Луговской Юрий

ЧЕРНОЕ СОЛНЦЕ

Роман

Благодарю Леонида Рошаля, Андрея Веселова, Юлию Гуревич, Александра Мельникова, Владислава Харитонова, Леонида Китаева-Смыка, Сергея Шишкова, Андрея Сиденко, Любовь Шубашову, Рустама Мадыгулова за моральную и творческую поддержку.

Юрий Луговской

Часть первая

ЧЕРНАЯ НЕВЕСТА

1

Горячий песок летит в лицо. Вечером, перед сном, Гульсум опять будет вытряхивать его отовсюду. Помыться в лагере нет никакой возможности — для этих целей воду еще не привозили. И пока не обещали.

Гульсум закрывает глаза и подставляет лицо ветру. Ветер теплый, но сильный и хоть немного освежает. Но от песка все равно не скроешься. Песок в рубашке, в ботинках, скрипит на зубах, она вытряхивает его из трусов — песок везде.

Минута отдыха, а потом опять бегом по пустыне, ползком, опять бегом. И вновь в этой разрушенной и заброшенной деревне — уроки рукопашного боя. Их проводит мужчина, араб, лет тридцати, который называет себя Хасаном.

Хасан хвалит ее, Гульсум, за ее рвение. Хвалит с самого первого дня. Гульсум изо всех сил старается овладеть искусством боя. Ее никто сюда, в этот лагерь для боевой подготовки девушек, насильно не тащил, это был ее осознанный выбор. И если уж она решила отправиться сюда, будет делать все, как надо, и даже больше. Пусть иногда совсем не остается сил, она себя преодолеет. Жара, песок, пот, жажда, грязь, скорпионы — все это теперь не имеет никакого значения. Гульсум должна овладеть искусством войны во что бы то ни стало. И она им овладеет. Гульсум всегда, еще с детства, отличалась целеустремленностью. Все знали: если она что решила, что задумала — обязательно этого достигнет.

Наконец они во дворе заброшенного дома. Вчера здесь тоже проводился урок. Дело идет к вечеру, и жара спадает. Несколько минут им разрешают отдохнуть. Они садятся на известняковый пол. Гульсум кладет руки на камень, и они впитывают приятную прохладу.

Но вот звучит команда Хасана. Гульсум и еще семь девушек начинают отжиматься. Потом долго качают пресс — лежа поднимают прямые ноги. Суфия — девушка из Турции — больше не может выполнять упражнение. Она последний раз поднимает ноги на 30 градусов от пола и обессиленно бросает их.

Хасан, заметив это, подходит к ней и молча бьет сапогом по ее бедру. Суфия, скривившись от боли, продолжает делать упражнение.

Девушки разбиваются по парам для отработки приемов. Иранка Назахат не успевает найти себе пару, и ее подзывает Хасан. Все молча смотрят на девушку. Никто не хотел бы сейчас оказаться на ее месте. Хасан показывает удары в полном контакте.

Назахат в боевой стойке. Хасан знаком показывает ей, чтобы она провела ему удар в лицо. И когда кулак девушки летит по направлению к его глазам, он ставит блок, быстро отведя руку Назахат в сторону, и левой бьет ее в живот. Девушка сгибается, широко открывая рот и ловя воздух. Хасан бьет ее снизу по подбородку: не раскисай, соберись. Назахат разгибается, Хасан — в стойке, приманивает ее пальцем: нападай. Девушка проводит удар ногой, который в каратэ называется маваша, но и в этот раз ее нога упирается в стальное предплечье Хасана. Теперь его очередь. Он ловко подкашивает Назахат, и она падает на каменный пол.

— Десять ударов, потом бой, — говорит Хасан по-английски. На этом языке здесь изъясняются все инструкторы, так как девушки в лагере из разных стран: Гульсум — из России, Суфия — из Турции, Назахат — из Ирана, Лена — из Латвии, Рукия — из Ирака, Лола — из Франции, Фатима — из Арабских Эмиратов, Пердоз — из Ливии. Все девушки более или менее знают английский, на бытовом уровне понимают. А между собой общаются очень мало — на это почти нет времени.

Девушки выполняют задание инструктора. Они отрабатывают приемы, которые Хасан показывал им вчера. Гульсум стоит в паре с Леной, единственной, кроме нее, девушкой в лагере из бывшего СССР. Но Гульсум не старалась выбирать ее, чтобы оказаться в спарринге именно с ней. Не все ли равно, с кем драться? А то, что Лена почти ее землячка, Гульсум совершенно не волнует. Не имеет никакого значения — говорить по-английски с иностранками или по-русски с этой красивой блондинкой из Прибалтики.

Гульсум, отрабатывая с Леной блоки, краем глаза посматривает за тем, что делает Хасан с Назахат. Он сильно похлопал Назахат по щекам после очередного удара и вновь настраивает ее на атаку. Назахат мужественно атакует. Ее черные глаза горят от злости, и она пытается наносить удары Хасану. Тот только защищается, то ставя блоки, то отпрыгивая. Пока ни один удар Назахат не достиг цели. Но девушка продолжает упорно атаковать.

Гибкая фигура Хасана извивается, подпрыгивая на сильных ногах, как на пружине. Видно, что этот учебный спарринг доставляет инструктору истинное удовольствие. Он играет с ученицей как кошка с мышкой. Хасан почти подпускает Назахат к себе и, когда она наносит удар, ставит блок вполсилы, играючи, бьет девушку в живот, в плечо, в грудь. Лицо не трогает, бережет.

— Слушай, Гульсум, давай не будем особо напрягаться, — говорит Лена, — и так сил никаких не осталось. Мы же свои люди, че мы будем из кожи вон лезть?

Гульсум не отвечает. Она в стойке, готовая к бою.

— Ты что, оглохла? — Лена пока не собирается вставать в стойку. Гульсум молчит. — Ну, как хочешь. Смотри, пожалеешь, у меня опыта больше.

Лена проводит атаку, Гульсум защищается, увертывается. Потом, поставив очередной блок после удара Лены — та совсем раскрылась, — Гульсум сильно бьет ее в грудь. Лена отбегает назад, еле сохраняя равновесие. Но удерживается на ногах.

— Ах ты, сука чеченская, ну держись!

Лена бежит на Гульсум и проводит серию резких ударов ногами. Гульсум отбивает первый, второй, от третьего уклоняется, а четвертый пропускает. В ушах звенит, на секунду темнеет в глазах, она чувствует острую боль в виске и тут получает еще один удар — в грудь. Падает.

— Ладно, извини, если сильно, но ты сама этого хотела, — слышит она голос Лены.

Гульсум открывает глаза. Лена хлопает ее ладонью по щеке.

— Ты в порядке? — Гульсум видит, что Лена встревожена.

Гульсум молча встает. Она готова к бою. Лена демонстративно вздыхает:

— Ну что, амазонка, тебе мало? Еще хочешь?

Но тут девушки слышат голос Хасана:

— Все, закончили. На сегодня хватит. В лагерь! За мной! Бегом!

Измученные боем, девушки устремляются за Хасаном. Хорошо, что жара спала и стало даже прохладно. Силы девушкам придает только одно — сейчас они вернутся в лагерь, в свои глинобитные домики, где их ждут вода, ужин и где наконец они смогут принять горизонтальное положение и отдохнуть после очередного тяжелого дня.

Девушки живут в комнатах парами. Гульсум в комнате с Леной. Наверное, при расселении они придерживались территориального и языкового принципа, думает Гульсум. Лена — профессиональный снайпер. К обучению в лагере она подходит прагматически — за спецоперации, в которых она будет участвовать после окончания, ей обещали платить большой гонорар. Никакие идейные соображения, никакие идейные чувства Леной не руководят: этот лагерь для нее — просто курсы повышения квалификации, не более.

Девушки сразу идут на ужин. Они садятся в большой комнате за длинным столом. Повар — молодой мужчина арабской внешности — разливает воду из большой полиэтиленовой бутыли в пиалы, количество воды тут всегда ограничено. Раскладывает по тарелкам еду. Фасоль, кусок жареной рыбы, финики. Потом разливает всем чай. Девушки молча едят и расходятся по домикам.

Гульсум и Лена вытряхивают из одежды песок, раздеваются, ложатся на белые прохладные простыни, накрываются верблюжьими одеялами (ночью здесь прохладно) и тут же, не говоря друг другу ни слова, засыпают.

Гульсум просыпается оттого, что кто-то включил свет. Она слышит, как Лена ругается, и видит Хасана.

— Через две минуты построиться, сегодня ночью у вас спецзадание, — говорит он, выходит из комнаты и идет будить остальных девушек.

2

Программа в стрип-клубе «Кошки» началась как обычно, без опозданий, в одиннадцать вечера. Александр поставил «Бессамэ мучо» в обработке модной группы и сделал привычный знак танцовщицам: пора. Дверь из ди-джейской в комнату танцовщиц всегда была открыта. Девушки не стеснялись ди-джея, спокойно переодевались при нем. Они не стеснялись никого, такая уж у них была профессия — танцевать стриптиз.

А Саша был для них своим в доску. Ему можно было пожаловаться на жизнь, поплакаться в жилетку, весело поболтать — у него всегда наготове был новый анекдот. Парень он был симпатичный, к ним, девушкам, неравнодушен. Он говорил, что любит их всех, так никто не обижался. И всегда готов был доказать свою любовь на деле, тут же, в ди-джейской, или после программы, в вип-кабинете. Такое хоть и нечасто, но иногда все же происходило, к обоюдному удовольствию сторон. Этот секс ни к чему никого не обязывал, он, по сути, был домашним, семейным. Саша и девушки жили одной большой семьей, делились всем. По совместительству со своим ди-джейством Саша продюсировал танцовщиц из клуба «Кошки» для выступлений в других клубах, устраивал им гастроли по городам России и СНГ. Как их неофициальный менеджер и отчасти художественный руководитель, иногда он танцевал вместе с ними по его режиссуре, и тогда это был не просто стриптиз, а шоу-балет. Как менеджер и хореограф, он сам всегда ездил с ними, и это были очень веселые поездки.

Ди-джейство в стрип-клубе было не единственным занятием Александра. Он играл в рок-группе «Корни травы», писал музыку вместе с тремя такими же по возрасту рок-музыкантами, каждому из которых было около тридцати. Правда, в отличие от Александра, они не работали в ночных клубах и не получали таких больших денег, как Саша. Иногда ему даже было стыдно перед ребятами за то, что он работает в таком клубе, он понимал, что это не соответствует имиджу голодного идейного рокера. Но времена меняются, группе нужны деньги на клипы, студию, инструменты, промоушн. Сегодня без денег далеко не пробьешься, и музыканты старались как можно меньше иронизировать над Сашиной ночной работой. Он был их главным кормильцем. Купил новый синтезатор, договорился в помещении какого-то старого ДК в Сокольниках о круглосуточной аренде одной из комнат и сам за все платил — музыканты даже не знали, сколько и кому. О чем еще может мечтать рокер — есть база, есть инструмент.

В хороших, оригинальных песнях у группы недостатка не было, оставалось только сесть и записать альбом. К этому с огромным энтузиазмом и приступила группа «Корни травы». Дело осложнялось только тем, что их главный спонсор, их лидер Саша Кочетков не всегда был способен принять участие в записи. Как он говорил, он очень уставал после своей ночной работы, был выжат как лимон, и запись в студии то и дело приходилось откладывать на завтра, хотя никакой гарантии, что завтра не случится то же самое, не было. Ребята могли бы сделать записи сами, но не решались — он слишком много сделал для группы, и, если бы они записывали песни без него, Саша воспринял бы это болезненно. В результате они встречались максимум два раза в неделю, и работа шла очень медленно.

Ирина осталась в одном черном бикини, и Александр быстро поменял диск. Сейчас будет небольшая напряженная пауза, свет почти погаснет, и после паузы зрители, в полной тишине, затаив дыхание, будут смотреть на девушку — Ирина элегантным жестом снимет трусики.

Ирину у шеста сменила Анна, и Саша поставил латиноамериканскую композицию: Анька под латинос зажигает здорово. А к нему в ди-джейскую вбежала Маша, вся в слезах.

— Ну что, что такое случилось, Машуня? — Саша обнял девушку за голую талию, а сам смотрел сквозь окно на танцующую Аню. Клевая танцовщица, с ней можно делать большие дела. Куда бы еще ее предложить, в какой клуб, может, в «Куколки»?

Мария села к Саше на колени, уткнулась ему в плечо и разрыдалась. Он погладил ее по голове:

— Ну, ладно, ладно, успокойся… — Он губами вытирал слезы с ее щек. — Говори, что стряслось?

— Всё, он ушел, совсем.

— Ничего, ничего придет, вернется, — успокаивал ее Александр, даже не зная, о ком идет речь.

— Нет, не придет, теперь никогда не придет, я его так послала!

— Ну и правильно сделала. Не переживай, теперь тем более придет.

— Ты думаешь? — Маша подняла заплаканные глаза. — Почему ты так уверен?

— Интуиция. От такой девчонки, как ты, уйти невозможно.

— Правда? — Маша улыбнулась сквозь слезы.

Саша ласково потрепал ее по щеке и хлопнул по бедру:

— Вставай, иди готовься, тебе скоро выходить.

Маша встала с колен и прижалась к сидящему в своем вертящемся кресле ди-джею.

— Ну ладно, ладно, иди, сейчас некогда. — Он гладил ее по длинной ноге, а она еще больше прижималась. Он похлопал ее по голым ягодицам, в которых утопали красные трусики. — Иди умойся, Машунь, как ты такая размазанная танцевать выйдешь?

Маша посмотрела на себя в зеркало, увидела в нем любимого рыжего ди-джея, подмигнула ему и стала извиваться вокруг него, танцуя под музыку.

— Ну, сказал же, иди. Хватит меня возбуждать, танцевать в зале будешь.

Но Мария продолжала делать «восьмерку» бедрами, хитро глядя на ди-джея.

— Ну, хочешь, приходи под утро, когда программа закончится.

Маша чмокнула его в щечку и побежала в свою комнату. Там переодевались девушки, готовясь к выступлению. Александр даже не смотрел в их сторону. Это были для него рабочие будни, он каждый день видел их обнаженными. Танцовщицы его совершенно не стеснялись. Это не значило, что девушки не воспринимали его как мужчину, напротив, тридцатилетний прихиппованный ди-джей им нравился, многие его просто обожали, были к нему неравнодушны и редко ему отказывали.

Они жили сплоченной компанией, не ревнуя друг друга к Александру, а радуясь с ним жизни. К сексу он относился легко и учил этому их. Зачем отказываться от того, что составляет такую важную часть жизни? И зачем обставлять такое приятное безобидное занятие проблемами, как делают это большинство людей?

Саша увидел в зале Олигарха — такое прозвище носил хозяин клуба, крупный предприниматель Сергей Кудрявцев. Ди-джей, зная его вкусы, поставил любимую песню Кудрявцева.

Тебе повезло, ты не такой, как все,

ты работаешь в офисе, —

надрывалась певица из группы «Ленинград».

Кудрявцев, помимо клуба, владел еще несколькими магазинами в Москве, фитнес-центром, хоккейной командой суперлиги и, кроме этого, занимался финансовыми операциями. Одна из танцовщиц, Ира Андреева, была любовницей Олигарха, и поэтому Александр никогда с ней ничего себе не позволял, как она к этому ни стремилась. Какое-то время от нее просто не было отбоя. Ира видела, как легко и свободно ведут себя с ди-джеем девушки, иногда кто-то из них занимался с ним любовью тут же, в комнате, на глазах у других. Ее это сильно возбуждало, и она делала попытки соблазнить ди-джея. Но он был неприступен. Он знал, по чьей протекции попала сюда Ирина, видел, как Олигарх приезжал к концу программы и забирал девушку с собой. Саша очень дорожил работой в «Кошках», это было золотое дно, и у него не было никакого желания подниматься с этого дна на поверхность. Поэтому к Ирке, в отличие от всех остальных девиц, он и пальцем не прикасался. Она сначала обижалась, но потом смирилась, понимая, что у ди-джея нет другого выхода. Олигарх все равно узнает, он все видит, все контролирует.

Вышла Настя, значит, время Патрисии Каас. Настя была похожа на француженку в своем черном брючном костюме, и для нее Саша специально подобрал программу французских песен. Сначала Каас, потом Мирей Матье, и в заключение — Сальваторе Адамо пел свой знаменитый хит «Падает снег». Под Патрисию Настя снимала пиджак, под Матье — брюки. Крутился звездный шар, включалось соответствующее освещение, и в зале как будто начинался снегопад. К этому времени Настя оставалась в белых трусиках, не каких-нибудь блестящих концертных, а в самых обычных, простых. Девушка ложилась на пол и жалобно смотрела в глаза мужчинам. Адамо пел все драматичнее, снег кружился все быстрее, и на глазах у многих нетрезвых посетителей появлялись слезы. Руки с зелеными бумажками тянулись к белым трусикам Насти, и на этот раз мужчинам в порядке исключения разрешалось коснуться самых интимных частей тела танцовщицы, ведь они оставляли в ее трусиках купюры достоинством в 20, 50 и 100 долларов. Иногда это были евро, реже — наши тысячи. Никому не платили столько, сколько Насте, и Саша всерьез подумывал о шоу-балете, который давно планировал сколотить с этими талантливыми девчонками. Актерского образования у них, конечно, нет, да и танцевальное довольно поверхностное, но не это главное. Главное — природный артистизм, который был у некоторых — особенно у Ани, Насти и Маши, прекрасные фигуры, врожденная пластика и в то же время умение утонченно кокетничать. Эти трое вели себя как королевы, они знали себе цену, и в них не было ничего провинциального. Чем, к Сашиному сожалению, страдали остальные девушки. Опытный взгляд сразу отличал девушек из простых семей по тому, как они держались, как смотрели, как себя подавали.

После выступления Анастасии в программе был перерыв — перед самым радикальным стриптизом клиентам надо было перевести дух, да и переварить сентиментальный танец «француженки». В гримерную можно было попасть только через ди-джейскую, и Настя, проходя мимо Александра, потрепала его по длинным рыжим волосам. Он запустил руку ей в мокрые от пота трусы, нащупал купюру и подмигнул девушке:

— Хочешь, угадаю сколько?

— Ну, угадай, — Настя засмеялась, все еще тяжело дыша, но руку не убрала.

— Полтинник, — Александр вынул свернутую купюру, мокрую от Настиного пота.

— Ха-ха, обижаешь, начальник, — усмехнулась Настя, — стольник!

— Неплохо. Хозяевам выручку показывать будешь?

— Да надо, наверное, хоть и неохота. — Она достала из трусов все бумажки и одну протянула Саше.

— Ты что, Настюх, мне не надо, за что?

— За французскую программу. Если бы не ты, ничего бы не было.

— Да брось ты, это моя работа, хватит, убери, — он отодвинул ее руку с пятидесятидолларовой купюрой. Настя положила деньги ему на пульт. — Давай к нам, Шурик, чай пить.

Александр посмотрел на деньги, вздохнул, помотал головой, взял купюру и убрал ее в карман джинсов. На его мобильном телефоне заиграл Марш Мендельсона. Он посмотрел на высветившийся голубым светом дисплей. Паша. Что это он, среди ночи? То месяцами не звонит, а то вдруг — на тебе. На него не похоже.

— Привет, Павлик, что-нибудь случилось?

— Да, кое-что. Димка в Чечню собрался.

— В какую Чечню? Зачем? — Александр смотрел в комнату девушек. Маша резала сыр и клала его на тонко нарезанный хлеб, украшая сверху укропом. Ну и хозяин у нас, подумал он, даже не может обеспечить девушек ужином, когда такие бабки гребет с их же помощью.

— Как зачем? Работать. Михайлов предложил — директор Центра медицины катастроф.

— Каких катастроф? Не понимаю. Там катастрофа?

— Нет, там как всегда, — терпеливо ответил Павел, хотя Саша мог почувствовать, что терпение давалось брату нелегко. — Димка туда едет, через два дня собирается.

— Воевать, что ли? — спросил Саша и услышал, как брат устало вздохнул.

— Ну почему воевать? Разве Димка военный? Ты что, Шурик, там у себя в клубе, кокаин, что ли, нюхаешь?

— Скажешь тоже, кокаин… Кокаин дорогой, даже мне не по карману. — На эту тему он поговорил бы с удовольствием, но брат был не расположен для такой беседы. Он говорил о вещах, очень далеких, нереальных в этом теплом уютном клубе, где Александра окружали красивые полуголые девчонки. Они приглашают пить чай, а Пашка загружает какой-то Чечней. Но речь шла о родном брате, и Александр взял себя в руки. — Так что ты говоришь, зачем он туда собрался?

— Работать собрался, госпиталем руководить. В Гудермесе. Ну что, врубился?

— О Господи! В Гудермесе! — до Александра наконец дошли слова брата. — Поспокойнее места не мог найти?

— Значит, не мог, ты же знаешь Димку.

— И чего теперь делать?

— Ну а что мы можем сделать? Отговорить все равно не отговорим. Мать поддержать, вот что мы можем. И должны. У нее предынфарктное состояние.

— Завтра едем?

— Завтра.

— Во сколько, Паш?

— В семь, а, в общем, можешь и раньше, ты же днем свободен. А я в семь только смогу, и Димка не раньше.

— Все, буду.

— Ну, давай. — В трубке раздались короткие гудки. Александр посмотрел на девушек, Маша показывала на его чашку и бутерброд. Он вошел в гримерную, задумчивый, произнося: «Гудермес, эм-че-эс».

— Ты о чем? — спросила Маша. — Ты чего такой?

— Да нет, ничего, ничего, все в порядке. Родной брат в Чечню собрался.

— А кто он у тебя? — сочувственно спросила Настя.

— Детский хирург. — Саша взял чашку и отхлебнул крепкого английского чаю.

Девушки задумчиво смотрели на Александра. Все притихли. Это было так неожиданно. Брат — детский хирург. У такого симпатичного раздолбая. Совсем другой мир. Чечня, война, раненые, госпиталь. А тут стриптиз-клуб, кайф, деньги, секс, танцы.

— Вот такой у меня младший братец, — не без гордости сказал Саша.

— Он один? А старший есть? — спросила Настя.

— Есть. Старший — психолог. Братья у меня крутые. Один я выпал из гнезда. Это называется в семье не без урода, да? — Саша посмотрел на девушек в надежде, что они опровергнут его слова. И оказался прав.

— Ну что ты, что ты, солнышко ты наше, что ты на себя наговариваешь! — Маша подбежала и погладила его по голове. Она забеспокоилась, что Саша расстроится сравнением не в свою пользу. — Ты такой талантливый, такой хороший музыкант. И ди-джей классный. Перестань.

— Да? Ты так думаешь? — улыбаясь, посмотрел Саша на девушку.

— Конечно. — Маша взяла хлеб с сыром и протянула ему. — Ешь давай, твой любимый, пармезан.

Саша кивнул и откусил из Машиных рук от бутерброда с сыром.

3

Саша приехал к родителям в начале восьмого. Дима сидел с мамой на диване и мерил ей давление. Отец Андрей Сергеевич Кочетков, капитан первого ранга в отставке, теперь работающий в газете для ветеранов флота, стоял у окна с Пашей, они о чем-то тихо беседовали. В воздухе висела атмосфера тревоги и подавленности, Саша это сразу почувствовал.

— Ну какое? — спросила Татьяна Николаевна Кочеткова младшего сына.

— Немного повышенное, — ответил Дима, убирая тонометр в футляр.

— Какое повышенное? И что значит немного, по-твоему?

— 180 на 110, — сказал Дима.

— Ничего себе — немного повышенное. С таким немного повышенным и инсульт можно заработать. Разве нет, Димуль? — Татьяна Николаевна встревоженно смотрела на сына.

— Мам, ты, самое главное, не волнуйся, ты же сама знаешь, ты же врач. Для твоего возраста давление не катастрофическое. Таблеточек попьешь, я привез хорошие лекарства нового поколения, посидишь недельку на больничном, отдохнешь — и все пройдет.

— Отдохнешь тут с вами. Иди ко мне, сынок, — она увидела Сашу. — Что ж ты нас, стариков, совсем не навещаешь?

— Да некогда, мам. — Саша подошел, обнял маму и поцеловал.

— Да, мы знаем, ты у нас самый занятой, не то что твои братья. Павел у нас часто бывает, да и Димка захаживает, хотя уж он-то не меньше твоего занят.

— Да ладно, я знаю. Хорошо, мам, теперь буду часто бывать. — Саша почувствовал на спине взгляд отца. Обернулся. — Вот честное слово, пап, каждые выходные буду приходить. Нет, вернее, не в выходные, в выходные же у меня особая работа, но каждую неделю — это точно.

Отец вздохнул. В другое время он рассмеялся бы непутевому сыну, но сейчас настроение у него было подавленное. Как Паша ни успокаивал его, но Чечня есть Чечня, Гудермес есть Гудермес, «горячая точка» она и есть «горячая точка».

— А мне не будешь мерить? — спросил он Диму, видя, что тот отдает матери кожаную сумочку с тонометром.

— А что, надо, пап? Давай, если плохо себя чувствуешь. — Дима взял из рук мамы тонометр.

— Да нет, пожалуй, не надо, а то сейчас намеряешь, я еще больше расстроюсь.

— Это правильно, — сказал Павел, — не надо мерить. Как и по врачам не надо ходить никогда.

— И это говорит психолог, человек, у которого в семье двое врачей и сам он почти врач, — покачала головой Татьяна Николаевна.

— Ну ладно, давайте ужинать, что ли, а то все какие-то расстроенные сегодня, — бодро сказал Дима. — Мам, что у нас на ужин?

— Запеченная рыба, салат, картошка в духовке, как вы любите. Давайте к столу.

Андрей Сергеевич занял свое, главное, место, рядом расположился Павел. Дмитрий сел напротив брата и посмотрел на Сашу:

— Иди садись, пивка пока выпьем.

На столе стояли три бутылки чешского пива и бокалы. Саша посмотрел на свои руки.

— Сейчас, копыта только замою, — сказал Александр. — Я воду в машину заливал.

— Что сделаешь? Что замоешь? — испуганно спросила Татьяна Николаевна.

— Руки, мам, руки, — засмеялся Саша.

— Ну и жаргон, — покачал головой отец. — Дим, у вас в больнице тоже так говорят?

Дима засмеялся и отрицательно помотал головой.

— Нет, пап, у них свой сленг, медицинский. Ты что, не знаешь разве, что врачи самый циничный народ? — сказал Павел и разлил пиво по бокалам. Одной бутылки на четверых не хватило, открыл вторую. Пена красиво поднималась.

— Бегу, бегу, бегу, без меня не пейте! — Саша занял свое место, взял бокал и чокнулся с братьями и отцом.

— Мать, ты пиво будешь? — крикнул Андрей Сергеевич в сторону кухни.

— Не надо ей, с таким давлением, — тихо сказал Дима. — Ей лучше рюмку коньяку. Если мы, конечно, будем. — Дима хитро посмотрел на Павла.

— Будем, — подмигнул ему брат. — Мне клиент такой коньяк подарил. Тебе с твоей зарплатой полгода на такой работать надо.

— Теперь заработаю. У меня тройной оклад будет, — гордо заявил Дима. Услышав это, Андрей Сергеевич тяжело вздохнул и опустил голову на руки.

— Пап, ну ты еще будешь, ну ладно, не надо, а? — Дима встал из-за стола, подошел к отцу и положил ему руки на плечи. — Мать и так вон переживает, давление вон какое, и ты еще.

— А чего тебе, здесь плохо? — сдерживаясь изо всех сил, чтобы не сорваться на крик, сказал Андрей Сергеевич и убрал руки сына с плеча. — Здесь, что ли, мало тебе экстремальных операций, обязательно надо туда лезть? Что ты там забыл?

— Да меня Михайлов позвал, понимаешь ты или нет, папа? Или ты не знаешь, кто такой Михайлов?

— Да знаю я его прекрасно. Недавно у нас с ним интервью было. Он что, тоже едет?

— Нет, он только вернулся. Но обязательно навестит меня там. Всего-то два месяца.

— Да знаю я твои два месяца, потом еще будут два месяца, потом еще.

Татьяна Николаевна внесла блюдо с запеченной рыбой. Сыновья глубоко с наслаждением вдохнули аромат, который исходил от блюда. Никто не делал никаких движений, чтобы помочь матери, знали, она этого не любит. Поставив рыбу, она исчезла и внесла блюдо с салатом, затем малосольные огурцы и квашеную капусту. За ними последовала дымящаяся печеная картошка. Завершив сервировку стола, Татьяна Николаевна стала раскладывать еду по тарелкам, никого ни о чем не спрашивая. Начала с мужа, потом положила Павлу, затем Александру и последнему — самому младшему, Диме. Такой порядок в семье Кочетковых соблюдался всегда.

— А коньяк когда пить будем — потом или сейчас? — спросил Саша. Он посмотрел на Павла. — Что за манера у брата: похвалиться, подразнить, а на стол не выставить?

— Вообще-то я думал, мы будем пить его на десерт, то есть как дижестив, но, если хотите, я достану.

— Что? Какой еще дижестив? — недовольно поморщился Андрей Сергеевич.

— Ну, то же самое что десерт. Так на Западе говорят. Они любят крепкие напитки после еды пить, чтобы лучше переваривалось, — объяснил Павел.

— Нет уж, не надо нам никакого дижестива, на дижестив чай попьем. Давай доставай свой дорогой.

— Вот это правильно, папа, зачем нам этот диже… — весело отозвался Саша, но, почувствовав на себе строгий взгляд отца, решил не продолжать.

Павел достал бутылку «Хеннесси», легко открыл ее. Татьяна Николаевна достала из серванта рюмки.

— И мне налей, Павлуш.

Павел разлил коньяк по маленьким рюмкам. Саша хотел было сказать, что коньяк по правилам этикета положено наливать на дне бокала, но передумал. Все подняли рюмки и чокнулись.

— Ну, храни тебя Бог, сынок, — сказала Татьяна Николаевна, поднесла рюмку ко рту и выпила коньяк одним глотком. Смахнула слезу платком.

— Да ладно, что вы, как на поминках, — смущенно улыбнулся Дима. Паша сделал ему знак: не нужно, молчи.

— Ну, давайте поедим, мать старалась, — сказал Андрей Сергеевич, поставив рюмку. — Мягкий коньяк, не похож на армянский, вроде как пьешь и градусов не чувствуешь.

— Потому что «Хеннесси», — откусив огурец, сказал Саша.

— Да и хрен с ним, мне хоть хеннесси, хоть хернеси.

— Андрей, ты чего это? — Татьяна Николаевна с удивлением посмотрела на мужа.

— Да ладно, мать, все нормально. Салат что надо. Налей еще, Паш.

— Вы не очень-то расходитесь, — забеспокоилась Татьяна Николаевна, — что-то быстрый темп взяли.

— Между первой и второй — перерывчик небольшой, — вздохнул Андрей Сергеевич.

Отец тоже на пределе, подумал Павел, он так никогда себя не ведет, такие шутки никогда не отпускает. Но ничего не поделаешь, искусственно веселиться никто не будет — в семье не любили фальши. Пусть все идет как идет. Павел взял бутылку, вопросительно посмотрел на мать.

— Нет, сынок, мне хватит, я и так, по-моему, опьянела. Знаешь, Дим, ты прав был, голова прошла.

— Ну и хорошо, сосуды расширились, а больше и не надо, — серьезно сказал Дима. Паша разлил коньяк, и на этот раз все выпили молча.

Не коснуться Диминой чеченской темы родители не могли. Им хотелось знать все — как он будет жить, где, с кем общаться, что есть. Дима спокойно отвечал на все вопросы.

«Резиновый» госпиталь в Гудермесе. Гудермес — второй по величине город в Чечне после Грозного. Резиновые домики — 10 модулей, так называют эти домики, в них поставлено медицинское оборудование, проведено электричество, от него же печка. Рядом стоят два бывших кирпичных гаража, там он и еще трое врачей будут жить. У них будет круглосуточная охрана, хотя она в принципе не нужна — к российским врачам в Чечне относятся хорошо, потому что они лечат всех, никому не отказывают. При этих Диминых словах Андрей Сергеевич покачал головой и вздохнул, примерно то же проделала и Татьяна Николаевна. Дима сделал вид, что не заметил их жестов. Он сказал, что не было еще ни одного трагического случая, связанного с медицинским персоналом. Местные люди приносят еду, предупреждают об опасности.

— О какой опасности? — насторожилась Татьяна Николаевна.

— Ну, мало ли что, мама, Чечня все-таки. Но не волнуйся, все будет хорошо. Я буду вам звонить.

— Да там и связи, небось, никакой нет, — сказал Андрей Сергеевич.

— Да почему нет? Другие же звонят.

— Я тебе на счет деньжат подкину, — сказал Саша.

— Спасибо, Шурик. Не знаю, правда, как там с мобильной связью. Но думаю, есть. Там же город большой.

— Город… — вздохнула Татьяна Николаевна. — А этот твой Михайлов, он что говорит?

— Ну что он говорит, мам. Во-первых, условия тяжелые, дети. Операции приходится делать любые и любого уровня сложности. Это такая школа, после которой становишься настоящим профессионалом. Ну и закалка духа.

Отец внимательно слушал сына и не перебивал его. Когда он узнал о том, что Дима едет работать в Чечню, он очень расстроился. Но теперь смотрел на сына и понимал, что это его сын, он такой и другим быть не может. Андрей Сергеевич в душе гордился Димой. Сам он, наверное, на его месте поступил бы точно так же. Доктор Михайлов был героем России, он ездил в самые «горячие точки» и выходил на переговоры с террористами. То, что он пригласил Диму, а не кого-нибудь, — этим тоже можно гордиться. Если его сын настоящий врач и гражданин своей страны, он не может не ехать с Михайловым. Там тяжелые операции, раненые дети, и не только дети, и Дима должен быть там, где людям тяжело. Все нормально. Все понятно. Все правильно.

Татьяна Николаевна понимала, о чем думает муж, слушая Диму, она видела, что он немного успокоился. Ей тоже стало немного легче — все-таки хоть какая-то ясность. Она знала, что отговорить Диму все равно не удастся, значит, придется смириться и ждать его.

Когда подошло время чая, все немного отвлеклись от темы Диминого отъезда. Говорили о политике, о минувших выборах президента, о пожаре на Моховой (Манеж — это наша молодость, вздыхала Татьяна Николаевна), о наступившей весне и о том, что пора съездить на дачу. Саша с гордостью рассказал о своей новой машине — подержанный «Субару», но зато какой класс! Родители с уважением слушали среднего сына, хотя и не очень понимали, почему подержанной машиной надо так гордиться. Но если говорит, значит, так и есть. Павел вышел покурить, а Дима в разговоре о «Субару» не участвовал, ему вообще было все равно, что «Субару», что «Мицубиси». Он пил чай с отсутствующим видом. Дима видел себя в госпитале в Чечне стоящим за операционным столом.

Расстались в одиннадцатом часу — Саше пора было на работу. Родители обнялись с Димой, он просил не провожать их, чтобы не устраивать никаких драм и не мучить друг друга. Татьяна Николаевна всплакнула, и Андрей Сергеевич обнял ее и увел в комнату, махнув Диме рукой: уходите.

Саша развез братьев по домам. Времени у него было в обрез, но он так хотел показать братьям свою машину в деле. Они вежливо нахваливали ее, хотя ни того, ни другого не волновали ни марки машин, ни то, насколько они маневренны и какую скорость могут развить. Дима — тот вообще забыл, какой марки автомобиль, но не стал переспрашивать брата, чтобы не обидеть его. Дима жил рядом с его клубом, и поэтому Саша сначала отвез Пашу в Бабушкино. Подъезжая к Диминому дому, Саша сказал:

— Когда вернешься, обещай, что придешь, наконец, в клуб.

— Я лучше на твой рок-концерт приду, хорошо, Шурик?

— Конечно, вот только когда он будет?

— Ну, когда-нибудь-то будет.

— Когда-нибудь обязательно. Сейчас альбом записываем.

— Здорово. Дашь послушать?

— Что значит послушать? Подарю диск с дарственной надписью. Жаль, ты не хочешь со мной сейчас пойти. Там такие девочки, такие танцы.

— Да какие мне сейчас девочки, Саш. У меня завтра в восемь оперативка, а в девять операция.

— Ну ладно, счастливо, брат. Как-то мы скомканно прощаемся, — Саша похлопал Диму по плечу.

— Почему скомканно? Нормально. С родителями посидели, как в добрые старые времена, давно мы так не сидели. Обещай мне, что будешь их навещать. Обещаешь?

— Обещаю. Ладно, пока.

Братья обнялись. Дима вышел и, помахав брату, пошел к своему подъезду. Саша резко тронул с места и отправился в клуб, думая о том, что сегодня ему как никогда хочется развлечься с кем-нибудь из танцовщиц.

4

После бессонной ночи, когда девушки должны были проползти незамеченными мимо военного лагеря, расположенного примерно в часе езды от их местонахождения, их подняли на час позже обычного. О том, чтобы выспаться, здесь не могло быть и речи — не для этого их сюда собрали.

Проползти вблизи охраны и остаться незамеченными удалось всем. Хасан, который встречал их с другой стороны лагеря, на обратном пути даже похвалил их. На слова одобрения здесь были скупы, и похвала из уст Хасана была неожиданной.

Во время завтрака Гульсум разглядывала девушек. Что привело сюда эту турчанку Суфию? А иранку Назахат? Идейные соображения? Желание стать крутой и много зарабатывать? Вот за этим, то есть за деньгами, которые будут платить за профессионализм, точно сюда приехала ее соседка по комнате Лена. Она этого не скрывала, и если бы Гульсум была более общительной, Лена, наверное, ей могла бы многое рассказать. Но у Гульсум не было никакого желания выслушивать откровения блондинки из Прибалтики. Ей было достаточно и коротких Лениных выплесков искренности и желания пообщаться. Гульсум вежливо слушала и ничего не отвечала, никак не комментировала рассказы Лены о своих заданиях в отрядах боевиков, о киллерских заказах на Украине, о сексе со случайными мужчинами, среди которых были в основном бандиты.

Лена, рассказав историю, смотрела на Гульсум — какое впечатление произвел ее рассказ, но поскольку по мимике ее напарницы определить было что-либо очень сложно (Гульсум никак не выражала своих эмоций), Лена решила больше никогда не делиться с этой мрачной чеченкой своими жизненными переживаниями. Однако потребность общаться была у Лены настолько велика, что при следующем удобном случае она опять обращалась к Гульсум с историями из своей жизни.

Тренировка в этот день была сокращена — девушкам решили дать немного перевести дух после ночных бдений, и они вернулись в свой лагерь немного раньше обычного. Лена и Гульсум вошли в комнату и тут же растянулись на постелях — все тело ныло после тренировки рукопашного боя.

— Похудела здесь килограмм на пять, просто класс, — сказала Лена, проводя руками по талии и бедрам. — Теперь можно хоть в стриптиз-клуб. У меня и так фигура была неплохая, а теперь просто супер, как у топ-модели.

Гульсум молчала, закрыв глаза.

— Ты спишь, что ли, Гульсум? — спросила Лена.

Гульсум не ответила. Пусть Лена думает, что она спит.

— Я тоже посплю. Ночью не дали, козлы. И чего гоняли, спрашивается? Проползти мимо этих арабов ничего не стоило. Они сонные как мухи были, а может, и обкуренные. Кто на них ночью нападать будет, кому они нужны? Но рукопашке тут классно учат. Приеду — всех вырубать буду. А ты, Гульсум? Чего молчишь все время? Ах, да, ты спишь. Ну, спи, ладно.

Лена закрыла глаза и тут же уснула. А Гульсум и не думала спать. Она опять вспоминала страшный рассказ соседа дяди Ибрагима…

Летнюю сессию в Московском государственном университете имени М. В. Ломоносова, где училась Гульсум на искусствоведческом отделении исторического факультета (каким далеким и нереальным это теперь кажется!), она сдала досрочно — был всего один экзамен, зачеты она получила автоматом. Вдруг, неожиданно для себя резко соскучившись по родителям и брату, она решила приехать на пару дней в Грозный. А после этого вернуться в Москву и, приняв приглашение подруги, провести две недели на даче в Малаховке.

Она добиралась от Владикавказа домой на частном такси и еще тогда почувствовала, что случилось что-то непоправимое. Почему у нее возникло такое чувство, сказать не могла — поводов для беспокойства вроде бы не было. Война почти окончена, во всяком случае, в Грозном днем было спокойно, люди мирно ходили по улице, и их было немало. Восстанавливались многие здания, футбольная команда «Терек» приезжала в Москву и играла в чемпионате России. Ночью, конечно, никто не гулял и на машинах не ездил. На любой шум тут же открывалась стрельба, причем неизвестно, с какой стороны. Пока ехали, таксист обрисовал ей обстановку. И вот она уже перед воротами родного дома.

Но почему ей не хочется входить? Странная тишина во дворе. Никого — ни брата, ни соседей, ни собаки. Калитка открыта. В другое время Гульсум закричала бы: «Эй, есть кто дома? Почему молчите, не встречаете?» Но сейчас этого делать не хотелось. Она прошла по участку и увидела, что дверь, как и калитка, полуоткрыта.

Никого. Она вошла в пустую комнату. Под ногами хрустнули осколки стекла. На стене… Гульсум провела пальцем по обоям — кровь, запекшаяся кровь. Она еще раз оглядела комнату. Кто-то здесь убирался, причем не мама — мама никогда так не расставляла мебель. Кто-то убирался наспех, торопясь убрать следы разгрома. У Гульсум пересохло в горле и сильно забилось сердце. Где ее родные? Где мама? Отец? Брат? Что случилось? Она побежала к соседям.

Дома был только дядя Ибрагим. Он открыл ей объятия, и Гульсум сразу все поняла. Она смотрела на пожилого дядю Ибрагима широко раскрытыми глазами: что случилось? Но его слезы и покачивание головы сказали ей больше, чем она могла услышать. Гульсум бросилась ему на грудь и разрыдалась. Он гладил ее по голове.

Исмаил, брат Гульсум, на рынке подрался с пьяными солдатами. Они били его, а заступиться было некому — в этот момент на рынке были только старики, женщины и дети. Исмаил вырвался и убежал. Они — за ним. Но ему удалось скрыться и замести следы. С тех пор они искали Исмаила по всем домам. И, наконец, нашли. Когда вошли в дом, вели себя как обычно грубо, хотя на этот раз и были трезвыми. Или почти трезвыми, их трудно понять. Они схватили Исмаила: пойдешь, говорят, с нами. (Почему он, Ибрагим, знает, он как раз был у них, зашел за каким-то пустяком, сейчас даже не помнит зачем.) Исмаил вырывается — никуда не пойду. Мать, Фатима, начинает вежливо уговаривать солдат, предлагает им посидеть, попить чаю, поговорить. Они — ни в какую, берем парня, и все, там решим. Ибрагим понял, что его присутствие только раздражает солдат, потихоньку вышел и наблюдал из своего окна, что происходит у Аслахановых.

Вступился отец: не отдам, он еще несовершеннолетний. Солдаты: знаем мы ваших несовершеннолетних, эти несовершеннолетние аж с пятнадцати лет все у боевиков воюют, да еще и деньги за это получают. Асламбек встал грудью между сыном и солдатами: не отдам. Тогда сержант грубо оттолкнул его. Асламбек упал на диван и со стоном схватился за ребро. Исмаил с отцовским охотничьим ножом метнулся на солдата и ранил его. Короткие автоматные очереди. Солдаты вышли из дома. Когда Ибрагим с женой вошли в комнату, все трое лежали на полу в крови. Соседи вызвали «скорую» и милицию. Потом жена тут кое-как убралась, ты уж извини, Гульсум, если плохо.

Ибрагим смотрел на Гульсум. Она, окаменев, слушала, потом сказала:

— Я оставлю у тебя сумку?

— Конечно, оставляй, а сама куда? Хочешь, поживи у нас.

Гульсум помотала головой. Она встала со стула и направилась к двери.

— Ты куда, дочка? — встревоженно спросил Ибрагим.

— Пройдусь по городу, я не могу здесь оставаться.

— Понимаю, — вздохнул Ибрагим.

Гульсум вышла на улицу. От таких случаев в Чечне никто не застрахован, и Гульсум всегда внутренне готовила себя к этому. Но когда это случилось с ее семьей, оказалось, что никакой внутренней готовности не было. Ее горе еще не вырвалось наружу, она как будто до конца его не осознала. Только тупая боль. Девушка знала — горе прорвется потом, и вряд ли она его выдержит. Сначала, когда она увидела Ибрагима и все поняла, это было еще на каком-то неосознанном уровне, на каком-то импульсе. А потом — пустота и тупая боль. Больше ничего.

Гульсум молча ходила по Грозному, залитому солнечным весенним светом, сталкиваясь с многочисленными прохожими. Так много народа на улицах она видела, только когда была совсем маленькой, еще до войны. Кто-то кивал ей, кто-то сочувственно смотрел в глаза, кто-то окликал. Но Гульсум не отвечала на обращения знакомых, она тупо, как сомнамбула, ходила по улицам. Все тот же разрушенный дом, все тот же неработающий кинотеатр…

Вдруг она поняла, что стоит напротив своей калитки и смотрит во двор. К ней подошли Ибрагим и его жена Юлдуз, увели к себе домой. Напоили чаем с какими-то успокаивающими лекарствами и уложили спать. Гульсум проспала сутки, утром позавтракала с Ибрагимом и Юлдуз, попрощалась и уехала в Гудермес.

В Грозном она не могла оставаться ни дня, а в Гудермесе жила ее близкая подруга Марьям. Она так и оставила дом незакрытым, Ибрагим сказал, что они с Юлдуз позаботятся о нем. Гульсум только молча кивнула — она никогда больше не вернется сюда, пусть делают что хотят, хоть берут дом себе.

Марьям радостно встретила Гульсум, но, узнав, что случилось у близкой подруги, тут же обняла ее и разрыдалась вместе с ней. Горе наконец-то прорвалось наружу. Они проплакали целый вечер. Марьям достала снотворные таблетки и дала две Гульсум. Та молча выпила и отправилась спать.

А утром ее разбудил разговор на кухне. Марьям и какой-то мужчина. По голосу — не старый, не больше тридцати. Гульсум прислушалась, о чем разговор.

— Лагерь по подготовке девушек, потом, когда возвращаются, им платят столько, что о деньгах вообще думать перестают. Становятся женщинами-суперменами, как в кино. Потом эти девушки входят в элитный отряд для спецопераций. Но всех не берут, надо хоть немного знать английский — лагерь международный. Там только по-английски говорят. Так что ты, Марьям, не годишься, — засмеялся мужчина. — Да и нельзя тебе.

— Да уж, куда мне, там, наверное, такая спецподготовка, у меня сразу выкидыш будет. Я лучше как-нибудь потом.

— Я знаю английский. И я поеду в этот лагерь, — Гульсум стояла в коридоре и смотрела в глаза мужчине.

— Это моя подруга Гульсум, у нее в Грозном убили всю родию, — сказала Марьям мужчине.

— Ахмед, — представился он, едва заметно кивнув. — Вы серьезно это сказали, насчет лагеря?

— Серьезно. Я готова.

— Когда?

— Когда нужно.

Через четыре дня Гульсум оказалась в пустыне, не очень представляя, в пределах какого государства она находится. Пустыня скорее всего Аравийская, подумала Гульсум. Возможно, я на Аравийском полуострове, в Эмиратах, в Саудовской Аравии, а может быть, и в Ливии. Пустыня — она ведь везде одинакова. Местонахождение от девушек держали в секрете, судя по всему, они вообще не должны были знать, где проходят подготовку. Наверное, поэтому и доставляли нас сюда какими-то усложненными путями, решила Гульсум.

В полете провели около трех с половиной часов, рейс Москва — Дубай. До Москвы ее провожал человек, назвавшийся Асланом, в Дубае встретил Хасан и говорил с ней только по-английски. В аэропорту Дубая она увидела девушек, с которыми ей предстояло вместе проходить подготовку, среди них была и Лена. Но тогда познакомиться им не дали, хотя Гульсум и не стремилась ни с кем вступать в контакт.

В Эмиратах сразу же пересели на другой небольшой самолет, и на нем два часа добирались до какого-то военного аэропорта. Сели в два джипа, довольно старые, без кондиционеров, и ехали четыре часа. Дорога шла через пустыню, вдоль дороги росли финиковые пальмы.

Поздно вечером, было уже темно, прибыли в лагерь, им показали их домики. И оказалось, что она вдвоем с этой блондинкой. Познакомились: Елена. Девушек отвели на ужин, сказали, что им предстоит ранний подъем. Лена пыталась завязать с Гульсум беседу, но та извинилась, что не может говорить — так устала. Лена не возражала — она тоже держалась из последних сил. Девушки в тот вечер моментально уснули.

Закрыв глаза, Гульсум вспомнила Исмаила. Я отомщу за тебя, братишка, подумала она. Потом мысли стали мешаться, и Гульсум забылась сном.

5

Павел проводил брата и теперь возвращался из Жуковского на маршрутке — машиной в свои сорок лет он так и не обзавелся. Дима улетал на самолете МЧС с бригадой из Центра медицины катастроф. Летит работать в Чечню, а по его виду можно подумать, что отправляется отдыхать на Канары или Мальдивы — такой счастливый вид был у его брата, когда Павел провожал его.

Павел обратил внимание на серьезность, царившую в настроении бригады. В ней были симпатичные медсестры и еще трое врачей, но при всем подъеме настроения, который был у них, общались друг с другом очень сдержанно. Все молодые, один врач лет под сорок, кавказской внешности, но в основном все Диминого возраста, а Диме исполнилось двадцать семь. Но, несмотря на молодость, никакого сленга в речи, никакого флирта с медсестрами — все собранны и сосредоточенны. При этом лица у всех светились каким-то непонятным счастьем.

Об этом думал Павел, глядя в окно маршрутки на город Жуковский, и пытался понять, почему их медицинская среда существует как будто отдельно от остального мира и не подвержена его модным веяниям. Они все объединены одним важным общим делом, всех, кроме того, объединяет опасность, которой они там будут подвергаться, у всех смерть стоит за левым плечом. Романтика? В определенной степени — да. Возможность для многих разорвать серые будни, поиски острых ощущений. Но не только это. Ощущение причастности к благородному делу, каким является их профессия, как ни высоко это звучит, — вот что их делает такими красивыми и такими счастливыми.

Дима сказал, что будет подучать тройной оклад. Но этого тройного оклада, Павел прекрасно знал, не хватит, чтобы провести один вечер в таком клубе, как «Кошки», где зажигал ди-джеем их брат Саша. Дима, конечно, не думал ни о каком тройном окладе, когда дал согласие ехать работать в Чечню. Он гордился тем, что его выбрал сам Михайлов, врач, который стал героем его времени, детский хирург, который не боялся ничего, отправляясь в самые напряженные точки планеты и выполняя в экстремальных условиях самые тяжелые операции.

Медсестры в бригаде — девушки просто супер. И почему Димка до сих пор не женился? В медицине кругом столько женщин. А его, врача, все женщины обожали. Павел видел это, когда приходил к нему на работу. Но Дима был романтик. Он не относился к тому типу циничных врачей, как некоторые его коллеги, которые могли заниматься сексом с медсестрами в ординаторской, а иногда даже и с больными. Он писал стихи, на взгляд Павла, возвышенные и несовременные, и все они были посвящены какой-то абстрактной прекрасной даме. У Димы была однажды несчастная любовь, он долго страдал, когда его возлюбленная ушла от него и вышла замуж. Возможно, все его стихи посвящались ей, возможно, просто абстрактному образу идеальной женщины. Павел этого не знал и никогда об этом брата не спрашивал. Пишет человек стихи — и слава богу, пусть хоть так сублимирует, если у него в реальной жизни никого нет. Как говорили раньше, лучше, чем водку пить. Что-что, а уж это Диме совсем не грозило. В этом отношении он был кристально чист — не курил и почти не пил. Абсолютным трезвенником не был, мог выпить рюмку, но никогда об этом специально не думал и, если бы не компания, не пил бы вообще. Он был врач и серьезно относился к своему здоровью.

А на личную жизнь времени у его брата просто не было. С утра до вечера операции, дежурства, учеба в ординатуре. Когда при таком режиме думать о личной жизни? А просто так, между делом, с медсестрами или коллегами врачами ублажать плоть не мог, он был для этого слишком идеалист.

Не то что Шурик. У этого чуть не каждый месяц новенькая. И это помимо того, что он занимался сексом иногда не отходя от «станка», прямо на рабочем месте, в своем стрип-клубе. Павел был у него один раз, танцовщицы ему понравились, но, на его взгляд, слишком простоваты, ему было с ними скучно. А заниматься сексом просто, как спортом, Павел не мог. Он, конечно, не был таким идеалистом и романтиком, как Дима, но и не был настолько примитивным, чтобы трахаться в любом месте и в любое время, если перед ним была красивая попка. В вопросах секса Павел придерживался компромиссной точки зрения, где-то между Димой и Сашей, которые находились на диаметрально противоположных полюсах. Поэтому и девушка у Паши была, с одной стороны, тоже почти танцовщица (Катя когда-то занималась бальными танцами, и фигура у нее была, как у манекенщицы), с другой — сложная, тонкая, восприимчивая до капризности натура, время от времени закатывающая ему истерики по самым, казалось бы, ничтожным поводам. При этом трудности она могла переносить очень легко, и никакие мещанские проблемы ее не волновали. Катя работала переводчиком — переводила художественную литературу с английского, испанского и итальянского языков, а помогая Паше, и психологическую. Она обещала, что обязательно переведет Пашину книгу, как только тот ее напишет, и на испанский, и на английский, и на итальянский. Оставалось только написать.

Павел серьезно задумался — почему после развода с женой в его жизни возникла именно Катя? И пришел к выводу, что Катя разбивала его апатию. Эти истерички, которых он так боялся, на самом деле подсознательно притягивали его, она таким образом, с помощью своей «ранимой» психики, занимала его территорию, на которую он старался не пускать никого. Катя же бесцеремонно туда вторгалась. Встречи с Катей, которые давно у них стали регулярными, были в его душевной жизни чем-то вроде прыжков с тарзанки, которые любят многие скучающие бизнесмены. Как и им на тарзанке, ему с Катей нравилось щекотать нервы. Когда Павел в этом себе признался, ореол его любимой женщины из фильмов Антониони и Годара (как он иногда называл ее, вызывая этим Катин восторг, это были ее любимые кинорежиссеры) — ореол героини «серебряного века» немного поблек. Как только Павел безжалостно расправился со своими иллюзиями, Катя как будто это сразу почувствовала. Она стала менее истеричной — теперь уже ее эти фокусы не работали, он реагировал на них совершенно равнодушно, не включался в игру.

Но сексуально Катя продолжала его волновать. Ее фигура, ее манеры, ее шутливые капризы, артистичная изломанность, не переходящая в кривлянье, — все это сильно возбуждало Павла. И поэтому, возвращаясь домой и зная, что сегодня к нему придет его утонченная любовница, Павел предвкушал удовольствие от изысканного ужина, который она обязательно приготовит, это она умела очень хорошо, и волнующей близости, без которой не обходилось почти ни одно их свидание.

Павел вышел из маршрутки, пересел на станцию метро «Выхино» и решил больше не думать ни о Кате, ни о сексе, а поразмышлять на тему своей будущей работы. Он планировал посвятить ее теме фанатизма, благо время, в которое он жил, к этому располагало. Вернее, даже не то что располагало — события последних лет и навели его на мысль написать большую работу о фанатизме. Возможно, она вырастет в его докторскую диссертацию. Или он просто напишет книгу об этом явлении. Серьезного исследования на эту тему он не мог припомнить ни у одного психолога. А сегодня это сверхактуально.

Живем в эпоху террора, думал Павел. Не знаешь, где и когда рванет. Вот, может, сейчас я еду на свою «Бабушкинскую», а сколько мне осталось ехать, могу ли я сказать? Со стопроцентной гарантией не могу. Может быть, прямо сейчас раздастся взрыв, и меня вынесут из метро по частям или вперед ногами. А потом политики будут рассуждать о международном терроризме. Недавние взрывы в Испании. Что это? Международный терроризм? Или терроризм индивидуальный? Павла интересовало в первую очередь даже не это. Ему хотелось понять, чем руководствуются не организаторы актов, а исполнители. Кто это? Травмированные зомби? Убежденные борцы за идею? За какую идею?

Камикадзе — кто они? Что ими движет? Месть? Идея религиозного спасения? Такое исследование надо обязательно провести. И написать большую работу. А Катя ее переведет на английский язык и отправит в крутой научный психологический журнал. Павла пригласят на симпозиум в Штаты, ведь тема для них значима не меньше, чем для нас, и он станет известным психологом. Он выступит с лекциями в университетах, даст несколько интервью и вернется на родину героем.

В таких мечтах он чуть не проехал «Китай-город», где ему надо было делать пересадку. Ну вот, вместо того чтобы подумать о природе фанатизма, я стал мечтать о том, как прославлюсь и поеду в Америку. Психолог посмеялся над собой: веду себя как ребенок, но ругать себя не стал. Он давно перестал заниматься самоуничижением по любому поводу — это вредно, это снижает самооценку и тормозит творчество. Не зря же он учился на факультете психологии МГУ у такого светила науки, как профессор Зинченко, и считался на его спецкурсе самым перспективным студентом.

Но прошло время, и в отличие от своих сверстников он не сделал большой карьеры. Да, он защитил кандидатскую диссертацию, но в НИИ психологии ему осталось работать считанные дни — виной тому был его характер, нежелание идти на какой-либо компромисс. А компромисс был просто необходим, ведь сотрудникам надо было как-то прожить. Поэтому и приходилось заниматься коммерческим лечением.

В кругу психологов Павел был известным человеком, но считался неформалом. У него была своя клиентура, довольно своеобразная, в основном люди творческих профессий — актеры, писатели, журналисты, художники. Крупные предприниматели к нему не обращались — Павел не входил в обойму психологов, которые обслуживали сегодняшний российский истеблишмент. Там были круговая порука и свой клан специалистов. Павел в него не входил и не стремился. Ему вполне хватало своей интеллигенции, которая, правда, платила немного, больше ста долларов за сеанс он брать не мог, как ни советовали ему коллеги. С рефлектирующей интеллигенцией работать было очень интересно — ее представители давали Павлу много пищи для исследований.

Он вышел на «Бабушкинской», опять подумал о Кате, и на душе стало тепло и хорошо. А Димка, наверное, уже в Грозном, располагается в своем резиновом госпитале.

Открывая дверь, Павел услышал, как в квартире разрывался телефон. Кот Трошка обрадовался приходу хозяина и стал тереться о ноги Павла, пока он снимал плащ. Павел повесил плащ на вешалку, взял кота на руки, почесал его за ухом и бросил на пол: не мешай. Не спеша разулся, переоделся. Телефон еще несколько раз позвонил и затих. Павел запретил себе бегать к телефону, забыв обо всем, даже если этого очень сильно хотелось. Теперь он заставлял себя сдерживаться и реагировать как можно спокойнее, даже если ждал звонка. Бежать сломя голову к трубке — совсем не царственный поступок, а царственность — это была поведенческая техника, которую он отрабатывал в этом месяце. Ему подсказал ее один знакомый психолог, и Павел чувствовал, как все меньше и меньше он суетится по пустякам. Он даже пересмотрел фильм с Эдди Мерфи «Поездка в Америку» на этот раз не просто как комедию, хотя смеялся ничуть не меньше, чем раньше, а как методическое пособие по выработке царственности. Так что пусть ему перезвонят те, кому он так нужен. А ему лично не нужен никто настолько, чтобы, даже не переодевшись, не придя в себя после дороги, начинать болтать по телефону. «Лелик, в таком виде я не могу, мне надо принять ванну, выпить чашечку кофе…» — золотые слова.

Павел сразу прошел на кухню. Трофим следовал за ним. Хозяин взял со шкафа сухой корм и насыпал коту в блюдце. Кот сразу начал хрустеть. Павел открыл холодильник — не густо: сливочное масло, в морозилке полпачки пельменей и все. Но Катька обязательно что-нибудь притащит, успокоил он себя. Вошел в единственную комнату и блаженно развалился на диване. Кот тут же оказался у него на груди.

Телефон опять зазвонил. Вот теперь можно поговорить. Это был Саша.

— Ты чего мобильник отключаешь? — на фоне его голоса Павел услышал распевающего песню «Sorry» Челентано.

— А на хрена он мне? Чтобы такие, как ты, все время названивали?

— Я, между прочим, по важному для тебя делу звоню, — почти кричал Саша, соревнуясь с Челентано.

— А у меня в жизни нет важных дел. Вернее, почти нет. Единственное важное дело я на сегодня уже завершил.

— Какое, если не секрет?

— Димку проводил, в отличие от некоторых.

— Ну ладно, Паш, пойми, не мог я… — Павел почувствовал, как брат замялся от смущения. — Я Димке сказал, у меня сегодня запись с утра. По-моему, он отнесся к этому нормально. Да и зачем это? Он и сам не хотел.

— Он не хотел, чтобы его родители провожали, боялся, что с матерью плохо станет, а против нас он ничего не имел. Ну ладно, говори, что там у тебя?

— Тут такое дело, Паш, хозяин мой, Олигарх…

— Кто? Олигарх? Я не ослышался?

— Да нет, ты не пугайся, Олигарх — это кличка у него такая, так мы его зовем с девчонками, он, ну, в общем… он крупный бизнесмен, у него своя компания, клуб наш, хоккейная команда…

— Понятно, понятно, чего ты объясняешь. И что он хочет, твой Олигарх?

— Знаешь, он вдруг ко мне обратился, не сам, конечно, через помощника, с просьбой найти ему психолога. Видно, знал, что у меня брат психолог.

— Откуда он мог знать? — Павел зевнул. — Ты ему что говорил?

— Да нет, ему не говорил, но девки знали, я недавно хвастался. Да потом, ты что думаешь… Такие люди про нас все знают, если мы с ними работаем.

— Я с ними не работаю.

— Ну, я работаю, чего ты к словам придираешься. А ты мой родной брат как-никак.

— Ладно, и чего?

— Хочет к тебе на консультацию.

— А что, у него своих психологов мало? Насколько я знаю, сейчас в крупном бизнесе психологи не дефицит, деловые люди во всем стараются следовать западной моде.

— Понимаешь, в чем дело, они там все, как бы тебе сказать, слишком засвеченные. Ну, то есть психологи у них у всех одни и те же. И этот, хозяин мой, хочет, чтобы его личный психолог был не из этого круга и в то же время хороший. Ну, как раз вроде тебя.

— Спасибо, конечно, но знаешь, брат, я что-то не хочу связываться с этой тусовкой.

— Почему? Чего тебе его тусовка? Она что, тебя коснется? Человек к тебе приходить будет, о жизни рассказывать, ты будешь его консультировать, и все.

— Да ну, наговорит мне чего-нибудь, а потом сам не рад будет, а знаешь, как у них такие вопросы решают? Очень просто — лишних людей убирают.

— Да брось ты, Паш, что-то на тебя не похоже! Ты ведь ничего никогда не боялся. Нужен ты ему больно! Ты ему необходим только как инженер человеческой души. У него что-то вроде кризиса. Я раньше никогда не видел, чтобы он так часто в клуб ходил и столько виски пил. Раньше только спорт в свободное время и никакого алкоголя. С ним, наверное, что-то происходит. Ну да, кризис, наверное, как я сказал.

— Ты знаешь, я беру сто долларов за сеанс.

— Вот об этом даже не думай, Паш! Не позорь меня. И себя тоже. Они таких цен не знают. Если скажешь — сто долларов, подумает, что ты ничего не умеешь. Умоляю тебя, это несерьезно.

— Да? Ну ладно, тогда двести.

— Триста минимум, а лучше пятьсот.

— Нет, столько брать не могу. И триста — бешеные деньги. Столько психологу ни в одной стране не платят.

— У нас страна особая, и клиент у тебя все же особый, ладно, триста. Но не меньше. Обещаешь?

— Ну, хорошо, хотя мне и страшно неудобно.

— Хочешь, я за тебя скажу?

— Хочу. Только обещай, выше трехсот цену не поднимать. Обещаешь? Или я не буду работать с ним. Я тебе точно говорю, это серьезно.

— Ладно, обещаю, скажу, что ты берешь триста долларов.

— Когда он позвонит?

— Думаю, на днях. Как Димка?

— Улетел. Счастливый, как будто в кругосветное путешествие собрался.

— Понятно.

Понятно ему, усмехнулся Павел. Что тебе понятно в твоем стрип-клубе? Там совсем другая жизнь.

— Ты когда ко мне придешь в гости? — спросил Саша.

В дверь позвонили. Паша снял с груди Трофима, встал с дивана и пошел открывать.

— А зачем? — на ходу спросил он.

— С девчонками познакомлю. Знаешь, у меня сейчас какие танцовщицы? Хоть на Бродвей их вези в шоу выступать.

— У меня свои девчонки неплохие, — сказал Паша, открыв Кате дверь и подмигнув ей. Катя с интересом посмотрела на трубку: кому это он говорит про своих девчонок? Каких девчонок?

— Что это у тебя за девчонки? — спросила она, тряхнув крашенными в рыжий цвет, мокрыми от дождя волосами, когда он помогал ей снять плащ.

— Ладно, Шурик, пока, ко мне девушка пришла. Ну да, Катька, кто же еще. Ладно, передам. — Он обнял Катю. — Тебе привет от Шурика.

— Спасибо. Как он трудится на сексуальном фронте?

— Исправно. А вот мы что-то давно на этом фронте не трудились. — Он обнял Катю за талию, опустил руки ниже, на ее вельветовые джинсы.

— Ну, потрудимся, если хочешь. Но я ужасно голодная. Сначала, может, все-таки поедим?

— А у меня ничего нет, так что предлагаю сначала подумать о сексуальном синдроме.

— Сексуальный синдром потерпит. Я принесла ромштекс и мексиканскую овощную смесь, сейчас пожарим.

— Отлично, у меня бутылка красного вина, неполная, правда, но, кажется, больше половины. Давай?

— Что, прямо сейчас?

— Ну да. — Павел взял с подоконника бутылку и вынул из нее пробку. — На аперитив. — И улыбнулся, вспомнив, как отец возмутился, когда он сказал, что коньяк хорошо пить на дижестив.

— Нет, подожди, я сначала приготовлю. Потом сядем красиво, поедим, выпьем. Куда ты спешишь?

Павел вздохнул и поставил бутылку на кухонный столик. Кот увивался между Катиных ног.

— А, почуял мясо, Трофим Павлович? Сейчас дам, дам, а то закормил тебя хозяин сухим кормом, бедненький мой котяра. Вот тебе, держи! — Катя бросила в блюдце Трофиму кусочек мяса. Кот жадно набросился на еду.

— Можно подумать, его голодом морят, — усмехнулся Павел.

— Ну, голодом не голодом, а на одном сухом горохе не проживешь, правда, Трош? — Катя бросила на раскаленную сковороду кусок ромштекса, и он громко зашипел.

— По утрам он получает полную порцию мокрого корма из банки. Так что ему ни в чем не отказывают. Смотри, какой жирный. И в кого он только такой?

— В кого? — Катя иронично посмотрела на Павла. — И, правда, в кого?

— Завтра начинаю бегать, — сказал Павел, осмотрев свою фигуру. — Или нет, не бегать, сейчас очень грязно на улице, начинаю делать зарядку. Все, решено!

— Порежь огурчик, пожалуйста, но сначала помой.

Павел включил воду, и зазвонил телефон. Он спокойно помыл огурец, положил его на доску и прошел в комнату. Снял трубку — мама.

— Дима звонил, добрался, все нормально.

— Ну и слава богу, мам. Он обещал звонить?

— Да, как только будет возможность. Ты проводил его?

— Да, недавно только домой вернулся.

— А Саша?

— У него репетиция была.

— Вот оболтус. Ну ладно, у тебя поесть-то есть что-нибудь дома?

— Ромштекс и мексиканская смесь. Плюс салат из огурцов. И красное вино.

— Катя пришла, что ли?

— Ты угадала.

— Это нетрудно. Ладно, привет ей передавай. Пока.

— Хорошо, мам, пока.

Он вышел на кухню. Ромштекс аппетитно дымился в тарелках.

— Разливай вино, — сказала Катя.

Павел стоя налил вино в бокалы. Подошел к подоконнику, включил магнитофон, в нем стояла кассета с индийскими песнопениями, под которые он иногда пытался делать дыхательные упражнения. Музыка была универсальная, она подходила и как фон для ужина, и как средство для сосредоточения, концентрации, медитации.

— Классный музончик, что за мантры?

— Какие-то буддистские песнопения, точно не знаю. Купил в эзотерическом магазине. Нравится?

Катя кивнула и взяла бокал. Павел сел напротив нее и тоже поднял бокал. Кот прыгнул ему на колени.

— Димка звонил.

— Да? Ну и что? — рассеянно спросила она, думая о чем-то другом.

— Из Гудермеса.

Катя смотрела Павлу в глаза и кивала головой. Она думала совсем о другом и даже не отреагировала на его последние слова. Павел видел, что она его не слышит, и повторять не стал. У нас у всех своя, обособленная жизнь, подумал он. Каждый живет в своей скорлупе и не слышит другого. «И каждый из нас торгует собой всерьез, чтобы купить себе продолженье весны. И каждый уверен, что именно он — источник огня. И это тема для новой войны», — вспомнил он песню своего любимого Бориса Гребенщикова.

6

Дела в компании шли успешно. Большой оборот, большая прибыль. Он купил хоккейную команду, о нем теперь писали все газеты, у него брали интервью, он выступал на радио и по телевидению. Не к этому ли он стремился всю жизнь? Быть богатым, известным, преуспевающим?

И вот всего этого он достиг, а на душе вдруг стало так неожиданно хреново, что хоть в петлю лезь. Не радовали ни новые успехи в бизнесе, ни спорт (он по-прежнему играл в теннис), ни секс. Сергей Кудрявцев удивлялся себе. Что с ним происходит? Откуда эта депрессия? Дома все нормально, дети пристроены (дочь учится в МГУ, сын в МГИМО), у жены своя светская жизнь, они друг другу не мешают, уважая личное пространство. Они с женой давно стали чужими друг другу людьми. Его любовница — Ирина — лучшая стриптизерка Москвы, о девушке с такой фигурой, о такой красотке мечтают все мужчины, а она досталась ему, как победителю, как человеку, умеющему добиваться своего во всем.

И вот нахлынула тоска. Даже не просто скука, которую легко развеять, для этого в жизни богатого человека немало возможностей, а именно тоска. Уныние, которое в христианстве считается грехом, глубочайшая апатия. Все вдруг Сергею стало неинтересно, все перестало радовать, даже работа, последнее его спасение в скуке. Он заливал скуку алкоголем. Пресыщенность? Или что-то другое?

Вот уже три дня он приходил в свой собственный клуб и напивался там до такого состояния, что не помнил, как возвращался домой. Ирина несколько раз намекала ему, что неплохо бы пройти в их любимую комнатку, но он смотрел на нее и не понимал, что она от него хочет, какой может быть секс. Ему ничего не нужно, ему лень встать с дивана.

Сергей восседал на своем диване в углу зала. Это было самое удобное вип-место, откуда хорошо было видно и стриптиз-шоу, и в то же время это было место в нише, которая не привлекала внимания посетителей.

За последний месяц он провел несколько удачных сделок, и доход корпорации вырос чуть ли не на четверть. Не все сделки были чистыми, но какое это имело значение? Сергей был способным финансистом, и в итоге, несмотря на обман с его стороны, обе стороны оставались довольны. А что еще нужно в успешном бизнесе? Прибыль есть, все счастливы. Все, кроме него. Апатия иссушала его изнутри.

Как только Сергей не пытался ее победить! Занимался экстремальными развлечениями вроде сноуборда или горных лыж в самых опасных, самых крутых спусках. Устраивал оргии с участием множества девушек на экзотических курортах. Пытался даже заняться нетрадиционным сексом, но, еще не начав, быстро переменил свое решение — он понял, что это не для него: вид обнаженных мужских гениталий и ягодиц ничего, кроме приступа тошноты, у него не вызвал. Слава тоже не приносила радости, он давал интервью, в которых его расспрашивали обо всем — о работе, о личной жизни. Когда его снимали на камеру, он купался в своей значимости, и это грело его, но когда интервью заканчивалось, он чувствовал себя выжатым как лимон.

Наркотики… От кокаина его колбасило, но потом он чувствовал полное опустошение, кокаин возбуждал, был стимулятором, но совсем ненадолго. Ему не нравилось состояние, которого он достигал с помощью кокса. Колоться не решался, он слишком себя любил и боялся подвергать риску — на его глазах из-за героина ушел не один человек.

Оставался алкоголь, относительно безобидное утешение. Вот уже три дня Олигарх накачивался в своем клубе «Кошки» самым лучшим виски. Поначалу вроде бы становилось легче, он «пошел в народ», подружился с ди-джеем, но уже на третий день наступила еще более тяжелая депрессия. Когда Сергей пришел в клуб на четвертый день и повторил привычную дозу, он вдруг увидел за своим столиком своего помощника Игоря. Что за наглость, Сергей его не звал, как он посмел нарушать его внутреннюю жизнь? Но потом он вспомнил, что сам позвал Игоря, тот сидел как ни в чем не бывало и уплетал салат из кальмаров. Игорь, в отличие от остальных охранников, был с университетским образованием, знал два языка, поэтому Сергей его и взял на работу. Ему нужен был интеллигентный телохранитель, а не какой-нибудь бык-качок, вроде тех, что были у большинства его друзей и распугивали иностранных клиентов.

Игорь вдруг заговорил о психологе. Сказал, что ему, Сергею, должен помочь психоанализ. Если он не хочет психологов из их среды, можно найти неформала, таких сейчас немало, есть очень талантливые и способные, и тогда их сеансы будут совершенно конфиденциальными, никто о них не узнает. У ди-джея Шурика — шеф его знает — как раз брат такой психолог. Если надо, он поговорит с ним.

Откуда он знает про мое настроение, подумал Сергей. Впрочем, догадаться нетрудно. Пью уже четвертый день. Когда со мной такое бывало? Ну что ж, психоанализ так психоанализ, этим он еще не занимался. Почему бы и не попробовать? По крайней мере читать о нем он читал, и это было любопытно. Не зря же в Штатах у каждого второго свой частный психоаналитик. Не он первый, не он последний. Многие его друзья-бизнесмены пользовались услугами психологов, причем психологов тоже их круга. Но Игорь прав, надо найти неформала, совершенно не из их среды, ведь психолог — такое дело, что нужно рассказывать обо всем. А если узнают? Психолог все же не священник, да и тайна исповеди нередко нарушается. А в случае чего, от неизвестного человека и избавиться легче.

— Хорошо, Игорь, я согласен, поговори с ди-джеем. Психология — это штука интересная.

Игорь деловито кивнул и исчез за стеклом комнаты ди-джея. Через несколько минут он вышел и протянул визитную карточку с телефоном психолога Павла Кочеткова. Даже по визитке видно, что человек совершенно независимый, подумал Сергей. Ни тебе никаких украшений, никаких атрибутов. Просто и лаконично на белом фоне: «Павел Кочетков, психолог». Телефон и все, ничего лишнего, никаких регалий. Надо бы взять на вооружение. Такая лаконичность выглядит очень круто.

Сергею почему-то сразу стало легче. От этой карточки шла какая-то сила, какая-то энергия, а может, так ему показалось спьяну. Во всяком случае, он повеселел настолько, что вызвал Ирину и прошел с ней в их интимную комнату, с мягкими коврами, диванами, дымом индийских благовоний и уютным светом подсвечников. Как только администратор закрыл за ними дверь, Сергей набросился на девушку, задушив ее в объятиях. Он страстно хватал ее за грудь, за упругие ягодицы, моментально раздел ее, тем более что снимать с ее тела было почти нечего, и сам разделся догола.

Ирина была приятно удивлена — последние дни, когда Олигарх не проявлял к ней никакого интереса, ее напугали. И теперь она видела, что Сергей почувствовал вдруг совершенно дикое, животное желание и набросился на нее, как будто не занимался сексом год.

Качественный алкоголь и хорошая морская пища дали себя знать — Сергей творил чудеса. Но если раньше он занимался с этой танцовщицей стриптиза именно любовью, нежно лаская ее, то теперь он ненавидел ее и от этого хотел еще больше. Даже позы, которые он заставлял ее принимать, напоминали что-то животное. Он вбивал в нее сзади свой член, она кричала от удовольствия, а он повторял только ругательства. Она отнесла мат на счет его возбуждения и, удивленная, радовалась всплеску сексуальной энергии Олигарха. Потом она закричала от боли — он перешел на анальный секс, от которого она всегда отказывалась и он никогда не настаивал: больно, значит, не будет, пожалеет свою милую блондинку. Но сегодня он не спросил, а грубо вошел в нее.

— Давно я не был в твоей маленькой заднице. Вот тебе, вот, на! — приговаривал он, тяжело дыша.

Она чувствовала острую боль, но к этой боли примешивалось наслаждение, ей нравилось то, что он бьет ее по спине, по ягодицам, все усиливая и усиливая движения бедрами.

Он сделал последние резкие движения. Кончая, зарычал от удовольствия, она еще раз содрогнулась от боли, когда он вышел из нее, и облегченно вздохнула. Но на этом его игры не закончились. Сергей вдруг дернул ее руку, развернул к себе и сильно ударил по лицу. Ирина упала на ковер, ничего не понимая. Она еще не успела опомниться от неожиданного сильного удара, как он сел на нее верхом и стал бить ладонями по щекам. Затем больно сжал соски, она закричала. Никто не заходил, все знали: когда Олигарх развлекается, его лучше не беспокоить. А развлекаться такой человек, как Олигарх, может по-разному. У богатых свои причуды. Кричал-то не он, а девушка, значит, все в порядке, любовные игры.

Она лежала, содрогаясь от рыданий. Он привстал над ней на коленях, посмотрел в ее испуганные глаза и начал мочиться ей в лицо. Она пыталась увернуться, но он схватил ее за шею.

— Лежи, сука, как лежишь! — крикнул он.

Струя прервалась. Девушка смотрела на него широко раскрытыми от ужаса глазами. Что это с ним? Он, конечно, пьян, как никогда, но здесь есть что-то еще. Он как будто сходит с ума. Сергей опять пустил струю ей в лицо, в глаза, в губы. Потом хлопнул ладонью по мокрой от слез и мочи щеке, встал, подошел к дивану, вытерся пледом, оделся и молча вышел.

Он почувствовал, что ему стало легче, настроение впервые за последние дни улучшилось. Он сел за стол, выпил виски, с аппетитом поел, посмотрел стриптиз, краем глаза отметив, что Ирина вышла из комнаты и прошла в гримерную. Попросил двойной эспрессо, выпил, сделал знак Игорю: пора.

Вышел на улицу, глубоко вдохнул весенний воздух, сел на заднее сиденье нового шестисотого «Мерседеса». Игорь привез его к дому на Ленинградском проспекте, Сергей приветливо поздоровался с дежурным на вахте, поднялся в свою квартиру, поцеловал жену, к ее большому удивлению, и, сказав, что очень устал, отправился в ванную. В ванной долго нежился в пене, с удовольствием вспоминая садистский секс с Ириной. Хорошо он оттрахал эту сучку. Особенно ему поправилось, как ее слезы смешались с его мочой.

В халате он вышел из ванной и долго пил чай с женой, обсуждая дела ее фирмы по продаже шелка. Она жаловалась, что объемы продаж почему-то резко упали, он сказал, что кредит для нее всегда открыт и чтобы она брала деньги, сколько ей нужно, и пускала на развитие фирмы. Жена поцеловала его и даже запустила руку ему под халат, но он пожаловался на то, что ужасно устал, и, нежно поцеловав ее, отправился спать. А к психологу все равно схожу, подумал он, засыпая. И заснул крепко, без кошмарных сновидений, впервые за последнее время.

Проснулся он от ярких лучей весеннего солнца. И тут же отметил, что настроение совершенно другое. Эйфория, с которой он засыпал, как в воду канула. Как будто что-то высасывало его жизненные силы. Он вспомнил о психологе, позвонил ему и договорился о консультации. Решено было встретиться у психолога дома. Сергей удивился, что Павел Кочетков наотрез отказался приехать к нему, Сергею, безапелляционно заявив, что принимает только у себя. Сергей Кудрявцев не привык, что ему отказывают в чем-либо, и понял, что перед ним довольно сильная личность со своими убеждениями и приоритетами, для которой все его, Кудрявцева, регалии, все его богатство могут не иметь никакого значения. Что ж, тем лучше. Говорили же, неформал, независимый. Впрочем, не бывает не зависимых от денег людей, в этом Сергей был убежден очень твердо. Однако то, как Павел Кочетков повел себя с ним, человеком, которого все если не боялись, то очень уважали, Сергею Кудрявцеву понравилось. Он понял, что спокойно может доверить Кочеткову проблемы своей психики.

7

— Гудермес — второй по величине город после Грозного, — рассказывал Диме главный врач госпиталя Андрей Эдуардович Веселов, который сдавал ему вахту. — Как вы, наверное, по дороге заметили, Дмитрий Андреевич, он меньше пострадал от войны, чем Грозный. Днем здесь достаточно оживленно, можно гулять, бояться особенно нечего. А вечером выходить нельзя ни в коем случае. Стрельба ночью — здесь обычное дело. И непонятно, кто стреляет. На любой шорох открывается огонь.

Они сидели за большим круглым столом и пили чай. Сначала выпили по сто граммов водки, потом спиртное убрали: пьянство тут не приветствовалось, и хозяева — бригада Центра медицины катастроф, которая отработала два месяца и на следующий день возвращалась домой, — достали два больших торта.

Главный врач смены продолжал вводить нового главного врача — Дмитрия Кочеткова — в курс дела.

— Но вам всем и не придется выходить за территорию госпиталя. Это в общем-то и запрещено. Только вы, как главный врач, будете выезжать в город, с охраной, конечно, чтобы продуктов купить, министерство посетить по разным бюрократическим делам, факс отправить, позвонить. Охрана у нас отличная. Белгородский ОМОН — такие ребята, что, глядя на них, понимаешь, мы не пропадем. Однажды их командир Ваня сказал мне: «Сначала мы ляжем, Андрей Эдуардович, а уж потом вы». Но вы не ляжете, Дмитрий Андреевич. Все будет хорошо. Нас, врачей, здесь все любят. И еду приносят, и об опасности предупреждают, если что готовится.

— А как предупреждают? Кто?

— По чеченской почте. Кто-нибудь из местных жителей или старейшина придет, или милиция местная. Однажды сказали: завтра никуда не выходите, в районе рынка взрыв будет. И точно — взрыв прогремел на рынке, несколько человек погибли, а я как раз за едой в город собирался. Вот так. А меня предупредили, и я не пошел. В общем, нас тут чуть ли не на руках носят. Один чеченец, может, и боевик, не знаю, не интересовался, нам так сказал: «Вы не волнуйтесь, доктор, если что, мы вас в такой аул спрячем, где вас никто не найдет». Я еще, помню, пошутил: ты что, на похищение намекаешь? Но он не понял шутки и обиделся.

Андрей Эдуардович подлил себе чаю. Отхлебнул, поставил кружку и повертел, задумчиво глядя на нее. Потом продолжил:

— Мы же врачи, мы никому не отказываем. Для нас нет политики. Лечим всех, хоть это официально только детский госпиталь. Да, принимаем всех, такая установка у нас, и все нам за это благодарны. А сначала какие-то тетки, заказные наверняка манифестации на улицах устраивали, кричали: не ходите в госпиталь, там чеченским детям вводят ядовитые вакцины и они от этого умирают. Но когда люди разобрались, что нет никаких вакцин, что здесь отличная медицина, бесплатная в отличие от местных больниц, где обязательно надо отблагодарить — на что еще жить местным врачам? — так вот, когда разобрались, к нам стали обращаться в день до двухсот человек. Все идут — матери с детьми, старики, милиция, все.

— И боевики?

— А разве разберешь — кто он: боевик или нет? Да если и боевик, так что? Врач-то все равно оказать помощь обязан. Один раз точно был боевик, мы его лечили, а наши охранники от него не отходили. Потом приходит ко мне старейшина, говорит: доктор Андрей — отчеств они тут не признают, выписывай. Если к субботе не выпишешь, будут отбивать. А скажите, Дмитрий Андреевич, мне это надо? Чтобы у меня из госпиталя боевика отбивали? У меня тут дети лежат раненые. А этому боевику как раз и операцию сделали, можно выписывать. Я звоню в ФСБ: так и так, говорю, надо выписывать. И хорошо, попал на какого-то дурика, новенького, видать. Он говорит: «Ну и выписывай». Я обрадовался и отпустил его. А ко мне потом военное начальство: «Ты что сделал?» Я говорю: «По приказу». «Какому такому приказу?» «ФСБ», — отвечаю. «Что? Да мы тебя под суд за пособничество боевикам!» А разве докажешь, что звонил? Звонок нигде не зафиксирован, да и вообще здесь такой бардак, черт ногу сломит. После вот таких эпизодов вообще работать не хочется, хочется все бросить и уехать. Но это минуты слабости. Вы не волнуйтесь, Дмитрий Андреевич. Свет, налей нам еще чайку.

Молодая симпатичная медсестра из Воронежа принесла только что вскипевший чайник и долила врачам. Вся бригада Веселова уезжала, и только Света оставалась работать на следующую смену — она приехала сюда недавно, свой срок еще не отработала.

— Бардак, говорите? А в чем бардак? — спросил Дима, он хотел выяснить все сложные моменты сразу, чтобы потом они не были для него неожиданными. Медсестра подлила ему кипятку, и он с наслаждением отхлебнул чай с мятой и душицей. — Ох, как вкусно! Где такой чай берете?

— Да мы здесь изощряемся в чаях. На рынке всякие травы покупаю. Я вам оставлю, попьете. В чем бардак, спрашиваете? А в том, что непонятно, кто с кем воюет. Здесь столько сторон. Считайте: боевики — раз. Бандиты — два. Бандиты и боевики — совсем не одно и то же: боевики — они же бородачи, ваххабиты, и наемники у них, как правило, молодые чеченские ребята от пятнадцати до двадцати лет. Местная милиция — три. Ее многие ненавидят, считают предателями. Но это совершенно особый клан, они в свое время Басаева в Гудермес не пустили, женщины за оружие взялись. Армия, наши войска — четыре. И ФСБ — пять. У армии с ФСБ не всегда согласованность. Непонятно только, отчего — от нашей халатности или это две настолько разные структуры, что каждая тянет одеяло на себя.

— Понятно, — улыбнулся Дима. — Вернее, понятно то, что ничего не понятно.

— Не берите в голову, Дмитрий Андреич. Вам в это вникать и не стоит. Ваше дело — лечить, оперировать. А здесь у вас практика будет такая, какую в мирное время вы за всю жизнь не получите. — Веселов говорил и внимательно следил за тем, как Света разрезала второй торт. — Операции любые, готовьтесь к тому, что придется делать то, чего никогда в жизни не делали и не собирались. Между прочим, и роды придется принимать. — Увидев, что Дмитрий смотрит на него почти испуганно, Веселов засмеялся. — Ну что вы, Дмитрий Андреевич, так испугались? Вспомните Булгакова, «Записки юного врача». Учебник есть, ничего страшного. Да вы, наверное, еще и с института все помните, не так уж давно окончили, да? Это полезно для такого перспективного врача, как вы. Всего понюхаете. И выйдете отсюда настоящим профи. После этого вам ничего не будет страшно, вы станете уникальным специалистом по экстремальной медицине, медицине катастроф. Потом с Михайловым можете ехать в любую точку, на самое страшное землетрясение.

Дима взял чашку, но тут же чуть не выпустил из рук. Раздался такой грохот, что он весь сжался, втянув голову в плечи. Что это? Стреляют тут, совсем рядом. По ним? Захотелось лечь на пол и вжаться в пол или залезть куда-нибудь под кровать. Дима посмотрел на перекошенное от ужаса лицо своего коллеги, отоларинголога, прибывшего сюда вместе с ним. Их предупреждали, что будут стрелять, но что они сидят на пороховой бочке, никто не говорил.

— Это гаубицы, ничего страшного, они тут неподалеку, и поэтому кажется, что прямо рядом, — сказал Андрей Эдуардович совершенно спокойно. — А вот сейчас они закончат, и начнется пальба полковыми минометами, рядом комендатура.

Раздалось еще несколько залпов, и стихло. Дима облегченно вздохнул. Но тишина не продержалась и минуты. Подхватив эстафету, загремели минометы.

— О! Я же говорил! — засмеялся Веселов и поднял палец вверх. — Они всегда в ответ стреляют. Да вы не переживайте, Дмитрий Андреевич, это далеко не самое страшное, что здесь происходит. Скоро вообще внимание обращать перестанете. — Он вопросительно посмотрел на вошедшую медсестру, она утвердительно кивнула, он встал из-за стола и сказал: — Ну ладно, я сегодня еще работаю, а вы отдыхайте с дороги. Завтра передам все дела и простимся. Хотите, я прямо сейчас покажу вам ваше место?

— Хочу. — Дима тоже встал из-за стола. Врачи последовали его примеру.

8

Девушек привезли на двух джипах в каменный городок в пустыне. Они, как всегда измученные, еле держались на ногах. Около четырех часов отрабатывали приемы рукопашного боя, потом — стрельба по мишеням, потом — марафон по песку. Но когда они вышли из машины и увидели вокруг себя здания, совершенно не характерные для местной архитектуры, усталость сняло как рукой.

Перед ними как будто предстали декорации из фильма «Звездные войны». Странные дома с круглыми окнами, какие-то столбы, похожие на антенны. Было такое ощущение, что группа попала на другую планету. И только присутствие Хасана напоминало о том, что они на Земле. А когда он сказал, что сейчас они пойдут в душ, фантастические ассоциации и вовсе развеялись. Душ здесь для них был самой большой мечтой. Когда Хасан сказал им, куда идти и где он их будет ждать через целых полчаса (невиданное благодеяние!), они так взбодрились и обрадовались, настроение так поднялось, что, казалось, не было двухчасового стрельбища по мишеням, бега в пустыне, уроков рукопашного боя, после которого болело все тело.

Молодые женщины подошли к одному из странных сооружений, прошли мимо охранника, который даже глазом не повел в их сторону, и оказались в коридоре душевой с вполне европейской современной отделкой — кафель, шкафчики для одежды, в соседней комнате душевые отделения. Гульсум вспомнила о бассейне в Москве, в который ходила по абонементу.

А как же Назахат, она же правоверная мусульманка, подумала Гульсум, как же она пойдет в душ, ей же сейчас нельзя? Гульсум посмотрела на Назахат. Та как будто забыла о своих убеждениях, никого не стесняясь, разделась догола, сложила одежду в шкафчик и, покачивая своими красивыми бедрами, прошла в душевую.

Гульсум разделась и последовала за ней. С наслаждением она подставила тело под теплую воду. Она похудела килограммов на семь. Жира на ее теле не осталось совсем, одни мускулы, как и у остальных девушек. Гульсум смотрела на их стройные фигуры, сильные, упругие тела и думала, что, если бы была мужчиной, не смогла бы устоять ни перед одной из девушек спецотряда.

Гульсум опомнилась — о чем это она думает? Впервые за две недели пребывания в лагере она вдруг подумала о сексе. Абстрактно, на одно мгновение, и все же. Не случайно монахам запрещают созерцать даже свое обнаженное тело, вспомнила она лекции по истории религии в университете. Гульсум никогда не была ханжой и никогда не была религиозной, все запреты на секс она, как человек современный, презирала. Но она никогда не была и развратной, распущенной. Видно, ее глубокие мусульманские корни не позволяли ей быть такой. В университете за ней ухаживал симпатичный русский парень, но она вела с ним себя довольно сдержанно. Он казался ей примитивным и не вызывал в ней никаких чувств. Хотя совсем она его не прогоняла, он был ей хорошим другом, иногда, правда, становился слишком утомительным в своих проявлениях чувств.

Гульсум изучала мировую литературу, она готовилась стать искусствоведом и филологом, читала Апулея, Боккаччо и даже Маркиза де Сада. Нет, она вовсе не исключала секс из своей жизни. Но он состоится только тогда, когда она по-настоящему полюбит. Просто так, ради экспериментов, ради чувственных удовольствий она заниматься этим не будет ни с кем — это девушка решила твердо. И вот впервые после Москвы она подумала о сексе.

Мыло, полотенце, даже шампунь. Гульсум вымыла голову, еще раз намылила тело. Включила горячую воду.

— Твою мать, холодная пошла! — услышала она голос Лены из соседнего отделения. — Ну что ж я теперь холодной должна смывать все? Надо же, даже здесь не могут сантехнику наладить, козлы…

— Сейчас, потерпи, я закончу, и сюда встанешь, — крикнула Гульсум Лене и убавила горячую воду.

— Нет, вот, кажется, потеплела, — услышала она радостный голос Лены, — ну слава богу, а то и не подмоешься так.

У них общий душ, поняла Гульсум. Когда она включает горячую, у Лены идет холодная, стоит ей включить холодную — у Лены кипяток. И только когда она настраивает душ на среднюю температуру воды, тогда они в равных условиях.

— Подожди, постой еще минутку. Я сейчас. — Она смешала горячую и холодную, получив теплую. — Сейчас как?

— Сейчас нормальная.

— А погорячее хочешь? — спросила Гульсум.

— Хочу, конечно, кто ж не хочет. Но боюсь даже трогать.

Гульсум прибавила холодной.

— Ну как?

— Класс! То, что надо. Ты что, моим душем управляешь?

— Да, он регулируется у меня, так что извини.

— Что за хреновня!

— Ну, а теперь иди под мой душ. Я все.

Гульсум вышла, прошла в комнату со шкафчиками, оделась и вышла на улицу, где ее ждали Хасан и пятеро девушек. Задерживались только Лена и Назахат. Но вот появились и они. По разговорам других девушек Гульсум поняла, что у них были с душем те же проблемы. Кто-то разобрался сразу, кто-то в самом конце сеанса, и поэтому толком помыться так и не успел.

Лена, вся сияющая, благоухающая шампунем, расчесывала свои недлинные, но густые русые волосы.

— В честь какого это праздника нас в душ привезли? — обратилась она к Гульсум. Гульсум пожала плечами. — Чует мое сердце, не просто так. Просто так здесь ничего не делают. Сейчас какую-нибудь гадость устроят. Ну, уж точно отдохнуть не дадут, день еще не кончился, а передышек тут просто так не бывает. Ну точно, вон уже зовет. Пошли, девки.

Русский язык никто, кроме Гульсум, здесь не знал, но все прекрасно поняли, о чем говорила Лена. Они давно научились понимать друг друга по одному жесту, по одному взгляду. Тратить силы на то, чтобы говорить, да еще и не на родном языке, здесь не хотелось. В большинстве своем в основе каждого наречия, на котором говорили девушки, был арабский язык, и еще поэтому они легко понимали друг друга. Но даже если кто арабский и не знал, как Лена, это не служило препятствием для понимания. Психолог тут мог бы найти богатый материал для своих исследований, подумала Гульсум, забираясь в джип на свое место сзади.

— Сейчас у нас встреча с психологами, — сказал Хасан, сидящий рядом с водителем спереди. — Тесты, игры, беседы. Сплошные развлечения. — Хасан включил кассету с арабской музыкой. — Говорите с психологами только по-английски, они ваши языки не знают. — Джип проехал по фантастическому городку и остановился около каменного дома закругленной формы. — Всё, приехали.

К психологам… И тут Гульсум сразу вспомнила душ. Все ясно, почему у Лены он не работал. Это был специальный гомеостатический душ, по которому проверяют совместимость. Она когда-то давно читала книжку по подготовке космонавтов, когда их проверяли, использовали именно такой душ. Самое сложное, когда он распределен на несколько человек, когда на совместимость проверяют не пару, как их с Леной, а команду. Значит, их не случайно поселили в одну комнату, теперь вот проверили душем, и, судя по всему, результаты их совместимости были неплохие, хоть она и не сразу поняла, в чем дело. Может быть, ей предстоит работать с Леной в паре? Она не испытывала никакой особой симпатии к этой слегка вульгарной блондинке, но и отвращения тоже не было. По большому счету Гульсум было все равно, с кем работать. Эмоции свои она спрятала очень глубоко и не давала им выходить наружу, тем более что и повода для этого особого не было. Она берегла эмоциональную энергию для мести.

Гульсум вошла в открытую дверь, на которую указал Хасан. Офис в европейском стиле. Стол, компьютер, лампа, журнальный столик, два кожаных черных кресла. За столом женщина лет тридцати, светлые волосы, короткая стрижка, лицо приятное, если не сказать красивое. Задумчиво смотрит на экран монитора и перебирает клавиатуру. Как Шарон Стоун в фильме «Основной инстинкт», подумала Гульсум. «Шарон Стоун» встала, вышла из-за стола и приветливо протянула руку Гульсум. Девушка пожала ее, но улыбаться в ответ не стала.

— Меня зовут Катрин, а тебя?

— Гульсум.

— Красивое имя. Садись сюда, вот в это кресло.

Катрин села напротив Гульсум, положив ногу на ногу. Гульсум оценила ее длинные красивые ноги, бедра, открывшиеся из-под короткой бежевой юбки. Эта Катрин голой должна быть красива, подумала Гульсум и тут же покраснела: что это с ней? Что за мысли? Наверное, все от душа, так давно она не нежилась под водой и не мылась таким душистым мылом.

Катрин внимательно смотрела в глаза Гульсум. Девушке показалось, что она угадала ее мысли: она сразу же поймала взгляд Гульсум, обращенный на ее длинные оголенные ноги. И тут Катрин повторила классическое движение Шарон Стоун из «Основного инстинкта». Гульсум опять покраснела. Что делает нимфоманка в арабском лагере? Или лесбиянка? Как они здесь ее держат?

— Садись поудобнее, кресла такие мягкие. — С этими словами психолог вдруг залезла на кресло с ногами, выставила вперед колени, откровенно показав Гульсум трусики. Гульсум хотелось ущипнуть себя: уж не снится ли ей это все?

— Ты из России? — спросила Катрин.

Как она догадалась, по акценту? Но ей всегда говорили, что она говорит почти без акцента, подумала Гульсум. И тут же внутренне посмеялась над собой — здесь следят за каждым ее движением. Наверняка гомеостатический душ транслировался на экран монитора Катрин. И она изучала их с Леной поведение.

— Из Чечни, — ответила Гульсум.

— Извини, если спросила бестактно, — Катрин руками обхватила колени.

Она прекрасно знала, что я из Чечни, и знала, что чеченцы не любят, когда их называют россиянами, и все-таки с какой-то целью спросила именно так, подумала Гульсум.

— У тебя очень красивые, умные глаза, красивая фигура, — сказала женщина.

Гульсум решила оставить эти комплименты без ответа. Если бы они находились не в спецлагере, Гульсум решила бы, что к ней просто пристает лесбиянка. А фигуру она точно разглядела в душе.

— Тебе нравится заниматься сексом, Гульсум? — Гульсум молчала. — Ты часто этим занимаешься? Или ты еще девочка?

— А можно я не буду отвечать на этот вопрос? — прямо глядя в глаза Катрин, сказала Гульсум.

— Конечно, можно, — засмеялась Катрин. — Тем более что к делу это совершенно не относится.

— А зачем же вы тогда спрашиваете?

— Вернее, так, почти не относится. Я психолог, Гульсум, я буду с тобой работать, и мне хотелось узнать, до какой степени ты внушаема, подвержена чужим эмоциям, — теперь уже серьезно сказала Катрин.

— Ну и до какой же? — сквозь зубы спросила Гульсум. Разговор ее слегка раздражал, но она давно решила для себя, что будет сдерживать все свои эмоции и даже подавлять их.

— До той, до которой нужно, все в порядке, не волнуйся.

— Я не волнуюсь.

— Волнуешься и ведешь себя очень скованно. От этого и твоя агрессия. Это тебе в минус. Я понимаю, что попала ты сюда не от хорошей жизни. Но мы над этим поработаем.

— Когда? Сейчас?

— Завтра, с завтрашнего дня начнем. — Катрин легко спрыгнула с кресла, подошла к Гульсум, погладила ее по голове. Гульсум поднялась с кресла. Катрин положила руку ей на плечо.

— Завтра я жду тебя в это же время. А ты пока подумай над тем, что ты женщина, очень сексуальная женщина, что тебя хочет каждый мужчина, и ты хочешь каждого. Если к тебе подойдет мужчина, ваш инструктор, например, ты должна посмотреть ему в глаза и обязательно при этом улыбнуться. Это же проделать ты должна со всеми подходящими к тебе мужчинами. Не запрещается и с девушками, тем более что это совсем просто. И постарайся улыбаться не искусственно, не делать американский смайл при пустых окаменелых глазах, а постарайся улыбнуться сначала себе в своей душе, а потом уже тому, кто напротив тебя. — Увидев удивленное лицо Гульсум, Катрин серьезно сказала: — Я не шучу, считай, что это серьезное психологическое задание. Спецзадание.

— А если я не смогу?

— Сможешь. Я понимаю… Ну, вспомни что-нибудь смешное, хорошее, было же такое в жизни.

— Я берегу нервы, — у Гульсум встал в горле комок.

— Я понимаю. В этом и сложность задания. Гульсум, моя задача сделать тебя гибкой, мобильной. Чтобы встречный человек не подумал, глядя на тебя: ага, понятно, это очень мрачная личность, лучше держаться от нее подальше. Ты должна будешь носить разные маски, такая у тебя будет работа. Значит, как хорошая актриса, ты должна уметь играть разные роли. Ну что, поняла? — Катрин улыбнулась вовсе не дежурной улыбкой, она улыбалась вся — и ее глаза весело щурились.

Гульсум кивнула.

— Посмотри мне в глаза и скажи: поняла, Катрин.

— Поняла, Катрин, — повторила Гульсум, глядя в глаза психологу.

— Ну улыбнись, разве тебе со мной так плохо? — смешно поджала губы Катрин.

Гульсум улыбнулась, чего не делала уже, наверное, месяц. Но раздвинула губы в улыбке она через силу.

— Улыбка у тебя просто лучезарная, — усмехнулась Катрин, — ну ничего, все впереди. Ладно, пока, не грусти. До завтра. Завтра будем развлекаться. Я буду учить тебя разным фокусам. — Катрин потрепала девушку рукой по плечу.

Гульсум направилась к двери. Да, значит, действительно будет еще и завтра, и послезавтра, равнодушно подумала она. Эта психолог в короткой юбке ее не раздражала, но все ее шутки и трюки, все ее поведение было так чуждо Гульсум, что ей было все равно — будут ли занятия с психологом, нет ли, — какая разница. В душу хоть не лезет, и то хорошо, и то спасибо. Но, может быть, еще все впереди?

— Да, и еще, Гульсум, — крикнула ей вдогонку Катрин, когда девушка была на пороге. — Запомни, спать с этого дня ты будешь только голой. Считай, что это приказ.

9

Саша был натурой творческой. Любое свое занятие он старался сделать интересным. Работая в «Кошках» с танцовщицами стриптиза, он не мог оставить их выступление на банальном уровне танцев с шестом. В детстве он учился в балетной школе Большого театра, недолго, правда, всего два года, но любовь к балету осталась у него на всю жизнь. Почему-то вдруг на третьем году учебы он стал жаловаться, что не может переносить ужасающие нагрузки, и уговорил родителей перевести его в обычную школу. В школе Большого надо было отдавать всего себя без остатка, а Саша так не мог. С детства он мечтал получить от жизни все и не зацикливаться на чем-то одном, даже красивом и престижном. Он считал, что стал настоящим рокером, а значит, любил жизнь во всех ее проявлениях и терпеть не мог никакой рутины.

Из двадцати девушек, которые танцевали в клубе, особенно выделялись Аня, Маша и Настя. Это были прирожденные танцовщицы, они пришли сюда не потому, что им нужно было заработать денег или выйти замуж за бизнесмена, нет, они хотели только танцевать. Они любили свое тело, относились к нему, как художник к своим орудиям производства. От танца они получали настоящий кайф, постоянно импровизируя, чем часто вызывали недовольство постановщика стриптиза, который опирался на общепринятые нормы и требования клиентов.

Саша всегда поддерживал девушек в их импровизациях и в свободное от работы время обдумывал программу эротического шоу, в котором себе отводил не последнюю роль. Танец он боготворил, ходил на спектакли балета модерн, на все выступления труппы Аллы Сигаловой и думал о том, что сам должен поставить эротическое шоу, тем более что все условия для этого и участницы, с которыми работать сам бог велел, у него были. «Я поверил бы только в такого бога, который умел бы танцевать». Когда прочел эти слова у Ницше в «Заратустре» по рекомендации Павла, он понял, что теперь никакие сомнения не встанут у него на пути. Он посоветовался с хореографом, который консультировал девушек из «Кошек», и тот направил его на курсы бальных танцев, где Саша научился танцевать самбу, румбу, ча-ча-ча, вальс, квик-степ и, конечно, любимое танго. Саша поражал своего учителя — великолепную танцовщицу Любовь Шубашову тем, что схватывал все на лету. Если бы не возраст, говорила Люба, он вполне мог претендовать на международный класс, хотя, учитывая его талант, можно попробовать пробиться и в этом возрасте. Но Саша не хотел. Ему достаточно было эстетического удовольствия, которое он получал, обучаясь у Любы. Вскоре он стал ее ассистентом, показывая ученикам, которые начали заниматься вместе с ним, высший класс танго, венского вальса, квик-степа, джайва, самбы, румбы и ча-ча-ча.

Теперь нужно было претворять свою мечту в жизнь. Этому всегда учил Павел. Поставил цель — добивайся ее. Чтобы окончательно подкрепить свое желание поставить эротическое шоу с Машкой, Настей и Анькой, сценарий которого давно сложился в голове, он позвонил брату и решил перед работой заскочить к нему посоветоваться. Он не собирается долго репетировать, тем более что девчонок бесплатно это делать не заставишь. Хотя, может, он и ошибается, может, они, так же как он, проникнутся его идеей?

Саша любил все делать быстро. Если он что-то задумывал, он должен был моментально воплощать задуманное в жизнь. Он во всех красках представил, как будет танцевать с девчонками румбу, как постепенно они будут под нее раздеваться. Как потом неожиданно перейдут на сюжет «Кармен». Кровь, страсть, секс. Эти три девочки умеют танцевать все, что им ни скажешь, — хоть пассадобль, хоть танго. Они гениальные танцовщицы и не должны распять свой талант на шесте.

С такими мыслями Саша вошел в квартиру к Павлу.

Павел сварил кофе, показал брату на кресло, и они расположились друг против друга. Так, сидя в кресле напротив клиента, чтобы находиться точно в одинаковых условиях, Павел проводил свои консультации. Он внимательно выслушал брата, отхлебнул кофе, поставил чашку на блюдце и сказал:

— Не пойму, что тебя смущает? Хочешь ставить шоу — ставь. Тем более в голове ты его уже поставил. Я прав?

— Как всегда, — довольно и немного смущенно улыбнулся Саша. — Но меня знаешь, что смущает? Все будут говорить: постановщик балета, хореограф, значит, голубой. — Саша лукавил. Его это нисколько не волновало. Но он хотел получить официальную санкцию на новое предприятие у брата психолога.

— От кого я это слышу! — расхохотался Паша. — От рокера, от ди-джея стрип-клуба! Да разве тебе не плевать, что о тебе будут говорить? Тем более когда дело касается того, о чем ты мечтаешь? Пусть говорят что угодно, пусть считают тебя хоть транссексуалом. Это их проблемы. Тоже мне рокер! Общественности испугался.

— Все, понял, иду репетировать, если, конечно, они согласятся. Шоу с моими девчонками я придумал колоссальное. Такой эротический латинос в стиле «Кармен».

— Ну и вперед. Давай. Всецело поддерживаю. Не все же трахаться в ди-джейской.

— Ты мне просто завидуешь, — улыбнулся Саша. Он не обижался на брата, знал, что тот говорит без злого умысла, без малейшего желания задеть за живое.

— Может, и завидую, — покачал головой Павел.

— Так в чем же дело? Я сколько раз говорил тебе: приходи ко мне — устроим групповуху.

— Опять ты за свое. Ладно, мне пора, давай уматывай, у меня клиент через десять минут. Кстати, твой Олигарх. Благодарю за заботу.

— Ты что, иронизируешь?

— Да нет, извини, просто, знаешь, не хотелось бы, чтобы он о своих темных делах рассказывал, а потом жалел.

— А ты скажи ему сразу, что тебя интересует в первую очередь его душа, а не его бизнес.

— Да, ты прав, Шурик, но беда в том, что он может эти две вещи совсем не разделять. Ну ладно, пока.

Саша вышел из подъезда и увидел черный «Мерседес» Олигарха. Надо было выйти на пять минут раньше, подумал он.

Кудрявцев шел в сопровождении охранника и приветливо протягивал Саше руку. Они поздоровались.

— Знаете, я только что о вас думал, — сказал бизнесмен.

Саша вопросительно поднял брови.

— У нас сегодня гости из Италии, синьор Ринато из Турина. Он импресарио шоу-групп, владелец сети ночных клубов в Турине, Милане и окрестностях. Хочет посмотреть наше стрип-шоу. Я как раз хотел вам звонить, чтобы сегодня самые лучшие девочки танцевали, пусть другие отдохнут, а самые талантливые танцуют подольше. Вы знаете, о ком я говорю. О тех, кто любит импровизировать. И еще, извините. Забыл, как вас…

— Александр.

— И еще, Александр, такая просьба, если это возможно… Я знаю, вы человек талантливый. В рок-группе играете. Нельзя ли придумать что-то такое экстраординарное, может, вашу рок-группу позвать и изобразить какое-нибудь шоу? Я понимаю, так дела не делаются, когда до выступления несколько часов осталось. И все же, вы лидер рок-группы, а значит, человек с воображением. Попробуйте, а? Пусть это будет не отработано, сыро — не важно. Главное — спонтанность, импровизация. Итальянцы это любят. Дежурными движениями на шесте их не удивишь.

— Для вас так важно, чтобы им понравилось? — спросил Саша.

— Они отбирают группы для работы в Италии. Это было бы полезно всем — и девочкам, и вам. Вас я вижу там в качестве их директора, без вас их отпускать нельзя. Они вас любят, уважают, ну, и прочее. — Олигарх посмотрел на часы. — Опаздываю к вашему брату. Ну, и платят они хорошо. Все останутся довольны. Попробуете, а?

— Прям так сразу? — улыбнулся Саша. Он слегка заволновался. Вот тот самый случай, когда можно проверить, насколько осуществимо задуманное. Нельзя упускать такой шанс. Четкая программа шоу давно сложилась в голове. Если порепетировать с девчонками часа два перед представлением, может, что и получится. Эх, лиха беда начало!

— Да, прямо так, сразу, — рассмеялся Кудрявцев. — А как еще? Ну, попробуете? — Он прикоснулся к Сашиному плечу.

— Я вообще-то думал о шоу-программе, и кое-какие наметки есть. Рок-группа тут не нужна. Есть планы стрип-шоу на испанские темы.

— Ну, вот и прекрасно, сегодня и прокатите. Я тоже приду смотреть. И не волнуйтесь: не получится ничего — не надо, пусть будет как будет. Но мне почему-то кажется, что у вас все получится. Ладно, до вечера, вернее, до ночи. Мне пора. — Сергей Кудрявцев еще раз кивнул Саше и вошел в открытую телохранителем дверь подъезда.

Вот так, стоило только представить, получить «официальное разрешение» психолога, как все само плывет в руки. Саша был возбужден от неожиданного предложения и лихорадочно просчитывал варианты возможного развития событий. Сегодня надо выступать. Хотя шоу существует пока только в его воображении. Девчонки вообще об этом пока не знают. А тут еще перед итальянцами, которые могут пригласить в Милан. Круто. Да, такой шанс нельзя упускать ни в коем случае. Надо срочно звонить Машке.

Маша отреагировала адекватно. Надо, значит, надо. Остальных девушек пригласить на три часа раньше тоже не составило труда. Когда узнали, что, возможно, им светит работа в Италии, да еще и с их любимым Шуриком, они завизжали от восторга.

Шоу? Не волнуйся, Санек, станцуем все что надо. Хоть классический балет. Они были недалеки от истины. Саша задумал эротическую пантомиму на музыку из «Кармен-сюиты» Щедрина. Сам он выступит в роли Хосе, Анька — Кармен, Машка с Настюхой — работницы табачной фабрики. Все должно быть в красном цвете. По телефону решили, что девушки с табачной фабрики будут в красных купальниках, которые и снимут на радость итальянцам. А Кармен — вообще без нижнего белья, только в красном платье на голое тело. Платье будет в танце распахиваться, подниматься, развиваться, как у Мерилин Монро белое, и это будет гораздо эротичнее, чем если бы она была в купальнике или обнаженная. Ревновать Хосе должен к итальянцам, мимо которых будет виться Кармен, и в конце концов имитировать убийство. Он возьмет большой кинжал и вонзит ей под красное платье в подмышку. В этот момент платье должно оказаться на полу, у ее ног, и Кармен, обнаженная, упадет на руки Хосе.

Музыку Бизе — Щедрина Саша решил варьировать с латинскими ритмами. Поскольку сам он будет на сцене, попросил приятеля ди-джея подменить его за пультом. Он будет в черном плаще, в котором когда-то, еще в институте, играл Гамлета.

Когда начали репетировать, Саша понял, что в кандидатурах он не ошибся. Волновался он напрасно. Девушки сразу включились в игру. Для стрип-клуба такие танцы были невиданной роскошью, просто высшим пилотажем. Аня была страстной, зажигательной Кармен. Ее внешность вполне соответствовала. Великолепное красное платье она позаимствовала у знакомой актрисы. У девушек были модные красные купальники-бикини, в которых они танцевали стриптиз, и ничего искать для этого шоу им было не нужно. Платье Кармен развивалось так высоко, что все ее прелести открывались довольно часто. Что и требовалось от Кармен.

Начали, правда, с обычного стриптиза. На этот раз выходили самые эротичные девчонки. Саша предупредил за час до начала, кто сегодня будет выступать, а кто — отдыхать. Тем, кого отстранили, было не так обидно, потому что сумму за ночь они получили такую же, а сачкануть, отдохнуть всегда были не прочь. Все, кроме истинных танцовщиц, занятых в шоу, — Ани, Маши и Насти. Для них бы отстранение от выступления равнялось трагедии. Но их и не отстранили, более того, им доверяли полностью — их вкусу, способности к импровизации, их мастерству.

И вот раздались первые аккорды «Кармен-сюиты». На сцене показались девушки в рабочих халатах и стали слегка покачиваться под музыку. Потом вышла Кармен в красном платье, и тут музыка Бизе — Щедрина сменилась неожиданной румбой. Вышел Хосе, обнял Кармен, и они начали свой медленный плавный и в то же время очень темпераментный танец. Девушки сняли халаты, бросив их на пол, и извивались вокруг пары. Румбу сменило танго. Страсти накалялись. То и дело раздавались аплодисменты — довольно большая редкость во время представлений в «Кошках». Обычно аплодисментами награждали после выступления, и далеко не такими бурными. Группа итальянцев, которая сидела в центре зала — Саша и девушки их вычислили сразу, глаз у них был наметанный, да это было совсем нетрудно, — встречала восторженно. Девушки спускались со сцены в зал, стараясь коснуться сидящих за столиком мужчин обнаженными бедрами.

И тут опять зазвучала «Кармен-сюита», та самая знаменитая обработка арии Тореодора из оперы Бизе, которая принесла славу Родиону Щедрину и под которую исполнила один из лучших своих танцев Майя Плисецкая. Кармен начала свой инфернальный танец. Сначала она извивалась на сцене, делая бедрами такие резкие движения, что платье иногда взметалось так высоко, что девушка на доли секунды оставалась обнаженной. То, что волосы на лобке исполнительница роли Кармен не стригла под модный пентхауз, очень помогло ей — она со своим черным треугольником внизу живота выглядела настоящей жгучей испанкой. Мужчины были в шоке. Да и женщины не могли скрыть восхищение, такого в стриптиз-клубе «Кошки» они не видели ни разу.

Кармен спустилась вниз, в зал. Зазвучала самба. Танцовщица начала весело виться вокруг итальянцев, задирая платье руками.

— О-о-о, Ка-армен! — завопил один из иностранцев и попытался обхватить ее за талию. Но девушка ловко увернулась. Она подошла к другому и вдруг села ему на колени и обвила шею руками. Он просунул руку под платье. Она не убрала ее. Но вскоре встала с его колен, самба сменилась зажигательным ча-ча-ча, и Кармен-Аня продолжила свои игры с мужчинами. Хосе стоял на сцене и мрачно смотрел на свою возлюбленную. Но когда она подошла к одному из мужчин, на этот раз это был завсегдатай клуба, подняла подол платья и обвила им голову мужчины, предоставив всем, находящимся за столиками, рассматривать всю себя снизу до пояса, Хосе угрожающим шагом в ритме боссановы направился к ней. Он схватил ее за руку и поволок на сцену. Кармен, вырываясь, как и полагалось по роли, эротично раскачивала бедрами и поднимала руками платье вверх. И тут Саша решил слегка переиграть сцену убийства. Он должен был хватать кинжал, который лежал тут же, рядом, на полу, но, увидев на одном из стоящих рядом со сценой столиков бокал с темным красным вином, он нагнулся, взял его и плеснул Кармен в лицо. Саша успел только увидеть возмущенное лицо Ани. Он сделал ей знак: потерпи, родная, это же так эффектно.

И только тут он взял кинжал и, подняв платье, просунул ей подмышку. Кармен застыла (опять играла музыка Бизе-Щедрина), и по ее лицу и плечам стекало красное вино, она раскачивалась, как будто в предсмертной агонии. И тут Саша решился еще на одну импровизацию. Он подошел к ней, рванул платье, и оттуда выскочила упругая грудь, вся в красной жидкости. Платье упало к ногам Кармен. Она стояла обнаженная, протягивая в мольбе руки к Хосе. Он обнял ее, и она стала падать в его объятиях.

Ди-джей поставил меланхоличного Леонарда Коэна, его знаменитую песню «Танцуй со мной до конца любви».

Touch те with your naked hand,

Touch me with your glove.

Dance me to the end of love, —

раздавался бархатный бас канадского певца, а голая Кармен лежала на сцене, глядя на зрителей широко раскрытыми глазами, призывая скорбеть вместе с ней. Хосе в плаще и черной шляпе — шляпу принесли с опозданием, когда шоу завершалось, но все равно не зря, — в финале выглядел очень эффектно. Хосе сидел над Кармен и вытирал ей слезы. Потом поднял ее на руки и под восторженные аплодисменты, крики «браво!» унес за кулисы.

Через полчаса после этого спектакля работницы табачной фабрики Маша и Настя, роковая Кармен и несчастный Хосе сидели за столиком с синьором Ринато и обсуждали условия контракта работы в Милане, на котором уже стояла резолюция Сергея Кудрявцева.

10

Дима работал в госпитале неделю. Он потихоньку стал привыкать к грому гаубиц и пальбе полковых минометов. Чеченцев он не боялся, они все относились к доктору Дмитрию, как они его называли, с любовью и надеждой. Все — и женщины, и старики, и дети, и мужчины, среди которых наверняка были те, кто помогал боевикам. Дима об этом не думал, он вообще в Гудермесе думал мало — он только действовал. Работала бригада круглосуточно, подменяли друг друга на некоторое время, таким образом выкраивая время на сон. Наряду с серьезными сложными операциями проводили привычные, бытовые, работали с аппендицитами, травмами, ожогами, переломами.

Однажды привезли семнадцатилетнюю девушку — подозрение на аппендицит. Для опытного хирурга аппендикс — операция, которую он может делать, одновременно читая газету. Но сначала надо ощупать, выявить аппендицит. Дима предложил девушке лечь на кушетку и поднять подол, чтобы он мог прощупать живот. Она легла, но платье задирать не собиралась. Тогда Дима сделал это сам. Он прикоснулся к ее животу, но она резко отбросила его руки и поправила платье. Дима тут же понял: шариат, ислам, серьезная девушка.

— Как тебя зовут? — он старался говорить очень мягко. Он неимоверно устал, еле держался на ногах и мечтал о том, чтобы хоть часика три поспать. Говорить громче он, наверное, не смог бы все равно, сил не было.

— Малика, — глядя в потолок, ответила девушка.

— Так вот что, Малика, у тебя подозрение на аппендицит, а выявить я его могу, только прощупав тебе живот.

— Через платье трогай, — сказала девушка сквозь зубы.

Дима встал с кушетки, подошел к столу, сел.

— Через платье я лечить тебя не буду, Малика. Не нравится — иди к своим врачам, которые и трогать и оперировать тебя будут через платье. Интересно, как ты себе такую операцию представляешь?

— Ладно, хорошо. — Малика подняла платье, открыв свой смуглый живот. — Иди, щупай.

Дима подсел к ней и стал прощупывать живот. Аппендицит, нет сомнения.

— Ну что ж, оперировать тебя будем, Малика. — Увидев ее широко раскрытые от ужаса глаза, Дима не смог сдержаться и рассмеялся: — Да не бойся, операция самая обычная, под наркозом, больно не будет.

— Мне не нужен наркоз, — серьезно сказала Малика, — оперируйте так.

Дима хотел опять попросить девушку обратиться к своим врачам и избавиться от строптивой чеченки, но сил у него на возражения не было никаких. Он посмотрел на нее, и ему стало ее жалко.

— Хорошо, как скажешь, без наркоза, значит, без наркоза. — Он, конечно, не допускал такой возможности и не собирался отменять наркоз. Она все равно ничего не поймет. Скажем, что делали без наркоза.

Дима попросил Малику подождать здесь, а сам пошел в поисках медсестры, чтобы та подготовила девушку к операции.

После операции он просто не чувствовал под собой ног. Утром, когда открыл глаза, он даже не помнил, как добрался до кровати, как будто накануне перепил до обрыва памяти. Дима посмотрел на часы: как же так? Почему его не разбудили? Он проспал целых восемь часов! И тут же все понял: коллеги решили дать ему отдых. Ну ладно, он им «отомстит». Сегодня будет работать в две смены.

Дима проведал Малику. Он спросил, как у нее дела, как она себя чувствует, и был удостоен ее улыбки и благодарностей.

— Меня оперировали без наркоза? — строго спросила она.

— Ну, конечно, Малика, все сделали так, как ты просила.

— А почему же тогда мне совсем не было больно?

— Тебе было больно, но ты испытала такой шок, при котором боли не чувствуют, и, видимо, морально ты очень хорошо подготовилась к операции. Ты молодец, Малика!

Девушка просияла. Хирург Дмитрий Кочетков продолжил обход. Он провел две несложные операции, и впервые за неделю у него появилось немного свободного времени. Дима попил чаю с медсестрой Таней, побеседовал с молодым белгородским омоновцем Юрой. Юра показал Диме фотографию своей невесты. Как только вернется в Белгород, они сразу поженятся, сказал он Диме. Осталось совсем немного — меньше, чем два месяца. Это была их охрана, которая состояла из молодых ребят. Окончание срока службы в Гудермесе у них совпадало со сроком бригады медицины катастроф: Димина бригада должна была проработать два месяца, Белгородский ОМОН — четыре. Но два месяца и одна неделя были уже позади.

Больные не поступали, и доктор собрался выйти в город купить продуктов, но тут вошла медсестра:

— Дмитрий Андреевич, парня привезли с разрывом мочевого пузыря.

— Тань, я такие операции никогда не делал, — сказал Дима.

— Скажу, пусть везут в Моздок?

— А в каком он состоянии?

— В тяжелом.

Дима вздохнул:

— Пусть готовят к операции.

Он взял учебник хирургии и открыл на нужной странице. Операция предстояла кропотливая, но крайне сложной ее назвать было нельзя. Ну что ж, не зря я отдыхал, вчера бы я точно не взялся, а сегодня надо попробовать. До Моздока парня могут не довести.

Ассистировал хирург Самвел Гебарян, армянин, который тоже никогда таких операций не проводил, но ассистентом на них он был, и это вселяло надежду. Характер у Самвела отличный, веселый, жизнерадостный. Этот армянин не унывал ни в каких, даже самых тяжелых ситуациях. Работать с ним легко и приятно. Они с Димой ровесники, окончили институт в одно и то же время. Правда, Самвел учился в Питере, и родом он был из города на Неве. Самвел и Дима понимали друг друга с полуслова.

Приступили. Время от времени Самвел заглядывал в книжку и давал ценные указания. Подошли к самому главному этапу, когда надо расслаивать ткани, выделив мочевой пузырь. Мокрый от пота, Дима собрался духом и опустил твердую руку со скальпелем на ткань Сулеймана. И тут раздался грохот, в глазах потемнело, и Дима только увидел, как Татьяна присела от шока. Самвел молча смотрел на Диму, Дима на Самвела. Скальпель из рук он не выпустил. Но видел своего ассистента с трудом. Он не ослеп от вспышки. Он видел прекрасно и чувствовал себя так же спокойно и бодро. Но света не было.

— Подстанцию взорвали! — вбежал Юра. — Света нет, у вас операция?

— Да, и очень сложная, — сказал Дима. — Срочно позови всех, кто есть поблизости.

Операция продолжалась еще около часа. Над больным стояли все медсестры, которые были в бригаде, и четверо омоновцев. Они держали свечи и зажигалки. Дима и Самвел оперировали.

Операция длилась четыре часа пятнадцать минут. Больного отвезли на свое место отдыхать, а Дима и Самвел сняли халаты, которые можно было выжимать от пота.

Света и тепла не было еще неделю. Дима ездил в министерство, долго ругался с местным чиновником — непробиваемым Мовлади Исмаиловым. Позиция чиновника была примерно такой: ваш госпиталь — ваши проблемы. А то, что лечили пол-Чечни, хотя госпиталь был детский, это тоже, оказывается, их проблемы, их никто об этом не просил.

Возмущение и обида толкнули было отказать в лечении всем, кто обращается в госпиталь, и сообщить об этом Исмаилову, но потом он остыл: люди не виноваты в бюрократизме чиновника. И неизвестно еще, бюрократизм ли виной его несговорчивости, возможно, дело было гораздо серьезнее, возможно, он боялся каких-то других сил.

У Сулеймана от застоя легкого развилась пневмония. Его усиленно лечили, провели курс уколов. Но тяжелее всего Сулейман переносил невозможность кашлять, при этом он испытывал сильные боли в животе. А кашлять ему было необходимо. И тогда Дима сильно сжимал его талию, тем самым помогая Сулейману откашляться без боли.

Наконец Сулейман выздоровел и чуть ли не со слезами распрощался с медицинским персоналом госпиталя, и в особенности с доктором Дмитрием. Дима знал, что теперь в Чечне у него появился еще один верный друг, на чьей стороне ни был бы Сулейман. Если он пойдет в отряд боевиков, значит, у него теперь и там свои люди.

11

Думала ли когда-нибудь Гульсум, что будет заниматься боевыми искусствами, синтезом ушу, каратэ, тэквондо? И что за такой короткий срок освоит основы рукопашного боя? Она всегда считала: чтобы в чем-то чего-нибудь достичь, нужны годы упорных занятий. И вот оказалось, что даже за несколько недель из девушки, которая видела каратэ только в кино и по телевизору, можно сделать бойца. Гульсум нисколько не опасалась, что пропустит удар от таких же, как она, даже от инструктора. Она не признавалась себе в своих эмоциях до конца, но в глубине души чувствовала, что занятие рукопашным боем ей доставляет удовольствие. Разминка разогревала мускулы, и Гульсум впервые ощущала мышечную радость. Отработка ударов с последующим боем делала ее сконцентрированной, полной энергии. И ей нравилось это ее состояние.

После традиционной разминки — раньше Гульсум казалось, что она ее так изматывает, что ничего потом не сделаешь, но она быстро привыкла, и разминка стала ей необходима, как воздух, — Хасан показывал удары ножом и способы, как от них защищаться. Гульсум стояла в паре с Суфией и выбивала ногой из ее рук нож. Потом они поменялись ролями. Потом приступили к спаррингу. Суфия атаковала, Гульсум четко и внимательно защищалась. Суфия неосторожно раскрылась и получила удар ногой в грудь. Охнула, отлетела и упала. Но быстро поднялась и опять бросилась на Гульсум. Гульсум видела, что Суфия еще не окончательно оправилась от пропущенного удара, и сделала ложное движение. Суфия отреагировала на него, ставя блок. И в этот момент Гульсум нанесла три быстрых удара кулаками: в грудь, в живот. А когда Суфия попыталась провести удар ногой, в этой ситуации совершенно не оправданный, Гульсум быстро подкосила левую ногу, на которой стояла Суфия, и та оказалась на земле. Гульсум тут же села на колени рядом с девушкой.

— Как ты? — спросила она Суфию.

Та тяжело дышала. В глазах стояли слезы, но Гульсум поняла, что это слезы не боли, а обиды поражения. Гульсум улыбнулась Суфии — у нее было задание смотреть в глаза всем и улыбаться. Суфия удивленно смотрела на Гульсум.

— Ты в порядке? — спросила Гульсум. — С тобой трудно драться.

— Ты меня успокаиваешь, — тяжело дыша, сказала Суфия. — Вон как ты меня легко отделала.

— Мне просто повезло, ты сильно открывалась. Не спеши — и у тебя все получится.

— Ты так думаешь? — Суфия тоже улыбнулась Гульсум.

— Уверена, — Гульсум протянула руку. — Вставай, продолжим, а то на нас уже подозрительно смотрит инструктор.

После обеда им дали полчаса на то, чтобы переодеться: они опять поедут к психологам. Все девушки обрадовались этому сообщению Хасана, все, кроме Гульсум. Ей не понравилось общение с Катрин. Поговорив с Гульсум всего один раз, психолог успела вывернуть ей душу наизнанку. Гульсум вовсе не хотела менять свое мрачное сосредоточенное состояние на более раскованное, открытое. И это был только первый день. Чего же нужно ожидать дальше?

Они опять приехали в этот фантастический городок. Девушки уже собрались направиться туда, где были вчера, в резиденцию психолога, но Хасан скомандовал идти совсем в другую сторону. Они прошли в другой корпус. Хасан провел их в комнату, где стояли письменные столы, как в школе. Этим комната напоминала ученический класс, только окон в ней не было. Девушки еще не успели рассесться по местам, как вошел мужчина, скомандовал «Садитесь!» и начал свой урок. Занятие посвящалось изучению взрывных механизмов.

Никаких записей, конспектов, блокнотов. Все надо запоминать. Вот эти провода сюда, эти сюда, если вынуть — разрядка, соединить — взрыв. Гульсум поняла, что им объясняли принцип. Специалистов из них все равно не сделают, да это и не нужно, главное — понять, как в случае необходимости воспользоваться взрывным устройством. Человек в зеленой защитной форме, по виду араб, продемонстрировал им несколько взрывных устройств, показав каждой из них вблизи. Знакомство с этими коробками с проводами и кнопками не вызвало у Гульсум никаких эмоций, она никак себя не ассоциировала с ними. И, выйдя из кабинета, она тут же обо всем забыла.

Они подошли к знакомому корпусу. Значит, занятия с психологом все же состоятся. Наивно рассчитывать, что их могли бы предоставить самим себе — впереди еще целый вечер, решила Гульсум.

Гульсум позвали первой. Остальных девушек пригласили в две другие комнаты. Гульсум вошла, и ее встретила улыбающаяся красивая Катрин, только на этот раз она была не в юбке, а в плотно обтягивающих белых джинсах, которые ей очень шли. Эти джинсы выглядят на ней не менее сексуально, чем короткая юбка, опять удивилась Гульсум, и как арабы позволяют ей так одеваться? Но, видно, здесь об этом не думают вообще — здесь все заняты только делом.

— Ты выполнила мое задание, Гульсум? — спросила Катрин, показывая девушке на кресло.

— Я старалась.

— Старалась? Интересно как? Расскажи.

Гульсум молчала.

— Вот именно. — Катрин взяла со стола ручку и сказала: — Ну-ка покажи, как ты будешь стараться взять ее.

Гульсум потянулась к ручке. Катрин отодвинула ее.

— А теперь возьми ее.

Гульсум протянула руку и взяла.

— Что ты сейчас сделала?

— Взяла ручку.

— Правильно. А перед этим?

— Старалась взять. — Гульсум поняла, куда клонит Катрин.

— Так вот, надо действовать, а не стараться. Как можно стараться улыбаться? Ну-ка покажи мне. — Гульсум опустила глаза. — То-то. «Стараться» в принципе это фикция, отговорки. Либо делаешь, либо нет, ясно?

Гульсум кивнула. Катрин сегодня была гораздо серьезнее, чем вчера, и настроена очень по-деловому. Она даже стала немного агрессивной. Такой стиль был больше по душе Гульсум, чем фамильярно-приветливый и псевдоприятельский.

— Откинься в кресле, как тебе удобно, и закрой глаза, — сказала Катрин, и сама, как будто показывая позу Гульсум, расслабленно расположилась в кресле и опустила голову на спинку. Гульсум подчинилась.

Когда она открыла глаза, то поняла, что прошло очень много времени. За окном было темно. Катрин смотрела на нее. Ее губы были раздвинуты в приветливой улыбке.

— На сегодня все, — сказала психолог. — Ты хорошо поработала. До завтра.

На следующий день Гульсум поехала к психологу с утра. После завтрака, когда все девушки собирались на урок рукопашного боя, Хасан вдруг подошел к Гульсум и сказал, что сегодня она едет в Центр — так он называл городок, похожий на декорацию к «Звездным войнам», — на целый день. Ей показали, что машина ждет ее. Гульсум села в джип. В машине, помимо водителя, находились еще двое мужчин: один арабской внешности, другой — европейской. Машина помчалась сквозь пустыню.

Гульсум стала обращать внимание на окружающую местность, природу. В первые дни она не видела ничего, и ей было абсолютно все равно, где она находится. Она долго смотрела на верблюда, спокойно прогуливающегося в загоне. Гульсум вспомнила детство, когда она с родителями месяц жила в Москве на Малой Бронной у двоюродной сестры мамы. Гуля, как звала ее тетя Зухра, микробиолог, успела тогда дважды посетить зоопарк. Почему-то вдруг вспомнилась одна из любимых в детстве книжек — «Алиса в стране чудес». Эту книжку она перечитывала и в десятом классе, и потом, в университете, и она даже не показалась ей детской, а, напротив, глубокой и философской. И сейчас Гульсум вдруг подумала, что она та самая Алиса, которая провалилась в другой, совершенно неведомый ей мир, мир со своими странными и жестокими правилами. Нет, провалилась она в него не тогда, когда оказалась в пустыне, а немного раньше, когда вернулась из Москвы домой и узнала страшную новость.

Джип подъезжал к городку, и Гульсум прогнала странные мысли, которые ей сейчас были совершенно не нужны. Надо не допускать сантиментов в свою голову, твердо решила Гульсум. Она не могла предвидеть, что на сеансах с Катрин она будет сегодня заниматься именно этим. И в том, что перед посещением Катрин она вспомнила Алису и зоопарк, было что-то мистическое, так ей вскоре показалось. В действительности же все объяснялось просто. Психология — это наука, которая направлена на изучение человеческой души, не случайно корень она имеет «психо», что означает — душа. И каким бы прикладным целям она ни была посвящена, как в случае с Катрин, психология так или иначе пробуждает к жизни деятельность этой самой души, а значит, обостряет и мировосприятие. Гульсум как раз и переживала по дороге к психологу один из таких моментов, когда разглядывала верблюда и пески, красота которых неожиданно открылась ей. Но впереди предстояла еще большая работа души Гульсум.

Катрин встретила Гульсум, как всегда, приветливо, причем ее улыбка не была похожа на безжизненный искусственный смайл, который надевают для приличия.

— Нам предстоят два долгих дня. Надеюсь, ты не очень расстроена этим?

Увидев удивленные глаза Гульсум, Катрин обняла ее за плечи:

— Да, да, Гульсум, ты поступила ко мне в распоряжение не на один день. Мы будем работать двое суток с перерывом на сон и еду. Одним словом, приготовься к полному погружению в сферы психологии. Думаю, что как человеку, изучающему литературу… Ведь ты училась на филологическом, да?

— На искусствоведческом.

— Ну, это близко. Так вот, как исследователю человеческой культуры тебе будут небезынтересны некоторые вещи, о которых ты сегодня узнаешь. В литературе об этом не говорится. — Посмотрев на Гульсум и не увидев в ее лице сильной заинтересованности, психолог решила закончить предисловие: — Ну, или почти не говорится. А сейчас пойдем. Для начала небольшая процедура, которая не потребует от тебя никаких усилий, — энцефалограмма.

Катрин провела Гульсум в кабинет, где ее усадили в кресло и к голове присоединили электроды. Перед компьютером сидел молодой человек в белом халате, который нажимал клавиши. Катрин кивнула ему и вышла, закрыв дверь. Молодой человек нажал кнопки на рядом лежащем пульте, и в глаза Гульсум ударил такой яркий свет, что она прищурилась. Но тут же закрыла глаза и представила, что она под ярким солнцем в пустыне. Так все болезненные ощущения от сверхъяркого света пропадали.

Свет выключили, и Гульсум показалось, что настали сумерки. Потом вдруг раздался резкий сигнал сирены. Он проникал как будто сквозь кожу головы прямо внутрь, отдаваясь в голове звоном. Но противный сигнал длился несколько секунд и тоже затих. Какая тишина, подумала Гульсум, как хорошо в тишине.

Молодой мужчина в белом халате еще какое-то время стучал по клавиатуре, Гульсум пыталась взглянуть на экран монитора, но ее положение ей этого не позволяло, она сидела вполоборота к компьютеру. Затем он подошел к Гульсум, отсоединил датчики от ее головы и показал ей на дверь: она может идти.

Не успела Гульсум выйти в коридор, как услышала голос Катрин:

— Заходи, я жду тебя.

Гульсум вошла в знакомую дверь. Она посмотрела на кресло и услышала:

— Сейчас тебе придется сесть за стол и поработать. А в кресле буду сидеть я и задавать тебе вопросы. Ты должна ни секунды не раздумывая, сразу отвечать на них. Вопросы простые, думать нечего, отвечать только «да» или «нет». «Да» — зеленая кнопка, «нет» — красная. Ясно?

Гульсум кивнула.

— Садись вот сюда, — Катрин провела Гульсум за стол, который соединялся боком со столом психолога.

— Вот кнопки, больше тебе ничего не нужно.

Катрин прошла в кресло, удобно села, положив голову на спинку и закрыв глаза. Гульсум обратила внимание на то, что Катрин каждый день одевается по-новому. Сегодня на ней были белые вельветовые джинсы в обтяжку, легкая полотняная рубашка светло-коричневого цвета, скорее мужская, чем женская. На ногах светло-коричневые босоножки, которые Катрин сбросила и расположилась в кресле с ногами, скрестив их по-турецки.

— Ты готова? — Гульсум кивнула. — Готова? Не слышу! — крикнула вдруг Катрин.

— Да, — твердо ответила Гульсум.

— Всегда говори ясно и четко, если решила объясниться. И свои желания выражай тоже четко и ясно, а то ведь не всегда окружающие тебя люди смогут сообразить, чего ты хочешь.

— Ничего не хочу, — спокойно сказала Гульсум.

— Об этом мы еще поговорим. А сейчас от тебя требуется, только не задумываясь, нажимать кнопки. Нажимать обязательно! Никаких промежуточных мнений быть не может. Если не знаешь, что ответить, нажимай ту, к какой тянется рука. Если не тянется ни к какой, все равно нажимай. Главное — нажать, ясно? Подсознание само решит за тебя. Я буду задавать вопросы в первом лице, чтобы тебе было легче. Готова?

— Готова.

— Тогда поехали. — Катрин с закрытыми глазами начала задавать вопросы:

— Мне трудно отказывать, отвечать «нет»?

— Задумываюсь ли я перед тем, как предпринять что-либо?

— Часто ли у меня бывают спады и подъемы настроения?

— Обычно я поступаю и говорю быстро, не раздумывая?

— Часто ли я чувствую себя несчастным человеком без достаточного на то основания?

— Выхожу ли из себя, злюсь ли?

— Часто ли я действую под влиянием минутного настроения?

— Предпочитаю ли книги встречам с людьми?

— Легко ли меня обидеть?

— Я вспоминаю бабушек?

— Часто ли меня беспокоит чувство вины?

— Считаю ли я себя человеком возбудимым?

— Чувствительным?

— Я больше молчу, когда нахожусь в обществе других людей?

— Волнуюсь ли я по поводу неприятных событий, которые могли бы произойти?

— Бывает ли у меня сердцебиение от волнений?

— Могу ли я назвать себя нервным человеком?

— Страдаю ли я от бессонницы?

Гульсум быстро отвечала на вопросы. Иногда у нее возникали сомнения, какую кнопку нажать, но она тут же вспоминала указание Катрин и нажимала, не думая. Вся процедура заняла около часа. Наконец Катрин замолчала, и Гульсум поняла, что прозвучал последний вопрос.

— Хорошо, — сказала Катрин, встала с кресла и заняла свое место у компьютера.

— Теперь садись в кресло. — Гульсум вышла из-за стола, прошла в кресло и расслабленно откинулась на спинке. В комнату вошел тот самый молодой мужчина в белом халате, который делал Гульсум энцефалограмму, подошел к столу Катрин, протянул ей листы и вышел. Катрин внимательно читала лист. Результаты моего обследования, поняла Гульсум.

— Очень хорошо, — сказала Катрин, — как я и предполагала, ты в полном порядке. Никаких отклонений, очагов возбуждения не видно, болезненные мозговые реакции отсутствуют. Замечательно. Ты довольна?

Гульсум пожала плечами. Почему она должна быть довольна или недовольна? Ей абсолютно все равно.

— Ну ладно. А теперь скажи мне, дорогая Гульсум, бывают ли в твоей жизни хорошие воспоминания? Я понимаю, что недавно ты перенесла большое горе и оно все заслонило от тебя, но ведь наверняка до него все было не так уж и плохо? Я права?

Гульсум кивнула.

— Вот видишь. Я знаю, что ты училась в университете, в Москве, все было не так уж и плохо. Но я сейчас прошу тебя рассказывать не о веселой студенческой жизни. Нет, я о другом. У каждого человека есть какое-то детское секретное воспоминание, которое он вспоминает в трудные минуты. Ваш или нет, извини, русский писатель Достоевский, говорил, что если оно у человека есть — а я верю, что оно у тебя есть, — то ему ничего не страшно в жизни.

Гульсум молчала.

— Тогда так. Видно, пока тебя не посвятишь в систему, от тебя ничего не добьешься. Я понимаю. Хорошо. Для чего я все это тебе говорю? Тебя будут испытывать на детекторе лжи. Ты наверняка слышала об этом. Ты ведь девушка образованная, с неоконченным университетским образованием. Слышала?

— Да.

— Так вот. Я тебя должна научить обманывать детектор лжи. О таком слышала?

— Нет.

— Однако его можно обмануть. Детектор лжи реагирует на любые изменения в организме и психике. Человек при вранье волнуется, как правило. У него повышается давление, учащается пульс, он потеет, даже температура тела повышается на доли градусов, не говоря уже о движениях глаз и вегетативных реакциях. Обмануть детектор лжи практически невозможно, потому что физиология почти не зависит от нашей воли. Но только почти. Если ввести себя в особое состояние, найти внутри себя некоторое психологическое убежище, непроницаемое для внешних воздействий, и научиться вовремя в него прятаться, то можно регулировать таким образом свои физиологические реакции. Это понятно?

— Да.

— Отлично. Но единого убежища для всех не существует. Тебе предстоит найти психологическое убежище в твоем подсознании, которое спрятано глубоко на его дне. Понимаешь?

— Да, понимаю. — Гульсум с трудом скрывала свой интерес.

— Ну вот, например, была у тебя любимая сказка в детстве?

— Была. «Алиса в стране чудес».

— Отлично. Ты часто о ней вспоминала?

— Часто. Я много раз перечитывала ее.

— Гульсум, это то, что надо. Я думаю, ты уже все поняла. Правда?

— Кажется, да. Я должна вспоминать эту сказку, когда хочу соврать?

— Почти. Вспоминать — это мало. Нужно полностью войти в нее. Стать Алисой. Ты наверняка не раз воображала себя Алисой.

— Да, такое было. Причем это было, когда я ехала к вам сегодня.

Катрин с интересом посмотрела на Гульсум.

— Не зря ко мне попала именно ты. Я в тебе не ошиблась. Так вот, Гульсум. Ты должна стать Алисой, провалиться в этот мир, в Зазеркалье, и полностью жить в этом мире. Из этого мира, издалека откуда-то тебе будут задавать вопросы, ты слушаешь их и отвечаешь наоборот, ты же в Зазеркалье. Поняла?

— Да.

— Что значит войти в мир Алисы? Надо представить себя на экране, обязательно цветном, как будто ты играешь Алису, нет, не играешь. Ты Алиса, и все. О том, что играешь, думать не надо. Просто живи Алисой, и все. Текст ты знаешь хорошо?

— Знаю почти наизусть.

— Если забудешь, придумывай свой. Но одного цвета не достаточно. Звук, обрати внимание на звук. Звук должен быть таким, как мы говорим в нашей жизни, но чуть погромче. Представь, что ты можешь настроить звук. Сделай его громче. Постарайся сделать это сейчас. Если это твоя любимая сказка, это не составит для тебя труда. Закрой глаза и делай, что я говорю.

Гульсум подчинилась. Ей было интересно. Она в первый раз в лагере чувствовала себя хорошо. Сказать, что у нее было хорошее настроение, она не могла, в этом она себе не признавалась. Ей было интересно, что там еще придумает эта психолог.

— Итак, ты разговариваешь с героями сказки достаточно громко, но не настолько, чтобы не слышать, что я тебе говорю. Теперь запах. Пахнет… Сама чувствуй запах. Травой, цветами, дождем. Пирогом.

Гульсум вспоминала Алису в Зазеркалье и видела себя в главной роли. Где-то играла тихая музыка. Алиса-Гульсум в Саду живых цветов. Пахнет розами. Роза и Львиный Зев спорят с Фиалкой. Алиса играет в шахматы с Шалтаем-Болтаем. Подходит Королева. Знакомит ее с Пудингом. Подползает Гусеница. Она спрашивает Алису: «Вы будете завтра на концерте у королевы?» — «Я бы с удовольствием, но меня пока не приглашали».

Гульсум открыла глаза. Перед ней в кресле сидела Катрин и улыбалась. Играла тихая фоновая музыка. Кажется, это Моцарт, сонно подумала Гульсум. Или Шопен? Она удивилась, что не смогла узнать музыку, хотя раньше узнавала классику с первых аккордов.

— Ну, как в Зазеркалье? Хорошо?

— Да, — Гульсум слегка покраснела.

— Давай попьем кофе, — сказала Катрин, встала, подошла к столу, нажала какую-то кнопку, и в комнату вошел охранник, которого Гульсум видела у входа. Он был одет в защитную форму зеленого цвета.

— Принесите нам, пожалуйста, кофе.

Через несколько минут у них на журнальном столике стоял поднос с двумя чашечками ароматного кофе. Катрин взяла чашку и, поймав взгляд Гульсум, показала ей на вторую. Гульсум взяла чашку, сахар класть не стала и сделала маленький глоток. Кофе был горячий и вкусный. Гульсум даже закрыла глаза от наслаждения. От Катрин не ускользнула мимика ее подопечной.

— Но вот что тебе надо знать еще. Когда человек врет, он всегда смотрит влево и вверх, обрати как-нибудь внимание. Детектор лжи, конечно, ничего не видит. Но зато тот, кто им руководит, внимательно следит за твоей мимикой. Так что, отвечая на вопросы, всегда смотри вверх и вправо, так смотрит тот, кто вспоминает. Таким образом, ты обманешь детектор лжи, а заодно и свое подсознание, что тебе облегчит задачу, когда ты будешь отвечать на следующие более трудные вопросы. Вот так, Гульсум. А теперь можешь отдохнуть, я провожу тебя в твою комнату. Когда нам надо будет продолжить, тебя позовут. Пойдем.

Катрин провела Гульсум по коридору, открыла комнату, вошла и пригласила войти Гульсум. В комнате стояли кресло, телевизор, небольшая кушетка. Все здесь было как в недорогом номере гостиницы. Можешь принять ванну, у тебя есть часа три. Отдыхай. Потом продолжим. Пока.

Она улыбнулась и закрыла за собой дверь.

Гульсум осмотрела ванну, душ, разделась, пустила воду, закрыла затычкой ванну и впервые за месяц легла в теплую воду. Она закрыла глаза и оказалась в Зазеркалье. Шалтай-Болтай жаловался, что она не слушала его стихи, а между прочим, вся королевская конница и вся королевская рать проявляли к нему большое уважение. Гульсум нашла гель для душа, губку, шампунь, вымылась, помыла голову, вытерлась большим махровым полотенцем, надела свой костюм защитного цвета, думая о том, что хорошо бы уже сменить его на джинсы и какую-нибудь легкую майку. Как только вернется в Грозный, обязательно сделает это.

В Грозный… На глазах выступили слезы. Нет, в Грозный она не поедет. Ей все там напоминает о доме. Она поедет в Гудермес, к Марьям. И потом еще неизвестно, что за жизнь у нее начнется. Она должна отомстить за свою семью, она ведь решила. Как она это будет делать, Гульсум еще не знала. Но теперь ей помогут, не зря же ее отправили в такой лагерь.

В рубашке и брюках она легла на кровать и тут же уснула. Проснулась оттого, что кто-то мягко теребил ее за плечо и поглаживал по голове. Гульсум открыла глаза. Катрин.

— Отдохнула?

— Да, спасибо, я долго спала?

— Часа два, наверное. Ты готова к работе?

— Да, конечно.

— Тогда вперед.

Гульсум соскочила с постели, надела ботинки типа мокасин и пошла вслед за психологом по длинному коридору.

12

Это был настоящий рай. Домик в игрушечной деревеньке неподалеку от Турина в апельсиновом саду, в горах. Когда улетали из Москвы, в Шереметьеве шел дождь, было по-осеннему промозгло, противно, несмотря на разгар весны. А тут — солнце, лето, просто кайф. Еще в дороге Александр и три девушки — Маша, Настя и Аня — почувствовали, что они летят в другой мир. В самолете обхождение не как на внутренних рейсах (по России им приходилось летать немало), вино, вкусный обед. В аэропорту Милана их встретила милая девушка. «Симона», — представилась она и отрекомендовалась, как их сегодняшний гид. Она пригласила гостей в симпатичный маленький автобус. У водителя играла итальянская музыка 70-х годов.

И вот она — Италия, Милан, еще недавно казавшийся недостижимой мечтой. Вокруг Альпы. Все сверкает, переливается на солнце, красивые дома, машины. Саша вспомнил Жванецкого: «Как хорошо за границей: одни иномарки».

Они проехали через Турин и вскоре остановились у ограды, за которой были сад и двухэтажный коттедж.

— Вот здесь вы будете жить. Вам нравится? — спросила их гид Симона по-английски.

Нравится ли им? Они были в восторге. Но вежливо улыбнулись и кивнули Симоне.

— Вот машина. Подходит?

«Фиат» новой модели, в Москве таких нет. Вот это класс! Похоже, машина только из магазина, тут же оценил автомобиль Александр. Он даже забыл выразить благодарность Симоне. Саша с трудом удержался оттого, чтобы сразу не пойти и не сесть в машину.

Симона показывала дом. На первом этаже — кухня, столовая, лестница наверх. На втором этаже — четыре комнаты (каждому по комнате, круто! — отметили гости). У каждого в комнате ванная, душ, туалет. Все комнаты выходят на одну большую веранду, увитую плющом и виноградом. Они вышли на веранду и ахнули. Такую красоту видели только в кино. Красивый сад, вид на горы, вдалеке виден краешек Турина.

На веранде стол. Бутылка вина, бокалы, в вазе фрукты. Симона жестом пригласила всех сесть. У стола предусмотрительно поставлено пять плетеных стульев.

— Давайте отметим ваш приезд, — сказала она, не переставая улыбаться. Александр заметил, что и у девушек улыбки не сходят с лица, несмотря на то что они устали после перелета. В Москве они улыбались не так часто. Только Александр всегда старался удерживать на лице улыбку, что бы ни случилось. Он ведь знал, что его ждет большое европейское будущее.

Александр налил вино в бокалы — светлое, оно переливалось на солнце. Симона рассказала, что это за деревня, где магазины, где их клуб, в котором они будут выступать. Клуб находился на окраине Турина.

— Я покину вас, вы отдыхайте, а вечером за вами заедет синьор Ринато, вы с ним знакомы, и повезет вас показывать клуб, в котором завтра вы начнете работать.

Только завтра, как здорово, одновременно подумали девушки. А Александр даже слегка пожалел, ему не терпелось включиться в работу сегодня же — тогда можно лучше прочувствовать начинающуюся интересную жизнь. Ну ладно, завтра так завтра. Значит, сегодня будем отдыхать и наслаждаться жизнью. Александр окинул взглядом своих танцовщиц. Верить ли всему этому? Он на северо-западе Италии, в знаменитом Пьемонте, в коттедже, с автомобилем в личное пользование, с тремя лучшими танцовщицами, лучшими во всех отношениях — внешне девушки были просто безупречны, красивы каждая по-своему, нравились они ему и своим характером, легким и веселым, непритязательностью, умением заниматься любовью. Да и поговорить с ними было интересно, в отличие от большинства девушек в «Кошках».

Все три девушки относились к Саше с огромной симпатией, каждая, конечно, хотела, чтобы он принадлежал только ей, но они понимали, что ситуация, в которой они находились, этого не позволяла. Да и Саша был не тот человек, кто стал бы связывать себя крепкими узами с кем-нибудь из них. Он говорил, что любит их всех троих и не может обидеть двух других, выбрав одну.

Здесь, в Турине, я обязательно займусь с ними групповым сексом, решил Саша. С тремя сразу я еще не пробовал, они так здорово дополняют друг друга. Настя — настоящая русская девушка со светло-русыми длинными волосами, большой грудью, довольно крупными для танцовщицы ногами, но тонкая талия делает ее еще более женственной. Рыжая Машка — прелесть с элементами стервозности, но таких проявлений в ее характере совсем немного, и они придают ей особую пикантность. Умная, внимательная, чувственная, нимфоманка, может кончить от одного поглаживания по голове или легкого массажа, при этом закрывает глаза так, как будто переживает неописуемые ощущения. Астеническое сложение, невысокого роста, небольшая крепкая попка, маленькая грудь, но если уж взялся за эти прелести, выпустить их из рук невозможно. И Анька — высокая брюнетка, еврейка, но здесь все ее будут принимать за испанку. Широкие бедра, задница, вполне пропорциональная, не маленькая, в общем, как надо для такого сложения, узкая талия, широкие плечи, черные, как смоль, волосы вьются и ложатся на плечи. Черные большие глаза, толстые чувственные губы, над ними тоненькая, едва заметная полоска усиков, которая, впрочем, только придает ей шарм. Интеллигентна, из богемной семьи: отец — художник, мать — режиссер на телевидении. Немного себе на уме, но покладиста, в коллективе с ней проблем не возникает. Лидер, безусловно, Настя. Другие две с удовольствием отдают ей эту роль, не претендуя на негласное руководство. Машке не до этого, она нимфоманка, Анька еще до конца не разобралась, что ей конкретно нужно в жизни, она вся в раздумьях. Саше иногда кажется, что при всей ее любви к танцам она может неожиданно бросить все и уйти совершенно в другую область. Анастасия как будто лет на десять старше их, хотя они ровесницы. В постели хороши все, но каждая по-своему. Интересно, что получится, когда они окажутся в его кровати все втроем, подумал Саша, критически оглядев их. Он подмигнул Насте, которая внимательно смотрела на него. Саша понял, что она почти угадала его мысли. Он подмигнул ей, и она подмигнула в ответ.

Симона откланялась, и они разошлись по комнатам раскладывать вещи и принять с дороги душ. Решено было встретиться через час на веранде. Коттедж сделан для тех, кто любит переходить из комнаты в комнату не через дверь, а через окно, подумал Саша. Что ж, это очень удобно.

Синьор Ринато приехал, когда они были свежими, отдохнувшими и курили на веранде. Саша успел осмотреть новенький «Фиат» — у машины был такой вид, как будто на ней еще никто не ездил. Она сияла на солнце синим цветом и как будто говорила: «Прокатись». Саша хотел выехать на шоссе, но вспомнил, что они ждут синьора Ринато, и со вздохом отложил обкатку, поднявшись на веранду к девушкам.

Синьор Ринато приветствовал их снизу по-русски и по-итальянски и спросил, может ли он подняться. Они восторженно позвали его наверх.

— Ну, как вам у нас?

— Божественно, — сказала Настя. Александр сложил пальцы в кружок: о’кей.

— Ну что, отметим встречу? — Итальянец достал из портфеля бутылку красного сухого вина.

Девушки засмеялись, а Александр сказал:

— Да мы отметили с Симоной, синьор Ринато. Но с вами сам бог велел сделать это еще раз.

— Я рад вас приветствовать на итальянской земле, — торжественно произнес Ринато, подняв бокал. Все чокнулись и выпили. Синьор Ринато подмигнул Саше. — И сразу на ужин, нас ждут.

— В наш клуб? Где мы будем выступать? — спросила Аня.

— В клуб позже, он же ночной, успеем. Мы поедем в хороший итальянский ресторан, вы попробуете нашей национальной кухни. А потом прокатимся в клуб, где у вас уже завтра ангажемент. Согласны? Возражений против такой программы нет?

Возражений не было. После того как отметили приезд, на этот раз красным вином, синьор Ринато спустился вниз, а Александр и девушки разошлись по своим комнатам одеваться к ужину. Саша надел свой единственный, но очень модный и приличный костюм — сегодня он решил выглядеть почти официально, все-таки первый день. Пусть не думают, что мы нищая богема. Девушки надели вечерние платья, увидев которые Александр присвистнул от восхищения. В «Кошках» и на гастролях по России они так никогда не одевались, а помимо работы, даже когда они выезжали на гастроли, он их не видел.

Стол был накрыт около бассейна в дорогом отеле неподалеку от Турина. Играла тихая латиноамериканская музыка, и четыре официанта стояли наготове, чтобы начать подавать гостям изысканные блюда.

Девушки предпочли рыбу, а Александр попросил ассорти из морской еды, он знал, что она благотворно действует на потенцию, а он не собирался откладывать на потом осуществление желаний. Девушки в вечерних платьях были великолепны. И как у них все продуманно, все цвета. Маша надела зеленое, вырез на спине простирался вплоть до ягодиц, слегка открывая их. В таком хорошо танцевать латинос, подумал Саша, очень эффектно вертеть задом. Надо ей как-нибудь предложить. На Насте было более строгое темно-синее платье с воротником, чем-то напоминавшее моду XIX века. На Ане — совершенно оригинальное жатое красное платье. Красный цвет очень шел к ее черным волосам. Настоящая Кармен. Саша в своем крутом костюме смотрелся с ними очень органично. Этакий импресарио со своими девушками на отдыхе.

Итальянцы — а их, помимо синьора Ринато, было трое, женщин среди них не было — по достоинству оценили российскую делегацию. На лицах у них читалось восхищение. Они, похоже, не ожидали увидеть такую красоту, подумал Саша. Эх, надо было с этого Ринато просить больше. Хотя у него еще с Олигархом договор, он ведь и ему за нас отстегивает. Ладно, не будем жадничать, мы и так в раю. Вот несут ассорти из морской пищи, а я все думаю о каких-то деньгах. У меня и так все есть. Теплая красивая страна, о которой мечтал с детства, красивые женщины, вкусная еда, ощущение собственной значимости. Что еще нужно, чтобы наслаждаться жизнью?

Господи, неужели это все мне одному, ужаснулся про себя Саша, увидев, какую ему несут порцию. Это была огромная кастрюля с крышкой. Саша открыл ее и глубоко вдохнул запах мидий, крабов, креветок, кальмаров, сдобренных какой-то необыкновенной подливкой розового цвета. Молодой человек решил, что съест обязательно все. Во-первых, он был страшно голоден — ел последний раз в самолете, не считая фруктов на веранде, во-вторых, морская пища ему нужна для энергии, ночь с тремя нимфами потребует от него много сил.

Девушкам принесли не такие большие, но тоже вполне значительные порции, они тоже ахнули. Саша знал, что они никогда столько не ели. Настоящие танцовщицы — а эти три девушки относились к разряду таковых — вообще держат себя в черном теле. А тут рыба, картошка, всевозможные салаты, закуски. Но они умные, они сумеют сделать так, чтобы много не съесть и не обидеть этим хозяев, успокоил себя Саша. Да, а если и съедят больше обычного, ничего страшного не произойдет — потом поголодают и восстановят норму.

Он поймал себя на том, что рассуждает как настоящий директор. А что, так и надо. Я теперь за них отвечаю, и от того, как буду за ними следить, зависит наша карьера, итальянцы — народ южный, горячий, надо быть все время начеку. Самец должен охранять своих самок, не давать их в обиду и уж тем более не отдавать никому.

Трое мужчин оказались итальянскими бизнесменами, как и предполагал Саша. Один из них вместе с Ринато был учредителем сети клубов, в которых Саша и К° должны были выступать. Двое других занимались автомобильным бизнесом, но тоже имели какое-то косвенное отношение к шоу-балету, какое — Саша так и не понял. Его английский, хоть и считался неплохим в России, не давал ему возможности понять все тонкости. Познания девушек были еще хуже. Обязательно пойду на курсы итальянского, решил Саша, неплохо бы тут задержаться не только на два месяца.

Хозяева говорили длинные тосты, и Саша вспомнил Грузию советского периода, куда он в детстве ездил отдыхать с родителями и братьями. Потом все танцевали, пили вино. Опять танцевали. Девушки показывали сольные выступления, потом вышли втроем и подняли Александра, он с удовольствием поддержал их, составляя центр композиции. Показали элементы из своего последнего шоу на тему «Кармен», хоть музыка соответствовала этому с большой натяжкой. Итальянцы восторженно хлопали. А когда заиграл рок-н-ролл, Саша решил тряхнуть стариной и пошел танцевать с Марией. Восторгу публики в ресторане не было предела. Они видели отвязных русских, но все это были пьяные туристы, а таких изящных профессионалов, да еще танцующих с таким весельем и темпераментом, публика отеля видела впервые. Кричали: «Браво, Россия! Да здравствует Путин!»

Саша не заметил, как прошла ночь. Девушки от усталости валились с ног. Ринато понимающе кивнул: да, они ведь с дороги. Сказал, пусть завтра они отдыхают, за ними заедут только в девять вечера и работать они не будут, выступления у них начнутся только послезавтра, так они решили с синьором Джереми, его соучредителем. Так что у них есть время выспаться.

Эротическим фантазиям Саши не суждено было сбыться в эту ночь. Как только их сопроводили в коттедж, у него еле хватило сил на то, чтобы скинуть пиджак, рубашку, брюки и упасть поверх одеяла. Он даже забыл о том, что собирался делать этой ночью. Проснулся рано утром от холода. У него было открыто окно, а он лежал в одних трусах и носках. Саша снял трусы и носки, прошел в душ, пустил горячую воду, понежился под водой, насухо вытерся, высушил волосы феном, открыл холодильник, нашел в нем маленькую ледяную бутылку кока-колы, открыл ее и выпил всю из горлышка. Широко зевнул и вернулся в кровать. Теперь он осознанно, как учил его брат психолог, с прочувственным удовольствием, лег под одеяло на белоснежную простыню, с наслаждением поерзал, сказал шепотом «Здравствуй, дольче вита» и заснул крепким сном.

13

Ну вот, опять я стал свободным художником, подумал Павел, получая расчет и трудовую книжку в НИИ психиатрии. Профессор Белов, под началом которого работал Павел Кочетков, покинул институт, и туда, куда он пошел работать, Павел идти не хотел, как профессор его ни звал. Одно дело заниматься наукой, другое — заниматься чисто коммерческой психологией в тренинговом центре. На жизнь Павел себе может заработать и дома, решил он. И стоило ему уйти с работы, как сразу поступило предложение от очень состоятельного клиента. Странное ощущение, как будто появились крылья. Последнее время работать в институте стало очень тяжело: от Павла требовали того, что он никогда не любил делать. Во-первых, организовывать коммерческую службу по лечению наркоманов, во-вторых, заниматься чужими научными трудами. И даже не потому, что они были не его, нет, просто они были настолько ему неинтересны, что он чуть не засыпал над ними.

И теперь, когда уволился, он полностью принадлежит самому себе и наконец может всерьез заняться тем, что замыслил. Мысль о написании большой работы о фанатизме возникла давно, еще после 11 сентября 2001 года. События «Норд-Оста» эту идею укрепили, а последние теракты в метро убедили его в том, что он должен разобраться с этим явлением раз и навсегда. Что это будет — популярная книга, докторская диссертация, — он пока не знал, форма интересовала его меньше всего. Главное — ухватить суть. А насколько книга получится научной или популярной, об этом он думать не будет, главное — провести исследование. О терактах и их возможных исполнителях писали много, но все не то, что интересовало Павла. Кто эти люди? Убежденные фанатики? Зомбированные психопаты? Или просто расчетливые бандиты, которым платят большие деньги? Но террористы-смертницы уже никаких денег, ни больших, ни малых, получить не могут…

Что это за явление? Сначала надо было определиться с понятием «фанатизм». Что оно означает? Павел решил вывести собственную формулировку понятия. Не зря же он был кандидатом наук. С этого и решил начать работу.

Он заварил кофе покрепче, налил в свою любимую чашку с изображением кофейных зерен, поставил чашку на стол, включил ноутбук, создал новый файл и, глотнув кофе, начал стучать по клавишам.

«Настоящий фанатизм — это женская фиксация на идее, которая стала для человека сверхценной, идефикс. Фанатизм — холодное и очень трезвое явление, поэтому фанатов трудно переориентировать. Эмоции здесь очень полярные — кто не с нами, тот против нас. Никаких компромиссов фанатик не признает. Если идея фанатизма попадает на очень благодатную почву — паранойяльную личность, тем более вялотекущую шизофрению со скрытым паранойяльным бредом, она приживается, превращаясь в единственную всепоглощающую бредовую идею. Эмоциональная сфера уплощается, выхолащивается, подчиняется только одной идее, которая существует в черно-белом измерении „хорошо-плохо“.»

Павел отхлебнул кофе, прочитал написанное и решил все-таки еще раз сверить свои мысли с официальной наукой. Вот как она трактовала понятие «фанатизм». «Фанатизм (от лат. Fanum — жертвенник) — непоколебимая и отвергающая альтернативы приверженность индивида определенным убеждениям, которая находит выражение в его деятельности и общении. Фанатизм сопряжен с готовностью к жертвам; преданность идее сочетается с нетерпимостью к инакомыслящим, пренебрежением к этическим нормативам, препятствующим достижению общей цели. Фанатизм — феномен групповой психологии. Для фанатиков, которые находят поддержку во взаимном признании, характерны повышенная эмоциональность, некритическое отношение к любой информации, подтверждающей их взгляды, неприятие критики, даже доброжелательной. Фанатизм нередко носит идеологическую (в том числе и религиозную) окраску».

Павел прочитал написанное и остался доволен. Сразу вспомнились шахидки на «Норд-Осте». Ладно, все систематизирую потом, сейчас буду писать первое, что приходит в голову. Он собрался писать о женском фанатизме, но руки сами стали выстукивать на клавишах ноутбука другую, пока более общую тему.

Религиозный фанатизм изначально построен на страхе. Постепенно он претерпевает метаморфозы, когда страх божьей кары отрывается от реального страха смерти и переходит в область идеального. Происходит расщепление — смерть не страшна, если она за идею, но при этом страх божьей кары (а какая кара может быть? все та же смерть) очень силен: смерть не страшна и при этом очень страшна, если она — наказание. Поэтому фанатик готов идти на добровольную смерть — жертвенное поведение, лишь бы смерть не была наказанием. Фаната нельзя перевоспитать или переубедить. Его можно изолировать, заколоть нейролептиками или дать ему жесткую установку на ожидание. Фанат может годами жить с мыслью о мщении врагу, а может и претворять эти идеи в жизнь. В этом случае фанат — что-то вроде бомбы замедленного действия. В случае идеи мщения пусковым механизмом становится сильный негативный эффект, который остро переживается. У некоторых людей он может вылиться в реактивную депрессию. Это, как правило, люди слабого типа нервной системы. В постстрессовой обстановке они ведут себя по типу самоуничтожения. Другая часть людей с сильным типом нервной деятельности может активизироваться. Эмоция сохраняет свою силу, порождая сильные чувства (скажем, чувство патриотизма в период военных событий, чувство ненависти и как вытекающие из него идеи мщения). Идея мщения существует, пока эмоция не поменяет своего вектора (то есть ненависть не сменится жалостью или чем-нибудь в этом духе). Чтобы эмоция поменяла вектор, нужно пережить сильное аффективное состояние, например, любовь. Тогда идея сама по себе нивелируется. Если же идея мщения, имеющая аффективную природу, ложится на паранойяльную личность, то происходит самое страшное. Получается маньяк-убийца, озлобленный и беспощадный.

Но людей, страстно убежденных в своей правоте, немало в том или ином деле, однако далеко не каждый переходит к насилию, как это делает террорист.

Ну вот я и дошел до терроризма, подумал Павел. И что дальше? Создать комплексный образ террориста, его портрет? Еще никому до него этого сделать не удавалось, хоть терроризм — явление далеко не новое. Павел вспомнил «Балладу об историческом недосыпе» Наума Коржавина и улыбнулся. Он любил вслух читать ее, еще когда учился на психфаке МГУ, приводя в восторг девушек. Сейчас он стихотворение наизусть не помнил и стал вспоминать его по кускам.

Да, декабристы разбудили Герцена,

тот недоспал, оттуда все пошло.

…И разбудил случайно Чернышевского,

не зная сам, чего наделал он.

…А тот, со сна имея нервы слабые,

стал к топору Россию призывать,

чем потревожил хрупкий сон Желябова,

а тот Перовской не дал всласть поспать…

И улеглось бы это все со временем,

Пришел в порядок бы российский быт.

Какая сволочь разбудила Ленина?

Кому мешало, что ребенок спит?

Заканчивалось стихотворение словами:

Ох, декабристы, не будите Герценов,

нельзя в России никого будить!

Выходит, мы чуть ли не первые террористы в истории, террористы массового масштаба. И здесь мы впереди планеты всей. Нет, теперь уже далеко не впереди. Нас давно опередил исламский фундаментализм. Причем он имеет более глубокие корни, чем декабристы и Герцен. Ваххаб, от которого пошел ваххабизм, существовал гораздо раньше. Старая восточная история, похожая на легенду… Он вспомнил, что знал о Ваххабе, и решил включить эту историю в работу. А то получается слишком научно. Даже ученый-исследователь должен быть хорошим писателем, его исследование должно быть похоже на историю. И Павел начал писать такую историю.

Плоскогорье Надж — один из самых унылых и негостеприимных пейзажей на планете. Пустыня, кругом, пустыня. Растительности почти никакой. Постоянно дует сильнейший ветер, летом он жаркий, зимой — холодный и пронизывающий. Пророк Мухаммед когда-то проклял эту землю за ее неплодородность и климат. И люди долгое время не жаловали эти места. Но ближе к закату Османской империи население тут появилось. Кто мог поселиться в таком забытом Аллахом месте? Бедуины — бандиты, которые занимались в основном разбоем, грабежом, нападая на мирные караваны, кто же еще.

Мухаммад ибн Абд аль-Ваххаб после долгих странствий возвратился на эту землю, которая была ему родной. Чем он только не успел позаниматься! Был и религиозным учителем, и купцом, и разбойником, и… Кем он только не был! Побывал в Басре и Багдаде, Кургистане и Иране, Китае и Индии. Повидал много красивых мест и привез из своих скитаний целую колонию чернокожих рабов. Он многое повидал и решил, что его миссия — очистить ислам, сделать его более радикальным, только так он может противопоставить свой бедный родной край богатству мира, которое не восхищало его своим многообразием, а приводило его в бешенство. И он нашел хороший предлог для своей безудержной агрессии. Он решил сделать ислам таким же, как пустыня в его родном крае — злым и холодным, очищенным от возможностей различных художественных толкований. И Ваххаб написал трактат «В защиту единобожия». Новоявленный реформатор выступил в первую очередь против широко распространенного в исламе, как и во многих других религиях, обычая почитания усопших и святых. Таким образом, Ваххаб не боялся замахиваться на самое святое — на пророка Мухаммеда и его соратников. Ваххаб объявил себя мессией и наложил запрет на молитву о заступничестве, подобную христианской молитве Всех святых.

Ваххаб ненавидел искусство, музыку. И подверг любые проявления творчества абсолютному запрету. Все книги лишние, поскольку есть Коран, они не нужны. Сам Ваххаб — глава ислама, ровня пророку.

Ваххаб объявил джихад, то есть священную войну, практически всему реальному исламу и пошел в кровавый поход, сея свою веру. Разгромив ближайшие поселения, он двинулся к территориям Сирии и Ирака. Везде приход армии Ваххаба сопровождался массовыми изнасилованиями и зверствами, уничтожением религиозных памятников, сожжением книг, мечетей и могил. Все совершалось под предлогом утверждения новой веры. Армия Ваххаба захватила большую часть Аравийского полуострова.

Мусульманское духовенство объявило Ваххаба вне закона. Оно провозгласило фетву — официальный религиозный вердикт (аналогия христианской анафемы). Но противопоставить огромной бандитской армии так ничего и не смогло. Разбой и кошмары, которые учиняла его армия, все сметая на своем пути, продолжались до 1812 года. До тех пор, пока правитель Египта Мухаммед Али Паша не двинул войска на Аравию и не разбил армию Ваххаба.

Может, я поэтому и вспомнил эту древнюю историю, потому что освободителя звали Паша, подумал Павел. И тут же продолжил писать краткую историю ваххабизма:

Но ваххабизм возродился в начале XX века. И возродил его Ибн-Сауд. Он организовал ваххабитов в так называемые отряды «Ихван», что означает «братство». И вновь возобновились кровавые походы, напоминающие одновременно и большевизм, и фашизм. Опять начались бандитские набеги. Ибн-Сауду удалось свергнуть короля Хиджаз Хусейна и захватить почти весь Аравийский полуостров. Он разорил святые для мусульман места — Мекку и Медину, снес исторические памятники, сжег библиотеки, сровнял с землей кладбища и уничтожил дом самого Мухаммеда. В 1932 году он основал династию и провозгласил новое государство — пожалуй, первое в истории, которое правитель назвал собственным именем, Саудовскую Аравию. Так фанатики создали целое государство. И возможно, основанное на крови, оно бы долго не продержалось, если бы не открытие огромных месторождений нефти. Божья кара, если таковая предусматривалась, пока была отложена на неопределенный срок.

Мусульмане Северного Кавказа принадлежат суфийским орденам — таррикатам. Поэтому, когда в Чечню попали ваххабиты, они не были приняты чеченцами, потому что оскорбляли их правила.

Кот Трофим прыгнул Павлу на колени и замурлыкал. Пора пить чай, подумал Павел, и пора кормить кота. Хозяин знал, что его животное никогда не ласкается просто так, от большой любви. Если он трется головой, мурлычит и смотрит в глаза, значит, хочет есть. Как только он поест, равнодушный, уйдет по своим делам. А дел у Трофима в квартире было немало. Например, поймать муху или моль, достать из-под дивана закатившийся туда грецкий орех и долго катать его по комнате, поточить когти о тот же диван (Павел давно собирался купить Трофиму когтеточку). Ну и, конечно, нужно было посмотреть в окно на пролетающих птиц, посидеть перед аквариумом, грустно глядя на недостижимую (Трофим это знал очень хорошо) добычу. Стоило только Трошке опустить в аквариум лапу, как тут же появлялся хозяин и, если ловил кота, больно бил его. Поэтому Трофим смирился с тем, что красивых плавающих рыбок он никогда не достанет, и удовлетворялся тем, что подолгу просиживал перед аквариумом, как его хозяин перед компьютером, наблюдая за перемещением разноцветной маленькой живности.

Павел выключил компьютер, решив, что в следующий раз начнет с женского фанатизма, эта тема сейчас была ему интереснее всего. А пока надо отдохнуть. Впереди сеанс с Олигархом, и это тяжелый труд, гораздо тяжелее, чем писать работу о фанатизме. Сеансы с Сергеем Кудрявцевым еще раз подтверждали старую истину, что деньги просто так не платят. Пока психолог и его клиент находились в стадии самораскрытия Кудрявцева. Бизнесмен рассказывал о себе, о своей работе, о депрессии, которая, на его взгляд, возникла совершенно неожиданно, неоправданно, беспричинно. Она, по мнению Сергея, была какой-то мистической, потому что не имела никаких корней.

Павел не старался переубедить его. Зачем? Он всегда считал, что надо подвести клиента к тому, чтобы он сам понял, насколько он заблуждается, и чтобы в процессе своей долгой исповеди сам наткнулся на причины депрессии. Если он, конечно, человек неглупый. Но успешный бизнесмен не может быть лишен интеллекта, и Павел знал, что рано или поздно Кудрявцев сам вплотную подойдет к осознанию причин своей депрессии. И тогда задача психолога будет состоять в том, чтобы окончательно открыть клиенту глаза на эти причины и заставить захотеть от них избавиться.

Депрессию Сергея Кудрявцева Павел не рассматривал как что-то неожиданное, не имеющее корней, и тем более мистическое. Он сталкивался с подобным явлением не раз. Богатые тоже плачут — так он называл эту депрессию. Сторонник экзистенциального подхода в психологии, то есть психологии, рассматривающей проблемы человека через призму смысла жизни, Павел, когда увидел бизнесмена, сразу понял, с чем ему придется работать.

Апатическая депрессия — бич нашего времени, бич бизнесменов новой волны. В вечном поиске все новых острых ощущений они доводят себя до безжизненного состояния, которое рождает смертельная скука. Острые ощущения, которые они вызывают самыми разными путями — кто экстремальными ситуациями, кто извращениями, становятся настоящим и очень сильным наркотиком. Требуется все большая доза и все чаще. Все как с героином. А когда доза отсутствует, возникает своего рода моральная, душевная ломка — апатия, которая заполняет собой все пространство души. Когда она наступает, ничего не хочется, даже жить. Лекарство? Воспитание чувств, тренировка эмоций, умение радоваться всем проявлениям жизни. Медитация, любовь. Одним словом, заполнение внутренней пустоты.

Эти мысли в который раз пронеслись в голове Павла, и он подумал, что ему надо заполнить внутреннюю пустоту своего желудка чем-то материальным — с утра у него во рту не было ни крошки, а, несмотря на лишний вес (он давно хотел заняться бегом и сбросить килограммов десять), голодать он не любил.

Кроме яиц, в холодильнике ничего не было. Ничего, Катька вечером купит чего-нибудь вкусного, успокоил себя психолог. А пока и глазунья сойдет.

— Ну что смотришь? На вот, только сухой, другого нет, извини. — Он насыпал в блюдечко Трофиму сухого корма, и тот как бы нехотя, как будто делая хозяину одолжение, подошел к блюдцу и стал грызть сухарики. — Катерина придет — вот тогда, наверное, получишь какое-нибудь лакомство. Она тебя не забудет, не бойся, — говорил Павел коту.

Павел включил магнитофон и, посмотрев на часы (слава богу, еще двадцать минут), стал пить кофе и слушать 40-ю симфонию Моцарта. Он всегда ставил ее, когда надо было взбодриться. Психолог опасался, что, слушая рассказы Кудрявцева о его похождениях, он может уснуть. И тогда прощай триста долларов за сеанс. Рок-музыка ему быстро надоедала. Старые группы он слышать просто не мог, они набили оскомину, а новые были не такими интересными. Павел следил за новинками, но никогда больше двух раз не слушал новый диск с современной музыкой. Этническую музыку и музыку для медитаций он слушал в соответствующие моменты, когда хотелось расслабиться, отключиться. Джаз никогда не любил и не понимал его прелестей, как ни пытался. А вот классику с недавнего времени стал ценить, хотя сам музыкой никогда не занимался. Классика была универсальна. Она наполняла его энергией и никогда не надоедала. Он слушал все: Моцарта и Бетховена, Равеля и Берлиоза, Шостаковича и Дебюсси. Он не был знатоком классической музыки, никогда бы не смог отличить исполнение Святослава Рихтера от Глена Гульда и не пытался этого делать. Он просто слушал музыку и радовался тому, что в сорок лет открыл для себя новую радость в жизни.

До конца дослушать 40-ю симфонию, как и ожидалось, ему не удалось, потому что раздался звонок, и Павел пошел открывать Сергею Кудрявцеву. Вот уже второй раз он приходит минута в минуту. Как будто ждет под дверью, чтобы позвонить вовремя, подумал Павел и усмехнулся сам себе — такие люди, как Кудрявцев, никогда и ничего не ждут. Они просто приходят и берут то, что им нужно, в любое время. А их пунктуальность — это вежливость королей.

От кофе Кудрявцев отказался, и они расположились в двух креслах друг против друга. Между ними стоял журнальный столик. На нем пепельница, чашка кофе Павла. Как Павел и ожидал, Кудрявцев начал с сексуальных откровений. Секс — такая область, которая волнует людей всегда, и, как показывает жизнь, способные заниматься им люди не оставляют его даже в периоды депрессии. Кудрявцев во всех подробностях описал эпизод в клубе, как он сначала занимался любовью со своей девушкой, а потом вдруг неожиданно для самого себя стал издеваться над ней, перейдя к более извращенным видам, а потом вообще стал мочиться ей в лицо.

Павел слушал, время от времени отхлебывая кофе. Он пил уже вторую чашку, чтобы не заснуть. Наверное, я тоже в какой-то степени нахожусь в апатической депрессии, подумал он, если от таких откровений меня клонит в сон. Хотя нет, дело не в этом. Действительно, ничего скучнее, чем апатия новых русских бизнесменов, пусть теперь не распальцованных, а окультуренных, ничего скучнее их излияний быть не может. Но вот преодолевать эту апатию совсем не скучно. Потому что делать это очень трудно. Ну и хорошо, есть над чем работать. Павел допил кофе как раз тогда, когда Сергей закончил свой первый рассказ.

— И что самое интересное — это то, что после всей этой мерзости я вдруг почувствовал себя легче! — сказал Кудрявцев. — Пришел домой к жене, даже поговорил с ней, как давно не говорил, нормально, по душам, лег спать и спал сном младенца.

Павел молча кивал:

— Хорошо, продолжайте, вы же хотели рассказать мне еще многое. Итак, мы в прошлый раз остановились на том, как вы пытаетесь побороть скуку. Последний случай с девушкой — из этой же серии. В прошлый раз вы хотели рассказать о Багамах, но мы отложили этот рассказ на сегодня. Вы сегодня хотите рассказывать о Багамах? Как вы отдыхали неподалеку от Бермудского треугольника?

— Да, очень хочу, — вздохнул Сергей.

— Я слушаю вас. — Он так вздыхает, как будто пережил большое горе, подумал Павел. А между тем мой клиент Кудрявцев отдыхал на лучшем курорте мира. Как же он там развлекался? Сейчас узнаем.

— Представьте себе пляжи Багамских островов, — опять вздохнул бизнесмен. — Тесные закутки Средиземноморья и близко не стоят. Бескрайние просторы белоснежного песка. Неумолкающий прибой теплого океана. — Говорит, как пишет, подумал Павел, и среди бизнесменов встречаются поэты. Кудрявцев посмотрел на психолога, как будто хотел убедиться, слушает ли он его предельно внимательно, и когда увидел, что ничего более интересного в этой комнате для Павла, кроме него, Сергея Кудрявцева, не существовало, продолжил: — Да и сервис неплохой — столетнее рабство у людей более высокой цивилизации не прошло даром. Гонки на водных мотоциклах, поездки на джипах в саванну, чтобы полюбоваться на похрапывающего в грязном болоте бегемота, и прочие развлечения для лохов, западающих на сувенирную экзотику. Но мы — я и мой приятель — искали другие, более острые ощущения, хотели испытать новые незнакомые нам эмоции. — Вот, он даже говорит моим языком, подумал Павел. Ну что ж, может быть, это облегчит работу. Правильный язык — полдела.

Павел увидел, что Кудрявцев замолчал. Он понимал, что бизнесмен пытается вспомнить картину во всех деталях, и не мешал.

— Там есть такое развлечение. За очень солидную плату тебя увозят в открытый океан, надевают акваланг и сажают в небольшую стальную клетку, к которой привязывают куски только что зарезанного козла. (Это тебя увозят, а не меня, сказал бы Павел своему приятелю, если бы тот говорил, как сейчас Кудрявцев, во втором лице. Павел не любил это типичное подсознательное перекладывание ответственности на собеседника, но клиенту говорить такое не полагалось, по крайней мере на первых порах.) Максимум через десять-пятнадцать минут появляется огромное зубастое чудовище. Гигантская акула вгрызается в клетку, пытаясь тебя достать. Надо сказать, ни один самый страшный фильм ужасов не сравнится с этим ощущением. Я впервые понял, что значит сердце ушло в пятки.

— Страшно было? — спросил Павел.

— Не то слово! Мне потом даже снились те страшные окровавленные зубы акулы. Они лязгали о металл. И глаза. Немигающие глаза. Они смотрели равнодушно, холодно. И вдруг — представьте! — удар, и клетка, где я сидел, перевернулась. Закрутилась вокруг своей оси. А разъяренная акула стучит о решетку. Она пытается протаранить преграду. Видно, думала об аппетитном обеде, если она способна думать. Я заорал: «Все, хватит, поднимайте!» Но получилось только мычание, моего крика никто не слышал, ведь я был в кислородной маске. И тут вспомнил про кнопку, судорожно вдавил ее, и клетка пошла вверх.

— После этого вы еще отдыхали там, на Багамах? Не сразу вернулись?

— Да! — оживленно ответил Сергей. — Именно отдыхал, теперь уже по-настоящему. Знаете, после этого сеанса шоковой терапии все как будто встало на свои места. Я наслаждался природой, океаном, бесконечным волшебным пляжем. С удовольствием загорал, купался, знакомился с девушками. В общем, на время сплин прошел. Но потом разгорелся с новой силой. Как только я вернулся в Москву… Нет, первое время, когда включился в работу, еще ничего, но когда все встало в привычную колею, опять началось. Такое ощущение, что я принял какого-то зелья, которое отравляет мне жизнь, делая ее пустой, серой, скучной. Все эти рожи, все так надоело, деньги, девицы, ничего не радовало. Знаете, я с грустью вспоминал об акуле. Она сумела меня растормошить. Жаль, ненадолго.

Кудрявцев достал из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой. Павел пододвинул пепельницу. Теперь настала его очередь. Кудрявцев сегодня о своих «приключениях» рассказывать больше не намерен. Да и не надо. Вполне достаточно. Случай с акулой очень показательный для анализа. Итак, начнем.

— Страх — а вы испытали именно страх — самая сильная эмоция. И поэтому она пробивает любую апатию, — сказал Павел. Кудрявцев внимательно смотрел на него и курил. — Ваша болезнь, которую мы так просто и назовем апатией, поражает отнюдь не самых слабых, ее жертвы — люди преуспевающие, с высоким интеллектом и достатком. Апатия медленно, целенаправленно съедает человека изнутри, превращая его в робота. — Павел посмотрел на своего клиента. Тот серьезно кивнул головой. — Кого-то она приковывает к постели, а кого-то, напротив, как вас, заставляет наращивать жизненный темп. Он наращивается, вы испытываете сильные острые ощущения, а потом — все, полное психическое изнеможение. Так?

— Абсолютно точно. Как быстро, правильно, четко вы все сформулировали и поняли меня. Так что же делать?

— Не спешите. Вы пока еще только на поверхности. Необходим серьезный анализ всех ваших жизненных переживаний, а дальше вы сами увидите, как лечить болезнь. Дело в том, что справиться с ней можете только вы, если захотите. А я? Я только вас буду немножко направлять. Вы сами сказали — скука. Да, основа у этой болезни всегда одна — смертная скука и переживание того, что нет никаких переживаний.

Сергей откинулся на спинку кресла. Равнодушным и апатичным в этот момент его назвать было нельзя. Во-первых, он только что вновь пережил случай с акулой. Во-вторых, говорили все-таки о нем, а это было скучно только в самую последнюю очередь.

— Не вы первый, не вы последний, Сергей, болезнь не такая уж новая. Хотите краткий экскурс в историю?

— С удовольствием, — сказал Сергей. — Вы знаете, Павел, прошлый сеанс у вас меня здорово встряхнул, и сегодня тоже, я даже, честно говоря, не ожидал.

— Как с акулой? — улыбнулся Павел.

— Нет, по-другому, там был страх, а здесь другое. Давайте свой экскурс.

— Апатия — болезнь заморская, завозная. Что-то вроде СПИДа или тропической лихорадки. А вот для американцев это скорее не болезнь, а национальная черта. В XVI веке на свежеоткрытый континент хлынул поток отчаянных людей, немалую долю их составляли авантюристы и активные романтики, которым Европа казалась слишком тесной и скучной. Иными словами, это были европейцы, мечущиеся в поиске новых впечатлений. Уже тогда многих из них к переселению толкали глубокая скука и апатия. Генетический фундамент нации был заложен. Апатия воспроизводилась из поколения в поколение, она приобретала все новые, более тяжелые формы и проникла во все слои американского общества. Сегодняшняя Америка буквально утонула в апатии. Скучая без войн и катаклизмов (11 сентября — такой подарок, как ни цинично это звучит), она становится на уши, чтобы развлечь, избавить от скуки своих сограждан.

— То, что вы говорите, страшно интересно, хотя с этим можно и поспорить. Но скажите — у нас что, у нас все по-другому? — спросил Кудрявцев.

— Хороший вопрос. В то время когда любознательные переселенцы начинали плодить ныне великую нацию, наш отечественный Иванушка-дурачок, самодостаточный и веселый, почесывался на печи и радовался жизни. Вот уж кому скука была неведома! А заставить пуститься его в путь могли либо нужда, либо какое-то несчастье. Но сегодня положение дел изменилось — апатия добралась и до него. Она добралась до вас, Сергей.

— Я Иванушка-дурачок?

— К сожалению, вы не можете им стать, как бы ни хотели. Да вы и не хотите им стать. Но разбить свою апатию вы можете.

— Как?

— Я говорил, что сразу это невозможно. Разрешите, я продолжу лекцию?

— Конечно, конечно, Павел. Извините.

— Итак, умный, преуспевающий человек, такой, как вы, теряет вкус к жизни, так?

— Так.

— Теряет вкус к жизни. Вы потеряли вкус к жизни, — неторопливо говорил Павел. — Хотя у вас все есть — деньги, красавица жена и не только жена, власть. Я прав?

— Конечно, правы.

— Но нет только одного. Чего?

— Переживаний?

— Да, переживаний, чувств. А без них даже самые изысканные удовольствия становятся скучными и бессмысленными. С чего начиналась ваша болезнь, Сергей?

— Не знаю. С чего?

— С самых невинных вещей. Каждый деловой человек, каждый бизнесмен, каковым вы являетесь, знает, что эмоции — главная помеха в бизнесе. Так?

— Так. Кажется, я понимаю, к чему вы клоните.

— Очень хорошо. Но понимать — это мало, понять умом мы можем все, надо еще практиковать, действовать. А Россию, как известно, умом вообще не понять. Но это потом. Так вот, трезвый расчет, конструирование цели и ее поэтапное достижение — залог успеха и процветания. Будь успешным, не будь собой, кричат кругом модные психологи и все умные книжки. Вы их читали?

— Конечно, и очень много.

— Правильно. И вот, спланировав свою жизнь, как написано в этих умных книжках, кстати, по большей части американских психологов нового направления, да, впрочем, и наших теперь немало, отбросив ставшие ненужными душевные порывы, мы начинаем подниматься по лестнице успеха. Вы начинаете подниматься. Вы же поднялись по этой лестнице?

— Ну, наверное.

— Не наверное, а точно. Вы президент группы компаний. О такой должности мечтают 90 процентов российских предпринимателей. У вас прозвище Олигарх. Вы знаете об этом?

— Знаю, конечно, — улыбнулся Кудрявцев.

— И вот мы уже у намеченной цели. — Павел взял чашку, посмотрел на дно и допил остатки кофе. Он поморщился: проглотил гущу. Затем продолжил: — Все, вроде бы цель достигнута. И — что?

— Ничего.

— Вот именно. Ни-че-го. Глубокое разочарование обрушивается как снег на голову. Столь долгожданная цель уже не выглядит такой привлекательной, как раньше. В поисках чувств вы наращиваете темп работы, пытаясь избежать даже минуты незанятости. Вас начинают называть трудоголиком. Называли?

— Точно, трудоголиком. Говорили — он добился всего этого, потому что он много работает, работает и день и ночь, потому что он трудоголик. А я бежал от скуки, от апатии, как вы определили.

— Да, работа по выходным, годами без отпусков — вовсе не производственная необходимость, а лекарство, которое снимает внешние симптомы, не излечивая, а усугубляя болезнь. Как наркотик. Ну, и тут индустрия развлечений не дремлет, а тоже приходит на помощь. Она предлагает развлечения для скучающих печориных все более изощренные. Вот вам и ваша акула.

— Здорово! — восхищенно воскликнул Кудрявцев.

— Но, я думаю, акула — далеко не все. А нам надо проработать всех акул. Или кто там еще?

— Там много еще кто есть, пауки, например, — вздохнул Кудрявцев и посмотрел на часы. — Мне, к сожалению, пора. — Он достал из внутреннего кармана пиджака бумажник, отсчитал триста долларов, положил на стол. — Спасибо огромное, Павел. — Кудрявцев встал.

— На неделе постарайтесь вспомнить все случаи, которые мы будем называть аттракционами, все подобные этому, с акулой. Когда в поиске острых ощущений вы пытались пробить апатию. Это хорошо делать перед сном, если есть силы. Попробуете?

— Попробую, — сказал Кудрявцев.

Павел проводил его до двери. Там Сергея ждал телохранитель. Он что, весь сеанс стоял здесь, под дверью? — удивился Павел. Когда за Кудрявцевым и охранником закрылись двери лифта, Павел прошел в комнату. Он взял на руки Трофима и подошел к окну. Черный «мерс», там еще один охранник. Кудрявцев с телохранителем вышли из подъезда, подошли к машине. Павел погладил кота и заговорил с ним:

— У него впереди еще встреча. И может, не одна. А вот у нас только одна, да, Трошка? Мы ждем Катерину, которая приготовит нам вкусный ужин.

Как будто в подтверждение его слов раздался звонок, и Трофим побежал к двери. Звонки Кати он каким-то образом угадывал сразу. Только на ее звонки он бежал, хотя встречал далеко не каждого гостя. К Олигарху он выйти даже не соизволил. Хотя нередко мог усесться на колени к совершенно незнакомому человеку.

Трофим мчался не зря. У Кати была полная сумка продуктов, из которой досталось всем — и коту, и его хозяину.

14

Дима пил чай с хирургом Самвелом и медсестрой Таней после очередного тяжелого дня, который вроде бы подошел к концу. Поступлений больше не было и, если не случится никаких ЧП, то и не будет. Он очень чисто и хорошо провел две операции — дети будут здоровы.

Татьяна смотрела на доктора Дмитрия Андреевича — она звала его только по имени-отчеству — с нескрываемым обожанием. А Дима, казалось, ничего не замечал. Только однажды, в день рождения Самвела, когда Таня надела свое самое красивое бархатное платье и надушилась дорогими духами, и очень продуманно накрасилась, Дима сделал ей комплимент:

— Ты сегодня очень красивая, Танюш, — сказал он.

И все. Больше ничего. Весь вечер он ее почти не замечал, как она ни старалась обратить на себя его внимание. Но и этот скромный комплимент был для Тани огромным счастьем. Она вспоминала его всегда, когда ей было грустно. И пыталась вызвать его повторение. Пока это не удавалось, но девушка не теряла надежды.

От взрыва ваза с печеньем подскочила на столе, чашки задрожали, и чай пролился на стол. На лицах хирургов не дрогнул ни один нерв — взрывы давно стали привычным делом для них. Таня встала, взяла тряпку и вытерла со стола разлившийся чай. Никаких обсуждений, комментариев. Тихое чаепитие после тяжелого трудового дня было продолжено. Но вскоре опять прервано.

— Милицию, милицию взорвали, их сюда несут! — услышали они голос медсестры Светланы. — Скажите Дмитрию Андреевичу. Ох, ни сна у него, ни отдыха.

Дима встал из-за стола. Услышав это известие, он понял, что надо готовиться к тяжелой ночи. Ближайший военный госпиталь далеко, всех раненых привезут сюда. Значит, предстоит ночь операций.

— Самвел, готовься.

— Всегда готов, Дмитрий Андреевич. Ночка нам сегодня предстоит та еще.

Дима ничего не ответил, вышел из госпиталя и увидел процессию с вереницей носилок. Он тут же пошел дать нужные распоряжения.

Сорок пять человек от легко раненных до умирающих. Оторванные руки, лица, иногда одно кровавое месиво. Сердце, вылетающее из грудной клетки при каждом ударе. Ранения в грудь, в живот, в бедренные артерии.

Дима работал на автомате. Он успевал оперировать сам и при этом руководить работой коллег. Он проводил самые сложные операции. Нужно было оказать первую необходимую хирургическую помощь, чтобы потом отвезти ребят в госпиталь. Все молодые, все моложе его, средний возраст — 20 лет. Дима не чувствовал усталости. Он попросил Татьяну сделать ему крепкий кофе, кофе его взбодрил, и он работал с новыми силами. Когда работа, наконец, была сделана, он дошел до своей кровати, упал на нее прямо в халате и заснул, не снимая ботинок. Это сделала Татьяна. Она же сняла халат, аккуратно повесила его на спинку стула, наклонилась и поцеловала Диму в губы. Дима не проснулся. Он спал глубоким крепким сном.

Его разбудили только в одиннадцать утра, и он долго отчитывал подчиненных за то, что они не сделали этого раньше. Но никто не реагировал на его замечания. Все знали, что их главный врач должен поспать хоть немного, он закончил оперировать, когда рассветало. Так долго он не продержится, даром что молодой. Почти всех милиционеров отвезли на «скорой» в госпиталь в Моздок, остались только двое самых тяжелых. Дима должен был осмотреть их и принять решение. Как с ними быть — на свой страх и риск оставлять здесь или все же отправить в Моздок. Тогда спроса с Дмитрия Кочеткова не будет, у него детский госпиталь. Только вот парень по дороге может умереть. Молодой хирург это прекрасно знал и поэтому на вопрос Тани о двух милиционерах сказал:

— Я иду к ним. Позови Самвела.

— Он спит. Разбудить?

— Нет, не надо, я сам.

Таня пожалела, что сказала главврачу о том, что Самвел отдыхал, теперь он будет делать все один. И она разбудила помощника. Тот посмотрел на часы и ахнул. Медсестра обрисовала суть дела, Самвел деловито кивнул и поспешил к Кочеткову.

Через три часа дело было сделано, опасность для жизни ликвидирована, и можно было передохнуть.

— А где Федорыч? — спросил главврач Татьяну. — Что-то я целый день не видел нашего лора.

— Уехал в министерство, Дмитрий Андреевич. — Таня налила Дмитрию кофе.

— В министерство? — Он пододвинул чашку. — Спасибо, Тань, спасибо.

Медсестра знала о Диме все, знала, какое печенье он любит, сколько сахара кладет в чашку.

— Да, в Грозный, сказал, что вас не надо отвлекать во время операции, а он как ваш заместитель смотается туда и обратно.

— С кем поехал?

— С шофером.

— Без охраны?

— Без.

— Почему?

Таня пожала плечами: это не ее дело.

— Когда обещал вернуться?

— Сейчас уже должен, он утром поехал.

У Димы зазвонил спутниковый телефон.

— Да, слушаю. Да. — Дима закрыл глаза и откинулся на стуле. Посмотрел на Самвела.

— Федорыч? — спросил тот.

Дима кивнул и выключил телефон.

— Передали из комендатуры. Груз 200 и груз 300. Машину взорвали. Федорыч — насмерть. Водитель тяжело ранен. — Дима опустил голову на руки. Так, без движений, он сидел минут пять. Потом резко встал из-за стола.

— Вы куда, Дмитрий Андреевич? — Татьяна испуганно посмотрела на врача.

— Мне надо ехать на место преступления. Я же должен отчитаться перед Москвой.

— Я с вами, — сказал Самвел.

Дима кивнул.

Они вышли из домика. Подошли к охраннику.

— Нам надо ехать, Андрюш, — сказал Дима сержанту белгородского ОМОНа.

— Не могу. Дмитрий Андреевич, я вас не выпущу. Извините, но это приказ коменданта. Никого с территории госпиталя не выпускать.

— И меня? — Дима тупо смотрел на молодого милиционера.

— Вас в первую очередь. Сразу о вас и было сказано. Комендант так и заявил: доктор молодой — он первый в бой будет рваться. Так вот за него головой ответите, под трибунал пойдете, если выпустите. Так что простите, Дмитрий Андреевич. Никак не могу.

У Димы зазвонил телефон.

— Да. У меня груз 200 и 300. Да, Алексей Федорыч, он поехал вместо меня в министерство, я оперировал… — Дима помолчал. — Я хотел сделать именно это и именно сейчас, но комендант издал приказ никого не выпускать даже с территории госпиталя. Что значит, мои проблемы? Они такие же мои, как и ваши! Вот и связывайтесь с комендатурой, пусть они вам отчеты пишут! Некогда мне с комендантами выяснять отношения и отчеты писать! У меня больные… — Он помолчал, послушал, что ему говорят. Немного успокоился. — Хорошо. Жду звонка.

— Слышал? — Дима показал на трубку сержанту. — Это из Москвы. Мне угрожают чуть ли не судом.

— Ничего не могу сделать, Дмитрий Андреевич, при всем к вам уважении, — развел руками сержант.

— Ладно, Самвел, пошли работать.

Дима пошел вперед, а Самвел подмигнул охраннику и сделал характерный одобряющий жест: молодец, что не выпустил.

Но через десять минут сержант пришел в операционную и доложил, что комендант дает разрешение главврачу покинуть территорию госпиталя. Он даже выделил машину с шофером. «Газик» ждет его.

За рулем сидел молодой парень в военной форме, из-под которой виднелась тельняшка.

Дима протянул руку и представился:

— Дмитрий.

— Леха, — ответил солдат крепким рукопожатием и молча тронулся с места. Включил музыку. Шевчук пел «Последнюю осень».

— Что вы должны сделать, доктор?

— Если бы я знал, — вздохнул Дима, но тут же спохватился. — Раненого отвезти в госпиталь, убитого — в морг.

— Где это?

Дима сказал.

— Что-то они активизировались. Сначала ментовку взорвали, теперь вот машину, это те же самые, жопой чую, — сказал Леха. — Ну, ничего, мы вас найдем, ребятки, раз вы показались. Наши гаубицы по вам плачут.

Они въехали в поселок.

— Все, доктор, приехали, вот она, машина.

Они выпрыгнули из «газика» и бросились к машине. В кабине двое парней лет по четырнадцать копались в поисках, чем бы поживиться. Леха вскинул автомат, крикнул:

— Пошли вон, крысы!

Подростки тут же выскочили из машины и бросились бежать.

Дима просунул голову и то, что он увидел, даже у него, хирурга, вызвало нервную дрожь. У Федорыча было снесено пол-лица. Оставшаяся половина угадывалась в крови. Водитель откинулся в кресле и моргал, глядя перед собой. Он был ранен и к тому же находился в состоянии сильного шока.

— Я сбегаю за подмогой, — сказал Леха.

— И воды принеси, — крикнул Дима ему вдогонку.

Леха ушел, а Дима решил заняться водителем. Он полез в аптечку, чтобы достать нашатырный спирт, как вдруг ощутил на своем плече дуло автомата:

— Руки за голову!

Дима подчинился и обернулся. Господи, да это же наш, федерал! Он что, не видит, что перед ним врач? Хотя я же не в халате, а небритый, говорят, похож на чеченца, сообразил Дима. Но в этот момент он еще не осознал, какая опасность ему угрожала.

— Свои, опусти автомат.

— Я тебе опущу, я тебя самого сейчас опущу, понял, чеченская морда?

В другой момент Дима бы рассмеялся, если бы не шок от того, что он увидел в машине.

— Я главный врач из Гудермеса, бригада медицины катастроф, — устало сказал Дима.

— Да? Как интересно, — усмехнулся военный. — И что, документы соответствующие имеются?

— Имеются.

— Доставай.

Дима достал удостоверение. Солдат, держа автомат одной рукой, раскрыл книжечку.

— И что, ты хочешь мне сказать, что это ты?

— Ну а кто же? — Дима чувствовал приближение опасности. Да, небритый он немного похож на кавказца, но сейчас в этом ничего смешного не было. В машине труп, машина чеченская, он в ней копается, перед ним федерал с автоматом.

— А ну, пошли, — сказал солдат.

— Куда?

— А вон туда, подальше от дороги, сука.

— Зачем? — Дима все понял, спросил, чтобы выиграть время.

— Сейчас узнаешь, гад.

— Подожди секунду, послушай…

— А говорить уже без акцента научились, падлы. Что мне слушать? Ну ладно, скажи что-нибудь, так и быть.

— Я врач, я оперирую каждый день. Ты из какого отделения?

— Из семнадцатого. Иди вперед. Ну!

— Сейчас. Сейчас пойду. Подожди! — Дима лихорадочно вспоминал. От того, вспомнит ли он кого-нибудь из семнадцатого отделения, зависела его жизнь. И он вспомнил. И не кого-нибудь, а командира, которому вправлял вывих.

— У тебя командир Серега, из Брянска, слышишь, ты?! Я ему вывих вправлял. Молодой такой, чуть постарше тебя.

Солдат прищурился. Он внимательно смотрел на Диму.

— Когда вправлял?

— Недели две назад. Ну, было же такое?

— Ладно, пошли.

— Куда?

— К командиру. Вон у тебя и машина. Поехали.

— Но я должен быть с водителем. Он жив, я должен оказать помощь.

Солдат включил рацию. Дима слышал, как он произносил условные имена и связался с командиром.

— Доктор? Да, Кочетков, но не очень похож на фото, товарищ капитан. Дать ему рацию?

Солдат протянул Диме рацию.

— Дмитрий Андреевич, простите дурака, но, сами знаете, мы должны быть бдительны, — услышал Дима. — Он вам поможет, все сделает, что надо.

Солдат развел руками. Но извиняться не стал. Спасибо, хоть автомат опустил. Дима глубоко вздохнул, чтобы унять дрожь в коленях. Солдат протянул ему фляжку.

— Глотните, доктор, у вас руки трясутся.

Дима опрокинул в рот фляжку. Жидкость обожгла ему горло. Коньяк! Он никак не ожидал, что это окажется коньяк.

— Спасибо, — Дима протянул флягу, удивленно глядя на солдата.

— Стресс-то надо снимать, — сказал тот. — Армянский, три звездочки. В Грозном купил. Я помогу. Сделаю что надо. А это кто? — он увидел приближающегося Алексея.

— Это со мной, Леха, из комендатуры.

— Понятно. Ну, что будем делать?

Леху федерал Мишка, как он представился, тоже угостил коньяком. Дима привел в чувство водителя. Они втроем перетащили его в «газик», потом перетащили туда тело Федорыча. Выпили еще по глотку коньяка за помин души Федорыча, на этом настоял федерал. Дима с Лехой поехали в Грозный.

Вернулись в госпиталь они поздно вечером, трижды остановленные по дороге военными. Но Диме уже ничего не было страшно: после того как он впервые был на волосок от смерти.

Татьяна разогрела еду и поведала главному врачу Дмитрию Кочеткову о том, что из тех отправленных в Моздок милиционеров пятеро вернулись и сказали: будут долечиваться здесь, в их госпитале. Причем ожидаются и остальные. Им не нравится там, где они находятся, а нравится здесь.

— Ну что ж, отказать мы не можем.

— И где же мы их разместим?

— Найдем место. Они и помогут. Это же местная власть.

— Да, вы правы, Дмитрий Андреевич, они сказали, что вас будут на руках всю жизнь носить, чтобы вы ни шага без них не делали. Если куда поехать надо, они сами отвезут. Что наша охрана — это на десять минут. — Татьяна пошла за чайником.

— Ну, на десять — это вряд ли. У нас ребята крутые, так быстро их не возьмешь. Ладно, понятно. В общем, у нас еще одна охрана появилась. Да, Танюш?

— Точно, — просияла медсестра. — Они так и сказали. У вас теперь, говорят, вторая охрана есть. И с ней вам, то есть нам, ничего не страшно, вот. Чай или кофе?

— Чай.

Татьяна встала из-за стола, чтобы взять чайник. Когда она повернулась к главному врачу, он спал, откинувшись на спинке стула и опустив голову на грудь.

15

Гульсум вышла из прохладной комнаты психолога на горячее солнце. Ей казалось, что за эти три дня она сильно изменилась. Она отвечала на сотни вопросов, решала десятки психологических задач, подвергалась гипнозу — в этом она не сомневалась — и участвовала в научных экспериментах Катрин, которая собирала их, решила Гульсум, для своей научной работы. Одну задачку она долго не могла решить. Тогда Катрин закрыла шторы, создав в комнате полумрак, попросила Гульсум расслабиться и закрыть глаза. А потом говорить первое, что придет ей в голову. Сначала у Гульсум не получалось, но Катрин ей помогла, и ассоциации потекли рекой. Катрин только иногда, когда возникали паузы, вставляла свои ассоциации и останавливала Гульсум, если та, вместо того чтобы говорить о том, какие предметы и явления она видит в своем воображении, начинала вдруг оценивать их по типу хорошо — плохо. Катрин прерывала ее и направляла свободные ассоциации в правильное русло.

Так продолжалось около 30 минут. Когда Гульсум открыла глаза, она чувствовала себя свежей и отдохнувшей. Катрин усадила ее за компьютер. На этот раз Гульсум сразу справилась с задачей, причем решила ее, как сказала Катрин, оригинальным, нестандартным образом. Нужно было придумать, как приподняться, чтобы вкрутить лампочку в комнате, где нет никаких предметов, на которые можно встать. В прыжке тоже нельзя — не успеешь. И вот Гульсум предложила разлить на полу воду и заморозить ее. Она так и сказала: встать на воду. Катрин захлопала в ладоши. Она была довольна. Метод свободных ассоциаций сделал свое дело.

Но главное, чему научилась Гульсум у психолога, — это метко стрелять, ловко драться, проникать в глубину души собеседника, сохранять самообладание в любой ситуации, демонстрировать те эмоции, которые были необходимы в данный момент. Причем для этого ей не нужно было обладать сверхвысокими разрядами по стрельбе или образованием психолога. Нужно было, воспользовавшись теми ассоциациями, представить себя на нужное время тем, кем она хотела стать.

Если стреляешь по определенной цели, сначала нужно мысленно обязательно попасть в нее, если дерешься, заранее в своих фантазиях наносить удары сопернику в конкретные места, причем делать это резко, хлестко. Ну а чтение мыслей вообще теперь для Гульсум не составляло никакого труда. Надо было только внимательно следить за мимикой собеседника. Смотрит влево вверх — значит врет, вправо вверх — вспоминает, вниз — занят своими ощущениями Жесты руками также говорили о многом. Гульсум теперь знала, как пройти по улице, не избегая прохожих, так, чтобы они тебя не заметили. Как накопить силу, когда чувствуешь полное бессилие, как взбодриться с помощью одного дыхания и с помощью холотропного дыхания вызвать полный relax, вплоть до получения ощущений кайфа… Такие упражнения использовал психолог Станислав Грофф, когда ему запретили экспериментировать с ЛСД.

Оставшиеся десять дней в лагере прошли легко, несмотря на все трудности, которых было не меньше, чем вначале. Гульсум их как будто не замечала. Когда все девушки стонали от усталости, она была готова к новым упражнениям. В рукопашном бою ей теперь не было равных.

— Тебя где держали два дня? — восхищенно спросила Лена, когда Гульсум легко отразила ее удар и в броске через бедро положила ее на обе лопатки. — К тебе теперь просто так не подойдешь. Круто! Меня научишь?

— Попробую, — чуть заметно улыбнулась Гульсум, и улыбка не ускользнула от острого взгляда Лены. Она встала и отряхнулась. — С тобой определенно поработали на славу, — сказала блондинка. — Ты очень изменилась. Теперь с тобой хочется общаться, разговаривать. Ты, Гульсум, стала очень симпатичной, красивой даже. Ты, конечно, всегда была красивая, но когда человек злой, этого не замечаешь.

Гульсум оставила восторженные слова Лены без комментариев. Пора было переходить к стрельбе. И тут она поразила всех своими результатами. Гульсум начала стрелять последней, и все ее выстрелы попали в десятку.

— Слушай, серьезно, ты где была? — спросила вконец заинтересованная Лена, когда они ложились спать.

— У психолога, — спокойно ответила Гульсум, раздеваясь догола. Лена откровенно любовалась ее фигурой. Надо же, она теперь меня совершенно не стесняется, как будто подменили девушку. Видно, психолог неплохо поработал, думала про себя блондинка. Фигурка у нее просто супер. Ничего себе мусульманка! Похоже, она тоже любуется своим телом.

— Что он там с тобой такого сделал, Гульсум? Кстати, мужчина или женщина?

— Женщина.

— Молодая?

— Да нет, около сорока, я думаю.

— И что она с тобой делала, эта женщина?

— Да ничего особенного. Тесты, вопросы, психологические упражнения.

— Ничего особенного! Уж мне-то лапшу на уши вешать не надо, ладно? Я же вижу — ты стала совершенно другим человеком. Ну, может, ты отчасти и была такой хорошей. Но они с тебя сбросили твою мрачность. Ну и, конечно, не только это. Тебя что, стрелять там учили и драться?

— Нет, этому не учили, хотя… Может быть, и учили, только не напрямую.

Вот и я говорю. Тебя дрессировали по самым новейшим технологиям. Неплохо, неплохо. Расскажешь потом, а сейчас не могу, спать хочу. Это у тебя, я вижу, энергии столько, что ты можешь теперь не есть, не спать и вообще стала сверхчеловеком. Все, я сплю.

Гульсум еще некоторое время подумала над словами Лены, а потом заставила себя моментально заснуть. Теперь она и это умела. Она научилась управлять своим телом и своим сознанием. И могла направить его в любое русло. На ближайшее время ее цели были четко определены — месть за семью. Исчезло тупое животное желание жестоко отомстить, на смену ему пришла твердая спокойная решимость. Гульсум была готова к войне. Теперь это был смысл ее жизни, вполне осознанный. Другого пути в жизни она для себя не видела.

Наступил последний день обучения в лагере. Никаких торжеств по этому поводу, как и ожидала Гульсум, устроено не было. Девушкам накануне сообщили, чтобы они собирали вещи и готовились к возвращению домой. Они пытались пообщаться напоследок, но Хасан резко пресек все попытки девичника, строго приказав разойтись по комнатам. Гульсум направилась к себе, обратив внимание на то, что Лена осталась с Хасаном. Понятно, прощальный вечер. Арабы любят блондинок, спокойно подумала она.

Лена вернулась глубокой ночью и шепотом позвала Гульсум. Гульсум сделала вид, что не проснулась, хотя прекрасно слышала, как Лена нежно позвала ее «Гуля-а-а». Лена с сожалением вздохнула и тут же уснула. В комнате стоял запах секса, пота и мужчины. Гульсум чувствовала его очень остро и долго не могла заснуть. Или не хотела, призналась она себе, представляя блондинку Лену в объятиях араба. Когда Гульсум почувствовала, что эти мысли возбуждают ее, она быстро прогнала их, закрыла глаза и тут же уснула. Ей снилась Алиса, которая занималась любовью с Королем. Утром, открыв глаза, Гульсум вспомнила сон и решила, что, если подобные сны будут возникать, она займется мастурбацией. Она не позволит сексуальному напряжению от воздержания вторгаться в ее строго организованное сознание. Кажется, психолог учила и этому тоже. Хотя она такого не помнила. Но она провела под гипнозом не один час, и кто знает, что еще в нее вложили? Пока те изменения, которые она в себе замечала, не вызывали протеста. Она стала более выносливой, более гибкой в общении, стала умнее. Она могла полностью управлять собой.

Четыре часа их везли на двух джипах по пустыне. В маленьком аэропорту, расположенном вдали от цивилизации, они сели на военный самолет, который через два часа высадил их в аэропорту Дубая — новом и шикарном, теперь Гульсум его разглядела как следует. После необходимых формальностей она оказалась в салоне самолета, следующего рейсом Дубай — Москва. Она сидела с двумя загорелыми парнями студенческого вида, которые смотрели на нее с любопытством. Один из них хотел пообщаться с ней, начал расспрашивать, кто она такая, откуда, где отдыхала. Гульсум сказала, что она чеченка, и тактично дала понять молодым людям, что не расположена к общению, что очень устала и будет спать. Закрыла глаза и откинулась на спинке стула. Молодые люди больше ее не беспокоили.

В аэропорту, как только она прошла паспортный контроль, ее встретил мужчина в кожаной куртке, джинсах. Он назвал ее по имени и сказал, что они земляки и он специально приехал за ней. По виду не кавказец и никакого акцента. Волосы темно-русые, лет сорок, ничем не примечательная внешность, таких миллион. Он сказал, чтобы Гульсум звала его Борис. Он теперь ее куратор. Девушка и не спрашивала, а только кивнула головой. Он будет курировать ее, помогать ей, давать ей деньги, рассказывать об операциях, в которых она будет участвовать. На поджидавшем такси они добрались до Домодедова и через два часа летели рейсом Москва — Владикавказ. В самолете куратор не расспрашивал ее о лагере, как она предполагала, он только спросил Гульсум, не против ли она и дальше жить в Гудермесе. Нет, она не против. Куратор передал ей пятьсот долларов, пятнадцать тысяч рублей и спутниковый телефон. Мобильная связь в Чечне не работала. Гульсум знала, что такой телефон стоит от пятисот до семисот долларов, но взяла без слов. Теперь она полностью себе не принадлежит, надо с этим смириться.

Во Владикавказе их встретила машина и повезла в Гудермес.

— Почему ты ни о чем не спрашиваешь? — сказал Борис.

— А что вы хотите, чтобы я спросила?

— Да нет, с одной стороны, это хорошо, конечно, но как-то странно. Ты даже не интересуешься, где будешь жить, куда мы едем.

— К Марьям?

— Нет, о Марьям пока забудь, тебе будет не до нее. — Почувствовав недовольство Гульсум, он тут же поправился. — Ну, первое время можешь пообщаться, отдохнешь пару дней, а потом тебе не до этого станет. Хотя даже если тебя не будут долго беспокоить — и такое возможно, то не думай, что это навсегда. Не зря же заплатили за твое обучение.

— Я и не думаю.

— Ну и хорошо. У тебя отдельная квартира в Гудермесе. Туда и едем.

— Хорошо.

Квартира оказалась однокомнатной, в центре города. Комната чистая, светлые обои, ничего лишнего. Кухня, ванная комната с туалетом. В комнате — журнальный столик, диван, два стула, встроенный шкаф. Ну кухне — гарнитур светло-серого цвета: стол, две табуретки, шкафчик. Современная газовая плита. Чайник, посуда, холодильник.

— Там кое-какие продукты, — сказал Борис, показывая на холодильник. — Остальное пойдешь сама купишь. Сейчас в магазинах все есть.

— Хорошо.

— Как было в лагере?

— Нормально.

Борис с интересом посмотрел на нее и сказал:

— До связи.

— До связи.

Куратор ушел, а Гульсум приступила к обследованию ванной комнаты. Небольшое зеркало, новые красивые краны и душ, мыло, шампунь, губка, зубная щетка, паста — все это в пластиковом стаканчике, даже крем для тела и для лица. Большое махровое полотенце, махровый халат. Да, обо мне тут заботятся, видно, делают на меня большие ставки. Ну что ж, наши интересы совпадают, удовлетворенно подумала Гульсум и пустила воду. Она набрала воды, полежала в ванне, вымыла голову, помылась, нашла в шкафу постельное белье, расстелила диван и легла под чистое прохладное одеяло на белую простыню. Глубокий сон тут же навалился на нее. Гульсум отсыпалась два дня, вставая, чтобы взять из холодильника сыр, съесть бутерброд, выпить чаю и снова спать, спать, спать.

16

Саша проснулся от ярких лучей солнца, открыл глаза и зажмурился. Он посмотрел на часы — девять. Вот и хорошо, что не проспал до полудня, как собирался. Солнце ярко светило в лицо — шторы он вчера закрыть не потрудился. Губы сами растянулись в улыбке. Такого настроения с похмелья у него еще никогда не было. И он знал почему. Во-первых, вчера пили все-таки качественные итальянские напитки, при этом много и хорошо закусывали. Но самая главная причина была, конечно, не в этом. Внизу, в саду, его ждал новый синенький «Фиат», на котором он мог объездить хоть всю Италию, — машину ему дали в полное личное пользование. Еще до конца не проснувшись, он вскочил с кровати, умылся, почистил зубы, побрился, натянул шорты, майку, надел кроссовки и, даже не думая о завтраке (девки проснутся — тогда и поедим, решил он), спустился в сад осматривать автомобиль.

Он нажал кнопку на ключах, машина приветливо пикнула два раза, открыл дверь, сел в мягкое удобное кресло. Надо же, прямо все под меня. Даже двигать кресло не надо. Саша вставил ключ, повернул, ровно и негромко заработал мотор. Он рассмотрел магнитолу, включил радио. Приятная фоновая джазовая музыка наполнила салон. Он нажал кнопку, и окно плавно опустилось. Нашел кнопку люка и открыл его.

— Супер! — воскликнул восхищенный ди-джей, дал задний ход, легко развернулся и выехал на шоссе. Проехал метров пятьсот и остановился. Куда спешить?

Он решил полюбоваться местом, в которое попал. Кругом долина, виноградники, а вдалеке, в голубой дымке, Альпы. Они расположены полукругом. Гид говорила им, что Альпы окружают Пьемонт — регион, в котором они живут. Местечко, в котором стоял их дом, называлось Виверона. Почти Верона, как у Шекспира, подумал Саша. А дорога-то, дорога какая клевая в этой деревне, ничего себе сельская местность! Он решил еще покататься и поискать продуктовый магазин. Мини-маркет вскоре показался с удобной для него, правой стороны дороги.

Саша остановил машину, вышел и направился в магазинчик. Приятно удивленный обилием товаров, он купил на завтрак четыре больших йогурта, ветчину, сыр, хлеб, кофе, чай, сок, апельсины, бананы. Подумал и взял две банки пива и бутылку ликера «Бейлис» для девушек. Это был их любимый ликер. Стоил он, правда, здесь так же, как в Москве, но деньги на первое время Саша с собой взял, а скоро им начнут платить за выступления. Отсчитал сумму, улыбнулся кассирше. Погрузил в машину пакеты, сел и почувствовал, что голоден.

Через пять минут был рядом с домом. Пора будить девчонок. Он поднялся наверх, прошел по веранде, посмотрел в окна на девушек, которые и не думали просыпаться. Настя спала, разметавшись на кровати, она широко раскинула руки, в ночной рубашке. Аня завернулась под одеяло. Как ей не жарко в такое пекло? — удивился Саша. С утра уже 20 с лишним градусов!

Перед окном Марии Саша застыл, она лежала поверх одеяла совершенно голая, на животе, раскинув ноги и руки. Саша попробовал балконную дверь. Открыта! Он на цыпочках прошел в комнату Марии, быстро снял с себя все, что на нем было надето: кроссовки, носки, шорты, футболку, трусы и, аккуратно подвинув Машину руку, лег рядом с ней. Она открыла глаза, увидела его и улыбнулась. Он обнял девушку и поцеловал.

— Почему я сплю на одеяле, а не под одеялом? — сонно пробормотала она. — Я замерзла.

— Ну, так залезай под одеяло, а я тебя согрею.

— Нет, лучше согрей меня без одеяла, — сказала Маша.

— С удовольствием, — засмеялся Саша.

Здесь, в незнакомой сказочной стране, в новом симпатичном домике, заниматься любовью было особенно романтично. И хорошо, что первой у меня здесь оказалась Машка, пронеслось у Саши в голове, когда он целовал ее грудь и щекотал соски. Она самая темпераментная и в то же время самая нежная. Я еще ничего не сделал, а она так стонет, что одним только стоном может возбудить так, что забудешь все на свете. Настя — она слишком мягкая. Анька, наоборот, даже как-то слишком агрессивна, уж слишком Кармен. И только рыжая Машка — золотая середина. Клевая девочка, клевая. Странно, как он еще не влюбился в нее по уши? А может, уже влюбился?

С ней, с Машкой, лучше всех, это точно, особенно с утра.

Клуб, где они должны были работать, назывался «Макамбо». Обычный ночной клуб, таких теперь в Москве пруд пруди. Но от московских этот клуб отличался теплом и уютом, все здесь как-то было по-домашнему, безо всякого особого блеска, в то же время все было очень культурно и красиво. Синьор Ринато представил компанию директору клуба и перевел ему, что Саша и девушки — те самые артисты, которые будут показывать у него стрип-шоу на тему «Кармен». Хозяин в ответ слегка удивился. Кармен? Но у них не театр. Клиенты хотят только стриптиза. Это и есть стриптиз, только художественный, рассмеялся Ринато, он знает, что говорит, он видел их группу в Москве. Хозяин синьор Манчини понимающе кивал и все же решил настоять на своем. Хорошо, он согласен, пусть будет художественное стрип-шоу, но только не сразу. Клиенты не любят резко менять свою жизнь. Они любят то, к чему привыкли. Новинками их надо кормить постепенно, выдавать их небольшими порциями. Пусть сначала увидят просто обнаженных русских девушек. Зачем им загружать голову тематикой Мериме? Саша отметил, что хозяин провинциального ночного клуба знает, кто написал «Кармен». В нашем же, российском, даже самом дорогом клубе этим мог похвастаться далеко не каждый его учредитель.

Нет, литературной тематикой им пока не надо дурить голову, мягко убеждал синьор Манчини. Они и так будут счастливы, что к ним приехали русские стриптизерки, счастливы до безумия, это он точно знает, русские, хоть бывают у нас и нечасто, сегодня очень популярны, так вот, достаточно просто стриптиза. А молодой синьор будет любоваться своими красотками — он улыбнулся каждой девушке в отдельности, они ответили слегка растерянными улыбками. Безусловно, ужин в клубе за счет заведения, включая любое спиртное. И 200 евро за вечер.

Ну что ж, первое легкое разочарование, подумал Саша, глядя на чуть загрустивших девушек. Ехали в Милан, попали в итальянскую деревню. Думали поразить их всех своим новым шоу, а им сказали: раздевайтесь и достаточно, Саша — он вообще тут не нужен. На танцующих мужчин жители окружающих деревень смотреть не желают.

— С одной стороны — да, вы можете расстраиваться, предаваться депрессии, но, по-моему, это глупо. — Саша решил развеселить девчонок. В конце концов все было не так уж и плохо. В работе им не отказали. А все блага оставались при них.

— Вот тебе и Италия, вот тебе и Кармен, — грустно затянула Аня.

— Ты что, Анют, целый год репетировала это шоу, а у тебя не принял его худсовет? — Саша начинал злиться. Тоже мне королева балета. — Да мы его за два часа сбацали! Все, между прочим, очень справедливо получается. Это пока еще халтура, сырец, а не шоу, пусть этот итальянец об этом не знает. Мы-то знаем. Сама знаешь, что без работы, без долгой, кропотливой, неспешной работы над номером ничего путного не выходит. Вот и хорошо, что этот Манчини не хочет. К тому же, ты обратила внимание, он сказал — пока? Мужички должны привыкнуть. А потом развернемся. За это время как раз усовершенствуем танец. Что, разве я не прав? — Саша посмотрел в глаза Маше, потом Насте, ища у них поддержки.

— Да все правильно, прекрати, Анька! — сказала Настя. — Все нормально. Двести евро за вечер — поди плохо, у нас, если помнишь, ты пятьдесят баксов получала. Плюс кормят и поят. А живем мы как? Как королевы. В горах, на природе. Да что тебе еще надо? Перестань!

— Да она давно перестала, — Маша подошла к Ане, обняла и поцеловала ее. Та улыбнулась.

— Да ладно, я что? Я ничего, лишь бы всем было хорошо. Нам хорошо? — она улыбнулась своей очаровательной улыбкой и потрясла черными волосами. Так она делала, когда у нее было очень хорошее настроение.

— Нам — супер! — сказала Настя и подняла бокал. — Давайте выпьем за нашего единственного мужчину.

Все радостно чокнулись. Саша скромно заулыбался.

— Ну, пока — единственного. Это, наверное, ненадолго.

— Перестань, Шурик, ни один итальяшка с тобой не сравнится, — сказала Настя. Александр посмотрел в глаза Марии, она подмигнула: да, Настя права, ты наш единственный и неповторимый.

— Ну что ж, ловлю на слове, — засмеялся Саша, — особенно не увлекайтесь, — он постучал по бокалу пальцем, — завтра мы работаем.

— А сегодня, что будем делать сегодня? — спросила Аня.

— Сегодня нас приглашают на экскурсию по ночному Турину. По злачным заведениям, — сообщил Саша программу.

— Да много ли тут злачных заведений? Турин — городок-то маленький, — сказала Настя и прикурила от протянутой Сашей зажигалки.

— Не скажи. Тут может быть все что угодно, и, кстати, когда будем одни, вести себя надо очень аккуратно. Италия… — задумчиво произнес Саша, глядя на двух крупных мужчин за соседним столиком, не сводящих глаз с девушек, особенно с Насти.

Экскурсия по Турину была интересной, но довольно утомительной. Синьор Ринато заводил их в различные ночные заведения, знакомил со своими друзьями-хозяевами. С каждым из них они выпивали. Саша отметил, что итальянцы, как и все остальные иностранцы, пьют значительно меньше русских, и никто не заставляет пить до дна. Но пригубить с каждым надо было обязательно. Вино же было настолько вкусным, что просто пригубить его ни Саша, ни девушки не могли. Они еще не привыкли, что вино у них в ежедневном рационе, и поэтому пили его в эту ночь, как и в предыдущую, не думая о том, сколько процентов чистого спирта в количестве выпитого ими волшебного напитка. В конце экскурсии в одном из стриптиз-клубов они пили кофейный ликер, потом вишневый, потом популярный в России во времена перестройки «Амаретто».

Вкус миндаля еще оставался во рту, когда они наконец вернулись к себе в Виверону. Войдя в коттедж, сразу же распрощались до утра и условились, что на этот раз завтрак будут готовить девушки. Теперь их очередь подавать кофе в постель.

На этом, усталые, разошлись по своим комнатам. Саша принял душ и, покурив на веранде, улегся в постель. Через десять минут его разбудили горячие губы, которые ласкали его грудь, соски, сначала один, потом другой, потом целовали его в живот, потом ниже. Усталость сняло как рукой, он возбудился очень сильно. Саша протянул руку и погладил девушку по голове. Волосы жесткие, длинные, слегка вьются. Они приятно щекочут его живот. Анька. Надо же, а утром, когда он был с Машкой, он думал, что теперь будет спать только с ней. Но вот пришла Кармен, и лучше ее в постели нет никого. Ее темперамент, ее резкие порывистые движения, ее стоны, даже не стоны, а крики — все это возбуждало, волновало. Машка с Настей наверняка слышали, как она кричит, весело подумал Саша, перевернув Кармен на спину и обняв ее ноги своими ногами — в такой позе оргазм переживался гораздо острее, хоть и наступал чуть раньше обычного. Но брюнетка была давно готова, и они вместе под ее крики и его рычание испытали чувственный восторг и, улетев в страну вечного кайфа и наслаждения, ослабли, раскинувшись на кровати. Аня положила голову ему на грудь, и они тут же заснули.

Он проснулся оттого, что Аня встала и пошла к окну. Она обернулась, увидела, что он смотрит на нее, подошла к кровати, наклонилась. Они поцеловались, и она направилась к балконной двери. Пожалуй, у Аньки из всех трех фигура самая красивая, подумал Саша, глядя на ее длинные ноги. Дверью в этом доме, похоже, пользоваться никто не собирается, да и зачем, когда есть общий балкон? Он помахал девушке рукой, встал с кровати, прошел в ванную, ополоснулся под душем, стараясь не мочить голову, вытерся и с разбега бросился на кровать. Надо же, за два дня ни разу не вспомнил ни о Москве, ни о братьях, ни о родителях. Завтра обязательно позвоню, подумал он и сразу заснул.

17

Павел спустился в метро «Кропоткинская». Он возвращался из института имени Сербского. Наблюдение за людьми, которые подозревались в терроризме, только укрепило его основные мысли по поводу фанатизма. Ему особенно повезло, что удалось понаблюдать, как Евгений Сосновский, его однокурсник, который и сделал ему пропуск в этот закрытый институт, работал с женщиной, подозреваемой в подготовке террористического акта. Лет тридцати на вид, красивая и умная чеченка, она вела себя как настоящая убежденная фанатичка. Жесткий блеск глаз. Резкие отрывистые фразы, полное отсутствие реакции на юмор, при этом видно, что юмор она вполне понимает, нежелание участвовать в любых дискуссиях, не реагирует, если ее слегка задеть, подшутить над ней.

Павел не заметил, как доехал до «Бабушкинской», он даже не помнил, как сделал пересадку на «Чистых прудах» — настолько его мысли были погружены в тему. Его толкали, ему делали замечания. Он не реагировал, он думал о следующей главе, которую начнет сразу же, как только придет домой.

Специфика женского фанатизма кроется в женской психологии. Женщины живут интуицией. Они гораздо лучше ориентируются в запахах, имеют более тонкий музыкальный слух и вдвое чаще подвержены депрессии. Однако пациентами психиатрических клиник вдвое чаще становятся мужчины. Женский алкоголизм практически не поддается лечению (главным образом потому, что фермент, отвечающий за вывод алкоголя из организма, у них менее активен). Женщинам легче даются иностранные языки, они задают вдвое больше вопросов, чем мужчины, и в пять раз чаще употребляют слова «вероятно» и «возможно». Женщины легче переносят стресс, так как их организм выделяет меньше адреналина и менее подвержен скачкам артериального давления. Если чуть-чуть сгладить углы, получится портрет идеального разведчика.

Для мужчины сверхценная идея становится жизнеполагающей скорее по рациональным механизмам (убежденности в ее правоте, логически подтвержденной). Для женщины очевидны чувства гнева, протеста, патриотизма, национальной гордости, материнства и т. д. Эти чувства порождают слепую месть, религиозный фанатизм, экстремизм и пр. Если мужчину можно со временем логически переубедить, заставить задуматься о верности идеи, то с женщиной дело обстоит гораздо сложнее — с одной стороны, странная логика или ее отсутствие, с другой — очень сильный, вязкий, некоррегируемый аффект на всех психических уровнях. Аффект, со временем приобретающий характер рефлекса, вытравить который невозможно. И здесь психоанализ бессилен. Фанатизм «не лечится» ни одним из известных психологии способов. Воздействие силой, унижением может только обострить чувство фанатизма у женщины. Поэтому надо воздействовать на аффект еще более сильным аффектом.

Вот одна из главных идей моей работы, подумал Павел, какое счастье, что я до этого додумался!

Клин надо вышибать клином. Скажем, на животном уровне чувство материнства может перевернуть мировоззрение женщины (в случае рождения ребенка маниакальный аффект смягчается, в случае смерти — усиливается). Сильная влюбленность женщины может довести даже самый стойкий аффект до уровня нейтрального. Вот только шанс на влюбленность у фанатично настроенной личности крайне низок (из-за подавления либидо более сильным чувством агрессии). Однако на свете ничего невозможного нет.

Фромм говорил, что в психике каждого человека заложены две тенденции: любовь к жизни и любовь к смерти. Когда человек утрачивает интерес к жизни, торжествует интерес к смерти. У фанатиков он достигает очень высокого уровня. Американский психолог X. Точ писал о людях, которые выбирают любовь к смерти, а значит — насилие: «Для этих персон широкий набор ситуаций интерпретируется как оправдывающий агрессивные реакции. Склонные к насилию люди не просто поддерживают насилие как доктрину или философию, но пытаются рассматривать мир в насильственных терминах и реагировать на него соответственно».

Женщины среди категории этих людей составляют немалую долю, а как показывают последние события, они являются неотъемлемыми персонажами террористических актов. Женщины прежде всего образованные, это подчеркивал еще Д. Шварц, более склонны к активному отчуждению и готовы приветствовать насильственные изменения. В немалой степени это связано с их повышенной эмоциональностью, их склонностью к экзальтации, аффектам. В Исполкоме Народной воли из 29 человек 9 были женщины («а тот Перовской не дал всласть поспать…»). В левоэкстремистской «Красной армии Японии», отличавшейся особой жестокостью, было немало женщин. В руководстве немецкой «Р.А.Ф.» — Фракции Красной Армии — женщины тоже играли влиятельную роль (Гудрун Энслин, Ульрика Майнхоф).

Гудрун Энслин отреагировала на убийство одним из полицейских студента-теолога в 1967 году во время разгона студенческой демонстрации в Западном Берлине следующим образом. Она кричала: «Это фашистское государство, готовое убить всех нас, это поколение Освенцима, с которым словесные споры бесполезны». Спустя некоторое время она подожгла универсам во Франкфурте-на-Майне, а немного позже стала одним из организаторов и вдохновителем «группы Баадера-Майнхоф».

Все женщины-террористки — люди неустойчивые, неустроенные, неблагополучные. Они выросли в семьях, где нет одного из родителей, либо они стали сиротами. Активистка «Народной воли» Софья Перовская ушла из дома в юности после разрыва матери с отцом. Ульрика Майнхоф была дочерью известного искусствоведа, но рано осиротела, и ее воспитывала ближайшая подруга матери, известная педагог и пацифистка, одинокая женщина феминистских убеждений.

Любовь к смерти, которую, по Фромму, выбирают женщины-террористки вкупе с их ущербностью, неустроенностью или событием, которое вызывает аффект смещения от интереса к жизни к интересу к смерти, и рождают женщин-камикадзе.

Павел задумался. Феномен камикадзе… Неплохо бы его немного раскрыть. Первое, что приходило в голову, это был подвиг Гастелло. Да, наш летчик, Герой Советского Союза Николай Гастелло и стал первым камикадзе. В 1941 году он направил горящий самолет на колонну немецких танков. Подхватили его инициативу во время Второй мировой войны японские летчики. Их самолеты строились специально для этой цели. Они были оснащены взрывчатками. Камикадзе успешно топили корабли Американского военного флота. Так термин стал применяться вскоре ко всем террористам-смертникам.

Чтобы стать успешным камикадзе, террорист в первую очередь должен преодолеть страх смерти, присущий человеку изначально. Как это сделать? Тут на помощь террористу приходят либо идеи (например, религиозная), либо эмоциональное состояние (экстаз, кураж), либо чувства (например, ненависть, связанная с местью за убитых родителей или возлюбленного).

Для нашего времени характерен исламский терроризм. Исламский камикадзе испытывает целый комплекс состояний. Движение «Хамаз» учит своих последователей: «Аллах велик, и ты — острие его меча. Смерть за Аллаха — дорога в рай.» А что ожидает их в раю, за что они приносят такие жертвы?

Оказывается, есть за что. В раю — роскошная еда и напитки вкуснее самого дивного шербета, как говорил старик Хоттабыч, и, что самое интересное, мужнину ожидают в раю ровно 70 девственниц, с которыми он получит невиданные сексуальные наслаждения. Вот почему некоторых террористов находят с обвязанными членами — тряпка вокруг полового органа закреплена проволокой. Это камикадзе делает для того, чтобы во время теракта он от перевозбуждения не потерял сперму, а сохранил ее для семидесяти прекрасных девственниц в раю. Так что все довольно расчетливо, все далеко не бескорыстно, смерть становится платой за гарем и яства.

А женщины? Их что, тоже ждут семьдесят мужчин? Да и надо ли столько одной мусульманке? Нет, ни про каких мужчин «Хамаз» не говорит. Выходит, о женщинах не так заботятся на небесах, как о представителях сильного пола. Даже в раю они, похоже, будут трудиться. Почему же тогда они идут на смерть? Не всегда для того, чтобы оказаться в раю. Они не так рациональны, как мужчины. Инстинкт смерти, по Фрейду и Фромму, становится их главной заповедью, когда нет любви к жизни. Сверхидея заполняет собой всю жизнь, сублимирует отсутствие любви и материнства и открывает дорогу к теракту. Он становится главным смыслом жизни, а что будет потом — это не так важно. Тем более что потом, и образованные женщины это понимают, у них скорее всего ничего не будет. Террористический акт становится ярким фактом их жизни, ярким событием, верхушкой жизненного айсберга. А чтобы на этот айсберг было легче влезть и еще какое-то, пусть самое ничтожное время на нем постоять, подводится идеологическая, религиозная, эмоциональная база.

Павел посмотрел на часы. Странно — давно пора прийти Олигарху. Что-то на него не похоже, обычно он пунктуален. В ответ на его мысли раздался телефонный звонок. Неужели не сможет? Вот это будет приятный подарок судьбы. Павлу сегодня как никогда не хотелось копаться в больном подсознании Сергея.

— Здравствуйте, Павел. Это Сергей Кудрявцев.

— Здравствуйте, Сергей.

— Извините, что не предупредил раньше, у меня не было такой возможности, когда я расскажу вам, вы поймете почему. Знаете, я не смогу сегодня прийти на сеанс, я не в Москве. Но ваши предписания стараюсь выполнять.

— Если есть минута, скажите, какие предписания и как вы их поняли.

— Да могу рассказать, тем более что сейчас отдыхаю, лечу в самолете.

— В самолете можно пользоваться мобильной связью? — удивился Павел.

— Здесь все можно… Ну ладно, я что хотел сказать. Мне тут предложили поразвлечься. Одна фирма устраивает экстремальные развлечения для богатых. Так вот, я три дня провел на Ярославском вокзале.

— В качестве кого? — Павел догадывался, о чем говорит бизнесмен.

— В качестве бомжа, — сказал Сергей, ожидая, какая последует реакция психолога. Но, не услышав в ответ возгласов восхищения, он продолжил: — Меня переодели в лохмотья и посадили в бомжовый гадюшник на вокзале. И все, и бросили. Таково было условие контракта, который у них, кстати, недешево стоит, гораздо дороже, чем консультации у вас.

Шурик прав, с такими надо повышать цену, так только уважать больше будут, подумал Павел. Сергей рассказывал взахлеб:

— По условию контракта они должны были забрать меня только через три дня и не оказывать никакой помощи. А там, у бомжей, свои законы, и довольно жесткие. Вокзал — место «престижное», там живут самые сильные. А я еще новичок к тому же. Вот и началась борьба за выживание. Этот опыт дал мне больше, чем участие в разборках с бандитами. И он, поверьте, был не менее трудным.

— Ну, и чем все закончилось? Надеюсь, удачно?

— Да все в порядке, в нужное время за мной приехали. Но сейчас я вот думаю, может, я потому таким смелым и наглым был, что знал, что это не навсегда? Вы как думаете?

— Думаю, что нет. То, что человек делает в данный момент времени, — это всего лишь то, что он способен сделать именно в этот момент времени. Вы были способны, значит, поступили бы так и при других, еще более сложных обстоятельствах. Так что все в порядке. Другой вопрос — зачем вы это делали? Вы его себе задавали, Сергей?

— Задавал. Еще как задавал. Все за тем же. Все то же, о чем вы говорили. Апатия и желание ее разбить острыми ощущениями.

— Но мы же говорили с вами о том, что это наркотик, который требует все новых и новых, и еще больших, чем раньше, доз.

— Да, я все это понимаю, Павел. Но вы слишком многого от меня хотите сразу. Теперь, по крайней мере употребляя этот наркотик, я сознаю, что делаю. Сразу вот так взять и отказаться от него, после того как много лет употреблял, я не могу.

— А чего вы боитесь? Что изменится, если вы откажетесь?

— Как — что изменится? Как и с обычными наркотиками — начнется жуткая ломка.

— Вы ее боитесь?

— Боюсь.

— Но она все равно будет, рано и поздно пережить ее придется.

— Я понимаю. Но сначала я все-таки должен дойти до предела. Я еще не все испытал. Вот когда меня уже ничего не будет забирать, тогда я и начну завязывать.

— Тогда будет еще сложнее.

— Почему?

— Вы окажетесь в более запущенной стадии. И лечение станет более болезненным.

— Вы так думаете, Павел?

— Я знаю.

— Понятно. И все же после тех дней на вокзале мне так легко дышать. Я ведь был там на грани жизни и смерти. Ходил по лезвию ножа.

— А сейчас куда вы летите, если, конечно, это не профессиональная тайна?

— Да какие там тайны, нет. У меня есть кое-какие дела в Сибири, но вначале тоже — небольшой аттракцион. Мне обещали устроить по пути в Новосибирск ЧП. Клялись и божились, что будет очень опасно, все будет совершенно непредсказуемо.

— Будьте осторожны, Сергей.

— Спасибо.

— С парашютом прыгать умеете?

— Да, у меня более пятисот прыжков. Когда перестало щекотать нервы, бросил. Но я надеюсь, что они придумают что-то более экстремальное, чем катапультирование с парашютом. Хотя подо мной тайга.

— Понятно.

— Ну ладно, не буду вас больше загружать. Вернусь — расскажу. Назначаем, как обычно, на вторник?

— Как обычно.

— До свидания, Павел. Благодаря общению с вами я начал более осмысленно жить. Иногда я чувствую, что жизнь интересна, и вовсе не в такие моменты, как сейчас, когда предстоит приключение. Сейчас как раз — пустота.

— Всего доброго, Сергей. Берегите себя.

— Всего доброго. — Кудрявцев нажал на кнопку отбоя. Павел положил трубку.

Неожиданно освободился вечер. Но садиться писать больше не хотелось. С женским фанатизмом он почти расправился, во всяком случае, основные тезисы этого раздела определились. Осталось более детально коснуться некоторых его проявлений. Но интересно, проявления женского фанатизма разве случаются только у террористок? А в обычной жизни их разве нет? Если встречаются у шахидок, значит, должны проявляться в той или иной степени у всех женщин. Будем наблюдать. Сегодня для этого вечер благоприятный — Катька обещала прийти, потому что ей надо было с ним поговорить. Павел догадывался, о чем будет разговор. Если она сказала «поговорить», ничего хорошего не жди — скорее всего собралась в который раз выяснять отношения.

Катя хотела как можно скорее выйти замуж. Она так иногда и говорила: «Остро хочется замуж». Павел смеялся. Но ее можно было понять, и он понимал. Ей исполнилось 33 года, и она наверняка считает, что если не выйдет замуж за Павла, то уже может не выйти ни за кого никогда.

Они жили два года гражданским браком. Что изменится от того, что они распишутся? — часто говорил он ей. Хотя прекрасно знал, что изменится многое. Человек состоит из мелочей и условностей. Из ритуалов. Свадьба, штамп в паспорте, кольца — как раз и есть те самые ритуалы и мелочи, из которых складывается жизнь. Одно дело гражданский брак, другое — мы муж и жена. Да, это больше для окружающих. Но ведь и живем мы в мире социальном, где условности — порой самое главное. Павел все это прекрасно понимал. Он любил Катю, и в принципе пойти в загс не составляло для него такого уж большого труда.

И все же он с этим не спешил. Он всего три года как развелся со своей первой женой и наслаждался полной независимостью. Ему нравилось приходить домой и не звонить перед этим, вставать с постели, когда ему хочется, а не когда детям нужно идти в школу, никому ничего не объяснять.

Как хорошо проснуться одному

в своем уютном холостяцком флэте

и знать, что ты не должен никому

давать отчеты, никому на свете.

Как хорошо с приятелем вдвоем

Сидеть и пить простой шотландский виски

И, улыбаясь, вспоминать о том,

Что с этой дамой вы когда-то были близки… —

с удовольствием напевал он песню Вертинского, которая стала его девизом.

Когда было настроение, они по несколько дней жили с Катей. Когда утомляли друг друга, легко расставались хоть на неделю. Катя к этому относилась по крайней мере внешне спокойно. А как она еще могла относиться? Что она еще могла сказать?

А если они поженятся? Как ни посмотри, прав у нее станет больше. Он впустит ее окончательно в свою жизнь, на свою территорию — и физическую, и в какой-то степени душевную. Нет, к этому он пока не готов.

Зато она готова. И, кажется, переходит в наступление. Возможно, сегодня она пустит в бой свою тяжелую артиллерию. Или жениться, или расходиться, совсем. Скажет, что надоела эта неопределенность, тягомотина.

Как должен вести себя он, Павел? Ему необходимо настроить себя так, чтобы ничто не выдавало его эмоциональности. Конечно, она нужна ему, и он не хочет, даже мысли не допускает о том, чтобы расстаться с ней. Он не представляет сейчас свою жизнь без нее. Но она об этом знать не должна. Пусть она думает, что он проживет и без нее. Ну, если не хорошо, то по крайней мере как-нибудь проживет, справится. «С женщинами надо крепко сидеть на себе», — говорил Ницше. То же и Шопенгауэр, он советовал давать женщинам понять, что легко можешь обойтись и без них. Когда они это чувствуют, они начинают мужчину любить и от него зависеть. Одним словом, надо быть внутренне совершенно свободным. И если не получается внутренне, демонстрировать это хотя бы внешне. Он психолог, в его арсенале куча различных имиджевых техник, методик, и уж он постарается. «Семейная жизнь — не место для искренности, а поле для дипломатии», — сказал Оскар Уайльд. Сам при этом, правда, был гомосексуалистом и в семейной жизни несчастливым, но мысль от этого не становится менее ценной.

Ну, где там она? Уже восемь. Павел закурил «Кэптэн Блек», взял с полки книжку по медитации, нервно затушил сигарету. Когда же все-таки он бросит, разве это совместимо — дзенские медитации и курение? Он подошел к окну, сделал три глубоких вдоха и выдоха, лег на диван, закрыл глаза и стал представлять себе разговор с Катей, конструируя свою позицию.

Его медитацию прервал звонок в дверь. Когда он открывал ей, он чувствовал себя уверенным, спокойным, на все сто процентов готовым к неприятному разговору. Но к его легкому разочарованию, это он критически за собой заметил (готовился-то к бою, к ссоре, а получилась сплошная любовь), Катя пришла веселая, даже слегка возбужденная. Она сказала, что это на нее действует весна, приготовила вкусный ужин, они сели за стол, обсуждая роман, который она переводит. После ужина Катя сказала, что они должны обязательно посмотреть новый фильм Ларса фон Триера. Кассету она купила, включила видик, и Павел, погрузившись в психологические коллизии провинциального датского городка, забыл и о своей медитации, и о разговоре, к которому он готовился. Оказалось, что никто и не собирается его с ним вести, о том, что хотела «поговорить», Катя, казалось, забыла. После просмотра они зажгли ароматическую палочку, поставили диск Тома Уэйтса и стали пить жасминовый чай. Секс в эту ночь отличался особой нежностью, и когда они заснули в объятиях друг друга, обоим снились чувственные сны. Они просыпались и вновь занимались любовью.

Утром Кате в издательство спешить было не нужно, и опять с утра они долго обнимались, и их движения были более энергичными, чем ночью. Потом еще около часа они спали, потом встала сначала Катя и прошла в ванную. Когда она вышла, под душ пошел Павел и слышал, как Катя мелет кофе и жарит яичницу. Катя была в махровом халате Павла, он вышел из ванной в трусах. Подошел к Кате сзади, тут же развязал пояс халата и обнял ее.

— Яичница сгорит, давай поедим, — сказала она, преодолев в себе желание сбросить халат и тут же, на кухне, отдаться своему мужчине.

Павел в данный момент больше хотел Катю, чем яичницу, но он решил подавить одно желание ради исполнения другого, пусть и не такого сильного (хотя от яичницы исходил волшебный аромат), но социально в данный момент более приемлемого. Хотя кто знает, что было более приемлемо в этой ситуации — Катя-то тоже больше хотела опять заняться сексом и готова ради этого была пожертвовать немедленным завтраком. Но любовники решили, что секс от них никуда не убежит, а яичница может сгореть, и это серьезно. Они сели за стол.

Как только с яичницей было покончено, а кофе разлит по чашкам, раздался междугородный звонок. Саша звонил из Италии и сообщал, что у него все в порядке и что он живет в раю. Павел пожелал ему дальнейшего райского ощущения жизни, вкратце рассказал о том, что происходит в Москве, что нового дома (все в порядке, отсутствие новостей — тоже хорошая новость), что Димка звонил из Гудермеса, он жив и здоров. Когда Павел повесил трубку, он подумал о Димке. Если Шурик в раю, то их младший брат Дима скорее всего на одном из кругов ада. Где же пребывает Павел? Наверное, в чистилище. Что ж, не самое плохое место. Главное — чувствовать себя не посторонним, а хозяином.

18

Гульсум выспалась, привела себя в порядок. Она хорошо отдохнула. Приняла душ, умылась, надела любимые джинсы, нашла в холодильнике остатки сыра, масла, сделала бутерброд, сварила кофе. Завтракала механически, тупо глядя в окно. Под окном был рынок, где шла оживленная торговля. Торговки суетились, как в добрые старые времена, как будто не было никакой войны, никакого напряжения. Надо бы запастись продуктами, лениво подумала Гульсум.

Подошла к зеркалу. Грустные глаза, вид довольно бледный. Что она теперь будет делать? Опять к горлу подступил комок, ощутила знакомую боль в мышцах. Катрин говорила, что это последствия стресса, что со временем она их вытеснит активной деятельностью. Но какой активной деятельностью? Пока ей никто не звонит, не дает никаких заданий. Гульсум понимала, что расслабляться бесполезно, что все впереди. Да ей и не хотелось расслабляться, она боялась оставаться одна, ей нужно было дело, и ей это обещали, обещали, что она посвятит себя высокому делу мести. За ее родителей и брата погибнет много людей. Почему они должны радоваться жизни, когда Исмаил, мама и отец лежат в могиле? Они принадлежат к тому этносу, люди которого их убили, значит, будут убиты и они. От этих мыслей становилось немного легче, жизнь приобретала смысл.

Но пока тишина, и надо что-то делать, кроме того, что покупать продукты, готовить еду и спать. Марьям! Она же в Гудермесе. Как могла Гульсум об этом забыть? Ведь она и приехала в Гудермес, чтобы быть поближе к подруге. Это сегодня самый близкий ей человек. Телефона у Марьям не было, и Гульсум пошла к ней домой. Марьям жила неподалеку, через два квартала, в пятиэтажном доме на последнем этаже.

Когда она поднималась по лестнице, навстречу ей пробежал парень лет двадцати, чуть не сбив ее с ног. Гульсум оглянулась — скорее всего от Марьям. Она подошла к знакомой квартире. Отметила, что раньше, когда она взбиралась на пятый этаж, отдышаться удавалось далеко не сразу, а сейчас, после лагеря в пустыне, никакой одышки, никакой усталости.

Дверь в квартиру была полуоткрыта, и Гульсум не стала звонить, а тихонько открыла и вошла. Ее научили в лагере, что пока нет необходимости себя обнаруживать, этого делать не нужно. Гульсум прошла на кухню, сразу обратив внимание на странный запах, который доносился оттуда. На столе стояла грязная посуда, банки с какой-то бурой жидкостью. Гульсум понюхала. Неужели Марьям дошла до этого?

Гульсум прошла в комнату. Марьям лежала на диване в джинсах и свитере, хотя в квартире было очень тепло — солнце ярко светило в открытые окна. Марьям молча смотрела на Гульсум. Она даже не поздоровалась. Но Гульсум поняла, что у нее не было на это сил. Под глазами черные разводы, бледная как смерть, волосы спутаны, не мыла, как минимум, неделю.

— Ты приехала, — почти шепотом сказала она.

— Да, как видишь, — Гульсум пожала плечами. Но тут же подбежала к Марьям и присела на корточки. — Что с тобой, Марьямчик, милый?

Марьям пыталась сглотнуть слюну. Слюны не было, и она шепотом прохрипела:

— Принеси водички, умираю.

Гульсум рванулась на кухню, налила в кружку воды и вернулась в комнату. Марьям жадно выпила воду до дна.

— Ломка, — сказала она.

— Героин?

Марьям кивнула.

— Все болит?

Марьям опять кивнула.

— Что делать?

— Там, на кухне, все есть. Кольнешь, а?

Гульсум молча смотрела на подругу.

— Немножко, Гуль, а то умру.

— Хорошо.

Гульсум нашла на кухне одноразовый шприц, набрала жидкости из банки, взяла резиновый жгут. Вернулась к подруге, взяла ее руку, которую та покорно протянула, перетянула резиной и завязала. Нашла целую вену — а таких было немного, все истыканы — и ввела иглу. Марьям закрыла глаза.

— Я полежу немного, хорошо, пока не отпустит?

— Конечно, Марьям. Я посижу с тобой.

— Спасибо, Гуль.

Марьям порозовела, открыла глаза, улыбнулась:

— Вот теперь хорошо. И сразу спать захотелось. Я не спала двое суток.

— Ну и поспи.

— А ты не обидишься?

— Не обижусь.

Гульсум взяла в шкафу верблюжье одеяло, которое было у Марьям с детства, накрыла ее и поцеловала в щеку.

— Спи.

Марьям закрыла глаза и задышала ровно и глубоко. Гульсум вышла на кухню, включила воду, перемыла всю посуду, расставила ее в сушилке, нашла пачку чая, заварила. Потом, взяв с тумбочки ключ, вышла, закрыла дверь и отправилась на рынок купить хлеба, сыра, фруктов. Когда она вернулась с двумя пакетами еды, Марьям спала. Гульсум решила приготовить обед. Суп будет из пакетика, на второе она пожарит мясо, сварит картошки, сделает салат из капусты и огурцов. Чай она уже заварила, их любимый, жасминовый.

Гульсум огляделась. Если бы не наркотики на кухне и не жалкий вид Марьям, можно было подумать, что в квартире живет не одинокая наркоманка, а вполне преуспевающий, ну, по крайней мере не бедный человек. Все было аккуратно, чисто, телевизор новой модели, стереосистема, ковры. В ванной приличная сантехника, тогда, перед лагерем, Гульсум не обратила на это внимания. Ну что ж, хотелось бы надеяться, что это только эпизод в жизни Марьям, думала Гульсум. Хотелось бы надеяться, но надежды было очень мало.

Когда мясо было готово, Гульсум услышала за спиной:

— Вот это аромат! Давно я не ела такой вкуснотищи! Дай я тебя обниму еще раз, Гуль-Гуль!

Они обнялись и поцеловались.

— Что случилось, Марьям? Что это? — Гульсум взглядом показала на шприцы.

Марьям махнула рукой.

— Не обращай внимания. Я не наркоманка. Так, хреново было, а Меджид предложил. Знаешь, как бывает плохо, тебе ли объяснять? Ну вот, я и согласилась. И сразу отпустило. Потом еще раз. Но теперь поняла — кончать надо с этим.

— Справишься?

— Справлюсь. Я сильная.

— Я знаю. А кто это — Меджид?

— Мой парень.

— Он был у тебя сегодня?

— Был. А ты откуда знаешь?

— Я с ним столкнулась на лестнице. Он чуть с ног меня не сбил.

— Да, он такой, все время спешит, — задумчиво сказала Марьям. И всей грудью вдохнула запах мяса. — Слушай, я больше не могу! Я быстренько помоюсь, и будем праздновать твой приезд. Все подробно расскажешь.

Марьям скрылась в ванной, а Гульсум крикнула из кухни:

— А куда твой Меджид все время спешит?

— Если бы я знала, он довольно скрытный. — Гульсум услышала шум воды. Марьям мыла голову. — Но знаешь, мне это и нравится, я поняла. Настоящий мужчина, самец. Немногословный, агрессивный.

— Что же он тебя к наркотикам приучает, этот самец?

— Ну, это было всего два раза, больше не будет. Он помочь хотел. Ладно, не бери в голову, я не наркоманка.

— Хотелось бы думать, — сама себе сказала Гульсум. Несмотря на свою тоску, которую ощущала физически, комок в горле, боль в мышцах, она ни разу не подумала о наркотиках. Сейчас даже удивилась этому. Но потом поняла. Все произошло так стремительно, что у нее даже не было времени об этом думать. А теперь после лагеря ей не хотелось впадать в новую депрессию, которая, она знала, неизбежно последует за приемом наркотиков. Пусть ей будет плохо, но так, что она сама сможет справиться с этим, а не химия будет вести ее по жизни.

Марьям вышла из ванной в зеленой футболке и белых трусиках, благоухающая французской туалетной водой и весенней свежестью. Она потрясла головой, и капли воды полетели на Гульсум. Если бы не синяки под глазами, она выглядела бы неплохо. Гульсум отметила, что она похудела, раньше Марьям была чуть полновата, а теперь стала очень сексуальна. У нее появилась талия, а чуть полноватые ноги и тяжелая грудь делали ее фигуру очень женственной.

— Ты похудела, — сказала Гульсум. — И стала лучше, если бы не эти разводы под глазами. Марьям, кончай с этим!

Марьям опять обняла Гульсум и поцеловала:

— Вот только ты говоришь мне приятные вещи, больше никто. Хорошо я выгляжу?

— Супер.

— Я на диете сидела. На вынужденной, правда, денег не было совсем. Три дня только чай пила. Но зато видишь, какой результат. — Марьям покрутилась перед большим зеркалом в коридоре. Повернулась к нему спиной, оглянулась на себя, слегка спустила трусики. — Вот только попа у меня великовата. И ноги.

— Все в твоих силах. По-моему, похудеть — проблем нет. Но если будешь колоться, результат непредсказуем. И вообще загнешься.

— Да ладно, Гуль, хватит, я сама знаю. Пока тебя не было, такая тоска тут.

— Можно подумать, что раньше ты со мной часто общалась. Я же в Москве все время была.

— Да, но тогда как-то не так было. Сейчас все девки как с ума посходили. Многие, кого я знаю, в шахидки собираются. Да, кстати, а ты не собираешься? Ты же в лагере была. Ну-ка рассказывай, чему учили?

— Нет, в шахидки я не собираюсь. Но что надо — сделаю. У них там — общины, куда твоих девушек приглашают. Мне рассказала девушка русская одна. Она тоже в лагере была. Там, кстати, им мужа находят, чтобы дарил им сексуальные радости. Так они и говорят. И наркотиками, кстати, потчуют. Причем смеси самые неожиданные. В общем, зомбируют. Твой Меджид — откуда он?

— Да не знаю я. Он недавно появился. Как-то все само собой произошло, в баре познакомились.

Гульсум разложила еду по тарелкам.

— Слушай, а мне ведь нельзя столько. Я такая стройная, только похудела, — Марьям опустила руки на живот.

— От мяса не толстеют, картошки много не бери, салат ешь, и все будет нормально.

Подруги поели, попили чай. Гульсум рассказала немного о лагере, не вдаваясь в подробности. Марьям слушала, открыв рот, и заявила, что тоже хочет в такой лагерь. Гульсум сказала, чтобы она выкинула это из головы, что это ей совсем не нужно. Впервые за последний месяц Гульсум чувствовала себя по-настоящему хорошо. Переключившись сначала на помощь подруге, а потом на ее дела, она на время забыла о своей тоске. Они сидели на кухне и говорили о всякой ерунде, о том, как Марьям похудела, о том, как стало скучно жить в Гудермесе, что произошло с лучшими их девушками — они стали замкнутыми, необщительными. С Марьям вообще не хотят общаться, считая ее женщиной легкого поведения. Подруги ни разу не коснулись тяжелых воспоминаний о семье Гульсум. Когда решили обсудить свои дальнейшие профессиональные планы — надо было начинать чем-то заниматься, — в кармане Гульсум заверещал спутниковый телефон.

— Ого, знаешь, сколько он стоит?

— Знаю, — кивнула Гульсум, а в трубку серьезно сказала: — Слушаю.

— Это Борис. Встречаемся завтра, у рынка. В 10 утра.

— Хорошо, — сказала Гульсум.

— Все, жду, — и Гульсум услышала гудки.

Марьям смотрела на подругу и ни о чем не спрашивала. Она понимала, что после лагеря у Гульсум будет спецзадание, и не решалась говорить на эту тему. Они распрощались, договорившись встретиться в ближайшие дни. Гульсум, как только освободится, зайдет сама. Гульсум взяла с Марьям слово, что та больше никогда не будет колоться. Марьям с улыбкой сказала:

— Честное пионерское!

19

Дима работал в госпитале почти месяц. Гибель Федорыча выбила его из привычного графика только на один день, предаваться отчаянию ему было некогда, хотя иногда очень хотелось. Работа шла беспрерывно. За всю жизнь он не сделал столько операций, сколько сделал за месяц в Чечне. Теперь он действительно, как и предупреждал его предшественник, стал специалистом на все руки. Он не боялся никаких операций. Принимать роды теперь было для него передышкой между сложными операциями.

Чеченцы его обожали. Доктор Дмитрий прославился на всю Чечню. Со всей округи ему несли подарки — иногда и в денежном эквиваленте. Дима пытался отказываться, но ему намекнули, что отказ, когда тебе от всего сердца дарят подарок, на Востоке воспринимается как большая обида. За пределы госпиталя он выходил в любое время, только старался этого не делать ночью, его узнавали издалека и приветливо обращались, иногда советуясь и не по врачебным делам. Дима побывал в гостях во многих чеченских семьях, хотя удостоиться приглашения русскому человеку в чеченский дом было совсем не просто. Он понимал горе чеченцев и вместе с ними возмущался абсурдности ситуации, абсурдности войны. Он видел, что местные мирные жители, как и русские, не хотели этой войны, и думал о том, почему она все-таки идет.

Однажды он был в гостях у старейшин. И впервые услышал античеченскую точку зрения от представителя старинного тэйпа.

— На этой земле теперь никогда не будет ничего хорошего, — сказал старейшина.

— Почему? — удивился Дима.

— Потому что эта земля проклята, — спокойно ответил старик.

— Проклята кем? — не унимался Дима. Он знал, что, если не задавать вопросов, они распространяться сами не будут — таков менталитет.

— Проклята, потому что, когда Сталин решил выселить нас, мы сдались без борьбы. Вот поэтому чеченская земля проклята Аллахом. Она один раз была предана.

— Но вы ничего не могли сделать против сталинской мощной машины.

— Мы могли погибнуть. Погибнуть на своей земле. А не садиться послушно в поезда, как скот, которого понукают. И тогда бы ничего страшного сейчас здесь не происходило. Да, мы бы погибли, но наши дети, наши внуки остались бы на своей земле. Даже если бы нас всех перебили, все равно сейчас здесь была бы совсем другая жизнь. Мы сами виноваты, народ сам отвечает за свою землю. Ее нельзя отдавать никому.

Дима не был согласен с такой радикальной точкой зрения. Как бы народ здесь жил, если бы Сталин его истребил? А Сталин наверняка, не моргнув глазом, пошел бы на это. У народа тоже есть чувство самосохранения. Но возражать старейшине Дима не стал. Он знал, что это бесполезно, тот своего мнения не переменит. Дима допил свой чай, откланялся, сказав, что ему пора на работу. Старейшина тут же сделал знак дочери, она скрылась за дверью, и через минуту появился молодой человек лет семнадцати.

— Мой внук Саид доставит тебя до места.

На дворе стояла старая «шестерка».

— Да мне тут идти два шага, — пытался возразить Дима.

— Не обижайте, доктор, — просиял юноша. — Я с удовольствием довезу вас.

Только лишние проблемы создают, подумал Дима, наверняка на посту их остановят. Он не ошибся. На первом же посту их остановил солдат и потребовал у водителя документы. Он подозрительно долго смотрел на Саида, и Диме пришлось выйти.

— Это свои, Сережа, — Дима знал всех солдат на всех постах по именам. — Я был у них в гостях, а теперь меня транспортируют в госпиталь.

— Хорошо. — Солдат протянул водителю документы. — Дмитрий Андреевич, я бы посоветовал вам быть поосторожнее и не садиться в чеченские машины. Мало ли что? Слышали, они похитили представителя «Врачей без границ»?

— Слышал, — вздохнул Дима. — Но это другие.

— Что те, что другие…

— Ладно, Сереж, заглядывай.

— Спасибо, — улыбнулся солдат. — Пока больше не беспокоит.

— Ну и слава богу. — Дима вырезал Сергею грыжу, и с тех пор они стали друзьями. Он иногда заходил в госпиталь попить чаю. Дома Сергей был почти Димин сосед — он жил в Люберцах.

Дима вернулся в госпиталь. Он даже не обратил внимания на черный джип, который стоял у входа в операционный модуль. В операционной горел свет. Таня своего главврача не встречала. Значит, шла серьезная операция, и он должен был подключиться немедленно. Он сразу же прошел в операционную. И посмотрел на оперируемого.

Понятно, ранение брюшной полости. Но что уж тут такого серьезного? И почему посторонние в операционной? И вдруг ощутил за спиной дуло автомата.

— Вперед, доктор, за работу, — услышал он сзади голос с кавказским акцентом. — Только теперь он увидел, в каких условиях Самвел и медсестра оперировали. Охранник стоял, держа руки за головой, рядом с ним чеченец лет тридцати держал его на мушке и в то же время старался следить за операцией.

Страха не было. Дима давно устал бояться. Самое большое, что он мог потерять на этой работе и на этой земле, — это свою жизнь. Но после того, что произошло с Федорычем, когда он увидел его останки, он не очень-то и держался за жизнь. Он не был религиозным человеком, но там, куда он попадет после смерти, будет легче, это несомненно, есть там что-нибудь или нет. Поэтому он спокойно взял скальпель. Переглянулся с Самвелом и приступил к операции.

Он понял, что оперировали они боевика, которого привезли такие же, как этот с автоматом, проникли незаметно в госпиталь, парализовали охрану. Когда операция была закончена, Дима сказал:

— Ему нужен покой. Он должен оставаться под наблюдением врача. По крайней мере дня три.

— Значит, ты поедешь с нами, — сказал один из боевиков.

— Это исключено, — помотал головой Дима. — У меня тут больные, беспрерывные операции. Вы можете спокойно его оставить, мы за ним присмотрим, и ему ничего не будет.

— Не рассказывай сказки. Сам знаешь, что это невозможно. Пошли.

Дима стоял не двигаясь.

— Мы знаем тебя, доктор, хорошо знаем. Тебя уважает весь наш народ. Ни один волос не упадет с твоей головы. Мы даем слово. Твои коллеги могут не волноваться, — он посмотрел на Самвела и Таню. — Ты погостишь у нас ровно три дня или сколько понадобится, чтобы вылечить нашего командира, и мы доставим тебя обратно. Никакого выкупа, мы не бандиты, мы воины. Иначе мы положим здесь всех, оставив в живых только тебя, а тебя все равно заберем, жизнь мы тебе сохраним, учитывая, что ты сделал для нашего народа, но всех остальных убьем. Ты хочешь этого?

— Нет, я этого не хочу, — спокойно сказал Дима.

— Значит, едем?

— Значит, едем, — кивнул головой Дима и посмотрел на Таню.

— Дмитрий Андреевич… — Таня смотрела на него, из глаз текли слезы. Она хотела что-то сказать, но волнение не позволило ей.

— Не волнуйся, девушка, ничего с твоим доктором не будет. Мы тоже его любим. Он спас нашего командира. Будет доставлен в целости и сохранности.

И чеченец сделал знак боевику, который держал на мушке охранника.

— Теперь внимание. Если мы увидим хоть одно движение, которое нам не понравится, мы начнем стрелять, сразу же, хоть нам и не хочется этого делать в больнице. Ясно?

Все молчали.

— Ясно? — еще раз повторил вопрос боевик.

— Да, конечно, — вздохнул Дима и обвел взглядом Самвела, Таню и охранника. Его взгляд выразительно требовал: делайте, как он говорит.

— Ясно, — сказал Самвел. Таня с охранником кивнули.

— Вот и хорошо. Возьмите командира на носилки. — Он показал автоматом на Самвела и охранника. Самвел взял носилки, которые были заранее приготовлены по требованию боевика, и взглядом пригласил охранника помочь ему. Они аккуратно переложили раненого чеченца на носилки и понесли к выходу. Их сопровождали Таня, два боевика и Дима.

Стемнело. Командира погрузили в джип на заднее сиденье.

— Пока мы будем отъезжать, я буду держать вашего доктора на мушке. Если за нами последует погоня, вы его больше не увидите, он будет лечить только наших раненых, — сказал боевик, продолжая держать на мушке всех троих: Таню, охранника и Самвела. И передайте своему командованию, чтобы не суетилось. Чтобы не искали нас и не устраивали никаких облав. Я сказал: скоро вернем, значит, так и будет. Все. Садись, доктор, назад, рядом с командиром.

Дима залез в машину. Проверил, удобно ли расположен раненый.

— Все нормально? Болей нет? — спросил он.

— Нет, все хорошо, спасибо, доктор.

Когда они выезжали с территории, Дима с удивлением отметил, что охраны не было. Странно, что он даже не подумал о причине ее отсутствия, когда возвращался, и только сейчас понял.

Рядом с Димой сел чеченец, который следил за охранником. Он достал из кармана черную повязку.

— Извините, доктор, но я должен завязать вам глаза, — сказал боевик.

Дима кивнул. Он не сопротивлялся. Все их действия были логичными. Оставить своего командира они не могли — он тут же стал бы достоянием нашей армии. Дорогу от врача они должны были скрыть, чтобы он потом не рассказал о ней, о том, где находится лагерь боевиков. Все логично. Значит, точно его не убьют. Но что будет дальше? Легкая тревога, не больше, тревога неизвестности. Больше ни о чем Дима не беспокоился. Самое страшное, что может быть, — наша армия пойдет его отбивать (во что, впрочем, верилось с трудом), и в перестрелке он погибнет. Умереть от рук российских солдат ему не хотелось, тем более что один раз он уже с трудом избежал такой смерти.

Боевики о чем-то переговаривались по рации на чеченском языке, но Дима услышал слово «доктор» и понял, что речь шла и о нем тоже. Командир лежал неподалеку от него. Один раз, когда он пошатнулся от резкого виража машины, командир положил руку ему на колено и похлопал. После такого жеста, конечно, расстрелять его не могли. Свой среди чужих, подумал Дима, как бы ему не стать теперь чужим среди своих после этого странного плена.

Дима чувствовал, что машина поднимается высоко в горы. Понятно, в лагерь. Интересно, обратно я пешком пойду или тоже на такси доставят? Как там Самвел без меня справляться будет, с тревогой подумал Дима. Такой поток больных. Вся надежда, что продержат недолго.

«Газик» остановился.

— Выходи, доктор, — услышал Дима. — Повязку можешь снять.

Дима снял черную повязку, вылез из джипа. Было совсем темно. Можно глаза было и не завязывать, все равно бы не понял, куда едем, подумал Дима.

Он был высоко в горах, на плато. Здесь прохладней, чем внизу, воздух холодный, чистый, бодрит. Шалаш, похожий на домик пастуха. В нем горит огонь, наверное, свеча или керосиновая лампа. Неподалеку две брезентовые, довольно большие палатки. В такой может жить человек десять, отметил Дима. Из домика на сигнал джипа выбежали двое мужчин — один среднего возраста, рыжий, но как и все остальные с усами и бородой, другой совсем молодой — и подбежали к машине. На Диму никакого внимания не обратили. За командиром, понял доктор. На носилках вынесли своего вожака. Отнесли в шалаш. Те, что были в машине, скрылись в домике. Джип сразу куда-то уехал, в нем, кроме водителя, никого не было. Потом молодой вышел и позвал Диму: заходи.

Письменный стол, какие были в советские времена в школах, стул. На столе спутниковый телефон и рация. Те двое, что были в машине, и рыжий сидели на полу, на ковре. Жестом рыжий — он здесь после командира старший, понял Дима, — пригласил его сесть рядом. Командир лежал немного в стороне на постели из шкур.

— Где Джамиля? Пусть принесет поесть нам чего-нибудь и водки, люди же с дороги, — сказал рыжий боевик, обращаясь к молодому чеченцу. Тот кивнул и вышел из домика, а через пять минут вернулся с женщиной средних лет, похожей на коренную чеченку, которая несла в руках две сумки.

Она аккуратно разложила на полу скатерть с восточным рисунком, какой бывает на коврах, и вместе с парнем стала вынимать из сумки куски шашлыка, лаваш, лук, зелень. Мясо аккуратно разложила на салфетки по количеству присутствующих, достала полиэтиленовые стаканчики и две бутылки водки. Свое дело она сделала, привстала и робко отошла в сторону, предоставив бутылки открывать мужчинам. Парень быстро отвинтил крышки и налил водку в стаканы.

Рыжий посмотрел на Диму и перевел взгляд на командира: ему можно налить? Дима отрицательно покачал головой. Рыжий кивнул, поднял стакан и протянул его Диме.

— Командир, пьем за твое выздоровление, — сказал рыжий, когда все подняли стаканы. — Доктор говорит, тебе нельзя.

— Вы лучше за доктора выпейте, он меня спас, он, — прохрипел командир, который возлежал неподалеку.

— Сначала за тебя, потом за него, — сказал рыжий и обвел всех взглядом.

О том, чтобы отказываться, Дима даже не думал: Восток — дело тонкое. Мусульмане, а пьют, подумал он. Рыжий хитро смотрел на него, улыбаясь в усы.

— Знаешь, о чем ты подумал? — спросил он. — Я понял. Ты думаешь, доктор, как же вы пьете, если Коран запрещает мусульманам. Я угадал?

— Честно говоря, угадали, — удивился Дима.

— И что ты думаешь по этому поводу? — спросил чеченец, показывая Диме на салфетку с его порцией шашлыка.

— Не знаю, — Дима, не раздумывая, взял рукой кусок мяса, вилок тут не было.

— В Коране говорится только о вине. О водке там не сказано ни слова. Поэтому мы пьем водку, как вы, русские. Хотя вы пьете все, что горит. — Он посмотрел на сидящего рядом с ним чеченца и поднял руку: — Продолжать не надо, Ахмед. — Мужчины засмеялись. Все, кроме Димы.

— Что с командиром, доктор?

Дима спокойно прожевал мясо, он видел, что боевики с нетерпением ждут, когда же он начнет говорить, но он решил вести себя с достоинством. И только когда проглотил, сказал:

— Касательное ранение брюшной полости, внутренние органы не задеты, только мышцы брюшной стенки. — Он увидел, что боевики, слушая его, совершают большие мыслительные усилия, и решил не загружать их терминологией: бесполезно, да и зачем? — Потерял много крови, но теперь все позади, пулю мы вытащили. Теперь он нуждается в наблюдении, три — пять дней. Надо следить, чтобы не развилось воспаление, менять повязки, и все.

— Доктор, мы вас очень просим остаться на это критическое время и вылечить его. Вы согласны?

Дима пожал плечами.

— Я могу возразить?

— Не можете.

— Так что же вы спрашиваете?

Рыжий промолчал.

— Мы много слышали о вас. О вас ходят легенды. Вы лечите независимо от политики, от того, кто перед вами. И у вас золотые руки.

— Клятва Гиппократа, — пожал плечами Дима, — так поступают все врачи.

— К сожалению, не все. Далеко не все, — вздохнул чеченец. — Попадаются и такие, кто сразу сдает. Вот тебе и клятва. Таких, как вы, единицы. Мы отблагодарим вас, когда вы все сделаете.

— Вот этого не надо, — улыбнулся Дима, — как я объясню вашу такую благодарность своему начальству? Деньги я не возьму.

— Как хотите, — нахмурился рыжий. Дима отметил, что он постепенно перешел на вы. — Но без благодарности вы не уедете. Это Кавказ. Пусть она не будет выражена в материальных предметах, в деньгах, но то, что вы сделали, вам очень пригодится в жизни, мы ценим добро.

— Хорошо, договорились, — кивнул Дима.

— Тогда давайте выпьем за вас, чтобы у вас все получилось.

— А если я откажусь?

— Вы не пьющий? Или не хотите пить с нами? — поднял брови рыжий. Говорил только он, видно, у них строгая иерархия. Командир дремал, да если бы и бодрствовал, вряд ли бы стал философствовать. Дима посмотрел на раненого. Рыжий тоже перевел на него глаза. Потом на Диму.

— Все в порядке, он спит, это хорошо, — сказал врач.

— Вы не ответили мне, — рыжий поднял стакан и протянул его Диме. Тот взял.

— Да нет, пьющий я, конечно. Только не в таких количествах и не во время работы.

— А сейчас вам нужно работать? — улыбнулся боевик.

Дима внимательно посмотрел на командира.

— Пока нет, — вздохнул он.

— Ну тогда давайте выпьем и поедим. А потом идите отдыхать. Вам постелили в палатке.

— Я периодически должен буду заходить сюда, — сказал Дима.

— Конечно, обязательно, очень хорошо. Ваше здоровье!

Они чокнулись и выпили. Шашлык был холодным и очень вкусным. Баранина, подумал Дима, свинину они не едят. Хотя кто их разберет, вон как они со спиртным хитро разобрались. В Коране про водку нет, значит, можно. Лицемеры.

С трапезой вскоре было покончено. Третий стакан водки Дима наотрез пить отказался, и заставлять его никто не стал. Он подошел к командиру, поставил ему градусник и вернулся к «столу». Джамиля налила ему зеленого чая, он попил, опять подсел к командиру — все с уважением наблюдали за его действиями, — вытащил градусник, посмотрел. Увидел несколько глаз, обращенных на него.

— Немного повышенная, 37 и 5, но так и должно быть, ничего страшного. Возможно, подержится еще и завтра, послезавтра должна прийти в норму.

Мужчины кивнули.

— Еще чаю? — наконец подал голос тот, кто сидел с Димой в машине и завязывал ему глаза.

— Нет, спасибо, я все. Где можно прилечь?

— Пойдемте, я провожу вас, — встал молодой.

Он повел Диму к палатке. В ней располагались четыре ложа из овечьих шкур. На одной из них была постелена чистая простыня, на ней лежали подушка в белой наволочке и одеяло. Молодой подвел Диму к этой «кровати», она находилась у стенки палатки.

— Отдыхайте, доктор.

— Спасибо. Как тебя зовут?

— Рустам.

— Спасибо, Рустам.

— Отдыхайте.

Рустам вышел, а Дима наконец-то снял халат, рубашку, кроссовки, джинсы, носки и в трусах и майке лег на простыню, которая своей приятной прохладой мгновенно расслабила его напряженное, усталое за день тело. Несмотря на то что находился в плену у боевиков, он не чувствовал ни страха, ни опасности, а поскольку страдал хроническим недосыпанием, только положил голову на подушку и закрыл глаза, как сразу уснул.

Но спал неспокойно. Рано утром он услышал, как приехала машина. Наверное, все тот же джип, подумал врач. Он слышал, как боевики что-то горячо обсуждали на своем языке, слышал слово «доктор», потом вдруг — женский голос безо всякого кавказского акцента, это была явно не Джамиля. Мужчины говорили с женщиной по-русски, при этом старались говорить тише, и Дима не понял, о чем. Но это его не очень-то волновало, он настолько устал, что хотел только отдыхать. Сплю при ярком солнечном свете, подумал он, как в Крыму, хотя здесь совсем не курорт. Ладно, хрен с ними, в кои-то веки хоть посплю. Пока не высплюсь, чеченца смотреть не пойду. Ничего с ним не случится. Рана пустяковая.

Он проснулся, осмотрелся — в палатке никого. Оделся, вышел. С гор открывался великолепный вид. Облака висели совсем невысоко. Он разглядывал горы, ущелья и вспоминал, как был на Крите и ходил там по горам. Здесь горы более живописные, вот только здесь не погуляешь. Сразу пристрелят.

Он обратил внимание на подвешенный у домика умывальник. Подошел к нему, ополоснул лицо водой, увидел рядом лежащее мыло, на гвоздике полотенце, вымыл руки. Надо же, даже зубная паста и щетка в пакетике, новая. Какая забота, это наверняка для меня? а если и не для меня, наплевать, все равно почищу.

Он почистил зубы, отошел в лес завершить утренний туалет, а когда выходил, у умывальника стояла блондинка с распущенными густыми волосами, в джинсах, военной гимнастерке. Стройная, красивая. Вот кто говорил ночью, понял Дима. Девушка умылась и посмотрела на него:

— Здравствуйте, доктор, — кивнула она с улыбкой.

— Здравствуйте, — сказал Дима и пошел к ней. Но она вытерла лицо и тут же прошла во вторую палатку.

Снайпер, что ли, пронеслось у Димы в голове, и он вспомнил о «белых колготках». Фигура точеная, на поясе кобура. Блондинка, русская. Или украинка. Снайперша, кто же еще.

Дима вернулся в палатку, взял саквояж с инструментами и бинтами. Постучал в дверь домика.

— Входите, доктор!

Дима толкнул дверь и увидел рыжего, который сидел на ковре и беседовал о чем-то с командиром. Джамиля вынесла таз с водой — она помогала командиру умываться.

— Садитесь сюда, доктор, вам так будет удобно? — рыжий освободил место возле командира.

— Да, все хорошо. Давайте поменяем повязку.

Дима поменял повязку, померил температуру — нормальная.

— Пока все, еще поменяю два раза сегодня, — сказал он. — Как вы себя чувствуете?

— Нормально, доктор, хорошо, — сказал командир. — Садитесь, кушайте.

Джамиля накрыла на стол. Лепешки, овечий сыр, куски баранины, бараний жир.

— Этот жир намазывайте прямо на лепешки, — сказал рыжий. Кроме него, Джамили и командира, никого в домике не было, остальные, наверное, завтракают в палатке или на улице, только ему такая честь, подумал Дима. Живу тут, как на курорте. А Самвел там отдувается за меня. Но все равно другого выхода у меня нет, так что пилить себя бесполезно.

Он взял лепешку и положил на нее кусок овечьего сыра. Мясо с утра есть не хотелось.

— Чай, кофе? Правда, растворимый, — сказал рыжий.

— Чай у вас хороший. Но я все-таки кофе, — сказал Дима. Он взял банку «Нескафе», посмотрел на рыжего. — Как вас зовут?

— Артур, — ответил тот. — А вас, доктор?

— Дмитрий.

— А по отчеству?

— Дмитрий Андреевич. Но у вас, насколько я понял, отчества не приняты.

— Не приняты, да, но я буду называть вас по отчеству, если хотите.

— Нет, не нужно, зовите меня, как вам удобно.

— Хорошо, доктор Дмитрий. Я вас буду называть так.

Беседа у нас просто идиллическая, усмехнулся про себя Дима. Сколько охранников они положили? А может, никого не убили, а просто как-нибудь отвлекли? Хорошо бы, если так. Но это вряд ли.

Дима отхлебнул горячего кофе.

— Я видел у вас девушку, Артур. Она русская?

— Русская. — Артур намазал жиром лепешку.

— А что она у вас делает? — спросил Дима. Хотя он видел, что Артур не хочет о ней говорить. Но тут ему ответил командир.

— Она не в плену, доктор, не беспокойтесь, она сама к нам пришла. Давно. Работает у нас.

— Понятно, — сказал Дима и допил кофе. Значит, он был прав.

По взгляду Артура, который вопросительно посмотрел вверх, Дима понял, что кто-то заглянул в дверь.

— Доктор Дмитрий… — начал боевик, глядя на Диму.

— Я понял, выхожу, — сказал Дима.

Вышел из домика, столкнувшись с чеченцем, который входил, извинился, осмотрелся. Какая же здесь красота, какие горы. Он вспомнил Высоцкого: «Отставить разговоры, вперед и вверх, а там… Ведь это наши горы, они помогут нам». Да уж, помогут, но только не нам.

Машины на плато не было, людей, похоже, в палатке тоже. Только блондинка. Он видел ее тень сквозь брезент. Ну и что он тут будет делать три или сколько там дней? Трех ему хватит. Ничего серьезного. Врать нельзя, потом все равно найдут. Ни книг, ничего. Разве что с блондинкой познакомиться, узнать, как сюда попала. Командир сказал, сама пришла.

Дима сел на бревно и стал тупо смотреть на палатку, где что-то делала блондинка. Надо же, то ни минуты свободной, а то такая расслабуха, что не знаешь, куда время девать. Ночью тут были боевики. Куда же они делись? Пошли воевать? Наверное. А она осталась. Вот она, выходит.

Дима приподнялся с бревна, кивнул девушке. Она подошла к нему, села рядом, закурила.

— Они вас отпустят, не волнуйтесь, доктор.

— Да, я понял, я не волнуюсь.

— Давайте познакомимся. Меня зовут Лена, — сказала девушка, глядя куда-то вдаль.

— Дмитрий.

Девушка не собиралась продолжать разговор, она курила и смотрела на сигарету. Дима тоже молчал, он решил не начинать беседу, если таковая состоится, первым.

— Наверное, думаете о том, что я здесь делаю, — сказала Лена.

— Думаю, — кивнул Дима. — Но командир мне сказал, что вы работаете у них.

— Да, работаю, если это можно назвать работой, — вздохнула Лена. — Хотя что же это еще? Тоже работа. По крайней мере платят исправно. Я не из России, — вдруг сказала она, затушив сигарету о камень.

— А откуда?

— Из Прибалтики. Я давно с ними. Несколько лет.

— Вы снайпер?

Лена посмотрела на Диму, как бы раздумывая, отвечать или нет. Он равнодушно смотрел в землю.

— И снайпер тоже, — сказала девушка. — А недавно прошла подготовку в спецлагере за границей. Теперь все умею. Вообще все.

— А зачем вам это?

— Как — зачем? — удивилась девушка. — Вот вам нужно знать, как оперировать?

— Нужно.

— Вы учитесь этому?

— Да, особенно здесь, — серьезно ответил Дима.

— Вот и я учусь, чтобы совершенствоваться. Этот лагерь, в котором я была, — просто курсы повышения квалификации, а оплачивает учебу производство, — она кивнула на домик. — Как тут не воспользоваться?

О войне она не думает. О том, с кем воюет и ради чего, ей не важно. Это Дима понял и решил об этом не спрашивать. Девушка красивая, с хорошей фигурой, хоть и немного ширококостная. Но дело даже не в этом. Она совершенно не в его вкусе. Уверенная, все про себя знает, очень приземленная. Возможно, спит с боевиками. Почему бы и нет? Даже наверняка. Она красивая белая женщина, молодая и здоровая баба, воюет с ними несколько лет, в обиду себя не даст. Они горячие кавказские мужчины. Крутая. Может, поэтому и не интересная. Дима не любил таких. Про таких говорят бой-баба. Неинтересная. И он ее не интересует как мужчина, это Дима видел. Он давно заметил, что девушки, которые были не в его вкусе, не очень-то ему и строили глазки. Они находились на разных планетах. Господь Бог устроил все справедливо.

Вдруг Лена вскочила, и Дима поднял голову посмотреть, что было причиной такого оживления девушки. Понятно. Из домика вышел молодой чеченец, и они с Леной пошли навстречу друг другу. Он поцеловал ее в щеку, и они стали о чем-то мило беседовать. Дима взял саквояж, чтобы отнести его в палатку. Делать было нечего, и он улегся на одеяло. Эх, отосплюсь я здесь, в чеченском плену, как в санатории, блаженно подумал он и закрыл глаза.

20

В десять утра Гульсум, как и было условлено, пришла на рынок. Бориса она не увидела, да и как она могла сразу его заметить, ведь они не договорились о месте встречи. А рынок большой. И такой оживленный, как будто нет никакой войны, как будто все, как раньше.

Гульсум ходила возле прилавков. Зелень, овощи, фрукты. Она чувствовала себя в Гудермесе спокойно. Здесь ее никто не знал, не то, что в Грозном, где постоянно выражали бы сочувствие, и это было бы ей очень тяжело. Гульсум смотрела, как мальчик помогал бабушке пересыпать картошку из мешка. В этот момент ее кто-то тронул за плечо. Она сразу поняла — Борис.

— Пойдем посидим вон в том кафе, — сказал он, показывая на забегаловку возле рынка.

Они вошли в дверь небольшого кафе, Борис осмотрелся по сторонам и показал Гульсум на столик около стены.

— Будешь что-нибудь? — спросил он девушку.

— Нет, спасибо, я ничего не хочу.

— Я возьму тебе кофе.

— Хорошо.

Гульсум села за стол, через минуту подошел Борис с двумя чашками кофе.

— Как тебе квартира, условия? Все нормально?

— Да, все хорошо, спасибо.

— Как настроение? — Борис спрашивал, не смотря на Гульсум, как бы между прочим.

— Все нормально.

— Скоро приступим к заданию. Но сначала я хочу пригласить тебя в гости.

— В какие гости? — не поняла Гульсум.

— Ты знаешь, что такое ваххабитская община?

— Слышала кое-что.

— Хочешь вступить? Насильно никто тянуть не будет, говорю сразу. Желающих достаточно. Главное для тебя — выполнить спецзадание. Только этого от тебя ждут. Остальное — по желанию.

— Нет, я не хочу вступать в общину, — твердо глядя в лицо Бориса (он по-прежнему избегал ее взгляда), сказала Гульсум.

— Я так и думал, я не ошибся. Я знал, что ты откажешься. Но подумай как следует, может, и зря. Там у тебя появился бы муж, который дарил бы тебе сексуальные радости.

— Я не нуждаюсь в сексуальных радостях, — сказала Гульсум, поставив чашку на стол.

— Нуждаешься, все нуждаются, ты просто так думаешь сейчас. А там бы сразу отвлеклась. Ну ладно, не хочешь — не надо. Я вижу: ты другая. Понятно, университет и все такое. Но потом, когда захочешь, а будет поздно, ты пожалеешь. — Он посмотрел на Гульсум. Она кивнула: пусть будет поздно.

— Ты готова приступить к заданию?

— Конечно, — пожала плечами Гульсум.

— Значит, так. Тебя командируют в Москву. Там поживешь некоторое время, около месяца, осмотришься, а где-то в июле — основное задание. Не исключено, что во время подготовки тебе поручат еще что-нибудь. Но это не обязательно. И даже вряд ли, потому что тебя будут беречь для главного. — Борис как бы невзначай посмотрел по сторонам. В кафе никого, кроме них, не было. — Для теракта.

Гульсум кивнула. Она была готова к этому. Именно к этому.

— Если все сделаешь чисто, то не пострадаешь, да тебя этому учили в лагере. Никто тебя в жертву приносить не собирается, не для того посылали, ясно?

— Ясно, — кивнула Гульсум.

— Подробности на месте. А пока отдыхай. Кстати, как там твоя подруга, эта Марьям? Поправилась?

— Да, а откуда… — хотела спросить Гульсум, но тут же вспомнила: именно у Марьям ей предложили лагерь.

— Не встречайся с ней больше. До выполнения задания ты не должна встречаться ни с кем, — сказал Борис. Гульсум не ответила.

— А Лена? Из лагеря. Не встречала ее? — спросил Борис.

Он и ее знает, подумала Гульсум.

— Нет, не встречала, а что, она здесь?

Борис допил остывший кофе. Вопрос Гульсум он как будто не расслышал.

— Выходи первая, я задержусь.

Гульсум встала и пошла к двери, в дверях столкнулась с солдатом федеральных войск. Он с интересом посмотрел на нее. Гульсум понимала, что этот взгляд обращен был на нее как на красивую девушку, а не как на подозрительную личность, каковой она не выглядела. Скорее бы уж в Москву, на задание. Хоть какое-то дело, которое имеет определенный смысл, подумала Гульсум.

Он запретил встречаться с кем-либо, даже с Марьям. Нет, этому приказу она не подчинится. Она не боится ни Бориса, ни тех, кто с ним. Лучшая подруга в беде, она, кажется, серьезно села на иглу, и Гульсум ее не оставит. Сейчас же она и отправится к ней.

Гульсум прошла разрушенный и так и не восстановленный дом, дошла до дома Марьям, поднялась на пятый этаж. На этот раз дверь была закрыта. Она позвонила. Никого. Позвонила еще раз, еще и еще. Нет, Марьям нет дома. Где она? Что с ней? Гульсум заволновалась.

Решила отвлечь себя покупками продуктов и готовкой еды. А потом, ближе к вечеру, еще раз зайдет к Марьям. Она вернулась на рынок, на котором встретилась с Борисом, купила два килограмма картошки, огурцов, помидоров, зелени, в палатке — пакетики моментальных супов, бутылку кока-колы, чай, подумала и купила шоколадку. Ее дом находился неподалеку, она дошла за пять минут и, перенеся из комнаты магнитолу, которая, как и импортный телевизор, была в квартире, когда Гульсум сюда поселилась, включила радио и начала чистить картошку.

На столе лежал ее спутниковый телефон серого цвета, он был больше, чем мобильный, раза в три, с антенной, которую надо было доставать при каждом звонке. Я даже не знаю его номера и не знаю, как по нему звонить, подумала Гульсум. Надо спросить Бориса.

Местное радио рассказывало о госпитале, который продолжает работать в Гудермесе, и о том, что недавно был похищен главный врач, хирург из Москвы Дмитрий Кочетков. Прочитали заявление главы администрации и коменданта. Гульсум слушала краем уха. «Приложим все усилия…» «Положить конец беспределу…»

Потом последовали сообщения о дорогах. Рассказывали, какие разбиты, какие в удовлетворительном состоянии. Новости о восстановлении театра в Грозном, о том, как сыграла местная футбольная команда «Терек» в Пятигорске. В Чечне чемпионат России по футболу не проводился. И завершились новости сводкой погоды. Май был теплым, солнечным, как всегда.

Началась передача о современной музыке. Молодая корреспондентка беседовала с руководителем рок-группы из Грозного Артуром Асаламовым. Группа называлась «Мертвые дельфины». Артур говорил, что для него не существует национальностей, что все равны перед Богом, и если бы люди занимались творчеством, а не воевали, то на земле был бы рай. И что люди сами, видно, не хотят жить в раю. А потом Артур запел:

На моей луне пропадаю я,

сам себе король. Сам себе судья.

На моей луне я всегда один,

разведу костер, посижу в тени…

Гульсум закончила с обедом. Нет, так прятаться от жизни она больше не может. Надо съездить в Грозный, зайти домой, взять кое-какие вещи, которые она не хотела оставлять там. Да и переговорить с соседями: пусть продадут дом. Борис? Он найдет ее по телефону, когда Гульсум ему понадобится. Да и задерживаться долго она не будет. Завтра же и назад.

От этого решения ей стало легче. Она накинула на черную футболку джинсовую куртку, бросила в сумку свитер, пакетик с супом, расческу, дезодорант, записную книжку, полбутылки кока-колы. Вышла в подъезд и закрыла дверь на ключ.

С автобусом ей повезло — он пришел через десять минут. Гульсум села на сиденье спереди, заплатила водителю за проезд и стала делать упражнения, которым ее научила Катрин. Потом вспомнила про мир Алисы, мир Зазеркалья и полностью погрузилась в него. Гульсум не заметила, как автобус доехал до Грозного. Она чувствовала себя отдохнувшей и полной сил. Близость дома, когда она шла по знакомой улице, теперь не вызывала в ней той тревоги, которую она ожидала в себе ощутить.

21

Катя отложила свой серьезный разговор. Вела себя так, как будто ей ничего не нужно, как будто все и так хорошо. Павел чувствовал в этом какой-то подвох. Она затаилась, как тигр перед самым главным прыжком. А может, она переменила свои убеждения? Она всегда была независимой женщиной, ну, по крайней мере старалась такой казаться. Образ бизнес-леди не давал ей покоя, и она в общем-то к нему стремилась.

Павел подумал о феминизме. О том, что среди женщин сегодня модно быть свободной и независимой. Если почитать женские журналы, то становилось ясно, что такая мода культивировалась, насаждалась. «Независимые» журналистки, озвучивающие философию бизнес-леди, писали о том, что мужчины настоящим женщинам не нужны, а если и нужны, то только как средство — для секса, для денег, для обеспечения их, женщин, качественной жизнью в этом мире. Мужчина в этих журналах вообще не признавался за человека, он был существом второго сорта. Когда Павел иногда открывал эти журналы, чтобы поискать, что нового в популярной психологической науке, ему становилось противно.

Вот она — тема для новой войны, пришла ему в голову парадоксальная мысль. Женщина становится независимой, не рассматривает семью и свою роль в ней как хранительницы очага главной, отец — без него вообще можно обойтись, главное — стать успешной и сильной. А как же ребенок? Дети? А никак, они, как и муж, тоже отходят на второй план. И в результате что происходит? Отсутствие материнской любви, эмансипированность мамы оставляет ее дитя без любви, и оно становится не приспособленным к жизни, более болезненно воспринимает любые ее трудности. А чтобы их избежать, впоследствии становится наркоманом.

Выходов у него немного. Либо направить агрессию вовне и приумножить тем самым агрессию современного общества, либо направить ее на себя. Агрессия, направленная внутрь, на себя, — это встречается сплошь и рядом, это легче, доступнее. Но это больно. Чтобы такую агрессию притушить, молодой человек создает себе свой иллюзорный мир. Если он не художник, не поэт и вообще не творческий человек, стать которым легче, имея в арсенале или материнскую любовь, или очень сильное желание стать им, так вот, если он человек не творческой профессии, что дано далеко не каждому, то самый легкий путь избавить себя от боли — наркотики. И в результате — рост наркомании в обществе. Он прямо пропорционален увеличению феминизма в мире.

Надо все эти мысли выложить Кате, решил Павел. Нечего прятаться от ее «разговоров». Но тогда, если он не хочет, чтобы она становилась убежденной феминисткой, по логике вещей он должен стать ее мужем, главой семьи, отцом семейства. Ох, как все сложно. Ладно, будем жить сегодняшним днем, здесь и сейчас.

Что у меня там на повестке дня? Пора переходить к современным террористкам, шахидкам, попробовать описать этот феномен. Случай с Заремой Мужикоевой, недавно осужденной на много лет, очень характерен. Но сначала надо попробовать исследовать корни женской агрессии. Ясно, что феминизм и агрессия должны быть связаны очень крепко.

Павел включил компьютер. Он будет писать все, что знает, систематизирует потом. Он опять подумал, что это за работа — диссертация ли, эссе, статья для журнала, — и понял, что еще до конца не определился. Ладно, само собой решится. Может быть, это одновременно будет и то, и другое, и третье. Павел опустил курсор до последнего слова, написанного раньше, отступил строчку и застучал по клавишам.

Женская агрессия… Наша страна оказалась впереди планеты всей по числу женщин-камикадзе, шахидок, у нас их насчитали 30, ни в одной стране столько пока нет. Они либо погибли, либо были остановлены, когда шли, чтобы убивать всех вокруг себя. Их хорошо описала Юлия Юзик. Кто интересуется каждой из этих женщин подробно, отсылаю к ее книге «Невесты Аллаха», где все они названы по фамилиям. Описано, кто куда делся, кто как умер или кто как был схвачен.

Самые знаменитые памятники Второй мировой войны — это женщины с мечом. То есть мама с мечом. Без ребенка, но с холодным оружием. И стоят эти женщины, призванные вызывать восхищение и патриотизм, во многих городах России. Самые известные скульптуры в Киеве, Волгограде и на Кавказе. Вот они, первые террористки, как ни крамольно это звучит. Женщина-террористка как символ победы в Великой Отечественной войне. Чему тогда удивляться, что чеченская женщина обвязывает вокруг себя пояс смерти и готова взорвать и себя, и окружающих? Этот пояс — ее меч со скульптуры Вучетича. Женщина берет меч, когда убиты не только мужчины, она надевает этот пояс и идет взрывать все вокруг.

У мусульман женщина величественна и высока, она в доме святыня. Попробуй притронься к ней посторонний или не так посмотри — убьет. Женский шахидизм, пришедший от ваххабитов, в корнях своих чужд чеченскому народу. Сочетание «черная вдова» носит двойной смысл. Ваххабиты, например, рассматривают женщину как машину для воспроизводства воинов. Родив ребенка, через 4 месяца она снова должна зачать, не важно от кого — от своего мужа или снова выйти замуж, если мужа нет, — и подарить воинам Аллаха нового воина. «Черная вдова» — это по-нашему почти веселая вдова. Для большинства чеченцев это прозвище звучит осуждающе. Чеченский народ против невест Аллаха. Не случайно многие из них в Чечне стали изгоями и вынуждены были эмигрировать в ближнее зарубежье.

Откуда взялись эти вдовы? Их готовили из женщин, которые находились в тяжелейшем состоянии после чеченского стресса. А стресс этот охватывает, по мнению чеченских психологов, 80 % населения. Даже если они и слегка преувеличивают, эта цифра все равно огромна.

Тут, кстати, уместно вспомнить недавнюю беседу с психологом, изучающим стрессы и конкретно «чеченский синдром», Леонидом Китаевым-Смыком, автором книги «Психология чеченской войны». Недавно Павел встретился с ним случайно на Пушкинской, и, когда рассказал, что изучает проблему фанатизма, Леонид Александрович с удовольствием поделился своими исследованиями по поводу чеченского стресса.

Корни чеченского стресса — безнадежность, бесперспективность, отчаяние. Сначала чеченских женщин, у которых погибли дети в первой и второй чеченских войнах и продолжают, как и наши российские солдаты, погибать, потому что большинство молодых чеченцев не мыслят себя без того, чтобы влиться в ряды боевиков, — сначала их обнадеживали наши демократы, потом сепаратисты, ваххабиты. Но надежды остались надеждами, а люди продолжали погибать, и им ничего не оставалось делать, как самим взяться за оружие. У матери отняли ее ребенка — он был для нее всем, она не была феминисткой, эмансипированной бизнес-леди. Какой у нее выход? Она выбрала войну. Если дети пропали без вести, это не менее тяжело, значит, души их находятся в скитаниях, мучаются, вместе с душами непогребенных родственников.

Возникает тоска. Это не просто литературный термин, который мы так часто употребляем, это психиатрический феномен, который связан с реальной физической болью. Как он проявляется? Эту боль легко представить, если вспомнить, как, будучи не подготовленными к тому или иному физическому упражнению, нагрузке, мы начинаем рьяно браться за дело, а потом ощущаем несколько дней боли в мышцах, костях. Такова же боль при военном стрессе, только она в десять раз больше, чем после занятий в тренажерном зале после длительного перерыва.

Она может возникнуть как тоска по утраченному дому, когда пострадавшие видят свой дом разрушенным, разграбленным, свое гнездо разбитым. Есть у этой тоски и еще одно проявление — кажется, что все небо давит сверху, а земля под ногами раскаленная, горячая.

От этой невыносимой тоски надо как-то избавляться. И вот женщине — в данном случае мы говорим о женщинах, хотя это распространяется и на мужчин — предлагают отдать свою жизнь ради какой-то сверхидеи: ради Аллаха, ради мести за своих близких, и таким образом снять с себя проклятие. И тут, когда человек готов к гибели, он ощущает своего рода предсмертный транс. И тоска уходит. Он испытывает неимоверную легкость, все проблемы кажутся решенными. Своего рода наркотик. Этот феномен описал еще Достоевский в начале романа «Идиот». Да и сам Федор Михайлович испытал нечто подобное, когда его сначала приговорили к казни, а потом казнь отменили. Он ведь часто списывал с себя героев своих романов, они часто страдали теми же болезнями, что и их создатель.

В этом случае возникают необычный экстаз и радость, непомерное счастье. С чем оно связано?

Павел остановился. Углубляться в основы психоанализа? Нет, пожалуй, этого делать он не будет. Он хочет, чтобы его прочитали люди, не читавшие работ Фрейда или Юнга. Значит, все-таки это будет не диссертация. Поэтому вкратце. Павел осмотрелся, нашел взглядом Трофима, который умиротворенно развалился на диване, и продолжил:

У человека есть глубинное «я», то, на что он способен и что хочет воплотить, и есть «сверх-я», то есть подчтение традициям, обычаям, обязательствам, необходимости выполнять социальный долг гражданина, долг перед обществом, моральные, религиозные устои, которым, как он считает, надо следовать. А когда человек обречен на смерть и он знает, что она вот-вот придет, он от этого «сверх-я» освобождается. Освобождается от долгов, обязательств, которые висят над ним всю жизнь. И сразу — вот оно, чувство необычного, экстатического счастья, предсмертный экстаз. Тоска уходит, боль снимает как рукой, при этом мир вокруг кажется ярким, ясным, четким. А у чеченских террористок, у шахидок, есть еще нечто иное. Они обретают радостное чувство власти над теми, кто живет вокруг. Они ведь всех вокруг могут лишить жизни, тех, кто принадлежит к враждебному этносу, враждебному, потому что представители этого этноса убили их дитя. Это ощущение, когда в любой момент они могут прекратить жизнь своих врагов, дает ощущение власти над всем миром. Пусть ненадолго — зато какой власти!

Плюс чувство мести. Все то горе, которое у них было, они утопят в крови представителей враждебного лагеря, с которыми связывают свое горе. А если террористке внушено, что таким образом она приобщается к Аллаху, что и делается в ваххабитских общинах, то экстаз усиливается в несколько раз.

Широко используются наркотики. В этом ваххабиты знают толк. Они учатся у своих предшественников — ассасинов, то есть гашашинов, людей гашиша, только в отличие от древних ассасинов используют известные современной наркомании изощренные комбинации наркотических и психотропных средств. Не просто морфий и не просто гашиш. Наркотики приходят на помощь, если террористка вдруг выпадает из предсмертного транса. Они возвращают ее в это состояние.

Но интересно то, что, освободившись от «сверх-я», шахидка перед самой смертью может освободиться и от всего того, что ей внушили при подготовке. И вот именно это и произошло с Заремой Мужикоевой. Она шла на свершение террористического акта, освободившись от обязанностей матери, от обязанностей перед своим родом, который не одобряет самоубийство (это у чеченцев большой грех). Но перед самым терактом она вдруг освободилась и от навязанных ей приказов убить. И она передумала. Она понимала, что ее сумка может взорваться, и старалась быть там, где было меньше всего народа. И в конце концов бросила эту сумку. Когда ее спросили, что это она бросила, она сказала: не подходите, там пояс шахида, уходите, он может взорваться в любой момент. У нее предсмертный транс распространился и на освобождение от приказа тех, кто готовил ее к теракту.

Если подготовленная шахидка сразу не приступает к теракту и через небольшой промежуток времени остается предоставленной самой себе, в ее психике могут совершиться сложные преобразования, например, может возникнуть желание вернуться к нормальной жизни. Все зависит от круга, в который она попала. Если ее со всех сторон контролируют и держат на психотропных средствах, то шансов у нее нет. Но возможны и другие варианты… Человек не всегда становится зомби, даже если на него оказывают воздействие.

Павел неожиданно вспомнил Евгения Шварца. Сначала он подумал, что это не к месту и не этично в данной работе. Но потом решил не ограничивать свой поток сознания и обратился к «Дракону». Один из героев говорит: «Я не виноват, меня так учили…» Другой ему отвечает: «Нас всех учили. Но почему ты стал первым учеником, скотина такая?..»

Смысловой отрывок был закончен, и телефонный звонок прозвучал как нельзя кстати. Павел выключил компьютер, сел на диван, погладил кота, тот довольно потянулся и замурлыкал. Павел снял трубку. Он хотел расположиться покомфортнее. Взял Трофима на колени, погладил, спокойно сказал: «Алле». Но то, что он услышал, не располагало к расслаблению.

— Сынок, Паша! Ты новости слышал?

— Нет, мама, а что случилось?

— Дима, Димочка… — голос прервали рыдания.

— Что случилось, мама? Что с ним?

— Его похитили. «Эхо Москвы» передало. И по телевизору сказали.

— Мама, я сейчас приеду, папа дома?

— Ну конечно, — в трубке рыдания.

— Папа звонил кому-нибудь из своих военных?

— Звонил.

— И что сказали?

— Ох, сынок… Да что они знают!

— Ладно, все будет нормально, я уверен, мам, успокойся, он врач. Не переживай, он всем там нужен. Я сейчас приеду.

Он положил трубку. Главное сейчас — успокоить мать. Чтобы у нее не было инсульта. Димка… Романтик хренов. Куда поперся, идиот! Но надо надеяться, что все обойдется. За него выкуп не дадут, да, может, и не для этого его похищали? Не такая уж он важная фигура, он не иностранец, не из «Врачей без границ», не из Франции или Швейцарии, за него выкуп не дадут, это чечены знают. Может, кого прооперировать надо? Скорее всего так и есть. Значит, бандитам он не нужен. А если это не чистый криминал, а полевые боевики, то отпустят, они врачей не убивают, врачи им самим нужны, тем более такие, которые в их госпиталях работают.

Так думал Павел, пока ехал на метро к родителям. Они жили в районе проспекта Мира, в Астраханском переулке, он доехал за двадцать минут.

Он взял сильные транквилизаторы, чтобы мама успокоилась, и плоскую бутылку коньяка — выпить с отцом. У отца старые связи, он будет звонить и звонить своим военным, может, хоть какая-то появится ясность. Не по радио же узнавать информацию. Может, и информация-то у них позавчерашняя. Может, все давно изменилось.

Он позвонил в дверь, открыл отец, Павел прошел в комнату, не снимая обувь, мама встала с кровати и в рыданиях бросилась ему на грудь.

22

Саша сидел за столиком в туринском ночном клубе «Макамбо», курил, потягивал коктейль и смотрел, как танцуют его девушки. Обстановка в клубе была очень приятной — все как-то по-домашнему и в то же время очень культурно и изысканно. Стены расписаны в стиле художников-авангардистов. Манера похожа на Миро, подумал Саша.

Он полностью расслабился. Ему вообще делать ничего не нужно, по крайней мере первое время, как сказал хозяин. Единственное, о чем просил его синьор Альберто, — это поговорить со своими девушками по поводу консумаций. Первая реакция Саши была отказать, отказать немедленно, они танцовщицы, а не проститутки. Но хозяин, увидев его скрытое возмущение, тут же поспешил смягчить его реакцию. Он улыбнулся, положил Саше руку на плечо. Саша заметил, что итальянцы в общении вели себя довольно фамильярно — дистанцию не держали. Но, возможно, это не от фамильярности, а от южного темперамента, который настроен на тепло.

Консумация — это не проституция, а Саша не сутенер, объяснил синьор Альберто, радостно улыбаясь. Постепенно его поведение вызвало у Саши полное доверие. Им вместе работать еще не одну неделю, и вряд ли его будут здесь серьезно подставлять. Альберто сказал, что он понимает, они творческие люди и все такое прочее, но он не предлагает им ничего постыдного. Этим занимаются все артисты. Почему бы и не подработать таким образом? И полезно, и приятно. Консумация — в переводе с итальянского означает что-то вроде раскрутки клиентов. Танцовщиц или до или после шоу посетители клуба могут пригласить за свой столик. Все, что от них требуется, — это принять приглашение, поесть, выпить, посидеть, поговорить, если есть такое желание. Иногда можно ни о чем и не говорить, клиенту главное — присутствие красивой девушки за столом. Это выгодно всем — и хозяину, и ей, танцовщице. Во-первых, ее угощают, а во-вторых, за каждый заказ клиента ей идет небольшой процент. Ну, а когда клиент приглашает девушку, он денег не жалеет, заказывает дорогое шампанское, и поэтому — выгода всем. Ни к чему большему это не обязывает, консумация — явление очень распространенное и принятое везде.

— Разве в России такого нет? — удивился синьор Альберто.

— Есть, конечно, есть, только здесь у вас все поставлено прямо-таки официально.

— Ну конечно, надо быть честными в своем бизнесе. Так никто ни от кого ничего не скрывает.

— А если ваш клиент все-таки начнет переходить грань?

— Что значит начнет переходить грань? — спросил синьор Альберто, прекрасно понимая, о чем говорит Саша.

— Ну, если начнет требовать от нее за эту консумацию что-то большее?

— Не начнет, это я вам гарантирую. Он знает, что консумация — это только консумация, и ничего более. Если он захочет чего-то еще, ему придется очень хорошо подумать и сделать это очень тактично, чтобы не оскорбить артистку. Поверьте. Я знаю свою публику. Она одна и та же многие годы. Никаких неожиданностей не будет. Ну, а на случай чрезвычайных происшествий, от которых никто не застрахован, но которые у нас бывают крайне редко, раз в несколько лет, в конце концов есть охрана, полиция. Но можете не беспокоиться, Александр, — он опять похлопал Сашу по плечу, — ничего не произойдет. Так что поговорите с девушками, хорошо?

— Хорошо, поговорю, — Саша почувствовал к синьору Альберто полное доверие, он поверил ему.

— О’кей. Хотите моего фирменного домашнего напитка?

— Хочу, — кивнул Саша.

Хозяин подошел к стойке, сделал знак бармену и тот протянул ему маленький графинчик с прозрачной жидкостью. Синьор Альберто указал ему на стол, где сидел Саша, и сам сел рядом с ним.

Бармен тут же принес на подносе графинчик, две рюмки. Лимон с сахаром. Налил Саше и синьору Альберто.

Все очень неформально, тепло, подумал ди-джей, у нас бы хозяин клуба провел бы в свой офис с кожаным диваном, достал бы дорогой коньяк. А тут — садится рядом, все время хлопает по плечу (это уже не казалось странным) и наливает какую-то домашнюю настойку. Когда они чокнулись и Саша проглотил одним глотком прозрачную жидкость, у него перехватило дыхание. Ну и самогонка! Синьор Альберто с радостной улыбкой протянул ему на вилке кусок лимона.

— Ну как вам моя граппа, Александр?

— О-о-о, класс! — Саша показал большой палец. — Похожа на грузинскую чачу.

— Чача — да, мне говорили. У нас был в гостях один грузинский режиссер.

— Кто? — спросил Саша.

— Не помню, лысый такой, худой.

— Иоселиани?

— Фамилию не знаю. Имя… как же его звали…

— Отар?

— Точно, Отар! — обрадовался хозяин. — Вы его знаете, он ваш друг?

— Да нет, — улыбнулся Саша. — Его знают все, кто у нас любит кино. Да и не только у нас. Это очень известный кинорежиссер. Его фильмы чуть ли не классика.

— Но он живет не в Грузии, во Франции.

— Да и последние фильмы снял там. Вы их не видели?

— Да нет, я в кино не хожу. Стоит посмотреть?

— Обязательно. Посмотрите «Истину в вине», вам понравится, синьор Альберто, «Утро понедельника», из старых — «Листопад», там весь фильм вино делают и пьют.

— Да, наверняка понравится, потому что он сам мне очень понравился. Правда, немного грустный.

— Он не типичный грузин. Он такой философ, что ли.

Саша проследил за взглядом синьора Альберто. Он смотрел, как раздевалась медленно Анька. Саша заметил в его взгляде восхищение.

— Хорошо работает, правда? — спросил он Альберто.

— Волшебно! — сказал тот. — Ну ладно, я вас оставляю, мне пора. Еще граппы?

— Нет, нет, хватит, — замахал руками Саша. — Я лучше белого вина. Оно у вас чудесное. Или нельзя мешать?

— Что мешать? — не понял Альберто.

— Ну, у нас знаете, как говорят — не мешай красное с белым, водку с портвейном. — Саша вспомнил коктейль «Поцелуй тети Клавы» из книги Венички Ерофеева «Москва — Петушки», и первым порывом его было рассказать о нем Альберто, но, едва открыв рот, он остановился: не поймет. Полчаса будешь объяснять, что за тетя Клава.

— О, нет, я понял, нет, ничего страшного, и то и другое из чистого винограда. Завтра все будет хорошо, — хитро улыбнулся синьор Альберто. — И сегодня тоже.

— Сегодня-то понятно, — сказал сам себе Саша, не очень доверяя Альберто в том, что не будет похмелья. Итальянцы просто столько не пьют, сколько пьем мы, русские.

Аню сменила на сцене Маша, потом выйдет Настя, а потом они устроят тройное лесбийское шоу и поставят всю публику на уши, с удовольствием подумал Саша. Клевые все-таки у него девчонки! Он так увлекся Аниным танцем, что долго не слышал, как хозяин несколько раз позвал его. Только когда почувствовал руку на своем плече, он оглянулся. Синьор Альберто стоял рядом с молодым человеком, на итальянца не похожим, который широко улыбался и кивал Саше.

— Александр, я хочу представить вам вашего коллегу, руководителя шоу-группы из Чехии, Иржи Стефаника, он работает вместе с вами. Его девушки выступали перед вашими.

— О’кей, — обрадовался Саша. Один за столом, пока девушки работали — а это должно было продолжаться около трех часов, — он чувствовал себя не очень уютно, и любая компания была ему приятна. А тем более его коллега, да еще и брат славянин. Он знал, что чехов и вообще любых славян понять легко, он всегда находил с ними общий язык, даже если они не знали английского.

Так один раз у него было в Хорватии. В Дубровнике он долго пытался говорить с уличным музыкантом по-английски, тогда его Саша знал гораздо хуже, чем сейчас, сейчас он изъяснялся вполне прилично. Музыкант, игравший на гитаре классику на площади Дубровника, тоже не очень-то хорошо говорил. Но желание общаться было настолько сильным, столько у них было общих тем, что они с Марко продолжали пить вино «Старый рыбак» из горлышка на пустом пляже (в мае в Хорватии никто не купается, кроме русских и скандинавов) и говорить о музыке. Когда в ход пошла третья бутылка, Саша вдруг забыл, что надо говорить по-английски и незаметно для себя перешел на русский. Марко его не перебивал. Гитарист понимающе кивал головой и вставлял какие-то слова. И только когда Саша закончил свой монолог, он вдруг понял, что говорил по-русски. И тут Марко стал отвечать ему по-хорватски. К обоюдному восторгу оказалось, что они вполне могут изъясняться — каждый на своем языке. Вино, конечно, тоже сыграло тогда свою роль. Оно сняло барьеры, и в ход пошло все — а главное, родство душ.

Саша вспомнил об этом случае и подумал о том, что с чехом он тоже может перейти на «славянский» язык. Только сначала он с ним должен выпить, посидеть, поговорить на международном языке о работе, а там уж будет видно.

Иржи тоже был рад знакомству. Он рассказал о том, что скучает, пока его девушки танцуют, что итальянцы, конечно, ребята хорошие, но у них всегда своя компания и они, несмотря на их теплый темперамент, не собираются ее расширять. Да и не нужны они ему, эти макаронники. Интеллигенции тут все равно нет, Турин — это провинция, заявил Иржи, выпив очередную рюмку граппы.

Они понимали друг друга с полуслова. Иржи похвалил Сашиных девушек. Сказал, что его девчонки тоже ничего, что завтра Александр сможет их оценить, сегодня они отдыхают. Потом безо всякого предупреждения и даже не оглядываясь по сторонам, вынул из сумки лист белой бумаги, из кармана какой-то маленький пакетик с белым порошком и высыпал порошок на лист. Достал из кошелька доллар, свернул его в трубочку, трубочку вставил в ноздрю и, с наслаждением закрыв глаза, глубоко вдохнул порошок. Саша смотрел на него, широко раскрыв глаза от удивления. Это не то чтобы очень шокировало его, он был готов к подобным проявлениям свободы нравов, но не сейчас и не здесь.

Иржи, увидев его реакцию, захохотал. Потом высыпал из пакетика еще горстку порошка и протянул зеленую трубочку Саше.

— Это кокс, хороший, качественный, не волнуйся.

Саша не волновался. Он давно мечтал попробовать кокаин, но в Москве это было настолько дорого, что ради недолгих острых ощущений не хотелось тратить бешеные деньги. Он, не раздумывая, втянул порошок. В носу защекотало, захотелось чихнуть, но он взял себя за нос и сдержался.

Через несколько минут тяжесть от вина и граппы сняло как рукой. Он чувствовал легкость, бодрость, появилось огромное желание говорить и говорить с Иржи. Хотелось рассказать ему о себе, о своей работе, о своей рок-группе, о своих песнях. И тут получилось, как в Хорватии с Марко. Они перешли каждый на свой язык и говорили, говорили, говорили. Саша не следил за временем, но, судя по тому, что девушки продолжали танцевать, время у него еще было. Он не знал, что они давно закончили программу и танцевали на бис.

Потом Иржи предложил прокатиться по ночному Турину на его машине. Он хорошо знает город и покажет самые красивые места, которые станут после кокса еще красивее. Они вышли из клуба, и Иржи подвел Сашу к зеленому «Ситроену». Саша хотел сесть вперед, но Иржи сказал:

— Залезай на крышу, так будет лучше видно и будешь дышать свежим ночным воздухом.

Действительно, зачем лезть в салон, когда можно на крыше, ночь такая теплая, и почему Саше раньше не приходило в голову такая гениальная мысль? Вот что значит встретились два творческих человека, подумал Саша и осторожно залез на капот. Подтянулся на локтях и оказался на крыше.

— Я не помну тебе машину, Иржи? — обеспокоенно спросил он.

— Какая ерунда! — сказал Иржи, садясь за руль. — Ну что, поехали?

— Поехали, — сказал Саша. И, как Гагарин, махнул рукой.

Иржи ехал не быстро, заботясь о том, чтобы Саша не свалился, но восхищенному ди-джею казалось, что они мчатся с неимоверной скоростью. Такого острого наслаждения от езды он не испытывал никогда. Теплый ветер в лицо, кругом огни Турина, девушки улыбаются ему, молодые люди показывают какие-то восторженные жесты. Он увидел двоих полицейских. Они с интересом смотрели на него. Саша прокричал им по-русски:

— Здравствуйте, товарищи! Моя милиция меня бережет!

Полицейские посмеялись и даже не остановили машину.

Они вернулись в клуб. Их столик был свободным, хозяин знал, что они вернутся. Девушки давно закончили выступления и сидели за столиком с двумя итальянцами довольно респектабельного вида, которым на вид было лет по шестьдесят. Увидев Сашу, они улыбнулись новым знакомым, откланялись и подошли к Саше и Иржи. Александр быстро рассадил их и представил им своего нового друга. Девушки сказали, что очень устали и хотят домой. Маша подозрительно наблюдала за Александром. Иржи достал свой пакетик и рассыпал три горсточки. Затем скрутил три трубочки из десятидолларовых купюр.

Девушки переглянулись. Саша с Иржи, увидев их реакцию, расхохотались.

— Ты будешь? — спросила Аня у Насти. Та пожала плечами.

Тогда Маша пододвинула к себе листок, деловито взяла из рук Иржи трубочку и втянула в нос порошок. Аня последовала ее примеру.

— Давай, Анька, ты одна осталась, в жизни все надо попробовать, — сказал Саша. — Не бойся, это ж тебе не героин. Просто сильный стимулятор, никакой зависимости после одного раза.

Аня пожала плечами и взяла у Иржи трубочку, которую тот держал в ожидании.

Саша чувствовал себя трезвым и полным сил. Настюха самая умная, думал он, самая лучшая из всех трех. Он ни за что сегодня ее не отпустит. Девушки повеселели, захотели остаться в клубе еще, но Саша сказал, что уже очень поздно, а им завтра опять работать, и, простившись с Иржи до завтра и поблагодарив его за приятный вечер, попрощался с хозяином, вышел на улицу, где его ждал «Фиат». Он много выпил и в Москве никогда бы после такого количества не сел бы за руль. Не сел бы он и в Италии. Но после кокаина казалось, алкоголь вышел из организма. Девушки сели в машину, они задержались, прощаясь с пожилыми итальянцами и о чем-то договариваясь с ними.

Доехал Саша легко, ясность мысли была необыкновенная.

— Встречаемся на веранде, — сказал он, когда они вошли в дом, — сразу после душа. — Его предложение было встречено восторженными криками «ура!».

Он достал из холодильника бутылку шампанского и, пока девушки принимали душ, расставил на столике бокалы.

Первой вышла Аня. Она была в халате. Русые волосы падали на плечи. В лунном свете она прекрасна, подумал Саша.

— А где же вечернее платье? — спросил он.

— А это тебе не нравится? — сказала она, раскрыв халат.

— Я не прав, это самое лучшее, — Саша обнял ее под халатом, она была мокрая после душа, и у Саши перехватило дыхание от желания.

— А где остальной гарем? — Саша взял шампанское и стал осторожно открывать его.

— Остальной гарем прибыл, — услышал он за спиной голос Маши.

Маша была в белых шортах и маечке, Настя — в свободном индийском платье с традиционным национальным узором. Саша обнял каждую по очереди и нежно поцеловал, отметив, что под индийским платьем Насти нет нижнего белья.

Они расслабленно сидели в плетеных креслах на веранде, пили шампанское и курили.

— Полнолуние, — сказала Маша, — время любви. — Затем сняла майку, встала, расстегнула шорты, сняла их и осталась в черных трусиках. Потянулась на пятках, прогнувшись назад в йоговской позе. Следом за ней встала с кресла Настя и легко сбросила на пол индийское платье, под которым, как успел заметить Саша, ничего не было.

Саша минуту любовался двумя обнаженными в лунном свете, затем вопросительно посмотрел на Аню. Она сделала шутливо-роковой взгляд, развязала пояс халата и, грациозно изогнувшись, уронила его к ногам.

— Вот теперь картина закончена, — сказал Саша.

— Нет, не совсем, — Настя взяла его за руку и подняла.

— Пошли, — она вела его в его комнату. Две обнаженные следовали за ними.

Саша включил музыку, и они синхронно легли на ковер. Они не спешили. Нежно ласкали друг друга. Они знали, что у них впереди целая ночь и еще много-много дней.

Они провели вчетвером всю ночь. На ковре, на кровати, на веранде, на диване. Саша по очереди ласкал всех трех, потом они ласкали его, потом все перемешались. Они стонали от удовольствия, пили друг из друга любовь и не могли напиться. Что это, почему я не могу кончить, думал Саша? Но, с другой стороны, это и хорошо, девочки счастливы, они в экстазе, как и я. Никогда не думал, что можно кончать не кончая. Вот он, настоящий тантрический секс. Спасибо, Иржи, я тебя не забуду.

Он проснулся от ярких лучей солнца и долго не мог понять, что видит перед собой. Или он еще спит? Нет, это не сон. Это чья-то нога. Но явно не его. Потому что она перед его лицом, а он не йог и совсем ее не чувствует. Он провел по ноге рукой до ягодиц. Он все вспомнил. Судя по размерам и упругости, это попа Ани. Он попытался встать, но услышал стон — он попал ногой кому-то в лицо. Машка. Он привстал на коленях, поцеловал ее, она открыла глаза и улыбнулась.

Саша осторожно встал с кровати, посмотрел на спящих обнаженных девушек, полюбовался ими, пошел в душ. Открыл холодную воду, потом горячую. Потом опять холодную и ощутил острый приступ головной боли. И вдруг ему стало так плохо, так резко у него испортилось настроение, что он не захотел видеть никого, ему захотелось провалиться куда-нибудь глубоко под землю, чтобы его никто не видел. Он прошел на веранду, надел халат и спустился вниз, на кухню.

Саша даже растерялся. Депрессия накатила на него, как какое-то стихийное бедствие. Никогда еще не было так скверно. Причем не столько физически, хотя жутко болела голова и тошнило, а было скверно именно душевно. Как будто его кто-то долго бил по морде, издевался над ним, унижал. Такое было ощущение. Вот он, радостный кокаинчик, а Иржи говорил: похмелья не будет. А тут еще граппа, да и вино. Да еще шампанское. Нет, надо с этим кончать. С кокаином точно.

На столе зазвонил мобильник. Боже, это еще кто? Ринато, что ли? Неужели сегодня опять идти в клуб? Он взял трубку и, расположившись за столом, нажал кнопку приема.

— Шурик, привет, это я, — услышал он знакомый, какой-то родной голос, но долго не мог понять, с кем говорит.

— Да, я слушаю, но кто я, извините. Я вас не узнал.

— Эх, сказал бы я тебе, да некогда, свинья.

А, понятно, Пашка.

— Пашка, привет, извини, что никак не позвоню.

— Димка пропал в Чечне. Говорят, похитили, — сказал Паша, слова его отдавались эхом.

— Что? Куда? Как похитили? Кто?

— Ладно, ты там не очень дергайся, все равно ничего сделать не можешь, но сказать я тебе был должен. Будут новости — сообщу. — Связь прервалась. Саша стоял с трубкой, прижатой к ушам минут пятнадцать, тупо глядя перед собой и соображая, что произошло. В таком виде его и застала Аня. Она была в том же халате, что и вечером, вид заспанный, а взгляд мутный и поникший. Но когда она увидела Сашино выражение лица, она сразу забыла о своих душевных и физических страданиях, которые испытывала не меньше, чем Саша.

— Что-то случилось, Шурик?

— Случилось, — он бросил телефон на пол и опустил голову на руки.

Часть вторая

ВЗРЫВ

1

Гульсум остановилась перед домом. Все как всегда: та же калитка, тот же дворик. На окнах те же занавески. Но входить не хочется. Жить она здесь не будет, это она решила твердо. Но дом любила по-прежнему и поэтому чувствовала заранее вину перед ним за то, что вскоре продаст его. Во что его превратят новые жильцы? В военный штаб, притон? Даже если здесь будут жить хорошие миролюбивые люди, ее соотечественники, это ее нисколько не утешит: любимый когда-то дом все равно будет не ее. Но оставить его себе — значит оставить рану на сердце. А вылечить ее можно только радикальной операцией, на которую давно решилась Гульсум и в которой ей любезно помогали посторонние, чужие люди.

Возможно, они рассчитывали из нее сделать камикадзе, думала Гульсум. Ей, правда, они этого не говорили. Но эта роль ее совершенно не пугала. От этой мысли Гульсум даже испытывала некоторое облегчение. У нее не будет никаких проблем, она сделает свое дело — лишит жизни множество людей, которые имеют, пусть самое косвенное, отношение к тому, что случилось с ней, — об этом она старалась глубоко не задумываться. А потом, возможно, она сама прекратит это бессмысленное существование, которое продолжается последнее время с тех пор, как она вернулась на родину.

Что будет делать после того, как совершит террористический акт, она представляла с трудом. Пойдет в ряды боевиков? Будет продолжать совершать спецоперации до тех пор, пока ее наконец не убьют? Или решит начать новую жизнь и скроется от своих новых работодателей? Но вряд ли они ей это позволят. Выходило, что смерть — это лучшее логическое завершение ее теперешней жизни. И в смерти нет абсолютно ничего страшного.

С этими мыслями она стояла и смотрела на дом. Тоска, которая долго мучила ее, постепенно затихла, физические боли в груди, вызванные мыслями о своем горе, перестали ее мучить. Она была как будто под действием сильных транквилизаторов, хоть и не принимала никаких таблеток. Если вдруг боли возвращались, она вспоминала Катрин, тут же закрывала глаза и представляла себя Алисой в Зазеркалье. И после этого, что бы с ней ни происходило, все воспринималось спокойно, без эмоций.

— Пойдем к нам, Гульсум, Ибрагим приготовил отличный плов, — сказала соседка, положив Гульсум руки на плечи. — Пошли, пошли. Чего здесь стоять.

Гульсум грустно улыбнулась, кивнула и пошла вместе с Юлдуз в дом Ибрагима. Пловом пахло еще со двора. Гульсум с наслаждением вдохнула знакомый запах пряностей. Особенно она любила, когда в плов добавляли зру, это была ее любимая приправа.

Гульсум села за стол и огляделась. Все у соседей было по-прежнему. В их жизни ничего не изменилось. Дочь давно вышла замуж и жила в Дагестане, они иногда навещали ее, она к ним приезжала редко. Так же Ибрагим готовил плов, такая же обстановка была в комнате.

Гульсум съела целую тарелку, ей положили добавки, она съела еще, но от третьей порции отказалась.

— Ну, тогда чай, — сказала хозяйка и поставила на стол большой заварочный чайник, три пиалы, печенье собственного приготовления.

— Ты где сейчас живешь? — спросила она Гульсум.

— У Марьям в Гудермесе, — сказала Гульсум. Не рассказывать же им, что ей сняли комфортабельную квартиру и кто снял.

— Ну и как она, твоя красавица Марьям? — Ибрагим улыбнулся своим мыслям, видимо, вспомнил подругу Гульсум.

— Все хорошо, — кивнула Гульсум.

— Ты не хочешь идти домой… — начал было Ибрагим, но жена накрыла его руку своей.

— Живи у нас, девочка. Нам, старикам, будет радость, — сказала она.

Гульсум отрицательно помотала головой.

— Спасибо, но я не могу. Я в Гудермесе работу нашла, да и вообще, знаете, я отдам вам дом. Хотите — продайте его, хотите — живите. Правда, я говорю серьезно, это решение я приняла не сейчас.

— Продать дом? Ты что? Кому? — удивился Ибрагим. — Ты не сможешь этого сделать!

— Вы поможете мне, дядя Ибрагим.

Соседи посмотрели на Гульсум. Так все трое долго сидели в молчании. Но когда соседи поняли, что решение ее не спонтанно, что она его выстрадала, Ибрагим кивнул.

— Ну, конечно, раз ты этого хочешь. Нам с Юлдуз… Нас двое… Куда нам такой дом? Нам и своего много без детей и внуков, а приезжать — никто не приезжает.

— Ну вот и продайте. Вы наверняка знаете, как это сделать.

Ибрагим кивал головой, о чем-то раздумывая:

— Много за дом сейчас не дадут, ты знаешь, такие времена, хотя он простоял сто лет и простоит еще триста. Но сама понимаешь…

— Да, наверное… Деньги возьмите себе. Когда мне будет нужно, я попрошу у вас.

— Что значит — попрошу, деньги все будут твои.

— Ну хорошо, дядя Ибрагим, там разберемся. Я переночую у вас?

— Конечно, Гульсум, ты еще спрашиваешь. А сейчас куда ты собираешься? — в его голосе был испуг.

— Домой зайду. Надо взять кое-что. Кое-какие вещи.

Женщина разлила чай по пиалам. Они пили чай в тишине. Потом Гульсум еще раз поблагодарила соседей, вышла на двор и осторожно открыла калитку своего дома. Ибрагим и Юлдуз из раскрытого окна наблюдали за ней.

Сердце забилось чаще. Гульсум сразу прошла в свою комнату и села на свой диванчик, погладила подушку, которую сделала сама. Она увлекалась росписью по шелку и подушку сделала в технике горячего батика — наволочка была как картина, где на фоне яркого африканского пейзажа сидела и курила женщина в стиле Поля Гогена.

Гульсум встала и пересела за свой письменный стол. Открыла шкафчик, взяла альбом с фотографиями, быстро пролистала его, потом, вытаскивая одну фотографию за другой — ее детство, родители, она с одноклассниками, перед поступлением в МГУ, она в университете, — взяла и не спеша разорвала каждую на мелкие кусочки. Нашла во втором шкафчике свою заначку — двести долларов — и переложила в кошелек. Самое лучшее было бы — сжечь дом, но она не будет этого делать из-за соседей. Может быть, он пригодится им, а скорее всего пригодятся деньги, вырученные от его продажи. Ну и хорошо.

Гульсум не пошла ни в комнату родителей, ни на кухню. Она открыла шкаф, бросила в сумку несколько платьев для Москвы, короткую джинсовую юбочку, вельветовые джинсы, которые купила совсем недавно, светло-бежевого цвета, по новой моде, на бедрах. Здесь, в Чечне, такие носить нельзя, чуть ли не наполовину открыт зад, а в Москве они будут смотреться в самый раз. Положила в сумку нижнее белье, чтобы не покупать в Гудермесе. Не оглядываясь даже на стены, вышла в коридор, про себя попрощалась с домом, помня, что она Алиса и ее ждет Королева, и закрыла дверь на ключ.

Она увидела, что соседи смотрят на нее из открытого окна.

— Идешь? — крикнул Ибрагим. На лице его было беспокойство.

Гульсум кивнула, закрыла дверь на ключ, вышла со двора, прикрыла калитку и вошла на двор соседей, отдала им ключи и, когда Ибрагим попытался посвятить ее в планы по поводу ее дома, сказала:

— Дядя Ибрагим, этот дом ваш, хотите — живите в нем, хотите — продавайте. Я сюда больше не вернусь.

— Ты собираешься куда-то уезжать? — нахмурившись, спросила Юлдуз.

— Да, может быть. Есть такие планы. Пока еще не очень определенные.

— Но у тебя же еще учеба?

— Семестр закончен, теперь не скоро, — задумчиво сказала Гульсум.

— Не хочешь говорить, куда едешь?

— Вы угадали, — улыбнулась Гульсум, — боюсь сглазить.

— С тобой все в порядке? — спросил Ибрагим. — Твое горе — это и наше горе, ты знаешь. Но, девочка моя, в жизни оно не вечно, поверь мне. И у тебя еще будет другая жизнь. Обязательно будет. Это видно по твоим глазам. Поверь мне.

— Спасибо, дядя Ибрагим, я верю. — Она вздохнула.

— Ты хочешь спать? — спросила Юлдуз.

— Да, если можно.

— Пойдем, я тебя провожу.

Утром Гульсум, позавтракав овечьим сыром с лавашом, творогом и зеленым чаем, попрощалась с соседями, с трудом заставила их взять двести долларов — она знала их тяжелое материальное положение — и пошла на автобусную станцию Грозного, чтобы ехать назад, в Гудермес. Ожидая автобус, она увидела, как к автостанции подъехал «газик» с московскими номерами и оттуда вышли двое людей в штатском — они были в джинсах и рубашках цвета хаки. С ними шел молодой человек в белом халате. Все трое, отдаляясь от остановки, о чем-то мирно беседовали. Наконец они скрылись в административном здании Грозного, в котором помещались исполнительные службы, представитель президента и местное ФСБ.

Гульсум ждала автобус около часа. Она вспоминала лагерь и приемы, которым ее учили. В лагере им постоянно напоминали, что дают им только план, что учеба их должна совершенствоваться всю жизнь, а Катрин говорила ей, что если нет возможности совершенствоваться в отработке ударов и стрельбе, надо все это представлять мысленно, не забывая о психологических хитростях, которым она ее научила. Надо представлять, как, стреляя, попадаешь в десятку или в цель, которую хочешь поразить, и так делать сотни раз, представлять приемы рукопашного боя и всегда выходить победителем.

И, конечно, главное — маска. Где маска, а где истинное лицо — вопрос философский и спорный, говорила Катрин. Но ты воин и не должна показывать своего истинного лица, если такое есть, никому. На лице должна сиять улыбка, ну если не сиять, то по крайней мере угадываться; осанка должна быть всегда прямой — одним словом, ты должна располагать к себе людей, учила Катрин, им с тобой должно быть уютно. Только тогда ты сможешь повернуть ситуацию в ту сторону, в которую тебе это нужно. Старайся подстраиваться под людей, делать те же мимические движения, говорить с той же интонацией, даже сидеть или стоять в той же позе, что и твой собеседник. Это называется «зеркалить». Конечно, так, чтобы не заметили, делать это надо не в лоб. И тогда собеседник полностью под твоим влиянием. Его подсознание будет видеть в тебе родную душу, и ты поведешь его, куда захочешь.

И никогда не забывай о своей территории, говорила Катрин. Это окружающие тоже должны очень хорошо чувствовать. Вот ты вошла в автобус. Даже если там толпа, ты должна мысленно очертить свою территорию. И тогда ты увидишь, произойдет чудо, люди тоже начнут учитывать это твое желание. Твоя территория, если ты четко ее обозначила, она так и останется твоей. Попрактикуйся, говорила Катрин. И ты увидишь, что для тебя всегда будет лучшее место. И не вздумай никогда никому его уступать. Не забывай, что это твоя территория.

В автобусе — это самый простой пример. Действуй так во всем. Приходишь в незнакомое помещение — делай территорию своей. Для начала сходи в туалет. Так метят территорию животные, но мы недалеко от них ушли в своих инстинктах. Просто мы стесняемся их и поэтому забываем. Если ты чувствуешь, что тебя пытаются подчинить влиянию, подумай, что ты можешь этому противопоставить.

Например, ты ведешь переговоры и чувствуешь, что человек полностью руководит тобой, имеет над тобой полную власть и нисколько в этом не сомневается. Возьми свою сумочку, говорила Катрин, выложи на стол сигареты, еще что-нибудь. Так ты определишь хоть немножко свой участок, на который залезать никто не захочет. Сиди не на краешке стула, не как гость, а как по меньшей мере друг. Если предложат кофе, лучше не соглашайся, а если согласишься, то следи за тем, чтобы тебя не обставили чашечками, печеньями, пепельницами.

Автобус подошел, и Гульсум, не раздумывая, прошла вперед на самое удобное место. Женщина и мужчина, которые очень стремились попасть на эти места — это было видно невооруженным взглядом, они суетились больше других, — удивленно глядя на Гульсум, расступились и пропустили ее вперед. Гульсум улыбнулась водителю, села на лучшее место в «Икарусе», где в мирное время сидел экскурсовод, закрыла глаза и продолжила разговор с Королевой.

2

Успокоив маму насколько это было возможно — транквилизаторы рано или поздно свое дело сделают, подумал Павел, — он собрался домой. Сергей Кудрявцев позвонил, сообщил, что вернулся в Москву и хочет провести сеанс. Павел подождал, пока отец набрал номер очередного генерала и услышал, что тот не в силах ничего сделать — там, в Чечне, царит такой беспредел, что сам министр обороны бессилен, не поймешь, кто командует — МВД, ФСБ или Генштаб.

Павел вернулся домой, покормил кота, вид у которого был возмущенный. Как можно обо мне забывать, зачем вообще тогда заводить животных? — всем своим видом давал понять Трофим. Олигарх пришел вовремя, настроение у него было неплохое, это Павел отметил сразу. Наверное, поездка встряхнула его на некоторое время. А вот сам Павел чувствовал себя не лучшим образом. В качестве психотерапии он решил, вместо того чтобы лечить клиента от его недуга, пожаловаться на свой. Это будет неожиданным для Кудрявцева и отвлечет его от проблем. И на вопрос Кудрявцева, почему у него такой печальный вид, Павел рассказал Олигарху все, что случилось с Димой.

Тот внимательно слушал, а потом сказал:

— Врача и медсестру допрашивали, говорите?

— Да, отец звонил всем своим крупным воякам, говорит, врачей и медсестер затаскали.

— И что они говорят?

— Что это боевики, они похитили. Дима оперировал их командира, а потом, поскольку врач сказал, что командиру нужно наблюдение, увезли с собой.

— Ну если так, то все должно обойтись, — сказал Кудрявцев.

— Почему вы так думаете? — спросил благодарный ему за такой ответ Павел.

— Потому что боевикам это не нужно. У них врач под боком, хороший врач, зачем им его убивать?

— А выкуп? Они могут потребовать за него деньги.

— Это бандиты требуют деньги или еще кто, но не боевики. Боевики — они воюют. Это их основное занятие. Но тут, знаете, Павел, может быть другой отрицательный момент.

— Какой? — испугался психолог.

— Исходит опасность не от боевиков, а как раз от наших.

— В каком смысле?

— В таком. Там идет борьба за власть. Федералы не дружат с ФСБ, да есть еще местная милиция, которая хочет хорошо выглядеть перед президентом. Дима ваш может стать козырем в чьей-то нечистой игре. Боевики его отпустят, а вот потом… У меня кое-какие знакомые в ФСБ, я с ними обязательно свяжусь. И сразу вам доложу. Попробую выяснить обстановку.

— Спасибо. Это не может никак ухудшить ситуацию?

— Нет, не может, — улыбнулся Кудрявцев наивности психолога. — Ухудшить положение вашего брата может как раз бездействие.

Раздался телефонный звонок. В другое время Павел во время сеанса не взял бы трубку. Но в такой ситуации он даже не раздумывал. Он извинился перед Кудрявцевым.

— Паша, представляешь, я дозвонился до генерала Гусева, оказывается, информация, которая прошла по радио, устарела.

— Димку отпустили? — Павел смотрел на Кудрявцева.

— Да, представь себе. Но сейчас он у наших, допрос, то се, он же в чеченском плену был. Но учти — это закрытая информация.

— У кого — у наших, папа?

— Это я не уточнил. Но самое главное позади. В общем, не волнуйся, все в порядке.

— Понятно. Слава богу, как там мама?

— Успокоилась немного. Спать пошла. Ты что ей там надавал? А мне нельзя такое попить?

— Нет, тебе не нужно. Коньячку лучше выпей.

— И то верно. Ну ладно, сынок, работай, не буду тебе мешать. Ты Сашке звонил?

— Звонил.

— Как он там?

— Все прекрасно.

— Ты ему говорил?

— Говорил, конечно.

— Ну позвони, скажи, что все в порядке.

— Хорошо. Ладно, папа, у меня сеанс.

— Все, пока.

Павел вернулся в кресло напротив Кудрявцева.

— Ну, вот видите, все, как я и предполагал, — сказал бизнесмен.

— Он в ФСБ? — спросил Павел.

— Скорее всего. И это, не хочу вас пугать, не лучше, чем у боевиков.

— Что же делать?

— Ну, может, все и обойдется. Слишком он фигура известная и в Чечне, и в Москве. Но я сделаю все что могу, позвоню приятелю, мы в институте на юридическом учились вместе. Он как раз Чечню курирует, кажется.

— Спасибо.

— Пока не стоит.

— А вы откуда вернулись? — спросил Павел. Пора было заняться и Кудрявцевым.

— А я прыгал с парашютом с самолета в тайгу и совершенно один шел по лесу километров двадцать. Пока не набрел на деревню. Думал, не выйду или меня съедят дикие звери. Но, видно, за мной наблюдали и, если что, пришли бы на помощь. В общем, немного встряхнулся. Пора делами заниматься. Много их накопилось, а работу совсем забросил. Не радует, как раньше.

— С девушкой, танцовщицей, не встречались больше?

— С Ириной вы имеете в виду?

— Да.

— Нет, Павел, она мне совсем неинтересна. Она согласна на все. Меня такие женщины не интересуют. Ну, первое время она меня возбуждала, слишком уж хороша фигура, и танцует классно, а когда дошло до отношений, стало так пресно, что я засыпать стал с ней. Я даже не знаю, какая женщина мне нужна. Что-то они перестали меня возбуждать. Может, я латентный, скрытый гомосексуалист?

— Ничего подобного, вы очень даже ярко выраженный гетеросексуал. Просто вам нужна другая женщина.

— Какая?

— За которой вам пришлось бы бегать. Которая играла бы вами, подпускала, а потом ускользала. Вам нужен момент охоты, она дала бы вам такую возможность. Ирина — она кто?

— В каком смысле?

— Откуда? Какое образование?

— Да какое у нее образование, средняя школа в тьмутаракани. Приехала и сразу в клуб. Повезло, что попался балетмейстер хороший, я ему зарплату плачу. Ну, и, наверное, были способности. Вот и все ее образование.

— Я о том и говорю, Сергей. Она не может вам быть интересна. Она слишком простая для вас. А вам нужна женщина-вамп с истерическими проявлениями. Только такая может пробить вашу апатию, вплоть до того, что вы влюбитесь в нее. Видели фильм Бунюэля «Этот смутный объект желания»?

— Нет, не видел.

— Обязательно посмотрите.

— В магазине есть?

— Есть в специальных магазинах, в Киноцентре, где киноклассика продается. Но не беспокойтесь, я вам дам, это один из любимых моих фильмов.

— Спасибо. Я обязательно посмотрю.

— Вам нужна такая женщина. Где ее взять? Их много среди богемы, артистической, художественной, литературной, музыкальной. Ищите там. Не среди проституток и стриптизерш. Сходите на модный спектакль, если вам понравится какая-нибудь актриса. Постарайтесь познакомиться. Если это окажется сложным, значит, вы попали в точку. Ну, и приступайте к своей охоте. Вот вам и задание на неделю. Потом отчитаетесь. Хорошо?

— О’кей, — сказал бизнесмен, снял с колен Трофима, который лежал у него на брюках и после этого оставил шерсть. Он линял, но Кудрявцев встал с кресла, даже не отряхнувшись. — Давайте кино.

Павел снял с полки коробку с кассетой и протянул Сергею.

— Еще один очень яркий пример. Был такой фильм «Леди Каролина Лэм», помните?

— Помню, про Байрона и его любовь.

— Точно, вот эта леди — тоже женщина вашей мечты.

— Да, действительно, — Кудрявцев удивленно и восхищенно смотрел на психолога. — Знаете, Павел, я даже в нее влюблен был какое-то время. Фильм смотрел несколько раз. Вы попали в самую точку.

Павел засмеялся: это было несложно.

— Жанна Агузарова нравится?

— Обожаю!

— Ну вот видите, теперь вы поняли, какого типа женщины вам нужны.

— Да я, в общем, всегда это подозревал, что западаю на таких, на истеричек, но не признавался себе. Меня приятель в театр приглашал на какой-то модный спектакль. Он продюсер, я все отказывался, но теперь обязательно пойду. Тем более что там играет какая-то прима.

Павел кивнул.

— А дружку из ФСБ звякну. И вам тут же перезвоню.

Кудрявцев протянул Павлу триста долларов, закрыл за собой дверь. Павел убрал деньги в кошелек и подумал о Кате. Вот кто подошел бы Олигарху. Вот кто с такими, как он, умеет. В два счета влюбит в себя. Но фигушки ему. Такие самим нужны.

А вот и она, легка на помине. Павел был рад, что она пришла. Что бы он сейчас делал? Работать после сообщения отца он не мог, был слишком взвинчен. А с Катей он еще раз все обсудит. Все расскажет ей, станет легче. Отец думает, что все уладилось, раз его отпустили боевики, но Олигарх сказал, что все только осложнилось. Что ж, может, Кудрявцев и поможет.

От Кати пахло весной, он повесил ее плащ, взъерошил ей волосы, за что сразу же получил выговор.

— Ты голодный? — спросила Катя радостно. Видно, принесла что-то вкусное.

— Ужасно.

Сашке пока звонить не будет, тем более что ничего утешительного нет, да и пусть хоть о близких подумает, а то, небось, погряз в сладкой жизни. Ему полезно, подумал не без злорадства Павел и вышел на кухню, где Катя хозяйничала вовсю.

— В честь какого праздника такие разносолы?

— В честь нашего знакомства, которое состоялось… — торжественно сказала она и посмотрела на Павла.

— Точно, ровно год назад, прости.

— Да ладно, сразу вспомнил — уже хорошо.

Они познакомились в мае в Коктебеле на нудистском пляже. С 1 по 9 мая Павел любил куда-нибудь поехать. В основном не по своей инициативе — по своей инициативе он вообще никуда бы не ездил и сидел бы дома. Но друзья, которые дорожили каждым выходным, любили и умели отдыхать, вытаскивали его, и в результате он бывал им благодарен.

Вот и год назад они поехали в Коктебель в холодном грязном феодосийском поезде. Но в Крыму погода стояла чудесная, Карадаг весь в тюльпанах, жарко, вода только была еще холодная. Но Павел все равно купался. Быть на море и не купаться он не мог. Ходил на нудистский пляж и радовался тому, что можно загорать голым и смотреть на голых красивых девушек совершенно свободно, можно было даже разговаривать с ними. Никакой эрекции, все было естественно, как будто так и надо. Возбуждение догоняло потом, когда он ложился спать. Он вспоминал стройные голые фигурки в песке и воде и подолгу не мог заснуть. Надо срочно с кем-то познакомиться, решил он тогда. И на следующий же день познакомился с Катей. Вернее, она сама познакомилась с ним. Подошла, увидела у него в руках модного канадского писателя Дугласа Коупленда, спросила, нравится ли ему. Он пустился в рассуждения о книге. Сказал, что другой роман — «Жизнь после бога» — ему нравится больше. Хотя культовым считается именно этот, «Поколение X». Катя сказала, что переводит с испанского художественную литературу. Им было о чем поговорить, они даже забыли о том, что оба голые. И только когда Катя решила намазаться кремом, Павел вспомнил об этом. Она сказала, что ей самой неудобно намазать спину, легла на живот, попросила его, и он с удовольствием согласился. Потом она перевернулась на спину, и он продолжил массаж. Завершить приятную процедуру ему не удалось. А говорят, что на нудистском пляже никто не возбуждается. Что за чушь! Вот она, самая настоящая эрекция в этой такой «естественной», как говорили натуристы, у которых был здесь палаточный лагерь, атмосфере. Что же он теперь будет со всем этим делать? Усилием воли эрекцию ликвидировать не удастся. Господи, как стыдно.

— Все, массаж окончен, — бодро сказал Павел, сел на коврик и тут же набросил полотенце между ног.

— Спасибо, — томным голосом произнесла Катя и хитро улыбнулась, как будто прищурилась от солнца.

В ее сторону он старался больше не смотреть.

— Я пойду окунусь, — сказал он.

— Вода очень холодная, вы простудитесь, — шутливо покачала головой девушка, она понимала, почему Павел хочет в холодную воду.

— Нет, я закаленный. — Сбросил полотенце, вскочил, прикрываясь рукой, и быстро, чтобы никто не видел его бурной эрекции, побежал в море.

Вода была ледяная, но это было самым лучшим лекарством от возбуждения. Он вышел из воды, сразу надел плавки, шорты и сказал Кате, что ему пора. Они договорились встретиться вечером на «пятачке», где художники продают свои картины и идет всевозможная торговля сувенирами. С того вечера они если и расставались, то самое большее на две недели, когда кто-то из них уезжал в командировку. А остальное время жили или у Кати, или у Павла, или отдыхали друг от друга дня по два, по три, а потом опять Катя приезжала к Павлу. Ему очень нравилась такая жизнь, но он чувствовал, что рано или поздно ей придет конец.

И сейчас, когда она напомнила ему о годовщине их знакомства, он опять немного заволновался. Но тут же отругал себя за эти мысли и решил сменить тему. Он рассказал Кате о Диме, обо всем, что с ним случилось. И как только закончил свой рассказ, позвонил Кудрявцев.

— Павел, как я и предполагал, ваш брат в ФСБ. Я связался с кем нужно. Обещали, что приложат все усилия, чтобы его освободить. Все.

— Спасибо огромное, Сергей.

— Рад был помочь. Сейчас буду смотреть ваш фильм.

— Приятного просмотра.

— Счастливо.

Павел положил трубку, вошел на кухню. Катя доставала из духовки запеченную рыбу.

— Кому это ты желаешь приятного просмотра? — спросила она.

— Клиенту своему.

— И какой фильм, можно узнать?

— «Смутный объект желания».

— Понятно, — хитро улыбнулась она. — Опять меня рекламируешь.

— Да, куда же от тебя денешься! Только на этот раз тебя играет Кароль Буке.

— И еще одна испанка, не помню, как фамилия актрисы.

— Я тоже не помню. Но это не важно. Трофим считает, что это готовится ему, — сказал Павел, глядя на кота.

— Ну, и ему тоже, — Катя погладила кота, и он изогнулся и заурчал от удовольствия.

— Вон как подлизывается, — осуждающе посмотрел на него Павел.

— Не подлизывается, а просто у нас любовь, — Катя взяла кота и поцеловала его в нос.

— Знаем мы такую любовь. Любовь пока не поел.

— А что, нормальная любовь. У людей почти так же. Как поел, так уже не очень-то любишь. Поел не рыбу, а предмет своей любви.

— Я понял, — сказал Павел. — Но у людей бывает и по-другому.

— Нет, не бывает, — уверенно ответила Катя. — Садись, будем отмечать годовщину… чуть не сказала свадьбы.

— Обмолвка по Фрейду, — улыбнулся Павел.

— Как в том анекдоте, — засмеялась Катя.

— Каком?

— Неужели не знаешь? Встречаются два психолога, один другому говорит: «Слушай, у меня вчера такая обмолвка была, как по учебнику, ну прямо по Фрейду. Хотел попросить жену бутерброд передать. А вырвалось: „Ты мне всю жизнь, сука, испортила“». Ничего, да?

— Да, хороший анекдот, — серьезно сказал Павел. — Но зачем ты его мне рассказала?

— Ох, какой ты подозрительный, да просто так рассказала, и все. — Катя разложила рыбу по тарелкам.

— Просто так ничего не бывает, сама говоришь, — Павел взял нож и вилку.

— Правильно, не бывает, поэтому давай есть вкусную рыбу. И сока налей. Смотри, как Трошка уплетает, за обе щеки, даже постанывает от удовольствия.

— Я его понимаю, — с набитым ртом сказал Павел.

— У тебя там вино осталось, наливай.

— Оно красное. А к рыбе положено белое.

— По последним правилам этикета допускается любое.

— Это кто ввел такие правила? — засмеялся Павел. — Уж не ты ли?

— Я.

Павел развел руками, взял со шкафа бокалы, бутылку и разлил остатки вина.

3

Рыжий боевик Артур сдержал слово. На третий день, когда Дима снял повязку и сказал, что командир абсолютно здоров, он пригласил Диму к столу, налил ему и себе водки — командиру все же лучше воздержаться, посоветовал Дима, — и пожелал ему спокойной работы. Они выпили, Дима закусил лавашом. От мяса отказался, он недавно ел. Кормили его тут хорошо, он выспался, как еще ни разу не спал в Гудермесе, и Артур сказал:

— Вас отвезут к госпиталю. Если будут какие-то проблемы, мы поможем. Координат мы, конечно, своих не оставляем, — он улыбнулся, — но мы обязательно вас найдем. Если что случится, мы узнаем. Не волнуйтесь.

Но Дима и не волновался. Он и не предполагал, что, как только вернется в госпиталь и с жадностью накинется на работу, будет арестован своими.

Ему открыли дверь того же джипа, повязали опять повязку, и машина поехала вниз, с гор, в Гудермес. Лену Дима так больше и не видел, только в тот день утром, когда она умывалась, а потом они еще какое-то время беседовали. Наверное, присоединилась к боевикам, которые где-то воевали. Дима догадался, что жили они в этих двух палатках, которые, когда он был «в гостях», пустовали. Но возможно, уже завтра они вернутся, и в лагере будет оживленно. Вернется с ними и Лена. Значит, она живет вместе с мужчинами. Интересно, кому из них отдает она предпочтение, подумал Дима, но тут же решил, что не так уж ему это и интересно. Снайперша явно не в его вкусе.

Боевик высадил его в километре от госпиталя, попрощался, сказал, что они никогда не забудут, как он помог им, и резко дернул джип с места. Дима пошел к госпиталю. Охранник, который его встретил, чуть не закричал ура. Он так долго жал ему руку, что Дима забеспокоился за свои ценные пальцы, которым, он был уверен, предстояло провести еще немало серьезных операций. Охранник ни о чем не расспрашивал его, он оживленно рассказывал, что у них тут происходило без него. Были люди из ФСБ, подолгу допрашивали всех об одном и том же, очень утомили. Хотели взять Самвела, но весь коллектив госпиталя отстоял его — кто же тогда будет оперировать? Сработал единственный аргумент — если завтра придется оперировать их, эфэсбэшников? Отстали. Но теперь, когда Диму отпустили, обязательно нагрянут, можно в этом не сомневаться. Дима и не сомневался. Но ему было все равно. Он на своей работе и рад, что все хорошо кончилось. Правильную все-таки он выбрал профессию.

Таня бросилась ему на грудь, он с трудом сдержал ее. Она целовала его и плакала. Кода Дима с трудом успокоил ее, сели пить чай. Самвел рассказал о больных, которые поступили без него. Дима рассказал, что он неплохо отдохнул, отоспался и теперь даст возможность сделать это Самвелу. Самвел посоветовал коллеге не рассказывать подробно о том, как Дима спал у боевиков и как ел с ними шашлыки людям из ФСБ.

А те не замедлили себя ждать, вскоре явились. Какая разведка донесла им, что его отпустили, Дима не мог понять. Хорошо хоть он успел прооперировать, с аппендицитом поступил подросток.

— Я надеюсь, это ненадолго? — спросил он двух людей в штатском.

— Мы тоже надеемся, Дмитрий Андреевич, держать вас совсем не хочется, мы бы и забирать вас не стали, но не все, к сожалению, зависит от нас.

— Ну что ж, поехали, — вздохнул доктор. — Куда хоть направляемся?

— В Грозный, куда же еще, — в тон ему вздохнул эфэсбэшник.

Находясь в грозненском отделении ФСБ и отвечая по сто раз на одни и те же вопросы разным людям, Дима даже не задумывался над тем, кто в каком чине, он просто механически отвечал, скрывать ему было нечего. Опять он в плену, но теперь уже у своих. Молодой хирург впервые задумался о том, стоило ли ему ехать работать сюда, в Чечню. То, что он помог сотням людей, спас многих, это, конечно, благородно. Но сейчас, когда его после чеченского плена подозревают в пособничестве боевикам и задают унизительные вопросы, брал ли он от них какое-то вознаграждение за операцию и рассказывал ли о составе и дислокации наших войск, — после этого хотелось все бросить и уехать в Москву. Дима стал думать об этом серьезно.

Ему налили чай. Один из тех молодых эфэсбэшников, которые привезли его из госпиталя, появился в кабинете. Он сделал знак сидящему за столом, который задавал Диме одни и те же вопросы, и тот, собрав папку, поспешил уйти.

— Все, Дмитрий Андреевич, вы можете вернуться к своим обязанностям. Мы еще раз приносим вам свои извинения. Но и вы нас поймите: служба.

— Я уж и не ожидал, что вы вот так вдруг меня отпустите! — обрадовался Дима. Он сразу повеселел. — Думал, что этапируете меня в более высокие инстанции. Вы кто по званию?

— Майор.

— Так вот, товарищ майор, я думал, что меня теперь затаскают, случаев таких немало, телевизор смотрю.

— Да мы и сами так думали, — засмеялся молодой майор. — Но обстоятельства сложились очень благоприятно для вас. Да и для нас. Мне, честно говоря, очень не хотелось, чтобы у вас возникли проблемы. Мы могли потерять такого хорошего доктора. А кто знает, может, вы и лично мне пригодитесь. Да и местные жители за вас горой. А тут они все друг с другом связаны, вы знаете.

— Что я такого знаю? — нахмурился Дима. — Все, что я знаю, я вам по десять раз рассказал.

— Да ничего, ничего, шучу, Дмитрий Андреевич. Я только имел в виду, что мы могли потерять хорошего доктора.

— Что значит — потерять? Неужели все было настолько серьезно?

Майор многозначительно кивнул.

— Но теперь вы можете не волноваться, — бодро произнес он.

— А что такого случилось?

— Я расскажу вам по дороге.

— Вы доставите меня обратно?

— Ну а как же, Дмитрий Андреевич! Обижаете. Полный трансфер.

По дороге майор, которого звали Юрий, Дима любил обращаться к людям по именам, рассказал, что наверху у доктора есть покровитель и что он наверняка знает, кто это. Дима удивился, пожал плечами, но не стал разочаровывать майора — пусть думает, что так оно и есть. Про себя же он решил, что о его похищении передали в новостях, и наверняка отец поднял свои старые связи. То, что они сработали, и так быстро, Диму несколько удивило — он не верил в то, что отцовские ветераны настолько влиятельны. Тем более Юрий говорил, положение его было очень серьезно.

Когда он вернулся в госпиталь вечером следующего дня и в очередной раз держал рыдающую Таню в объятиях (да, девушка совсем голову потеряла, с улыбкой подумал Дима), он решил позвонить домой и успокоить родителей. Но не успел воспользоваться своей спутниковой связью, сообщили, что привезли девушку, подруга привезла на такси, с неудачным абортом. Положение очень серьезное, необходима срочная операция. Ну, все, у боевиков отоспался, теперь за работу, подумал Дима и пошел смотреть девушку.

4

Когда Саша наконец поднял голову, он увидел накрытый стол, кофейник, свежие булочки, сыр, яйца, ветчина, апельсиновый сок. Увидев всю эту аппетитную картину, он понял, что очень проголодался.

— Что-то случилось в Москве? — гладя Сашу по его рыжим волосам, спросила Настя.

— Брат у боевиков.

Все три девушки смотрели на него.

— И это все, что известно? — спросила Маша. В критических ситуациях она вела себя лучше других. Всегда знала, что надо делать.

— В общем, да, ну, еще говорят, что боевики его отпустят, что это не бандиты. Его взяли для того, чтобы он операцию провел кому-то из чеченов.

— Ну, может, все и обойдется, — вздохнула Аня.

— Может быть. — Саша налил себе кофе. — Меня другое напрягает. Я здесь жирую, шампанское пью, а братишка мой в чеченском плену.

— Ты ничего не можешь сделать. — Настя намазала булочку джемом. — Они требуют выкуп?

— Да нет. Этим бандиты занимаются, а его похитили боевики, они вроде этим не промышляют.

— Значит, отпустят, — сказала Маша. — Знаешь что? Надо Олигарху позвонить.

— Олигарху? А ему-то зачем? — удивился Саша и тут же поморщился: в затылок как будто кто-то ударил чем-то твердым. Никогда в жизни больше никаких наркотиков, даже самых легких, решил он.

— А у него друг в ФСБ, — Маша щелкнула зажигалкой и закурила.

— А ты откуда знаешь? — Аня удивленно посмотрела на подругу.

— Знаю, не важно откуда. Сам он как-то по пьянке сболтнул.

— Ну и что, что в ФСБ? Его же боевики украли, — сказала Настя.

— Да там все связано. Во всяком случае, не помешает. — Маша встала и вышла во двор. — Господи, красота-то какая! А теплынь! Цветы кругом. Да, Саш, позвони обязательно. Грация, грация, — она помахала рукой садовнику, который окончил поливку цветов и тактично удалялся: хозяева проснулись.

— Я брату позвоню сначала, он Олигарха сейчас консультирует.

— Тем более сам Бог велел, — Аня посмотрела сочувственно на Александра. — Что, плохо?

— Не говори.

— Нам тоже. Башка трещит, сердце колотится. Это все твой порошок беленький.

— Он не мой.

— Кофейку попей. Налить? — Аня взяла кофейник.

— Налей.

Аня и Настя тоже пошли в сад. Саша услышал их возгласы восхищения.

Чертов кокаин! Чувствую себя как оплеванный. И внутри какая-то пустота. А говорят, от кокса похмелья не бывает. Бывает, только оно другое. Может, для толстокожих личностей это и фигня, а для меня, человека с тонкой душевной организацией, такие стимуляторы противопоказаны. Да и девок вон тоже как колбасит. На фига мне наркотики? Энергия и так из меня прет. Кстати, о творчестве я совсем забыл. Как-то эта Италия пока не располагает. Надо успокоиться, перестать предаваться бурным радостям, а сосредоточиться и написать новые песни. Времени для этого здесь полно. Условий тоже. Только бы с Димкой все разрешилось благополучно. Ну ладно, надо идти в душ и приводить себя в порядок.

После душа он вышел на веранду, где его ждали девушки в утренних платьях. Они деловито сидели вокруг столика и курили. Саша понял, что они ждут его для какого-то важного разговора. Он был уверен, что вопросы бурной ночи обсуждаться не будут, его девчонки не из таких, да и что там обсуждать. Они все любят друга друга, захотят и повторят это сколько угодно раз. Нет, сейчас они явно хотят поговорить о чем-то другом.

— Мы вчера консумировали без тебя, — сказала Настя.

— Я понял, со мной говорил хозяин, Альберто. Уговаривал на консумацию, сказал, что в этом нет ничего зазорного. Я сначала было заартачился, а потом понял, что он прав. Но вам сказать не успел.

— А мы и сами без тебя сориентировались, — улыбнулась Маша.

— И пошли гораздо дальше, — поддержала ее Аня. — Видел этих толстых старых итальяшек вчера? Ну, мы сидели с ними за столиком.

— Видел, конечно, видел, а что? Предложили что-нибудь?

— Да, в русском ресторане, в Милане, выступления. Три дня.

— Ого, круто! Со мной?

— С тобой, — улыбнулась Настя. — Но только не театральное шоу, не «Кармен», а мы трое, стриптиз.

— А я тогда при чем?

— Мы сказали, что ты наш директор и мы без тебя никуда. Они были не против.

— Подождите. А как же «Макамбо»? Синьор Альберто? У нас же с ним контракт через Ринато.

— Они сказали, что все уладят, свяжутся с Альберто и… ну, в общем, выкупят нас на три дня. Это не наши проблемы.

— А сколько обещали?

— Четыре штуки за три дня. В общем, всем по штуке. Неплохо, да?

— Да, неплохо. Но не кажется вам это подозрительным?

— Почему — подозрительным, Шурик? — серьезно спросила Настя. — Что тут подозрительного? Слишком много денег?

— И это тоже.

— Да ты просто не привык к их гонорарам. Четыре тысячи евро на четверых на три дня — это для итальянцев совсем немного.

— На троих, — поправил Саша.

— На четверых, — твердо сказала Маша. — Ты наш директор. Ты вообще все деньги получать будешь, а нам дашь столько, сколько сочтешь нужным.

— Они не удивились, что ваш директор сидит рядом пьяный и нюхает кокаин?

— Они ничему не удивляются. Ну что, соглашаемся?

— Вы считаете, надо? — спросил Саша. — Все-таки в первую очередь решение принимать будете вы. Я-то сбоку припека.

— Нет, Саш, решение принимать будем все вместе. — Настя ударила ребром ладони по столу. — Мы согласны, но если ты против, мы не обидимся и откажемся.

— Да нет, я не против, как я могу быть против. Тем более деньги могут понадобиться для Димки.

— Вот именно. Тебе сейчас деньги даже нужнее, чем нам. Значит, соглашаемся, — сказала Маша.

— Соглашаемся, — кивнул единственный мужчина.

— Ура! — закричала Аня и бросилась Саше на шею.

— И я хочу, — закричала Маша.

Он обнял обеих девушек и обеих поцеловал. Отпустил их, подошел к Насте, взял ее руками за щеки и поцеловал в губы.

— Поехали кататься, здесь так красиво! — предложила Аня.

— Отличная идея. Я тут проезжал по деревеньке вчера утром. Тут недалеко винзавод, предлагаю совершить экскурсию. Кстати, экскурсии туда делают официальные, показывают туристам производство вина, говорят, очень интересно. Здесь живет известная на весь мир семья виноделов Ганчиа. Они делают вино уже несколько веков. Поехали! Через полчаса я жду вас в машине.

Был прекрасный майский день, они ехали по горной альпийской дороге и смотрели по сторонам. Кругом виноградники, небольшие домики, очень живописные. С балконами, с аккуратно постриженными вокруг газонами, экзотическими деревьями. Попадались знакомые кипарисы. В Крыму, где их сажают везде, экскурсовод как-то говорил, что в Европе кипарис считают траурным деревом, вспомнил Саша. Нет, пожалуйста, кипарисов сколько угодно.

Они приехали на виллу виноделов, заплатили по десять евро и приняли участие в интересной экскурсии по винной фабрике Ганчиа. Дело держали отец и сын. Они с таким увлечением рассказывали о своем производстве, что заражали слушателей, например, как получается сусло, для чего оно. Вот из чего, оказывается, делают граппу, не из ягод, а из корешков. Из ягод делают вино. Белое, красное, розовое.

Разумеется, не обошлось без дегустации. Возвращались домой слегка навеселе. По дороге заехали в минимаркет, купили вкусной еды на обед. Девушки распределили дежурства, кто когда будет готовить. Сашу от обязанностей повара освободили. Но он сказал, что готовить любит и будет помогать каждой. Потом оговорился — когда у него будет настроение. Сегодня у него такого настроения нет. Настя, она была назначена первой дежурной, не возражала.

Саше полегчало, но все же оставалась тревога. Он понимал, что переживает из-за Димы, и все же было в его настроении что-то такое раздерганное. Чего раньше он не замечал за собой никогда. Чертов кокс. Предупреждал же меня Пашка. А он-то все знает. Ну что он там? Надо позвонить. Денег наговорю, конечно, да и ему спишут все. Ну, да ладно, в Милане заплатят, а Павел у Олигарха моего заработает.

Когда Саша узнал, что Диму выпустили, от сердца отлегло. Правда, теперь он в ФСБ, а это, Паша сказал, не лучше, а может, и опаснее. Теперь затаскают, и неизвестно, когда увидим. Саша посоветовал поговорить с Олигархом, предложил позвонить сам, но выяснилось, что Павел уже с ним поговорил и ждет результатов. Все будет о’кей, успокоился Саша.

5

Гульсум вошла в квартиру и сразу направилась в душ — этому тоже научила ее Катрин. Когда мы принимаем душ, мы занимаемся нашей чувственностью. И хоть на время освобождаем мозг от его непрерывной болтовни. Мы занимаемся своим драгоценным телом, моем его, вытираем. И должны учиться получать от этого удовольствие. В общем-то мы и так его всегда получаем, просто сами не осознаем этого, подавляем в себе радости тела. Это особенно свойственно мусульманской традиции. Но поскольку она, Гульсум, должна стать сверхчеловеком, то никаких традиций для нее существовать не должно — она может придерживаться их только для окружающих, чтобы не вызывать у них нареканий, чтобы не шокировать обывателей. Она должна быть полностью самодостаточной и знать, как управлять собой. А традиции — враги прогресса.

Телефон звонил долго, но Гульсум взяла трубку со столика на кухне, только когда вытерлась и вышла в коридор.

— Почему ты не берешь трубку? — раздраженно спросил Борис.

— Я была в ванной.

— Телефон должен быть всегда при тебе. Ты должна отвечать по первому же вызову. Поняла?

— Поняла. — Гульсум, не одеваясь, с трубкой легла на кровать. В квартире было жарко, как и на улице, и после душа она чувствовала себя легко, ничего надевать не хотелось.

— Завтра вечером я жду тебя на том же месте в шесть часов. Получишь инструкции по поводу Москвы, — сказал в трубке голос, похожий на голос робота.

— Хорошо, я поняла, — ответила Гульсум.

— Сиди в квартире, никуда не выходи. Еды купила?

— Да, спасибо, у меня все есть.

— Ну и хорошо. У тебя всегда все будет, если будешь дисциплинированной. Значит, до завтра.

— До завтра, — Гульсум нажала на кнопку отбоя.

Она посмотрела на свое стройное тело. В лагере их подолгу мучили гимнастикой, различными тяжелыми упражнениями, они качали пресс, занимались растяжкой, и теперь ее тело стало гибким и сильным. Гульсум подумала о том, что в свои двадцать лет она еще не знала радостей секса. От этих мыслей она покраснела. Радости секса не для нее. Ну, потом, может быть, когда-нибудь она, если захочет, устроит их себе. Пока же на первом месте у нее самосовершенствование. Она должна стать железным человеком, хладнокровной амазонкой.

Когда она выходила из автобуса, столкнулась с солдатом федеральных войск. Он смотрел на нее так, как будто раздевал ее. Только сейчас она призналась себе в том, что это тогда взволновало ее. В тот момент она опустила глаза и поспешила прочь. Отойдя метров на двадцать, она оглянулась. Солдат смотрел ей вслед. Может быть, потому, что для чеченки она слишком демократично одета? Джинсы в обтяжку, футболка… Вряд ли. Так ходит по городу не она одна. Гульсум в глубине души знала, в чем дело. После лагеря, где из нее делали воина, она стала выглядеть более раскрепощенно и вместе с тем более сексуально. Теперь она никого и ничего не боялась, никого не стеснялась и этим обращала на себя внимание мужчин. Да и женщин тоже. Но взгляды женщин, в отличие от мужских, были скорее осуждающими, восхищенные взгляды она видела только у молодых. Тогда как мужчины, все как один, смотрели на нее с вожделением. Надо, наверное, все-таки одеваться скромнее, решила Гульсум. Но сейчас так жарко, что хочется не закрываться, а, наоборот, снять с себя все. Снимешь в Москве, сказала она себе, потерпи, осталось, кажется, недолго.

Москва для нее теперь не была связана с приятными ассоциациями. Раньше она отправлялась в столицу России с удовольствием, предвкушая новые интересные лекции в университете, новые знакомства, премьеры в театрах, во многие из которых ходила, заплатив полцены за билет или вообще бесплатно, показывая администратору студенческий билет искусствоведческого отделения исторического факультета МГУ. Теперь Москва у нее ассоциировалась только с ее новым предназначением, о котором она заставляла себя думать. Она выполнит все, что от нее требуется, потом еще и еще, не остановится ни перед чем. У нее атрофирована та область души, которая заведует эмоциями. Их не осталось. И это очень хорошо.

Гульсум понравились ее мысли об отсутствии у нее эмоций, и она тут же вспомнила Марьям. Как там ее подруга? Надо ее навестить. Борис не разрешил, но на него плевать. Она сама принимает решения и будет это делать всегда. Если ее решение совпадет с их решениями, хорошо, если нет — это их проблемы. Она никак от них не зависит. Они ничем ее не могут держать, даже ее жизнью. Потому что теперь она ею нисколько не дорожит, а от мысли, что она с ней расстанется, ей становится только легче. Гульсум оделась так же легко, только сменила нижнее белье. На ней опять была футболка и джинсы, но на этот раз она надела черные джинсы и черную майку, может, так меньше будут на нее таращиться мужчины.

Дверь в квартиру Марьям была полуоткрыта. Это плохой знак, подумала Гульсум и прошла сразу в комнату. Марьям лежала на полу, закрыв глаза, расставив ноги, трусы были темно-красными от крови, кровью были испачканы ноги, рядом на ковре темнело пятно. Гульсум бросилась к ней. Жива?

Осторожно потрогала ее по щеке. Марьям открыла глаза. У Гульсум вырвался вздох облегчения.

— Что случилось, Марьямчик?

— Аборт делала. Похоже, неудачно. Ох, Гуль, то улетаю, то вновь все так болеть начинает, просто ужас. А-а-а… — застонала она.

— Где аборт делала?

— Да в больнице местной. Все быстро как-то, и выгнали быстро, им не до меня, они сказали. — Марьям говорила с трудом. — Пришла домой, и тут началось. Кровь как пошла. Сначала я пыталась ее остановить, а потом, наверное, сознание потеряла. Больше не идет?

— Тебе надо срочно в больницу, ты что, Марьям! Срочно едем!

— Нет, я туда не поеду, бесполезно. Там у них народу куча, и принимать никто меня не будет, даже за деньги, нет, даже не проси, не поеду. Подохну лучше.

— Тогда поедем в госпиталь.

— Какой госпиталь?

— Детский. Российский. Я разговор в автобусе слышала. Все туда обращаются. Госпиталь вроде от МЧС, на окраине. Там врачи высококвалифицированные, никому не отказывают. Сейчас, подожди минутку. Привстань чуть-чуть, ляг поудобнее. Так не больно?

— Больно-о-о, нет, я не могу, никуда не поеду. Дай мне таблеток, у меня там родедорм есть на кухне.

— Выпьешь, но одну таблетку. — Гульсум принесла из ванной таз с теплой водой, марлю и стала смывать кровь с колен Марьям. — Ты полежи еще немножко, я за машиной сбегаю. Хорошо? Только не дури, не вставай. Ладно?

— Да я и не могу. — Марьям опять закрыла глаза.

— Все будет нормально, не волнуйся. Где у тебя ключи?

— На тумбочке в коридоре.

Гульсум вышла в коридор, взяла ключи, закрыла за собой дверь квартиры и бегом побежала вниз ловить машину. До госпиталя было километров пять, и она сразу договорилась с частником на «шестерке». За рулем был пожилой мужчина, лет шестидесяти, седой. Гульсум попросила его помочь транспортировать подругу в российский госпиталь. Он сначала отказывался везти: опасное место, но, когда Гульсум протянула ему тысячную купюру и сказала, что, если все сделает, получит еще пятьсот, он согласился. За такие деньги в Чечне готовы были на все что угодно, даже если это было связано с риском для жизни.

Мужчина поднялся вместе с Гульсум на пятый этаж, вошел в комнату Марьям, посмотрел на нее и покачал головой.

— Что с ней? Наркоманка?

— Нет. Неудачная операция. Аборт.

— Ясно, — сказал мужчина.

— Мы должны осторожно ее взять под руки и отнести в машину, — распорядилась Гульсум.

— Ну что ж, давай, я знаю не хуже тебя, что делать, я когда-то на «скорой» работал, вам повезло, девочки. Бинт есть?

— Есть.

— Неси, и побыстрее, надо остановить кровотечение.

Когда Магомет — так звали мужчину — проделал все необходимое, они взяли Марьям под руки, та безжизненно облокотилась им на плечи, и вынесли ее из квартиры. Медленно, шаг за шагом, спустились с лестницы, подошли к «шестерке». Водитель открыл машину, и они кое-как усадили Марьям на заднее сиденье. Она была в сознании. Когда прибыли к госпиталю, Магомет сказал, что дальше не пойдет, там федеральная охрана, начнут шманать, а ему этого не нужно. Так что Гульсум доведет ее одна. Да она справится, сказал Магомет, посмотрев в зеркало заднего вида на Марьям.

— Думаю, ничего уж очень серьезного нет. Вылечат. Я слышал, там главный врач очень хороший. Сам же и оперирует всех. Пусть она обопрется тебе на плечо. Дойдет. А я посигналю, они наверняка выйдут навстречу.

Гульсум вышла из машины, Магомет помог выйти Марьям, взял деньги, пожелал им всего хорошего, сел в машину и, прогудев пять раз, уехал.

— Ну что, Марьямчик, мы почти приехали, несколько шагов, и все.

Марьям кивнула и собрала оставшиеся силы, чтобы идти. Но ей не пришлось этого делать. Навстречу уже бежали двое — охранник и медсестра в белом халате. Увидев Марьям, охранник тут же развернулся и побежал за носилками. Через несколько минут Гульсум объясняла врачу средних лет кавказской внешности — кажется, армянин, подумала она, — что случилось с ее подругой. Тот серьезно слушал и кивал.

Появилась та же молодая медсестра в сопровождении молодого врача. Гульсум показалось, что она его уже где-то видела. Она сразу поняла, что он здесь главный по тому, как его слушали остальные. Ничего авторитарного в его голосе не было, но, когда он говорил, было ясно, что это указания и, кроме их выполнения, никакие другие действия невозможны. Да, это был руководитель, это был лидер, сразу отметила Гульсум. Научить определять вожаков стаи тоже научила ее Катрин. Это был настоящий ведущий. Но подчинялись ему с удовольствием. Ловили каждое его слово, старались предугадать каждое его дальнейшее распоряжение.

Гульсум провели в домик, напоминающий гараж. Медсестра Татьяна — она сама представилась Гульсум, та тоже в ответ назвала свое имя — налила ей крепкого чая и оставила за столиком наедине с московскими свежими газетами. Видно, кто-то сегодня приехал из Москвы и привез — в Чечню они поступали, да и то только некоторые, с большим опозданием.

Гульсум пила чай и просматривала газеты. Ничто не захватило ее внимания, в мире шла какая-то жизнь, которая ее совершенно не интересовала. Даже сводки из «горячих точек», из Чечни, не заставляли ее вчитаться хоть в один абзац. Теперь она жила совершенно особой жизнью. Из прошлой жизни в ней была только Алиса со своими похождениями, но и это было новым для Гульсум — раньше она никогда так подолгу и серьезно не визуализировала этот образ, не делала усилий, чтобы глубоко погрузиться в мир Зазеркалья. Теперь он был самым большим ее развлечением. И главное, что, когда она начинала визуализировать сказку и представлять себя в ней, комок в горле, который накатывал на нее очень часто и стоял часами, растворялся. Она не чувствовала ни необъяснимой тревоги, природу которой тоже собиралась в скором времени безжалостно исследовать, ни тоски с ее болью в мышцах.

Вошел главный врач, тот самый молодой, который отдавал распоряжения. Следом за ним — медсестра.

— Чай будете, Дмитрий Андреевич? — спросила она серьезно и заботливо глядя на него.

— Да, Тань, давай, с удовольствием.

— А вам еще налить? — спросила Таня Гульсум.

— Спасибо, у меня еще есть. — Гульсум подвинулась на стуле, и Дима сел с ней рядом. Таня нажала кнопку электрического чайника, достала с полочки хлеб, сыр, порезала, положила на тарелку.

— Аборт был проведен очень грубо, — сказал врач, глядя, как Таня наливает ему чай. — Мой коллега делает чистку. Где это ее так угораздило?

— В нашей городской больнице, — Гульсум передала то, что сказала ей Марьям.

— В больнице? Не может быть. В больнице так сделать не могут. Я знаю там всех врачей, они не могли. Вы точно знаете, что в больнице?

— Так она мне сказала, Марьям, — Гульсум посмотрела на врача, и ей в голову пришла мысль: а что если он прав, если Марьям ей соврала. Вполне могла. Но зачем?

— Она могла в таком состоянии сказать что угодно, — Дима смотрел на Гульсум. — Она потеряла столько крови, что еще немного и… В общем, вы молодец. Вовремя ее привезли. Как вас зовут?

— Гульсум.

— Меня Дмитрий. — Гульсум кивнула. Поначалу ее смутил его взгляд — прямой и открытый. Так смотрят дети. Вместе с тем врач как будто с интересом разглядывал ее, но в этом любопытстве не было ничего оскорбительного, скорее наоборот. Его взгляд был умным и теплым. С ним было очень легко говорить.

— Мужчины у вашей подруги, как я понимаю, на горизонте не видно, — сказал Дима. — Хотя сейчас такое время, может, где и скрывается. Да? — он посмотрел на Гульсум.

— Я, честно говоря, не знаю. Но думаю, да, с этим у Марьям далеко не все в порядке. Я видела один раз ее парня, правда, мельком.

— И что?

— Впечатления мужчины он не произвел. Не случайно же она аборт сделала.

— С кем она живет?

— Одна.

Дима задумался.

— Вы, Гульсум, когда мы вашу подругу выпишем, побудьте с ней какое-то время, несколько дней, поддержите ее морально, да и физически она еще будет слаба. Вы производите впечатление человека сильного, разумного. — Гульсум про себя усмехнулась. Или, доктор, ты не очень умен, или я действительно научилась носить маску. Скорее всего второе, сказала она себе. Нет, все-таки, наверное, уроки Катрин не прошли зря. Лучше верить в это.

— Оставьте мне свой телефон, на всякий случай, — сказал Дима. — Мало ли что, вдруг что понадобится…

— У меня нет телефона, — сказала Гульсум.

— У вас он торчит из кармана, причем спутниковый, как у меня, — сказал Дима.

— Я не знаю его номер, только сегодня купила. Вернее, забыла. Дома записан. Я завтра вам дам обязательно.

— Хорошо. Я вам запишу мой, завтра позвоните, пожалуйста, я скажу вам, как дела. Думаю, что будет все хорошо, Гульсум.

Медсестра вышла из домика, и они остались одни. Дима долго смотрел Гульсум в глаза. Она не отводила взгляд. Она вдруг увидела, что врач слегка покраснел. Он хотел что-то сказать. Она поняла по его мимике, он как будто сделал усилие над собой, но передумал.

— Я пойду? — спросила Гульсум.

Дима молча кивнул, продолжая смотреть ей в глаза.

— Вы живете с родителями? — спросил он.

— Нет.

— Одна?

— Да.

— Почему?

— Снимаю квартиру.

— Вы студентка?

— Да.

— Где учитесь?

— В МГУ.

— На каком факультете?

— Искусствоведение, на историческом.

Дима неожиданно широко улыбнулся.

— Вот здорово! — сказал он, положил подбородок на руки и опять стал во все глаза смотреть на девушку. Она, наконец, не выдержала и опустила глаза.

— Так я пойду? — спросила она. — Я больше не нужна?

Врач, как будто опомнившись, встал со стула и бодро сказал:

— Да, Гульсум, идите, завтра позвоните мне. Как вы доберетесь?

Гульсум пожала плечами.

— Да здесь не так уж и далеко.

— Знаете что, подождите. У нас скоро машина в город пойдет. — Дима посмотрел на часы. — Да вот как раз сейчас и пойдет. Вас подбросят. Пойдемте.

Они вышли из домика, и врач махнул рукой охраннику.

— Сереж, проводи девушку к Вовке. Он сейчас как раз едет. Пусть подбросит. Добро?

— Добро, Дмитрий Андреевич, — охранник, глядя на врача, просиял счастливой улыбкой.

Они все его здесь просто обожают, подумала Гульсум. Наверное, есть за что. Марьям в надежных руках. Она все сделала правильно.

Охранник проводил ее к выходу с территории госпиталя, где стояла машина «Жигули» старой модели, в ней сидел молодой водитель. Он молча открыл ей дверь и повернул ключ зажигания. После общения с врачом Гульсум думала, что все ей здесь будут улыбаться и заботливо обо всем расспрашивать. Но она ошиблась. Водитель за время дороги не проронил ни слова. Когда въехали в центр города, Гульсум поблагодарила его и попросила, чтобы он остановил. Она попрощалась, он не ответил и резко тронул машину с места.

Гульсум прошла мимо разрушенного бомбежкой дома, завернула за угол, поднялась на свой третий этаж, вошла в квартиру, набрала ванну. В этом доме даже горячая вода всегда есть, удивилась она и, расположившись в теплой ванне, уснула. Проснулась, когда вода стала остывать, вытерлась и долго сидела на кухне с чашкой чая, который так и не выпила до конца. Она смотрела в окно на город.

Гульсум во всех подробностях вспоминала этот длинный день, и вторая его половина, несмотря на беду Марьям, нравилась ей больше первой. От поездки в госпиталь у нее остались почему-то приятные впечатления. Почему? — спросила она себя. И тут же поняла: врач. Ей понравился молодой врач. Дмитрий Андреевич. Ей же он представился как Дмитрий. Она постаралась быстро отогнать от себя эти мысли — вряд ли она когда-нибудь увидит его еще раз. Надо думать о завтрашнем дне — завтра встреча с Борисом и, наверное, инструкция по поездке в Москву.

6

Павел шел по Тверскому бульвару и смотрел на большую афишу кинотеатра «Пушкинский». В былые, старые добрые застойные времена он любил этот кинотеатр больше других. На первом этаже располагался огромный буфет, и он с друзьями, прогуливая лекции, заваливался сюда за сорок минут до сеанса, чтобы спокойно попить пивка. Здесь, в «Пушкинском» (тогда он назывался «Россией»), пиво было всегда. Бутылочное жигулевское, иногда и московское, реже — московское оригинальное, в маленьких темных бутылочках. Пиво во времена застоя, кто помнит, в магазинах было не всегда, и, когда его привозили, надо было сразу брать помногу, если хотелось не просто промочить горло, а покайфовать. «Россия» была для этого самым лучшим местом. Пиво здесь было не такое дорогое, как в пивбаре, но чуть дороже, чем в магазине, и посидеть с кайфом тут было очень приятно. Правда, потом часто приходилось выходить во время сеанса, но об этом, наслаждаясь компанией и пивом перед началом фильма, никто не думал.

Теперь этого буфета не было — его территорию отхватило казино, буфет был только на втором этаже, там же, где и партер, бар тесный, дорогой, неинтересный. Да и вообще все стало по-другому. Пиво теперь можно было попить где угодно, и толкаться для этого в «Пушкинском» перед сеансом не имело никакого смысла.

Павел обратил внимание на афишу кинотеатра и сразу стал думать о своей работе, которую писал, потому что в «Пушкинском» шел фильм про одного из первых террористов, Бориса Савинкова — «Всадник по имени Смерть». Что ж, актуальная сегодня тема, подумал психолог. Но наверняка Савинков здесь романтизирован, и фильм вряд ли ему поможет.

Вот, пожалуйста, далеко ходить не надо, и у нас, в России, были идеологи камикадзе. В «Воспоминаниях террориста» Савинкова, которые Павел как раз изучал накануне, изложено их кредо. Как интересно, подумал он, я вчера читал Савинкова, а сегодня вижу афишу с фильмом про него. Идеи в воздухе витают? Или я просто услышал про этот фильм, забыл, а потом бессознательно набрел на эту тему? Павел открыл блокнот и посмотрел на свои записи:

Я верю в террор. Для меня вся революция в терроре. Нас мало сейчас. Вы увидите: будет много (да, ты был прав, Борис, вас стало много). Вот завтра, может быть, не будет меня. Я счастлив этим, я горд.

Савинков писал не про себя, а цитировал других террористов. Но разве суть от этого меняется, думал Павел. И дальше:

Для него террор тоже прежде всего был личной жертвой, подвигом… Он со страстной верой относился к террору и за счастье считал быть повешенным во имя революции.

Писал он и о женщинах:

Она участвовала в терроре… с радостным сознанием большой и светлой жертвы… террор для нее окрашивался прежде всего той жертвой, которую приносит террорист… Вопросы программы ее не интересовали… Террор для нее олицетворял революцию.

В этот момент у него в кармане заверещал мобильный телефон. Димка!

— Паша, привет! Как у тебя дела? Как мама?

— У меня, Димка?! Это у тебя как?! Ты свободен? Тебя отпустили?

— А ты откуда знаешь, что меня…

— Да мы всё тут про тебя знаем. Так что, все в порядке?

— Да, я работаю. Продержали в КГБ, то есть в ФСБ.

— А до этого у боевиков сидел?

— Да откуда ты все знаешь?

— Наивный ты, Димка, вся страна про тебя знает, по телевизору, по радио — во всех новостях только о тебе и речь. Ты герой нашего времени.

— Понятно. А из ФСБ меня выпустили как-то странно, намекнули, что у меня наверху покровитель. Какой покровитель? Что за бред? Неужели батины ветераны помогли? Не верится что-то.

Павел промолчал: Кудрявцев, понял он.

— Ну ладно, а то тут, похоже, все мои переговоры прослушиваются, не хочу больше говорить. У вас все в порядке?

— Да, конечно, — голос у Павла был веселый, счастливый.

— Как там Шурик?

— Со своим гаремом в Италии.

— Рад за него.

— Слушай, ты скоро вернешься?

— Да я ж только приехал в Гудермес. Хотя нет, прошло уже немало. А кажется, что год, как минимум, столько тут всего произошло.

— Понятно, так всегда бывает, когда меняешь обстановку и происходит много событий. Ты смотри там, не задерживайся. Дим, ты нам здесь нужен.

— Знаешь, вообще ходят разговоры, что госпиталь скоро свернут. У нас тут несчастье произошло.

— Несчастье с кем? — насторожился Павел.

— Да не важно, Паш. Не буду загружать тебя. К моей работе это сейчас отношения не имеет. Ладно, пока.

— Димка, звони обязательно. У тебя телефон есть? Какой, говори.

— Ты не дозвонишься. Ладно, пока.

Не хочет давать, чтобы все время не дергали, понятно, подумал Павел. Связь прервалась.

Павел не мог больше сидеть на скамейке, он был так счастлив, что не знал, куда деть свою энергию. Никуда, в работу, тут же сказал он себе и продолжил свои размышления. Достал блокнот и стал делать записи.

Итак, синдром камикадзе известен и у нас в России.

И вдруг Павлу пришел на память один из его любимых литературных героев — Пьер Безухов. В отличие от сверстников, отвращение к русской классике ему в школе не привили, напротив, у них был очень хороший учитель литературы, даже имя и отечество у него были литературные — Александр Сергеевич. Благодаря ему Павел прочел «Войну и мир» в школе с интересом. И в этом романе — он помнил его отлично и иногда перечитывал, когда ему нужно было привести себя в творческое состояние, — в этом романе его любимый герой Пьер в один из периодов своей жизни тоже хотел стать камикадзе. Когда он решил убить Наполеона, он очень живо и ярко представлял себе смерть не тирана, каким он считал Бонапарта, а именно свою. И главным в терроре для Пьера было все же не «идеологическое» решение, а именно свое геройство. Он, как нарцисс, в воображении любовался своим мужеством, которое он проявит при этом поступке.

Синдром камикадзе был всегда, во все времена и во всех странах, и ислам тут ни при чем. В чем же тогда его корни?

Ну, психолог, думай, сказал себе Павел и еще раз посмотрел на афишу кино.

Если исходить из того, что все наши поступки — это самоутверждение нашей личности (в каком угодно ее аспекте — сексуальном, моральном, социальном), то и попытка совершения террористического акта — не что иное, как самоутверждение. А раз необходимо такое радикальное самоутверждение, в жертву которого может быть принесена и собственная жизнь, значит, мы имеем дело с болезненной самооценкой. То есть недооценкой себя в собственных глазах, ущербностью. И в данном случае террористический акт — прекрасный повод для того, чтобы эту самооценку повысить и утвердиться в собственных глазах, компенсировать свою слабость перед… Не важно перед чем. Слабость, и все. Ну, может быть, перед собой.

Поэтому Пьер и мечтает о том, как он убьет Наполеона и каким при этом будет красавцем. Поэтому и идут на смерть террористки, женщины, у которых убили мужа или сына. Теперь без них они ущербны и должны доказать себе и миру, что и сами по себе представляют из себя что-то, а если еще и опасность есть, это просто мечта. Ведь возможность террористического акта — это власть над остальными людьми, а это еще больше поднимает самооценку, поднимает ее на невиданную до того высоту.

Террорист любуется своими страданиями, и это любование помогает ему преодолеть страх смерти. Террорист-камикадзе решает таким образом чуть ли не главную проблему человека — страх смерти. И тут на помощь приходит любимый Эрих Фромм: «…Есть только один способ — как учат Будда, Иисус, стоики и мастер Экхарт — действительно преодолеть страх смерти — это не цепляться за жизнь, не относиться к жизни как к собственности». Страх смерти — это, в сущности, не совсем то, что нам кажется, это не страх, что жизнь прекратится. Как говорил Эпикур, смерть не имеет к нам никакого отношения, ибо «когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет». Страх смерти — это и не страх боли, которая часто предшествует смерти, ведь иногда смерть приходит без боли. Например, во сне. И люди об этом знают. А если рассматривать этот страх как страх потерять собственность (отношение к жизни как к собственности), тогда все становится сразу на свои места. Страх потерять что имеешь: свое «я», свою собственность, идентичность, одним словом — потерять себя и столкнуться с неизвестностью, с бездной, в которой нет ничего, и главное — меня. А в жизни мы как раз руководствуемся принципом обладания — во всем. Поэтому и боимся смерти.

Павел шел по Тверской вниз, к Кремлю. Он специально зашел в книжный магазин «Москва», в отделе психологии взял томик Фромма и нашел нужную цитату: «Исчезновение страха смерти начинается не с подготовки к смерти, а с постоянных усилий уменьшить начало обладания и увеличить начало бытия».

Красиво сказано, черт возьми, увеличить начало бытия. Но как его увеличить в данный конкретный момент? Во-первых, по порядку. Сначала надо разобраться с «обладанием». Буддисты говорят, что мысли об обладании рождают мысли об агрессии. Надо перестать относиться к тому, что любишь, как к предмету собственности. Да он, Павел, и не относится. Разве? А не лукавит ли он сам с собой? Каковы его ближайшие предметы любви? Его близкие люди? Родители, Катя, братья. Кто еще? Сразу перед глазами возникла морда кота Трофима. Надо же. Что, и больше никого?

Хорошо, пусть больше никого из людей он сильно не любит (и из животных тоже). Но есть же что-то еще в этой жизни, к чему он может относиться с любовью? Конечно, есть. Его работа, например. Его исследования терроризма и фанатизма. Его частная практика. Почему нет? Судя по всему, он был нужен Кудрявцеву, иначе тот не стал бы ему помогать. Ведь это он освободил Димку. Неизвестно еще, как бы повернулась ситуация. А теперь все позади.

Олигарх на подступах к стадии осознания. Начал понимать, что толкает его на поступки, которые дают ему суперострые ощущения. А это уже немало. Эта стадия будет тянуться очень долго. Понимая, что он делает и зачем он это делает, Сергей все равно еще долгое время будет все это совершать, пока у него не появится серьезная мотивация прекратить. Мотивацию же эту он должен найти себе сам. Павел не Господь Бог. Любые наставления в данном случае об «увеличении количества бытия» могут только отпугнуть Сергея, показаться ему морализаторскими. А этику клиент для себя определяет сам, таков был принцип Павла.

7

Об этике Павел подумал очень кстати, потому что на сеансе, который состоялся у него с Сергеем в этот вечер, тот неожиданно признался, что на заре своей туманной юности, когда только начинал заниматься бизнесом, «заказал» своего главного конкурента. Павел выслушал исповедь бизнесмена и посоветовал ему простить себя и простить того человека, которого он убил за то, что тот заставил убить его, причем сделать это как-то знаково, сходить, например, в церковь и поставить свечку за упокой. Будет легче.

Сергей поблагодарил его и спросил, как его брат, не звонил ли из Чечни. Павел спохватился: ведь это благодаря ему, Сергею Кудрявцеву, его выпустили.

— С ним все в порядке. Это благодаря вам, Сергей?

— Да пустяки, это мне ничего не стоило, — ответил бизнесмен, — был повод поговорить еще раз со школьным другом.

Интересно, будет ли что-нибудь это стоить мне? — подумал Павел. Они просто так ничего не делают, эти люди. И тут же возразил себе. Сергей — это не эти люди, это конкретный человек, со своими проблемами, это мой клиент, который выкладывает мне душу. А значит, я в какой-то степени разделяю с ним его проблемы. Такая уж у меня работа. И именно за это я ее люблю.

Сергей оставил деньги на столике, встал с кресла, пожал Павлу руку и вышел. Я стал зарабатывать бешеные деньги, подумал Павел. Надо позвонить родителям, узнать, как у них дела.

8

Не успели приехать, как сразу Милан — второй по значимости город после Рима, а по культурным ценностям этот город даже старается соперничать со столицей. Театр Ла Скала находится именно здесь, а не в Риме. Три вечера — и куча денег. А потом опять Виверона, их маленький рай. Неужели все это ему не снится? Милан, девушки, деньги, не хватает только моря и его рок-группы для полного счастья. О своей музыке он совсем забыл. Надо позвонить ребятам, чтобы не скучали и не очень расслаблялись. Пусть пока работают над сырым материалом, который он оставил им, уезжая. Скоро все равно вернется, и они продолжат работу над новым альбомом. Да и о концертах надо подумать, пора уже выходить на какой-то определенный уровень. Сейчас их никто не знает и не узнает, если так мало работать.

В Милан их повезли на микроавтобусе, синьор Ринато лично проводил и сказал, что их встретят по высшему классу, расселят в хорошем отеле, заказано четыре номера. Три вечера, а потом они возвращаются домой, в Виверону.

Девушки надели новые красивые платья, от них пахло легкими утренними духами, они были свежи, веселы и, как всегда, очаровательны. Водитель Педро пытался говорить с ними по-английски, но знал язык очень плохо. Ему очень хотелось общаться с девушками, смотреть на них. Один раз, заглядевшись на Настю, которая сидела спереди справа от него, он чуть не задел бордюр, но вовремя вырулил. Саша еле удержался на сиденье, он был увлечен изучением русско-итальянского разговорника. Доехали за два часа — от Турина до Милана всего 140 километров, дорога была приятной, вдалеке голубели Альпы, в горных долинах зеленели виноградники.

Их встретили хозяин русского ресторана, солидный синьор Чезаре собственной персоной, и молодой синьор Паоло. Паоло, не переставая улыбаться, сказал, что отвечает за их выступления, будет сопровождать их и помогать им во всем, в чем они будут нуждаться. Синьор Чезаре пригласил их в ресторан на обед, а после этого, сказал он, Паоло проводит их в номер. На выступление их ждут в десять вечера, само выступление начнется в полночь, но предварительно им покажут их гримерную, познакомят с другими артистами. Багаж сразу отправят в отель. Итак, добро пожаловать на обед.

Чезаре сел во главе стола и рассказывал о каждом новом блюде, которое приносили официанты. За их работой внимательно следил метрдотель, он всегда руководил ими, когда обслуживали почетных гостей. Казалось бы, не такие уж важные гости, танцовщицы стриптиза, у нас бы в их сторону начальство и не посмотрело бы, а тут такой прием. Вот что значит культура гостеприимства. А может, все решают только деньги. В любом случае, их принимают очень хорошо, и надо быть благодарными.

Девушки к блюдам едва притрагивались — диета не позволяла им есть все, что приносят, а вот Саша с удовольствием сытно пообедал. Таких вкусных спагетти он не ел ни разу в жизни. Не менее вкусными были и закуски — салат из даров моря: ассорти из крабов, креветок, лобстеров. На десерт предложили мороженое, портвейн, коньяк, и Саша с улыбкой вспомнил проводы Димы в Москве в родительском доме, как предложение пить «Хеннесси» на дижестив было гневно отвергнуто отцом. Но от крепких напитков, как и девушки, отказался, он выпил белого вина, и ему было достаточно, ему еще вечером «работать».

Русский стиль ресторана заключался в основном в блюдах, которые подавали здесь — Сашу же с девушками угощали исключительно блюдами итальянской кухни, русскими их не удивишь, решил хозяин. Выступали здесь преимущественно русские артисты. В ресторане собиралось много эмигрантов, публика была в основном одна и та же, к завсегдатаям привыкли и знали все их желания. Русские известные артисты, которые гастролировали в Миланской опере, тоже частенько заглядывали сюда. Не раз был Хворостовский. Ну и, конечно, футболисты. Шевченко хозяин просто обожал. Саша пояснил, что Шевченко в общем-то не русский, а украинец, и гражданство у него даже не российское, но синьору Чезаре это было все равно. Для него все, кто прибыл из бывшего СССР, считались русскими. И ко всем он питал самые теплые чувства. Он хвалил Горбачева, Ельцина, Путина, рассказывал, что у него в гостях был Жириновский и что он ему тоже очень понравился. Сказал, что у России не только великое прошлое, но и очень большое будущее. Саша, Настя, Маша и Аня вежливо слушали, иногда вставляя словечко, хоть это было и не обязательно. Любвеобильный синьор Чезаре не нуждался в собеседниках, он нуждался только в слушателях. Сказал, что обязательно будет смотреть все их выступления. При этих словах девушки посерьезнели, как-то сразу подтянулись, а Саша, заметив это, с трудом сдержал улыбку.

После обеда их отвезли в отель, который находился в пятнадцати минутах ходьбы от ресторана. Отель был трехэтажный, в старом архитектурном стиле, уютный, без особой роскоши, но очень культурный. Три звезды, отметил Саша. Паоло познакомил их с администратором, довез на лифте до третьего этажа, показал всем номера и распрощался до вечера. Он предлагал свои услуги, если они захотят совершить небольшую экскурсию по городу, но Саша вежливо за всех отказался, сказав, что они любят путешествовать сами и не хотят связывать Паоло.

Компания договорилась встретиться через час в холле и пойти погулять по городу — до вечера была еще уйма времени.

— Хочу посмотреть Ла Скала! — заявила Маша, и все обрадовались: по крайней мере у них появилась цель. Они быстро узнали, как пройти к самому знаменитому в мире оперному театру, оказалось, что он находился в двух шагах, и через десять минут они разглядывали афиши опер.

Маша рассказывала им об оперных примах, которых она знала, она увлекалась оперой и не пропускала ни одной премьеры в Большом, как вдруг за спиной они услышали русскую речь:

— Билетики в Ла Скала, недорого, самые лучшие места.

Они с удивлением оглянулись. Молодой человек лет тридцати смотрел на них улыбаясь.

— Туристы?

— Нет, мы не туристы, — сухо ответил Саша. Он совершенно не обрадовался встрече с соотечественником. Девушки же смотрели на продавца билетов с любопытством.

— А, понятно, — молодой человек сразу потерял к ним интерес и смотрел в сторону подходящей группы японцев.

— Что вам понятно? — недовольно спросила Аня. Саша делал ей знаки: не вступай в разговор, но она не реагировала на его замечания. — Мы, между прочим, артисты, — сказала она. Да, Аньку еще учить и учить, вздохнул Саша.

Спекулянт сразу же отвел взгляд от японцев, которые и не стали задерживаться у афиши, а с любопытством посмотрел на девушек.

— Хотите, угадаю, где вы выступаете? — спросил он с хитрой улыбкой.

— Ну, угадайте, — сказала Настя, с подозрением его оглядывая.

— В русском ресторане. Вы танцовщицы.

А он неплохой психолог, подумал Саша, наверное, давно тут околачивается и научился по внешнему виду разбираться в людях.

— Точно, — за всех ответила Маша, сдерживая восхищение. — Но как вы…

— Я там частенько бываю и знаю контингент. Там выступают самые красивые наши девушки.

— Спасибо, — улыбнулась Настя.

— Я и сегодня там буду. Приду на вас посмотреть, у нас с синьором Чезаре прекрасные отношения.

Билетами в Ла Скала там подторговывает, подумал Саша, а синьору Чезаре процент идет.

— Давайте познакомимся, меня Миша зовут. Наши соотечественники почему-то никогда не радуются, когда встречают за границей своих, как будто стесняются. Это ужасно. Непатриотично и вообще. Посмотрите на любые другие народы. Если они встречают друг друга за границей, то ведут себя, как будто встретили старого друга или родственника. И только наши стараются избегать и отводить глаза. Почему?

Девушки представились. Саша тоже назвал свое имя и серьезно произнес:

— Да, вы правы, Михаил. Я абсолютно с вами согласен. — Он действительно прав, и сам Саша об этом часто думал. Надо гордиться тем, что ты из России, а не стесняться этого и не избегать соотечественников. Какие есть — такие и есть. А такое знакомство, как это, может быть полезно, учитывая то, что они почти никого в этом городе не знают.

Миша предложил попить кофе в ближайшей кофейне, сказал, что угощает, и они приняли его предложение. За капуччино — Михаил посоветовал брать именно его, здесь его делают великолепно — он рассказал им, что торговля билетами в Ла Скала — его основной бизнес. Что сам он из Питера, живет в Италии, здесь, в Милане, полулегально. (Что это значило, Саша выяснять не стал, хотя ему было это интересно.) Что он художник, но картины его никому здесь не нужны. Стоять на улице в парке он считает ниже своего достоинства. А такой бизнес приносит неплохие деньги, особенно если клюют японцы. Они самые богатые, денег не считают. Им можно впарить билет и за тысячу евро. Соотечественникам он, конечно, накручивать не будет, а им как артистам, так и быть, вообще отдаст по номиналу. Они хотят? Саша посмотрел на девушек, Маша ответила, что они подумают и скажут ему вечером в ресторане. Сколько стоят билеты «по номиналу», спрашивать не стали. Да и когда им идти в Ла Скала? Все вечера у них заняты, а опера кончается поздно. И даже если успевали после оперы на выступление, это создавало дополнительную суету. А напрягаться не хотелось. Они и так должны были отработать за такой гонорар по самому высшему классу. Нет, скорее всего, они в этот раз не воспользуются услугами Михаила. Но кто знает, может быть, они специально как-нибудь приедут в Милан из Вивероны, чтобы посетить Ла Скала? Это не так сложно. Но что бы этот Миша ни говорил, на художника он совсем не похож, отметил Саша. Никакой он не художник, пусть лапшу не вешает. Обычный спекулянт.

Вечером синьор Чезаре встретил их как старых хороших знакомых. Он тут же показал гримерную.

Решено было показать традиционную программу. Но добавить немного экспрессии. И в выходе Ани — немного движений в стиле Кармен. Саша пошел знакомиться с ди-джеем. Когда программу первого вечера оговорили, Саша сказал, что в заключение, когда будут выступать послезавтра, он хочет показать то эротическое шоу, благодаря которому они попали в Италию. Девушки согласились. Они всегда соглашались со своим вдохновителем, его интуиция никогда не подводила.

С ди-джеем Саша быстро нашел общий язык, объяснил ему, какая музыка им нужна, тот сразу согласился. Саша передал девушкам, что все в порядке, чтобы они готовились, а сам прошел за свой столик. К нему подошел официант, и Саша заказал пива. Сколько оно тут стоит, с тревогой по привычке подумал он. А потом вспомнил, что их обещали тут кормить и поить, и успокоился. Но злоупотреблять сегодня не буду. Надоело каждое утро воевать с похмельем, решил он.

Но когда за его столик сел Миша, Саша обо всем забыл и за увлекательной беседой не заметил, как из состояния благородной отстраненной трезвости перешел сначала в состояние легкой эйфории, а потом уже не мог контролировать свою потоком льющуюся речь. Миша с удовольствием слушал его рассказы о московской рок-тусовке, он знал многих персонажей и расспрашивал подробно обо всем и обо всех.

Девушки выступили под бурные овации, заработали немало чаевых, и больше всех Аня — она выступала последней, и ее вариации на испанские темы были очень эффектны. Когда она, наконец, сняла черные трусики под бурные аплодисменты восторженной публики, оттуда посыпались купюры достоинством в пятьдесят и сто евро. Она элегантно собрала их и незаметно отдала Насте, которая ждала наготове.

Потом девушек провели за отдельный столик, они стали искать глазами Сашу, а тот в это время гулял по ночному Милану с Михаилом и знакомился с представителями теневого бизнеса. Среди них было немало югославов, поляков, украинцев. Торговали в основном наркотиками. Саша даже получил выгодное, как ему объяснили, предложение выступить посредником в передаче кокаина в Россию, но вежливо отказался. Как отказался и нюхнуть. Он помнил свое состояние после кокса Иржи, а у того наверняка была не подделка.

Когда опомнился, было два часа ночи, и он поспешил в отель. Девушек нашел в холле. Они сидели и молча курили, недоумевая, куда пропал «директор». Появление Саши было встречено бурным восторгом, и он еще раз подумал о том, как с ними легко. Если бы он был мусульманин и жил где-нибудь на Востоке, обязательно женился бы сразу на всех трех. Да он и так на них на всех женат.

— Если б я был султан, я б имел трех жен.

— Одновременно имел бы? — засмеялась Маша.

— Конечно, а как же! — Саша погладил ее по роскошным золотым волосам.

— Ну, тогда все ко мне! — решительно заявила Мария.

— Нет, я пас — я очень устала, — сказала Настя.

— Я, пожалуй, тоже, — улыбнулась Аня, как бы извиняясь.

— Ну, как хотите, у нас свободная любовь, — сказал пьяный Саша и в обнимку с Марией, распевая, отправился в ее номер.

9

В назначенное время Гульсум вошла в кафе у рынка. Борис сидел за столиком с девушкой. Он кивнул Гульсум и взглядом показал на стул. Гульсум подошла и на секунду замерла на месте. Но тут же справилась с собой. С Борисом сидела Лена.

— Привет, подруга! Вот и встретились. Я же говорила тебе, что это когда-нибудь произойдет.

— Возьми себе кофе, — сказал Борис.

— Я не хочу.

— Возьми.

Гульсум встала и подошла к витрине. Она попросила чашку черного кофе, и ей тут же сварили. Она вернулась с чашкой за стол.

— В Москву поедете вместе. Лена — твоя дублерша. На случай, если что не так, если что сорвется. Но жить будете не вместе, — предупредил он вопрос Гульсум, о котором она думала: задавать или нет? — У каждой из вас будут квартиры — не в центре, чтобы не привлекать внимание. Но и не на окраине, чтобы было удобно добираться до центра. Твой объект, — он смотрел на Гульсум, по имени он ее никогда не называл, — дворец спорта «Лужники». Там будет рок-фестиваль. Взрывное устройство тебе передаст Лена. Не волнуйся, никаких поясов. Пронесешь, положишь куда надо и можешь уходить. Если грамотно все сделаешь, не пострадаешь. Ты не должна пострадать. На тебя возлагают большие надежды. — Борис полез в сумку. — Вот билеты на поезд. Купе. Вы две подруги, да вы и так подруги, правда? — он изобразил подобие улыбки. — Выезжаете послезавтра. Поезд Владикавказ — Москва. Вот деньги. — Он дал каждой по бумажной пачке. Там хватит на все что угодно. Можете каждый день в «Национале» обедать. По-моему, даже слишком много, но решаю, к сожалению, не я. Вопросы?

— Когда рок-фестиваль?

— В июле.

— Куда я должна положить взрывное устройство и как я его должна буду пронести через охрану? Через турникеты? А если его обнаружат, что делать тогда?

— Его не обнаружат. Ты все сделаешь так, как нужно. Инструктаж пройдешь в Москве. Я тоже буду там. У нас достаточно времени. А пока тебе такое задание. Ты же в МГУ учишься?

— Училась.

— Зачем же так? Пока ты еще документы не забрала, значит, учишься, и бросать я тебе университет не советую, образование там хорошее. Так вот, ты девушка современная, и это решили использовать. Ты должна будешь влиться в рокерскую тусовку, чтобы облегчить себе выполнение задания.

— Каким образом?

— Ну, не мне тебе объяснять, если ты три года в МГУ проучилась. Познакомишься с музыкантами, соблазнишь кого-нибудь, для этого у тебя квартира есть. — Он посмотрел, какую реакцию вызвали его слова. На лице Гульсум не дрогнул ни один мускул. Здорово ее там накачали, подумал Борис, не зря посылали, не зря. — Ну вот, познакомишься с кем-нибудь из тех, кто будет там играть, в «Лужниках», все разведаешь, где там и что у них стоит, где аппаратура, где что. Возможно, у них там репетиции будут какие-нибудь перед началом или по крайней мере у их технического персонала — звукооператоры должны настраивать звук. Твоя задача — быть там в это время. Все, остальное потом. Я с вами обеими свяжусь, когда будет нужно. Вот адреса квартир. Вот ключи. — Он положил на стол два ключа. Один пододвинул Гульсум, другой — Лене. Посмотрел на Гульсум. — Пистолет с глушителем найдешь на кухне, в шкафчике, в банке из-под крупы. Все. Еще вопросы?

— Скажите мне номер моего телефона.

— Зачем?

— Как зачем? Я же должна его знать.

— Зачем? Чтобы кому-нибудь дать?

Гульсум пожала плечами.

— Нет, это тебе не нужно, — строго сказал Борис. — В Москве купишь сотовый и будешь давать кому надо. Если этого будет требовать дело. А пока нет необходимости. Телефон должен быть включен всегда, даже когда спишь, не забывай. Ясно?

— Ясно.

Лена сидела с отсутствующим видом, как будто все, о чем здесь говорили, ее не касается.

— Она тебе поможет, — он показал на Лену.

— В чем?

— С мужиками, — усмехнулась Лена. — Да, Борис? — Тот не отреагировал. — Если надо, меня зови. К рокерам. Быстро их окрутим. Зови всегда, когда нужно.

— Хорошо, — сказала Гульсум.

— Все, расходимся, — скомандовал Борис. — Сначала иди ты, — он показал пальцем на Гульсум. — Потом мы.

Гульсум встала и вышла из кафе. Она шла, не оглядываясь, к дому. Когда поднялась в свою квартиру, сразу подошла к окну и посмотрела. Борис стоял и о чем-то говорил с Леной. Она кивала. Потом они разошлись в разные стороны.

Гульсум решила не думать о поездке. Придет время — она поедет. А пока надо позвонить в госпиталь. Она достала из кармана джинсов бумажку, на которой Дима записал ей свой спутниковый телефон.

Диме позвонили из грозненского ФСБ и сказали, что через две недели он должен прибыть в Москву. Он может не беспокоиться, его доставят наилучшим образом, а потом, возможно, он вновь вернется работать к ним, в Гудермес. Дима отреагировал на это спокойно, он и не ожидал, что с его пленом у боевиков кончится все так легко. Но в это время в Москву из Ирана возвращался Михайлов, а с ним молодому хирургу бояться было нечего — Михайлову лично симпатизировал президент, из его рук он не так давно получил Орден Мужества. С таким покровителем ему бояться было нечего.

Дима оперировал мальчика двенадцати лет и думал о девушке Гульсум, которая привезла подругу с неудачным, сделанным по-дилетантски абортом. Ему всегда нравились восточные женщины. Но в этой было что-то особенное. Пронзительный взгляд, красивое лицо с тонкими чертами. Казалось, вся мудрость восточных поколений была в лице и во взгляде этой девушки. А фигура… она была в джинсах и майке, и Дима любовался ее стройной фигурой — тонкой талией, изгибом бедер, большой грудью. Одета довольно свободно, никаких религиозных предрассудков. Да это и понятно, в МГУ учится. Хотя, кто его знает, восточные женщины — женщины загадочные, как и сам Восток. Не поймешь, что у них на уме.

Ее подругу «почистили» и остановили кровотечение. Она приходила в норму. Гульсум обещала позвонить. Позвонит? Если подруга близкая, то должна. Дима решил проведать Марьям даже не столько для того, чтобы узнать о ее самочувствии — о нем ему доложили коллеги, он хотел поговорить с ней о Гульсум. Он закончил операцию, во время которой маленький Махмуд кричал: «Рюсский? Дай автомат! Пойду убивать рюсский!» Но под наркозом мальчик успокоился и после операции крепко спал.

Дима прошел в модуль, где лежала Марьям. Сел рядом с ее кроватью на раскладной стул.

— Как вы себя чувствуете? — приветливо улыбнулся он. — Все позади, теперь можно отдыхать.

— Спасибо, доктор, все прекрасно, только небольшая слабость.

— Это нормально. Так и должно быть. Вы потеряли много крови. Но ничего страшного в этом нет. В старину, знаете, даже лечили кровопусканием, — опять улыбнулся Дима. — Вы, конечно, крови потеряли больше, чем необходимо для лечения, но все равно все нормально. Считайте, что вы обновили кровь, а это всегда полезно. Так что, видите, во всем можно найти светлую сторону.

— Как вы хорошо говорите, доктор, — Марьям смотрела на Диму с нескрываемой симпатией.

— Это не я, это меня так мой старший брат учит. Он психолог и все в жизни знает.

— Хорошо иметь такого брата.

— Да, хорошо. Но хороших друзей тоже неплохо иметь. И у вас они есть. Гульсум вас спасла. Еще бы час промедления — и все могло бы кончиться очень печально для вас. Она не растерялась и привезла вас сюда.

— Да, она молодец, — сказала Марьям. — Она всегда меня выручает, жаль только, что мы редко видимся.

— Почему?

— Да она же в Москве учится, в университете, приезжает только на каникулы. А теперь вообще…

Дима не успел спросить, что «вообще», потому что в кармане зазвонил телефон.

— Здравствуйте, Дмитрий, это я, Гульсум. Я вчера к вам подругу привезла.

— Вот и она, легка на помине, — сказал Дима Марьям.

— Что вы говорите? — услышал он в трубке.

— Здравствуйте, Гульсум, это я с вашей подругой разговариваю.

— И как она, доктор?

— Все прекрасно, дня через два можно выписывать. Вообще-то ее надо перевести в больницу, у нас ведь детский госпиталь, но поскольку у нее все в порядке, я на свой страх и риск этого делать не буду. Приезжайте за ней… Знаете, когда? Дня через два. — Дима как будто что-то посчитал в уме. — Да, на третий день приезжайте. В пятницу. Она будет совершенно здорова.

— В пятницу не смогу. Я уезжаю.

— Далеко? — Дима вдруг почувствовал, что от этой новости ему стало грустно. Что это он? Влюбился, что ли? В чеченскую девушку? Этого еще не хватало.

— В Москву.

— Вы же только приехали.

— Дела еще есть там. У меня там друзья остались, просят приехать. Родственники…

— Понятно, — вздохнул Дима, хотя ничего понятно ему не было. Зачем ехать в Москву, если только вернулась после окончания учебного года? — За подругу не беспокойтесь, Гульсум. Я ее отправлю в лучшем виде, до дома довезут.

— Спасибо, доктор.

Дима понял, что она сейчас закончит разговор, и решительно сказал:

— Гульсум, давайте увидимся.

Гульсум несколько секунд молчала. Потом спросила:

— Зачем? — у нее чуть не вырвалось: «давайте».

— Зачем? — Дима растерялся. — Не знаю, просто так. Хотелось вас увидеть еще раз.

— А вы в Москву не собираетесь? — спросила Гульсум.

— Знаете, я через две недели буду там, — вспомнил вдруг Дима о недавнем звонке и приободрился, как будто его вызывали не в ФСБ по поводу пребывания в чеченском плену, а президент для вручения Ордена за заслуги перед Отечеством первой степени. — Но не знаю, насколько я буду свободен в прямом и буквальном смысле, — он усмехнулся. — Вы еще будете там в это время?

— Да, в это время еще буду.

— Как я вас смогу найти?

— Я вам позвоню.

— Вы не позвоните, Гульсум.

— Позвоню.

— Обещаете?

— Обещаю.

— Тогда записывайте. — Дима продиктовал номер своего мобильного телефона.

— Ну, все, спасибо, Дмитрий, до свидания.

— До свидания, Гульсум, жду вашего звонка.

— Хорошо, до свидания.

— До встречи, — сказал Дима, но связь в трубке уже прервалась.

— Так что вы хотели сказать про Гульсум? — посмотрел он на Марьям, которая внимательно следила за разговором. И пока слушала, что говорит врач, сообразила, что она не должна о Гульсум ничего никому рассказывать.

— Да нет, ничего, доктор, она сама вам все сказала.

— Хорошо, Марьям, отдыхайте, набирайтесь сил. Вам не скучно?

— Нет, — Марьям засмеялась. — У вас такие хорошие медсестры и врачи.

— Да, это точно. Ладно, пошел работать.

Марьям кивнула с улыбкой. А Дима вышел из модуля и пошел оперировать вновь прибывшего больного.

Гульсум, когда закончила разговор, долго смотрела на трубку и пыталась разобраться в своих чувствах. На этот раз это у нее не получалось, в голове был хаос. Единственное, что она сразу отметила, — это то, что комок в горле и боль в мышцах прошли — и на этот раз без Алисы и без Королевы.

Она едет в Москву. И вновь от этой мысли, как и раньше, когда она собиралась на учебу, ей стало хорошо. Она даже удивилась на себя, когда вдруг вспомнила Чехова «В Москву, в Москву!». Впрочем, чеховская ирония в ее случае как раз очень уместна. Один раз она увидела человека, один раз поговорила с ним по телефону и вот уже радуется тому, что, возможно, через две недели увидит его опять. Что-то она размечталась. Видно, совсем забыла, для чего туда едет. И все же теперь в этой дурацкой чужой квартире ей уже было не так плохо, и предстоящая поездка с Леной, против которой она ничего не имела, хотя предпочла бы, конечно, ехать в одиночестве, предстоящая поездка казалась не такой мрачной.

Она должна заводить в Москве знакомства. Вот и хорошо. Одно знакомство она уже завела, сказала она себе. Нет, не то. Это знакомство, как и свои, университетские, она никак не может использовать. Но почему? Она должна использовать все и всех, так учила ее Катрин, а пока ее советы приносили ей только пользу.

Гульсум так рассуждала сама с собой, пока вдруг не вспомнила, что она целый день ничего не ела. Она почувствовала зверский аппетит и решила приготовить себе нормальный ужин. Все продукты для этого у нее были. Она включила радио и начала чистить картошку.

10

Сергей Кудрявцев начал свой отчет с того, что он сходил в церковь, заказал молебен за упокой души того человека, которого он «заказал» в начале 90-х, отстоял службу, исповедался, причастился. Но когда исповедовался, не вдавался в подробности, а только слегка намекнул на то, что убрал конкурента посредством убийства. Священник не отреагировал на это, отпустил ему грехи и допустил Сергея до причастия.

Кудрявцев вышел из церкви как на крыльях. Но эйфория продолжалась недолго, пару часов. Вернувшись в свой офис и просмотрев дела, которые он слегка запустил, он вновь вернулся мыслями к исповеди. А ведь он рассказал далеко не все. Конечно, ему грехи отпустили, он не монах в монастыре. Но ведь он обманул священника. Значит, все это отпущение чисто формально. Если его продолжает что-то мучить, это не совесть, нет, это какая-то разновидность тоски. Значит, он не свободен, значит, «грех» или что там еще, что его мучает, продолжает сидеть в нем. И теперь, после псевдоисповеди, он знал что. И сейчас он собирается поведать об этом психологу.

Павел его внимательно слушает.

— Откуда начинать? — спросил Кудрявцев. — С ранних дел или с тех, что свежее?

— Откуда вам больше хочется, с тех, что представляются сегодня наиболее актуальными — не для бизнеса вашего, а для вашего внутреннего состояния.

— Понятно. — Сергей поудобнее устроился в кресле. Проницательно посмотрел Павлу в глаза: готов ли тот внимательно слушать или это просто формальная вежливость психоаналитика к своему пациенту. Убедившись, что ему внимают на все сто процентов, он начал.

— Я тогда пытался заниматься нефтяным бизнесом. А через моего приятеля из ФСБ имел выход на кое-кого из правительства, связанного с курированием этого бизнеса. И вот этот самый приятель, который, кстати, звонил по поводу вашего брата (Павел кивнул), устроил мне тогда встречу с этим крупным чиновником. Я выложил ему свои планы и возможности, а он сказал, что сам способен сделать для нашего совместного бизнеса и что за это хочет иметь. Он выводит на месторождения, договаривается с тем, с кем надо, это самый опасный, потому что самый доходный бизнес, а за это от меня хочет иметь столько-то.

Кудрявцев закурил. Павел видел, что он сильно взволнован.

— Итак, я буду вкратце, не вдаваясь в подробности (Павел кивнул). Он вывел меня на месторождения и связал с нужными людьми. И в этот момент я начал свою игру. Через одну левую контору, а вовсе не через этих его людей, которые вместе с чиновником просили гораздо больше, я, воспользовавшись наводкой, начал качать нефть. По сути, кинул его. Более того, когда нужно было сказать, кто вывел меня на эти месторождения, я сделал так, что имя этого чиновника стало известно. Через некоторое время он попал в автокатастрофу. А я еще довольно долгое время получал прибыль с этого бизнеса, пока не попросили уйти более сильные структуры.

Кудрявцев глубоко вдохнул и выдохнул дым.

— Вот такая история. — У Сергея пересохло в горле, и он слегка покраснел. Павел вышел на кухню и вернулся со стаканом воды. Сергей поблагодарил и залпом выпил.

— Странно, никогда не думал, что буду вспоминать эту историю с волнением. Я рассказывал ее не один раз в кругу своих и только смеялся. А сейчас… Ну, ладно… Продолжать?

Павлу не хотелось выслушивать дальнейшие криминальные истории из сферы крупного бизнеса. Но он видел, что Кудрявцева не остановить. Сергей хотел выговориться и должен это сделать. Иначе никакой пользы от их совместной работы не будет.

— Да, продолжайте, конечно, — ответил Павел.

— Я владею тремя ночными клубами, вы знаете. — Павел кивнул, хоть и не знал, что именно тремя. — Появился человек, который решил весь ночной московский бизнес прибрать к рукам. Это тоже было связано с властью, он был наверху. Многим из владельцев клубов и казино он пообещал большие деньги, и они согласились. Но большинство не собирались продавать ему свои клубы — главные источники дохода. Одним словом, он нам очень сильно мешал. Вот так. Информация о его убийстве широко прошла по всем каналам телевидения, во всех новостях, по радио, все центральные газеты писали. Но в чем причина этого убийства… они даже близко не подошли к ней. Высказывались версии, что виновата политика, что он был в оппозиции к нынешней власти. А причина только одна — деньги, которые он хотел у многих, у меня в том числе, отобрать.

Сергей взял новую сигарету и прикурил.

— И еще история, на этот раз без крови. (И то слава богу, подумал Павел, хотя и того, что он мне рассказал, более чем достаточно, чтобы я оказался на месте тех, кого «убрал» этот преуспевающий бизнесмен.) У меня есть хоккейный клуб. Не знаю, говорил ли вам брат.

— Говорил.

— Но это тоже не для души, не потому что я с детства мечтал быть хоккеистом, а теперь вот реализуюсь таким образом, вовсе нет. Здесь тоже причина простая — деньги. Хоккей после некоторого кризиса в России опять начинает поднимать голову. Для того чтобы выходить на международный уровень, нужны игроки международного масштаба. И тренеры. Посмотрите, сегодня, особенно в футболе, все поняли, что с нашей школой далеко не уедешь, поэтому все команды кинулись приглашать тренеров из-за рубежа. И правильно делают. Там у них культура этого дела поставлена. Ну, ладно, значит, нужны игроки. А у меня в команде звезд не было. В других же — полно. Значит, надо как-то переманить. Но это стоит бешеных денег. Тогда я — я опять, Павел, очень кратко, без подробностей, да вы их все равно все не поймете (Павел опять кивнул), — устраиваю ложное приглашение в НХЛ звезде конкурирующего клуба. Для этого договариваюсь с друзьями из Канады. Хоккеист разрывает контракт в своем родном клубе, за который играет пять лет, с жутким скандалом. Дело чуть ли не до суда доходит, но там у меня все прикрыто. И едет в НХЛ. А там ему заявляют, что резко изменились обстоятельства и что могут ему предложить команду какого-то второго дивизиона за копеечный гонорар. Что ему делать? Как вы, наверное, догадались, Павел, я — тут как тут со своим предложением. Мой гонорар почти такой, какой был в его клубе, но за него я бы никогда его не перекупил. У хоккеиста выбора нет — не оставаться же в Канаде полунищим в команде второй лиги. И он переходит в мой клуб. Об этой афере знаю только я. Ну, теперь еще вы. Это, конечно, не заказное убийство, но тоже то, о чем надо говорить на исповеди. Так?

— Так, конечно, так, — кивнул головой Павел. — А как сейчас этот хоккеист. Он у вас играет?

— Да, играет, — улыбнулся Кудрявцев, — и прекрасно играет. Я ему зарплату повысил. Вы его знаете, его все знают. Но фамилию я все-таки называть не буду. — (Да уж, лучше не надо, хоть это не называй, подумал Павел).

Кудрявцев посмотрел на часы.

— Ох, я совсем засиделся, у меня же переговоры через десять минут. Спасибо, Павел.

— Как вы себя чувствуете?

— Как всегда после ваших сеансов — прекрасно, — сказал бизнесмен и положил на стол конверт с деньгами.

Еще триста долларов, подумал Павел. Я уже спокойно могу ехать хоть на Канары, хоть в Индию, о которой так долго мечтал. Вот только успею ли я туда съездить после всех этих откровений моего апатичного пациента?

Он посмотрел на Трофима. Тот мирно спал на диване, свернувшись клубочком. Вот кого не волнуют ни фанатики, ни террористы, ни чужие откровения, ни нефтяные месторождения, ни деньги. Был бы корм вовремя, а там пусть хоть весь мир рушится. Как герой Достоевского из «Записок из подполья», для которого важнее его вечернего чая не существовало ничего в мире.

Шутки шутками, а дело может кончиться плохо. Слишком уж много он мне рассказал. История с нефтью и чиновником из правительства. История с ночным бизнесом… С игроком. Об этом знаю я один, сказал Кудрявцев. Ну, теперь еще и вы, Павел. Вот спасибо. Только этого знания ему в жизни не хватало.

Что с этим со всем делать? То, что свою безопасность в случае решения Кудрявцева его «убрать», как говорят в шпионских фильмах, он обеспечить себе не сможет, — это ясно. Захочет убить — убьет. Значит, надо повернуть дело так, чтобы все эти факты не имели для него такого серьезного значения. И тогда все будет о’кей. У него и мысли не возникнет о том, чтобы убивать психолога. Но ведь это будет заведомая ложь. Принцип экзистенциальной психотерапии Павла Кочеткова как психолога в том и состоит, чтобы клиент до конца прочувствовал свой поступок, возможно, даже пережил его еще раз, испытал катарсис и, прожив все это и поняв, очистился, выздоровел.

На катарсис рассчитывать пока не приходится, это точно. И тем не менее Кудрявцев осознал, что эти поступки во многом причина его апатии. Или следствие? Так или иначе, а с ними они будут разбираться еще не один день, что повысит их важность. Но стоп. Можно повернуть так, что эта важность будет только индивидуальной, душевной. А вовсе не социальной. Ложь, конечно, но ложь во спасение. Ох, как все это противно. И посоветоваться тут особенно не с кем. Коллеги скажут — надо ослабить значимость его преступлений, чтобы остаться в живых самому. Вот он, компромисс. Компромисс вне социальных институтов, в свободной профессии. А деньги — это оттуда, как раз из того места, где устраиваются компромиссы. И он прекрасно знал об этом, когда брал триста долларов за сеанс, не надо себя обманывать. Сам нарвался — и сам получил.

До следующего сеанса Олигарх все-таки, наверное, его не убьет, не все он еще для себя решил, не со всем разобрался. А может, не во всех еще преступлениях признался, даже наверняка. Так что есть еще время пожить, горько усмехнулся Павел. Что ж, значит, если смерть стоит за левым плечом, надо сделать что-то такое безупречное, за что будет не стыдно перед смертью. Ну, например, позвонить Кате, объясниться ей в любви, позвать поужинать с ней и позаниматься любовью. А потом сделать ей предложение. Нет, предложение — это уж слишком безупречно. Еще не время. Это возможно только совсем перед смертью. Как поет группа «Смысловые галлюцинации»: «Болезнь безупречности — от нее и спиваются». Кстати, очень глубокая мысль, возможно, эти рокеры сами еще не понимают, какой серьезной психологической, экзистенциальной проблемы коснулись.

Итак, решено — Катя. Первый шаг к безупречности. Или нет, сначала надо покормить кота. Надо быть безупречным и в мелочах. Видеть Бога во всем, что тебя окружает, потому что все — его проявления. В том числе и кот Трофим. Он проснулся и заискивающе смотрит хозяину в глаза. Иди, иди сюда, морда, ладно уж, так и быть, откроем тебе банку консервов, я сегодня добрый.

Трофим уплетал консервы, а Павел пил чай и думал о братьях. С Димкой вроде все пока нормально. А как там Шурик? Не попал еще в сицилийскую мафию? С него станется. Он находит приключения везде, где только можно. Тусовщик, он обязательно свяжется в Италии с какой-нибудь шушерой. Тем более что там он ведет преимущественно ночную жизнь. Наберу-ка я его. Деньги мне теперь позволяют. Да и он вряд ли там бедствует, решил Павел и набрал Сашин номер телефона.

11

— Здорово, братуха! — услышал он возбужденный Сашин голос. Наверное, не просыхает там, сразу подумал Павел. — Классно, что ты позвонил! Ты знаешь, я где? В Милане!

— Уж не в Ла Скала ли поешь? — засмеялся Павел.

— Ну, почти. Со спекулянтом билетов в Ла Скала, нашим человеком, подружиться успел.

— Я и не сомневался, что ты общаешься с какой-нибудь шпаной. — Испугавшись, что получилось грубо, Павел поправился: — Ну, ладно, Сашок, ты молодец, не обращай внимания, это я просто завидую. Что в Милане-то делаешь?

— Пригласили на выступления, три дня, сегодня последний, заключительный, и мы станцуем шоу в моей режиссуре на темы «Кармен». Из-за него-то нас в Италию и пригласили, но когда до дела дошло, хотят только стриптиз. Но мы им все равно впарим. Пусть знают, кого пригласили, мы люди искусства.

— А потом — что? После Милана?

— А потом опять Турин, кабачок «Макамбо». Живем в деревне Виверона, райское местечко в Альпах.

— И кругом — нимфы.

— Да, Настюха, Машка и Анька. Три мои самые любимые кошечки. В общем, живу в раю. А ты как? Нет, подожди, как там Димка? Его отпустили?

— Да, все в порядке, кажется.

— Ну, и слава богу, я и не сомневался, что отпустят. Паш, мне пора, меня зовут. У тебя как? Все нормально?

— Да нормально вроде.

— Как с Олигархом? Все о’кей?

— Да, и с ним тоже.

— Я не сомневался. Деньжат хоть заработаешь на свою Индию. Да?

— Ну да, наверное.

— Что значит, наверное? Он что, не платит?

— Да нет, Саш, все нормально, платит. Все о’кей. Ладно, иди танцуй.

— Маму с папой от меня поцелуй. Скажи, я позвоню, как только возможность будет.

— Да уж, ты позвони. Я думаю, возможность представится, как только ты захочешь.

— Да, да, я виноват. Обязательно звякну. Ладно, пока, брат.

Саша выключил телефон, все равно во время шоу не сможет говорить, и не хотелось, чтобы его отвлекали до начала. Одно дело — брат или родители. А другое — московские тусовщики, которые, не переставая, звонили ему, находясь в государственных учреждениях — звонили со стационарного телефона на работе, за который они не платили, ему на мобильный в Италию. Причем так просто, ради разговора. Некоторые не знали, что он за тридевять земель, и на тех он не обижался, а те, кто знал, и все равно звонили… Ну что с ними поделаешь? У него всегда были такие друзья и подруги. Не в их стиле считать деньги, особенно если эти деньги убывали не из их кармана.

Шоу отрепетировали в номере, насколько позволяла площадь комнаты. Внесли некоторые изменения по сравнению с тем, московским выступлением.

И вот он, долгожданный момент. Девушки выходят в ритме румбы, потом — фрагменты музыки Бизе, потом опять румба. Появляется Хосе и в зажигательном танго кружит каждую по очереди. Но с Кармен у него особые отношения и особый танец. Его танго с ней порывисто, страстно, агрессивно. Во время танца он постепенно срывает с нее одежду, и она остается почти обнаженной. Потом Саша исчезает, она танцует одна, и ее пытаются соблазнить двое мужчин. Это Настя и Маша, теперь одетые в мужские брюки и пиджаки, пиджаки чуть распахнуты, на голых телах. Звучит румба, переходящая в танго. Выходит Саша-Хосе, соблазнители рассыпаются, в буквальном смысле слова они падают в разные стороны, и одежда слетает с их тел. Они так и остаются голыми лежать на полу. В то время как Хосе исполняет танец Тореадора с Кармен. Полоска красной материи, которой он размахивает, обвивает Кармен. Одежда Кармен каким-то образом исчезает под материей и падает на пол. Хосе и Кармен, сливаясь в объятиях, размахивают красным полотном, и создается иллюзия чего-то кровавого. Кармен обнажена, и лишь изредка ее тело окутывает красная материя. Свет гаснет, музыка усиливается, и вот уже Хосе, голый по пояс, в черных брюках, держит голую Кармен на руках. Зажигается свет. Музыка умолкает, Кармен на руках у Хосе, черные волосы падают ему на колени.

Гром аплодисментов, цветы — всем: Ане, Маше, Насте, Саше. Они уходят за кулисы, но им еще долго приходится принимать поздравления и приглашения отметить с ними этот ошеломляющий спектакль, который они сейчас показали. Они принимают приглашение синьора Ринато и его гостей и вскоре сидят за их большим столом, выслушивают множество комплиментов и теперь, уже не опасаясь ни за что, пьют вкусное вино и едят вкусное, ароматное мясо со спагетти. Саша рассказывает итальянцу помоложе — остальным не меньше пятидесяти, а этому лет сорок — о том, как он работает в Москве, как танцует, как играет в рок-группе «Корни травы». Его нового знакомого зовут Антонио. Когда артисты чувствуют неимоверную усталость и собираются откланяться, Антонио вдруг делает им интересное предложение.

Ему через три дня исполняется тридцать пять лет (а Саша думал, все сорок). Многие итальянцы выглядят старше, возможно, за счет той солидности, к которой они стремятся, правда, не всегда, на взгляд Саши, успешно. Свой тридцатипятилетний юбилей Антонио хочет отметить так, чтобы он запомнился ему на всю жизнь. Он почему-то считает, что 35 лет — это ровно полжизни. Зря ты так себя программируешь, говорит ему Саша. Но тот не слышит его. Все уже достаточно много выпили, и каждый слушает только себя. Но к предложению Антонио не прислушаться нельзя.

Он живет между Турином и Миланом, совсем недалеко от них, от Вивероны, километрах в пятидесяти. Антонио приглашает их к себе на день рождения, Сашу и его очаровательных танцовщиц, и просит, чтобы они исполнили на его юбилее этот номер, ну, и, конечно, стриптиз. Он часто видел стриптиз в ночных клубах Италии, но всегда оставался к нему равнодушным. А сегодня ему впервые понравилось. У него последнее время проблемы с потенцией, сказал он Саше по секрету. А вслух сообщил, что после шоу девушек он возбудился так, что может удовлетворить самых горячих гетер. В этот момент он посмотрел на каждую из танцовщиц по очереди, но девушки сделали вид, что не заметили намека Антонио. Никакой итальянец, даже красивый и богатый, им не был нужен. Все, что было нужно им в жизни, у них и так имелось. За это Саша их и любил. За легкость, любовь к себе и… к нему. И за то, что деньги для них вовсе не были главным в жизни. В отличие от всех остальных стриптизерок из его клуба.

Но Антонио нисколько не обиделся. Он и не рассчитывал ни на что. Он продолжал петь им дифирамбы, сказал, что их испанское шоу было очень эротично, но действие и танец отвлекли от возбуждения. Это было не менее, если не более прекрасно, чем их стриптиз, сказал Антонио. И, наконец, перешел к главному. Да, он приглашает всю четверку на день рождения, где они выступят, попразднуют с ним и с его друзьями и получат гонорар две тысячи евро.

Отказываться от такого предложения было глупо, это понимали и Саша, и девушки, но чтобы сохранить солидность, молодой человек сказал, что благодарит за предложение, но они должны его обдумать, решение у них принимаются коллегиально, а ответ Антонио они дадут завтра, перед отъездом. Когда они уезжают? В десять утра от отеля «Краун». Вот его телефон, он будет ждать звонка. Антонио обещал лично их проводить к отелю. На этом и распрощались.

Их проводили до отеля, и только войдя в лифт и дождавшись, пока дверцы закроются, все четверо хором закричали ура и бросились обнимать и целовать друг друга. Они не заметили, как открылись двери лифта, и, когда обернулись, увидели итальянскую пару среднего возраста, которая с улыбкой наблюдала за ними. Не переставая блаженно улыбаться, они поздоровались, вышли в коридор и, еще раз поцеловав друг друга, разошлись по своим номерам — ни на что, кроме сна, сил ни у кого не было.

Утром Антонио, как и обещал, ждал их в холле. Микроавтобус с водителем Педро был наготове, и, когда они подошли и поздоровались с Антонио, в этот момент на черном «Мерседесе» приехал синьор Чезаре, и начались объятия и благодарности. Гонорар он вручил Саше еще вчера и сегодня приехал только для того, чтобы проститься со своими новыми русскими друзьями. Он сказал, что, когда они закончат по контракту выступления в «Макамбо», он обязательно выделит в своем ресторане день или больше для их выступления. Этого хочет не только он, этого хотят все его посетители. А в будущем, может, он организует им какие-нибудь гастроли, если у них большой репертуар. Репертуар имеется, сказал Саша, и к гастролям они всегда готовы.

Антонио повторил свое приглашение на юбилей, и Саша ответил, что, посовещавшись со своими артистками, он решил принять предложение и будет рад поздравить Антонио на его вилле. Решено было созвониться накануне юбилея. Антонио пришлет за ними машину.

Обратная дорога показалась еще красивее и еще короче. Наверное, потому, что ехали домой. Пока они ехали, Саше позвонил синьор Ринато. Поблагодарил за триумфальное выступление и сказал, что ждет их сегодня вечером на ужин. Сегодня у них выходной, но положенный гонорар за этот день они все равно получат.

Саша ехал на переднем сиденье микроавтобуса и думал о том, как легко и как счастливо все складывается в его жизни. Единственное, наверное, чего нет, — это глубины. Вот и группу он забросил. И песни не пишет. Но зато он впитывает райскую жизнь. Одно время он увлекался буддизмом и много читал о реинкарнации. Может быть, в прошлой жизни он был монахом, жил в монастыре, подвергал себя аскетизму, лишениям? А теперь вот ему вознаграждение за это — теперь он должен вволю натусоваться, вволю заниматься сексом и всеми остальными плотскими радостями. Пусть все течет как течет. Не стоит напрягаться. Что Бог ни делает — все к лучшему. И если Бог считает, что я должен жить в раю, значит, так и есть. Эти мысли привели Сашу в полную гармонию с самим собой, он обернулся назад и посмотрел на девушек. Аня положила голову на плечо Насте и обе спали. Мария смотрела в окно, но, увидев, что Саша оглянулся, подмигнула ему, поцеловала ладошку и сдула с нее воздушный поцелуй.

12

Террористический акт на рынке в Грозном прямо накануне отъезда Гульсум не восприняла никак. Эта информация, она слышала ее по радио и потом обсуждения на улицах, не вызвала у нее никаких эмоций — ни положительных, ни отрицательных. Она никогда не интересовалась политикой, брат даже упрекал ее за полное равнодушие. Тебе бы только твои книжки читать, а о нашей независимости ты вообще не думаешь, говорил Исмаил. Гульсум думала о независимости, но только не о политической, она думала о независимости личности от каких бы то ни было на нее посягательств. Даже когда 9 Мая убили президента Кадырова на стадионе, ей, по сути, было все равно. Кто будет руководить ее республикой — Кадыров, Гантамиров или Масхадов, — ее не волновало, лишь бы была мирная жизнь и интересная работа.

И теракт на рынке интересовал ее только постольку, поскольку в результате могла быть отменена ее поездка в Москву. Но перемены после этого теракта в Грозном отозвались эхом в Гудермесе, и Гульсум не могла их не заметить. Солдаты федеральных войск и милиция чаще останавливали прохожих, проверяли документы и обыскивали каждого второго. Солдат, который всегда провожал ее взглядом около дома, решил остановить девушку. Неужели у меня подозрительный вид, подумала Гульсум. На шахидку, на террористку я вроде бы не похожа, по крайней мере пока. Может быть, со временем черты террористки проявятся в моей внешности, но пока по моему внешнему виду, по одежде этого не скажешь. Я одета вполне нейтрально. Но вскоре она поняла истинную причину желания обыскать ее.

Солдат остановил Гульсум, проверил документы, а потом, нагло глядя ей в глаза, присел, провел руками по бедрам, как будто тщательно обыскивая ее. Его руки обняли ее ногу в плотно облегающих синих джинсах, полезли выше. В этот момент солдат поднял голову и попытался поймать взгляд Гульсум. Но этого ему не удалось, она равнодушно смотрела куда-то вдаль. Он таким же образом обхватил левую ногу, слегка сжал ее и опять, медленно ощупывая, поднял руки снизу вверх. Встал, попросил поднять руки, и провел руками по ее бокам. Гульсум была в тоненькой кофте, и то, что у нее под ней ничего нет, было видно невооруженным взглядом. Но солдат ничего и не искал.

— Что в рюкзаке? — спросил он, хотя именно с рюкзака и надо было начинать обыск, если он действительно подозревал бы девушку.

— Продукты. Сыр, хлеб, овощи, сок, — спокойно ответила Гульсум. — На этот раз Гульсум посмотрела ему в глаза. Солдат вдруг неожиданно покраснел. Гульсум дернула плечом, чтобы снять рюкзак, но солдат сделал резкий отрицательный жест рукой: не нужно.

— Про теракт слышала?

— Да, слышала.

— Вот поэтому и обыскиваем всех, — солдат говорил не спеша, как будто ждал, что девушка поддержит разговор. — Сейчас Грозный вообще на чрезвычайном положении, террористов ищут, уже трех человек взяли. — Гульсум не отвечала. — Ладно, иди и поаккуратней, сама знаешь, какое время. Пять человек погибли и восемь раненых, — сказал солдат. Гульсум смотрела ему в глаза. Она о чем-то задумалась и впала в минутный транс. — Иди, Гульсум, домой, — сказал солдат, и она очнулась, услышав свое имя, как будто доносящееся издалека. Откуда он знает, как меня зовут, подумала она. Ах, да, паспорт…

Она быстро прошла к своему подъезду. Завтра она отправляется в путь. Что ей нужно взять с собой? Ничего, кроме самой необходимой одежды и документов. Ключ от квартиры, адрес. Этот район Москвы она знала прекрасно, там был театр «Вернисаж», где она однажды сидела в зале рядом с артистом Банионисом, который играл в одном из ее любимых фильмов Андрея Тарковского «Солярис». Неподалеку был и Дом кришнаитов с большим эзотерическим магазином, в котором она покупала ароматические палочки, фенечки, недорогие серебряные колечки, кожаные браслеты и дешевые, но очень изысканные индийские платья. Теперь она будет жить неподалеку и готовиться к террористическому акту, который должна совершить на рок-фестивале.

Борис дал задание войти в рокерскую тусовку. Но как она это может сделать? Никого из университетских друзей она вмешивать в это дело не хочет. Она даже не будет никому звонить. В принципе познакомиться с музыкантами несложно. И это при правильной тактике не составит для нее большого труда. Заодно она попрактикуется в том, чего никогда не делала. С точки зрения Катрин, это очень полезная техника. Надо прийти в какой-нибудь ночной клуб на рок-концерт известной группы, в такой клуб, совсем небольшой, камерный, где музыканты играют прямо перед тобой, где они полностью доступны. Сегодня таких заведений в Москве немало — «Бункер», например, или «Китайский летчик Джао Да». В таких маленьких клубах рокеры легко идут на контакт с кем угодно, они вообще легко идут на контакт, но на больших концертах от публики, от фанатов их охраняет милиция. А когда все рядом и нет никакой охраны, никакого ажиотажа… И тем более если красивая оригинальная девушка с восточной внешностью проявляет явный интерес к их творчеству… Познакомиться, пококетничать в меру, так, чтобы оставался стиль восточной, недоступной, загадочной женщины. Рано или поздно музыкант сам проявит активность, и вот тогда — закрыться от него, увиливать. Успех обеспечен. Через пару дней рок-музыкант, которого она сама выберет, будет полностью в ее власти. Раньше она никогда не практиковала такое поведение, но она знала, что у нее получится. Было интересно ощутить себя в новой роли, полностью заменить свою личность. Так становилось легче жить, легче воспринимать свое задание и свою цель, которую она перед собой поставила, когда решилась отправиться в лагерь, цель, которая время от времени куда-то ускользала от нее. Жизнь начинала напоминать какое-то нереальное абсурдное приключение. Алиса спустилась глубоко в Зазеркалье.

Гульсум посмотрела в окно, где двое солдат обыскивали мужчину, потом он вырвался и побежал, они стали стрелять ему вслед. Ранили, он упал, они подбежали, и один со всего размаха ударил раненого ногой в грудь. Гульсум равнодушно смотрела, как солдаты избивали раненого мужчину, потом отошла от окна и, открыв холодильник, стала думать о том, что она приготовит на ужин.

Борис больше не звонил, да они и не договаривались. Наверное, после взрыва на рынке отсиживается где-нибудь в своей норе, подумала Гульсум. В Москве ей еще наверняка предстоит с ним встретиться, и не раз. А скорее всего не только с ним. Пока же она будет довольствоваться обществом Елены.

С Леной они ни о чем не договаривались. У обеих билеты на руках, значит, они встретятся только в поезде. Если у них вообще места в одном купе и в одном вагоне. Этого Гульсум не уточнила, ей было все равно. Итак, в Москву, в Москву!

Она легко поймала машину, но водителя пришлось уговаривать, пришлось торговаться. Вид у него был не очень благообразный, и Гульсум решила не обещать большие деньги, мало ли что.

— Во Владикавказ? Да все дороги перекрыты после теракта, нет, не поеду.

— Перекрыты, и что, не пускают? — спросила Гульсум, уверенная в том, что через минуту она сядет в машину и поедет, несмотря ни на что.

— Не пускают, да еще и неприятности у меня могут быть.

— Какие? — спросила Гульсум.

— Не важно.

Водитель не уезжал, как будто чего-то ожидая, и Гульсум сказала:

— У меня билет на поезд, нас с ним пропустят. И я заплачу.

— Билет? Куда? — удивился водитель.

— В Москву, я там учусь.

Водитель задумался.

— А сколько заплатишь?

— А сколько надо?

— Ну, минимум баксов сто пятьдесят.

Гульсум сделала удивленное лицо, как будто это было неимоверно дорого, и особенно для нее.

— А что ты думаешь, нет, дешевле не поеду, рисковать не хочу.

Гульсум опять сделала вид, что мнется, раздумывает, и в конце концов после тяжелой внутренней борьбы за неимением других вариантов ей приходится согласиться.

— Ладно, заплачу. Правда, это почти все мои деньги.

Она села на переднее сиденье, захлопнула дверь «восьмерки», и водитель резко тронул с места. Он включил радио. Говорили о террористическом акте на рынке в Грозном.

Водитель молчал, Гульсум тоже не хотела обсуждать эту тему. Да и обсуждать тут было нечего. Дело было настолько темным, даже Гульсум это знала, в Чечне столько кланов, столько тэйпов, столько бандитов, что неизвестно еще, чьих рук это дело. Водитель, похоже, придерживался того же мнения.

Их остановили на посту, проверили документы, спросили, зачем они направляются во Владикавказ. Гульсум показала билет на поезд и свой студенческий. Их пропустили. Водитель с интересом посмотрел на девушку:

— Ты учишься в МГУ?

— Да, — сухо ответила Гульсум. Меньше всего ей хотелось сейчас обсуждать перспективы своего московского образования. Но водитель и не продолжил беседу. Он опять надолго замолчал. По радио зачитывали список погибших на рынке. Гульсум равнодушно слушала. И вдруг она услышала имя и фамилию, до боли ей знакомую. Кто это? Да это же Рустам, ее одноклассник. Рустам Манукаев. Она после школы видела его только один раз. Он уехал учиться в художественное училище в Санкт-Петербург и приезжал, как и она, только на каникулы. Рустам был влюблен в Гульсум, любил ее неразделенной любовью и только после школы, когда поступил в училище, видимо, отвлекся от этого чувства. Гульсум была и приятна, и немного тягостна его любовь. Она не могла ответить на нее, Рустам не был мужчиной ее мечты. Дружить она с ним хотела, но попытки дружбы с ним всегда оканчивались требованиями с его стороны более высокими.

Но сейчас, когда Гульсум узнала о его гибели, знакомый комок вновь подкатил к горлу. И первый раз она решила не ликвидировать боль никакими специальными техниками, никакими уходами в Зазеркалье. Ей почему-то хотелось до конца пережить это горе. Она всю дорогу вспоминала и вспоминала их школьные прогулки с Рустамом, то, как он пытался ее обнимать, целовать, как она мягко отказывала ему, как он огорчался. Когда они окончили школу, он написал ее портрет и подарил ей. Портрет остался в доме в Грозном. Гульсум казалось, что Рустам идеализировал ее, что она вовсе не была такой возвышенной, какой он ее себе представлял, она чувствовала себя гораздо более приземленной.

Она не замечала, как слезы лились по ее щекам. Водитель увидел это и сочувственно спросил:

— Погиб кто-то из близких?

— Одноклассник, — собравшись духом, ответила Гульсум и вытерла слезы рукавом джинсовки.

Водитель понимающе кивнул и вздохнул.

Они приехали на вокзал, и водитель предложил помочь.

— Да нет, спасибо, не надо, у меня мало вещей, — сказала Гульсум и протянула ему сто пятьдесят долларов. Он быстро убрал деньги в карман и спросил, чем еще может ей помочь. Гульсум поблагодарила, сказала, что у нее все в порядке, и водитель удивился — только что перед ним была грустная девушка, у которой погиб одноклассник, и она плакала, вспоминая его, а теперь перед ним деловая, спокойная, расчетливая девица, которая думала о том, как сядет в поезд, о своих дальнейших делах. Ни следа печали на ее лице. Прагматичная современная молодежь, решил водитель и пошел искать попутчиков, чтобы не ехать обратно вхолостую.

Лена была в голубой маечке, надетой без лифчика, и ее большая грудь привлекала заинтересованные взгляды мужчин и осуждающие — женщин. Легкие летние брючки в обтяжку, по последней моде, сумка кожаная, фирменная, с большим количеством карманов и раза в три больше рюкзака Гульсум. Таких девушек, как она, часто можно видеть в аэропортах на рейсах в Египет, Турцию или на Канары. Когда Лена увидела рюкзачок Гульсум, она прыснула:

— Это что, все, все твои вещи? А где же вечерние платья?

— Зачем? — удивилась Гульсум. Они даже не поздоровались, подумала она.

— Ну как зачем? Для ночных клубов, театров и светских приемов, — усмехнулась блондинка. — Да ладно, Гульсум, шучу. Здравствуй, как жизнь.

— Здравствуй, нормально.

— У нас одиннадцатый вагон. Пошли. Ух, слава богу, хоть в нормальную жизнь едем. Как они достали со своей войной! — Это говорит снайпер, для которого война — главное средство для заработка немаленьких денег, подумала Гульсум.

Они вошли в купе, одна полка нижняя, другая верхняя. Гульсум сразу сказала, что может на верхней — на верхней полке была хоть какая-то изоляция от общения, которое волей-неволей возникает в купе. Лена не стала отказываться от нижней. Только они успели положить сумки под нижнее сиденье, как в вагон вошла пожилая пара. Ну и хорошо, подумала Гульсум, не будет ни лишней тусовки, ни лишних разговоров. Лену, напротив, появление в их купе стариков слегка разочаровало. Но ненадолго. У нее на дорогу были планы развеяться. Она достала из сумки бутылку кофейного ликера «Бейлис» и поставила на столик.

— Выпьем по глоточку? — подмигнула она Гульсум.

— Не сейчас, может быть, позже. Сейчас не хочу, спасибо.

— Ну, как знаешь, — сказала Лена, нисколько не обидевшись. Достала из сумочки пластиковый стаканчик, открутила крышку бутылки и налила себе полстакана. Не пристает, не уговаривает, с ней легко, с облегчением отметила Гульсум.

— Мой любимый ликер. Давно мечтала: сяду в поезд, буду пить «Бейлис» и ни о чем не думать, по крайне мере во время дороги. — Она сделала глоток. — Ох, кайф! Давай налью. — Гульсум отказалась, залезла на верхнюю полку и открыла детективный роман на английском языке.

Поезд тронулся.

13

Сначала Дима всерьез не воспринял сообщение о том, что он должен отбыть в Москву для посещения известного учреждения на Лубянке. Ну, съездит, опять помучают одними и теми же вопросами, но в конце концов отпустят, и он вернется в Гудермес. И так бы он и оставался в счастливом неведении, если бы не милиционер, которого он недавно оперировал. Он пришел к Диме и рассказал ему по секрету, что есть информация о том, что доктор Дмитрий больше работать у них не будет. У лейтенанта друзья в местном ФСБ, и они сообщили ему, что доктора отзывают. Причина — пребывание в плену у боевиков, и не только это. Диму слишком любили и слишком уважали в Гудермесе. Он стал слишком яркой фигурой, слишком яркой личностью. Такие люди здесь были не нужны. Положение тут серьезное, кругом боевики, бандиты, а Дима лечит всех. В общем, такой Иисус Христос тут не нужен. Так что, как это ни печально, но доктор Дмитрий дорабатывает последние дни на их земле. Но они, горцы, не забывают добро. И если в жизни Димы случится беда, они всегда придут ему на помощь, в любых условиях, что бы ни случилось. Они сделают все возможное и обязательно помогут ему. У него здесь остались друзья на всю жизнь, пусть он об этом никогда не забывает.

Все это звучало очень трогательно, и слышать Диме было приятно, но весть о том, что он должен покинуть госпиталь, не радовала его. Он полностью верил лейтенанту Мустафе, у него не было причин ему не верить: новости тут распространялись мгновенно. Конечно, срок его командировки скоро все равно окончится, но пока он еще не вышел, как же он оставит бригаду, как они будут работать без него? Наверное, им пришлют другого врача, незаменимых нет, с грустью подумал Дима. На душе было так хреново, он растерянно смотрел на Мустафу, думал о том, что ему делать сегодня, вроде бы все операции завершены. И вдруг принял нестандартное для себя решение. Мустафа уже собрался уходить, как он вдруг положил ему руку на плечо и сказал:

— Мустафа, оставайся с нами.

— В каком смысле? — не понял милиционер.

— Ну, ты сегодня работаешь?

— Работаю. А что? Ради вас, доктор Дмитрий, я отложу любую работу.

— Мы сейчас посидим, как люди. Я позову друзей, и мы выпьем за мой отъезд. Раз уж они так хотят меня отсюда отправить, они не дождутся, что я буду страдать. Мы будем гулять. Сиди здесь. — И Дима выбежал из модуля с криком: — Таня! Самвел!

Испуганная Татьяна тут же явилась. Самвел заканчивает несложную операцию. Но скоро будет, сказала она. А что случилось? Она с тревогой посмотрела на Мустафу.

— Да ничего, отмечать сейчас будем, — сказал Дима.

— Что отмечать? — с опаской улыбнулась Таня. Тон ее любимого главного врача ей совсем не нравился.

— Мой отъезд, — сказал Дима.

— Какой отъезд, Дмитрий Андреевич? Вы меня пугаете.

— Увы, Танюш, меня отзывают. Срок еще не вышел, а уже не хотят, чтобы я дальше работал.

— Это точно? — мрачно спросила медсестра.

— Девяносто девять процентов, — сказал Дима и посмотрел на Мустафу. Тот пожал плечами, он не виноват, что принес такую грустную новость.

Таня отвернулась. Дима понял, что она не хочет показывать, как расстроилась, видимо, даже заплакала.

— Ну ладно, что ты, Танька, не последний раз видимся.

— Последний, — уверенно ответила медсестра.

— Откуда такая обреченность? Разве мы не можем увидеться в Москве? — спросил Дима, не глядя на медсестру.

— Не можем.

— Ну почему?

— Потому что вы не зовете.

— Я позову.

— Позовете?

— Ну, разберусь в Москве, посмотрю, что там у нас с кадрами, и позову.

Таня обреченно кивала головой.

— Вы не позовете, Дмитрий Андреевич, но я все равно буду ждать.

Через полчаса все уселись за стол. На столе была водка, сырокопченая колбаса, сыр, жареное мясо, картошка, помидоры, огурцы, зелень. Но ужин проходил, как на поминках, говорили мало и в основном на отвлеченные темы, никто не хотел касаться Диминого отъезда, никто как будто не хотел признаться себе в том, что они останутся без главного врача. Тема для разговора нашлась — последний теракт на рынке. Мустафа рассказал о версиях, сказал, кого задержали.

Выпили две бутылки водки, поели, поговорили и разошлись. Дима обнялся с Мустафой, и тот оставил ему свой телефон и адрес. Дима тоже дал лейтенанту гудермесской милиции свои координаты.

Еще четыре дня главный врач Дмитрий Андреевич Кочетков работал в госпитале в Гудермесе. На следующий день после сообщения Мустафы случилось ЧП, и Дима не отходил от операционной. В селе Ведено восемь боевиков захватили школу. Учебный год закончился, и детей не было, захватили только само здание, без заложников. Несколько человек из спецотряда ФСБ вступили в перестрелку с боевиками. Бой длился четыре часа, после чего эфэсбэшники все же выбили боевиков из школы. Тут же позвонили в военную комендатуру и сообщили, что все в порядке, что боевики уходят в лес, школа взята. И как будто в ответ на их сообщение прогремела пушечная атака — их обстреляли из тяжелой артиллерии. В результате — один убитый, двое тяжелораненых.

Их привезли в госпиталь к Диме. Он не отходил от них два дня и вернул ребят к жизни — одному сделали сложную операцию на легком, у другого было ранение в области печени.

Дима познакомился с майором ФСБ Евгением Красиковым. Сказал, что уезжает в Москву. Майор огорчился и спросил, в чем причина. Доктор рассказал. Майор объяснил, что, если есть приказ, сейчас сделать ничего не удастся, главное, чтобы по прибытии не было серьезных осложнений. Он сказал, что свяжется с кем надо — связи у него там неплохие — наверху и сделает все возможное, чтобы у Димы не было лишних хлопот. Дима спас ему жизнь, и он перед ним в долгу. Когда Дима ответил, что это всего-навсего его работа, Евгений усмехнулся и сказал, что выручать людей из беды — тоже его работа. И при всем бардаке, который существует в нашей жизни, она не отменяется. Вон и обстреляли их скорее всего свои, он приехал сюда, понятно, не за деньгами, а за тем, чтобы налаживать нормальную жизнь. И даже если это невозможно, как считают многие, он все равно будет биться лбом об стену. Только так в жизни что-то можно изменить, только так.

Это знакомство Диму приободрило, и уезжал он не с таким упадочническим настроением, какое было, когда он узнал от Мустафы, что больше сюда не вернется. Он еще не знал тогда, как помогла ему та операция, как поможет вскоре майор Красиков.

Димины проводы напоминали проводы отца на фронт во время войны. Он был чуть ли не самый молодой в бригаде, моложе только медсестры, но выступал истинным лидером, с ним было спокойно и несуетливо, он всегда был весел, даже когда падал с ног от усталости. И вот он уезжает. Кто придет на его место, неизвестно, скорее всего хороший человек и профессионал, плохие в медицине катастроф не работают, и все же это была огромная потеря. Коллеги бодрились, но даже мужчины с трудом сдерживали слезы. А медсестры — те и не пытались их сдерживать. Девушки во главе с Татьяной рыдали в три ручья. Дима с трудом уговорил их покинуть его и не устраивать на вокзале проводы на фронт. Тем более что ехал он в Москву, это они оставались в Чечне. Он дал всем слово, что после их возвращения они обязательно встретятся в столице, что он всем обязательно позвонит. И когда приедет, тоже позвонит, ответил он на вопрос Тани, которая спрашивала без всякой надежды.

Когда они покинули перрон, Дима облегченно вздохнул и вошел в вагон. Чтобы развеять мрачное настроение, оставшееся после проводов, он достал спутниковый телефон и позвонил родителям. Подошла мама. Услышав его голос, она закричала:

— Димочка, ты жив, что с тобой?

— Мамуля, успокойся, я еду домой.

— Домой? Не может быть… — Татьяна Николаевна как будто до конца не верила словам сына. — Какое счастье! Подожди, — ее голос вдруг стал тревожным, — а почему так рано? Ты же должен был вернуться через три недели. Что-то еще случилось?

— Да так, кое-что, ничего серьезного. Приеду — все расскажу.

— С тобой все в порядке? Ты ранен? — не успокаивалась мама.

— Все в порядке. Я полностью здоров, не волнуйся. И Пашке позвони.

— Тебя встретить?

— Да зачем? Не нужно.

— Нет, Паша тебя встретит. И сразу приедете к нам. У тебя дома ничего нет, поешь, помоешься, а потом поедешь домой, хорошо?

— Ну, хорошо, мама.

— Какой поезд? Скажи номер.

Дима назвал.

— Паша тебя встретит. Значит, завтра вечером ждем.

— До завтра, мам, целую, и папу поцелуй. Как он?

— Все хорошо, Димуля, только за тебя все волновались.

— Ну, ладно, пока.

Дима нажал кнопку отбоя, иначе разговор продолжался бы бесконечно. Спутниковый телефон у меня конфисковать забыли. А может, подарили? Вряд ли. Наверное, в ФСБ отберут, подумал он.

Спутниковый телефон… С чем-то приятным он у него ассоциировался. Ах, да, Гульсум. У нее тоже был такой телефон. Все-таки, наверное, она из богатой чеченской семьи. Такие семьи он видел и в Грозном, и в Гудермесе. Она обещала позвонить ему. Позвонит? Как бы он этого хотел! Она сказала, что учится в университете на искусствоведческом. Значит, можно найти ее в университете. Но сейчас лето, сессии окончены. Значит, только в сентябре. Не скоро. Но может быть, она все-таки позвонит ему?

Поезд тронулся. Дима развалился на полке и впервые за время пребывания на Кавказе открыл книгу. Он целый месяц не мог сдвинуться с первой главы романа Харуки Мураками «Охота на овец». Он столько слышал об этой книге, что иногда ему казалось, что он ее уже читал. Но вот наконец-то он познакомится с этим автором по-настоящему, и никто ему не сможет помешать. В его распоряжении целый день, ночью он будет спать, и еще целый день.

Как приятно жить экзистенциальными проблемами его японского ровесника в Токио, который едет в Саппоро затем, чтобы найти какую-то мифическую овцу. А куда едет он, Дима, и зачем? Ну, во-первых, он едет домой, и это уже неплохо. Там его ждет работа, скоро приедет Михайлов и, возможно, позовет его к себе, ведь он оправдал его доверие в Чечне. ФСБ не в счет. С ФСБ он как-нибудь разберется. Не зря же он оперировал их сотрудников. Да и Михайлов с президентом чуть ли в дружеских отношениях. Все будет о’кей, надо верить только в это. А пока — Токио, Мураками, и пошли все…

14

Да, что-то меня круто понесло с этим психологом, думал Сергей Кудрявцев, сидя в клубе «Кошки» на своем любимом незаметном месте. Кочетков, безусловно, парень способный, вон как раскрутил меня. И перемены, безусловно, есть. Прошли жуткие перепады настроения от приступов удручающей скуки до болезненного возбуждения. Он вспомнил садистский секс с Ириной, поморщился и решил сделать ей какой-нибудь подарок. Закончит выступление, и надо ее позвать, посидеть с ней, может, потом заняться любовью, только не так, как последний раз, помягче.

Но что он наговорил психологу? Зачем? Что, ему от этого стало легче? А ведь и правда, стало легче, и свечку он поставил. Но то, что об этом знает еще один человек, Сергею не нравилось. Из людей, которые окружали его в те времена, иных уж нет, а те далече. И вот теперь знает психолог. Он, конечно, человек неопасный и не вращается в кругах, где могут использовать эту информацию, а вдруг? Все может быть. Завтра к нему придет еще один бизнесмен, или он напьется с кем-нибудь из друзей, кто вращается в его, Сергея, тусовке. Что знают двое — знает свинья. Какой же он все-таки идиот, что рассказал ему все это! Что теперь делать? Убрать его? Это, конечно, несложно, но жалко. Он реально начал помогать ему справиться с депрессией. А то чуть ли не спиваться стал. Какая-то чернуха внутри его еще по-прежнему гнетет, но меньше, а когда приходит на сеансы к Кочеткову, она вообще исчезает. Неужели придется избавляться от Павла? Жаль, жаль… Но по крайней мере не сейчас, надо, чтобы он еще помог ему. Не зря все-таки американцы, даже среднеобеспеченные, не говоря о богатых, имеют личного психоаналитика. Американцы не дураки, просто так деньги платить не будут. И они наверняка рассказывают своим психоаналитикам все. И вряд ли потом убивают их, точно, не убивают. Но у нас, к сожалению, не Америка.

Да что я мучаюсь? Надо хотя бы позвонить ему. Он набрал номер Павла. Сергею сразу показалось, что «алле» сказал не Павел, а кто-то другой. Ну вот, пожалуйста, он живет не один. На голубого вроде бы не похож, друзья обычно трубку не снимают, брат в Италии. Кто же это? Да это уже шуги, он, наверное, ошибся, решил Сергей и спросил:

— Павел?

— Нет, это не Павел, секунду, я сейчас его позову.

Ну, вот тебе, здрасьте. С кем-то пьянствует, очень близким, раз доверяет взять трубку. И, возможно, рассказывает ему обо мне.

— Да, — услышал Сергей голос Павла.

— Здравствуйте, Павел, это Кудрявцев.

— Здравствуйте, Сергей.

— Я что звоню, Павел… То, что я вчера говорил, было очень давно и почти неправда. Ну, в общем, забудьте.

— Хорошо, — голос ровный, спокойный. — Не волнуйтесь, Сергей, у психологов, как у священников, тайна исповеди.

— Считайте, что не было никакой исповеди. Это я так, ну, в общем, я уже не помню, где правда, а где мои больные фантазии.

— Ясно. Конечно, Сергей, можете об этом больше не думать. Не волнуйтесь.

Это ты должен волноваться, а не я, подумал Кудрявцев. Должен, но, судя по голосу, совершенно не волнуешься. Вряд ли ты не понимаешь, какие серьезные вещи я тебе рассказал. Почему же тогда не волнуешься? Хотя психологи, наверное, в совершенстве владеют искусством управлять собой.

— Ну, тогда до встречи? Как договорились? — постарался сказать Сергей бодрым голосом.

— Конечно, жду вас, — ответил Павел. — До свидания.

Кто же все-таки у него трубку в квартире поднимает, что за мужик? Надо выяснить. И Сергей позвал Игоря, и дал срочное задание выяснить, кто у его психолога дома. Через полчаса Сергею доложили, что у психолога в гостях брат, вернулся из Чечни. Вот как, а я переживаю, подумал Сергей. Это тот самый, которому я помог, я же звонил. Это неопасно. Но в любом случае, так нельзя жить, все время чего-то опасаясь, с этим надо что-то делать.

Ирина закончила выступление, и Сергей сделал ей знак, чтобы она присоединилась к нему. Девушка кивнула, но довольно холодно, это Сергей отметил, ничего, сейчас реанимируем. Стоило ему только посмотреть по сторонам, как тут же сбоку вырос официант, он внимательно следил за всеми движениями Олигарха. Сергей заказал Ирине форель, овощной и фруктовый салаты, шампанское «Брют» — все, что она любила. Когда она села за столик и он открыл рот, чтобы извиниться перед ней — он решил сделать это непременно, с него не убудет, — заверещал телефон. Сергей подумал, что отвечать не будет, каким бы важным разговор ни был, но, увидев на определителе международный код, нажал кнопку приема.

— Господин Кудрявцев? — говорили без акцента.

— Да, я слушаю.

— Вас беспокоят из Милана, с киностудии. Меня зовут Серж Цукерман. Я кинорежиссер. Мне вас рекомендовал синьор Ринато.

— Здравствуйте, Серж, я весь внимание.

— Я звоню по поводу ваших танцовщиц. У меня к вам предложение.

— Шоу-группы под руководством Александра Кочеткова, — уточнил Сергей.

— Кочеткова? Ах, да, он с ними танцевал.

— Он представляет в Италии их интересы. Он мой наемный директор, менеджер.

— Значит, все переговоры вести с ним?

— Если по поводу новых контрактов, то, нет, переговоры вести со мной. Но они работают вместе, он представляет их интересы. Считайте, что он мой заместитель, но в крупных коммерческих контрактах решаю я.

— Понятно. Я хотел приобрести у вас группу для съемок.

— Приобрести — совсем? — удивился Сергей.

— Именно так, совсем. И мне нужны только девушки.

— Что это за съемки? — Сергей начинал догадываться, к чему клонил режиссер. Наверняка какое-нибудь подпольное порно, а может, и того хуже, снап-кино, где по-настоящему убивают и насилуют, иначе зачем тогда покупать совсем. Можно заключить контракт на длительный срок.

— Ну, по телефону не расскажешь, — засмеялся режиссер. — Вы же понимаете, это долгий разговор. Творческий процесс по мобильному телефону…

— Понятно, — перебил Сергей. — Тогда приезжайте, поговорим в Москве. Я в Италию в ближайшее время не собираюсь.

— Я пришлю к вам своего агента, — сказал Цукерман.

— Присылайте. Запишите телефон, пусть свяжется с моим человеком, его встретят, примут, и мы с ним поговорим.

— О’кей, записываю.

Сергей продиктовал телефон помощника.

Хотят купить лучших моих девушек, губа не дура. Дешево я их не отдам, замены им нет. В отличие от остальных, они умные, в них есть шарм, которого нет в остальных, ди-джей не дурак, что выбрал их. У него хороший вкус. Они умеют смотреть так, что это возбуждает. Они могут завести, даже не раздеваясь, одним своим взглядом. И держатся всегда как королевы. А все остальное — деревня, провинциальные девушки. С ними еще работать и работать. А может, и бесполезно. Они как были плебейки, так ими и останутся. Ну, Ирина, пожалуй, исключение. Хотя с ней тоже скучно. А вот с Машкой, пожалуй, нет, подумал Сергей. И вспомнил о том, что говорил ему психолог по поводу женщин. Ему тут же захотелось увидеть рыжую Машу. Он даже забыл, что перед ним сидит Ирина и вопросительно смотрит, когда же он все-таки обратит на нее внимание. Сергей подумал о том, что если он продаст Машу, то вообще ее никогда больше не увидит, и решил, что продаст ее очень дорого.

— Ну, здравствуй, — он поднял бокал шампанского и чокнулся с Ириной. — Ириш, ты не обижайся на меня за тот раз. Знаешь, пьяный совсем был, прости дурака, а?

Ирина улыбнулась и кивнула. Даже в полумраке Кудрявцев заметил, что она покраснела от удовольствия. Ну вот, пожалуйста, совсем не интересно. Если бы она плеснула ему в лицо шампанским, это было бы гораздо круче. Это бы его возбудило, он захотел бы ее прямо сейчас, было бы весело. А так… Да, психолог прав. Вот Машка — та могла бы так поступить. И почему он ею не занялся? Как это он ее проморгал? А может, он слишком ее идеализирует? Все они его боятся. Нет, те три, что поехали в Италию с ди-джеем, не боятся. Эх, зря он их отпустил. Ну ладно, продавать, так по-крупному. Посмотрим, что скажет агент этого Цукермана. Неплохо, видно, устроился наш еврей в подпольном кино, раз может присылать агентов для переговоров и даже не интересуется, сколько могут стоить девушки. Если он не дурак, а он режиссер, значит, что-то понимает в искусстве, он должен знать, что это не проститутки и не простые стриптизерки. Это актрисы и притом страшно сексапильные.

А вот ди-джей — он Цукерману на фиг не нужен, это понятно. Если сделка состоится — а для Кудрявцева никогда ничего невозможного не было, ему сразу шли навстречу, — если она состоится, то на фиг ди-джей? Скрипач не нужен. Болевар не выдержит четверых. Ди-джей становится помехой. Он и здесь, в Москве, не нужен, обладающий такой информацией, а там, в Италии, и подавно. К тому же неизвестно, что у него за характер, похоже, он этих девчонок обожает и не захочет просто так их отдавать. Боже, да он же брат психолога! Каким-то неожиданным поворотом судьбы оба брата оказались обладателями его тайн. Ди-джей, правда, еще ничего не знает, но это дело времени. Что, и его убирать? Это уж слишком. А что же делать, если он будет мешать? Его надо как-то устранить. Но уж больно не хочется убивать. Еще неизвестно, чем это кончится для него, Сергея, в моральном плане. Он стал замечать, что его тяготили грехи прошлого, что они связаны с его сегодняшним нездоровым состоянием. После исповеди психологу стало немного легче, но теперь появилась новая проблема.

Что делать с ди-джеем? Ладно, надо подождать гонца из Италии и тогда принимать решение. А пока остается утешиться Ириной, ничего лучше, увы, нет.

— Ну что, киска? Как дела?

— О’кей, — улыбнулась девушка.

— Подруги из Италии не звонили?

— Звонили.

— Расскажи.

— У них там все клево, они там показывают Сашину танцевальную фантазию на тему Кармен.

— И Саша тоже танцует?

— Да, конечно, он классный хореограф и великолепный танцор, он занимался танцами. Но бросил. Он очень талантливый!

— Ты так считаешь? — серьезно спросил Кудрявцев.

— Да, очень, и все его просто обожают.

— И ты? — прищурился, улыбаясь, Кудрявцев.

— Ну, — замялась Ирина, думая как бы лучше ответить, чтобы не обидеть Олигарха. — Он мне нравится, но не в том смысле, что ты думаешь. Ничего, честное слово.

— Да я не сомневаюсь в тебе, Ириш, чего ты.

Она потянулась через столик и поцеловала его. Он с трудом сдержал отвращение. Нет, он ее не хочет. Ни так, ни эдак.

Он сослался на усталость, позвал водителя и, простившись с Ириной, быстро уехал, чем очень ее удивил. Она спокойно доела фруктовый салат, выпила шампанское. Подошла Татьяна — она закончила выступление — и сказала, что ее приглашают с ней и Леной за столик. Хорошие ребята, они только что познакомились, хорошо угощают, денег не жалеют. Первой реакцией Ирины было согласиться, но она вспомнила об Олигархе и отказалась. Он, конечно, вел себя с ней последнее время странно, но у богатых свои причуды. Рисковать связью с ним она не могла. Ей давно недостаточно было заработка на стриптизе, Олигарх ее избаловал, а к хорошему быстро привыкаешь. Грустная оттого, что не может разделить веселье, которое царило за соседним столиком, Ирина поехала домой.

15

За все время моей командировки только в плену и в поезде я по-настоящему расслабился. Дима проглотил весь японский роман, он читался легко и, как ни странно, отвечал многим его сегодняшним мыслям. Он рассчитывал столкнуться с чем-то экзотическим, все-таки японский автор, а неожиданно погрузился во внутренний мир очень близкого ему по духу человека, к тому же герой романа был его ровесником. Только вот такой девушки, с такими красивыми ушами, у Димы не было. Не было и кошки, и как только он прочел «Охоту на овец», ему захотелось ее завести. Но кошка была у брата, вернее кот, который Диму очень любил. Когда он оставался у брата, Трофим всегда перебирался к нему, забирался под одеяло и спал. Дима удивлялся: как можно всю ночь провести под одеялом, без притока воздуха? Но Трофима эта проблема не волновала — он получал удовольствие от жизни в любом ее проявлении. Вот у кого надо учиться, подумал Дима. У Пашиного кота и у этого японца, который так аппетитно, во всех подробностях описывает, как готовить салат, что текут слюнки и тут же хочется взять и начать готовить такое самому. Даже не есть, а именно готовить.

…Ехать оставалось недолго, часа четыре. Пора собираться, хотя вещей у него почти не было, он ведь ехал в теплые края, поэтому одежды взял мало: костюм, джинсы, три рубашки, теплая водолазка и свитер, которые так и не пригодились, всякие мелочи, ну, и японский роман.

Я люблю тебя огромным небом,

я хочу любить тебя руками

под каштановым побегом

в переплетах Мураками, —

пропел он куплет из песни Светы Сургановой. И вспомнил о Саше. Как там наш рокер и танцор поживает в солнечной Италии? Наверное, как всегда, неплохо. Дима совсем не завидовал брату. У них вообще в семье никто никогда никому не завидовал, все могли только радоваться друг за друга. Дима представлял себя на месте Саши в окружении трех красивых танцовщиц в итальянском отеле. Вот он исполняет с ними зажигательный танец, вот гуляет по итальянским городкам, лежит с ними на пляже, в гостинице… Нет, все-таки его фантазия не так богата. То, как заниматься любовью сразу с тремя, Дима представить не мог, как ему этого ни хотелось. Ну что ж, каждому свое: кому Чечня, а кому Турин с Миланом и девушками… Он опять представил брата, развлекающегося с танцовщицами, и опять расплылся в улыбке. Вперед, Шурик, так держать!

Улыбка, которая так и не исчезла с его лица, оказалась очень кстати, потому что в купе заглянула симпатичная проводница и предложила чаю. Дима радостно согласился, и проводница, увидев его сияющее лицо, немного задержалась в дверях. Среди мрачных, озабоченных пассажиров, этот врач — она поняла это еще на вокзале в Грозном — отличался каким-то необъяснимым оптимизмом, жизненная игра била из него ключом, даже когда он лежал на полке и читал книгу. Хотелось смотреть ему в глаза и никуда не уходить. Поневоле собственное хмурое лицо расплывалось в улыбке.

— А к чаю чего-нибудь хотите?

— Хочу, — кивнул Дима.

— А почему не спрашиваете, что?

— Такая девушка, как вы, не может предложить чего-нибудь плохого, — сказал Дима.

Просто, в общем-то, банально, а как приятно, подумала проводница, и как это сказано, каким голосом, с каким вниманием. Вот кому-то повезло… Хотя кольца нет. Может, и не женат… Вряд ли. Такой парень не может быть холостым, просто не может, успокоила себя проводница и пошла за чаем.

Паша стоял на платформе. Братья обнялись.

— А где твои вещи? Это все? — засмеялся он.

— Какие вещи? Вот сумка, — не понял Дима.

— Ах, ну да, тогда было много вещей. Потому что везли весь госпиталь.

— Ну, конечно, а госпиталь там остался, — грустно сказал Дима. Павел заметил эту грусть.

— Но ты же вернешься…

— Боюсь, что нет, — помотал головой Дима. — Меня ФСБ затаскает. Дай бог вообще, чтобы все кончилось хорошо.

— Не бери в голову, все будет нормально. Пошли. Мать с отцом ждут.

Они отошли от вокзала и остановили частника — старую «шестерку». Брать такси на вокзале даже с Пашиными нынешними гонорарами было ненужным расточительством: таксисты, видимо, считали, что на Курский вокзал прибывали пассажиры из Монте-Карло.

У родителей просидели допоздна, оставаться у них Дима не стал, ему хотелось еще поговорить по душам с братом, и в одиннадцатом часу они заказали такси и поехали в Медведково.

Ночью они сидели на кухне, и Дима описывал подробности чеченского плена. Впереди было много историй, которые он собирался поведать брату — родителям он их не рассказывал, он жалел мамины нервы: вопрос о его возвращении оставался открытым. Вот откажут ему, тогда уж все и изложит. Когда история его похищения была закончена, он глубоко вздохнул:

— Вот только сейчас я почувствовал, как устал, — сказал он, — как все накопилось.

— Я пойду постелю, попей пока чайку, — Павел отправился в комнату.

Зазвонил телефон.

— Возьми, Дим! — крикнул Павел из комнаты. — Скажи, сейчас подойду.

Дима услышал удивленный голос: не привык, что, кроме Паши, может еще кто-то подойти, тем более мужчина. Павел взял трубку и начал успокаивать звонившего: не волнуйтесь, тайна исповеди и прочее. Вот тоже работа, подумал Дима, звонят ночью с какими-то пустяками. А Пашка так спокойно, так сдержанно успокаивает всяких сумасшедших. Другой бы на его месте давно бы послал. Но нельзя: работа.

— Один богатый клиент, — сказал Павел, увидев вопросительный Димин взгляд, — наговорил с три короба, а теперь жалеет. Боится, что еще кому-нибудь расскажу его секреты.

— Серьезные секреты? — Дима пил зеленый чай, к которому пристрастился в Чечне, правда, там чай был гораздо нежнее и ароматнее.

— Как ни странно, да, но для него, конечно. Я-то, и правда, могу о них забыть на следующий день, мне все это по фигу, их тайны Мадридского двора. Но вот он так не считает, и я начинаю трусить.

— А чего ты боишься?

— Ох, Дима, он мне такого нарассказывал, ну да ладно, черт с ним… Не буду тебя загружать.

— Расскажи, может, я смогу чем помочь. У меня Михайлов есть.

— Тут и твой Михайлов не поможет, и сам президент, наверное, тоже.

— Слушай, ты меня пугаешь.

— Да ладно, пока все нормально, если будет что серьезное, тогда расскажу. Пока убивать меня никто не собирается.

— Да что ты говоришь, Пашка! Что, все так серьезно?

— Пока нет, я постараюсь сам снять проблему, я же все-таки психолог. Ну, а если что, обратимся к твоему Михайлову. Если уж совсем припрет.

— Кстати, странно, меня хотели в Грозненском ФСБ держать, мне по секрету сказали, но после того как я позвонил тебе, сразу отпустили. Причем я знаю, что Михайлов не в курсе, он за границей, оперирует там после землетрясения.

Паша посмотрел брату в глаза.

— Это как раз он, мой клиент, — Павел взглядом показал на телефонную трубку. — У него дружок в ФСБ, так он по крайней мере сказал.

Дима слегка присвистнул.

— Ну и дела!

— Ладно, черт с ними со всеми, пошли спать, завтра еще поговорим. Ты же мне далеко не все рассказал.

— Да, рассказывать можно несколько дней. Там каждый день что-то происходило.

— Ты устал, брат, иди в ванну и приходи ложись. Трофим тебя давно ждет.

— Да, я вижу, — засмеялся Дима. Он взял кота на руки. — А здоровый-то какой стал! Чем ты его кормишь, Паш?

— Да чем, кошачьим кормом, чем же еще. Что я ему, готовить буду специально? Но Катька — та специально ему иногда что-нибудь придумывает, полный разврат.

— Кстати, как она? — крикнул Дима из ванной.

— Все в порядке, завтра, может, увидишь, она обещала днем забежать обедать с нами.

— Если на Лубянке в подвал не посадят.

— Слушай, я сказал: прекрати! Шампунь в шкафчике найдешь, там же и фен, чтобы с мокрой головой не ложиться. — Все, я ложусь.

Дима включил большую струю, налил две крышечки пены и вскоре нежился в горячей ванной, смывая с себя дорожную пыль. Он закрыл глаза и вспомнил тот день, когда к нему приехали две девушки, одна с неудачным абортом. Ах, эти черные глаза, меня пленили… Гульсум… Увижу ли я тебя когда-нибудь? Обещала позвонить. Но они всегда обещают. Нет, она не такая, как все, ей, кажется, можно верить. Ну, если не позвонит, найду ее в МГУ на искусствоведческом. Если она вообще там учится, тут же сказал он себе. Восточная женщина — темный лес.

Спал он до двенадцати. Павел ушел и оставил ему записку, что скоро будет. Дима встал, сделал зарядку — пятьдесят дежурных отжиманий, пятьдесят приседаний и тридцать подъемов для пресса, — принял ледяной душ, побрился и с котом вышел на кухню. Хотелось есть, но он решил подождать брата, а пока по кофе.

Зазвонил его спутниковый телефон. Его номер знали только в ФСБ и в госпитале. Звонили не из госпиталя. Москва, майор федеральной службы безопасности Игнатьев. Он ждет его в 17.00 по адресу… Адрес знакомый. В доме на площади в центре Москвы, где раньше был знаменитый 40-й гастроном, ставший сегодня крупным супермаркетом.

Пришел Паша, увидев грустное Димино лицо, спросил:

— Что, позвонили?

Дима кивнул.

— Ну, ты же был готов к этому.

— Да, но я не думал, что все будет так быстро.

— Они времени даром не теряют. Во сколько?

— В пять.

— Ну, хоть пообедать успеем. Скоро Катерина придет. А пока давай завтракать.

Майор ФСБ Игнатьев был сама любезность. Давно к Диме не обращались с таким почтением. Чай? Кофе? Может, коньячку? От комплиментов и дифирамбов Игнатьева Дима даже почувствовал себя неловко. Майор вел себя заискивающе, как подчиненный ведет себя с крупным начальником. Дима терпеть не мог такого обращения. Он сам ни перед кем никогда не заискивал, будь то хоть министр здравоохранения, и не любил, когда начинали заискивать перед ним. Игнатьев сказал ему, что такие, как он, — гордость России, что только благодаря таким людям держится еще их медицина и признается одной из лучших в мире. Несмотря на ту нищенскую зарплату, да это наша беда, которую платит врачам государство. Даже в Чечне, пусть и тройной оклад, но что такое сегодня тройной оклад, если месячной зарплаты врача не хватит даже на потребительскую корзину? А если мужчина, глава семьи, кормилец…

Все это словоблудие так утомило Диму, что он не выдержал и сказал:

— Товарищ майор, может, все-таки перейдем к делу?

— Ах, да, извините, Дмитрий Андреевич, конечно, к делу.

И тут произошло разительное превращение. Человека как будто подменили. То есть перед Димой сидел все тот же майор госбезопасности Игнатьев, но от того человека, который только что пел Диме дифирамбы и предлагал выпить коньяку, не осталось и следа. Улыбка с его лица исчезла, желваки заиграли, глаза сузились, голос изменился, взгляд стал почти металлическим. Вопросы посыпались безо всякого предупреждения, один за другим, он не давал времени на раздумье. Не хватает только лампы в лицо, успел подумать Дима. Больше ни о чем он не думал в течение минут сорока, он только успевал отвечать на вопросы, на которые уже отвечал в грозненском ФСБ. Только там, в Чечне, они задавались в гораздо более мягкой форме. И к ним прибавились новые темы — совершенно не относящиеся к недавнему пребыванию Димы в Чечне.

Вопросы все про тот же плен.

Кто захватил?

Куда привели?

Сколько их было?

О чем они говорили?

Что просили Диму сделать?

Сколько дали денег?

Чем кормили?

Кого он еще видел в лагере?

Где находился лагерь?

Лечил ли он боевиков до похищения?

Как его коллеги общались с чеченцами?

Кто из чеченцев предупреждал его об опасности?

Что он знает о террористическом акте на стадионе в Грозном 9 мая?

А о взрывах жилых домов в Москве?

Как он относится к теракту на Дубровке?

Что говорил ему об этом Михайлов?

Часто ли он встречается с Михайловым?

В каких они отношениях?

О чем говорят?

Знает ли он его семью?

Дима вышел на улицу выжатым как лимон. Как будто у него высосали всю энергию. Он стоял и тупо смотрел вниз, на Кузнецкий мост, его любимую улицу Москвы. Раньше, находясь здесь, он всегда знал, что делать. Времени у него всегда было мало, и он быстро успевал забежать в эзотерический магазин, который теперь находился в Доме художника, посмотреть на развале новые книги, которые стоили тут порой дешевле, чем в магазине, перебрать кассеты у старичка-коллекционера музыки ретро и обязательно купить одну-две. Старик сам составлял сборники, и подобраны они были с отменным вкусом. Пиаф, Элвис, Армстронг, Хампердинк. И самые лучшие, самые мелодичные и любимые песни. Он спускался ниже по Кузнецкому, забегал на минуту в ЦУМ, чтобы купить хрустящего мороженого, которое продавалось только там и в Цирке на Цветном бульваре. Когда у него вдруг оказывались в кармане деньги, это было, как правило, после какой-нибудь удачной операции, ему оплатили, заранее оговорив сумму (на это начальство закрывало глаза, знало, что иначе вообще никто работать не будет, если не частная практика, слава богу не советское время, когда заставляли коньяк в унитаз выливать), — если у него были деньги, он заходил в кассу Большого театра и позволял себе купить один билет на любимый балет. У спекулянтов, которые сразу атаковали его у театра, он никогда не покупал — он испытывал к ним брезгливость, слишком уж они были далеки по своему поведению от того высокого искусства, на которое продавали билеты втридорога.

Любовь к балету привил Диме Саша, и Дима примерно раз в год устраивал себе такой праздник — покупал за большие деньги билет на классический балет и, сидя в партере Большого, наслаждался каждым мгновением жизни. Пребывая после балета в приподнятом настроении, он часто шел домой пешком, доходил до своей квартиры на улице Алабяна примерно за час. По дороге сочинял стихотворение и вспоминал Маяковского. Владимир Владимирович тоже писал стихи на ходу. Потом из дома звонил братьям и рассказывал, какой он счастливый, как он великолепно провел сегодня время. Они слушали его и удивлялись: почему он ходит один, почему у него до сих пор нет девушки? Странный у них все-таки братец, не от мира сего. Ему бы родиться в XIX веке и быть чеховским врачом, доктором Астровым, тогда врачам платили лучше и уважения к ним было больше.

Хотя тут братья были не правы — Диму уважали все, кто его знал. Он купался в этой всеобщей любви и в своей работе, которую обожал. Он был настоящим трудоголиком. Он все время проводил на работе, хоть рабочий день оканчивался у него в четыре часа. Раньше десяти вечера он из больницы не уходил, а иногда и оставался там ночевать.

Но сегодня, глядя на свой любимый Кузнецкий мост, он не знал, куда пойти, что делать, куда податься. Впервые в жизни у него возникла мысль завалиться в пивной бар и сидеть там и пить пиво, знакомясь со случайными людьми. Он огляделся в поисках какого-нибудь кабачка, но ничего подходящего не заметил. Либо шикарные рестораны, либо какие-нибудь «Елки-Палки», куда ходят, чтобы хорошо поесть. Нет, это все не то. Ему бы куда-нибудь типа «Ямы», о которой рассказывал ему Павел. В студенческие времена его брата, когда Павел еще учился в МГУ на психологии, он рассказывал, что они со студентами всегда ходили в «Яму» — так называли они пивбар «Ладья». Это был очень демократичный пивной бар, где кружка пива стоила сорок копеек. Надо было бросить две монетки по двадцать, а тарелка креветок — полтинник. На пять рублей можно было хорошенько набраться и вкусно поесть, а на десять — просто упиться вусмерть, что иногда Павел с друзьями, начинающими психологами, и проделывал. Там даже можно было поиграть в шахматы — со своими досками и с часами приходили спивающиеся мастера спорта, чтобы заработать денег на пиво. Они играли с форой во времени — себе ставили три минуты, сопернику — пять и легко обыгрывали его, потому что соперник пытался подстроиться под их быстрый ритм, не понимая своего преимущества — он ведь имел на две минуты больше. Проигрывали этим пивным мастерам очень быстро, но к концу дня иногда удавалось все же их обыграть: на свои гонорары от побед они напивались так, что, несмотря на весь свой опыт, делали непростительные ошибки. Зевали ферзей, путали фигуры.

По рассказам брата, «Ладья» была где-то в Столешниковом переулке. А вдруг она и сейчас там есть, подумал Дима, пойду-ка посмотрю, хотя наверняка там теперь уже не сидячка, а респектабельный пивной бар. Но деньги у него были, и он пошел вниз по Кузнецкому мосту.

Увидев надпись «Ладья», он остановился. Неужели и правда он пойдет в пивной бар? А почему бы и нет? Но тут его метания прервала трель его мобильного телефона, который он включил еще в поезде. В трубке — незнакомый, но такой приятный, такой мелодичный голос.

— Дмитрий?

— Да, это я…

— Я звоню, потому что я обещала.

Гульсум! Это она! Она позвонила! Дима еле сдержался, чтобы не закричать от радости.

— Как хорошо, что вы позвонили! Гульсум! Я думал о вас все это время! Ждал вашего звонка и решил, что, если не позвоните, я найду вас в университете на Ленинских, то есть Воробьевых, горах.

— Но сейчас каникулы… — голос был слегка удивленным. Гульсум не ждала такого всплеска эмоций.

— В сентябре, — почти прокричал Дима, — я собирался искать вас осенью. Но вы позвонили. И я просто счастлив.

В трубке молчание. Дима спохватился. Сейчас еще испугается, подумает, что я пьяный или сумасшедший, и повесит трубку. Нет, не подумает, она меня видела и знает, что я нормальный. И раз уж позвонила…

— Гульсум!

— Да.

— Давайте увидимся.

— Давайте, — на этот раз Гульсум последовала своему желанию. Борис был далеко, а если даже и близко, она не собиралась всю свою жизнь посвящать его делу. Она не отказывается от него, но если ей чего-то очень хочется, почему она должна себя останавливать? Тем более что делать в Москве ей все равно нечего. На подготовку к заданию уходил далеко не целый день, а только вечер и ночь.

Для этого она старалась посещать концерты в ночных клубах, где играли рок-музыканты, которые должны были выступать на фестивале в «Лужниках». Эти группы давали концерты довольно редко, тем более в летний период, но все же три раза она попала именно на тех исполнителей, которые были заявлены в афише рок-фестиваля. Правда, кроме знакомств, выйти на более близкий контакт ей пока не удалось. Может быть, музыканты не очень этого хотели… По крайней мере они не вели себя так, как будто если не увидят больше Гульсум, то умрут.

Гульсум знала истинную причину своих неудач. Если признаться себе, а она старалась быть перед собой честной, она сама не очень-то хотела встречаться с ними. Они были для нее не людьми, а фантомами, манекенами, которых она должна была использовать. Для того чтобы начать общаться с ними как с людьми, да еще соблазнить кого-нибудь из них, нужно было что-то в себе сломать. Гульсум в принципе была готова к этому. И знала, что путь, на который она вступила, требует от нее очень многого, но пока откладывала свои основные действия. Времени еще было достаточно, от нее не требовали немедленных результатов, понимая, что это не такая уж простая задача, и Гульсум не спешила.

А теперь она совершила поступок, который никоим образом не вписывался в ее стратегию, в ее сегодняшний образ жизни, — она позвонила тому врачу, который спас ее подругу Марьям. Позвонила только потому, что очень хотела этого. Она так часто думала о нем, что не позвонить не могла — хотя бы для того, чтобы закрыть эту тему в своей голове, увидеться с ним и больше никогда о нем не думать. Что-то началось, и надо было понять, что. В ее жизни не должно быть свободных концов, решила Гульсум. Если она приняла решение, должна его осуществить. Наметила цель — она должна ее достигнуть. И ничего недоговоренного самой себе, все надо доводить до конца.

Гульсум стремилась стать сверхчеловеком. А значит, ей нечего сомневаться. Сомнение — это самое страшное, что есть в жизни, от него все беды. Надо быть выше этого. Человеческое, слишком человеческое, говорил Фридрих Ницше. Поэтому, когда врач сказал: давайте увидимся, Гульсум, помня о своей былой нерешительности в Чечне, сразу ответила: давайте.

16

Агент Сержа Цукермана Адриано Иванелли прибыл в Москву через два дня. Игорь, помощник Кудрявцева, встретил его в Шереметьеве и сразу привез в «Кошки» на ужин и заодно посмотреть стрип-шоу. Если, конечно, Адриано очень устал, то он может отвезти его в отель, а встречу перенесут на завтра. Но итальянец русского происхождения, настолько русского, что у него даже не было акцента, предпочел ночной клуб с его хозяином, чтобы сразу приступить к делу.

Олигарх ждал его в комнате отдыха, как он называл уютный альков, где был накрыт стол с самыми изысканными блюдами. Сергей даже специально постарался, озадачив повара по поводу итальянской кухни — пришлось пригласить специалиста из итальянского ресторана и заплатить ему приличный гонорар. Он приготовил пасту, как ее делают в лучших итальянских домах, со всевозможными специями и соусами.

Но, как выяснилось, Сергей перестарался. Когда он увидел Адриано, первой мыслью его было, что он его знает. Иванелли был одет довольно богато — костюм явно от модного модельера, но при всем при этом от этого человека веяло чем-то очень знакомым. Если не родным. И когда итальянец русского происхождения представился, Сергей сразу все понял. Это вообще никакой не итальянец, а наш эмигрант, причем недавний, скорее всего перестроечный. Адриано Иванелли — очень просто: Андрюха Иванов. От этой мысли Олигарх немного развеселился. Но взял себя в руки и решил не показывать своего отношения к национальности гостя. В конце концов это не имеет значения в бизнесе. Адриано приехал с конкретным предложением Цукермана, и надо было общаться с ним на должном уровне.

Адриано ничего и не собирался скрывать, и этим понравился Кудрявцеву. Действительно, как только началась перестройка, он эмигрировал в Италию. Сначала хотел в Штаты, ехал через Рим, но долго не мог выехать и в конце концов там и осел, получив выгодные предложения. Какие — он не уточнял, но Сергей и так догадывался: какой-нибудь мелкий подпольный бизнес. И потом, он всегда увлекался кино: Антониони, Феллини, Тарковский (надо же, какой эстет, подумал Кудрявцев). Он пошел работать на киностудию. Познакомился с Цукерманом, и вот уже несколько лет они работают вместе. Цукерман — авангардист, идет впереди времени, его фильмы не только не понимают, но даже запрещают, да, да, в демократичной Европе иногда встречаются очень пуританские подходы. Каков жанр кино Цукермана? Жесткое порно. Но при этом не просто техническая порнография, к какой мы привыкли, а с сюжетом, с философией, с искусством. (И продается при всем авангардизме и искусстве наверняка на подпольных рынках довольно неплохо, подумал Сергей.) Цукерман идет иногда на то, чтобы в кино было все настолько правдиво, что заставляет актеров играть все по-настоящему. В каком смысле? — уточнил Сергей, хотя понял, о чем идет речь. Адриано намекнул, что его шеф любит, когда все происходит реально — насилие так насилие, извращение так извращение.

— Смерть так смерть? — добавил Сергей.

Адриано промолчал. Он сделал вид, что не слышал вопроса, и спросил Сергея:

— Вы покажете ваше шоу?

— А как же! Сейчас скоро перейдем в зал. Просто еще немного рано, и я хотел побеседовать с вами тет-а-тет. Там тоже можно, но все же здесь уютнее.

— Да, здесь очень хорошо, — сказал Адриано, оглядев комнату.

— А пока мы можем оговорить условия контракта, если вы не против приступить немедленно.

— Я готов, — сказал Иванелли, — мы покупаем у вас девушек. Бессрочно. Они поступают полностью в наше распоряжение.

— С ними их директор.

— Директор нам не нужен.

— А что же с ним делать? Он мне здесь тоже в общем-то не очень… Но он работал с девушками, они его любят, он ставил им номера. Он просто так от них не откажется. Одним словом… Я не знаю, что с ним делать. Может, он спокойно с ними расстанется, а может, и нет. И тогда… Могут возникнуть неприятности.

Сергей старался дать понять «итальянцу», что Саша — это не его проблема, и неприятности в первую очередь будут не у него, а у итальянцев. Если они хотят девушек, то решать вопрос с Сашей должны сами.

— Мы решим эту проблему. Вы не возражаете?

— Каким образом? — спросил Сергей, сделав вид, что он слегка беспокоится. Во всем этом была игра, но игра по правилам, которые соблюдали оба участника. Адриано понимал, что Кудрявцеву глубоко плевать, что будет с Сашей, но в то же время он дает понять, что это ему не безразлично. Значит, по правилам игры надо его успокоить, заверив, что все будет интеллигентно.

— Каким образом? Мягким способом, не волнуйтесь.

Интересно. Что это за мягкий способ, подумал Кудрявцев. Как мягкое порно? Но у них порно жесткое. Ладно, в конце концов это не его забота. Он получит за девушек в сто раз больше, чем они могли бы заработать ему за всю свою недолгую карьеру.

— Если он вам не нужен, этот парень, то постарайтесь с ним договориться, он же на вашей территории, — Кудрявцев вспомнил о Павле, брате ди-джея, и ему стало нехорошо. И тут он решил изменить тактику переговоров о Саше. А то и правда убьют, им это ничего не стоит. И он решил по возможности подстраховаться насчет судьбы Александра, намекая Иванелли, что ди-джей ему не безразличен. Иванелли понял его сразу или сделал вид, что понимает.

— Уверяю вас, Сергей, все будет с ним нормально. Мы же интеллигентные люди. О чем разговор?

— Ну, хорошо, тема закрыта, пойдемте в зал, посмотрите других девушек, не таких способных, как те, что сейчас в Турине. Но и среди них есть ничего. Какая понравится — скажете. Пригласим за столик. Пусть это будет моим маленьким подарком, чтобы вам скрасить пребывание в Москве. Вы когда обратно?

— Завтра днем самолет.

— Ну, значит, скрасить ночь. Москву вам смотреть не надо, вы и так ее знаете.

— Да уж, вот чего мне не надо — так это смотреть Москву, вы угадали, — рассмеялся Иванов.

Они перешли в зал, где начался стриптиз. Девушка вертелась на шесте. Адриано краем глаза посмотрел на нее и стал оглядывать посетителей. Больше его интересовали клуб, обстановка, публика.

Девушка окончила выступление, вышла вторая, и тут началось то, что в клубе случается довольно редко. Иванелли с интересом наблюдал за происходящим. Ни в Италии, да и нигде в Европе он с таким не сталкивался. Мужчины, сидящие за столиками, вдруг впали в какой-то азарт, как будто находились на торгах в аукционе. Они раскрывали свои кошельки и заказывали выход на сцену танцовщиц.

После того как стриптизерка закончила выступление, тот, что сидел за столиком рядом со сценой, поднял два пальца, и на сцену вышли две обнаженные танцовщицы в туфлях на высоких каблуках. Они начали слегка покачиваться в такт медленной мелодии. С противоположного конца поднялся другой завсегдатай клуба и протянул четыре пальца, при этом достав из кармана две купюры. Иванелли не разглядел, какого они достоинства, но понял, что скорее всего это двести долларов. С его стороны на сцену вышли четыре голые девушки. Эти были без туфель, босиком. Они присоединились к медленно танцующим двум. И пошло-поехало. Из-за столиков, как по команде, вскакивали мужчины, доставали деньги и кидали их на сцену, где появлялись все новые и новые девушки. Через десять минут сцена была заполнена голыми женскими телами, которые мерно, в ритм румбы, покачивали бедрами.

Кудрявцев посмотрел на Иванелли. У того глаза были широко раскрыты. Он смотрел на все это с нескрываемым удивлением.

— Что это такое? Как я отстал от московской жизни. А ведь она всегда преподносит сюрпризы. Что это, Сергей? Вот это клево!

— Эта процедура называется у нас «баней».

— Да, действительно похоже на баню, да еще и при таком свете.

— Свет — это специально ди-джей делает, чтобы было совсем как в бане. Этот аттракцион случается очень редко, раз в полгода примерно, так что вам очень повезло, что вы попали. От чего это зависит, непонятно, как стихия. Специально мы его не делаем, ведь эстетика сомнительная. — Сергей улыбнулся Иванелли. — Как стихия. Нужно, чтобы совпали темпераменты посетителей. А девчонкам очень нравится. Во-первых, за время «бани» они зарабатывают кучу денег, а во-вторых, можно сачкануть. Групповуха ведь, значит, стараться не надо, и так хорошо.

— Да, здорово, — перевел дух Адриано. — Надо обязательно рассказать Цукерману. Пусть использует в своем фильме.

— Ну, что, кто из «моющихся» вам больше всего нравится? — спросил Кудрявцев, подумав о том, что если гость попросит Ирину, он, пожалуй, с удовольствием ему ее отдаст. Но итальянец обратил внимание на смуглую Анжелу.

— Вот эта мулатка ничего. Грузинка?

— Азербайджанка. Да, у вас хороший вкус, Андрей, — засмеялся Кудрявцев. Виски давало себя знать, настроение заметно улучшилось. — Она в этой «бане» выделяется, и довольно выгодно. Позвать ее за столик?

— За столик? Да я не знаю, о чем с ней говорить… — Иванов поигрывал стаканом с виски.

— Понимаю, — сказал Кудрявцев. — Вы правы, говорить с ней действительно не о чем, не тем она сильна. Она будет у вас в номере. Приедете в гостиницу, и она придет. — Сергей вопросительно посмотрел на Иванелли: он согласен? Тот едва заметно кивнул.

— Сергей, я бы закруглился, дорога, и все такое, — сказал он.

— Хорошо, вас отвезут в гостиницу. «Россия» подойдет?

— О, конечно, — Иванелли расплылся в улыбке. — Где-где, а вот в «России» я еще не останавливался.

— Все решим через моего представителя, он приедет к вам… Перевод денег, с девчонками, с документами, чтобы все в порядке было.

— Это уже наша забота, Сергей, не волнуйтесь.

— Ну, тогда мой финансовый директор будет у вас через неделю. Договорились?

— О’кей.

— Тогда счастливо.

— Спасибо за Анжелу.

— Не за что.

Адриано Иванелли — Андрей Юрьевич Иванов — в прошлом выпускник Плехановского института — вышел из черного «Мерседеса», ему услужливо открыл дверь помощник Кудрявцева и проводил его в номер «люкс» гостиницы «Россия».

Когда Иванов выходил из ванной, в дверь робко постучали. Иванов открыл дверь и увидел девушку, которую некоторое время назад видел обнаженной на сцене. Она поздоровалась с улыбкой.

— Раздевайся, — сказал он. — И побыстрее.

Анжела начала молча раздеваться.

— Ты из Баку? — спросил он.

— Из Баку.

— Хорошо. Ты похожа на итальянку, поэтому я тебя захотел.

Она кивнула. Ни шампанского, ничего. И вообще, кажется, извращенец какой-то, никакой не итальянец, поняла девушка. Сейчас что-нибудь выкинет.

Опасения Анжелы оказались не напрасными. Несмотря на усталость с дороги, в сексе Иванов оказался очень изобретательным. Он занимался своим любимым занятием всеми возможными способами, и даже повидавшая виды Анжела была шокирована. Она стонала от боли и от унижения — еще никогда с ней не занимались этим так жестоко, никогда при этом не били ее.

Когда наконец он отвалился от нее, она так и осталась лежать на животе, сил двигаться не было, все тело ныло. Как она будет завтра выступать? Вся в ссадинах, царапинах, синяках? Все болит и снаружи, и внутри. Пусть Олигарх компенсирует ей по полной программе, обязательно завтра же скажет, как над ней тут издевались.

Она услышала, что он встал с кровати и босиком прошлепал по паркету. Тишина. Шорох бумаги. Потом как будто сморкается, как будто резко втягивает воздух носом. Все понятно, заряжается. Значит, сейчас начнет с новой силой. Раздался какой-то щелчок, похоже, он открыл шкаф или мини-бар, лениво думала Анжела, обессиленная от «ласк» гостя. Анжела не оборачивалась. Ее совершенно не интересовало, что он делает. Надо вставать и уматывать отсюда. Если он еще отпустит. Но вряд ли, кажется, он еще не закончил свои игры.

И тут она ощутила, как что-то льется на нее сзади. Услышала шипение. Перевернулась. Он хохотал и поливал ее шампанским.

— Не надо, — робко попросила Анжела.

— Надо, Федя, надо, — захохотал он, отбросил бутылку на пол и, как со стойки в бассейне прыгают в воду, прыгнул на нее. Она вскрикнула от боли. Он облизывал ее, кусал, она стонала, вырывалась. Ее хоть гибкое, но по сравнению с ним слабое тело не могло сопротивляться.

— Ну что, суки черножопые, все заполонили, размножаетесь со скоростью света? Везде вы — в Италии, в России, во Франции.

Он схватил ее за ноги, резко раздвинул их, вошел, схватил за горло, и тут у Анжелы потемнело в глазах, а в голове раздался звон. Он душил ее, душил по-настоящему. Еще немного — и все. Она изо всех сил ударила его кулаком в висок. Его руки ослабли, но еще находились на ее шее. Она увидела, что он закрыл глаза.

Освободилась от его рук, дышала тяжело. Он вдруг застыл, как-то весь обмяк и повалился головой ей на плечо. Она вылезла из-под него, встала с кровати, обернулась.

Лежит на спине с закрытыми глазам. Надо уматывать, подумала Анжела. Поморщившись от боли, увидела себя в зеркало, и дыхание перехватило от страха и от жалости к себе. Но медлить нельзя, надо срочно убегать, пока не очнулся.

— Ты кто? Откуда? — вдруг услышала она его голос.

— Я Анжела, меня прислал Кудрявцев.

— Кудрявцев? Какой Кудрявцев? Ах, да… Уходи отсюда, чего тебе надо! Я сплю.

— Ухожу, — почти шепотом пролепетала Анжела и бросилась к двери.

Кудрявцев внимательно следил за играми Иванелли по монитору. Он уже протрезвел — виски выпил немного, — и настроение резко начинало портиться. Но Иванов слегка позабавил его. Да, работа в жестком порно накладывает отпечаток на простого советского парня, подумал он. И кокаинчик. Но здоровье-то у тебя, Андрюха, ни к черту. Вон как подкосило. Сердечко, видать, мотор. Слишком часто предаешься радостям жизни. Секс, драгс, рок-н-ролл. Анжелке, конечно, он компенсирует моральный ущерб. Чтобы не было разговоров и обид.

Кудрявцев позвал Игоря.

— Посмотри, пожалуйста, Игорек, чем этот наш итальянец будет заниматься перед отлетом.

— Хорошо, шеф.

— Виски хочешь?

— Не пью, спасибо.

— Как — совсем?

— Ну, если вы очень хотите, выпью, а так — я же спортсмен.

— Молодец, Игорек. Нет, не надо, из вежливости не нужно, я понимаю. Да, ты же мне говорил. Ну ладно, до завтра. Завтра доложишь.

На следующий день Кудрявцев с интересом узнал, что Иванов-Иванелли встречался на Чистых прудах с каким-то мужчиной. Они почти ни о чем не разговаривали, Иванелли передал мужчине сумку. Что в сумке? Установить не удалось, но Игорь догадывается, что. Если нужно, они возьмут этого человека.

— Нет, пока не нужно. Знаете, кто это — и хорошо, — сказал Кудрявцев.

— Как раз и не знаем, шеф, какая-то темная лошадка. Похоже на наркобизнес.

— Кокаин?

— Скорее всего.

— Понятно. Я в эти игры не играю, но с этого незнакомого типа глаз не спускайте. Он понадобится как компромат на друзей-итальянцев, в случае чего. Пока, Игорек. Каким спортом занимаешься?

— Кикбоксингом.

— Молодец. Спасибо за психолога.

— Хороший?

— Не то слово.

17

Жизнь в Турине, когда компания вернулась из гастролей в Милане, вошла в свою колею. Девушки выступали на ура, импровизируя каждый день, чем приводили в восторг местную публику. Заканчивались их выступления стрип-шоу на тему «Кармен», в котором выступал Саша, и его появления теперь тоже ждали с нетерпением. С каждым днем шоу становилось все ярче, эффектнее — Саша с девушками работали над ним дома. Они всерьез стали думать о своем театре, когда вернутся в Москву. Это будет эротический театр, но, в отличие от эпатажного и чернушного театра Кирилла Елкина, это будет эстетский театр эротического танца и пантомимы. Специалистов по пластике и танцу им искать не надо — они сами в этом профи. Они будут арендовать помещения, скорее всего на первых порах — клубы институтов, там аренда стоит дешевле, а когда раскрутятся — в этом Саша не сомневался, — будут арендовать сцены московских театров, их начнут приглашать на гастроли. А в перспективе надо обзаводиться и своим помещением.

Думая об этом проекте, Саша не забывал и о рок-музыке. Он обязательно вернется к своей группе «Корни травы», рок-музыка и театр — вещи вполне совместимые. Он даже задействует группу в эротическом шоу. Это будет стильно, непопсово и найдет массу поклонников. И тем не менее, несмотря на некоторую элитарность проекта, в его коммерческом успехе он не сомневался. Во-первых, эротика — это всегда популярно, во-вторых, классная музыка. В-третьих, танец, пантомима как синтез эротики и рок-музыки. Саша так размечтался, что ему даже захотелось поскорее вернуться в Москву, чтобы начать воплощать проект в жизнь. Но он постарался охладить свой пыл. Надо заработать подъемные, а заодно и потренироваться, чем они здесь, в этом раю, с девчонками и занимаются.

Саша поделился планами с девушками, когда они обедали на веранде. Серьезно дослушав до конца, все трое как по команде вскочили и бросились обнимать своего единственного мужчину. Он даже уронил стакан с апельсиновым соком и облил шорты.

— Ну-ка быстро снимай, — крикнула Маша. Саша хотел подчиниться приказу, но для этого ему сначала пришлось освободиться из объятий Насти и Ани. Он снял шорты, сладко потянулся, закрыв глаза и впитывая в себя энергию солнца, которая должна была ему сейчас очень пригодиться. Счастье — это не конечный пункт прибытия, а способ путешествия, вспомнил он афоризм брата-психолога и решил, что его путешествие проходит по самым сказочным и волшебным местам.

Анна включила магнитофон. Зазвучало танго. Певица пела на немецком, но все четверо знали слова. В порывистом движении Саша обнял Настю, и они, насколько позволяла территория веранды, протанцевали классический основной ход. Резко повернули головы, опережая движения тел, и пошли в танце в противоположную сторону. Проходя мимо Ани, Саша развернулся, обнял теперь ее, и она откинулась назад. Волосы свободно падали, едва не касаясь пола. Ритм танго ускорялся, это была одна из любимых их композиций, и движения танцоров становились все темпераментнее. Оставался еще один куплет, и Саша, улучив момент, красиво оторвался от Анны, галантно поцеловав ей руку, и подхватил Марию, которая стояла наготове. Третья часть была самой неожиданной. От классического танго в движениях танцоров ничего не осталось. Начался свой танец, который сочинялся тут же, на ходу. Александр и Мария извивались в объятиях, то проявляя чуть заметную агрессию друг к другу, но эта агрессия была исключительно сексуального происхождения, то вдруг переходили на изъявления нежности. Закончили они танец, постепенно опустившись из классической позиции танго на колени, сидя друг к другу боком, так, что каждый смотрел свой телевизор, как говорят профессиональные танцоры, а потом, посмотрев друг другу в глаза, слились в поцелуе и под затухающую музыку распластались на полу.

Настя и Аня завизжали и захлопали.

— Сегодня включим этот танец в шоу, да, Саш? — спросила Аня.

— Неплохая идея. Только давайте подумаем, куда мы его вставим. У нас там все-таки что-то вроде «Кармен».

— Где-нибудь в середине, Саш, ты станцуешь танго с девушками из табачной фабрики. Пусть Кармен знает, что свет на ней клином не сошелся, — сказала Маша.

— Но-но, я попросила бы, — шутливо пригрозила ей Аня.

— Попросила бы — так иди сюда! — крикнул Саша и не успел перевести дух, как Аня прыгнула на него, он поймал ее за бедра и так, держа ее, закружился с ней в ритме венского вальса.

Теперь он не напивался каждый вечер, а спокойно сидел с кофе, соком или безалкогольным фруктовым коктейлем, наблюдая за выступлениями девушек и готовясь в финале выйти на сцену. За неделю он успел познакомиться со всей местной богемой, которой было здесь не так много. Он быстро нашел общий язык с местными художниками и музыкантами, а с бас-гитаристом даже подружился. Его звали Марчелло, и он каждый вечер садился за столик к Саше. Марчелло учил его итальянскому, и вскоре Саша мог кое-как изъясняться. Но больше они говорили по-английски. С итальянцами по-английски было разговаривать легко. Саша отметил, что с ними ему гораздо легче говорить, чем с носителями языка — англичанами или американцами. Те говорили быстро, проглатывая слова, и использовали совершенно незнакомые ему выражения. А итальянцы говорили примерно так же, как и русские, только были гораздо смелее и раскованнее в обращении с чужим языком. Да и практика у них, в отличие от Сашиных соотечественников, была чуть ли не постоянной — поток туристов, желающих посмотреть на Туринскую плащаницу, не прекращался ни зимой, ни поздней осенью. В остальное же время года не было дня, чтобы местный житель не встречал на центральных улицах Турина иностранцев.

Марчелло, его так назвали в честь Мастроянни, которого он ненавидел за его буржуазность и инфантилизм, посвятил Сашу во многие сферы местной жизни, о которой Саша не мог и подумать. Если он хочет хорошо и недорого одеться, к его услугам лучшие бутики Турина. Все очень просто. Надо обратиться к друзьям Марчелло — югославам, которые специализируются на добыче одежды из крутых бутиков. Как они это делают — Марчелло до сих пор не может постигнуть. Это настоящие иллюзионисты, они могут украсть костюм из совершенно пустого бутика, даже когда их пасет продавец. Они как будто гипнотизируют обслуживающий персонал. Заходят в своей поношенной одежде, правда приличной, чтобы не вызывать подозрений, а выходят в костюмах от Версаче, Армани и Гучи, на которые цены четырехзначные. Но не для себя, все, что надо, у них есть, да и не ходят они в такой одежде. Они продают костюмы, которые стоят, скажем, две тысячи евро, всего за четыреста. У них, как правило, есть постоянные заказчики. Ребята этим живут.

Саша решил, что обязательно воспользуется услугами югославов, когда поедет домой. Один такой костюмчик ему не помешает, хотя, как Марчелло понимает, он ведет другой образ жизни, он же, как и Марчелло, рок-музыкант. Но обязательно воспользуется, Саша говорил это не из вежливости. Предложение Марчелло его заинтересовало.

Что касается продуктов и алкоголя, то Марчелло не помнит, когда за них платил. Он не бедный, но платить в супермаркете — это ниже его достоинства. Он антиглобалист и ненавидит всю эту буржуазную экономику. Его воровство в магазинах — знак протеста. Причем он берет не дешевые продукты, а самые дорогие, если колбасу — то самую лучшую, если виски и коньяк, то самые крутые. Здесь уж все равно — если попадешься, то одинаково будешь отвечать за дешевый или за дорогой товар.

— Бывает, что ты попадался? — с интересом спросил Саша.

Марчелло захохотал.

— Да, один раз девушка меня поймала, но она была такая симпатичная, и мы так быстро нашли с ней общий зык, что я, чтобы ее не подводить, купил все наворованное. Это был единственный раз, когда я заплатил, а ночью она была в моей постели. Как компенсация за моральный ущерб.

— И больше вы с ней не встречались? — спросил Саша.

— Да нет, встречаемся, иногда, — вздохнул Марчелло. — Мы ведь вскоре после того случая поженились, Сильвия моя жена.

— И ты продолжаешь воровать виски и еду? — засмеялся Саша. Ему нравился Марчелло, он был очень оригинальный человек.

— Ну, конечно, продолжаю, иначе я буду не я. Просто теперь я не делаю этого в ее магазине. Какой смысл воровать у себя? А у нас в супермаркетах даже учитывается какой-то процент товаров, которые вынесут. Поэтому сильного криминала нет. У вас разве не так?

— По-моему, нет, — задумчиво сказал Саша, вспомнив мониторы в московских супермаркетах, — а вообще не знаю, надо попробовать. Но боюсь, у нас не настолько лояльная сфера обслуживания. Можно так загреметь!

— Россия испортилась, — сказал Марчелло, — мы на нее возлагали такие надежды, а она превращается, или уже превратилась, в буржуазную страну.

— А ты хотел бы жить в социалистической? — Саша начинал злиться. — Товарищ Че, команданте, да?

— Ну, конечно, — удивился Марчелло: как можно в этом сомневаться. — Ты же рокер, Саша, как ты можешь думать иначе?

— А вот так. Это только в мечтах хорошо — протест и все такое. Хорошо, когда живешь в благополучном Турине и безнаказанно выносишь «Блэк Лейбл» из супермаркета. Тебя за это не ловят не потому, что не видят, а потому, что всего полно, все в изобилии, потому что от твоей кражи не убудет, а связываться с тобой — себе дороже. А вот при социализме еще неизвестно, смог бы ты на гитаре играть. У нас Андропов в 84-м году даже черные списки составил, в которых запретил почти все рок-группы. А ты говоришь — Че Гевара… Он только на майках хорош.

Саша видел, что не убедил Марчелло, сделать это было невозможно, пока тот сам не почувствует на своей шкуре, что такое совок, не поймет, что значит жить при социализме. Сам-то он застал только конец эпохи застоя, в 84-м ему было десять лет. Но он очень хорошо помнит рассказы старшего брата и его сверстников, которые до сих пор, как они говорят, выдавливают из себя по капле раба. Он так и сказал Марчелло.

Марчелло очень понравилась эта фраза, хоть Саша произнес ее на плохом английском. Итальянец хотел узнать, как она звучит по-русски. Саша сказал. Потом вспомнил, что это кто-то из классиков. Достоевский или Чехов. Да, точно, Чехов.

— Видишь, Александр, Чехов тоже был революционер, — обрадовался Марчелло.

— Ни хрена подобного, — не выдержал Саша и сказал по-русски. — Не был он никаким революционером. Антиглобализм, это, конечно, хорошо, эффектно, но буржуазные удовольствия все же лучше, — сказал Саша, проследив за взглядом Марчелло. Он встал из-за стола и, похлопав Марчелло по плечу, прошел за кулисы.

Марчелло даже не заметил, как новый русский приятель его покинул. Он неотрывно смотрел на сцену. Аня прогнулась в пояснице и встала на мостик. Сквозь ее прозрачные темные трусики, кроме которых на теле ничего не было, просвечивал треугольник черных волос, и взгляды итальянских мужчин были устремлены только туда. «Мостик» распрямился на сцене и превратился в йоговскую «свечу». Из позы свечи Аня встала на голову, слегка покачивая сведенными вместе ногами, как тростник от ветра, под ритмы Востока, обработанные современными западными музыкантами. Потом она опять встала в «свечу», потом наклонила ноги, закинула их за голову и, стоя на плечах, медленно, чтобы не потерять равновесия, сняла кусочек материи, прикрывающий самую интимную часть тела. В зале раздался вздох, свет погас, прожекторы были направлены только на девушку, которая опять стояла в позе «свечи», на этот раз обнаженная. Через мгновение прожекторы погасли, и заиграла ария Тореадора из оперы Бизе «Кармен». Опять зажегся свет, и Аня стояла на сцене в красном платье. Раздались бурные аплодисменты, но, к счастью зрителей, это был еще не конец, и они об этом знали. На сцене появился мужчина, теперь он был полуобнаженным — это новшество группа ввела недавно, — и начал свой агрессивный танец с возлюбленной.

Саша танцевал вдохновенно, весь был в танце, стараясь прожить в нем всю жизнь и выразить всего себя через своего героя. Он как будто знал, что это его последнее выступление на сцене ночного клуба «Макамбо».

18

Гульсум позвонила Диме, потому что очень хотела этого. Что она будет делать дальше, о чем говорить — об этом она не думала. Ей хотелось верить, что она полностью откровенна с собой, но в глубине души понимала, что обманывает себя. Звонок Диме свидетельствовал о том, что в ее душе шла тяжелая борьба, и иногда та ее сторона, которая была подлинной Гульсум, прорывалась наружу. А другая Гульсум, сверхчеловек или та, которая хотела таким сверхчеловеком стать, не позволяла себе предаваться грустным мыслям о том, что ей в Москве страшно одиноко, что она уже не очень-то и горит желанием выполнять какие-то задания, хотя месть за семью входила в ее намерения еще совсем недавно.

Гульсум-сверхчеловек, или Гульсум-Никита (из второго, многосерийного фильма, а не девочка из французского), говорила себе, что у нее не осталось ничего человеческого, и это очень хорошо. Она станет сильной и богатой, объездит весь мир, а когда сама решит, спокойно расстанется с жизнью, которая не стоит того, чтобы из-за нее сильно переживать и за нее держаться. Эта Гульсум побеждала в 99 процентах из ста, но тот единственный процент иногда вдруг давал себя знать, и тогда Гульсум старалась подвести базу и под него, целиком оправдывая нерациональный поступок, объясняя его тем, что маленькие эмоциональные встряски, все равно они ненастоящие, тоже иногда нужны. Так она объяснила постепенно и звонок Диме.

Он предложил ей встретиться через час. Нет, это слишком. Она перенесла свидание на вечер. Ей надо хоть как-то подготовиться к этой встрече, подготовиться морально. Ну, и привести себя в порядок внешне. Гульсум посмотрела в зеркало. В московской квартире, которую для нее сняли, было все примерно так же, как в чеченской, только чуть больше комфорта. Никаких лишних вещей, все необходимое, из бытовой техники была еще и стиральная машина. И в отличие от квартиры в Гудермесе, здесь было большое зеркало в коридоре. Перед ним после ванны Гульсум часто смотрела на себя в полный рост.

Глядя на свое обнаженное красивое стройное тело, Гульсум начинала испытывать странные чувства. Ей нравилось это тело, она не хотела одеваться, она ходила голой по коридору и время от времени посматривала на себя в зеркало. В квартире было тепло, стояло лето, и одежда была не нужна. Никто к ней никогда не приходил и не придет, а даже если и позвонят в дверь, она накинет что-нибудь и откроет. А если не накинет? — вдруг подумала она. И покраснела. Она ощутила тепло внизу живота и подумала о Диме. Но тут же отправилась в ванную, включила холодный душ и несколько минут стояла под ледяной водой, пока не окоченела. Вытерлась, оделась в майку и джинсы и пошла на кухню варить кофе.

Что она будет делать до встречи с врачом? Еще целых два часа до выхода из дома. Никогда вопроса о том, как провести время, у Гульсум не возникало. Она смотрела телевизор, читала по-английски какой-нибудь детектив, гуляла по Москве. А теперь, когда она позвонила этому доктору и он отреагировал столь восторженно, она так разволновалась, что не могла ни на чем сосредоточиться. Лучшее средство от скуки — физические упражнения, вспомнила она слова Катрин и занялась гимнастикой. Для этого пришлось снять джинсы и остаться в трусиках. Она опять подумала о большом зеркале. Но решила взять себя в руки и начать заниматься. Начала с упражнений стоя, потом занялась интенсивным растяжением. Затем стала отрабатывать удары и блоки. Действительно, тренировка прогнала все ненужные мысли, и Гульсум решила использовать ее всегда в критические моменты, такие, как этот, возникший у нее только что. Она сделала несколько глубоких вдохов и пошла в душ смывать пот. Через полчаса можно было идти на встречу с доктором. Интересно, как он может быть мне полезен, подумала Гульсум-Никита. А когда смывала мыльную пену, ответила сама себе: он будет моим первым мужчиной. Я так хочу.

Дима не мог скрыть своей радости при встрече с чеченской девушкой. Он купил ей букет тюльпанов и сразу начал говорить, что часто думает о ней. Гульсум перевела разговор на его работу. Он слегка загрустил и все рассказал ей. Гульсум напрасно беспокоилась о том, что ей не о чем будет говорить с Димой. Говорил все время он. Когда он спросил ее, что она делает в Москве, она легко ушла от ответа: так, некоторые дела, подруга, родственники… Дима и не стал больше спрашивать. Он с удовольствием рассказывал ей о себе, о своей работе, своих впечатлениях о Чечне, о том, как его вызывали в ФСБ. Гульсум с интересом слушала. Надо же. Он ничего не боится, думала она. На легкомысленного человека не похож. Нет, просто он выше всех этих передряг. Его интересует в первую очередь работа. И, кажется, немного я.

Они шли по Большой Никитской к Кремлю. Подошли к консерватории. Дима спросил, любит ли она классическую музыку. Гульсум ответила, что несколько раз была в консерватории, когда училась в МГУ.

— Вы так странно сказали — когда училась… — заметил Дима. — Вы же на третьем курсе. Значит, еще учитесь.

— Да, конечно, — заставила себя улыбнуться Гульсум, — конечно, учусь. Я сказала в прошедшем времени, потому что Моцарта здесь слушала в прошлом году, да и сейчас каникулы. А потом меня что-то вдруг потянуло на рок-музыку. Сама от себя не ожидала. Несколько раз подруга пригласила в клуб, я послушала, и некоторые группы мне понравились.

— Да, я вас понимаю, Гульсум, почему нет? Вот старший брат у меня — тот слушает в основном только классику, ну и немного «Аквариум», но это, по-моему, из-за текстов. А я все люблю. Была бы музыка хорошая. Иногда даже в попсе что-нибудь такое попадется, и напеваешь, как дурак, целый день. Вы будете смеяться или вообще прекратите со мной общаться, но я это «Муси-пуси» Кати Лель как маньяк неделю напевал. Что-то в ней есть сексуальное. Брат меня за это ругал, как будто я виноват. Не старший, о Паше я вообще не говорю, ему и признаться в таком страшно, засмеет на всю жизнь. Нет, я сказал среднему брату Шурику — нас трое братьев. Он все-таки ди-джей. Сначала он хохотал, а потом сказал, что у меня очень примитивный вкус. А он не примитивный, нет, Гульсум, я и классику слушаю, и старый хард-рок, и Тома Уэйтса, и Коэна, но и такое иногда люблю.

— У вас брат — ди-джей? — с интересом спросила Гульсум.

— Ди-джей и рок-музыкант. Знаете, какое интересное название у его группы? Вы не знаете такую. Она пока неизвестна. «Корни травы» называется. Роман такой есть, но они раньше назвали, когда книжка такая еще не вышла. Ну, понятно, почему. Джим Моррисон, Боб Марли, «Джа Дивижн» и все такое прочее. Неплохо, да? Но Сашка ленивый, хоть и талантливый. Он и танцор классный, занимался… А в детстве вообще в балетной школе учился. Сейчас в Италии с тремя танцовщицами работает.

— А с группой выступает? — Гульсум не очень хотелось заниматься сейчас работой, но такой удобный случай упускать было нельзя. Ведь пока она ничем не могла похвастаться перед своими работодателями. А тут материал сам плыл в руки. Рок-музыкант, значит, может вывести на любую рокерскую тусовку, на любой фестиваль, в том числе и Лужниковский.

— Выступает, но редко, я говорю — он ленивый, — увлеченно рассказывал Дима. — Все больше в своем стрип-клубе пропадает. Но все же, по-моему, собирается выпускать диск, материал у его группы накопился. Шурик все спонсирует. Он один так много зарабатывает. Те настоящие рокеры — голодные, вечно без работы. А Саша все успевает. Думаю, у него может что-то получиться. Есть в нем какая-то легкость. Ну, и талант, безусловно, есть, если слишком на танцовщиц его не растратит. А может, и из этого что-нибудь вынесет. Шурик — он такой.

Дима остановился. Гульсум вопросительно посмотрела на него. Он взял ее за плечо. Она не убрала руку.

— Сейчас начнется колокольный концерт. Смотрите, Гульсум, — он поднял голову и показал ей рукой. Видите, вон звонарь, сейчас будет звонить.

Они стояли на Большой Никитской и слушали колокольный звон. Обычно он продолжается несколько минут, но тут как будто специально для них колокол звонил и звонил, переливаясь всеми возможными трелями. Дима слушал, закрыв глаза. Гульсум посмотрела на него и поняла, что испытывает зависть. Ей нравилось, как этот человек отдавался любым проявлениям жизни, как он наслаждался ею. Она тоже так хотела. Но не могла. Впервые за последние много дней она ощутила в горле комок. Опять жалею себя, подумала она. Ну и пусть. Она расслабилась, закрыла глаза и, как и Дима, стала слушать колокольный звон. Слезы текли по ее щекам.

Вдруг к ним прикоснулись теплые сухие губы. Гульсум не открывала глаза и позволила Диме губами вытереть слезы. Комок в горле растаял. Она открыла глаза и улыбнулась Диме в ответ.

— Пошли пить кофе? — сказал Дима.

— Пошли.

Гульсум попросила ее не провожать, еще совсем не поздно. А живет она недалеко, на Беговой улице. Дима обрадовался, ведь он живет совсем рядом, в районе «Сокола», он проводит ее, он не хочет так быстро с ней расставаться. После того невинного поцелуя около церкви они неожиданно друг для друга перешли на ты. Потом как будто опомнились, рассмеялись, но решили теперь не возвращаться к официальному обращению. «Сухое „вы“ сердечным „ты“ она, обмолвясь, заменила», — процитировал тут же Дима.

— Зачем мы перешли на ты? За это нам и перепало. Среди молвы и суеты. А что-то главное пропало, — ответила Гульсум.

— Ерунда, ничего не пропало, — уверенно сказал Дима. — У нас с тобой ничего не может пропасть, Гульсум. Правда? — Он посмотрел ей в глаза.

— Наверное, — она несколько секунд выдерживала взгляд, но потом опустила глаза. — Я пойду.

— Я позвоню. Если не посадит ФСБ.

— Не посадит, — засмеялась Гульсум.

— Не дамся. Теперь уж точно не дамся. Ладно, пока, — Дима слегка тронул ее за плечо.

Гульсум пошла по направлению к дому. Улыбка еще несколько минут держалась на ее лице, но когда она посмотрела на свое окно, тут же исчезла. В окне горел свет.

Еще днем она считала, что не подвержена перепадам настроения. И вот за несколько часов оно изменялось раз пять. Только что она чувствовала себя чуть ли не самой счастливой, а потом вдруг ощутила животный страх оттого, что увидела свет в своем окне. Хотя ясно, кто это мог быть — Борис или кто-то из его компании. Она знала, на что шла. Никаких иллюзий. Надо преодолеть все эмоциональные всплески и стать холодной и равнодушной.

— Ты нарушаешь инструкции, — услышала она из кухни голос Бориса, как только вошла в квартиру, открыв дверь своим ключом.

— У него брат — рок-музыкант. Я решила, что он может мне помочь. Вывести на нужную тусовку, — спокойно ответила она. Гульсум-Никита вступила в свои права, и от другой Гульсум, которая плакала под колокольный звон, не осталось и следа. Перед Борисом стояла холодная, расчетливая девица, для которой не существует ничего, кроме ее дела, ее цели. И ей в этот момент нравилось быть такой.

— Да? Рок-музыкант, говоришь? — Борис отхлебывал чай, курил, стряхивая пепел в блюдце, и с подозрением смотрел на девушку. — Ты хочешь сказать, что как мужчина он тебя не интересует? Ты позвонила ему только для того, чтобы поговорить о его брате.

— Да, — спокойно глядя в глаза Борису, сказала Гульсум.

— Ты врешь, — вздохнул Борис. — Врешь красиво и спокойно. Этому тебя хорошо научили, я знаю. Ну ладно, в конце концов сближение с ним не помешает. Если ты будешь делать дело, то можешь с ним и переспать. Но его не трогай ни при каких обстоятельствах. За него мне сразу горло перережут.

Гульсум стояла и молча слушала.

— Что стоишь? Садись. — Гульсум села. — Ну, попей чаю, что ли, или кофе, — сказал Борис.

— Нет, спасибо, я не хочу.

— С ним пила?

Гульсум кивнула.

— Где?

— В кофейне.

— Что узнала?

— Брат — рок-музыкант, в Италии сейчас работает, с танцовщицами.

— В Италии? — переспросил Борис.

— В Италии. Он так сказал.

— Понятно. А где в Италии?

— Я не спрашивала.

— Ладно, намучаюсь я с тобой, чувствую. Ох, намучаюсь. — Борис затушил окурок о блюдце. — Но с этой деревней работать невозможно. Они в метро заходят — их сразу менты вычисляют. По глазам, по походке. А Ленка, которая с тобой была, слишком на шлюху похожа, да она такая и есть, ее тоже все время тормозят, везде, на каждом шагу. Ей только в лесу стрелять. И боевиков обслуживать. Что она успешно и делает. А ты образованная, интеллигентная, вон врача какого подцепила. Ладно. — Борис встал. — Выжми его по максимуму. Пусть выведет тебя на друзей брата, на рокеров, только на известных. Не на шпану какую-нибудь. На тех, что будут выступать. Узнаешь, когда репетиция будет у них в «Лужниках», должна быть, ну, или их операторы должны туда идти звук строить. И доложишь мне. Сразу же. Пиши мой мобильный. В телефон пиши.

Гульсум послушно занесла номер Бориса в свой телефонный справочник. Теперь у нее был модный мобильный телефон, дорогой, с диктофоном и мини-фотокамерой, со множеством функций.

— Давай сюда спутниковый, он тебе больше не нужен.

Гульсум прошла в комнату и вынесла Борису большую трубку спутникового аппарата. Борис бросил его себе в сумку.

— Жду звонка. Даю тебе неделю. Времени у тебя полно. Ясно?

— Ясно, — ответила Гульсум.

— Все, пошел. Закрой за мной. — Подходя к двери, он оглянулся. — И не шляйся по Москве одна. Мало ли что. Сиди дома. Вон у тебя все есть, телевизор, магнитофон. Видик нужен? Хочешь видик — купи. Денег у тебя море.

— Мне не нужен видик, — отчеканила Гульсум. Борис внимательно посмотрел на нее, вздохнул (да, непростой ему экземпляр попался) и сказал: — Как хочешь. Дело твое. Закрывай.

И вышел на лестничную клетку. Гульсум закрыла за ним дверь, прошла на кухню и открыла форточку — проветрить после его курения.

Она налила себе чай, но только поднесла чашку ко рту, как тут же чуть не опрокинула ее — рука дрожала. Чай пролился на стол, она взяла тряпку и вытерла. Вот тебе и сверхчеловек, подумала она. Прошла в комнату, легла на диван и стала спокойно следить за своими мыслями, которые роились в ее голове и одна выталкивала другую.

Дима, Борис, теракт, рокеры, колокола, кофейня… В ее мозгу проносились картины и звучали обрывки фраз. Потом она долго вспоминала лагерь в пустыне. Вспоминала Хасана, его удары, все приемы, которые она знала, вспоминала Катрин, Лену. И опять Диму, и опять задание Бориса — все разузнать о друзьях его брата, рок-музыкантах, подружиться с ними, узнать, когда репетиции рок-фестиваля, и доложить ему.

Что делать? Как быть? С чего начать? Или не начинать ничего вовсе? А что тогда? Пуля в лоб? Пистолет он ей выдал красивый. Стрелять она умела прекрасно, а в себя-то уж точно не промахнется. Но нет, это она всегда успеет.

Гульсум долго лежала на диване, глядя в потолок, и наконец поняла, как ей поступить. Она будет решать проблемы по мере их поступления, как она однажды прочитала в умной психологической книжке. Она не будет думать ни о чем. Будет жить как животное. Руководствоваться сегодняшним днем и сегодняшней целью. Спокойно следовать указаниям Бориса и в то же время делать что хочет она, то есть встречаться с Димой. Это аморально? Ну и пусть. Она использует Диму? Как? Так, что через друзей его брата получит нужную ей информацию? Но какая разница, через кого она ее получит?

Теперь дальше, о чувствах. Она все-таки живой человек, не надо себя обманывать, и Дима ей нравится. Значит, она будет встречаться с ним. Тем более что это теперь даже санкционировано. Дима не пострадает, это она поняла. Он лечил чеченского командира, даже спас его от смерти. И Борис сказал, что за доктора ему перережут горло свои. Значит, пока можно жить дальше, а там видно будет.

Когда Гульсум ложилась спать, она с удивлением отметила, что за то время, когда приехала в Москву, она почти ни разу не вспомнила о родителях и о брате. И подумала о них только сейчас. Дала себе волю и немножко поплакала. Так в слезах и уснула.

19

Антонио позвонил за два дня и напомнил, что ждет всю группу на день рождения. О том, как к нему добираться, они могут не беспокоиться — он пришлет машину.

В назначенный день к их коттеджу подкатил лимузин, такие Саша в Москве видел только у звезд эстрады. С Антонио они договорились, что пробудут у него два дня и что выступят на двух вечерах. На третий день утром они должны уехать. Их с таким же комфортом доставят домой.

В лимузине были бар, телевизор, видеомагнитофон. Играла тихая приятная музыка. Саша сразу узнал джазовые композиции Майлса Дэвиса и порадовался вкусу Антонио — не какая-нибудь итальянская попса, а супер-звезда золотого века джаза. Он тут же сообщил об этом девушкам. Помощник Антонио, молодой Джованни, предложил им шампанского, и они не отказались. Джованни извлек из бара бутылку, легко открыл ее, разлил в бокалы.

— Ну что ж, за здоровье Антонио, — сказал Саша, чокаясь с девушками и Джованни.

— Нет, за здоровье его пока пить рано, пока за ваши творческие успехи, — сказал с милой улыбкой Джованни. Саша и девушки поблагодарили молодого симпатичного итальянца и выпили ледяного сухого шампанского. Наверное, только в России пьют сладкое и полусладкое, в Европе такого вообще нет, а если и есть, то наверняка считается дурным тоном, смакуя кислый холодный напиток, думал Саша.

Они ехали часа полтора, время пролетело незаметно — шампанское, рассказы о России по просьбе Джованни. Попытки узнать побольше про итальянскую жизнь Антонио и Джованни со стороны Саши и девушек так и остались попытками — итальянец говорил только самые поверхностные вещи: живем, работаем, кое-какой бизнес, виноделие, торговля вином. Все, больше им ничего не удалось от него добиться. Он легко переводил разговор на культурные темы, на Турин и приезжающих в этот город туристов со всего света. Спросил Сашу об его отношении к католичеству, к официальной религии. Саша ответил словами Бориса Гребенщикова: «Я пью за верность всем богам без имен», и Антонио, расценив это как намек, налил еще шампанского. Саша сказал, что ему не нравятся некоторые выпады официальной церкви в России, которая иногда считает себя центром Вселенной, и в то же время то, что церковь бок о бок с властью, хотя должна быть отделена от государства. Язык от шампанского у него слегка развязался, и он решил пофилософствовать о Боге, заявив, что Бог один, только пути к нему разные. Эту фразу он слышал, кажется, от старшего брата. Джованни вежливо и серьезно слушал.

Девочки во время этого разговора откровенно скучали и смотрели в окно. Все три, несмотря на шампанское и вежливое обхождение симпатичного итальянца, были почему-то невеселы. Как будто какое-то нехорошее предчувствие охватило всех трех.

— Этот лимузин, этот слащавый итальянец, мне все это почему-то не нравится, меня вообще как будто что-то угнетает во всей этой поездке. Хотя нет никаких объективных причин, я понимаю, — тихо говорила Аня Маше, пока итальянец с Сашей по-английски вели разговор о религии. — Может быть, потому, что слишком уж все хорошо у нас складывается? Так в жизни не бывает, мы к этому не привыкли, и вот наша психика не выдерживает рая и начинает себя изводить дурными предчувствиями.

— Может быть… — вздохнула Маша. — Дай бог, чтобы было так. Знаешь, Ань, ты как будто прочла мои мысли. Но не будем раскисать. Что это мы, в самом деле. Вон и Настя какая-то сидит как в воду опущенная. Настюх, ты чего, а? — Маша подмигнула Насте, и та заставила себя улыбнуться.

За окном виноградники, горы, ничего нового. Как быстро человек привыкает к хорошему, думала Настя. Еще недавно, увидев эти горы, они считали, что живут в раю, но не прошло и месяца, как им этот пейзаж наскучил, и хочется серых московских улиц с их суетой, невежливыми нервными водителями и вообще… другой жизни. Шурик задумал делать с ними шоу, и это так интересно, он такой талантливый, и хочется начать как можно скорее. Но что мешает им репетировать здесь, в тишине и покое? Надо радоваться тому, что есть, а есть у них немало. Едут на день рождения к богатому итальянцу, опять получат деньги, будут выступать, возможно, будут интересные, полезные в будущем знакомства.

Настя посмотрела на подруг. Девчонки о чем-то невесело шепчутся. Что еще за меланхолия? И Настя отогнала от себя странные нехорошие предчувствия.

Они приехали на шикарную виллу, с огромным парком, фонтаном, садом. Каких только цветов, каких только растений здесь не было!

— Вот это да! — вздохнула Маша. — Настоящие сады Семирамиды.

Саша, Аня и Настя разделили ее восторг. Настроение у девушек улучшилось, а у Саши оно и не портилось — ему было некогда, он всю дорогу философствовал с Джованни о смысле жизни.

Хозяин вышел им навстречу и по очереди заключил в объятия. Девушки были слегка удивлены такому неформальному теплому приему, но он сразу же развеял все их неприятные предчувствия. Антонио был сама интеллигентность, сама теплота, открытость. Опять шампанское за встречу за столиком у голубого бассейна. Вот бы сейчас туда нырнуть, освежиться с дороги, подумал Саша. Хотя в машине был кондиционер, и они не устали, но бассейн был такой соблазнительный, такой голубой, что поплавать в нем сам бог велел. Антонио как будто прочитал его мысли.

— Отдыхайте с дороги, располагайтесь, вам покажут комнаты, покупайтесь. Вот полотенца, все необходимое. Вон там бар, если чего захотите. Все к вашим услугам. Ну а я пойду готовиться. Намечается такой пир… Мне даже неловко.

— Почему неловко, Антонио? У вас же юбилей, — сказал Саша. Он начинал осваиваться на незнакомой ему территории, как учил его брат-психолог. Надо делать не то, что предлагают тебе, а то, что больше хочется тебе самому. Причем начинать надо на чужой территории делать это сразу. Таким образом, ты ее как будто метишь своим присутствием, и тебе становится на ней легко и свободно. Надо сказать об этом девчонкам, чтобы не комплексовали.

Им показали их шикарные комнаты, на этот раз две: одну для Саши, одну для девушек, но она была такая огромная, что пожаловаться они не могли. Здесь было комфортнее и просторнее, чем в их уютном коттедже в Вивероне. Окна выходили на бассейн, и Саша порадовался этому. Он будет наблюдать с балкона, как ночью здесь будут купаться пьяные итальянки. Богато все-таки они тут живут, подумал Саша. Кто этот Антонио? Он не олигарх, а предприниматель средней руки, ну, может, чуть более успешный, чем остальные. А богатство налицо. И он не кичится этим. Держится очень скромно, скромнее многих. Никогда по виду не скажешь, что у него такой дворец, настоящий замок. В таком дворце комнат, наверное, пятьдесят, если не больше. И этот замок, конечно, у Антонио не один. Ведь он сказал, когда приглашал их, что день рождения будет праздновать на своей загородной вилле.

Пора выходить к девчонкам, они договорились встретиться через полчаса у бассейна. Эх, жизнь! Наслаждаюсь тут, а Димка там… Кстати, как он? Надо позвонить. Ладно, позже, надо освоиться окончательно. Лучший способ почувствовать себя в своей тарелке — искупаться в бассейне. Там есть бар. Нет, стоп, в баре он будет пить только кофе. Впереди еще тяжелые испытания, подумал Саша и надел плавки, которые купил в Вивероне, как будто предвидя купание, ведь моря поблизости не было, но уж слишком они ему понравились. Синего цвета, почти бикини, ему тоже, как и девочкам, нечего скрывать, а есть что показать, подумал он. Не зря же он каждый день занимается зарядкой. А мужские ягодицы — для женщины самая сексуальная часть, именно на них они в первую очередь обращают внимание в мужской фигуре, а вовсе не на бицепсы. Так что если ягодицы в хорошей форме, подтянуты, их надо не скрывать, их надо показывать. Девчонки мою задницу знают хорошо, как и я их.

Чья самая лучшая? — задумался Саша. У Аньки самая мускулистая, вся так и играет мышцами. У Машки — понежнее, чуть поменьше, но тоже ничего, это тоже ему иногда нравилось. Немножко напоминает попку мальчика. Глядя на ее зад, Саша невольно начинал думать о том, что неплохо бы и туда. Иногда он это с Машей проделывал, несмотря на ее возражения, и испытывал ощущения очень приятные, хоть и не был сторонником этой формы секса. У Насти попа классическая, широкие бедра, тонкая талия, как у Венеры на картине Гойи «Венера и Амур». Когда-то давно, перед каким-то рок-концертом, он видел документальный фильм вдовы Джона Леннона Йоко, фильм, целиком посвященный этой части тела. Йоко Оно утверждала, что по ягодицам, по заднице, можно судить о характере человека, потому что это самая незащищенная часть. Саша опять задумался о том, что, пожалуй, попки трех его девочек отражают в какой-то степени их характеры.

И вот они, все три. Девушки загорали в шезлонгах у бассейна, лежа на животе. Саша тихо подошел и некоторое время стоял и смотрел на их бикини, как будто ища подтверждения своим мыслям. Наконец присел рядом с Аней и погладил ее по ягодицам.

— Ты самая загорелая. Где успела?

— В солярии, — Аня не убрала его руку, а слегка напрягла под ней ягодицы.

— Ишь ты, по соляриям, значит, ходим. — Саша погладил ее по загорелой упругой коже, под которой играла мышца — специально для него, похлопал. — Ну что вы не купаетесь, меня ждете? — Он встал, сбросил шорты, положил их на шезлонг. Сладко потянулся.

— Конечно, как же без тебя? — Маша подошла, обняла его и поцеловала. Он потрепал ее по коротким рыжим волосам, чмокнул в щечку, подошел к Насте, протянул ей руку, помог подняться с шезлонга.

— Ну, гардемарины, вперед! — И Саша прыгнул в воду рыбкой. Сразу высунулся. — Хорошо, освежает классно, я боялся, что теплая будет. Девушки тоже одна за другой прыгнули рыбкой.

Они плавали, ныряли, резвились, визжали, играли и не видели, как за ними с восхищением наблюдают с балконов дома трое мужчин. Заметил их Саша, но виду не подал, это вполне естественно, что на таких красоток пялятся во все глаза. Тем более если Антонио сказал им, что они приехали танцевать стриптиз. Видеть, как девушки ведут себя в бассейне, наверное, итальянцам особенно интересно, решил Саша. Он продолжал играть сразу со всеми тремя, и игры эти были очень похожи на любовные. Девочки были в восторге, настроение у них резко изменилось к лучшему, а Саша продолжал обнимать каждую по очереди и всех трех сразу, чтобы итальянцы видели, кто у этих красоток хозяин, кто их единственный мужчина. Да, у него гарем из трех наложниц, и пусть все это знают.

Выйдя из бассейна и направляясь к себе в комнаты, они встретили Антонио. Тот, лучезарно улыбаясь, сообщил им, что ждет их на ужин, посвященный его дню рождения, в восемь часов в большом зале, их проводит прислуга. А выступление их он рассчитывает увидеть где-нибудь часов в двенадцать. Впрочем, время может варьироваться в ту или другую сторону в зависимости от ситуации, Антонио подаст им знак.

Девушки спустились в огромный зал, где общались гости и официанты разносили шампанское на подносах, в вечерних платьях, а Саша надел свой единственный костюм. Подумал о Марчелло и югославах. Надо срочно заказать что-нибудь крутое, от Армани, Гуччи, Версаче, хреначе… Жизнь показывает, что вся эта бутафория бывает необходима. И похоже, на крутой лестнице успеха, по которой он начал подниматься, такие случаи, когда будет нужен костюм от Армани или Версаче, будут возникать у него все чаще и чаще.

А девчонки прикинуты просто супер, он даже не ожидал. Эти платья они купили здесь, в Италии, в Москве он их в таком одеянии не видел ни разу. Какой же у них отменный вкус! Кого же он все-таки любит из них больше? Может, это и патология, но он готов жениться на всех трех. Эх, жаль, они не на Востоке! Хотя пока он и так живет с ними как с тремя женами. И что характерно, ни одна не утомляет ревностью. Может, не так глубоко они его любят? Но ведь и он, положа руку на сердце, любит их легкой ненавязчивой любовью. И всем от этого хорошо. Зачем жалеть о том, что он не может с ними тремя расписаться? Это все формальности, надо жить сегодняшним днем. А сегодня все о’кей. Пока, во всяком случае, точно все о’кей.

Время пролетело незаметно. За ужином и после него они общались с массой интересных людей, среди которых были уже знакомые Саши представители туринской богемы. Но в основном публика собралась респектабельная, представители бизнеса. Был режиссер русского происхождения Серж Цукерман, еврей-эмигрант времен перестройки, понял Саша. И его помощник, который хоть и носил итальянское имя, как у Челентано, просил называть себя просто Андреем. Андрей сказал, что только что вернулся из Москвы, где вел переговоры по поводу съемок нового фильма Цукермана и сцены в Парке культуры имени Горького. Фильм об эмиграции последней волны, в нем будет много любви, много секса, как всегда у Цукермана. Саша удивился, что ни разу не слышал этой фамилии, хотя очень хорошо разбирался в кино и знал всех режиссеров андеграунда, а всех российских даже лично. Если он известный, пусть в узких кругах, то Саша должен был о нем слышать. А он не слышал. Значит, этот Адриано врет. Возможно, у Цукермана подпольное кино, порно, например.

Цукерману на вид было лет пятьдесят, он был маленького роста, с благородной сединой, полноват чуть больше, чем, наверное, того сам хотел. Немного похож на нашего Александра Адабашьяна, подумал Саша. Цукерман сделал Саше комплимент по поводу его вкуса, имея в виду девушек. Саша заметил, что Серж еще не видел их на сцене. Цукерман сказал, что он профессионал и ждет от них многого. Они, в отличие от большинства русских, а он все-таки всю жизнь прожил в России, умеют себя правильно подать, они совсем не провинциальны, чувствуется интеллект, довольно редкое качество у танцовщиц. Он с нетерпением будет ждать шоу.

Саша выпил полбокала шампанского и от следующих отказывался. Не стал за ужином пить дорогие вина самых лучших виноделов — и итальянских, и французских. Девушки последовали его примеру — впереди было ответственное выступление, за него платили такие деньги, что надо было исполнить его безупречно.

Но где же они будут выступать? — думал Саша, оглядываясь по сторонам. У него есть специальный зал. Антонио развеял его сомнения: в глубине парка их ждет сцена, там установлена и вся необходимая аппаратура; они могут идти готовиться к выступлению.

В парке было что-то отдаленно напоминающее наш зеленый театр, только сцена меньше, все интимно, в темноте, среди деревьев, на которых висели разноцветные лампочки. Были расставлены кресла для гостей. Саша профессиональным взглядом сразу вычислил на сцене ди-джея и пошел обсуждать с ним предстоящую программу. Для артистов за сценой установлены импровизированные кулисы, столики, зеркала, вся необходимая косметика.

Июньская ночь была теплой, душной и будоражила чувственность. Все с предвкушением ожидали стриптиза.

И стриптиз начался. Такой, что у гостей Антонио перехватило дух. Они ли не видели самого изысканного стриптиза в Европе или где-нибудь в Таиланде? Но то, что показывали русские девушки на сцене в парке Антонио, отличалось от обычного стриптиза, даже самого экстремального, с всовыванием дымящейся сигареты во влагалище и имитацией таким образом курения. Все это было для богатых итальянцев ушедшим вчерашним днем. А тут им показывали нечто очень свежее. Это было настоящее театральное представление, но представление при этом суперэротическое. Девушки были прирожденными актрисами. Изгибаясь и сначала лишь слегка обнажая те или иные части тела, они разыгрывали стыдливость. Иногда даже казалось, что они краснеют. Световые эффекты были продуманы до мелочей.

Неожиданно для всех они вышли на сцену втроем, и первым их танцем был зажигательный твист под модную русскую песенку группы «Звери» «Все, что тебя касается». Слово «касается» девушки обыгрывали во всех смыслах. Маша и Аня были в школьных юбочках, чулочках, синей школьной форме с галстуками на белых рубашках.

Такие маленькие телефоны,

такие маленькие перемены,

законы Ома еще не знакомы,

в таких ботинках моря по колено…

Настя же разыгрывала порочную учительницу в такой короткой юбке, что она была выше трусов. Ее героиня безуспешно пыталась приструнить еще более порочных, но с маской прилежных скромниц, учениц. Потом появился полуобнаженный мужчина, своим важным видом дающий понять, что он директор школы. Он стал по очереди пытаться соблазнить то учительницу, то одну за другой учениц. Все это проделывалось в ритме твиста. Директор залезал всем троим под юбки, с учительницей разобрался быстрее всех, стянув с нее трусы и под хохот публики утащив за сцену. Потом выбежал и вплотную занялся ученицами. Гладил их под юбкой, дергал за белые рубашки, за галстуки, пытаясь показать своими жестами, что они неопрятны. Девочки заправляли рубашки обратно в юбки и продолжали крутиться в танце.

Все, что тебя касается,

все, что меня касается, —

все только начинается,

на-чи-на-ет-ся, —

звучал голос Ромы Зверя на фешенебельной вилле в окрестностях Турина.

В конце концов директор снял с обеих «школьниц» трусики, как они ни упирались (а упирались они не сильно, как бы исподволь помогая ему это сделать), и бросил их в публику. Гости завизжали от восторга. Один пожилой импозантный итальянец поймал трусики Ани, поднес их к лицу, понюхал, смачно поцеловал и заправил в карман пиджака, как платочек. За что удостоился бурных аплодисментов гостей.

Девочки остались в рубашках с галстучками и в юбках, под которыми ничего не было. На сцене появилась голая учительница и увела директора за собой. Они под аплодисменты исчезли за кулисами. А школьницы перешли на зажигательный рок-н-ролл группы «Бич Бойз». При этом они танцевали акробатический рок-н-ролл, подбрасывая друг друга, вертя, кувыркаясь. Кончился танец тем, что они, как будто измученные, легли на сцену и сплелись в объятиях. Рок-н-ролл сменила песня Челентано, и девушки стали целоваться взасос. Потом постепенно стянули друг с дружки юбки и остались в одних рубашках. Гости — сначала мужчины, а за ними и женщины, чтобы лучше видеть, — встали с кресел и смотрели на сцену. Девушки сплелись ногами и в такт музыке меняли позы, переворачивались, ложась друг на друга и продолжая целоваться. Свет стал более тусклым, и Маша расстегнула пуговицы Аниной рубашки. Аня повторила движение Маши. Девушки, теперь обнаженные, опять сплелись в объятиях. Свет погас.

Когда он зажегся вновь, сцена была пуста. После небольшой паузы раздались бурные аплодисменты и крики «браво!». На сцену вышел Джованни и, аплодируя вместе с гостями, сказал, что после такого бурного начала необходим перерыв. Иначе он опасается за темперамент гостей, боится, что не только влюбленные пары, но и супруги, живущие друг с другом не один год, разбегутся по всему парку в поисках укромных мест для любви. Итак, перерыв.

— «Школьницы»-то как прокатили, — смеялась Аня.

— А я всегда говорил, что этот номер нельзя забраковывать, — кивнул Саша, разглядывая себя перед зеркалом. — Лесбийская тема сейчас в моде и почему-то, в отличие от гомосексуализма, не считается чем-то порочным, сплошное умиление. А школьницы в юбочках — мечта 90 процентов мужиков.

— И твоя тоже? — лукаво улыбнулась ему голая Настя. Одеваться для следующего номера ей было не нужно, Сашу никто не стеснялся, стояла жаркая ночь, и было приятно ходить без всего.

— По-моему, ты, Анастасия, давно могла убедиться в том, что я всегда входил в единственный процент, всегда и во всем. Или не так? — Он подошел к Насте вплотную, прижался к ее ногам и животу, поднял левую руку, как будто собирался танцевать с ней вальс. Она положила левую руку ему на плечо, а правую вложила в его высоко поднятую левую, голову и грудь откинула назад в классической бальной позе.

— Так, конечно, так, ты единственный и неповторимый. Что следующим номером?

— «Тантра», — твердо сказал Саша, не сомневаясь, что именно этот чувственный номер нужен сейчас, после заводного твиста. Сначала одна Настя, потом Маша, потом Аня, потом все втроем. Потом Анька со своим мостиком. И сразу, вдогонку — «Кармен». Как в последний раз в «Макамбо». Пойду напомню насчет наших дисков. А то не дай бог свои поставит.

— Нет, нет, никаких своих, только индийскую музыку. Я под другую не могу, — забеспокоилась Аня.

— Что значит — не могу? Сможешь, если надо будет, сымпровизируешь. Надо уметь работать в любых условиях, быть самодостаточной. Даже без музыки. Ты же талантливая, последний раз была просто супер. Уж сколько раз я тебя видел, а в «Макамбо» после «Тантры» с трудом на сцену вышел, так заметно было. Пришлось дыхательные упражнения делать, чтобы не торчал. Хотя, может, для Хосе это было бы и неплохо, символично. — Саша посмотрел на часы. — Ладно, я пошел, готовьтесь. Похоже, скоро перерыв окончится.

— А потом что делать будем? — спросила Маша, нанося последние штрихи на веки.

— Отдыхать. Что же еще.

— А завтра домой? В Виверону?

— А куда же? У нас же завтра выступление. Ну, может, не сразу… Побалдеем тут немножко в бассейне и поедем, — сказал Саша, уходя из-за кулис.

Во время номера «Тантры» под тихую индийскую музыку слышно было дыхание зрителей. Клубы дыма дорогих сигар и сигарет поднимались в свете прожекторов. Когда Аня в финале номера делала мостик в своих прозрачных кружевных трусиках, послышался тяжелый глубокий вздох. Когда она, обнаженная, стояла на голове, сверкнула вспышка фотоаппарата. Но только один раз — Антонио тут же сделал знак Джованни, и тот подошел к владельцу камеры, что-то тихо сказал ему, после чего немолодой лысый итальянец, кивая головой и извиняясь, убрал аппарат. Держать мобильные телефоны с видеокамерами гостям не запрещалось.

На «Кармен» все встали и смотрели стоя, в самые ритмичные моменты некоторые мужчины прихлопывали в ладоши и темпераментно жестикулировали. Когда номер был окончен, шоу-группе из России была устроена овация, какой «зеленый театр» Антонио еще не видел. Когда артисты одетые спустились к гостям, с ними разговаривали, как со звездами Голливуда, поздравляли, некоторые просили автограф, фотографировались с Сашей и с девушками.

Праздник продолжался всю ночь. Перешли к бассейну, где были установлены столы, а на столах самые изысканные блюда. За столиками баров, которых Саша насчитал как минимум три, стояли чернокожие слуги и наливали любые напитки. Кто-то из гостей поднял свою даму на руки — она была в изысканном декольтированном платье от-кутюр — и с пьяным хохотом бросил ее в бассейн. Затем, прямо в костюме, прыгнул к ней сам. Их примеру последовали еще несколько человек — и мужчины, и женщины. Прыгали с визгом и в бассейне срывали друг с друга одежду. Саша увидел, как одна парочка у стенки бассейна занималась любовью. Со стороны можно было подумать, что мужчина просто прижал к стенке женщину, а она обняла его бедра ногами, но Саша знал толк в таких позах. Глядя на эту парочку, он ощутил острое сексуальное желание.

Саша вдруг обнаружил у себя на коленях теплую мягкую тяжесть. С удивлением уставился на молоденькую итальянку, которая обнимала его за шею и хохотала, глядя на резвящихся в бассейне гостей.

Насти, Маши и Ани не было. Где они в этом гнезде разврата? Саша забеспокоился. Где-нибудь оттягиваются, наверное, они имели такой успех. Ревности он не ощущал, только тревогу. Он мягко снял с колен итальянку в платье с огромным разрезом. Она недовольно вытянула губки, но Саша подмигнул ей, поцеловал в щечку.

— Один момент, и я вернусь, — сказал он по-английски. Итальянка вздохнула и направилась к бару. Саша пошел бродить по парку в поисках девушек.

В бассейне среди визжащих пьяных гостей их не было. Да и не могло быть, без него они бы так себя вести не стали. Да и не могли они быть настолько пьяны. А вот он набрался здорово, даже не помнит, как их потерял. И что это за смазливая итальяночка? Клевая вообще-то. Жаль, сейчас не до нее. Когда он ее подцепил? Но смех смехом, а девчонок нет. Может, трахаются с кем-нибудь? Этого он запретить им не мог, все четверо были свободными людьми, и каждый уважал свободу другого. Если бы и он сейчас трахнул эту итальянку, а она была не только готова, но, похоже, просто жаждала этого, девушки отнеслись бы к этому с присущим им юмором, главное, не забывать о предохранении. И все-таки где они, твою мать? Он разволновался не на шутку. Отовсюду раздавались томные вздохи или смех. Но его девушек нигде не было, их он увидел бы сразу.

Ни о какой консумации здесь речи быть не могло. Здесь и так каждый мог пригласить каждого за столик, и не только за столик, это же была дружеская вечеринка. День рождения, на котором свободная любовь была обычным делом.

Саша бродил по парку, тупо вглядываясь в лица гостей, они приветливо ему улыбались и соединяли большой и указательный пальцы в знаке «о’кей». Он рассеянно кивал и продолжал искать своих девушек. По аккуратной дорожке с красным кирпичом он, сам не замечая, подошел к воротам. Ворота были открыты. И тут Саша услышал крик:

— Да оставьте нас, никуда мы не поедем! Ни о чем мы не договаривались, ничего мы не знаем, у нас свой контракт!

Кричала Настя. Аня вела борьбу с двумя итальянцами, которые пытались посадить ее в машину. А где Машка? — успел подумать он. Наверное, уже там, в машине сидит и кто-нибудь ее держит. Цукерман и его помощник Андрей держали Настю за обе руки и что-то говорили ей по-английски. Что — Саша не расслышал. Он только видел, что они и ее пытались посадить в микроавтобус. На него внимания никто не обратил.

Саша, как коршун, подлетел к ним, резким движением в разные стороны оторвал руки Цукермана и его помощника от Насти.

— Что здесь происходит? — крикнул он, но тут же получил удар, он даже не понял, куда его ударили, в глазах потемнело. Он еще на миг пришел в сознание и увидел встревоженное лицо Цукермана, который держал у уха мобильный телефон.

Очнулся Саша в полицейской машине.

— Куда вы меня везете, отпустите! — крикнул он, но полицейский, который сидел рядом с ним, никак не отреагировал на его крик. К Сашиному удивлению, он только похлопал его по плечу: мол, не волнуйся, успокойся, все будет в порядке. Саша сразу успокоился. Он знал, что с полицией лучше вести себя тихо, они это любят, у него был большой московский опыт. Когда он это понял, его стали отпускать из отделения милиции раньше других, тех, с кем он попал.

Однажды на Арбате его забрали с группой художников за распитие водки на улице. Самое обидное было в том, что они с художниками и выпить толком не успели, как к ним сразу же подошел милиционер. Завели в отделение. В протоколе Саша так и написал: «Стакан держал, но выпить не успел». Всю компанию посадили в «обезьянник» с какими-то бомжами, которые периодически просили у милиционеров закурить, но те никак не реагировали. Художники долго возмущались, кричали, что они трезвые, что это нарушение всех прав, один даже требовал, чтобы ему разрешили позвонить его адвокату. «Сейчас тебе будет адвокат! Прямо из международного суда в Гааге выпишем», — злобно ответил ему милиционер, и тот решил больше прав не качать. И только Саша тихо сидел на полу и молчал. Его и вызвали первым. И отпустили. А все остальные, как потом выяснилось, просидели в клетке до утра. И еще заплатили за нарушение общественного порядка штраф. Саше даже было неловко перед товарищами, что его выпустили одного. Но качать права было бесполезно, он это знал. Чтобы как-то смыть позор унижения, друзья встретились через день на том же самом месте и все-таки выпили на улице, правда, на этот раз внимательно смотрели по сторонам.

Вот и сейчас он решил не буянить. Разберутся и отпустят. В конце концов пострадал-то он. Антонио все здесь знают, Саша не будет скрывать, что он артист, приглашенный для выступления на дне рождения.

Все это он хотел изложить, когда его привели в отделение. Оно несильно отличалось от московского, но было немного уютнее и чище. Изложить он им ничего не смог, ему не дали. Обыскали, достали из кармана пакет с белым порошком. И показали ему. Он вытаращил глаза. Полиция говорила по-итальянски. Итальянский язык при всех способностях Саша еще не выучил. Но слово «кокаин» разобрал.

На него надели наручники, провели по коридору и заперли в камере. Там стояла банкетка. Саша без сил опустился на нее. Он соображал очень плохо, голова раскалывалась. Лег на банкетку, закрыл глаза, и перед глазами поползли круги.

Проснулся он поздним утром. Было светло, и слышались оживленные голоса полицейских. Он сразу все вспомнил. Опять закрыл глаза и лег на банкетку.

Сейчас он сделать ничего не может. Буянить, качать права, кого-то звать бесполезно. Что же делать? Этого он не знал.

20

Павел пытался успокоиться. Но даже Хорошо Темперированный Клавир любимого Иоганна Себастьяна не мог привести его в гармонию с самим собой. Он очень жалел, что связался с этим Олигархом. Все деньги, которые он заработал на сеансах с ним, он готов был вернуть, лишь бы не знать всего того, что наговорил ему его новый клиент. Заказные убийства, крупные финансовые махинации чуть ли не на правительственном уровне, аферы с хоккеистами. Рядом со всем этим секс на грани садизма казался просто цветочками. И вот сегодня — еще один сюрприз. Он продал девочек-танцовщиц в снап-кино, где реально насилуют и убивают. Те, кого он продал, пока об этом не знают, да дело еще и не сделано до конца, не оформлено. Девушки о том, куда попали, и не узнают. Они согласятся на порно, они все-таки из стриптиза, это не будет для них экзотикой, и, посулив им большие деньги, их уговорят. Может быть, поначалу их действительно используют в порно, чтобы выжать из них по максимуму, а потом снимут и в этом страшном подпольном кино, очень модном сегодня на Западе.

Кудрявцев рассказывал об этом легко, как об обычной своей сделке. Павел спросил, это, случайно, не те танцовщицы, которые поехали работать с его братом в Турин? Кудрявцев переспросил, как будто не понял вопроса. Павел повторил вопрос, и ему очень не понравилось, что Олигарх как будто задумался над ответом. Нет, не те, другие, что вы, это не они, за кого он его принимает, нет, это не те. Павел успокоился, отгоняя от себя дурные предчувствия. Точно с таким же успехом могли быть и «те». Почему он промедлил с ответом и посмотрел влево и вверх? Психологи нейролингвистического программирования считают, что если человек смотрит влево и вверх, значит, он лжет. Павел не признавал НЛП, считая этот метод поверхностным, и поэтому не придал особого значения мимике Кудрявцева.

Что мог ответить он бизнесмену? Если Сергей все-таки рассказывал ему то, что он продал девушек, значит, несмотря на его спокойный и равнодушный вид, этот поступок его волновал, и явно не с криминальной и юридической точек зрения, его беспокоил моральный аспект. Он же не рассказывал Павлу все свои обычные финансовые операции и сделки, не посвящал во все дела, которых на дню у него было полно. А про девушек как прорвало. Значит, это его волновало.

Павел так и сказал об этом Сергею. Тот пытался спорить. Павел доказал ему свою точку зрения. Олигарх задумался. И тут Павел решил пустить в ход не самое любимое средство. Павел не был религиозным человеком, но знал, что многие относятся к религиозным архетипам с большим уважением. И он попробовал подойти к Кудрявцеву, используя наиболее близкую ему, Павлу, религию, которая, как он считал, граничила с философией и даже психологией, — буддизм. Он рассказал Кудрявцеву, что с точки зрения буддизма тот засоряет свою карму. Сосуд кармы переполняется поступками, которые в христианстве трактуются как грешные, и когда этот сосуд заполнится до краев, человек умирает. Не важно от чего — от внезапной болезни или от того, что ему падает на голову кирпич, который, по словам Воланда (помните? Кудрявцев помнил), никому просто так на голову не падает. То, что Кудрявцев делает на сеансах с Павлом, — с точки зрения буддизма, он очищает сосуд кармы. Сергей и сам это заметил, правда? С тех пор как он стал ходить к психологу, он чувствует себя лучше, почти перестал пить, так? Так. А теперь вот история с девушками. Что он сделал? Он легко распорядился чужими судьбами. Тогда, когда не может управлять собственной судьбой. Пока не может, пока. Все впереди. При правильной работе успех неизбежен. Но, управляя чужой судьбой, вмешиваясь в нее, он таким образом льет воду на мельницу тех, кто заполняет сосуды нашей кармы. Иногда эти сосуды заполняются даже независимо от нас. То есть мы для этого вроде бы ничего не делаем, но делают окружающие нас люди с молчаливого нашего согласия. Вот так. Это с точки зрения буддизма.

А с точки зрения психологии Сергей поступил просто неграмотно и негигиенично. Он опять дал себя поработить деньгам. Он хочет быть свободным, стремится к этому всю жизнь. И вроде бы почти начал добиваться этого состояния. Свободный человек сам распоряжается своей судьбой, своими поступками и начинает с того, что сам распоряжается своим днем. А несвободный — он живет, как машина, реагирует на собственные импульсы, на влияния извне. Пошел дождь — настроение испортилось, с работы уволили — депрессия, позвали туда — пошел, хотя собирался идти в другую сторону. Предложили очень большие деньги — совершил гадость.

Ему нравились эти девушки, которых он продал? Ну ладно, еще не продал, но собирается. Нравились. Но он их отдал. За что? За деньги. Эти деньги принесут ему еще большую свободу или он будет грустить об этих девушках, об их соблазнительных фигурах и сексуальных танцах? Грустить, может, и не будет, а вспоминать будет? Так? Так. А свободу эти деньги ему точно не принесут. Денег у Сергея достаточно, чтобы ни от кого не зависеть. Значит, что получается? Что он поступил как машина, как человек несвободный. Прореагировал на импульс извне. Вот и все.

Что теперь делать? Ему самому решать.

Олигарх ушел задумчивый. Павел разволновался. Но теперь он волновался не за себя, не за то, что Олигарх, пожалев о том, что рассказал ему кучу всего, захочет его убить. Теперь он почему-то вдруг загрустил о неизвестных ему танцовщицах, которых этот козел продал в подпольное кино.

Но после сегодняшней беседы Олигарх может передумать, вероятность такая есть. Не зря Павел накрутил ему про карму. Попал в точку. В это верить сейчас модно, и мода на эзотерику не обошла бизнесмена стороной. Некоторые психологи даже переквалифицировались в экстрасенсы и погнали эту волну. Неплохо зарабатывают. «Диагностика кармы», «чистка энергетических каналов» и прочая мутотень. Но особенно забавляло Павла лечение запоев по фотографии. Это был высший пилотаж популярной мистики, рекламирующейся в масс-медиа. Баба Вера, тетя Люба, колдун дядя Вася, заряженная вода, заряженная водка для алкоголиков… Что самое интересное — клевали на снятия сглазов и порчи, на «чистку энергетических каналов» и «подзарядку энергетики» (от слова «энергетика» у Павла начиналась аллергия, особенно когда его употребляли уважаемые им люди), на это покупалась даже интеллигенция.

Вот и он, психолог с университетским образованием, завернул про карму. Но до современных магов ему далеко, утешил он себя. Он все-таки основывался на ортодоксальных религиозных вещах. Ну, может, не совсем канонических, раз говорил о сосуде кармы. Что-то нигде в буддистских трактатах таких терминов он не встречал. А вот у современных «магов» встречал, и не раз. Ладно, все в конце концов будет оправдано, если Олигарх одумается и не продаст девушек. Тем более что, как он говорит, он сделку еще не оформил.

Павел решил сосредоточиться на спокойной, самой любимой музыке, погладил спящего у него на груди кота, закрыл глаза.

Зазвонил телефон. Раз уж пошла суета, теперь ее остановить будет непросто, решил Павел. Может, не вставать? Так хорошо было лежать с Трошкой на диване. А вдруг что с Димкой? С Сашкой? Придется Трофима побеспокоить. Извини, друг, дела. Павел бережно снял обвисшего, расслабленного теплого кота и положил на диван. Кот растянулся и опять заснул. Когда Павел снял трубку и услышал знакомый голос, он немного успокоился. Димка. Веселый, бодрый.

— Привет, Дим, — так же весело ответил Павел. — Как у тебя дела?

— Да ты знаешь, кажется, все налаживается. Приехал Михайлов и говорит, что президенту звонил. Может, теперь отстанут. То есть он сказал, что отстанут наверняка. Правда, подписку о невыезде взяли. Туда уже теперь точно не поеду, все, военные дела окончились. Знаешь, жаль…

— Жаль? Чего тебе жаль? Ты нас пожалей, Дим, мать пожалей.

— Ты не понимаешь. Товарищи мои там остались. Как они там без меня работают? Я там все наладил, меня все местное население полюбило, вся милиция, я их оперировал. Жалко, Паш.

— Тебя везде любят, не только там, ты и здесь нужен. Да ладно, не переживай, справятся, все равно у них смена скоро кончится.

— Это да, говорят, там вообще госпиталь свернуть могут.

— Ну, вот видишь…

— Да, Паш, ты, наверное, прав, но я тебе по другому поводу звоню.

Павел заметил, что голос у Димы стал слегка игривый.

— Интересно, по какому же?

— Ты знаешь, я тут с девушкой познакомился…

— О-о-о, вон, оказывается, как полезно приезжать из командировки. Всего-то несколько дней, а уже успел.

— Нет, ты не понял, это я там с ней познакомился. А теперь она тоже здесь.

— Чеченка, что ли?

— Да.

— Ну, ты даешь, брат! И что она здесь делает?

— Она учится здесь, в МГУ.

— На каком факультете?

— На искусствоведении.

— Ого! Интересная чеченка?

— Очень интересная. — Голос у Димы стал серьезным, и Павел понял, что надо прекратить говорить в ироническом тоне. — Понятно, Дим. Как ее зовут?

— Гульсум.

Павел молчал. Он ждал, что скажет Дима.

— Ну, вот я просто хотел тебя с ней познакомить. Мы сегодня с ней встречаемся, можем в гости зайти.

— Заходите, очень кстати. Сегодня и Катька придет, приготовит что-нибудь вкусное. Что она ест, пьет, твоя чеченка?

— Слушай, Паш, перестань, пожалуйста, она вполне нормальная девушка. Говорю же, на искусствоведении учится. Чего тебе еще надо?

— Ну, понятно. Ладно, приходите. Когда будете? Во сколько?

— Ну, часов в восемь, наверное.

— Хорошо, к этому времени успеем что-нибудь приготовить.

Они одновременно повесили трубки.

Во дает брат! Чеченку подцепил. Но где? Как где? Там же, в Гудермесе, и нашел. Романтично…

Павлу было очень интересно. Восточная женщина, чеченка. Гульсум. Да еще и искусствовед! Что-то совсем экзотическое и, наверное, правда, очень интересное. У Димки никого не было. Ему все некогда вроде. Хотя Павел знал, что это всего лишь отговорки. Просто он такой романтик, что всю жизнь искал нечто особенное. Вот и нашел. Хотя чего тут такого особенного? Ведь это только последние годы они стали обращать внимание на национальность. И именно на эту, чеченскую. Ведь когда учился в МГУ он, девушек из Чечни, тогда из Чечено-Ингушетии, там было немало. И никто не видел в этом никакой экзотики. Грозный — обычный российский город, ну, на Кавказе, ну и что? Какая разница, Грозный, Нальчик или Махачкала. А теперь при слове «чеченка» он чуть ли не вздрогнул. Вот где они, самые глубокие корни терроризма. В национализме, в признании того, что есть свои, а есть чужие. Чужой — значит страшный, значит враг. «Убей иноверца, трещина проходит через мое сердце…»

Катя пришла в семь. Красивая, летняя, в новой красной маечке и светло-голубых джинсах. Павел рассказал про Диму, и она очень обрадовалась. Ей было страшно интересно посмотреть на девушку Пашиного брата, такого серьезного и положительного, а когда Павел сказал, что она чеченка, любопытство ее стало неконтролируемым. Эта типично женская черта, которая проявилась во всей своей силе, стала Павла раздражать.

— Ну что ты спрашиваешь меня о ней? Ничего не знаю, придет — увидишь. Знаю только, что учится в МГУ на искусствоведении.

— Супер! — воскликнула Катя. — А что она сейчас-то в Москве делает? Занятия вроде бы кончились, сессии все прошли.

— Да не знаю я, Катюш, ну что ты ей-богу? Откуда я знаю? Ты меня спрашиваешь, что чеченка Гульсум делает в Москве. Я и про себя-то точно сказать не могу, что я делаю в Москве, а ты хочешь, чтобы я знал про человека, которого даже ни разу не видел. Димка сказал, что они там познакомились, в Гудермесе. Может, ради него она и приехала? Не знаю, в общем…

— Гульсум ее зовут?

— Да, кажется, так.

— Красивое имя.

— Красивое. Ладно, Кать, давай готовь что-нибудь вкусное, а? Есть у нас что-нибудь?

— Хек, запеченный с сыром, подойдет?

— Подойдет, конечно, что спрашиваешь?

— Ну, может, она…

— Что — она? Ты что ей-богу, она же в МГУ учится. Кать, ну ты даешь…

— Да, ты прав, я что-то не подумала. Представляю сразу мавританку с вырезанной полоской для глаз. Если не того хуже.

— Ладно, иди готовь, мавританка, они скоро придут.

— А ты что будешь делать?

— Читать Бориса Савинкова. «Воспоминания террориста». Очень много ценного материала.

— Для террористов? — улыбнулась Катя, аккуратно расчесывая Павлу бороду.

— И для них тоже. Но в первую очередь для меня.

— А ты террорист?

— Я? Конечно, террорист, только сексуальный. — Он обнял Катю ниже талии и приподнял.

— Все, иду готовить. Отпусти. — Павел опустил Катю на пол, и она, мягко убрав его руки, выскользнула из его объятий.

Вздохнув, Павел отпустил Катю, развалился на диване и открыл мемуары Савинкова.

4 февраля 1905 года в Москве (скоро сто лет исполнится, подумал Павел), в то время, когда великий князь Сергей Александрович проезжал в карете из Никольского дворца на Тверскую, на Сенатской площади, в расстоянии 65 шагов от Никольских ворот, неизвестный злоумышленник бросил в карету его высочества бомбу. Взрывом, происшедшим от разорвавшейся бомбы, великий князь был убит на месте, а сидевшему на козлах кучеру Андрею Рудинкину были причинены многочисленные тяжкие телесные повреждения. Тело великого князя оказалось обезображенным, причем голова, шея, верхняя часть груди, с левым плечом и рукой были оторваны и совершенно разрушены, левая нога переломлена с раздроблением бедра, от которого отделилась нижняя его часть, голень и стопа. Силой произведенного злоумышленником взрыва кузов кареты, в которой следовал великий князь, был расщеплен на мелкие куски, и, кроме того, были выбиты стекла наружных рам ближайшей к Никольским воротам части здания судебных установлений и расположенного против этого здания арсенала.

Павел прочитал описания покушения Каляева на великого князя в тогдашней прессе. А вот речь самого террориста на суде, пламенная речь:

…Но оглянитесь: всюду кровь и стоны. Война внешняя и война внутренняя. И тут и там пришли в яростное столкновение два мира, непримиримо враждебные друг другу… И вот результат: позор неслыханного поражения военной державы, финансовое и моральное банкротство государства, политическое разложение устоев монархии внутри наряду с естественным развитием стремления к политической самостоятельности на так называемых окраинах, и повсюду всеобщее недовольство, рост оппозиционной партии, открытые возмущения рабочего народа, готовые перейти в затяжную революцию во имя социализма и свободы, и — на фоне всего этого — террористические акты… Что означают эти явления? Это суд истории над вами.

…Террористические идеи глубоко запали мне в душу, и я искал их разрешения в действии… (Из кассационной жалобы Каляева в Сенат.)

Из Якиманской части Каляева перевезли в Бутырскую тюрьму, в Пугачевскую башню. Через несколько дней его посетила жена убитого им Сергея Александровича, великая княгиня Елизавета Федоровна. «Мы смотрели друг на друга, — писал об этом свидании Каляев, — не скрою, с некоторым мистическим чувством, как двое смертных, которые остались в живых. Я — случайно, она — по воле организации, по моей воле, так как организация и я обдуманно стремились избежать излишнего кровопролития…

— Я прошу вас, возьмите от меня на память иконку. Я буду молиться за вас.

И я взял иконку».

Свидание это впоследствии было передано в печати в неверном и тенденциозном изложении… И это доставило Каляеву много тяжелых минут. Впоследствии, в письме от 24 марта, он писал великой княгине:

«Мои убеждения и мое отношение к царствующему дому остаются неизменными, и я ничего общего не имею с какой-либо стороной моего „я“, с религиозным суеверием рабов и их лицемерных владык. Я вполне сознаю свою ошибку: мне следовало отнестись к вам безучастно и не вступать в разговор. Но я поступил с вами мягче, на время свидания затаив в себе ту ненависть, с какой, естественно, я отношусь к вам. Вы знаете теперь, какие побуждения руководили мной. Но вы оказались недостойной моего великодушия…».

Каляев пишет своим товарищам: «Умереть за убеждения — значит звать на борьбу, и, каких бы жертв ни стоила ликвидация самодержавия, я твердо уверен, что наше поколение кончит с ним навсегда… Это будет великим торжеством социализма…»

В 3 часа дня Каляеву был вынесен приговор: смертная казнь.

«Я счастлив вашим приговором, — сказал он судьям, — надеюсь, что вы решитесь его исполнить надо мной так же открыто и всенародно, как я исполнил приговор партии социалистов-революционеров».

…Каляев взошел на эшафот. Он был весь в черном, без пальто, в фетровой шляпе. Стоя неподвижно на помосте, он выслушал приговор. К нему подошел священник с крестом. Он не поцеловал креста и сказал:

— Я уже сказал вам, что я совершенно покончил с жизнью и приготовился к смерти.

Место священника занял палач Филиппов. Он набросил веревку и оттолкнул ногой табурет.

А иконку у княгини он все же взял, подумал Павел. Но быстро стал стыдиться этих проявлений своего «я». Как сам он точно определил, человеческих проявлений, сославшись на якобы какую-то статью в газете. С одной стороны — такие глобальные мысли, такие порывы, при чем тут тогда какая-то статейка, написанная каким-то писакой, а, великий социалист-революционер? Нет, здесь все не так просто. И у сверхлюдей есть свое Ватерлоо. Значит, все не так безнадежно в этой жизни, просто не надо становиться идейными машинами и не создавать эти машины самим своим поведением.

— Эй, сексуальный террорист, в чем лучше запекать рыбу — в сметане или майонезе? — услышал он из кухни Катю.

— В майонезе, только в майонезе! — Павел посмотрел на часы: скоро должны прийти Димка с Гульсум. — А вино у нас есть? — Он вошел на кухню и всей грудью вдохнул аромат, исходящий из духовки.

— Нет, ты позавчера допил, да и зачем, мусульмане не пьют.

— Ох, Катька, да хватит уже! Несть во Христе ни эллина, ни иудея.

— Во Христе — да, а в Аллахе…

— Катюша, она будущий искусствовед. А современное искусствоведение предполагает интерес к религии, в первую очередь эстетический. К тому же ей, по моим подсчетам, должно быть примерно лет двадцать. Три года из них она училась в Москве, в МГУ. Какой там Аллах? Там, скорее, Ницше и Древняя Греция. Или Рим, точно тебе говорю, вот посмотришь.

— Посмотрим, посмотрим.

— Что у тебя с новым итальянским романом? Перевела?

— Да, вчера закончила. Неореализм какой-то, в духе раннего Пазолини.

— Интересно.

— Ничего интересного. Спальные итальянские районы, радикально настроенная молодежь, любовный треугольник между матерью, дочерью и их общим любовником. А потом выясняется, что этот любовник еще и бисексуал, что у него есть еще и приятель. Весело, в общем. Но читать, конечно, будут. Издадут в новой модной серии «Ультра».

— Заплатили?

— Аванс. Остальное — когда сдадут в типографию.

— И все?

— Ну, и потом с дополнительного тиража, когда он будет. Надеюсь, что будет.

— Катька, — Павел стоял у окна. — Они идут!

— Где, дай посмотреть! — Катя оттолкнула Павла от окна и, прильнув к стеклу, смотрела на двор. — Фигура красивая. И сама, по-моему, тоже.

— Сейчас вблизи разглядишь, что ты так нервничаешь.

— Тебе не понять. Я пойду приведу себя в порядок. А ты пока накрой на стол.

Гульсум была одета просто, в джинсах и легкой рубашке. Не красится, отметила Катя, да ей и не надо — у нее очень выразительные черты лица, если краситься — будет перебор. Глаза грустные, умные, говорит мало.

Говорить Гульсум почти не пришлось — за столом солировал Дима со своими рассказами о Чечне. Хотя Кате и Павлу интересно было бы послушать о том, что там происходит из уст местного жителя. Но нет, Гульсум не расположена была к беседам. А в целом на Катю она производила приятное впечатление. Скромная, хотя неизвестно, что там внутри, восточная женщина все-таки… В тихом омуте… Красивая, очень красивая. И есть в ней какая-то тайна, Диму можно понять.

На Павла чеченка произвела не такое благоприятное впечатление, как на Катю. Ему ни разу не удалось поймать взгляд девушки. Это ему не нравилось. Когда человек не смотрит в глаза, значит, он или что-то от тебя скрывает, или плохо к тебе относится, но не хочет показать этого, или настолько закрыт, что чего-то боится. Ну, или весь в комплексах. А этого про Гульсум он сказать не мог. При всей своей скромности и молчаливости она не производила впечатление забитой. Но красива — этого отрицать он не мог, красива просто ослепительно. Однако что-то не то, что-то в ней было не чисто, само ее появление вселяло какую-то тревогу.

Павел думал над этими своими сомнениями, пока Дима рассказывал страсти Гудермеса. Может, он просто не в своей тарелке из-за этого Олигарха? Может быть. Не нужно переносить свои настроения на других. Вон, Катьке она нравится, Димка вообще от нее без ума. И она, похоже, к нему относится хорошо, если не больше. Ему она в глаза смотрит. Кстати, смотрит и Катьке. Почему же избегает со мной встречаться взглядом? Странно…

У Гульсум зазвонил мобильный телефон. Она извинилась и вышла из-за стола. Кто бы это мог ей звонить, подумал Павел. Да мало ли кто, тут же ответил он себе, что это я в самом деле. Павел внимательно слушал разговор Гульсум, стараясь не пропускать ее краткие ответы собеседнику.

«Когда?.. Хорошо… Через полчаса не успею, через час… Да, все в порядке… Да, все сделаю, как обещала, еще же у меня есть время… Я все поняла… Ясно, ясно».

И нажала на отбой. Ни «здрасьте», ни «до свидания», подумал Павел. А Дима не слушал. И Катя не слушала. Дима продолжал рассказывать о Чечне. Даже не интересуется, с кем говорит его девушка, он в своем репертуаре, подумал Павел. А что, так и надо, он ей полностью доверяет. Разве можно жить иначе, если любишь? Нет, иначе жить нельзя.

Гульсум вернулась к столу, но садиться не стала. Она посмотрела на Диму, на Катю, опять на Диму и сказала с извиняющейся улыбкой:

Простите, но я должна вас покинуть.

— Что-то случилось?

— Да нет, ничего страшного. Родственники звонили, просят срочно приехать.

Дима приподнялся из-за стола. Гульсум мягко положила руку ему на плечо.

— Нет, нет, не надо, пожалуйста, провожать меня не надо, сейчас не ночь, я сама спокойно доеду. Извините, что так вышло. — Она опять удостоила взглядом только Диму и Катю. Катя пожала плечами с сожалением и улыбнулась в ответ.

— Мы еще даже чай не попили, — сказала она.

— В другой раз обязательно попьем. — Гульсум продолжала улыбаться своей грустной улыбкой.

Дима все-таки встал из-за стола. Гульсум посмотрела на него: не надо.

— Я провожу тебя. Только до двери.

Павел с Катей встали, чтобы попрощаться. Вышли в прихожую вслед за Гульсум. Нет, все-таки она посмотрит мне в глаза, решил Павел, посмотрит во что бы то ни стало.

Он сделал такой маневр, после которого Гульсум оказалась между стеной и его большим телом.

— Гульсум! — Павел знал, что сейчас, опустив глаза, говорить просто неприлично.

Она подняла глаза и посмотрела на него.

— Что?

— Да нет, ничего. Приходите к нам.

— Приду. Спасибо.

Долгий прямой взгляд черных глаз. Уверенный, спокойный. Павел не выдержал и отвел глаза. Первый раз с ним было такое. Не отводить взгляд, смотреть в глаза при любых обстоятельствах было его жизненным принципом. Он что, забыл об этом? Но он не мог смотреть в эти глаза. Он забыл, что перед ним молодая девушка, подружка брата. Он как будто окунулся куда-то в бездну. И ему там было холодно и неуютно.

Дима поцеловал Гульсум в щеку, что-то шепнул ей на ухо, и она закрыла за собой дверь. Павел, Катя и Дима сели за стол пить чай.

— Ты давно ее знаешь? — спросил Павел.

— В Чечне познакомились. Она привезла подругу с неудачным левым абортом.

— Понятно.

Дима серьезно посмотрел на брата. Ему не понравилось, как он сказал.

— У нее родители там погибли. Вся семья, вместе с братом. Она вчера мне рассказала. А до этого вообще ничего не говорила, почти все время молчала. Она в тяжелом состоянии сейчас, особенно чуть раньше была. Сейчас, по-моему, начинает немного в себя приходить.

— Извини, не знал.

Павел посмотрел на Катю.

— Очень хорошая девушка, — сказала Катя.

Павел покачал головой: да, наверное, ты права.

— А что она в Москве делает? Учеба кончилась… — спросил Павел.

— Родственники, — сказал Дима. — Я не знаю, Паш, да какая разница? В Москве, и слава богу.

— Это да, лучше в Москве, чем там, тем более когда говоришь, совсем недавно вся семья…

— Слушай, Паш, я вспомнил, — Дима оживился. — У тебя есть телефоны рокеров известных, ну, Сашкиных приятелей? Я помню, кто-то к тебе из них ходил.

— Есть кое-кто. Да, я консультировал двоих. Басист из «Сплина», клавишник из «Аквариума».

— Дашь?

— А тебе зачем?

— Не мне это нужно, Гульсум.

— Кому? Я не ослышался?

— Да нет. — Дима начинал злиться. — Сказал, Гульсум, значит, Гульсум.

— Но ей-то зачем рокеры? Чеченской девушке, которая учится на искусствоведении, или там теперь русский рок изучают?

— Паш, ну хватит. Нужно ей. Увлекается рок-музыкой. Что, разве такого не бывает?

— Бывает, конечно… Но зачем для этого телефоны?

— Ну, статью, наверное, написать хочет. Точно. Как же я сразу не догадался, точно, она интервью хочет взять. Она что-то говорила о своих пробах в журналистике.

— И для этого ей нужен не кто-то конкретно, а все равно кто, лишь бы из рокерской тусовки. Да?

Дима молчал.

— Ну ладно, сейчас посмотрю.

Он вышел в комнату.

— Торт еще будешь? — спросила Катя.

— Давай, — махнул рукой Дима. — Третий кусок уже.

— Тебе не страшно, вон какой стройный, — подмигнула Катя. — После Чечни, наверное.

— Да что ты, меня там так кормили, на убой.

Вошел Павел.

— Дим, ты знаешь, нет. Ничего нет. Не нашел. Они у меня оба, оказывается, были в старой книжке. А я ее потерял.

— Что же мне делать? Я очень хочу ей помочь.

— Да ты возьми и позвони брату, — предложила Катя.

— В Италию?

— В Италию, — кивнула Катя. — А что такого?

— Точно, — Павел взял кусок торта. — Прекрасная идея. Заодно узнаем, как он там.

— С мобильного?

— Да ты что, больной? — Павел говорил с полным ртом. — Звони с обычного.

— Тебе счет придет о-го-го.

— Ну, а ты быстро, да потом я сейчас богатый. — Он подмигнул Кате. — Скоро в Париж поедем. Звони. — Павел встал и принес Диме телефон. — Номер знаешь?

— Да знаю, конечно. Но тогда ему счет придет.

— За Шурика ты не беспокойся. Зря, что ли, он в Италию поехал? Деньги, небось, есть. А потом, сам виноват, звонить самому надо чаще.

Дима набрал мобильный Саши.

— Алле? Да что такое! Не туда попал, что ли?

Он повесил трубку и снова набрал Сашин номер.

Поморщился, как будто ему в ухо кричали. Так оно и было. Ему что-то быстро и громко говорили на итальянском языке.

— Слушай, Паш, там не Шурик, кто-то по-итальянски, ничего не понимаю.

Павел показал на Катю. Дима передал ей трубку.

Она поздоровалась и начала говорить по-итальянски. Слегка изменилась в лице, но продолжала разговор. Затем сказала «грасия» и повесила трубку. Братья вопросительно посмотрели на нее. Она взяла из пачки сигарету. Рука слегка дрожала. Павел поднес ей зажигалку. Катя передумала курить и положила сигарету обратно в пачку.

— Шурик в итальянской полиции, в камере предварительного заключения. Взят за мелкое хулиганство. Но у него обнаружен кокаин.

Борис опять сидел на кухне и курил. Гульсум, не разуваясь, прошла и села рядом с ним за стол.

— За мной следят, — сказал он, глядя в окно. — Это совсем не нужно ни мне, ни тебе. Главное задание отменяется. Тебе поручают другое.

— Какое? — Гульсум удивилась и про себя немного обрадовалась.

Борис достал фотографию. С фото на нее смотрело незнакомое нестарое лицо.

— Кто это?

— Не важно, какая тебе разница. Тот, кто нам очень мешает. Ты должна его убрать. Вот его фамилия, имя, адрес, телефон. Приезжает поздно, иногда глубокой ночью после ночного клуба. Клуб «Кошки» на улице 1905 года, он бывает вечерами только там. Пиши. — Гульсум принесла из комнаты ручку и блокнот, опять села за стол, стала записывать. — В его дворе на Ленинградском проспекте тусуются проститутки. Понимаешь, к чему я?

Гульсум кивнула.

— Вот и молодец. Сольешься с их дружными рядами, там всех принимают. И никто ничего не заподозрит. Но ты должна полностью изменить свою внешность, она слишком ярко выраженная, восточная. Ты сможешь. Изменить до неузнаваемости, до полной противоположности. Была гордая чеченка, станешь простая русская шлюха, готовая отсосать хоть у бомжа, если заплатит. — Борис с интересом посмотрел на нее, как отреагирует. На лице Гульсум не дрогнул ни один мускул. Борис усмехнулся: ну и девка.

— Это ведь не последнее твое задание, как ты понимаешь, — продолжил он инструкцию. — Пистолет хороший у тебя есть. И побыстрее, Гульсум. — Борис впервые назвал ее по имени. — Приглядись, и чтобы максимум через пять дней дело было сделано. Ясно?

— Ясно.

— Запиши мой новый мобильный.

Гульсум записала номер сотового Бориса в блокнот.

— Вопросы? — Борис стряхивал пепел прямо на пол.

— А кто пойдет в «Лужники»? Лена? Или вообще отменяется?

— Тебе-то какая разница? Не важно. Еще вопросы есть?

— Вы все равно не отвечаете.

— Ладно, спрашивай.

— Почему не я? Я что-то не так сделала? Но все же задание вы мне дали…

— Твой врач, все дело в нем. Его ФСБ пасет. Не хотят тебя подставлять, понятно? В тебя много вложили и на тебя строят большие планы. Хотя этого я говорить тебе в принципе не должен. Ну что, все?

— Все.

— Про музыкантов узнала?

— Нет еще.

— Не нужно. Без тебя справимся. Все, я пошел.

Гульсум встала, чтобы проводить его до двери и закрыть за ним.

— Как только дело сделаешь — сразу звони. На новый мой телефон, не перепутай. До связи.

Гульсум закрыла за ним дверь, прошла на кухню и посмотрела на фотографию. Обычное лицо, ничем не примечательное. Волевой подбородок. Холодные глаза, апатичный взгляд. Под глазами тени. Наркотики? Нет, скорее, алкоголь и прочие излишества. Это легко, стреляет она хорошо. Волнение ей не грозит, ее научили. Скрыться в нужный момент сумеет без труда. Хорошо, что заменили задание, хотя не исключено, что после этого ей дадут более сложное. Ну и пусть, она готова ко всему.

Проститутки на Ленинградском проспекте в его дворе… Надо пойти на них посмотреть. А потом идти в магазин подбирать одежду и косметику. Лучше на улице, Борис прав. В клубе охрана, это не вариант. С ним на улице тоже будет охрана. Но это уже дело техники.

21

На допрос Сашу вызвали в этот же день. Полицейские нашли переводчика, который говорил по-русски с сильным акцентом. Беседа была недолгой, Саша спокойно ответил на вопросы, рассказал, кто он и откуда, почему ввязался в драку с Цукерманом. А вот откуда у него кокаин, этого он объяснить не мог. Очевидно, от него хотели отделаться и подбросили.

Полицейские были с ним вежливы, Саше показалось, что они даже симпатизировали ему. Когда он сказал, кем работает, что он музыкант и танцор, они начали задавать ему вопросы явно не для протокола. Когда полицейский отводил его обратно в камеру, он улыбнулся Саше и сделал знак пальцами «о’кей». Как расценивать этот знак, Саша не знал, но чувствовал, что ничего страшного с ним случиться не должно. Интуиция никогда его не подводила, особенно в таких делах.

Деньги, как в России, у него не отобрали, и он позвал карабинера. Тот быстро пришел на его зов. Саша умоляюще посмотрел на него, улыбнулся и попросил:

— Принеси кока-колы и каких-нибудь гамбургеров.

Карабинер посмотрел на него. Как бы слегка раздумывая, но потом кивнул головой. Саша полез за деньгами в карман, но карабинер замотал головой: не нужно. Саша не понимал, что это значит. Он же просил купить в соседней палатке еды и колы. Каково же было его удивление, когда через пять минут молодой человек явился с двумя гамбургерами и бутылкой кока-колы. Фантастика! Нет, долго он здесь не просидит.

Однако дело шло к вечеру, а отпускать его никто не собирался. Но на допрос снова вызвали. Тот же переводчик, те же вопросы, те же ответы. Когда разговор был окончен, Саша спросил, в чем его обвиняют, что ему грозит и сколько ему еще сидеть в этой клетке. Его слова перевели. Офицеры посмотрели друг на друга, старший по званию вздохнул и пожал плечами. Другой подошел к Саше, похлопал его по плечу. Всем своим видом они как бы говорили: мы бы и рады тебя отпустить, но не можем.

Сашу отвели обратно в камеру. Он растянулся на банкетке и заснул. Проснулся оттого, что камеру открывали. Была глубокая ночь. Сашу вывели в кабинет дежурного. Он не поверил своим глазам. Ему навстречу со стульев поднялись Марчелло и Иржи, его новые друзья. Марчелло о чем-то перекинулся несколькими словами с дежурным офицером, назвал какие-то незнакомые Саше имена. И вдруг — они прощаются с полицейским, он выдает Саше его мобильный телефон, улыбается и говорит: «Привьет Путин!» И вот они уже на улице глубокой ночью.

Саша не хотел пока ни о чем спрашивать друзей. Его переполняла радость, он хотел броситься им на шею и заплакать от счастья. Он не заплакал, но обнял сначала одного, потом другого. Марчелло достал из кармана небольшую бутылку виски.

— На, подкрепись, — Марчелло подмигнул ему.

Саша жадно прильнул к горлышку.

— А может, чуть-чуть кокса? — спросил серьезно Иржи.

— О нет, нет, только не это! — чуть не закричал Саша, а Иржи захохотал. Предлагать кокаин перед отделением полиции было особенно актуально. Но Саша отказался не только из-за близости полицейского участка. Он не мог забыть своего состояния тяжелой абстиненции после единственного в жизни раза, когда он попробовал белый порошок.

— Вы меня выкупили? — Саша смотрел то на Иржи, то на Марчелло, когда они ехали в машине Иржи. Саша сидел на заднем сиденье, положил руки на кресла двух передних и обращался к обоим.

Марчелло посмотрел на Иржи, и оба захохотали.

— Не бери в голову, бери в рот, — так, кажется, говорят в России, — смеялся Иржи.

— Хорошо, — Саша пожал плечами и взял из заднего кармашка кресла бутылку виски.

— Да у нас тут все свои, — сказал Марчелло. — Когда умы узнали про тебя, сразу примчались. Девушки нам рассказали, что произошло, они в таком шоке были, даже выступать отказывались. Когда я услышал фамилию Цукерман, сразу все понял. И мы с Иржи поехали сюда. А ребята здесь Цукермана ненавидят, давно подбираются к нему, но все то улик нет, то деньги решают. У него грязное порно и, говорят, с криминалом. В общем, я договорился с начальником полиции, он вообще мой приятель.

— Деньги?

— Какие деньги! Что у вас в России все за деньги делается? Странно это слышать от русского. Я же тебе говорил, я социалист.

— Ах, да, я и забыл, ну, извини, — Саша сделал еще глоток. Виски приятно согревало.

— А девушки? Они где?

— Дома, тебя ждут. Мы обещали им тебя привести.

— Они выступили, все нормально?

— Да, нормально, — сказал Иржи, — только, по-моему, не совсем. Кажется, этот Цукерман вам кое-что подпортил.

— А что такое?

— Они сами тебе расскажут, Александр, но, по-моему, под вопросом ваш контракт.

Саша присвистнул. Но, к своему удивлению, не расстроился. Ему казалось, что он прожил в Италии целую жизнь. И в Милане побывал, и на даче у крутых, и даже в полиции. Шоу станцевал, вина попил, денег заработал (если Антонио заплатил, то они вообще миллионеры), так что можно и уезжать.

Он достал мобильный и посмотрел «упущенные вызовы». Так, звонил бас-гитарист Макс из группы. Какие-то новости. Саша, не раздумывая, набрал Макса. Тот долго не подходил. И Саша сообразил, что если у них ночь кончается, то в Москве сейчас вообще раннее утро. Звонить в такое время рок-музыканту, значит, быть садистом. Но Макс в конце концов трубку все же снял.

— Привет, Максим, что стряслось? Разбудил?

— Да нет, я еще не ложился.

— А че делал?

— Гере бас записывал, студию дали, он альбом новый пишет, а басист запил. Ну, он и попросил меня.

— Понятно… Значит, с Герой теперь работаешь.

Макс услышал нотки обиды в Сашином голосе.

— Да прекрати, Сэм, говорю же, попросили басиста заменить. Сам-то хорош, бабло там заколачиваешь, а нам нельзя, что ли?

— Для чего я, спрашивается, заколачиваю в поте лица? Ну, ладно, что звонил?

— Фестиваль в Луже, слышал, наверное? Весь питерский рок будет в полном составе. Все лучшие группы. Ну, и нас пригласили. Я решил тебе сообщить. Надо вырваться ради такого случая.

— Да ты что! Да это же клево как, Максим! А с какой радости нас-то пригласили?

— Через Геру опять же, он протекцию сделал. Не зря же я у него по ночам пишусь.

— Ты молоток, Максим! Фестиваль когда? Чуть ли не на днях, кажется?

— Ну да. Сможешь?

— Неужели нет, Макс? О чем ты спрашиваешь? Дороже группы у меня в жизни ничего нет.

— Ладно, рассказывай.

— Я серьезно.

— Ну клево. Когда будешь?

— Да в ближайшие дни. Не опоздаю. Скажи ребятам, пусть готовятся. Пусть на базе приберутся.

— Ура, Сэм! Я знал, что ты вырвешься. Как там Италия?

— Потом расскажу.

— Что, трудности?

— Да по всякому. Ребята здесь хорошие. — Саша похлопал по плечу Марчелло.

— Музыканты есть?

— Вот не поверишь, как раз со мной басист сидит.

— Правда, что ли?

— А то! Его зовут Марчелло, твой коллега. Он только что вместе с чехом Иржи меня из местной ментовки вытащил.

— Ну, ты в своем репертуаре. Слушай, а ты приглашай его к нам на «Присутствие» в августе. Устроим джем, как джазмены говорят.

— Попробую.

— Ладно, давай завязывай, а то деньги кончатся, позвонить больше никому не сможешь.

— Я богатый, Макс.

— Серьезно?

— Да, немного вроде заработал. На синтезатор хватит. Ладно, Максим, пока.

— Давай.

Саша положил телефон в карман и сказал Марчелло, что он получил приглашение выступать на ближайшем рок-фестивале, а его, Марчелло, приглашают в Москву выступить на рок-фестивале «Присутствие» в составе рок-группы «Корни травы».

— Это такая морока, по-моему, к вам в Россию попасть. — Марчелло неожиданно для Саши воспринял его слова совершенно серьезно.

— Я приглашение пришлю.

— Тогда приеду, — спокойно сказал Марчелло.

— Я тоже хочу, — сказал Иржи.

— И тебе пришлю. Сможешь вырваться?

— Не знаю. Попробую, ради такого случая. Ты выступать будешь?

— А как же! Моя группа — в числе основных, — заявил Саша.

Они подъехали.

— Как там мои женщины? — вздохнул Саша.

— В порядке, — сказал Иржи. — Ну что, я, наверное, поеду?

— Да ты что, больной? Кто же тебя отпустит? И тебя, Марчелло! Все к нам. И никаких возражений. С меня ужин, или нет, что, теперь уже скоро завтрак?

Маша бросилась ему на шею.

— А где остальные?

— На веранде, подними голову.

Когда они поднялись наверх, то застали Аню и Настю не в лучшем состоянии. Оказывается, синьор Ринато объяснил им, что контракт с ними вынужден прервать, что эта ночь была последней и до двенадцати часов дня они должны освободить коттедж.

— Понятно, — кивнул Саша. — Он заплатил?

— Заплатил. За все дни, что мы выступали.

— А этот гомик, Антонио?

— Тоже, все в порядке. Как обещал.

— Что же вы тогда расстраиваетесь? У нас выпить есть? Видите, гости к нам пожаловали?

Маша пошла на первый этаж и вернулась с бутылкой шампанского и бутылкой «Хеннесси».

— Ну вот, совсем другое дело, ну что вы стоите как неродные, давайте сядем, выпьем.

— Ты, похоже, совсем не расстроился, — сказала Аня. Настя молча курила и смотрела в небо, откинув голову.

— Не расстроился, и сейчас узнаете почему.

— Почему?

— Сначала выпьем. Шампанское? Коньяк? — Саша обвел взглядом всех присутствующих.

Пить шампанское под утро ни у кого желания не возникло. Открыли коньяк. Молча чокнулись, выпили.

— Я выступаю на рок-фестивале в «Лужниках». А потом, как я и говорил, открываем с вами свой театр. На первое время у нас денег хватит.

— Когда фестиваль? — деловито спросила Маша.

— Скоро, через неделю, кажется.

— Так мы возвращаемся? — подала голос Настя.

— А у тебя есть другие предложения? — Саша налил всем по полстакана. — Сегодня же едем в аэропорт и улетаем.

Девушки молчали, только Аня и Маша переглянулись. Саша не придал этому никакого значения, хотя всегда улавливал нюансы их настроения. Сейчас он был возбужден сменой событий.

— Сначала надо позвонить и заказать билеты, — сказал Марчелло. — А потом все едем ко мне, раз вы тут до двенадцати. Вы тут пока разбирайтесь, а я сгоняю домой за вином. Сейчас все закрыто. Это вам не Россия.

С билетами все оказалось проще, чем они думали. На следующую ночь были места на рейс Милан — Москва.

— Как здесь все просто, даже уезжать не хочется, — грустно сказала Настя.

— Ну, так оставайся, хочешь? Виза у тебя на год. Деньги есть, можешь снять жилье и через некоторое время устроиться где-нибудь выступать, — сказал Саша.

— Ждать не надо. Я гарантирую место в своем шоу. Пойдете к нам, Анастасия?

Саша, Аня и Маша замерли. Сплошные исторические моменты.

— Пойду, — серьезно сказала Настя.

— А как же наш театр?

— Анютки с Машей тебе хватит, — Настя подошла и обняла Сашу. — А я когда-нибудь вернусь, я тут не навсегда, не хочется так быстро уезжать. Только приехала. Главную роль в театре для меня приберегите.

— Ты серьезно, Насть? — Саша был озадачен.

Настя молча кивнула. Она смотрела в глаза Иржи.

— Как же мы без тебя, Настюха? — Саша подошел к девушке и положил ей руки на плечи.

— Ничего, справитесь, — улыбнулась Настя.

— Мы-то справимся, а как же ты будешь тут одна?

— Я не одна, — она посмотрела на Иржи.

— Ты уверена? — строго спросил Саша и тоже посмотрел на Иржи, который улыбался ему во весь рот.

— Уверена.

— Смотри, береги ее, — погрозил Саша чеху.

Иржи протянул Саше руку и крепко пожал ее.

— Я думаю, за это стоит выпить, — сказал Марчелло. — Но не сейчас. Все едем ко мне пить молодое вино, я должен предупредить Сильвию, мою жену. Я полетел, и через полчаса вернусь за вами. С утра пить коньяк — это слишком по-русски.

— Мы с вами простимся, извините, у нас встреча, — вдруг с извиняющейся улыбкой сказал Иржи и посмотрел на Настю.

— Мы? — удивился Саша.

— Я приеду в аэропорт. Не прощаюсь, — Настя подошла, обняла его и поцеловала в щеку. Саша не успел никак отреагировать, к нему обратился Марчелло.

— Чтобы все были готовы через полчаса, о’кей?

— О’кей, — растерянно произнес Саша, он смотрел, как удалялись Иржи с Настей.

— Слушай, Марчелло, а жена не испугается? — засмеялась Аня.

— Она готова ко всему, — сказал Марчелло. — Она жена анархиста.

— Эх, костюмчик я так у югославов и не приобрел, — посетовал Саша.

— Сделаем, сегодня же и сделаем.

— Нет уж, я больше в ментовку не хочу.

— Да там все будет о’кей.

— Нет, не могу рисковать. Концерт…

— Понимаю. Ладно, я помчался.

Марчелло ушел, и Маша деловито сказала:

— Ну что, собираемся, а то пьянка как начнется, все позабудем.

— Это точно, — кивнул Саша. — Но сначала в душ. Я же все-таки в полиции был. В клетке сидел.

— Ну и как там, в итальянской полиции? — Аня опять переглянулась с Марией, и опять Саша не заметил этого.

— Лучше, чем я думал. И ребята неплохие. А что Цукерман? Я даже и не спросил.

— Да послали его куда подальше. Антонио услышал крики и прибежал. Тебя к тому времени уже забрали. Они испугались Антонио. А между прочим, говорили, что Олигарх им нас продал, что теперь у нас с ними контракт.

— Не может этого быть, — уверенно сказал Саша. — Не может быть. Ладно, все, в душ. Я в душ.

22

На смену апатии, корни которой так хорошо раскрыл Сергею психолог Павел Кочетков, неожиданно пришла тревога. Последние несколько дней ему вдруг стало казаться, что за ним следят. Причем не просто следят, к этому ему не привыкать, порой каждый шаг его отслеживался конкурентами, и он об этом знал, по теперь шестое чувство подсказывало Кудрявцеву, что за ним следят с целью его убрать. Кому сегодня это нужно, Сергей понять не мог. Но причины у кого-нибудь найтись могли всегда. Предпринимателей убивают в Москве легко.

Как он это ощущал, на чем основывались его подозрения — объяснить он не мог. Он пытался анализировать свои чувства. Наверное, где-нибудь кого-нибудь он видел мельком, но не обратил внимания, а как говорит его психолог, подсознание наше помнит все. Вот и он увидел какого-то подозрительного человека, и, возможно, не один раз, сознание забыло, а подсознание запомнило. Отсюда и эти чувства. Нет, это было бы слишком просто.

А может, все дело в его сегодняшнем состоянии? Нервы у него стали ни к черту. Вот и пришла на смену апатии, которую они с грехом пополам с Кочетковым побороли, тревога, причем такая, что сосет под ложечкой. Даже желудок начал расстраиваться. Кудрявцев порой замечал, что испытывает просто животный страх, и — самое главное — непонятно отчего. Такого с ним еще никогда не было.

Надо идти к Кочеткову. Они не договаривались о встрече, но с Павлом это не проблема, тем более он ему платит регулярно, ничего, договорится, в таком состоянии он больше находиться не может.

Кстати, как быть с психологом? Ведь он столько ему наговорил. Но, похоже, это действительно Кочеткову не нужно. А вдруг появится в жизни момент, когда он захочет использовать компромат против него, Сергея Кудрявцева? Непохоже, конечно, на Павла, он скорее всего забудет всю эту информацию, ведь она ему не нужна. Нет, пока психолога в любом случае трогать нельзя. Пусть вылечит его сначала от мании преследования.

Вот до чего я дожил, подумал Сергей. Предупреждали друзья, что за большие деньги придется платить, и очень дорого. И вот она, плата, не замедлила себя ждать.

Он позвонил Кочеткову и договорился о встрече на вечер. Это оказалось, как Сергей и предполагал, несложно, на вопрос, случилось ли что, Сергей ответил, что расскажет при встрече. И когда он через некоторое время оказался у Павла дома в привычном кресле, сразу изложил все свои опасения психологу. Сергей думал, что Кочетков отреагирует на его шуги легко — отмахнется: мол, это у вас последствия депрессии. Но Павел отнесся к его рассказу со всей серьезностью. Он стал расспрашивать Сергея, какие были у него встречи в последние три дня, были ли незапланированные, и повел себя чуть ли не как следователь.

Павел искал моменты скрытого стресса, который мог пережить Сергей даже незаметно для себя самого. Такое нередко случается с людьми, и психологи очень хорошо это знают. Сергей не практиковал технику наблюдения за собой, поэтому мог и не заметить, как вирус тревоги попал в подсознание. И все же Павел успокоил его. Он сказал, что, как и предполагал Сергей, а он немного научился анализировать себя (настроение после такого комплимента психолога у Сергея заметно улучшилось), это отчасти последствия его депрессии. Павел дал Сергею задание — отслеживать себя, свое настроение. Свое состояние, свои мысли, чувства. Пусть они будут тревожными, депрессивными — не важно, главное — осознавать их, именно отслеживать. Это сложно. На первый взгляд кажется, что ничего трудного в этом нет, но Павел гарантирует, что уже через десять минут, выйдя из его квартиры, он забудет о задании Павла. Забудет, забудет. Не он первый.

Что же делать, чтобы вновь вспомнить и начать наблюдать за собой? Нужна какая-то напоминалка. Это может быть включенный таймер, который будет работать каждые пятнадцать минут, или какое-то внутреннее состояние, или, например, условиться, что как только садишься на стул, должен вспомнить о своем задании, или когда берешь сигарету. Тогда будет легче отслеживать, откуда берется тревога, и, Павел уверяет, она начнет постепенно сходить на нет. К тому же Сергей начнет более внимательно относиться к жизни. Наблюдая за собой, он будет лучше видеть и окружающих. Это тоже поможет ему преодолеть подозрения, скорее всего после этого они исчезнут. В общем, будет видно.

Павел не хотел брать деньги за этот сеанс — он внеплановый и короткий. Но Сергей настоял, и психолог Кочетков стал богаче еще на 300 долларов. Теперь можно даже в Индию с Катькой ехать, подумал Павел, провожая бизнесмена.

Сергей вышел от Кочеткова, как всегда, немного успокоенный. Но насколько хватит его спокойствия — вот вопрос. Чувство животного страха только спряталось где-то глубоко, готовое вот-вот вновь вырваться наружу болями в животе. Так и язву заработаю, подумал Сергей. Еще, как назло, жена с дочкой укатили на дачу, так бы хоть чуть отвлекся. Об Ирине думать не хотелось, она совсем его не возбуждала последнее время. Крутую истеричку, которая будет щекотать ему нервы, он пока не нашел. Истерички попадались, но эти ему не нравились, были не так эффектны, а если его знакомили с яркими женщинами, то они, как назло, были спокойными, с добродушным веселым характером, совсем не истерички.

Погода была летняя, теплая, и он отпустил водителя на Ленинградском проспекте, чтобы немного пройтись по улице. Он специально испытывал свою психику. Нельзя замыкаться в своем психозе. Если его подозрения не напрасны, то скорее всего, надо признаться честно, его все равно убьют. Недавно крупного рекламного предпринимателя даже в бронированной машине на Ленинском проспекте взорвали. Среди бела дня. И его убьют, если серьезные люди решили твердо. А может быть, и так: попугают, доведут до панического страха, а потом выставят свои условия. И правда, Сергею тут же полегчало от этой мысли, ведь ему даже не сообщили, в чем он провинился, что от него хотят. Разве так убивают? Или он кому-то переступил дорогу? Нет. Последнее время ничем таким он не занимался. Разве что немного последил за связями итальянцев. Но вряд ли настолько, что за это будут ликвидировать. Так вот следовал он цепочке рассуждений (работали защитные механизмы психики, оберегающие Сергея от того, чтобы он не сошел с ума от все возрастающей с каждым днем мании преследования), значит, реальной опасности пока нет. А если ее нет, надо прекращать поддаваться панике и жить обычной жизнью, ни от кого не прятаться и спокойно ходить по улице. Сергей облегченно глубоко вздохнул, достал сигарету и с удовольствием закурил. Разгар лета, а он даже не видит ничего кругом. Несколько лет уже никуда не выбирался. Может, махнуть куда-нибудь? Сменить обстановку? А что, неплохая идея.

Он вставил карточку в щель на входных воротах, загорелась зеленая лампочка, толкнул дверь и вошел в пустой двор. Подошел к своему подъезду, поднялся по ступенькам.

Дыхание перехватило. Кровь ударила в голову, сердце забилось так, что громко стучало в висках. Сергей почувствовал приступ тошноты. Перед его дверью стояла блестящая красная туфелька. Инстинкт самосохранения сработал мгновенно. Он отшвырнул ее ногой, в долю секунды рванул дверь, пробежал мимо сторожа, сидящего в своей стеклянной комнатке, не поздоровавшись с ним, чем очень удивил старика, и бросился к лифту. Сердце билось еще чаще. В горле пересохло. Наконец он доехал до своего этажа, казалось, что этот путь продолжался, как минимум, час. Он вышел, оглядываясь, из лифта, подошел к двери, открыл, вошел, закрыл на все замки и прямо в ботинках прошел на кухню. Из холодильника взял бутылку пива, открыл и жадно выпил всю.

Немного полегчало. Но вспомнил о туфельке, и ему опять стало нехорошо. Почему его не могли убить сразу, когда он подошел к двери? Почему надо было привлекать внимание туфелькой? Что это — фирменный знак убийцы? А может быть, для того, чтобы не было промаха? Если бы я наклонился за ней, то тогда бы у убийцы было бы больше времени. Почему я не наклонился? В другое время обязательно посмотрел бы, что это за золушка ее потеряла. А не наклонился я потому, что со всех сторон ждал опасности и расценил туфельку как ее знак. Что теперь делать? Спать я не смогу. Выходить страшно. К тому же всего трясет. Он вытянул руку. Ладонь тряслась, как у старого алкоголика. Сергей встал, осторожно подошел к окну. Во дворе никого. Да и кто там может быть, если во двор у них никого посторонних не пускают, только по приглашению или специальному разрешению?

Он прошел в свою комнату. Включил телевизор. Показывали очередное реалити-шоу. Он вспомнил, что продюсер этого шоу должен ему крупную сумму денег и прошли все сроки. Может, это он, чтобы не отдавать долг? Нет, не похоже на него. Продюсер знал, что со мной всегда можно договориться, если он раскрутит какой-нибудь мой проект. Что же это со мной? Надо позвонить Павлу. Пусть приедет, приведет меня в чувство. Я, как на наркотик, подсел на своего психолога, усмехнулся про себя Сергей. А еще считал себя сильной личностью. Куда, спрашивается, делась вся моя сила? Это издержки профессии, ко всему надо быть готовым. Но ничего, для того и психологи, чтобы помогали нам. Он позвонил. Дома психолога не было. Он позвонил на мобильный.

Павел нисколько не удивился его просьбе и согласился приехать. Оказывается, он как раз находился неподалеку от его дома, у брата, на улице Алабяна. Сейчас приедет. Пусть Сергей не волнуется, все будет хорошо. Еще бы, он платит ему такие деньги, подумал Сергей, лег на диван и закрыл глаза. Но тут же открыл их — перед глазами опять встала красная туфелька. Да это просто белая горячка какая-то, подумал Сергей и пошел на кухню взять еще пива. Приедет психолог — надо с ним будет выпить чего-нибудь покрепче. Виски? Или коньяк? Это уж пусть решает Павел.

Да, плохи дела у моего бизнесмена, думал Павел, подходя к его дому. Депрессия, переходящая постепенно в манию преследования. Впору уж обращаться не к психологу, а к психиатру и начинать принимать антидепрессанты. Значит, вся его экзистенциальная психология на таких, как Сергей, не распространяется? Или это просто он, Павел, плохой психолог?

А вдруг за ним на самом деле следят и хотят его убить? Опыт у Кудрявцева в этих делах большой, и интуиция тоже имеется. В его мире убить человека ничего не стоит, он сам рассказывал Павлу немало таких историй. И все его подозрения вполне могут иметь под собой реальную почву. Он сейчас его успокоит, как может, реабилитирует, внушит ему, что все хорошо и это просто последствия его больной психики и больные фантазии, а завтра узнает, что бизнесмен Сергей Кудрявцев убит в своем подъезде или в своей машине по дороге на работу.

С такими мыслями он подходил к воротам элитного дома, как вдруг ему навстречу раскрылась дверь, и он нос к носу столкнулся с девушкой. Павел невольно опустил взгляд на ее длинные стройные загорелые ноги и сам себе удивился, что в первую очередь посмотрел человеку не в глаза. А опустил он взгляд потому, что юбка на девушке была чисто символической. Она едва прикрывала трусы. Ниже было самое интересное — девушка была босиком. Что это — новая мода? Или ее выгнали капризные клиенты прямо так, без обуви, за то, что не ублажила их? Майка, надетая на голое тело, открытый смуглый живот, пупок, большая красивая грудь. Понятно, девушка по вызову. К тому же в этот двор просто так не пройдешь.

Павел все-таки поднял голову. И опять не посмотрел в глаза. Волосы. Его удивили волосы. Он рассчитывал увидеть брюнетку, почему-то ему так представилось, тело было смуглым, как будто не от загара, а от природы. Но перед ним стояла блондинка. Крашеная? Или это парик?

Он стоял, не давая ей пройти. Теперь он смотрел ей в глаза. Тревожный взгляд черных больших глаз. Сначала направленный ему в глаза, потом куда-то вдаль. Павел извинился и дал девушке пройти. Посмотрел ей вслед. Она шла босиком, не оглядываясь, как будто всю жизнь ходила так по Москве, и это было для нее вполне привычно. Затем исчезла за поворотом.

Пока психолог поднимался в лифте, он все еще думал о странной девушке по вызову, которую видел при входе. Он вспомнил ее глаза и подумал о том, что где-то ее видел и совсем недавно. Но, с другой стороны, сказал он себе, где он мог видеть проститутку? С девушками по вызову он не общался. Может, где-нибудь на улице мельком? Нет, эти глаза он как будто знает, где-то все-таки он их видел. Но где? А какие у нее ноги, просто класс. Еще и босиком! А грудь под маечкой? Может, зря он никогда не прибегал к услугам девочек по вызову? А глаза! Придет такая, а потом будешь всю жизнь мучиться — где ее видел?

А может, это вовсе никакая не проститутка? У богатых (в этом доме жили только богатые) — свои причуды! На фабричную девушку она похожа не была, на провинциальную проститутку откуда-нибудь из Подмосковья, несмотря на свой прикид, — тоже. Оделась вызывающе, босиком, чтобы кого-нибудь поразить, перекрасилась… Дверь лифта открылась, Павел сделал несколько шагов и вошел в открытую Кудрявцевым дверь. Второй раз за день пожал ему руку. Впервые она была потной.

— Проходите сюда, Павел. — Сергей провел его по длинному коридору в комнату, где стояло два кресла, горел тусклый уютный свет, стоял журнальный столик, на нем бутылки виски, коньяка, дорогого пива. — У меня в гостях вы еще ни разу не были. Садитесь. Что будете — виски, коньяк?

— Я бы чего-нибудь полегче…

— Может, пива?

— Спасибо, с удовольствием. Такая жара. — И опять вспомнил о босых ногах девушки.

— Если бы вы сейчас не пришли, я, наверное, сошел бы с ума.

Павел молча смотрел на него. Он ждал очередного рассказа. Но его не последовало. Сергей сказал только, что у него был приступ, каких не было никогда. Он шел домой и ощутил приступ настоящего животного страха.

— Когда вы ехали домой, вы с кем-нибудь говорили, общались? — спросил психолог.

— Да вроде нет. Хотя стоп, с женой разговаривал, она с дачи звонила.

— Сергей, вы даже не вспомнили сначала, с кем говорили. А как же мое задание? Вы его выполняли?

— Какое задание? — удивился Кудрявцев. Разве ему давали какое-то задание? Он вопросительно посмотрел на психолога.

— Вы забыли. Я просил вас каждые пятнадцать минут отслеживать ваши мысли, впечатления, поведение, ваши эмоции, действия.

— Ох, да, я и забыл, извините, — улыбнулся Кудрявцев.

— Вам кажется это пустяком, но, поймите, это вроде бы просто и, поверьте, очень серьезно. Помните, я вам говорил, что вы выйдете из моей квартиры и тут же забудете о задании? Говорил?

— Да, говорили.

— Ну вот, вы и забыли. И теперь мы в затруднении определить причину вашего приступа.

О туфельке он говорить не будет, это уж слишком, психолог тогда точно решит, что это признаки безумия.

Павел пил пиво, Кудрявцев — коньяк. Он проследил за неодобрительным взглядом психолога.

— Тяжело было, а коньяк немного снял напряжение.

— Понимаю, но лучше больше не надо. Выпейте чего-нибудь успокаивающего и ложитесь спать. Хорошо?

Сергей с улыбкой кивнул.

— Вытащил вас, а теперь мне стыдно — все вроде прошло.

— Ничего, ничего, я же был рядом. — Павел с наслаждением пил холодное пиво. Чуть не подавился и поставил бокал на столик: — Нет, нет, стоп! — Павел увидел, что Сергей взял с полки бумажник, и вытянул вперед ладони в знак отрицания. — Деньги я второй раз за день с вас точно не возьму. Как ни уговаривайте. — Увидев его удивленное выражение лица, Павел сказал своим спокойным мягким голосом: — Не обижайте меня. Я серьезно.

Павел встал с кресла.

— Ну, хорошо, — Сергей убрал портмоне.

— Звоните, если что, и не забывайте все же о моем задании, иначе наши встречи не имеют никакого смысла, — сказал Павел, направляясь к двери по большому коридору. Квартира раз в пятнадцать больше моей, отметил он по дороге к выходу. Сергей провожал его.

— Вы даже не представляете, как вы помогаете мне, — сказал Сергей, ожидая у открытой двери, пока придет лифт.

— Всего хорошего, ложитесь спать, — сказал Павел и прошел в лифт.

Он дошел пешком до метро «Аэропорт», спустился по эскалатору и по дороге читал переведенный Катей испанский роман. Роман был о любви, о художнике, который связался с криминалом и не знал, как выпутаться из чуждого ему круга. Написан совсем недавно, потому что герои обсуждали последний фильм культового испанского режиссера Педро Альмадовара. А ведь и у них недавно был теракт, вспомнил Павел взрыв в электричке. В благополучной, богатой, теплой Испании, с ее утонченными кинорежиссерами Альмадоваром, Медемом, ее художниками Дали, Миро и Пикассо, ее Гауди и Барселоной, ее фламенко. Кто-то жил, думая, что всегда будет заниматься только искусством или только воспитанием детей, или просто радоваться жизни, а тут сел в электричку, поехал куда-нибудь за город… и — как рванет!

Самое ужасное в таком террористическом акте то, что даже не успеешь подготовиться к моменту смерти, все оборвется так глупо, так бессмысленно. Ехала симпатичная парочка, целовалась, и вдруг — взрыв, боль, кровь. И хорошо, если сразу смерть.

После этого испанцы вывели войска из Ирака. И никто их не называл трусами. Правительство подумало о своих гражданах, о том, зачем вообще оно ими руководит. И никто не говорил о национальной гордости и интересах государства. Погибли люди — вот трагедия. И не стоит провоцировать новое горе необдуманными действиями. Ведь жизнь так прекрасна, особенно, наверное, в Испании.

Павел доехал до «Бабушкинской» и пошел пешком. Он мог поймать машину и на Ленинградском проспекте, но хотелось проехаться и почитать, а потом прогуляться. В метро в такой поздний час народу было мало, и было приятно смотреть на легко одетых девушек. Мода становится все более и более раскрепощенной, подумал Павел. Девушки летом одеты, вернее, раздеты так, что выглядят более сексуально, чем в стриптизе. Все открыто, все видно. Остается только немного додумать. А иногда и додумывать не надо. Как эта сегодня, босиком.

И тут вдруг Павел испытал чувство, о котором ему говорил Сергей Кудрявцев. Тревога, страх, вплоть до схваток в животе. Это была не та экзистенциальная тревога, о которой он писал и которая была связана со страхом неизвестности, с отсутствием иллюзии безопасности в далеком жизненном будущем. Это был реальный животный страх от чего-то конкретного. Конкретной угрозы. Какой?

Глаза. Эти глаза. Черные глаза под белым париком. Вот чего он боялся.

Где он их видел? Кудрявцев испытал приступ жуткого страха. Павел посетил его сразу после этого. И после того, как видел эту странную полуголую девицу. И вот теперь Павел, как Кудрявцев, испытывает нечто подобное. Может, и его клиент столкнулся с этой босой девушкой? Было в ней что-то роковое, было.

Так, спокойно, сказал он себе. Вспоминаем каждое мгновение встречи с девушкой. Серебряная юбочка, очень загорелые ноги, босиком. Грудь под майкой, как она там называется, когда открыт пупок. Белое каре, скорее всего парик, эх, не было Катьки, она бы сразу сказала, парик это или крашеные волосы. Лицо — смуглое. Глаза — черные. Восток.

Восток — дело тонкое. Восток… Боже, вот на кого она похожа! Конечно, Димка… Он вспомнил Диму и его новую подругу. Да это же она и есть, как там ее звали. Кажется, Гульсум… Точно, Гульсум. Тихая, скромная Гульсум! Чеченка, которая учится в МГУ и непонятно что делает летом в Москве. У которой убили всю семью.

Может, все-таки не она? Может, просто похожа? Но глаза, куда их денешь? Ее смуглая кожа. И белый парик. Накрашена до неузнаваемости. Яркая красная помада, пудра слоем в сантиметр. И босиком. У Павла сосало под ложечкой.

Он позвонил Диме.

— Дим, привет, спишь?

— Конечно. Привет. Я ложусь рано, это ты у нас свободный художник, а у меня завтра в девять обход, а в полдевятого оперативка. А что случилось? Что там с Сашей?

— Да с ним все в порядке, домой возвращается.

— Как? Уже?

— Да, представь себе, отработал.

— Из полиции вышел?

— Вышел.

— Ну и слава богу.

— Да уж, это точно, хорошо не загремел, а мог бы. Но я не поэтому тебя разбудил.

— А для чего?

— Ты встречаешься с этой девушкой, с Гульсум?

— Встречаюсь, конечно. А почему ты спрашиваешь?

— Сегодня встречался?

— Сегодня нет. У нее дела, поехала к родственникам.

— Понятно. А что она вообще в Москве делает?

— Я же тебе говорил, родственники тут у нее. А потом, Паш, почему ты не допускаешь, что она из-за меня не уезжает? Что, такого быть не может?

— Да нет, Дим, может, конечно, может, что ты. Значит, вчера ее не видел?

— Ну, я же говорю, ты чего?

— Ладно, это я так.

— Чего звонишь, говори?

— Да пригласить вас хотел. Мы как-то мало поговорили, она быстро ушла.

— Спасибо, конечно, — засмеялся Дима. — Для этого и звонил?

— Ну, в общем, да.

— Ладно, узнаю, как она там, освободилась? И сообщу тебе. Пока, — опять засмеялся Дима.

Павел повесил трубку и снял ее вновь, чтобы набрать номер Кудрявцева.

— Сергей?

— Да, — услышал Павел удивленный голос своего клиента.

— Вы спали?

— Нет, Павел, какой там сон.

— Опять началось?

— Опять, — вздохнул Сергей, — только глаза закрою — кошмары. Уж и снотворного выпил, и коньяку — ничего не помогает. По-моему, я с ума схожу.

— Не волнуйтесь, обычное дело, переутомление. Но, вы знаете, я подумал, вам в вашем состоянии нужны более экстренные меры, чем мои упражнения, хотя я их не отменяю.

— Какие?

— Вам надо резко сменить обстановку. Не на дачу с женой, а вообще сменить окружающий вас мир. Причем лучше это сделать кардинально быстро. Тут каждый день будет усугублять ваше сегодняшнее состояние.

— Вы знаете, Павел, вы, как всегда, читаете мои мысли. Я сегодня как раз об этом думал.

— О чем?

— Ну, что неплохо махнуть куда-нибудь. Забыться.

— Именно это вам и надо. Махнуть куда-нибудь. Есть куда?

— Это всегда есть. Давно собирался в Южную Африку, мечта моей молодости. Снега Килиманджаро покоя не дают.

— Это было бы лучшим лекарством.

— Вы серьезно? — по голосу Павел понял, что Сергей готов хоть сейчас лететь в Танзанию.

— Более чем.

— Значит, я вылетаю. Завтра же и полечу.

— А всю ночь будете сидеть дома?

— Вы правы. Не могу. Полечу сейчас же. Заскочу куда-нибудь в Европу, шенген у меня постоянный, а оттуда в Мамбасу.

— Неплохая идея.

— Так я лечу?

— Летите, — серьезно сказал Павел.

— Все, решено. Вызываю водителя. У вас буду недельки через две. И продолжим. Хорошо?

— Конечно.

— Что вам привезти? — голос веселый, возбужденный.

— Перо розового фламинго с озера Виктория, — засмеялся Павел. — Если, конечно, не трудно.

— Найдем — уверенно сказал Сергей. — До встречи, Павел, спасибо вам. Вы меня вылечили окончательно.

— Не зарекайтесь.

— Ну, по крайней мере сейчас я чувствую себя как самый счастливый человек. Надо же: для этого мне надо было встретиться с вами — чтобы осуществить свою мечту и полетать с гор Килиманджаро на дельтаплане.

Они попрощались, и Павел с облегчением вздохнул. Мамбаса в Кении, а Килиманджаро — в Танзании, он что, не знает? Ну не важно, главное — чтобы слинял. Если его хотели убить сегодня, ночью повторять попытки не будут, а в Кению за ним не поедут.

Теперь надо разобраться с Гульсум. Завтра он опять позвонит Димке, и надо обязательно встретиться с ними двумя. Он увидит ее — и сразу поймет, она это была или нет. И если она, то… То там будем действовать, исходя из ситуации.

Сергей Кудрявцев, повесив трубку, тут же набрал номер Игоря и сказал, что срочно улетает на две недели. Пусть закажут ему билеты на ближайший рейс в Кению. Нет такого рейса? Значит, с пересадкой. Через Париж, Италию, Испанию, как угодно, хоть через Китай. Но только срочно. На ближайший рейс. Он ждет машину. Все.

Собираться он не будет, возьмет только бритву, плавки и шорты. Все остальное, все, что понадобится, купит там. Он не будет брать большую дорожную сумку. Никогда он еще так не путешествовал, налегке. Сергей вздохнул полной грудью. Впереди было большое приключение и никакого страха. Если даже его убьют, то только после полета в снегах Килиманджаро. А значит, жизнь он прожил не зря. Он открыл шкаф и стал искать свои джинсовые шорты, которые сам когда-то сделал, обрезав старые джинсы.

23

Она все сделала правильно. Что же ее остановило? То, что он не наклонился за туфлей? Но у нее и так было время, чтобы его убить. Меньше, конечно, чем она рассчитывала, но было. А она задергалась. Почему? В этом человеке не было ничего такого, что вызывало ее сочувствие, из-за чего она могла отменить задание. А теперь у нее будут сложности. Но время еще есть, и она может это сделать завтра или даже послезавтра. Если этот тип не заподозрил, что она за ним охотится. Почему он так рванулся? Может быть, она действовала неаккуратно, и он заметил ее в клубе? Но она не поймала ни одного взгляда, обращенного Кудрявцевым в ее сторону. Они никак не пересекались с ним. Она сидела вдалеке от Кудрявцева, за столиком с пьяным мужчиной лет сорока, который время от времени гладил ее по коленке, нахваливал ее фигуру и внешность, угощал. Он рассказывал Гульсум, назвавшей себя Наташей, о своей трудной жизни, как ему приходится крутиться и что его совершенно не понимает жена, которой он обеспечил шикарную жизнь, дает все, что она хочет. Гульсум делала вид, что слушает его, и от нее действительно не ускользал ход пьяных мыслей ее ухажера, но сама краем глаза отмечала, что делает Кудрявцев, как себя ведет, с кем общается, сколько пьет.

Ничего особенного в его поведении она не заметила. Еще раз убедилась в том, что задание свое она выполнит не здесь — это было бы безумием, — а где-нибудь на улице. Скорее всего перед его домом. Она уже изучила его двор. Он был закрытым для посторонних, и дверь открывалась специальной карточкой. Гульсум откроет ее элементарно, в лагере целый день занятий был посвящен обучению подобным операциям.

Когда начался стриптиз, ее собеседник забыл о ней, и Гульсум, сославшись на то, что ей надо в туалет, спокойно покинула клуб.

На следующий день она купила весь необходимый прикид. Посмотрела на себя в зеркало и осталась довольна. Уж в этом «костюме» ее никто никогда не узнает. А кто может узнать? Дима. Он живет неподалеку. Вот был бы смех, если бы он увидел ее в таком наряде. Она придумала ход с туфелькой. Проверила глушитель, все нормально.

И все-таки сорвалось, слишком быстро он вбежал. Может, и правильно, что она не стала стрелять, а то бы промахнулась — и тогда все насмарку. Или ранила бы, что еще хуже. Лучше она повторит это, у нее еще есть три дня. Она изучила замок и подобрала к нему нужный ключ. И все-таки сорвалось. Да еще и этот брат, Павел, вырос как из-под земли, он, кажется, узнал ее. Хотя можно ли узнать ее в таком виде? Если не узнал, почему так странно смотрел? Еще бы не странно: она босиком и так откровенно одета, успокоила себя Гульсум.

Гульсум вздрогнула: зазвонил мобильный телефон. Дима.

— Привет, Гульсум, ну что, встретилась с родственниками?

— Привет, Дима. Встретилась.

— Свободна теперь?

— Более или менее. Послезавтра точно буду свободна.

— Я что звоню. У меня брат сегодня приезжает из Италии, средний, Шурик, я тебе о нем рассказывал. А он, помнишь, я говорил, рокер, рок-музыкант, ты как раз интересовалась. И знаешь что — представляешь? — его приглашают выступать на рок-фестивале в «Лужниках». Он приглашает всех нас, братьев, а я тебя, естественно. Хороший повод будет со всеми познакомиться. Со всеми, с кем хочешь, хоть со «Сплином», хоть со «Зверями». У нас будут вип-места. Идем?

— А когда? — Гульсум почувствовала в груди холод.

— 15 июля.

Тот самый рок-фестиваль, тут же поняла она.

— А вы точно пойдете?

— Что за вопрос, Гульсум, я же тебя приглашаю!

— Пойду, Дима, конечно, пойду. Когда, говоришь?

— Как раз послезавтра, когда ты будешь полностью свободна.

— Где встречаемся?

— Метро «Спортивная», у выхода к Лужникам, в шесть вечера. Договорились?

— Давай пораньше, в полшестого, погуляем, я давно в Лужниках не была.

— Давай. Ну, ладно, пока, Гульсум.

— Пока.

Эту ночь она не спала. Вот и столкнулись два мира, которые, как она надеялась, никогда не встретятся друг с другом. Она любила Диму и призналась себе в этом. Она была у него дома и провела у него ночь. Они долго гуляли по Москве, Гульсум поняла, что он никуда ее не зовет, потому что денег на рестораны у него нет, а предложить заплатить за него она не могла — он бы этого не понял, и вообще, как объяснить, откуда у нее такие деньги? И вот, когда пришло время расставаться, Дима поцеловал ее и так грустно сказал:

— Опять мы расстаемся, а я…

— Что — ты? — решительно спросила Гульсум. Ей совсем не хотелось возвращаться в свою квартиру, не хотелось расставаться с Димой.

— Я так хочу тебя, — просто ответил Дима.

— Я тоже хочу тебя, — спокойно ответила Гульсум и посмотрела ему в глаза.

— Тогда пошли ко мне, — тихо сказал он.

— Пошли, — она пожала плечами и улыбнулась.

Маленькая однокомнатная квартира, ничего лишнего, никакого комфорта. Чувствуется отсутствие женщины. И даже редких женщин, которые могли бы задерживаться тут. Ничто не указывало на их даже эпизодическое присутствие.

— Ты в первый раз? — тихо спросил Дима, когда они легли в постель. Она кивнула.

Утром она жарила яичницу на маленькой кухне и старалась не думать о том, чем ей надо будет заниматься днем.

Итак, послезавтра тот самый рок-фестиваль. Вот и приехали. Вся семья в полном составе приглашена на фестиваль. В том числе и Дима. По иронии судьбы приглашена и она. Задание с нее сняли, так ее все равно туда пригласили, и она пойдет. Теперь она просто обязана идти. После той ночи с Димой она решила, что все-таки ей есть для чего жить. Жизнь для нее обрела смысл. Пожалуй, даже больший, чем до того страшного дня. Тогда она была маленькой девочкой, теперь — умудренной опытом сильной женщиной. Да, теперь женщиной и в буквальном смысле. Дима был нежен и осторожен, и вскоре она испытала чувственное удовольствие, какого не испытывала никогда. А где-то она слышала, что первая ночь — сплошные боль и страдания. При этом Дима не выглядел слишком опытным, искушенным в этих делах. Просто он был такой нежный, так любил ее, что реагировал на каждое ее движение, каждый импульс ее тела. Боль была, но в ней была и некоторая сладость. Странное чувство боли и вместе с ней вспышек острого наслаждения.

Она пошла в ванную, он пошел с ней. Он смывал ее кровь с колен, она целовала его. Потом он взял ее на руки и понес опять в постель. Они сплелись в объятиях, и теперь горячее наслаждение разлилось по всему телу.

Она пойдет на этот рок-фестиваль, чтобы предотвратить теракт, который там должен произойти. Она знала, кто его будет осуществлять. Лена. Она была ее дублером. Она училась с ней вместе, и, без сомнения, она там будет. Найти ее будет легко, она должна находиться в первых рядах в начале концерта, а потом, когда оставит взрывное устройство, поспешит удалиться. Задача Гульсум — ликвидировать ее вместе с взрывчаткой. Она придет перед самым началом и найдет ее. А дальше — что бы там ни было, она должна все сделать именно так.

Но в этом был риск. А если она не найдет Лену? Своей жизнью она могла рисковать сколько угодно, если она ею не дорожит, но могла ли она рисковать жизнью Димы? Совсем недавно она думала, что может использовать всех, кто попадался ей под руку. Теперь она так не считала. Многое изменилось за эти дни. Нет, даже если есть один процент риска, она все равно не имеет права подвергать опасности такое количество людей, среди которых теперь есть ее любимый человек. В том, что они будут вместе, она не сомневалась. Значит, вариант номер два. Она рассказывает обо всем Диме. Рассказывает, что бы там ни было, и они вместе принимают решение. Время еще есть, и они могут спокойно предотвратить теракт. Да, но что тогда будет с ней? Тоже вопрос. И как воспримет террористку Димина семья? Хорошо еще, если только семья, а не ФСБ.

Гульсум мучилась целый день. Завтра позвонит Борис и потребует отчета о задании. Завтра рок-фестиваль. Она должна встретиться с Димой.

Гульсум позвонила в больницу и сообщила Диме, что надо встретиться немедленно. Испуганный, Дима сказал, что как раз заканчивает работу и приедет, куда она скажет. Они договорились о встрече в Сокольниках, у входа в парк, неподалеку от его больницы.

24

Все сидели в саду за столиком и пили красное вино. Жена Марчелло, молодая брюнетка Сильвия, встретила гостей приветливо, и, хотя она совершенно не говорила по-английски, она так искренне и радостно улыбалась гостям и с таким удовольствием приносила на стол фрукты и вино, что можно было подумать, они отмечают радостное семейное торжество. Марчелло переводил рассказы Ани и Маши о своем житье-бытье в Италии, о том, что им понравилось, что нет, чего они ожидали, в чем обманулись.

— Хотели бы вы остаться работать еще? — спросила милая Сильвия.

— Может, и хотели бы, но сегодня мы улетаем в Россию, — сказал Саша и посмотрел на Аню с Машей. Они никогда не отводили взгляд, и теперь, когда они промолчали и переглянулись, Саша искренне удивился, в чем дело, разве он что-то не то сказал?

Девушки опять переглянулись и кивнули друг другу. Аня сделала знак Маше: говори ты.

— Шурик, мы все не могли тебе сказать, как-то все не время было, да и не к месту… — начала Маша.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что вы остаетесь? — нервно засмеялся Саша. Он провел тяжелую ночь, спал только в полицейском участке и очень мало и теперь только расслабился, как опять, похоже, новости.

— Да, Шурик, милый, мы остаемся. Ты летишь один.

Александр решил вначале все же сделать глоток вина, а потом уже как-то реагировать. Он знал, что нельзя отвечать механически, особенно в стрессовых ситуациях, лучше всего сосчитать до десяти.

— Я лечу один? — как можно спокойнее спросил он, поставив стакан с вином на деревянный столик.

Марчелло с Сильвией переглянулись, супруги встали и вышли из-за стола.

— Мы не все рассказали тебе, что с нами случилось у Антонио. Нас этот сумасшедший, помощник Цукермана, русский, со своими ребятками, чуть жестоко не изнасиловал. Тебя увезли, а нас с Машкой они затащили в машину, и началось. Спасибо Настюхе, она-то и привела Антонио. Там была жуткая разборка, а потом, когда мы сидели с Антонио и его друзьями, нам предложили ангажемент в Милане. Настя уже тогда знала, что останется с Иржи, у них любовь и все такое, да у Иржи выгодное для нее предложение.

— Почему я ничего не знал? — удивленно спросил Саша.

— Это все было тогда не точно, а раз ты не замечал ничего, мы решили тебе не говорить, — Аня нервно закурила.

— И что предложили вам?

— Пятьдесят выступлений в Милане в стрип-клубе с проживанием в гостинице и прочим. — Маша немного волновалась, но даже при этом говорила своим нежным, кошачьим, тихим голосом. — Заработаем денег, потом приедем, виза у нас на год. У тебя рок-фестиваль, тебе нужно, ты поезжай. Деньги у тебя есть, даже если из «Кошек» выгонят. На полгода хватит. Ну, ты всегда найдешь чего-нибудь. А мы — что? Неизвестно, что будет после всего этого скандала в «Кошках». А так мы хоть денег заработаем года на два. Приедем — там видно будет.

— Приедете — у нас будет театр, мы же решили.

— Ну, если ты не передумал нас пригласить, — улыбнулась Маша.

— Я? В отличие от некоторых я своих планов не скрываю. И не меняю.

Саша налил себе вина. Ему было грустно. Ему хотелось плакать. И он решил не сдерживаться. Он вдруг подсел поближе к Маше, положил ей голову на плечо. Она гладила его по рыжим волосам.

— Ну, Шурик, ну что ты. Не надо, все так хорошо, разве нет? У тебя рок-фестиваль, у нас работа в Италии.

— Вы не вернетесь, выйдете замуж за богатых итальяшек и останетесь, — с трудом сдерживаясь, чтобы не разреветься как ребенок говорил Саша. Слезы капали на Машино плечо. Она продолжала гладить его и с беспомощной улыбкой смотрела на Аню: жалко Шурика. Аня подсела к нему с другой стороны и обняла. И тут он разрыдался по-настоящему, в голос. Отчасти это были пьяные слезы, отчасти нет. Прибежала испуганная Сильвия. Маша сделала ей знак: все в порядке, ничего страшного. Сильвия удалилась. Через некоторое время подошел Марчелло, он выждал сзади, когда пик рыданий прошел.

— Александр, пошли со мной, — сказал Марчелло и подмигнул Ане.

Саша, как только услышал голос итальянца, сразу перестал всхлипывать. Он застеснялся своих бурных эмоциональных проявлений. Поднял голову с плеча Маши, вытер слезы, улыбнулся Марчелло и махнул рукой: не обращай внимания, пустяки. Тут же встал и последовал за итальянцем.

Хозяин провел его в летний душ:

— Освежись перед дорогой, потом пообедаем. Отдохнешь — и мы проводим тебя.

Александр покорно вошел в душ и разделся.

Вышел он другим человеком, свежим, подтянутым, трезвым. Потом они весело все вместе готовили барбекю, потом обедали — было вкусно и много, потом курили, развалившись на травке на мягких подстилках. Сашу разморило на солнце после обеда и вина, и он заснул. Проснулся он оттого, что чьи-то руки нежно гладили его по лицу. Он открыл глаза. Аня поцеловала его в губы. Он привстал на локте и ответил на поцелуй.

— Зовут пить кофе, скоро выезжаем в Милан.

— Зачем? — не понял Саша. Он мгновенно возбудился, он целовал Аню, поглаживая ее загорелые плечи, волосы. Он думал о том, можно ли прямо здесь заняться с ней любовью. Но, оглядевшись и увидев, что ему из-за столика машут Марчелло и Маша, вздохнул. Аня рассмеялась, точно угадав его мысли, они встали и в обнимку пошли к друзьям.

К тому времени, как приехали в аэропорт, Саша был веселый и возбужденный. Все, Италия для него кончилась. Он весь был со своей рок-группой в «Лужниках». А потом — репетиции, репетиции, новый синтезатор. Наверняка после «Лужников» будет масса предложений поехать на гастроли. И начнется настоящая жизнь — рок-н-ролл, дорога, творчество, поклонницы, запись нового альбома.

С девушками было расставаться грустно, но он старался не индульгировать, как говорил Кастанеда, то есть не потакать своим слабостям. Впереди — новый виток жизни, и надо отдаться ему полностью, а не хвататься за прошлое. Как ему ни хорошо было с тремя нимфами в Италии, но теперь это прошлое, и с этим надо смириться. А потом, честно говоря, ему надоела эта уж слишком расслабленная жизнь. Невыносимая легкость бытия. Не хватало напряжения, драйва, который он ощущал, когда занимался рок-музыкой. И, положа руку на сердце, надо признаться себе, что это была всего лишь передышка перед главными свершениями в его жизни. А главное он видел сегодня в творчестве, в рок-группе, которой руководил, за которую отвечал, в которой он писал песни. Все к лучшему. Надо теперь, чтобы самолет долетел, чтобы в него не ворвались террористы. Все остальное зависит только от него. Они еще раз выпили виски на посошок прямо из горлышка, чем удивили добропорядочных буржуа.

Саша подошел получать посадочный талон, девушка с дежурной улыбкой спросила его:

— Smocking?

Саша, не колеблясь, ответил:

— No, drinking, — и услышал взрыв хохота Иржи и Марчелло.

Он помахал всем рукой, раздарив воздушные поцелуи, и прошел в зону паспортного контроля.

Усевшись в кресло, Саша уснул крепким глубоким сном и проспал до самой Москвы. В Шереметьеве он включил телефон и позвонил Паше, сообщил, что прилетел. Но пока паспортный контроль, багаж, то-се, раньше чем через два часа он не выйдет. Павел сказал, что выезжает.

Александр смотрел на толчею аэропорта и испытывал странное чувство. Прошел всего месяц, а ему казалось, что он был в Италии несколько лет. Как будто позади целая эпоха.

Он вышел из зоны паспортного контроля быстрее, чем ожидал. В Шереметьеве почему-то российские граждане, вернувшиеся домой, особого интереса для пограничников не представляли, они отнеслись к прибытию соотечественников на редкость демократично. А может быть, просто не хотели долго возиться ночью.

Александр стоял у стойки бара и пил кофе. Чашка задрожала у него в руках. Он осторожно поставил ее на блюдечко и смотрел перед собой. Сергей Кудрявцев, Олигарх, его хозяин, жал руку Игорю, своему помощнику, и что-то быстро говорил ему. Игорь кивал. Что-то сказал шефу, тот отрицательно помотал рукой, развернулся и пошел в зал прилета.

Он не видел меня, ну и хорошо, подумал Саша. Еще не хватало объяснять ему сейчас всю ситуацию. Да он и не стал бы этого делать. И вдруг он понял: да ему совершенно наплевать. Олигарх, «Кошки», все это было так давно. Саша не собирался возвращаться к этой жизни. Он достойно простился с ней в Италии и теперь начинает новый круг. Олигарх уезжает? Ну и на здоровье. Это теперь не его дело. Счастливого пути, дорогой шеф. А вот и Пашка. Ура!

25

Дима и Гульсум сидели на скамейке в парке и смотрели на пруд. Дима обнял девушку, и она положила голову ему на плечо.

— Ты, наверное, долго мучилась — говорить мне или нет, да? — спросил он.

Гульсум кивнула.

— А теперь — как гора с плеч? — Она опять качнула головой на его плече. — Да, но что же делать? — он тяжело вздохнул. — Времени-то совсем мало.

Гульсум подняла голову и посмотрела на него.

— Наверное, надо предупредить. Возможно, теракта и не будет, но это 50 на 50.

— Кого предупреждать? ФСБ?

Гульсум смотрела Диме в глаза. Теперь, когда камень свалился с ее сердца, она полностью доверяла Диме и готова была делать все, о чем бы он ее ни попросил. Она пожала плечами.

— Нельзя, — уверенно сказал Дима. — Бесполезно. Устроят панику, а в результате ничего не сделают. И нас к тому же арестуют.

— Я могу одна…

— Об этом вообще забудь. Одна она может… — Он задумался. — Нет, ФСБ нельзя. Если только через знакомых.

— Если теракт будет, я знаю, кто будет его осуществлять, — сказала Гульсум. — Дима с интересом смотрел на нее. — Я знаю эту девушку. Она была со мной в лагере. Это Лена, снайпер. Она приехала вместе со мной как моя дублерша.

— И что из этого? Что ты хочешь этим сказать?

— Я возьму ее на себя, я все сделаю чисто. Меня этому учили. И правда, все так просто, как же я сразу не догадалась.

— Что ты имеешь в виду? — Дима напряженно пытался понять, к чему клонит Гульсум.

Надо сделать так, чтобы он не волновался. Максимально все преподнести безопасно для него.

— Я укажу на нее. Не волнуйся, это я смогу, с этим справлюсь. Все, решено. Так я и сделаю.

— А если…

— А если этот вариант срывается, то нам не остается ничего другого, как предупредить ФСБ. Как запасной вариант, но он не понадобится, я уверена.

Дима что-то обдумывал.

— Ты так считаешь? Ох, все это очень опасно, Гульсум.

— Не более опасно, чем ждать взрыва или заявлять в ФСБ.

— Может быть, ты и права. Только дай мне слово — если первый вариант не проходит, ты сообщаешь мне обо всем, и я тут же иду в ФСБ. Хорошо?

— Конечно. — Гульсум опять положила голову Диме на плечо.

Представляю, как меня там встретят с такой информацией после чеченского плена, подумал Дима.

— Лена? Ты? — Гульсум набрала номер Лены, дождавшись, когда Дима пустил душ.

— Я… — на том конце трубки удивленный голос. — А кто это?

— Гульсум.

— Привет, Гульсум, вот кого не ожидала услышать. Что-то случилось? Нужна помощь?

— Да нет, я хотела только узнать, ты завтра будешь в «Лужниках»?

— Гульсум, ты что, мы же говорим по мобильной связи.

— Да, прости. Это я так, хотела узнать про рок-фестиваль. Я теперь рок-музыкой увлекаюсь.

— Ты лучше классикой увлекайся. Зачем тебе рок-музыка? Тебе же сказал педагог по вокалу, что рок не для тебя. Вот и не лезь, ясно?

— Ладно, ясно, извини, что беспокою.

— Ну что ты, пожалуйста, всегда рада. Как вообще дела?

— Все о’кей.

— Рада за тебя. Ну, пока. По этому телефону больше не звони, с завтрашнего дня у меня новый.

— Какой?

— Не знаю пока. Надо будет — сама позвоню. Пока.

— Пока.

Дима вышел как раз, когда они закончили разговор. Он посмотрел на трубку, но спрашивать ни о чем не стал. Он полностью доверял Гульсум.

— Ты нашла свою Лену? — только спросил он.

— Да, нашла, все в порядке. Не волнуйся ни о чем.

— Ну, как я могу не волноваться? Как? — Он подошел к Гульсум сзади и обнял ее.

— Вот так, не волноваться, и все. Это мое дело. И я доведу его до конца.

— Я боюсь за тебя, и вообще — боюсь, честно говоря, первый раз так боюсь.

— Если не проходит первый вариант, а он пройдет точно после того, как я нашла Лену, но все же если он вдруг не пройдет, мы предупреждаем охрану, ФСБ, и тогда всех эвакуируют. Взрыв спланирован на разгар фестиваля, когда начнут выступать самые известные группы. Это я знаю точно. Значит, в запасе, как минимум, два часа. Не волнуйся. — Гульсум ответила на Димин поцелуй.

Дима удивился тому, что даже в такие минуты он страстно хотел Гульсум, что страх только увеличивал его возбуждение. Он подхватил ее на руки, зарычал и стал раздевать ее. Она смеялась и так же быстро раздевала его.

Они занимались любовью часа полтора. Потом Гульсум положила голову ему на грудь, и так, расслабленные и счастливые, они лежали, глядя в потолок. Они почти не спали ночью и теперь, утомленные сексом, занятия которым они прекращали только для того, чтобы поесть или принять душ, быстро уснули.

Гульсум проснулась. Посмотрела на настенные часы — пора вставать. Она в отличие от Димы совсем не чувствовала никакого волнения — она не сомневалась, что все сделает правильно. Она найдет Лену. Гульсум прекрасно знала, в каком месте будет находиться девушка — все уроки по подготовке террористических актов она усвоила «на отлично». Сделает так, что та сама укажет ей на взрывное устройство, потому что Лена умирать не собирается. Это Гульсум знала точно. Борис? С ним ей тоже предстоит разобраться. Но она ведь к этому готова, значит, никто не застанет ее врасплох.

А теперь пора пить кофе и собираться на рок-фестиваль.

Павел увидел Гульсум и сразу понял: она. Это она встретилась ему босиком во дворе Олигарха на Ленинградском проспекте. Та же фигура, то же лицо, но главное — те же глаза, их подделать невозможно, тот же взгляд. Но ему так и не удалось устроить очную ставку, то брата надо было встречать, теперь вот опять не до этого. Ладно, после концерта, сегодня важный день — выступает Сашка со своей группой. Это первый его крупный дебют, дебют на огромной сцене «Лужников», перед огромной аудиторией. Засветка, начало карьеры. Ладно, чеченка никуда не денется. Надо только поаккуратнее поговорить с Димой. Сначала — с ним, потом — с ней. Или сразу с ней? Об этом он еще подумает.

Катя приветливо поздоровалась с Гульсум. Она смотрела на Димину подругу с восхищением. Что-то с ней произошло с тех нор, как они виделись, подумала Катя. Гульсум изменилась. С ней стало как-то легче. Появился блеск в глазах. Вот что значит любовь. Катя посмотрела на Диму и увидела точно такой же, как и у Гульсум, свет в глазах.

Впереди у меня, возможно, смертельная операция, а я чувствую себя, как будто действительно иду на рок-концерт и больше ничего, кроме рок-музыки и кумиров, меня не волнует, весело подумала Гульсум.

— Мы пойдем раньше. Гульсум хочет посмотреть зал, подготовку рок-музыкантов, — сказал Дима. — Встретимся на вип-местах. Это сразу после танцпола, на возвышении стулья, так Сашка сказал.

— Да там нечего смотреть, — удивился Паша, а потом подумал: ну, может, они хотят побыть одни? А может, все-таки не она? — вдруг мелькнуло у него в голове. Слишком уж открытый и веселый взгляд был сегодня у подруги брата, а та была вся дикая, встревоженная, взвинченная. Нет, все-таки она — глаза. Чудеса какие-то. Ничего, все выясним, успокоил он себя. Если она и правда такая, какой кажется сейчас, то выяснить это будет несложно. С такой симпатичной и открытой девушкой можно говорить обо всем, думал Павел. Что с ней произошло? Что с ней сделал братишка? Он настоящий герой — и не потому, что работал под пулями в Чечне. А потому, что может изменить характер женщины за несколько дней, а этого, как известно, не удавалось сделать еще никому. Век живи — век учись, решил Павел, глядя, как весело удаляется парочка в сторону Дворца спорта.

— Симпатичная, да? — сказала Катя.

— Да, сегодня она какая-то хорошая. Вот тебе и Восток, — усмехнулся Павел.

— Восток тут ни при чем, — уверенно заявила Катя.

— А что — при чем?

— Любовь.

Павел поднял руки — сдаюсь.

— А мы что будем делать? — спросил он.

— Ты хочешь сказать — что делать тем, у кого любовь позади? — прищурилась Катя.

Павел хотел начать злиться, но тут же опомнился и решил не отвечать. Вместо ответа он поцеловал Катю.

— У нас все впереди. Теперь мы богатые и поедем…

— В Париж? Ловлю на слове.

— Я еще не сказал, куда, а она уже ловит. Хочешь — в Париж, хочешь, в Барселону, а можно и в более экзотические страны, в Индию, например, или в Шри-Ланку.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Когда?

— Хоть завтра.

— Завтра не могу, давай в сентябре, у меня будет отпуск. — Катя что-то высчитывала про себя. — Да, точно, в сентябре. Я закончу перевод, и поедем.

— Хорошо, в сентябре так в сентябре. Договорились.

Катя не стала переспрашивать, куда. Ей было почти все равно. Лишь бы осуществить давнюю свою мечту и поехать с Павлом за границу, взять все свои самые красивые платья, которые здесь некуда было надеть, пожить в хорошем отеле с видом на море или даже без вида, не думать ни о чем, кроме отдыха и любви.

Да, все именно так, как и предполагала Гульсум. Лена появится справа от сцены. Потом переместится в гущу зала, потом будет стоять ближе к выходу и где-нибудь минут за тридцать до взрыва покинет зал. Возможно, даже наверняка она сменит привычный имидж, так что надо смотреть во все глаза. При этом оставаться незамеченной — если Лена издалека увидит Гульсум, может что-то заподозрить. Но народу уже полно, хотя до начала еще полчаса, и скрыться в толпе будет легко. Гульсум ничем особенным не выделялась из толпы: молодая, одета довольно хиппово — как того и требовал рок-фестиваль: короткая джинсовая юбка, черная майка с портретом Курта Кобейна. Восточная внешность? Но она была здесь такая не одна. Рок всегда был интернациональной музыкой. Одним словом, Гульсум на шахидку похожа не была. Милиция не смотрела на нее подозрительно, милиционеры смотрели больше на ее длинные ноги, едва прикрытые юбкой, и на майку, из-под которой без лифчика вздымалась высокая грудь. Ее даже не стали обыскивать. Молодой сержант только нежно коснулся ее осиной талии, но тут напарник его пошутил, что тоже не прочь обыскать такую девушку, и он сразу же отпустил Гульсум. У Димы же тщательно обыскали сумку, подозрительно на него посмотрели — вид у него был не такой, в каком ходят на рок-концерты. Он был в белой рубашке и серых брюках от костюма, в котором ходил на работу. Он и сам злился на себя — почему так оделся, почему не подумал, что это за мероприятие? Он вполне мог одеться более неформально, но времени на сборы было так мало и так увлеченно они проводили с Гульсум свободное время, что Дима забыл о таких мелочах, как прикид для рок-фестиваля.

Ведущий Михаил Козырев долго говорил о том, какие молодые талантливые группы будут выступать на фестивале, как радио, которое он представляет, их открыло, потом прочитал свои стихи и, увидев, что публике не терпится начать слушать музыку, представил наконец первую группу. На сцену вышла группа «Люмен» и под восторженный рев толпы запела свой главный хит:

Мы с тобою будем вместе,

как Сид и Нэнси, Сид и Нэнси.

— Кто это — Сид и Нэнси? — спросил Дима. Приходилось кричать, чтобы было слышно.

— Сид Вишис — лидер легендарной панк-группы «Секс пистолс», а Нэнси — его любовь, его подруга, — ответила Гульсум. — Я спущусь в танцпол, — улыбнулась она Павлу и Кате, хочу рассмотреть поближе.

Дима поцеловал ее, и Гульсум ушла.

Надо же, даже «Секс Пистолс» знает, подумал Павел. Повернулся к Диме, чтобы похвалить ее, но вдруг увидел такой встревоженный взгляд брата, смотрящего не на сцену, а в толпу, что спросил совсем о другом:

— Ты что? Что с тобой, Дим?

— Я? Нет, ничего, все в порядке, — натянуто улыбнулся Дима. — Не отвлекайся. Когда, кстати, Шурик выйдет?

— Где-то в середине должен. Сказал, что у него самое престижное время. Где-то до или после «Сплина» и «Аукцыона».

Дима нашел наконец глазами Гульсум. Она пробиралась к правому краю тусовки, он понял: она ищет.

Гульсум искала, но найти не могла. Лены не было. Даже несмотря на такое скопление людей, Гульсум была уверена, что найдет ее. С тех мест, где они сидели с Димой, все было видно, было видно каждого зрителя танцпола. Лены не было. Оставалось ждать. Гульсум заняла такое место, откуда был наилучший обзор, и стояла, покачиваясь в такт музыке, со всей толпой.

Вышли «Ночные снайперы».

Я покидаю столицу,

раненой птицей… —

запела Диана Арбенина, и ее поклонницы запустили бумажные самолетики. Это был обычный ритуал фанатов «Снайперов», и Гульсум слышала о нем, когда училась в университете. Ее часто звали на рок-концерты, и она не имела ничего против, но ей не хотелось идти с теми, кто ее приглашал, а идти одной — это уж слишком. В одиночестве она предпочитала ходить в консерваторию.

И вот она на рок-концерте, но совсем по другому поводу. Ей не до музыки. Хотя музыку она прекрасно слышит. И даже как-то отчетливо слова рок-певцов врезаются в сознание. «Ночные снайперы» закончили выступление, и вышла группа «Би-2».

Где же Лена? Гульсум опять заметалась в толпе. Время шло, и оно работало против нее. Оно работало против всех. Слова песен, которые доносились до нее сквозь ее волнение и ее воспаленный мозг, звучали символично. Лева из группы «Би-2» манерно пел, и весь зал подпевал ему:

«Сокол» не вышел на связь —

что-то с тобой приключилось…

Может, ты просто меня разлюбила?

«Сокол» не вышел на связь.

Смелым — секретное средство:

способ остаться в живых — бегство.

Нет, это не подходящий способ, спокойно ответила Гульсум вслух группе «Би-2». Плохой и нереальный. Она должна найти Лену. Вперед! Время еще есть. Гульсум протискивалась сквозь толпу, толкая юношей и девушек. Никто не говорил ни слова, никто не толкал ее в ответ, не грубил. И в этом не было ничего необычного. На хороших рок-концертах в танцполе всегда толпа, и кому-то всегда не стоится, не танцуется на одном месте. Шастают взад-вперед с пивом, с кока-колой. При этом остальная публика держится в отношении беспрестанно снующих толерантно. И такова культура рок-концертов. Это идет еще от первых крупных концертов на Западе, от хипповских рок-фестивалей. Современная молодежь интуитивно подхватывает давно сложившуюся культуру отношений.

Поэтому никто не удивлялся бесконечным перемещениям Гульсум, не злился на туда-сюда снующую брюнетку. Она пробиралась между публикой. Молодые люди, к которым она тесно прижималась, улыбались ей, девушки смотрели с интересом — таких восточных красоток на рок-концертах они видели нечасто.

Гульсум была вся мокрая от пота. Но усталости она не чувствовала. Она не могла сориентироваться, сколько прошло времени, и только удары сердца отсчитывали ей время. Они раздавались все громче и громче, и никакие децибелы не могли их заглушить.

Зачем топтать мою любовь?

Ее и так почти не стало.

Я разбиваю руки в кровь,

я не сошел с ума — так надо, —

пели «Смысловые галлюцинации», а Гульсум судорожно думала: а может, это она сошла ума? Может, все это зря? Никакой Лены нигде нет, а она мечется как сумасшедшая по «Лужникам». Скоро охранники обратят на нее внимание.

«Смысловые галлюцинации» запели свой знаменитый хит «Вечно молодой, вечно пьяный», на сцене вспыхнули фонтаны фейерверка, публика завизжала, и в свете вспышки перед Гульсум вдруг высветилось знакомое лицо. Что это? У нее глюк? Да это же Марьям! Марьям!

Гульсум бросилась к ней. Марьям стояла, слегка покачиваясь и глядя прямо перед собой.

— Марьям! Ты меня слышишь? Это я, Гульсум!

Марьям медленно перевела глаза на Гульсум. На лице появилось подобие улыбки. Но времени у Гульсум не было. Надо было продолжать поиски.

— Стой здесь, не теряйся, я вернусь к тебе! — крикнула Гульсум и опять исчезла в толпе.

Пробираться стало гораздо трудней, потому что на сцену вышел «Сплин». Ряды тусовки стали еще плотнее. Но Гульсум все же удавалось протискиваться сквозь потные тела. Тела дергались быстрее, толкая Гульсум. Парень посадил свою девушку на плечи, и ее нога ударила Гульсум в щеку. Но боли не чувствовалось. Где же она? Где?

Думают люди в Ленинграде и Риме,

что смерть — это то, что бывает с другими,

что жизнь так и будет крутить и крутить колесо.

Слышишь: на кухне замерли стрелки часов?

Гульсум остановилась. Все поплыло у нее перед глазами. Колени задрожали и подкосились. Но она настолько была плотно прижата к мокрой спине спереди и такой же мокрой груди сзади, что не упала. Она хотела крикнуть, но крик застрял в груди. Голова кружилась. Все кружилось перед ней. Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Эти остекленевшие глаза, этот взгляд в никуда. Марьям…

Все это ложь…

Что-то случилось, но нам ничего не сказали.

Женщину в зрительном зале

бросило в дрожь, —

слышала Гульсум. Васильев пел о ней, только ее бросило не в дрожь, а в холодный пот. И в ужас.

Кто-то летает кругами над детской площадкой,

весь начиненный взрывчаткой.

Весь начиненный взрывчаткой. Начиненный взрывчаткой. Марья-а-а-а-м!

Лица мелькали перед ней, как фантомы. Локти, плечи, кулаки, груди, лица. Доносились крики боли — Гульсум орудовала всем своим ловким телом, как могла. Кто-то испытал на себе ее ловкость и решительность и теперь, согнувшись, ловил ртом воздух. И вот наконец она, Марьям.

— Где?!! — закричала Гульсум.

Марьям молча смотрела на нее и улыбалась. Гульсум со всего размаха ударила ее по щеке.

— Где, Марьям?!!

Толпа хоть и была плотной, но, как могла, отстранилась от сумасшедшей девицы, которая напала на свою подругу.

Марьям приложила руки к груди.

— На тебе? На тебе пояс?! — закричала Гульсум.

Марьям покачивала головой в такт песни.

Тянутся долго и долго секунды,

тянутся долго и долго секунды.

Ты меня ждешь?

Гульсум вдруг подумала о Диме. Как давно она его не видела!

Гульсум приложила ладони к глазам Марьям и сильно надавила пальцами на глазные яблоки. При этом крикнула ей в ухо:

— Марьямчик, сейчас мы спокойно выходим отсюда и идем в туалет. Ты очень хочешь в туалет. Пошли со мной. — Гульсум взяла ее за руку. — Марьямчик, ты держишь меня за руку и идешь за мной.

Рука Марьям крепко сжала руку Гульсум. Гульсум опять стала пробираться сквозь толпу. Теперь она пыталась улыбаться тем, кому опять не давала спокойно наслаждаться музыкой. Гульсум чувствовала руку Марьям. Они пробирались к выходу. Становилось все свободнее. Гульсум посмотрела туда, где должен был быть Дима и увидела его, стоящим и высматривающим ее. Она уже вышла из толпы, и Дима увидел ее. Гульсум подняла руку, сложив пальцы кружочком: все о’кей, не волнуйся. Дима кивнул, но продолжал стоять и смотреть на нее.

Перед самым выходом предстояло пройти охранника. Он не должен был их остановить — зрители выходили в буфет, покупали пиво в пластиковых бокалах и возвращались. Охранник давал им контрамарку, чтобы их впустили назад. Гульсум не сомневалась, что все будет чисто. Марьям пребывала в трансе и под гипнозом, она легко подчинялась ей. Пояс шахида сам по себе, если его не привести в действие, не взорвется.

Охранник протягивал контрамарки. Гульсум взяла и оглянулась на Марьям. Охранник протягивал ей контрамарку. Марьям, непонимающе глядя на него, взяла контрамарку. Охранник смотрел на нее с подозрением.

Они вышли в фойе, и Гульсум облегченно вздохнула. Она оглянулась на охранника. Он смотрел им вслед. Они по-прежнему держались за руки.

Гульсум успела подавить крик от неожиданной боли в запястье. Марьям вырвалась и бросилась к дверям.

— Марьям! Стой!

Но ее подругу остановил милиционер, встав перед ней грудью. В два прыжка Гульсум подлетела к выходу и одним резким ударом заставила милиционера согнуться в поклоне перед ней.

— Марьям!

Но та уже бежала по большой площадке, направляясь к железным воротам. Гульсум успела заметить только кабель телевидения, о который споткнулась Марьям.

Гульсум отбросило взрывной волной на несколько метров. Она открыла глаза и увидела милиционера, который, сидя на коленях, о чем-то говорил по телефону. «В воздухе тают осколки разбитой посуды, тянутся долго и долго секунды», — вспомнила Гульсум все ту же песню, посмотрев на разбитые взрывом стекла.

Гульсум встала и быстро прошла в зал через другой вход, спокойно отдав контрамарку охраннику.

— Все в порядке? — спросил Дима, когда она села рядом.

Гульсум кивнула. Она увидела, что Дима встревоженно смотрит на нее.

— Все позади, ничего не будет. Все, — сказала она.

Почему концерт не останавливают? Взрыв, Марьям разнесло в клочья. А музыка продолжается, тупо думала она.

Меня держала за ноги земля,

голая тяжелая земля, —

пел Леонид Федоров, солист группы «Аукцыон».

Объявили дебютанта рок-фестиваля, группу «Корни травы».

На сцену вышли четверо музыкантов, и солист с длинными рыжими волосами запел:

Деньги — это искусственный способ обмана,

деньги для растамана — марихуана.

Женщина — это искусственный способ обмана,

женщина для растамана — марихуана.

Гульсум смотрела на сцену, но видела только остекленевший взгляд Марьям.

Она решила, что отключается, она была готова ко всему, но не думала, что первым откажет слух. Певец — это был брат Димы (Дима сказал ей об этом, когда группа вышла на сцену) — продолжал открывать рот, но ни музыки, ни слов слышно не было. Потом все-таки отдельные слова стали доноситься, Саша пел в неработающий микрофон.

На сцене появился ведущий. Сказал, что по техническим причинам фестиваль прерывается, что он приносит извинения и клятвенно обещает, что августовский фестиваль под открытым небом обязательно состоится. Билеты надо сохранить, и те, кто пришел сегодня, по этим билетам проходят бесплатно.

Поднялся шум и свист. Козырев покинул сцену, взмахнув руками: увы, от меня это не зависит. И теперь другой, более официальный голос в микрофон сказал:

— Дорогие друзья, уважаемые зрители, просим сохранять спокойствие. — После этой фразы толпа притихла, свист прекратился. — Дирекция Дворца спорта приносит вам свои извинения. Фестиваль прерван в связи со взрывом, который произошел несколько минут назад. Просим сохранять спокойствие и пройти к выходу.

По залу прошел ропот. Затем молодежь дисциплинированно, не толкаясь, потянулась к выходу. Охранники работали четко, не создавая скоплений народа.

Центральный сектор выхода был закрыт. Народ выходил в боковые сектора и, окруженный с двух сторон шеренгами милиции, двигался к метро.

Павел и Дима попытались уговорить охранников пропустить их за кулисы, у них там родной брат, но им дали понять, что, если они не покинут сейчас Дворец спорта вместе со своими девушками, у них могут быть серьезные неприятности. С братом они поговорят дома, сказал охранник. Павел кивнул: его можно понять, какие сейчас посиделки. И Катя, Дима, Павел и Гульсум пошли со всеми к метро.

Саша позвонил Павлу, когда они еще не дошли до «Спортивной».

— Вот досада, а? Такой дебют — и насмарку, представляешь? — Саша чуть не плакал в трубку.

— Почему насмарку? Куплет ты все же спеть успел, и он прозвучал очень эффектно. Только зачем взял чужую песню? У тебя что, свои плохие?

— Это я так, для затравочки. Чтобы народ расшевелить.

— Его и до тебя неплохо расшевелили. А что случилось? Ты, наверное, все знаешь?

— Взрыв на площади. Перед дворцом. Шахидка. Странно, одна, вокруг нее никого не было. Ну и конечно, ее разнесло в клочья.

Павел кивал, а Гульсум смотрела на него. Он попрощался с братом, нажал на кнопку отбоя и посмотрел ей в глаза. Она какое-то время не отводила взгляд, потом повернулась к Диме. Дима положил руку ей на плечо. Теперь она грустная, подумал Павел. Нет, тогда на Ленинградском проспекте была не она, он, наверное, все же ошибся.

26

Сергей Кудрявцев выдержал в Мамбасе два дня. Он понял, что его мечте полетать над снегами Килиманджаро осуществиться не дано. В Танзанию было попасть не так просто, и хотя деньги и здесь решали все, там не развит курортный сервис, и вряд ли ему удастся полетать на параплане. А вот неподалеку от озера Виктория это осуществить можно. Так проинформировали его местные гиды. И озеро экзотическое посмотрит, и горы рядом. К тому же Сергей обещал психологу перо розового фламинго, обитающего именно в этом районе.

На следующее утро он сел в джип, и местный гид за кругленькую сумму согласился отвести его в район озера Виктория и показать место, где занимаются дельта- и парапланеризмом.

Дорога была долгой и утомительной. Кудрявцева не интересовали ни природа за окном, ни скорость, с которой ехал его лихой проводник, ни экзотические забегаловки, рядом с которыми они останавливались, чтобы перекусить. Народ в Кении был веселый и приветливый, кенийки красивы и сексуальны, но Кудрявцев ждал только одного — полета.

И вот он наконец стоит с парапланом на плато, а под ним открывается не виданная им красота. Озеро, горы, равнины вдали. Вон и фламинго, он, когда полетит, догонит его и выдернет у него перо. Умеет ли он летать? Да, ноу проблем, отвечает он инструктору. У него большой стаж.

Он разбегается, отрывается от земли и… Ради этого мгновения стоило жить. Дух перехватило от счастья, он не чувствовал своего тела, и ему совсем не было страшно. Как будто он был создан для того, чтобы летать.

Навстречу неслась огромная скала. Кудрявцев успел закрыть глаза и подумал: фламинго я так и не догнал…

27

Она ждала звонка, и он раздался, когда они с Димой подходили к его дому.

— Встречаемся в Серебряном бору, на первом пляже.

— Время? — спросила Гульсум.

— Ровно в одиннадцать.

— Где?

— На остановке.

Гульсум убрала телефон в сумочку. На вопросительный взгляд Димы она сказала:

— Мне сейчас надо к себе, я буду у тебя завтра утром.

— Что случилось?

— Ничего страшного, надо закончить дело, и все, — Гульсум улыбнулась Диме и поцеловала его. — Пожалуйста, не волнуйся, все будет хорошо. Правда. А сейчас мне надо идти.

Дима пытался возражать, но сил у него не было, и он чувствовал, что Гульсум настроена решительно. Оставалось подчиниться. Они расстались с условием, что завтра утром Гульсум будет у него.

Гульсум остановила машину и через пятнадцать минут оказалась в своей квартире. Она зашла в туалет, потом быстро переоделась в джинсы и курточку. Взяла пистолет, положила его в сумочку, прошла на кухню, налила из чайника стакан воды, выпила залпом и вышла из квартиры. До метро было недалеко, времени у нее хватало, она прошла пешком. Проехала остановку до «Полежаевской» и села в троллейбус. На остановке никого не было. Она переложила пистолет в карман куртки и держала его наготове.

Метрах в ста от нее остановилась «Волга». Из нее вышел Борис. Он шел ей навстречу. Он был в плаще, одна рука в кармане. Держит пистолет, поняла Гульсум.

Борис, не дойдя до нее, вдруг вздрогнул и, отскочив назад, упал на спину. Гульсум смотрела на него. Он лежал на асфальте лицом вверх. Глаза его были открыты. Гульсум обернулась. Перед ней стоял высокий мужчина с рыжей бородой и усами, кавказец лет сорока, и протягивал ей пакет.

— Передай своему доктору, Гульсум. Это овечий сыр, он ему очень понравился. И шашлык там, правда, холодный. Береги его, девочка. Иди к нему, вон твой троллейбус. — Он развернулся к ней спиной и пошел в темноту.

Гульсум держала пакет. Борис лежал на асфальте. Подошел троллейбус, окрылись двери, и Гульсум вошла и села у окна, чтобы видеть убитого. Когда троллейбус уезжал, она успела заметить, как женщина опустилась над ним.

Гульсум вышла на следующей остановке и, оглядевшись по сторонам, аккуратно положила «ТТ» с глушителем в урну. Прошла метров сто, остановила машину и назвала улицу Алабяна. Из машины позвонила Диме и сказала, что сейчас будет у него. В ответ услышала громкое «ура!».

— Гульсум, только что звонил Михайлов, зовет на работу к себе.

— Это, наверное, здорово, да? Я вижу по твоим глазам, — она обнимала его за шею, он держал ее за талию.

— Ты все понимаешь. Конечно, здорово. Но это связано с постоянными длительными командировками. — Дима посмотрел на Гульсум. Она грустно отвела глаза. — Вот если бы ты смогла ездить со мной — другое дело.

— Я? С тобой? — Гульсум смотрела на Диму слегка растерянно.

— Ты. Со мной, — кивнул Дима. — Но для этого нам надо пожениться. Ты согласна?

— Я? — опять как будто растерялась Гульсум.

— Ты, — засмеялся Дима.

— Я согласна.

Он обнял ее и закружился с ней по комнате. Они упали на диван и долго целовались.

— Я ужасно хочу есть, — сказал Дима, когда Гульсум лежала на его плече. Но у нас пустой холодильник. Есть только хлеб и, кажется, масло.

— Я принесла еду.

— Когда ты успела?

— Успела.

— А что? Признавайся.

— Шашлык и овечий сыр.

— Ого, как в Чечне! Солнце ты мое. Такое черное-черное солнце, — он взлохматил ей волосы, — я обожаю овечий сыр.

— Я знаю.

— Где купила-то?

— В кулинарии, на «Полежаевской».

— Супер! Пошли есть!

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

В августе 2004 года группа «Корни травы» выпустила свой первый альбом «Невыносимая легкость бытия» и завоевала специальный приз фестиваля «Присутствие», который проходил на подмосковном ипподроме и собрал стотысячную аудиторию. На фестивале с группой «Корни травы» на второй бас-гитаре играл итальянец, которого лидер группы представил как Марчелло, Павел Кочетков закончил книгу «Фанатизм и терроризм внутри нас» и отправился отдыхать с Катей в Индию. Дмитрий Кочетков стал ведущим врачом в клинике доктора Михайлова и выехал с женой Гульсум лечить пострадавших от землетрясения в Эфиопии. Аня и Маша получили приглашение аргентинского кинорежиссера сниматься в фильме по роману Хулио Кортасара и, когда у них закончился контракт в Милане, вылетели в Буэнос-Айрес. Поздней осенью из Аргентины Александру позвонила Аня и сказала, что его группе организованы гастроли по местным клубам и в университете, пусть пришлет паспортные данные всех его музыкантов и ждет приглашения. На его концерты обязательно приедут Иржи с Настей.

Из Эфиопии Дима с Гульсум вернулись в Москву только на два дня, но успели заглянуть к Диминым родителям, которые после свадьбы почти не видели сына с его молодой женой. А на следующий день хирург Дмитрий Кочетков и его жена Гульсум Кочеткова, которая работала теперь переводчиком, опять улетели в командировку — на этот раз в Турцию.

Весна — лето 2004 года, Жуковский

Content

Луговской Юрий
ЧЕРНОЕ СОЛНЦЕ
Роман

Часть первая ЧЕРНАЯ НЕВЕСТА

Часть вторая ВЗРЫВ

ВМЕСТО ЭПИЛОГА