Борис Кудряков

Ладья тёмных странствий. Избранная проза

© Б. Кудряков, тексты, фотографии

© К. Козырев, Б. Останин, составление, 2017

© А. Конаков, вступительная статья, 2017

© Д. Пиликин, интервью, 2006

© ООО «Новое литературное обозрение», 2017

Борис Кудряков. Автопортрет <Начало 1970-х>

Черное и безголосное

Борис Кудряков при жизни сторонился властей, опасался людей, панически боялся милиционеров, мог не есть по три-четыре дня, был склонен к отшельничеству, регулярно уходил в леса и болота, периодически подозревал существование зловещего заговора против своей персоны. Иными словами – вел себя как любой нормальный человек эпохи «развитого социализма». Тогда многим хотелось превратиться в тело без органов: чтобы не совокупляться с официальными структурами, не поедать ежедневную норму партийной риторики, не испражняться по долгу службы на ближних, не видеть надоевших плакатов, не слышать избитых лозунгов, не чуять запаха мертвой плоти, доносящегося с Красной площади. Габитус Кудрякова был близок габитусу гладкого туловища, счастливо лишенного носа, глаз, ушей, языка и «дрона».

Именно поэтому его фотографические работы следует понимать как артикулированный отказ от зрения; вспомним навязчивый (во множестве текстов!) мотив ослепления:

она не выпускала меня, а пальцы её медленно давили на глаза («Встречи с Артемидой»),

когда вырезали глаз он смотрел на нож («Последняя часть первая»),

мне в глаза шалуном были пущены пульки («Белый флаг»), садовник выжигает себе глаз сигареткой («Лысое небо»),

глаза на мосту закрылись, обессиленные, убитые стеклом («Сияющий эллипс»).

Точно так же художественную прозу Кудрякова следует интерпретировать в качестве отказа от говорения, отчаянной попытки создать «черное и безголосное тело». Автор словно стремится истратить проклятую часть, именуемую языком, уничтожить, избыть, извести его, завить меандрами, изблевать барочной пеной, растворить в заумь, в мелкую взвесь букв, в простое животное мычание, в белый и черный шум. Формальное разнообразие рождается из грезы о радикальной человеческой безъязыкости; за потрясающей лексической роскошью текстов угадывается тоска по тотальной аскезе речи.

Подыскивая аналогии такой стратегии, авторы «второй культуры» регулярно сравнивали Бориса Кудрякова – с Самюэлем Беккетом.

* * *

Гран-Борис ощущает мир преимущественно кожей, тактильно. Гран-Борис не хочет видеть, Гран-Борис не хочет слышать, Гран-Борис не хочет говорить; Гран-Борис мечтает стать слепым и глухим шаром, катающимся в потемках позднего социализма.

Но вот любопытное совпадение: искомое (чаемое) состояние Гран-Бориса (это, известное всей «второй культуре», имя будет указывать здесь лишь на концептуального персонажа прозы Кудрякова) представляется очень похожим на исходное (нечаянное) состояние знаменитой маленькой О. Ситуация такого совпадения, какой бы странной она не была, позволяет нам лучше понять некоторые особенности текстов Кудрякова, некоторые их черты, обусловленные спецификой именно советской жизни (и потому неизбежно ускользающие от оптики того же Беккета, Арто, Делёза и проч.).

Итак, нас интересует не постструктуралистское тело без органов, но заболевший советский ребенок, не изыски европейского театра абсурда, но брутальность сталинской биополитики, не Моллой, но – «маленькая О.» Так Ирина Сандомирская обозначает «“cogito” [Ольги] Скороходовой»[1], слепоглухой писательницы, потерявшей в детском возрасте (после перенесенного менингита) зрение и слух, а чуть позже (как следствие утраты слуха) – еще и речь. Ставшая инвалидом, потом сиротой, медленно передвигавшаяся сквозь недружелюбное пространство и время, маленькая О. на ощупь исследовала социальные ландшафты зрелого и высокого сталинизма, и Сандомирская предлагает считать подобную (трудную, даже опасную) практику – универсальной аллегорией письма в сталинскую эпоху.

Спустя двадцать лет, в постоттепельном СССР, на фоне ползучего контрнаступления неосталинистов, очень похожим образом ведет себя и Гран-Борис, терпеливо фиксирующий многообразие телесных и языковых фактур начинающегося застоя. Но если для маленькой О. отсутствие слуха, зрения и речи – трагическое последствие тяжелой болезни, то для Гран-Бориса скорее – вожделенная цель.

Тебя тащили по парковой дорожке, мимо закурившего слепого, размышляющего: что он теперь может? Наслаждаться тьмой? <…> жестокость тьмы не без добра, не позволяет оптическому насилию иссушить мозг. Лишиться бы ещё слуха и осязания – предел счастья («Ладья темных странствий»).

Следует всерьез отнестись к этим словам; перед нами вовсе не пустые риторические восклицания – но манифестация оригинальной этической программы, верность которой может приводить человека к тем же последствиям, что и перенесенный менингит.

* * *

Нет ничего удивительного в том, что радикальный этический выбор Гран-Бориса ежедневно оплачивается страданием и болью. Добровольно отказавшийся от зрения, слуха и языка, Гран-Борис не может предупредить козней и избежать ловушек, которые готовит ему мир. Вспомним здесь мучения маленькой О.:

мир превратился в заговор злых вещей: печка нарочно становилась на ее незрячем пути и больно била о свой угол, ведра кидались ей под ноги, чтобы свалить и обдать ледяной водой, стулья подставляли ножки, а стол, как драчливый теленок из страшного младенческого воспоминания, только ждал случая, чтобы повалить ее на землю и избить.[2]

Это же и ситуация Гран-Бориса:

утром, надевая рубашку, ощутил укол-удар в центр спины, в позвоночный столб. Выгнул спину. В сердце шумел напалм. Пал на колени, ударился лбом о пол. Позволил таракану пощекотать барабанную перепонку. Откуда боль? Горячо, воспаленье легких: раздавил зубами бутерброд со стеклом. Шестой этаж, в кабине лифта отвалился пол. Спасли подтяжки. Вернулся в комнату. Снова удар в спину. Откуда в квартире шершни? («Сияющий эллипс»)

Собственно, в плане содержания вся проза Бориса Кудрякова – череда жутких сюрпризов, чудовищных открытий, кошмарных откровений, коварных ударов, сокрушительных оплеух, на которые была так щедра эпоха. Высочайшая интенсивность внешних шоков, помноженная на гипертрофированную гаптическую чувствительность концептуального персонажа, порождает странную, порой откровенно ирреальную картину мира: стрела вонзается в лоб, пуля вышибает глаз, автобус падает с моста, ребенок умирает, съев крысу, древние богини бьют по лицу наотмашь, в северных лесах возникают тропические хищники и далее, и далее.

По прочтении некоторого количества кудряковских текстов заражаешься какой-то фундаментальной неуверенностью; вдруг становится страшно – не жить даже, но просто присутствовать. Страшно ступать по полу (где провалишься вниз?), страшно идти вдоль стен (кто набросится из-за угла?), страшно находиться под открытым небом (что обрушится сверху?); страшно поворачивать язык, поводить глазами, двигать руками; страшно смотреть и не смотреть вокруг.

* * *

Борис Кудряков был фотографом – то есть человеком, занятым сведением собственной способности видеть к сериям бумажных карточек. Поэтому – в отличие от хлебниковской зауми (ориентированной на голос) или крученыховской сдвигологии (ориентированной на слух) – в текстах Кудрякова логично предполагать примат зрения (и его потери, связь которой с письмом концептуализирована Сандомирской).

Кудряковская проза – это повесть о прогрессирующей слепоте Гран-Бориса, запись долгого и мучительного процесса, радикально меняющего мир. Так расплывается бельмо, мутнеет хрусталик, отслаивается сетчатка; постепенная утрата зрения зафиксирована в череде формальных приемов.

Глаз перестает видеть отдельные знаки препинания:

страшно страшно всё время и если бы не надежда на непродолжительную болезнь а дети их некому кормить научатся лаять а жена будет спать с другим матрасом кровать в шишечках рожа в шишечках оставим пейзаж приходить к нему жаловаться ему а он тебе («Последняя часть первая»),

одни буквы сослепу кажутся совсем другими:

из-за острога на стержень («Встречи с Артемидой»),

по-над берегом боря («Встречи с Артемидой»),

пропадают отдельные слоги в словах:

в голове крутится слово паралепипед («1999 год»),

потянуло меня от всей этой загульной кати-поле житухи в сон («Встречи с Артемидой»),

исчезают пробелы:

Пятьдесятшесть год. Полввроде женский («Ибо иногда»)

– в результате чего слова склеиваются, образуя неологизмы:

Небосклад («Время жатвы»),

ураганы тьматьмы («Время жатвы»),

некоторые фрагменты текста глазам Гран-Бориса уже не различить – и они обозначаются длинными рядами точек:

Последний урок вежливости… когда с Фатумом закончено дрязгобоище. На эстраде мраморный подшейник… Нож вскроет грудину от горла до паха («Ладья темных странствий»)

или лаконичным индексом «ошибка»:

другие бродят по другим которые других не знали, ошибка, аттракцион светлой памяти материи («Последняя часть первая»),

и лобзания эти такие юношеские… – Ошибка. – …пробудили в ней женственный корень («Встречи с Артемидой»).

Сознательно отказывающийся от созерцания окружающего мира, Гран-Борис повторяет путь слепнущей после болезни маленькой О.; в самом конце такого пути его проза должна окончательно расплыться, исчезнуть, пропасть, свестись к некоему минимальному, нередуцируемому остатку. (Иногда кажется, что этим остатком будет таблица Сивцева – уникальный пример футуристической зауми на службе медицины, запускающий рефлексию о неизбежной потере способности видеть: Ш Б/ М Н К.)

* * *

Возможно, ситуацию Гран-Бориса и маленькой О., ситуацию слепо-глухо-немого концептуального персонажа, следует считать аллегорией не только письма, но и самой жизни в СССР – деформированном государстве рабочих и крестьян, несчастливо попавших под пяту новой бюрократии.

Важный мотив советских семидесятых: от гадости и пошлости хочется закрыть глаза, нос и уши, но окончательно застывшая, искаженная, уродливая структура все равно дает о себе знать – на поверхности полно ям, канав, ухабов, резких поворотов и острых углов, грозящих причинить боль.

Именно поэтому так важно читать сегодня Кудрякова: его тексты развенчивают заново сложившуюся мифологию брежневского застоя – якобы золотого времени, которое «было навсегда, пока не кончилось» (Алексей Юрчак); времени, когда простой человек, честный труженик, добросовестный работник был избавлен от экзистенциальных кризисов, порождаемых свободным рынком; когда даже отщепенцы могли спокойно сидеть в кочегарках, создавая шедевры живописи и литературы.

В действительности поздний социализм отнюдь не располагал к спокойствию; он точно так же вызывал неврозы, психозы, мании и депрессии. Борис Кудряков избавляет читателя от многих (и модных) прекраснодушных иллюзий; и дело даже не в смачном живописании мерзостей советской жизни, но, скорее, в постоянном ощущении хрупкости наличного мира, принципиальной неустойчивости всей системы, ее готовности рухнуть в любой момент. Тогда эти интуиции невозможно было эксплицировать (в крах социализма мало кто верил) – но Кудряков вкладывал странное ощущение ненадежности в сам строй своей прозы, полной вывертов, смещений, лакун и прорех.

Лишившись глаз, языка и ушей, став телом без органов, спрятавшись во вненаходимые пространства, покрывшись коркой и скорлупой, одевшись в броню чудачества и мизантропии Гран-Борис, те не менее, не может обрести покоя; подобно барометру, он чувствует изменение климата эпохи. Ему понятны малейшие завихрения советской ноосферы, медленный рост трещин на поверхности железного занавеса, едва уловимая вибрация геополитических сдвигов, колебания земной коры накануне грядущего конца истории.

Кудряковская проза работает как индикатор всех этих процессов и одновременно занимается поиском новейшей (конгениальной таким процессам) стилистики.

Вдруг, – сладкое слово «вдруг», спасительная соломинка для посредственного писателя, если писатель может быть хоть посредственным, «вдруг он осознал», «вдруг он увидел», и дальше ключевой момент фабулы, её, так сказать, драматический вопль или, что ещё удивительней, – откровение автора, его, так сказать, жизненное кредо, о котором он мечтал разразиться с самого начала и жизни, и романа («Встречи с Артемидой»).

Именно пошлым (не взрывом, но взвизгом)«вдруг» кончается советский социализм, «обрыдлое постоянство и слова, и света».

Читая тексты Бориса Кудрякова, написанные под знаком тотальной неуверенности и ежедневной боязни, мы начинаем лучше понимать глубинное душевное неблагополучие застоя, сегодня слишком часто интерпретируемого как уютный и надежный мир.

Он совсем ненадежен!

На лавках пьют, в парадных ссут, за углом убивают; в абортариях и гастрономах очереди, жирные крысы галопом сбегают по лестницам, селедка таится во вчерашней газете; гэбисты так же шьют дела, нерядовая комса наживается на стройотрядах, высшая бюрократия мечтает узаконить и передать по наследству свои привилегии; очередная ракета стартует с Байконура, но народное хозяйство, кажется, почти разрушено, и «красные директора» уже готовы к контрреволюции, к переводу неповоротливого советского госкапитализма на общемировые неолиберальные рельсы.

Нужно было отказаться от трех чувств из пяти, выстрадать и выпестовать уникально обостренное ощущение мира, обернуться на время маленькой О. или Гран-Борисом, чтобы понять происходящее. Результат этого обращения, рефлексия этого ощущения, следы и отпечатки этих процессов и даны нам сегодня в прозе Бориса Кудрякова.

Алексей Конаков

I

Белый флаг

Некропоэма

Прошло четыре года.

Ведьма ухала черепом в лёд; ночь, декабри, январи. Свист позёмок, раскрут лиховейных закруток. С косогора станины ледовой кто-то глазом сучил преисподню болотистых мраков. Шептались виденья, в навозе ноги свои согревая.

Курчёнок простуженный сизый, облитый чернилом, против ветра рванулся, хозяйка с ножом, с фонарём позади, но – отстала. Меж торосов царапками по льду, к проёмине бежала пернатая тень от домов, от столов. Бородатые кошмары по перелескам сигали.

Она. В красно-байковом-на-турецком-ватине пальто, из кино возвратилась, из города. После работы затоптать недоедки прибрежных лиризмов. Страшно: то ли просека, то ли канава, то ли куски болтаются за верандой иль над – не видать. Тепловатая вяль щупала пломбы зубов, забиралась за перегибы кашне, кашемировой кофточки с брошью – то был знак педучилищных курсов.

Оглянулась – не рассмотрела: на востоке града токи сияющих улиц, проспекты – прожекты. Синева! Там река, осветляя свои нечистоты, – заводы любили в неё помочиться ядом редких сортов, – постаревшие воды влачила к отливам, к приливам. Отсверки забытого града коснулись женского носа и исчезли за дверью. Пришёл домочадовский хаос и запах.

Вот и день умертвили удачно, миллиарды таких впереди. Их в бильярд отстучим, отвоняем блевотиной тайн, и каких!

Пропустила в свою комнатёнку стайку учениц. В кухонный гам пошла готовить ужин. Пока промывала овсянку (варить и давить с солёной камбалой), вспомнила со злобой завуча, как он в окриках рыло навохривал: никогда, ни-ни-ни, не разделю вашей симпатии, голубчик, Зинаида Одовна, к Обломову! Что вы нашли в нём светлого, пышущего маячным пульсом звезды троповодной? В этом сбитне клейстера и ячневой каши охающей, паразитирующей… что? в сём канонизированном лоботрясе нет ни единого позыва… хотя бы скворешник для лесных птах сколотить, для мускульного экзерсиса. Наболтали детям о какой-то тайне сердца, о некоей гармонии в лености. Согласен, Атмана в булочной не найти… а Костолизова вчера в учительскую со слезами прибежала. Как завуч – утешил. Это второй прецеденс. Папа отлучил её от избы, а она (уже зима) – без тулупчика: лень, обломы, обломовщина. Если и дальше эта зараза пойдёт, кто на физо пойдёт? Поломойщица или ботаничка Сиси?.. Кстати. Обошлись без венка – светлой… группа товарищей. Простить? Но и с великим Лёвой вы осрамились. Мне каждый день мнения доносят, и прочее… и про вас, как вы сегодня несли чушь про динамизм запятой, про монему. Много себе позволяете, способствуете рождению слухов. Он прикрыл рукой подпись благожелателя, и она прочла: мама сказала, что (была цифра 8)… – он не дал дочитать. А вот и: за то, что Харамузина её любимица, её мать дарит ей билеты… Завуч опять не дал дочитать. Техничка говорит, что вы пьёте. Чертёжнику противна ваша причёска. И кескесе за тайные говорушки происходят у вас дома? Смотрите, голубчик, добра, только добра желаю. И вообще, с Обломовым у меня девятый год горе!

Управляющая литерописанием вернулась в класс. Пусто-пусто, в партах крошки хлеба, фантики, сломанное перо – следы надрывов в познаньи. Скрючилась, вспомнив супершлягер «Школьная учительша моя». Головка на бок, длинное платье, лукавый кавалерист в саване. Зависть, лесть, вон всё из памяти.

В классе био кислые герани, рыбки вверх пузом. От тишины качаются планшеты с потрохами примата. Хозяйка класса закопана четыре дня назад. Маленькая старушка равно мечтательно рассказывала и о настурциях, и об аскаридах.

На улице учительницу поджидал Петя Рурыкин – любимая жертва школьных репрессий, фуфырь и кентавр среди малолетних кентов. Личико кроткое, глаза – шары для кегль-бана, поражённые жаждой конца света и бильгарциозом. Глаза мучителя стерильных ценностей. Мать сорок лет провела в больнице, отцу придавило голову. С петушиных лет читывал шестой том Даля и зубрил стозначную таблицу логарифмов. Ему – 15. Обожает сочинения на вольную тему. Среди наглонаинахального ле фантастик: Гёте и Колумб – братья, муравей – прадед муравьеда, а сновиденья принадлежат нам – среди этих анекдотов в сочинениях Рурыкина встречались и весёлые истории: о квартире из тридцати комнат, о кастрюлях с замками, о магните под электросчётчиком, о пироге с накрошенными бритвенными лезвиями, о балериночке Софи, поклоннице Айвазовского, берущей половину пенсии у слепых за доставку пищи. Сопляменники по школьным сиденьям не раз подвергали Рурыкина остракизму, что, однако, не сбивало будничное мозговерчение.

Обратился к Одовне: на лодке можно в час-другой, но поздний день, приходите на именины, в старый сад. Сели в лодку. Вы похожи, – картавила Зинаида, – на завуча, почему вы набросились на Обломова? Я лишь хотела выявить колебания. – Согласен. Главное – связать самость разума, и всё для того, чтобы у бэби было готовое мироразумение. – Согласна. Жить афоризмами, а не эйфорией. – Согласен. Они будут вспоминать нас за труды пикантно-каторжные, без которых солнце – не солнце, весна – не весна. – Теперь, когда все мои страхи за питомцев прошли, теперь, когда они, как и я, отдерзались и начали путь к истокам, я снова вспоминаю будущие дни и вижу за партами своих учеников.

№ 1 – убит в козлятнике (17).

№ 2 – перешёл в 9-г (50)

№ 3 – в доме забытых (55).

№ 4 – автор 275,5 книг по этике (32).

№ 6 – не вернулось с лесопильни (38).

№ 7 – 20 лет глотал мячи на манеже (84).

№ 8 – до сих пор…

№ 11 – от краба сердца (15).

№ 14 – жена (99).

№ 15 – № 15.

№ 16 – прачка (62).

№ 19 – обглодан саранчовыми (20).

№ 20 – дворник (400).

№ 21 – процессуальный оптимист (30).

№ 27 – мастер женских причесок (18).

№ 29 – сказительница, умерла в 596 лет.

Петя Рурыкин, ответьте, где вы сейчас и по какой-номенклатуре проходила ваша жизнь? Что не гребёте? Мы встретились у Дома засоленных рукописей. Вы пытались подкинуть туда свои «Воспоминания о любви». Позже я читала их и долго корчилась не то от сострадательных инфинитивов (торт с финиками был тогда), не то от страждущих прерогатив певучих. Особенно – слова в твоём рассказике: растерзаю этот мир и положу к твоим голеностопьям. Обратила внимание, Петя, на излом в междусочии глав «Орлица моя» и «Преступник отчаянный, милый». Последняя глава, где она швыряется в окно (из-за дилеммы), успевая рыкнуть до разрыва коронарных ниток: я раздавлю асфальт персёю – последняя глава насыщена риторнелями с имитацией фалекиева стиха; предромантизм параболической мысли, украшенной версифицированными варваризмами, сдобренной эпиталамической интерполяцией (эпизод в таверне). Блестяще написана сцена Эго с Джованиной: анадиплосис безучастия, великолепные издевательства над компаративистами из клики структурологов менипповой сатуры. И всё хорошо, но Еврипида не превзойти, если талант не полакомится в конторских и больничных палатах.

Вы всё-таки изловчились подкинуть несколько сборников со своими вечными текстами в форточку Хранилища маринованных рукописей. Потом вы закричали: коня и шпагу мне, и поступили в седьмой «Б».

После каникул вы, с загорелыми взорами, пропитанными отечественной патокой, писали сочинение на тему «Прощай, лето». Сказочница описала то, как она наряжала летнюю елочку новогодними игрушками. № 16, прачка, смаковала дружбу со слепым мальчиком. Процессуальный оптимист: чуть не подавился солнцем. Мастер женских причесок: воровал мёд и продавал больной матери. № 12: облако похоже на вырезанную опухоль. Писательский зародыш: о своём путешествии по Фландрии и Месопотамии.

Ты же, мой дружок, накарякал какие-то опусы, начинавшиеся со слов: …закат сатанел[3] …луга играли в обезьян[4] …прыснули прахом года многолобых усилий[5] …дух времени строит хранилища силы[6] …Оркус вкусил пасхального пирога… и так далее.

На официальном разборе № 20 резко осудила тебя за формализм и кривляния. Она же пожаловалась завучу, что Печорин не упоминает об Оркусе, а я не поведала ей биографию Универсума. Все хвалили Костолизову за её «Италийские напевы». Опять-таки, № 20 любопытствовала: сколько надо изодрать веников и лопат для сбора средств на постройку фрегата «Паллада»? Она мечтала совершить круиз с Карузо.

Я была спокойна: ты был и моим мужем, и завучем. Это случилось давным-давно, в яхт-клубе. Тогда лещи ещё не жевали пятна солярки, и ночами ты бегал по пляжу, сопровождаемый мотыльками и взорами замаскированных сторожей.

Утром начались гонки. Твоя старая яхта тащилась последней. Я бы плевать хотела, если бы (а наша команда – женская) не разорвало в дым на фордевинде спинакер. Как только вы приблизились, у нас отвалился киль. Посудина вмиг затонула. Мы и одеться не успели: был хороший для загара денёк. Моих подруг ранил лопнувший такелаж. Вы к этому времени вышли из гонок – слишком отстали, успели напиться. Мы пытались подплыть к вам, но безуспешно. Вы не хотели нас спасать. Весёлый, строптивый ВЕСТ. Балы волн. Очнулась от боли. Вы привязали нас за волосы к корме. Яхта тащила нас по волне. Я и подруги, кажется, захлебнулись (3-е лицо) и вращались винтом на волосах; я пыталась вырваться – безуспешно. Яхта пала на мель. Парус вспыхнул. Кроме тебя (ты собирал крошечные цветы) и меня, – никого. Яхту с моими волосами сбил в залив приступ шквала. Мы остались на мели и купались, пока не пошёл снег. Ты закрыл руками мою оскальпированную голову и жевал песок. От него пахло так же, как тогда, в соборе, когда через год и двести пять лет мы, пробившись сквозь вой, и свистки, и плевки, – обручились. Мне тогда содрали парик, и ты снова закрыл мне голову.

Снег на небесах иссяк, я лежала на твоих коленях, а ты читал татуировку на моей груди; удивлялся, что она не стирается всемогучими ладонями… кончилась кровь… нас ждали на берегу… мы уехали, чтобы расстаться.

МОЯ ДОРОГАЯ УЧИТЕЛЬНИЦА УТЕШИТЕЛЬНИЦА Я СЛЫШУ ТЕБЯ Я НЕ СЛЫШУ ТЕБЯ.

За несколько месяцев до исхода меня катали в коляске по секретному парку. Спецдеревья украшали спецоазис. Спецчеловек вёз меня, дышащего спецозоном. Ароматные думы делали мне визиты. Спецскульптуры, сделанные спецэкселенсами, животворили спецутро. Скрежетали – жршр-ссазым – качели. В них сидел шакал в вуальке с ридикюлем, читал меджурнал: желал на 23 минуты больше прожить. Звуки изматывали меня. Попросил остановить коляску и заткнуть ватой уши… Последнее, что зрительно помню – вывеску «Тир», из-под неё мне в глаза шалуном были пущены пульки. Засвинцевели зрачки. Я привстал, встал, пошёл, не дошёл и упал в бетонную урну: довспомнить и помянуть. Бегут эмбрионы сердитые, сытые; лапками шлёп, шлёп по витражам исторических досок. Лишь одно направление – Туда, там звезда изсиянная дарит клады чудес. Да! Туда! Но куда же ещё? Только вот голос слышу ушедших, ещё не дошедших… Голос тех, кто ещё собирает вещи в мир вещий: НЕ ТУДА!

Это были твои слова, сказанные в тот вечер, когда мы ели овсянку с камбалой. Ты пригласила нас к себе; домашний вечер назывался «В мире прекрасного». Учительша долго объясняла, что хорошее и чистое издавна шагают за человеком. У нас задымилось сердце от таких непонятных, но добрых и чистых слов. Ты продолжала: мы родились украсить землю, посадить грушевую аллейку, цветных ленточек нарезать. И когда дети будут ходить не по земле, а по шоколадной плите средь эвкалиптов, они вспомнят нас! Костолизова разрыдалась, но ты её перебила: это будет нам наградой, это памятник нам. Дети, я хочу посвятить вас в тайну добродетелей, в тайну непроглядных просторов прекрасного. Прекрасного с большой буквы!

Ты ушла в транс, пала на колени и, простирая руки к потолку (на чердаке кисло пальто, кочерга, белый зуб, простреленное осиное гнездо), уже не шептала, а кричала: земля, я до слёз люблю тебя, твои поля, луга (пали и мы на колени, стали подхоривать), горы и просторы, рыб и птиц, огороды и океаны. Это всё – Я! Мы вторили: это всё – Я! Спасибо тебе, мать-земля, что сделала из нас смертников, мы спокойны – земли хватит на всех. И будем вечно любить тебя, кормилица падали, ком грязи, выдающий себя за нашу истинную родину. Бери своё спасибо, пристанище нужников и взбешенной органики!

Наверно, мы тогда ощутили белые пятна на географии собственных душ, маленьких, пегих, безликих по-сусличьи, не души – дергунчики, куклы на нитках.

Солнценаглые осенние дни гуляли по городу. Ученики мои отдыхали в Атлантиде, а я слышала твой говор; четверть-нимфа, полукривляка. Настала ночь для полётов в ДАО; на мне взорвался кулон из лунного камня; из разорванной груди сыпались мохнатые колёса. С кошмаром; присела; на колени; гладила себя, погружаясь в третий, пятый сон. Уходила всё дальше от наивов первого человека. Хотела выйти с другой стороны сна. Изнемогла, упала под аркой одного из снов. Он гнался. Знала (не знала) кто. Он мог бы не пустить меня в пробуждение и навсегда оставить на дороге к знакомому дому.

Ты, Петя, называл меня обожательницей фитюлинок: да, я собирала удивления – альбомчики с видами ущелий, равнин, облаков, детские калоши, зубы вурдалашек; был в моей коллекции и мушиный глаз со стайкой попугаев внутри, эту драгоценность подарил мерейчатый мазурист. Он работал завучем в школе и по ночам занимался в ржавом трамвае ограненьем мысловщин. Его донимала девятая смерть, но он продолжал петь; где пройдёт со своей песней – соловьи дохнут.

Однажды он не катал меня на лодке, было не наводнение; его нелюбимое состоянье – вода не до четвёртого этажа. Он называл меня «моя лучезарная девочка». Стало противно, и я, схватив его зонт с набалдашником из дымчатого топаза, с эмалью и хризолитами, кинула за борт. Он меня просил выслушать и пойти за ним.

Мы приходим на плато, до бесконечности застроенное бараками из серого. Бараки длиной в километр. Мой спутник по винтовой лестнице поднимается на железную вышку. На ней белый флаг. По мере того, как он поднимается, пройдённые ступени отваливаются. Зинаида ищет встречи. Входит в пустой барак. Вместо окон – круглые отверстия. Внутри барака стены из ящиков. Выдвинула один. На дне буква «Я» и номер. При попытке закрыть ящик из него вылетело облако чёрного порошка. Оглянулась – никого. Тихий свист. В других ящиках – то же, только цифры другие. Мимо учительницы пробежали огромные ножницы; юркнули в стену. Кругом ни души.

Там, где разбился спутник, не пустивший её на путь через сны, там, где он упал, шевелилась с детскими глазами куча серебристых пиявок.

Флаг исчез.

Везде, во всех бараках она видела одно и то.

…Из сна я не вернулась. Его не было.

Легкий завтрак с Питером Классом. Прогулка с мужскими и женскими фигурами по мелководью «Морского берега» Якоба Рейсдаля. Ленивая речь о лодыжках в свежей воде; полоскания парусов в утомлённом облаке. Ветреные колебания волн, волны водянистых ветров. При выходе с полотна поранилась о раму и побежала по ночному залу, оставляя чёрные капли жизни.

На пароходе её привели в трюм, перевязали. Там были все коллеги по школе. Я рассказала приключения. Утром обмен документов. Пересадка в фургон. Неделя пути по степи. Сдохли лошади. Съели. Путь пешком. Я чувствовала… Нет, нет! Меня душат чёрным порошком. Теряю сознание, но успеваю понять, что меня затолкнули в ящик.

Плато. То самое.

Прошло несколько сот ночей. В ящике потеплело. Объявился хозяин, вытащил из ящиков кое-кого из моих учеников, и они резвились на бетоне, изредка любуясь трепетом белого флага. Я слышала знакомые голоса: поцелуй – это такая игра, кто у кого спинной мозг высосет…

Пришла зима. В мой ящик не доносились холода… Но однажды под утро повеяло льдом, и в барак ворвалась огромная стая мускулистой саранчи. Меня скрутили, связали, притащили в мой старый дом.

Пришла пора писать сочинение «Здравствуй, лето». В нём будет рассказано о том, как одинокая душа притворилась защитником мгновений, как она, обращаясь к попутчикам, к восклицательным знакам, говорила: «Не доверяйте себя математикам, цифры. Вы – огонь, вы – не цифры, а пламя, и ему есть о чём вспомнить: обо мне, о напевах приморских, об обители терпких времен. Пусть фантазия приукрасит неведомый, вами ведомый мой образ. В тёмных эмоциях истокам не ночевать. Цифры – бег бесконечный в беспечность, в пространство, способное всё разомкнуть. Да, прозренье, порой – ослепленье, взгляд в страну неизбывных и подло-изящных чудес мозговых. Если взглядом разбить себе мозг, раскопать и понять все подробности клеток, решёток, барьеров – что тогда? Да! Пустое кричит мне в ответ. И ответ, как завет для скандальных гримас эшафотных, эхолоты тоски убиваются в грязных сенцах.

Звукосвет подошёл, просит его приютить. Звукоогневь, гневномузыкозвук огненнозвучных музык.

За дверью послышались шаги, это её любимая ученица шла поздравить с днём рождения.

От первого звонка задымился парик, после второго запузырилась кожа.

Вот срезали с меня бальное платье. И позади моих глаз проскрипели лезвия ножниц. Подхожу к зеркалу. Вижу обожжённую струпистую колоду, у которой в руках книга сказок. Сверкая кольцами ножниц, учительница вышла.

Босиком по льду идёт весна. Скоро каникулы.

За ней топает стадо саранчи в валенках. Ледобредит залив. Саранча ёжится на берегу, платочками машет. Льдина с учительницей кружится, искрится. Вчера был день. Паденье тел усталых, трепетанье флага, картины, сон – всё вдалеке. Вот исчезает берег. Вечер. Вечер.

1974

Сияющий эллипс

В зоологическом музее тишина, безлюдье. В блестящих, скрипящих на чётных ступенях туфлях поднялся на второй этаж. Долго искал. Выбился из драгоценного терпения. Поднялся выше. Медленно подошёл к искомому. Склонился.

На сфере жемчуга сидит тарантул старый. Он обнимает серебристый кокон, и согревает молчаливо, и чувствует: искрится напевное сияние. То – сожаленье об утрате моря, о предстоящем плене в лапках броши на человеческой груди крикливой. Молчит паук. Скорбит, что жемчугу не стал он другом, хотя за согревание расплата больше, и за свободу от ювелирных козней – тоже. Отдай мне, шар, уменье продаваться, я каплю яда подарю за это, чтоб полновесней и сильнее стали моя угрюмость и света твоего спирали… Он был последним посетителем. Покидая скелеты и мумии, мысленно произнёс: вы уже там.

Цивцувили пташки. Небо расхорошелось. Асфальт пропотел. Корабельные рощи воспрянули духом. Колбы жизни взорвались оранжевопенно.

Этим утром, надевая рубашку, ощутил укол-удар в центр спины, в позвоночный столб. Выгнул спину. В сердце шумел напалм. Пал на колени, ударился лбом о пол. Позволил таракану пощекотать барабанную перепонку. Откуда боль? Горячо, воспаленье легких: раздавил зубами бутерброд со стеклом. Шестой этаж, в кабине лифта отвалился пол. Спасли подтяжки. Вернулся в комнату. Снова удар в спину. Откуда в квартире шершни? Поставил ноги в таз со льдом: пусть тело само выбирается из горячки, клин – клином… Казалось, внутри позвоночника застряла блесна с кованым тройником. Но вдруг полегчало, отвлекли шпалеры пейзажей, шрапнельные взрывы зеленотопольных перспектив.

Самое славное время в городе – с девяти до десяти. Уже заполнены заводы и институты, школы и детсады. Началось повествование о стальной балке, об аденоме, о династии Аккада, о кошмаре крепостничества и семи богатырях. В эти часы, точнее – в эти минуты город без пешеходной эфемерности, без давок, криков, элегически причёсан утренней хмарью или зыбкими нитями дождепадов. Вобрав полусонных детей своих, проглотив то, что выплюнул по звонку будильника, он снова одинок и покинут. А без покинутости он походил бы на базар или на тараканник. И надо спешить пройти по ещё незашарканным мостовым, по пустым прохладным дворам, пробежать взглядом по спокойным гладям Устья, чтобы прошептать про себя: всё на месте. Последнее слово не успевает долететь от бронхов до зубов; дым, пар, зыканье, цаканье, бубуканье, трак-траканье взрываются над бывшими топями и, вставший на дыбы гигант, скинув поэтическую маску прошлых веков, конвульсирует в повседневной неизбежности дел.

После музея ковырял в столовой треску по-польски (почему бы и не по-мексикански), красным глазом следил-отмечал: студенты пьют чай без сахара – пропили стипендию, девушка пьёт кефир, у неё синие губы – порок сердца, дорогие чулки – первое либидо, мужчина слева рассматривает соседку справа, у которой на лбу свищ, из носа торчит вата, бесстрастный глядека, видимо, врач, поедает салат – витамины. Плохо быть наблюдательным, тошно!

Взглянул на часы на стене, надо успеть на Синопскую набережную к взрыву храма. Всё-таки не успел. По развалинам ходили солдаты. У самой Невы стояли два чёрных старичка. Один из них схватил проходившего мимо зеваку за рукав, показав пальцем на развалины, спросил: куда её перевозят? – Её не перевозят, а сносят. На её месте построят гараж или оранжерею. – Жирею? – не понял старик.

Когда солдаты ушли, влез на груду кирпича, долго рылся в развалинах. Нашёл женскую косу, грош, образок.

Мимо; мост, машины, машины. С кирпичного завода везут на угольный склад кирпичи, со склада на завод везут уголь. Шевеленье минералов. С юга везут плодоовощи, на южное кладбище везут обессиленных.

Свернул в переулок. Перед одним из домов прыгают мужчины в белых рубашках. Из окон роддома жены записочки кидают. А кому-то швырнули и деревяшку. Зашёл отдохнуть в зубную поликлинику. Поднялся в огромный блестящий зал. Громкоговоритель выкрикивал фамилии в комнату наслаждений. Соседка слева как на вибростенде, предложил успокаивающее. Женщина справа (при чём здесь скульптурная шея?) застыла в предчувствии комы. Интересно, какие зубы были у Кановы? Соседка слева совсем посизела. Ах чёрт, он удружил ей пургативное! Надо бежать. С криком «безобразие» он кинулся к выходу. На лестнице задел санитара, тот выронил стальной сундучок. По всей лестнице рассыпались жёлто-алые зубы.

В трамвае вспоминал правила хорошего тона: Если женщина, сидящая на диване, предлагает вам садиться, не садитесь рядом с ней, а берите отдельный стул. Если же женщина начала разговор, немедленно предложите ей стул и не начинайте разговора, пока она не снимет боты. Не отказывайтесь, если вас просят что-нибудь спеть или сплясать. Вино наливают до пояска рюмки. Во время обеда не курить. Красить губы можно только в ресторане. Подлинно культурный человек не станет вытираться грязным полотенцем.

Трамвай привёз в тишь Крестовского острова. Шаги по размазне дорожек. На ходу несколько страничек «Малого Ламрима» Цзонкаба. А вот и Крестовское голубиное стрельбище, точнее – место, где оно когда-то было. Ржа, проволока, обгорелый (не от страсти ли) матрац, чемодан с письмами и игрушечными головами. Минута прострации. Долго смотрел на воду с моста. Почудился на дне автобус с пассажирами. Вон, даже пузыри поднимаются изо рта водителя. Нет, это рябь. Что же там блестит? Присел на край мокрой скамьи. Снег. В черноту светил прожектор. Там, где у тени была шея, в пустоте, в черноте, на фоне зыбкой, мокрой, ирреальной материи падающего снега появилось отражение. У тени вдруг разверзся лоб, края раны засияли, и стало видно, что в голове у отражения дрожит огромный сверкающий эллипс… Снова рябь. Страшно смотреть – и хочется! Нет.

Цветочный печальник, ветвяной молчальник коченел в ожиданьи дождей. Сукровенила засимь прогноистых тяжей. Через кротьи пещеры земля освежала свой дух.

Под ногами хрустело так, будто с каждым шагом он давил голову утёнка. Вышел к берегу. Светало. В тростнике стоя спал мужчина в чёрном костюме. Вкруг тульи его шляпы свернулась молодая красная змея. Подошёл к спящему, стал его будить: проснитесь, там автобус упал с моста, вы похожи на водителя…

Выбрался из воды, пошёл по тёплой земле. Кое-как добрался до ночлега. Весь болью налитый, как бомба, упал в кровать-арсенал, масляный, ждущий разрыва, взорва спины. Пытался заглушить боль выдиром коренного зуба. Клещи-гвоздодёры прокомпостировали язык. Нечем было кричать. В груди прели сумерки. Во сне боляхный черепан-дракомеля жубрил гульбу с блицем.[7] Язвил его пасть тяжёленький хмык. Когда покончили с обедом, гончар снова спросил: в том автобусе меня ты не видел? Можешь соврать, ответ себе оставь. А я тебе расскажу о тебе. Когда созрела осень для спасительных свершений, а вороны стали ходить, расставляя лапы, как расставляет их музыкант с напильником в ж… когда от лета остались жёлтые газеты (они ломались – засуха), ты собрал с единственной вишни тридцать пять ягодин. Хотел сделать компот, но коза слизала. Ты заколол козу, сшил детский тулуп, продал, продал дом и уехал на далекий шпалопропиточный завод. С утра до вечера он подцеплял крюком белые шпалы, взвалив на плечо (войлочная подстилка), тащил в цех. Но как-то ты поскользнулся и ударился лицом об вагон. В ту ночь сгорел цех. Пролежав месяц, теперь он работал учётчиком. От бывшей жены пришло письмо. Она сообщала о трагической гибели (бывает и комическая) десятилетней дочери и семилетнего сына (перевернулся школьный автобус). Теперь алименты он не платил и смог оклеить свою комнату новыми обоями.

По выходным подрабатывал на разгрузке торфа. Так, вдали от родных мест, он прожил восемь лет. Шпалы, торф; любимый липовый чай. На ночь гладил чучело кролика и вешал свежую липучку для мух. Засыпал. Ехал в отпуск посмотреть на город, на жену, покататься по окраинам на автобусе, погулять ночью по парку. Однажды, пробираясь в чёрном костюме и в шляпе по тростниковому весеннему берегу, его сковала судорога. Ты не помнил, сколько простоял в окостенении, тебя кто-то будил, кричал, что ты похож на какого-то шофёра… Ты оставался недвижим. Тем же вечером ты повстречаешь свою вторую жену. Она будет одной из тех сорокалетних одиноких женщин, которые надорвались в поисках кавалергарда и завели малышку от вчерашнего школьника; затем, отдав дитё под присмотр бабушки, занимаются слаломом и рыдают над гениальным Дюма, пока, наконец, тихую благость ожидания не нарушит кто-нибудь из немного седых, скромных, но энергичных в вопросах побелки стен мужчин, убеждённых, что женщину ничуть не портят ноги со взбухшими венами и бородавка на затылке.

В первый день знакомства она просила рассказать про первую жену. Тогда, давным-давно, ты жил как чей-то сон. Ты не знал, с чего начать: не донесла прикосновение, от неё ударило тепло прощанья, словно воздуховорот меж встречными поездами. Забытость, былость. Донесла картину сумерек: мерк сумерк. Первобытующие звуки леса. До дома идти сквозь безответный лесостой. Поужинали десятью каплями будущего янтаря. Она проколола пятку – кровь во тьме не видна – обману – поиграю в жмурки – заблужусь – не вернуться.

Поднимались на седьмой этаж – обнял на первом – целуй – третий – этаж – ещё – пули в двери – это гвозди – растерзанное письмо на окне – целуй – пятый этаж – задохнулся от подъёма – одышка – она пусть думает – страсть – так и есть – пора изменять вину – а что тогда пить? – формалин – у неё сумочка старая – может быть – снова медные гвозди – тень от кота – может быть подарить ей – шестой этаж – может быть подарить ей сумочку а в неё положить полевые цветы – разбитый витраж – пустая бутылка – перед дверью успеть бы поцеловать её в шею – там, где на слегка загорелом изгибе – а какой плавный переход с шеи на грудь – опасный спуск для лыжника – между ключицей и грудью можно сломать ноги – на шее еле видимый след золотой пудры – это цепочка – и чуть прикусить колечки замка – интересно какой вкус у золота любимой женщины – позвонил – потом надо вымыть палец – до меня звонило старушечье – пока открывают двери могу поцеловать её в живот – нет не успеть узел на пояске успел но забрякала цепочка – разглядывал её ухо будит статику мозга – неужели у неё есть мозг – тьфу – ещё пять прикосновений губами к – как это некрасиво – иметь мозг – держит дверь – наконец хозяйка впустила – вечернее трепетание ушей – вздох нег – голые плечи – лечь – поблеклость высоты иссякла – любимая что взять от тебя у тебя из тебя самое ценное – всё кроме живота – я вижу в нём кладбищенские перлы – оставь живот – возьми с собою милый верный груди руки ноги и голову и волосы возьми – но как же быть – поднять тебя не в силах я – останься призрачной – нет я забуду – останься памятью – нет я оставлю и свою – останься звуками – я буду сожалеть о звуке – о звуки! – таинственно-заветный одопад.

Всю жизнь, всю маленькую жизнь стремилась ты к преодоленью однозвучья – всю каверзную жизнь стремилась в забытость пейзажных геометрий – так как же быть? как мне и заодно тебе убрать отсюда ноги руки грудь и волосы твои как мне убрать чтобы донести до чуть не сказал до солнца нет до антисолнца упрятать от садовника конечных криков от больниц от взглядов из пустых глазниц от пахоты от певчих и от слова от сказок и от мифов от сущности твоей как унести тебя? да и себя как от себя упрятать?

В ванне холодом окутала берцовый изгиб вода. Молодая жена принимала в себя колебания водной плоти, прошедшей атланто-индо-тихотихооке (по Оке лесосплав) – море Лаптевых, море кирзовых. Помылась, ласочкой прошлёпала к мужу. Конфетку под язычок. Мурлыкая, принялась за неистовства. Семейные вздохи впитались талым усталым снеговиком…

В одних чулочках сиживала на балконе, обрамлённом иван-чаем-да-марьей. Дожидалась его. Через камышинку желудёвый кофе. Лямзала ножкой о ножку. Ёжила реснички. Видела краем глаза: через улицу мужающий дылда, белибердёныш её рассматривал в папин бинокль. Первое и последнее шевеление плоти (дожди, он отравится волчьими ягодами). Скинула (кш-шк) кота с коленей. Подвальный гангстер, позабыв уроки эсхатологии, перебросил амурные мостки от кошачьих к приматам. Бесстыдник пошёл маньячить под диван. Оттуда сурел его лобик.

И вот шаги. Вся во власти зверюги, ерепенистого лохмача-доброхота. Классика греховодств. Звенькали серьги: жадина, по две нацепила.

Над болотно-глазастыми лучистостями порхал ветерок ожидания. Хохотала гадюка, трогая лезвие косы язычком. Ослепли световые годы. Вороний хор картавый как харк.

Вторая жена с удовольствием всё это прослушала. Она полюбила первую.

Автобус с моста; ночь в лёд. Локтями выбивали стёкла. Давили друг друга: скорлупа. Поедая торт, старуха задохнулась шоколадной гвоздикой. Переверть автобуса. Ударился в дно, встал торчком. Свалились к кабине водителя. Винегрет из пальто, ботинок, сумочек, ляжек, волос, локтей, кружев, пузырей. Коричневые шары крови. Мужчина молча и вверх ногами пересчитывал в портсигаре четыре сигары и всё ошибался. Девять секунд. С уже разорванным ртом женщина хотела вспрыгнуть в подушку из воздуха. Восемь секунд. По-медузьи всплыла бобриковая шапка. Выбитый дамским каблуком глаз пытался понять танец подолов. Кистепёрые пассажиры. Самсоновскими фонтанами взрывались проклятья и хохот, рвань языков и гортаней.

Отсветы. Он смотрел кусочками глаз через толстое стекло вверх. Видел – на мосту прохожий разглядывал, выискивал что-то. Как хорошо быть на мосту, под водой. Глаза на мосту закрылись, обессиленные, убитые стеклом. Прошёл дальше в парк. Эллипс отраженья.

Осенью вспорхнули светлоты над набережной. Пернатая роскошь взлетела над россыпью рос. Лодки, лодочки, лодищи, лодчонки, лодченята, лодченушки, лодчушки, лодчушата, лодчушченки, лодченятушки, лодёнки, ладьищи, ладьишухи, лодчончёнки выплыли из прибрежного колыханья водной истомы.

Дуэль ветряная прокоробилась в выстреле дува, в расселинах ртов моложавых волков продолжала плодиться, роиться; крики, и ахи, и стоны, и вопли ветров и ветрил; мшистые низи и сизи; мошкарные тучи влюбились в облако цвилей.

В Александровском саду дети сбивали жёлуди. Форштевень носа Николая Васильевича выглядывал из-за серебристой ивы. На него, сквозь фонтан, смотрел дуэлянт. Безрукая бронза.

Присел отдохнуть, но пристали цветные попрошайки: погадаем, погадаем. Вяло отбивался: студент, денег нет. Кочующие лицемеры в облаке ругани, злобствуя, прошаркали, позабыв пальмистрию, пропившие монисты и бубен.

Гульбище колобродило. Воскресенье – панихида по выжатой неделе. Пыльные смерчи освежают, овеивают перекрёстки. В пустом заводе время отдыхает. На станке забытый бутерброд. Промасленная кошка нюхает газету, спать идет в свой рыжий угол. По радио звучит марш.

К вечеру на перекрёстках задымились урны – городские кадильни. Голуби сеяли орнитоз. По Невскому со второго этажа Гостиного двора отчаянный визг сторожевого кобеля.

Сильный ветер выбил стекло из окна. С седьмого этажа широкий прозрачный нож, сверкнув скользкими краями, спланировал в шею задремавшего на скамейке скитальца.

Возвращался домой в трамвае. Визг тормозов: шли муж и жена. Визг. Балетные ноги жены под трамваем, сама – по другую сторону рельс. На рельсах липкая лента капрона. Муж присел, как при стрельбе с колена, вытянул палец: паф, паф. Бросился под промазученное брюхо вагона. Схватил ноги, вскинул на плечи, закричал: кому молодая ветчина, штука пять копеек! Вожатый закусил пот плавленым сырком: сама виновата. Муж бросился избивать вожатого жёниными ляжками. Жёлтая кровь иссякла. Толпище бдело. Пыльная раззява-ветерок плюнул гнилятиной листопада. Кровушку поперчили песком. Вагон заржал, встал на дыбы.

Ему лишь через неделю позволили навестить вторую жену. О ногах ни слова. Он наклонился поцеловать наперсницу… и увидел маленькую обугленную рану на лбу, а в ней… светоносный зародыш! Внезапно началось дрожание стен. Вылетели стёкла, озёра взлетели, взревела река, потемнело, в окна ворвались потоки воды. Его затянуло в воронку с девятого до первого этажа и вышвырнуло в район Театральной площади. Здесь была тишь. Над Мариинским театром проплыл баттерфляем. Передохнул на огромном шкафу. Сменил костюм, закусил живым сомом, тот плыл с Петроградской; на спине доплыл до Адмиралтейского шарика, вода поднялась и до него.

Снова передохнул, огляделся. Доплыл до Эрмитажа. Набрав воздуха, нырнул. Спустился до четвёртого этажа, пробежал по ступенькам до первого. Из-за угла был атакован тигровой акулой, но обошлось. Он продолжил путь в отдел Египта. Так и есть: мумии нет, ожила, уплыла. Догнать, непременно догнать. Свистнул, но акула не появилась, только обвалился потолок… Ныряльщика вынесло на поверхность. С гребня мощной волны он увидел меж охтинских труб – точнее, меж кончиков труб – загорелый затылок уплывающей мумии. За два дня достиг её, схватил за волосы, потащил к Древне-Русской возвышенности.

Обогревшись у костра, был успокоен мумией, которая, утешая, подарила на память небольшой сверкающий эллипс, вынув его из своей сухонькой головы. К вечеру он набрал грибов и поджарил их в ладонях. Мумия, скромно покушав, свернулась калачиком и, посвистывая носом, заснула. Но во сне она иногда говорила, что-то нашептывала, вскрикивала: не было у тебя ни жены, ни дома, ни детей. Ты даже не родился. Но когда ты родишься, не вспоминай меня. Мне и так досталось, и при жизни, и после неё. Сколько раз я говорила, обращаясь, может быть, и к тебе, моему спасителю: пора готовиться к бегству, давно пора вырваться из плена лингвистических ошибок. Твоё теперешнее «я» – это яма от «я» ушедшего. И показывая тебе эту яму, я утверждаю – насколько может утверждать человек опытный: бежать надо одному, тайно. Бежать как можно скорее, а то истинный дом исчезнет из вида, скроется из глаз твой истинный хозяин, для потехи называвший тебя своим «я»… Впрочем, я говорю глупости, я пошутила… Спи, завтра снова под стекло…

Из музея возвращался хмурый. Весь день в буфете пил пиво, глушил в себе раздражение: второй брак, и снова трагедия. Жена при смерти. Вчера медсестра в коридоре сказала: больная просила, чтобы вы не хоронили её… но это она в бреду. И ещё она говорила про какой-то эллипс. – Ничего не знаю, – прошептал ты и вышел.

Но спустя месяц она приехала домой на такси. Она, смеясь, сообщила, что ждёт ребенка, а он, смеясь, целовал её и носил на руках. Наутро её кровать была пуста, и в комнате стоял кроваво-скользкий дым.

Пора было возвращаться из отпуска. Его ждал шпалопропиточный завод.

Перед отъездом он заехал попрощаться с женами. По земле, над костями ходили родственники костей. С закрытыми глазами, с палочкой, в тёмных очках, как слепой, прошёл до места свидания, не раскрывая глаз, мысленно прошептал молитву: да поможет мне и только мне великий Спаситель, только мне и только мне да не поможет великий… Он вытянул руку и, обласкав горизонт, вылил на могилу бутылку вина. Прошептал: видишь как я щедр… но я не только щедр, но и счастлив. Счастлив, несмотря на то, что в Управлении Истиной мной не довольны. – Эти слова он уже проговорил, входя в вагон.

Зима захрипела, раскиселилась, в свежий бархат снегов своё сердце скрывать перестала. Одернула саван прощальный в плясе метелей. Кровью лёд проистёк. Посмешище певчих ехидно задёргалось трелью. Рессорная тачка со старой Зимой катилась по половодью снов замордованных семянноносцев в сумерках парных, без шума, без гама, рессорная тачка со старой Зимою катилась, с собою прощаясь. Крики весны приближались. Кружевницы утр всё более вяло затягивали лужи, когда тачка со старухой была сброшена в шахту, на тело прошедшей осени. Весенние дни – эти горлопаны с барабанами, грязные, с лицами гнилых идиотов (вместо головы только рот), прокричали ура и ушли закусывать кошачьими воплями. Вода причесалась надеждой.

Двое суток в пути. Подошёл к берегу моря. Из дремучего леса глядело на волны Ничто. В бутылку вложил мелко исписанные листки, плотно закупорив, швырнул её в волны.

Пульс. Поклонился в пояс. Никогда. Былое. Ветер. Дождь. Мокрые камни. Осторожно. Не поскользнуться. Вот и сухостой. Нож туп. Лучше ломать. На поляне, нет, вместе с лесом. На земле пальто, облитое бензином. На него уложен хворост. На хворост положить дрова и снова хворост. Для аромата немного хвои, ещё дров. Четыре железных обруча на самом верху, чтобы тело не встало, не струсило, не вспорхнуло. Рядом небольшой окоп для охлаждения коньяка. Что ещё? Рубашку можно не охлаждать. Бутылка уже в пути. И ему пора. Поджёг длинный шнур. Пока огонёк приближался к будущему костру, влез наверх. Лёг. Вздохнул. Съёжился. В глаз попала капля, дождя. Как долго она летела… Откуда куда? Сверху вниз или из глаза в облако? Километровый путь.

Кукла раздавила ампулу зубами, и ахнуло, взорвавшись, пламя костра, тщательно продуманного, зазвенел свет, лопнула от жара голова, и что-то, похожее на чёрную извивающуюся ленту, взметнулось вверх, в родные покинутые просторы. Через некоторое время чёрная лента стала белой, блестящей, сияющей; она превратилась в эллипс отражения. Усталые рыбаки в шлюпках, подняв головы, ясно различали в небе, в середине эллипса то паука, то змею, то мост, то затопленный город… Эллипс поднимался всё выше и выше, исчез.

Долго ещё бесприютные слова блуждали по лесу: расставаться нелегко, но впереди долгожданная встреча с покинутым домом, с друзьями. Сколько же можно скитаться по чужим пространствам голодному и слепому. Там, на родине, давно горит свет и огонёк манит, зовёт покинутых и обречённых.

Не осенью, а весной подводят итоги перед кольцевой дорогой неизбывности. Пересчитывают оставшихся близких, вспоминают дни смакования недугов. Бродячими псами с глазами дряхлого осьминога скитаются тени по непросохшим паркам, щёлкая прутиком, щурясь, останавливаясь взглядом на пауке или гвозде в берёзе. Скособоченной шляпой распихивая ленивые предлетние воздухи, идут во Вне.

Бритая девочка-крохотуля остановилась у выброшенного на берег моря сосуда из тёмного стекла, окутанного промазученными водорослями, уже подсохшими на апрельском солнце, в свете которого жижикали пчёлы, кружась над стеклянным сосудом, заткнутым пробкой, не позволявшей пчёлам и девочке-замазуле узнать содержимое, так привлекавшее их, что не заметили, как пошёл дождь, сбивший на землю пчёл и простудивший (лишь слегка) девочку, убежавшую домой и уже рассказавшую о находке соседу, не замедлившему принести сосуд домой и высосать содержимое, весьма приятное на вкус, напоминавшее настойку из фиников, взрощённых, как знать, не на берегу ли Персидского залива, волны которого, укачав северный подарок, вернули его домой, куда тот плыл дальним путем, законченным вскрытием и опустошением. Также были извлечены и мелко исписанные листки, начинавшиеся словами: «На сфере жемчуга сидит тарантул старый…».

1974

Время жатвы

Забыты жаркие пейзажи ласковой водой, и маленькая Оля тащила за ногу большого водолюба. Жук задыхался, боль в задней конечности сотрясала выпуклую спину. Это расплата, – думал жук, – за моё пристрастие к улиткам в личиночном прошлом. Притащила жука в светлую. В комнате сидел человек; из рук в окно уходила блестящая лента. По этой дороге шли, ползли, катились в зелёном. Дойдя до отметки на ленте, они сбрасывали свой груз в шкатулку, исчезали.

Попадались упрямые, не желавшие отдать ношу. Подлетала оса, отнимала. Жука накормили блюдом из сердец мальков ерша, сытого толкнули в шкатулку, приказали сторожить. На дне в беспорядке лежали книги. Листами в них были чешуйки крыльев бабочек, в основном – голубянки икар и сиреневого бражника.

В первую же ночь из-под книг вылезла личинка стрекозы. Жук бросился на неё: она могла подрасти и унести драгоценные книги. Но личинка имела невкусный вид. Она прошептала: наши родители были дружны, ты жил около единственного цветка нимфея кандида. Да, – ответил страж, – но моё жилище давно вырвано.

Как-то жук заглянул в одну из книг и нашёл в ней смутно знакомые: столбики ничего ураганы тьматьмы треугольники отрицания тартарограф пашет мозговые целины вектор вета цветооставления неонеотарные речи.

Откинулся от страниц, прикинулся человеком, жуком. Ночью хороводы видений экзальтировались до реальность. Жук сидел в шкатулке второй день, и второй день к нему кидали крошечные книги. Из личинки выросла стрекоза. Она мечтала выбраться к родному озеру. По ночам летала над дремотным водолюбом: к бегству сил набиралась.

Однажды пришёл Некто и сообщил стрекозе, которая была девочкой, что ей пора замуж. Перед уходом сделал фокус: между ладонями заплясали шарики, они светились. Оля, оказавшись во власти цветочных причуд, полетела к озеру.

Откованные из стекла плоскости быстрых стрекозиных крыльев щекотали спину болотному раздолью. Над завалами вились цепочки насекомых; летающие броши шептались. Иногда гирлянда, состоящая из пяти, десяти стрекоз, рушилась в зелёные сабли осок, вновь поднималась – сцепиться.

Зыбкое щетинистое шевеление горизонта. За ближним – второй, третий горизонт. Там и вблизи – ювелирные магазины. Редко луч солнца совпадал в рефлексе от тысяч-тысяч блестящих крыльев, обтянутых молодой паутиной, и сияние лёгкой лентой нежило дно глаз.

Пришли с посохами холода. Привалив травы, одарили их последним оттенком ботанического карнавала. Комары уже не кусаются, убедились в бесплодности тирании, отказались от пищи; голодовка. Болит источённое жало, а по ночам всё чаще устрашающее виденье паука. Одрябшие кувшинки разлиты сильными хвостами повзрослевших щурят. Пузыри в облака со дна стремятся, но долог ещё их путь, успеть бы до морозов. Уходят в сиротливое кувыркание оторванные листья: отдохнуть от колебаний, обязанностей; в падении подвести итог.

Первое, что пришло в голову Ольге, это желание побрить отца. Взгляд избегал скользить по шее, по близким глазам. Мыльная нега скрыла тёмный след на шее, и эхо безумия стало далёким. Небрежно побрила, тёплым от пара полотенцем обласкала лицо. Пальцы ощутили через ткань яблоки глаз, в них ещё не остыли последние танцы предметов.

Всё. Присела на диван, распушила волосы. Заломив изгиб спины, сняла защитный барьер. Криком.

Отец совсем покинул себя, и лишь запах служебного одеколона (составлен протокол, отснято девять казённых снимков, Ольга увезена в больницу с помрачением) напоминал о седьмом знаке зодиака; предел осязаний. Когда выносили холодевшее бремя в виде беспризорных мощей: голова, руки, ноги, убежище оптимизма – отец пытался начать осмотр картин перезрелых, назойливых жаворонков: щедроты зональных яркостей; радуга обещаний.

Скоро опрокинется дождь. По дороге пылит почтовый велосипед, вести везёт.

Чешуёй ящера блестел утренний диабаз, по которому шла Ольга кротколетной горностайкой. Демоны вожделений играли в ней на нефритовой свирели. В пиршествах миниатюрных желаний неистовствовали властные тайны. Под осень всё стихло. Наконец-то нашёлся и для неё кормилец скворцов, привёл ее в сахарную квартиру, заплатив за невесту выкуп – два ведра жемчуга.

Залётные миги читали отходную. После свадьбы приползла летаргия конопатых дней. Тайные заварухи с губами вычеркнуты из реестра восхищений. Картавые ночи, заволглые речи. Муж оказался стервецом с говяжьим личиком. Напевные облачения обратились в седые скучалости. Она не желала понимать тонкости семейного омерзения: прочь. Вернулась домой.

Отец задичал: от него ушла жена, часто нежничавшая с ним: кто ты? – итеэровец, потративший 20 лет на изобретение пуговицы. Надоели запиленный Шопен и мерзлая ставрида. В доме пахнет подвалом – унеслась в небытие сорокалетних вокализов.

В отсутствие Оленьки приходил бывший муж. Но Бахус не приносил веселья; была лишь догадка об асфальтовой сущности. Запьянев, борзой нахал выкрякивал несвязности: не люблю осень, рассветы и розы. Что делать на пенсии? Рисовать больничныеинтерьеры или молиться? Лично я не собираюсь отягощать собой семью… Хотят ощупать пространство, а полет в никуда осмеян… Небосклад… Ветер – невидимые волосы природы… Ненавижу балет! Истинный балет у мошек в пустотах, а не у громоздких балерин с паразитами в животах… Вопрос – инобытие сверхреальности…

К вечеру становилось людно. Приходил студентишко почитать вслух о том, как старый комар точит напильником жало. Потом ругались за лирическое овеществление фатальности, пока язык не задёргается в матерном логовище. Приходил некий молчаливец, про него ходили слухи, что он собирает фамилии тех, кто читал тексты Кумрана и Вейнингера. Был и вертлявый хохмач, доказавший на арифмометре, что Ясперс – ничтожество, а Гофман страдал астенической психопатией. При этом вывешивал на стене схемы, пояснявшие смелые открытия.

Хозяин читал немецкие стихи. Оба пьянели, Оля подходила к пианоле наиграть что-либо, а он лежал, чувство-вал-ы огня катились в нём от почек до ключиц. Шторма внутренних сражений со спокойствием молчания. Океанские волны полыханий, на которых пока уцелели несколько кораблей: два сухогруза, учебный барк, сейнер, – доносили свой призывный рокот до камней гипофиза, растекались по тройничному нерву, обжигая зев, оглушая лопнувшими каскадами радуг, ослепляя нарушением масштаба. Яростные пространства ярчайше-неистово, вспенившись, гневно вопрошали: доколе? Дрекольный стервец отвечал: до утра!

Вечерами длинными, как тропа от Мурманска до Гонконга, сидели за чаем. Варенье из малины, собранной в предгрозовую тишину, нарушенную тем, что деревенские олухи, напившись самогона из чертополоха, пели: нас мила покинула, душу с сердца вынула, ай, гоп, гоп, ай, сердце наше вынула. Хмурины на лбу у громовержца собирались, а у Ольги заблудилось в глазах лукавство и аукались с ягодой то пальчики, то зубки. Отец пришёл с базара, ей – цветовейный платок, себе – трубку-пыхтелку из глины Конского омута, там в прошлом году сом водолаза сожрал… Всё это напоминала малина, собранная в это лето за один день, памятный тем, что после грозы (песни продолжались) отец уснул с трубкой в руке на крыльце, с которого виднелось пастбище; сын его, пастух, поднимался затемно, – он в тот день повествовал странно-занятные экспромты: Почему, Ольга, носят валенки? Юг постарел! Сколько глаз у земли? Две пары! Когда снится бегемот в крапиве? Когда засолят новогоднюю ель!

Пастух подсел к ней ближе, зашептал: В молоке не купайся, из тёмного стекла не пей, в седьмую пятницу на пятый год поставь мне свечку, а через два года гони от отца всех друзей.

Вздрогнула: не речь пастуха, – затаилась. – Погадай по руке. – О чём? – Ну, предположим… мальчик или девочка у меня будет? – По руке девицы не ответить. – Откуда знаешь?.. – Волосы при свече у тебя переливаются, глаз световит, и должна быть под коленкой кожа, как у младенца за ухом. Хочешь ответ знать – ступай в хлев без огня, с первой овцы выдери клок.

Оля принесла шерсть. Пастух попросил ещё березовой золы, соли, кусочек ногтя с безымянного. Растер всё и в пустой орех всыпал. Положил на одну ладонь, прихлопнул другой сверху. Стало слышно, как по всей округе недозрелые груши осыпались, как рыбы плавниками шелестят и стучит сердце у птиц. Меж его ладонями светящиеся шарики танцуют. – Что это? – кричит восхищённая девушка, – куда скользят мои ноги, почему вдруг… – она замолчала и, пошатываясь, пошла к озеру; его спокойная спина была мутной от изобилия туманов, огненных мошек, малых и больших лёгких рыб, улетающих, врата стерегущих. Люди с чёрными квадратами вместо голов пытались окунуться, но как только они вступали в воду, озеро твердело.

Она подошла к одному из купальщиков, фигурой напоминающего отца. Иди за мной, – если не боишься пастуха. Мы скоро будем дома, где будет варенье, мама, которая уйдёт от тебя. Пойдём в наш уют, тебя скоро унесут из него и от меня… к земному небу, что питается воплями, заставляя уходить из любимого мира геометрии, всё обещающей, но не исполняющей ничего. Успокойся, я укрою тебя, а рядом положу кота; помнишь, мы нашли его у озера, чёрного, мёрзлого; ты всё хотел искупаться, а я увела тебя домой…

Знаешь, доченька, честно говоря, и ягод я не любил, и о главном не поведал. Не ушёл я, меня увели. Увели другие люди, мать и отец. Они скучали по мне, хотя при жизни меня не любили. Смешно говорить это сейчас, когда слова до тебя не доходят, и смешно думать, что тебя нет. Не виню родителей за то, что они в мечтательности безнадежного поиска усмотрели выход через эстафету органики. Их тоже вовлекли насильно, убаюкивая в начале тупика колыбельным бредом, а в конце ловушки увеселяя театром одного актера. Этот актер думал, что он избранник. Думал, конечно, втайне – попробуй скажи вслух – заведут в другой тупик, – надеялся, что уберёт отсюда ноги, несмотря на то, что удалось бы поохотиться на слонов, и, построив хижину, ожидать эвтаназии. Тебе может показаться, будто я (налей покрепче)… как бы это сказать… (кажется, телефон)…не люблю жизнь (скажи: нет дома). Это не так, я люблю жизнь! Да, но не эту. Отец и мать? Как смешны благодарность и ужас. Благодарность за якобы жизнь. Ужас – что живешь. Особенно меня поразил отец. Твой отец, Ольга, имел бы счастье не быть, прожив лишь месяц. Мой папуля страдал от тех же догадок, что и я. Месяц спустя, после того, как вытащили из роженицы капсулу для моей души (выпал на груду грязных тряпок – прототип Олимпа), мой отец, пытаясь освободить себя от ответственности за моё рождение, а меня от обязанности зрителя, раздел меня и, рыдая, положил в снег. Вопреки его мечтам кто-то отсрочил исход до сорока трёх новогодних ура. Твоя сказка про то, как пастух женился на тебе, мне по сердцу. Ты ничего от меня не скрываешь?

Недавно я бродил по пшеничному полю, мимо – экспресс. Успел заметить тебя с третьим мужем. Вы пили обещанья молодости. Но вскоре супруги сошли, углубились в простор, долго бродили по пшеничному полю. Я следил за вами. Видел несколько пустых сцен.

Мне было по-родительски неловко: моя дочь с телом полинезийской принцессы, подпорченным в десятом колене китайским воином и исправленным корсарской ночью, – моя дочь мнёт злаки с типом, у которого лицо изуродовано звёздными катастрофами… У тебя в тот день было такое выражение, словно ты поела хлорной извести. До вечера вы гуляли в поле, пока не повстречали детей с овчарками. Псинолюбы спустили на вас страшил. К этому времени мы подружились. А потом появился пастух, который развлекал тебя разными фокусами. Кстати, он благодарит тебя за свечку, поставленную в храме… Пастух превратил собак и детей, жаждавших крови, в травяных лягушек. Чтобы замести следы, он поджёг поле.

Но самый последний раз я видел вас на нашей даче. Ты ходила по саду, собирала камни. Потом стала косить траву. Срезала даже яблони и кусты малины – те самые. В сад вошёл незнакомец, он взял у тебя косу и продолжил работу. Скосил забор, колодец, дом. А ты всё смеялась. Принялся за ячменное поле, гороховое; а ты всё шла за ним. Я осмелился подойти, ты заметила меня, рванулась ко мне. Растроганный твоей памятью, твой отец, моя дочь, слышал тихие вопрошающие повторения: веришь? веришь?

Мы снова вместе: я, ты, трое твоих мужей. Они – милые люди. Все верим в жизнь, полны сил. Сидим за столом, играем в камни, играемся с котом, у которого, как ты однажды пошутила, маленькие коровы бродят по зубам, как по холмам. Время ко сну; в нём беспощадные эпизоды дразнят логику бытовщинных силлогизмов. Спать, спать! Да и сам Господь говорит, что пора заткнуться.

Осиновые листья метнулись к заливу, к глинисто-илистым несуразностям волн. Взвились до перистых облаков и, пролетев над железной станцией, двумя поселками и пылающим стогом – из него торчали две пары ног, – легли на дорогу, безлюдно, безглазно.

Зачастили снежные схватки, матерела зима. Свистоплясами льдовыми день зависал. Над домами, полями, надеждами солнце куражилось.

1974

Лысое небо

Путник вошёл в реку. В город. Его схватили, связали жилистые люди, посадили в самолёт, раздели. Записав личный регистрационный номер, кинули человеческую тушу вниз; полёт километр. Сброшенный догадался: прицел направлен на городскую площадь. Летел вниз, пощипывая лавровый венок. Друг-ветерок пытался задержать паденье, но, истощённый вчерашними грозовыми работами, не смог. Внизу появилось липкое и чадное облако. Пролетел сквозь, ободрал тело о спящие льдинки, провалился дальше, как сквозь крышу университета. До земли километр.

Стая уток влетела отдохнуть на сетчатке, пощипать колбочки. Прошла секунда падения. Руки посинели, пальцы сжимали самих себя и воздушные клокоты.

Туловище вибрировало в законе. Вторая секунда затерялась. Посмотрел на часы: сорок семь часов, сто пять. Перевёртышем зачастил в воздушных ямах в детской колясочке по воронкам. Лицо вверх, и дума растекается оранжевыми кругами.

Бисеринки глаз блестят с площади, ждут окончания полета. С бамбуковыми пиками в руках оттаптывают танец. При очередном повороте-кувырке из горла кусок лёгкого, с фурычущим звуком растёкся куполом парашюта. Парашют вытащил трахеи, сердце, тонко стренкнул мочеточник. Стропы не выдержали, лопнули, и полая кукла влетела в секунду номер три. Летела, вспомнила себя. Жажда заставила вступить в борьбу за.

Сорвал волосы с головы. Пытался сделать на руках нечто вроде оперения. Прилепленные на слюне волосы стали удлиняться. Хаотичное падение стало плавным. Длинные клоки волос развевались за человеческой фигурой. Она перебирала зубами нитки воздушных течений, подкармливая себя шумом сферических запустений, влекла свой разум к столику прошлых лет.

Секунда на исходе. Полутело пролетело над городом, окунулось в смакование холодных от росы садов: садовник выжигает себе глаз сигареткой за то, что кошка съела цыпленка. Вот девочка наловила лягушек, отстригает по лапке: болит живот; вот мальчик-малайчик оптическим стеклом греет свою бородавку; старуха жуёт лебеду, лесник завывает с волами, библиотекарь лудит горшок. Вот он видит себя вылезающим в мир, вновь залезающим: старцем дряхлым; он в поле… Лопата открывает новый простор – дом. Залезает в яму. Дождь. Яма заполняется водой и он, уже заглотивший конскую дозу снотворного, всплывает. Засыпая, откачивает воду, снова залезает в яму, закрывается и, набив рот суглинком, вспоминая матерную грудь, ощущая, как уснули ноги, пах, живот, не… а скорее радуясь удачному исходу-путешествию, поцарапывая глаза, позёвывая, покряхтывая, засыпая, ощущал, что к нему бегут с ищейками, над ямой кружат самолеты, объявлен розыск, тысячи добровольцев ищут его, он, выбрав вздох, вступил в пятую секунду падения.

На северном пляже врыт старухин столб. Тайна в виске. Курица на конских ногах с беличьими ушами заиграла на флейте-пикколо. Все разошлись по сторонам, песочный человек задумался: я пришёл в эту жизнь, как на работу. И что я получу за неё?

Туман первоначалия стал певцом скотобоен. Близкие пережевывали догадки об его отсутствии. Пятый год без лица, дождь затёк в отсутствие головы. Суетность звякала суставами. До дома далеко, дальше, чем. Путь среди сосен. Послышалась хищная речь супоеда: греходарность елейнейших благоусмотрении огорела завтра. Венера захирела, съев пирог с жареными завываниями. Лемуры облачились в кожу гиппопотама. Но как дойти? Может быть, отдохнуть? И ногоход вспомнил холостильщика, встреча случилась в день поклоненья адаманту. На торжестве много музыки, и даже Стимфалиды щекотали язычками арфу. Энгастримиты танцевали с Парками. Восковый носорог хохотал во фригийской мантии над Гримуаром. Начало шестой секунды.

Время пошло негромким ходом – дождь будет после, сон будет, будет копание ямы; когда он её закопает, попятится полем, к самолету, где ему снова предложат поверить: чёрное – белое. Белое – это чёрное. И если не согласится, то его бросят вниз, в хохот ветренных охов.

– Вы признаете вину? – Да?! – Что желаете в последний час? – Завести мотор!

Путник вспоминал. Вязкий предстоящий удар грудью об асфальт.

Вторая часть

Он, слышно: ненавижу фотографов и поэтов. Первых за то, что с топорами гонятся за секундами, вторых – за эстрадную экзальтацию. Другое дело – летчик-испытатель, наездник облаков и профессиональный агнец!..вижу себя. Кабина самолета, вхожу в неё с чёрной повязкой на глазах. Рёв двигателя. Разбег. В конце взлётной полосы – бетонная стена. А те, кто посадил меня в кабину, думают, что я не вижу последние секунды взлёта…

Иду по листьям. Озеро, камни, часовня; ноги проваливаются в ямы, из них видны крики познанья. Осенний парк или лес, что или? Просвистела у виска стальная ласточка. Врезалась в огромный тополь – четыреста лет назад его прадед отморозил прическу и стал расти вширь, – разорвалась снарядом, тополь пал на взлётную полосу, по которой, спустя несколько лет, проскачут карнавальные всадники с разноцветными знаменами. Это начало экспедиции. А пока, закусив удилами с солёным льдом, взнузданные тени закрыли глаза в. По дорожке прокатился блестящий поднос с приклеенным сервизом.

Третья часть

Седьмую секунду рыбарь держал в зубах литургию лунно-асфальтовых песнопений. Но нарвал, скучая по титановому эпосу, проткнул плавунчика костяной пикой.

Игуана заплакала. Листопалый чешуеног, в шотландке из суринамского аспида, охотился в белолобой хмари на лысых павлинов. Игуана вспомнила быт 26-го фрагмента: медленно сколоченный мир: фабрика грез для гёрлз. Парад из вращений.

Уснула Она, свадьбу с проткнутым не сыграешь! Симультанизм авантюрной панорамы. Это было телопонимание телоподнимания. По пах-а-те тащился с томиком зуботычин графинно-чернильный каскадер, вспоминал смятого себя и рыбака. Далее следует рассказ ловца.

Я был тогда ещё не совсем ядозуб, но уже изящным. Однажды, не помню когда, в структуре временнодневности див, совсем юнашек, однажды вспомню —, встретившись с остро-красным канатом, уехал по его совету прокутить с вощёной кудлаткой сбережения головных чудес. Собрав ненужную медь и эмблемы, сели в подлетную лодку и никуда. Через год забыли дом. Через два были в горах.

Чужие руки общипали сердце огня. Ещё не забыты хвойные морозцы, а числовые отступления с воем волкодавным – давно переливали ртутные боли. Снег по горло берёз, пустое качание икоты. Вчера здесь был океан, огромные глаза на ниточках – новый вид-див: средь сосен угорела баба-яга, она смотрела открытки. Решила создать музей.

Пара героев всё мимо и мимо мигов – группа людей с биноклями ест орехи. Один с зеленой полосатой головой – всегда один. Дамское кольцо бликом щекочет глаз меч-рыбы. Король собирает ударения. Рыбак и Игуана счастливы: обжорливая юность ещё не подавилась костью. Сейчас они дом строят, чтобы было где чаесосам в жмурки играть с окороком в зубах. Ночью сквозь патину подвальных дымов носятся под землей стада диких конников с маленькими дедами-заморозками. Затем пришёл парикмахер в виде резинового шкафа. Высотные дома легли на спину, ночью в музее мелодий южных краёв губы обветрены вопросом. Психея льёт из светильника горящее масло в рот Аму-Дарье-Муру. Академик изучает кариес у точки с запятой. Мотогонки в обезьяннике, после обеда соседей надо идти отмечаться – говорил молодой молодухе. Почитаем твое сердце-цеце. Пришёл к морёному дубу рыбак, а сеть полна камней. Начали старик с прорухой вязать. Лет пять связали – недовязали. Наследство всё провязали, а их перевели на другой остров. Ночь на диванчике ноги тараканам греет и сожалеет: на утюжку брюк за время жизни (50 лет) уходит 23 суток.

Утром дворецкий нюхает малого оленя. За секунду на смородинный куст пало двести грамм снега. Промчалась веха; с утра чугунная сутра пела капельные арии.

Новый дом постарел: в нём две телячьи головы без ресниц. Шутницы обрезали на маскарад. Пошли плодовитые облака. Молодой сатанист подавился мостом. Словно ныряя в мартен, мерзло дергая кожей, синюшность преображая в реальные тики, он наблюдал за работой одной из многочисленных желез – скорбной.

Троилось утро.

Сквозь заросли чащоб рассмотрел равнину: над ней кавардачило облако. Склонился над спящей спутницей под шёлковым утюгом. Ее сердце набухало и охало под.

Перебирая волосы цвета ночного шербета, спугнул из глуши ароматов муравьёв-пилигримов. Ладонью смахнул со лба мысль: пора в путь. Мысль вернулась замарашкой: «Пора!». Небо убралось, вместо него – потолок вдохновений, пробитый артезианским зрачком пробудившейся Евы.

Два послушанца нюхают заветы. Поезд мчится боком. Под танками хрустит ледок фарфора. Погас. Восьмая секунда. Хочется продлить сон, жаль расставаться с Пустотой. Приходили через третий глаз идеи – пыльные страницы. Им тоже надоело вездесущая Бесполезность. Угощаю табаком. Они устали. Дальше переходы от Да к Нет измотали их, нижняя часть тела троится и колеблется. Они засыпают. С пустой головой (лишь два бриза гуляют там) выхожу постегать собственную тень, она надоела мне. Стальной проволокой бью, она умоляет пощадить; предлагает выкуп; торгуюсь. Стегаю сильней, пока она, собрав вещи, не убегает, хромая на обе. Из седьмого времени года не вернется.

Светило вытекло через ухо Утверждения. Весь день вбивал в сосны и тополя огромные гвозди, пока изо лба не выросли корни и, как спрутистые руки, стали ощупывать неспособность, неспособность отсутствия эго. Через глаза (в зрачки и из затылка) проходили мягкие рельсы, и, как две врачующиеся кобры, змеились.

Вместе с дождем в озеро упали несколько деревень. Колокол ударился о голову плакальщицы, она собирала ил, он брызнул смехом. Длинноглазое мечтание посетило коричневую комнату. В ней бегал Путник, позвякивая цепью. Его снова поймали. Подъехала коляска, из неё вышла в синей шляпе Нога. Она привезла телеграмму: пора начинать падение. Он продолжал летать. А на площади всё ещё бегали ожидающие, потрясая бамбуковыми пиками. Они разглядывали падающего в бинокли. Были смущены волосатым планированием. Из-за рощи стреляли зенитки. Бежали стеклянные девушки, обламывая зубы километрам. Йога и эта.

1970

Марфуша

Дворик на Глухоозёрной улице был тих и уютен. Шёл 1991 год. По радио передавали обещания народу.

Марфуша присела на скамейку под старым тополем и достала из сумочки сардельку. Сырую. С лопнувшим хрустом впилась мелкими зубами в прохладный овал. Смеркалось. Во дворе размашисто скрипели качели с двумя горбатыми девочками, они весело смеялись, переживая прочитанный рассказ Агнии Барто. В щели между сараями трое безработных электронщика пили пиво. Один был в камилавке, второй в берете, третий в пионерской пилотке.

Марфуша съела жадно и трепетно без хрена и горчицы вторую, третью, шестую сардельку. Четвёртую и пятую оставила на потом.

Ещё осталось семь, со вздохом пересчитала она богатство в сумочке.

Иболитов вышел из чистого подъезда, где он неспокойно ожидал Костоломова, чтобы одолжить на «поправку здоровья» и увидел Марфушу. Золотце какое, – восхитился он. Она сразу напомнила ему старшую дочь, уехавшую на Байкало-Амурскую магистраль в отряде рельсоукладчиц. И вот уже четырнадцатый год она присылала к первомайским праздникам открыточку с пейзажем художника Ендогурова.

Иболитов тихо зажмурился и вытащил из брюк клещи. Он всё понял. Он подошёл тихо и присел рядом с Марфушей. Она со слезами заглатывала восьмую сардельку. И с приятной тяжестью в пищеводе наблюдала дым из трубы котельной.

– И мне, – сказал Иболитов.

– Свои купите, – ответила едокиня.

– Ты где проходила воспитание, – сказал он, подсаживаясь ближе к ней и убеждаясь в своей догадке её несчастья. Марфуша вдруг по-вологодски рассмеялась, жарко полыхнула щеками.

– Дура, хочешь хороший совет, могу бесплатно.

– К почему? – уже по-ярославски сказала она.

– Ты ничего не чуешь? – громко по-егерски спросил Иболитов.

– Я сейчас невмочь, – она покачала головой.

Иболитов ощутил кружение в голове как от редкого вермута Чинзано, который он разок пробовал, отдаваясь на волю волн учительнице по географии.

Он ощутил потребность помочь, чем может, непокладистой девушке с десятью сардельками в животе. Он выхватил кусачки. Девять раз клацнул ими. Голову Марфушки загнул назад, а двумя ногами вскочил на её колени. От страха девушка обезволила. Иболитов тихо сказал ей в глаза: но пасаран!

Марфушка оскалилась в усилии постичь неописуемое.

Левой рукой он прошмыгнул под её прическу и, нащупав уютную впадину под основанием черепа, изрядно воодушевившись молчанием её теплого тела, Иболитов пальцами левой надавил интимную впадину, так что из носа Марфушки пошёл воздух велосипедной шины, правой рукой погрузил клещи в левый нижний угол рта. Сжал клещи. Раздался долгий хруст. Снова пробежало воодушевление, до чресел Иболитова и обратно.

Руки Марфушки взвились над плечами и погасли. Иболитов сделал рывок, и волосатые руки забойщика выдернули длинный с загогулиной розовый зуб.

– Вот в чём загвоздка, – сказал Иболитов, победно улыбаясь. Девушка с оттопыренными очами радостно плакала, а руки её тянулись к одиннадцатой сардельке. Но её перехватил Иболитов. Спустя час Марфушка мела пол в тихой коммуналке Иболитова. Ещё через час он мыл её в душике у приятеля в кочегарке. Потом они сидели перед неисправным телевизором «Знамя» и смотрели на пустой экран. Рука Марфуши лежала на плече Иболитова. А его рука лежала на южном полюсе девушки.

За окном неслись космы дымов котельной. Между сараев опухшие электронщики разливали чеченский спирт. Две девочки-горбуньи всё-таки сорвались с качелей. И местная примечательность – имбецил Тишка уже стегал их тонким ивовым прутиком, приходя в воодушевление.

Соседка Иболитова – баба Надя открыла энциклопедию. Она искала слово суккуленты, но нашла репелленты. И со вкусом ознакомилась с частицей просвещения.

Летний денёк

А ведь вчера они вместе ходили в церковь, молились, что-то шептали сокровенное, дорогое… А сейчас он топил её в глиняном карьере.

Был тот разгар июня, когда хочется сидеть с квасом под осыпающейся сиренью. В такую вялую жару в пригороде Питера одно удовольствие мастерить запруду на лесном ручейке, попивая арбузный сидр и теребя томик поэта серебряного века, наблюдать гипюровое неглиже зеленоватой купальщицы. И гадать про её недвижимость.

А сейчас он топил её в теплых водах, в синевато-зеленоватых водах докембрийского карьера.

В тот день с утра в подвале общежития стройуправления 506-бис было прохладно и уютно. Мы выпили самодельной водки и пошли пообщаться с природой, проветриться. Двигались по бесхозной пыльной дороге среди молочая и загадочной крапивы. Из-за заборов доносилось то хрюканье, то чавканье, то шиканье, иногда храп. Я отрезвел от ходьбы, а друзей развезло, они мечтали о тени деревьев и холоде воды. Лиза стала жаловаться на немодные плавки, и кактус у неё наверное погиб: «я не поливала его уже пять лет». Навстречу попались озверевшие от свободы дети: десятилетние грудастые певуньи и трое мальчиков допризывного возраста. Они укрылись за ржавой бочкой на битом стекле, певуньи в одних розовых чулках с синими подвязками, и Лиза увидела их первая и закричала: «Я такая же, такая же…» Потом мы шли мимо огромного глухого забора из витражей и ржавых напильников – вилла окружного бандита, за ней вилла окружной бандерши, далее дворец окружной… И надо отметить, что в нашей стране выпивают не для радости и не для замутнения мозгов, а для направления мыслей в мечтательный горизонт, ибо мечтательностью пронизано здесь всё и вся, и её надо холить.

Мы подошли к небольшому водоему, бурлящему купальщиками. Берега пестрели от накидок, палаток, простыней, закусок на скатерках и шляпок всё тех же, озверевших от каникулярной свободы грудастых певуний. По воде скользила пена остывающего эпидермиса, высоко в небе один за другим шли на посадку самолеты, разбрызгивая с хвоста вкусную когда-то еду.

Мы устроились на самой дорожке – от автобусной остановки до баптистского молельного дома, туда-сюда сновали по дорожке простолюдинки, жертвенно-аспидные, но шаг у них был атеистический.

Мы достали нагретую водку, пластиковые стаканчики, я кинул в каждый по две-три чаинки, чтоб вызвать короткий сморщ от неприятия. Развернул пучок лука, и тут нашу бутылку задел горбатый юноша, с кокошником, кочергой и игрушечной арфой. Я вздрогнул, не успел подхватить емкость, и водка пролилась на сухую траву. Но мне показалось, водку задел симпатичный котёнок с жёлтой фиксой на клыке. Лиза стала громко петь джазовую композицию.

Выпили, не закусили. Забыли белые панамки дома, стало нагревать голову. Лиза перешла с импровиза на частушки с продовольственной тематикой. Из-за забора сверкнул глаз кинокамеры, нет, просто глаз собаки. Лиза уткнулась носом в мумию головастика.

А вокруг шумел и плескался народ, бутузы-мальчики, бутузы-старушки, крепенькие гладенькие старички с девичьей кожей, снова возник джазовый импровиз, личный и душевный. Мы налили по четвёртой. Рядом звенела яростная крапива, за забором слышались причмоки и голос: диванчик-майданчик, курочка не скрипка, воробей не офицер, – вылетела бутылка, пластиковый «бдум» отскочил от головы Лизочки, клацнули её челюсти, симпатично вздулись щечки, она улыбнулась. Пластиковая бутылка с литром недопитого лимонада, отскочив от головы, перевернулась и, журча, покатилась к пруду, т. е. карьеру. Мы налили по пятой и приподнялись, чтобы окунуться в нагретой уже воде. Залезли в воду и давай резвиться. И брассом, и кролем, и туда, и сюда. А потом Лехаилу (так звали нашего «запевалу» и теософо-бретера, могущего читать короленковские лекции – короче, смысл его воскликов состоял в следующем: вы говно, и только я приближен к Богу, только я могу кидать вам толику экскрементов в ваше… Некогда славянское лицо его было испорчено ужи-мом над чужими горестями, глаза сухие и не добрые никогда – глаза желали наводнений, мора, огня и пепла. Но это по трезвости. Водка вносила антизлобный витамин, лицо его становилось каким-то итальянистым, тень запоздалого сострадания к вобщем-то симпатичному человечеству появлялась. Рост маленький, вес небольшой), – а потом Лехаилу пришло в голову ненастье, и он за ноги свою Лизочку поднял, а её голова на дно ушла. Правда, карьер в этом месте по пояс, но всё равно. Вздрогнула Лизочка ножками. Гладенькие вкусные пяточки встрепенулись. У меня навернулась слезка. Я поплыл к ним сажёнками, вспоминая стихи Баратынского после знакомства с Батюшковым. Но вдруг до меня дошло, что топит Лехаил свою курочку, свою сокопуляционницу… Ужас. Я подплыл к ним, а она уже постельной пяточкой воду не мутит. Поникла вниз головкой. Он снова за косы ее и головой торкает в дно. Я вырвал её от Лехаила. Она еле кашляет, падает на воду, дергается в конвульсии. Она идет к берегу. Выходит. Идет по асфальту пыльной дороги. Чуть под мазутовоз не попала, из совхозной машины облили навозом. Покачнулась, схватилась за виски, грохнулась, застонала. Безумье, мне её жалко, она взрослая статная красуля, из тех, кто выступает на родительских собраниях, косы венком на затылке, никакой косметики и тихий гипнозный голос. Таким обычно говорят о вечной радости, не объясняя сути. И глаза со слюдяной поволокой, ножки точёные, ароматные, прозрачные икры, детские ногти, мягкие пятки, зовущие мясы, ямочки, бедра чуть шевелятся, игриво так и достойно – мол, только для гордого мужа и «никаких». Плечики плавные, на такие плечики хорошо приклонить головку лунной и, быть может, предметельной зимней порой и говорить о будущем урожае белой смородины, а за окном луна, мороз изукрасил узорами стекла окна, скворчит ноздрями киска на печи, ей через два часа на обход подвала. Хорошо быть с такими плечиками рядом, никто не кусит, никто не подсыпет сена в творог, дружно стучат сердца, они молоды, неглупы и горячи, – это и есть славное время. Такие плечики созданы для клятв в верном и благостном объятии у того же деревенского ручья, чтобы саднило жаркой страстью и силой притягательного восклицающего: не могу без тебя.

Она падает прямо на асфальт. Белая пена из носа. Она перегрелась, пьяна, в груди вода, она еле дышит, глаза закрыты, я чуть не плачу. Прохожие оттаскивают её в лютый грязный крапивник. Только пятки торчат. Я подошёл, она уж хрипит. Лицом в мусоре лежит, даже смешно как страшно. И Лехаил подоспел, подошёл. Стал суроветь и в тонкий крестец её пяткой бьет, оскалился – тоже перегрев, недосып, недопив. И ещё смачно так – рраз! Белки синие – рраз, норовит сломать у любимейшей сатанинский хвостик. И-и, рраз! – словно консерв давит. Ведь так и убить можно, говорю я, и утаскиваю его за ногу в сторону. Но он вырвался, обозвал меня немецкой свиньей. Я снова схватил его, он снова вырвался, да так неловко, что упал на газовую плиту, весь в мухах, ругается, говорит, мол, ещё один сантиметр. Я спрашиваю, какой сантиметр, а он с интонацией Фрунзе перед расстрелом русских офицеров мне отвечает: а вот не скажу – сантиметр. Короче, сингуляр, оплавился от перегрева. Но ещё куражится, видимо, в детстве сотоварищи делали массаж гипоталамуса. Стоит качается. Злой.

А кругом лето, птички-бабочки. Пышнотелые певуньи и быстроногие школьники с каким-то французским подмигом проносящиеся около цветастых бандитских мажердомок, что по шестому разу принялись за полдник. И манит запах кулебяк на скатёрках толстых рас-каряк.

Народ плещется в воде. Лизочка нашла в себе комсомольский задор, отыскала скрытый источник, может, помог Вивекананда, встала, я её повел на пляжик, там дали утомленной курлыке бутербродик с кровяной колбасой. Она его очень так по-солдатски съела и ещё пивцом запила, вздохнула. Я её погладил и даже вспыхнул. Она посидела и говорит мне презентабельным голосом: пойдем в тростничок, я тебе ку-ку сделаю. А у самой ротанчик криво хитрится. Я говорю, что больно будет, наверное. Что больно не хочу. А она говорит, что чувствует себя на пятнадцать лет и что она ещё хочет встретить белые ночи с гитарой. Тут её взгляд заволокла плёночка, какая бывает у космонавтки, когда ей, пролетающей над Маркизовыми островами, где-нибудь северо-западнее ноумического архипелага, сообщают на высоту так тридцать восемь тысяч лье уже над архипелагом тартар, что сейчас будут делать пикантный эксперимент, да… пролетая, быть может…

Но ничего, она, Лизка, покурила и опять в воду. Я и не заметил, как Лехаил снова к ней направился и хвать её за шею, и снова вниз головой. Она бьется, словно курица под ножом, и страшно так, как всё под солнечным небом. Лехаил всерьез хочет утопить Лизку, у меня захватило дух. Она бьётся в мутной воде, зовёт лодыжкой красивой, зовёт на помощь, скоро смерть и не откачать потом, т. к. все заняты, все едят пирожки с саго, мои нелюбимые пирожки. И вдруг вижу, у Лехаила фагот ожил. Кругом люди, кругом совестливое окружение, не потерявшее стыд и честь. Кругом розовобёдрые упитанные отроки с намёком на молочные железы, кругом студентки и спортсменки с пельменями в животе, и маруси с конфетами «коровка» там же. Ещё к тому же кругом ходят всякие дяди с литрухами разбавленного спирта «рояль» внутри себя. А он прижал коленом её затылок, носом в глину, она бьет ногой всё сильнее и вот… затихает, затихла. И тут он брызнул, гадина,

Я его оттолкнул, а сам чуть не плачу. А он говорит: ты чего за неё трясешься, ты что, спал с ней? Спал с этой пипеской, и так по-вараньи делает облиз нижней губы. А она всё носом в глине под водой.

Ну что я мог ответить? Ну, разве можно спать с обладательницей греческого ротика и римского лба. Спать можно ли с обладательницей вкусных арабских губ, откровенно зовущих. Как можно спать с плечами, вздрагивающими от твоего взгляда, с тёплыми плечами полу друга полу младшей сестрицы, полу соседки, случайно заглянувшей к тебе за, предположим, укропом, но ты только вышел из самодельного душика, ты, то есть я, не одет, и юная сила вот-вот молнийно прострелит позвоночник, а в дверях она, и она всё видит, подходит к тебе с улыбкой симпатичной кикиморы и хватает тебя… за нос, и говорит, что у неё суп без тмина – не суп. Но ты в ответ говоришь, что у тебя болит голова и сегодня «ты не можешь», на что она широко открывает рот и долго ещё пребывает в таком положении, пока ты не берешь её за руки и уводишь «смотреть альбом». Как можно спать… Можно только бодрствовать. Из-под левой подмышки пахнет березовым соком и цикорием, а шея пахнет горячей сталью и полынным медом, а из-под правой подмышки веет – ай люли! – крымским суховеем с абрикосовой пыльцой. Можно только бодрствовать.

И я отвечаю, что не спал я с ней, я пил с ней, а с кем пью напиток, того считаю другом, и это святое самое.

Кругом жара, брызги, смех, шашлык жарят, ласточки летают, вода тёплая. Я её отбиваю у обезумевшего Лехаила. Он что-то неэтичное пытается с собой делать, он чего-то не понимает – стоит и теребит закидон.

Я беру Лизку за талию и волоком на берег. А там уже Лехаил! Он налетает и по лицу ногой, но промахивается. Она увернулась, и лехаилова нога впилилась в железный уголок, к которому лодку вяжут. И палец большой – надвое, ноготь – в сторону, блять, оскал вверх, он ничего не понимает, как заорет: гыде моя вотка?

Твоя вотка в крапиве, – говорю я. Где моя крапива? У трубы за забором, – говорю я. У какого это забора? У забора номер девять, – хором отвечаем мы с Лизочкой, славной гладенькой ластюшенцией моей, хоть и пьяноватой. Тут он закачался и упал в крапивную малину, мы же выпили спрятанное про запас пиво, закусили бутербродами с сыром и изюмом и снова полезли в воду, щурясь и держась за руки.

1994

В деревне

Середина февраля. Мои часы встали. В избе прохладно – минус восемь. Поздний вечер. На самодельных лыжах по мягкому и глубокому снегу пошёл на соседний хутор к Дяколе.

Беломорстроевец штрафбатовец Дяколя жил от меня в километре. На стук в дверях появилась Тёженя, и я услышал: я вас не знаю, уходите, всякое бывает, – и храп носом, – ты если к дяде Коле, его друг, мы немного спим, хотя и пост.

Последовало разрешение на вход. Из холодных сеней дохнуло ауком тридцатых годов.

В «горнице» при тусклой лампочке около чуть теплой печи переминался, маясь, Дяколя, стройный жилистый старик с глазами поэта. Он мне понравился ещё года три назад на грибной тропе, когда мы впервые встретились. Да, три года… изредка встречаясь у автолавки, где все местные жители брали по две беленькие, по мешку хлеба и по десятку банок шпротного паштета.

Дяколю неслабо поколачивало. Недоставало каких-нибудь 150 грамм. Аскезная киска жевала кусок валенка, взлетали фонтанчики пыли, видимо, из норок моли. Дяколя задумчиво вновь и вновь пересчитывал половицы и решал непосильный вопрос «что делать».

Поставленный на бок телевизор – иначе не работал – демонстрировал первую серию «Бриллиантовой руки».

На экране мелькали панорамы Чёрного и Ласкового морей. Упитанные, с женской мускулатурой Миронов, Папанов и Никулин играли дебилов и нететех.

Дяколя мучился изжогой и жевал сухой укроп. Он задумчиво растворялся в собственном взгляде и в дыме сигареты.

Над промятым диваном висел коврик с архитектурой полинезийских иглу. Черноватый потолок барачного типа, грязная плита, на железе которой подсыхали блокадные корочки, уголёчки. В углу ещё висели иконки, тёмные, видимо, натёртые маргарином для сохранности от воздуха кухни.

Дяколя пожаловался мне, что дрова кончились, и водка кончилась, и воды тоже мало, а сосед-сука богатеет и ему всё мало, хоть и ссыт кровью. Классовая накачка продолжилась под курение махорки, с которой банный тазик стоял вместо вазы с фруктами, или хотя бы с сушками, – тазик оцинкованный на столе.

Последовали сетования на холода. Я вспомнил, что зашёл сверить часы, боялся завтра опоздать на автобус, до которого по полю рыть снег часа два.

Телевизор не хотел показывать время, и я терпеливо ждал.

Дяколя пытался зажечь стружки в плите, но вспомнил о своём хладолюбии и оставил растопку.

Тёженя была весьма немолода, она обретала уже ту старушечью однако притягательность, когда кожа лица, ног гладка, блестит, и розовеет, и даже зовет. Круговорот жизни начинался в ней снова с девственной милоты, слышался при ходьбе скрип кожи бедер.

Тёженя стояла у стола и как бы подсчитывала крупинки махорки. Дяколя отважно вздыхал, ему очень пошёл бы костюм горного стрелка и томик библии в нагрудном кармане, когда он говорит с человеком, то смотрит поверх леса. Такие люди украшают пейзаж не унылым путником с клюкой вдоль по слякотному октябрю с галками на плетне, а стремительным агрономом, шагающим поперек весенних ручьев.

Закурили по второй самодельной. Вздохнули, выпили тёмного кипятка. Киска в углу рассвирепела на огрызок валенка. Сетования на холода продолжились. Они сменились причмоком над последней картофелиной. Киска завыла от предчувствия марта.

Я опять внимательно стал ожидать передачу точных сигналов со Спасской башни. Но вместо циферблатов показывали шпану в тёмных очках, шпана пришпоривала на сцене раздетых модисток и надсадно кричала «о йезъ», дым окутывал сцену, прожектора имитировали воздушный налёт. Техногенная «музыка» усиливала одиночество.

Я вышел до ветра, его там было достаточно.

Метель наслаждалась своими вихрями, это была пляска свободного ветра природы и ночного солнца, вихря, подлунного вопля, так хорошо на душе становилось в мечте улететь вместе с нею. Я посмотрел в далекую и уютную темень. Меня «кто-то» звал, но я чуть покачал головой.

Изба Дяколи стояла на огромном сквозняке: посеред километровой ширины просеки, в длину которая была километров на двадцать. С Запада на Восток. Под крышей избы носился озверевший сквозняк, такие обычно в голодных домах. Резкие, острые.

Лишь две пушистые ёлочки защищали от ветра одинокий домик.

Было радостно, страшно.

Бегали по двору две злые крокодилицы-таксы, они питались снегом и опилками, глаза их горели фосфорной пулей.

Я вернулся к телевизору ожидать циферблат. Разлили кипяток со стружками репы. За столом как-то воодушевленно молчали. Самодельные кружки из консервных банок блестели в сумерках холодного уюта.

Я вспомнил, как Дяколя в январе зашёл ко мне. И тогда была красивая метель. Много снега волновалось под небом. Я уютно сидел у печки и смотрел на пламя. Постучали, и вошёл бледный, весь в снегу Дяколя, ему требовалось подлечить одинокую душу. Лекарств у меня не оказалось, от чая он отказался. Ушёл искать напиток спасения в круговерть, в драматический марш-бросок. И это в семьдесят восемь лет, на одной лыжине (вторую заменяла доска для резки травы)!..

Я покачал головой.

Около полуночи он появился вновь, розовый, с улыбкой. Он поставил в угол две еловые палки с детскими кастрюльками на концах, довольный прогулкой присел у печи. «Чайку будет?..»

Снег стаивал с его самодельного костюма. Он был без шапки, густая шевелюра заледенела, но это не беспокоило его. Он достал-таки двести грамм для здоровья и сейчас вновь переживал приключения похода.

Белела изморозь по углам. Я поднял взгляд. Времени не было, напротив меня стояла аллегория Спокойствия, редкостного вне речи вообще объекта, или как назвать я не знаю… Мне стало жарко, это были боги, я сидел у них в гостях этаким придурчёнком, видите ли, надо ему знать точное время, меня сковал ужас откровения, и я силился не выскочить резко из дома. И я понял себя, я увидел вдохновенно, как должен выглядеть мудрец: вот так же, как Дяколя и Тёженя. Они склонились над тазиком с махоркой, среди серой безвременности, вьюги, киски с куском валенка, чуть пьяноватые, но не от плохой водки, а от полноты пройденной жизни. Они уже прошли ТУДА… Я закачался от увиденного. И ещё я тогда увидел себя, непогибаемо, под луной пуская парок, идущего в темноте живописной тишины снегоискрья по телу зимы, по снегу, по самому, пожалуй, нежному материалу.

Тёженя и Дяколя продолжали перебирать любовно махорку в банном тазике, на фоне рекламы очередной заморской дряни, на фоне засохшей бегонии, вставших часов на стене, – они шевелили чуть пальцами и жевали укроп.

Уже стемнело.

Я вышел на крыльцо, стал надевать лыжи. Дяколя зажёг в сенях лампочку.

Я попрощался и перед уходом попросил Дякодю для ориентира на две минуты не выключать свет.

1995 год. Псков

1999 год

Я – бизнесмен, мне 38 лет. Я – лицо московской национальности. Счастлив я.

Родился в семье пианиста рояля и зубного доктора. И потому у меня хорошее культурное воспитание.

С детства с уличной шпаной не общался. Или, как говорили раньше, со слободскими. Занимался на скрипке, после на фаготе.

Фагот мне тоже не понравился, т. к. он длинный, и моя бабушка, бухгалтер колбасного завода № 23, неприятно себя чувствовала, прикасаясь к нему. Его она называла «негром из Африки» и сильно морщилась, смеясь.

В нашей квартире я проводил много времени в библиотечном зале своего отца. Семья жила на высоком этаже дворцовой набережной с видом на красавицу реку Неву и крепость с пушкой в час дня. Тоже на Неве.

Сейчас я сижу на балконе и смотрю на американский телевизор, по которому показывают, как я называю, «оку-тюнен-уайер». – Милую. уету в кокошниках.

Сегодня я поеду на Челябинскую улицу за 34 долл. там в доме номер… можно… бомжа…

Только что ушла Кузя, потшефная ляля, которая делает мне весну, а то я налился очень сливками, и они ударяют мне в мозжечок. Я люблю русских за то, что они такие тёпленькие и кругленькие. Ещё люблю, переодевшись в синяка, пошляться в Горелово, в районе свалки, недалке от аиропорта, в районе Волхонки, недалеко от платформы «Броневая», в камышах, и, конечно, в районе остановки «платформа депо». Поэзия запустения, собаки, но никаких событий.

С моего балкона сквозь заросли «мексиканской клюквы» открывается вид на мой любимый город, в котором мне так везёт жить и по которому я весь в белом, но при палевом питжаке прогуливаюсь в белые ночи и ем арахись с фундуком, так мне полезно для моих органов. Я ем крабов, а ноги мои сейчас стоят в «боржоми», потом я это «боржоми» отдаю в соседнюю.

Сейчас я ем настоящий творог из Себежа, самолетом привозят мне ребята Патлатого, из экологически чистой глубинки моей родины, где много пчелок и кузнечиков и живёт моя Люсенька. Она сейчас нагуливает последний годок (а то молода) и килограммы до нормы. А потом её привезет ко мне поезд в подарок (для опри-хода) на Алексеевском равелине в 13 (?) – я всё забываю – часов. Одномоментно с залпом гаубицы, чтоб в ушах звенело.

Но это полушутка. Люсенька – тире – мой светлый ангел – будет всегда. Моей звездочкой, как и Светочка из Ярославской области, и Олюсенок, мампуся с язычком нежной пиявки.

Но это шутка.

Ещё я этим летом дважды поезжал вниз и вверх по Волге, и по Каме вверх и вниз, и по Сороти вниз и вверх.

Домашний и лечащий врач рекомендовал мне поездки на дизельном электроходе, и ещё я уже присмотрел одноместный вертолет.

У меня лакированная стришка, дядя бандит и сто двадцать восемь тонн дядисэмовских уолл-стритофских бабок.

Ещё есть первый альбом Бит лугов, кайф!!!

На моей головке (ах, как я себя люблю, ах, мой шампунь не выпил мой мастино??) масляная косичка, так модно, а то приходиш в офис к сутерам, а они луковицы чешут, сса, коска перехвачена ниткой жемчуга из лотарингии. Правда, дядя говорит, что меня в магазине накололи, и он устроит баню тому лобазу, сса!

Минуточку, щас кто-то стучится ко сюда мне из спальни, нет… не из спальни, из бильярдной, стук, стук, и полонез Огинского зазвучал, значит, сичас десять утра.

Вот в адинатцать звучит марсильеса, в тывенатцать играе «малсык едет в тамбов» – ха-хо-хо. Но я люблю больше «Там где резной Поли зад». Ха, ха. Нун-ни-пу-ппи!

Я безумно хочу тевочку: одеть её на пляже в Адессе в беговые коньки, поднять на пять, нет, десять метров над морем и… скинуть её в огромный торт из пломбирного пирожного. Нет, из джема, бисквитов и люля-кебабов.

Она из нищей семейки, они там эти люмпены пролетарские на всё готовы. Хорошо бы, чтобы она горбатенькая была и зубы щеткой вместо усов…

Скинуть на фоне видеосъемки в тортяру рыльцем вниз, но я шучу. А затем её стигать впереди себя на водных лыжах, она – зубами держится за палку твердокопченой колбасы и волочится на животике по глади, а я её прутиком ласково по копчику, оформим юридически сей этюд. Её папе дам 5 (пять) баков.

У меня есть молодой друг Гастон и Хосе-Мария из занзебара, но лицо чешское, у него гладкий живот и огромные соски, мяккие скользкие губенки, приятные плечи, и он меня очень в бане стесняется.

В сауне со мной у дяди в репино он в трусах.

Я о. уе. ю от смеха!

Гастон имеет сумашетшие глаза страстной яхтсменки, мы с ним смотрим видики по охоте на косуль с мяккими животиками. Охота на косуль с острогами, да с коня – вжии, хорошо, блеск.

Гастон хороший и радостный мой ненасытный товарищ, это мне подарок от сутьбы, а то я совсем окосел от дребедени и «шпиллинга», всё обрыдло. Но, как Колян, садиться на штопор не время. С Гастоном мы купаемся в ванной (2 × 3 метра, надо заменить), не подумай, что у нас с ним французский вариант… Нет, просто я люблю, когда меня обнимает друг и дует в носик, делает мне «сирокко». Это он так сострил, хорэ. Я люблю его физкульт-приветы, он добрый.

Природа мудра, мы должны учиться и постигать её науку. Вот взять хотя бы такой пример. Вот я мантулю над компьютером, чтобы прострел ценовой на бензин и погонаж сосновый для финов отпердолить, день, другой сижу – ничегошеньки. Всё, скидываю ньюзы, делаю свайнер-покс, такой задроч, что не до писуара, он у меня из морёной ольхи…

Ещё я вспоминаю, как однажды на рыбалке я на берегу озера, у костра, одиночество, закричал от страха и вдруг нивозмись откуда Гастон выскочил и успокоил меня, ах я снова закричал от страха, и вот зубы мои стучат, я весь словно после элэсдухи, понял, что самое дорогое это внутренний мир, душа, подумал, что в церкофь пора ползти, как битлуганы советовали одной американской пипке, она наварганила милионы, а потом крыша поехала, она сидела на железной дороге и из мешка доставала кольца с драг камнями и на рельсину клала и тоже поезд на этот раз притположим Ньюорк-Осло или там кто я не ф курсе, пала, сса. И вот пока её шериф не 9 приметил проезжая на паккарде он вышел удивился и за хобот её и в дурку, у нас это «скворечник».

Гастон успокоил меня, а то ужасы мерещатца, всякие мертвецы, но веть совесть у меня чиста, я никого не потставлял, если брать достойных людей…

Гастон остался со мной и что-то во мне повернулось тогда, так что я больше не засыпаю пока он мне массажик незделает. Он мой распутин, я его царевна, то есть масенький цесаревичь. Хо-хо. Хороший напиток я сичас пью. Такой что фауст ожил, ах Гете, Гете, а ведь я его не читал. Некогда, биснез.

С Гастоном в апреле сняли девочек на щоссе у шушар. Начали шпи. иться с…

я им приказал петь «Беловежская пуща» во время… Они в сухом тростнике

Коленочками на старых с… х, вдали гнилые сараи с чёрными окнами. Вот они поют а мы их гоняем потом водки попили, они все стоят с открытыми… прогнув с…и, надели фуражки училища, на ноги фигурные коньки а радом раскинули у… и, снялись с ними, мы со стаканами, а они с голыми попками, а из р…и торчит трубочка для… Звучит музыка из кинофильма «Мужчина и женщина»…

Я купил в «Банке» два арбуза и пока дожидался Валеньку выстругал из хрустящей мякоти две штуки м… о огурчика с зелёными пяточками. Она вошла и сразу я её повалил на рояль в ушко а потом в ноздрю, потом один шкворень арбузный ей в роташку, а другой в… и стал ей зарядку качать пока она не закричала «хочу завтрака туриста» есть такой консерв.

Я так ничего в жизни не понимаю, много заблуждался и много духом мучаюсь, но это ничего, это на пользу. Когда я заработал первые 10 кг денег я закрылся в ватерклозете и выложил пачками слатких денюшек имя моей с латкой Надюшенции, слаткой пипочки моей, ох как я сичас возбудился, так что не прекращается зевота, ам, ам, ам, ам.

Мой друг Хосе-Мария очень меня любит, во всю гороховую. Как только может любить мексиканский испанец, но он это отрицает.

Я познакомился с ним на пляже в Зеленогорске, там мы часто с Тосей отдыхаем от напряженных будней. Мы там шашлычок из телёночка и водярушенции залудить собрались, телочки белобокие, нищенки обходят наш столик, завидуют, но б. дят, у меня веть шпалер, я психованный, могу в лобешник сходу… мечтаю о маузере с лазерным прицелом, обходят, а я себе нацеживаю закусон мировой, плевал я на все проблемы, бабки есть и болото не расти, всё побоку, только вьется.

Хосе-Мария ещё не появился, а я потасовку устроил на пляже.

Одному марамою рессорой по уху, почему кепочку не снял, когда мимо проходил. Другому тоже в носяру, потому что смотрел так, будто я не своё ем, мне эти красные взгляды не в масть, бля, я ему глаз на каблук натянул. Пусть ссыт молоком ежа, Я-то что, прости-прощай, парень, я добрый, но когда меня звезданут в тонкую душеньку, я шпалер вытаскиваю немедля – и бац, бац.

Хосе-Мария ещё не подошёл, но я чуял, что сейчас будет третья подлянка. Так и есть, только выпил, квасом запил, как собиратель бутылок подошёл и хвать бутылку из под-моей машины.

Парень вроде ничего, но в прыщах и тощенький, губы блестят. Я по этим губам канадской баскетбольной за 48 баксов кедой из юфтевого репса с финтулеттами как вмажу, падл, что тут вынюхиваешь, можт потсыпать чиво хочешь, пала, как врежу из поддыха, и ещё расс снова в е. ло.

Весом я больше, тут он упал, описался, я на него, на его яйки литруху шведского рома брызнул, гадина икает, без сознания, а ветер пустил, видимо, навоз лакает, и зачем только в ротдомах таких сразу в ведре не топят. Я ему носком в носяру, но Барри Пукин остановил меня, говорит: сейчас мы его в багажник и в кювет по дороге, я сказал: давай, но только без меня.

Хосе-Мария не появился, а у меня уже плохое настроение, хоть плачь или пой песню «раскинулось море широко», и так захотелось от плохой тучи на серце напиться, но не мог, так как завтра отчет на собрании коммерческих директоров, а я приглашён, надо быть начеку.

Хосе-Мария пока что не показывался, а я вытащил из багажника букет огромной сирени и огромного поросенка из шеколатного бисквита и понёс его на мелководье, за мной столик несли, народ потянулся, я зашёл по колено в залив, столик поставили, я поросёнка на столик поставил и мирно отошёл.

Стою – кайфую.

Народ осторожно подошёл, стал оглядываться, я будто ничего не знаю. Потом смелее начали подходить, кусочек отломили, второй. Накинулись, толпятся, я счастлив стою, а у самого палец на кнопке. А кнопка в пачке сигарет. Радиоуправляемый взрыв сейчас будет, но совсем крошечный, как детская хлопушка. А запачкает несмываемой краской, и вот умора будет, я так заторчал, что возбудился ослиной, даже стыдно.

А сегодя воще такая дохлая погода. маманя уехала с Гастоном в яхт клабс на моей «Изольдине», прошвырнуться до Выборга и рыбенцию поглушить толом, что по секрету мне ванёк достал мешок. ха-аух. всё продали волки и себя тоже… но это большой рзгвр. позвонил оксаночке. она отказла. грит что идет в тятр… во какие новости! тятр в восемь утра? записал в книженцию себе: оксаночку лишить ласки два раз, это значит…

Но посже она перезвонила, извинялась… но йа вси равно накормлю её арбузом с нитратами.

тяжело на душе всё хочитца еше чиго-то, а вить и халва есть и виски… смотрю на пустые стены и тоскую по юности своей, когда с самодельным пистолетом по свалке шавок гонял с колькой маториным и как били стёкла у поездов Ленинград-Сочи, толстомордые морды едут на жировку, а ты ему в боржоми через стекло хрясь былыганом. Правда славку Соловьева поймали и пистон поставили… я из-за куста всё видел

пустота, но я на иглу не сяду, я не вованя маркабов. он от расстройства слез со стакана и сел на самодельное пойло.

я был в кашмаре, когда увидел как он Дворцовый мост делает – тело вовани скорчилось, рванулось, лоб вздулся, белки́ синие и мост сделал животом вверх, и замер. я в ужасе, и зубами щёку рвёт

вот пришло время обеда, я попил серебряной воды с сотней полтиников почистил зубки себе и буль терьеру Федьке Михалычу он ещё маленький разорвал книжку Бедные люди карамазова.

буль терьера я кормлю котятами, беру на рынке у теток с табличками в руках «помогите незчасным животным» всё у одной худенькой девушки покупаю. Она благодарит из фонда засчиты животных… дура, бледная сама, платье рваное, но глазки оччень даже ничего. я бы хотел чтоб она у меня подметала, давал бы ей баксуль стошку в неделю. но, пала, чтоб не трепать языком, не терплю когда тёлка много говорит, свести её к машке, чтоб отмыла, приодела, салом накормила.

зашёл павлан, принёс долг семь косых, я его пожурил, что он опоздал на пять минут и взял за это 0,05 процента, и естчо он мне помоет машину прямо на пересечении невского и садовой, днем, пала, ват таак

буль терьер со мной не захотел мыться в джакуси, за иэта я иго накачаю «Пролетарским портвейном», пасть клещами разину но сначала электротоком ему вышибаю рефлексы 0,4 ампера на 0,17 вольт к его киви, он сразу засранец мякнет и как крупская улыбается.

у вована висит картина из одесы деникин моет спинку в сауне молодому гению рабочих, тот в чулочках на босу ногу

в голове крутится слово паралепипед, сказать никак а что это такое не знаю, но чувствую, почему у меня и так неотступно вокруг меня крутится что ужас.

а вчера в голове крутилась песенка мы ждём перемен, та-да-та, да-та-да.

зашла черес пейджир танюшенцыя филипкина отдать долг 1200 баксоф я ей вопрос в чем смысл любви ана так закудрявилась зубками, грит в нежности и милоте я призадумался, какой странный ответ

зашёл сорокин принёс долг в 4 тысячи америкософских, я ему сказал, что мятыми не принимаю, что от денег должно пахнуть редькой, тогда они настоящие, он полез в бутылку начал

приехал миловойкин букс умный мужик снимает фильм…

просил помочь… нада 32 т. подумаю.

прикатила на велике зиночка, глас подбит, в кимоно, пахнет шнапсом, едет из тира, долбашила там из винтовки мосина разрывными патронами

после педи-кюра позвонил розеншнатке, скаал что свой долг вернёт (18 т баксов) в пятницу, у меня аж лицо отпало

хочу на той неделе посетить визитом гурзуф, искупаца, галькой похрустеть, но одному скушно, а люсенцыю не хочу тащить, она глупенькая и всё хочет меня объегорить, ворует у меня конфеты из павловского шкапа и очень много ест салата, прислала письмо пишет что в германии… отличное вино, но скука мерзостная…

нинка манхетен принесла долг, у неё красивый сынок, он любит колбаску ливерную

нинку я всегда угощаю тоже колбаской, но дорогой, по семисят баксуль. нарезаю на плашке сабелькой самурайской, дватцать кружочков, а весит три грамика для завтрака, потом беру её за нос и она поёт в нос песню мистэра икс, я даже круто балдею

сегодня швырял в неву палки твердокопченой колбасы чтобы попасть внутрь трубы буксира, из 16 раз 3 попал. колбаса дорогая, но удовольствие дороже.

договорился с лялей на ночь в ботаническом саду… и чтоб всех вон, чтобы во время «этого дела» мы наблюдали как раскрывается цветок баобаба

просматривал коллекцию открыток 40-х годов сделанных по заказу для проводников ж/д сообщений вермахта

белкой в колесе кроится вызванная балерина и в движении делает дадеде. то есть па-дед-э

послал в газету уличных объявлений, там где знакомства… объявление: офицер розовощек говорят не плох собой ищет мечтательную дурочку для прогулок на подводной лодке по дну мойки…

и ещё от себя послал туда же: сверх состоятельный американец, без детских заморочек ищет с изюмной барышней из провинции, глуповатой и рябоватой но чтоб тело белорозовой хрюшечки…

II

Эверест

Мелодрама в пяти картинах

Кто обнимать умел, сумеет задушить.

Как пламенно блестят её глаза, грозя!

Вы хорошеете, устраивая сцену…

А. де Мюссе

…мой долг на земле, возможно, заключается в том, чтобы хлопать в ладоши…

С. Беккет

Действующие лица и исполнители:

ВРАЧ засл. арт. Сидоров А. Ф.

ПУТНИК засл. арт. Николаев М. Ф.

САНИТАРКА арт. Фёдоров Х. Ф.

АРКАДИЙ арт. Спиридонов Ф. Ф.

НАДЯ арт. Сидоров Ц. Ф.

ВЕДУЩИЙ арт. Иванов И. Ф.

ГИМНАСТ арт. Иванова Ы. Ф.

СПОРТСМЕНЫ арт. Козлов Ч. Ф., арт. Козлов Н. Ф. и т. д.

Предуведомление:

Непременным условием постановки является виртуозная работа осветителей, механиков, рабочих сцены. Пьеса длится не более двадцати минут. Цена на билеты должна быть чрезвычайно высокой. Профессионализм актёров, режиссёра и зрителей не обязателен. Диалоги и монологи во всех картинах (кроме третьей) крайне невыразительны. Ставить мелодраму разрешается не чаще двух раз в сезон.

Картина первая

На большой сцене стоит аквариум из толстого стекла. Его размер 180 × 150 × 140 метров. Он заставлен больничными койками в 10 ярусов. Больных разместить до начала спектакля. В свете авиапрожектора в зубных креслах сидят Аркадий и Надя. Позади, оживлённо разговаривая, стоят врач и путник с гуслями.

ВРАЧ. Что ни говори, а лес без дичи – не лес…

ПУТНИК. В Китае кашалотов бьют утюгами на капроновом шнуре…

ВРАЧ…так же как и без зубов нет тишины.

ПУТНИК. Бывало, вернёшься с Монблана, самовар за пояс – и на тягу вальдшнепов.

ВРАЧ (погружая сверло в рот девушки). Уморилась, уморилась, уморилась я.

ПУТНИК. Поймаешь парочку рукодрогов, тяпкой по голове и давай казачка плясать!

На сцену выбегают, взявшись за руки, спортсмены в красных юбках и чёрных рубашках. Впереди бежит санитарка.

САНИТАРКА (на бегу). Я уведу вас в дремучие леса, на зелёные нивы, в медовые терема, но сначала потанцуем в аквариуме.

Спортсмены танцуют на манер кан-кана, высоко подбрасывая ноги. Врач и путник неохотно рассматривают их в детские бинокли. Свет медленно гаснет. Аквариум погружается в темноту. Через минуту забрезжит рассвет. Над аквариумом поднимается солнце в виде фанерного круга. Через усилители разносится шум прибоя, который не доходит до зрителей.

САНИТАРКА. Напрасно мы взяли его.

СПОРТСМЕНЫ (хором). Напрасно мы взяли не его.

САНИТАРКА. Сейчас мы покушаем последний раз, доктор даст нам предписание, и разбежимся по теремам.

Спортсмены удаляются, щёлкая языками. Сверло по-прежнему работает, изо рта девушки вырываются языки пламени, дым.

ВРАЧ. Вспоминаю деревню… (Поднимает с поля огнетушитель.) Пташки, мордашки, облачка-летунчики, пастушок гонит овечек… (Пытается погасить пламя во рту пациентки.)

ПУТНИК. Отпуск проведу в горах, затем к… матери на блины.

ВРАЧ. Свят, свят, но кто же? Видит бог, ослепну. (Выталкивает девушку из кресла.)

На сцене чётко видны: вид, сцена. Путник поднимает гусли, подходит к лесам больничных коек. Слышатся крики тяжелобольных: «Дождались!» Путник трогает струны и торжественно поднимает руки. С театрального чердака на койки рушатся водопады. С нижнего яруса на матрацах всплывают больные. Аквариум заполняется на три четверти, сверху опускается крышка. Через боковое отверстие вода заполняет весь аквариум. Зрителям видно, как после тщетных попыток поднять крышку, кто, захлебнувшись, опускается на сцену, а кто прилипает к крышке улиткой рта. Медленно через зал к аквариуму приближаются спортсмены во главе с санитаркой. Приставив лестницы, они забираются на крышу аквариума, разбивают один угол и, быстро вычерпывая воду, выплёскивают её в зал.

Картина вторая

Полдень. На сцене стоит отремонтированный пустой аквариум. Через дверь спортсмены вносят и расставляют в 20 ярусов 2420 больничных коек. Спортивный марш сотрясает зрительный зал, под его звуки на койки раскладывают тяжелобольных. Врач разговаривает с санитаркой. Входит путник с гуслями.

ПУТНИК. Снова все заняты…

ВРАЧ. Напрасно я стал врачом…

ПУТНИК…и койки, и люди.

ВРАЧ…и что им надо от меня?

ПУТНИК. Вы не пытались лечить приказом?

ВРАЧ. И приказом, и сказкой, и шприцем, и лаской.

ПУТНИК. В Сахаре больного заставляют любить цветы. Он нюхает их и выздоравливает. Есть другой африканский способ с четырьмя эфиопами…

ВРАЧ. Для этого необходимо могучее здоровье больного, а для первого способа в театре нет возможности.

ПУТНИК. Недавно встретил на Монблане приятеля, здесь, у вас, говорят, наводнение случилось. Он был без ног, без рук, без себя. Хочу о нём былину сложить. Приятель рассказал о ваших методах. Потрясён!

ВРАЧ. Пойдёмте, покажу новинки. (Проводит взволнованного путника к левому флангу коек.) Из прошлого известно – жизнь бесконечна. К нам привозят тех, кто скоро сам в этом убедится. Мы планируем последние дни этих счастливчиков истинно новаторски. Изучаем медицину, философию, пробуем силы и в искусстве: кстати, вчера была одноразовая премьера «Ромео и Джульетта». Влюблённого играл Аркадий, больной из северо-восточного сектора, у него миксидема и интоксикоз брызжейки. Джульетту – Наденька, паралич ног и спинная сухотка.

ПУТНИК. Волшебник!

ВРАЧ. На первый взгляд… (Пауза.)…может показаться, что игра в таком состоянии немыслима. Но они играли, так сказать, в уме. Ни слова, ни звука.

ПУТНИК (громко и невыразительно). Сколько надо выстрадать, чтобы вернуться в больницу.

ВРАЧ. Мы проводим конкурс на звание идеального Дряхлеца, по стобалльной системе. Мы изучаем…

ПУТНИК. Мы – это кто?

ВРАЧ (не замечая вопроса)…личное дело и учётную карточку, которая ведётся с момента зачатия. Особое внимание обращаем на параграфы: семейственность и оптимизм. Сегодня победил больной из северного сектор. Митральный порок сердца, торпидный уретрит. Перед пенсией сорвался в котёл с тестом, еле выловили. Мучается, в лёгких – сдоба с изюмом.

ПУТНИК. В чём суть соревнования?

ВРАЧ. Выигрывает тот, кто больше всех прокричит: Как я счастлив!

ПУТНИК. А какой приз?

ВРАЧ. Каждый хочет быть вынесенным, им не хватает сил на самостоятельный Вынос. Лентяи. Вынос надо заслужить в любом случае, даже если нет сил: из Аквариума вообще не выносят, и чтобы продолжить Путь, необходимо закончить Восхождение. (Пауза.) Что-то я потерял мысль. Впрочем, вы уже поднимались на Монблан, всё это знаете. К нам прибывают тела в основном из больниц и домов престарелых. Прежде мы практиковали щадящую пищу и уход. Но так могло продолжаться до бесконечности. Войти в экстремальное состояние с верой в необходимость Всеобщего и выйти в дальнейший Путь… (Пауза.) Снова сбился. (Пауза.)…в дальнейший Путь за последней формулой ужаса – вот вторая задача… (Тихо в сторону.) А где же первая? (Достаёт блокнот, листает. Уверенно заканчивает.)…и она выполнима в условиях тотальной заброшенности. А сколько вы находились в этом состоянии?

ПУТНИК. 26 781 день и у вас один.

ВРАЧ. Сейчас вы станете свидетелем эпохального эксперимента. Эй! Притащите сюда номер 259БС из юго-западного сектора.

Спортсмены удаляются.

ПУТНИК (в сторону). Посмотрим на успехи нашего кумира!

ВРАЧ (обращаясь к санитарке). Ты не забыла инструкцию? Начнём со второго параграфа. (Путнику.) Зачту выдержки из дела: 32 года, гимнаст, склонность к возвышенным размышлениям, перелом позвоночника. Все функции, кроме речевой, утрачены. Не поднимается с койки лишь 27 месяцев. Ценный экземпляр! Вот и он.

На сцену выносят на носилках гимнаста, покрытого простынёй. Врач и путник осторожно спускаются в оркестровую яму.

САНИТАРКА (встав на колени перед гимнастом). 1, 2, 3, 5, 7, 9.

ГИМНАСТ (с радостью). 103, 19.

САНИТАРКА. 7, 300, 46.

ГИМНАСТ. 1050, 27, 27.

ВРАЧ (громко, путнику). Редкие способности!

САНИТАРКА. З, И, Ч, Т, Ф.

ГИМНАСТ. С, З, С, З, С, З, С, З!

ВРАЧ (санитарке). Третий параграф!

САНИТАРКА. Когда взойдёт солнце…

ГИМНАСТ…я прибегу к маме с цветами.

САНИТАРКА. Ты принесёшь ей огромные букеты…

ГИМНАСТ…нивянки, мятлика, паслеи…

САНИТАРКА…икотника, золотой розги…

ГИМНАСТ…лисохвоста, купены, зябры, подмаренника. Затем спрошу: Мать, как тебя отблагодарить за себя?

САНИТАРКА. Она ответит: не люблю попрошаек…

ГИМНАСТ…и заболеет.

САНИТАРКА. Но…

ГИМНАСТ…болезнь…

САНИТАРКА…будет…

ГИМНАСТ…недолгой.

Пауза.

САНИТАРКА. Мать говорила тебе: Пустяки, не стоит благодарить за…

ГИМНАСТ. Мать говорила тебе: Когда твой позвоночник переломали в утробе крючком Брауна, так как ты лежал поперёк таза, выкачали мозг, выковыряли, наконец, по кускам и кинули в другой таз. Она зарычала от обиды – ей некому было отомстить…

САНИТАРКА…и дорычала: Ещё не поздно. Накормила мужа поганками, завалила и выдавила в себя сливы. Вскоре свершила второй акт дефекации.

ГИМНАСТ. Но и на этот раз вышло не всё гладко. Бездыханную и синюю, врачи швырнули тебя на подоконник. Они были правы – ты была слишком изящна.

САНИТАРКА. Шутки в сторону, ты родился принцем. Увидав тебя, мать закричала, вскочила, вернее, рухнула со стола в грязно-кровавом одеянии, подползла к тебе, стала массировать и растирать.

ГИМНАСТ. Ты сказала: Вывези меня из театра. Но она по-свинячьи завизжала, завертелась в потолка и с неистовым криком радости вылетела в окно.

Пауза.

САНИТАРКА. Но когда мы все переболеем, и ты, и я, и они, и другие станем выращивать новых кормильцев, чтобы не ушли от нас любимейшие боги: Фавус, Афтоз, Парапсориаз, Лепра, Бластомикоз, Трихофития, Эпителиома…

ГИМНАСТ. Эти боги обновят других, меня, тебя чёрным языком, снова посмеются и скажут: Пора в дорогу, не скучайте и не воображайте, что женская грудь – студень с каучуковым прыщём, а нога любимой – лакированный валенок с костяной шпилькой внутри. Идите к другим пастбищам.

САНИТАРКА. Повелители образов – глаза́ – откажутся высматривать в толстой, сине-красной, высокой, всеразделяющей, спокойной стене очередные пастбища, но подойдёт путник и мелом нарисует то, что пожелает каждый из стоящих у толстой сине-красной стены.

На сцену возвращаются врач и путник. Санитарка улетает, повиснув на верёвочной петле.

ПУТНИК. С тех пор, как вы, мой второй отец, отпустили меня на Монблан, я часто вспоминал последний день на этой сцене, день ответственный и решающий.

ВРАЧ (с гордостью). Я рад за тебя. С тех пор наш Аквариум углублён и расширен. Теперь я волен отправлять не на Монблан, а на Эверест! Скоро мы станем свидетелями покорения этой вершины. Я выписал снаряжение.

На сцену возвращается санитарка.

САНИТАРКА (врачу). Номер 37ХС поёт тоскливую песню, что с ним делать?

ВРАЧ. Приклейте на глаза диапозитивы с зоопарком.

САНИТАРКА. Приклеивали – и с футболом, и с нудистскими этюдами, а он воет и воет.

ВРАЧ. Принесите учётную карточку. (Приносят.) Возраст 56 лет, буфетчица, саркома и близорукость. Два нарушения режима. Входит в нелегальную группу «Антиэверест». (Спортсменам.) Немедленно выписать.

САНИТАРКА. Поздно.

ВРАЧ (гневно). Снесите в партер, засыпьте известью.

Спортсмены выносят тело, засыпают его. Доносятся стоны и шипенье.

САНИТАРКА. В юго-восточном секторе саботаж, не хотят лечиться, разорвали святыню – сборник «Весёлая песня». Говорят, что над ними издеваются.

Крики (из юго-восточного сектора). Пощадите! Отпустите!

Врач накидывает чёрно-красный халат, берёт младенца, заводит его ключом и, подняв над головой, направляется в глубину сцены.

Младенец (механическим голосом). Идёт замена, идёт замена.

Картина третья

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ:

Третью картину рекомендуется ставить в провинциальных театрах. Двери зрительного зала закрываются с началом действия на амбарные замки. Кресла желательно обить чёрным бархатом с серебряной каймой. В антракте продаются освежающие напитки и звучит марш «Общая психопатология». Лиц, владеющих иностранными языками, в зал не допускать. По требованию санэпидемнадзора и общественности время прогона третьей картины можно увеличить, но не более, чем на пять минут.

На сцену выходит ведущий. Останавливается, удивлённо вглядывается в переполненный зал.

ВЕДУЩИЙ (в сторону). Что я вижу? По какому поводу собрались здесь? Артисты больны, у нас карантин. (Обращаясь в зал.) Даю вам минуту, чтобы очистить зал. (Оживлённо.) Быстрее, быстрее! Эй, кто там заснул? Ваши шмотки уже на улице. (Сложив ладони лодочкой.) И не вздумайте распускать сплетни, что пьеса гадкая. (Зрители спешно покидают зал.) Последних четырёх прошу остаться. (Двери закрываются.) Усаживайтесь, сейчас принесут отруби, а я подниму занавес.

Ведущий долго поднимает занавес. Берег чудесного озера, золотой песок, синева воды. Справа, у горизонта, очертания города. Все декорации и освещение выполнены в радостных ярких красках. На сцене появляется юноша в костюме юнге. Он чем-то опечален, он в раздумье. В его руках письмо.

ВЕДУЩИЙ (из-за кулисы). Золотое солнце поднялось над утренним городом. Деловито загудел завод, зазвенел трамвай. Засмеялись в последнем сне дети. Лебеди проснулись в городском парке.

АРКАДИЙ (читает письмо). Дорогая Наденька! Юность пройдёт – счастье уйдёт, скоро узнаешь и это. Ты случайно встретилась мне, но наши симпатии взаимны. Ты ещё не знаешь, кто я. Нам необходимо выяснить всё. Я хочу встречаться с тобой потому же, почему и ты встречаешься с другим. Здесь нет упрёка. В тебе я вижу всё наивысшее, всё самое чистое, что есть на свете. (Замолкает.) Да, я имею много друзей, но это меня не устраивает. Поздравляю тебя с днём шестнадцатилетия…

ВЕДУЩИЙ (громко, из-за кулис). Куда вы дели светофор?

АРКАДИЙ (нервно)…хочу пожелать тебя вечной улыбки…

ВЕДУЩИЙ (высовывая голову из-за кулис). Огни большой весны!

Весёлое оживление в зале. Зрители проносят чай и вареники.

ВЕДУЩИЙ (глядя на зрителей). Было прекрасное лето, зеленела листва, небо ласково улыбалось. Прошла неделя.

АРКАДИЙ (вынимает второе письмо). Я не мог иначе. Теперь не хочу скрывать. Ты ещё в школе протягивала нежную руку дружбы. Но я уклонился. А сейчас, о, как я счастлив стоять у твоих дверей! Зажги скорее огонь дружбы. Пускай моё письмо вызовет у тебя полную улыбку.

Хохот в зале, крики: бис! браво!

ВЕДУЩИЙ (раздевается, прыгает в озеро, плавает). Он и она сидят в кафе. Кругом царит веселье. В вихре танца кружатся молодые пары. Искрится пенистое шампанское.

Вбегает Надя в матросском костюмчике, с двумя стульями.

НАДЯ (усаживается). Что я скажу дома?

ВЕДУЩИЙ (из озера). Надкусила конфетку, лизнула торт, коснулась дольки, рассмеялась.

НАДЯ. Какой ты милый, я и думать не могла. Прелесть! А у тебя красивые уши.

АРКАДИЙ (подсев к Наде). Прости за смелость… Я ищу место в жизни. Ведь человек должен идти за возвышенным?

ВЕДУЩИЙ (из воды). Запугать хотите? Не запугаете!

АРКАДИЙ. Мне семнадцать, самая сила, самая молодость!

НАДЯ. Не переживай, я помогу тебе.

Начинает помогать.

ВЕДУЩИЙ (с того берега озера). Лучи ночной луны провожали юношу и девушку на летние каникулы. Медовый месяц они провели в деревне.

Надя и Аркадий озорно пляшут.

ВЕДУЩИЙ (переплыв озеро и выжимаясь). Собирали полевые цветы, купались, сушили целебные травы, хохотали на поляне, спасли хромого журавля, сидели у костра с юной песней.

НАДЯ и АРКАДИЙ (не прерывая пляски, поют). Голос дружбы нам подскажет о любви, о поре прекрасных грёз, но без слёз. Май, мой май, встречай, иду к тебе, спешу! Юность, счастье, май!

ВЕДУЩИЙ (удаляясь за кулисы с полотенцем на плече). Всем стало ясно – Аркадия и Надю окрылила сама любовь.

Ведущий возвращается на сцену со столиком и корзиной. Усаживается на песок, приступает к еде.

ВЕДУЩИЙ (приступив к еде, сквозь зубы). Надя и Аркадий тайком поженились.

НАДЯ и АРКАДИЙ (тайно поженившись и вернувшись в деревню пить парное молоко). Ночью мы слушали вой метели. (Слушают.) Тикали часы с гирей, сверчки выводили рулады. (Взявшись за руки, выводят рулады.) Нас никто не тревожил.

НАДЯ (поёт). Сперва я в домике жила, и был он очень хрупким.

АРКАДИЙ (подпевает). Казалось мне, что домик наш был сделан из скорлупки.

НАДЯ и АРКАДИЙ (раскачиваясь на пальцах). Деревенские ребята подарили нам жеребёнка с тёплым носом, мы назвали его, в честь нашей любви, Амуром. Амур спал под кроватью, тихо похрапывал. (Тихо похрапывают.) Все дни катались по искристому снегу. (Катаются.) Все ночи мечтали о счастье. (Мечтают.)

ВЕДУЩИЙ (допивая молоко). Весной им подарили велосипед, и они уехали к морю. Загорали, купались, катались на осликах, пили воду из хрустального ручья.

Надя и Аркадий дублируют слова ведущего пантомимой.

ВЕДУЩИЙ. К осени им подарили моноплан. Три года они летали по свету. Вернулись домой на самоходной барже. (Молодожёны тянут за собой баржу.) В барже лежали подарки: шкуры, бочки с вином, с рыбьим жиром, с дровами, нефтью и рудой. И зажили они спокойно в трёхэтажном домике на берегу озера.

Появляются домик и сад. Общий смех в зале.

ВЕДУЩИЙ. Утром они обмывались в свежем родничке. До обеда трудились в саду, после обеда любовались.

НАДЯ. Мой пушистый котёночек, ты не утомился?

АРКАДИЙ. Что ты, моя гладкая лань, труд приносит мне радость!

НАДЯ. О чём ты думаешь, сокол ясный?

АРКАДИЙ. О тебе, солнце солнц, царевна-лебёдушка…

НАДЯ. А я о тебе, мой принц прекрасный!

АРКАДИЙ. Твои глаза ярче звёзд, стан гибче лозы, брови как две молодые луны, губы как прекрасная роза.

НАДЯ. Они – твои, рыцарь-богатырь, отважный демон с добрым сердцем, мой нежный Геркулес…

АРКАДИЙ. Твоё сердце – алмазное, чистое как горный ручей, как голос соловья, как слёзы сказочной феи… Я ношу его в медальоне!

На сцену, цокая подковами, на четвереньках вносится ведущий. На его спине в седле сидит врач. Он крутит футбольную трещотку.

ВРАЧ. Неслыханно, невиданно! Это что за самовольные отлучки из школы? Немедленно возвращайтесь! (Врач трогает ведущего шпорой.) Нарушители режима не получат хлорки!

Картина четвёртая

На сцене прежний аквариум. На койках лежат многочисленные больные. Врач, повернувшись спиной к залу, медленно обращается к больным.

ВРАЧ. Когда я закончил Высшие курсы, вместе с дипломом и медалью мне присвоили почётное звание. В те далёкие годы я начинал дело с крохотного холмика… И вот… завтра – Эверест.

ГОЛОС (из юго-восточного сектора). Вижу вершину! Но почему я лежу под её основанием? И кто там, наверху?

ВРАЧ (оживлённо). Ещё один выздоровел!

ГОЛОС (из юго-западного сектора). Вижу две, пять, десять, вершин, но вершинами чего они являются?

ВРАЧ. Ещё один созрел!

ГОЛОС (из северо-западного сектора). Нас обманули, мы здесь заложники!

ВРАЧ (зрителям). Это наш человек провоцирует предателей.

Спортсмены вносят мешки.

САНИТАРКА (врачу). С какого сектора начнём?

ВРАЧ. Сейчас посмотрим график. (Листает книгу.) С западного… Нет, там двое сомневающихся. Начнём с северного.

Спортсмены с мешками и лестницей переходят в левую часть сцены. Вскрыв мешки, обсыпают койки хлорной известью.

БОЛЬНЫЕ (приподнимаясь с коек и сжимая в руках фанерное солнце, хором). Мы поднимаемся. Белый туман закрывает глаза. До встречи, дорогой учитель, мы оправдаем твоё доверие. Новая родина, встречай нас, мы в походных костюмах.

Занавес на несколько секунд опускается.

ВРАЧ (взобравшись в северный сектор, засыпанный хлоркой). Эй, негодяи из западного сектора! Если будете сопротивляться, я не пущу вас на вершину. Номер 1179, ты был отличником, отвечай. Неужели ты напрасно выкопал трёхсотшестидесятикилометровую траншею до больницы?

НОМЕР1179. Нет, любимый учитель! Но члены «Антиэвереста» запугали меня. Они грозятся продлить жизнь ещё на год, если я откажусь от восхождения.

ВРАЧ. Не беспокойся, это проверка. Номер 163ВК, разве ты зря перегнал через лабиринты своего живота 70 тонн кормов? А ну-ка, вспомни лекции по счастьеведению.

НОМЕР 163ВК. Счастье есть переживание полноты бытия, связанное с самоосуществлением. Установка на отказ от счастья есть предательство личности, заглушение в себе животворных истоков. Поскольку счастье зависит от внешнего по отношению к субъекту бытия…

ВРАЧ. То есть от меня!

НОМЕР 163ВК…оно может оказаться недостижимым.

ВРАЧ (взяв футбольную трещотку). Внимание! (Крутит трещотку.) Выпускники западного сектора, немедленно выдайте саботажников! (Обращаясь к санитарке.) Отправляйся в Ведомство снабжения, выпиши порошка в пять раз больше, чем для Монблана.

Санитарка и спортсмены удаляются. За ними тащится постаревший путник с гуслями и насосом. Врач открывает саквояж, вынимает и накачивает резиновую лодку.

ВРАЧ. Меня раздражают сомнения питомцев. Именно на Эвересте их ожидает заработанное воздаяние. Я допустил к восхождению лишь тех, кто выдержал экзамен на агонию. Ещё не время говорить, каким будет воздаяние. (Достаёт бинокль, наводит на гору хлорной извести.) Но оно непременно будет.

ГОЛОС. Позвольте взглянуть.

ВРАЧ. Завтра, мой друг, завтра. (Прячет бинокль.)

Врач садится в лодку, берётся за вёсла. Вспыхивают прожектора. В аквариум рушатся сотни водопадов, лодка медленно поднимается.

ВРАЧ (перекрикивая грохот водопадов). Да, мой путь труден… С самого рождения мучает сомнение – дойдёшь ли до вершины? И почему Эверест? Но когда видишь толпы жаждущих восхождения, говоришь себе: Их так много, они не могли ошибиться!

Картина пятая

Ночь. Море. На протяжении 80–100 километров вдоль берега (зрителей разместить на пароходах), а в глубину материка на 30 километров стоят больничные койки, нагромождённые друг на друга многоэтажными ярусами. Пароходов со зрителями должно быть не менее пятисот. От берега к пароходам стремительно несётся катер, на нём – врач и ведущий. Всю ночь напролёт они отбирают среди зрителей самых сильных, крепких и выносливых. Тех, кто достоин восхождения.

Занавес

<1975>

Впереди земля

Пьеса в четырёх действиях

Памяти Христофора Колумба, отважного мореплавателя

Через четыре часа после того, как заметили свет, в два часа утра, когда месяц в третьей четверти был на востоке, «Пинта» двинулась вперед, и один из матросов её экипажа, Родриго де-Триана, закричал, что видна земля в двух лигах, а ружейный залп сообщил эту радостную весть другим судам. Флотилия убрала паруса, и каждое судно, обстенив паруса, стало под ветром. Это была величественная минута мучительного раздумья для Колумба; и необъятные надежды, а быть может, ужасы разочарования были им пережиты в этот час изменчивых восторгов.

Джустин Уинсор

Действующие фигуры

1-Й ЦЕПНОЙ

2-Й ЦЕПНОЙ

3-Й ЦЕПНОЙ

4-Й ЦЕПНОЙ

5-Й ЦЕПНОЙ

6-Й ЦЕПНОЙ

ДОНАЛЬДО

КАПИТАН

ЛЕНА

ТРЮМ

СТАЛЬ

СВЕТ

Другие эпизодические фигуры

Действие первое и не последнее

Стальные в заклёпках стены колодца-трюма с трёх сторон окружают сцену, трюм глубиной 15–20 метров. В средней стене небольшое зарешеченное окно. Над палубой развеваются разноцветные флаги. На палубе шезлонг, на сцене, то есть на дне трюма, под грубой тканью угадываются спящие за столом люди. Музыка № 1. Входит какой-то человек, походка его медлительна. Он останавливается у края накидки, замирает. Конец музыки № 1. Освещение сцены усиливается, сила света постепенно достигает степени, болезненной для глаз (эффект дематериализации). Минуты 2–3 ослепительный свет мучает зрителей, затем его сила падает до первоначальной. Человек пытается стащить с сидящих за столом покрывало. Это удаётся не сразу. Когда грубое покрывало сползает, видны спящие за круглым столом шестеро мужчин. На столе бутылки, бокалы, остатки ужина. Человек оттаскивает пыльное покрывало за кулисы.

Минута спокойствия и молчания. Раздаётся резкий гудок паровоза, Звучит фонограмма: отшвартовка, голоса портовых рабочих, лязг, плеск. Гудок звучит ещё дважды. Конец фонограммы. Спящие за столом медленно просыпаются, протирают глаза, встают и начинают раздеваться. Свет постепенно гаснет.

В момент, когда сцена погружается в темноту, актеры остаются в одних набедренных повязках. Музыка № 2, начало и конец. Продолжительность первого действия 10–11 минут.

ПРИМЕЧАНИЕ: Автор задумал оформление декораций (стены трюма, шезлонг, стол, светильники и прочие сценические предметы) в духе конструктивизма. Художнику-декоратору следует помнить, что стол должен быть с двумя ножками, цепи на 5-м и б-м цепных видимы только у шеи актеров, модели шляп на голове Дональдо с каждым появлением меняются, один раз возможен выход Дональдо в носовом платке с узелками.

Действие второе

Глубокий трюм. Шестеро мужчин в набедренных повязках и с металлическими ошейниками. Кто стоит, кто лежит или сидит с закрытыми глазами. Все они прикованы за ошейники на цепь к средней стене. Длина цепи 6–7 метров. Двое обмотались цепью как шарфом, четверо других лихорадочно считают звенья. Их лица, как у слепых, подняты, они передвигаются к стене по мере счёта, сбиваются, снова начинают считать.

На палубе под флажками в шезлонге сидит в белом кителе капитан; на столике перед ним стакан с водой. Капитан смотрит «вперёд», он сидит, к зрителям боком.

3-й и 4-й ЦЕПНЫЕ (перебивая друг друга):…86, 87, 88… 34, 35, 36, 37… 89, 89, 79… 38, 39, 40, 42…

5-й и 6-й (сбиваясь и путая):…17, 18, 19, 20, 21…102, 103, 104, 106… Начнем сначала. 1, 2, 3, 4… 8, 9, 10…

1-й и 2-й: Не трудитесь, давно всё подсчитано. 250 звеньев, ни больше, ни меньше…

1-й (2-му): Какие сутки плывём?

2-й: Первые.

1-й: А вчера?

2-й: Тоже первые.

1-й: А позавчера?

2-й: Каждый день первый… и последний день… тоже первый.

1-й: Да, в году столько жизней…

2-й: Первых, всегда одних и тех же… так спокойнее… (Считающим.) Эй, потише, который год эту арифметику слушаю. Заткнитесь же.

3-й, 4-й, 5-й, 6-й продолжают считать молча.

1-й (раскачиваясь и сидя с закрытыми глазами): Помните, Лена, тот вечер в городском саду? Играл духовой оркестр, мы катались на лодке, и пили лимонад. На другой день после помолвки вы провожали меня в плаванье. Я помню, как белел платок в вашей руке и, наверное, слезы текли по лицу. Я не спал ночь и всё смотрел на ваш портрет, пока не взошло солнце. Через год вы забыли и обвенчались с другим, но я…

2-й:…родился у моря, был силен и счастлив, богат и одинок… по утрам я входил в море и плыл по бурным пространствам, плыл до утра, чтобы утром снова и снова входить в эти пространства, единственно дорогие и близкие… (3-й, 4-й, 5-й, 6-й продолжают пересчитывать звенья цепей, капитан в белом кителе неподвижно сидит в шезлонге.)…для одинокой души; эти морские пространства несли меня в своих волнах снова и снова, возвращая к берегу, чтоб оттуда всё начинать сначала; и вот однажды стихия обманула меня. Море внезапно застыло, и я вмёрз в него с поднятой рукой для взмаха, для рывка, для дальнейшего, обманутого утром и вечером, не вернувшегося днем пловца утром пойманного коварным ночью пространством сегодня…

3-й (перебивая 2-го):…в разгар пляжного сезона. Я с дочерью целые дни купался и загорал. Однажды решили покататься на лодке. Вдали от берега лодка дала течь, сломалось весло, пошёл дождь. Мы стали тонуть… (Фонограмма: детский крик «Папа тонем!») …и затонула… (Фонограмма: «Прощай, папа!») …и затонула совсем…

4-й (перебивая 3-го, остальные замерли):…сейнер на плавбазу. После вахты я выпил стаканчик рома и пошёл на корму переброситься в картишки. Штормило…

5-й (перебивая 4-го, злорадно): А я попал сюда за красивые глазки, а вот эта сука… (Показывает на 6-го.)…сидит здесь за братство, счастье и гуманизм во всем мире… (Толкает 6-го.)…и ещё за смех, за слёзы, за любовь. (Толкает ногой сидящего 6-го.) А также за стремление к свободе, к свету и… (Пауза.)…и…к правде. (Ещё раз жестко толкает ногой 6-го).

2-й (монотонно, без интонации, продолжая прерванный монолог):…я вхожу в эти пространства, могучие и бесконечные, они укрывали меня от невзгод, давали пищу и приют, чтобы я продолжал входить и выходить из них, прощаться и встречать, всегда быть с ними и уходить от них постоянно, от моих любимых пространств, потерявших своего верного друга…

Фонограмма детского крика: «Как много воды!» На сцену падает снег, капитан отпивает из стакана, трепещут флажки. Фонограмма радостного мужского голоса: «Лена, неужели это ты, Лена?»

На сцену вбегает Лена, девочка лет 10–11, в розовом платьице, в красном берете и с голубым шариком на нитке.

ЛЕНА: Значит, было так: жил моряк с красивыми глазами и стремлением к свободе, его однажды смыло с сейнера волной, он сел в лодку, но она утонула, он поплыл к берегу, но море внезапно замёрзло, и Елена не дождалась жениха?.. Это ложь! (Пауза.) Меня зовут Лена. Да, я тонула, но до невесты не доросла… (Задумчиво.) Здесь какая-то тайна. Глаз, свет, лёд, жених… Да ведь это одно и то же… (В сторону.) Спрошу у мужчин: где их жёны?

ЦЕПНЫЕ (хором): Наши жёны – в пушки заряжёны, вот где наши жёны.

ЛЕНА (съежившись, печально): Осеннее настроение. (Уходит.)

Фонограмма: скрип вёсел. Пиротехники, чёрный дым.

1-й (встает, открывает глаза): Эй, друзья, посмотрите-ка, куда мы попали. (Все открывают глаза. 1-й сначала осторожно, потом сильно и, наконец, яростно пытается разорвать цепь. Скрежет зубов.) Кто приковал нас, как собак, кто нас, собак, приковал, за что… (В изнеможении прислоняется к стене.)

2-й: Поздно спохватился, все прочно прикованы. Поздно навсегда. Мы заснули за столом…

3-й: А проснулись в трюме…

4-й:…навсегда…

5-й:…без света…

6-й:…и сожаленья.

1-й (зло): Нет, я перегрызу свою цепь. (Энергично кусает цепь). Я перетру её.

Подходит к стене и начинает тереть цепь об металлическую стену трюма. Фонограмма: скрежет. По ходу пьесы он то стихает, то усиливается.

2-й, 3-й, 4-й, 5-й, 6-й (злорадно): Он спятил, бедняга. Вспомнил о доме?!

2-й: Смешно!

3-й: Корабль давно на дне.

4-й: Все на дне.

5-й: Все на дне, все кроме нас… всех закованных и плывущих к новой земле. (Громко.) К новой земле надежд, радости, мечтаний, грёз и богатств… если мы…

6-й:…найдем землю нищих, дураков, убогих, забытых землёй проклятой.

1-й яростно перетирает цепь. Фонограмма: старческий скрипучий голос: «В будущем году будет построено много городов с кинотеатрами, кафе и банями…»

2-й (застыл и поднял голову): Что такое?

Фонограмма: «Через год назначено повысить урожайность бобовых на 3 %…»

4-й (недоуменно): Каких бобовых?

Фонограмма:»В будущем году увеличится пошив одежды для детей с отделкой из меха и кожи…»

6-й (злобно): Какой одежды? Для каких детей?

3-й: Это, наверное, от качки.

Пауза

3-й: Братцы, кто сказал, что у нас на шее цепи?!

2-й (иронично): У меня на шее рука любимой!

1-й: У меня узы дружбы!

4-й: Путеводная нить!

5-й: Спасательный круг.

6-й: А у меня скакалка. Давайте, как в детстве, прыгать через неё. (Мотает головой, пытаясь раскачать тяжелую цепь, она еле шевелится. Устало кашляет.) Значит, не скакалка.

Пауза. Фонограмма: женский звонкий голос медленно, по слогам: «Мы, милый человек, будем жить долго и счастливо, и не беда – если бедно. Звук прибоя.

6-й: Я вспомнил…

5-й:…как всё было…

4-й:…вначале…

3-й:…отняли…

2-й: что-то…

КАПИТАН: У нас.

Входит Лена с миской. Все, кроме 1-го, замерли.

ЛЕНА (показывая на 1-го): У вас… много… доброты… много… у нас…

Подходит к 1-му и пытается накормить. 1-й выбивает миску.

Лена появляется во второй раз уже с одеялом, набрасывает его на плечи 1-го. Он скидывает одеяло. Лена достаёт из кармана напильник. 1-й в ужасе смотрит на инструмент, ужас сменяется восхищением.

6-й: Краткость сестра истины таланта побеждать злые силы в защите добра ближнему что ставит…

ЛЕНА (резко перебивая): Встать! (1-й встаёт.) Сесть! (1-й садится.) Лечь, встать, выше, сесть ниже лечь ещё ниже чем встать…

6-й (задумчиво): Может быть, и он сейчас поймет всё…

ЛЕНА (зло): Проходит время, за веком век… (Сбивается.)…за веком век…

5-й (громко): Нелепо…

ЛЕНА (обращаясь к 1-му): Ты создаёшь комитет спасенья, я отдаю тебе напильник.

5-й: Она врёт. Нет напильника, нет комитета, нет тебя.

ЛЕНА (обращаясь к 5-му): Я дам тебе напильник, а ты создай комитет.

5-й: Комитет завоюет свободу, я уйду на свободу, и что стану на этой свободе? Наслаждаться свободой? Не хочу, не желаю. (Приседает и громко свистит.)

ЛЕНА (растерянно в сторону): Что же делать, я не выполнила задания… явки, пароли, деньги… как всё смешалось… (Хватается за виски.) Так мало опыта.

5-й: Допустим, мы создадим комитет, кого же первого спасём, не тебя ли?

ЛЕНА: Того, кто больше всех страдал.

5-й (хмуро): Не ясно.

ЛЕНА (на цыпочках приближается к 5-му, прикладывает палец к губам): Тс-с-с…

Шипящая фонограмма: «Капитана! Капитана!»

Шум прибоя, крики чаек. Пауза 6–5 секунд.

2-й (отвлеченно): Один врач однажды сказал мне, что один сахар есть вредно… и что полезно есть изюм.

ЛЕНА (её поза нелепа, растерянна): Почему же однажды продают сахар?

Фонограмма: старческий голос, без интонаций, пауз, знаков препинания: «Потому, что однажды сахара на всех не хватит в следующем году увеличат грузооборот и транспортники порадуют нас хорошей обувью».

5-й: Кто это?

Фонограмма: громовой мужской голос: «КТО ЭТО?» Музыка № 3, начало и конец. Пауза 5–6 секунд.

3-й: Братцы, из чего изготовлены наши цепи? Отгадавшему – три щелчка в нос!

Крики: Я! Я! Я! Цепные поднимают руки, как в школе.

3-й (прохаживаясь гоголем): По порядку. Первый!

1-й ожесточенно перетирает цепь.

3-й: Дурак занят. Второй!

2-й (щурясь): Из стали…

3-й: Достаточно. Четвёртый!

4-й: Из железа с примесью молибдена и титана…

3-й: Хватит. Пятый!

5-й (самодовольно): Из говна!

3-й: Не точно. Шестой, отвечай.

6-й (задумчиво): Из фантазии драматурга…

3-й (одобрительно): Так, так!

6-й:…из фантазии автора пьесы, где имею честь играть эту стряпню… которой место в архиве клиники, также как и самому автору этой пьесы, сделанной неизвестно для чего… (Задыхаясь на выдохе.)…но мы-то знаем, на какую мельницу льющую воду и бросающую в чей – в наш – огород-палисадник камень… (Яростно.)…змея на груди… яд… (В состоянии аффекта.)…враги… бить… растопчу… проглочу… (Делая паровоз.) Фу, чух, фу, чух, у-у-у-у!..

3-й: Иди сюда.

6-й: А?! Какой я умный!

3-й щелкает 6-го по носу.

Фонограмма: старческий голос: «Восьмидесятилетний конюх из Слюногоновки Петр Малофеев метнул топор на 205 метров…»

3-й (раздражённо): Пора установить автора этих сомнительных сообщений.

4-й (таинственно): Наверное, капитан решает ребусы. Вчера он из спичек и слюны делал шахматы.

С верхней палубы падает клочок газеты.

6-й (бережно поднимает, читает): Знаете ли вы, что рыба плавает…

5-й (отвесив челюсть): Неужели?

6-й (значительно):…птица летает по воздуху… (Оглядывается. Трепетание флажков, скрежет перетираемой цепи, капитан взял стакан и медленно пьёт воду.)…в лесу встречаются звери… а свобода есть осознанная необходимость…

Усиленная фонограмма: кашель. Это поперхнулся капитан, кашель хриплый, тяжёлый.

Пауза.

1-й (перестав перетирать цепь): Осознанная кем?

6-й: Мною!

1-й: Необходимость для кого?

6-й: Для тебя!

1-й (тихо): Гениально. (Продолжает перетирать цепь.)

Пауза 2–3 секунды. Скрип вёсел, дудочка, испанская речь.

6-й: Братцы, мне страшно, одиноко.

Пауза. Скрип вёсел. Громче. Появляется Лена.

ЛЕНА (искренне, младенчески): Страшно и одиноко в море, но скоро нам будет веселее. К нам пришлют Мать.

6-й: Одиноко. (Ёжится, болезненно трогает себя.) Хочется ласки.

ЛЕНА (начальственно): Ему нужна женщина, этакий символ доброты и… (Поднимает руку с указательным пальцем вверх.)…и святости, вместе с плотью огненной и человеческой, вместе с руками, глазами и всем, что есть, и чего нет у нее. (Пауза.) О!

6-й (вздрогнув): О?

ЛЕНА (отстегивает ошейник 6-му): Принеси дверной блок.

6-й поспешно приносит блок с дверью, ставит рядом со своей цепью, Лена одевает ошейник.

ЛЕНА (протяжно, вопросительно): О-о-о-о???.

6-й (стыдливо): Да, именно – О-о!!!

Лена быстро и ловко толкает пинком 6-го в просвет между дверью и стеной, резко закрывает дверь. Фонограмма: хрустящая скорлупа (Предусмотреть технику безопасности для актера.) Лена открывает дверь, 6-й, покачиваясь и держась за пах, отходит к стене, внезапно оборачивается к блоку и драматично простирает к нему руки.

6-й (с дрожью в голосе): Любимая, не уходи, ещё не вечер, слёзы на груди, мои уста полны любви.

Занавес на минуту опускается. На сцене всё те же, кроме Лены.

3-й (хлопает себя по лбу): Если мы плывем, почему не слышно чаек?

1-й: Нас скоро съедят, а его волнуют крики. (Продолжает перетирать цепь.)

2-й (выступая вперед, руки в боки): Меня всё-таки тревожит вопрос, почему мы продолжаем играть? Дикая пьеса! До ошейника я её читал. Туманна, перегружена деталями, не затрагивает моральные проблемы юношества, не вселяет уверенность, не отражает трудовую активность, в ней не показано увеличение производственных фондов, отсутствует глубокая убеждённость в правильности Главной линии. К тому же мне лично неприятен автор: он – плохой семьянин, небрежно одет, пьёт сидр, грязен. Его недосказанности опутывают мозг, и я… не знаю – на сцене я на цепи или в жизни. Вопросы, вопросы и никаких ответов. (Пытается снять с себя ошейник, ничего не получается. Обращается за кулисы.) Эй, тётя Соня, где монтировщики сцены?.. (Тишина.) Эй, тётя Соня!! (Тишина.) Николай Петрович, отцепите меня!! (Из-за кулис язвительный смех.)

3-й: Ещё один спятил. Трудно понять это всерьёз… (Подходит ко 2-му.) Ничего, первые пять лет, а потом привыкнешь. Давай погорюем вместе. Не ты первый с браслетом на горле. (Задумчиво.) Когда наш корабль… нас возможно… и тогда мы станем свободными и полетим к облакам… возможно… рассказать, каким трудом и страданьем мы обрели… неизвестно что… даже мне. (Неожиданно смеётся.) Какое огромное, светлое, полное стали, звука и дыма… Лена…

2-й: Когда-то я любил жизнь настолько, что боялся порезать палец… Пусть будет по-твоему.

3-й: Если не нравится эта пьеса – от неё и я не в восторге – сыграем что-нибудь из классики.

ЦЕПНЫЕ (хором): Классику, классику!

На сцене появляются шесть стульев, цепные рассаживаются на них вполукруг. 1-й и на стуле продолжает ломать цепь. У стены устанавливают огромный картонный серый фикус, под ним усаживается Лена. До конца действия она изредка по-птичьи чирикает: црррии, цыв, сьють, чив, сьють, чив и т. д.

2-й: А скажи-ка, Настенька, гдей-то ты вчера допоздна шлёндрала?

3-й (тоненьким голоском): Мы, маминька, музицировали у Ростопчиных, потом в пасьянс баловались.

4-й (басом): Знаем, знаем. Чай, в овине с Гришкой пасьянс играли, али как ищё.

3-й (тоненьким голоском): Да будет вам, папинька, фи. Не то млады сами не были, за маминькой не увивались? Чё покраснели? Вы бы лучше мужикам соломцы для крыши дали, на дворе морозы, ихние избы вовсе плохи. Жадный вы, папинька…

ГОЛОС: «Появляется граф Яблонский с сыном Николенькой».

5-й и 6-й привстают и садятся.

5-й (растопырив руки): Ба-а-а, Филофий Фисташкович, сколько лет утекло!

4-й: Македон Михайлович, наконец-то, душа моя, братец любезнейший, сам объявился, пожаловал, обласкал визитом! Заждались… (В сторону.) Прошка, быстро на стол, и чтоб по лучшему счёту! (5-му.) А это моя Настенька! (3-му.) Поди, негодная, ручку поцелуй графу. (3-й целует себе ручку.)

5-й: А это Николенька, сынок мой, наследник. Хозяйственный малый растет. Кажный гвоздь на учёт в книгу запишет, а по утрам – вишь, прыть какая – в рощу бегает сучки́ считать и тоже в книгу: приход-расход.

4-й: Милейший Македон Михайлович, не желаете ли с дороги рюмашку холодненькой?

5-й: С превеликой радостью.

Фонограмма: бульканье и чмоканье.

4-й: Да-с, ваша милость, на таких вот Николеньках наша земля-матушка и держится.

5-й (6-му): А ну-ка, балбес, спой нам благообразное нечто, подобающее мументу.

6-й (писклявым голосом): Белеет парус одинокий в тумане моря голубом!.. А он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой!

5-й: Опять вольнодумство, опять про анархию… это их в гимназии шантрапа разная учит. И курить пострел уже умеет. (6-му.) Я те, бестия! (Топает ногами.) Иди с Настей в жмурки играй.

6-й и 3-й отходят к стене.

6-й: Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана. Буду резать, буду бить, всё равно тебе водить!

3-й (кокетливо): Так нечестно! Лучше другую считалочку. Эники-беники-си-колеса-эники-беники…

4-й: Ба, как это я не предложил сразу! Почему бы нам завтра мясы свои не растрясти на охоте? Сейчас и беляк жирует, на псарне гончие воют. Давайте, друг мой, поутру в урочище постреляем заек, кровушку свою морозцем прокалим.

5-й: Отменная идея! Давно не охотился! А ведь я когда-то на медведя с рогатиной ходил и сохатого кулаком валил враз. Однажды сокола пятаком сбил. Во сила была, во молодость! (Разгорячёно.) Или, бывало, ночью подкрадесся в девичью и… ну, едрена корень…

2-й (всплеснув руками): Батюшки, ведь дети здесь!

5-й: Решено, завтра на охоту.

2-й: Вот и на дворе потемнело. Глашка, неси самовар, пряники, мёд и балыков пожирнее. Пора вечерять.

4-й: И наливочку не забудь, да и рябинный ликёр, и суфле, да прихвати осетровых мозгов… Ну-тко, Настя, быстрёхонько садись за пиано своё и дергани-ка стариканов задушевным девическим, чтоб слеза прошибла…

ГОЛОС: «Появляется пиано, на нём в порфировой вазе – подумать только, какой размах – букет александрийских роз вперемежь с гвоздикой “Мари Дюбуа”; белое с красным, чрезвычайно любопытно».

3-й (подсаживается к невидимому инструменту): Чего напеть, папинька?

4-й: Давай «Молодого гусара».

3-й поднимает руки над клавишами, замирает.

Ветродуй, осенние листья, музыка № 4, начало и конец.

Занавес

Действие третье

У стены трюма стоят бутафорские деревья, в правой части сцены установлен фонтан, его струя оживает между монологами. С верхней палубы драпировка с экзотическими птицами и зверьми на 3/4 закрывает железные стены. Цепные прикованы по-прежнему, они сидят, лежат, стоят. 1-й перетирает цепь о стенку. Капитан сидит, флажки трепещут.

Появляется Лена в белом платье, красном берете, с голубым шариком на нитке. Она повзрослела лет на пять. Один чулок у неё спущен. Вид задорный, на голове чайка. Она толкает перед собой тележку с большим белым бюстом носатого и усатого человека. Во лбу у носатого человека прорезь для монет.

ЛЕНА (остановилась около 1-го): Братишка, кинь в копилку монету.

1-й (на секунду замирает): Некогда. (Вновь трёт цепь.)

ЛЕНА (записав что-то в блокнот, подходит ко 2-му): Малыш, кинь денежку на создание монумента.

2-й: Милочка, с каких лет побираешься? Вот сообщу в школу, кашки не дадут, в угол поставят.

ЛЕНА (записала что-то в блокнот, подкатила к третьему): Пожертвуй сколько можешь, милый друг, на создание монумента.

3-й (подходит к Лене, обнимает её и что-то шепчет на ухо. Она вырывается, хохочет): Когда же?

ЛЕНА: Меня этому не учили! (Подходит к 4-му.)

4-й: Я – как все. Сколько надо, столько и дам.

ЛЕНА: Патриот, доложу о тебе папе.

4-й ссыпает в бюст невидимые монеты из невидимого кошелька. Фонограмма: звон монет. Лена подкатывает тележку к 5-му.

5-й (как тигр в клетке, ходит взад и вперед. Он ссутулился): Какой монумент, зачем, где?

ЛЕНА (патетически): Гордый монумент увековечит ненапрасные жертвы в борьбе за счастье, братство и свободу всего живого на земле.

5-й: Монумент – слово понятное, жертва знакома, но вот что такое свобода – в толк не возьму.

ЛЕНА: Это могучая движущая сила общественного прогресса.

5-й: Вот и проси у прогресса.

ЛЕНА: Свобода – состояние индивидов, овладевших объективными закономерностями на основе их познания и пользования.

5-й: Тарабарщина. Не дам денег.

ЛЕНА (задумчиво): Ну… тогда… свобода – это акт веры в гуманность человечества, а человек – носитель абсолютной свободы, не имеющей онтологических корней. Свидетельством свободы оказывается факт существования категорического императива: ты можешь, ибо ты должен. Свобода безразличия в первоначальном акте конструирования самости есть свобода через НИЧТО, есть абсолютная случайность…

5-й: Так, так…

ЛЕНА (запальчиво): Трагедия свободы заключается в том, что принудительное добро не есть добро, а свободное, истинное предполагает свободу зла…

5-й: Занимательно!

ЛЕНА (заученно): Человек же обладает свободой произвола по отношению к сфере ценностей… (Сбивается.)…в антагонистическом обществе производственных отношений и социальных конфликтов… против рабства поступательного развития в объективном детерминизме реакционной сущности естественного права на чтение в трамвае… э… а… в рамках господствующего класса…

5-й (хватает Лену за волосы, выкручивает ухо): Говори, засранка, кто подослал, на что собираешь деньги?

ЛЕНА (визгливо): Папе на бантики и мне на водку. Дяденька, я больше не буду обманывать, клянусь своими косичками… аа, а, уа.

5-й: С глаз долой, поганка!

ЛЕНА (поспешно отползает с тележкой к 6-му): Друг, подай денежку на монумент.

6-й (падает на колени, испуган): Всё скажу, только не пытайте. У меня всё записано… о чём они говорили… (Протягивает книжечку.) Здесь всё-всё… Я всё скажу… они и листовки печатают ночью, и все вооружены… особенно вон тот… (Показывает на 5-го.) Он у них заводила…

ЛЕНА: Молодец, сообщу о тебе администрации, а теперь кинь денежку на монумент.

6-й ссыпает невидимые деньги в носатую голову, продолжительный звон.

ЛЕНА: Из всех цепных только ты добрый, хочу дружить с тобой.

6-й: Во что?

ЛЕНА: В чувства!

6-й: В чувства могу, на это я способен. (Зажмурив глаза, гладит Лену по голове.)

ЛЕНА: Ты мне будешь всё-всё рассказывать о себе, и я тебе всё-всё.

6-й: Начинай ты.

ЛЕНА: Я стесняюсь, я такая… такая… (Жеманно поводит плечами.)…стеснительная! Однажды пошла в… (Шепчет на ухо.)…и только хотела… (Шепчет.)…но увидела паука, и от стыла упала в обморок. Ещё у меня есть чёрные шнурки в крапинку!..

6-й: Шнурков у меня нет, зато я презираю всех, мне бы по одной минуте на человека – и засадил бы всех в тюрьму… кроме… Леночки-пеночки. (Гладит её по спине.) Всю жизнь я честно трудился, и начальники любили, но никто не замечал моего дара.

ЛЕНА: Не интригуй, милый.

6-й: Я ведь с колыбели дальше всех плююсь. Вот смотри…

Откидывается назад, со свистом вдыхает и плюет в дальний угол зрительного зала. (Предусмотреть санацию полости рта.)

ЛЕНА (с восхищением): Я расскажу о тебе в газете «Трюмные новости». И в заключение – несколько вопросов. Как вам понравилось на цепи?

6-й: На цепи мне чрезвычайно понравилось.

ЛЕНА: Довольны ли вы бытовыми условиями?

6-й: Весьма доволен.

ЛЕНА: Что вы желаете передать читателям нашей газеты?

6-й: Я хочу передать им всего наилучшего.

ЛЕНА: Благодарю.

Удаляется с тележкой.

На сцену вкатывается письменный стол. За столом тучный пожилой человек во френче, он что-то пишет. На голове шляпа со страусовыми перьями. Он обут в домашние шлёпанцы. Это Дональдо.

2-й: Это кто?

5-й: Это кто?

ВСЕ ХОРОМ: Это просто икс в пальто!

ДОНАЛЬДО (звонит в колокольчик, появляется Лена): Доложите обстановку.

ЛЕНА (подходит на носочках к Дональдо со спины, закрывает глаза ладонями, Дональдо пытается снять с глаз руки): Ха, ха, ха, папуля!

ДОНАЛЬДО: Дочурка, лапушка, как я скучал! (Долгие объятия. Лена садится к Дональдо на колени.) Мне идёт эта шляпка?

ЛЕНА: Неотразимо!

ДОНАЛЬДО (грустно): Но сейчас не до шляп, моим угодьям грозит опасность. Чёрные тучи нависли над ними. Пора трубить сбор… Принеси-ка анисовой, балыков, да суфле, да осетровых мозгов не забудь.

Лена встаёт, уходит.

ДОНАЛЬДО (вслед): А что, граф с Николенькой давно уехали?

ЛЕНА (перед тем, как отправиться за кулису): Что с тобой, какой граф?

ДОНАЛЬДО (склонившись над счётами): Чёрные тучи собрались, злой враг идёт по моим полям. Нужны герои, отважные бойцы, способные умереть с моим медальоном в руке. Знамя должно быть сшито к утру. (Поднимает голову.) Лена?! Где ты?

Появляется Лена.

ЛЕНА: В погребе одни лишь цепи.

ДОНАЛЬДО (показывая на цепных): Ты оприходовала этих?

ЛЕНА: Осталось взвесить.

ДОНАЛЬДО: Скорость, курс?

ЛЕНА: Впечатляющий, превосходный.

ДОНАЛЬДО: Завтра проведём семинар. Всех побрить.

ЛЕНА: Слушаюсь.

Убегает.

ДОНАЛЬДО: Как я устал!

Откидывается на спинку стула, засыпает.

Скрежет перетираемой цепи. Неподвижный капитан. Трепетание флажков.

Полминуты сна, и Дональдо, вскочив, делает подобие зарядки. Бегает, высоко подкидывая колени.

ДОНАЛЬДО: Увеличить производство погон, орденов и лопат. Сочинить гимн «Родные угодья».

5-й (Дональдо): Эй, господин хороший, кинь что-нибудь пожрать!

ДОНАЛЬДО (подходит к 5-му, удивленно): Ты не знаешь, как зовут твою мать?

5-й (скороговоркой): Я – сирота, меня нашли в мешке под забором около помойки вблизи свалки дождливой ночью проклятого года.

ДОНАЛЬДО (с вибрирующей модуляцией голоса): Ведь это я твоя мать.

5-й: По шляпе ты вроде бы женщина, а одета – того, извините… как самец.

ДОНАЛЬДО: Я – отец и мать всех живущих на моих угодьях, картинки которых тебе известны по книге «Родная азбука». Помнишь, луга и поля…

5-й:…реки и горы, цветущие сады и нивы…

1-й (едко):…дубравы и рощи…

ДОНАЛЬДО:…и полезные ископаемые!

2-й: Ничего не забыли?

5-й: Ах, да! И кропотливый народ в нацкостюмах!

6-й: Ум, честь, равенство, братство…

ДОНАЛЬДО: Молодец, сынок!

5-й: И свобода.

ДОНАЛЬДО: Как тебя зовут? (Достает книжку.)

5-й молчит.

ДОНАЛЬДО: Хочется свободы?

5-й: Хоть я и свободен, но хотелось бы свободы побольше!

ДОНАЛЬДО: Дружок, чего же? Летать, плавать? Это недоступно и мне! Да и занята я, столько дел. Я должна наладить бухгалтерию, историю, всевидящее око… ибо сыны других матерей не спят…

5-й: Скажи, ма, если всех вас собрать и… того… к стенке?

ДОНАЛЬДО: Обожаю наивность. Если всех нас к стенке, малыш, дети передерутся. Ведь вы путаете сиську с дерьмом.

5-й: Или наоборот.

ДОНАЛЬДО: Мать, к тому же, беззащитна. Вот ты бы согласился стать моим третьим глазом?

5-й: Рыцарем идеи?

6-й: Я бы согласился.

ЛЕНА: Папа, 6-й уже зачислен, он и плюёт дальше всех.

ДОНАЛЬДО: Поздравляю. (Пауза. Дональдо оглядывает всех и зрителей тоже.) Теперь пора знакомиться с моими угодьями, заскучали, наверно.

1-й: Чего здесь весёлого?

ДОНАЛЬДО: Прогуляемся. У меня есть живописные места, есть, где искупаться, есть где и рыбку половить. (Раздаёт крохотные рюкзачки, панамки.) За мной, дети! (Шагают на месте 15–20 секунд.) Ух, устал. Скоро в долине ручей… (Фонограмма: шум ручья.)…там пасутся овечки… (Дудочка.)…и надо полюбоваться прекрасным пейзажем. (Присаживаются на 5 секунд, встают.) Жарко, надо пить воду. (Пьют из фляг. Показывая на ходу вверх.) Какие изумительные облака! (Цепные молчат. Дональдо повторяет с угрожающей вопросительностью.) Необычайные облака!?

ЦЕПНЫЕ (сутулясь, угрюмо): Облака…

Шагают на месте.

ДОНАЛЬДО (неопределённый жест): В том домике умер, как и родился, великий поэт, прославивший меня и мои угодья. Правда, умер он от голода, но… (Патетически.)…память о нём вечно в моём сердце!

Идут на месте дальше.

ДОНАЛЬДО: Взгляните, дети, на… чудо, на эту красавицу… (Игриво прыгает, изображая «зайку».)…сколько поэзии в моих лесах…

ЦЕПНЫЕ (нестройно):…в моих лесах.

ДОНАЛЬДО: Пошёл дождь, не простыть бы! (Раскрывает невидимый зонт.) А вот здесь, на этой поляне, была великая битва за мои угодья. (Печально.) Сколько сынков закопано мною… смотрите, какая жирная пшеница, это всё они… они стали хлебом, и мои другие детки этот хлеб ам-ам с изюмом, с хреном… О! какая непреходящая истина… (3 секунды плачет.) Мудро сказано в инструкциях: жизнь прожить – не площадь перейти. (Задумчиво.) Да, моя жизнь! Удивительная, странная, сытная… э-э… воплощающая в себе понятия плодородия, любви, являющая собой символ… символ… (Тихо.)… м-да, свободы. (Автор не возражает против записи на магнитную пленку длинных монологов и воспроизведения их по ходу пьесы.)

6-й: Мамуля, есть предложение вернуться.

ДОНАЛЬДО: Кого-нибудь, конечно, волнует вопрос: кто дал мне власть бросать своих детей на алтарь? Сие от закона мироздания, от неба и огня, от воды и земли, от Умного Дяди, что является мне по ночам и шепчет, шепчет, шши, шшии, приказы и советы, наставления и циркуляры. Это всё он: он везде, разве не слышны его шаги, скрип его портупеи, дыхание…

5-й: Сказки бабушки Фени.

ДОНАЛЬДО (устало): Сказки, милый друг, правдивее были.

5-й: Кто может доказать, что человек дешевле залежей глинозёма?

КАПИТАН: Я!

Никто не замечает реплики.

ДОНАЛЬДО (6-му): Если мне понадобится твоя жизнь, ты отдашь её за свободу полей, рек и конных заводов?

6-й (поддакивая): За родниковую воду, за песни пастушки, за плакучую иву, за свет в чужих окнах…

ДОНАЛЬДО: За смех, за счастье, за любовь. (Бессознательно опрокидывает невидимую рюмку вина в рот.)

6-й: За всё это я с удовольствием отдам всё…

5-й: А куда он денется? (Дональдо.) Но почему тебе позволено всё? Для тебя нет табу!

ДОНАЛЬДО: Да, убийства, кровосмешения, каннибальство… для меня нет запрета. Повторяю, во имя садов, дубрав, лугов и полей…

5-й:…и полезных ископаемых.

ДОНАЛЬДО:…я иду на всё, ради и во имя! И когда-нибудь благодарные…

5-й:…и мёртвые…

ДОНАЛЬДО:…потомки поставят мне монумент. (Обращаясь за кулисы.) Лена, как со сбором средств? (Молчание.)

2-й: Каким будет монумент?

ДОНАЛЬДО (мечтательно): Этакая огромная лопата черенком вверх. Вокруг черенка обовьётся толстая цепь… и это на возвышении, где-нибудь на берегу огромной реки… а вдали стада рогатого скота, дымок мартена и цикады… цикады… а в воздухе благодать, цветы… (Дональдо вальсирует, придерживая шляпу.) Ах, как кружится голова, я снова молода!

1-й (прекращая ломать цепь): Почему именно лопата?

2-й: Орудие земледельца, символ приходящей истины, ракета, устремлённая в глинозём…

1-й: Цепь?

5-й: Она тоже полна неистребимого смысла. Сплочённость звеньев единой идеей, их крепость, сила привязанности, гибкость. Одно во всём и всё в одном…

ДОНАЛЬДО: Браво, прогулка пошла на пользу! Возвращаемся. Левое плечо вперед. Запевай!

5 секунд идут домой.

ДОНАЛЬДО (останавливаясь, с юмором): Дети шли в школу, а пришли домой. Вот и любимый очаг.

Пока они гуляли, на сцене появилась новогодняя ёлка. Дональдо надевает ночной халат, колпак.

ДОНАЛЬДО: Ребята, отдыхайте, а я пока поработаю. (Садится за стол, щёлкает костяшками счёт.) Погоны, цикады, лопаты…

Цепные укладываются спать, и даже 1-й ложится. Только 5-й задумчиво ходит вокруг ёлки. Освещение сцены от настольной лампы Дональдо.

5-й (ощупывает ёлку. Резкий выстрел бича. Голос: «Начали?»): Дерево, хвойное. Какой год новый сон на земле… (Многоточие в тексте монолога 5-го означает паузу в 1,5–2 секунды.)…зимой все спят, летом кто-то дышит. (В сторону Дональдо.) Во сне разве дышат? Расправу учиню бегство напрасное зачем не уверен. Когда бежать никогда на другое судно для новой расправы… Убьют во имя лучшей… во имя это… красиво написано… о страшно мне гниение когда совсем рассмеялся – и только… без мысли спасения для… без жажды вернуться тише в милой мечте не играть в столь дикие игры… больше уходил дальше… благословил кто дал возможность вкусить кровь из живота звёзд… выпить сор и подарить в зеркале орден и снова земного сока… запив берёзовым под нацстягом ради всего святого говна… (Дональдо начинает вслушиваться.) Кто привёл меня расчленил на шесть кусков на цепи подвесить в ящике под капитаном вопросов последнего детства сладкого до океана… (Быстрее.) Прибыв в гавань, затопить судно собрав мужество отдохнуть перед портом… ногами своими дарёными… ступнями рук дойти до матери звукослова и сжечь начало своих слов как сжигали в тебе надежду на смерть нет… (Быстрее, громче.) На единственного друга… утешного мудро… (Дональдо встаёт, руки на груди, глаза закрыты; он весь внимание.) Когда же будет или никогда шестеро цепных так… Тысяча лет подряд ноль мысли всегда один с прахом во лбу цепного крика живых людей дней во тьме единым дыханием… вместе с кораблем за борт сделать вид… вспомнил… ёлка, а там сидит всезнающий гений для добрых подонков научит… считать песок… держать напильник чужими руками, вскрывать вены… добрый дедушка копает грядки, грудью кормит простушек днём, роется вечером в книгах старых битв для новых баталий… то было когда-то не помню здесь…

Музыка № 5, начало и конец.

Дональдо встаёт и подходит к 5-му, жмёт руку. Он восторжен. Достаёт фляжку, угощает 5-го. Тот проносит и выплёскивает рюмку мимо рта. Выстрел, удары кнута. 1-й встаёт и продолжает перетирать цепь. Она, наконец, ломается. 1-й тихо уходит за кулисы. Его уход никто не замечает.

ДОНАЛЬДО (6-му): Мой друг, выскажи и ты слово души, так сказать, свой монолог сердца, не посрами администрацию!

Входит пьяная Лена с зонтиком, она шатается. Подходит к Дональдо, что-то шепчет ему на ухо. Дональдо громоподобно хохочет. Они усаживаются под ёлкой и ждут монолога 6-го. Остальные ищут друг у друга насекомых.

6-й (в сторону): О чём, какой монолог? Ведь впереди земля, несколько криков больше, меньше… земля…

ДОНАЛЬДО: Будь мужчиной!

6-й: Неизвестно… я был на той земле, в той, под той землей, куда плывём. Я вспоминаю…

ДОНАЛЬДО (потирая ладони): Не спеши, вдумайся…

6-й:…даже эти цепи я вспоминаю, символ содружества, узы единства, силу кулака перед… (Задумывается.)…перед лицом чего? (Пауза.)…земли, звука, света или перед лицом… этого… (Прикладывает ладонь к с сердцу, медленно.)…цепи для земли от… для меня во дне завтрашнем на дне самой далекой эпохи земли… меня посадили на цепь ради свободы и от свободы идущих под землю… Трава мужская и женская трава целует сталь серпа… я не любил одну из тысяч женщин никогда не пил слёз на спине ночи в ожидании смерти второго рождения. Никогда не чувствовал краски стыда за обветренный нерв страсти… обожгло уловимое слово как пух ветра над ресницей слева у сердца света любил траву всех трав зелёный сонм чудесных волн безмолвной жизни. Не любил женщину за нежность, за её удел, и за её раненое колено… или сердце… но они не виновны что такими родились.

ДОНАЛЬДО (крутит на пальце ключи): Мрачновато, не ново, но, признаться, я и сам задумывался… (Тупо уставившись в пол.)…кто я? и куда я иду?.. Однако, мой друг, продолжайте поэзию пораженчества. (В сторону.) Всегда надо знать, о чём плачут дети!

6-й: Кого же любил из двуногих? Мужчин – тоже нет. (Запрокидывает голову, сложив ладони у губ, громко.) Послушные лошади социальных прожектов. Дети с бычьими мясами, мыслители, разумники, сеятели, больше добывайте угля, громче ешьте хлеб, чаще пойте о глинозёме, крепче прижимайтесь к свистулькам!..

ДОНАЛЬДО (смеётся): Вот до чего может дойти цепной, если позволить всё. (6-му.) Мой юный друг, в жизни есть и приятные мгновения! Не унывайте!

6-й: Как только сойдем на берег, эта сука… (Кивает головой на Дональдо.)…будет висеть на суку. И тогда…

Занавес внезапно падает сверху; конец третьего действия.

Действие четвёртое, необязательное к постановке

(Желательно, чтобы текст его был напечатан в программах.)

Сцена та же. Кроме Лены, Дональдо и 3-го, все спят.

ДОНАЛЬДО: Пусть теперь нам прочтёт монолог 3-й. (3-му.) Начинай.

3-й: Надоело…

ДОНАЛЬДО: Это начало?

3-й: Когда же мы достигнем земли, и нас скроет пучина?

ДОНАЛЬДО (щёлкает пальцами, морщится). Вяло, набито. Больше свежих мыслей!

3-й: Эти уроды не оставят меня до самого дна, и рыбы будут клевать нас.

ДОНАЛЬДО: Сегодня день похоронных речей? Возьми другую тему. Тему труда, радости, застолья.

3-й (упрямо): Есть только цепь на горле, напоминающая о свободе!

ДОНАЛЬДО (гневно): Опять о свободе! (Подходит сердито к 3-му.) Ну, скажи, пробормочи, чтобы всем было слышно, что такое СВОБОДА?

3-й (притворно): О, что я наделал, теперь меня съедят совсем.

ДОНАЛЬДО (наступает на него грудью): Что же такое свобода?

3-й: Свобода… свобода это когда… на зелёной лужайке бегаешь с сачком за стрекозой, а потом вдруг видишь… (Подпрыгивает.)…бабочку… и вота… вота… и… э… думаешь а… а… дай лучше я бабочку… и ловишь… и… сачком бабочку… э… а… а не стрекозу-дрекозу…

ДОНАЛЬДО (сурово): Дальше.

3-й: Быть честным, искренним, помогать товарищу в беде.

ДОНАЛЬДО: Стоп, о каких бедах ты говоришь? Беды позади, впереди песни!

3-й: Ну, мало ли, занозу вытащить…

ДОНАЛЬДО (глупо хохочет, треплет за ухо 5-го). Ну, разве… ха… ха… занозу!

3-й: Быть принципиальным, трудолюбивым, всегда любить горячо и пламенно Родные Угодья.

ДОНАЛЬДО (довольный): Пай, пай, киса. Но что же такое свобода?

3-й: Свобода есть выдумка реакционной пропаганды, доминанта антидемократических постулатов, денно и нощно замышляющих планы захвата.

Лена стенографирует.

ДОНАЛЬДО: Точнее!

3-й:…захвата глинозёма в угоду… палкам в колёсах истории, которую вспять не повернуть… чай с молоком… и… и…

ДОНАЛЬДО (икая): Ик, ик, ик, что же потом, ик?

3-й: Вопрос о свободе не имеет правомочий из-за отсутствия такого вопроса. (С пафосом.) Ты есть, ибо тебя нет!

ДОНАЛЬДО (рассеянно в сторону): Что-то мутит. Наверное, от качки. Пойду съем лимон. Нет, лучше апельсин?! (Удаляется.) Бабочка или стрекоза?.. Лимон или апельсин?.. (Уходит со сцены.)

Цепные просыпаются, потягиваются. 1-й вносит на сцену шесть стульев. Он одет в строгий костюм, держится свободно. Место за столом занимает 6-й, он что-то напевает, думает, считает. Лена раздевается, остаётся в гимнастическом трико. Она исполняет упражнение с лентой, двигаясь позади цепных. Элементы художественной гимнастики должны носить многозначительный, помпезный характер.

1-й: Ксюша, Варюша, Катюша, посмотрите, какая сирень!

2-й и 3-й: Как она пахнет! Крестьяне сказывали, что сирень сильно пахнет к ягодам, а коли так, то и грибов отведаем вволю, и яблок, и слив.

4-й: Как-то поживает Николя? Год, поди, ни слыхом-духом не объямимшись, а чито глухтеньям-радымычам писнуть; надысь сё же милосердие нести, а не гордырём быть… не забывать родимый дом.

2-й и 3-й: Они, поди, в карты продулись. Стыдно на честно́й глаз казаться. Всем известно, какие Николя азартник.

4-й: И то верно, ну да засиделась я. Пойду в хлева парашек гонять, а то, ди-поди, дворня объесся щами-то. (Встаёт и садится.) Охти-ахти. И в сам дел, всё обхлыстано, чой в рот-то кинем на ужин? Ах мне эти глашки-парашки, им бы только распупызить бедло, чтоб скакун загутозил и чёй-чей – вся счастьюха-житень. Эх, дни-недоглядки! Однакож завтра устрою порку девкам.

ГОЛОС: «Входит Николя, он оглядывает блестящий паркетный зал, старые картины в золочёных рамах, медленно подходит к сидящим девушкам».

5-й (привстаёт и садится): Милый дом, милая родня, старый парк и заросший пруд. Всё, как в детстве. (Задумчиво качает головой.)

1-й, 2-й, 3-й (удивлённо): Матушка, смотрите, к нам приехал Николенька, братец наш! Какая у него шпага! Сапоги с вострыми шпорами!

4-й (удивлённо): Наконец-то, милый…

1-й, 2-й, 3-й: Братец, а ты не женился? Что-то у тебя вид солидный.

5-й: Нет, сестрицы, вид солидный – потому как еду в действующую армию. Слыхали, наверное, что на юге Кампания началась. Вот и я в доблестные ряды встану – за честь и славу умирать.

1-й, 2-й, 3-й: Ну как убьют?

5-й: Воин на всё готов: на любовь ясную и на погибель красную. Но не отлита ещё пуля для меня, сестрицы. Не горюйте, привезу шелков искромётных вам, бисеру заморского и слонёнка…

1-й, 2-й, 3-й: Ты бы женился до отъезда. Мы бы племянников пестовали здесь, а ты бы с пикой там, в далях пораскатывал, иноземье поганое мордасил.

4-й: И то красавицы правы, в сам дел, вон в соседнем поместье Настя, дочь Филофия Фисташковича, что нонесь пашеницы боле всех собрал, дак вота, эта Настя давно плачет по тебе, давай-ка на этой красавице и женись. Бабки сказывали – такая сдоба, такая краля и нетронутая никем. Женись, в сам дел, дом для мужицкого духа лучшей и не найти, зачни, в сам дел, деток, дай-то и ступай потихоньку на ратное поле.

5-й: Некогда, кипит кровь, ждут кони, зовут трубы. (Прощается.)

Фонограмма: причитания, 3 секунды.

1-й, 2-й, 3-й (хором, заунывно): Улетят все соколы, улетят годочки; что ж не плачут глазки в тёмном уголочке. Не живешь, а маешься на полянах росных, кто погладил нас бы, маленьких и взрослых.

Появляется Дональдо. Он постепенно отцепляет цепных от стены. Сцена пустеет. Опускается киноэкран, на который проецируются чёрно-белые диапозитивы ниже перечисленных сюжетов. Диапозитивы должны носить печать чудом уцелевших: они поцарапаны, с отёкшим кое-где фотослоем, с вуалью.

11. Яблоневый сад (демонстрация 5–6 сек.).

12. Облака над нивами с высоты 2–3 километра (3–4 сек.).

13. Голая старуха стрижёт ногти на ногах, сидя на паркете роскошного зала с зеркалами и скульптурой в стиле барокко (2–3 сек.).

14. Всадник с пикой (2–3 сек.).

15. Всадник без пики связанный стоит на коленях перед глубокой ямой. Третий план – лес, видна река, облака (8–10 сек.).

16. Худые люди в нижнем белье закапывают яму. Третий план такой же, как в диапозитиве № 5 (7–8 сек.).

17. Двое упитанных мужчин пьют вино на палубе яхты (2–3 сек.).

18. Мёртвая лошадь на лесной дороге (3–4 сек.).

19. Девушка в длинном платье плачет у окна (10–15 сек).

10. Та же девушка смеётся, за ней усатый мужчина. Крупный план (5–8 сек.).

11. Стриженые грязные люди в чёрных куртках за длинным столом. Второй и третий план – подобие кроватей, подобие окон, низкий тёмный потолок (8–10 сек.).

12. Старуха (из диапозитива № 3) в элегантном платье даёт интервью в парке на фоне дворца в стиле барокко (5–6 сек.).

13. Двое упитанных мужчин обращаются с балкона к собравшейся внизу толпе (5–6 сек.).

14. Стриженые грязные люди в чёрных куртках слушают женщину, одетую в одну лишь короткую белую юбку. Женщина показывает указкой на ноги голых обнявшихся мужчины и женщины. На третьем плане – высокая стена (8–10 сек.).

15. Текст, крупно: «Отпилить узел троса» (5 сек.).

16. Падающая капля (10–12 сек.).

17. Текст, крупно: «Счастливого плаванья!» (3 сек.).

18. Рыбки в аквариуме (4 сек.).

19. Текст, крупно: «Пахнет берегом» (2 сек.).

20. Портрет Дональдо на фоне полок с книгами (2 сек.).

21. Скелет акулы (1 сек.).

22. Вид театра, в котором в данный момент идёт пьеса «Впереди Земля» (2 сек.).

23. Текст, крупно: «Я всё понял!» (2 сек.).

24. Интерьер цеха, где собирают звенья в цепь (3 сек.).

25. Журналист берёт интервью у начальника цепного цеха (2 сек.).

26. Портрет начальника цепного цеха в юности: юноша в гольфах держит модель планера (3 сек.).

27. Рабочий момент репетиции пьесы «Впереди Земля». Цепные с рюкзаками, впереди Дональдо (5 сек.).

28. Текст, крупно: «Слева по борту торпеда» (6 сек.).

29. Текст, крупно: «Я слышу музыку» (10 сек.).

30. Девушка в купальном костюме кидает в море камешки (3 сек.).

Экран убирается. Свет. Появляется Дональдо, затем цепные. Дональдо пристёгивает 2-го, 3-го, 4-го, 5-го, 6-го на цепь. Они рассаживаются вдоль стен трюма на пол. Дональдо выносит на сцену макет замка, бутафорские пальмы. Осторожно уходит. Гром литавр, 5–6 секунд. Цокот копыт. На сцене появляется воин в костюме времён Людовика XVII, со шпагой, в ботфортах. Его парик сполз на ухо.

ВОИН (яростно, нетерпеливо): Сейчас я рассчитаюсь за вчерашнюю обиду! Что же не едет этот грязный комок мяса, выдающий себя за властителя сердца прекрасной Элен?! (Яростно топает ногами, поигрывает шпагой.) Ну где же эта вшивая собака, мне не терпится заколоть его в поединке! Это будет последняя дуэль… потому что когда любишь… (Громче.)…и любим, жалко убивать даже собаку.

Цокот копыт, ржанье.

На сцену вбегает воин, одетый в костюм времен Людовика XVIII. Он в ботфортах, со шпагой, в кепке и пляжных очках.

ВТОРОЙ ВОИН (вежливо): Милостивый государь, пока дело не зашло слишком далеко…

ПЕРВЫЙ ВОИН (поигрывая шпагой): Поздно, о чём вы думали вчера, когда оскорбляли меня…

ВТОРОЙ ВОИН: Милостивый государь, это недоразумение…

ПЕРВЫЙ ВОИН: Защищайтесь!

ВТОРОЙ ВОИН (смиренно): Знать, судьба.

Поединок на шпагах 30–40 секунд. (Пригласить статистов из спортклуба.) Первый воин заметно сильнее. Несколько острых моментов. Победа явно на стороне первого воина, но он вдруг спотыкается – и второй воин пронзает его. (На 1/2 секунды гаснет свет.) Первый эффектно падает. Второй бросает в ужасе шпагу, глядит на свои руки.

ВТОРОЙ ВОИН: О! Что я натворил! Я убил человека!.. Мне нет прощенья! Нет, нет, нет!

Становится на колени перед убитым, рыдает. На сцену выплывают девушки в белом, они окружают воинов и грустно поют. Пение 20–30 секунд. Появляется Дональдо. Свет гаснет на 2 секунды.

ДОНАЛЬДО (девушкам и воинам): Убирайтесь! Не театр, а кабак; снова шпаги, поединки… Я возражал против этой сцены… (Девушки и воины уходят.)…но автор упрям. Говорит: зрителю, видите ли, нужна разрядка, переключение внимания. Конечно, автор – деловой человек, я не стал спорить. Истина родилась до меня, а в споре рождается бешенство. Между прочим, в буфете пиво! Пойду, пропущу пару бутылок! (Уходит.)

На сцену вновь опускается экран. Свет гаснет. Демонстрируются диапозитивы, время показа каждого не более времени комментария к нему.

31. Мальчик 3–4 лет в грубой рубахе прутиком гонит по лужам гусей.

ГОЛОС: «Детство Дональдо прошло в суровой деревенской обстановке».

32. Мужчина в грубой рубахе таскает камни.

ГОЛОС: «Отец Дональдо от зари до зари таскал камни, чтобы хоть как-то прокормить семью».

33. Интерьер крестьянской избы: маленькое оконце едва освещает огромный стол, за которым сидят дети (20–25 человек).

ГОЛОС: «Сейчас вы видите семью Дональдо. Обратите внимание на утварь тех лет, на оконце тех времен, на тонкие шеи тех дней».

34. Мальчик 7–8 лет склонился над придорожной канавой.

ГОЛОС: «С ранних лет Дональдо интересовался жизнью».

35. Тот же мальчик нюхает остов дерева, сражённого молнией.

ГОЛОС: «Любознательный Дональдо осматривает след молнии».

36. Мальчик 8–9 лет в грубой рубахе сидит над книгой.

ГОЛОС: «Ему легко давались мудрёные науки».

37. Траурная процессия.

ГОЛОС: «Когда Дональдо исполнилось 10 лет, его семья погибла в половодье».

38. Юноша с котомкой через плечо подходит к большому городу.

ГОЛОС: «Несчастье не сломило Дональдо, он идёт в люди».

39. Юноша с усиками в кругу друзей. За столом посреди скромной комнаты пьют чай студенты. Дональдо что-то декламирует.

ГОЛОС: «Дональдо читает наброски к трактату «Личность как орудие насилия».

40. Раненый Дональдо на крыше перезаряжает пистолет.

ГОЛОС: «Не только пером, но и действием утверждался Дональдо в те суровые годы».

41. На фоне заснеженных гор трое храбрецов у палатки.

ГОЛОС: «Дональдо с единомышленниками бежит от преследования».

42. Осунувшийся, больной, в рваной одежде, Дональдо стоит на высокой скале перед бушующим океаном.

Патетический, возвышенный, срывающийся от волнения голос молодой актрисы: «Полнеба, полное ветров, встречаю я и пью ветра как маг, нетленный иноверец природы всей. Всю жизнь я воспевал поверье о суете земных хождений; о чувственности трав, о жизни лошадей я больше рассказал, чем о любви… Нет… ничего я больше не скажу… врагам. Друзьям хочу открыть секрет истёртой жизни. Как мало вас – секретов и друзей. Друзей не мало, но встречал их мало; они, подобием зари – посмейтесь над избитостью строки, – они, подобием зари над дубом душ уединенных, помогут обострённость, волчность, ожесточённость и забитость заглушить, и посмеются, и простят, и чаем напоят, и пустят в мир пространств. Пространства те могучие, шумят там ели, сосны. Там комары проели всё мужество лесного бытия. Там сердца нет, там глина золотая золы ежевечерней гнили, то – сосны там роняют ресницы и сны свои, то – ели истекают и не истекут кровавою смолою – янтарём для внуков. Но если прикоснуться грудью к снам, к словам, нет – не к земле, где крик черноземельного убийства любви единственной и озарённого единства с плотью, с прошлым и с густым усилием ночной борьбы за жизнь, любовной схватки с женщиной, с любимой поутру борьбой и за себя, и за неё, за кость, за волосы, за хлеб и за вино, и в этом нет вины, да – нет вины, но в этом есть загадка и победа… В пространство жадно я вхожу. Озёра вижу, горы, реки, детей, что не прожили жизнь мою, что веки их не поседели, как у меня виски от тайны бытия».

Свет. Экран быстро убирается. На сцене Дональдо и 2-й, 3-й, 4-й, 5-й, 6-й цепные. (Предельный разрыв между голосом молодой актрисы и Дональдо – 3–4 секунды.)

ДОНАЛЬДО: О, если ты познал её, тебе великое дано и сердце, и уменье мыслить… Нет, я в смерть не верю… надо изолгаться настолько перед пахотою чувств, предчувствий, перед водой, пред облаком, что всех напоит светом воды небесной, нет – надо столько глаз блёклых проглядеть, чтоб разглядеть таинственный свой облик, единственный, жестокий глас!..

Занавес опускается на 1 минуту. Перед занавесом Лена в гимнастическом трико исполняет упражнения с мячом. В начале и в конце упражнений мяч падает в оркестровую яму.

Занавес поднимается. Сквозь прозрачные теперь стены трюма видна сцена (эффект венецианского зеркала), зрительный зал, двери, интерьер. Дональдо что-то пишет за столом. Цепные чем-то возмущаются, негодуют. По эту сторону зеркала-стены – несколько вьющихся вверх виноградных лоз. В шезлонге в белом летнем костюме сидит 1-й, он пьёт воду из бокала. Напротив стоит журналист. На палубе вверху шезлонг без капитана. Флажки трепещут.

ЖУРНАЛИСТ: И в заключение несколько вопросов.

1-й кивает головой.

ЖУРНАЛИСТ: В вашей пьесе не совсем понятна задача Елены… то есть её драматургическая нагрузка…

1-й кивает головой, пьёт из бокала.

ЖУРНАЛИСТ: Читатели еженедельника интересуются – какие события предшествовали синтезу образа Дональдо, образа демонического и курьёзного… Кстати, как он появился на корабле?

1-й кивает головой, вытирает лоб платком, пьёт из бокала.

ЖУРНАЛИСТ: Понятно, благодарю. Образ 6-го схематичен, очевидно, что это отрицательный персонаж, предатель, эгоист, себялюбец, но хотелось бы больше ярких характеристик… И потом, как я понял, авторский текст читает голос, но кто его читает – неизвестно. Нельзя ли этот голос обактёрить, то есть придать ему руки и ноги?

1-й пристально смотрит на журналиста, медленно наливает из графина в бокал воду и выплескивает её в лицо журналисту.

ЖУРНАЛИСТ: Благодарю за внимание.

Журналист встаёт, кланяется 1-му, уходит. 1-й допивает воду, встаёт, причёсывается у зеркала, уходит. На сцене появляется Лена, протирает пыльное зеркало, уходит.

Из-за кулис медленно выезжает в каталке дряхлое существо, это Дональдо. Каталку толкают дети 5–7 лет. Дональдо в малиновом халате. На нём криво сидит обветшавшая шляпа. Он тихо смеётся. Дети (30–35 человек) – в голубых платьях, шортах, с чёрными флажками. Коляска останавливается в центре сцены.

ДЕТИ: Дедушка, расскажите, как всё это было? Нам важны все детали. Как мы завидуем вам, в какие времена вы жили!

ДОНАЛЬДО: Человек рождён одиноким странником и в мире скорби он до гроба шагает по этому миру в одиночестве… Да, дети… без помощи… да… без любви… и вот я… (Жест в сторону зеркала.)…вся жизнь, полная поисков и борьбы, страданий и… да, дети… крови, пролитой во имя свободы!

Дети полукругом встают у каталки на колени. Трепетание флажков.

ДЕТИ: А что такое свобода, дедушка?

ДОНАЛЬДО (мучительно): О, какой тяжёлый путь я прошёл! (Всхлип.) О, какие мучительные поиски добра и истины, справедливости и счастья, хлеба и свободы… ради вас, тех… (Жест в сторону зеркала.)…и этих… (Жест в сторону зала.) Ещё в детстве я почувствовал великое предназначение и силу повести всех за собой к светлым истокам, увести к новой земле, закопать в этой земле семена новой жизни ради всех на земле и в земле… (Кашляет.) Я вышел в путь молодым телом, а сел в каталку молодым душой…

ДЕТИ: Дети пошли в школу, а пришли домой! Мы знаем ваши шутки!

ДОНАЛЬДО (закрыв глаза):…ибо… (Пытается встать, шляпа его падает, он опускается в каталку.)…ибо, когда страдаешь за благо, здоровья прибавляется у гробовой доски… ибо… всегда молодость! (Дети аплодируют.) Крысы бегут с корабля на бал, а в те времена на моём корабле не было крыс. Пожалуй, кроме шестерых подонков, моих заклятых врагов, коварных хищников… Да, друзья, если смотреть на мир честными глазами, беда всегда будет твоим призваньем.

ДЕТИ: Ай-я-яй-яй-яй!

Действие по эту сторону зеркала замирает. За зеркалом 5-й подходит к Дональдо, сидящему за столом.

5-й: Любимая ма, слышал я, что где-то высоко в горах люди живут без всевидящего ока и даже, страшно подумать, без цепей и лопат! И слышал я, что они счастливы, питаясь лишь кореньями, ягодами и орехами.

ДОНАЛЬДО: На земле полно ещё дураков.

5-й: Возможно, возможно. Но когда же нас освободят?

ДОНАЛЬДО: Когда будете готовы к этому!

2-й: А когда это будет?

ДОНАЛЬДО: Когда достигнем земли.

3-й: А когда мы её достигнем?

ДОНАЛЬДО: Когда проснётся капитан.

4-й: А когда он проснётся?

ДОНАЛЬДО: Когда услышит звуки пришвартовки.

5-й: А когда будет пришвартовка?

ДОНАЛЬДО: Когда достигнем земли.

Действие за зеркалом замирает.

ДОНАЛЬДО (старый): Моя беда состояла в стремлении к братству, счастью…

ДЕТИ: Равенству…

ДОНАЛЬДО: Но я не плакал, потому что плачут только от лука…

ДЕТИ: А не пьёт только сова и телеграфный столб. Сова днём спит, а у столба чашечки перевёрнуты. Это ваши слова. Мы внимательно изучали ваши труды.

ДОНАЛЬДО: Чувство юмора помогало во всём, даже в жизни… если её ради света, свободы…

ДЕТИ (хором, помахивая чёрными флажками):…братства и счастья.

ДОНАЛЬДО (патетически, привставая): Я счастлив, ибо я всегда молод.

Дети записывают эти слова в блокнотики. Из-под каталки появляется лужа.

ДОНАЛЬДО: Я утомился. Поеду, дам храповицкого. Детки, отвезите бай-бай.

ДЕТИ: Нет, дедушка, потомки вам храповицкого не простят. Рассказывайте дальше о славных временах.

Фонограмма: крик девочки: «Спаси меня!» Дональдо вздрагивает, пытается встать, падает в каталку.

Женский голос монотонно, с акцентом лишь на сказуемых, не переводя дыхания. Его подхватывает мужской голос, пока один отдыхает, читает другой. (Запись на магнитную ленту проводить без дублей, актёрам дать полную свободу импровизировать паузами и тональностями.) Все замерли и смотрят наверх, на шезлонг капитана.

ГОЛОС: И вот я снова вернулся туда, откуда пришёл в жизнь прекрасную жизнь прекрасную жизнь труда и геройства ради похлебки я повторять не буду этих слов. Я вернулся домой и сильно устал в погоне за смыслом, что лучше жизни и всего вместе живущего кровью и жизни страсти желаний иметь. Всё начал плохую игру кончил словом без да, неплохо, хорошо всё абсолютно и гладкие мысли вместе собрались твои и мои слова расходятся мысли думать, думать я собираюсь вместе никогда им не уйти я связываю печатью пустой идеи не вам это не ведомо, последняя мысль сладкая наипервейшая возможность проскользнуть во времени и изменить, в свинюшне идей и поступков верных, не известно оцененных кем прошлое мясо на рынке добра снова чувствую. Боли нет в груди в ней, что-то бьётся в темнице, в кровавой существа сердца окружённого крика о милосердии для не знаю, милосердия одинокого прыгуна, харкающего вроде жизни и сразу идущего в стороны. Навсегда прекрасный дом на ногах с головой изумительно умной, как тело эха к ушедшему в пасти не важно где я нашёл себя просто шёл по дороге назад и попал в собственные руки. Зачем меня не задушили микробы радости, они голодны знаю шепчутся и дрожат, ведь только я их знаю что у них всё мысленно расстаюсь со всем что составляло картину жизни ни о чем, просто так спокойно картина всегда моё сердце радостно опившееся моей крови, убийца, пожирающий всё вместе до мозга костей, присланных в подарок от скуки просто так. Остановить бег слова и споткнуться, подняться произнести слово звонкое чистое слово скука, но пропеть его свистом что-нибудь вроде береги честь смолоду кретина ради, вот ещё скажете, просто повторяю своё частое сожаление как сожаление, ничего больше, а что ещё от подонка, но хватит. Вытрясти живое из мешка поиграть сапогом перед зеркалом свиста, этот раз громче и громче, чтобы слышали свист изящный говор губ и воздуха как песня родиться снова и ещё сложным способом распада навязанной силы того кто хочет спать под землей спокойно объевшись мяса спокойных и до бессознательности праздная мысль. Бьётся над головой пустой как повторяли сравнение глупо и точно повторить непонятное слово ах, никогда не ошибки падения в чужой дом из дерева и земли, из воды и костей обо всём, что написано рукой просто слова ради, никогда нет, все вместе, ты и он, я пошёл не понял вместе не уйти к совету молитвой, пропасть и кожа пролились и лопнула вата в груди камни и вода полные смысла песка и только ветер, свобода по эту сторону смерти только ветер живет по своей жизни вместе со стихией без мысли без сердца вечный ветер колеблет всё остальное вроде меня пусть весь мир будет там где нет меня так вот и всё после. Я на дне дна дном без моря под килем кошмара бойни за детей из фанеры снова на дне, под, раздавленной водой и словом никогда без меня, как я уже сказал больше не повторю душевной тревоги перед учителем слов звуков плесков предметов теней навсегда ушедший учитель никогда забывший о помощи обратно, не подсказавший словом песни, музыкой пути без света глаз вопреки сказкам о забытой где-то там, узнаю, да смысл топтанья перед миской желаний сваренного в смысле приказа свыше из лаковой банки суеты и страха потерять голову на чужом эшафоте. На чужом или животе женщины, полной крови потомства, расплавленного на дне тёмного океана только да, ветер кормилец кожи прохладной нет на диване счастливого визга кожи снова двух и ещё двух потомков света во тьме видеть кормушку за одно спасибо два подвига по очку за смерть каждого пальца пусть упадёт тяжело навсегда и везде слово из двух слов под именем рождённого на турнире голода холодной души сильнее души горло моё на твоём свете, прекрасно, полный порядок, никаких точек, взойти на помост и дать обещание вечной борьбе за тезис о полном животе сала и щетины чувств слишком дяди, съевшего козленка чтобы питать своё сердце ради своей крови… (Быстрее и громче.)…от центра мысли упавшей завтра в ведро кипятка, всё отлично, от свободы порока волнений завтра, которое было супом обещаний, пора на антракт для гостей на трёх ногах если зачем, всегда одна падла сидит и жрёт другую, третью, в разрыве между смыслом слова и тела пусто припаду к щеке клятвы в защиту тех… (Ещё громче.)…откуда ушёл сто лет назад минус двести лет умноженных на счастливую звезду твёрдого света и покоя утра без воды в пустыне тел животом в недра радуга понятий о жатве, расплата скоро ночью не утром удача побега.

Фонограмма: пришвартовка; скрежет металла, гудки кораблей, крики матросов, чаек, гул машин, свистки, шум волн – все звуки смешались. Время фонограммы 30–40 секунд. За зеркалом-стеной цепные освобождаются от ошейников и вместе с Дональдо уходят. Дети бросают флажки и строевым шагом уходят.

Появляется 1-й в белом костюме. Старый Дональдо встаёт с каталки и, хромая, подходит к 1-му. Они замирают посреди сцены, пристально и враждебно смотрят друг на друга (8–10 секунд).

Падают с шуршанием виноградные лозы. Прозрачное зеркало-стена делится в центре и расходится в стороны, открывая опустевший зал. Стены зала раздвигаются, и зрителям виден монумент в виде огромной лопаты черенком вверх, обвитой толстой цепью.

Звучит музыка № 6, начало и конец.

Занавес

1979

Дверь

Пьеса в одном действии

ДРУЖИЩЕ – мужчина 40–45 лет, элегантно одет.

ИСКАТЕЛЬ – мужчина в расцвете сил, одет цивильно.

И несколько других предметов.

Сплошная стена высотой метра в четыре, оклеенная обоями и без окон полукругом охватывает сцену. К стене прислонены лыжи. На стене висит портрет старого мужчины. Портрет под стеклом. Комната без потолка. За стеной плывут облака. В центре комнаты за длинным полированным столом сидит Искатель. Он явно ждет кого-то. Около него стоит тумбочка. Искатель встает, прохаживается, разминает с хрустом пальцы. Останавливается около лыж, любуется, проводит по ним ладонью, выравнивает их у стены. На лице работа ума. Садится на винтовой стул с другого конца стола, смотрит на свой невинтовой стул. Встает, закручивает сиденье вниз, садится. Теперь плоскость стола на уровне плеч.

Слышатся шаги, лязг. На мгновение сцена погружается темноту. Когда свет включают, Искатель сидит на своем стуле. Около другого стула стоит Дружище. У него возмущенный вид. Искатель выжидает, когда Дружище успокоится.

ИСКАТЕЛЬ (И): Так вот вы какой.

ДРУЖИЩЕ (Д) молчит.

И: Вас встревожили. Сами виноваты. Садитесь.

Д (пинает стул): Может лечь?

И: Не хотите сесть, ваше дело.

Д (садится): Удобно.

И (долго смотрит на Д): Слушаю вас.

Д (косясь на И): Представьтесь для начала.

И: У нас много, очень много времени. Не душно?

Д (смотрит вверх): Денег на потолок не хватило?

И: К чему он? Здесь всегда отличная погода. (Достает из тумбочки чашку, протягивает Д.) Хотите кофе? Нет? Молчите? (Убирает в тумбочку.) Вы отдаете себе отчет, где находитесь?

Д: На кабинет не похоже, на кухню тоже… (Смотрит на лыжи.) – На турбазе.

И (с издевкой): Примерно так.

Д встает, хочет поднять сиденье.

И: Не забывайтесь. Сядьте, никаких вопросов.

Д (садится): Не будем играть в такие игры. Я действительно не понимаю…

И (достает из папки лист бумаги, толкает его к Д по столу): Напишите, как все было. (Видит, что Д не понимает, коротко вздыхает.) Дверь!!

Д (машинально повторяет): Дверь.

И: Ну?!

Д: Все?

И: Вы сказали дверь, вы произнесли дверь.

Д (в сторону): Чудак какой-то. Что еще сказать?

И: Когда вы ее видели?

Д: Ее? Кого?

И: Из кругов к кругам, заслуживающим доверия, мне стало известно: вы не только видели, но и касались ее.

Д: А что здесь такого?

И: Это я так. (Задумывается, барабанит по столу.) Вы знаете Джона Ивановича? Знаете?

Д: Нет!

И: А он вас знает.

Следует пауза, во время которой из-за стены доносится приглушенный крик: «Да не знаю я никакого тела!» – «Подумайте, припомните». Снова крик: «Что вы хотите от меня?»

И: Курите? Угощайтесь!

Д: Наши? (Закуривает.)

И: Нравятся? Да, чуть не забыл.

Д (наслаждаясь сигаретой): Да, интересно.

И: Джон Иванович сказал, что вы недавно где-то пропадали целый день! Поймите, я только добра желаю вам. Я не злой человек, не съем вас, вы же не лимон.

Д: Да и вы не мандарин.

И: Перейдем к делу.

Д: Нет никакого дела. В воскресенье я уехал на рыбалку и провалился в болото, где до утра барахтался.

И: Бархастался, тьфу, барахтался до утра. Допустим. Так. Где же вы нашли среди песков болото?

Д (привставая): Какие пески? Что вы меня с толку сбиваете?

И (показывая вверх): Такое небо только в пустыне. Ну, хорошо, болото, верю. Но почему вы не утонули и откуда у вас силы барахта… плавать в грязи так долго? Вы говорите, что не видели дверь.

Д: Да!

И: Но откуда вы знакомы с этим словом?

Д: Я повторил за вами.

И: Допустим. Согласитесь, все же, если я скажу, выговорю слово… (Задумываясь на секунду.) источник, и вы тоже повторите его за мной, да? Ведь источник не знаком вам. Вам знакомо то, что вы знаете, а знаете вы только то, что знаю о вас я.

Д: Не логично.

И: Зато мудро.

Д: Много слов, толку нет.

И: Толку ни в чем нет, но во всем есть действие.

Д: Это урок физики.

И: Вы видели дверь?

Д: Обыкновенную?

И: Нет, просто дверь.

Д: Не понимаю.

И: Что вы вообще понимаете? Вы открывали ее.

Д: О какой двери идет речь?

И: О той самой, ее открывал один человек.

Д: И вы полагаете…

И: Уверен.

Д: Значит, это не та дверь. О той так не думают.

И: Что вы увидели за ней?

Д: Ничего. Я сказал только, что о ней не так думают.

И: Вы сказали, что не так думают о той двери, а после сказали, что о ней не так думают.

Д: О той или о ней – не знаю.

И: Да, не важно, что за ней, а что за той.

Д: За ней, может, тоже дверь, и еще много дверей.

И (снимает пот со лба): Джон информировал меня, что вы тогда были в сером пиджаке и черных старых сапогах! А?! Нечем крыть!

Д: А брюки, этот Джон не сказал про мои брюки?

И (в некотором смятении): Не важно.

Д (ободрившись слабостью И): Значит, все и вы не знаете. Сейчас я понял, где я.

И: Этого не знаю даже я. Вы почти дома. Мы с вами просто говорим.

Д: Говорим или объясняемся, а может, беседуем. Или! Сдруживаемся.

И: Все очень просто…

Д: Что вы затвердили о простоте. Просто только просо.

И: Или про сто… Не ерепенься, Дружище. Дверь это не только загадка. Во всякой плоскости есть буквы. ПЭ и ЭЛ. Площадь, плотина, плита и так далее. Вспомни, за деревянной плоскостью, называемой дверью, какого цвета дерево?

Д: Дерево? За дверью? Не верю, чтобы там было дерево.

И: Можно не верить, но видеть. Значит, видели, ведь говорить то или се можно, зная разницу того и сего.

Д: Я думаю…

И: Пора мыслить, а не думать. Итак.

Д: Я считаю…

И: У вас много денег? То вы считаете, то вы думаете, и все время икаете, у вас икота?

Д: Я мыслю, что за дверью деревянной только с другой стороны тоже плоскость из дерева у этого дерева.

И: И значит…

Д: День был по-доброму начат. Это значит соприкоснуться рукавом с жизнью, так сказать, войти в активность сопереживаний героя, постигающего истину общечеловеческого начала…

И (косится на Д): С окатного холма над низовьями ополий обточить лебедем прохладу.

Д: Вернемся к дереву.

И: Значит, дерево есть, и какого оно цвета?

Д: Все зависит от того, кто делал эту дверь.

И: Кто делал, от того уже ничего не зависит.

Крики из-за стены: «Что вы пристаете, я же сказал, что тело прежде всего предмет, а предмет бывает воодушевленным и не вооду…» – «Ходят по воду и до ветра… Успокойтесь! Курите?» – «Наши?» – «Нравятся?»

И: Что вы там поймали? Садитесь.

Д: У меня затекли ноги.

И: У вас затекли мозги, а не ноги. Давайте выясним кое-что.

Д: Вначале уточним, что такое кое-что.

И: Кое-что, уважаемый Дружище, это все. Сколько вам лет, где ваша жена и какую книгу хотели бы прочесть?

Д: Хитрец!

И: Я честен, Дружище.

Д: Сорок три, два года назад умерла, книг не читаю.

И: Ну, может быть, брошюру…

Д: Брошюру про шуру.

И:…сборник, подшивку, газету, буклету, штиблету?

Д: Что нового там? Фундаментальные сдвиги общественного сознания, цементирующие контакты, а на худой конец – заметки хренолога.

И (строго): Через призму агрессивной эстетики и идейного крохоборчества желаете очернить действительность?

Д (кричит): Гимнами не увлекаюсь!

И (спокойно): Я ищу дверь и чувствую, что вы знаете, где она.

Д: Ну, и ищите. Я пошел.

И: Куда? Здесь нет двери.

Д: Где же она?

И: Вам лучше знать. Есть много тайн, но вечных тайн…

Д: Нет. Все же, как вы сюда попали?

И: По прихоти судьбы. Хватит мозги пудрить, отвечай.

Д садится, тупо смотрит в сторону, молчит.

И: Эй, что там? Веревку проглотил?

Д молчит, И подходит к Д, за волосы откидывает голову.

И: Что с тобой, плохо?

Д (тупо, сонно): Дверь, стол, стена…

И: Таблетку дать? (В зал.) Неужели не очнется? Надо его проверить по всем правилам. (Сдергивает свой галстук, сует в нос Д.) Как вы думаете, что это?

Д: Г-г-галс-с-с-тук.

И: Не совсем точно. Это тряпка в виде ленты для украшения туалета.

Д: Я хочу туда.

И: Сейчас не время. (Снимает часы, показывает Д.) Не спешите с ответом, что у меня в руках?

Д: Машина для измерения времени.

И: Допустим. Какого времени, что осталось или что прошло, как мы сидим здесь?

Д (зло): Так ведь стрелка крутится.

И (гневно): Она когда-нибудь может сломаться!..

Д: Чего орешь, сейчас как дам в… галстук, часики. Ты за кого меня…

И: Сидеть, я тоже не сверхурочный ребенок от хохотушки-дозревушки.

Д (встает, бросается на И): Ты мне, сучара, наивняк не гони, личико отрихтую.

Неуклюже пихаются.

И (примирительно): Ладно, оставим нравственные ориентиры. Присядем. (Повязывает галстук.) У вас болит голова? Нет? Отлично!

Д: Превосходно лучше, чем отлично, или наоборот?

И: Отнимите от 93 семь и восемь десятых.

Д: Не буду.

И: Глагол быть и глагол есть…

Д: Знаю. Быть – это долженствовать, стать, сесть, говорить, говоря на вашем языке – делать тлюкки-плюкки, или на гора пару горячих, или заварзастать оборжелую мохролицку, или потрюхать дыкорявиной завжелый езолах, или не а потом, а оптом принимать нравственно-эстетическую потребность задуматься над переменами в минуты духовного взлета. (И с восторгом слушает каскад.) Глагол есть – это глагол жрать, давиться, нюхать хризантемы и воспевать адамистические претензии…

И: Шероховато, но!

Д: Наято ртуить льзяжно укае, ожесса ятать озеоза лойе.

И (нахмурившись): Дверь понятна всем, а над дверью, за дверью это и я не понимаю.

Д (словно очнувшись): Что еще угодно?

И: Отнимите от 93 семь и восемь десятых.

Д: 85,2, 68,4…

И: Умгу, так, быстрее.

Д: 60,6. (Сбивается, растерянно смотрит вверх.)

И: Еще быстрее… (В зал.) Слабые умственные способности.

Д: Не могу, все время думаю о другом.

И (соболезнуя): Знаю, о двери.

Д: Хочу отдохнуть.

И: Разумеется, можете сделать шагов 20. Нет, много. 15 шагов. (Достает из тумбочки связки ключей.) Беда: ключи есть, двери нет. (Оглядывается на шагающего Д.) Экая наглость. Сделано уже 17 шагов!

Д: Пятнадцать с половиной, напрасно волнуетесь.

И: Да, волнуюсь, у меня нежная конституция, время идет. (Искренне трагично.) Меня ждет жизнь, а вы здесь прогуливаетесь. Стыдно!

Д: Я могу сесть, но до стула еще три шага с четвертью. Как быть?

И: Я не в силах решать такие вопросы.

Пауза.

Д: Мне так и стоять?

И: Сами решайте, но за все ответственность несете вы. (В сторону, устало.) Что делать? Столько времени впустую.

Д: На вопрос «Что делать?» есть ответ: делать что. В это что входит и банджо, и лоджия, тамариск и лев, ветер и нога. Входит все, кроме двери. Она или закрыта, или открыта. Иногда она скрипит, падает, но никуда она не входит, да и не выходит.

И (отвисла челюсть, взъерошен): Какие способности. Но к чему вы это говорите?

Д: Догадайтесь.

И: До гада еще доберемся. (Елозит в пиджаке.) Не знаю…

Д: Не знаете, а уже говорите. Вы сначала узнайте, уточните, проверьте…

И: Мне пришла…

Д: И ушла…

И:…в голову мысль…

Д (неумолимо): Галоши-то хоть сняла?

И:…мысль, что поиски двери тщетны, что искать дверь – это искать сожженные дрова. Вы никогда не удивлялись: кидаешь в печку дрова, кидаешь час, другой, так как дом надо прогреть. В доме давно не было людей, холодно, осень, идешь за дровами. Они сырые. Тебе одиноко…

Д: Никогда.

И: И вот растапливаешь, топишь.

Д: Топить можно лишь дохлятину.

И: Протапливаешь и… дров нет. Удивительно.

Д: Прибавляйте к 93 семь и восемь десятых!

И: Ирония неуместна. А там, за дверью к тебе бросится женщина и скажет: наконец-то.

Д: На конец то?

И: Вы гнуснейший тип, тупая жаба.

Д: Да, но все-таки, на какой конец?

И (смотрит на часы): Ай-яй-яй! Говорим уже две недели. Пора бы и получку получать.

Д: Пол не учат, а моют.

И: Ах, оставьте!

Сверху на детском парашюте опускается на стол сверток.

Искатель распечатывает, читает.

И: Не забыли, и вам тоже, Дружище. Ровно сто, заработали. (Отсчитывает для Д четыре бумажки.)

Д: Это не сон. (Качает головой.) Всего четыре. Почему не сто?

И (читает бумагу): Вычли подоходный налог за стул, за эти стены, за одежду…

Д: Костюм мой, покупал сам.

И:…за строительство магазина, за улыбку продавщицы, за освещение по дороге от магазина, за… (Переворачивает лист.) кхм… либидозную структуру, за возможность беседовать со мной, за амортизацию словарного запаса – за воздух ведь не вычли, чего нос повесили…

Д (горько): Повесили нос.

И: И за надежду выйти отсюда и (Злорадно.) за то, что хватали должностное лицо за пиджак.

Д: Вам сколько начислили?

И: Не густо. Ровно 1000, плюс надбавки за вредность, за удаленность.

Д: Уда… от чего?

И: За степень мудрости, за безотцовщину, за верность жизнеорганизующему началу, за особенности исторического процесса, за поиск внутреннего совершенствования.

Д (грустно): Чегодаж крависно удиенно, сутмо скоро короком сопей.

И (строго): Прекратите материться.

Д: Отчериться, дочыцериться, лбомщуриться, ящуриться…

И (достает из тумбочки серый шар, блюдо, нож): С вами топор не сваришь, а сваришь, так не съешь… (Ножом разбивает большой шар. Освобождает арбуз от гипсового панциря, режет.) Тебе полови – на и мне полови – да. Угощайся. Видишь, я запасливый, с осени заготовил, обмазал гипсом и, видишь, через полгода витамин. А ты что умеешь, ты что знаешь? Ну вот, к примеру, ответь: когда и кто изобрел весы? Молчишь, только семечку лузгать востер. За тебя отвечу: в 869 году некто Фидон.

Д (поедая арбузную дольку): В каком году изобрели корабельный якорь?

И: В 578 году до н. э., Дружище. А теперь ты ответь: когда и где появились первые виноградники?

Д: Сто лет назад где-нибудь недалеко.

И: Эх, голова. Не знаешь ничего про дверь, про весы… В 276 году до н. э. Ну, а теперь меня спрашивай. Вкусен арбуз? То-то, будешь со мной беседу беседовать, не то еще отведаешь! Но где же дверь? Где дверь, через которую… кот, кису орую… можно уйти.

Д: Зачем уходить, здесь не дует, тепло, зарплата.

И: Я могу дать вам отпуск.

Д: Замечательно, но (Раздумывает.) я не знаю, куда я пойду.

И: И я не знаю.

Д: Догадываюсь кой о чем. Если скажу, где дверь…

И: О, друг мой, я найду ее сам, ты только скажи, что она существует.

Д: Это тяжело, невыносимо, да, я видел много дверей, снаружи, изнутри. И никогда не видел двери в том, в этом смысле.

И: Смысла нет, его заменила логика, логику шляпа. Дверь я видел, ее видели все, но никто не открыл ее… Проделана большая работа, чтобы узнать в вас именно вас.

Д: Повторяю, что не знаю никаких таких ваших дверей.

И (гневно): Опять эти рыночные разговоры. Ваших, наших, таких, никаких. Вы добиваетесь взятки? Данные анализа говорят против… То есть за вас.

Д: Вы на каком языке нетто, тара, бруттобарщину несете, голубчик?

И: Ну знаете, субчик, молодчик, паркетчик, жестянщик.

Д: Диванщик, сметанщик.

И: Ставите меня в глупое положение. Взгляните на стену. Если есть стена, есть и дверь, если есть дверь – есть выход. Если найдем выход, мы уйдем.

Д: То ли липа, то ли верба сыплют листья в овраг. Что-то вышло не верно, получилось не так.

И: Кошка, падая, поворачивает свое тело лапками к почве, закручивая внутренности своего тела в обратную сторону.

Д: Вы не уточнили, куда падает, откуда?

И: Никогда не сидели ночью в лесном доме с лампой спиной к открытой двери?

Д: Сидел.

И: Ну и?

Д: И запятая ну.

И (зло смотрит на Д. В зал): Мне кажется, он понимает больше.

Д (ладонью по лицу снимает «паутину»): Может быть, вас интересует моя частная жизнь?

И (задумчиво в сторону): Пусть отвлечется, а потом… Конечно, это бывает интересно.

Д: Расскажу, как познакомился с Наташей. Сижу в ресторане. Вы знаете, в каком, пью.

И (у стены, руки на груди): Дальше.

Д: И вдруг подкатывается ко мне Натуля, вся конфетка, и говорит…

И: Что говорит?

Д:…хошь, говорит, развеселю. Давай, отвечаю. Она мне историю.

И (строго): Какую?

Д: Заклеил иностранец кралю и в кабак ее.

И: Чем заклеил?

Д: Поймете. Выпили.

И: Много соли съели?

Д: Она апельсином хочет…

И: Что хочет?

Д:…закусить.

И: Кто же мешает?

Д: Апельсин очистили, шкурку выбросили. Иностранец удивился и говорит: у нас шкурки от фруктов собирают в коробки и на фабрике делают из них яичный порошок. Этот порошок упаковывают в другие коробки и продают вам за валюту.

И: При чем здесь валюта, не логично.

Д: Повел ее в номер, заходят.

И: Закрылись?

Д: Да, дверь на ключ.

И (в зал): Проговорился, снова дверь!

Д: Разделись, она ему: позаботься, чтоб деток не оставить. Он обул, что надо, помиловались. Обувку снимает и бросает.

И: В дверь никто не стучал?

Д: Причем здесь дверь? Она удивилась, что он обувку бросил, говорит: у нас ее использованную собирают в коробочки, отправляют на фабрику. Там делают жевательную резинку и отправляют вам за валюту. (Смеется, вытирает слезы.)

И: В своем мерзком анекдоте вы дважды упомянули слово дверь. Значит все врали, что не знаете никакой двери. Не страшно?

Д: Вы постоянно угрожаете, я не боюсь.

И: А если наговорю. (Садится за стол.)

Д: Меня?

И (хмуро): Кстати, по истечении определенного времени я обязан представить отчет о том, где дверь и куда она ведет, или…

Д: Что или?

И: Будьте благоразумны, начнем сначала. Как вы представляете себе нашу искомую?

Д: Да что же это? Поймите, я сойду с ума от этих заморочек. И что значит «после определенного времени»?

И: Мы задаем друг другу только вопросы. Настала пора ответов. Вам страшно! И мне не по себе. Музыку слышите сейчас?

Д: Слышу, как бьется мое безграмотное сердце, я стал задыхаться. Принесите воды. (Расстегивает воротник.) Все знают дверь, все, кроме вас.

И: Все меня не интересуют. Именно вы видели дверь? Видели! Даже трогали. (Встрепенулся.) А может быть, открывали? Открыли и заглянули?! Потрясающе, не в силах поверить.

Д: Да, видел, трогал, открывал, заглядывал.

И (поспешно): Успокойтесь, а то забудете, как все было. Тихо, дышите глубже. Так, ну а теперь по порядку.

Д (ударом по сгибу правой руки делает левой жест): Bo-o. Видел. Ты хочешь сбежать. Не-е-ет. Не позволю.

И: Ты сейчас сказал «воды». Может быть «воды», желаешь исцеления?

Пауза, во время которой Д и И ходят тиграми в клетке, разминают плечи, пригибают спины, приседают, вращают головой.

Д (продолжает ходить): Не могу удержаться, чтобы не рассказать коротенькую историйку. Встречаются два червя. Один другого спрашивает: ну как дела? – Спасибо, ничего. А твои как? – Тоже помаленьку. – Отец дома? – Да, под камнем. А твой? – Мой с мужиками ушел рыбу ловить.

И: Зачем вы меня нервируете? (Ходит.) Я понимаю, хочется иногда по молодости лет пошустрить, побегать. А на старости лет… (Смотрит на Д как на тлю.)…когда подлокотники вышибают и сердце болит…Экм! Не сладко. (Садится.) Что мне с вами делать? Я вас лишу пространства.

Д: Как часто повторяем мы пространство. По логике – пространство – про и стра. Но про чего же про, как далеко оно? И про чего же стра? – страданье, зданье, страх – оно.

И (встает, энергично обращаясь вверх): Рассвет души, огонь вечерний, туманы над рекой, и мы как призраки покрыты мглой осенней. Скороговоркой смягчаем боль в груди. Ты потерпи, пройдет она, вернутся дни былые и перелетные певуньи, лед заблестит под вешним солнцем, удалую песню споем мы вместе.

Д: Загадками говорите, таинственно и зыбко осветит все луна, она полна как чаша, которую придется иссушить. В который раз шагаем в дверь и вспоминаем в который раз ушедших за нее, наши это дети, они живут среди желтизны страниц. Не душно ль им? Уютно, тесно? Накормлены, напоены? Неизмеримая дорога…

И (подхватывает): Как дорога и как безлюдна, одна она. Шагаем через гать. Рать наших рыцарей останется в шкафах, и старый хрен, служитель колченогий нежнейшей метлицей пылинки прогонит с забытых фолиантов. Анды, панты, брилл…

Д (вынимает коробок спичек из кармана, кидает на стол перед И): Что это такое?

И (устало): Дураку ясно – спички.

Д: Дураку ясно всегда, это коробок.

И: Ну да.

Д: Это не коробок, а предмет.

И: Возможно.

Д: Это не предмет и не возможно, это пожар, это тайфун, надежда, пища, уют, сон.

И (с иронией): Всё?

Д: Это жест моего вам презрения. И к тому же я давно голоден. Достаньте из вашей тумбочки что-нибудь.

И (наклоняется, ищет в тумбочке, достает небольшую деревянную скамейку): Ничего нет, осталось только это.

Д (подходит, берет скамейку, взвешивает в руках и смотрит на И): Что это?

И: Это и что и это.

Д: Это же трибуна.

И: Пусть будет трибуна, если вам есть что сказать.

Д: Мне всегда есть что сказать, но некому сказать.

И: Вы с самого начала делаете ошибки.

Д: Первая – что не заметил подвоха, когда вы предложили кофе, а протянули чашку. Это в начале беседы. Вторая ошибка – я стал отвечать на ваши вопросы, третья – под дверью можно понимать что угодно.

И: Кому угодно и почему под дверью, а не за дверью.

Д: На все вопросы надо было отвечать свистом.

И: Хм, однако вы кое-что можете думать.

Д: Здесь еще портрет и лыжи. О них вы спросите сейчас: зачем они?

И: Угадали.

Пауза.

И: Полощется тело в небесном пиру, явь слов улетает иначе.

Д: Всему есть предел.

И: Обидно за вас – вы – обыкновенный культуртрегер сучизма, прелесть бамбуся, но только глазки кучкой. Обижаться на меня некогда. Обратите внимание на такую особенность: три брата – Иван, Дмитрий и Джон преподают различные дисциплины в университетах города Н, НН и ННН. Иван работает не в Н, а Дмитрий не в НН. Джон преподает не историю и не биологию, зато два других брата много ездят. Какую дисциплину преподает Фред?

Дружище медленно надевает лыжи и всходит в них на скамейку-трибуну. Лыжи надеты не вдоль, а поперек движения. Влезая на трибуну-скамейку, он падает; настойчивостъ и осторожность передвижения все же выручает его. Он взошел, улыбается.

И (в зал): Счастлив, как слон после бани.

Д (поправляет костюм, откашливается, обращается в зал уверенно, сильно): Как вы успели заметить, месяц я отдыхал в свое удовольствие. У меня был отменный… ученик…

И: Я тебе покажу, ученик.

Д:…чем отличается суп от похлебки, восстание от мятежа, гвоздь от металла? Разведчик развирует, шпион шпионирует. Теперь вместе со мной произнесите с закрытыми зубами и закрытыми губами слово Ансамбль. Три, четыре. (Д показательно шевелит щеками и челюстью.) Произнесли, запомните. А сейчас произнесем Ансамбль только с закрытыми губами. (Д двигает молча челюстью, И тоже.) Запомните произношение. Теперь произнесем слово Ансамбль с закрытыми зубами, но с открытыми губами…

И: О каком ансамбле молимся: песни, пляски и хамства?

Д: Торопышка был голодный, проглотил утюг холодный. Дальше.

И: Дальше только через дверь.

Д: Этот пасынок (Показывает на И.) научился на сегодня говорить только с закрытыми зубами и губами. Он, конечно, откажется сейчас от демонстрации своего так называемого интеллекта.

И: Нет.

Д: Тогда возьмите лист бумаги и напишите четыре любых слова.

И (берет из тумбочки лист бумаги, пишет. Дружище, сложив руки, величаво стоит на лыжах на скамеечке): Вот.

Д: Несите сюда. (Читает.) Невеста, дом, огород, солнце. (Рвет резко на части, кидает через плечо.) Всех наслаждений не изведав, личинка ящера собрала чемодан. Вам ясно было приказано: напишите – одно слово (загибает палец), четыре – второе слово… (Загибает второй.) любых слова – третье и четвертое слова. Всего четыре. (Выпучив глаза.) Понял, морская словесная свинка?

Занавес

1980

III

Встречи с Артемидой

Роскошный авто красного цвета остановился. Перед особняком с фасадом, расчленённым горизонтальными, по этажам, карнизами, вертикальными, связывающими оба этажа, пилястрами; иногда края замкнуты выступающими на фасадную сторону ризалитами, или же линия эта прерывается сталактитовыми нишами балконов; перед особняком цветочный узор; кипарисы, обвитые гирляндами роз, широко раскидывающие крону деревья с плодами запретного вкуса; вырастающие из ваз букеты; среди ветвей и цветов птицы; по бокам и внизу, в геральдической зеркальной композиции – львы, газели, павлины; встречается и фигурная живопись: в нишах женщины в высоких тиарах, с цветком в руке, на потолке – гурии в красных шароварах, с ниткой жемчуга в волосах, фризы со сценами войны и охоты; есть также и несколько мозаичных портретов Артемиды; перед особняком – я не забыл – остановился авто. Над газонами порхали в изобилии бабочки, что было вовсе не удивительно, ибо полыхало в полном разгаре лето, уже положившее лёгкий загар на лицо молодого человека в белом костюме. Он ловко выпрыгнул из спортивного авто и с сак-вояжем в одной руке (такие сак-вояжи, несомненно, любезная читательница видала, путешествуя по Югу или пребывая на Водах), а в другой – мы всё ещё говорим о молодом человеке – с букетом шикарнейших роз, не менее роскошных, чем и день, и авто, стоявшие на дворе, прошёл в самоё особняк, выказав в нескольких шагах, сделанных по молодому гравию, изысканность манер и блестящую образованность, приобретённую, естественно, в лучших университетах. Дверь не скрипнула. Я подошёл к двери, разорвал вышенаписанное и начал рассказ снова.

Лес восторженно наблюдал в прозрачном озере собственное отражение. Мне захотелось глубоко вздохнуть и запеть, и я запел нечто родное и близкое, чуть путая слова. Я шёл по таинственным дебрям, любуясь то незаметными цветами, то скромной кочкой; прислушивался к струению смол, обняв еловое тело. Вечером руками наловил форели и под гитару пел о далёких странах, об отважном капитане и о верных глазах. Около весёлого и яркого костра насытился жирной и ароматной ухой; затем, свинячье ухо из всех наисвинейших, захрюкав, вспомнил о долге писателя, об умном читателе и быстренько набросал план.

План сочинения.

1. Вступление.

2. Основная часть.

3. Заключение.

Во вступлении мне приказали описать своё детство, отрочество и юношескую любовь. Первые годы на заводе, любовь к труду и трудовую любовь к фабрике, ошибки первой, второй и последней молодости, любви, второй любви, третьей ненависти, пуля в висок, кто дальше хоть слово, е…т твоё долото в собачью ж… сопливой шлюхи у вокзала первой в мире чугунки. В основной части описать бы выпускной бал, белые ночи, белую кожу девушки в виде закладки к книге Тургенева «Ася». Опишу драку с учительницей рисования, коитус в забое, первый трихомоноз, убийство сердца умом в вагоне подземки зимней ночью после прогулки по Дворцовой площади с томиком, блоком сигар и соплёй под носом дебелой красы смазливой хохотушки с рябой спиной и сотней карбованцев в чулке, поющей навзрыд и со мною: пусть она крива, горбата, но червонцами богата, вот за что её люблю, да, да! И ещё приказано описать свои студенческие годишки, службу в армии, поимку диверсанта на границе, встречу с домом, работу, парашу, общагу, спирт, домино и в конце женитьбу на крошечной сиське с богатой папаней. В заключении я уже описал все ошибки и клялся, что буду мировым передовиком и парнем. Во втором и последующих заключениях опишу невозможные страдания непонятого человека, одинокого путника в мире суеты и предательства. Хотелось бы отметить созидательный труд, мои праздники после трудовой вахты и моих товарищей, т. е. комрадов по сверлильному цеху, и описать ещё также, как я в конце созревания заимел-таки домик с крыжовником, киськой, личным колодцем, сидя в котором на хребтине собственного кота вышивал проволокой мудрую и смешную поговорку: не плюй в колодец, пригодится ещё утопиться. Уже готова, давай, умная тётя, подсаживайся, порубаем ушицы, затем споём «Из-за острога на стержень», а там и спать.

Как и все гении, я начну повесть с автобиографии. Неважно, где я родился. Где сказал начальник, там и вылез. Как и все подонки, кричал, плакал, этому научили до рождения. Если доведётся ещё вылезать из светлицы, от счастья умру на пороге. Район Питера, где я родился и рос, населяли некогда извозчики, грузчики, мастеровые. Безысходность и мрак прошлого не только сохранились, но приобрели вид классический, форму законченную. В косых огромных заборах, в складах, заколоченных век назад, будках, ларьках, магазинчиках, мостовых – недалеко от меня ржавел невесть откуда взявшийся остов самолёта, – в мощных банях, городах сараев, район этот, огороженный рекой Вонючкой, коксовым заводом, болотом и кладбищем, являл собой перл градостроительства. Ко всему находились здесь две больницы «М» и «Ж» с вечно закрытыми дверями, мясной музей, скотобойня, полсотни будок «Пиво-воды», где бойко шла торговля скобяными и москательными товарами вкупе (вот уж фантастика) с товарами для новобрачных… Список примечательностей хотелось бы продолжить: лавочки мусорщиков, откуда пахло мокрой бумагой и необглоданными костями, глистогонный офис, клеевое училище, протезная академия, эпидемстанция и 178 труб, харкающих сажей редчайшей стойкости, обилие общежитий. Нередко в день знаменательностей дружные отряды после 11 стаканов (подсчитано) водки на душу вылетали из общаг на простор. На нём же имела честь быть заграничная игра волей-болл. Болельщики продолжали лакать зелье на грудах рельс и холмах мела.

Первый тайм оканчивался дракой. Как только начиналась буча, вездесущий человек с тихим голосом звонил в учреждение тихое и видом неброское, имеющее под своим крылом орлов, которые в свободное от стрельбы время крутятся на кольцах, ломают шею толстой тяжёлой кукле и изучают увлекательнейшую историю… Пока энтузиасты кровавой потасовки палками с гвоздями, трубами, кирпичами, а то и стамесками успевали разрядить свои ряды, машины с милыми ребятами в портупеях прибывали на зов неизвестного и… кого-то увозили на цинковый стол, а кого-то под северное сияние шить кальсоны и разводить тоску. По вечерам из сада из-за мокрых простыней нёсся красивый баритон под гармонь: Мы с родняшенькой сидели в рощице берёзовой… Бельё к ночи сырело больше, а голос, столь неуместно приятный, высыхал. Сказывались и «Спотыкач», и предчувствие рабочей смены. Затем раздавалось несколько криков со стороны кладбища, прогремит выстрел, свистки, и повиснет над этим жилищем-нежилищем, фабрикой-нефабрикой одинокая звёздочка ракеты. Осветит на миг пыльный фикус, окурки в кильках, стаю крыс под иконой, закатившиеся глаза ткачихи и сильную руку с наколкой, сжимающую челюсти молодухи.

Отца моего забрали ночью. Он прервал свои мечтания о сыне инженере и стал пильщиком. Не знаешь – научишь, не хочешь – заставим. Он где-то что-то строил, перестраивал, копал, закапывал, напевал: Вы здесь из… разжигали пламя, спасибо вам, я греюсь у костра. Через пятнадцать лет к нам пришла официальная тётя с ридикюлем и принесла официальные извинения: папу грохнули по ошибке.

Над проспектами и каналами закружили самолёты. «Сижу, читаю без лампады…» Где-то бомбили, кого-то засыпало, что-то стреляло, куда-то маршировали. Напрасно старуха ждёт парня домой, ей скажут, она не услышит. Серьёзное то было время. Мемуары о нём неплохо кормят сегодняшних литераторов. Меня учили фрезерному делу в ремеслухе. Я часто болел, то дизентерия, то дистрофия, то туберкулёз… твою мать.

Мне было скучно жить. Грязь сменялась пылью, пыль болезнью. Иногда бегали смотреть, как дерутся на ножах или пляшут под баян вкруг пивного ларька. Делали самопалы, заряжали их рублеными гвоздями. Я на дуэли одному подонку ухо отстрелил. Он за это, сучье вымя, ключицу мне ящиком расх…л. Старшие ребята пускали слюни над трофейными порно-открытками в затхлом бомбоубежище. П…ли от тоски маменькиных сынков. Тот, кто половчее, в 12 лет неизвестным способом стал мужчиной и носил в кармане гондоны, выловленные в Обводном канале. Родители мои были самоё заурядность. Мать до сих пор на паучий манер убивает досуг вязаньем; папуля скрывается от меня на том свете, а то разорвал бы его как муху: не мог свой надой протеина сцедить в отхожую яму! Меня зачали на ипподроме, – как сказала гадалка, – за минуту до того, как гнедой Колос (старожилы помнят) принёс, – добавил муж гадалки, – выигрыш моему папеньке, о котором выше было сказано, что его в тяжкое время грохнули для пользы отечества ради, к этой теме вернётся мой сын, если я его через минуту зачну – моя любовница дрыхнет, я прошёл на кухню, выпил десяток флаконов валерьянки, запьянел (истина в вине, а не в водке) и вернулся к теме своего детства.

Меня зачали днём в дождь прямо на скамейке, не раз видел я эту сцену и сам бывал на ней. Последнюю и первую радость ощутил, когда научился завязывать шнурки не на один, а на три бантика, что и было отпраздновано под столом (там моё ранчо) куском старых обоев со сладким клеем. Клянусь всем, если таковое есть, больше никогда не был так счастлив. Из меня, быть может, получился бы преподаватель завязывания, лет через тридцать, смотришь, – высшая школа повяза, диссертантство, почтенное ожирение… подошва за день сгибается две тысячи раз… мысль?.. больше… о чём это я? о детстве! Значит, родился. Что ж, обратно не затолкаешь, урожай получился второсортный. В два года я выкидывал из окна кукол, нравилась игра в нераскрывшийся парашют. Однажды, налив воды в бутылку, вручил матери: Мой друг, это запас на случай войны. Дальновидностью отличался с пелёнок. Старшая сестра умерла до меня, её похоронили вблизи барака, из него выглянул полюбоваться незабудками, они украшали холмик над сестрой. В неё сытый копр загонял бетонную сваю. Здесь будет со временем дом, и там будет современный дом, везде будет дом стоять и быть, жить и смеяться в… доме всегда, определение опускаю. Или здесь построят гараж? Остроумно! В детском лагере обожали игру в профессии. За форте-пиано садилась воспитательница, баба-пень, лысая башка; она наигрывала марш, а мы ходили по кругу строевым шагом с отмашкой рук, с оттяжкой носочка, с пристяжкой соплей-воплей ссаной радости крошечных обормотов. Музыка внезапно обрывалась. Мы замирали в разных позах, изображающих кое-что: кухарку, охотника в засаде, продавщицу, пограничника в зоосаде, врача, прослушивающего грудную клетку и (о, детство!) находящего что-то в клетке, грузчика и даже ворюгу. Я же часто застывал в позе не то футболиста, не то борца за гуманизм. Воспитательница ходила между живыми скульптурами и наводила последние штрихи. Моя поза вызывала у неё икоту и пот, она выламывала нежные конечности и превращала меня в счетовода. Если уважаемая читательница позволит (пусть только не позволит!) продолжить рассказ, я продолжу его в том же детском лагере; рассадив на коврике, читали нам сказку про волка и шапочку. Я знал, что это очередная нае…ка и размышлял не над тем, откуда берутся волки, а откуда приходят мудрые шапочки. Мой лобик, в меру узкий, бледный лобик кретина и сволочишки, лобик, закрывающий мозг, неспособный до сих пор понять, как работает радио, мой лобик морщился от усилия понять – почему я сижу здесь, среди ненавистных ровесников, ещё больших дебилов, чем я, а не бегаю по траве-мураве. Сотоварищи по причмокиванию над похлёбкой, испытывая первый оргазм от незамысловатой фабулы, сидели, отвесив челюсти. Вдруг за окном над любимейшим городом поплыли гудки заводов и паровозов. Мне исключительно дороги все штампы, в том числе «поплыли (брассом) гудки…» В тот день над утренней лосиной в каком-то неземном майонезе (апрельонезе) скончался кормчий. Скосив глаз на портрет, воспитательница подняла нос и, после минуты анабиоза, в трёх словах поведала о его изнурительном детстве, трудовой ниве, о страшных мучениях, их она живописала особенно. И в то время, как вся материя справляла траур по усопшему, а боги выжимали слёзы из пиджаков, а то самое время я рассмеялся. Так родился пересмешник. Тотчас меня отвели в козлятник, и там кузькина мать показала, как зимуют крабы. Их мясо автор обожал до самой смерти, но… архитекторов не любил. Дело в том, что меня п…ли по почкам (с ними я разделаюсь не без помощи ликёро-водочного завода) деталью от игры «Юный архитектор», стропилиной крыши будущего. Да-с, непротивление злом…

Свой первый рассказ я состряпал на втором году ликвидации безграмотности. В нём описывалось возвращение блудного сына. Оригинальная тема. После долгих скитаний сын, хромой и босой, стучится в обшарпанную дверь. Мать (как раз!) при смерти. Он на коленях (на своих) перед её кроватью. Мать лежит на столе. Тепло. Состояние безнадёжное. Крики: я виноват, я сука. Мать лежит. Совсем тепло. Крики сильней, они поднимают больную, но оказывается, что это не его мать (а, какой я изобретательный); она от испуга падает лицом на раскалённую, с остатками чьих-то яиц сковородку. Жарко. Полная безликость. Сын чужой матери сатанеет. Он спасает, себя он не любит. Он любит уже весь мир, его везут на лесозаготовки, где он становится, так сказать, правильным парнем. Спустя век я с восторгом читаю, выдавая теперь за пародию, этот рассказ. Слушатели катаются по полу. Второй и третий опусы написал на темы не менее исключительные. Бродяги, одиночки, калеки; вообще тёмный мир занимал тогда значительную часть в творчестве. Затем погрузился в другую тему – отвергнутая любовь. Но и здесь не заслужил даже банного веника, куда там до лавров. С технологией воркования не был знаком, на уроках анатомии падал от стыда в обморок (потом писал доносы на учителей), а первая и единственная «связь» случилась лишь в 60 лет, что делать, только к этому сроку появились первичные половые признаки.

Молодой человек с блестящим образованием вышел из роскошного особняка и быстро укатил в автомобиле. Прослушав в следственном изоляторе раз двадцать оперу «Хованщина», я был освобождён. За то время, пока я наслаждался классикой, в городе произошли большие изменения. Ходил только один автобус. Он повёз меня по улице Улыбок, по улице Нового Рождения, Перевоспитания, Признания, Чистосердечия, Возмездия, Выяснения; на проспекте Начальника я вышел и… был остановлен девушкой. Она спросила дорогу до площади Откровенности. Внимательно выслушав объяснение, возразила: Я только что прошёл этот путь и не нашёл никакой площади!.. Наверное, я ослышался, но когда меня снова остановили, на этот раз молодой человек, и заговорил, сохраняя окончания женского рода, я возмутился, а возмутившись, сел в автобус и поехал к морю. Всё в тот же автобус вошла женщина. Длинные перчатки. Глаза под тёмными очками. Несмотря на то, что много мест было свободных, она остановилась около меня. Автобус, не снижая скорости, сделал поворот. Женщина не удержалась и упала на меня, локтем сломав дужку моих очков. Я выругался и зло заметил, что следовало бы крепче держаться. Она вдруг зашипела губами и носом, затем склонилась и просвистела: чем, сволочь, чем мне держаться? Ярость была непонятной. Она взмахнула руками и ударила о поручень. Что-то белое посыпалось из лопнувших перчаток. А женщина всё била и била поручень руками. Перчатки вовсе лопнули, а мой костюм покрылся осколками гипса. Она уничтожала свои искусственные руки; теперь вместо них свисали грязные лохмотья перчаток! Я усадил её. С головы её сполз парик, и я увидел обритый, весь в кровоподтёках, череп. Автобус остановился. Я вынес рыдающую женщину на пустырь и положил среди хилой полыни. Когда она заснула, вынул из её сумочки удостоверение личности. Без удивления обнаружил, что обладатель (-ница) сего документа – мужчина, чрезвычайно похожий на спящую. В ожидании пока это проснётся, сидел и курил. Не было ни печали, ни страха. Я сразу заметил – город пуст, пусты дома и дороги. Лишь изредка появлялись существа, мягко говоря, не того пола, и все они спрашивали у меня дорогу. Что произошло в городе за дни моего знакомства с оперой «Хованщиной»? Куда делись жители? Отчего в городе тихо, неубрано, где машины, где зори рекламы, где визги трамвая? Безрукое зашевелилось. Я склонился. На меня смотрели.

В то время я снимал комнату недалеко от городской свалки. Здесь было и чисто и тихо. Окна (описание вида из окна – непременный атрибут повествования) выходили в заросли крапивы. Это существо я любил и люблю весьма очень. Толстые кряжи крапивы, опутанные вековой паутиной, по ночам скрежетали, раскачиваясь и звучно стрёкая. По утрам я высовывал из окна стонущие от сырости ноги в этот колючий бор и обжигал их целебным злом. Я давно уже ничего не пилил, не строгал. Все книги продал за тридцать сребреников. На скорбную зарплату сборщика снега отоваривался древесным сидром. Последняя банка этого вкусного дерьма лежала вчера. С близких пор решил заботиться о здоровье. Затем следует удар по голове, конец первой части не помню.

В сопровождении стройной фигуры шёл по длинному коридору. Мягкий свет и блестящий. Шёл, стараясь попасть в ногу спутника. Нелегко. Заметная игра в такт гнала останки мыслей, тяжёлых – не вовсе точно; для стилистической аккуратности времени нет. Лестничный марш – бросок, коридор. Улица, в эту дверь мы входили. Лифт, снова лифт, так не пишут, пять порций лифта с содовой, плиз. Пока шли, выросли усы. Поднимались с пересадкой. Множество дверей. На ходу открыл одну, а там коричневая стена. – Не волнуйтесь, вы в безопасности, – сказал спутник, – скоро придём. Через два марша, обогнав, сильный спутник открыл дверь. Вошли в спортивный зал. Было свежо. Покачивались кольца; мимо пролетела граната и не взорвалась – спортивная. У шведской стенки на скамье двое. Тихая беседа. Увидев меня, один из тренеров исчез. Другой двинулся, закурил хмуро, приблизился. Приблизившись, обдал фиктивной улыбкой: Вот, Паша, и свиделись. – Сколько же лет прошло? – Но мы ещё не знакомы. – Я полагал, так принято. – Подробности этикета после. – С готовностью. – Дело вот в чём. К Великому Празднику мы наметили издать книгу. Она должна быть и умной и весёлой. Вам известно, что за время Великих Перемен все библиотеки сгорели. – Он помолчал. – Да и писатели куда-то уехали. В нашей картотеке лишь вы числитесь графоманом, но я-то знаю, что это конспирация. И поскольку, – он взял гранату, метнул в угол, – все писаки, – граната ударилась в угол, – есть настоящие графоманы, – граната взорвалась, осколков не было, – то мы их, – он взял вторую гранату. – Я честный человек и не хочу лезть в грязные делишки, – сказал я. – Какой у вас пол? – Деревянный. – Поправимая ошибка. Итак, приказываю, к Празднику принесёшь сюда рукопись рассказа или романа, всё равно. Что-нибудь из прошлого, сцены быта, поменьше пейзажей, побольше экстаза. И чтоб книга была написана без тормозов, с матом, с откровением… мы отблагодарим… Итак, я надеюсь. – Так точно, – кто-то ответил за моей спиной. – Луиджи, выпиши человеку на творческие расходы и оформи на службу в Бюро.

Я закрыл глаза и очнулся дома. Лёг на диван, стал долго рассматривать потолок, оклеенный газетами. Утром меня отвезли на новую службу. В мои обязанности входило задавать вопросы клиентам и размышлять с ними о сказанном, об ответственности за сказанное и недосказанное, ловить на слове, давать и отнимать слово… Нет, всё было не так. Честно говоря, я сам не понимал, что входило в мои обязанности и какова цель этих загадочных бесед. Я разговаривал с ними о погоде, о работе, о жизни… Самые невинные (а премудрая читательница знает, что это не так) вопросы задавались и мне. По инструкции я радовался, что общее дело идёт довольно успешно. Сегодня беседовал с пожилой женщиной, у которой вокруг шеи был огромный шрам.

– Назовите цену, в противном случае всплывёт история с подвесками! – Это надо уточнить. – Кто ваш врач? – Придёт время – узнаете. – Но случай с письмом? – Да, это случилось в кабинете. – Вот вы и попались. – Детали вам неизвестны. – Не делайте глупостей. – Я ехала на другом поезде и не знаю причины катастрофы. – Ещё пять минут на раздумье. – Поищите любительницу метафор. – У вас мания величия. – В лесу не была с тех пор… – Как это случилось? – Медицина всесильна.

Женщина упала на диван и засмеялась. Я прервал беседу, по инструкции спустился в служебный бассейн. Во время полёта с вышки размышлял: Почему сеть вопросов, их постановка бессмысленны и похожи на бред? И почему при всей вежливости вопросы должны быть угрожающими?

Официально учреждение наше называлось просто «Бюро». В нём были и машинистка, и кочегар, и повар, и гипсовый слон перед входом в бассейн, из которого я, кстати сказать, не вышел. Бюро издавало загадочные брошюры: «Методические указания», «Сравнительные характеристики», «Фундаментальные наброски», «Пособия по специализации» и т. д. Я не пытался разобраться, что представляют из себя эти указания – это не рекомендовалось и, как говорил мой шеф: В жизни столько непонятного, что нет надобности постигать очевидное… Но непонятность – сама по себе, а меня она всё-таки тревожила. И я всё чаще думал о своей работе, о том, что за люди мои коллеги, и что за всем этим стоит кто-то. Кто, я не знал.

При оформлении мне рассказали всё о моей жизни, показали фотографии и кинофильмы, связанные со мной, огласили данные эмпирического толка. Я оказался очень даже порядочным человеком; меня заверили – данные в надёжных руках. Степень осведомлённости была так высока, что я захотел подумать… но мне сказали: Вы заблуждаетесь, не беспокойтесь…

Историю эту можно назвать и дурацкой, и пустой. Согласен. Но отчего каждое утро из моего лба торчит стрела? Я выдираю её, рана заживает, но на следующее утро снова неизвестный охотник пускает в мой лоб острую стрелу.

Пришёл день после немного утомительной недели на производстве коробок для нежных тортов, бисквит которых не напоминает детство, подсмотренное через скважину, – за ней (шаги уже слышатся) чужая жизнь, вызывающая лёгкое колебание степных трав, растущих вдали от явлений неясных и скучных, трудновыясняемых самих по себе и со временем: понедельник, суббота, вторник – несётся семёрка дней по полям, по-над берегом боря, степью жаркой, к заводам, к домам-небосвёрлам, зажавшим в груди часть детей, ждущих от бега символов по страницам и главам сказку сказок, миф, легенду, приказ, означающий бог знает что, или нечто, способное всё объяснить лишь себе на производстве картонных картонок, необходимых, как сказано, для упаковки тортов, растаявших, съеденных за то время, пока писалось приглашение к рассказу, мифу, новелле или притче о пустоязычной личности, запустевшей от пустомыслийных потуг и докук. Я проснулся. Проворно оглядел крысоловки. Улов небогат. Две крысищи и пара гадёнышей. Крысят напоил сидром, выпустил. С кряхтеньем и матом вернулись они в мир яви. Пока варилось кофе, поместил парочку тварей в стеклянный ящик и стал ждать, кофе сварилось быстро, сел с чашечкой, прихлёбывая и чавкая, насвистывая, любовался сцепившимися. Схватка была недолгой. Крыс с синими клыками победил, и пока я дожёвывал дольку дыни, он дожевал лобные доли товарища. Успев чиркнуть в книгу мудрых мыслей афоризм о силе искусства, я смёл со стола, выпустил чемпиона, кинул на себя плющ и поехал на лесозаготовки. Грибов уродилось много я собрал; потемнело на небе и в глазах. На работу вышел сильный дождь; быстро, еле различая ели, собрал грибы. Дождь. Укрылся. Потоки целые лавины воды обламывали ветви и превратили лес в частокол. Над ним проносились с грохотом огромные стеклянные птицы. Сначала испугался, но, перестав дрожать, прыгнул на проносившуюся в мутном потоке груду ветвей и понёсся сквозь. Голый лес. Вода стремительно поднималась. Ветхий плот мчался к станции. Приближались телеграфные нитки. Прорвавшись сквозь болтовню, куча дерева и плоти двинулась дальше. Только проскочили развилку, как сзади из пучины вырвались столбы пара и дыма. Раздался взрыв, из грязи вылетели куски паровоза и… женская голова. Я закричал от восторга, закрыл глаза. Голова плюхнулась в корзину и, щёлкая зубами, прокричала: Когда же кончится дождь! Я лишь седел от удивления и цокал языком. Голова сморщилась: дай что-нибудь пожрать. Я угостил её колбасой. Прожевав и оставив прожёванное на дне корзины, она закрыла глаза; приказала: отбой. Я завязал её в носовой платок и накрылся пиджаком.

Проснулся от боли. Ощупал голову. Изо лба торчала стрела. Я ухватился за оперение и дёрнул. Тотчас сноп пережитых событий сверкнул в голове. Это были «вехи жизни». Между мозгом и глазами прошуршала фольга прошлого: окопы, армия, детский барак, слюни, грудь… затем разглядел: далеко-далеко сквозь туман светилась оранжевая точка. Тащить стрелу дальше не мог, не желал. Тогда стал медленно погружать её в мозг: дождь кончился, я очнулся на берегу реки. Вода спала. Долго смотрел вверх, пытаясь взглядом пробить неизвестное, тяжёлое, сравнений нет, пустота, силы кончились, сколько лет, сколько антисвета, нет, ничего, вторая попытка, какие слова где же ощутил движение возвращающегося взгляда он не пробил небо или как оно называется бессилие так и надо знай себе цену и место из леса вышла, лицо знакомо, подошла ко мне, протянула бокал редкого тонкого стекла, пей и станешь мужем не раздумывая, я выпил из пустого бокала, горько кричали деревья, она поцеловала холодно и свободно в губы вдеты обручальные кольца. Сильная боль во лбу пробудила. Она сидела рядом и отделывала ножом стрелы. Легко поцеловав нетрепетно меня слегка проснувшегося, повела тихо на купальню. Подгибались колени, в голове сладкие вихри. Заботливо и тщательно вымыв, закутала в розовый халат, провела в шалаш. Вокруг накрытого стола сидело пять юношей и пять девушек. С криками «дорогой отец!» они бросились обнимать меня. Мою спутницу они называли «дорогая мать». В молчании прошёл завтрак, во время которого все с благоговением смотрели на меня и мою «жену». Она обняла меня и громко сказала: ты отдал немало сил для создания столь прекрасных чад, но мне мало десятерых, для меня это всего лишь сон девочки, тебе снова надо потрудиться, съешь эти зёрна. Я съел горсть блестящих зёрен, а она тихо засмеялась звуком дождя о траву на рассвете земли. Повела в другой шалаш. Его внутренность была убрана разноцветными тканями с рисунками, в которых еле угадывались сцены охоты. На полу дышала широкая постель с рельефом обнявшихся тел из мягкого материала; она тихо и, казалось, искренне постанывала от малейшего движения. Одеялом служила шёлковая простыня, на ней были вышиты оранжевые быки, они имели весьма ободряющий вид. Тяжёлые букеты, нависая, обливали нас эротическим ароматом. Доносились шептания ветров, звуки флейты и плеск крови в сердцах. Я разделся… Не помню, сколько времени сурово исполнял приятный долг, потерял счёт и дням и, быть может, годам. Но когда проснулся и вышел завтракать, за столом сидело сорок человек. Все они называли меня отцом, а существо, сидящее со мной, – матерью. События не собирались радовать меня разнообразием. Когда мы снова легли и после сотрясений изменили положение (она приняла позу наездницы), я почувствовал, что теряю силы, теряю безвозвратно, а наездница, прижав коленями мои руки, впилась в меня взглядом. Я почувствовал, как задымились места, обожжённые её взглядом. Жена медленно провела лучом с шеи на лоб, и чёрная полоса ожога осталась на моём забытом лице. Тщетно я пытался скинуть любимую, она, не торопясь, обугливала коркой ожога моё лицо, пока всё оно не превратилось в уголь. Затем схватила острый дротик и с воинственным криком всадила его меж моих глаз.

Друг посоветовал отдохнуть в провинции, и я поехал на природу. Простецкий хлопец, баян-душа, я у пруда горлодёром тревожил поля, хляби и веси, напевая о берёзовой каше в дубовом лесу. Простота вещей стала для меня жизнью: травы, прохлада пустого погреба, заботы о квашеной капусте, движение зрачков за сонным котом, нетрезво уходящим в лопухи, негромко урчит молоко в животе, а на двух вербочках под хвостом сидят осы. От солнца в те дни горела трава, слезоточило стадо. Пастух обдумывал над ручьём модернизацию кнута. Пескари скучали по профилю окуня. Приближался грозовой фронт. Молнии впивались в притихшую твердь, оставляя над раной вихри озона. Я вышел из дома отдохнуть от мучительного сочинительства. Груда домов затаилась в ожидании пожаров. Никого. Я прислонился к древней кладке зернохранилища, витали запахи патриархальных сдоб; досуже стал считать молнии. В минуту их рождалось более сотни. Они яростно, неистово, беспощадно и щедро молотили пашню, приблизившись к бору, что величаво шептался множеством шёпотов, исходивших то ли от веток, то ли от леших. Мимо меня прошлёпала скорая тень, бормоча: во как х…чит, как блескает, аж дверинка внутрях открылась… Прошла бабка с живым мешком: всё хря да хря, пора и на стол, милый, отбрякал яйцами; хозяюшка за тебя стопарик уж опрокинет… Неслышно вспыхнул телеграфный столб. Я закурил. Но сигарета вылетела от грома, копившегося весь вечер во власти неизвестного и пролившегося, нет – атаковавшего всё неживое. Враз рухнувший грохот рассыпал дома, из ушей моих хлынула кровь, вылетели пломбы зубов, сломалось сердце часов, треснули ногти и лопнула кожа на сапогах, деревья обронили листву, вихри воды встали над крошечной речкой. Слой дыма и пыли поднялся, чтобы быть пронзённым ещё более частыми молниями, обретшими наконец голос. Ослепительный ливень молний перешёл в упорядоченный обстрел, превратившись затем в лихорадочные залпы. Сияние достигло дотоле неведомых спектров. Появившаяся на мгновение радуга скрутилась, исчезла, вновь появилась, срезая и раня своими цветами и невесть бог чем ещё ливень света и звука, от которых с земли начали подниматься вслед за дымом и пылью чёрные шаги обугленной и раздавленной, собранной в чёрные шары материи. Над землёй, среди шторма искр, брызг воды, кусков камня, деревьев, праха листвы вертикально проплыли жители посёлка, замершие в положении «смирно». Они двигались над площадью и, поднимаясь всё выше и выше по кругу, исчезали. Несмотря на сильнейшую контузию, я всё-таки закурил и двинулся через площадь, покрытую оплавившимся грязным стеклом. Вскоре пошёл робкий дождь. Я вернулся в дом и при свете лучины, попивая огородное вино, памятуя о своём обещании шефу, начал писать. Влагохлад. Неудачно прорезались зубы, открытые глаза чувствуют блестящее плечо, рядом грудь, он часто будет её вспоминать, проклиная. Полгода, год, детсон велик. Давно, давным-давно под мягкими рёбрами сердце с чем-то боролось. Мысль, полная страха, мелькнула, да так и застряла: конец. Но, успокоенный дедом, засыпая среди запаха веников, мыла, дров, уткнувшись в бороду деда – в ней ночевали пчёлы-молодки, – он слышал скрипучее: это мне надо бояться, спи, спи. Давно уже спит старик… За некрасивым хлебом поднимали в четыре утра. Очередь подсматривала за восходом светила, курицы вставали позже. С подпаском крутили толстые самокрутки из листьев ольхи. Выкуривали одну за одной, до тошноты. Затем приятель показал фокус: сев на пенёк и хитро скрючившись, стал мочиться себе в рот, даже пытался при этом ходить. У дверей избы стояла гиря, прошло 15 лет, она скрылась в земле, взял лопату. Мимо пекарни кого-то везли. У кого-то не было дороги, хоронили, нашли дорогу. Делили подвал, дрались из-за ржавого насоса. Жевал тритона, ивовая удочка ловила другого. Нежновязкая пыль. На базаре морошка по пять копеек стакан. За толстыми пряниками путешествие в соседнее село. Родные малинники на обочине; учился отличать рожь от гороха. В село пришли к вечеру. Оры рослых руссов утверждали разнонежность статных бузотёрш. Загорелые простушки с цветами у старого храма, в нём хомутные мастерские. Солощая медуница вжахнулась плави. На лавке мужики воняли махоркой, плевали на пол. Принесли мешок пива и горелых лещей. Долго пил толстый мёд из медного ведра. Буря меж тем готовилась к работе. У Дяжбога в кошельке нерест деньжуры. На цветастом матрасе надорвавшаяся на пашне счастья разнедоба спит. Шевеление ржаных усиков под нежноплечьем. Смотрел, как по её груди бродили пчёлы. Ловил вилкой налимов, тотчас проглатывал, холодными змеёнышами скользили они по пищеводу, принося острое наслаждение. Шли к заводи, через забор к открытым окнам бани. Видел в окно: открылась дверь, выбритые лани ножками топ-топ… вошла молодая с тайной под сердцем, её там осталось на месяц, в руках мешочек с мочалкой, на нём зелёные крестики. Белки её глаз – как брюшко у сёмги. Меж грудей блестел крестик на потной нитке. Под страхом кары небесной тучные стада дев заклешебонили языками. Уроки деревенской эстетики. Возвращались возбуждённые к самовару; молодые щучки в масле улыбались, вспоминали озеро. Наутро пошёл гулять по лесу. Меня не оставляло предчувствие неожиданного: встречи ли, событья ли – я не знал. Преодолев вплавь реку, затерялся в тишине старого, дремучего, прохладного и бесконечного. Донеслись крики и стук топоров. Осторожно продолжил путь в сторону шума, через два километра вышел на поляну. На ней под старой елью что-то огромное и полосатое извивалось и двигалось. Это был привязан к дереву тигр, он лежал на большом муравейнике. Я присел и стал любоваться жуткой картиной, вопреки и всегда вопреки воспитанию и правилам быта. Огненный глаз животного (второй был съеден муравьями), казалось, завывал. Скромные труженики облепили мохнатого рыцаря дебрей лесных и просторов саванны. Весть о добыче разнеслась по округе. Тигр не мог закричать, он уже не кричал, он зевал, подавившись стрекочущей массой. Ужаленный глаз источал злобу, просьбу, тайну, приказ. Этот глаз посылал световое волненье в душу, он лечил моё сердце воплем, болью, мощью; он посылал в стратосферу и выше лишь один неумолкающий вопль: почему? Муравьиная грязь великана поила отравой. По жилам, по венам, по кишкам скользили блестящие роты. Я наблюдал повороты белковой орбиты, её оттенки, рисунок суровых и бледных ресниц. Вот скрылся зверь, затоптанный мириадами лапок: гул рокочущих зевов. Всё реже и реже хриплый вопль разбрызгивал толпы сластолюбцев, вновь они собирались. Я видел, я видел последний изгиб, поворот тигриного глаза, выкатившегося из плена и бросившего в меня всю мощь проклятья, будто упала стена из бетона и камня, а может, из глины – не помню, стена придавила. Ударила лапа кровавая по дереву сильно, осыпалась хвоя, и белка свалилась с грибом в зубах, вмиг её проглотили мириады жевал. И ещё, ещё дыбилась куча, пенился хвост, кровь пузырилась на облысевших костях. В последний раз показался глаз немощный, блеклый, текучий, отдающий свой поворот-монолог… Послышался хруст веток. Я спрятался. На поляну вышла стройная с луком. Она вынула из колчана мощную стрелу, в упор всадила её в зверя. Замер. Вытащила из него лезвие ветра, обмыла травой, уронив венок. Я подождал, пока охотница скроется, и принял венок. Прижал к лицу, властно вздохнул знакомый запах. Шалаш, ночь, труд, жена. Вздохнул сильнее. Тёплые ладони обхватили лицо и закрыли глаза. Я хотел освободиться, знал: это – она, моя жена, бывшая таковой в какой-то жизни, где и когда я не знал, да и знать не хотел. Я хотел спросить о здоровье детей, но она не выпускала меня, а пальцы её медленно давили на глаза. Сначала чёрные, затем радужные круги сменились озером, оно тоже исчезло… падающая крыша… улица… по улице шёл я навстречу роскошному авто красного цвета. В нём ехал шеф. Он лихо затормозил и ловко выпрыгнул, радостно улыбаясь: знаю, знаю, книга начинается с воспоминаний о деревне, браво; только эпизод с баней побольше сделайте и отбросьте ностальгию по старине… Как себя чувствуете? Приглашаю на ужин в ресторан; садитесь, подвезу до Бюро, сегодня получка.

Вновь я сидел за столом и задавал вопросы. Напротив мужчина с огромным шрамом вокруг шеи. Какие блюда предпочитаете? Отравлялись ли грибами? Что вам вчера передал Васильев? Почему не носите тёплого белья? Какие книги читали по ночам? Ответы я записывал и подшивал. Папку относили в шкаф. Шкаф увозили наверх. Наверх меня не пускали. Вошёл шеф: как новая служба? – Вопросы, вопросы! – Да, есть много глупой работы… одной больше или меньше… – Но профессиональный интерес… – Рановато. – Так или иначе, я узнаю суть службы. – Пожалеете! Кстати, о работе. Как назовёте будущую книгу? Назовите её «Встречи с Артемидой». – Но в ней нет никакой Артемиды. – Что у вас с головой? Дверь, угол?.. Вот видите, а ещё писатель… – и грустно посмотрел на меня. Мы спустились на улицу. На предельной скорости промчался роскошный красный авто. Из особняка в стиле позднего барокко выбежал молодой человек с европейским образованием. Где-то я видел его, – задумчиво сказал шеф. Я же отметил: они могли встречаться лишь в моей повести! Но что же это за повесть такая, в которой живёшь на пустых страницах? Вернулся злой и, думая о своём шефе, продолжил сочинительство. Кажется, я писал, что от старого Петрограда ничего не осталось. На его месте…

Пора дать несколько штрихов о шефе. Я дал ему фамилию Козлов.

– Не понимаю, что интересного находят здесь? Ну, Эрмитаж, или Цирк, памятные камни… всё? – Козлов глядел на масляные воды Обводного канала, – да, да, что же ещё? И шёл дальше с давней злобой, выражаясь точнее – с мыслью, если так можно назвать размышления… Нефть и рыжий шёпот дряни на воде канала сменились пеной, это молокозавод окончил кефирную смену. Тучные комья гари и выхлопов бились в пространстве, в котором замерла полумысль: всюду цех, цех, цех и кругом одни крики. В цеху спишь, в цеху и рубль копаешь, и пьёшь и прочее; по-разному только кличут цеха: механический, коммунальный, вечерний. Тоска пошла дальше. И с фамилией не повезло, и с бабой, и с детьми. Дитё сдохло, съев в подвале крысу, баба одеколон «Кармен» пьёт лишь по праздникам, совсем почернела, а когда-то лосьон вместе пивали в ЦПКиО. Фамилия даже самая заурядная – Козлов, сколько подобных с производным от коз. Чёрная, хмарная задвижка от портвейна «Солнцедар» опустилась на глаза, и, еле приподняв её, добрался Козлов до дома, где споткнулся о щи, грохнулся в сон.

Не стану описывать портрет и биографию Козлова. Умолчу. Эка невидаль – слабые штрихи о пустом человеке. Кой-чего всё-таки поведаю.

Отец Козлова, едва успев кинуть заспиртованное семя в истерзанный альвеол, исчез. Козлов рос злым пентюхом, но, как говорят в народе, сам себе на уме. В одрябшей от многочисленных лихолетий деревеньке он да ещё, увы, пара кобельков были надеждой для родителей подрастающих сучек. Игры в дочки-матери и казаки-разбойники, в карты и доктора, в поножовщину и «кто кого перепьёт» вне конкуренции с технологией Макаренко, они были обожаемы. Гуляет по селу одинокая воспетая гармонь, пиджак через плечо: здрасьте, красавицы, пройдёмтесь до моста… Дубовые, с прикусом подсмотренных утех шутки; сыграй, Вася, про любовь. В поле вечный Трактор царапает бесполую немую землю, устало переваливается вода на стремнине. Скоро Козлову в солдаты, вернётся ли? Который парень уходит, и все в город. Хоть и яблони, и воздух деревенский живительный, но бегут из деревни. Кто от видимости основательной жизни, бывшей когда-то вещественной, теперь же вспоённой страхом и безголосым враньём о силе берёзового сока, кто для передовых идей в пивной потасовке, в пот узкого коридора. Танцы в клубе; на стенах плакаты с приказом утроить, усилить, повысить. В углу радиола исторгает песню югославского красавца. По случаю осеннего домоскучия людно. Пьяноватые парни, зная, что на каждого по десятку девчонок, выгуливаются перед народом, выбирают. У кого же дитя слаще? У Петровых, что всегда бедны, искренни и тихи, проживающих в пристройке у цементного склада? Дочь ихняя Ира чиста, тиха, высока, да вот, поговаривают, цыганка нагадала пустой живот. Или царственная раскоряка, дочь завхоза Свистунова, Надежда, огненная голова, песенница, плясунья, румянец как мёд со свёклой, не модница, умелица на все лады, сильная спиной и кряжем? Потупившись, ждут невесты приглашенья, и сидят, волнуясь, поселяне: кто пригласит мою кралю на вальс? Мишка из кузницы, вор и драчун, или ветфельдшер с дефектом речи и пристрастием к кошкам. Дрожит крестьянское сердце, суровое в схватке за урожай, твёрдое в годы обираловки, здесь же трепещущее мотыльком, подвергнутое досмотру. Знают: познали их дочери собачью свадьбу с грузчиком из сельпо, на всё село добрый он учитель, а если и не довелось вкусить солёного, то, поди, подруги научили, как избавиться от лунной тоски. В который раз поёт радиола о лазурной адриатике, и шипит уже певец, расставшись со счастливым баритоном. На дворе тьма. Уныло в раскрытых безответных глазах на мосту под дождём. Прощай, Маша! Пока, Коля! Все расходятся и устало закрывают за собой мокрые калитки. Будет вечерний чай, мудрая речь отца о счастье, смахивание хлебных крошек с вышитой скатерти, и будет ещё смерть лягушек под старым мостом, но это позже. А сейчас ливень, ливень и беготня вшей в тёплой шерсти собаки, уставшей лаять за лето.

Замечу: все деревни одинаковы, в определённом смысле, конечно. Разница лишь в количестве колодцев и глубине омутов протекающей вблизи речки Быстрой, Чистой, Вёрткой. Забыл отметить диалекты, количество закопанных сундуков, дурнушек, сгоревших дворов. В каждой деревне есть умный старожил, красавица, сволочуга, примерная семья и умелец на все ноги и руки. Деревня Козловка, где проживал в безвестности Козлов, была весьма обыкновенной. Когда-то она славилась матрасных дел мастерами, дремучей сиренью и маслятами. В речке, кроме лягух, водился, говорят, водяной. Сейчас же на месте сиреневых дебрей расплёснуты свинюшники, маслята склёваны, поди, голодным вороньём, а вместо язей, лещей и, как сказано выше, экзотических водяных, появились в реке существа, похожие на саламандр, животных, верю, добрых, но несколько неуместных для романтического взгляда. Половина деревни зияла чёрными проёмами запустения, другая была, отметить надо, подновлена и искусно разукрашена флажками. Сами же селяне поредели, пожухли. Песни, известные своими диалогами с берёзой, с ивой, с травой-муравой, сменились на военно-блатные завывания о краже дизеля. Менялся староста, мельчал и высыхал пруд, на хрюшек нападал окаянный солитёр, горел лес, спивалась примерная семья, и непременно кто-то топился от любви; было всё, вспоминают землетрясение, даже говорящая обезьяна из леса за солью приходила, но только никто из парней, ушедших на погон, не вернулся. Все иль на стройку, иль в город. А что за деревня без молодецкой пьянки, без ружейной пальбы по вечерам, без свадеб? Было только обилие смертей, загадочных и самых скучных. Того убьёт током, другого копытом, третий под трактор изловчится попасть, а неизвестный и пятый от простуды в июле… Надо же! И вот осталось всего душ сорок, из которых ходячих меньше тридцати, а из тридцати этих (страшно сказать) только пятеро мужиков, среди которых и числится Козлов, достославный эпизодический человек… Сам за себя говорит осенний (столь воспетый не мною) день, и листвой постаревшей, и агонией стрекоз, и коркой жалости к себе самому, нахлынувшей вдруг за стаканом «Дергача», и румянцем на вымени, и примерзающей похотью: надо беречь жизненные токи, впереди Вьюга.

Наш Козлов перед эшелоном в войска ударился в меланхолию. Встанет вдруг посреди улицы, вытащит кран и тупо мочится на озябшую курицу. Или в задумчивости сядет на мокрую огуречную грядку. Видели его с удочкой, видели в пристанционном буфете (в 70 км) за бутылкой. Напала на него и слезливость; и мать державший подальше от себя под обстрелом мата однажды приблизил и подарил коробочку с заколками… Потом же, ночью, за день до отвальной, ожил, встал и пошёл к толстой Глашке, которую и любил подряд до упада. Пожилая, дважды вдовая Глашка утром горела от стыда; дочери же её – две красули – запили дико и найдены позже были в барском парке на груде бутылок в хлам-расхламецкий. Знала деревня: Козлов не вернётся, и после казённой переписки о вкусных щах и ласковом старшине двинет и он подальше от пенья петухов и столь любимых в земляной жизни бесед о поисках правды. Не спорю, хорошо отдохнуть от патриотических дерзаний в деревенской глуши (вспомним Тургенева на фоне Саврасова кистью Поленова). На горизонте церквушка, слева Сосновый Бор, справа захватывающее дух волнистое изобилие лугов, крестьянин классически сидит в телеге, а по загорелому лицу внучки непременно ползёт божья коровка. Сильные девицы с песней возвращаются с уборки картофеля, мудрый председатель, склонившись с кобылы, справляется о здоровье новорождённого; впереди ещё один и ещё, ещё день, бесконечность упругих дней. И люди сыты, и волки добры. Самовар всегда согрет, и только некому наколоть дрова на зиму, а мягкая водка гонит и гонит похабную жалостливую слюну и несёт вечно тверёзую мысль: быть пусту, и это так просто, проще некуда. В воспоминаниях о деревне неизвестно откуда берётся, даже не берётся, а выбегает свора собак, и гонит эта сучья туча опять в омут, откуда вышел, и в омуте тоже свора, которая гонит из воды, и так до бесконечности, до самого утра, хотя я никогда не ложился, и если и паду, то вовсе не иносказательно под лапы вонючей своры на мягкой пыльной дороге, ведущей в красивый мир деревенской скуки и одиозных полотен с созревшим кошмаром растительных склок. Горожанин подчас представляет деревенскую жизнь через предметы и сцены: крынка молока, сочная герань на уютном подоконнике, вышитое полотенце, росянистое утро; вдали стрекочет передовая бригада на строптивых стальных конях, заготовка кормов и обед в поле, загорелые механизаторы балагурят в тени тополя, Шарик пьёт из дождевой лужи, жарко, страда в полном разгаре, вымпелы отличников, в огородах зреют тыквы, приятная заслуженная усталость, на сходке распределяют делянки для покоса, строгий председатель звонит в район, что-то сломалось, дождь губит хлеб, пьяного разрезало лентой косилки… что-то не то… Начнём снова: крынка молока, ящур, молния сожгла овин, в магазин не подвезли хлеба, засуха всех сортов, с утра до ночи и наоборот схватка за силос, за сено, за клубни; ливни гноят неубранный хлеб, и снова пьяный гибнет под колёсами, и везде пыль хлорофилла и зелёная усталость, и некогда половить саламандр, некогда размяться в ночной кроличьей утехе, только спокойный мудрый орёл, экономно расходуя силы, скользит который год, который век над деревней, рекой, над икотой червей и дождём, под защитой небес, под покрывалом вселенской тоски. Когда ж исчезнут орлы, а скирды вовсе бурыми станут, появляется у селянина кой-некий досуг, который заполнить можно чавканьем капусты и туманным бормотанием о негодяе-бухгалтере, или – что есть такое судьба? всплесками век по поводу шляния Агрипины, хождениями по соседям, у которых в пакостную погоду пакостное настроение, но из подвала голос доброй пищи; начинать вязать, тянуть: у Спиридоновых чесотка, у Фелоксиньи пал хряк, внучка Плинтусовых опросталась в городе, у учительницы хахаль в прыщах, Синдиреевы шифер купили… Грязь, дождь, клыки дыма над клубом, из города нет ничего, кроме фильмов Свинарка, Пастух, Тракторист и Чапаев. Сиро над одичавшим простором, дремлет земля, дремлет мысль.

Поезд уносил пьяного Козлова в секретные дали, и сам Козлов, почёсывая гнильцеватое межпальцевье, вспоминал сладкие крики «пиши!», чердак с красавицей Соней, притворно стонущей на соломе, слюни целовавших селян и слёзы той же Сони вместе с Клавой, Машей, Ниной, Таней. Смотрел из окна вагона Козлов на огоньки деревень, засыпанных снегом, и смотрел на будущее сквозь оные огни весьма мрачно.

Сразу после присяги и до конца службы увели его на разгрузку вагонов. Уголь, щебень, брёвна мелькали в его глазах все три года почётной обязанности; лишь изредка, желая поскучать, он отдыхал в карцере. Положение вещей заставляло начальство читать вслух о подвиге минёра или о вездесущем Иванове, вынесшем из горящего дома швейную машинку. Гениальный фильм «Чапаев» он просмотрел 24 раза. В свободные от виновности и сна секунды возвращался к своему дому и питался наивными воспоминаниями, схожими до зевоты; сколько раз он раскаивался в том, что когда-то… Не важно, что под этим понимать: утопленного котёнка, недопитую водку… – «когда-то» становится всё ненавистнее и, быть может… – многоточие помогает и в этом случае.

…

…

Не вернулся Козлов в Козловку. Щупая зловоние Обводного канала, вспоминал он свой первый день в Питере. Допоздна шлялся по набережным и с затаённым дыханием считал мемориальные доски.

До начала работы на стройке, где Козлов определился подсобником, оставалась неделя. В общежитии скучно, всестенно расклеены плакаты о чесотке, гриппе и надписи, подписи, записи: никотин – яд, водка – яд, здоровье каждого – общественное достояние, одна папироса уносит 23 минуты жизни, и перл заботливого таланта: быть здоровым, сильным, смелым хочет каждый человек, в этом вам всегда поможет рыба – серебристый хек! Холодное казённое бельё в чужом доме склеивало воспоминания о селе, о звоне колокольчиков возвращавшейся с лугов скотины. Козлов ознакомился с «колыбелью», побывал на «Севильском цирюльнике» и на канареек в чужих окнах подивился. Вспоминал он ещё и то, как сквозь сентябрьский ливень в подворотню, где он курил, через Мойку, из распаренной залы долетал до его простых чувств неведомый аккорд, и сквозь ливень, опять же, видел он чуть взмыленные в танце пары, победившие в неземном туре загадочного вальса; как из окна усталого трамвая видел простое житейское кино: люди в подтяжках играют в домино, женщина спит перед телевизором, школьник, прикладывающий грелку к ногам деда (живого ли теперь), двое с бессонницей, шкафы, шкафы, на них чемоданы, на чемоданах пакеты, на пакетах… трамвай завернул… мелькали и пустые гостиные с багетом и тарелками на стенах, дог в окне, девочка из мрамора: бюст живой, – спины, груди и простой человеческий лом. Но всё это было неправдой, давно, и к начальнику Бюро не имело отношения, как сам он только что сказал, прочитав мои строки и погрозив пальцем: вы хоть графоманом и числитесь, но всё же не очень… смотрите! Всё это было давно и неправда, потому как ни Петрограда нет сейчас, ни армии, ни меня, никого, только вечный Козлов, таинственным образом преобразившийся из пентюха в шефа Бюро. Но пора и отдохнуть от загадок:

Пустое поле ромашек

Пушистых, как первый снег,

Я на белых ромашках гадаю,

Солнце, радость делю на всех.

Когда тебе будет грустно,

Тоска взмахнёт рукавом,

Вспомни свою ромашку,

Счастья пушистый ком.

Не успел я поставить после «ком» точку, как получил в темя удар дубинкой. Когда очнулся, услышал от шефа: я же просил литературу делать, а не х…ту с бубенцами! Он принялся выкручивать мне ухо. Я, не теряя времени, стал исправляться.

Умная тётя, не верь мне, обману; также запомни, падла: никогда не стремился развлечь, напитать тебя кровью своих мозгов, ублажить, петь под дудочку корпораций. Конечно, если станешь поджаривать мои яйца, отрекусь от этой повести… И ещё: матерюсь я, естественно, не от плохой жизни, да и ругаюсь теми словами, каковы созданы до меня и до-до меня, их не я придумал, а тот… в шляпе, в очках, а я каженный день, сука, понял-нет, бляха-муха, спозаранок на кирпичном заводе план въяб…ю, а хули! Может, завтра меня гопники прирежут, кто же расскажет историю явную, но нежелательную, кто опишет события интересные, но замалчиваемые? Буду спешить, и если увидишь в моей трепотне «лучьше» с мягким знаком, а «в верх» раздельно – не злобись, пишем как могем.

Наконец-то шеф убрался. Только я задумался о своей судьбе и о событиях последних недель, как жуткая боль пронзила мой дырявый череп, кровь брызнула на обои, но я не потерял мужества (хитрое выражение), всё понял и отдал свою руку в чужую власть, а не то, что же скажут соседи.

…

…

Шеф открыл шампанское и по-молодецки выпил из горла́: Паша, ты в Бюро становишься известным, хочу дать совет – меньше философии, больше азарта, никакой трусости, ведь ты – под моим крылом. Кстати, прошлой ночью во сне ты обдумывал композицию своего рассказа… или, там, повести. Но ведь всем известно, что композиция это… э… строение… построение… как бы арка… которая, как ты понимаешь… способна нести… э… идею… призванную улучшить жизнь и… так сказать (он вспотел)… преобразовать в пределах… ммэ… бээ… досягаемости. Что-то я сегодня косноязычен, пойду в тир, постреляю. Он достал никелированный пистолетик и понюхал дульце. А ты, коллега, множь рукотворство на благо добромысла крепкожитейства… Я позвонил в Бюро слишком добрых услуг и выписал стенографистку, чтоб продолжить рукотворное доброжитейство не выходя из ванной – мечта идиота, в том числе и моя.

…

…

Я почувствовал, как через моё плечо кто-то читает рукопись. Это был шеф. – Творчество творчеством, а работу не советую прогуливать, время сейчас тяжёлое, опасное. – Он сверкнул зубами. – Сколько времени прошло со дня похорон Города, и Река давно высохла, а вы всё скулите по питерским картинкам. Несерьёзно. Я же сказал: меньше пейзажей, больше динамики… И почему на кухне у вас валяется целая груда стрел, вы что лучник? – Он покопался в моём столе, заглянул в портфель: оставил где-то очки, – сказал он, нагло просверкав очками. Похлопав по плечу: не опаздывать завтра, – хлопнул дверью.

Ночью мотала бессонница и мучили газы. Я отварил в соусе калитку, поел и взял гитару с наполненным брюхом. Удобно устроившись на подоконнике, запел единственному слушателю – старому тракторному сердцу:

В маленьком притоне Сан-Франциско,

Где бушует вечно океан,

Как-то раз вечернею порою

Разыгрался шторм и ураган.

Девушку ту звали Маргарита,

Чертовски красивая была.

В честь неё лихие капитаны

Часто выпивали до утра.

Маргариту многие любили,

Но она любила всех шутя.

За любовь ей дорого платили:

Кольца, ожерелья, жемчуга.

Как-то раз в притон ворвался

Чёрнобровый смуглый капитан.

Белоснежный китель и тельняшка

Облегали сильный его стан.

Маргарита плавною походкой

К капитану быстро подошла

И в каюту с голубою шторой

Парня за собою повела.

Капитан в лице вдруг изменился,

И в глазах заискрился испуг.

Маргарита, ты моя сестрёнка,

И к ногам её упал он вдруг.

Маргарита, ты моя сестрёнка,

Что же мы наделали с тобой.

Ах, зачем я повстречался с этой

Два раза подлой развращённою сестрой.

А наутро Сан-Франциско знало,

Даже сын, хозяин кабака,

Маргарита раннею порою

Бросилася в волну с маяка.

Катится слеза у капитана,

Он бредёт по палубе с ножом,

И в пустынном месте океана

Вскоре он застрелится потом.

Я любил эту песню-драму за её простоту, экзотику. В ней было всё: и проклятый долларовый город, и ювелирные ценности, и голубая штора (я даже вижу, как она колышется), и – что делать? – инцест. Блестящая драматическая развязка: головой вниз, маяк, нож, палуба и роковой выстрел… Милая тётя, я плачу; не надо на меня смотреть.

Изрядно насладившись собственной тоской, я поднялся на чердак, где меж прогнивших матрасов, сломанных стульев и ржавых вёдер был спрятан заветный сундучок. Вытащил костюм из бостона, галстук с пальмами, морем и – что особенно ценно в рисунке – с негритянкой и малюсеньким пароходом, уходящим за горизонт, быть может, в страну чудес, где растёт золотой виноград, подаваемый утром с холодной росой, такой же холодной и желанной, как горный ручей, струящийся сквозь ландшафт, через горы, по склону, к моим ногам, обладатель которых никогда не увидит золотую негритянку (цвет золота с бронзой – один к трём, слегка розовеющий на пальцах и ступнях, привыкших к неге волшебных песков) и никогда не коснётся палубы заветного парохода, уже уплывшего с галстука. Отогнув жесть с крыши, по которой стучал дождь, по-летнему добрый, я принял естественный душ, прыснул на себя духами «Утро Бомбея», оделся и, отбивая чечётку, в белой шляпе, с тростью спустился во двор, где уже стояла моя машина красного цвета. Пиликнув клак-соном дворовой шпане, поехал на работу, которая теперь находилась в старом особняке в стиле позднего барокко. В вестибюле (сколько шарма в этом слове) на доске приказов прочёл собственное решение о своём повышении. Зашёл в кассу за деньгами, потом закрылся в кабинете, приказав секретарше: никого не впускать, кроме шефа. Сел за пишущую моим почерком машинку и стал работать. Чтобы оживить грубое повествование, создам симпатичную ляльку, молочную стройную Агафазию. Её отец был (кем бы сделать отца?) ювелиром. Некая деньга и здоровье в послевоенное гололетье водились, и на неисповедимых железнодорожных путях сошёлся он с чернокосой белоногой весёлой пианисткой.

…

…

Пришла пора вступительных экзаменов в наивысшие заведения. Вот около университета остановилась девушка в кокошнике и в цветастом деревенском платье. Она сгорбилась под тяжестью скрученного ватного одеяла и мешка с вареньем. В котомке – десятитомник… философии. Это и была Агафазия, некая моя дальняя родственница, которую прислали ко мне вместе с зубрятиной и ящиком чёрствых груш. Смышленая курочка-ряба с загорелыми икрами приехала поступать на биохимический фак или, в худшем случае, в Академию – всё равно какую, но оказалась дурёхой в каких-то котангенсах. Я постелил ей у двигателя, дал ключ, отобрал паспорт и ушёл копаться в помойках, вдруг Шекспира найду, ведь нашёл же Мичурина! Вечером у меня, простите, у нас было весело. Она с подругами смеялась, увидев на стене офорт с тринадцатым подвигом Геракла; за чаем обсуждали оперетту «Севастопольский вальс». Этот вальс звал их в притопы-прихлопы, и они, сшив быстренько из марли брючата, кружились по комнате. Город им нравился: цирк и бананы есть, – говорила Ага, бесстыдно подтягивая чулок, – думаете сельской жизни испужалась? Нет! Но хочу я сверкать и вопиять о золотой органике надежд. В тамбуре, откуда швыряла своё грустное око в топи хабаровских, омских, тверских лесоповалов, думала и мечтала скорее увидеть мир радуг и любви, не беда что пока товарищеской. А в деревне не очень-то посверкаешь, разве что перед свиноматкой. Город, Город! Мы часто снимся друг другу. Он – мой кумир. Пройдёт год, и я буду летать на ковре и бросать в полюбившиеся асфальтовые долины розы, глицинии. И пусть тогда раздастся в бетонных лабиринтах мой восклик, мой шестнадцатилетний вопле-порск, а голос споёт: на берег Катюша выходила, чтоб с обрыва счастье разуметь…

Два дня они жрали стервецкую и свекольный херес. Под звуки оклахомовской истерии танцевали девочки вокруг дизеля. Мужиков было лишь двое: я и старый хрен со стёртыми рогами. Дамы втащили нас в круг. Пришлось плясать до второго инфаркта. А потом что было, то было…

На другой день после ознакомительного разговора: номер паспорта, группа крови, она сказала, как бы вскользь, что у неё сегодня день рождения и она, будучи, между прочим, девушкой стеснительной, напоминает об этом и просит отметить лёгким застольем. Я вывернулся наизнанку и пошёл за вином. Агафазия встретила меня уже в халате. На столе лишь морёный укроп. Выпили за виновницу, со второй мерзковато захмелели. – Я слышала, что ты художник. – Да, это моё призвание! – Не мог бы ты сделать мой портрет? – С большой радостью! – Аллегория юности в современном прочтении, и чтобы… чтобы никаких легкомыслий… и… чтобы волосы у меня золотые, а вся сама я… так сказать, без всего, но зато на фоне водопада, а в руке пистолет… – Зачем пистолет? Лучше лопату… – Юности свойственна пальба, не желаю быть лопатницей. – Я не буду писать чепуху. – Тогда я хочу в калошах и с селёдками на груди… оригинальность – мать муз и отец таланта. Старое надо рушить! – Да, придёт время, и музеи будут ползать перед нами на коленях, – думал я, меняя холст за холстом.

Через месяц мы поругались. Она сказала, что гранат, пластмассовый чайник и мужские помочи для натюрморта не пригодны. Как посмела, нахалка! Я вспыхнул, налился крапп-лаком и напомнил ей о съеденных бутербродах. Она тоже вспылила (оборзела на моих харчах, я не жадный, но где же предел) и назвала мои поиски, мой авант-гард – «старушечьи грёзы». Долго мы ещё вспыхивали, пока, наконец, я не выгнал её на улицу подумать над скрытым смыслом песни: ни мороз нам не страшен, ни жара, улыбаются только доктора. Через час она вернулась с тортом, попросила прощенья и со словами двусмысленного пожелания: долетайте до самого солнца и домой возвращайтесь скорей, – пригласила к маленькому столу.

Ссорились мы часто и часто мирились. Я познакомил её с городом и уже не водил в филармонию и на лимонадные вечера. В музее жарко, в ботаническом саду душно; она шутливо грозила пальцем, когда я по-товарищески пытался её обнять. – Моя киска больна чесоткой, – отнекивалась она от нежностей, и то чулок невзначай поправит, то, потянувшись, шевельнёт сахарные кромки, взрослеющая чертовка! Мы подружились, а где дружба, там и симпатия, как говорят умные на Востоке. Однажды мы решили потратиться и пойти в кино. Показывались хронику. Раскололся у каких-то берегов лайнер. Докеры бастовали. Происки ультра. Убили диктатора. Народ ликует. Построен рельсовый завод. Школьники преподносят цветы. Наконец потянулись титры художественной ленты. Я питал давнюю слабость к азиатскому синема. Предвкушая бомбейско-делийский флирт, смотрел на экран: забег молодой пары, стометровка по солнечному городу. Он и она уже вкусили самого сокровенного. Естественно, он из бедной семьи, но способный. Вот на экране его родительница разглядывает диплом с отличием. Сестрица (в 230-й серии потребуются деньги на её лечение) привстаёт с ветхих нар, хочет лицезреть образец цинкографии, но её душит Кашель. Подруга смышлёныша – из богатого дома. Родовита на пятнадцать колен взад и вперёд, это, однако, не мешает в годы разлуки искать утешение с древесной гадюкой-патриоткой островка Куимада-Гренд. Герой во время танца перед мама просит у мама дочь. Понятно? Отказ. В руке дочери реклама набора слёз. Рыдание под микроскопом. Идут, неизвестно куда, года. Мать видит – необъезженность сушит дочь мама, которая плохо видит. Так же, как и я, я ничего не понимаю, но мы с Агой ревём, ревёт весь зал, и киномеханик, бедняга, ревёт в который раз. Домашний симфонический оркестр и поездки на Южный полюс не помогают. Из панорам садов (восемь серий) является блистательный богач. Щекастые выкормыши изнемогают в танце «Солнцу вечно цвести». Во время тропического ливня архилюбезная пара поёт что-то вроде «Уж я сеяла лянок, ой лянок…» В 401-й серии перед свадьбой выясняется, что жених – валютчик, погибающий в перестрелке, и его ловят. К отеческим бредам возвращается тот, первый, уже кончивший с золотом на какую-то степень. Учёба пикантно иссушила мозг (вот он здоровается с чистильщиком сапог), занятый теперь мыслью «как помочь, где, кому?» Он мысленно, как и фабула сентиментальной телеги, двигается ещё без костылей по саду, нам знакомому с детства. Немного компиляции у классиков прожорливой музы и доля ретро. С невидящими глазами герой идёт в сад, оттуда в партер, там девятый вал слёз. Грозные тучи, тёмные силы, чёрные камни у бедной Лизон в грозу над обрывом накануне разлома в роддоме любовь яловая; что делать? Постаревший любитель кино скажет: экая драма; чего не бывает. Я смотрел этот фильм ещё и ещё после двадцати стаканов шмардыгана, вдрабадан пьяный, сытый, довольный, тёплый вышел из зала под локоток с Агафазией, пьяной в грязь, раздутой от колбасы, краснохарей, горячей и… вроде бы счастливой.

«За отличные успехи» мне дали от работы квартиру. Шеф сам вручил ключ, а также талоны на грудное молоко. Он их вручил со словами: мы с удовольствием следили за развитием вашего романа, коллега. Браво! Агафазия придаст вам силы, курс правильный. Но советую не очень увлекаться второстепенными персонажами. Ещё пару штрихов и переходите в другой… мир. Кстати, в это вторник ужин в Офицерском дворце… Внизу ждёт машина, едем на полигон.

…

…

В Бюро с утра я сел копать прошлое. Разрезал заклеенную коробку, вытряхнул килограммы снимков – досье на себя. Сколько подобных архивов тащат за собой по жизни, сколько серебра перелито из рудников в эмульсию склероза. Значит, так: налево детство, направо юность, вверх зрелость, вниз разное. Интересно, какая куча больше? Налево школа, направо мордочки, вниз разное, сбился. Вниз школа, прямо… потеря памяти, лагерь… а где детство? Снова, не спеша.

Оказалось, куча мордашек больше детства, школы и хлама. Выпускной снимок. Многих нет. Время, вперёд! Этот – выучив языки, потерял свой и речь. Тот, в нижнем ряду, он ведь тоже внизу, часто плевался, собирал значки и щавель… А эта любила торты с пивом, купалась в порту и… винтом катера вдребезг. Дальше – свистульки, весна, столетья. Лена в клетчатом, беременность десятилетних ген. А как ревела, когда на алгебре раздели. Гризетка Виолетка. На лекциях «от топора до кастрюли» мальчики связали её – она была классной красавицей – посадили глупышку на высокий жиденький шкаф и ну шатать из стороны в сторону, пока пышка-глупышка… Кажется, в классе восьмом, начитавшись светских страданий (…нет, нет, мама, я не в силах дальше жить по-старому… Отец, оглянись, посмотри, как пуста и ничтожна жизнь! Наш Лёвочка только говорит о подвигах ради ближнего, а сам… сам пропивает наше поместье. Хозяйство разваливается, работники уходят, в душе копится горечь и… если бы не Николя, мой друг, верный и преданный, я бы давно… Да, да… Я ухожу с ним из этого болота… к новой жизни, ради торжества возвышенного… Прощай, няня…), по собственной воле при свечах была… на кладбище, в жуткий ливень. Девичество мужало. Давно кальсоны шьёт – подсела на буженине. Ветры странствий. Где моя бригантина! Вот и я. В пляжных очках и с медным перстнем. Первая пьянка. Вино не понравилось. Как поздно стал пить! Мармулетка в жанкардевом десу, беглянка с лопатой, уже отстрелялась, втрескалась в баяниста, может, и не в слепого. Ого, да я в юности влачился за элитой. Таня-револьверщица отравилась керосином, бедняга в перерывах между револьвированием тачала сонеты про стригущий лишай. Любка-экскаваторщица обрезала кабель, испортила и себя, и машину. А этот свалил через перевал; став миллионером, заскучал по звону ручейка, запросился домой, недавно вернулся. Его после… сразу на стадион. Дали палочки для риса и отработали на нём 27 приёмов штыковой атаки… Осталась моя паспортная фотография. Нежно взял пинцетом, подул, посмотрел на свет и тьму. Вот он, смотри, тётя, потрет законченного негодяя, редкостной жлобины, способной у отца родного отбить и почки и бабу. Портрет человека ли? вынашивающего и стряпающего очередные скабрезности; образование – два коридора, ядрёна корень, как говаривала соседка, утрамбовывая помойку и разбрызгивая крыс, сатана её забодай. Падла, выдавал себя за мыслителя, мыслящего и во сне над некими взаимосвязями, хамовой с чинами, языков не умел, бегал быстро и, возможно, неплохо стрелял. Пустые челюсти, уши – капустные листья, свищеватые брыла. Ну почему не придушили Даггера? Время сжигать; всё; до конца. Погасил свет, зашёл в чулан, выдавил стеклянный глаз, ошпарил кипятком, утопил спать в миску с мёдом. Затем заснул, нагло наплевав на пережитое.

Проснулся от песни; выглянул: во дворе расхаживал переодетый шеф с гитарой, просто не узнать! В белой шляпе, в бостоновом костюме, в галстуке, необыкновенно разрисованном, с пальмой и негритянкой. Агафазии не было, в воскресенье она пропадала допоздна в спортклубе. Увлекалась стрельбой… не то из арбалета, не то из пушки. Шеф, в окружении нищих и девиц, стоял на растоптанном газоне и пел знакомую песню.

…

…

После ресторана шеф завёз меня за Агафазией, а затем предложил покататься по городу, в котором, умная тётя, тебе никогда не побывать.

…

…

На свою профессию я не жалуюсь, чего ныть; лишь бы вино не кончилось. Бутылки везде валяются, в день честно выходило по шести-семи рублёв, за такие рублики у станка зае…ся. Да и встаю когда хочу.

…

…

Семья семьёй, но я долго не пил, а когда запил, шеф исчез, не стало супруги.

…

…

Слоняясь по-над-берегом финских болот, дошагав до курортов, я снова и снова… что же снова? Не снова, а однажды.

…

…

После уколов назло медицине пошёл в пивбар. Лихо с какой-то шпаной пил ёрш, потом помню машину, снова машину, коридор, который заканчивался прямо в лесу, лес тот рос в горах; где они находились, я не мог вспомнить. Я мог вспомнить. Но я не мог, никогда, да!

Где унылое семя падёт на закате души; да, падёт и не встанет побегом сомнений. Где он, тот, кто ушёл? и куда он пришёл, чистый маг, золотая корона видений. Визг стрелы. Мимо. Ветер мимо лица. Сразу несколько стрел. Пролетели. Движение к ним, и от меня. Сегодня в меня не попасть. Артемида устала и постарела. Или наоборот. Тучи и тучи стрел. Напрасно. Снова тучи, но это другое. Послышались шаги, я спрятался за дерево. Шаги слышались везде, повсюду, но никого я не видел. Невидимки проходили мимо. Я слышал их смех, кто-то щёлкнул меня по носу. Прямо на глазах согнулся и треснул сучок на земле, потом проплыл в воздухе бокал из тонкого стекла, я поймал его и выпил. Содержимое было знакомо на вкус. И наконец – это я видел точно – на уровне человеческого роста проплыли сорок нижних челюстей, совсем молодых, крепких и здоровых. Утром из моего лба снова торчала стрела. Мне наскучило их вытаскивать, пошёл на работу со стрелой. На площади Гения даже оштрафовали «за похабщину при переходе». В Бюро вошёл злой. Шеф ждал, одетый почему-то в военное. Не удивившись моему виду, он вежливо поинтересовался, как продвигается повесть. – Мне нравится ваша кропотливая работа, новизна приёмов, неординарность мышления, решительные временные смещения. На фоне прошлой, вовремя сожжённой макулатуры ваша продукция на высоте. Мне также симпатично то, что вы работаете настолько откровенно, как если бы завтра вас ждала роковая операция. И это, несомненно, покоряет! Смущает несколько слабая сюжетная склейка и увлечение литературными реминисценциями на основе поверхностного знакомства с первоисточником, перепады цезуры, стилистические рывки, доморощенный мифологизм, школьная матерщина, пристрастие к сложным соподчинениям, обилие пунктуации… но, – он похлопал по плечу, – вы парень не промах, укладываете с первого удара. Вчера я издал приказ о присвоении вам звания подполковника. Это за ваши заслуги в развитии свободы слова, за исторический материализм, поданный в увлекательной форме, и в первую очередь – за честную работу в Бюро.

За время службы в Бюро я научился не задавать начальству вопросов. Ибо вопросы (моя профессия) есть не что иное, как проверка информации, а не её поиск; выявление филологической подготовленности, утверждение мнения, давление, улучшение. В обычном вопросе «Какая сегодня погода?» таится, помимо утверждения скуки, состояния праздности, провокация на разговор – сначала о погоде, а потом: что вы читаете по ночам? – по интонации, а не по содержанию ответа определяется психическая устойчивость, здоровье в целом; по паузам – финансовое положение (мне это удавалось не сразу). Во время беседы многое можно определить по рукам, ногтям, пальцам, коже, не говоря уже о лице. Физиогномика в Бюро была чуть ли не главной дисциплиной на вечерних курсах повышения квалификации. Я её сдал экстерном. Разберём пример: «Какая у вас зарплата?» Этот вопрос несёт в себе приглашение к доверительности, участие в судьбе, заботу о вашей семье, возможность повлиять на карьеру, информация о том, что зарплата маловата для такого человека, как вы, если сидите напротив меня вы. Слово «зарплата» имеет в себе не только сожаление, что в этом мире, кроме музыки и любви, есть ещё и повседневный обряд выживания. Построение вопроса контрастно отличается от «Сколько вы заколачиваете?» или «Не обижают ли вас деньгой?» Вопрос направлен по розе ветров во все стороны вашей видимой и невидимой жизни. Ответчик сразу напрягает весь свой арсенал: не подозревают ли меня в чём? пронюхали про украденную жесть? проверяют горизонты желаний? Что ответить? Да и стоит ли отвечать?

Допустим, мне ответили: «Спасибо, ничего». Проанализируйте ответ. «Спасибо» означает – помимо заурядной трусости, раболепия, стремления с самого начала показаться добрым барашком – ещё и попытку скрыть нелегальный заработок. Настораживает краткость ответа, не так ли? Я произнёс три слова и один союз – итого семнадцать букв! Ответ же состоит из – если не ошибаюсь – из шести слогов. Сравните: я – 17, ответчик – 6! Почти втрое меньше. Вторая половина ответа, как вы ещё помните, умная тётя, состоит из эфемерного «ничего». Что именно это «ничего» означает? Ничего не получает, обманывают беднягу, или настолько «ничего», что по сравнению с этим «ничего» другие действительно не получают ничего? Но я сегодня устал, поэтому заканчиваю мысль. Умная тётя поймёт меня, а глупая пусть мыло ест. Добавлю, что отвечающий всегда раб, ответ всегда есть признание подвластности, поражения; слово само по себе – эманация вины, в любом смысле: в мирском, ментальном, иррациональном, – так гласит само слово, слово с маленькой буквы, разумеется. Итак, я никогда не задавал глупых вопросов, но сейчас я спросил у шефа: что делают дальше с протоколами бесед? – Их анализируют, составляют заключение – нуждается ли ответчик в половой дезориентации или нет. – То есть, – уточнил я, смеясь, – делать из него существо третьего пола или не делать? – Нет, хотя да, но… подполковник… мысль вы поняли, хотя, как всегда, упростили… Хватит о работе; как говаривал мой предшественник: работа и карты отвлекают нас от жестоких размышлений о смерти. Сегодня даю вам отгул. Поезжайте кататься на лодках, дружище, пить лимонад на бал, эх, – он достал из моего стола шампанское, – жизнь прекрасна, только благодаря нам прекрасна, наш великий и единственный литератор!

Мы осушили по пятому бокалу, и я решился на второй вопрос: скажите, экселенс, что произошло с Питером за 20 дней моего знакомства с оперой «Хованщина»? – Хм, дней? Вы говорите – дней? Может быть, лет, веков? Да и почём я знаю, всё условно в этом мире внушительном. Может быть, вы погибли под Невой в метро; может быть, вас к нам подослали враги отечества; или – это скорее всего – есть в вашей голове нечто такое, что возвращает вас в прошлое, затем кидает в будущее, из него в настоящее. Сходите в архив, найдите своё личное дело. – Я смотрел досье, там не хватает первых двух страниц. – Шеф поморщился: напишите их сами, сочините, скажем, в стиле марша… – он ловко схватил за оперение стрелы и дёрнул на себя: что же такое свобода, – я шёл с бутылками по Летнему саду, – сейчас подумаю… Вот напасть какая, знаю, а выговорить не умею. Свобода это… такое… большое, полное воды… пищи… да вы меня поняли, что там. По-московски я грамоту не могу уметь, пусть учёные цацы скажут… У выхода из Летнего сада стояла…

…

…

Я снова почувствовал, как кто-то прошивает мой мозг… луч солнца открыл мне глаза, я стоял в Бюро. Шеф сидел и задумчиво читал мою повесть. Увидев, что я вернулся, он быстро спросил: что такое колбаса? «Кол» это дрын, «баса» по-иноземному – хотеть. Получается непристойность. – Колбаса это мешочек с раздавленным мясом. Мяса там мало, только для запаха; больше жира, костяной муки, крахмала. Колбаса – синоним счастья. Скажите по секрету, при вашей… той жизни ели людей? – Помилуйте, в те времена людей очень и даже весьма любили. Те времена были гуманизмом, искренностью, состраданием, чувством локтя, оно ощущалось повсюду, везде звучали песни о любви, труде, о трудовой любви и о счастье. Ведь только подумать – как не кричать о счастье, когда ты на стол начальнику цеха приносишь не сто, а сто один напильник. Сто сработанных в порыве творческого энтузиазма, а сто первый – перевыполненный в конце того же порыва. И как не запеть вместе с начальником: пришёл домой с работы, поставил в угол рашпиль. И повсюду флаги, флаги, песни, улыбки и фонтаны заботы, счастья и гуманизма… – Довольно, – перебил шеф. – Это я читал в старых газетах. Ели людей или не ели? – Позвольте, экселенс, чтобы на площадях стояли котлы с убоиной, а в лавках продавались головы и требуха… нет. – Я не о магазинах… так сказать, в неофициальном порядке – ели? – Лично я не видел. Сам голубей ловил на удочку, кошек в глине пёк, ел кузнечиков и зельц кровяной, ха, ха, ну и ароматы в общаге стояли, ел крапиву, дробь для тяжести в брюхе, газету, ткани, пиявок даже, в соли их вымочишь, они как солёные леденцы, пищи хватало и без того. – Значит, не ели… а жаль! Скажите, подполковник, что такое «Беломор»? Белый мор? Бывает и красный, и чёрный? По иноземному «бело» – чёрное, «мор» – дыхание. Получает – чёрное дыхание. – Беломор это такая маленькая штучка, вроде аппарата, который создаёт искусственную дымовую завесу для смягчения контраста окружающей реальности. «Бе» – реальность, «ло» – в, «мор» – дымка; реальность в дымке. Так что же произошло с городом? – Да что вы затвердили – что, что? Откуда я знаю Он просто изменился.

Шеф достал из своего портфеля плоскую бархатную подушечку, в которой блестела богатейшая коллекция иголок: полюбуйтесь, коллега. Не правда ли, изумительный товар! Открою секрет – по вечерам хожу по городу и торгую иголками. Не хотите для хозяйства приобрести? – Спасибо, мне пора идти за посудой. Ведь ещё не ясно, кто продаёт посуду и кто работает в Бюро… Подкиньте меня до Летнего сада.

…

…

Опять двадцать пять. Снова паспорт, слова…

…

…

Вышел больной, обросший, добрался до дома. Со слезами обнял дизель, от Агафазии только открытка: поздравляла с днём почты. Тоже память. Как мило. Всем я нужен и все меня помнят! Нет; никто, никогда и нигде. Я сел на пол и, закрыв лицо руками, как ребёнок, о жизни задумался впервые.

…

…

– Удивительно, – шеф откинулся на сиденье красного авто, который остановился напротив особняка в стиле пышного барокко-обок-с-рококо, – начали вы с того, как «ладонями закрыл лицо и задумался впервые о жизни», а кончили «в том иле лет двести покоился шведский фрегат». Удивительно! Скользящее сознание, эквилибристика образного ряда: жизнь продолжается в океане, – символические вехи: трамвайный билет в гробу, – аллегории типа «старика с горящими волосами», – всё это, может быть, и вкусно, но литература ли это? Честно говоря, мы немного перестарались, когда, кроме старых газет, всё сожгли. Теперь нет эталона; вам на руку – твори, не хочу. Наваливай груды слов; коли на нитку сюжета алкогольные видения. Но… я обращаюсь к вашей совести. Пожалуйста, подполковник, не подведите. Ведь через месяц публичное чтение вашего произведения в Офицерском дворце.

У меня (как пишут писатели) перехватило дыхание: кто же будет читать?..

Шеф вышел из машины: сивый в гречке мерин, задумчиво распустив нижнюю губу, стоял на дороге; первая пара листьев была уже с овечье ухо. – Читать поручено вам, коллега!

Я «словно в диком кошмаре» «вернулся домой», «стремглав поднялся», нет, «взлетел в свою каморку» – «надо бороться», «надо спешить», «сегодня же закончу своё детище», а там – будь что будет; «главное это – чистая совесть» и «жизнь», «прожитая» «не зря»! Агафазия вернулась из своих таинственных скитаний; я, не здороваясь, толкнул её к машинке, пишущей её почерком: начали!

…и, растроганный радостями жизни, я сел на ракушечник и… казалось, задремал. Всё кругом вокруг и около витало и блестело: белым, затем синим, после – сияюще чудным – то ли запахом, цветом, а может, и чувством… запятая… – У нас бумаги только на одну закладку. – Далее: тончайшая, зачеркнуть, шелковистая, нет, целебная, нет, всё зачеркнуть. Лёгкая аура направляла волны к лицу, то были волны раздумий, тепла и чего-то такого… – Лента слетела, здесь дует, я пересяду. – Сволочь, вечно сбиваешь с мысли… и чего-то такого… – Сякого. – Нет, чего-то такого, что может… ах, сука, потерял нить… Пели соловьи в сочных от благодати и тёплых ветров лесах. – Красиво. – Дальше, не паясничай. Соловьиную трель я слышал только по радио из губ имитатора… Всё было чудесным и жизненным. – Я бы написала: всё было о’кей! – Ты типичная хищница с танцплощадки, ты должна работать, работать и учиться. В поте лица. Ты редкостная дрянь, и всё-таки я сделаю из тебя человека… где валидол? – Из тебя человека… я устала. Паша, я хочу вина. – Сядешь на берегу, волна колышется. Тела голые повизгивают. Толстые фотографы, кто с попугаем на палке, кто с огромным самодельным крабом, зазывают публику. Вдруг все вскочили, залопотали: дельфины, дельфины. Крики: Гриша, Маша, акулы. Девушка а-ля Дейнека, влетая в брызги, наслаждается биением бюста. Поймали вора, за шею схватил его огромный кузнец и монотонно мучает бранью. Собирают гладкие камешки, они помнят ступню греков, караимов, подошву германца и мою пятку тоже. Я кусаю соломинку. От жары и старости свистит в ушах. Проскакивают у горизонта молнии, теплоходы, мечтания. Вечером и до рассвета из песка и спичек строю несбыточный домик.

Сегодня ровно месяц как я живу на берегу Чёрного моря. Дней через десять снова в путь, к Питеру, домой. Как-никак, а пешком месяца три топать.

Однообразно проходят дни. С утра рыскал в поисках бутылок вокруг танцплощадки и яхтклуба. Сдавал посуду и отправлялся дремать на пляж в постель прибоя. Кашель прошёл, ангина затихла, но суставы болели по-прежнему. Ночевал или в кустах, или в дровянике у старухи за 20 рублей. Старуха, подозреваю, была по профессии чуть ли не коллегой. Иногда ночью притаскивала мешок с углем или бидон масла, а то и резиновый сапог, полный вина. Спал на куче шлака, подстелив травки. При свече ночью читал «Дети горчичного рая» и обрывки газет… По утру огородами, кой-где ущипнув салату или лук-перо, направлялся на поиски стеклотары. Как и в Питере, вся территория была поделена меж сборщиками. Приходилось буквально из-под носа коллег выхватывать кусок хлеба. С бутылками собираю и щепочки. С топливом здесь худо. Вместо чайника пользуюсь детским горшком, он в моих руках обрёл вторую жизнь, более интересную. Если захочется вкусненького, иду к закрытию рынка и собираю под прилавком обронённую ягоду, редис, капустный листок. Помоешь, ещё вкуснее лабазного. Меню у меня, в основном, следующее: перла с хлебом, чай. Если удачно поработал – стакан Ессентуков и рыбина. Насчёт витаминов, так я их бесплатно ем: крапива, одуванчик, просто ножичком травки порубишь, морской водичкой спрыснешь – и вот тебе салат «Воспоминание о Юге». Заметил я: по всей дороге в магазинах железно стоит консерв «Завтрак туриста». Это перловая с рыбой мешанина. Рыбы там почти нет, зато каши целая баночка. Соседский кот, раз поев энтот консерв, чуть коньки не отбросил, рвало и крутило бедолагу несколько дней, а ведь и мазут пил, и шпалы грыз. Видимо, плохой турист вышел из этого киски. Что ж это такой за завтрак, ну а обед и ужин уже не нужен. Последний харч, и айда в последний путь… И почему «туриста»? Или это в связи с развитием скитальческого вида спорта? Признаюсь, однажды всё же попробовал этот «завтрак». Несколько дней кормился я на помойках около столовых, так как деньги, эти распроклятые карбованцы, друзья-алкаши вытащили из моего тайника, из карбюратора. Приёмные пункты посуду не принимали – не было тары. И вот голодным волком под ручку со знакомой урловой шкурой иду мимо метро и натыкаюсь на обронённую банку «завтрака». Жрать охота. Завернули мы на помойку, открыли железкой баночку и сберляли её. Подругу здесь же поносом повалило. У меня эта консерва в горле застряла. Я и снегом заедал, и проволокой пропихивал – ни туда, ни сюда. Застыла, и если б не трахнулся, поскользнувшись, грудью о помойный бачок, сдох бы. А так потошнил чуть, поломало внутрях пищевод – и всё. Метель ещё пуще, фонари на безлюдной улочке качаются. А я читаю на заборе спортивную газету, про успех юной гимнастки… Слёзы текут, а я читаю, читаю. Потом объявления: продаётся английский рояль, куплю дом с видом на взморье… Снова воспоминанья. Что поделаешь – моя слабость.

…

…

Приговаривая: от Венеры я ушёл, и от Бахуса ушёл, и от тебя, Безносая, тоже уйду, праздно гулял я по набережной. Цвели каштаны, а может, и не каштаны, цвели розы любимые цветы всех кроме меня они не радовали как крестьяне пьют портвейн я молоко так пил как пьют они сивуху с мёдом. Итак, цвели, я шёл; на другой, после очередного дня, день я взгрустнул и захотелось кого-то встретить, и этот кто-то показала бы и местный краеведческий музей, и где останавливался известный (в ту пору тяжело кашляющий) писатель, и свою любимую скамейку. Море лениво плескалось… Плохо! Море величественно несло свои волны. Было! Море вечно в заботе… Глупо! Море выбросило за зиму грязь прошлого лета. Мелко! Мутное море, как и смутная тревога в ветре и в… Скучно! О, любимое Чёрное море! Оперетточно! Море! Кратко! Сверкающий мираж прохлады, шума, жизни! Высокопарно! Исток видений и прозрений для странников, душой уединённых, запятая… Агафазия, крошка, ты совсем измучилась, иди баюшки, я допечатаю: цветущие цветно цветными цветами цветы стлались украшеньем, наградой, падая и ломаясь в руках, в петлицах костюмов, в газонах и вазах, в губах и так далее. В полдень по песку пляжа прогремела, ломаясь, шурша и ржавея, стальная газета. Сирень броско и щедро бросала свои холодные руки, прощаясь на ветру с лепестками. Они пожухнут, слегка украсив досуг немытый, в чаду квартирном на счастье пчёлам, что не поели-попили вдоволь нектар сирени и сохранили посредством этим стремленье к битве в полёте смелом, ведь, как известно, живот голодный отяготить не в силах может сраженье это; о, что же «это»? ужели это напоминает нечто, и это «нечто» знакомо с детства, как сказка деда о добром волке? который скушал бабулю где-то, но не заметил, как автор хитрый послал вдогонку зверюге-бяке простую Машу, совсем девчонку, на той девчонке была шапчонка, и цвет шапчонки был роковым… Уф-ф. Куда меня занесло… Снова я бродил смердяком по окраинам, потупив взор в мусор, в репей и пушистый рахит трав. И оказался на молодом кладбище. Тихим шагом. Меж свежих холмов. Лязг жестяных дубовых листьев. Ленты, ворохи целлюлозных цветов. Кресты, простые доски, постаменты, вот монумент педанту, вот подростку бюст, закончен тот бесславием томимый. А там, под тополем, в тиши благоухая под псевдо-рыцарским крестом, покоится Аристов-некто, и нить его усов (улыбка-фото) намочена случайной непогодой. Наташа Лось зарезана грузовиком, жестянщик Ванишкин упал с супруги. И здесь и там, повсюду слышится картавый рока гогот. Но кончились печальные слова. Покуда глаз берёт, хрусталик ока преломлял пространства пустое ожиданье; оно наполнится: и ожиданье, и пространство. Кукующий мальчик ходил между ртами земли. Давно подобных слов не объявлялось. Но нет, то явь стремительно и чётко меж этих строк раскинулась, грозя отяготить сознанье очевидца бесстрастностью и чем-то с буквы «а». Дитя подпрыгнуло: ку-ку.

Гроздь винограда, чашка мёда, стакан ситро, дыра заполнена.

Возвращаясь с пляжа, я увидел красный авто, стоявший у моего сарая. Умная тётя, тебе не надоели мои криптограммы?

Тем временем я отдыхал телом, душой и более, чем нежели; без боли, без отдыха я отдыхал и этим весьма был доволен. Только иногда меня мучила жажда иметь тысячу миллиардов золота. Блядовоние. Тётеньку взять за титеньку. Что такое любовь? Это встреча, на века, на всегда, и быть может сегодня! Пресловутыми вёснами ангелы просвещения посетили духовой концерт. Ветроброд освежил и ватно-мозглую память, и гадко-памятный день. Не пойти ли вечером поутру к умеренно падшей женщине? Между прочим, самец тутового шелкопряда улавливает запах полового аттрактанта самок на расстоянии в 12 километров. Не забыть шефа, совесть и загар калифорнийских девушек. Поощряю своё раздвоение личности и Агафазию. – Спасибо, дружок. – И разрешите к сказанному присовокупить стакан чая с питательной щепкой. Специальное орудие вызвало тревогу молодой девушки, у которой сорок лет в окне не горел свет моря забытого ими любимого папой неба в другом мире. Ну вот и похулиганил. А то – подавай им фабульность, стройность композиции! Обойдётесь без марципанов!

…

…

Мне весьма наскучила пляжная жизнь, и я решил перебраться в степь. Захватив с собой вещички: матрас (ком жухлой ваты с песком), спички, литр-другой огородного вина, хлеб и любимую клеёнку с помидорами, самого себя и рой комаров над плешью, двинулся в глубь материка. Задора хватило ненадолго. Присев, плеснул в себя живительный сок. С подозрением осмотрел дырки в земле. Вдруг это норы анаконды? Ну и что, что они не водятся в этих местах, зато могут водиться здесь… ведь где-то им надо водиться… Очнувшись от воображаемой картины: анаконда запихивает руками остатки моего тела в пасть (но я сопротивляюсь и там, лучше умереть на коленях у Ассоль, чем в очереди за туалетной бумагой), стал собирать топливо. Топлива не было. Тогда попытался разыскать источник, но и его не было, не было спичек (потерял), не было тишины, кто-то всё скворчал и щелкатушил, не было солнца, блядские тучи закрыли его, не было верного друга, уюта, не было верёвочки завязать растрёпанные волосы… Как и у всякого проходимца, брюки мои в промежностях имели по шву окошечко, оно сделалось от долгого хождения и не напрасно оберегалось от нитки с иголкой. Ибо самая нежная часть двигательного аппарата, так сказать корневища ног, там, где из одной огромной ноги – живота, вырастают две… но вы меня поняли, ибо самая эта часть в сухости должна быть и в проветрии, иначе, при наличии опрели и чесухи, оный аппарат функции свои несть не сможет, верстаж-километраж глотаться не будет, и придётся встать колом или лечь лягом. Дырочка была когда-то небольшой, сейчас же две брючины держались только на ремне, и при наклоне виднелись не только ягодицы мои, но и суть всей теплокровной сути, нечто, часто склоняемое в матерной забубённости. Но отвлёкся. И вот сел я, и потянуло меня от всей этой загульной кати-поле житухи в сон. С чистой головой и с вялым сырым телом проснулся от тумана цветочных ароматов. Они шли волнами, и приходилось наедаться степной влагостью, шурша и наливаясь флюидами растительных существ. Вот терпко-кофейный, жжёной малины, мазута с корицей, вот апельсиновый запах, мадеры, кожи с нафталином, аптеки, винограда, миндаля, боли, дерева, тела… Вдали проблестело. Вода! Быстро туда; ворчливой походкой к блеску и плеску… Это было небольшое чистое озеро с песчаным дном. Я разделся и вошёл. Прошёл десять, сто метров, озеро не желало углубляться. Побродив по мелководью, непрерывно зевая, вернулся к своим вещам… около них стояла молодая красивая; срам её был прикрыт лишь прозрачной кружевной повязкой. Таинственен был её облик.

– Немедленно с моего места, я здесь загораю с марта, – вызывающе проговорила молодая красивая. – А я с декабря… – Уходите, не то позову хулиганов. – Сам из таких. Что орёшь, кикимора.

Я сел на подобие матраса и стал читать клочок безымянной газеты: будут введены новые мощности… коллектив обязался перевыполнить… работать за себя и товарища… есть – пятый молибденовый… впечатляющие достижения… Но чтение прервалось лёгким сотрясением мозга. Молодая красивая ходила вокруг меня и пыталась нанести удар ногой. Я занял оборону с корягой в руке.

– Подонок, – кричала она. – Потаскуха, – было в ответ. – Засранец! – Вонючка! – Импотент! – Зассыха! – Чтоб жить тебе на пять копеек в день! (Всё-таки съездила туфлей по рылу.) – Бандерша! – Козёл! – Снегурочка наоборот, сиповка, шмара! – Твоя взяла, – устало сказала она, – но ты всё равно негодяй. – У меня и в паспорте это написано.

Всё же я уступил ей належанное место и перенёс скарб. Приказав не подглядывать, она обнажилась вовсе и замерла. Щепкой я разрыхлил мелководья и создал «бассейн». Пиявки не беспокоили, кровь моя была наполовину со спиртом, и лишь кулики подходили к моей голове, торчащей из воды, застывали японской игрушкой, цепко следили за зрачками и сатирической пробежкой фабриканта удалялись выискивать дрянцо. В тёплой постели песка задремал…

Проснулся от лёгкого щекотания в носу. Молодая красивая склонялась надо мной: сильно храпишь. – Какие мы привереды! – Мужики в воду залезают пописать. – Это моё озеро. – А женщины, чтобы обновить кожу. – Я приведу завтра своих корешей, они тебе покажут… – злобно пропел я. – Что покажут? Ну что? Что я не видела?! – Не будем гадать. – Я приехала сюда из… чтобы отдохнуть от болезни. Долго искала уютное место… но приходит болванище и… – Предлагаю мир и дружбу, вы хоть и злюка, но душка, – сказал я ласково, и глаза мои затуманились.

Она ушла. Через несколько минут донеслось с берега: знаем мы вашу дружбу, вам бы подёргаться, а мы потом ходи на скоблёжку, – в голосе чувствовалась уже не злоба, а пришибленность. Осведомлённость о тёмных сторонах жизни удивила, и я, как бы в ответ, процитировал классика: в этой жизни умереть не ново в старомодном липком шушуне. – Не трогай святое, – донеслось до меня. После паузы я, тщательно артикулируя, обратился скорее не к ней, а к небу: вы любили когда-нибудь? Спустя молчание до меня долетели выстрелы, цикады, гром, гудок парохода, плач.

Следующий день прошёл гладко, если не считать эпизода, когда мы столкнулись за бугорком, ушед туда друг от друга по надобности. Она читала, я же брился, стирал кепи, набивал тюфяк травой, резал из кожи дохлой овцы ремешки для часов, скоро «толчок».

Не знаю, почему она прекратила свои вопли и не стеснялась меня. Она или вооружена, или за ней кто-то стоит. Вполне возможно, что моя персона была для неё не более, чем тень пиявки. А быть может, вид мой истасканный, костлявый, облик существа, которое падает от инсульта в рюмочной или от голода на живописной тропе Брест-Магадан, этот облик не мог беспокоить в общем-то сильное тело и душу женщины, смакующей одиночество и насыщаемой токами тепла и сытости. Она не разговаривала со мной, а лишь однажды вопросила вытащить занозу, не поблагодарив за это.

В воскресенье я удачно продал ремешки и навеселе вернулся в степь. Напевая песенку о том, как моряк повстречал красавицу Любку, как они миловались, как цвела акация и чем всё это кончилось, подарил своей соседке по степи пышный букет. – Как бизнес? – приветливо поинтересовалась она. – Жизнь – это поле, перейти горазд кто соли пуд, карась в пруду, а ты не берегу, как говорится. Хотите сока, пива или, может, водочки? – Водочки! У меня и килька есть, подсаживайтесь. Да снимите свой плащ. – За неимением костюма ношу что валяется.

Раскинули стол. Залпом выпили прохладную и, зачмокав, выпили по второй. – Ты славный парень, – она хлопнула меня по плечу, – я думала лезть будешь как другие – чуть увидят капрон и брылами захлопают. – Не-е, я спокойный.

Запьянев, она стала грустной. – Вам хорошо, мужикам-то. Гуляй, не хочу. За мужика и в пятьдесят пойдёт красавица, а что бабьё? помыкаешься до тридцати, тот глуп, тот волосат, тот вообще скот, и выскочишь за первого кобеля, годки-то горят. Да и баба без ребёночка не баба, а просто метла с сиськами. Нутро приказывает, не исполнишь – в психушку попадёшь, ибо против живота – страшно. И вот придёшь с малюсеньким, и начнётся жрачка, ссачка. И постирать, и всё-всё, да ещё и муж в окно на баб поглядывает, а я как пустой бидон хожу, мне нельзя его опростать. А тут ещё болезни: не так села, не так сходила или селёдок переела. И всё на животине болью, на органах. Придёшь к врачу, а он, волосатый громила, руками аж до горла изомнёт и скажет: функциональное расстройство. Под зад пнёт: сле-ещая… В ясли ребёночка через весь город волокёшь. Он не спал, и сама не спала. Муж говорит, на собраниях задерживается, на пиджаке чужой волос прилип, спокойствие ночью. Знамо, к другой кляче навострился. Стираешь его портки и вспоминаешь годки юные, как мать берегла от разных кафе… как батя бледнел, когда запаздывала из школы… И как все трясутся… над чем?.. над счастьем постирать портки легального хахаля.

Я достал третью пол-литру. Гулять, так гулять; да и погода славная, разговор житейский. Треснули ещё по рюмахе, и тут я разговорился: привыкли бабы жаловаться, всё на кухню и роддом спихивают. А нам каково? Выцедят, как из бутылки, всю силу и оставят мертвяка пиво пить. Возятся сами с детьми, хорошо им… у них вроде и своя семья – баба и детки, а мужик пусть канавы копает, шпалы таскает, в мазуте купается, и всё надо волочь в дом, от копейки до рваной галошины – в хозяйстве пригодится. И живёт он как постоялец случайный. Поклюёт берло на кухоньке у помойного ведра, скажет «спасибо» и скорее на работу, только бы от чада, вони, злобы. После цеха с приятелями в сарай гнилуху лакать, заливать проклятый вопрос – зачем всё это? и где ж спрятана такая хитрая штуковина с бирочкой «счастье»? Если сердце уже ослабло от стакана, бегут на рыбалку. Видели когда-нибудь мужика на рыбалке, особенно зимой? Сидит он над замёрзшей лункой и тягостно о чёмто думает, вздыхает. Рыба не ловится, да и на что она ему… Дни – как песок… глядишь – ты на смертном одре. И больно умирать, поняв всю ложность прожитого, что фига всё-таки сложена из трёх пальцев, но иногда хочется умереть, так как только этого и не испытал, а вдруг это и есть вершина счастья.

Всегда ты жил для кого-то: сначала для мамы, потом для школы, для взводного, для успеха производства, для респекта коллектива, для жены, для детей… и – конечная обязанность – для корыта с формалином: на пятке номер, в животе стекловата, слышится далёкий плач, кто-то пришёл за тобой, подцепили за ухо крюком, подтащили к борту корыта. Сказка о любви окончена, следующий черёд твой, умная тётя.

…

…

Вы, тётя, заметили, что стиль моего письма разнотканный, то под дурачка, то под неизвестно кого. Как хочу, тётя, так и кропаю. Где с матом, а где со слезой лирика. Но продолжу свою повесть. Сегодня ушла из жизни моя старая зубная щётка, выпали последние щетинки. Долго искал этот нехитрый прибор, весь город обошёл. Напрасно. Правда, собрал два мешка бутылок. Но что такое деньги по сравнению с гигиеной! Возвращаясь, присел дожевать эскимо: сластёна с люльки. Вдруг, – сладкое слово «вдруг», спасительная соломинка для посредственного писателя, если писатель может быть хоть посредственным, «вдруг он осознал», «вдруг он увидел», и дальше ключевой момент фабулы, её, так сказать, драматический вопль или, что ещё удивительней, – откровение автора, его, так сказать, жизненное кредо, о котором он мечтал разразиться с самого начала и жизни, и романа, писанного, так сказать, если есть что сказать, а это не всегда обязательно, мой юный друг, прикидывающий в голове, когда же я кончу валять дурака и играть в замысловатые фигли-мигли со словом «вдруг», означающим нежданное-незванное прободение наискучнейшей мысли сквозь череп обычного и обрыдлого постоянства и слова, и света, и всех, кто кидает не вдруг тень, так сказать, на плетень, – вдруг я услышал знакомый голос. За кустами сквера стояла роскошная машина красного цвета. В ней сидела… моя соседка по пляжу в степи, а рядом полуголые отменные ребята. Один что-то шептал в рацию, другой смазывал карабин. Они называли мою знакомую Люсей и обращались к ней как к старшему по званию. Я попытался подкрасться поближе и подслушать, но машина вдруг взревела, развернулась и, подмяв под себя деревца и кусты, выехала прямо на меня. Цепкие руки спортсменов схватили меня, затолкали в рот тряпку и… удар по голове я вспомнил лишь на третьи сутки. Очнулся в номере богатой гостиницы. Рядом посапывала Агафазия, у окна в качалке дремал с газетой мой шеф. Он сразу проснулся, как только я сделал первое и последующие движения. А они, понятное дело, были направлены к бутылке.

– Я поднял на ноги весь отдел, чтобы вернуть вас к делу, – сказал шеф. – Всё хорошо, но последнее время вы ведёте себя дерзко, уклоняетесь от задания, пишете какую-то чепуху… Да, коллега, всё хорошо, но повесть не закончена. Как вы собираетесь завершить похождения своего… как там его… Пашей, звать? На заседании отдела мы решили, что главный герой погибнет под колёсами поезда! – Это уже было, нехарактерный поступок для такого жизнелюба. Мой герой – самоё торжество жизни, не всегда сахарной, конечно. Я хочу закончить повесть оптимистической песней… – Не надо. Он умрёт – если не под колёсами, то от землетрясения, от укуса крысы, от полиомиелита. – Это произвол, я протестую. – Ну хорошо, сделайте две концовки. Одну с колёсами, вторую… как хотите. Вы только что упомянули выражение «кредо писателя», пора и вам, коллега, высказать его. Читатель ждёт. Вот, просмотрите свежие газеты.

Я отхлебнул вина и не спеша стал просматривать толстые воскресные издания. Рецензии под заголовками «До каких пор?», «Терпенье может лопнуть», «Просим защиты» были напечатаны на уже (!!) выпущенные главы повести «Встречи с Артемидой». Там и сям пестрели призывы и эпитеты: «подонок рода человеческого», «изверг из банды пресловутых интеллектуалов», «прихвостень», «пигмей, сила которого приравнивается к силе ничтожной козявки», «лакей, использующий псевдолитературные приёмы для пораженческой пропаганды», «подпевала из банды убийц и шпионов», «авантюрист из карьеристской псевдотворческой клики», «пора сорвать с него маску реакционного выскочки со смехотворной теорией капитулянтства», «отпетый двурушник», «мошенник, погрязший в хамелеонстве», «атаман правых капитулянтов с крысиной псевдофилософией потерпит крах под натиском всесильной идеи Великого Добра»; особенно мне запомнились слова: «вам стоит только пальцем шевельнуть, и от него не останется и следа…»

Я растерянно спросил: это что, линч? Шеф весело возразил: выявление оппозиции. Не забывайте, что вы – под крылом Бюро, и повесть – это весомый вклад в наше (он в волнении привстал) дело, которое… Я зло перебил: дело, дело, а у меня, между прочим, кончились деньги… – Коллеги, вы и так перерасходовали положенное. Могу помочь из своих сбережений, если… вы… э… научите меня писать рассказы… – Зачем вам эта наука, экселенс? – Зачем, зачем… Я ведь не чужд простого, человеческого; представьте, прихожу в гости и, между прочим, бац на стол новый роман или пьеску, или отчечётываю нечто такое умное, этакое наподобие: влечение к женщине имеет истоки в отчаянии, а оно есть всегда поиск милосердия… Или: восторги любви! страшный аванс за агонию… – Но будем сдержанны, – деликатно перебил я шефа, – сдержанность – признак мужества.

Но шеф не замечал меня: О! когда же кончится моя смерть, и я снова стану свободным… Если бы повернуть время и сбежать из барака манекена идеи…

От последней цитаты меня прошиб пот: – Неплохо, неплохо, но в последней тираде вы перегнули. А вообще-то вы имеете склонность к слову… – Вот-вот, видите – имею, а высказать на бумаге… как написать про полёт птицы, как описать шевеление трав на раздольном лугу… – Начнём первый урок прямо сейчас! – Браво, подполковник, я позабочусь о вашем повышении… – Итак, урок номер раз. Возьмём тему труда… – Лучше о первой любви! – Хорошо. Только это коварная тема. Берём лист бумаги, перо и начинаем… – Да, начинаем. С чего начинаем? – Ну, естественно, с пейзажа, с чувства одиночества, герой идёт по большому городу и видит счастливые любящие лица, пошёл дождь. – Пошёл и ушёл… а! какой я наблюдательный. Дождь пошёл и ушёл. Но герой не замечает перемены погоды. Его что-то давит, он вот-вот зарыдает. – Сначала давит, а потом рыдает – чепуха. Надо обратить внимание на его внутренний мир. Что чувственность его рождена усердными чтениями лирических стихов и самой природой юности… – Но мы не пишем. Надо заполнять лист. Давайте без города и пейзажей, а прямо с дела. – Дело хозяйское. Начнём с дела. Он помог старичку перейти… – Нет. Он поцеловал её, и она вспорхнула всем телом… ээ… мда, и он снова поцеловал ей в уста, и лобзания эти такие юношеские… – Ошибка. – …пробудили в ней женственный корень… и она сказала: я до гробовой доски ваша, мой принц… и дальше они всю ночь любили друг друга и дальше миллион ночей и так далее до последнего вздоха… – На первый раз неплохо, хотя и кратко. – Краткость – сестра таланта, – любуясь в зеркало, щёлкнул заизумруденными пальцами экселенс. – Получится из меня писатель, а, полковник? – Так точно, мой экселенс! Давайте подведём итоги и внесём коррекцию в текст. Что значит: пробудить женственный корень? Я понимаю, о чём идёт речь, но упрямый читатель будет искать секрет столь резкой ассоциации в ботанических фолиантах. Слишком резок переход от поцелуя к танатологическому тезису… Миллион ночей – из научной фантастики. Не подана обстановка, не обрисован портрет. Не описан золотистый завиток волос над белоснежным… челом, которое в наши дни найти редко, но можно, так как жива ещё в душе нашего героя искра вечного поиска, тяжёлой охоты за счастьем… которое может пройти мимо нас… Стоп, это уже куплеты. – Ух, я даже вспотел. Однако, это действительно труд… – Без перемены интонации и паузы шеф вдруг произнёс: На вас готовится покушение… Это действительно трудное дело – писать талантливо… завтра не приходите в Бюро, они убьют вашего двойника.

Этой же ночью, сопровождаемый двумя телохранителями, я бежал из Питера на подводной лодке; бежал, чтобы закончить своё детище. Через месяц подводных мытарств, облысевший и зелёный, я был выпущен верхом на пустой торпеде к берегу Нового Света. Первый день на достославной земле… (Спасаясь от погони и спасая повесть в перестрелке с мафией, я потерял главы, повествующие о моих впечатлениях на американской земле, о выступлениях по телевидению, о съёмках фильма «Крепкий парень» по мотивам повести «Встречи с Артемидой», о речах в защиту шефа, о новых темнокожих друзьях, которые выловили меня с торпедой (она теперь находится в литературном музее), о встрече с Агафазией и о том, как неизвестные похитили меня и доставили прямо в кабинет экселенса.)

Меня привязали к стулу в абсолютно тёмной комнате и на протяжении примерно десяти-двенадцати суток громовым голосом задавали вопрос (фонограмма): «Где спрятана настоящая повесть?» После вопроса вспышка прожектора в глаза, пауза и снова вопрос. На мою просьбу позвать шефа ответили, что он оказался изменником и по собственной просьбе был подвергнут половой дезориентации. Сейчас всем в Бюро заправлял бухгалтер из отдела снабжения. За время моего отсутствия была проведена чистка рядов и операция по уничтожению повести. Но этого мало. В Бюро считали, что я обвёл их вокруг пальца (странное выражение) и подсунул фиктивную повесть, давным-давно напечатанную давно умершим автором, а свою, настоящую, спрятал. Мне также предъявили стандартное обвинение в психологической диверсии и добавили, что судить меня будет народ. Но до суда я буду подвергнут, как было сказано, «в собственных интересах» половой дезориентации. Здесь время вспомнить слова шефа (прогуливаясь по Саду): крепкой основой социального спокойствия является эндокринная стабильность, которая возможна только при отсутствии ощущения половой значимости, при полном уничтожении в индивиде ответственности за продолжение рода… Здесь кроется разгадка странных существ, мягко говоря, не того пола, и ответ на вопрос: чем же всё-таки занималось Бюро. Много позже я узнал, зачем им понадобилась настоящая повесть. Первое – доказать с её помощью вред литературы и заставить население сдать спрятанные книги, чтобы эндокринная стабильность могла быть дополнена душевным спокойствием. Второе – на реальном материале довести до совершенства «Инструкцию 3Б» (руководство по уничтожению психогенного возбудителя под названием Литература). Третье – выявить последнего (во всех смыслах) литератора и устроить показательную казнь. А пока меня посадили в кабинет, приковали к стене на ошейник и приказали закончить «стряпню» в два дня. Но два дня я только и делал, что спал.

С меня сняли ошейник и проводили в бетонный особняк, увешанный афоризмами: «Не виновен сегодня, виновен завтра», «Страх – исток справедливости» и совсем лирическое: «Час смеха заменит литр молока, килограмм мяса и три кило фруктов»… Подвели к стеклянной двери. Яркий свет освещал комнату, посреди которой была песочница с никелированным мухомором. В песочнице ковырялись пять-шесть женщин. Одна из них, увидев меня, по-детски всплеснула руками и бросилась к двери. Прильнув к толстому стеклу, она (оно), съёжив лоб, вглядывалась в меня и качала головой. Одета была несколько непонятно: военные сапоги и фуражка, белое платье, невзрачные бусы… Что-то близкое (я чувствовал, что именно) было в приплюснутом о стекло лице. Умные глаза бегали неспокойно и всё сильнее впивались в меня…

Конвоиры подсказали: твой шеф! Человек за стеклом стал шептать, и я услышал: я маленькая несчастная планетка, самая маленькая и плохая планетка Земля, больная мокрая планетка, любите меня, я несчастная и забытая… Человек, бывший когда-то моим шефом, отбросил голову назад, в горле его засвистело, фуражка упала. Он продолжил: несчастная, да покинутая, нет… вижу, вновь вижу, вот, вот, сейчас начнётся, секунду, чувствую… наконец-то. Ближе, ближе. Я перестал задыхаться вместе со снегом. Несомым, естественно, ветром. Чёрный свет со мною тоже, естественно, и последнее что. Придти ко всему безвозвратно, без лап и без плена. Ко всему, что сверкало когда-то и было до этого. Момент придёт назад, всё равно свет без слов существует. Без слов существует, я знаю и это, что слово утопит конечное слово, конечное но. Визги глаз обручились не с кровью, а в ней постоянно. Ты, он, я это знаем. И помним когда-то, но опять постоянно прекрасное но на рассвете заката белков, так прекрасно отпетых не словом, а мною, заветное. Без запятых. Сколько слов существует в заветном пространстве? Сколько было и сколько прибудет впоследствии шагом иль бегом, на колёсах во сне, через боль, через ужас, сквозь жизни в могиле посмертно, и это так славно, так мило уныло; я не знаю и двух.

Нет, знаю их, но тебе не скажу. Бродит сипло перо по бумаге из древа лесов. Лес шумел, как гласило преданье, шумит. В безмятежье пространства я снова шагаю красиво, но без ног, и без слов, и без рук. Я шагаю подальше от воплей растительной жизни без слов и без дела, но с хлебом без тела в свете слов, постоянно творимых, а кем, я не знаю; знаю, но не скажу. В свете тела паденья – прозренье, бегство в дали богатые, там не умру. Не скончаюсь в кровати, не буду кричать на штыке, не буду замучен умной крысой с сафьяновой книгой в руке. Я там был. И за что, за какие ошибки я туда через вечность земли, через млечность груди, через корчи весомой любви и сквозь грязь зуботычин кровавых, сквозь эмоции чистого счастья я туда не дойду. Нет, дойду, и прошу милосердно, безголосо прошу, всё берите, не надо, не нужно. Но учитель оставит надежду, с которой.

Существо сделало в молчании несколько кругов вокруг песочницы. В ней по-прежнему увлечённо копались исправленные. Бывший шеф, видимо, не забыл мои уроки сочинительства… Вот в горле снова начались клокотания, он закрыл глаза: Снова свет приближается с тьмою коварной, их я не знаю, но знал, и у них будет битва во чреве незнамого глаза. Отпусти меня, слово молило. Но я продолжаю, ибо слово не мною родилось, питалось не мною, а мною написано было много слов всех чужих, кроме двух. Песен дряблых октавы, всплески рук пропылённых работою лиц, их я не знаю, пусть они сами дальше с газетою жухлой идут, и дойдут, и они это знают… Здравствуй, глина из тела! Здравствуй из крови вода, но спокойно холодное тело, оно полетело, и что-то знакомое оно вдруг напомнило мне. То был я: нет, во сне не летают, летают по яви, летают над и летают по-над. Необъятным кудесником снова слово прольётся, и проснётся глагол и взорвётся. Нет, фантазии надо кончать… Завтра я приглашаю на бойню. Крысы умные что Учителя вечного и бесконечного. Звери гнусные, слов поганых не хватает для вас! Я уже приглашён. Вот и завтра. Унылое утро. Чурка на поле, я привязан к земле. Рядом кто-то ещё, и так ряд бесконечен. Но крыс бесконечнее ряд, и все они с умной книгой, со шпагой, с лопатой, с пером и с очками, в перчатках и в кепи, в шляпах, папахах, в кирзе и в лаптях, в позолоте, в крике, в счастье, в горечи встречи с тобою, мучитель; нет, не горечь, но радость, и коротко будет смеяться крысиная стая. Чуть короче меня, я смеюсь не по праву, я смеюсь по нужде…

Вдруг изо лба говорившего выросла стрела, точнее, стрела впилась в мозг. Хвост её дрожал, переживая восторг полёта. Руки говорившего кротко сложились на груди, зрачки расширились, кровь скромно оросила нелепое платье, и бывший шеф со словами «маленькая планетка» рухнул на песочные холмики, а меня повели дальше, до конца, без начала, без света…

Последняя часть первая

I

Единственное твоё богатство это трусость дорогая она шире милая и глубже океана жизни смерти как трусость даже больше больше чем больше глупость весьма определённая никаких соподчинений, да говорю о себе о не говорю вовсе о вас шепчу всю жизнь на жизнь жалобы примитивные иероглифы из страны жмурок неизвестно никому ничего нем нет но и не речист цветаст где тощ? так много дерьма успел с первой строки, музыка возлюбленная чужие звуки они всегда чужие, надо платить надо быть честным надо быть надо, вся история потом антиистория отрывок разрыв разрыв сердца сосудов чела идеи, и пошло пошло до тех пор пока тени иносказуемые тени борьба за жизни маленьких уродцев одинокий сон сладок не буду объяснять по стене топали клопы, капли крови кому я должен только им они не умеют работать тихо из-за обоев из-под старой газеты есть ли у них глаза нечто похожее на ничто писем давно нет от кого? не знаю, туманная добродетель, очень слов, сей, час, вынесет сейчас сейчас я что-то напишу, трагедия познаванья добра сука заросла осокой о сольди мраковыучка к делу кто есть, а кто пашет, а кто кто? облако зноя если что-то зачем сказать чтобы затем ещё что-то сказать, добавив, очень мило, заглохло, ну ничего, аллитерация вынесет начали пасть спать тапа пата ата сата ята тяпа сапа сап сейчас выясним, почему? ах, да, ломит грудь, в меня швыряли кирпичи, ловил рыбу нельзя рыба должна достаться поколеньям а ты пока капусту жуй жуй клетчатка надо сохранить здоровье и фигуру особенно здоровье тоска всю сохранить не смешно путешествие? пока не натравят в поле трактор не раздавит раздавит два давит нет пусть другой другие болезнь когда вырезали глаз он смотрел на нож на свет огромная лампа рухнула вместе с куском потолка и раздавила и глаз и врачей и меня но ты жив чтобы потом написать страшно умереть а жить тоже страшно страшно всё время и если бы не надежда на непродолжительную болезнь а дети их некому кормить научатся лаять а жена будет спать с другим матрасом кровать в шишечках рожа в шишечках оставим пейзаж приходить к нему жаловаться ему а он тебе трубы, белый дым боль в сердце боль в облаках пижама молоко в окне пейзаж одуванчики никого можно отдохнуть можно покурить можно посидеть на траве не заснуть болит глаз в нём нож в глазу всегда нож интересно какой глаз закроется первым, доска, а над ней земля, над землёй шаги, над шагами небо, над небом доска, за доской я, не хочу, надо, хорошее слово, нет, никогда, я вижу то что никак не может себя потерять, и всё кончается кроме ожидания, которое знает, что оно тщетно, пить визги скворца искусственный элементал, забыл, снова звон беременной мушки, летающий тиф, холера, подальше от этой мусорной компании, всё ещё позади и Адам и море всё будет позади всё будущее уже позади, враньё, впереди только песенки о тихой старости, сколько голов надо снять, чтобы задремать над штопкой? глупое слово, при чём здесь Всевышний, он ушёл, удивился созданному моим пером и ушёл я остался врать, тоже ушёл, я не приходил, меньше ячества, ничего и не писал, булочка с двумя глазами, много, на ножках, вот они в трамвае они в театре булочки думают о собственном изюме булочки спят и плачут, иногда за роялем в банке, они страдают встречаются батоны, чёрствые, мудрые, нетонущие, нисходящая метафора запрещена, другую не знаю знаю её нет булочки и восходящей, пример забыл, умер, закопали с глаз долой, один и тот же сон, душат, потом задушенного голого водят по улицам варят в котле солят и всем городом едят суп, мой суп, или суп из меня, мне дали меня а потом меня съели, хозяин-барин, смешно, придёт другой в мою нору и скажет, какая тоска, предшественник был гнусный тип, может быть из меня сделают бульонные кубики, очень удобно в походе в путешествии чашка кипятка и немного перца, его у меня хватит, как рука не отсохнет писать подобную чушь, не спеши, отсохнет, позже, ни в коем, музыка, прыжок, выше, прощаюсь, ухожу, что здесь делать? молчите даже свистеть нельзя, о цветах можно, разговор повторяется, хотят жить спокойно а где-то спирохета охотится за живчиком, жизнь, борьба, тома приключений, наконец, свадьба, долгожданное, побои, воспаление лёгких, спирохета умирает, сперматозоид-вдовец, старость и так далее, удивительно, я ещё в трёхлетнем возрасте описывал Куликовскую битву и своё участие в ней откуда? меньше вопросов врать надо меньше для себя пейзажу не соврёшь, я пейзаж, растекаемый, зубастый, он и я это я, я это он, он без меня не пейзаж, мы холодны, я не кормил пейзаж глазами сто лет, легко сказать сто, а вдруг больше, покормлю его завтра словом, весь запас слов подарю ему, пусть онемею а он будет говорящим, так и было, страшно без него, ювелиром я подарил бы пейзажу, или что-то в этом роде, ведь не торт же, очень много бы, заиканье несвязность слизь, по дороге можно споткнуться о собственный скелет, собственное общество, ходить лёжа, этого не доставало для полного бреда, без боли было скучно, распорядитель балагана, что такое волосы на теле? усики спрятавшихся под кожей эфемерных существ, насекомых, кошмар, и таскаешь их кормишь не подсыпать ли яда? джайнизм забыли после меня существа переберутся в более волосатого, у детей голое, у детей обезьян? каких? утром, стол пустой, разбит стакан и череп, нового не приснится, умирать и жить, скучная пена, драка к ворот типографии литературоведенье обожает стансы никогда пафос тишины философский роман неплохо горит борьба за костюм из листовой платины, умница я умница, неплохо, усвоено, но, пока, надо, работать, на тарной фабрике, пилостав, шилоправ молодчага, ша, ящур забыл потерял мысль, ещё несколько слов и вынесет, сладкий сон богини, тотальный инцест с пашней, ага, увлажнился, со слезой, мы были друзьями, перевернулся, лодка на дно, в океане встретишь черепаху она наденет хомут четыре первых парамита, забыл, «Чаръяаватара» на каменных досках, правила воспоминаний смертности, если позволит генетический котёл, тихий вечер, невозможность родить мысль возможность это понять писать надо без помарок, если есть что, быть игрушкой рта читатель пиявка хлеб или кровь, взрощенное или жизненосное, дорогое моё единственное наречие писатель заканчивает плохо так же как и книга, оставим эмоции отдаю авторство кому угодно, не ловите на слове, можно сомневаться, сингулярная повесть о пустоте когда-нибудь товарищ человек ваше место занято другие бродят по другим которые других не знали, ошибка, аттракцион светлой памяти материи, тупик истязаний, предобманное О, что-то касается лица, обратное вчера, боль, неплохая штука, растворяются в желудке а думают в вечности, не туда попали марионетки для анекдота, оратория, веера на цепочках, с последних рядов, минута до, пунш без очереди, расход к дому в расход радость сменяющаяся, проказы проказы, ящеры вымерли даже на дотации у государя водная стихия, мост где-то убили лошадь, яркость зимних зим небесные мгновенья подо льдами прииски рыбных косяков, если, недоступность спрашивающая о своей недоступности, есть ли у муравьёв свой Рассел, уверен, если все слова утопить Гималаи уйдут на дно, ярмо сладчайших мечтаний над головой детские хитрости единицы отрицающей ноль смеётся пунш тянет губки бантиком плохое сравнение или образ забыт? ноль, хитрая бестия, и есть он и нет его, у единицы инсульт, тяжёлые роды, новогоднее, блестят игрушки праздничные фантазии дети смеются, в углу, на подушке, она, недавно, из больницы, не верит, неужели семидесятая ёлка, не хочет, дети бьют шеколад, дорогое съедобное стекло, мама, принеси орехов, дочь, ей пятьдесят, её дочь, ей двадцать пять, на подушки смотрит, когда же? встреча взглядов, когда же ты? чтобы суженого привести не на кухне же с новым годом мать матери моей мать хочешь ситро? приходит сосед, забыл о празднике говорят новый год будет годом любви, га, го, го, танго, Ляля, конфетти, очень мило, полночь, гоп, гоп, завтра поминки а сегодня застольная агония год подыхает вместо цветов хвоя, но чу! ещё миг, ура ночью с новым, для кого-то последним милёнок адам и ева кусают яблоко чужих глаз уравнение с двумя известными, дьявол умник, после очередной шарады ест мисочку бобового супа и в парк заутюженный цивильный костюм читает томик стишат, стишата, осень, в глазах пепел, слёзы, весна, яблоки в дымке, конь пьёт воду, в горах эхо, тюльпанная завязь, луга, долины, в долинах богини ближайшего селения рвут урюк, их песню ветрило уносит к Казбеку, с юга, персиковая кожа, пепсиколовая улыбка, у дамы с гормоном в руках пожелтелых за оградой адбища на персях фильдеперс, для своего австралопитека вырядилась, бандерша, лицо не сеет и не пашет, у неё во рту маленький арбуз, вот это фокус! приходит к своему пить молоко из его рук, он читает роман о безногом мальчике, скабрёз, она, ластясь, что будет после нас, фифончик? в голове у него урчит, ах ты мой сонный птеродактильчик, венец не в цене, агнец кривокосонос и зобат, присоски ртов их ал цвет, незнакомец вошёл в дом с книгой, дрянь вопиющая, склочник, ему надоело быть знатоком одиночества захотелось иметь сострадательницу по пивной меланхолии, благоуханная избранница, совка, страдающая уремией, к делу вскричал герой, посмотрите он обратился к незнакомцу, посмотрите ваше начальное превосходительство есть ли в ваших списках моя фамилия? минутку, минутно, может ли быть? только для этого и стоило, если знаешь, что есть она, можешь долго ожидать её, да, о, конечно, эт не прибор для выжимания пузырьков, пейзажная картина, она не оттолкнёт, молчалива не потому что сказать нечего некому никогда не повторяется лишь дать знак, и свиданье состоится, плоды начал, ахи сирен, ласки новых волн погасли надежды не несут к вершине ада свежесть грусти уставшей на небесной постели дрожащей в аромате цветов постоянства дуализм чистого листа хватит ругаться сублимировать крякодел кто больше всех нравственность бодряги таблицы Менделеева припудренные афоризмами из книги мудрых мыслей не давай поцелуя без любви как у пташки крылья маленького удальца острого как шило крепкого и нужного звонкого под старость ржавого с кольцами и бубенцами загадка отгадаю и научусь зажигать спички, в разметавшейся жаре жухлый ветер он качает дряблости зеленей тополя всё прогоркло вздохи, пыль, безглазые мухи, жив да жив, вжи вжи, лист пообмяк, травы поникли, ручей иссох, тускло всё лишь громоздкий носище шипит, царь гусей не брат царю лосей, наличие различных метеоров не означает существование целей, ндаа, смотрю я вас, и кажется мне, тебе, вам, им, кому-то, что вернулся, вернулись в свою младость, трудности, романтика, красота жизни, хотя как поют известный актрис на поезд в юность билетов нет, не очень-то тянулись к слову, штамп, стемнело, всё, сидит мужик на завалинке думает, не дай бог, война, заберут меня, будет два выхода, не убьют, хорошо, убьют, плохо, если попаду в рай, хорошо, в ад, плохо, будет два выхода, в котёл попаду, хорошо, черти съедят, плохо, будет у меня только один выход, чайные размышления о сущности подняться на вершину, надвигаться туче тёмно-синей, она будет на моей высоте в ней молния, окружит туча туманом и свежестью, в карманах, в ушах, в лёгких облако, пробежали по воздуху неизвестные существа, наступили и на тебя наступит просветленье прошло подножье блестит от дождя, но ещё не пронеслись астральные вихри, чувство эфира в воле инверсивных братьев, наоборот, оставим, солнечная душа уйдёт, мозговые колодцы а ниже растворимость через сарказмы злостных лет, учёный в нём не состоялся, в том было, и, немало тайн, спасибо китайцу, порох загорается просто, щелчок, и рожа стала георгином, проснулся и обнаружил, дома нет телятины, вермута и монпансье, волки не интересуют, овцы тоже, в красной комнате пахло огурцами, удивление придёт позднее, войдите, пройдите, что видите, в большой комнате много окон, в каждое из окон светит солнце, стальная, честное слово, длинноногая без лица стального блестящего стоит у стального блестящего стоит у стального стола и режет арбуз, вы подойдите к столу, попробуйте стальной арбуз и поблагодарите хозяйку уже одетую в благодарность за визит легче уйти из мира чем уйти освободив слиянье звуков, что ж делать, если ты устал, топча ногами собственную гордость после он зубы чистил аргентинской пастой, повторяя, голая лошадь будет смеяться от страха, если пустить её на матрасе в шторм по волнам вот где комедия узнаванья добра в том что ты не порой лишь прав, исправив, но не исказив, ноту, пишу с надеждой, вопросы все оставить и направить, разозлив щепоткой соли нёбо чарку пива в рот чудесное письмо читаем господа если бесстрастно смотреть на оттенок, весь в прошедшем, произведение плохих художников, и их мысли, движок воз приятий, всё это во мне в остывшей форме, половуха, пусть, что за вопрос, разводить руками и качать головой, меня сделали, нет, так нельзя, тяжело, а когда доберусь, докопаюсь, и буду хозяином, нет, диктатором того кто сегодня, и всю жизнь мою любимую, издавая законы моего, только моего бытия, я возьму того за горло перед зеркалом перед костром поблагодарю оторвав от прошлого самое ценное собранное по крупицам когда же всё-таки, расправлюсь с я захочу сказать кое-то другим если до этого дня доживу что прискорбно изо пришедшие мягкие тени стали прошедшими и придёт слово, немое, уставшее, измочаленное, и я напою его своей кровью, или чем-нибудь покрепче, что подвернётся в пустоте как красиво в пустоте не подвернётся в пустоте подпустотится выпустованно-наипустейшая пустяковина врат, не ответить, любишь себя, мечтая о наслаждении переходом в отсутствие, в отсутствие чего? было ли присутствие? подлая сеть вопросов, подальше, когда в последний раз будет дрожание голоса, появится редкая песня, и ещё, пленённые небеса задрожат, чистота воссияет просвет, гордость неба, оно, такое же живое, даже, больше, чем, доказательства, нет, оно, живое, качается в моём хрусталике, движимое, ветром, флюиды земли поглощая, мою, всю мою, эту и эту жажду глотая, жажду чего, там вопросы иссякнут до исчезновения будет оно упиваться своей простотой и тогда я ухмыльнусь жуткое слово что собственно не известно слабому писку и чувству постигшему ещё раз кое-что неизвестное мне наречие только вошли и расселись, дверь на ключ, на столе, до Галифакса нас проведёт эскортный корабль, новый год отметили под водой, штормить начало с 29 на 30, а затем явился хурикан, наблюдение, ночью кильватером, идём под брейд-вымпелом, в Тихом океане кончилось горючее, всплыли, тотчас налетели самолёты, из всего экипажа уцелел один я, добрался на пустой канистре до каменистого берега, остров, здесь мне суждено, быть, может быть кто-нибудь здесь живём, поговорим, только не бейте по лицу, зубов нет, воды много верить, не верить, избитая тема одиночества, островитянин сейчас начнёт вспоминать прошлое, затем построит дом, сделает корову, сделает амбар, шоссе, машину, на берег волны вынесут кое-что из инструмента, и конечно книги, ничего если это будут пособия по демагогии, ты обрадуешься, слово будет согревать тебя у костра утверждаемые идеалы антагонистические зори объективная реальность что ни день то инвектива в моём доме лежали шкуры, а на них спасшаяся капитанская дочка, нас уцелело трое, она, ты и грандиозный сифилис, отбросив жеманную сентиментальность, она избавилась от болезни, это была первая смерть на острове, я называю, молчать, я называю его островом надежды, моя подруга мечтала о детках и о сёмге по-варварски в пороховом соусе я стал профессиональным знакомым в свободное от гнидобойни время она корчила из себя возбудителя самосознания, на мои попытки хороводиться, балакать с ней, отвечала благосклонно, представьте себе каменистый берег и нас, худых, полуголых, четвертьголых, изучающих танцы пляски песни корчи и фокусы всех всех народов мира, вот и вспыхнула алая зоренька на небосклоне двух покинутых подул ветер счастья, мы были обласканы судьбой, моя фамилия была Шакунтезен-деко, её я просто называл Коко, враньё, утро, иногда мечтали, лес, близ, либретто в сорока действиях, завтра, а вот и завтра, утро, на переднем плане дом крестьянки, вдовы, собирающей виноград, настолько поспевший, что поспешающий сын вдовы не замечает утра в лесу близ домика вдовы которая вышла на крыльцо дома, взбешенно скрежеща зубами, потому что виноград пал в цене, Альбер прогоняет вдову, понятно? или ещё повторить? возвращение с виноградника, танец переходит в любовную сцену, гаданье на лепестках, звуки охотничьих рогов, милый, почитай другое, скоро ночь, ты поставила капканы, на террасе появляется группа одетых дам, шлейф, дарит ей золотую цепь, она потрясен, рыдая падает в ноги потрясённой матери, ночь, старое кладбище, мановение руки, вот сцена на площади восточного рынка, пёстрые товары, конечно же выкрики разносчиков плова и вина, ослеплена страстью, нет, чернил мне не жаль, его встречают ликованьем, она подбирает медальон с его портретом, общее ликованье пламенная пляска срывает фату смело готова принять смерть мечется по комнате за секундантом бросается в пропасть но падает в омут спасён затаил злобу, впивается взглядом цветущая весна целует край её платья, забыл чьего, неважно, дальше сюжет дальше, протягивает охотнику кувшин в нём кураре он смеётся всеобщий любимец из-за скалы выстрел пуля попала в розу он истекает кровью, цветы жасмина в залог верности, словно в бреду порог бедной хижины, звуки свирели, заклинает одуматься, дальше, взгляд полный тоски в мгновенье ока безнадёжно влюблён, антракт, звонок, прошу всех в зрительный зал, пленён красотой, целует край, её платья в волшебном саду, в горах бушует гроза, сердце окаменевшее от горя, суровая кривда жизни, он нанимается матросом прощай берег любви крупным планом слеза он ещё вернётся, а что это ты читаешь мне милый, да так, волны опять выкинули на берег книгу, его уже нет, а он ещё жив, желанье видеть мир неутомимо, цветами утро дышит и теплом, как у доброй птицы под крылом каждый день на земле солнце в бубен играет для нас она была одной из тех востроглазых смышлёнышей с рожицей ортопедической красоты, любимых с колыбели для театральных биноклей, уроки музыки, тенниса, ей идёт белое, смешит гостей изображая зайца под кустом, а мимо идёт волк, умеет рисовать пальчиком на зимнем стекле кораблик, легко запоминает технократические ребусы, всё для дочери, у меня жизнь была тяжёлой, я засыпал в гидрокостюме, обвалы в шахте, север, больное сердце, расставаясь с ней учителя плачут, художники пускают слюну вожжой, только портрет, умоляю, но именно таких выбирает случай из куколки тряпку с разорванной рожей, и вот, поседевшая в один день, в день когда ей, как казалось не только ей, было обещано всё, но не дано ничего, вот и растаял туман идиотии, бредёт с шиноремонтного завода, но по дороге прижавшись в парадном щекой к стене, некогда подвижный и весёлый ум родит, если только родит, лишь один вопрос и ответ, зачем? счастья хватит всем, надо только модный халат сшить, пора к делу, ставить сети, Коко, будем с западной, скоро зима, надо успеть насолить большой запас рыбы, прогуляйся ещё вдоль берега, может, что-нибудь выкинуло, хорошо милый, но стало ветрено, как бы наш будущий малыш не простудился, я забыл, первосинье, но не глаз, а небес, предвознесенье во мне, запахи в аллеях ворон тих его лапы мнут акварель листопада он вор он, все ушли с острова, холод, пуст парк, из далёкого, нет, близкого моря, бедный, он каркал про свою первобытность, но тщетно, во льду, в ноябре все пейзажи над которым проносится планер был осиным крылом в октябре ноябре в первозданном морозе и в розе, в той что вором будет унесена, над, в ледовом пространстве, там где смех горизонтов, а те в свою очередь хмурятся в туманах и дымках мельчайших ледяных пластинок, что в морозном всегда висят воздухе, в льдовом разгуле, в празднике водной твари, поющей взы, зыв, зов под коньками сильной стали одиноко несущегося буера с усопшим спортсменом, он оставил жену на острове, и бежал, в лёднолётном движении так спокойно, так сладостно зябко всё это для взора умирающей от мороза искристой осе пролетающей, и осиное сердце, радуется воспаренью, то холодные токи, то близость весны, над глыбой молчанья, малое сердце уже замерзает, осталось сил лишь на то, чтобы повернуть усатую головку, и разглядеть на замерзающих своих крыльях тонкую роспись льдов, неба, снова взмах и шорох скользящий над глыбой молчания, а на этой глыбе стоит огромный зеркальный куб, на осином крыле, на левом блеклые перистые облака, на правом зигзаги узоров, расцветозакат, идти нелегко второзданная миссия мысли где твой взгляд обращённый во вне что может быть ярче взмахов век и веков над пейзажем исчезнет и завтра войдёт сожаленье в воздухе лист разметался, штрихи легли на лёт бровей, жёлтые губы уткнулись в листья, те покроются за ночь росой как ты себя чувствуешь, он уже ножками шевелит, закрой глаза, какой улов? сегодня бедно, открою рот и скажу, дорога, я, ты и так далее, с первой попытки не получилось, когда-нибудь на этом острове построят туристские приюты, а город назовут моим именем, сделают канатно-кресельные дороги к источникам минеральных вод, водопады подсветят прожекторами, военно-исторические памятники и курорты, музеи и интересные объекты природы привлекут когда-нибудь сюда, на мой остров толпы праздных и сильных, скоро ночь, закрой дверь, пора, в тебе ещё бродят молодые соки, силы молодости шипят в тебе, и ты сатанела, молодая сочная самка, захлёбываясь от бесстыдных видений ночных, от снов бросающих в ущелье предчувствий, отношение к совокупности линии и знака, думала, что если и дальше так будет, от счастья умрёт, не сам он, насмешка, происхождение точки, или тень таковой, а когда, ночью мучилась, рука, шуршали блестящие волосы, помнишь, как я тебя подобрал на берегу, до сих пор, группа точек, попытка разглядеть линию снизу, согласие, линии уходящие навсегда, в никуда, в кажимость, несущие линии, проносящие через, выход и вход, колебалось шепталось на дне океана, закон мирозданья готовил природе подарок, осень, милую мать умирания, пульсация бездны, ближе, не закрывай глаза ты сыта по горлу свет ползёт данность помощь не дошедшая до ещё ближе что тебе снится мне ничего, а тебе снится, мне никогда ничего не снилось плата за зрение на остров утром налетит огромная волна, она смоет всё, это удача, никто не видит, дай руку, вот так, чувствуешь? иногда из серого, как из сферы, звал неясный голос, линия прогибалась, голос снизу, там волна, там другие цвета, путь, приходил её образ, не искажённый, она идёт по лесной тропинке, а он случайно отдыхал, писал наброски переливы солнечных вакханалий зелёно-сизые капканы шевелений она просит, он просит её, наконец-то, набросают несколько этюдов, черепаха ноль стальная фигура корабль остров женщина оперетта замёрзшая оса волна сметающая всё в залог дружбы, он напишет изможденье небесных тонов руки ждут некому подарить куски чуждого сверлящие афоризмы гортани лишь только её достойную скольких вздевшую в альковах, где картаво-кровавый, шум драпировки обещает гостеприимство от имени матери-земли, она не говорит сколько сожрано, можно надеяться что кого-нибудь она не досчитается, эксперимент на падалевместимость, была у меня уверенность, что роддомовский этап можно пропустить в звене всеобщего но даже громкозвукие моряны и те насаждают культ ливерной колбас на столе умствует изобилие, ветер позволяет нескромные прикосновения, столь мучительные, после написания портрета, сочетающего умоисключения что около сердца которому никогда не отдохнуть как некогда, в шуме музыкальных вихрей, исчезающих, преступная белизна в близости, внутрь, дальше, в дверь, через подло-разовые губы шёпот речитативов, обмякших для новых, мгновений, полных блеклогадых, аспидноцикутовых рож, кто же хореограф танца на крематорных досках? куда скрыться зачем это счастье, химера, алкающая сукровицу больное воображение долг в жизни беби будут прикрываться теорией ромельетты швыряя свои животы в пространное никуда мечтают в горелки поиграть первая скрипичная радость в помощь всегда нравственный императив а светлое, чистое? взбухают и лопаются, а фиалки под парусами Мангуса? демоны устанут жевать конник-фаготист всегда бодр воцарит благоденствие, вечный футбол, вновь паруса уносят в светлую страну мракобесия, танец мумий, бензин кончился, передышка, фатум на часики поглядывает, потаённые диапозитивы громче хохот вторит авторитет абсолюта вода везде вода, движение пыли не исчезай утро через несколько часов исчезнет указ приказ генезис, пачка сигналов, всплеск на двенадцать баллов, слоговый глагол гол, всем управляет бедро рептилии примата или таракана, но остров уцелел, пошли дети, долго они выходили один за другим прыг скок и вроде жизнь веселее пошла, рыбы и дичи хватало, родники не иссякли ещё можно приступить к главному не имеет значенья из воды выплыла безногая женщина, в её сумке находились мутные сосуды, из одного она выпустила лягушку, из второго кошку, из третьего рыбу, из четвёртого маленькую макаку, птицу с белой шеей, всё это сцепилось в хоровод, и понеслось вдоль берега гудя шипя квакая и мяукая через несколько часов хоровод превратился в огромный кишащий шар, кричащий клубок живоности, проглотил поглотил вдавил в себя всех кроме мужчины, клубок оглушительно завизжал засвистел заухал подпрыгнул, из него выпало несколько рыб и змей, рухнул со скалы в море и был таков, поседевший хозяин острова вернулся в дом лёг спать и проспал несколько лет.

II

Не могу закончить это бред тащит какая-то сила словно привязан за ноги к поезду, морда о каждую шпалу спотыкается, куда привезёт и что привезёт от меня оставшееся этот поезд? как сказал *** бессвязность иной речи зависит лишь от того, кто её слушает, дальше побежала рука все дороги открыты, была весна, до меня она не доходила, был занят наукой о собственном, из окна видел школьники нахально-чистенькие выбежали, знакомо, значимо, впереди этапы, начальная эйфория у них закончилась, скоро толерантность, метаболизация обстоятельств, лет до пятидесяти зависимость, и наконец абстиненция с синдромом отнятия когда не хочется в домик свободы радуйся пора бы-чьих падежей не скоро кто-нибудь из тех кто внизу начал топтать литературное пастбище, жаждет накропать эпос своих страданий, первые пять из двухсот томов описание незыблемости природы, из в семье тридцать душ, кашляющая мать, однажды, мама я решил стать писателем, в город провожают всем селом, мир жесток, годы горьких познаний, платиновые мерзости, катастрофа брачного тандема, с деревенской смекалкой утаивать основной труд жизни, пятьсот томов ты он я напишем к своему столетью пять томов год это даже скромно ты затянулся пох пох пересушеный табак, сейчас придёт дружище-литературовед, его обожал, он виртуозил бредятиной высшего арбитража, агрессивный формализм анархистский эпатаж концептуальный радикализм после приступа он сиропил, без нас вы сиротливо грешили бы суицидом, мы кормильцы, поильцы и завхозы ваши, нас иногда мучают, называя литероедами, но это зависть, в жизни литпиявки больше творческих дней, чем у сочинителя, сколько зелёного золота сгублено для извержения декларативной пиитики, настоящая война между институтом словесности и академией древохолия, я, сказал он, человек отважный, за что и страдаю, и заявляю, литература подразделяется на социальные вопли, поэзию гормональных вивисекций и философское вымогательство бессмертия, а вот и он, вошёл, заплакан, утёс лица обшитый тёсом обшит ручонками, затем вскочил нервно позвякивая мужским поясом целомудрия вышел краткий и впечатляющий визит, ветер тучи носит, носит вихри пыли, сердце сказки просит и не хочет были пошутил ***, вернёмся к сказке, шаги в бетонном зале принимал горячий душ отдельный, узкое ты взял ни мыла, ни лица, как отвратительная кожа без мыла под душем зачем? надоел душ и прислонился щекой к мутному стеклу, за спиной стоял сквозняк, дверь, всё, где я был до себя, где-то, лодка, привезшая сюда, в прелостно-прелестный мир окриков и залпов? стекло стекло, там, где за углом, тамтам всегдашней тени, как плыть? колодец, нелепое, нелепное тело, проверил замок на двери, вытащил из мешка резиновые шкурки надувной семьи, надул жену, дочь, сына, угостил их смехом, пусть помоются, погреются, потом накормить их тальком и до следующей бани, резиновые волосы, ноги, самая Красивая, Застывшая жена, надо, надо подремонтировать твою грудь, достать хорошего клея, это было в тот день, вновь ты ощутил свет, словно впервые, в какую страну ушло время? свет устал, стар он но желая обмануться в Последний раз, свет изменяет своему долгу слепить, трудно рассмотреть капли собственных эмоций, свет, чувствуешь, как сила теряется в обязанностях, кто-то иссушил твою грудь, она иногда становится приютом для сумерек, но вновь, и в который раз, вдыхаешь полноту Роскошных цветов, их, наверно, квинтильоны, распускаешься вокруг своего Единственного пути застыв взгляни под основу что под тобой, свет? разве не отец хаос с Детским капризом заставил отца приодеться в форму единственности отражения, мы все отражения, где мать? была ли? чаша сверхжизни, лик мудрости, обрамлённый в свободу свободную от свобод всё это твоя мать, свет, сказанное миф, личный, такой же, как миф о существовании хаоса, о том, что была мысль, я, что было было, пора уходить от воскрешения, от картины поднятия на свет, мирволить, благоденствие, глаз не очарован, черным бело, и поздней осенью, когда вносит покой искромётная белизна, долгожданный, драгоценный, достойный только одного, снега, щедрого, тихого, живого, дарящего всем свой свет, СНЕГА ВЕЛИКОГО, без которого устоявшая вода теряет волю к отраженью, острого снега, шелестящего о замерзающий зрачок, глубокого, хрусткого, не белого, но и не чёрного снега, снега! и осенью пали снега, беззащитные, бесхитростные плоскости, но остался запредельный тот шёпот ветров, тот далёкий уют небосклона, снег, овеществлённый свет, с визгом поднялся хвост позёмки, её голова уже за дальней рощей, вспомнил её? в ней летней в сиреневых кущах дёргались в арии птахи, заюлило, зазмеилось тело позёмки, меж стволов, меж жарких от холода рельс, а поезд всё тащит меня, мордою по шпалам клавесин остудила позёмка пасть голодного волка, и дальше дальше безного стремительно сквозь бор по оврагу в деревню и из по дорогам пустынным меж чёрных лопухов по гладким камням по озимым по раскорчевью дико гнаться за чем-то а затем скрываться от весны в день творенья холодов в час странный тусклый вновь вернётся сонмище существ позёмок и только сверху можно рассмотреть те стаи снежных сил раздольно понесутся чтобы оживить пейзаж и мудрость замерзания вернуть мне тебе, открыл глаза сейчас откроется крышка, заплачут повезут домой, вытащат, обмоют, будет молчаливый досуг, приведут врача тихо жена и дети истощившись в ожидании подкладывали очищенные апельсины подсматривали за тобой для них иноходцем за несколько месяцев до этого я не мог подняться стеснялся когда жена брала судно хотел чтобы нянька сын мечтал о велосипеде приходилось экономить по ночам вновь и вновь окунаться в вину, ты жил потому что жил я работал потому что и другие, не задумывался об яме подобные мысли считались позорными думать что когда-то заполнял яму кощунство по отношению, ты работал на детей и на жену, им тоже пора забыть в обыденности, что яма это комическая история чуть ли не анекдот их тоже когда-то вытаскивали они и я не любили вспоминать первого прикосновения снега как будто существует богатый выбор иногда мысль что достоин другой участи какой? за тебя решат отвлекала меня от предпенсионных рабочих дней опустив лопату замирал снимал с лица повязку и отдыхал внутри вагона весь белый от цемента был превосходного качества через крошечное отверстие наблюдал за миром ночь всадник пронёсся с факелом перекличка сторожей иногда в жаркую погоду раздевался прохладный порошок на теле медленно превращался в панцирь как-то присел отдохнуть завернуться в брезент и заснуть тебе приснился или не приснился забыл как это было может ничего и не было, отец и сын на прогулке, в их разговор вклинивается описание поля боя и расстановка боевых сил, разговор продолжают командующие враждующих армий, разговор о поместье, описание поместья, зачем поместье? все убиты, только командующие остались живы, они играют на лютне и поют, катают друг друга на санях по берегу реки Инь, их встречают отец и сын, командующий северной армией, рассказывает историю про отца и сына, деньги, история началась, игра в го, работа, рожденье, хохот, командующие расходятся, набраны новые войска, сражение на берегу реки Инь, положение к началу декабря, отец и сын, прогулка, отец смотрит сквозь лёд на дно, отец устало смотрит на самое дно, сын смотрит на сидящего в санях отца, устало смотрящего сквозь лёд на дно, далее идёт их диалог, сегодня чудесный день! да! доедем и попьём чая, да, ты чувствуешь себя, да, лучше? да, налим нерест декабрь роды подо льдом, я решил покатать отца, доставить ему последнюю радость в его предпоследний день, доехали до распада, долго пили, у меня упала чашка, он уронил её нарочно, я хотел одиночества, а не чая, сын раздражал, отец притворялся больным из последних сил, как и всю жизнь, года через два хочу приручить волка, ты так и не поднял чашку, мой сын нелюбим матерью и мной и зимой когда я собирался уйти из дома нелюбимого мной и матерью моей не напоминающей нынче о себе каждый раз хотел уйти ото всех и от себя ты снова выронил, она полна, ты снял очки чтобы не отвлекала конкретность, увидел за пеленой измождённым хрусталиком тёмные силуэты, но что это? ничто ли? твоя тачка, тачка с тобой была пятой от дверей, в щель меж досок ты рассмотрел потолок, нет, в углах не было паутины, а как её здесь не хватало, этого символа покоя и тишины, где-то блестела вода и сильный жнец не без радости покидает сон, чтобы забыться в полевой работе, в ложбинах туман из дверей дым, мужчина говорит девяносто минут, женщина восемьдесят, перед дверью выламывают золотые коронки, уже не пожевать морковь, чуть прокисший творог застревает в горле наглые слепни не дают забыть о родстве с теплокровными, как живописна сталь в крошках травы, живой ветер взъерошил сено воду волосы, кузнечики жиреют от вкусного дождя, солнце гладит дно глаз, возносится вверх животворность под кожей у сосны, но не забыть прохладную липкость ели, прижаться щекой к чистой смоле, собрать букет из папоротников, откуда приходят эти предметы? почему кружатся над тобой лежащим в очереди оплаканной на разный лад с порезанными сухожилиями ты будешь смотреть на собственный костёр на огонь своего сердца, как сострил бы я но не успел, очищающий огонь не откажет и тебе в покровительстве он возьмёт твоё убогое жилище, или как там его называют, плоть, это звучит гордо, и ты спокойный, невидимый будешь совсем свободным, чтобы издалека рассмотреть то что называли жизнь шевеленье вольвокса останется, ты удивишься, что ещё будет? обязательно узнаешь, в конце концов, каких ещё концов? заика зайка! самое тяжёлое это согласиться на расставанье, но ты так часто расставался с травой светом движеньем, что когда придёт пришла пора уйдёт пора расстаться с капризным мягким механизмом, унаследовавшим из всего разнообразия мира только десять чувств, но, впрочем, может быть, тебе удастся этого избежать, сын? где-то ты сейчас и кто возит тебя, жаль оставлять на съеденье собственную голову, меня беспокоит будущее собственной головы, у тебя расширились зрачки, скажи, какой сегодня год? второй! если считать от начала? от начала будет второй, но тебя давно, нет, поехали, дальше, мать на тебя сердита, дальше, страшно, жить вдвоём, и ждать, кто первый, мужчины живут меньше, вылив всю энергию в таз, они становятся дряхлыми гермафродитами и с мыслью о выполненном долге спешат насладиться параличом, чей я сын сын? посмотри вниз, ноги, слишком много для, женился ты в шестьдесят, молодая сука ожидала моей агонии она не знала что я переживу её мне нравилось просыпаться рано и сдёргивать с неё одеяло ей снилось одно и то же как её любимый разгружает цемент и называла меня козлом но не уходила, ещё бы! получать мясо и деньги за то что старик сбрасывал с неё тряпки, а когда-то она обожала, я нашёл её в углу вагона, под слоем цемента спала крошечная девочка, он уехал в лес, построил дом, сад, выкопал пруд, развел щук и карасей, шло время, хромое, слепое, корявое время шло, но не доходило до дома, затерянного в лесу, неучтённого, незанесённого на карту геодезистом, заносимого на месяц снегом, тёплого, тихого дома, ей шёл десятый год, она не умела говорить, ты и не учил, пустолайство, жили молчаливо, питаясь зимой снегом, летом светом в тишине чтобы не скучала ты заставлял её промывать песок, ручей проходил сквозь дом, сидя на печи наблюдал как она неспеша выполняет бесполезную работа, ни золота ни глины в ручье не было, промытый песок она высыпала вниз по теченью, продолжала промывать до вечера если встречались знакомые песчинки она несказанно радовалась и скучала по ним, пока вновь не появлялись, росла хоть и грязной, но ладной и крепкой, её облик вобрал в себя холод грустной зимней ночи, когда холод мерцает, а ночь, влюблённая в великолепья зимы, ещё больше темнеет, молчание и покорность, готовые вот-вот лопнуть, доставляли тебе скучную радость, летом ты водил её на поляну, привязывал за ноги к дереву и оставлял на несколько дней наедине с травой и дыханием, свой досуг ты проводил в пути вниз по реке, там ты менял песочные часы на соль, и обратно, однажды он задержался, девочки на поляне не было, с топором искал её четыре года, наконец заметил на высокой сосне огромное гнездо, стал рубить, большая тень скользнула по траве, невиданное неслыханное упало на тебя сверху, едва успел отскочить от сосны, как тварь приземлилась и обратившись лишь взглядом взмолилась чтобы добыча осталась погостить в гнезде, вернулся домой сожалея о согласии, отметил про себя, а тварь-то! лапы тигра, живот крокодила, прозрачные крылья, грудь кормящей женщины, зелёная совиная голова, девочка вернулась через несколько лет, она поседела и постарела, окрепла и выглядела совсем не девочкой, была брюхата, безрадостно продолжала промывать песок, хриплым голосом выводила какую-то каркающую мелодию, два года продолжалась твоя болезнь, удочерённая ухаживала за тобой, ты догадывался, кто помогал ей добывать пищу, дочь часто пропадала, ты знал куда она уходила, но возвращавшуюся с дичью и плодами не мучил расспросами, как-то в ответ на твою ласку бросилась и вцепившись зубами в щёку выдрала кусок съела, ты слёг, она не ухаживала за тобой, и пролежав неделю, пока лесной пожар не разбудил тебя и старый знакомый волк не выволок твоё тело, дом сгорел, в волчьей стае прожил четыре года был верным советником в набегах через засады флаги и капканы первым шёл и как-то лёжа у костра после удачного забега в окружении сытых друзей повёл сказ о прошлых днях, игра в го продолжается, волк не вынес твоё тело, ты сгорел, из углей выбрался младенец, младенчество пошло вспять, тебя окружили в лесу, поймали, воткнули в живот кишку, замазали воском глаза и засунули через жёсткую щетинистую дыру в мешок там ты стал быстро уменьшаться пока наконец не исчез прошло столько-то времени, сколько надежд было у тебя, ты не хотел покидать мешок, но тебя выманили, ты оказался на острове, отец в прошлом военный моряк был единственным кто уцелел от бомбёжки твоё детство так и не закончилось однажды что-то кричащее огромное многоголовое и всесильное подхватило тебя, ты гулял по берегу, и утащило в пучину, тебя съели хищники, потом кого-ты съел ты, всё время менялся, с одной ступени на другую, прыг, скок, со свистом, с песней, с улыбкой, от акулы к планктону, пока не стал тихим всплеском волны, волны любили берег необитаемого острова, иногда теченье позволяло передвигаться по дну, вблизи острова оно было усеяно костьми и книгами, из волн тебя часто выбрасывало и тогда ты улетал вверх, маленькая молекула воды, не успела она подрасти, как забрали на войну, воевал бесстрашно, вскоре повысили в звании, рота охраняла подступы через реку Инь, это был важный объект, по мосту отступали наши войска, враг подошёл совсем близко, отчётливо виднелись их чёрные усы, командир приказал держаться до последнего, положение южан, Шестая армия в составе 27-го армейского корпуса, 25-й и 38-й кавалерийских дивизий, смотри приложение, сверх того до 3 000 безоружных бойцов, наши войска переправились на северный берег, нам предстояло пасть, северные имели на 24 декабря в своём составе 3-ю кавалерийскую бригаду, лейб-гусарскую дивизию, дивизию резерва, восемнадцать батальонов, четыре эскадрона, девяносто пять орудий, пятьдесят шесть пулемётов, растянутый фланг, это знали в штабе северных и держали под парами два эсминца и пять подводных лодок, в ночь перед наступлением пал туман, странные испарения вывели из строя орудия и пулемёты, мы остались с ножами, как только показались цепи неприятеля наши роты бросились бежать и в реке были расстреляны своими, пока сонные солдаты, едва выбираясь из грязи, дошли до наших позиций, я успел сварить суп и был сыт по горло, наши взорвали мост и отступили, меня увезли в прифронтовой зоопарк, я принял это за шутку, но прошёл месяц, а я всё ещё сидел в клетке как попугай накрытый тканью, иногда мне кидали рыбьи головы лёд сухари я страдал от холода никакой одежды не было южные капитулировали меня по-прежнему держали в клетке стоявшей между барсуком и енотом наступил май. появились мухи и молодёжь, мне бросали печенье в один из весенних дней сняли цепь вычистили накормили м перевели в клетку с гимнастическими снарядами, целый месяц заставляли тренироваться и сытно кормили, недобрые сны гонялись по пятам, наконец при большом скоплении народа перевели в просторную клетку с оранг-утангом, клетка стояла на возвышении играл оркестр, обезьян был немолод, огромные когти щекотали решётку, он то зевал, то плевался в зрителей, меня подтолкнули острой пикой, зверь раскрыл объятия, оскалился, увидел стальные зубы, оранг-утанг схватил тебя, прижал к груди, я услышал как бьётся сердце, он отшвырнул меня в дальний угол, обливаясь кровью и смехом мы встали и приготовились умереть вытянув лапы и приплясывая обезьян приблизился я отступил кольнула пика зверя не кормили десять дней толпа шептала он его сожрёт от страха опустел мочевой пузырь почему он молчит закричала толпа какая фантастическая роль, я не умею говорить, подумал ты объятый дрожью и потом, а было ли что сказать? сказав это, я сделал шаг, нет, бросился в дальний угол, быстро вскарабкался по решётке, обезьян подпрыгнул, сдёрнул тебя за ногу, хлестнул об пол, когда ты очнулся, зверь сказал, ещё не поздно написать книгу, мы вновь стояли как борцы перед схваткой, стало холодно, стемнело, подул ветер, повалил снег, освежевал раны, а было ли что сказать? спросил я, он защёлкал сталью зубов, послушай на прощанье моё сердце, ты подошёл к волосатому сопернику, прижался к груди, он считал до десяти, раз, будет ли там снег? два, семья? три, цементный вагон? четыре, подкидыш? пять, остров? шесть, плен? семь, оранг-утанг? восемь, казнь? девять, возвращенье? ты успел выскользнуть из цепких лап, вспомнил что можешь нападать сам, я устремил всю кровь в правую руку, вытянул её, она светилась как раскалённый меч, обезьян прыгнул, ты ударил его в живот, вспыхнула шерсть, меч вошёл в мохнатое тело, пальцы обхватили позвоночник, я долго ломал его, теряя последнюю память, чудовище рухнуло, толпа вздрогнула, какое вероломство! бедный зверёк! полетели камни, дверь выломали, толпа ворвалась в клетку, содрала с меня всю кожу, толпу разогнали, тебя отвезли в гостиницу, дали одежду, деньги, я был свободен и поехал в деревню, чтобы родиться, я родился в деревне, зачем? никто не знает, отец крестьянствовал и был кажется племенным, иногда он встречал мать, мою, её я не помню, помню колодец, в пять лет попал в приют, на всю жизнь, отец сгорел в лесу, из приюта бежал в другой приют, выучился делать деревянные ложки, не мог говорить, слова не выползали однажды гулял по лесу заметил пожар в доме кто-то был мог сгореть хотел помочь но меня схватили и обезволили на утро лежал в мешке на дне океана там было темно дно охладило тебя и его и кого? не вижу, из всех слышимых слов осталось слово надо, на! до! сколько грохота в двух слогах власти, всего четыре буквы н, а, д, о. а дно но да но он дан дада ад но адно но дано, и снова надо, грохот, надо лечь и рассмотреть сквозь лёд, за ним грохотала война, через лёд, иная плоскость, так наблюдают через стекло за улицей, во дворе происходило сражение, оно сменилось картиной семейной идиллии, ты увидел мужчину в окне был вечер зажгли лампу пахло дубовыми цветами ты видел их? и они увидели, увидят, но ты был молодой волк убежал он хотел говорить он не мог бежать и если смог то он сказал когда я был глуп и потому молод я часто навещал места моего детства приблизившись однажды к своему дому а сколько их было у тебя свет вода огонь ветер я заглянул в окно будущая мать дремала за книгой сверчок катал усиками маковые зёрна пьяный отец изматывал себя в пляске, стало тихо, кто-то коснулся плеча, ты поднял голову и увидел как рушится мост, армия неприятеля наступала мгла.

Ладья тёмных странствий

Не болей, не балуй. Природа дважды обманула. Да, и ещё какое-то искусство – какая-то внебрачная игра самцов. Девушки рукоблудствуют, начиная с мифов. Жизнь как вздох без выдоха, короткая, мучительная. Ум хорошо, а два сапога пары – не лучше. Чужое мясо называют говядиной. На всякого мудреца довольно семи грамм свинца. Время гаечно-аграрных романов – проливной дождь, преимущественно без осадков. – Нефертити с пластмассовыми носами пили пиво – но этого мало – не хотите ли купить замок? – Весенняя грязь – незримый, возвеличенный удел. – Смущённый сумрак единодушного восторга. – Ты сел в лодку, надо проверить перемёты – четыре взмаха веслом. – Игра в лобные кости, шестёрки нет. – Ещё четыре взмаха веслом. – Исполнить путь спасения в созерцании пути? – Успеть бы доплыть до острова, надо поднажать. – Страдание мирового круговорота выжало из тебя осадок жадной мысли – мир, мир дому твоему! Но есть ли дом, ты? Иногда казалось, что дом – это череп, неприкосновенный, хрупкий, любовно выточенный из кости. Как часто топтали твою неприкосновенность, дом! Звук, запах, боль, сон – эти приживальщики пытались свить над твоей крышей гнездо. Ты отгонял их, они мешали рассмотреть комнату, камин, кровать. Столовой не было, видимо, скрывалась где-то в подвале. А сколько приказчиков и хозяев помимо этих приживал! И единственный законный постоялец – мозг – амброзия посюсторонних дновидений. – Ржавая уключина скрипела – куплеты железа. Ты наклонился осмотреть перемет. Заменил живца, распутал леску, тихо отплыл от рогоза. – В дни чугунной депрессии, в дни безрадостные (а радостных, как оказалось, не будет), в дни отчуждённости, тупости, смятения, в дни мучительные, тяжёлые – в такие дни ты приходил на кладбище и наблюдал сцены похорон. Это отшибало чувство пустоты, ты остро ощущал, что наполнен кровью и радовался холоду, теплу, дождю. «Чужая смерть животворна». Ты возвращался домой с освежёнными ощущениями не то что жизнерадостности, но – свободы, силы, надежды. Мёртвые не потеют. – Ты подплыл к другому перемёту, на колышке висел обрывок лески. Жаль, последние кованые крючки из синей стали. Они были для тебя ювелирной ценностью. Но до острова ещё несколько жерлиц. – По уржовине колкой, по метастазам дорог, днями тягучими, по чащобам разбитых эмоций, по жаре, в пустоте, в черноте ты добрался до этого озера, до этого тёмного, светлого, чистого, грязного, длинного, короткого, мелкого, глубокого, полноводно-безводного озера. Ты знал, что здесь будет встреча. С кем – неизвестно, но ты догадывался. – На одной жерлице был сом, на другой – щука с тремя глазами и серебряной серьгой на жабре – чудеса начинались. – В мелколепьи дум появилась лотосолицая певунья. Где-то упали осколки смеха, дробь припляса. Всплыли пироги сознанья. – Ты наклонился, чтобы увидеть дно. Там шевельнулось.

Задумывался ли ты: сколько стоит стакан воды? Нет, не в походе, не в безводных краях. Последний стакан, предпоследний; стакан, который тебе принесут. Да, и над этим – да! Если до сорока лет не женишься, ты обречён на связь с кастеляншей или на конкубинат с матерью-одиночкой, имеющей троих короедов и способной терпеть полумужа лишь потому, что ты забиваешь гвоздь и меняешь половицу. Конечно, у тебя есть средний заработок и жизненный опыт. Но весь смазливый взвод женского пола уже разобран, хозяйственницы, мастерицы, тихони, умницы растасканы по норкам и успели испортить зрение от чтения прибауток, склонившись над рукоделием, вышивая гладью – лакомый сюжет для художников с бисексуальной ориентацией. Да, тебе придётся закрывать глаза на диспропорцию голени, на волосатые уши, на каноническую глупость, на домашний шпионаж, на крики: ты меня не любишь! на рёвы: мало работаешь! И всё это ради стакана воды, который тебе могут принести на старости лет в постель, а могут ещё и подумать. Но нужен ли тебе стакан? И не проще ли носить этот стакан с собой? А может быть (гениальная мысль), носить портрет этого стакана? Как ни странно, стакан с водой – основная аллегория семейственности. Если изваять его из платины, инкрустировать рубинами, изумрудами, топазами, а в него налить… чего бы налить? – ну хотя бы живой воды из сказки, то он достанется тебе почти даром по сравнению с последним стаканом воды, в стоимость которого входят расходы на досвадебное обаяние, на свадебный жор, на комнату, на жратву для благоверной, на пищу для ребенка, и если в месяц ты зарабатывал 150 единиц дензнака, то за 20 лет семейного джиу-джитсу кредит на получение стакана с водой (или на изъятие оного) составит 30 000 единиц. Из железа, ушедшего на эти деньги, ты мог бы отлить стакан весом в 800 тонн. Я бессилен перед поговоркой (мудрой до содрогания) – счастье не в деньгах. А ещё скажешь, что тот ручей, у которого ты иногда сиживал, дарован природой, лес дарован природой, но добавишь с сомнением: и я дарован природой… и замолкнешь… кому? Таково добавление к воде, всё-таки преподнесённой в стакане (мир не без добрых). И замолчишь навсегда, прошептав: зачем? Этот вопрос тебе не позволят задать, заткнут рот подушкой, ватой, соломой, зальют камфорой, чугуном, аргоном, кашей – знай, мол, наших, мы мужественно помогали тебе вытянуться до последнего вздоха. Но всё дело в том, что этот вопрос ты задавал ещё тогда, когда был силён и немощен, болен и здоров, велик и мал, когда тебя не было, быть не могло, не должно.

Как-то раз показалось мне, что Там вставал кто-то другой. Бессмысленно искать определения этому нечто-никогда-некогда-бывшему-без меня. Он или она оттеснял меня в дальний угол палаты. Палата, дом или – неважно – существо было раза в четыре, в сто больше меня. Серое, скользкое, оно застыло без энергии и просило только одного. Внимания. Но для этого требовалось много сил. Они в те времена были невосполнимы. Молчал и я. И я погладил хоть что-то. Можно сказать: «погладил голову». Некто заскользило ко мне. И мы перепутали роли. Две руки гладило две головы. Ты понял. Признаки пола: портфель, голос, очки – ещё не появились. Некто ещё и ещё раз дал понять, что желает сострадания. Медленно, я почувствовал: оно ждёт не ласки, а удара, не успокоения, а уничтожения. Нет. Погибнем вместе. Не стану бить. И начну последний путь рука об руку с тобой, ангел мой! Нечто засмеялось и, приняв странное положение, выражающее, должно быть, мольбу, замерло. Ты не имел права убивать, но что я знал тогда? Отвернувшись, я погрузился в воду. Разбудила меня досада. Она сменилась завистью, зависть – уважением. Как мог мой сотоварищ по будущности так скоро понять трагедию Исхода? Оно желало исчезновения. Несколько раз мы касались друг друга, и восхитительная дрожь (я испытывал подобное наслаждение, когда менял шкуру) выводила меня из оцепенения… Но я молчал. Я не хотел и не мог помочь. Молчание сотоварища продолжалось. Я впал в забытье. Когда оно кончилось, обрадовался одиночеству. Радость безгранична, если не считать легкой тревоги: что-то улиткообразное, оставшееся от моего(—ей) родственника(—цы). Вскоре я распрощался с тем, кто растворился, не родившись. Когда выпал, вышел на холод, и время начало свой круг, кричал, отбивался: к нити, связывающей с тем ушедшим миром, приблизилось движение ножа. И я про-квакал: Нет, нет! Не хочу – рвались из тебя крики – не отрезайте дорогу назад. Я протянул руки, защищая нить, и нож нащупал меня. Я остался без рук, затем лезвие оборвало последнюю связь. Удушающее Вон. Между первым и последним вздохом предстояло. Оно уже дыбилось, накручивая на меня, кололо, прокалывало спину, ноги. Искомая боль вливалась в рот, а паралич тряс… тело трясется до. Пока! Однажды я пытался вернуться. Может быть, продвинувшись по подушке, я заполз и в свою крепость? Начал путь, изнурительные поиски привели к краю кроватки. Последовал укол. В голову проникла едкая жидкость. Стальная мудрая игла. Попытки повторялись… Абсолютная тьма, – кто-нибудь её знает, – не отнимала у предметов свой цвет. Все они были сплошь меняющиеся, пересекающиеся линии, безмолвные раньше и после, до меня.

Лежал на столе горела лампа освещала разрезанную грудь, открытую для света сердце последнее билось последние минуты, чья-то рука держала его в своей приятно-холодной власти ладонь поддерживая сердце снизу открыл глаза закрыл свои открыл, рука принадлежала сове с женскими грудями уже иссохшими она курила пепел падал на открытый дряхлый мотор она сказала небывалая эротика держать в руке бьющееся сердце сказала ещё скоро мы расстанемся совсем я сохраню на память эту книгу ты долго писал молодец счастлив и я рада и счастлива вами созданным воображением беспощадным к хозяину власти слов к вам она заплакала капая слезами они падали на меня прошивали тело пули утреннего расстрела затем швырнули в лодку и до сих пор кто-то носится в ней по тёмным волнам в неизвестных морях в неизвестных мирах.

Как червь во флейте задремал у истоков антимира; хотелось продлить сон – жаль расставаться с Пустотой: тоны тонноклокотов: оратория тартаротрат. Свет лопнул – роды глаз. Долго, до последних отжатий слёзных желез вопрошает искатель щей. У кого? Но ни болт, выточенный до универсума, ни всезаполняющие хлеба не дадут ответа. Монолога не… Диалога не. И что бы ни делал – отсюда ноги не уберёшь. Мир – больница, в коридорах которой в жмурки должно играть. Что поделать? – пожизненный иск лазаретных щей.

Конечно же помнишь их вкус.

Непонятное так наскучило, что злостно ударил но небоскату и сбил мошкару облаков, кинул их к ногам Отца. – Что ты натворил? – Мне что-нибудь поинтереснее, чем жизнь! – Хочешь видеть горы музыки, летающей внутри чёрного света? – А такое бывает?..за стеной: грядущие будут вспоминать нас, и это согреет путников. Добрые и внимательные будущие поколения скажут спасибо за то, что мы вымостили дорогу. А когда они станут прошлыми, будем ещё более благодарными за то, что они придумали нас – несуществовавших. Идите, идите в наш мир, здесь каждому найдется урна, чтобы сплюнуть в неё тело и, сплюнув, звать других разглядывать рассветы. Здесь каждому найдётся учитель, который научит слову, и вы ещё долго будете звуками слюнявить вход в пищевод. Гули-гули, кис-кис!

Ты погрузился в ощупывание мыслей; не находил даже следа. Руки, обязательства, страх, комната, душа, скучающая по своей родине. В часы твоего сна душа улетает в свою страну, к запредельным истокам, к подругам, где крылатые тени успокаивают друг друга: осталось совсем немного, скоро кончится бред одичания с музыкальными погремушками, обещаниями тех, кто сдаёт комнату. Домовладельцы уйдут, дорогу помнят по наследству, а истосковавшиеся уставшие странницы соберутся вместе. Они горько смеялись: какой кошмар! – постоянно уговаривать своего хозяина БЫТЬ, батрачить на него, придумывая успокаивающие сны, носочные заботы, песочные письма. Подруги, собравшись, пожалеют о выброшенных годах: молчат; и, наверно, кто-то из них сочувственно отнесется к дальнейшей судьбе покинутого хозяина. Встречаются и такие, у которых являлась нежноспособность; бережливые, им удавалось защититься. Такой мечтательнице непременно вспомнится то, как в редкие часы дружбы, в тревоге за будущее они успокаивали друг друга: не ты виновата, и не ты виноват, не ты первой покинешь меня, и не ты. Но приходил мир забот, заслоняя Мир: ненасытный молох пищевода поднимал вой; его дружок – клозет – был голоден, – тоже – симпатия! – любовь.

Обмой, злотканный, облик блика мой.

Надо навестить тебя, ободрить пораненное твое, в котором пресневеют слизистые течи. Мне кажется – ты долго не протянешь. Это поняла там, дома, когда улетала в ночные часы. Путешествие, поезда; я смотрела на…лампу – я – помню – в – день – нашей – встречи. Все кружилось и кружилось вокруг неё; рядом со мной дряхлая бабочка и слепака-шмель, а ты ночью с лампой собирал мухоморы. Тебе ещё не отпилили корни… Под комариным киселем в кисее капель пота-крови; тебе попался участок, богатый грибами; ты высматривал и выискивал самый большой гриб, под ним дремала змейка-сказительница, и если бы не я, кусившая её в глаз, в раскосую пропасть фантастических дум, она бы увела тебя за собой. Но моё благодеянье не было замечено, стоит понять. Ты нелогично не убил меня, а, подставив палец, – я вскарабкалась на него, – поднес к глазам и любовался. Я поняла – ты не тронешь: какой смысл? – в мухе меньше паразитов. Да и красива я: шевиотовое брюшко и глаза – братья-аметисты. Правда ножки кривоваты – не молода. Поползла по твоей руке, отпылав симпатией, покинула тело насекомого и переселилась. Бездыханное тело мухи затерялось где-то внизу.

Памятна одна ночь. Ты спал с тяжелой болезнью. Я, решив немного отдохнуть, впервые столкнулась с Ужасом, Афродитой и Безносой. Они сидели на кухне и пили сваренный петушиный голос-яичницу. При этом обсуждали твоё поражение. Афродита сидела на твоих собранных пожитках в беспрерывных обмороках. Ужас, отощавший в просвещении, говорил: если Афродита уйдёт – мне нечего делать. Громче всех визжала Безносая, она была с ветрянкой, с зубом чугунным, державно отлитым, девица центнеров в девять. Кстати, не такая она и безносая… Она умоляла собеседников умалить увяданье и доказывала, что паника преждевременна, ещё не время для бегства. Затем говорил Ужас – чистенький, каменномясый. Он говорил – долго – красиво – чертил схемы: мечтал компромиссно. На меня (сидела на стене) даже не взглянул, лишь Афродита пролила: шляется всякое быдло…

Несмотря на контракт между мной и хозяином, я почувствовала возрождение ненависти. Хозяин сказал: слишком много приношу боли, пришла пора разлуки. В следующую ночь улетела на отдых, как всегда, оставила вместо себя хоровод сновидений. Но вернувшись, не нашла никого. Ночь задыхалась, близилось утро. Мне угрожала гибель, если не найду себе дом, хоть какой-нибудь. Скорое солнце. Какой-то декабрь, ледовый шторм, вода поднималась; холод и одинокое. Упала во двор, влетела в подвал, впилась в единственное – старую кошку. Не повезло: слепая, ошпаренная смолой, по которой ковыляли одрябшие вши. Поселившись, затряслась от хохота, кинулась в окно, волоча хвост, испачканный в смоле. Во дворе дети варили второй котёл. Долго пытались загнать в него, но кончились дрова. Котёл остыл. Тогда, подцепив крюком за лысеющую ляжку, потащили на седьмой этаж, протащили мимо богини с пристяжным глазом. Оглушённая темень. Сивый великан – официальный злодей из юных любителей респекта – держал в одной руке свистящую стрекозу, в другой – меня на крюке. На чердаке зажгли свечи на пироге, пыльные танцы, пуды искр. Говоры о полете. Речь обо мне. Подвязав к огромному насекомому, дали свободу вниз. Падая, увидела в окне шестого этажа мольберт, в окне пятого – кровать, книги, муравейник на столе, на втором этаже – человека со змеиной головой во рту, на первом – уже перед землей, когда стрекоза выломала крылья – раненое лицо девочки: она жевала букет маргариток, рисовала убитую. Закончив рисунок, бывший на самом деле, она расхохоталась мужским голосом отца, который купил велосипед (сейчас он ржавел), а краски были старыми, ржавыми, как тот гвоздь в подвале, на который, – или на его брата, – накололась шина в белую ночь, в летнее антистоянье… летела она от одного хозяина к другому, не чувствуя круга, в нём не было точки: прокол, остановка, паденье – давно – когда уже повзрослела; и, проезжая через спящие мосты предгорода, не знала, что надвигается с другого предгорода шторм ледовый – не вовсе июньский – было лето – стоял декабрь: согласье времен в разногласьи. До июня надо идти с другой стороны, с той, с которой она подъезжала в декабре: скользко; стремленье резиновых дисков гнуло хорды мостов истощённым набегом.

Ты размышлял о том, что во всей догматике падения самое страшное – «нелюбовь к себе», отказ от себя и, вместе с тем, ожидание другого «я». Потеря «я» – и вовсе неважно, каким путем ты пришёл к этому – имеет неприметный момент – в то время, как ты искал якобы истинное «я», пора было искать третье «я», и даже – не пора, надо. Невидимая категория отчуждения прошла, и в поисках третьего «я» ты вновь придешь к ПЕРВОМУ ВОПРОСУ, к старой конструкции изначального эго, теперь испытанного в боях за себя, сильного; и тогда ты, измотанный и постаревший, не сможешь сопротивляться и никогда не двинешься в Путь.

Всё чаще являлось к тебе (к нему, ко мне) ощущение, что его (твое)«я» – это не «я», а истинное «я» живёт где-то вдали, не здесь. Тогда ты начинал скучать по отсутствующему, искать, пытался догнать далёкого спутника. Но у далёкого «я» были другие дела и заботы, а тутошнее «я» должно было оставаться строителем клозетов. И что бы ты ни делал, доносился лишь Хохот. Он размножался. Когда же ОН (ТЫ) сожалел о невозможности встречи с другим «я» – приходило ощущение, похожее на сострадание – единственное напоминание существующего второго «я». И тогда он отходил от тебя и, прочитав вчерашний монолог, глядел на то, что было его убежищем. Задавал вопрос – что ему надо? В пустоте солнечной бесплотности – вновь вопрос. И Хохот становился твоим товарищем, другом. Когда он обращал взор в сторону нового друга, готовый уловить сомнение, сон смыкал глаза. Хохот становился покорным, готовым для монолога. Слова рождались каверзные, состоящие из тяжёлых звуков; они призывали к другому. Слова не улетали, неспособные к полету, они кружились у ног, вглядываясь в лицо. Волшебные сочетания: ДаНет – НетДа; сочетания означающие, но не раскрывающие.

Как хотелось узнать час Начал. Где вы, бесовские дудочки? Бес славия в бесславии. Образная ловля – Ворон ходит по рукописи и спотыкается о слова.

Он разглядывает его.

Вечер за окнами, за оком ночь с обеих сторон. Пытались вместе с вороном реанимировать тишину. Ворон думает о собственной доброте: не выклевал глаза хозяину, когда тот вчера уснул пьяный. Хозяин: сколько птичьих полётов вскормлено глазом!

Улыбка знакомого кроводавца.

Кому нужен путь? И если блажные знают, отчего молчат? Прикидываются, что довольны склеиванием коробок.

Замёрзли руки, но продолжал: чего жаждет слово? коробочек, пустынь, бестелесности. Тема страха, носков, пищевода – эти темы для слова ли?

(В день собственных поминок повторить бы сказанное выше).

Надоело ждать. И жертвы некрасивы, взаимозаменяемы, безлики.

Сколько их взбухло и растаяло в столь обожаемом пейзаже. Пейзаж тоже хорош: для кого-то бережёт самое ценное – картину потрясений. Попробуй не полюби объедки пайка: лес, горы, море. Дряхлый скопидом. И жаль былой привязанности к нему; столько усилий зря.

Руки совсем замёрзли, но язык ворочался: время угловатых сказок: жили-не были.

Дальше сказки фантазия не идет… а Безносая в детстве на велосипеде каталась, цветы собирала, придумывала духовность в виде мухи; цикличные композиции, иррациональные отправления…

А между тем…

Афродита бодро готовилась к службе. Позавтракав крокодилом, запечённым в мармеладе, Безносая заплетала ей косу.

Вчера долго на кухне дзенькали колокольчики чайных стаканов и кричала до утра Безносая: мерзкие дети, если не исправитесь, покину вас.

Ужас клеил душу. На губах Афродиты студень из пантокрина. Безносой явился сон: озверевшие лошади, из которых росли ёлки. Да. Она и проснулась от брызг конской свадьбы. – Ты нахальная баба, – говорила Афродита, – даже не краснеешь! – Чем живы? Цинизмом! А кто его обновит? И ты тоже. – Это верно, – подхватывала Афродита, – театральное «Летите, лебеди, летите». Мы заказчиков своих в шляпах не хороним. Последний урок вежливости…когда с Фатумом закончено дрязгобоище. На эстраде мраморный подшейник… Нож вскроет грудину от горла до паха. И шёпот: ты слишком долго копался в механике собственного. Мастер вытащит за шею птицу в белой мантии. И в этом приёмыше-дочеришке увидит все причины речи, оборванной для вечности. Этот последний отец без работы никогда не сидит, молодцы-красавицы для него стараются.

Протухшая богиня с броневыми зубами приходит повидать пернатых. Хохотулечка мертвечинку кушает. Иногда не довольна оказанной честью.

И что за народ пошёл, – говорила Безносая, – все спешат поюродствовать на тему смерти. Чёрные плащи, разбитые зеркала – детская мистика. Пока в рот ананас лезет – никаких крестов. В свою смерть не верю. В самом деле, кто докажет мне это? Вот и клиенты мои и твои так рассуждают: с другими происходит, а с нами не произойдет. Продолжение пути принимают за случайность. Не пора ли поменяться местами. Скоро земли не хватит, вдавливают в прадеда, в отца, в мать. Нормально, – продолжал утром ты – истину в галантерейном магазине можно купить, а затем проваливай.

Как можно? Теперь самое время послушать о сострадании. Или – кинуть грош нищему, чтобы разрыдаться от собственного милосердия. Сатанеют молоки в жилах игристых, будет повтор нулевой, который станет рвать прядь мозговую над пошлейшим вопросником.

Ты бродил по незаконченным лабиринтам; время от времени темнели на стенах доски: памятники архитектуры. Летел игольчатый дождь, гуманный спутник. Перепончатые крыши получали порцию воспарений. На чердаке висели летучие мыши, уверенные в перевернутом мире. Лизал их воздушный поток.

Как сладостно уцепиться за носителя памяти, хоть какой-нибудь, лишь бы память. Ужас бродил по чердаку с томиком стишат, с узеньких плеч свисал плед. Прислушался к дыханию спящей Безноски – она в горячке, вчера катались на лодке, перевернулись. Ужас вылез сухим. Он надел пенсне, поискал в оглавлении «Утешенье» – гаденькое стихотворенье с прихлипом, с очертаньями зубов, пахнущих воплями; пейзаж, небо города. Захлопнул томик подошёл к окну сквозняк. Задумался: слишком задержался, когда же подадут поезд. Вещи давно собраны: галстук, пиджак, перчатки. Посмотрел на асфальт. Взорвалась лампочка, кудряшки вольфрама остыли. Поправил одеяло на Безносой и вышел из чердака, вошёл в пустую комнату, в ней много народа. шёл спектакль. Давай поболтаем! Хочешь вина? Сердце? Ничего, бахус растрясёт. Отчего так поздно? Веселился с девочками. Под вечер кровь из носа пошла. Переусердствовал. Гадко? А не кричать на меня? Сердце? Скоро в путь. Не грусти, почитай на сон что-нибудь о глине… Поверь сыну, я тоже… хотя в детстве перед ликами на дудочке играл. Ласковые пастушечьи трели-звуки. Пытался ублажить. Молча слушали меня и качали головами, сейчас знаю почему… А на другой день хмурились, и снова играл я, но хмурились они больше… Незадолго до этого научился обуваться. Помнишь? Потом ты купил мне маленькую карусельку. Болванчики на картонных лошадках крутились вокруг шатра, никак не могли оторваться. А я заводил пружинку ещё и ещё. Бокал грязный, возьми другой. Хм, о чём это я? Скучновато, зеваю. Слышал анекдот про пьяную обезьяну? А я и не кричу. Забыл, что тебе вредно…и я…я… да, уважаю, но любви не получилось. Не бойся, в дом застарелых дотащу. Соседи не проснутся. Перед глазами образы милых…как они повизгивали. Ничего, старикан, не завидуй, в своё время тоже неплохо веселился. Да, всё думаю, сколько таких вечеров осталось. У тебя-то они давно прошли. Последний пистон чистыми руками. Поиграл своё и хватит, теперь можно за газету, где-что-кого, собирание грибов, тайком от семьи пить, плакать над запрятанными письмами, далёкими бумажками юности. Запретно-далекое! Нравится, как я говорю? И мне. Ты трясешь головой; ха, старик трясёт плешивой головой… Но когда-то, о когда-то со своей любимой вы тоже… Медовый месяц, всего месяц, не год, не десятилетие… Она и ты, загорелые, в белых костюмах. Домик с верандой с видом на море с весёлым лицом, теннис после завтрака, затем купание в уединённом. Моя любовь! Два пищевода соединились. О, моя дорогая. Конечно, клятвы… и ты, и ты… Задыхаются… Ещё не соединились, а ребенок погребён. Друг друга успокаивают: не убийца, и не ты.

Снег; триллиарды иголок выстлали музейную простыню на шарк тротуара, на цинк крыш; одинокие снежинки из тех что посмелее уносились к холмам на севере, спортсмены ладные любили там жизнь и себя и снега вор у воздушных ворот робок и кроток ленивый утренний воздух на скорости больше ста двухсот больше в километрах утоляя голод риска с гор лыжник; глаза своих закрывает повязка чудес мозговых скорость больше, в дерево, раскол неизвестных, лицо в ствол, скорость погасла, мысль же в разбег утаив и в листьехвойную крону сквозь просветы нитей древесных древа с вершины летела мысль несла к весне своё тело, снег залетал в форточку ложился на пластинку оркестра, вновь улетал, прилетал в это окно через год был виден газовый завод начинал пробуждаться, светало, немного, свет подкрадывался в контуры предметов, затем в полутона, в комнате, неизвестно где никому ничего никогда некогда лежал человек, шёпот, шёпот мягкий чудесный, умный шепот нового неизвестного никому ничего никогда да начало с «и», оно, это «и» есть приглашенье, не-о-пре-деленность и неопредельность в письме, добавление связка, рука, нить, замок или пальцы чужих неизвестных существ на глазах, на шее, указующих направляю…«и» это вакуум, он будет заполнен, позже, и когда стихнет, угаснет, уйдёт музыка, память? они вслед за тобой, забытая песня лишь мёртвая зыбь, зов бесконечен в мирах, распрощавшийся с действием с жизнью с понятием в нас, кто он звук что помог нам сдержать дать укрыть от всевидящих глаз раз познавших в мелодии лишь ход и прощанье но с кем? пейзаж манекенщик природы, птицы пусты они чей-то полет океан глубина или путь, долгое шествие на дно, вода к воде прикосновенье, она в воде, метафизика глаз, доказательство, озёра и звери предметы желаний, быть может виденья, толкуют о бездне, гонит в небе воздушные струи она унося утешенье, утешенье для призраков, которым никак не исчезнуть, и уход если он состоится лишь обман быть нам вечно в пути, в то время он издевался над со знанием законов, окружавшие свободные слова растворялись как прутик ускользали чем чаще испытывал себя любовнее становилось отношение к собственной боли, комичнее представлялась разлука с ней, праздник откапывал лёгкое сознание отделялось безболезненно и созерцало с глазами поднявшимися чёрное и безголосое тело праздновало заключительную оргию, мозг был единственным гостем, удары, рука, треск кожи, визг кровати, пух волос, пачка криков, вода, вода, сабля, труба, визг, надо, шёпот, надо, борьба выглядела неискренне призрак молчанье хватка за ноги головой в стену хохот цветы слезы обиды надо смех глаз долгожданное время, каникулы телесного единения, ещё бьётся сердце честный извозчик, вовсю пирует глупая печень, полон оптимизма мочевой пузырь, пока живёт всеми забытый спинной мозг трудяга уже отдыхает, скоро в путь, мозг радуется, ему и только ему предстоит закрыть занавес, белковая громада готовится к последнему писку просто готовится просто глаза неизвестно куда именно и конечно мозг скорбит со всем богатством придется стать грязью для небольшого сожаления, он спешит посмеяться над остальными, понимая гнусность смеха другие не знают, да и по какому праву заботиться? именно мозг теряет больше всех, в плохую компанию попал его друг спинной уже начал филонить, спешит отдохнуть, оставил без движения левую часть тела ему как и другим идиотам обещали продолжение, подальше от таких друзей, а глаза? они не смотрят на эту куклу, просящую до сих пор чего-то, глаза вылетели в форточку посмотреть на небо долгожданное тело билось в простынях в глазницах застрял пух много терпел ты от падали навязанной силой почему ты должен как и они стать говном вместе со случайными друзьями, совпаденье, трагическая оплошность, если бы знать раньше, есть же выражение сойти с ума, отойти, уйти, но поздно, ты попал в положение уходить последним если повезёт и не дезертируют глаза, хотелось бы увидеть последний миг, самый последний важный перрон, сейчас в тебе начинают проясняться затхлые уголки памяти, воспроизводя начало того, что уже, путь, из зоны обоняния сообщают, тогда, давным-давно был запах остывающего свинца, затем страшное долгое существительное, длившееся неизвестно сколько, в памяти всё стерлось, осталась неуверенность в том, что это был именно твой выход, но это позже, а до того…целое путешествие, вот неплохой кусочек, ты как-будто в лесу, ты толст, ломаешь ветви, стволы, и не идёшь, а летишь вскользь по кронам и по-над землей, в зависимости от погоды, огромно, студнеобразно, куча хвороста, чёрное, на чёрном фоне леса шёпотосмех, бряцанье кеглями, группа голосов, хотели сперва вытрясти из убежища, а потом достали лопаткой, которой оторвали две руки, осталось ещё две, это был период, леса не было, и ты носился по тамошним сферам девственником, не вспугнутый ни кислородом ни обязанностью, однажды ты услышал пульс и шуршание, так шуршат змеи, вылезая из старой шкуры, прослушивание, вынесенье приговора, ты ощущал через тонкую защиту плаценты огромную трубку и ухо в белом халате, удушье, сон подлетел к беззащитному предмету или к тому что было вместо него, хищно поглотил твоё спокойствие, впоследствии вновь обретённое в скачке по асбестовой плите ты содрогаясь и сожалея искренне и бесконечно понимал ужас происходящего.

Желанный стройный светло-коричневый тобою рожденный Ужас. Как ты несчастен. Немощен. Ты, Ужас, болен. Но и твоя болезнь не смертельна. Вернутся твои разноцветья, станут совершеннее. Ты всё время в работе, мой друг, в заботах. Измучен шумом, бессонницей, иллюозоном. Это и это не повод для Печали. Вы встретитесь. К тому же ты очень точен, мой единственный утешитель любимый. Ничто не разлучит нас; буду делиться последней коркой, возможностью. Буду на ночь читать стихи, оберегать сон, а когда заболеешь закрою рот, заглушу, постоянство не должно тревожно, быть, судьи. Читая всей семье на ночь сказки, оберегал сон и твой, сын, и твой, моя дочь, и твоей сестры, моя дочь; дочь моя! Сон был спокоен и твой… Мы ходили по саду, я читал, любимые, стихи. Если бы случилось бесплодие, всё равно читал бы, а когда захотел кричал чтением вслух. Ибо нельзя про себя отнимать у живых пищу, и жизнь. Да. Тебя, Жизнь, я приметил давно. Был тогда слеп, чтобы заговорить с тобой, но как-то случилось, что не прошёл мимо; и ты, болтушка, простушка, была подслеповата, как и вся моя неготовая семья, желающая покоя и определенности, кокотка.

Туман и Вода; Вода и Воды;

Облако в Водах, в Туманном

Движение Медленных Ветров,

Ускоряющих Движение Забытых Тумана и Вод.

Жизнь, у тебя в молодости были чистые глаза. Их я носил в медальоне и твоих волос прядь. До сих пор у меня сохранились дни нашей любви.

Ты радовалась моему обществу. Помнишь, конечно, как иногда мы забегали в кондитерскую. Кофе и пирожные. Кофе особенный, из каких-то складов, старых запасов; складов, покрытых мхом тёплым, живым, ковровым, упругим, шелковистым, когда касаешься другой ладонью, потому что одной трогаешь твои ресницы, Жизнь; ты опускаешь голову, тебе нравится кофе с пирожным, которое я не очень люблю, лишь делаю вид, что люблю, хотя любить люблю, и очень, всегда, когда это можно было сказать, и даже сейчас, тебе и тебе, Ужас, мой, как оказалось, более нежный друг и более верный, чем ты – простая девчонка… и даже сейчас, когда вы просите меня почитать о любви, тяжёлые дни.

Дни: круглые, тёмные, вы казались мне голодными.

Голодному.

Мы вместе в поезде, сонные в сонном.

Музыка. Поезд летит в тоннель.

Окончание – пейзаж —

сад, в нем – ход,

движение:

книги,

музыки.

Приближение тоннеля, путь дальше.

А вы, дни, закутанные в пледы и шали, сидите с часами в зубах. Один (в белой шляпе) читает мой пульс. Какая бесцельность. Наношу удар. Пейзаж, сад, вода. Шляпа вылетела в окно. Поезд несётся в тупик, проводник раздаёт чай и бинокли. Тупик виден плохо. Ещё несколько… в километрах.

Пятьдесят. Спуск.

И пять. Спуск.

Пейзаж – шестьдесят!

И этот последний спуск так крут, что колёса отрываются от рельс и поезд пикирует в море. Крабов, акул, он, гудок, паровоза пугает. Успели закрыть окна. С поверхности моря падают венки.

Смеёмся. Среди спутников женщина. Спит. Укачало. Ты берёшь ее на руки, несёшь в свободное купе. Снова тоннель; пытаешься овладеть, но меня пугает шуршание её губ. Чувствую – кто-то третий между тобой и женщиной. Надо спешить. Всё в воде. Страх. Свет лампы, вижу, о радость! – перед моим лицом плачет, вылезшая изо рта спутницы гремучая змея. Хвост издает звуки. Спутница рвёт своё платье. Затем привлекает к поцелую. Тем временем змея переползает в тебя. Потом снова в спутницу, снова в тебя, всё быстрей и быстрей, пока шуршание гада не перерастает в свист единения не то губ, не то змея, не тех губ, не того змея. Колесо. Неразрывно. Огонь, глина, лёд. Отрыв. Она в последнем дыханье. Остаётся в пейзаж. Поезд в тупик.

Часто предлагали личинке сесть в поезд. Танец на картофельных полях затянулся. Поздно. Теперь виден лишь свет уходящего последнего вагона…высиживание жемчуга продолжается…если бы знать раньше. Теперь ты трепетно собираешь скромные пожитки; неуёмный странник, всё надеешься на удачу, на оседлость. Душа (или что-нечто) наблюдает, как её бывший хозяин, морщась, укладывается последний раз. Ощупаем его сон, что-нибудь отшепчем. Мы ещё увидим в раскрытых глазах отражённый танец порезанных горящих сухожилий. Огонь, плавающий весёлый пепел. Где-то звукочит музыкальное. А мне снова на картофельное поле. Удаляющаяся душа ласково, сентиментально вспоминает минуты дружбы. Как давно. Сейчас она испачкалась вылетая из времени было достаточно чтобы убрать ноги и безногому. Носитель сокровищ, вместитель надежд, искупитель – в пар, в дым. Душа закрывает глаза, скрывает лицемерие. Тяжкие обязанности закончены. Пока говорил Ужас, Афродита складировала сперму; кликушество мысли, балалаечная струна на шею горлянке.

В заброшенных парниках старик сделал тебе инъекцию в ноги. Казалось, выход из физиологической обязаловки найден, ты ощущал, как становишься бесполым… Но приползла гангрена. Перед ампутацией долго уговаривал хирурга резать без наркоза. Она, худенькая гнедая нахалка учительского вида, из тех кому снится родильный стол длиной в тысячу парсеков, жуя монпасье из женьшеневого желе, объяснила: возможна остановка сердца. Остановились на компромиссе: он пообедал спиртом. Через час услышал полет циркульной пилы, паденье ног в чан, оттопали своё, можно было бы сшить из кожи жилет. Жилет, который вырастил сам! Прошла неделя, пришли спецы по реабилитации, приставили к культям ноги из папье-маше. Сняли одеяло. Да, он был без ног.

Оставив в больнице две пары ног – свои и из бумаги, ты вернулся по-пластунски домой. Мир стал глубже. Ты теперь редко покидал дом. Когда собирался на прогулку, железкой стучал по водяной трубе. На условный сигнал прибегали глухие сестрички, взявшие надо мной шефство. Добросовестно прикручивали тебя к таратайке болтами и ремнями. Наполняли термос влагой, спускали вниз. Ты никогда не забывал взять с собой детскую двухстволку и свисток. На улице милые кобылки надевали на себя лямки. С хохотом, столь звонким и незаменимым ничем в юности, несли они тебя на низкой платформе по улицам городов, по полям, по горам, по берегу великого океана, вновь по улицам… Ты сидел, откинувшись на спинку и рассказывал им свою весёлую и интересную жизнь. Иногда они забывали о тебе, ты же, глядя на мельканье блестящих лодыжек, раздумывал о предметах поверхностных или вовсе дремал… Смотрел на чаек: чайки, чайки, грязные птицы! Кем вы стали и были кем? В коридорах вонючих каналов ищете благополучия. И не рыбой, и даже не отважным утопленником питаетесь вы, а банным отваром и соками из больниц.

Тебя тащили по парковой дорожке, мимо закурившего слепого, размышляющего: что он теперь может? Наслаждаться тьмой? Закурил. Подождав укуса спичечного огня, кинул обугленный костяк на ладонь листа, табачный прах укрылся в капиллярах: всё-таки жестокость тьмы не без добра, не позволяет оптическому насилию иссушить мозг. Лишиться бы ещё слуха и осязания – предел счастья. Ты приветствуешь его. Холодно. Как жалки приветствия. Встретив, останавливаемся, говорим о невзрачных и бесконечных обстоятельствах, желая услышать существенное – день и час отъезда. Слепой поднял руку и открыл ладонь. Было темно, музыка продолжала жить и строить собственный дом композиции. Не собираясь возмущаться, она положила в твою ладонь что-то похожее на гордость дынных семечек. Ты открыл кошелёк и ссыпал туда позвонки дорогой мелодии.

Понеслись лани дальше. Вынесли тебя на стекло глубокого пруда. Девочки устали. Присели на лёд. Едва закрыл глаза, как слова: может быть в шевелении усиков водяной блохи трагедии больше чем во всей литературе вместе взятой. Рты рвов в травах.

Наблюдая за тем, как лёд прогибается под детскими ногами: звуки слепого – слепые звуки. Смотрел долго, смотрел на сиюминутные памятники лопнувшим пузырям, лопнувшим смехотворцам. Отчего минута молчания перед кем, молчат, над лопнувшей грелкой, никогда с ней не разговаривали. Как скучны вопросы вдоль реки шелест травы, трава насекомое, поворот изгиба реки, затонувшая лодка. Весло. В обрыве барахтается человек устал если не протянуть руку он заночует в омуте. Ты спустился, протянул. Между пальцами оставались сантиметры. Может быть, ты и не сорвался бы в воду, если бы протянул руку дальше. А пока жест помощи ладонь вниз ты сменил на жест вопрошающий ладонь вверх. Зачем? Зачем спасать тебя, собачка, зачем вмешиваться в механизм Колеса, маленький? И почему я, маленькая куча, обязан… заметить. Нет, я тебя не спасу потому что не было здесь не будет как не было и реки и тебя и нас в день назавтра и пять лет назад сто. Я, – думал ты, – ещё весь в глубочайшей тайне камня, затерян среди вопросов вопроса. Ерунда. Ты не спас человека, боялся сорваться. Глупость! Ты не спас потому что тебе не понравилось лицо. Нет. Ты не спас потому что он не спас тебя. Потому что в омуте был ты. Потому что имел право на антипомощь. Да и где тот, который осудит тебя за бездействие? Где он, как не на твоём месте твоего отсутствия. Вы были последними. Кроме вас из всего пышного разнообразия горлопанов вообще никого не было. Мне кажется – тебе повезло. Трудно представить: даже такие твердыни словесного чистоплюйства, такие величавые формулы твердолобия, НЕТ, ДА, – будут незримыми, исчезнувшими, и не разбудят сон слова биологическими притязаниями. Молчание пришло с появлением последнего пузыря. Предпоследний человек уже на дне омута. Ты огляделся. Нет, мир не изменился и не стал чище, но, несомненно, он стал пронзительнее, ибо с последним свидетелем ушло ВРЕМЯ и исчезло с последней попрошайкой звездного света сомнение в твоей многозначности.

Не забыл. Перед тем как маленький человечек скрылся в пучине он прошептал: СПАСИ…

Какие буквы он не успел дошептать: ТЕ или БО? Его глаза перед затоплением были необычайной глубины и чистоты. Теперь всё понятно: он не хотел спасения. Я ещё долго пребывал в задумчивости с протянутой рукой мокрой от дождя. Чтобы как-нибудь оправдать усилие затраченное на поклон реке ты выхватил из быстрых вод стрекозу сбитую ветром заботливо сдул с неё воду подкинул вверх. Быть может показалось как из воды несколько раз поднималась кисть предпоследнего человека и исполняла хватательное движение. Скрутив сигару из ядовитейших листьев ольшаника, задумчиво двинулся вслед за насекомым.

Когда ты видел детей, ты вспоминал слова гидролога: когда я вижу детей, я радуюсь – земные воды не иссякнут. – Несомненно это была рыба. Ты наладил снасть, закинул леску, на леске, привязанной к удилищу, крючок с червем, груз, поплавок. Стал ждать поклёвки. – Огляделся. Когда по легкому трапу сойдете на берег, невольно вдохнете полной грудью. Какой простор! Высокое небо, широкий плёс озера, полупустынный остров и соседние островки, покрытые хвойными лесами. И тишина, которая неудивительна в этой широко раскинутой стране лесов и студёных озер, местами непроходимых топей и болот, скалистых гор, стремительных рек и пенистых водопадов. Сказочны её богатства – рыба и пушнина, железная руда и соль, гранит, мрамор. – Поплавок скрылся. Ты резко подсёк. – Среди замшелых глыб нашли приют редкие породы ящериц, а кое-где и змей. В сырых местах встречаются… – Сорвалось. – …безобидные ужи. Порою пронесётся над головой белка-летяга, а вдали вдруг раздастся трубный рёв лося, усиленный многократным эхом. В этих местах можно наблюдать интересные миражи, временами возникающие над гладью озера. – Снова поклёвка. Ты подсёк и вытащил из воды маленького человечка. Он был гол, на спине имел нечто вроде стрекозиных крыльев. Из его рта лилась кровь, он дрожал и тихо стонал. Ты растерянно искал слова извинения или прощанья. Крючок высунул жало из горла, кровь постепенно остановилась. Хорошо сложенное тело пойманного существа вдруг напряглось, он вздрогнул крыльями и затих. Ты тупо глядел на жертву, голова твоя свалилась на грудь, челюсть отвисла – тебя затопила мощная боль в шее. Изо рта брызнула кровь. Всё это было так неожиданно и непонятно, что ты хотел броситься в воду, но тут увидел, что на крючок кто-то попался. Ты осторожно подсек и вытащил из воды крошечного, величиной со спичку человечка. Крылья его трепетали, из горла торчал железный крючок. Пока ты осторожно вытаскивал крючок из горла, твоя боль исчезла, кровь перестала литься из моего рта. Человечек немного покорчился и затих. Новый приступ боли. Твоя одежда в крови. Ты насадил на свинцовый груз кусочек хлеба – крючок срезал – и закинул леску. Поклевка была мгновенной. Ты вытащил человечка, мёртвой хваткой впившегося в хлеб, разжал ногтем челюсти и положил его на дно лодки. После каждого улова боль в моём горле исчезала, но ненадолго. Так ты продвигался к острову, гонимый теченьем и ветром, ежеминутно вытаскивая из воды диковинную добычу. Совсем стемнело, когда ты вступил на остров. На острове находилось озеро, в котором плавал остров, на нём – озеро поменьше, на крошечном островке виднелось вовсе незаметное озерцо, в котором бурлили силы. Разложив костер, подогрев хлеб и воду, ты обогрел выловленных человечков. Они улетели. Похоронив убитых, ты двинулся к озеру, что было. Не спалось, решил искупаться. Едва ты погрузился в воду по горло, как мягкие ткани растворились, и под водой остался один скелет. Но ты продолжил. Путь до острова закончился. Я вышел и снова обшит кожей. Прилёг. Шаги. Приближалось.

Ночной туман лицемерно оросил слезами твоё тело, чуть закрытое вязкой тиной. Под сердцем вспыхнул и погас образ возвышенной речи. Он хотел отблагодарить небо за тишину. Из груди иногда звуки. Именно они и были, похожие на клёкот, ты уже не способен на слова, преодолев ту грань, за ней звук аррры или круалл точнее передаёт чувства, чем «прекрасно». Ты забылся в обаянии исторгнутых звуков. Отдыхал долго. Козни поздней осени обыкновенно бранны. Осень, ужель судьба твоя так далека от разносудеб дней моих? Как повторяем, как презрителен, как пьян твой край и сер. Твой дом печален: трава запущена, не мною любим твой сад. Как редки встречи и пустынен берег. Мой сон был крепок, ты – здоров. Когда проснулись все, раззвездилась вода, то – отраженье, то – блеск прощанья неба с глазами и со словом, что довело весьма негладкою дорогой меня ещё живого до дня, рождённого сегодня. Тень близится, за нею утро.

1974

Ибо иногда

Днём нечастым: с короткою стрижкой, – без насмех – ладно скроен, сшит наспех, – Бабасов приехал из глубины дрекольных напевов. В Гор-техмонтаж. Из болот, из картофельной жизни, заспичило, вишь ли, капсту провансаль пожевать и побегать по сплинам мокротным.

В деревне, что Бабосов откинул, остались две с четвертью хатки: две шишки и мишка. Барбосов приехал позу деть в буераке из камня. Мир обонять и узнать.

Чрез время он получил униформу: ватник, чепец, портянки, разряд и прописку в общажной квартире. Теперь он лимитчик в большой у-ю-ю прохвандени. Честный малый, трудяга.

И сразу же Бабосов притулился маленькой личинкой себя в некоторых моментах принципиального характера. Он весь существенно отдался пламени вдохновляющего знаменателя. Волнующая новизна чётко координировала его зримое ощущение. Поначалу он на шиши на свои сделал в этой квакдыре ремонт коридора, кухни, мест прочих. Над каждой тумбочкой осветил потолок, привёз стол в посередь кухни для игры «кто во что». Выписал «Аллигатор», «Центральную» и даже «Под яблочко». Всё это сделав, затаился.

«Люблю милую за ласки, за вертящиеся глазки, – приговаривал Банбосов, поглаживая работельный агрегат – лопасовочный станок. – Я девочка-залётка, измены не терплю, то пою, то квакаю, вечером пляшу», – Босов миловался шуткуйством с агрегаткой, тёр ветошью мехизм и не вспоминал ни одной мозговиной две шишки и мишку.

Чтоб познать экивоки самзнанья, ндо истнее, тружнее мореть через сумрак всхохота, дабы в нём разузнать имя рек. Босов вытряхивал дымц из арабистых троеполчений. Кроче, – андака, – был не такой, вить, простак.

Лучше умереть под горячие аплодисменты, чем: супротив и вкось выкуси ноздрюсю, чертыхолим грусть, удим любамбусю. Осязаемое воплощение производственных заданий, симфония лопасовочного цеха, где лопосовал Бабосов, ритм килотрафов, завизг ржушки, киточная запулынь рдении, иэх, иах – всего не передать. Одним словом, Бабосов врубился в эпикруизм движения, стал любителем металлических соблазнов, так сказать, запел о пафосе групповщины во имя, то есть сделался верным и честным в огромной телеге надежды, иначе сказать, захотел прожить так, чтобы никогда. Образно говоря, созрел для купели горячих будней, шагнул в актив механизойлера с мыслью: быстрее, дальше. Хорошо песнярить о полях, о бровях, о суконном корытце, взъехоритцею суть опалить, черепушку закрыть рукавицей. Сокровенные ахи зовут, индустрабельным запахом манят, удивляне идут на закат, до рассвета встают лапосяне. А к обеду в озойских водах суерыло, топанисто, лихо снова ноги идут в трапотах, полтотрах, рапортптахах.

Странное дело – Барбосов не злопотреблял алкогорем. Восмосно притцыной тому лучшезарное детство, патрийские визги при криках: апчхи, прилетели. Но кажется мне, что от алколя рвала бабосину грудь честная жадность: веть только подумать – цены какие на зелье, не лучше ль итти пакатасса на лызах, вноздриться в лютень, на снежных искрах прошарахать ложбину. Но сегодня лето стояло. Дня чассей, сегочас.

Бабосов отхлебнул ликер из напёрстковой рюмки, он лежкался на раз-три-кладушке. Душка, этакий еледружитель. Ждал сопружинницу, спрутку. Магнитный фон играл в кокки-бряки. Подсыпал аппетит.

Где достать буратинный антисифилин для желудёво-кишечного трактата. Пошли по тили-пили новости, на ципках. Опять кого-то орданули, кого-то звезданули. Да ты, я вижу, шагаешь в правду. Левой, левой бвей. Из детства прилетел для бабоса кукарач, солнебык и стекляная рысса. Отлежал бок, встал со складушки, прошипел в погромную кухню.

Вот шкаф тети Фени, а там – дяди Бота. Феня с фингалом, а Бот – танцев дранцев батальный шарка-тель, тюган-матюганыч, любитель мурзилки, галошный жестянщик. Страдает дипсоманией. Словесному контакту доступен, не слушает возражений, нахален. В беседе фамильярен, сексуально обнажён, эмоционально лабилен. Часты моторные разряды. Биологически опрятен. Умственное развитие не выше нормы. Социальный статус подлежит уточнению.

Далее тумбочка грустилши, бишь то Фарадины Амперовны Затычек. 46 лет. Ж. Ориентируется плохо. Беспокойна, тревожна. Настроение снижено. Движения вялые, взгляд «балерины», отрешённый. В беседе односложна, с некоторой задержкой. Безучастна к окружающему, своей судьбе. Критика к своему состоянию отсутствует. Аффективно-волевые нарушения. В речевой контакт вступает настороженно. В меру злобна. Ангел зебунчик с писцовою макентош, мела манекена, иметь продолжая хотеть шубейку из зайцев, тупую тумпочку, сказал уж, гадюка, срапиську в этой квартдыре. Приходила в бабосину гнездь, в комнатенку пощёлкать в пристенок, играя в присоску. Затем похлебать борщевый бурлык с какки-мак-ки: «Гром слышишь, а страха не видно, вот оно счастье».

Фарамп Затычек стояла у тумбочки, вишновато косела в Бабоса и чмокала «дыней». Он увидел на стенке, он удивился давнишней картинке из рынка. Кто там, что там? Алёнка верхом на младце Алёшечке. Стоят у озерца копытца изпд и млеют в степном заурченъи. Картинная жажда, ситец, масло, немного гуаагу. Украшение ухкни, прикормка для таромуханов.

«Привет жильцам соседа номер шесть квартиры десять». Вся квадрдыра в сборе, ногела у тумбочек. На каждой тумбчонке засов из металла, чеканкой на каждом запоре номера паспортов, на ватмане сбоку (9 × 9 см) тушью график работ на мероприятственных механизмах, чтоб друг за другом… помочь не проспать. Жиличкожильцы стояли у каждый свояй комодец и умно так этак созерцем глядели на середь кухни, на банку с поструганой редькой. Из банки вылетал иприт. Нет, нерлит и не не, а что-то иное, зломощное, страшное, отчего в поддыхах и в коленных сервизах, в скелетных сервантах вставало брикадой огромное НЕТ. Не хочу, но могу; не жалею, но плачу.

Босов кинул взгляд на сестбрца: алло, ну, Аллё, ну, алёшечка, не шепчи, что секретить на кухне. Алёнок надевала противогаз, бртец-шустряга пытаться хотеть отнимать аппарат у сердиццы. Не вышло, вошло. Все ногоходы квакдыры смотрели на Бабосино лиц засиянье. Из от запаха банки с поструганой редькой Бабос раскачался, очистил вместилище псевд-фауны, обитель надежд на нормстул, табурет…

В кухне свободно парил дезаромат, кошмарное экто для нюха. Тетя Феня сказала: кто-то хотел нас, нам, там, бам… изуродовать наше покой, наше уют. – Вот, вот, и притом, – ерепенил Рапсулин, студент филахо и ха-ха, портфелемотатель, подстилотихоня, сиднюша, себя величал – «солидняк», шарф называл на своскользкий манер: не шарф, а кашне, верхние зубы носил козырьком, кошек и книг не держал, – и при том и при ком, знам мы вас, кое-что уж имеем на случай, хоть я и пришелец батыев, но комуналыцик отменный. Это ваша работа, – злословил Рапсулин, поминая лицом постаревшую младость востока. Был у Рапсули вмест рта, ртец, ртей, ругавища – портвейнова рана. В разговоре с несушкой своей, перед введением, говорил: сегодня я это считаю экологичным. Ему шёл двадцать некий-то лет. Пол приблизительный. Страдал трипторхизмом. Алкогольный дебют в одиннадцать лет. Энергетический потенциал снижен. Сознание изменено по типу оглушенности. Наметилось слабоумие со снижением критики. Иногда отмечаются эйфорические «окна» в поведении. Аффективные уплощения. Любит Некрасова.

– Да, кто-то по блату достал и редьку, и банку. Редьку порезал, истолок, в банку с овощем этим затем пописал, под мой столик поставил, – сказал, ожидая помпею без гибели, Стервовский. Поклонник атавистического романтизма, автор бредовых трилогий и волчьих эссе. Варить в электрическом курицу любил в чайнике. В страшноватой голяшке под черепом носились безноздрые олухи.

Впадал при гормоноедальной свече в ацензурные состояния: арбуз это яблоко или бузоко. И для добавим портрета ещё полноты. Многоречив. Напорист. Манерен. Внимание отвлекаемо. Лжив, старается преуменьшить размеры своего сладострастья. Волевые процессы ослаблены. Критика к факту себя формальная. Социально мобилен. «Глядьте, даже Мурзик подох, – он шевелинул киську туфлей, бездыханен Мурзишка. И Гражданин наш… тоже за Мурзей», – Рапсулин сдёрнул газету с псиного тела. Псин гражданин пал смертью кухонной, сгинул от запаха редьки с раствором. Все волче молчали, бледели на лопасовщика.

– Вы жилец хоть и новый… и купили пусть на всех на год для читений «централку», но бдительность наша жива и живёт, – это гласкала голилем в оскале Монтсусапупец – Монтана Сусанновна Пупец. Танцмейстер с фасеточным взглядом. В юности Сусанатанмана кликалась лапушкой, лапой. Истечением год, – временных экивоков: иссячень пролётов, над хлестким зигзагом полдбани заушин, – по прошествии лет стала не лапой – ан хапой. Идя на галеры страстей, в платье цвета бобровой струи плескала танцеть раззудянисто очеелкашно пред стариканом, который из котых похож на юнцёвку, – брала за пустонемножье лишь рулончик обоев, дефцыт сёж, а какже. Слабость такая. 39 лет. Беспокойна, находится в двигательном возбуждении. Взгляд растерянный. Неадекватно смеется. Суетлива. Цинична. Часты обнажения инстинктов. Раздражается, если её фиксируют на ошибках. Нарушение памяти усиливается во время беседы. Интеллектуальные функции ниже среднего. Эмоциональный фон быстро меняется. В интиме авансирует. Социально активна весьма. «И зачем это вам. С виду вроде порядощный ты, и вдруг – этак».

Алоэедаха, псиорка с фингалом тёть Феня прошквакала: «Онь ли не ли неонь, а похож вроде ёнь. Так что придется звиняться пырет халлюктифом, иль напишем казу, чтоб лишили тебя-сси прафиски. Ват так!»

Тётенька эта любила мумозить в потьмах в гундосатый пуздец: хлюм, хрюм, плюм: яйчишко продашь, рюшечек купишь. Купишь рюшечек, на нитке быстрой приколешь, ввечеру на посиделках сказать последнее прости и тихое ура. Пятьдесятшесть год. Полввроде женский. Внимание завышено к мелочам. Эмоциональный фон радужный с кратковременнным переходом в ярость. Движения суетливые. В беседе склоняет тему к «продуктам». Может продолжительно перечислять «недостатки в торговле». Любит «правду в глаза». Иногда манерно-мечтательна. При осмотре не исключен факт «беличьего глаза». Любит корчить из себя дурочку.

«А давайте заставим-ка съесть его это», – предложил Рапсулин. Но тут в кухню влетела скромная шаровая молния, и казус истлел.

Бабосов твёрдо приверженнел к целевому подходу в состязательности с другими лопасовщиками Техмонтажа. На утро кефир и один пирожок. На обед два кейфира (кайф, Ира) и два пиро-ого пирожка… В ужин съедать очень мочь аппельсинический син и головку от старогренландского сыра, заедая салатом «Каменная головка». Бабос блюл здоровье, не пил, скареден был, много не умствовал, выходя в темпы роста венчать результаты весомо.

В досужие дни выходнусили с Фарампзатычек в предпарковье. Малясали вёслами солнечь озерковую блясинь. Фуртыжили млато. Парусили задо. Счастливела баловнями ужимь зацуев. Том-потом шевелили плечами под гладкою кожей, розанов лепест замариненный, остро.

Над простором роднейским летела гармонь: шуета, подзазуха. Слишком юные годы – безгубые годы. Вьюнастасила вржачь подчащобья, ни бабец, ни мужец не просаживать дут в корне тут, а идут заколобисто, чаном по чину игрульно.

Так шли уютные годы. Счастливая жизнь лускала на завалинке семечки.

Бабосов нажал кнопку токарно-винтильного станка Т.В.С. Ладонью руки левой по левой щеке размазал слепня. Мотор станка остановил свой полезный бег. Остановил своё полезное движение, перестал ходить, умалил плаванье силы до нет. Замер мотор. Т.В.С. стоял на берегу горной реки. На речке берега горной стоял С.В.Т.

Станок винтильно-токарный марки отменной модели достославной, настолько надёжный станок, что даже с орлом горным не мог он, то есть даже горно-ущельный орел, орлан, воспетый птиц, сильный орлаша, Орлуша, или как бы я отметил – Рлашаня, – не мог этот птиц сравниться со станом марки МОР 14.542НВХЗ, изготовленным, ном, ной, ай, на предприимчивом предприятии имени фамилии отчества. Станок был выносливее и даже пустынного верблюда, ибо… но я потерял мысль при мысли, что незачем доказывать доказуемое. А приори. Ибо приори А.

Т.С.В., или, как говорили его создатели – В.Т.С.С., винтильно-токарный станок славный, стоял на берегу достаточно горной речки, имеющей наклон падающей здесь энергетической плоскости 62 и три десятых градуса запятая ширину 32 метра утром, к полудню 31,72 м, а к полуночи 33,1 м, – по данным И.С.О. наибольшая ширина достигла 34,2 в 1963 году. Итак, даже известна глубина оной речки в месте, напротив станка, стоящего фасом к ней, а профилем к станочнику, или как его числили в кадротделе – специалист глубинно-шуговальных реконструкций, занятых протяжением динамического рельефа усложненноого допуска ХЦ. Иногда и ИА.

Глубина речки от 4 до 6 метров. Если болели у рабочего зубы – глубина была 6 метров ровно, если нет, то зубы не болели, и глубина была ровно 4 метра, если да. Вот на каком месте стоял станок и стоял у него, вместе, близко к нему, около труженик Барбосов, производящий полезную вещедеталь индекса У172 по списку ОЛ 64 с грифом ни для кого. А вокруг шумели леса и поля, травы, нивы, пашни и луга. Всё шумело вокруг, потому что так было надо созиданию и его предвкушению. Точнее сказать: созидающему предвкушению. Данность неизбежности которого отнять у вокруг нельзя немочь никак!

Но это лишь сначала. Ибо, – а мы очень любим это слово, – мы ясно понимаем задачу созидающего предвкушения. Вкусного предсоздания. Предвкушающего созидания для ибо, которое всегда со мной, сказал орланя, усаживаясь на плечо станочника, ковырнув своей царапкой титано-никельную стружку, этакий Всёнипочёмптиц, этакий Всёпонимака.

IV

Дневник писателя

После двухмесячных туманов и ливней второй или третий день ясно. С тополей ветер срывает пух, и метель при солнце и зелени гуляет по городу, забивается в нос, рот, квартиры, урны. Что это? Праздник или траур?

–

Панфигуризм. Стервотип.

–

Русский пляс – это испытание обувной фабрики.

–

В этой жизни умереть не ново в старомодном липком шушуне.

–

«А подойди-ка с ласкою, да загляни-ка в глазки ей, откроешь клад, какого не сыскать».

(из песни)

Чехов писал: «Если зайца долго бить, то он может выучиться зажигать спички». Автор вышеприведённого куплета никогда не научится зажигать спички.

–

Главное – это мечтать. Интересно, а что делают профессиональные мечтатели?

–

С прошлого лета не разбирал рюкзак. Сегодня нашёл в нём луковицу с сухим всходом (засохшим) и соль. Главное – это вернуться, а вещи разберут другие.

–

Завтра уезжаю второй раз в армию – на сборы. А кто-то ни разу не был. А кто-то…

–

Недавно хоронили NN, московского поэта. Нищ и неизвестен. На поминках разбирали его архив. Там нашли фотографию – он катается с девушкой на лодке. Все рукописи распределили поровну между знакомыми. Мне достался альбом с лакированными снимками Минска.

–

Эй, эй, не сердись, я впрягся в дилижанс,

И белый смокинг мой черней души.

(из эстрадн. песни)

—

«В то время, как физика делала материю менее материальной, психология делала дух менее духовным».

Бертран Рассел, История западн. философии

—

Весной вместе с декоративной тыквой я посадил (точнее посыпал на землю в цв. горшок) маки. Недавно мать их выщипала маникюрными ножницами как сорняк.

–

В детстве я участвовал в драках между дворами. Помню, что они отличались необыкновенной жестокостью. Однажды мне в лоб попали снежком с куском стекла внутри…

…и ещё нюхал горящую серу.

–

В Гродно – я проходил там срочную службу – в нашей роте был один солдат, худенький, маленький, со сломанной и неправильно сросшейся рукой (он называл её клешнёй). Его звали Зяма-короед. В свободное время он ловил мух и вешал их на маленьких виселицах с ниточными петлями. Он был нахален, грязен. Однажды я видел, как он целует письмо из дома. Он делился со мной мечтой: вставить крепкие зубы.

–

Была у меня знакомая Нина Г-на, блондинка бешеной красоты. Я кушивал у неё супы. Целовать себя она не позволяла, говорила, что это гадость и разврат. Как-то я засиделся у неё допоздна, она дала тапочки и спросила: сколько я получаю? Я преувеличил зарплату в два раза. Потом я переклеивал обои. Однажды за обедом её мать как бы невзначай сказала мне: а в Японии верность жене и детям – превыше всего. Это было 8 лет назад. Нина сейчас замужем и работает на шинном заводе.

–

В автобусе ругались: от кого-то пахло чесноком. Наступит время и будет ругань из-за того, что от кого-то чесноком не пахнет. Пришёл в каморку к себе и наелся чеснока по горло.

–

Соскучился по наводнению. Думал об этом, прогуливаясь вдоль свалки (щебень, доски, железо) вдоль Витебск. ж. дороги в районе Воздухоплавательной ст.

–

«Опираясь на лодку человека, переправляйся через великую реку страданий. Так как трудно после найти такую лодку, не спи в невежестве».

Сказано в «Чарьяаватара»

—

И грустно и чадно.

(выходя из пустой кухни)

–

Вчера было совсем декабрьское небо. Сел на автобус № 30 и праздно поехал (чем не на такси?) до кольца на Вас. остров. Погулял по пустырям у устья Смоленки, почитал объявления. Полюбовался лопухами, здесь (т. е. там) они приземистые и кряжистые.

–

Вид пожелтелых газет страшен. А читать их ещё страшней.

Время!

—

Соцреализм, капреализм, ХДС-реализм и т. д.

–

У Сальвадора Дали есть превосходная картина «Мечта о вселенском единении», он изумительный (когда хочет) академист. В «Старой книге» альбомы с репрод. его работ стоят от 200 до 300 рублей.

–

Белый, Пастернак и Пильняк в тридцатые (?) годы хотели выпускать альманах «трёх Борисов».

–

Весной 1976 года, проезжая по Литейному, видел странную картину – от ул. Белинского до Академкниги тротуар (и до середины мостовой) весь был заполнен людьми, как на стадионе. Трамвай проехал только с помощью милиции. Тьма народа. Шла подписка не то на Гёте, не то на Шиллера.

Но самая страшная картина была, когда подписывались (в 72 или 73 г.) на Достоевского. Я проходил мимо Ак. книги ночью, и от Некрасова до Невского сидели, стояли, в машинах, с кофе, под зонтиком, под плащ-палаткой по-двое, по-десять, по-тридцать – огромное море людей. Шёл мелкий дождь. Мосты развели. Я подумал, уж не случилось ли чего-либо экстраординарного на Земле…

–

«…созерцайте, пока мысль не отвратится от деяний этой жизни, как от привешенных украшений при ведении на бойню».

Лам-рим Чэн-по

1913 г. Владивосток

—

Пригласили сегодня на день рождения. Сказал, приду. Но уехал за город и весь вечер ходил босиком по траве. Наблюдал за стрекозами и лягушками.

–

Жаль, что плохая память на специальные термины и ин. яз, а то бы попытался поступить на биологический ф-т. Впрочем – и там скука. Семинары, обязательства перед парикмахерской.

–

Зашёл на рынок. Какая-то необыкновенная тяга съесть бутон махрового мака. Купил семечек.

–

У моего знакомого художника А. И. приятель выпросил две картинки. А. И. в крайнем финанс. тупике. Неделю квас и шиповник (ягоды), он их рано утром собирает. Недавно открылось, что эти две работы были проданы за 200 рублей. А. И. пытался хоть что-нибудь получить за них, был оскорблён и выброшен из дома приятелем.

–

Вчера убирал свою каморку, а сегодня снова пыль и бумажки. Надоело!

–

Когда-нибудь солнце снова родится. Будет ли от него свет или это будет антисвет? Снега не будет – это точно! Леса не будет. Но Вседержитель придумает на забаву для играющей пустоты что-нибудь. Он это сделает обязательно, ибо роль затейника для него обязательна, как и роль сеятеля.

– Сеять, а потом развлекать посеянное зерно, поле, всходы! – остроумно —

(в трамвае – смеясь над собств. наивностью).

—

Перебирая фотографии, нашёл портрет Наталии «Интервейеровой». Она где-то с мужем и сынком… Долго смотрел на фото, вспоминал, как пил с ней пиво с маленькими раками. Ели зелёные яблочки. Как мило! В сентиментальных воспоминаниях есть что-то от тихой идиотии.

–

В летнюю городскую пору питаться килькой по 40 коп. кг, кататься на лодке (или…ках), заикаясь говорить о школьных годах, читать воен. мемуары, мечтать о лыжах, думать – кого бы навестить из знакомых, не имея рубля, носить «бобочку», старые сандалии, рассматривать открытки в магазине, сдавать бутылки… всё это было, было…

–

Один знакомый NN всё время меня перебивает на 4-ом или 5-ом слове. Просит извинения. Он перебивает, если говорят «наоборот» и вставляет «на аборт». Любит гулять по набер. Обв. канала, свистеть, изредка повторяя: «Некому позвоночник залома-ти, люли, люли, залома-ти». А в компании, если увидит новенькую, восклицает: «Ой-ли все девчата хороши». Сейчас он на лесоповале. Нужны деньги на дом.

–

Некто С. Г. считал себя гениальным писателем. Ему было 20 лет. В стоптанных «баретках», в сальном пиджаке, нечёса и немытыш, карякал он в блокноте эпизоды из жизни вселенной: хромой пёс, мама печёт блины, чёрствость «окружающей среды», воронний эпос, греческие страдания, необогопоиск, прогулка по Невскому, бытовщинно-служебные докуки, мечта о путешествии в Австралию и т. д. Он никого слушать не хотел, всех в разговоре одёргивал, ругал, махал руками, топал ступнями ног. Дома сидел перед зеркалом и надувал щёки. Затем писал письма красной тушью. Его забрали в армию. Вернувшись, он окончил институт холодильной промышленности. Работал «инженю», плавал в бассейне, собирал грибы. Женился. Книг не читает, выписывает только «Радиопрограмму».

–

Люблю без цели сесть в поезд до Павловска. В будний день там красиво и печально. Отреставрированный дворец, отреставрированная трава, деревья. Книга не читается. От пива хмель водочный. Поздно вечером возвращаться к светлячкам урбанистского чуда, там родные дома, там родная кровать.

–

В одной семье страсть как любили котят. Они ползали по столу, по шкафу, забирались на голову, плечи. Вдруг у соседских детей обнаружили стригучий лишай. Приехала машина, забрала детей в больницу, котят утопили в Неве.

–

Были белые ночи. Вдоль Невы шастали пьяноватые фабзайчата, напевая про сердца, пылающие как костёр, про глаза-звёзды, про светлое будущее. В парадной все углы были посыпаны хлоркой.

–

Из осведомлённых источников я слышал, что во времена Льва Толст. печатали 10–15 % из всех пишущих (литераторов).

–

На безрыбье и рак рыба, – сказали ему в онкологической больнице.

–

Как ограничены матерные выражения: в 9/10 из них упоминаются детородные и детоносные органы. Где связь?

–

На военных сборах нас будил, укладывал спать, отправлял наполнить желудки бритый горнист. Я видел, как он волновался, когда выходил дудеть перед рядами палаток. На левой руке у него была надпись «Донбасс», на правой – дымили трубы. Я видел его бродящим по лесу. Он разбивал ногой муравейники и наблюдал, как маленькие твари спасают своих куколок.

–

Как-то в дождь на Суворовском я видел ходячий Нос. Он был с добрыми глазами, в узком пиджаке и жёлтых носках. Длинные волосы перепутаны и светлы. Он улыбнулся, как бы отвечая на моё изумление. Позже я видел этот длинный, узкий с горбинкой Нос в декабрьские сумерки на Каменном острове. Нос задумчиво стоял около скамьи, промазученной в наводненье. В его руках была бутылка вина, он пил неторопливо, поставив на бедро левую руку. В перерыве между «причастием» он повторял: возвращаться нельзя, возвращаться нельзя!

–

Есть в папоротнике что-то японское. Я люблю это растение, оно светло, изящно, строго. Будь возможность, я бы культивировал папоротник. Он холоден и сочен; пройтись в нём (или по нему) – отдых.

–

Лёжа в жару на опушке леса, я наблюдал, как на безрассудно-манящей, пронзительно-синей, летяще-предоблачной высоте висел орёл (или коршун). Он видел и меня, и поезда, и лодки в море, и поплавки удильщика, и косу косца, и косу дочери косца, видел лягушек на дороге, костёр, дымок сигареты, чёрный гриб, меня, смотрящего на него, смотрящего на меня, наблюдающего за ним, летающим в глубине небес, иногда просто спящим. Какие сны бывают на такой высоте?

–

Шли ненастные, неиссякаемые дожди. Солдаты в палатке спали. Я наблюдал, как комар сосёт кровь из солдатского носа и как, насосавшись до отвала, грузно падает с носа по щеке вниз. Комары живут недолго, но пьют лучшее из вин.

Пытался описать шум дождя, падающего на ткань палатки. Не смог.

–

Некто И. И. – сама молодая худосочность, точнее, само отсутствие всяких сочностей, кроме сока наглости, – И. И. ходил патластой растеряхой, плохо питался, презирал Чехова, собирал волосы знакомых «мочалок». Изучая в основном литерат. энциклопедию, он мог беседы о книгах превратить в истероидную амбициозность. Недавно он купил гитару, женился, приобрел трубку и серебряные вилки. Сейчас он близорук, долго рассматривает крошечную дочку. По-прежнему считает себя великим беллетристом. По ночам курит на кухне, качает ногой в тапочке, сонно разглядывает профиль макаронной фабрики; проза у него плохая, пищеварение тоже, но всё впереди.

–

У А. Д. день ангела. Все не то чтобы пьяны, но пьяными притворяются искусно. Сам хозяин качается на люстре. На кухне тайно пьют коньяк. Перепившись, выходят босые во двор на снег. Визг. Незнакомые девушки пьют кефир. Кто-то крадёт книгу. Ура! Звон стекла. Свет гаснет. С улицы возвращается хозяин, побитый и с окровавленной губой. Засыпая на полу в коридоре, шепчет: убирайтесь все…

Наутро сизый, израненный он сидит в качалке. В комнате чисто и светло. Звучит что-то органное. Сквозь очки рассматривает альбом с видами Стамбула. Болит голова. Халат согревает, клонит в дрёму. Обязанности перед друзьями выолнены.

Пора окунаться в будни.

–

Silurus glanis L.

В 1830 году пойман экземпляр в 400 кг (на Одере). В Урале, где всю рыбу вообще мало беспокоят осенью, сомовьи становища, без сомнения, многочисленнее. Сомовья парочка живёт в большой дружбе…

Самка и самец не покидают «мазла» до тех пор, пока не выклюнется вся молодь… Нередко они топят плывущих собак, даже телят, и известно несколько примеров, что крупные сомы утаскивали в воду и топили купающихся детей…

А с голоду… даже выхватывают бельё из рук полоскающих его баб…

С молодых лет до глубокой старости живёт в одной и той же яме.

Л. П. Сабанеев.

Жизнь и ловля пресноводных рыб.

Киев. 1959 г.

—

Давным-давно был я знаком с Нелли С-ой. Часто гонял чаи у неё в пятикомн. квартире. Зимой на столе клубника и помидоры. Огромный бульдог пачкал слюной шёлковый халат Нелли. Она кормила собаку дорогими антрекотами и целовала его в вонючие губы. Я часто журил её за непомерную любовь к «костогрызу». Иногда она встречала меня пьяненькая, включала магнитофон и пускала мыльные пузыри из стеклянной трубочки. Халат в экзотических цветах. Она любила открывать зимой окно и показывать мне, как на обнажённой груди её тает снег. Я краснел, делал вид, что это меня не волнует, но она заставляла меня собирать с подоконника снег и бросать его на её грудь. Она издевалась надо мной за то, что я картавлю. Любила целовать меня в ухо. Ненавидела детей и беременных, завидовала мужчинам. В комнате у неё стоял аквариум. Однажды при мне она вылила к рыбкам чернила. Она вышла замуж за офицера; уехала на Д. Восток. Недавно я видел её, усталую, в сверхмодном платье, в парике. Она шла по Невскому со старичком, надрывно смеясь и тяжело кашляя.

–

«В обдумывании воспоминаний о смертности – четыре части: обдумывание преступности несозерцания воспоминаний о смерти и пользы созерцания их, вопрос зарождения разума, вспоминающего о смертности, и правила воспоминаний смертности».

Чэн-по.

—

Вот и сентябрь. Вчера с Б. Мих. выезжали в Лисий Нос. Моросило. Ели на берегу вяленую щуку. Пиво в Ольгино. Никого. Серо-пепельные волны. Моросило больше. Разглядывали выброшенные предметы, что не приняло в себя море. На горизонте мокрые яхты. Что? Зачем яхты? Что они делают там? Прохлаждаются?

Сегодня иду к Дани-Натану. Он любитель сказок.

Приглашают работать в выездное фотоателье. Я в нерешительности.

–

Два года назад мне приснился сон: ночью ко мне врываются люди и говорят «Одевайтесь». – Я: «Куда, зачем!» – Они: «Разве вы не знаете, что через два года в Китае будет неприятное событие». Я ошибся только на 1 неделю. Умер «великий кормчий».

–

От «петербургского Дерсу Узалы» ни слуху. Хлещет, поди, коньяк в сосняке. Интересно, какая там «погода»? А здесь его ждут не дождутся «Гольбрайхи». Снова коротать время, выживать. Нового не придумаешь? Надо ли. А Г. Б. Р. Х. – продувная бестия, какой-то профессионал-веселитель. Танцы наедине с собой. Бабы за ним волокутся страсть. Видимо, чувствуют, что игры в дочки-матери с ним кончаются абортом. Он уже, наверное, все свои патроны порасстрелял. Мастер петтинга. Интересный типаж в духе Добычина. И болтун.

–

С ней я был знаком давно. Наташа – полугрузинка, полуеврейка, чёрная бровь, хищные зубки, натянутая кожа (если провести по ноге рукой – свист), чуть пожухлая от никотинового зноя, – Наташа матюжница, циник, мастерица бесстыдств, любительница страшных пробуждений и алкоголических ночей; Наташа – кривляка, ломака, чертёнок, злюка – однажды, в самый настоящий буран увидев меня, подбежала, схватила за руку и твёрдо приказала: уведите меня к себе. Она наутро била (несильно) по лицу, говорила, что я сволочь. Я подарил ей свою рубашку и 20 копеек на дорогу.

…с детства таких, как она, таскают по бассейнам, по английским и по школам фиг. катания. Родители щедры на наряды для таких, как она. Около новогодн. ёлки они у гостей вызывают восторг песенкой или рисунком на морозном стекле. Все советуют готовить её (уже подростка) в театральное училище. Но вот отец умер, мать больна. Друзья говорят при встрече, чтобы она позвонила им «как-нибудь через полгода». И вот бредёт она по набережной Мойки, или по ночному просп. Обух. Обороны, или утром «откуда-то» через Дворц. Мост, или вечером вброд через Обводный, или вообще в бред… Я видел часто таких, я пил с ними общепитовское кофе, я сидел с ними всюду и делился последней надеждой – разговором о Ничто. И они, не читавшие ни Ясперса, ни Киркегора, встречали мои слова пониманием. Такие живут долго. «Сквозь зубы» плодят детей. Иногда ходят в театр.

–

Дерсу уехал. Проводил его до самолёта. Напоил напоследок в дрызг. Печень в дребезги. Он уехал злой, видимо, надоело в городе.

–

Первомай встречал у Лизон, четверо ребят и семнадцать девушек. Душно.

–

Негры повзрослели.

–

А. Б. – седая прядь (ходят слухи), пырнул приятеля отвёрткой в мочевой пузырь. Говорят, он под следствием. Так и надо. «Алитет уходит в горы».

–

Продал все последние книги. Не снимаю, не пью, не ем. Здоровье совсем плохо. Но самое страшное – безденежье и отсутствие хорошего места работы, ведь не грузчиком за 100 рубл.

–

Снова клопы. Два года сидели не рыпались.

–

Лоб деревяха. Переоценив свою боль… выхожу из улицы. Сметана общества. Вместо грудей пулевые раны.

–

Яросл. обл.

Толстая бабуся пьёт чай. Второй самовар. Ещё более толстая подруга. Детства нет. Вздохи о погоде. Воспоминания о клевере. Пукает. Грозит пальцем Барсику: не пукай, киська, мышек распугаешь. Серьёзная внучка вмешивается: это не Барсик, это ты, бабуля. – Ну, дай-то и я, так что? Я старая, мне полагается.

–

Вот и весна с веслом дождей по грязи к осени, а та идёт к зиме, и снова соберутся все подруги в час новогодний, остановка и в путь, доколе это колесо вертеться будет.

–

Большие неприятности с биологами; какие-то люди шантажируют по телефону.

–

Вчера сжёг в Кавголово (на берегу озера) все личные бумаги, снимки, негативы.

–

Вологодск. обл.

– За грибами чего не идёшь?

– А она вчера на танцах была, накачали её, так тяжело нагибаться.

–

(Вологодская область)

Костлявая губастая Нюшка быстро катает кругами по пыльному двору в старой визжащей коляске тучного чужого ребёнка, уже одуревшего от головокружения и разинувшего губастый рот. Множество чёрных котов лениво следят за ними. Все на уборке сена, кроме котов, Нюшки, мух и пыли.

–

У столовой связанную собаку поили кубинским ромом.

–

Жизнь это… это!!. такая большая история…

–

Рядом была гроза. Но вот который год подряд она была только рядом.

–

…пришла пора, сынку, и тебе пощекотать ноздри ветром странствий.

–

Под старым мостом водятся зубастые лягушки, умеющие играть на арфах.

–

Всё работа, работа, работа, работа, и только засыпая позволяешь себе запрещённые думы о смерти.

–

Один приятель, доцент в прошлом, работает смотрителем водопада. Собирает в парках бутылки. За год разбогател на 653 рубля 50 копеек медью. Второй раз в жизни пил коньяк. Я.

–

Если появится у меня миллион (Миллионович), я построю ночлежку в виде длинного общего вагона, замкнутого в огромное кольцо, которое будет двигаться по кругу. Постояльцам будет выдаваться бесплатно шампанское и ананасы. Чем пошлее, тем удивительней.

–

Некто имеет небольшую отличную библиотеку. Сам живёт на кухне, уступая книгам светлую комнату с видом на взморье. Для свиданья с переплетёнными существами он долго парится и моется, посещает парикмахерскую, утюжит костюм, прыскает себя азиатскими духами, ставит серьёзную музыку в грамма-фонъ и с букетом цветов и набором очков входит в комнату для свиданья со словом. Ключ от комнаты он хранит в чёрной коробочке из легчайшей породы какого-то дерева. Когда он открывает её, оттуда вылетают мизерные утки-гуси, а когда закрывает, они вновь становятся узором. Я далёк от шаржа, далёк от сатиры.

–

Частые гости рассказа: мухи, туман, кухонный кобеляж и яблони в цвету.

–

Проходя в сумерках по парку, увидел двух старух, рассматривающих что-то в луже. Они стояли на коленях со свечой. Утром я проходил снова: оказалось – в луже разбитый холодильник. Всюду жизнь.

–

Сидел на подмосковной даче, ждал друзей день, второй; питался одними яблоками, рассматривал соринки в глазу у бездомной собаки; никто не приходил, ни единого звука, кроме личных шагов, книг не было дождей, и смотрел сквозь теплоту заката, лихо склеенного печалью, смотрел сквозь теплынь, как осыпались краснорубчатые яблоки; без копейки, без шляпы с рублём, вдали от Невы забылся я в чужом доме; забытьё почему редко так, вот и всё опало, свалилось; дом тёплый, тишина оставалась, пришёл бодрый морозец, я по-прежнему смотрел на немеркнущее море света, будучи далеко без друзей; когда они пришли, я был вне тишины и русского ландшафта, в чужом доме я вспоминал чужое: о себе вспоминал лишь в пути…

–

Врака Николаевич. Врунья Петровна.

–

Мы ещё поживём, – говорил А. П., разминаясь ночью детскими гантелями перед раскрытым окном, в которое бросилась метель.

–

Вчера сжигал хлам из архива; на берегу озера осталась кучка пепла от снимков детства, от дневников отрочества, от повестей незаконченных…

–

Художники дорожают; поэты исчезают в строительстве.

–

Чистоплотность нации проверяется в поездах.

–

Какие паспорта будут на небесах?

–

Проблему досуга можно решить симпатией к китайскому языку… Попытаться, что ли? Впрочем, и там скука! Семинары, обязательство перед парикмахерской…

–

В больнице я видел человека с доской вместо лица и палочками вместо рук. Он страдал от сильного и давнего ожога. Его никто не навещал, он не читал и не разговаривал. Как-то нежные лучи утра осветили его немую попытку закричать. Это было видно по судорожным остаткам кулака. Все спали, кроме меня, его и кого-то ещё.

–

В вагоне у всех суровые лица. За окнами мрачный лес. Разговор о рачительности. Метеорологические перебранки. Вторые сутки вдоль дороги тянется тропинка. Недалеко от поезда в лесу, наверно, тьма пропадающих грибов и малины. В соседнем купе – гитара и одеколон. В другом купе едет священник с косичкой и злые молодожёны.

–

Странное слово «навсегда». Кто-нибудь вглядывался в смысл его.

–

Хорошо, прикинувшись идиотом, лежать на поле, ловить языком пролетающих бабочек и смотреть на сраженье двух броненосцев, вылепленных ветром из туч.

–

Старый монтёр однажды, нацепив крючья, полез на столб. Лез, лез, пока не скрылся из виду. Так и исчез он навсегда, не допив чай, оставив аванс и семью.

–

Пск. обл.

По деревне с утра до вечера ходит человек с пустым ведром. Оно гремит, и все спрашивают человека: что ты всё ходишь-ходишь, а воды в дом не несёшь? На что он говорил рассудительно: дело в том, что мне нужна хорошая вода, а терпенья и сил на её поиск у меня хватит… Он ночевал в стогах, носил тапочки и чёрный халат. На голове его была, однако, шикарная старая шляпа. Я пытался однажды заговорить с ним, увидев, что он ест яблоко: кажись, фрукт созрел? На что получил в лоб: у Варьки много баранов. – Я сник перед подобной многозначительностью, он же, окинув меня взглядом, кивнул: тебе не нужна хорошая вода.

Говорили, что с ведром он не расстаётся лет десять. У него правильные черты альбиноса, сильная фигура, он шаркает и всегда несёт крест впереди похоронной процессии.

Последнее

Из дневника

10 апреля <2005 г.>. Идёт дождь. Пересматривал, и перебирал, и отсеивал рукописи, записи, бумаги. Много набралось. Стало давить на меня, вышло из-под контроля. По ночам сильно это всё беспокоит: случись с сердцем или ещё с чем-то казус и… Дверь взломают, всё полетит на помойку, всё что делал и собирал 59 лет, всё под дождь, всё под снег… Шкаф обычно забирает участковый, диван – в дворницкую или в ЖЭК (пресловутый). В квартиру вселяется милицанер…

Вот уже 2 года как я уничтожаю лишнее: письма, рукописи, холсты, графику, всё то что не удалось, не удастся увезти далеко-далеко. Подальше от этой гуманной страны. Много (уж и забывать стал) чего в деревнях, на чердаках увезено. Но не всё. Дома остались тексты, письма и… Каждый вечер делаю график работы на следующий день. Пунктов 15–20. Но выполняется 5–10 %. И то хорошо!!

Моя мечта – жить в пустом доме. Спать в гамаке. Смотреть на вьюгу, пургу, метель, буран и поземку. Трещат дрова в печи, на столе самурайский меч на подставках. Я в кимоно. Холодно, +3 С.

Ещё немного и я войду в ИСС, изменённое состояние сознания.

Собственно говоря, занятие литературой и есть вхождение в ИСС. Как-то меня молодая начинающая девушка спросила: «А что такое по большому счету литература?» Я ответил сразу же: «Это моделирование другого мира». Может, она поняла меня, или нет. Но сейчас она успешная бизнес-тетя, никого не хочет знать и помнить, но пишет, интересно, о чем?

Приближается лето. С работой ноль, с деньгами плохо, со здоровьем – непонятно. Опять приглашают сторожить дачу под Москвой, матросом на яхту, на Енисей ловить рыбу и вялить. Есть ещё варианты, неплохие, но не денежные. Да, за свободный распорядок дня надо платить и бедностью, и болезнью, и нервами. Но зато когда хочешь, тогда и поедешь – хоть на Валдай, хоть в Сеул, хоть в Барнаул. Надо иметь сильное «я», чтобы делать как «я», но мало кто поймёт меня. Но придёт в ужас (если подсчитать), когда узнает, сколько лет я пребывал и устраивал себе «летние школьные каникулы». Иначе, по-другому я и жить не умею. Не знаю. Не понимаю, как это – отпуск 18–24 рабочих дня, из него неделю посвятить ремонту квартиры, неделю – в садоводстве поливать баклажаны, а две недели – может быть, собирать ягоды. Это в лучшем случае, а в худшем – квасить в рюмочной или бутузить соседку.

Больно за таких людей! Что они видят: скучное и далеко не милое лицо супруги, визги и недовольство детей, косоватый взгляд тещи? И работа, работа…

На Валдае я видел интересный сюжет, момент, картинку. Наша машина заглохла в 100 метрах от старого моста. Водитель занялся мотором, я пошёл на мост, чтобы полюбоваться видами на реку. Водные пейзажи – моя слабость. На мосту я заметил стоящего молодого деревенского мужчину. Был конец мая. Разгар всех работ, и земельных, и прочих. Мужчина был в одних немодных плавках. Строен, хорошо сложён, мускулист. Не атлет, но трудяга, сильный и выносливый человек. Да, сложён он был как трудяга, но чем он занимался в 11.08 в конце мая? Он стоял в расслабленном, почти йогическом состоянии и кидал шарики хлеба рыбам в реку. Меня он «не заметил». Я облокотился о деревянные перила моста и стал любоваться пейзажем. Пролетали насекомые, промычала корова, проехала велосипедистка. А мужчина все кидал рыбкам хлеб. Не щедро, не часто. Я поздоровался и немного приблизился к нему, метров на шесть. Шесть, семь метров между нами – почтительная и уважительная дистанция. Он это, кажется, оценил и дёрнул вверх бровями. Я сказал: «Добрый день!» Он ответил кивком. Я через минуту спросил: «Рыба ловится?» Он ответил через две минуты: «Иногда, но сейчас жарко». Я спросил уже минуты через четыре: «Где купить молока?» Он ответил: «У Зинки». Я не стал уточнять, где живёт Зинка. Мне она не понравилась, мне показалось, что у неё несвежее молоко и я обойдусь как-нибудь. Прошло минут десять. Я размышлял, что, вот, в деревне разгар работ, а мужчина, кормилец, стоит и кормит с моста рыбок. Наглядная иллюстрация дзен-практики. Надо иметь большую смелость, дерзость, чтобы так вот, послав всё на три буквы, развлекаться с моста. Я понял, что он выполняет гигиену души, я почувствовал, что всем нам и мне надо найти мост, чтобы в разгар работы, битвы, каких-либо неотложных государственных дел катать шарики из дешевого хлеба и кидать их в речку, озеро, и бедные рыбки утолят голод и будут благодарны. Но немногие отважатся бросить НИИ, станок, банк, офис, завод, семью, чтобы хоть на несколько часов забыться в сладкой детской игре, занятии. Вернуться к первоистокам. Я ещё раз что-то спросил, он мне вежливо не ответил. Прогудел гудок машины. Я пошёл обратно, и мы уехали.

Почему я это вспомнил? Нас вовлекли и вовлекают в чуждые (мне) игры. Добывать какие-то угли, бокситы, сельдь, уран. Мы строим танки, мосты, иногда баррикады. А себя некогда всё построить, недосуг. Некогда быть стройным, мудрым, сильным и загорелым!!

22. 06. 2005 г. Карелия

Смеркается. Север озера Ладоги. Домик из фанеры в 186 шагах от суровой воды. Я в нем. Пил чай. Сейчас работа над собой путем литературной медитации. 3 дня после Питера приходил в себя. Не было аппетита, вялость, плохой венский стул. Я знал, что этот недуг пройдет, ведь не Сталинградская это битва. Будто 3 дня с меня сыпалась ржавчина. Но помог чай, прогулка в сосновый лес и сиденье над обрывом местной речки. Упругой, коричневой и весёлой. Завтра я там буду сидеть у костра и думать думу.

Домик находится в дачном посёлке. Тихо, трудолюбиво, много цветов. Вчера я включил радиопринимающее устройство, из него сочно посыпалась музыка классики. И боль за неустроенность мира исчезла, погасла, умерла.

Местность располагает эта к глубоким почти подвижническим размышлениям, достойным монаха-аскета. Когда хочется сорвать ветку с плодом винограда и покушать полезный весьма витамин, но старший по кельи товарищ, лоб нахмурив, не одобряет десертный момент и назавтра назначает тебя в колку дров. Светает рассудок. Тихо, хочется всё разуметь и познать, но интуиция пальчиком делает н-ноу, предостерегает, ибо всё познавший в свете солнечном не нуждается. Вокруг меня сейчас летает комар. Я должен его покормить двумя каплями ужина, ведь меня накормило же озеро: два судака, щука и десяток налимов… нет окуней. Пусть хорошо будет всем.

Я пишу только мне нужные записи, чтобы воспроиз и даже вести всю гамму закатных и бельведеровских моментов. Некто невидимый женского пола шифоном по ветру поводит. Некто невидимый хочет обресть духа твердость в беседе со мной. Но поздно вечером я обещал участвовать в прогулке под парусом. Здесь меня уважают и считают из-за бороды и усов профессором. Как легко обмануться. Люди, люди, вместо пельменей ешьте солёных кузнечиков.

Совсем когда солнце зайдет, я пойду в соснячок, чтоб послушать комариного звона прекрасные ноты. Покурить самодельную козью ножку из чешуи ерша и ладожских водорослей. От такого куренья у меня возвращается сила юности и всё прочее. Но есть и минусы: две недели после встречи с юным приливом не следует ходить на работу, ни в НИИ Электросвязьмаш, ни, тем более, в мой Севкабель, любимый завод. Завтра не проспать бы – в 10 утра приедет машина с молоком настоящим. Оно ароматно, бодрит, пьётся залпом и даёт простоквашу чистосердечную. Не проспать!

По вечерам все смотрят здесь телевизор. Много рекламы, веселья и мути. Смысл всех этих картинок: отдай мне свои бабки, тебе-то зачем.

Недавно отбыл я на лодке со спиннингом вглубь водяного простора. Отдохнуть и щекастых щурят на медные блесны половить, и вот, вишь ли, половил и поймал и даже соседке на ушку принёс.

Когда я вошёл к ней, то увидел сцену Кустодиева. Так как банька её очень ветхая и способна тянуть лишь на местный гибельный мавзолей, то соседка санитарно-телесные омовения соизволила делать прямо на кухне, подстелив для воды, чтоб подвал не промок, несколько старых пальто. Остроумно.

О, розовый свет живота, о, яблоки непомятых грудей! Мне захотелось умереть, так надсадно свербило под сердцем, и ниже и выше свербило, болело, будто мощным гвоздём мне пробили тело. Нет, нет, всё не те слова, как они слабы.

<Весна 2005 г.>

Поехал в Приморский парк Победы, кажется, имени Кирова. Снег ещё остался. Пошёл на место пляжа, где когда-то повстречался с Ириной Б-ной. Рассвет личного романтизма.

Сейчас разожгу маленький костерчик из тростника и щепок, погрею ладони. Да, жизнь летит, пролетела быстро… Сколько осталось на весну 2005 года – полгода, год, три или 20 дней?? Знать не очень хочется, знобит.

Через Неву вижу: оживает яхт-клуб, в котором 42 года назад я учился, занимался и влюбился в Людмилу С-ву. Вместе ловили рыбок. Вместе ставили стакселя, натягивали такелаж. Забыл как правильно. Она не давала себя трогать, но была добра и ласкова. У неё были ароматные тяжёлые косы и зимние чулки. Однажды за эскимо на палочке (11 коп.) она позволила снять один чулок с себя и опять надеть. Я сильно возбудился, помню гладкая, чуть не сказал «небесная», кожа ноги меня привела в состояние немого шока, я гладил её, мы сидели между больших крейсерских яхт, было холодно. Где-то хлопал на ветру брезент, летали спортивные чайки. А я всё гладил её раздетую, без чулка ногу, потом припал щекой к ней. Она стояла, я сидел на ящике. Она молчала. Где-то звякнула банка. Мы наконец поцеловались. Я до могилы запомню волшебный вкус поцелуя и её дрожь, её трепет. Я гладил её щеки и шею. Казалось, вся она была из лепестков волшебного бутона.

Ладони над маленьким костром согрелись, и на душе стало теплее. Я огляделся. Никого и тихо. Только за пятым кустом целовалась парочка. Я достал бутылку лимонада, открыл и, как в далеком детстве, стал пить, зажмурив глаза и досыта. В детстве была мечта – велосипед, килограмм халвы и бутылка, лучше две, лимонада. Это была яркая, жаркая мечта. Спустя годы я исполнил её. Но почему-то радости мне это доставило немного. Халва показалась не такой вкусной, лимонад – пресным, а велосипед сломался быстро, и я его выбросил в канаву.

Мечталось завести семью и вместе ходить на лыжах в Карпатах, под парусом в Крыму. Снимать эпизоды счастья на кинокамеру. Чтобы зимой любоваться сценами счастья с чаем и брусничным вареньем. ещё мечталось самому построить дом на берегу Волги, из толстых сосновых бревен, спиленных в разгар сокосмолодвижения (январь? февраль?). И смотреть из окна своего дома, с высокого берега, чуть качается занавеска, лает Полкан, Глафира Семеновна, жена, похрапывает на пуховой перине – и смотреть на волжские просторы. Вдали буксир тянет брёвна леса (плоты бревен?), шлюпка или лодка рыбаков застыла у дальнего берега, дымит костер, где-то проехал шальной мотоцикл. Это Ванька перед свадьбой катает Аньку. Хороша Анька, розовощека Анька…

Я согреваю руки уже над погасшим костром.

Письмо К. Кузьминскому

16. 04. 2005 г. СПб.

Здравствуй, дорогой Костя. И ты, и Эмилия Карловна.

Прости, что не регулярен в самодисциплинном эпистолярисе. Детство было без сахара, порядка в делах нет.

Спасибо за тёплое последнее письмо, ты, как всегда, телесно сдержан и чувственно сакраментален (сарка-ментален?). Питерская школа. Видел фоты тебя: ты в хаузе, над хаузом, изгиб реки, сказочный лес, осень, Левитан, завидую. Я же по 3–4 дня не вылезаю из своей комнатки. На улице, в троллейбусе можно подхватить чесотку, вшей, по тыкве и даже по дыне. Злые лица, ходят вкрадчиво, думают «не о том» (неотом?). Мечтают о колбасе с яйцом. Одна надежда – скоро уеду на озеро ловить рыбу и пьявок. А то у меня режим полублокады. Ценность жизни исчезла. Но как-то интересно исчезла: не в сторону самоликвида, а в сторону (?!!) скорого обретения чего-то более важного, чем эта жизнь.

И ещё меня удивляет: все хотят счастья, в то время как я хочу полета…

Подошёл на ж/д платформе ко мне как-то мужчина, хитроват, с лицом работника мебельной фабрики имени Цурупа(пы). Уставший, в заботах, под шофе, но «зуб» ещё хочет… После навязчивого вступления задал вопрос: «Есть ли вообще на свете такая хуетень, как счатье?» После сомнений, что это подстава и что бы я сейчас не ответил, мне могут предъявить «предъяву» (счет) и за тухлый базар включат счетчик, и «опишут» квартиру (а такое было и есть, в газетах писали), после сомнений, я сказал: «Забудьте слово ‘’счастье’’, и всё встанет на свои места!» – «А дети? Их у меня трое», – он завыл. Я пожал плечами. «Надо было раньше думать», – сказал я. – «Но они голодные там дома сидят, а… я здесь. Что делать?» – Он был искренен, жизнь задала ему не очень приятную задачу, и он расстроился. Я повернулся и пошёл в Рюмочную. Я иногда там согреваюсь душой, не пью, только томатный сок… там как-то сердечно…»

О счастье можно много томов написать, но всё зря. Неправильное направление мысли. Надо стараться выйти из системы (координат)«плохой-хороший», «горький-сладкий», «любит – не любит», «жив – не жив»… Эта система нам навязана. Она ложна, или она применима для не нас, не к нам, не ко мне… Убого… Смотришь на зомби из окна (дома, троллейбуса, самолета) и думаешь: а что и при чем здесь страдания, при чем здесь сердечные муки, ведь зомби только работают, чтобы съесть бисквит, и едят бисквит, чтобы работать. Жутко и сладостно, хочется выть, но выя болит. А сердце нет. Его нет, и хоть много времени потребовалось, чтобы сердца у меня (у тебя) не стало (испарилось), но всё-таки я добился своего. Я стал менее чувствительным, стал спокоен, меня удивляют только солнце и молнии. Это красиво, но, слава Богу, к сердцу это не имеет касательства.

Стакан холодной живой воды – вот что я хочу. Прямо из лесного, горного ручья. Это дорого и потому бесплатно, далеко идти. Но пора уже в путь.

Продолжение скоро, а пока – до свиданья, Костя, привет Делаверу и ласточкам.

Твой Б. К.

Письмо А. Путилину

18. 04. 2005 г. СПб.

Здравствуй, Толя.

Я волнуюсь, и от волнения дрожит стакан. С зелёным чаем. Ты давно не отвечаешь мне по электролитической почте, я обескуражен! Мне сказали на пляже: в Палермо тебя видели. Тогда как жена отвечала: ты в Ротенау. Наверно, ты где-то посредине.

Я приболел, «спондилез», артроз, радикулит, хожу колесом. Читаю Тютчева (титаю Чютчева).

В Париже прошлым летом было +58 по товарищу Цельсию. А в этом +69?

Я бы, конечно, хотел повидать особенно ленинские места – кабачки, где он квасил с Фаней Каплановой пиво на партийные деньги. Я бы хотел покататься на бегашах по льду Сены, Тюильри, Перл-Лишёз и Мари-дю-буа. Посидеть в ресторанчике (порция мидий 800 долларов?). Насладиться буржуазной супер– (или без-) духовностью, миром этикеток и коробочек, продажных газеток и антипродажных курсисток. Прошагать с топазовой тростью от «Сите» до станции «Пионерская». Но… Ваша милость, так и не ответили: как там в Париже с фотогалереями?

<…> <Скобки и отточие – авторские.>

Летом хочу половить судачков на Свияти, Ахтубе, Катанге и Ояти. А то рыбку с сентября не ел, дорого. Мясо давно не потребляю. Пробовал есть лягушек, на палочку и на костре, посолить – и ам, ам. Ничего, только глазки у них хорошие, жалко.

Средняя пенсия – 1400 руб.; нормальный прожиточный минимум – 18 000 руб. В могилу засыпают бульдозерами, в чёрных мешках. Новые капиталисты начали новую Россию с «Майданеков».

Пиши на Виктора,

твой Б. К.

Письмо неизвестному лицу

8. 07. 2005 г.

Добрый день, старина!

Не знаю, что и как начать. Сижу на складе досок в сарае. Земляной пол. Сарай 10 × 6 м, высота – 3 м. Карелия, север Ладожского озера. Обещали приютить (гостя) меня в избе, но пока ехал, всё изменилось. И вот, чтобы не возвращаться в Питер, я согласился на склад досок. Кругом сосны, которые (аромат) на меня, отравленного «вкусными» миазмами заводов «Пластполимер», «Синтетический каучук», объединением «Ортохлорпикринол» и т. д., – на меня, отравленного питерскими белогорячими ночами, действуют целебно, но и астматически. Не стало родных ядов, и организм начал кривляния. (Прокаркала чайка: ауэа-ги-ги-ки × 4 раза.)

Овощи здесь дорогие: томаты 80 руб., огурцы 90 руб., но мне крапива и подорожник поднадоели. Хочется среднестатистических витаминов. Один недостаток (или плюс!?) – не с кем поговорить о столярном деле, о нигроле-тавоте, и, конечно, о тупике современного искусства (тем паче питерского).

К сути вопроса (как говорил мой напарник «Эдельвайс»): чего ждут люди? Чего они, бедолаги, жаждут? Но этот вопрос оставим на ночь…

Я всё-таки нашёл себе компанию (пенсионеров), беззлобных инвалидов производства. На берегу Ладоги, в уютной гавани они сидели на лодке и тихо вели беседу. Старожилы. Они медленно рассказывали случаи из своей охоты, работы, семьи. Поинтересовались, кто я и сколько получаю пенсию. Я не стал им говорить, что изучаю «литературу», работаю в охране. «Есть ли внуки?» – «Двое, мальчики…» – «Где и за сколько пива можно достать лодку?» – «Да хоть сейчас, а пиво… автолавка приедет…»

Всё по-человечески. Тихо, вежливо. В Питере за такие мои вопросы истерику бы устроили… Вообще в Питере все больны – одни от голода, другие от зависти, другие-третьи от богатства… В Москве 60 тысяч бездомных детей (по вокзалам живут, по окраинам, помойкам, чердакам). После Гражданской беспризорников быстро одели, повязали и насытили; худо-бедно; туберкулезом не плевали в метро и на улице, как сейчас!! Я достаточно сухой и бесчувственный человек (сделалось за последние 12–10 лет), но и то пробивает сильно вид кривоногого бамбино в 00.30 у Финского вокзала, босиком, октябрь, я ем хлеб, бамбино в полуобмороке… дождь, но без кепочки, лет 7–14?

А ведь они выживут когда (1/10 останется), они вспомнят отношение капитал-приматов, и мерседесики припомнят, они объединятся в стаи, пощады не жди, пострашнее красного террора будет, и дамы в мантелях, горжетках за 18 000 евро будут пиздюхаться в воздухе пятками.

60 тысяч бездомных – это 6 дивизий. Я не знаю, сколько в Питере, тяжело писать об этом. Тем более, что на моём столике стоит тазик с копчёными большими окунями, а в углу – бидончик с безумно охуительным настоящим молоком, от которого я ожил и оживаю дальше. 3 спальных мешка, лампа, тапки, дибутилфтолат (от комаров) – футуристическое название, ещё «Трое в лодке, не считая костогрыза». Читал давно, но здесь нечего читать больше, только свои тексты… но это хорошо. Я три дня в обморочном состоянии был, это уже привычно (аккк-лиммм-атизация?) или ржавчина мегаполиса спадает. Пил смородинно-листовой чай, кусты рядом, чайки забегают проведать меня, они не боятся меня, сильные, сикс-уальные лапки!! (нет, нет, на птерофилфакофилию я не силен, надо жень-шень есть, вот тада получится трали-вали) (шу-шутка неудачная, зато остроумная).

Sorry, можно я выйду в свободный полет, так, чтобы не давила заданность и гладкопися сюжетообразующего дыскурса?!

Вот я сижу, немного ещё денег есть, на три месяца, я могу здесь кайфовать долго, лодка есть, снасти есть, сетки есть, есть даже страшные (пружина почти от вагона, крючки – щеколда) капканы, пробивают «сороковку» (доску 40 мм), капканы на щуку. Где-то гремит гром, на сердце благостно, хочется творческого подвига.

Хочется сделать нечто, от которого-чего земля задрожала (комп-лексъ Маруси Складовской Кюри Жолио?) бы бы! Но нет, куда полезнее смотреть закаты и рассветы, рассветы и откаты. Куда полезнее, поймав в сети щучек, разложить их на сиденье и, любуясь молодецкими хищницами (ах, что за глазки у них!!), выбрать самую страдалицу, поэтессу подводного мира и, поцеловав её в «лобок» на голове, отпустить с миром: я дарю тебе свободу, ведь мне сегодня подарили небесные Силы и пульс, и еду, и радость… Немного подумав (ведь не синайская же ты человека́), и остальных отпустить в озеро. Пусть местный Нептун отметит мою доброту! А я? есть ещё творог, каша, не умру… и три огурца… тем более. А синайская «человека» закоптила бы щучек и сделала чендж, спекуль, гешефт. Я не против такого, но идти в лес и делать бабки на грибах – это всё равно, что записывать втихаря собрание друзей, а… потом, через 40–60 лет делать бабки: «Я знал того, я знал этого» (я без намёка на архивариусные интерполяции…).

Кира Мммилллеръ – есть такой художник в СПб. – как-то по-итальянски, вразнос жаловался в кругу друзей-художников: «Искусство сейчас в тупике, и ничего не спасёт, упадок, гниль, тоска, ни у кого нет свежих идей…» Я сидел недалеко… и дивился: НИ У КОГО? И толстым «живчиком» его не назовёшь… Но прав он не полностью, хотя и не Лев…

Я в меру скромен, но хотелось бы спросить, откуда я беру свои сюжеты, ходы, новации, антидекадансные (снова хочется сказать: интерполяции) неоарьергардизмы. Почему никто не удосужился исследовать этот источник, где я беру живительную водицу для литро-литературы? Ну, во-первых, во II-х и в 10-х, всем недосуг. Но я-то ведь задыхаюсь порой от наплыва, цунамической атаки новых ходов, планов, сюжетов… И это страшно, и это жизненно необходимо, ибо я – пьяница новых (старых?) идей и явлений. Я знаю, но сил нет осилить, как и что, знаю, как входить в состояние Зеро!! я допущен, мне РАЗРЕШИЛИ, я без символики говорю это… я одновременно (честно-честно!) растерян, с чего начать (это сетование, а не вопро-ответ). Тому доказательство – изобилие, как говорит Костя, шизы; а на самом деле – это хождение, искание, – ния в ночном незимнем лесу без компаса, – искание? чего? Здесь много слово-ответов… Может быть, свежего дыхания, может быть, тёплой берлоги, ужаса, который тебя перевоспитает, добрых облаков, грибника с фосфоритными зубами и навозными вилами…

Твой Б. К.

Интервью Дмитрию Пиликину

– Как в вашей жизни появилась фотография?

– Лежу на диване. За окном 1956–57 год. На шкафу, на гвоздике висит запылившийся аппарат «Смена 1» (фотоаппарат брата, а брат в армии). Почему-то взял его в руки, затвором пощёлкал, понравился звук пружинки (он был такой «весёлый»). Потом мы с приятелем, сбросившись по 2 рубля (цены ещё «хрущевские») купили на двоих пленку, сначала поснимали друг друга, а потом пошли к Петропавловке подглядывать за загорающими девушками. Затем был фотокружок в ДПШ Московского района и фотоучилище на Тамбовской улице, после которого направили работать фотографом в Горный институт. Ездил в экспедицию на Кольский полуостров и снимал горные разработки. Зарплата небольшая, но с командировочными и «северными» выходило достаточно для того, чтобы параллельно заниматься творчеством. Принимал участие в выставках клуба «ВДК» и в другие места ходил. Но смущали идеологические запреты, прежде всего, запрет на съёмки «городской наготы», непарадных задворков, которые мне были более всего интересны. Пенсионеры-пионеры бдительно отслеживали «фотографа-очернителя». Несколько раз «фотоэтюды» заканчивались в милиции, где пленку засвечивали и делали «отеческое» наставление: «Для американской Би-би-си снимаешь?!»

– Насколько андеграунд был для вас осознанным выбором?

– В 1968 году я вернулся, отслужив в армии и приятель потащил меня в кофейню на Малую Садовую. Там по вечерам собиралась «демократическая» шпана: художники, фарцовщики, «центровые», студенты, люди уличного романа. Как-то появился весьма колоритный персонаж в сатиновых штанах и прямо подошёл к нашей компании. Это был Костя Кузьминский. Нас никто не знакомил, но по глазам он сразу опознал «своих». С помощью Кости круг знакомств расширился. Тогда мы уже понимали, что существует два мира: «советский придворный» и «неподвластный творческий». Этот круг не был большим, на весь город было около двадцати точек – частных квартир (слово «салон» никогда не нравилось, салон – это кокаин, курсистки, бледные лица, предчувствие переворота, обглод), где можно было встретить интересных, живых, творческих людей. Например, у Кузьминского была удивительная библиотека, и он с лёгкостью давал читать книги, в том числе редкие издания Хлебникова, Кручёных, обэриутов. В его квартире появлялись Горбовский, Эрль, Соснора, Довлатов, Веня Ерофеев, Шемякин, Овчинников, Лён. Там же мы сделали выставку «Под парашютом». Кстати, идею названия я предложил. Хотелось во время выставки превратить квартиру в необычный выставочный зал. Так и появился парашют, свисающий с потолка.

– Успех был?

– Ещё какой. Вообще это был хеппенинг. Дверь открывала многострадальная мама Кузьминского, сам он лежал на диване в центре, в бордовом халате, приходили чекисты: чистое бритьё, бриллиантиновый пробор, кримпленовые костюмы.

– Литература началась тогда?

– Нет, много раньше. Я начал писать чуть ли не с 14 лет. (Меня тогда раздражал Чехов, талант, но как-то всё время сдерживающий и обрезающий себя). Много писал в армии. Посылал опусы в Москву, в литконсультацию. Видимо из-за этого перевели из Минского гарнизона в буддийские пустыни Монголии. Спасибо большое!

– Когда появился Борис Смелов?

– С Борей я познакомился в 1968 году. Во время подготовки очередной выставки клуба «ВДК» там появился очень сердитый молодой человек и, не подходя к комиссии, стал в стороночке показывать свои снимки. То, что он показывал, сильно отличалось от того, что делали другие. Там был особый воздух романтизма 30-х и просто удивительная печать. Я потащил его на Малую Садовую, а потом к Кузьминскому на бульвар Профсоюзов. Именно тогда Кузьминский и придумал нам прозвища – «Гран» Борис и «Пти» Борис. Кстати, любимым писателем Смелова был Достоевский и в нём самом было много «достоевщины»: обострённость восприятия, взрывной темперамент, гипертрофированная гордость, социальная пришибленность. Иногда он был просто непредсказуем.

– Осознавалась ли тогда фотография «высоким» искусством в среде художников?

– Мы об этом не задумывались. Нам нравилось снимать и наслаждаться прогулками по городу. Конечно, любая съемка требовала настроя – особого, «пьяноватого» состояния полусна, который, позволял «выхватывать» кусочки бытия. Большое значение имели книги – философская, богословская литература, которые ставили вопросы, вырывающие сознание из повседневной рутины. Именно тогда я осознал свою главную тему – успеть зафиксировать питерскую городскую жизнь в её «непричесанности». Остро почувствовал, как меняется окружающий мир. Мгновения света, фактуры, персонажи, манера поведения людей даже из ближайшего прошлого уже неповторимы. Это осознание создаёт у меня острое желание успеть поймать мгновения уходящего времени. И эта погоня безостановочна. Чудо фотографии не только в её игре с Хроносом. Однажды мой собственный снимок сорокалетней давности свёл меня с ума, или, как говорят в джакузи, «дал по шарам». На фото – тетка с девочкой, на заднем плане грядки. Лето 1961 года, я в белой рубашке, босиком, только что с купания. На кухне дымится картошка, под полотенцем ежевичный пирог. На второе – лещ, запеченый в тесте. Мирное небо. Хорошо. Сладко. И вот это фото забрало меня в себя и я «улетел» на 2–3 минуты. Вернулся в кошмарном восхищении. Моя «комсомольская» юность не одобряет мистику и спиритизм, но подобные «улетания» со мной и моими коллегами случались нередко.

– Кроме «уличных» и «квартирных» съёмок фактур жизни «застигнутой врасплох» вы делали и много постановочных натюрмортов?

– Я снимаю те вещи, которые меня окружают. Некоторые предметы переходят из натюрморта в натюрморт в течение 25 лет. Натюрморт – это изъятие части жизни из времени, это разговор с миром через предметы и в то же время разговор с самими предметами. Красота скрыта везде: в куске старой жести, в облупленной стене. К этому приходишь после эстетских игр с «павловскими» штофами и антиквариатом. Кстати, мы с Борей Смеловым сильно спорили по поводу его натюрмортов. Я ему говорил: «Ты всё стараешься воссоздать серебро ‘’малых голландцев’’ – ампирную эстетику для директора бани. А ты сумей сделать композицию из обыденности, например, из трёх кирпичей».

– Ваши фотографии я впервые увидел в 1982 году в самиздатском питерском журнале «Часы». Причём это были вклейки ручной печати. Как это получилось?

– Борис Останин предложил мне напечататься в журнале. Я сначала отказывался (не был уверен, что достоин), но он выдвинул веский аргумент: «При обыске пропадет всё, а так что-то останется». Затем в журнале была сделана фотопубликация. И это был действительно подвиг – авторские фото для всего тиража были напечатаны «вручную» (ни ксероксов, ни компьютеров ещё не было).

– Как появилось совмещение фото и текстов?

– Когда рассматриваешь напечатанные фото, то часто вспоминаешь обстоятельства и сопутствующие события. Подпись под фото влияет на контекст восприятия. Например: «Украли мочалку в бане», «Поругался с приятелем N», «Уехал на юг», «Дворник оказался сукой», «Долго били в ДНД за этот снимок». Такие подписи придают разную эмоциональную окраску одному и тому же фото.

– Откуда в ваших текстах такое количество разнообразных речевых фактур?

– Я много встречаю текстов в ежедневной жизни: слышу их от людей в трамвае, в офисах, в пивных, на улицах. Там много языка и темперамента. Запоминаю или записываю. Мне нравится и мелодика звучания иностранных слов, хотя иностранных языков я не знаю. Работа идёт день и ночь, не отпускает. Семья, деньги, всё в сторону – главное ты и текст. Тема постоянно находится в голове, ты просыпаешься, думаешь о профессии, о литературе и вокруг тебя вихрь, который надо уложить в текст. Помню, как Кузьминский, которому я показывал свои ранние тексты, определил главное направление технологии: «Если отнять сюжет, то слово всё равно должно продолжать работать». В конечном счете, это выход к стихии языка, к «беспредметности», которой занимались и в 20–30-е годы. Форма и сила короткого рассказа сравнима с поведением боксёра на ринге. Первый же абзац должен бить «на повал». Не уверен, что у меня получается, но двигаться надо в эту сторону. Пока напечатал только две книжки короткой прозы, пьесы и стихи, но в моём багаже есть и несколько романов. Не суечусь. Я кайфовщик. Для меня главное процесс. В ноябре, когда всё живое задремлет над засолами и бужениной в подвале и в сладком затишье будет предаваться изюмным мечтаниям, я в деревне выхожу в тёмный ночной лес. На поляну или опушку. С фонарём «Летучая мышь». С переносным столиком. Усаживаюсь за него. Слышно как за спиной зевает кикимора, шуршит еж, падают шишки. После «подготовки» выхожу в 11-е измерение и пишу или просто наслаждаюсь звуками. Под утро возвращаюсь, насыщенный токами ночи.

2003

Иллюстрации

1957. Дворовые дети. Печать с негатива

1958. Лиговка. Печать с негатива

1963. Дети. Печать с негатива

1964. 1-е мая. Печать с негатива

<1960-е> Скульптура. Парк Победы. Печать с негатива

<1960-е> Фонтанка. Печать с негатива

1964. Железнодорожный мост. Печать с негатива

1969. Дети на сарае. Васильевский остров. Печать с негатива

1970. Средняя Подъяческая. Печать с негатива

1970. Чемодан во дворе. Печать с негатива

1971. Пустые карусели. Парк Победы. Печать с негатива Февраль

1971 г. К. Кузьминский с дочерью Юлей. Печать с негатива

1971. Л. Богданов. Печать с негатива

1971. Лампа на спуске у Академии художеств. Печать с негатива

1971. Лиговка. Печать с негатива

1974. Весна. ЦПКиО. Печать с негатива

<1970-е> Одуванчики и книга на стуле. Печать с негатива

1972. Старик с хлебом. Печать с негатива

1972. Горящий натюрморт. Печать с негатива

1996. Чугунная баба. Печать с негатива

Без даты и названия. Авторская печать

Без даты и названия. Авторская печать

Без даты и названия. Авторская печать

Без даты и названия. Авторская печать

Без даты и названия. Авторская печать

Без даты и названия. Авторская печать

Без даты и названия. Авторская печать

Без даты и названия. Авторская печать

Без даты и названия. Авторская печать

Без даты и названия. Авторская печать

Без даты и названия. Авторская печать

Примечания

1

Сандомирская И. Блокада в слове: Очерки критической теории и биополитики языка. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 17.

2

Сандомирская И. Блокада в слове… С. 21.

3

И. Сельвинский, «Улялаевщина», М.–Л., 1930.

4

Дж. Джойс, «Улисс», Лондон, 1922.

5

А. Белый, «Московский чудак», М., 1927.

6

Р.-М. Рильке. М., 1971.

7

Во сне гончар-пустобай ел картофель с грибами.

Content

Борис Кудряков
Ладья тёмных странствий. Избранная проза

Черное и безголосное

I

Белый флаг Некропоэма

Сияющий эллипс

Время жатвы

Лысое небо

Марфуша

Летний денёк

В деревне

1999 год

II

Эверест Мелодрама в пяти картинах

Впереди земля Пьеса в четырёх действиях

Дверь Пьеса в одном действии

III

Встречи с Артемидой

Последняя часть первая

Ладья тёмных странствий

Ибо иногда

IV

Дневник писателя

Последнее

Интервью Дмитрию Пиликину

Иллюстрации

Примечания