и не нужно… пока. Если вы хотите остаться материалистом – оставайтесь им! Но разве вам не нравятся иконы? Или зайдите в храм – почувствуете спокойствие и блаженство… А как там поют, разве голоса певчих не прекрасны? Или молитва. Прочтите любую – и вам станет хорошо! Если вы ударили себя молотком по пальцу, то не материтесь, а прочтите «Отче наш» (хотя бы). А есть молитвы от головной и зубной боли – от них вам станет легче! Неужели лучше пить вредные лекарства? Или почитайте на ночь Евангелие; можете считать это «красивой сказкой», какая разница? Но зато уснете сном младенца – разве атеистам не нужно хорошо спать? – откликнулась Enigma.

Я и так хорошо сплю. А на ночь могу посмотреть комедию Гайдая или почитать сказки Андерсена – эффект будет тот же! – ухмылялся Hunter.

…Постепенно общение становилось активнее: сообщения – длиннее, а накал страстей – выше! Илья приводил кучу ссылок, но Марина даже не открывала их – ее не интересовали учения Сократа или Омара Хайяма; ей нужно было, чтобы он сам мог аргументировать свои суждения.

Форумчане затаили дыхание и не вмешивались: чувствовали, что насмерть схватились два гиганта, а им остается лишь с интересом ждать исхода поединка.

Илья обзывал себя тупым бараном, идиотом, придурком… С этой «иглы» нужно было немедленно слезть, но… он привык побеждать, а Enigma исполняла роль «башмака» для его поезда, до этого вполне себе спокойно мчавшегося по идеально прямым рельсам.

Абсолютный атеист должен жить только для себя! Брать чужое, врать напропалую и идти по головам для своих целей, убивать своих врагов и затем есть их (зачем же пропадать мясу?!). Считать дни не от «Рождества Христова», а от своего рождения и зваться не христианским именем, а произвольным – Оор или Турнас, например. И завещать похоронить себя не на православном кладбище, а на своей лужайке около дома и возвести над могилой клумбу!

Неполно: зачем же хорониться, можно завещать своим родственникам съесть труп, чтобы мясо не пропадало!) – поддел Hunter.

Вот! Я добилась цели – вы уже дополняете меня! Что, дико звучит?! Но именно так и устроен животный мир! Животный, но не человеческий… Ибо без веры люди превратятся в животных и сожрут друг дуга, – воодушевилась Enigma.

Религии и их священные книги – красивые сказки, чтобы мы окончательно не оскотинились, – старейшее и банальнейшее изречение, ничего нового, – ответил Hunter.

Ха! Вот вы и попались! Значит, без этих «сказок» мы бы давно превратились в стадо! Скажу больше: раньше вера была сильнее, и многие не делали зла – Бога боялись! Ведь он всё видит! Но не всё прощает… А сейчас вместо него что? – наслаждалась Enigma.

Научные знания да интернет, позволяющий любому получить ответы на все вопросы и не мучиться, ища защиты у попов, – Hunter неизменно «оставался на плаву».

Ответ неверный!!! Сейчас вместо глаза Божьего – везде видеокамеры! И теперь боятся только их! Но они не заменят Бога в душе и – через это – благости в делах… Ибо в душу камеру не поставить! – торжествовала Enigma.

Илья начал тихо беситься: эта начитанная дурочка «прикладывала» его перед всем честным народом, а он (о глупец!) позволял проделывать с собой это!

Тогда он расширил тему – перешел на роль государства и семьи в свете «религиозного мракобесия»; ссылался на религиозные войны и инквизицию.

Зачем-то присовокупил народных целителей, колдунов, магов и прочих «шарлатанов», соединив это всё в клубок гремучих змей.

Марина держалась достойно. Мягко и аргументированно она объясняла нужность «нетрадиционной медицины», важность жизни в любви и ценность семьи; особую полезность содержания в чистоте своей души и мыслей.

Терпеливо, неделю за неделей, она внушала, направляла, разъясняла виртуальному миру свой взгляд на мир реальный, щедро отдавая свою энергию, теплоту и даже любовь!

За неимением конкретного реального объекта.

Дискуссия то затихала, то разгоралась с новой силой.

Илью злило, что его блестящий слог и энциклопедические знания разбиваются о гранитную скалу – подобно морским волнам, яростно штурмующим каменный волнорез, но лишь разлетающимся на мелкие бессмысленные брызги!

Он лупил по ней молотом в виде примеров из жизни и откровений известных людей; подкладывал (и взрывал) динамит в виде эксклюзивной информации, сбрасывал бомбы в виде угроз перехода на личность (в личных сообщениях).

Но скала не поддавалась.

Наконец администрации форума это надоело; им завели отдельную подтему.

А Марине только это и нужно было. Получив личную площадку, она сама расширила список тем для дискуссии.

Илья оправдывался перед самим собой, что такая схватка тренирует мозг; однако истинная причина была другой: мегабайты переписки постепенно сближали его с этим виртуальным существом женского рода. Он узнавал много нового для себя о тайных процессах, происходящих в мозге самок человека, а Марина радовалась познаниям об особях мужского пола.

Будет лукавством сказать, что они оба не пытались представить себе друг друга, но… вряд ли те образы могли соответствовать действительности. Виртуальное общение почти ничего не говорило о реальном человеке: его внешности, чертах характера, бытовых привычках, национальности и месте жительства…

В виртуальном мире свои отношения, свои «друзья». И своя «любовь».

И существует всё это лишь до тех пор, пока человечеству интересно играть в эту игру.

Глава 4

Илья вышел на очередную «вынужденную прогулку», пока его «страну» приводили в порядок. Но мысленно он уже стучал по клавишам – в его голове возникла очередная гениальная идея.

Около лифта он увидел соседок: они что-то оживленно обсуждали.

Илья не воспринимал своих соседей никак; но это было вовсе не связано с какой-то неприязнью к ним: он просто «не видел» их – и даже здоровался не всегда. И лиц их (на очной ставке, например) он бы не вспомнил: это были для него всего лишь разноцветные пятна.

Соседи, в свою очередь, не воспринимали Илью.

Лифт прибыл, и две полные женщины зашли в него, не прекращая разговора. Следом зашел Илья.

– Ты не представляешь себе, как я замучилась с этим псевдоатеистом Хантером, – уже два месяца с ним бодаюсь! Он редкостно упрям и не хочет понять очевидного, – распалялась Марина, – но я его одолею, вот увидишь!

– Ну, может, и не надо? – возразила мама. – Ведь еще Пушкин говорил: не оспаривай глупца.

– Не-е-ет, он вовсе не глуп, он просто… (Марина запнулась, подбирая подходящее слово.)

Илья почувствовал слабость в ногах.

– Он просто нигилист; скорее всего, какой-нибудь пиарщик… Или даже журналист? Пишет-то он блестяще, но вот душа его – в темноте и грязи находится… ну как же можно так жить? – злилась Марина.

В голове Ильи за несколько секунд пронеслось несметное количество вариантов ответа, но… они пролетели мимо, не оставив в его мозге-компьютере никакого следа.

Лифт остановился на первом этаже.

– Хантер – это я, – тихо сказал Илья, стоя к соседкам спиной.

И в то же мгновение получил двойной энергетический выстрел в затылок.

Обернулся. И увидел лица. Точнее, одно лицо, из глаз которого он и получил выстрел.

– А я – Энигма, – прошептала Марина.

Ее мама исчезла.

Илья во все глаза смотрел на молодую женщину, сканируя каждый сантиметр ее лица. Лицо, на которое на улице он не обратил бы никакого внимания; оно никоим образом не притягивало взгляды мужчин.

Лифт хлопал дверями, и мама, наконец, решила вмешаться:

– А вы приходите к нам в гости! Марина прекрасно готовит… там и поговорите обо всём! А сейчас нам надо идти, мы опаздываем к врачу!

Илья вышел и зашагал в противоположном направлении, не видя перед собой дороги; он мог бы запросто угодить под машину, но кто-то невидимый бережно направлял его по безопасному пути.

В голове роились мысли: эта дура может рассказать в соцсетях, кто скрывается под ником Хантер… Зачем я раскрылся?.. Идиот! Придется идти к ним – хотя бы затем, чтобы объяснить ей кое-что – что почем в этом мире… А если понадобится – запугать!

Давненько Илья не бывал в подобных ситуациях: малоприятная перспектива реального общения с упрямой дурой приводила его в такое же состояние, в котором он находился, ожидая в очереди забора крови из вены.

– Зачем ты пригласила его к нам?! – зашипела Марина. – Я же не умею готовить… И вообще, о чём я буду с ним говорить?! Он и так меня достал, а тут еще на́ тебе! Мы же можем подраться!

– Да не подеретесь, – улыбнулась мама, – а стол я соберу богатый – там и поговорите. Чем по кнопкам-то стучать…

В регистратуре поликлиники Марина не сразу вспомнила адрес своего проживания.

Длительная прогулка пошла Илье на пользу: он немного успокоился и решил как можно быстрее покончить с этой незапланированной проблемой.

Уже сегодня вечером он собирался решить этот вопрос. Но на лестничной площадке находилось еще три квартиры… Он грязно выругался: обзванивать все было ниже его достоинства – приходилось ждать.

И это было самое отвратительное.

Марина придерживалась того же мнения.

Но ее мать решила по-другому: пока квартира не вычищена до блеска и не собрано на стол, соседа приглашать не следует. Мало ли что и где он расскажет о них.

Поэтому звонок в квартире Ильи раздался лишь вечером следующего дня.

На пороге в красивом платье-халате стояла полная пожилая ухоженная женщина с добрым лицом, на котором напрочь отсутствовали тайные мысли.

Илья только теперь рассмотрел ее как следует.

– Здравствуйте, Илюша, – произнесла она мягко, – прошу вас, пойдемте к нам.

Илья вздохнул и пошел за ней, в чём был: в безразмерной несвежей рубахе навыпуск, отвисших шароварах и домашних тапочках.

Квартира встретила его чистотой, уютом и запахами чужой жизни.

В большой комнате был накрыт шикарный стол, за которым сидела Энигма.

Илья присел на краешек стула.

– Угощайтесь, пожалуйста, – над ним нависла Антонина Сергеевна.

– Я не голоден, – сухо сообщил он. – Вы?.. – он щелкнул пальцами.

– Марина, – произнесла она тихо, не сводя с него глаз.

– Знаете… Марина, вы… удалите, пожалуйста, всю свою переписку с данного форума, а я удалю свою, – произнес он с нажимом, – и забудем об этом! И еще. Пожалуйста, не сообщайте никому обо мне никаких сведений: это может обернуться для вас большими проблемами…

– Хорошо, – прошептала она.

– Да, а… вы пишете еще на каких-то форумах?

– Конечно! Я много где пишу, но не могу же я удалиться со всех?

– Разумеется, нет! Вы должны уйти лишь с тех, где пишу я, – Илья постукивал по столу пальцами.

– Ну хорошо… а где пишете вы?

– Это неважно, меня больше интересует, где пишете вы! – перед Ильей была очередная жертва; не сумев победить ее в виртуальном поединке, он намеревался сделать это в личной беседе.

И тогда очередная победа была бы им одержана!

А побеждать он привык.

– Я? Я пишу на форумах… только как Энигма, на разных форумах… вот на атеистических, например…

– Это я уже понял, – перебил Илья. – А еще где?

– Да как вам сказать… ну, там, где мне становится интересно и я могу хотя бы ощутить ту жизнь! Мне нравится! Ведь я же не могу попробовать это в реале… вот и пишу, – она смутилась.

– А конкретнее? – Илья втягивал носом вкусные запахи; разговор грозил затянуться.

Антонина Сергеевна взяла его тарелку, быстро наполнила ее разными яствами, молча поставила перед ним и удалилась.

Илья выругался про себя: он потреблял только определенную, полезную для здоровья пищу.

– Ну… на форумах археологов, фитнесистов, барефутеров, экстремальных туристов, садомазо, дельтапланеристов, «моржей»…

– Вы купаетесь в проруби? – быстро спросил он.

– Н-нет… – смутилась Марина

– А зачем пишете туда?! Вы что, археолог?

– Я медсестра. В ветклинике работаю… У вас дома нет животных?

– Только рыбки. Но за ними ухаживает специальный человек.

Илья начинал злиться на себя. Он не привык много говорить, предпочитая переписку. В ней отсутствовал энергетический канал, и не было влияния эмоционального поля собеседника на его организм.

– Чудесно! – оживилась Марина. – А рыбки красивые?

– Красивые… Итак, я не понял, почему вы пишете на чужих для вас форумах?

– Ну… просто я хочу немножко пожить их жизнью… Разве это запрещено?

– И вас не банят за флуд? – брови Ильи поползли вверх.

– А я и не флужу, – насупилась Марина, – я им рассказываю, как… я это делаю, и… мне верят! А еще прошу советов и читаю их впечатления тоже… Очень интересно! Да кушайте уже что-нибудь! А то я не могу есть, а я уже проголодалась, – Марина с жалостью смотрела на блюда.

Илья почувствовал себя странно: эта полная и некрасивая девушка-женщина постепенно выходила из своего тела и, не спросив разрешения, входила в него. Точнее, входили ее поле, ее энергетика, ее взгляд на мир.

– Хм… ну, расскажите мне э-э-э… про садомазо – да так, чтобы я поверил, – Илья, ухмыляясь, решился-таки попробовать салат.

Марина густо покраснела.

– Давайте лучше я… я вам расскажу, м-м-м… как я пою и что чувствую, когда выхожу на сцену!

– Так вы поете? – Илья удивленно поднял глаза от тарелки.

– М-м-м… да! Я уже несколько известна и востребована… А выступаю – в элитных местах… по выходным.

Илья поперхнулся.

– Понимаете… Это… это такое чувство неописуемое! Я когда дома распеваюсь, это одно, а когда я на сцене – совсем другое! Я уже даже когда наряды готовлю, предвкушаю… И волнуюсь всегда – просто жуть! За восемь часов до выступления ничего не ем – только минералку пью. Затем за мной заезжает Витя, и мы несем наряды в машину. Я за вечер меняю их несколько раз!

– Кто такой Витя, продюсер? – Илья смотрел на Марину во все глаза.

– Не-е-ет, это мой… ну, помощник, а продюсер мне не нужен! Продюсер певице для того, чтобы ее «продать», понимаете? Он ломает в ней всё, что только можно, чтобы подстроить ее под требования шоу-бизнеса! Ведь это лишь инструмент в его руках для получения прибыли! Отсюда – бездушные песни и шаблонная внешность… Деньги-то они заработают, и продюсер купит себе очередную дорогую вещь, а у певицы будет изломана психика и изранена душа, которую никакими деньгами не компенсируешь… Я сама себе продюсер – сама придумываю наряды и пишу песни! А еще, – Марина прищурилась, – я выступаю только босиком!

– Зачем? – не понял Илья.

– Ну… просто я люблю ходить босиком, ведь это же очень удобно! Если ходить постоянно и по любым поверхностям, то и снег не покажется холодным! Я босая езжу на машине. Выхожу зимой на заправке, снег жжет ступни, а потом горячий воздух печки их обдувает. Такой кайф, такое счастье!

Илья сидел изумленный. Он уже давно опустошил свою тарелку и не заметил, как она стараниями Антонины Сергеевны наполнилась вновь. Последнюю он не видел. Он вообще ничего не видел, кроме этого сгустка восторженной энергии, который находился перед ним и из которого изливался на него поток благодати.

– Я выступаю в узком кругу, потому что во время выступления я должна видеть глаза зрителей. А они – мои! На большой же сцене я потеряюсь. Кроме того, чтобы собирать залы, сперва нужно раскрутить себя и свои песни на радио и ТВ. А это ж миллионы долларов! Да к тому же, чтобы соответствовать, я должна измениться до неузнаваемости – ну похудеть там, сделать пластику… на что я никогда не соглашусь! Не хочу подтягиваться к стандартам. Ведь главное – это индивидуальность; я нравлюсь себе такая, какая есть… И зрителям тоже. У меня узнаваемый образ! А поскольку я всегда босиком, это тоже меня отличает от других! Я приезжаю и уезжаю босая!

Илья не видел ног Марины; а специально отодвинуться, чтобы посмотреть, он не решился. Но был уверен: они и сейчас босы. А как же иначе?

– Босиком опасно, – только и мог пробормотать он. – Наступите еще на что-нибудь… острое…

– Да, бывало, – веско произнесла Марина. – Ну и что? Просто я не акцентируюсь на боли, не пускаю ее дальше раны – в голову и сердце… Ведь если мысленно сосредоточиться на какой-нибудь части тела и вообразить себе, что она болит, то она же начнет болеть! А я поступаю ровно наоборот! Однажды, – улыбаясь, она положила подбородок на скрещенные руки, – я наступила на сцене на винтик. Для меня это вообще ерунда, и я даже не отбросила его ногой. Но, наступив на него в пятый раз, почувствовала, что он проткнул ступню. Я, конечно, запнулась, но лишь на секунду, чтобы мысленно не пустить боль дальше ноги, и продолжила петь. К счастью, песня оказалась последней, и это была баллада, потому я не танцевала, иначе зрители увидели бы кровь на сцене.

Марина остановилась перевести дух и посмотрела на Илью. Перед ней сидел довольно симпатичный мужчина средних лет с бледной кожей, глубокими морщинами и уже немалым количеством седых волос. Его глаза были посыпаны пеплом. Этот мужчина уже принадлежал ей. Точнее – образу, который она себе создала.

После рассказа его можно было брать «голыми руками»!

Но – лишь виртуальными руками своего виртуального образа.

– Где выступаю? Ну… куда позовут, где хотят меня видеть… Меня, понимаете? А не просто певичку для развлечения, чтобы можно было кушать под музыку… Поэтому я не обслуживаю банкеты, свадьбы и прочие такие мероприятия. Хотя… это тонкая грань. Просто… да, я иду к зрителю, а не он на мой концерт, но, придя туда, я должна чувствовать себя главной героиней…

…Правда, однажды, видно, я ошиблась адресом и попала в какой-то ад! Пришлось едва ли не перекрикивать их, давиться дымом, слышать мат и видеть вместо лиц – спины! Затем я пошла к машине с мыслью: вот так – больше никогда! Но, видно, там кто-то сообразил-таки, что певичке надо бы подарить цветы. Я была уже около авто, когда нетрезвый мужчина вынес букет. Скорее всего, это был подаренный кем-то кому-то букет, и я бы не взяла его. Но когда он подошел ближе, то увидел, что я стою босая и в том же наряде, что и на сцене. Он как-то протрезвел, что ли, стал молча открывать и закрывать рот, попытался перехватить букет, но он у него рассыпался, и розы упали мне под ноги. Красные розы на белом – это красиво! Я наступила на них и села в машину. Они потом звонили, извинялись, восхищались и расспрашивали. В общем, расстались друзьями.

– Почему на белом, это же асфальт – или что там было? – Илья застыл с вилкой в руке.

– Да снег это был, зима же, – небрежно махнула рукой Марина.

Илья был поражен. И не только (вернее, не столько) ее внезапным откровением, но и тем, что чувствовал себя необыкновенно! Он хотел есть всякие вкусности (нимало не заботясь об их сочетаемости друг с другом) и слушать это необычное существо, сидевшее напротив.

Хотя бы раз в неделю.

«…Квартира как моя – тысяч на восемьсот. Одна мама?.. Из клиники она может уволиться и готовить мне… а ее выступлениями займусь я! Раз полная – может быть глубокий голос, а босиком – дополнительный шанс выделить ее из толпы певиц. Внешность не ахти, конечно, но с макияжем, в свете софитов… Наверное, ничего, раз ее хотят видеть. Интересно, сколько она берет за выступление? Всех Вить – на хрен… Да, наверное, еще и куча поклонников в забитых соцсетях», – его мозг-компьютер всегда работал в многозадачном режиме.

– У вас, наверное, полно поклонников? – переменил он тему.

– Немного есть, – улыбнулась Марина. – Пятьдесят тысяч подписчиков моих страниц… А еще есть личный сайт и при нём – фанатский форум! Хотя они мне не досаждают, но я их опасаюсь немного… Некоторые фанаты ведут себя неадекватно, и многие артисты их попросту боятся. Но ко мне это не относится… Это у звезд есть такая проблема, а у меня пока нет, слава богу.

– А может, я хочу называть вас звездой! – ухмыльнулся Илья. – Почему нет?

– Это слово мне не по душе, оно ассоциируется у меня с небесными светилами, которые никогда не приблизятся к Земле ближе, чем они есть! Они холодны и недоступны! Я же – обычная земная женщина, – моментально парировала Марина.

– Да уж… – выдохнул Илья. Он набрал воздуха в легкие и продолжил. – Вот видите, Марина, какая у вас насыщенная жизнь, – начал он назидательно, – и я не понимаю, зачем же вам писать еще и на форуме атеистов, а уж тем более – археологов?!

– Да за тем же самым, за чем я пишу на форумы певиц! Я вот вам это рассказала – и будто сама на сцене побывала… Я же не могу быть… сразу всем, а так… – она смутилась, – так я живу этой жизнью… немножко… это глупо, да? – спросила она внезапно.

– Стоп! Я не понял, это что сейчас было? – на лице Ильи отразилась работа мысли.

– Ну… это просто рассказ, понимаете? Я никогда не пела и уже не буду, а так…

– Так что, вы прямо сейчас всё выдумали, что ли?! – Илья был раздавлен.

– Ну да… а вы ведь поверили? Поверили! – воодушевленно воскликнула Марина. – Вот и там – мне все верят…

Илья откинулся на стуле и шумно выпустил воздух через рот.

«Таких ударов Остап Бендер не испытывал давно».

– А хотите – расскажу, как мы сплавлялись на плоту по сибирской реке? – она, улыбаясь, смотрела на него.

…Марина могла праздновать победу: крепость пала, противник был уничтожен.

– Не-на-до, – по слогам произнес Илья. Он еще не совсем отошел от такой встряски.

– Жаль, – произнесла Марина с видимой досадой. Ей почему-то безумно захотелось рассказать этому странному парню все свои истории, пока он ест приготовленные мамой блюда. Впрочем, почему мамой? Она сама научится хорошо готовить! Просто сейчас этого не требуется, а вот если они будут жить одни… Марина вздрогнула. О чём она думает, господи?! Ей даже стало немного страшно, будто она замыслила что-то худое.

– Послушайте, Марина, – Илья тер переносицу, – а на кой ляд вам этот виртуал? Ну что-то же вполне можно осуществить и в реале! Вы не пробовали?

– Нет… – удивленно произнесла она, – а что можно? Это же всё так сложно…

– Да что тут может быть сложного, чёрт возьми?! – Илья начинал оживать и по привычке перехватывал инициативу. – Ну, пусть геолог – тьфу, то есть археолог, – из вас не выйдет, но ведь научиться петь вполне можно… ну или купаться в проруби, или… вот! Ходить босиком! Тут-то в чём проблема?

– Не знаю, – Марина смутилась; радость победы быстро улетучивалась: она чувствовала, что еще немного – и злобный Хантер (а не вполне себе приличный Илья) снова перейдет в наступление.

Однако резервных батальонов у нее почти не осталось, все воины полегли на поле брани с атеизмом.

И вдруг буквально с небес спустился могучий воин-защитник (посланный не иначе как самим Господом) и поразил врага копьем в самое сердце!

– Я буду ходить босиком, а вы… вы пойдете со мной в храм!

Это был удар ниже пояса.

– Мне было очень интересно вас послушать, – Илья переменил тон; он вновь стал холодным, колючим и отстраненным, даже тембр голоса стал другим: резковатым и неприятным.

Да и сам он изменился в лице.

– Я думаю, мы с вами обо всём договорились, не так ли? Спасибо, всё было очень вкусно, – произнес он дежурную фразу и, не дожидаясь ответа Марины, встал. – Провожать не надо.

А Марина и не собиралась этого делать: на нее вдруг навалилась такая усталость, словно она только что вернулась домой из фитнес-центра после многочасовой тренировки.

Илья пришел домой, погрузился в Интернет, и… недавние события стали казаться ему далекими и несущественными.

Но перед сном лениво шевелились мысли: всякое видел, но такое… бедная баба, немного не в себе… впрочем, оно и хорошо: вряд ли она в дальнейшем будет служить источником проблем.

…Билеты на приватный концерт ему достали по великому блату – все места были распроданы за полгода до. Илья заплатил неприлично много, зато сидел в первом ряду. Заиграло вступление, и на сцену пополз тяжелый, плотный дым. Он услужливо стелился и напоминал толстый мягкий ковер, чтобы босоногой певице (чье имя среди элиты бизнеса и политики произносилось с придыханием) было комфортно ходить по сцене.

Наконец как бы ниоткуда появилась она.

Она была не просто ослепительно красива – Илья интуитивно почувствовал, что это гостья с другой планеты, жизнь на которой течет абсолютно отличным от Земли образом. Люди там не матерятся, не чавкают, не плюются и даже, наверное, не ходят в туалет.

И уж конечно, не убивают друг друга.

Их тела совершенны, наряды изумительны. А великолепный климат и мягкая почва позволяют всегда ходить в легких одеждах и босиком.

Они живут в спокойствии, счастье и гармонии.

И поэтому певица не выступала – она просто в виде прекрасных песен доносила до слушателей свою радость и счастье от того, что является жительницей такой чудесной планеты.

И приглашала всех желающих посетить ее!

Правда, это было доступно лишь тем, у кого имелись средства на такой дорогостоящий перелет, проживание и экскурсии.

Илья проснулся; обвел мутным взглядом комнату и принялся шевелить руками волосы – первое средство быстро и навсегда забыть сновидение.

Он предпочел бы, чтобы ему приснились его мать или отец.

А лучше – оба, например, во время подготовки к первой поездке на дачу в конце апреля.

…Отец шел в гараж реанимировать дедушкино немыслимое для 1973 года приобретение – серую «Волгу» ГАЗ 24-02. А Илья шел с ним, чтобы залезть в салон и вдохнуть уникальный запах кожзама, бензина и резины – запах, который свойственен только «Волге» (в «жигулях», например, он другой) и который теперь (наряду с запахами новой краски в детском саду, флоксов и маминых духов) вошел в число его самых любимых…

Затем они подъезжали к дому и начинали укладывать вещи, а мама неизменно боялась дождя, вспоминая оптимистичные прогнозы синоптиков. Илья же предвкушал необыкновенное путешествие, и это чувство было таким, какое уже никогда не посетит его…

Даже во время подготовки к туристическому полету на МКС.

Вечером раздался звонок. Его звук Илья особенно не любил: он всегда возникал внезапно, даже если приход кого-либо и ожидался. Правда, это бывало нечасто.

Но сейчас Илья не ждал никого.

Выругавшись, он пошел по длинному коридору, шаркая тапочками.

На пороге, в красивом и просторном длинном платье, стояла Марина.

Качественный макияж, другая прическа и наряд делали ее малоузнаваемой.

– Добрый вечер! Я не знаю вашего телефона, поэтому пришла… вот. Пойдемте в воскресенье в храм! Тут недалеко. Просто постоите, посмо́трите службу!

Илья как-то резко обмяк:

– Вы с ума сошли?! Простудитесь же!

Марина была босая.

– Не май же месяц на улице! – он взял ее за руку и резко втащил в прихожую.

А Марина спокойно, с достоинством пошла по коридору, с интересом заглядывая в комнаты. Впавший в прострацию Илья пошел за ней.

– Можно я буду говорить «ты»? – внезапно спросила Марина.

Илья молчал.

– Ты знаешь, сколько времен года? А есть еще день и ночь, – она не давала ему вставить слово. – А еще запахи. Летом днем запах один, а ночью – совсем другой. Весной – свой запах, осенью – свой. Только вот зима почти ничем не пахнет, разве что печным дымком… Нужно просто полюбить себя, ни на кого не обижаться, ни с кем не спорить. Вот ты, – она повернула к нему голову, – любишь свое тело?

Илья молчал.

– Ты любишь только свою голову: в ней у тебя полно всяких мыслей. А руки, ноги и туловище служат лишь для того, чтоб нести твою драгоценную голову. И тебе наплевать, как они выглядят, – ты их не любишь. Свое тело надо любить, любоваться им, разговаривать с ним, и тогда оно никогда не подведет тебя. Я тебя научу… если захочешь. Ты будешь такой красивый и не будешь ничем болеть! Я люблю всяких прелестных зверюшек, но человек – самый интересный зверь! Он так сложно устроен! И надо радоваться каждому дню, когда у него правильно работают все органы… Ты не слушаешь? – спохватилась Марина.

– Что ты, прелесть моя, как можно… – Илья начал говорить с ней аккуратно, как с умалишенной.

– Ты ведь любишь машины, да?

Илья ненавидел авто, но счел за благо не перечить.

– Так вот. Если ты купишь красивую машину, то ты будешь доволен и счастлив, да? Ты будешь натирать ее тряпочкой и с удовольствием ездить. Твои руки будут нужны тебе лишь для того, чтобы крутить руль, а ноги – чтобы нажимать на педали. Ты будешь любить машину, а не себя. Ты будешь заливать в нее лучший бензин, а в себя – пихать всякий фастфуд. И если ее у тебя… украдут, к примеру, то ты будешь считать себя самым несчастным человеком на свете, так? Но ведь ты сам остался жив, ты здоров, так в чём же дело? Пойми, я испытываю такое же счастье, выливая на себя ведро воды с утра. Я буду истязать себя на тренажерах, и мое тело станет идеальным. Я буду содержать себя в строгости до самой смерти. Я буду тебе всегда нравиться, ты будешь восхищаться мной, и это счастье не сравнимо ни с какой машиной!

– Спасибо! – ласково произнес Илья. – Очень впечатляет! Я тоже содержу себя в строгости: не курю, не ем и не пью что попало. А теперь еще буду обливаться ледяной водой и ходить босиком. Но сейчас – вот тапочки дойти до квартиры, и… пожалуйста, э-э-э… у меня много работы, в том числе и в выходные.

– Служба в храме начнется в десять, храм тот, что напротив метро, не заблудишься. Тапочки не нужны. Спокойной ночи!

– Вот же ж дерьмо, дурдом! – Илья выругался, едва закрыв дверь. – Таким Интернет надо отключать! Принудительно!!!

Он прошел на свое рабочее место, но дела не шли: в голове отсутствовали нужные мысли. Кроме одной. Сто́ит ли идти в церковь?

«Да бред собачий… Всё! Забыли… Впрочем… – Илья массировал лоб. – Нужно же как-то раз и навсегда покончить с этим!»

Перспектива жить на этаже, одна из квартир которого превратилась в «палату номер шесть», его совершенно не прельщала.

«А мать вроде нормальная, хотя э-э-э… яблоко от яблони… Придется уже сходить туда, мать твою… В церкви постою малость – для расширения кругозора, но главное – я навсегда поставлю барьер. Больше эта сумасшедшая в моей жизни не появится! Стоп… А как это сделать?! Куплю ей мороженое, сядем на лавочку… э-э-э… не пойдет!»

Он набрал в поисковике «общение с душевнобольными» и погрузился в исследование.

В начале одиннадцатого Илья, позевывая, стоял рядом со старушками и рассматривал иконы. Появление Марины он почувствовал спинным мозгом.

Обернулся.

И увидел привлекательную, фигуристую, загорелую женщину с добрым, светлым лицом в длинном черном платье. Темно-красные бусы покоились на большой груди, а такого же цвета поясок подчеркивал талию, довольно стройную для таких форм. Платье каскадами спускалось почти до самого пола, однако не скрывало ее запыленных и покрасневших от холода босых ног.

Она настолько отличалась от паствы всем, чем только возможно, что, казалось, и появилась в храме не как все, а каким-то необычным способом.

Прихожане оборачивались и с интересом смотрели на нее. А ей приятно было такое внимание, хотя она старалась не подавать виду.

У Ильи в организме резко нарушился весь ход обменных процессов.

А слова «беседы с душевнобольной» выпорхнули из головы, подобно птице из открытой клетки.

На ватных ногах он отошел в угол и стал неотрывно смотреть на икону.

И чем дольше он смотрел на нее, тем меньше ему хотелось покидать храм: он ощутил радость спокойствия и умиротворения; а его мозг, не спросив разрешения, приготовился получать информацию, принципиально отличную от получаемой им ранее.

Служба закончилась, и прихожане начали расходиться.

Илья повернулся, но Марины в храме не было – она исчезла так же внезапно и загадочно, как и появилась.

Он глубоко вздохнул с облегчением и вышел, но… на пороге его ладонь оказалась в теплой и мягкой ладони.

– Тебе понравилось? – промолвила Марина.

От нее исходила благодать; она постепенно окутывала Илью, подобно пологу, отчего его мысли путались, пальцы рук и ног приятно покалывало, а в животе становилось прохладно.

Илья молчал; не разжимая рук, они вышли к метро.

– Разуйся, – мягко произнесла Марина, – ты не заболеешь.

Илья послушно сел на скамейку и снял обувь; он не принадлежал себе: непонятное желание подчиняться ей было выше страха смерти от воспаления легких.

Они взялись за руки и пошли в парк, вдыхая аромат сухих листьев и терпкого воздуха конца октября.

* * *

Илья бросил работу – он занялся обустройством купленного в Подмосковье коттеджа. С непривычки это давалось нелегко, но если он попадал молотком по пальцу, то читал «Отче наш», и боль отступала. Впрочем, он и не пускал ее дальше пальца – в голову, в сердце. В единственном компьютере остались только поисковые машины: они использовались в том числе и для подбора экологически чистых материалов для детской в квартире и коттедже. Илья старался, чтобы их будущему малышу было комфортно и он вспоминал родителей только как полог и гору…

Content

Усков Сергей Юрьевич Топор XXI века