Денис Соболев

Легенды горы Кармель

© Соболев Д., текст, 2010

© Ирина Голуб, 1995.

© «Геликон Плюс», макет, 2016

Сказка первая. Про великого поэта Соломона ибн Габироля и фарфоровую куклу

Атака снова захлебнулась в огне и пыли. Коротко стрекотали автоматы, дольше – пулеметы; глухо рвались минометные снаряды. Бинт-Джибейль опять лежал внизу, между холмами, окутанный дымом. Он казался больше, чем был на самом деле, – в его дымном покрове, в густом мареве – скопище серых бесформенных домов на узких кривых улицах без всяких признаков старины. Крыши с торчащей арматурой, бетонные стены, помойки, кучи какого-то мусора, следы поспешного бегства жителей, разбитые машины – уже полуразрушенный. И где-то там внизу прятались боевики, в своих бесчисленных подвалах и туннелях. Все повторялось со страшной, неумолимой, неотвратимой логикой сна – и серые выгоревшие холмы вокруг, и густой воздух, наполненный позднеиюльской жарой, и подбитые бронетранспортеры, и крики, и тишина, и перебежки, и атаки, и длинный дальний дым гранатометов. Они уже входили в этот город и вернулись, и входили в него снова, стреляли на улицах, спотыкались о камни, в густых клубах пыли и дыма несли на себе трупы к вертолетам, которым было разрешено садиться не больше, чем на минуту. И снова вышли из Бинт-Джибейля, и теперь снова должны были в него вернуться. Смысл приказов не был ясен, да и, похоже, давно уже не было никакого смысла. Трещали дальние очереди, поднимались клубы пыли. Менялись имена убитых, менялись лица раненых, а этот проклятый город все снился и снился. А потом наступила тишина.

Тишина продолжалась и тогда, когда Юваль снова увидел окружающий мир. Все было чуть затуманенным, как будто дым и пыль от минометных разрывов еще не рассеялись. Но потом по левую руку он увидел стойку из тонкого металла с раздутыми полиэтиленовыми пакетами капельниц. Ткань подушки была чистой и мягкой, а тело, хоть и наполненное тяжестью, почти не болело. После некоторых усилий Юваль нащупал в памяти какие-то отрывочные картинки – носилки, на которых его несли так низко, пригнувшись к земле, что ему казалось, что он плывет прямо над пожухшей травой, пробивающейся сквозь сухую каменистую землю, ровный шум вертолетных моторов, светло-зеленые халаты и лица врачей – но все это было столько раз виденным и наяву, и еще больше в скверных фильмах, что он так и не смог понять, что же из этого действительно происходило с ним самим. Так он и лежал, прижавшись щекой к подушке, пока – какой-то тихой вкрадчивой походкой – не вошла медсестра. Он повернул голову, белое пятно подушки вспыхнуло и погасло. Он улыбнулся сестре; мир обозначился четче, но все же не так, как раньше, как будто за время его отсутствия этот мир потерял самую глубинную основу своей материальности, как будто ему просто показывали фильм, хоть в своем роде и очень увлекательный. Но потом жизнь стала возвращаться к своему когда-то знакомому, проторенному пути. В больницу пришла его подруга Кармит, трогательно его целовала и долго сидела около постели, рассказывая об общих знакомых; потом приехали родители и брат, входили и выходили медсестры, зашел врач, больной на соседней кровати переворачивался и жалобно стонал. Впрочем, вскоре Юваль понял, что почти не был ранен, скорее контужен; и родители хором убеждали его, что с ним все хорошо. Из больницы он вернулся в мир, который казался ему подаренным вновь – неожиданно и в каком-то смысле незаслуженно, – но при этом безмерно чужим, как будто между ним и этим миром уже прошла вечность.

В первые дни в Хайфе еще продолжались бомбежки; потом настал последний день войны, когда ракеты сыпались почти как град. Под вой сирен Юваль вышел на улицу и увидел толпу бегущих людей. Через несколько минут где-то далеко и тяжело ухнуло; и в тот же день война кончилась. От программы психологической реабилитации он отказался, несмотря на все уговоры родителей, как если бы где-то там, на выжженных августовских горах и в густых ливанских лесах, среди страшных ночей войны осталось что-то такое, о чем ни в коем случае нельзя было забыть. В первый же месяц он вернулся на работу и продолжал исполнять ее довольно успешно, хоть и несколько отстраненно. Поначалу Кармит часто приходила и еще чаще звонила; каждые выходные – а иногда и на неделе – она уговаривала его выйти из дома, посидеть с друзьями в пабе или поехать потанцевать. Обычно он пытался отказаться, но в конечном счете все же соглашался – a потом сидел с пустыми глазами и отсутствующим взглядом, слушая невнятные, неестественно возбужденные голоса собеседников, тонущие в музыке и шуме сменяющихся пабов. Они возвращались по ночному городу, и люди вокруг казались ему чужими, хоть и знакомыми, как если бы он был туристом, вернувшимся в уже виденный город. Постепенно голос Кармит становился все более раздраженным; она все чаще искала поводов для ссор или рассказывала про каких-то своих знакомых или мужей ее подруг, которые во Вторую ливанскую тоже были «внутри», но вернулись без особых изменений и травм – и не были склонны «делать из этого проблему».

Она нашла ему хорошего психолога, который «уже показал свой профессионализм», поскольку к нему ходила ее подруга, а потом успешно вышла замуж; но Юваль отказался и от его помощи. «Ты не можешь бесконечно отравлять жизнь всем окружающим, – холодно ответила ему Кармит, – включая собственных родителей». Юваль согласился. «Мне уже не восемнадцать лет, – сказала она через несколько дней, – так не может продолжаться до бесконечности. Ты должен решить, что собираешься делать со своей жизнью». Тем временем она и сама стала ходить к психологу и подробно обсуждала с Ювалем свои разрастающиеся душевные травмы. Все, что когда-то казалось ему простым, вдруг оказалось неожиданно сложным. Чувства и смыслы постепенно отходили на задний план, а их место заменяли цели и желания, рациональные и нерациональные решения и еще «рационализации», «вытеснения», «переносы» и «контрпереносы». Они обретали какую-то удивительную материальность гомункулов, наполняя пространство ее жизни своими тайными движениями. Потом он обратил внимание на то, что и в телефонных разговорах с подругами Кармит подолгу обсуждала свои и их «переносы» на психологов и «транзитивные объекты». На каком-то этапе Юваль тоже начал читать Фрейда. Но чем больше он его читал, тем больше он укреплялся в убеждении, что то, чем занята Кармит, не имеет к Фрейду никакого отношения и вообще лежит в какой-то совсем иной плоскости, нежели мир, в пространстве которого Фрейд существовал и думал. Но что это за плоскость, Юваль так и не мог для себя определить. Он принимал «это» как данность – но данность, в которой уже не было места для того лечения словом, о котором говорил Фрейд, потому что этот новый мир давно уже ускользнул из-под власти тех смыслов, к которым возвращалось фрейдовское слово.

Постепенно и сама Кармит это тоже как-то почувствовала. Через некоторое время она стала терять интерес к психоанализу и начала ездить во всевозможные группы поддержки и правильного дыхания, на сеансы «психодрамы», где ее с Ювалем отношения разыгрывали в лицах какие-то посторонние люди, и «коучинга», где ей рассказывали, как она должна достигать своих целей и помнить о своих интересах. К этому списку вскоре прибавилась «групповая терапия», обещавшая раскрыть ее подлинное «я». Юваль все больше терялся в рассказах Кармит и в этих новых для него словах. И все же этот новый мир бесчеловечной и фантастической психологии, возведенной во вселенское правило, одновременно и удивлял его, и странным образом захватывал воображение. Но потом Юваль заметил, что постепенно психологические термины, которые, как ему казалось, он в какой-то степени еще понимал, в жизни Кармит тоже отходят на второй план и сменяются совсем уже странными словосочетаниями, смысл которых от него ускользал. Первым из этих новых увлечений Кармит стало название «нейролингвистическое программирование» – в котором все части были как будто бы ясны, но вместе они казались абсолютно несочетаемыми и даже лишенными смысла. Кармит утверждала, что с помощью него она сможет запрограммировать других людей и заставить служить своим целям и исполнять свои желания.

Впрочем, оказалось, что в потоке этих новых увлечений Кармит и ее подруг пленяет в первую очередь новизна – и по неизвестной причине ей требовались все новые и новые открытия. Вслед за «нейролингвистическим программированием» она начала увлекаться «китайской медициной», индуистской «аюрведой», «макробиотикой», лечением на расстоянии – которое называлось «рейки» – и теорией магически полезной расстановки предметов в квартире под названием «фэн-шуй». Поначалу Юваль удивлялся, как можно заниматься лечением со столь поверхностными, как у Кармит, знаниями по анатомии и почти отсутствующими знаниями по биохимии – но потом махнул рукой. Однако в тот момент, когда он перестал ее мысленно критиковать, он вдруг обнаружил, что весь ее мир наполнен всевозможными магическими влияниями и воздействиями. Мезуза на двери могла излучать хорошую или плохую энергию, а обеденный стол стоять «не по фэн-шую». Даже обычные продукты из супермаркета делились на мужские и женские – «иньские» и «янские», – и вдруг оказывалось, что Юваль является последним, кто еще не знает, что выраженно «иньские» продукты «приносят плохую энергию». Постепенно этих странных слов становилось уже столько, что Ювалю начало казаться, что он бродит среди них, как в огромном сером лесу, наполненном какими-то чудовищными мутантами фантазии. Иногда он спрашивал себя, верит ли она во все это – и как можно верить во все это одновременно, – но она верила. Еще чуть позже она стала интересоваться своими предыдущими воплощениями и техниками магической защиты. Одновременно – и как-то параллельно этому – Кармит стала ездить в группы по изучению гомеопатии и «натуропатии», потом на сеансы вызывающего легкие галлюцинации «холотропного дыхания» и какие-то тантрические семинары.

Ее мобильный все чаще оказывался выключенным, или же она просто не отвечала. Иногда они договаривались созвониться, и тогда Юваль звонил с какой-то обреченной пунктуальностью, но Кармит перезванивала только через три или четыре часа. «Я ужасно устала и уснула, – говорила она в таких случаях, – и не слышала твой звонок. Прости». Поначалу это причиняло ему боль, но потом он стал смотреть на все происходящее каким-то отстраненно-заинтересованным взглядом – если чему и удивляясь, то только своему собственному равнодушию. Постепенно Юваль заметил, что ее «тренинги» и «семинары» его скорее радуют, поскольку они освобождали от довольно тяжелой обязанности ходить по барам. Поначалу он даже попытался разобраться, чему именно их учат на ее «психологических» семинарах, но, кроме совершенно туманных фраз о «раскрытии своего я» и избавлении от «диктата родительских ценностей», он так и не смог ничего почерпнуть из ее рассказов. Те же ее подруги, которые уже почти раскрыли свое «я» или довольно далеко продвинулись на этом пути, казались ему точно такими же, как тысячи других, ничуть и ни в чем не изменившимися. Почитав же их учителей, часть из которых именовала себя «гуру», «свами» и даже «просветленными», он пришел к выводу, что нигде и никогда не хочет с ними встречаться.

Впрочем, рассказывая однажды какую-то длинную историю романтических отношений еще одной своей подруги – с большим количеством деталей, измен, взаимной лжи и сюжетных поворотов, в которых он никак не мог разобраться, – она вдруг добавила: «Потому что никто никому ничего не должен». «Что, что?» – спросил Юваль. «Это азбучная психологическая истина, – ответила Кармит. – Никто никому ничего не должен, и каждый старается быть счастливым всеми доступными ему способами. Но бывают поступки, действительно служащие достижению цели, а бывают действия, разрушительные для самого человека». «Мне казалось, – робко сказал Юваль, – что существуют определенные человеческие обязательства и какие-то, ну как бы общие ценности». Она возмущенно покачала головой. «У человека есть интересы, но не обязательства, – сказала она. – Как таковые, обязательства хороши, пока они служат нашим интересам. В конечном счете каждый сам несет ответственность за свою жизнь перед самим собой. Все же разговоры про абстрактные обязательства – это просто форма манипуляции, и позволять собою манипулировать не следует». «А что же делать человеку, которому больно?» – спросил Юваль. «Ему следует сказать, – объяснила Кармит, – выбранный тобою образ действий меня не устраивает, и ты должен взвесить возможные последствия». «А что же делать тому человеку, который поверил другому?» – спросил Юваль, чуть подумав. «А вот идиотом быть не следует. Кто же ему доктор», – ответила она и продолжила рассказывать про перипетии истории подруги. Юваль снова потерялся в ее рассказе, и ему стало казаться, что он видит, как постепенно приближается серая масса холмов и из подползающих руин бьют красные всполохи очередей. Он почувствовал, как у него перехватывает дыхание и взгляд тонет в пыли и каком-то новом, никогда там не бывшем тумане. Тогда он решил поехать на один из ее семинаров; Кармит согласилась, хотя и без особого энтузиазма. «Лучше бы ты сначала, как все, пошел к психологу», – сказала она.

Семинар проходил в арендованном зале, из которого были вынесены стулья; вокруг ведущего кружком сидели около тридцати человек. Сначала ведущий семинара, который называл себя «просветленным», рассказывал о целях семинара, заключавшихся в раскрытии подлинной личности и ее потребностей – а также способностей к самоизлечению – посредством вспоминания предыдущих воплощений. Несколько женщин следили за ним возбужденным взглядом. Потом начался сам семинар. Произнеся звук «Ом», участники начали бегать по залу, выть, танцевать, проклинать друг друга и исповедоваться друг другу в любви; потом наступил момент единения в дыхании, за которым последовала пауза, потом «медитация». Во время «медитации» участники семинара начали постепенно погружаться в прошлое и вспоминать эпизоды предыдущих жизней, рассказывали о них другим; с помощью присутствующих эти эпизоды немедленно разыгрывали в лицах. Ведущий направлял и комментировал поставленные сценки; из его комментариев обычно следовало, что участники воспоминаний вели себя глупо, нерационально, вопреки своим социальным интересам и позволяли собой манипулировать. Некоторые начинали плакать, другие впадали в транс; рыдания бескостной индийской музыки наполняли воздух. Вернувшись в Хайфу, Юваль долго ходил по пустому ночному городу. Пахло дождем, и на душе было немыслимо холодно и тоскливо. Он поймал себя на том, что почему-то пытается вспомнить какие-то стихи ибн Габироля, но – едва мелькнув – эти строчки снова исчезали в провалах памяти.

На следующий день Юваль сказал на работе, что собирается уволиться. Впрочем, его попросили поработать еще три недели, и он согласился. Это было легким компромиссом, поскольку он уже чувствовал перед собой бесконечность времени. Узнав, что он бросил работу, Кармит сказала, что даже для нее это, пожалуй, слишком и их отношения окончены. Юваль согласился и даже выдохнул с каким-то легким облегчением, как будто с его плеч упал еще один ненужный груз. Подумав, что теперь ему, вероятно, придется начать экономить, он продал машину. Затем – как и полагалось по договору, за три месяца – он предупредил своего квартировладельца о том, что будет вынужден съехать, а родителей – о том, что собирается переехать назад в свою детскую комнату, давно уже стоявшую пустой. Родители вздрогнули, их лица потемнели, но они согласились. У них он прожил несколько месяцев, редко выходя из дома, еще меньше разговаривая, и постепенно при виде него их лица становились всё темнее, а слова всё резче. Но когда он смотрел на себя в зеркало, ему тоже становилось грустно. А еще Юваль подолгу не мог уснуть и все чаще просыпался от кошмаров. Мать раз за разом напоминала ему о том, что надо найти работу; Юваль же отвечал, что за последние месяцы заработал достаточно для того, чтобы некоторое время не работать. И все же, несмотря на неожиданно обрушившуюся на него свободу, он засыпал всё позже, а ночи становились всё длиннее и страшнее. Каждую ночь он слышал, как город постепенно погружается в тишину, как стихают голоса, как темнота окружающего мира становится густой и тяжелой; тогда Юваль опускал жалюзи как можно плотнее, как если бы старался сделать так, чтобы не пропустить темноту внутрь.

Тем временем постоянная усталость от бессонных ночей падала на него все сильнее. Эти ночи приносили пустоту, слабость, потом отчаяние и какой-то бесформенный дневной туман, в котором тонул окружающий мир и сквозь который приходилось как-то жить, проталкиваясь под грузом его тяжести в ожидании спасительного сна. Юваль пошел к врачу и выписал снотворные таблетки – подумав, почему же он не сделал этого раньше, – и поначалу они ему помогали. Но оказалось, что день ото дня таблетки действуют все хуже. Постепенно их стало хватать только на несколько спасительных часов сна – часов несуществования, лишенного даже снов, которые приносили вслед за собой несколько утренних минут облегчения и покоя. Но потом на измученное тело и душу снова обрушивались слабость и пустота. Он заметил, что к удушающей темноте бесконечных бессонных ночей, к туману и пустоте его дней прибавилась тоска по этим минутам облегчения и возвращения некогда наполнявшей его силы. На их фоне слабость и боль мучили его еще сильнее, а тяжесть тела становилась сначала привычкой, а потом и единственной неизбывной реальностью. Постепенно родители перестали с ним разговаривать; впрочем, и ему тоже не хотелось никого видеть. Но все же с повторяемостью кошмара как-то так получалось, что снова и снова он запутывался в неясных отношениях со случайными женщинами. Одна из таких девушек рассказала ему, что ночью он кричит во сне. Она была очень напугана и с упреком сказала ему, что не была к этому готова, поскольку он производит «такое спокойное впечатление». Юваль извинился и подумал, что и родителям, наверное, это должно очень мешать; наконец с ним взялся поговорить брат. «Неужели ты не понимаешь, – сказал он, – что для них твое присутствие непереносимо? Если ты не можешь работать, пойди к врачам и получи армейское пособие по инвалидности. На эти деньги ты сможешь снимать комнату или даже квартиру. Лучше бы ты остался в Ливане, потому что так ты убьешь еще и родителей». Юваль стал искать квартиру, но его опередил отец. Как-то вечером он принес ключ и сказал, что – в качестве меньшего зла – Юваль может пока «там» пожить, но должен запомнить, что это не подарок, поскольку эта квартира – собственность всей семьи.

«Там» означало квартиру его бабушки на западном склоне горы Кармель, над морем, с окнами прямо в голубое небо – а точнее, квартиру ее и деда. Но деда уже давно не было в живых, а бабушку родители и сестра отца перевезли в дом престарелых. Юваль иногда приходил к ней, с болью наблюдая, как на новом месте ее сознание стало быстро и необратимо затемняться. Квартиру поначалу собирались сдать, но потом испугались, что случайные жильцы ее разрушат. Знакомых же, которые хотели бы арендовать большую семейную квартиру, не находилось, и она стояла пустой. Юваль взял ключ, поблагодарил отца и переехал. Он снял чехлы с мебели и рояля, поднял жалюзи, открыл окна и даже вытер пыль с книжных полок. Комнату наполнило светом, и у него посветлело на душе. На стенах висели картины, какие-то старые дагерротипы и фотографии. Он помнил, как бабушка рассказывала ему про изображенных на них людей: их семья еще во Франкфурте перед самой войной, давние европейские города с мощеными мостовыми, дядя ее матери по имени то ли Франц, то ли Генрих с непроизносимой фамилией, бывший одним из основателей Техниона, странный и далекий Израиль пятидесятых, она сама вместе с дедом на берегу Галилейского моря, отец в военной форме, свадьба тетки, несколько пейзажей. Здесь, в Кармелии, было тихо, море сливалось с небом, а город раскинулся где-то за спиной огромным полукругом. Ему стало легче, и только ночи оставались для него удушающими, непереносимыми, а часто и наполненными ужасом. В кошмарах ему снились страшные горы Ливана и равнодушные маски окружающих людей. Юваль казался себе человеком с содранной кожей. В погоне же за минутами своего мимолетного утреннего освобождения он постепенно все больше увеличивал дозу снотворного, но и этого увеличения хватало ненадолго.

И тогда он вспомнил, как когда-то, после регулярной армейской службы – как и большинство других демобилизованных солдат, – он надолго уехал за границу. Но надолго можно было уехать только в очень дешевые – и обычно несчастные – страны; так что вместе с потоком таких же отправленных в резерв израильских солдат – растерянных, но и как-то непропорционально повзрослевших – Юваль отправился на полгода в Индию. Впрочем, снова возвращаться в Индию ему не хотелось. Он мысленно перебирал все то, что знал о странах южной и центральной Америки, но потом, неожиданно увидев дешевый билет, остановился на Индокитае. Через несколько дней он приземлился в Бангкоке. Перед его глазами – как в каком-то странном раскрашенном немом фильме – замелькали джунгли, бесчисленные Будды и золоченые речные змеи, восходы и закаты на Меконге, дома на высоких деревянных столбах, голые дети, выбегающие из зарослей, мотороллеры с прицепными колясками, западные туристы, плавающие по реке на старых тракторных шинах, пьяные американки и австралийки, запах южного воздуха, бесконечные берега Вьетнама и медленно зарастающие следы войны. Обычно он просто старался отдаться течению времени и этого невероятного фильма по ту сторону глаз, но иногда все же вспоминал о том, что здесь – еще совсем недавно – людьми Запада и людьми Востока были совершены чудовищные преступления, которые так и остались безнаказанными. В эти минуты он начинал думать о непроглядном ужасе истории, о тех миллионах, которые были убиты всевозможными чингисханами, о том, что именно человеческая память возводит их в ранг героев, о преклонении перед жестокостью, о безнаказанности и о бесконечном зле человеческого сердца. Так, двигаясь по большому зубчатому полукругу через Таиланд, Лаос и Вьетнам, Юваль оказался в Камбодже.

Он побывал в ее маленьких городах с разбитыми грунтовыми дорогами и грязью цвета крови, в джунглях на Меконге, усеянных хижинами, около минных полей и мест массовых расстрелов, в музее геноцида со страшными фотографиями пыток, которые палачи хранили в личных делах заключенных. И день ото дня эта тщательно спрятанная больная совесть Запада, эта страшная изнанка Холодной войны казалась ему все страшнее. Он читал о связях «красных кхмеров» с западными интеллектуалами, о том, как Центральное разведывательное управление помогало «кхмерам» уже после их свержения, о том, что их представитель оставался официальным представителем Камбоджи в ООН до самого конца Холодной войны. Вся стройность деления мира на добро и зло неожиданно смешалась; Ювалю стало казаться, что он мысленно пишет какую-то нелепую газетную статью с разоблачением неизвестных ему людей, но из этой статьи не было вывода. А потом в Пномпене он все же поехал посмотреть на «расстрельные поля», которые ему настойчиво предлагали путеводители и рекламные проспекты. Водитель мотороллера с прицепом для пассажира предложил ему наркотики или малолетнюю проститутку; Юваль вежливо отказался. В полях было спокойно, даже почти пасторально, шелестел ветер, а потом он увидел ступу, выстроенную из черепов. Он сидел на траве и смотрел в пространство. «Но почему же за это никто не был наказан?» – спросил он. «А почему фельдмаршал Манштейн, – ответила ему сидевшая напротив белесая немецкая туристка, – который ответственен за массовые убийства вас, евреев, в Крыму, после войны был у нас советником по обороне, дожил в Баварии до старости и похоронен с почестями?» Мысль о невыносимой безнаказанности зла – и о том, что именно злодеяния особенно страшные оказываются безнаказанными особенно часто, – захлестнула Юваля с какой-то по-новому осязаемой болью.

В ту ночь он написал Богу свое первое смс. «Я не согласен», написал Юваль коротко и добавил в качестве адресата слово «Бог». Мобильный телефон замигал и выдал сообщение об ошибке. «Отсутствует телефонный номер», прочитал Юваль и подумал, что это поправимо. Он прибавил к адресу номер, состоящий из множества нулей, и попытался послать сообщение снова. Смс прошло. «Ну вот, – подумал Юваль, – связь налажена. Теперь остается подождать, пока он мне ответит». Наконец он уснул, а когда проснулся, понял, что проснулся от собственного крика.

День за днем он двигался по Индокитаю все дальше, но ему все так же мерещились ступы из черепов. Ночь за ночью он просыпался от страха и отправлял Богу эсэмэски. «Тебя нельзя спрашивать, – писал он, – но я хочу сказать, что я не согласен». Постепенно он стал бояться еще и безумия. Оно подступало к нему какой-то густой, жаркой, бесформенной массой, неотступно затягивая, и он ничего, ничего, совсем ничего не мог с этим сделать. Юваль представлял себе, как – вернувшись в Израиль после отсутствия столь долгого – он увидит все вокруг, совсем все, другими глазами и тогда придет в больницу и скажет: «Я хочу госпитализироваться». Тогда он решил вернуться в Израиль как можно скорее.

Юваль приехал в Хайфу утром, почти на рассвете, мимо светящегося светлого моря, и увидел, что ничто не изменилось. Не изменилось море, не изменились улицы, не изменилась и квартира. Он подошел к зеркалу и увидел свое лицо с отпечатком отсутствия, но оно тоже не изменилось. Как и тогда, в первый раз, он открыл окна, потом сел за рояль и отвыкшими руками коснулся клавиш. Высвободившаяся музыка приподнялась над пыльной чернотой рояля и начала тихо светиться.

В этот же день он вспомнил ту строчку из ибн Габироля, которую раньше так старался – и никак не мог – вспомнить. А потом он прочитал легенду о том, как ибн Габироль создал девушку, как первого из всех големов, но – не поверив созданию своей фантазии – разобрал ее на кусочки. «Он был гений, – подумал Юваль с грустью, – я же из тех, кто хочет верить своим големам». Он продолжил читать и узнал, что Габироля убил правитель-завистник, не простивший ему то ли его дара, то ли красоты созданной им женщины. Его тело спрятали в саду, но над ним – разоблачая убийц – вырос цветок несравненной красоты. «Я бы любил ее, – снова подумал Юваль, – но я из тех, кто не может создавать». Он не испытывал ни капли зависти, только восхищение и горечь. На следующее утро он встал рано и отправился гулять по городу, как когда-то поступал в Индии, а совсем недавно в Индокитае. Этот город чистого и светлого утреннего воздуха разительно и даже как-то неправдоподобно отличался от ночного пространства баров, кафе, ночных улыбок и бьющейся музыки дискотек. Юваль поднялся почти на гребень горы Кармель и довольно быстро вышел к Центру Кармеля – туда, где в середине девятнадцатого века находилось первое поселение европейцев на горе, а теперь из всех домов темплеров осталось лишь несколько, один из которых был украшен мемориальной доской «Летний дом Фрица Келлера, германского императорского консула». «Так мы, европейцы, здесь и оказались», – подумал он, но подумал как-то безадресно, и его «так» так и осталось туманным и двусмысленным. Город медленно наполнялся теплом, запахами и шумами.

По ступенькам каменных лестниц он спускался все ниже; кварталы становились все более неухоженными, потом почти незаметно превратились в трущобы; наконец он вышел к заброшенным домам с окнами, замурованными серыми блоками. Он свернул под арку и оказался на блошином рынке; на земле лежали простыни со всякой рухлядью и старыми книгами; резкими всполохами голосов переговаривались торговцы. Но чем ниже он спускался, тем страннее и интереснее выглядели разбросанные по земле вещи; тут были и кусочки уже ушедшего города, и старая посуда, и дешевые статуи Будды – привезенные с Востока такими же, как он, потерянными туристами, – и черные диски пластинок. Несколько раз он останавливался и начинал рыться в рваных пожелтевших книгах; но на поверку среди них не оказывалось ничего интересного. Юваль почему-то вспомнил про кучи хлама среди горящих руин Бинт-Джибейля. Когда он спустился еще ниже, развалы сменились неказистыми прилавками и старыми столами, а потом он вышел к лавкам старьевщиков. Он был уже в нижнем городе, и над домами торчала остроконечная башенка минарета в оттоманском стиле. И тут, задержавшись в своем бесцельном скольжении, взгляд Юваля остановился на одной из витрин – а точнее, окон, набитых всевозможными сломанными и ненужными вещами. Он даже не сразу понял, в чем дело. Устроившись между горкой старой посуды и пластмассовым корпусом пылесоса, на него смотрела огромная фарфоровая кукла с пристальными глазами и золотыми волосами. У нее было идеальное одухотворенное кукольное лицо и платье цвета голубого неба. Она воплощала собой саму нереальность, всю абсолютную – ни с чем не сравнимую – неуместность своего присутствия среди вещей, отброшенных мирозданием. В каком-то смысле в своем нелепом голубом платье эта кукла была самим отказом от признания существующего. «Наша жизнь определена тем, что отсутствует, – подумал Юваль тогда, – тем, чего нам не хватает».

Юваль сразу же купил ее и, зажав под мышкой, понес домой. Больше всего ему сейчас не хотелось встретить Кармит или какую-нибудь другую из своих женщин. Но не потому, что он стеснялся или хоть в какой-то мере дорожил их мыслями. Просто эта кукла воплощала все то, что ни одной из них он никогда не мог рассказать, то, что не мог рассказать даже себе. Она казалась ему теми воротами в мир любви, которые невозможно открыть и невозможно не открыть. Принеся куклу домой, он нежно погладил ее по волосам и отряхнул пыль с платья, пронес по дому, посадил ее на стул. «Здравствуй», – сказал он ей и протянул руку к маленькой кукольной ладони; рука куклы послушно повернулась ему навстречу. У нее были огромные глаза, смотревшие в упор, и губы, наполненные нежностью и искренностью. «Сейчас я, наверное, выгляжу как сумасшедший», – подумал он и еще подумал о том, что надо будет придумать для нее имя. Он сжал куклу за плечи, снова погладил по волосам, посадил на диван. И вдруг он понял, что теперь ему снова хочется играть – но не так, как раньше, для освобождения или облегчения душевной боли, а от полноты чувства, и главное – потому что теперь он знал, для кого играет. Он играл для нее все, что помнил, все вперемежку – Моцарта и Бетховена, Шумана, Шопена, адажио из Пятой симфонии Малера, которым мучают израильских детей, учащихся играть на пианино, и даже какое-то безымянное переложение Парселла для рояля. Потом он посадил ее к окну, поставил перед ней чашку чая, и ему стало казаться, что – несмотря на то что он молчит – кукла отзывается на каждое его слово. Ее взгляд был прекрасен, мир понятен, а за окном над морем горело своим счастливым слепящим сиянием голубое средиземноморское небо. Юваль чувствовал себя так, как будто был пьян – или, точнее, как будто истина более важная, чем истина существующего, неожиданно подняла к нему свои глаза.

Потом он уснул, а когда проснулся, было уже почти темно, и Юваль испугался, что кукла осталась у окна одна. Он вскочил с кровати, подошел к ней, поднял ее на руки, заглянул в глаза. Кукла смотрела на него пристально и задумчиво. Юваль приготовил себе ужин, посадил ее перед собой на соседний стул, заговорил с ней, подошел к фотографиям на стене и вдруг тоже увидел их чуть удивленным взглядом куклы, осваивающейся в новом для нее мире. Он снова начал играть, а кукла молча слушала. Уже по нотам Юваль сыграл для нее возвышенные фантазии Баха, а потом начал импровизировать и понял, что наступил вечер. Так не могло продолжаться вечно, и – понимая всю конечность своих надежд – чтобы оттянуть наступление пустоты, он снова лег спать – на этот раз положив куклу рядом с собой. Еще через несколько минут он испугался, что во сне раздавит ее фарфоровое тело, наполнив осколками голубое платье, и пересадил ее в кресло. Но бессонница вернулась к нему. Он крепко сжимал глаза, пытался вспоминать голубое небо, расслаблять тело и останавливать мысли; ничто не помогало. Тогда совсем тихо он приоткрыл один глаз и посмотрел в сторону куклы. «Интересно, как там она», – подумал Юваль. Через окно на кресло бледным бесформенным пятном падал свет уличных фонарей. И вдруг ему показалось, что кукла медленно и осторожно движется. Он увидел, как она бесшумно повернула голову, подняла и опустила руки, покосилась на него. Юваль затаил дыхание. Столь же бесшумно кукла снова зашевелилась в кресле – темной массой платья на фоне светлой ткани обивки, – потом соскользнула на пол. Ее неловкие движения затекшего тела были столь прекрасны, что Юваль подумал, что кукла услышит, как громко и лихорадочно бьется его сердце. Но она ничего не услышала. Вытянув вперед правую ногу, она медленно согнула ее в колене, потом разогнула и поставила назад, повторила то же самое с левой ногой. Было видно, как – то ли задумчиво, то ли недоумевающе – она смотрит на ковер. Наконец, широко разведя руки в стороны, она сделала шаг вперед, потом еще один, со страхом и гордостью оглянулась на Юваля и подняла ладони над головой. «Она учится ходить», – подумал он с опозданием, погружаясь в прозрачную воду ликования и страха.

Сказка вторая. О драконе горы Кармель и хайфской генизе

На протяжении последних трех тысяч лет Хайфа соперничала с соседней Акрой за безраздельное господство над Хайфским заливом. Некоторые даже утверждали, что от самого сотворения мира не было двух городов – и двух типов людей, – в большей степени не похожих друг на друга и в меньшей степени склонных к взаимопониманию. Каменная Акра стремилась стать воротами – к морю ли, к пустому ли – или же просто несоразмерному нашим представлениям о конечности – гигантскому пространству Азии у нее за спиной. Хайфа же все больше замыкалась в себе, прижималась к зеленому двугорбому массиву Кармеля, поднималась над морем, заслоняясь и от Азии, и от Европы. Впрочем, разгадка этой тайны обнаружилась уже в талмудические времена, когда неожиданно выяснилось, что гора Кармель в значительной степени полая – а точнее, что внутри Кармеля находится гигантская пещера. Более того, когда после многих лет запустения на северо-западной оконечности Кармеля был вновь найден грот, в котором когда-то прятался пророк Илия, нашедшие предположили, что он каким-то образом сообщается с гигантской полостью внутри горы или одним из ведущих к ней коридоров. И хотя никаких доказательств этому найдено не было, существование этой связи так и осталось частью легенды.

В постталмудических источниках несколько раз говорится о том, что внутри Кармеля живет огромный дракон, который вылетает раз в десять лет, страшно и бесшумно поднимаясь над морем. Но если к Хайфе приближается Левиафан, дракон нарушает установленные им же самим правила, и тогда его полет звенит, как бой тысячи барабанов. Увидев дракона, Левиафан пугается и поворачивает вспять. Однако ни один из талмудических текстов не утверждает ничего подобного. Более того, в Талмуде ни Хайфа, ни гора Кармель почти не упоминаются. На самом же деле в период, последовавший за Иудейской войной и разрушением храма, древняя Хайфа была мало чем примечательным рыбацким городком, потерянным в дюнах. Именно в качестве такого городка она и упомянута в Талмуде, в трактате «Брахот». Этот трактат указывает, что жители Хайфы и Тивона говорили со столь выраженным греческим акцентом, что некоторые – особенные ревностные – законоучители запрещали вызывать их для публичного чтения Торы. Впрочем, Талмуд также сообщает, что в Хайфе жил рабби Авдими, чью могилу до сих пор можно увидеть недалеко от входа в хайфские катакомбы. Однако, как известно, имена обманчивы, и в данном случае умолчание скрывает факт столь же значимый, сколь и любопытный. На территории современной Хайфы, у подножья Кармеля – совсем рядом с рыбацким городком – находился город Шикмона, из которого нынешняя Хайфа и выросла. Не вполне понятно, когда именно она была основана, но за полторы тысячи лет до новой эры – а значит, три с половиной тысячи лет назад – она уже существовала, и, соответственно, она старше не только Москвы, Берлина или Парижа, но и Рима, и – вероятно – даже Афин. И хотя в римский период она упоминается – под именем Сикамин – уже у Иосифа Флавия, до сегодняшнего дня сохранились лишь руины более позднего времени и мозаичные остатки церкви.

Но и по ним можно многое узнать о том, какой Шикмона была тогда. Те времена, когда палестинские законоучителя еще бродили по этой земле от гор Ливана до аравийской пустыни – пытаясь собрать по кусочкам стройного учения развалины разрушенного храма – постепенно проходили. Их паства частично разбежалась, частично перешла в христианство, а потом и в ислам. Еврейская же традиция все дальше уходила от бескомпромиссного радикализма и нерассуждающего фанатизма палестинских законоучителей, а центр еврейской учености постепенно переместился в академии Вавилона. Именно там результаты их трудов и споров были собраны воедино, исправлены, дополнены, изменены, отредактированы – и превратились в Вавилонский Талмуд, или просто Талмуд – такой, каким его до сих пор изучают ученики иешив. Оставшаяся же масса материалов – хотя, вероятно, также подвергшаяся некоторой редактуре – по аналогии получила название Талмуда Иерусалимского.

Последние ученики иешив собрали вместе – в огромные пачки – отброшенные, невостребованные, теперь уже ненужные тексты и отнесли их внутрь кармельской пещеры, пройдя по узкому каменному туннелю, который когда-то вел вглубь горы из долины Сиах, почти от самого моря. Вероятно, иешиботники очень боялись дракона и поэтому не стали уходить далеко. Они нашли небольшой холодный грот в четверти часа ходьбы от входа и над самым входом в грот на мягком камне выбили надпись «гениза», что означает «хранилище». Тогда же или чуть позже резчики по камню украсили стены простыми растительными орнаментами наподобие тех, которые можно увидеть в огромном пещерном городе в Бейт Шеарим у восточных отрогов горы Кармель – где находится могила составителя изначальной основы текста Талмуда, где похоронены многие из законоучителей и даже главы еврейских общин, чьи тела в Бейт Шеарим привозили на кораблях из-за моря. И так же, как в Бейт Шеарим, постепенно на стене у входа в хайфскую генизу появились и каменные головы птиц с узкими длинными клювами, и морда льва, и даже изображение летящего дракона, чьей заботе последние ученики препоручили свою больше не нужную людям память. Но боль памяти сильнее, чем воля к знанию, так что постепенно и другие люди стали приносить сюда те книги и рукописи, для которых больше не было читателей и о которых их владельцы старались забыть.

Сначала к пергаментам Иерусалимского Талмуда прибавились мистические книги, описания небесных дворцов и иерархии ангелов, тайные комментарии к Библии, рассказы о восхождении на небо древнего праведника Еноха, разговоры с великим ангелом Метатроном. Потом к ним начали добавляться книги на латыни и греческом, для которых больше не находилось читателей. Таких книг было много, потому что еще до новой эры – во времена Второго Храма – в Шикмоне, как и в Александрии, были смешаны люди разных культур и разных языков. Для греческих и латинских книг был обустроен отдельный грот чуть дальше по коридору, и – как гласит легенда – особенно правоверные ученики иешив, приехавшие издалека, специально углублялись внутрь горы, чтобы пройти мимо второго грота, повернуться к нему спиной и плюнуть. Впрочем, легенда добавляет, что некоторые из их товарищей по учебе, вооружившись факелами, тайно проникали в этот грот и проводили ночи за чтением теперь уже чужих для них книг. Их учителя приравнивали этот грех к греху прелюбодеяния, и от смешения желания и страха у тайных ночных читателей громко и неритмично билось сердце. Потом пергаментов стало становиться все больше, а из страха перед драконом их часто бросали прямо в проходах. Здесь были жалобы и доносы на соседей, оставшиеся неотправленными из страха перед теми же властями, которым они были адресованы, но также и письма, и просьбы к Богу. В пещере оказывались воспоминания давних предков о каких-то неизвестных умерших людях, карты сражений и записи о забытых коммерческих сделках, тайные исповеди, описания несуществующих стран, трактаты по математике и школьные стихи.

Иногда в случайных домашних схронах торговцы находили свои давние юношеские дневники, в которых когда-то писали, что они хотят прожить жизнь честно, стать учеными или учителями, открыть новые страны или написать великие книги. Тогда они нанимали специальных посланников, чтобы эти посланники отвезли их дневники в Палестину – в пещеру пророка Илии и страшного хайфского дракона. Так они старались заставить себя наконец-то навсегда забыть уже забытое. Их жены – втайне от мужей – тоже отдавали посланникам записи мечтаний своей юности, а с ними и память о тех временах, когда им хотелось сделать мир лучше, любить всех добрых, несчастных или обездоленных, а влечение к золоту, власти и домашнему благополучию еще не было для них столь всесильным. Теперь же они понимали, до какой степени подобные праздные мечтания недостойны замужних женщин, и старались записать их на клочках пергамента, чтобы об их раскаянии узнал и дракон и – как и их мужья – тоже чтобы забыть. Это почти всегда им удавалось.

Но больше всего в пещере было любовных писем – в основном беспорядочных сбивчивых посланий, часто написанных с грамматическими ошибками. В своем большинстве они, как кажется, не предназначались для отправки. Эти письма рассказывали о ложных или беспочвенных надеждах, разбитых иллюзиях, обманутой вере, лживых клятвах, глубокой преданности, самопожертвовании, безграничности зла, всевластии фантазии и опьянении плотским желанием; они были пропитаны самообманом, высокими мечтами, лицемерием, честолюбием и болью. Впрочем, среди этих писем иногда попадались прекрасные образцы стиля и слога, выдававшие многие годы чтения и учебы; далеко не все они были неискренними или манерными. Ответ же на вопрос, остались ли эти прекрасные письма неотправленными из-за внутренней замкнутости их авторов, чувства безнадежности, стеснительности или страха, в большинстве случаев уже было невозможно восстановить. Среди таких писем были и письма без адресата.

Одно из них было написано девушкой, жившей, судя по письму, совсем недалеко от моря. «Я вижу волны, – писала она, – и думаю про пророка Иону на его утлом суденышке; было ли оно похоже на эти большие высокие корабли, которые приходят в порт Акры? Так и наша жизнь. Но там, за морем, лежит страна счастья, в которой никогда не тает снег». Читавший это письмо чувствовал себя вором. Он смотрел на зеленые отроги Кармеля, на высокое солнце над белой стеной дома и думал о том, как принес в пещеру свое короткое письмо без адресата, в котором было написано, что он больше не может любить людей. Он спрашивал себя, почему не ушел сразу, почему – первый раз в жизни – взял другое, чужое письмо, почему из многих тысяч пергаментов он выбрал именно его. Впрочем, он был уверен, что сделал это случайно, и был уверен, что это не так. Зеленые отроги Кармеля нависали над землей, пахло сухим песчаным ветром, а он все еще думал о письме. Ему показалось, что отец позвал его откуда-то снизу, из гостиной, но он снова сделал вид, что не слышит. Во дворе шумно возились слуги. Из открытого окна доносился запах цветов. Их семья перешла в христианство так давно – так много поколений назад, – что они уже почти не помнили, что когда-то были евреями, так же как о том, что они тоже были евреями, не помнил почти никто из окрестных христиан. Старались не помнить об этом и сами евреи. Впрочем, молились они все еще по-арамейски – на том же самом языке, на котором написан Талмуд, – и на арамейском шла церковная служба.

«Я научилась выходить из дома, – писала девушка, – но никто этого не видит, потому что чужие слова скатываются с меня, как вода. Так я и нашла эту пещеру забытых книг. Время не стоит на месте, но я не плыву вместе с временем. Наверное, именно это и значит оставаться человеком». Он снова задумался, погружаясь в счастливый прозрачный транс, как в морскую воду; раньше он думал так только о книгах. К вечеру он написал ответ и тайком отнес его в пещеру. Он не знал, как подать девушке знак, что оставляет ей ответ на письмо без ответа, и поставил на пергамент кувшин с водой. «Я всегда думал, – писал он, – Что истина может быть только в слове, потому что люди низменны, расчетливы и жестоки. Но теперь у слова появилось лицо, которого я никогда не видел, и я люблю его еще больше. Я не знал, что человеку можно верить, как слову. Ты сделала невозможное, но я не знаю, благодарить ли тебя за это». Через два дня девушка ответила. «Горе читающему чужие письма без адресата, – писала она. – Если бы ты не знал, что я пишу тебе, неужели бы тоже прочитал мое письмо? Ты мог бы прочитать письмо к другому человеку, к Богу, мог бы прочитать дневник? Разве существует большая низость? Неужели я так в тебе ошибалась?» Когда он прочитал это, он понял, что дрожит от холода. Он шел из пещеры, проваливаясь в ямы, и ему казалось, что небо покрыто коркой льда. Горечь и стыд переполняли душу. «Никогда, – написал он в ответ, – никогда. Но я все равно наполнен волнами стыда, как море водой. И все же я знал, что ты пишешь именно мне. И почему ты была так неосторожна, что оставила письмо там, где его мог найти любой другой? Расскажи о себе, потому что без этого рассказа я не смогу жить».

Через несколько дней девушка снова ответила. «Светла и горька жизнь того, – писала она, – кто не может жить без рассказов, как не могу я. Но я сомнамбула. Я хожу по карнизам, пока меня не окликнут, и ухожу из дома, когда отец и братья идут на молитву. Женщинам нет до меня дела. Суббота и праздники – мои самые счастливые дни, потому что в эти дни молитвы самые длинные. Это молитвы моего освобождения. Но семейные праздники я ненавижу; хуже их только обрезания и свадьбы. Ты прав – правда только в слове, потому что только в слове можно сохранить свою душу». И тогда ему стало за нее страшно. Он представил себе, как тонкая фигурка сомнамбулы пробирается по крыше, чтобы оставить ему письмо, или как обезумевшие от негодования отец и братья читают эти письма, обращенные к незнакомому иноверцу, и с остекленевшими глазами отец говорит ей: «Теперь мы навсегда опозорены». «Я плыву, – подумал он, – как ветка по горной реке, быстро и бездумно, но я не хочу совершать зла. Она может упасть и разбиться». Он отнес письмо и несколько дней сидел, уставившись в одну точку, потом начинал бегать по городу, привлекая внимание торговцев. «Только потерявший свою душу, – писал он девушке, – может ее сохранить. Но я потерял свою душу, прочитав твое письмо. Никогда не читай чужих писем, ибо грех уродлив и страшен и от зла следует бежать. Береги себя!» Он был уверен, что она больше не ответит, и даже нанял старого еврея, чтобы старик собирал все сплетни и слухи о еврейских семьях. Он хотел быть уверенным, что с девушкой ничего не случилось, что полная луна теперь безопасна для нее. Но день за днем старик возвращался с пустыми руками – никаких слухов не было.

Через четыре дня он не выдержал и вернулся в пещеру. Ответ лежал на обычном месте под кувшином. «Когда я пишу тебе, – писала она, – я чувствую, как душа сжимается. В слово ныряешь, как в воду, и плывешь сквозь него, как сквозь великое море под нашими окнами. Мне кажется, я знаю, где стоит твой дом. Вокруг него сад с большими деревьями и виноградник. Но ныряя в слово, изменяешь людям. И это прекрасно, потому что зло человеческой души – бесконечно. Тогда – да здравствует измена! Одним этим можно оправдать жизнь». «Да, – согласился он, – любовь возможна только в слове». Этим было все решено, поток воды вспенился и обрушился в широкую реку; он беспомощно скользил по течению и видел, как знакомые, приятели и даже семья остаются все дальше на удаляющихся берегах. И еще тогда он понял, что два или три дня в ожидании письма – это немыслимо долго. За это время солнце успевало несколько раз подняться над Кармелем, прокатиться по небу раскаленным шаром, опуститься по ту сторону воды, наполняя дом пряными запахами ужина, а он все сидел, опустив взгляд в раскрытую книгу и считал минуты, которые отказывались проходить. Не то чтобы книги перестали задевать душу, но это происходило уже как-то иначе, поскольку он знал, что где-то по ту сторону пещеры есть второй человек, который читал ту же самую книгу. Тогда-то он и завел голубей. Он сказал отцу, что хочет быть первым человеком, как Ной, и учил голубей переносить тонкие ветки. Но на самом деле его мечта была другой. «Кто умеет принести ветку, – говорил он себе, – сможет принести и письмо. И тогда я смогу целый день писать и получать письма. Даже в постели я не смогу уснуть, не отдав голубю записку с пожеланием спокойной ночи».

День за днем, письмо за письмом, они описывали прочитанные книги и дальние страны за морем, в которых перед сном жители накрываются своими гигантскими ушами; они писали о геркулесовых столпах на самом краю света и о людях с узкими глазами щелочками, которые приходят с обратной стороны Азии. Но еще больше их волновало высокое солнце над этим городом, который Ривка никогда не покидала, тяжелое биение моря, редкие оливковые рощи на спине Кармеля, запах земли, розоватый покров весеннего миндаля и эта пещера никому, кроме них, не нужных пергаментов, которая уходила в бездонные глубины горы и благодаря которой они узнали друг друга. «Интересно, – писала она, – как там себя чувствует дракон? Спит ли он? И почему он так редко вылетает?» «Мои голуби уже научились приносить письма, – ответил он ей, – разве мы не сможем прожить без помощи дракона?» «Но я хочу увидеть дракона, – ответила она, – а еще людей с одним глазом во лбу, и людей с большими ушами, и эфиопов в их далекой Индии, и чужие звезды над равнинами чужого неба». С этого дня их письма стали приносить голуби, которых он научил прилетать в пещеру, а она – находить обратную дорогу от пещеры к ее дому. «Я все равно прихожу в пещеру, – призналась она, – потому что тропинка высока, а запах кустарников наполняет грудь». «Но ведь мы можем прийти туда одновременно», – с надеждой написал он. «Нет, – ответила Ривка, – это одно из тех мест, куда человек одновременно прийти не может». Но он чувствовал, что желание ее увидеть уже сильнее, чем все, что он испытывал. Он приходил в пещеру на долгие ночи, поначалу делая вид, что задерживается за чтением пергаментов, но потом – решив, что так ее отпугивает, – начал прятаться. Пару раз он даже спрятался в кустах у тропинки; ему было немыслимо, мучительно стыдно.

«Но, если ты знаешь, где я живу, не справедливо ли будет, если и я узнаю, где живешь ты?» «Нет, – ответила Ривка. – К тому же мне хочется, чтобы все было правильно перед Богом, а правильно – это далеко не всегда поровну. Разве ты не сам мне писал, что, хотя именно в слове мы стоим перед Богом, он судит нас за наши поступки, и поэтому это тоже язык, на котором мы говорим с Ним?» «Я перейду в иудаизм, – ответил он ей в порыве отчаяния, – и на тебе женюсь». «Какой ужас, – написала она, – Какой ужас. Почему ты никогда ничего не понимаешь?» И тогда он вспомнил о том, что любовь может быть только в слове и, не пройдя через слово, не может стать любовью. «Это правда, – ответила она, – быть можно только в слове и, наверное, только в слове написанном, потому что разговор слишком легковесен для бытия. Но и зло, и ложь движутся словом, а предает и обманывает человек и словом, и поступком. Хотя самого себя обмануть можно только словом». Он знал, что может нанять людей, которые выяснят, кто она, но знал и о том, что уже не сможет писать ей после того, как ее так обманет. Так проходило лето, а когда по стенам уже стучал холодный осенний дождь, Ривка написала, что ее хотят выдать замуж. «Но мне есть чем их припугнуть, – добавила она. – Я пообещала, что покончу с собой и опозорю их навсегда. Но я не хочу зла даже своей семье». А еще чуть позже она написала, что ее больше не выпускают из дома, и двери закрыты на большие засовы, и даже в самые светлые лунные ночи луна лишь отражается на меди кувшинов. «Я так скучаю по нашей пещере, – писала она. – Я так скучаю по книгам и так скучаю по дракону. Но они говорят, что я безумна». «Я должен тебя выкрасть, – отвечал он. – У нас просто нет другого выбора». «Умоляю, – писала она, – умоляю, нет. Ты убьешь этим моих родителей. Я их не люблю, но не хочу быть виновной в их смерти». Но он все же нанял двух хитрых и умелых людей, чтобы они выяснили, кто она; теперь это было очень трудно, поскольку он не мог рассказать им всего, а Ривка больше не выходила из дома и невозможно было проследить за ее легкими шагами сомнамбулы ни от пещеры, ни от источника, ни от лесной тропы. Вместо ответа они вернулись к нему со связкой догадок, но у него были и свои предположения, основанные на ее письмах.

И только голуби продолжали улетать и возвращаться. «И любовь, и бытие возможны только в слове», – продолжала повторять она, а потом голубь принес короткую записку, из которой следовало, что ее сестра нашла одно из их писем и отнесла отцу. Теперь она живет в погребе, писала Ривка, здесь холодно, и луны почти не видно, но крысы приходят с ней играть, а вот голубям приходится протискиваться сквозь узкую решетку окна под потолком. «Мне здесь хорошо, – добавляла она, – и я вспоминаю все мои книги и придумываю новые. Но они следят за мной и скоро, конечно же, поймут, что записки приносят голуби. Постарайся забыть обо мне побыстрее». Он метался по дому в отчаянии, безумии и ненависти к своей беспомощности. «Даже если небо упадет на землю, – написал он ей, – сегодня будет твоя последняя ночь в погребе. Не засыпай, потому что крысы кусают спящих». Он взял с собою двух друзей, своих неудачливых шпионов и еще двух приезжих лихих людей, которых нанял на базаре. В ту ночь они врывались в чужие дома, под полночную брань, женские крики и стук оружия, и раз за разом обыскивали погреба и склепы. Но ни в одном из них не было женщины. И все же они успели проверить все свои предположения и догадки еще до того, как их настигла городская стража. Все эти догадки оказались ложными. Постепенно и шпионы, и лихие люди с базара исчезали в темноте. А потом он ввязался в осторожную стычку со стражниками, чтобы позволить скрыться и своим друзьям.

Поскольку никто не пострадал и из уважения к его отцу, его заперли дома, приставив стражу. Как оказалось, во время их налета пришлые люди, которых он нанял на базаре, успели украсть всевозможные мелочи из еврейских домов, в которых они побывали, и его отцу пришлось заплатить за пропажу. «Мой сын безумен, – ответил его отец, – Всевышний в своей милости не пощадил его». Тогда он объяснил отцу, что искал демонов, которые – как известно – обычно селятся в еврейских погребах. Отец попросил соседского священника зайти поговорить с его несчастным сыном. А ближе к полудню появился голубь. «Это я сама, – писала Ривка. – Я знала, что ты придешь, и попросила увезти меня в другой дом, к дальним родственникам. Моей семье и так тяжело. Разве будет им легче, если все узнают, что они держат в погребе женщину и эта женщина их дочь? Нет, им не будет от этого легче. И все же это, наверное, мое последнее письмо, потому что погреб очень глубок и из него не видно неба. Боюсь, что я уже никогда не буду странствовать под луной. Птицы не залетают сюда, и только тому голубю, которого я всю дорогу прятала под платьем, я смогла отдать это письмо. Впрочем, быть может, он еще и вернется. Здесь ко мне снова стали милосердно и спасительно равнодушны; они приносят еду и уходят. А еще, подъезжая к дому, я увидела дерево, и теперь вижу его сквозь маленькое оконце под потолком. Я могу по нему ориентироваться, а сориентировавшись, знаю, где наша с тобой пещера. Каждый день я буду стараться увеличить свой погреб, и когда-нибудь этот проход достигнет и нашей пещеры. Я успею это сделать, потому что передо мной вечность. И если ты будешь меня там ждать, я сразу же обниму тебя».

Прочитав это письмо, он почти обезумел; казалось, что сбываются наихудшие подозрения его отца. Он рвался из комнаты, пытался выбить дверь и засовы, выл, плакал, в исступлении набросился на вбежавших стражников. Его повалили на пол и заковали в колодки. Увидев отца, он стал кричать, что обыщет все склепы и погреба от Акры до развалин Цезареи, потому что в одном из них спрятана женщина, без которой он не может жить. Выслушав его, отец заплакал. «Демоны воображения, – сказал отец священнику, – овладели им, его дразнят и искушают; он не понимает, что ничего этого нет». Но он знал, что все совсем не так и что в каком-то более глубоком и гораздо более важном смысле только это и есть. В доме для него отвели отдельную комнату с окном на сад, на самой земле – все, как он и просил. Три дня мастеровые приводили ее в порядок и что-то достраивали. «Люди халифа» проверили двери и окна, засовы и решетки; наконец с него сняли колодки. О нем заботились. И все же, получив относительную свободу, он несколько дней метался по комнате, потом затих. А еще через несколько дней он случайно узнал, что в его жизни появился смысл. Как-то ночью ему удалось разобрать часть пола, и он начал копать подземный ход, а под утро вернул камни пола на место. Так он поступал почти каждую ночь, и ход становился все глубже и длиннее. Его мучил страх, что Ривки уже нет в живых, но камень становился все тверже. А еще он боялся вести свой подкоп назад к свету, потому что и в доме, и во дворе, и на улице, и в чужих домах его скорее всего обнаружили бы раньше времени. Однажды он вспомнил ее письмо и подумал, что тоже пытается прорыть дорогу к их пещере забытых книг. И тогда он понял, что роет не подкоп, но дорогу к вечности. Там, в вечности, они наконец-то смогут прижаться друг к другу. В ту ночь он написал свое последнее письмо, которое мог отдать уже только при встрече. «Любовь и жизнь возможны только в слове, – писал он, – но из тюрьмы, которая называется жизнь, есть выход, и этот выход – не смерть, а дорога».

Сказка третья. О духах замка Рушмия

Старая Хайфа стоит на шести долинах: Ниснас, Салиб и Рушмия, спускающихся по восточному склону в сторону Хайфского залива, и долинах западного склона: Лотем, Сиах и Эзов. Впрочем, если долины восточного склона открываются широкими спусками, обвиты каменными лестницами и в основном были густо застроены уже в начале века, то долины западного склона – это узкие и глубокие каменистые ущелья с неровным скалистым дном, разбивающие массивы городской застройки – высоко над ними – на некие подобия полуостровов. На их осыпающихся отрогах растут колючие южные кустарники, и оттуда же – прямо из-за их отвесных стен – на улицы Кармеля иногда выбегают мангусты, похожие на длинных серых одичавших кошек. Осенью и зимой по дну этих долин стекают ручьи. Следует сказать, что, несмотря на то что теперь – из-за изменений, произошедших в значении ивритских слов, – название долины Сиах иногда переводят как «долину слова» или даже «долину дискурса» – этот перевод ошибочен, а само название связано со все тем же кустарником, которым покрыты ее склоны. Люди здесь не живут. Впрочем, и из этого правила тоже есть исключения, поскольку на дне долины Сиах – между двух почти отвесных отрогов – сохранились развалины монастыря, построенного еще в двенадцатом веке и надежно скрытого от глаз случайных путников. Нижняя стена монастыря, защищенная рвом, в свою очередь, перегораживает долину. Этот монастырь был первым монастырем ордена кармелитов.

Сама сокрытость монастыря многое говорит о тех неспокойных временах, когда он был построен и когда лишь проницательный глаз мог отличить путника, монаха или рыцаря от наемника или разбойника. Разумеется, современный читатель может спросить, почему в местах столь неспокойных – неспокойных настолько, что даже монастырский комплекс, окруженный стенами, был вынужден прятаться среди скал, – монахи все же решили поселиться. Подобный вопрос требует особых объяснений, лежащих в какой-то степени вне основной линии этого повествования. И все же они заслуживают подобного отступления. На самом деле гора Кармель была одной из самых древних гор, привлекших к себе внимание человека и как место жизни, и как вместилище некоей невысказанной – возможно, даже и не могущей быть высказанной – тайны. Этот факт является особенно примечательным, учитывая относительно скромные размеры Кармеля и его удаленность не только от великих столиц древнего мира, но и – в большинстве случаев – от центральных караванных путей. Возможно, это представление о тайне и священности было связано с огромной пещерой в глубине горы, о которой так часто писали путешественники, но которая столь же часто оказывалась недоступной для тех, кто пытался искать ее намеренно. Как бы там ни было, не вызывает сомнений, что кроманьонцы и неандертальцы уже жили на Кармеле, поскольку их останки были обнаружены в пещерах на его склонах. В середине же второго тысячелетия до новой эры – за тысячу лет до Лао Цзы, Будды Гаутамы, Платона или Аристотеля – Кармель был внесен в список священных мест, составленный фараоном Тутмосом Вторым. Почти через тысячу лет после Тутмоса Пифагор останавливался на Кармеле по дороге в Египет – на своем пути поиска тайн Востока. Впрочем, и в Торе сказано, что гора Кармель является «лестницей, чья вершина упирается в небо», а Исайя называл ее «Горою Господа». В ее пещерах прятался Илья Пророк, и здесь же он победил жрецов Ваала. А еще через тысячу лет, в четвертом веке новой эры, знаменитый неоплатоник Ямвлих описывал Кармель как «священнейшую из всех гор, путь к которой сокрыт от непосвященных». Вероятно, этот же ореол тайны привлек к ней и друзов – адептов тайного учения, явленного только друзским старейшинам, – которые обосновались здесь еще через семьсот лет, в одиннадцатом веке.

Нерегулярные паломничества крестоносцев на Кармель начались почти сразу же с их появлением в Палестине, а точнее, в начале двенадцатого века. Постепенно в пещерах Кармеля появились и постоянные обитатели. С конца двенадцатого века сохранились документальные свидетельства того, что в этих пещерах жили отшельники и останавливались паломники. Так что, в конечном счете, нет ничего удивительного и в том, что в том же двенадцатом веке именно Кармель был выбран центром нового ордена – «Братьев нашей Дамы с горы Кармель», или, проще говоря, ордена кармелитов. Здесь же, на дне долины Сиах, и был выстроен первый монастырь ордена, который впоследствии распространит свое влияние на всю Европу, хотя и будет на триста лет изгнан из Палестины. Впрочем, несмотря на изначальную ориентацию монастыря на необходимость принимать и защищать паломников, новый орден разительно отличался от большинства монашеских институций того времени, достаточно активно вовлеченных в экономическую, политическую и даже военную жизнь. В отличие от них, кармелиты подчеркивали значимость отстранения, уединенности и медитации. Возможно, в этом сказалось удаленное расположение их первого монастыря, но возможно и то, что помимо спасения души они искали не успеха в истории, но скорее некую очень личную тайну, сокрытую внутри самой горы. Более того, они верили, что именно эту тайну искал и Пифагор, когда шел к отрогам Кармеля. Много позже, в шестнадцатом веке, кармелитский монах Хуан де ла Круз напишет книгу «Восхождение на гору Кармель», которая станет одной из самых знаменитых и загадочных книг в истории христианской мистики. И все же с самого Кармеля монахи-кармелиты были выселены в конце тринадцатого века, после падения Акры, а здание монастыря было разграблено и постепенно превратилось в руины. В середине семнадцатого века небольшой монашеский комплекс будет восстановлен совсем в другом месте – на остроносом гребне Кармеля, зависшем над морем и отвесным склоном и получившем название «Стелла Марис» – «Морская звезда». В восемнадцатом веке там же будет построено большое новое здание. Но это позднее возвращение кармелитов уже не имеет никакого отношения к нашей истории.

История же эта является историей одного человека, получившего прозвище «белый монах». На самом деле про белого монаха, появлявшегося в окрестностях монастыря, упоминали уже сами кармелиты во второй половине тринадцатого века; с ним сталкивались и паломники, и случайные странники. Любопытное свидетельство принадлежит ученикам рабби Иехиеля, переехавшего из Парижа в Акру в 1260 году вместе со своей иешивой и ее тремястами учениками. Несколько иешиботников, оказавшихся на Кармеле в начале восьмидесятых годов тринадцатого века, были чрезвычайно напуганы встречей с белым монахом – но еще больше тем фактом, что он достаточно свободно говорил на иврите. Впоследствии с белым монахом сталкивались и друзы, и бедуины – чьи стоянки часто располагались на Кармеле в пятнадцатом и шестнадцатом веках, – и торговцы, и даже разбойники. Впрочем, дух монаха видели не только около развалин кармелитского монастыря, но и в районе замка Рушмия, расположенного в нескольких километрах к востоку, – с другой стороны от гребня Кармеля. Этот замок – или, как его называли крестоносцы, Франшвилль – находился рядом с источником, но и над морем, там, где кармельский хребет делится на два отрога, охватывающих залив; развалины его стен и донжона сохранились до сих пор. Судя по воспоминаниям паломников, замок Рушмия был расположен на месте рождения святого Дени, где и была выстроена часовня. Несмотря на то что перед падением Акры замок был брошен, дух белого монаха иногда видели и среди руин часовни, и на высоких развалинах донжона в блеклом свете луны. Вероятно, именно это послужило основой легенды о том, что развалины монастыря кармелитов связаны с замком Рушмия подземным туннелем, уходящим вглубь Кармеля, и что благодаря этому туннелю дух белого монаха может находиться в обоих местах одновременно. На протяжении нескольких сотен лет он появлялся в рассказах паломников, бедуинов и жителей Хайфы. Пожалуй, последнее – и совсем недавнее – свидетельство о его появлении принадлежит нескольким подросткам, проводившим вечер в известном кафе – с репутацией пикап-бара – которое находится выше развалин замка Рушмия. По какой-то неведомой случайности пьяные подростки забрели на территорию руин и были чрезвычайно напуганы непонятным зрелищем белой тени, холодно и бесцельно движущейся вдоль полуразрушенной стены.

Но как это часто бывает, то, что закончилось фарсом, начиналось с дороги. Утром 16 июня 1234 года на дороге, ведущей в Хайфу из Акры, появился ничем не примечательный молодой человек с бесформенным узлом, перекинутым через плечо. За полгода до этого он приплыл в Палестину паломником, но – потратив на дорогу значительно больше денег, чем мог себе позволить – подрядился обновить росписи в одной из синагог Акры. И если начинал он с бережного преклонения – относясь к мастерам, расписывавшим синагоги Святой земли, почти как к пророкам, – то постепенно он начал замечать и прямолинейность их мысли, и топорность ее исполнения. Тогда он стал добавлять к орнаментам стен тона грусти – в память о тоске Авраама, ведущего своего сына на гору Мория, – или наполнял глаза львов радостным удивлением от мира – в память об освобождении из египетского рабства. Оставаясь наедине с росписями, он на многие часы погружался в орнаменты – забывая и о холоде, и о жаре, – вглядывался в нарисованные им же самим глаза таинственных животных, вслушивался в их мысли и старался понять их потаенный смысл. Травы на стенах начинали зеленеть, расти и увядать, а Исаак раз за разом пытался услышать их бесшумное дрожание. За этим занятием его и застал глава хайфской еврейской общины, оказавшийся в Акре по каким-то торговым делам. Подумав о том, что маленькая хайфская община никогда не сможет позволить себе выписать художника из Европы, «парнас» предложил Исааку украсить хайфскую синагогу росписями, похожими на те, что он обновлял в синагоге рабби Иафета в Акре. Исаак согласился.

Впрочем, к росписи хайфской синагоги он подошел иначе. Здесь не было той старой канвы, которой он должен был следовать, а орнаменты на стенах оказались столь грубыми подделками под живое дыхание мироздания, что Исаак с легким сердцем сбивал их со стен или покрывал слоем штукатурки и грунта. Перед тем же как нарисовать лист, цветок или птицу, он пытался услышать их звук, вообразить их голос, наполненность пространства цветом и еще прочувствовать встречные движения своей души, страсти и боли, наполняющие рисунок. В эти минуты и сам он наполнялся цветом, как водой или молоком. И тогда рисунок шумел ветром, шелестом морского прибоя, болью сердца, полнотой бессмысленной некорыстной любви и какой-то неясной, нерациональной, невоплотимой ответственности за все существующее. В зависимости от настроения он вкладывал в линии и свое изумление перед несокрытой красотой явленного мира, и тайные каббалистические смыслы. Но поскольку средневековая Хайфа находилась на полуострове – к западу от современного нижнего города, – то куда бы Исаак ни шел, он почти всегда выходил к морю. Он слушал, как волны бьются о берег, разбрасывая свет и пену, как наполняется воздухом его душа, и дрожание моря становилось линиями его рисунка. Когда-то, еще в Италии, один праздный горожанин с благородным пристрастием к искусствам сказал Исааку, что учится рисовать, потому что хочет ощутить переживание творения. Но ни с каким таким переживанием Исаак так и не столкнулся; он пытался заставить цвета ожить, истечь радостью и болью, говорить о добре и зле, о рабстве и искуплении, о Еве и Моисее, о рае и аде. Это был тяжелый труд; а от стояния на лесах и тяжести кисти болели спина, ноги и предплечья. Еще в меньшей степени, чем пережить творение, он стремился – или был способен – выразить себя; совсем наоборот, он пытался цветом рассказать правду, как он ее понимал, и растворялся в безнадежной несоизмеримости своей жизни с огромностью мироздания и недостижимостью истины.

Но потом росписи были закончены, а другой синагоги в тогдашней Хайфе не было. Правда, было несколько молельных домов, но они принадлежали совсем маленьким общинам, которые не могли оплатить работу художника. Исаак предложил расписать их бесплатно, но – почувствовав подвох в предложении, на первый взгляд, столь выгодном и иррациональном, – члены общин отказались. Разумеется, существовали еще общины Цезареи, Аскалона, Тивериады и маленьких городков Галилеи, которым он мог предложить свои услуги, и, наконец, Иерусалима. Но скорее всего там он тоже получил бы отказ. К тому же ни в одной из них он бы не нашел этого невероятного моря, без которого было невозможно жить, и зеленой, поросшей колючим кустарником горы. Тогда он отправился в греческую православную церковь и предложил ее расписать, но его предложение – предложение бродячего еврея – было с возмущением отвергнуто. Та же судьба постигла его и в сирийской православной церкви. Боясь, что отказ римских католиков и маронитов, также формально подчиняющихся папе, лишит его последних надежд, Исаак решил поступить более предусмотрительно. Он отправился в Акру, где купил костюм генуэзца, и так, в качестве паломника, вернулся в Хайфу. В новой одежде евреи его больше не узнавали – да и помнили ли когда-либо члены общины лицо своего художника? – и он чувствовал себя спокойно. На следующий день он перевалил через гору, спустился в долину Сиах и попросил кармелитов разрешить ему у них переночевать. Прожив у кармелитов несколько дней, он остался в монастыре в качестве послушника, а потом – учитывая постоянную потребность в людях из-за растущего числа паломников и враждебного окружения – был принят в число монахов. Так он получил возможность расписывать и здания монастыря, и католические церкви Хайфы; но главное – теперь он мог рисовать людей.

Не то чтобы теперь он забыл о шуршании кустарника или плеске воды, о свете солнца или причудливых виньетках листвы на склонах холмов, но всё же все они как бы сделали шаг назад и отступили – в прямом смысле этого слова – на задний план. Впрочем, иногда – почти что из чувства вины – он пытался прописать этот задний план как можно внимательнее, даже добавляя некоторый отсутствующий в реальности драматизм. И тогда так и не увиденный им Иордан или Кишон, который он пересекал по дороге в Акру, – оказывались похожими на великие европейские реки, а скалистые вершины Тавора и Кармеля упирались в небо. На горе Синай, как на вершинах гор, отделявших Италию от страны франков, лежали вечные снега. Монахи указывали Исааку на его ошибки, но настоятель понимал природу этих ошибок и принимал их. Точно так же, в розовых и голубых тонах, Исаак изображал великие и уже невидимые города прошлого, прописывая причудливые ветвящиеся башни, многооконные дома и ажурные ворота. И все же писать людей оказалось еще более захватывающим. Он закрывал глаза и пытался вообразить их, как когда-то представлял себе лица несуществующих зверей; теперь же он видел тяжелую поступь Моисея, тревожные глаза пророков, удивительную встречу ангела с Марией из Назарета, Павла из поколения непримиримых законоучителей времен Иудейской войны. Исаак слышал их голоса, вслушивался в эти голоса с упорством, слепой настойчивостью и болью, и чувствовал, как ему самому тоже хочется смеяться и плакать; в такие моменты все внутреннее пространство души превращалось в отдельные кубики театра, в которых история разыгрывала самую вечную из своих мистерий. Он писал то, что было самым неповторимым, самым преходящим и поэтому самым неизменным.

Год за годом Исаак все больше погружался в свои воображаемые города. Он расписал не только церковь монастыря кармелитов, но и трапезную, и комнаты, предназначенные для паломников, и церкви города, и даже залы замка Рушмия. Ему казалось, что он помнит каждую волну Галилейского моря, каждый изумленный взгляд, дрожание рук и каждый шаг того, кого для себя он все еще называл сыном Марии из Назарета. Не имея на то совсем уже никаких оснований, он поселял в своих городах не только львов, которых полюбил еще тогда, когда вглядывался в их глаза в полумраке хайфской синагоги, но и единорогов, и ехидн, и каких-то чудовищ, имен которых не знал и сам. Он писал глаза людей, неожиданно увидевших жизнь вечную, самодовольство предательства, и руки матери, склонившейся над телом сына. Он писал свет неба, и ликование, и горечь, любовь, несправедливость мира, бездонную боль человеческого сердца и предсмертное одиночество бодрствующего среди мироздания, погруженного в сон. Иногда монахи, стоявшие у него за спиной, со снисходительным одобрением говорили ему, что «и сами бы так нарисовали», если бы умели и если бы не были заняты вещами более важными. Он не сердился на них, потому что знал, что это пустые и праздные слова, потому что «так» они никогда не сумеют, потому что жизнь нарисованного им была полнее и истиннее жизни окружающего их мира. Но чем совершеннее становилось его искусство, тем чаще Исаак с ужасом думал о том, что когда-нибудь не останется больше ни одной церкви, ни одного дома, который он еще мог бы расписать. Тогда он начинал присматриваться к мечетям, вспоминал их архитектуру, думая о том, как будет выводить на их стенах сложные орнаменты, удивительные и таинственные фигуры, шести– и восьмиконечные звезды, которые самой простотой своих беспредметных линий должны будут выразить удивительное разнообразие жизни духа и полноту чувства.

Но ему не суждено было стать еще и художником мечетей. Когда Исааку показалось, что уже все расписано, во Франшвилле – который жители Хайфы называли замком Рушмия – закончили строительство часовни святого Дени. Для ее росписи поначалу собирались пригласить какого-то известного мастера из Европы, но потом вдруг попросили об этом Исаака. Он согласился и сказал себе, что эта часовня должна стать самой совершенной его работой, в которой он сможет собрать все, чему научился за многие годы, и растворить в ней саму основу бытия. Каждый входящий в часовню, добавил он, должен будет забыть о том мире, откуда он пришел, и следовать шаг за шагом за Адамом, увидевшим свою судьбу в яблоке, и Авраамом, вышедшим из Ура халдейского, и за нищими рыбаками галилейского моря, вопреки всякому рассудку узнавшим, что не на высоких колоннах храма и его гордых священниках, а на их старых рыболовных сетях сошелся необъяснимый клин истории. Но потом Исаак подумал, что вошедшие должны будут не только забыть о мире, но и помнить о нем; и тогда он задумал аллегорические фигуры добродетелей и пороков по всему периметру часовни. Над входом же с обратной стороны – там, куда падает взгляд уходящего назад в мир, – он решил написать «Бог сохраняет всё». В обе стороны от замка расходились зеленые горные отроги, охватывающие долину Рушмия и спускающиеся к голубой массе моря далеко внизу. Исаак работал без отдыха, почти не останавливаясь, даже иногда ночевал в часовне; снова заболели спина и ноги. А по вечерам он поднимался на донжон замка Рушмия и вглядывался в опрокинутый южный полумесяц, пытаясь угадать в его свете взгляды, лица и контуры своих героев.

Он никогда не рисовал так хорошо, так точно, так мучительно, с такой страстью и самозабвением; никогда лица не светились такой глубиной радости и страдания, а звери и травы не были столь живыми. Одна из женщин замка, украдкой заглянувшая в часовню, задрожала так, как если бы стала свидетельницей чуда. И все же чем дальше продвигалась его работа, тем острее он ощущал свое поражение. В созданном им не было той полноты, которую он искал, и той истины, проводником которой стремился стать. Исаак все чаще уходил из часовни и бродил по селам и полям, окружавшим Франшвилль. После многих лет, проведенных наедине с призраками вечности, ветер снова шелестел в траве, а пропитанная водою земля проседала и чавкала под ногами. В один из таких дней он наткнулся на бедуинский клан – чьему шейху он когда-то помог, – который вернулся на Кармель после нескольких лет отсутствия. Его приняли как почетного гостя. «Но твое лицо омрачено», – сказал шейх. «Да, – ответил Исаак, – потому что я так и не смог услышать язык вечности». «Вы, люди Запада, – ответил шейх, – часто ищете то, чего нет. Многие ваши желания нам непонятны. Но в горах за Галилейским морем есть камни, которые помнят вечность. Возможно, они тебе помогут. Мы называем их Ружм аль-Хири». Исаак с благодарностью поклонился. На следующее утро он уже был в пути. Он пересек всю Галилею, ночевал в лесу, потом на постоялом дворе. На третий день он вышел к огромной каменной массе замка Бельвуар, когда-то выстроенного госпитальерами на горе над Иорданом; мусульмане называли его Каукаб аль-Хава, «звезда ветров». Ровные светящиеся луга вели к замку от самой Изреельской долины, на другой же стороне – дальними синими силуэтами – маячили горы Заиорданья. Галилейское море осталось на севере, слева от него.

На следующий день Исаак переплыл Иордан и, забирая все левее, начал подниматься по обрывистому склону плато, которое когда-то было отдано колену Менаше, а теперь называется Голанскими высотами. Наверху было холоднее; галилейские леса сменились степной равниной. Он подумал о том, что оказался на том самом пути в Дамаск, где когда-то повернул обратно непримиримый иерусалимский раввин. Еще два дня Исаак плутал по степи, спрашивая дорогу у пастухов и прячась от разбойников, которые – как говорили – в изобилии встречались в этих местах. Кому принадлежала эта земля, было неясно, но Исаак знал, что еще севернее – почти у подножья великой горы Хермон с заснеженной, как в Европе, вершиной – находится могущественная крепость Калаб Нимруд, незадолго до этого выстроенная племянником Саладина в качестве оплота против крестоносцев. Исаак начал бояться, что его сочтут шпионом и он окажется в страшных подземельях Калаб Нимруда; но ему снова помогли бедуины, с которыми он и здесь оказался знаком. Степными лощинами они провели его на восток, а потом указали дорогу назад на юг – к тому месту, которое они старались обходить стороной. Еще некоторое время он продолжал идти степными тропами, оглядываясь на окрестные – пустые и одинаковые – холмы; солнце спускалось все ниже; воздух медленно тускнел. Так к концу дня Исаак оказался в Ружм аль-Хири. За последние несколько тысяч лет это место скорее всего изменилось лишь в малой степени, и поэтому вполне вероятно, что Исаак увидел его почти таким же, каким его можно увидеть и сегодня. Ружм аль-Хири представляет собой четыре концентрических круга, состоящих из гигантских каменных менгиров, – сомкнутых вокруг невидимого центра. Языческое и варварское величие этого места испугало его, и он присел на траву. Закатное солнце осветило небо длинными красными всполохами на густом синем фоне. Исаак поднялся и вышел на середину круга.

«Я хочу то, что мне нужно, чтобы нарисовать вечность, – сказал он. Но ничего не произошло. – Я хочу то, что мне нужно, чтобы нарисовать вечность», – повторил он и сел на землю. Закатная синева быстро темнела, становилось все холоднее; и Исаак начал дрожать. Неожиданно он почувствовал мучительное жжение в области груди, потом оно сменилось пульсирующей болью; он опустил глаза и увидел, что все его тело охвачено светом. Свет был столь сильным, что Исаак видел даже внутренний ряд менгиров, обступивших его сомкнутым кругом. Ему показалось, что вся боль мира – неизреченных человеческих страданий, чужих голосов, лишенных слов, горечи самообмана и безграничной человеческой жестокости – прошла через его сердце. И все то, знание о чем уже несовместимо с жизнью, наполнило его душу до самого края. Сердце билось и рвалось наружу, и Исаак прижал к нему ладони. Но оно светилось все сильнее и все сильнее вырывалось наружу. Тогда Исаак достал из узелка свою деревянную миску и обреченно прижал к груди. Сердце рванулось еще раз, с видимым облегчением вспыхнуло ликующим сиянием и стало распадаться на мелкие угли. Исаак стал ждать, когда угольки потухнут и он умрет; но этого не произошло. Прошел час. Угольки, наполнявшие миску, горели ровным красным свечением, пульсирующим, но не затухающим; сама же деревянная плошка оставалась холодной. Так, в ожидании, Исаак провел полночи; потом в изнеможении лег на бок, обхватил плошку руками и уснул. Он проснулся через несколько часов от ранних лучей восхода. Угли, как и раньше, светились ровным и теплым светом. Исаак поднес к ним ладони, и ладони наполнились теплом. Потом прижал ладонь к ребрам; в груди было тихо.

Он поднялся, размял руки, попрыгал на месте; постепенно становилось теплее. Но больше ничего не происходило; менгиры кольца оставались холодными, чужими, варварскими и мертвыми. Исаак обошел внутренний круг, приложил руки к камню; ничто не изменилось. Он искал хоть какую-нибудь подсказку, что же ему делать дальше, и не находил ее; круг оставался безучастным. Исаак вернулся к центру, осторожно поднял миску и нетвердыми шагами отправился назад. Теперь, с плошкой светящихся углей в руках, он еще больше боялся попасться на глаза случайным прохожим и еще глубже вжимался в степные лощины. Необходимость переправиться через Иордан поначалу привела его в замешательство; он испугался, что вода случайно попадет на угли и их потушит, а вместе с ними и его жизнь. Но потом Исаак все же взял один из угольков и осторожно погрузил в воду; он не только не погас, но, вспыхнув, засветился красным наполненным светом. Тогда Исаак приподнял плошку на ладонях и начал быстро спускаться в воду; когда же вода достигла груди, он опустил плошку на воду и, поплыв, стал толкать ее перед собой. Впрочем, еще до этого он обнаружил, что угли обладают и другим чудесным свойством. Спускаясь со степного плато на востоке от Галилейского моря, он увидел в одной из лощин человеческое тело. Подойдя ближе, он понял, что этот человек еще жив, хотя и ранен и сильно избит. Судя по вещам, разбросанным по земле, он стал жертвой разбойников. Острая и бесцельная жалость наполнила душу Исаака. Он наклонился над раненым, плеснул воду ему в лицо; человек застонал, потом открыл глаза и со страхом посмотрел на Исаака.

Исаак дал ему напиться, потом попытался перевязать рану. Но незнакомый человек продолжал дрожать и протягивать к нему руки. Тогда Исаак вспомнил про свою плошку и поднес ее к раненому, чтобы тот смог отогреться. И тут произошло нечто удивительное. Раненый человек с жадностью схватил один из углей, положил его себе в рот, проглотил и потерял сознание. Исаак подумал, что он умер, но постепенно лицо раненого начало светлеть и наполняться живым теплом, а потом он открыл глаза; чуть позже смог подняться. Довольно долго Исаак вел его по степи, пока не встретил все тот же клан бедуинов, которые пообещали приютить раненого. Уже к западу от Иордана та же история повторилась вновь, хотя и несколько иначе. Недалеко от замка Бельвуар – у восточных склонов горы Гильбоа – с ним заговорила женщина, потерявшая жениха в одной из бесчисленных стычек с бедуинами Заиорданья. Долгие месяцы она не могла найти успокоения. Исаак исповедовал ее, а потом приложил к ее груди один из углей. Женщина покачнулась, как-то осела – и вдруг выдохнула, если и не прощаясь навсегда, то расставаясь с болью. Чуть позже, уже в Изреельской долине, он встретил рыцаря с пустым взглядом; его лошадь с опущенными поводьями лениво брела по тракту. Рыцарь рассказал, что уехал из Европы, ведомый высокими рассказами про Палестину, про возвращение Иерусалима и гору Храма. Здесь же, в Акре, он нашел лишь взаимную ненависть – между тамплиерами и госпитальерами, между венецианцами, генуэзцами и пизанцами, – а еще бесконечную ложь, жажду наживы и темные торговые сделки. Исаак отдал уголек и ему; взгляд рыцаря посветлел, и он выпрямился в седле.

Эта новообретенная чудесная способность давать утешение душе и телу потрясла Исаака, а всегда витавшая над ним смутная ответственность за мироздание – непреодолимое сострадание к чужой боли – неожиданно обрела вполне материальное оправдание. С чувством вновь обретенного долга он отдавал угли своей души голодным детям, обманутым и опозоренным женщинам, нищим, отчаявшимся, пьяным и безумным. Он разбрасывал любовь к людям и бесцельную, бескорыстную к ним жалость, как разбрасывают семена на полях. То, что и огонь души может быть истощен, не приходило ему в голову. Если чего-то ему и становилось жаль, то это было время – то самое время, когда, раздавая угли, он больше не помнил о росписях стен, о живых листьях и страстных лицах пророков. Но мысль о том, что он может врачевать сердца – о том, что он считал долгом человека перед своим состраданием и перед творцом мироздания, – перевешивала горечь уходящего времени. И еще эта мысль была связана с не совсем чистой гордостью тем, что углями своей души он может – хоть немного – залатать несовершенство окружающего мира. Да и слова благодарности казались ему наградой, а клятвы в преданности – залогом на будущую вечность. «Потому что и мне, – говорил Исаак, – может когда-нибудь потребоваться тепло чужого сердца». И только однажды он усомнился; но усомнившись однажды, стал сомневаться все больше.

Он проходил через деревню у подножия Кармеля, в которой уже когда-то побывал, и та же самая девушка попросила ее исповедовать – «и еще того же волшебного огня». Он отдал ей еще один уголек и с горечью понял, что их действия хватает лишь ненадолго. Но она снова благодарила его. Тогда он решил узнать, что же стало с другими осколками его сердца. Он снова шел по городкам, замкам и деревням Галилеи, но утешенные либо не узнавали его, либо стремились скрыться в домах своего вновь обретенного счастья; безутешные же с жадностью просили еще. И только тогда он увидел, что его плошка с углями почти пуста. Исаак решил быть осмотрительнее, но все равно – каждый раз – не мог устоять перед словами человеческой боли; те же, кому он отказывал, теперь обращали к нему ожесточившееся лицо гнева. Но еще хуже было другое. Он узнавал, что угли, отданные им, совсем не всегда служили душе. Оправившись от боли, их использовали для зажигания свечей, растопки печей или освещения ночных троп; расчетливые продавали их торговцам, дарили важным и нужным людям, неразумные выбрасывали в кучи мусора. Некоторые даже топтали их, сочтя сатанинским наваждением, или же каялись и просили наложить на себя епитимью. В одной из деревень ему рассказали про дом, сгоревший от негаснущего огня, подкинутого соседом; в другой – о купце, торговавшем золотыми украшениями и десятком таких огней. Когда он возвращался домой, та же девушка с глазами, полными боли, попросила его дать ей огня в третий раз. Он развязал узел и показал ей пустую плошку. Ее глаза наполнились ненавистью. «Вот он, вот он, – закричала она, – жадный торговец ложным огнем». На Исаака спустили собак, и ему пришлось бежать, а потом отбиваться монашеским дорожным посохом, пока не подошел кто-то из стариков и не прогнал собак и их хозяев. Он почувствовал, что измотан дракой с собаками, но еще больше – обидой и разочарованием, и заночевал в караван-сарае. Но ночью его снова разбудили. Это была та же самая женщина; тихим взвинченным голосом она говорила каким-то невидимым людям: «Он где-то здесь. Не ушел далеко. У него еще много огня. Но он не отдает его. Я бы хотела видеть его мертвым», – и они что-то нежно шептали ей в ответ. Наутро ему пришлось присоединиться к группе рыцарей, возвращающихся в Хайфу.

Исаак вернулся в замок Рушмия и сразу же вошел в часовню. Неоконченные фрески смотрели на него с укоризной; ангелы и апостолы продолжали говорить о вечности; пороки и добродетели поворачивали к нему свои крестьянские лица. В замке Исааку сказали, что его давно уже сочли мертвым – и за время его отсутствия нашли другого художника, который должен приехать со дня на день. По тропе он спустился в город, зашел в синагогу, заглянул в глаза своих львов и своих листьев, потом обошел свои церкви, и нарисованное им показалось ему бесконечно, пронзительно далеким. Он заночевал на постоялом дворе, а наутро поднялся назад, на Кармель, по тропе перевалил через хребет, спустился в долину Сиах. Он узнавал свою руку во всем, что окружало его в монастыре, – и хотя поначалу ему показалось, что в его фресках нет жизни, он вдруг понял, что жизнь ушла не из них, а из него самого. Тогда он вернулся в замок, в сумерках поднялся на донжон и стал ждать, пока покажется этот ярко-желтый перевернутый полумесяц. Потом спустился в часовню. Он представил себе, как какой-то пришлый маляр начнет дописывать его фрески, в которых он хотел сохранить вечность, и ему стало грустно. Взгляд остановился на надписи над дверью; «Бог сохраняет все», – повторил он одними губами. Потом повернулся к единственной законченной фреске. На ней уже лишенный тела сын Марии из Назарета разговаривал с непримиримым иерусалимским раввином, на лице которого лежал неожиданный отпечаток смятения и страха. На секунду коробочки внутреннего театра ожили и пришли в движение. Исаак знал, что сейчас слышит этот человек, повернувший обратно на той самой пустынной равнине на пути в Дамаск. Через несколько минут его взгляд остановился на соседней фреске, еще требующей напряжения и души, и рук. «Куда ты идешь?» – спросил Исаак сам себя, достал из узла пустую деревянную плошку, обнял ее, опустил голову и заплакал. Но в груди было тихо и пусто. Так он стал белым монахом.

Сказка четвертая. Про Беньямина из Туделы и нашествие бабуинов

Во второй половине двенадцатого века – вероятно, где-то между 1159 и 1172 годом – Беньямин сын Ионы из города Тудела на северо-западе Испании пересек Евразию и, таким образом, стал первым европейцем, достигшим Индии и Китая. Его путешествие было описано в книге, известной сегодня как «Книга путешествий рабби Беньямина» и содержащей – среди многочисленных сведений, касающихся той эпохи, – достаточно подробные описания Палестины. На русский язык «Книга путешествий» была переведена во второй половине девятнадцатого века и издана в 1881 году в сборнике под несколько странным названием «Три еврейские путешественники». В Хайфу – которую Беньямин из Туделы называет Хефа и упоминает, что ее также называют Нефасой, – он прибыл из Тира ливанского. По дороге он останавливался в Акко – или Акре на языке того времени, – где, по его словам, он обнаружил небольшую еврейскую общину из двухсот человек, во главе которой стояли рабби Цадок, рабби Иафет и рабби Иона. Из Акры Беньямин отправился в сторону горы Кармель, среди достопримечательностей которой упомянул реку Кишон у подножия горы, пещеру Ильи Пророка, церковь невдалеке от пещеры, остатки жертвенника времен царя Ахава и множество еврейских захоронений талмудического периода, часть из которых сохранилась на территории Хайфы и сегодня. Однако парадоксальным образом наибольшее впечатление на рабби Беньямина произвела не пещера пророка и даже не древний жертвенник, а удивительная популяция бабуинов, населявших кармельские леса. Нарушая свои обычные правила лаконичности, он посвящает несколько страниц их подробному описанию.

По всей вероятности, эта популяция действительно была в высшей степени примечательной, поскольку ее почти всегда упоминают и так называемые «христианские итинерарии» – путевые книги, предназначенные для паломников, направляющихся в Святую землю. Так, нотариус Бургхардт, служивший при Фридрихе Барбароссе, сообщает о том, что леса Палестины кишат бабуинами, жизнь которых он имел возможность наблюдать вблизи Кармеля. Он достаточно подробно описывает их повадки, хотя и уточняет, что наиболее хитрыми, непредсказуемыми и опасными для человека являются бабуины иерусалимские. Дитмар из Мерсебурга побывал в Хайфе – которою он также называет Порфирией – в те времена, когда город был почти полностью разрушен – как он утверждает, «сарацинами». Он пишет, что на Кармеле обитают львы, леопарды, медведи, волки, олени, серны, дикие козы, животное «свирепое и еще более ужасное, чем лев», которое местные жители называют «лонзан»; но все же и он выделяет бабуинов и павианов, про которых сообщает, что их обычно называют «лесными собаками».

В том, что палестинские бабуины – с их удивительной стадностью – производили на европейского путешественника неизгладимое впечатление, нет ничего удивительного. Действительно, популяции животных, до такой степени напоминающие человеческие сообщества, в Европе того времени не были известны и – более того – по всей вероятности, были с трудом представимы. Книга «Легенды Святой земли», изданная в 1906 году под редакцией Мармадуке Пикталя, даже сообщает, что в бабуинов превратились жители Акабы, не соблюдавшие субботу, однако это сообщение едва ли можно счесть достоверным. Впрочем, и задолго до Пикталя – со смесью удивления, восхищения и некоторого недоверия – европейские путешественники описывали удивительную рациональность поведения бабуинов – почти безупречную корреляцию их поведения со вполне однозначно обозначенными целями – и их видимую способность планировать свои поступки с оглядкой на достаточно значительный промежуток времени. В некоторых смыслах – о которых пойдет речь ниже – способность бабуинов подчинять свое поведение рациональной цели представляется совершенно удивительной. И все же следует сразу же уточнить: согласно описаниям, оставленным путешественниками, цели бабуинов обычно ограничивались теми, которые лежали в плоскости личного удовольствия, питания, спаривания, самосохранения и преумножения коллективных образов стадности.

Подобная удивительная рациональность – часто превосходящая человеческую – проявляется в первую очередь в формах охоты, привычной для бабуинов. Обычно бабуин становится агрессивным либо в стаде, либо при столкновении с заведомо слабейшим противником. При иных обстоятельствах поведение бабуина может содержать скорее элементы символической агрессии – агрессивные и неприязненные жесты, злобное шипение, – не переходящие, однако, к собственно охотничьей активности. Впрочем, подобная рациональная оценка противника характерна и для многих других животных. В то же время, в отличие от большинства животных, в тех случаях, когда нечто, представляющее ценность для бабуина – будь то еда или предметы, на которые направлены иные его желания, – находится в руках противника равного или сильнейшего, бабуин будет склонен скорее просить, нежели пытаться отобрать силой. Во многих подобных случаях бабуин будет стараться подойти поближе, старательно копируя движения обладателя желанного предмета и даже пытаясь почесать ему спину. Впрочем, если этот обладатель засыпает, поведение бабуина резко меняется. Оно становится не только рациональным, но и решительным, и включает массу уловок для получения нужной ему вещи. Судя по рассказам путешественников, нередки были и такие случаи, когда бабуины убивали своих противников во сне. Резкие переходы бабуинов от раболепного подражания своим жертвам к приступам, на первый взгляд, неконтролируемой злобы часто упоминались в рассказах того времени. Их жертвами могли становиться и люди.

Наибольшее разочарование постигало, пожалуй, тех, кто пытался кормить бабуинов. Часто, наевшись досыта, бабуины пытались укусить руки, их кормившие, – и проделывали это с шипением и неприязнью, вызывавшими искреннее изумление. Впрочем, так происходило скорее со случайными путешественниками и паломниками. В этих случаях – как кажется, благодаря остро развитому поведенческому рационализму – бабуины понимали, что в дальнейшем эти люди не представляют для них особой ценности. Иначе складывались отношения бабуинов с местными жителями. Монахи-кармелиты из монастыря в долине Сиах рассказывали, что поначалу они пытались приручить бабуинов, подкармливая их монастырской едой. Едва ли можно представить себе занятие более бессмысленное. Пока бабуинов кормили досыта, они демонстрировали многочисленные внешние признаки глубокого расположения, радостно подпрыгивали при появлении людей и даже лизали им руки. Более того, при определенных обстоятельствах – благодаря паническому страху асоциальности и несмотря на свой почти врожденный рационализм – бабуины приводили с собой других бабуинов, для того чтобы разделить с ними избыток монастырской еды. Часто и эти бабуины тоже начинали повизгивать и подпрыгивать. Однако человеку не следовало себя обманывать в отношении смысла этих повизгиваний; подобные внешние проявления не имели ничего общего с благодарностью верной собаки.

При первых же признаках опасности бабуины исчезали из окрестностей монастыря или даже обнаруживались в лагере осаждавших. Когда же еды становилось меньше или ее запасы иссякали – а в монастыре, разумеется, бывали и голодные годы, – довольное повизгивание бабуинов сменялось криками ненависти, поистине удивительными. Более того, как это ни странно, злоба бабуинов не проходила вслед за мгновенным животным разочарованием и сохранялась надолго. Подобные эмоциональные переходы, свойственные бабуинам, не раз озадачивали монахов и становились предметом подробных описаний и споров. Еще больше их удивляло то, что особая ненависть бабуинов была направлена именно на тех людей, которые их кормили в предыдущие сытые годы. Действительно, по отношению к тем монахам, которые палками отгоняли их от монастыря и монастырских угодий, бабуины испытывали скорее страх, в то время как к тем, кто их кормил, они надолго наполнялись неугасающей ненавистью. В одну из таких голодных зим два монаха – из числа тех, кто до этого подкармливал бабуинов вопреки запрету настоятеля, – были даже растерзаны их стадом. Нет необходимости говорить, что и иная помощь бабуинам – а поначалу монахи, например, пытались спасать их от лесных пожаров – редко оставалась безнаказанной для незваных спасателей. Бабуины воспринимали помощь как естественную и им неизбывно причитающуюся, а не получая ее при других обстоятельствах, наполнялись жгучей ненавистью.

И все же наиболее удивительным является, пожалуй, то, что – согласно средневековым бестиариям – в отличие от большинства животных бабуинам была доступна достаточно сложная форма символического языка. Разумеется, абстрактные понятия практически не могли быть выражены на этом языке; да бабуины в них и не нуждались. Более того, когда путешественники пытались привлечь внимание бабуинов предметами, не имеющими непосредственного отношения к существованию последних, бабуины убегали с криками возмущения и отвращения. Ту же самую реакцию вызывали почти любые попытки передать бабуинам ту или иную информацию, не относящуюся к непосредственному кругу их экзистенциальных интересов. Впрочем, то, что воспринималось средневековыми путешественниками в качестве некоторой приземленности, характерной для склада мысли бабуинов, с современной точки зрения свидетельствует скорее об их практичности и нежелании предаваться праздным построениям и фантазиям, столь характерным для средневекового человека. В то же время круг понятий и символических средств, необходимых для выражения социальной организации в сообществе бабуинов, был чрезвычайно богат. Более того, некоторые путешественники не без изумления отмечали его превосходство над аналогичным инструментарием, находившимся в распоряжении человека того времени – и в особенности человека странствующего и поэтому не являвшегося интегральной частью какого бы то ни было нерушимого сообщества.

Согласно описаниям путешественников, базисной ячейкой сообщества бабуинов является парность. Многие путешественники отмечали, что одиноко пасущийся бабуин постоянно испытывает смутное чувство тревоги – часто переходящее в нервные движения и судороги, – пока не достигает подобного социального спаривания. У некоторых бабуинов стремление к парности может оказываться сильнее чувства голода, жажды и даже самосохранения, несмотря на то что последнее у бабуинов развито чрезвычайно сильно. В тех же случаях, когда двум одиноко пасущимся бабуинам удается сформировать стабильную спаренную ячейку, они обходят по кругу других бабуинов – и в особенности тех, кому удалось спариться раньше, – бьют себя кулаками в грудь, повизгивают и чешут друг другу спину. Как кажется, самки склонны к подобному поведению в несколько большей степени, нежели самцы. Любопытно, что это часто происходит и в тех случаях, когда такие «собабуиненные» ячейки существуют крайне недолго. Более того, удивительным образом в некоторых случаях подобное ликование бабуинов передается и тем их соплеменникам, которые в данный момент не проходят процесс социального спаривания. В таких случаях другие бабуины – число которых может достигать пятисот особей – собираются толпой вокруг новообразовавшейся пары, прыгают, подкидывают в воздух еду, покусывают друг друга, визжат, воют и издают иные звуки, смысл которых путешественникам понять не удалось. Им также не удалось установить, в каких случаях спаривание бабуинов приводит к подобному массовому ликованию части стада.

Еще одной причиной социального ликования бабуинов является процесс размножения. С зоологической точки зрения подобное ликование особенно интересно, поскольку оно достаточно убедительно показывает, что при столкновении бабуинской рациональности со свойственным им удивительным социальным чувством, как ни странно, более сильным оказывается именно последнее. Действительно, в абсолютном большинстве случаев количество ресурсов, находящихся в распоряжении как целого стада, так и отдельных его спаренных ячеек чрезвычайно ограниченно. Об этом косвенно свидетельствует и поведение бабуинов, постоянно находящихся в поиске дополнительных возможностей пропитания и увеличения ресурсов, необходимых для удовлетворения их потребностей и желаний. В результате леса, в которых появляется бабуинское стадо, оказываются дочиста объеденными и забросанными всевозможными остатками их жизнедеятельности. Часто в процессе подобных неустанных поисков одни бабуины убивают других. В этом смысле с рациональной точки зрения появление новых голодных бабуинят, претендующих на ресурсы стада и поначалу непригодных для самостоятельной охоты, является исключительно отрицательным явлением. Еще более отрицательным оно может оказаться для отдельной спаренной ячейки бабуинского сообщества, поскольку бабуинята неизбежно претендуют на часть ресурсов, находящихся в распоряжении этой ячейки. Наконец, если сторонний наблюдатель примет во внимание тот – уже упоминавшийся – факт, что бабуины крайне ревниво реагируют даже на малую угрозу своим интересам, то такой наблюдатель может заключить, что умножение стада должно вызывать у них исключительно отрицательные эмоции.

Однако на самом деле дело обстоит совершенно противоположным образом. И, как уже говорилось, подобное противоречие необходимо приписать исключительной роли социального чувства. Действительно, уже на ранних этапах беременности самка бабуина начинает проявлять ярко выраженное желание разделить социальное значение своего состояния с другими членами бабуинского сообщества – и в первую очередь другими самками. При встрече с другими бабуинами она попеременно указывает себе на живот и бьет лапами в грудь, сопровождая подобную жестикуляцию той мимикой, которая характерна и для демонстрации состояния социальной «спаренности». Когда же маленький бабуиненок появляется на свет, пара бабуинов – обоснованно или безосновательно считающая себя ответственной за его появление – вновь обходит значительную часть стада, протягивая бабуиненка как ближайшим членам племени, так и случайным встречным и ударяя себя в грудь передними конечностями. Совсем иначе ведут себя необабуиневшиеся самки. Как утверждают многочисленные наблюдатели, обычно подобная самка испытывает постоянное чувство вины, лишь усиливающееся с возрастом. В определенном возрасте это чувство может переходить в глубокую депрессию – при которой самка свешивается с веток вниз головой, – а также в лихорадочные поиски спаривания или же попытки наказать себя повторяющимися ударами о пальму. Старшие же самки указывают на нее со странным похрапыванием, как кажется, выражающим крайнее неодобрение.

С этой точки зрения еще более интересным является крайний пример социального чувства, который – склонные к терминологическим нововведениям – средневековые монахи называли «вторичным инстинктом размножения». Речь идет о явлении действительно необычном и в чем-то странном. При встрече с необабуинившимися самками или парами старшие бабуины из того же бабуиноклана издают то же самое осуждающее похрапывание, о котором уже шла речь выше, а при определенных обстоятельствах могут демонстрировать и выраженные знаки неприязни. Во многих случаях при виде «чужих» бабуинят они начинают указывать на них обеими передними конечностями и громко выть. В некоторых случаях подобное поведение старших бабуинов может распространяться и на бабуина мужского пола. Их отношение резко меняется, как только младшая самка беременеет. В случае же рождения бабуиненка – и это самое поразительное – старшие бабуины, находящиеся во власти «вторичного инстинкта размножения», демонстрируют те же самые поведенческие симптомы, что и бабуины, непосредственно вовлеченные в процесс размножения. Они точно так же обходят стадо, поднося ко всем встречным новорожденного бабуиненка, издают крики ликования и ударяют себя в грудь. Особенно выразительными эти крики становятся при встрече с необабуинившимися самками, которые после подобных встреч могут убежать к ближайшему дереву и долго об него биться или же до крови грызть себе лапу. Иногда старшие бабуины даже задерживаются, для того чтобы повнимательнее посмотреть на подобные конвульсии. Вообще мало что может доставить бабуину такое же удовольствие, как причинение боли другим бабуинам – в особенности, и парадоксальным образом, членам своего стада.

Еда является еще одной постоянной темой общения бабуинов. Впрочем, в этом нет ничего удивительного, поскольку – как уже говорилось – бабуины склонны проводить чрезвычайно значимую границу между собою и «своим», с одной стороны, и всем остальным, существующим в мире, с другой. Благодаря этому практически всё, что тем или иным способом может быть помещено внутрь бабуина, получает чрезвычайно высокое положительное значение. Еды это касается в первую очередь. Найдя съедобный корень, гнилой овощ или банан, бабуин может долго обходить все стадо, попеременно направляя найденный предмет в морду своих товарищей по стаду. Впрочем, другие бабуины не воспринимают подобные действия с раздражением. Внимательный наблюдатель может часто оказаться свидетелем того, как они собираются в кружки, подпрыгивая вокруг найденного овоща или корня, нюхая его, попеременно надкусывая и издавая всевозможные одобряющие звуки. При этом нашедший корень бабуин ударяет себя кулачками в грудь и довольно подвывает. То же самое они склонны проделывать со всевозможными жидкостями, будь то вода из лужи или украденное у людей козье молоко. Часть традиционных сборищ бабуинов кажется настолько сконцентрированной на процессе поглощения пищи и жидкостей, что обмен звуками, сопровождающий этот процесс, представляется лишь фоном, необходимым для более успешного пищеварения. В то же время оказывается, что поиск съедобных предметов и процесс собирания их в кучи требуют такого значительного количества усилий и времени, что ни один беспристрастный наблюдатель не смог бы отказать им в самоценнности.

Еще более удивительным является тот факт, что бабуины употребляют в пищу всевозможные предметы, не только чрезвычайно трудно добываемые, но и, на первый взгляд, не относящиеся к числу съедобных. Так, согласно описаниям средневековых бестиариев – как, впрочем, и путешественников, побывавших на Кармеле, – бабуины готовы проделать достаточно сложный путь к морю и часами стоять в воде ради возможности добыть несколько рыб, – даже в те времена, когда иная пища доступна им в изобилии. Еще более странным является тот способ, который бабуины используют для поглощения рыбы. Добыв нескольких рыбин на берегу моря и собрав множество водорослей, бабуины возвращаются с ними в лес и созывают других членов стада. Собравшись вместе, они разрывают сырую рыбу на тонкие полосы и перемешивают ее со всевозможными овощами, которые им удается украсть у людей – морковью, огурцами или авокадо. После этого они заворачивают получившуюся странную смесь в водоросли и раскладывают перед собой образовавшиеся комочки, не делая никаких попыток использовать их в пищу. Весь этот сложный процесс сопровождается всевозможными звуками и обычными для бабуинов ударами себя в грудь передними конечностями. И лишь когда вся имеющаяся рыба полностью превращена в подобные комки и разложена, бабуины приступают к быстрому и сосредоточенному процессу ее поглощения, после чего расходятся. Как зоологическое значение, так и смысл подобного обычая остались для людей совершенно непонятными. Еще более их озадачивал тот факт, что для подобного – вероятно, ритуального – поедания бабуины категорически отказывались использовать как вареную рыбу, так и сушеную воблу из монастырских погребов, предложенную им озадаченными монахами.

Наиболее убедительное объяснение подобной роли пищи, пожалуй, может быть связано с пониманием того особого значения, которое различные формы стадности и социального чувства играют в сообществах бабуинов. Любой бабуин точно знает, к какому бабуиноклану, стаду, подвиду и виду он принадлежит. Более того, несмотря на неистребимое желание причинять членам своего стада физическую боль и различные символически обозначенные унижения, степень самоидентификации бабуина со своим стадом чрезвычайно велика. Однако проявления этой самоидентификации обычно лежат в плоскости скорее ненависти, нежели симпатии. Так, при встрече со слабейшим бабуином из другого стада бабуин будет склонен издавать всевозможные агрессивные звуки, он может принять воинственную стойку или даже напасть, в то время как представители своего стада скорее всего оставят его равнодушным. Исключением являются те случаи, когда встреча между одностадными бабуинами происходит на территории чужого стада. В этих случаях бабуин также обычно оказывается склонен размахивать всевозможными предметами, связанными для него с его кланом, стадом и видом. При кровавых стычках между стадами бабуинов – которые происходят достаточно часто и причины которых в большинстве случаев наблюдателям не удавалось понять – леса оказываются наполненными трупами бабуинов, а шакалы – в значительных количествах живущие на Кармеле – обеспеченными изобильной едой на продолжительное время.

Впрочем, еще большую агрессию, чем чужаки, вызывают те члены своего стада, чье поведение – по каким бы то ни было причинам – не соответствует нормам стада. Даже если причиной несоответствия являются врожденные особенности или болезнь, подобная инаковость вызывает сильное раздражение. В случаях же тех форм несоответствия, которые не являются прямым результатом той или иной физиологической причины, неприязнь – а часто и ненависть – сообщества может достигать достаточно разрушительных форм. В то же время следует отметить, что на ранних этапах развития подобных социальных несоответствий попытки коррекции индивидуальных поведенческих отклонений будут связаны с частными – на первый взгляд, нескоординированными – проявлениями личной неприязни. В зависимости от обстоятельств другие бабуины могут начать шипеть на отклонившегося бабуина, пытаться выдрать клочья шерсти или украсть те или иные ценные предметы; представители другого пола станут с презрением убегать при появлении десоциализировавшихся особей, старшие же бабуины будут склонны демонстрировать знаки негодования.

Однако на более позднем этапе приходят в действие и формально организованные механизмы социальной коррекции, важнейшим из которых является обряд «бабуинации». Несмотря на то что когда-то зоологи назвали его по аналогии с обрядом инициации, при ближайшем рассмотрении оказалось, что сходство между двумя обрядами является крайне поверхностным. Со стороны обряд «бабуинации» выглядит чрезвычайно просто и безобидно. Бабуин, чувствующий себя социально отклонившимся, приходит – или же, что бывает еще чаще, его приводят члены того же бабуиноклана – к другому бабуину, обладающему чрезвычайно решительным видом. В течение приблизительно сорока минут отклонившийся бабуин воет, плачет, рычит, лает и урчит с различными интонациями, будучи временами прерываем субъектом «бабуинации», которого бестиарии называют «бабуином-бабуинатором». Время от времени бабуин-бабуинатор пытается отрывистыми жестами показать границу и незлобно лает на бабуина, проходящего бабуинацию, при попытке выйти за эту границу. После чего отклонившийся бабуин уходит, опустив голову, для того чтобы вернуться через неделю или две, а его место занимает другой бабуин. Любопытным образом, подобный обряд оказывается задействован даже в тех случаях, когда речь идет о таких, казалось бы, относительно частных проблемах, как стремление того или иного бабуина отказаться от социального спаривания или его неспособностью оценить коллективные символы своего стада.

К сожалению, наблюдателям так и не удалось понять, что же именно происходит при обрядах бабуинации. Основываясь на чисто внешних признаках, некоторые исследователи пытались сравнивать этот обряд с таинством исповеди, однако достаточно очевидно, что его фактическая направленность полностью противоположна. Действительно, по крайней мере в теории, исповедь основана на понятии индивидуальной совести и способности различать добро и зло – часто вопреки не только личным интересам, но и самому инстинкту самосохранения индивидуума, обнаруживающего себя в почти неразрешимом этическом конфликте с окружающим обществом. В этом смысле роль исповеди может оказаться достаточно разрушительной. В отличие от исповеди бабуинация является действием, чрезвычайно положительно направленным. Она ставит своей целью достижение максимальной социальной гармонии между индивидуальным бабуином и его стадом за счет установления полезных поведенческих запретов, не связанных с подобными этическими оценками, и устранения всего того, что отделяет того или иного бабуина – часто по причине неблагоприятной среды, в которой он вырос, – от полного соответствия нормам стада. Именно поэтому, в отличие от безжалостного исповедника, бабуин-бабуинатор обычно бывает склонен принимать позицию и интересы своего подопечного. И только если все его усилия не увенчиваются успехом, бабуинатор поднимает лапы и горестно воет. Только тогда – а такие случаи крайне редки – стадо бабуинов оказывается вынужденным применять чуть более жесткие методы социализации. Отклонившегося бабуина кладут на землю, и все стадо прыгает на нем до тех пор, пока он не будет сочтен полностью бабуинированным; после этого бабуина возвращают в стадо, хотя и – как кажется – с испытательным сроком.

На уровне фактической социальной организации социальная структура общества бабуинов не менее интересна и не менее сложно устроена. Несмотря на то что она основывается на спаренных ячейках, о которых шла речь выше, она ни в коей мере не исчерпывается ими. Эти базисные спаренные ячейки встраиваются в более сложные конфигурации, которые бестиарии обычно называют «бабуинокланами», включающие также старших бабуинов со всеми со-приданными им младшими спаренными ячейками и относящимися к ним бабуинятами, а также старшими-старшими бабуинами, в отношении которых сами старшие бабуины играют роль спаренной ячейки. Как и семьи в человеческих сообществах, такие социальные образования обычно связываются между собой пересекающимися побочными ветками, в итоге образуя сложные структуры взаимодополняющей собабуинизации, по своей графической структуре чем-то напоминающие спрута. Подобные структуры также склонны собираться для совместного уничтожения пищевых и жидкостных ресурсов в количествах, несомненно превосходящих возможности отдельных бабуинов или спаренных ячеек. В таких случаях члены бабуиноклана, судя по всему, оказываются готовыми приносить себя в жертву социальной собабуинизации, поскольку для многих из них – судя по результатам – такие сборища оказываются достаточно тяжелым бременем для общего состояния организма. Тяжелые отравления, сопровождающиеся рвотой, являются вполне обыденным последствием подобного социального самопожертвования. Впрочем, роль «бабуинокланов» и степень самоидентификации с ними отдельных бабуинов столь велики, что символическое значение подобных ритуалов многократно превосходит наносимый ими физиологический ущерб.

Еще более интересным является понятие малого стада. Каждый бабуин не только точно знает, к какой малой группе внутри стада он принадлежит; поразительным образом в отношении этой группы поведение бабуина резко меняется. В нормальной ситуации по отношению не только к людям и животным, но и к другим бабуинам чрезвычайная рациональность поведения бабуинов не оставляет места тем поведенческим особенностям, которые основаны на самоограничении в стремлении к достижению своих целей, и могли бы быть сопоставлены с человеческими этическими принципами. Однако в отношении членов малого стада подобные самоограничения неожиданно появляются. Даже имея полную возможность, бабуин не укусит члена своего малого стада без особой для себя выгоды и не украдет у него ценный для бабуинов предмет, кроме тех случаев, когда он не может добыть этот предмет другим способом. Более того, бабуин будет рад огрызнуться в защиту члена своего малого стада, хотя в большинстве случаев не вступится за него при появлении фактической угрозы. Как отмечали наблюдатели, поведение бабуинов свидетельствует о высоком уровне осознания корреляции своих действий с социальной структурой, и в первую очередь с принадлежностью той или иной особи к своему бабуиноклану и малому стаду. Так, протянув лапу, для того чтобы украсть тот или иной предмет у другого бабуина из своего малого стада, бабуин может ее отдернуть – помогая себе в этом другой лапой, – а потом долго и одобрительно себя поглаживать или гордо бить в грудь. Впрочем, поссорившись с бабуином из своей группы или же обнаружив, что в его распоряжении находится слишком ценный предмет, бабуин, вероятно, исключает его из своего малого стада, поскольку в этой ситуации действует с удивительным спокойствием или даже с ликованием бьет себя в грудь, укусив соседа или завладев находившимся у того предметом. Таковы парадоксы социального чувства бабуинов.

Именно поэтому было бы ошибкой пытаться описать бабуиноклан и тем более малое стадо в качестве однородных сообществ, члены которых склонны помогать друг другу. Нельзя сказать, что подобная помощь никогда не оказывается, и все же в абсолютном большинстве случаев такие сообщества скорее становятся полем бесконечной конкуренции как в практическом, так и в символическом планах. Так, найдя банан или корень, бабуин первым делам поднесет его к морде членов того же бабуиноклана и малого стада – и только потом уже постарается показать его всему остальному стаду. Еще в большей степени на уровне бабуиноклана и малого стада проявляется то исключительное значение, которое бабуины склонны приписывать различным бесполезным для них вещам, случайно им доставшимся. Такими вещами могут оказаться и осколки битого стекла, и выброшенная оглобля от телеги. Для максимальной сохранности подобные осколки стекла бабуин может попытаться вплести в шерсть, а оглоблю будут переносить несколько бабуинов, не расставаясь с ней ни на минуту – даже на время сна. Коровьи колокольчики бабуин не только повесит на шею, но и станет незаметно подпрыгивать, для того чтобы довести до окружающих факт обладания ими. На самом деле количество подобных предметов, по непонятной случайности ставших объектом восхищения бабуинов, чрезвычайно велико; и, как кажется, при определенных обстоятельствах почти любой предмет может оказаться объектом их гордости и почитания. Более того, парадоксальным образом, часто случается так, что чем более бесполезен тот или иной предмет для определенного сообщества бабуинов, тем больший восторг и восхищение он может вызвать и тем большую зависть будут вызывать его обладатели.

Впрочем, какими бы ни были причины, по которым тот или иной предмет оказывается значимым для социума бабуинов, оказавшись объектом их желаний, такой предмет немедленно занимает совершенно удивительное место в структуре их социума. Их обладатели могут часами рассматривать подобные предметы даже в одиночестве – состоянии, которое в иных обстоятельствах бабуинов крайне пугает, – или же, наоборот, пытаться поднести их к мордам иных особей и даже людей. Самка бабуина постарается повесить на себя наиболее ценные из осколков, находящихся в ее распоряжении, при любом сборище своего бабуиноклана. В тех же случаях, когда обладателем подобного предмета оказывается бабуин мужского пола и символическая ценность этого объекта относительно высока, некоторые встреченные им самки будут пытаться продемонстрировать его обладателю свои половые органы. Подобное поведение даже вызывает некоторое удивление. Действительно, в иных обстоятельствах самки бабуинов склонны издавать всевозможные звуки, привлекающие к ним внимание, в основном при приближении наиболее крупных и агрессивных самцов. Однако при наличии подобных ценностно маркированных предметов внимание значительной части самок переключается и на таких их обладателей, которые в другой ситуации, вероятно, этих самок бы не заинтересовали. Наконец, способность бабуинов обоего пола приносить всевозможные жертвы ради подобных предметов совершенно удивительна. Кармелиты рассказывали о многочисленных случаях гибели бабуинов при попытках кражи всевозможной утвари в монастыре или у деревенских жителей. В тех же случаях, когда те или иные относительно редкие предметы бабуинам доставались, они становились объектом восторженного – часто почти религиозного – почитания. Так, по утверждению феллахов, выкраденное у них деревянное корыто стало объектом коллективного преклонения, после чего из деревни исчезли и все деревянные ковшики, очевидно истолкованные как «малые корыта». Спаренная же ячейка бабуинов во многом выстраивает свое существование вокруг всевозможных подобных предметов, которые ее членам удалось добыть тем или иным способом.

В свете всего сказанного выше нет ничего удивительного в том, что впечатление, произведенное бабуинами на средневекового человека, было столь сильным, что и в еврейской, и в христианской, и в исламской иконографии их изображения занимают чрезвычайно заметное место, опережая большинство других животных и «чудовищ». Однако отношение к ним тех людей, которые были вынуждены сталкиваться с бабуинами в повседневной жизни, было во многом противоположно восторженным рассказам путешественников. Оставаясь равнодушными к удивительной рациональности бабуинов, их сложному символическому языку, развитому социальному чувству и многоуровневой общественной организации, крестьяне, рыбаки и монахи Кармеля были склонны приписывать бабуинам всевозможные «пороки», такие как хитрость, корысть, жестокость, беспринципность – как кажется, забывая, что они имеют дело с животными, хотя и чрезвычайно поразительными во многих своих проявлениях. Разумеется, подобное очеловечивание животных является достаточно характерным для первобытного и традиционного мышления, однако – по всей вероятности – неприязнь к бабуинам объясняется и еще одной причиной. В значительно большей степени, чем люди, бабуины казались приспособленными для выживания, их стада были прекрасно организованы, а их члены не испытывали человеческих сомнений в своей правоте. Были ли бабуины действительно лучше приспособлены для выживания, является вопросом чрезвычайно сложным. В любом случае, вероятно, именно это подсознательно ощущаемое чувство зоологического превосходства бабуинов и объясняло ту неприязнь, которую относительно быстро начинали испытывать к ним люди, оказавшиеся рядом с бабуинами.

Разумеется, подобное происхождение человеческой неприязни к бабуинам не говорит в пользу людей. В то же время справедливости ради следует сказать, что у этой неприязни были и более конкретные причины. Бабуины воровали вещи, уничтожали посевы, приставали к крестьянкам и монахиням, портили строения, повозки и всевозможные предметы – особенно те, чье назначение они были неспособны понять и чьи размеры не позволяли их украсть. К тому же, как уже говорилось, время от времени люди пытались бабуинов приручить, становясь впоследствии объектами их мстительности. И хотя, на первый взгляд, в наивности и нелепости этих попыток можно было обвинить исключительно самих людей, их неприязнь к бабуинам это только увеличивало. Многие были склонны обвинять бабуинов даже в тех бедах, которые, несомненно, не имели к ним отношения. Поэтому на протяжении веков в деревнях Кармеля – так же, как и практически всюду в Палестине – закрепилась традиция ежегодного обряда изгнания бабуинов. Два итинерария утверждают, что этот обряд проводился семнадцатого марта, однако не вполне ясно, в какой степени эти сведения могут считаться достоверными. В день изгнания бабуинов, на закате солнца, крестьяне собирались у источников и рассказывали друг другу истории про хитрость, жестокость и зловредность бабуинов и про то, как разным героям старины удавалось либо изгнать их силой, либо их перехитрить и избавить от них людей. После чего местный раввин, глава самаритянской общины, священник, шейх или даже просто староста деревни торжественно произносил: «Да никогда не придут в наши деревни бабуины, источники всех бед и злосчастий». Услышав эти слова, деревенские юноши, наряженные в маски и костюмы бабуинов, со злобными воплями убегали в лес. Следует добавить, что в двух или трех галилейских церквях до сих пор сохранились изображения Девы Марии, изгоняющей бабуинов.

Но однажды на Кармеле настал год великой смерти. По всей вероятности, ее привезли из Европы крысы, разбежавшиеся из трюмов венецианских и генуэзских кораблей, пришедших в Акру. И в Хайфе, и в рыбацких деревнях на побережье, и в пастушеских деревнях Кармеля люди умирали тысячами, друг за другом. Некоторые запирались в домах с башенками или прятались в хайфских катакомбах, но смерть настигала их и там. Многие падали на улицах; иногда умирали целыми семьями, и некому было похоронить своих мертвых. Вслед за годом черной смерти пришел год голода; и если в год крыс обезлюдели Хайфа и Акра, в год голода пустыми остались целые деревни. Так случилось, что однажды в одной из деревень староста испугался того, что все жители соберутся в одном и том же месте, и отменил обряд изгнания бабуинов. Впрочем, за годы чумы и голода большинство жителей деревни все равно погибло. Что же касается отмены обряда изгнания, то, поскольку подобное произошло впервые с самых незапамятных времен, бабуины решили этим воспользоваться. Поначалу они приходили по одному, со страхом на мордах, осторожно и хитро принюхиваясь, поселяясь в опустевших домах. Но деревня лежала перед ними, полупустая, измученная и беззащитная; сила слова отступила, а у оставшихся жителей уже не было воли сопротивляться. Потом бабуины стали переселяться целыми кланами, а люди продолжали умирать. Их трупы бабуины отдавали воронам и шакалам.

Последней в деревне осталась одна девушка, сохранившаяся в преданиях под именем Бу-Бу, но – вероятно – это не было ее подлинным именем. Черная смерть ее не тронула, но голод подходил все ближе. Она ходила по деревне и пересчитывала всех тех, с кем еще могла говорить. И с каждым днем ее счет становился все короче. Домов же, из которых доносились крики и рычание бабуинов, становилось все больше; они подходили к ней все ближе, становились наглее, и все чаще бабуины предлагали ей понюхать гнилой корень или позвенеть стекляшками, привязанными к хвосту. А потом ее счет стал совсем коротким, и она поняла, что, для того чтобы пересчитать себя, ей уже не нужно выходить из дома. Тогда углем она нарисовала на стене человека и, просыпаясь, говорила себе: «Это значит, что даже если я осталась последним человеком, это то, что я должна делать». Она все же выходила из дома, ходила по полям и оливковым рощам, искала еду. Но еды становилось все меньше, а бабуинов – все больше. Потом они принесли большое деревянное корыто и установили его посредине деревни. Новоспаренные бабуины забирались на это корыто, украсившись ленточками, осколками витражей и обрывками тканей, и громко выли. Множество бабуинов собиралось вокруг и им подвывало. Все чаще девушке стало казаться, что она забывает язык людей, и чтобы его вспомнить, она начала говорить сама с собой. Она все больше привыкала к тому, что мир вокруг нее стал стадом пляшущих гримасничающих обезьян и что ей больше не с кем поговорить. Но однажды утром она проснулась и вдруг почувствовала, что невнятные крики, рычание и всхрюкивания бабуинов стали ей понятнее. И тогда она сказала себе, что понимает их язык. Они называли ее Бу-Бу.

Поначалу ей стало страшно, но потом она сказала себе, что это должно было случиться и что теперь ей не будет так одиноко. Проходили недели, и она понимала все больше – не только такие простые слова, как «еда», «дай», «хочу» или «сюда», но и более сложные конструкции, связанные с отношениями в стаде, и даже научилась отличать друг от друга разные малые стада и разные типы ленточек, привязываемых к хвостам. Но это не сделало ее менее одинокой, потому что ни о чем из того, что для нее было важным, ей все равно было не с кем поговорить. И чем лучше она понимала язык бабуинов, тем острее ощущала, что для всего того, что было для нее значимым, в языке бабуинов не было слов. Поначалу она даже попыталась объяснить им смысл и назначение тех вещей, которые бабуинам удалось добыть, но они отмахивались от нее со смесью скуки и презрения. А потом еда незаметно кончилась; ее не осталось ни в подвале, ни в полях, ни в оливковых рощах. И тогда Бу-Бу стала менять свое время, которое у нее теперь было в изобилии, на еду, которая была у бабуинов. Она делала для них дырки в крышах, оборачивала сырую рыбу в водоросли, раскрашивала ворованные оглобли и даже научилась привязывать ленточки и кусочки витражей к хвостам и вплетать их в шерсть. Бабуины продолжали хихикать и гримасничать у нее за спиной, предлагали ей самую тяжелую и неожиданную работу, но – вероятно, будучи, как ей казалось, все же добрыми существами – они всегда оставляли ей немного еды и не давали умереть. Она постепенно все больше исполнялась чувством благодарности.

А потом произошло чудо. Один бабуин – правда, несколько уродливый по меркам бабуинов – согласился с ней спариться. Бу-Бу была уверена, что это случайность и что на следующий же день он перестанет ее узнавать, но все равно это было чудом, потому что таким образом ее – хотя и косвенно – немножко принимали в стадо. Но, как оказалось, запас невероятных чудес все еще не был исчерпан. Прошло немного времени, и ее бабуин согласился переехать к ней в дом. Она проделала несколько дыр в крыше – для дождя и солнечных лучей, – разбросала по всему дому гнилые коряги, заготовила и обернула в водоросли множество сырой рыбы. Впрочем, члены и клана, и малого стада выбравшего ее бабуина продолжали относиться к ней настороженно и немного презрительно. Но на фоне уже произошедших чудес все это казалось мелочами и Бу-Бу была почти счастлива. Разумеется, бабуины временами щипали и кусали ее, а ее бабуин снова и снова с надеждой проверял, не начнет ли она обрастать шерстью. Однако раз от раза его взгляд становился все разочарованнее и злее. Чувство вины охватывало Бу-Бу, и каждое утро она проверяла, не прорежется ли шерсть, но тщетно. Ей было больно, отчаянно стыдно, но с позором своего тела она ничего не могла поделать. Похожим образом обстояло дело и с теми коллективными навыками, которые требовались для того, чтобы быть частью стада. Довольно быстро она научилась есть руками, а потом уже и без помощи рук, но обломки мозаик и витражей вываливались у нее из волос, как бы туго она их ни заплетала, и за много месяцев она так и не научилась с упоением похрюкивать, когда грызла гнилые корни. С утра до вечера Бу-Бу старалась этому учиться, но получалось у нее плохо. Она понимала, что любой другой бабуин давно бы выгнал ее из дома, и каждое утро мысленно благодарила его за понимание и его удивительное, почти не знающее границ долготерпение.

Однако и долготерпению ее бабуина настал предел, и тогда с чувством глубокой благодарности – и столь же глубокой ненависти к себе – она пошла на встречу с тем, кого, как уже говорилось, средневековые итинерарии именовали неуклюжим латинским словом «бабуин-бабуинатор», но которого она мысленно – с восхищением и благодарностью – называла воспитателем. К счастью, не будучи связанной с «образованной средой» в своей предыдущей жизни, до этого она не слышала подобных названий и хотя бы в этом смысле была свободна от ложных представлений и предрассудков, которые могли бы ей повредить. Поэтому во время первых же встреч она была поражена его глубоким пониманием, искренним сочувствием и состраданием. Всеми своими жестами воспитатель показывал ей, что она не единственная на этом свете и, более того, даже не первый в его жизни пример бабуина с физическими и поведенческими отклонениями, который – тем не менее – имеет все шансы стать полноправным членом своего стада. Еще больше ее трогало понимание ее бабуина и их малого стада. Не требуя почти ничего взамен, ее бабуин был готов жертвовать самые длинные бананы и самые гнилые корни, которые она относила в качестве платы воспитателю, а самки из ее малого стада провожали ее до самого дерева воспитателя, а потом выслушивали ее восторженные рассказы. Она чувствовала, как раз от раза она становилась все большим бабуином.

И все же в ее случае, вероятно, помощи бабуинатора было недостаточно. Она научилась вилять телом при ходьбе, часами рассматривать осколки мозаик, грызть коряги, довольно и без всякого притворства урчать, но шерсть так и не росла. Это было ужасно. Чувство удушающей неизбывной наготы и стыда перед ее бабуином, их малым стадом, ее бабуинатором – всеми ними, потратившими на нее столько усилий и терпения, – постепенно стало невыносимым. Что же касается ее бабуина, то к чувству стыда прибавилось еще и острое чувство вины. Бу-Бу понимала, что должна быть неотъемлемой частью единой с ним спаренной ячейки, но со своим гладким, как тряпка, телом она не могла об этом даже и мечтать. Ей стало казаться, что как бы она ни старалась, ей никогда не стать бабуином. Мысль о том, что вместо нее он мог бы найти настоящую самку с длинной шерстью, которой бы не потребовалось учиться повизгивать, урчать и украшать себе хвост, стала для нее невыносимой. Несколько раз она погружалась в непроглядные мысли о необходимости освободить его от себя, но не могла придумать ни одного практически осуществимого способа. И тогда она поняла, что именно ей следует делать.

На следующей встрече Бу-Бу сказала своему воспитателю, что ей может помочь только принудительная бабуинация. Он одобрительно рыгнул, показывая всем своим видом, что давно уже пришел к этому выводу, но надеялся, что и более мягкие средства смогут помочь. То же самое она сказала своему бабуину, и он тоже обреченно кивнул. Она была безумно благодарна ему за согласие. Когда ее разложили на солнце, он даже прыгнул на нее первым, и только вслед за ним тяжело запрыгало все стадо. В эти секунды, пока боль еще не затопила сознание, Бу-Бу была счастлива – счастлива, как никогда в жизни. Она думала о том, что несколько сломанных костей и отбитые внутренности – это разумная – да, практически, минимально возможная – цена за то, чтобы наконец-то стать настоящим бабуином. Она не смогла больше бегать, но это было и не нужно. Зато с этого дня она начала воспринимать все иначе. Все, что являлось нормальным для бабуинов, ей стало казаться естественным, само собой разумеющимся и даже в большинстве случаев единственно разумным. Отклонение же от нормы стада теперь представлялось ей своего рода уродством – впрочем, уродством, иногда достойным жалости. В глубине души она, конечно же, ощущала, что не вполне является урожденным бабуином, но обычно ей удавалось ускользать от этого понимания. Шерсть у нее так и не стала расти, но постепенно все научились ей это прощать и до конца ее жизни делали вид, что у нее просто короткий белесый мех, невидимый на солнце. Когда Бу-Бу думала о великодушии своего стада, оно трогало ее до слез. Впрочем, она была вознаграждена и еще в одном. Дети бабуина от нее не только выросли полноправными членами их стада, но и стали предками многих из тех, кого сегодня можно ошибочно принять за людей. В каком-то смысле они стали предками нового вида, но Бу-Бу, разумеется, не дожила до того, чтобы его увидеть. И тем не менее, несмотря на некоторый стыд за неизгладимые следы человечности, современным бабуинам именно ее следует почитать в качестве своего предка.

Сказка пятая. О любящем и любимом

Среди сказок «Тысячи и одной ночи» есть одна, чье название – «О любящем и любимом» – гораздо лучше подошло бы, пожалуй, размышлениям о платоновских диалогах, но в качестве названия восточной сказки выглядит довольно странно. Вероятно, именно поэтому ее часто упоминают как «Сказку об Азизе и Азизе» – несмотря на то что в самом тексте подобного заголовка нет. Впрочем, на первый взгляд, вопрос о том, что же странного в этом названии, тоже способен несколько озадачить. И все же ответ на него достаточно ясен. Названия историй «Тысячи и одной ночи» обычно чрезвычайно конкретны. Они отсылают к именам героев – например, Тадж аль Мулуку, Синдбаду-мореходу или Нур ад-Дину – или же к не названным по имени, но вполне однозначно описанным купцам, старцам, коварным визирям, наивным принцам, прекрасным принцессам, цирюльникам, невольницам, портным, надсмотрщикам или любителям гашиша. Истории же, в свою очередь, рассказываются именно как истории этих героев и не претендуют на чрезмерную форму общности. В данном же случае общность заложена в самом названии, и общность эта не социального, а скорее философского свойства. Одной из причин этой странности является, вероятно, тот факт, что исторически рассказ «О любящем и любимом» связан не со Средним Востоком, а со Средиземноморьем. Действительно, несмотря на то что в большинстве сказок «Тысячи и одной ночи» место действия обозначено вполне однозначно, есть и такие сказки, действие которых происходит в некоем условном воображаемом пространстве. Однако, парадоксальным образом, сказочность этого пространства часто тоже является иллюзией, и характерные приметы того или иного города позволяют с высокой степенью достоверности установить место действия этих историй. Как убедительно показали ученые, в сказке «О любящем и любимом» характерные приметы городского пейзажа позволяют с достаточной уверенностью утверждать, что местом ее действия – и, вероятно, местом создания некоей первичной версии этой сказки – является средневековая Хайфа.

Это была уже иная Хайфа, нежели та, о которой шла речь в двух предыдущих историях. В 1265 году Хайфа крестоносцев была захвачена Бейбарсом Мамлюком, значительная часть населения изгнана, и за несколько последующих десятилетий город очень изменился. Но дело не только в тех изменениях, которые претерпел город. Помимо этого, и сама история, которая произошла в Хайфе и в достаточно отрывочной форме была описана в нескольких документах того времени, в повести «О любящем и любимом» – в процессе редактирования, переосмысления и благодаря различным компиляциям – изменилась почти до неузнаваемости. Именно поэтому мне бы хотелось очистить эту историю от всевозможных фольклорных и сказочных наслоений и изложить ее так, как она – судя по сохранившимся документам – запомнилась ее непосредственным участникам и свидетелям. Разумеется, и в этом случае сохраняется вероятность того, что воспоминания свидетелей могут не во всем соответствовать происшедшему, однако, как кажется, анализ этих воспоминаний все же является наиболее достоверным способом восстановить историческую истину. Соответственно, дальнейшее изложение будет следовать сохранившимся городским документам и некоторым текстам, которые впоследствии оказались в Египте. В случае же разночтений между текстами – а в данном случае между различными документами действительно существуют разночтения – придется с некоторым разочарованием признать, что далеко не во всех своих деталях эта история может быть полностью реконструирована.

В своей сказочной форме она начинается с чрезвычайно искусного изображения газели на ткани. «Да будет прославлен Аллах, обучающий человека тому, что он не знал», – гласит повесть «О любящем и любимом»; и принц Тадж аль Мулук просит ее героя рассказать о том, «что же произошло у него с владелицей этой газели». На самом же деле, разумеется, не было не только никакой газели, но, вероятно, и Тадж аль Мулука. Прототип этой истории по имени Юсуф – впрочем, описанный в сказке под именем Азиз – родился в Хайфе в конце тринадцатого века в достаточно обычной, хотя и зажиточной купеческой семье. Впрочем, уже в юности он отличался поразительной красотой. Повесть «О любящем и любимом» не называет имени его отца, но городские бумаги сообщают, что его звали Авраам ибн Дауд – иначе говоря, Авраам сын Давида – из числа немногочисленных еврейских семей, которые оставались в Хайфе в те времена. Вместе с Юсуфом росла и его двоюродная сестра, дочь покойного брата Авраама; ее мать тоже умерла. Повесть называет ее Азизой, хотя на самом деле двоюродную сестру Юсуфа звали Эстер. Эстер была девушкой застенчивой, немного странной и мечтательной. Повесть «О любящем и любимом» утверждает, что Юсуф и Эстер с детства спали в одной постели, однако никаких документальных подтверждений этому утверждению найти не удалось. В то же время сохранилось упоминание о том, что с самого детства Авраам ибн Дауд планировал брак Юсуфа и Эстер и даже было назначено время для того, чтобы написать брачную запись. Однако обстоятельства сложились несколько иначе и внесли изрядную неразбериху в изначальные планы. Семья ибн Дауда жила с восточной стороны города, у подножья горы, и в узких переулках у моря Юсуф оказывался крайне редко. Поэтому, оказавшись однажды в лабиринте приморских переулков, он быстро потерялся и несколько испугался. Дело в том, что, хотя Юсуф отличался исключительной красотой, характером он был осторожен и даже несколько пуглив. Он предусмотрительно разостлал платок, чтобы не испачкать новую одежду, и сел на ступеньку; от растерянности по его щекам градом катился пот. Но протереть пот ему было нечем, поскольку на своем платке Юсуф уже сидел.

И вдруг почти прямо ему в руки упал белоснежный платок, надушенный мускусом, с изображением газели, вышитым на платке шелком и украшенным червонным золотом. Юсуф поднял глаза и увидел в окне девушку, чьи глаза показались ему глазами газели. Ее лицо светилось на солнце. Девушка же, в свою очередь, внимательно посмотрела на Юсуфа, потом исчезла в темноте комнаты и затворила окно. Юсуф же долго сидел под ее окном, наполняясь удушающим чувством своей неполноты и пульсацией слепящего желания. Она была так близко – и бесконечно недосягаема. Но делать было нечего, и, когда начало смеркаться, Юсуф понуро отправился домой. Он проплутал по городу большую часть вечера и вернулся домой в запыленных одеждах и смятенных чувствах. Эстер заметила его странный вид, и ее сердце наполнилось сочувствием и болью. «О, сын моего дяди, – сказала она, – расскажи же мне, что с тобою произошло». Юсуф рассказал ей о том, как встретил незнакомую девушку с глазами газели и лицом как солнце, и разрыдался. «Что же мне теперь делать, о дочь моего дяди?» – спросил он. Эстер опустила глаза. «О, сын моего дяди, – ответила она, подумав, – если бы ты потребовал мой глаз, для тебя я бы вырвала его из глазницы. Так что я помогу тебе. Она говорит с тобой знаками, но это знаки и моего сердца. Упавший платок означает, что, увидев тебя, ее сердце упало к тебе навстречу; закрытое же окно значит, что без тебя темно у нее на душе. Так что, о сын моего дяди, собери свое мужество, ступай завтра на то же место и терпеливо жди – потому что любящие склонны к самопожертвованию, – и желания твои сбудутся». Она опустила глаза; а сердце Юсуфа наполнилось надеждой и ликованием. Зашла луна, и взошло солнце. Юсуф выспался, плотно поужинал и позавтракал, а наутро вернулся в приморские переулки – туда, где был слышен дальний шум воды.

Вернувшись наутро в переулки у моря, Юсуф долго сидел около дома незнакомой девушки, но потом – опасаясь привлечь к себе внимание – начал кругами ходить по переулкам, раз за разом возвращаясь к дому девушки, прекрасной, как лань. Иногда эти круги были большими, иногда – совсем маленькими. Потом недалеко от дома девушки он нашел лавку еврея-красильщика, которая была закрыта, потому что была суббота, и присел на порог отдохнуть. «Эстер меня обманула», – злобно пробормотал Юсуф и погрузился в размышления; потом все же поднялся и стал снова ходить кругами. Постепенно он настолько устал, что больше не мог ходить, и опять уселся напротив дома девушки. И вдруг, когда он совсем уже потерял надежду, окно открылось, и на секунду глаза Юсуфа встретились с глазами обладательницы этой газели. Но девушка ничего не сказала, только положила палец в рот, потом прижала два пальца к груди и указала ими на землю. Окно закрылось. Вернувшись домой, Юсуф неистовствовал. «И это – то исполнение моих желаний, которое ты мне обещала?» – кричал он на Эстер, и скулы его раздувались от негодования. «Клянусь Всевышним, – сказала Эстер, – ты ведешь себя как влюбленный. Но если бы я могла выходить из дома, я бы свела тебя с ней». И она заплакала. «Платок, – объяснила Эстер потом, – означает привет любящему от любимого. То, что эта женщина положила палец в рот, означает, что теперь ты у нее в самой глубине души и тела. А два пальца, прижатые к груди и опущенные к земле, приказывают тебе прийти на то же самое место через два солнца, чтобы прекратить ее душевное смятение. Приди же через два дня, чтобы она смогла удостовериться в твоем постоянстве, и исполнятся твои желания».

Обе эти ночи Юсуф почти не спал от нетерпения, а все эти дни отказывался от еды, так что Эстер почти заставляла его есть. «Клянусь Всевышним, – сказала она снова, – ты ведешь себя как влюбленный». Теперь она плакала так много, что ее глаза стали красными от слез, а веки распухли. Утром третьего дня Юсуф вернулся под окно незнакомой девушки. На этот раз окно открылось довольно быстро, и, завидев его, девушка вернулась с целым множеством предметов. Она раздвинула пальцы и ударила себя по груди, после чего выставила зеркало из окна, опустила в кошель из ткани и помахала красным платком, потом показала ему горшок с цветами, наконец убрала зеркало, свернула платок, опустила волосы на глаза и наклонила голову. Когда Юсуф вернулся домой, Эстер все еще плакала. «Почему же ты не удовлетворил с нею свою страсть?» – спросила она. Услышав ее слова, Юсуф наполнился горечью и рассвирепел. «Не смей насмехаться надо мной», – закричал он и ударил Эстер с такой силой, что, падая, она стукнулась головой о косяк и рассекла себе лоб. Юсуф увидел, что по лицу Эстер потекла кровь; она же взяла платок и стерла кровь и перевязала голову повязкой. «Клянусь Всевышним, – повторила она, – ты ведешь себя как влюбленный». «И что же я теперь должен делать?» – спросил Юсуф и рассказал Эстер о непонятных знаках девушки. «Зачем она это делает?» – спросил он. «Она проверяет, правда ли ты влюблен, – улыбнувшись, ответила Эстер. – Потому что, если бы ты был и вправду влюблен, тебе был бы понятен язык любви. Но раз он тебе непонятен, значит, ты не так влюблен, как ты думаешь». Ее лицо посветлело, и она продолжила утешать Юсуфа.

«Что же тебе непонятно в ее знаках?» – спросила Эстер. «Ничего», – ответил Юсуф. «Это же так просто, – объяснила она. – Зеркало означает солнце. Когда оно зайдет, приходи к лавке красильщика недалеко от ее дома, и там тебя встретит посыльный. Посыльный проведет тебя в сад, жди ее терпеливо и не засыпай. Будь радостен, о сын моего дяди, – добавила она, – потому что сегодня твои желания сбудутся». Эстер помогла Юсуфу вымыться, принесла еды, нарядила его в самые прекрасные одежды и до самого его ухода развлекала и утешала его рассказами. Когда же солнце стало близиться к морю, Юсуф встал и снова направился в прибрежные переулки. Около лавки красильщика его встретила невольница; она отвела Юсуфа в сад, провела в большой шатер и, показав на горящий золотой светильник, столь же бесшумно исчезла. Шатер был устлан шелковыми коврами, расшитыми серебром и золотом, а в его центре находился фонтан с различными удивительными изображениями, смысл которых остался Юсуфу непонятным. Рядом с фонтаном была расстелена огромная скатерть, уставленная всевозможными яствами, и стоял хрустальный кубок, украшенный золотом. На большом фарфоровом блюде посреди скатерти были разложены поджаренные куски мяса и четыре курицы; на другом же блюде – гранаты и финики, фиги и виноград, лимоны и апельсины. На меньших тарелках Юсуф нашел халву, шербет, баклаву, кнафе, нугу, рахат-лукум и другие пряности и даже гранатовые зерна. После нескольких дней недоедания в нем пробудился необоримый аппетит, так что Юсуф съел и мясо, и курицу, и финики, и фиги, и апельсины, и виноград, и другие фрукты, и много халвы, и шербет, и баклаву, и что-то еще, и пил много вина из хрустального кубка – пока наконец не уснул беспробудным сном.

Юсуфу снилось, что он идет по бесконечной равнине и вдруг видит рощицу и постепенно углубляется в нее. Во сне, погрузившись в заросли, Юсуф обнаружил толстый корень и зачем-то начал его окапывать и очищать от земли. Но расчистив пространство вокруг корня, он наткнулся на огромное медное кольцо, дернул его на себя, и оказалось, что кольцо прикреплено к деревянной двери. Дверь тут же открылась, а за ней обнажились ступени, уходящие в глубь земли. Юсуф начал спускаться по ступенькам, пока не оказался в длинном коридоре; пройдя же по коридору, он вышел к огромному дворцу необыкновенной красоты с высокими окнами и каменными колоннами. Вокруг дворца цвели невиданные цветы всевозможных оттенков розового и голубого и пели диковинные птицы. Из дворца навстречу ему вышла прекрасная девушка с высокой грудью, розовыми щеками и мягкими боками. Девушка была столь красива, что у Юсуфа захватило дыхание, и он подумал, что такой прекрасной девушки он еще никогда не видел. «Человек ты или джин?» – спросила его девушка со страхом; «На глазах и на голове, – ответил Юсуф, – я человек». Он объяснил, что шел по равнине, а потом зашел в рощицу и, обнаружив корень, начал копать, пока не оказался возле дворца. Девушка с облегчением вздохнула и провела его во дворец, где стояла мебель столь роскошная, какой он тоже никогда не видел; там были и огромные столы из жемчуга, окаймленные золотом, и маленькие столики из яшмы, и драгоценные блюда, наполненные фруктами, и подсвечники с огромными алмазами. Девушка пропустила его перед собой, и они прошли по длинной галерее, а потом она открыла высокую сводчатую дверь, за которой в огромной зале Юсуф увидел еще сорок прекрасных девушек; и каждая их них не уступала по красоте первой. У всех них были прекрасные насурьмленные глаза, и все они были одеты в тончайшие наряды из шелка.

«Приют тебе, владыка, – сказали девушки Юсуфу, – приказывай нам по своему усмотрению». «Кто вы?» – спросил Юсуф. «Мы принцессы, – ответили прекрасные девушки. – Когда-то мы жили в роскошных дворцах, и у каждой из нас было множество слуг и рабов, и мы ни в чем не нуждались. Но нас всех похитил могущественный джинн, и теперь мы живем в этом подземном дворце и не видим солнечного света. Наш муж-джинн приходит к нам только раз в пятнадцать дней, а в остальные дни мы не знаем ничьих ласк, кроме ласк друг друга. Поэтому ты можешь оставаться у нас четырнадцать дней, а потом уходи, потому что придет наш муж; когда же он уйдет, возвращайся, потому что тогда мы снова сможем принадлежать тебе». Когда Юсуф услышал эти слова, его сердце наполнилось радостью. Девушки провели его в огромную баню с потолком из резного камня, где стоял золотой стол со всевозможными яствами на драгоценных тарелках, и дали ему напиться сахарной водой. Потом они вымыли его тело, растерли ноги, уставшие от хождения по роще, и переодели Юсуфа в роскошные одежды с серебряной каймой с драгоценными камнями и чудесными животными, вышитыми на ткани. Девушки накормили его самой роскошной и обильной едой, какую он только видел в жизни, и напоили вином столь изобильным, что чаша только и успевала переходить из его рук в руки девушек и обратно. И тогда та, что его встретила, снова сказала ему, чтобы он приказывал им по своему усмотрению; и Юсуф выбрал ту из них, что показалась ему прекраснее других, и провел с нею ночь, которая показалась ему лучше всех ночей, которые он проводил с женщинами.

Наутро они снова накормили его изобильнейшими и прекраснейшими яствами, и снова напоили вином без недостатка, и Юсуф выбрал другую девушку, потому что сегодня именно она показалась ему самой прекрасной, и провел с нею ночь еще приятнее первой. На третий же день, поразившись тому, что не испытывает ни малейшей головной боли, Юсуф снова ел яства прекрасные и изобильные, и пил вино тонкое и неисчерпаемое, и выбрал третью девушку, и провел с нею ночь еще приятнее двух предыдущих. Так Юсуф жил у девушек день за днем и ночь за ночью; его лицо постепенно становилось круглым и довольным, а тело начало лосниться. Еда же становилась все более обильной, а вино не иссякало; но когда он провел ночь с четырнадцатой девушкой, они встали кругом вокруг Юсуфа и сказали ему: «О наш повелитель, близится четырнадцатый день; скоро появится страшный джинн, и нам нужно будет тебя спрятать». Девушки спрятали его в сундук и прикрыли сундук коврами, и только успели они закончить свое дело, как появился джинн. Во сне лицо джинна казалось хищным и безобразным и внушало ужас; в руках он держал кривой меч, а его ноздри изрыгали пар. Джинн был похож на безобразное животное; как только он появился, он сразу же начал принюхиваться, а принюхавшись, зарычал. «Кто был в моем доме?» – закричал джинн, продолжая принюхиваться; и так, ведомый своими ноздрями, он подошел к сундуку, сорвал ковер, открыл крышку и вытащил Юсуфа. «Что ты здесь делаешь? – взревел он. – Как ты посмел забраться к моим женам?» – а взревев, джинн бросил Юсуфа на пол и своим кривым мечом отрубил Юсуфу правую руку. «Что ты здесь делаешь?» – взревел он снова и отрубил Юсуфу левую руку. Потом он отрубил Юсуфу правую ногу и левую ногу; но, пока он думал, что бы еще отрубить Юсуфу, Юсуф в ужасе проснулся и, истекая потом, обнаружил, что спит на земле, а тем временем взошло утреннее солнце.

Юсуф проснулся от жара солнца, и обнаружил, что спит на земле, без всякой подстилки и подушки, на незнакомой улице. Проснувшись же окончательно, он обнаружил у себя на животе финик, палочку для таба, соль и уголь. «О сын моего дяди, – сказала Эстер Юсуфу, когда он вернулся домой, – ты охвачен любовью, и Всевышний был к тебе милостив, внушив любовь к тебе той, кого ты любишь. Я же плачу от разлук с тобой. Кто меня обвинит, и кто меня оправдает?» Но потом она сняла с Юсуфа одежду и воскликнула: «Клянусь Всевышним, это запах не того, кто был со своей любимой, но того, кто уснул посреди улицы». «Долго ли еще вы обе будете надо мной насмехаться?» – закричал Юсуф с яростью и пнул блюдо с едой, которое протянула ему Эстер, так что блюдо упало и разбилось, а еда рассыпалась по комнате. «Ты ведешь себя как влюбленный», – снова сказала она. Юсуф рассказал ей обо всем, что произошло, умолчав только о своем сне. «Эти знаки еще проще –, ответила Эстер, – но они наполняют заботой мое сердце. Палочка для таба, – объяснила она, – означает, что ты пришел, но сердце твое отсутствовало, и поэтому ты уснул. Оставив тебе финик, она говорит: “Не причисляй себя к влюбленным, потому что любовь сладка как финик, и если бы ты любил, твое бы сердце горело и ты бы не уснул”. Соль значит, что во сне ты стал похож на скверную еду, которую нужно посолить, чтобы она стала съедобной. Уголь же значит: “Очерни Всевышний твое лицо”». Тогда Юсуф зарыдал и начал бегать по комнате. «Эта женщина, – сказала Эстер, – меня пугает. Она очень сильно превозносится над тобой и торопится тебя обвинить. Но и ее любовь лжива, потому что, если бы она тебя любила, она бы просто тихо тебя разбудила, увидев, что ты уснул. Но она предпочла тебя унизить. Я боюсь, что она причинит тебе зло».

«Клянусь Всевышним, – закричал Юсуф, – она права, потому что я уснул, а влюбленные не спят. Что же я теперь должен делать?» «Возвращайся на то же место сегодня ночью, – ответила Эстер. – А пока поспи». Когда день стал темнеть, она разбудила Юсуфа, помогла ему вымыться и одела его в прекрасные одежды. Юсуф пришел в сад и увидел в шатре всё те же ковры, те же блюда и те же напитки. Поначалу Юсуф старался о них не думать, но потом все же повернулся поближе к блюдам. Он начал есть кур и мясо, фиги и апельсины, халву и кнафе и еще выпил много шафранной подливки, которая пришлась ему по вкусу, и пил эту подливку, пока не наполнился ею до отказа. И тогда он уснул, а проснувшись, снова нашел себя посредине улицы, а на животе у него лежали нож и мелкая монета. Вернувшись, он начал бранить Эстер. «Ножом и монетой, – ответила она, – эта женщина говорит тебе: “Клянусь своим глазом, если ты уснешь еще раз, я тебя зарежу. Разве ты тот, кто читал мои знаки?”». Но Юсуф был упрям. Он снова выспался, вымылся, переоделся в еще более прекрасные одежды, а Эстер плотно накормила его за два часа до выхода. «Мое сердце в страхе за тебя», – сказала она ему, прощаясь. На этот раз Юсуф старался смотреть не на еду, а на горящий светильник, и больше не спал; в третью четверть ночи появилась эта женщина, и они удовлетворили желание тела. Она называла себя Азиза. Ее тело было прекрасно и горело страстью. Но когда они проснулись, Азиза вынула еще один платок с изображением газели, вышитым золотом и серебром, с жемчужным обручем удивительной красоты, обвивающим шею газели, и протянула ему. С недоумением Юсуф взял в руки платок с газелью, а Азиза с недоумением смотрела на его недоумевающий взгляд.

«Что же я теперь должен делать?» – спросил он Эстер. «Если эта женщина снова покажет тебе изображение газели, – сказала она, – возьми в руки светильник и протяни его ей». Так оно и произошло. На этот раз Азиза пришла раньше, во вторую четверть ночи, и когда они удовлетворили телесный голод, она в ожидании посмотрела на Юсуфа. Он же, следуя указаниям Эстер, подошел к светильнику, поднял его и протянул Азизе. «На голове и на глазах! – воскликнула Азиза в ужасе. – Кем она тебе приходится?» «Кто?» – спросил Юсуф с недоумением. «Та, чье сердце кровоточит», – ответила она. «Это моя двоюродная сестра», – ответил Юсуф. «И она знает о нас?» – спросила Азиза. Юсуф кивнул. «Это она объясняла мне твои знаки», – сказал он. «На рогах этого ифрита!» – воскликнула Азиза. – Если бы я это знала, я бы не подпустила тебя к себе. А теперь уходи и пришли ее завтра вместо себя. И если не пришлешь, то больше никогда не приходи и сам».

«Я больше никогда ее не увижу, – закричал Юсуф и набросился на Эстер с бранью. – Почему ты приказала мне протянуть ей этот светильник?» «О сын моего дяди, – ответила Эстер, – ты же знаешь, что, если бы я могла выходить из дома, я бы давно вас свела, – и она снова заплакала. – Да будут счастливы счастливые, – продолжила Эстер, – но что же делать тому, чье сердце истекает болью и одиночеством? Кто меня обвинит, и кто меня оправдает? Хорошо, я сделаю, как ты просишь, – сказала она наконец, – и схожу к ней сегодня вечером». Она переоделась невольницей и вечером незаметно ускользнула из дома. «Это ты объясняла ему мои знаки?» – с гневом набросилась на нее Азиза, когда Эстер вошла в сад. «Я», – ответила Эстер, и Азиза прижала ее к себе. «Вот у кого была вторая половина этой газели», – прошептала она с нежностью. С тех пор, как и прежде, Азиза иногда позволяла Юсуфу приходить к себе, но еще чаще она виделась с Эстер. «Что же может их связывать?» – недоумевал Юсуф.

Тем временем телесная страсть к Азизе разгоралась в нем все сильнее. И тогда она сказала Юсуфу: «Клянусь Аллахом, ты должен жениться на Эстер, и вы сможете поселиться у меня, потому что ты арендуешь у меня полдома в Яффе. А иначе я больше не стану тебя видеть, потому что мне дорого мое доброе имя». Поначалу Юсуф опечалился, подумав о том, что ему придется жениться на девушке худой, мечтательной и с грустными глазами, тем более что – после того как с Азизой сложилось все столь удачно – он начал считать приснившийся ему сон пророческим, а Азизу – одной из тех сорока женщин, которые были суждены ему в ближайшее время. Но потом Юсуф вспомнил, как удачно все устроила Эстер в истории с Азизой и что без нее он скорее всего Азизы бы не получил. Тогда он подумал, что если Эстер и дальше будет помогать ему искать других женщин, то и она может оказаться полезной; тот же факт, что он женат, поможет ему избавиться от их последующих притязаний. Юсуф пошел к своему отцу, Аврааму ибн Дауду, и спросил его, скоро ли они с Эстер напишут брачную запись. От этих слов возрадовалось сердце Авраама, потому что он обещал своему покойному брату, да будет благословенна его память, выдать его дочь за своего сына и то же самое он обещал покойной жене своего покойного брата, да будет благословенна память их обоих. Повесть «О любящем и любимом» рассказывает, что, когда подошел день, назначенный для написания брачной записи, в доме ибн Дауда вымыли мраморные полы, разостлали ковры, завесили стены тканями, вышитыми золотом, и поставили по комнатам все, что необходимо – и халву, и баклаву, и блюда со сластями. Помимо этого повесть сообщает, что в день свадьбы у них в доме собрались эмиры, вельможи, военачальники, богатые купцы, и ели все эти кушанья, и много радовались, – но это сообщение, вероятно, следует счесть несколько преувеличенным, поскольку ни эмиров, ни вельмож в Хайфе тех времен не было, да и скорее всего и в любом другом месте они бы не пришли на свадьбу сына купца.

Уехать из родительского дома оказалось сложнее, поскольку нарушало обычай, но Юсуфу и Эстер удалось сделать и это; из Хайфы они переехали в Яффу и поселились в доме Азизы. Юсуф чаще спал с Азизой, с Эстер же гораздо реже; когда он уходил, невольницы Азизы присматривали за подступами к ее дому. Азиза обращалась к Эстер знаками, и Эстер ей отвечала; потом она обращалась к Азизе, и Азиза ей отвечала. Юсуф много ел, еще больше пил; иногда он кричал на них, немного бил, даже проклинал их и требовал от Эстер найти ему еще женщин; время от времени надолго пропадал. Но потом он успокаивался, потому что его жизнь была сытной и спокойной. Так что постепенно Юсуф располнел и начал лосниться; а Эстер была как тень, и только когда она оставалась с Азизой, она наполнялась жизнью. Но потом все изменилось.

«Зачем он нам нужен?» – спросила как-то Азиза, прижимая ладони к плечам Эстер; «Он наш муж, – ответила Эстер, – и к тому же он сын моего дяди». – «Так ты его больше не любишь?» – спросила Азиза осторожно. «Нет, – ответила Эстер очень грустно, – а ты?». Азиза не ответила, но глаза ее просияли. Когда Юсуф вернулся домой, он выглядел еще прекраснее, чем обычно; он был сытым и счастливым, как никогда; мышцы его раздувались, а щеки сияли. Эстер и Азиза накормили его и налили вина, и бокал только успевал переходить из рук в руки. Когда же он уснул, Азиза позвала невольниц, и вместе они привязали Юсуфа к столу, а потом Азиза достала тот нож, который когда-то оставила на груди Юсуфа. Но, покрутив нож в руках, она передумала и отложила его в сторону; потом, знаком приказав рабыням сесть Юсуфу на ноги, сама села ему на плечи и, обмотав веревку вокруг горла, душила его до тех пор, пока голова Юсуфа не упала набок. В полусне и полуагонии Юсуф вздрагивал, задыхался, вырывался и хрюкал, а Эстер придерживала его за руки и грустно на него смотрела.

Так Азиза и Эстер стали жить вместе. Они радовались солнцу и еще больше радовались высокому голубому морю. Единственная проблема была связана с телом. Задушив Юсуфа, они обе вдруг обнаружили, что все еще его любят, и поэтому Эстер и Азизе захотелось, чтобы он продолжал оставаться с ними. Но одновременно оказалось, что Юсуф вызывает у них такое раздражение, что поначалу они даже собирались его съесть. И все же по здравом размышлении они пришли к выводу, что это желание является диким. «К тому же он наш муж, – сказала Азиза, – и нам следует с ним жить, пока он не даст нам развод». Поэтому они положили труп Юсуфа в подвал, выбрав самый дальний и холодный угол; иногда же, соскучившись по нему, они доставали его из подвала, наряжали в свежие одежды, ласкали его и укладывали рядом с собой во время еды. Они говорили от его имени и читали от его имени стихи. У знакомых портных они заказывали для Юсуфа одежду, а жителям Яффы, которые практически его не знали, не было до его судьбы никакого дела. Родителям же Юсуфа Эстер написала, что он уехал в далекие страны с караваном, но, будучи хорошим мужем, регулярно дает о себе знать и у него все хорошо. Как и положено женщинам, они мало выходили из дома, любили друг друга и жили счастливо, пока одна из невольниц случайно не рассказала знакомым, что ее хозяйки держат в подвале «мертвое тело», с которым иногда разговаривают и даже обедают. На следующее же утро разъяренная толпа с оружием и кольями ворвалась в дом к Азизе, нашла тело Юсуфа и на месте забила до смерти не только обеих женщин, но и невольниц Азизы. Еще некоторое время разъяренные жители города волокли по земле их тела, вычерчивая вдоль улиц широкую полосу крови, стекавшую из разбитых черепов. Но именно поэтому нет ни доли преувеличения в утверждении одного из очевидцев о том, что Азиза и Эстер жили вместе долго и счастливо и умерли в один день.

Сказка шестая. О пиратах Хайфского залива

В 1187 году Хайфа была захвачена Саладином и ее стены разрушены. Маленькое государство крестоносцев вступило на путь окончательных уступок и гибели. Тем не менее стены Хайфы были восстановлены еще один раз – французским королем Людовиком Девятым Святым, сыном Бьянки Кастильской, после его освобождения из плена в Египте. Однако уже в 1265 году город был захвачен Бейбарсом Мамлюком, незадолго до того – в качестве командующего египетской армией – победившим монголов в битве при Айн Джалута в восточной Галилее. После победы Бейбарс не только обманом убил султана Египта Кутуза, но и почти сразу же обратился против своих недавних союзников, крестоносцев, чья помощь во многом предрешила его невероятную победу при Айн Джалуте. Стремясь навсегда лишить крестоносцев возможности вернуться в Хайфу, Бейбарс приказал разрушить значительную часть стен и домов города. И действительно, при мамлюках Хайфа приходила во все больший упадок – пока наконец в декабре 1516 года она не была захвачена армией турецкого султана Селима Первого. Но как раз для Оттоманской империи Хайфа оказалась расположенной крайне неудачно. Египет – даже после его подчинения султану – продолжал оставаться одним из центров военной и политической силы и находился в состоянии спорадического противостояния центральной власти. И, соответственно, земли, расположенные на пути из Анатолии в Каир, постоянно являлись не только объектом открытых политических споров и притязаний, но и в еще большей степени – скрытых интриг. Именно поэтому до середины восемнадцатого века ни центральная власть, ни ее непокорные египетские вассалы не могли здесь утвердиться. Хайфа все больше становилась «ничьей землей»; новые дома давно уже не строились, а наместники, направляемые султаном, раз за разом убеждались в своей беспомощности.

Так что нет ничего удивительного в том, что в шестнадцатом и семнадцатом веках эта «земля никого» была облюбована пиратами и постепенно превратилась в основную базу морского разбоя в Восточном Средиземноморье. Хайфские пираты грабили и христианские, и мусульманские корабли, совершали набеги и на Акру, и на дальние земли; более того, в значительной степени упадок порта в Акре был связан именно с существованием ее неспокойного соседа. Бороться же с пиратами было делом чрезвычайно сложным. К тому моменту, когда в городе появлялись регулярные оттоманские части, пиратские суда оказывались уже далеко; но как только армия уходила, пираты снова возвращались в город. Оставлять маленький постоянный гарнизон в городе с разрушенными стенами было бессмысленным; такой гарнизон оказывался беззащитным перед пиратскими пушками и неожиданными нападениями с моря. Держать же в маленьком городе целую армию было и слишком дорого, и нерационально, и чрезвычайно сложно во всем, что касается обеспечения ее продовольствием и снаряжением. В результате пираты обосновались в Хайфе достаточно основательно и постепенно превратили ее в одну из своих основных баз. Более того, как кажется, постоянные жители Хайфы тех времен и сами лишь немногим отличались от пиратов – как по свирепости, так и по готовности к риску. Один из документов сообщает, что в 1575 году, когда случайный торговый корабль попытался пришвартоваться в Хайфском заливе во время бури, на него напали жители города, выйдя в бушующий залив на маленьких рыбацких и пиратских лодках. Впрочем, в конечном счете почти чудом – благодаря исключительному искусству капитана и лоцмана из Акры – судну все же удалось спастись.

Путешественники того времени писали, что в Хайфе любой посетитель города оказывается в опасности, и рекомендовали паломникам ходить по городу группами, постоянно держать оружие наготове и стараться засветло покинуть городскую черту. Испанец Антонио де Кастильо, оказавшийся в Хайфе в 1628 году, сообщает, что даже хайфская церковь находится в состоянии запущенном и неухоженном. В 1701 году французский посланник в Сидоне – бывший одним из немногих европейцев, оставивших воспоминания о Хайфе того времени, – описывает ее, как lieu d’azille pour toute sorte de gens, что дословно переводится, как «место убежища для всякого рода типов». Впрочем, слово «azille» может иметь и иной смысл – «приют для безумцев». И действительно, человек, случайно зашедший в те времена в хайфскую пивную или бордель, сталкивался не только с ожесточенностью искаженных и израненных лиц, но и с пугающей хищностью взглядов и странностью поступков. В результате к середине семнадцатого века эта столица пиратов Восточного Средиземноморья – так же, как и знаменитая столица пиратов карибского бассейна Порт-Рояль на острове Ямайка – приобрела несколько сомнительную репутацию города, большую часть населения которого составляют пираты, разбойники, содержатели притонов, проститутки и торговцы краденым. На ночных улицах, по которым текли помои и нечистоты, среди запущенных домов были слышны пьяная брань, крики, громкие песни, женский визг и хохот. Жители Средиземноморья иногда называли Хайфу «маленькой Мальтой» – иначе говоря, местом, где слово султана и его пашей значило достаточно мало или даже совсем ничего.

Впрочем, упоминания про Мальту имели и иной смысл. Один из больших пиратских кланов, обосновавшихся в Хайфе, был кланом мальтийских пиратов. Мальтийцы не только принесли с собой многие из обычаев, характерных для пиратов Западного Средиземноморья, но и обосновались в городе так основательно, что на определенном этапе – бывшем, впрочем, не слишком долгим – Хайфа воспринималась в качестве города именно мальтийских пиратов. И все же большую часть времени, как и все подобные города, она служила скорее местом соперничества различных пиратских капитанов, маленьких флотилий и их недолгих союзов. Пожалуй, наряду с мальтийскими пиратами в шестнадцатом веке наиболее примечательную из таких групп составляли еврейские пираты, не только – несмотря ни на что – ощущавшие острую тоску по воображаемой земле Палестины, но и, в отличие от большинства евреев, имевшие хотя бы частичную возможность ее реализовать. Разумеется, трудно сказать, что они существенным образом отличались от других бандитов, грабивших нагруженные золотом и серебром испанские корабли на их пути из Нового Света, хотя некоторые из этих пиратов и соблюдали кашрут. Однако, если в семнадцатом веке пиратство уже не имело никаких целей, кроме грабежа, наживы, захвата рабов и убийства, в шестнадцатом веке еврейских пиратов объединяло еще и страстное стремление отомстить Испании и испанской католической церкви. Те из их современников, которые с ними сталкивались, утверждали, что эти пираты говорили на языке «ладино» – диалекте староиспанского с отдельными словами, взятыми из иврита, который был сохранен евреями Пиренейского полуострова, а впоследствии перенесен в различные еврейские общины Восточного Средиземноморья. Старые еврейские общины Иерусалима и Цфата продолжали говорить на ладино до начала двадцатого века.

История этих пиратов лишь на первый взгляд может показаться романтичной. В 1492 году указом «католических королей» Фердинанда и Изабеллы евреи теперь уже практически объединенных Кастилии и Арагона были вынуждены либо креститься, либо покинуть Испанию – оставив или продав за бесценок почти всю свою собственность. Приблизительно половина или чуть больше выбрала изгнание, остальные – крещение. В течение трех месяцев около двухсот тысяч евреев были изгнаны с Пиренейского полуострова; люди, еще совсем недавно входившие в число наиболее образованных представителей испанского общества, превратились в нищих беженцев, разбросанных по Западному Средиземноморью и Оттоманской империи. Впрочем, судьба оставшихся оказалась немногим лучше. За двадцать лет – частично предшествовавших указу об изгнании, частично последовавших за ним – созданная незадолго до этого «новая» испанская инквизиция провела около ста тысяч процессов по обвинению в ереси; абсолютное большинство обвиняемых были крещеными евреями. В ужасе от происходящего даже несколько епископов отправили Святому Престолу письма протеста; однако эти письма никак не повлияли на ситуацию. Несмотря на то что в конечном счете лишь около двух тысяч подследственных были сожжены на кострах, многократно большее их число подверглось пыткам – часто более страшным, чем смерть, – публичным унижениям и поркам и лишению всей собственности. Под подозрением оказался практически каждый крещеный еврей; многие же тайно бежали на территорию Оттоманской империи и в европейские страны – и возвращались к иудаизму. Но некоторые из них искали путей мести. Среди них был Яаков Куриэль, по кличке «Адмирал». Про его жизнь известно довольно много, поскольку о ней рассказано в «Книге видений» одного из самых знаменитых мистиков Цфата – автора «Древа жизни» Хаима Витала, знавшего Куриэля лично.

До 1492 года дон Яаков де Куриэль был офицером кастильского королевского военно-морского флота и верно служил королеве; после 1492 года он стал никем. Но в отличие от многих других евреев, ограбленных короной, он получил возможность ограбить государство и сам. Вместе с большой группой евреев из бывших офицеров и матросов Куриэлю удалось то ли купить, то ли – что, учитывая обстоятельства, более вероятно – захватить фрегат, на котором они и отправились в бессрочное плавание по ту сторону Гибралтара. В Атлантическом океане они грабили и уничтожали испанские галеоны; сначала пираты Куриэля пытались использовать в качестве базы мавританское побережье, но потом перенесли свои действия в только что открытый Новый Свет. Впрочем, Хаим Витал утверждает, что даже там Куриэль требовал от своей команды строгого соблюдения кашрута и раз за разом повторял, что его целью является не нажива, а месть за свой народ. Как бы там ни было, поскольку в те времена среди пиратов профессиональных офицеров флота было еще крайне мало, а охрана морских караванов, шедших из Нового Света под испанским флагом, не была налажена, то и добыча, собранная пиратами Куриэля, была огромной. Постепенно за ним закрепилась кличка «Адмирал», а о его удивительной удачливости еще долго ходили легенды в тавернах Порт-Рояля. То, что произошло дальше, не очень ясно, хотя и очевидно, что в жизни Куриэля наступил неожиданный перелом.

Легенда гласит, что однажды утром Яаков Куриэль взглянул на высокое тропическое небо, вспомнил о бесчисленных трупах, оставленных позади, раскаялся, попрощался со своими товарищами и вернулся в Средиземноморье. Если и раньше пираты Куриэля щедро раздавали деньги нищим изгнанникам из Испании, то теперь – как гласит та же легенда – Куриэль отдал изгнанникам всю свою долю испанских сокровищ, а она была огромной, и поселился в городе еврейских мистиков Цфате, в восточной Галилее. Судя по воспоминаниям того же Витала, он вел скромный образ жизни и ничто не напоминало о том, что еще совсем недавно Куриэль был владельцем сокровищ, которым мог позавидовать любой испанский гранд. О том, что произошло с его флагманским фрегатом, Витал также ничего не сообщает. Здесь же, в Цфате, Куриэль начал заниматься мистикой, даже написал несколько книг; здесь же, как раз на почве мистических занятий, он и познакомился с Виталом. И все же, вероятно, он так и не смог навсегда расстаться с морем. Как рассказывают современники, иногда без всякой видимой причины Куриэль вдруг отрывался от своих книжных занятий, перепоясывался, доставал из сундука шпагу и отправлялся в Хайфу. Впрочем, шел он не в кабаки и не в бордели, которые в начале шестнадцатого века в Хайфе только появлялись, и даже не пытался завербовать команду для нового плавания. Он поднимался как можно выше, к самому отвесному склону горы Кармель – к тому месту, которое теперь называется «Стелла Марис» или «Морская звезда», – поворачивался к морю и часами стоял в почти полной неподвижности, глядя на запад, устремив взгляд в пустоту. Некоторые предполагали, что во взгляде на море ему раскрывается особый мистический опыт, но сам Куриэль ничего об этом не говорил. Могилу Якова Куриэля можно увидеть в Цфате и сейчас – недалеко от могилы самого знаменитого, безумного и таинственного из цфатских каббалистов – рава Исаака Лурии.

Впрочем, уже и после того, как Куриэль был похоронен, а Хайфа стала пиратской столицей, Куриэля иногда встречали на Кармеле над отрогом горы, а иногда и в городе. Свидетели его появлений утверждали, что он либо куда-то шел, оставаясь полностью равнодушным к окружающим, либо просто стоял над склоном горы, устремив взгляд в пространство над морем, как если бы он что-то искал на горизонте. Поначалу подобные случаи становились предметом бурных обсуждений, но потом к ним привыкли; некоторые пираты все еще шарахались от призрака Адмирала, другие считали его своим покровителем. Среди тех, кто считал его скорее защитником, чем воплощением смерти и ужаса, было особенно много евреев. В тот вечер, о котором идет речь, двое из них сидели в одном из хайфских притонов, методично отхлебывая из горлышка. «Черт возьми, – сказал один из них, – поначалу я вообще в него не верил». «Ты это, поосторожнее, – ответил его собеседник, – а то он еще примет на свой счет». «И когда он появляется?» – спросил первый. «Никто не знает, – ответил второй. – Да он на то и Адмирал, чтобы перед нами не отчитываться». «Я его как впервые увидел, – снова начал первый, – так даже позеленел весь. Даже не знал, что могу быть такой зеленый». «Ты что, на себя со стороны смотрел? – с сомнением ответил его собеседник. – Тогда откуда ты знаешь, что зеленый?» «Я внутри позеленел, – объяснил первый, – как сухопутные во время шторма, когда их рвет». И они надолго замолчали, потом отхлебнули еще рома. Над морем выл ветер, и им казалось, что они на корабле. «Ха», – сказал один из них по фамилии – и по кличке – Якоби, и они встали.

Потом его товарищ потянул Якоби за рукав, и они снова сели. «Слушай, Якоби, – спросил он, – ты только не стреляй в меня сразу. А тебе не мешает, что мы имеем одну и ту же телку?» Якоби выпил еще. «Ты что, сдурел, Шауль? – ответил он. – Раньше ее имел кто ни попадя в борделе; да и когда мы уплывем из этой обетованной дыры, она будет снова иметься со всем, что шевелится. И ты думаешь, что я стану катить бочку именно на тебя? А кто из нас ее первый открыл?» – спросил он, подумав. «Это сложный вопрос, – ответил Шауль, – но уж точно не испанская корона, хотя кто ее знает. Ты когда был в Хайфе в прошлый раз?» «Ну в наш прошлый заход и был, – ответил Якоби, – когда я еще плавал под этим одноглазым голландцем». «Ну и я ее нашел в прошлый заход, – согласился Шауль. – А кто из нас заходил тогда первым?» Они долго сидели молча, но найти ответ на этот сложный вопрос им так и не удалось. «Хрен с ним, – наконец сказал Якоби, – девки не стоят того, чтобы о них так много думать. И кроме того, это портит вкус рома». Они еще выпили и еще помолчали. «Кто же вообще мог подумать, – сказал Шауль, – что я стану держать свою женщину». «И правда странно, – ответил Якоби, – хотя, когда я плавал с капитаном Самуэльсом, я думал, что меня радует все, что можно трахнуть». «Это совсем другое дело, – ответил Шауль. – Одно дело, когда ты вспорол какой-нибудь долбаный галеон, у тебя полно золота и ты радуешься, что телки есть. А совсем другое дело держать ее у себя дома, как держим мы». Но Якоби продолжал предаваться счастливым воспоминаниям. «Тогда, когда я плавал с Самуэльсом, – сказал он, – Я делил всех женщин на тех, которых можно трахнуть немедленно, и тех, которые на этом свете и вообще ни для чего не нужны». Шауль задумался. «А тогда ты скажи, – ответил он Якоби, – для чего еще они нужны? Ты что, пошел бы с бабой в море? Да она ж тебя продаст первому испанцу. И вместо испанца на рее – а согласись, ему там самое место – на рее будешь висеть ты». «Иди на хрен, – рявкнул Якоби, – незачем о таком на ночь. Прям как сухопутные». Он сплюнул, и они выпили еще. «И чем же это все-таки она нас взяла? – спросил Якоби. – Стареем, наверное. На дно потянуло? Кораллов давно не видали?» «Рановато что-то, – недовольно пробормотал Шауль. – Скоро, как вся эта сволочь сухопутная, завалимся на берег с мешком денег и будем на нем размножаться». «Заткнись, – ответил Якоби, – а то и вправду накаркаешь». «А тут еще этот Куриэль бродит», – добавил Шауль мрачно. «Я же тебе сказал, – ответил Якоби, – ты Куриэля не трогай. Он всех евреев на море бережет. Особенно таких, как мы, – он замолчал, выпил еще и добавил: – Да, говорят, что не просто так он тут бродит. И часами на берегу не просто так торчит. И на Запад не просто так заглядывается; он там не Испанию и не Ямайку ищет. Его не тоска по Толедо мучает. И не по кабакам Порт-Рояля». «Ну мало ли что говорят, – ответил Шауль, – женщина говорит, ветер носит». «Э нет, – сказал Якоби, – ты так не говори. За это и ножом можно получить. Тут тебе не баба напела; когда я плавал с капитаном Самуэльсом, это все знали». «Так уж и все?» «Все, – сказал Якоби. – У Самуэльса вся команда была из наших, так там про Куриэля много рассказывали. Хотя, пока здесь, в Хайфе, не увидел, как он все ходит и на море смотрит, не верил. Как и ты, думал, что брешут. А вот нет, оказывается». «А сейчас откуда знаешь, что не брешут? – спросил Шауль. – Ну ходит себе призрак, на море смотрит. А нам-то с тобой от этого какая польза?» «Пользы нам никакой, – согласился Якоби, – а вот ходит он туда-сюда не просто так. Ты помнишь, что про него рассказывают? Что сокровища он собрал немереные и испанцев утопил без счета. А где он был потом? В Цфате. И жил в доме из трех комнат. И это человек, который мог купить всю Ямайку вместе с губернатором и всеми шлюхами. Где, по-твоему, его золото?» «Говорят, отдал беженцам», – сказал Шауль. «Говорят, – согласился Якоби. – И отдавал. Только никого я не видел, чтобы он сказал: мой прадед был бедным, а стал богатым благодаря заботам дона Яакова Куриэля. Да и не тот это был человек, чтобы так отдавать без толку и без счету. Он, может, и отдавал для того, чтобы все думали, что он все отдал, и дурных вопросов ему не задавали и лапы свои к чужому золоту не протягивали». «Ну, может, он в Цфате какую синагогу построил?» – снова предположил Шауль. «Вот видно, – ответил Якоби, – что в Цфате ты не был и девки тебя интересуют, а учителя наши святые из Цфата, да будут они благословенны, не интересуют. Потому что в Цфате самая большая синагога – как твой курятник. Таких на флагман Куриэля штук пятьдесят загрузить было можно. А денег у него было достаточно, чтобы большой собор из Толедо построить. Где они, по-твоему?»

Шауль в недоумении отхлебнул еще рома. «Ну и где?» – спросил он. «А вот то-то, – сказал Якоби. – Говорят, что грабил испанцев и копил деньги Куриэль не просто так». «Это они, как женщины, говорят, – ответил Шауль. – Мы вон испанцев грабим и деньги берем, и что?» «Так то мы, – сказал Якоби, – а то сам Куриэль. Тут разницу видеть надо. Мы для себя грабим». «А он, можно подумать, не для себя? – возразил Шауль. – Все для себя грабят». «А Куриэль нет, – уверенно ответил Якоби. – Он хотел собрать много денег, чтобы у султана купить землю в Палестине и сюда всех беженцев перевезти. И инквизиция тогда могла бы сама себя поджаривать». Шауль недоверчиво посмотрел на Якоби. «А еще, – сказал Якоби, – он собирался всех беженцев обучить морскому делу и построить в Хайфе большие фрегаты, и флоту испанского короля пришел бы тогда точный конец». «Ну это они явно брешут», – сказал Шауль уверенно. «Почему? – спросил Якоби. «Потому что, – ответил Шауль. – И где это всё – и земли, купленные у султана, и испанские евреи, и полный залив фрегатов? Где они, скажи мне? А вместо этого сидим мы здесь с тобой, пьем ром, вокруг девки да мальтийцы, а Куриэль этот один по Кармелю бродит». «Вот то-то и оно, – продолжил Якоби, понижая голос. – Потому что судьба не захотела. Наш боцман рассказывал, что Куриэль разделил сокровища и с половиной поплыл на флагмане в Палестину, но тут черт его и подкараулил. Потому что тогда порт в Хайфе был еще дерьмовее, чем сейчас, а буря была такая, какие и в Америке редкость. А лоцмана у него почему-то не было. Так вот прямо о подводные скалы нашего заливчика его флагман и разбило; из них из всех спасся только Куриэль да еще какой-то матрос, который потом куда-то делся. Потому Куриэль все и ходит по берегу, ждет свою команду со второй половиной сокровищ, может, даже надеется с их помощью добраться до первой там, на дне. Только кинули они его и никогда уже не приплывут. А он все не может в это поверить, всё ждет, всё земли в Палестине считает да на Ямайку смотрит. Только деньги те давно уже разошлись на выпивку да на ямайских шлюх».

Шауль сжал кулаки, отпил еще рома и даже вытащил нож, посмотрел на лезвие, убрал назад. «Суки, – сказал он зло и с чувством. – Все равно испанская сволочь, хоть и евреи. Жаль, Куриэль не скормил их акулам. Вот бы с ним поплавать. Мы бы таких дел наделали, – он замолчал и задумчиво погрузился назад в ром. – А с кораблем-то на дне что стало?» – вдруг спросил он. «Да кто ж его знает, – ответил Якоби. – Лежит он где-то там. Команду акулы съели, как, может, еще и нас съедят. Никто же точно и не знает, где он. Был корабль, и нет корабля. Куриэль вон знает, да ты пойди его спроси, – он встал и вытянулся во фрунт. – Ради праотцев наших Авраама, Исаака и Яакова расскажите мне, пожалуйста, призрак господина Адмирала, где это вы здесь фрегатик с несметными сокровищами прикопали». «Ты это, Куриэля не трогай, – на этот раз сказал уже Шауль. – Я теперь за него кому угодно глотку перережу». «А еще тот матросик знал, – продолжил Якоби, – только имени его никто не знает. Да матросик тот, наверное, боялся и пасть открыть, потому что с такими знаниями, открывши, и двух дней не проживешь». «А что же, не искали корабль?» – спросил Шауль. «Ну, поначалу нет. Местные же не знали, что на нем, – ответил Якоби. – А потом искали. Наш боцман говорил, тут куча людей перетонула. Крепкие были, и тоже пираты, только, видно, проклятие на нем лежит какое, или Куриэль за ним присматривает со своей горы. Да и как ты его найдешь, когда не знаешь, где он. Вон тут направо море, и налево море, и залив глубокий. Может, мы тут сидим и сейчас на него смотрим. А может, и не смотрим», – добавил он, подумав.

И тут Шауль вдруг вскочил. «Пойдем, – тихо сказал он Якоби, – быстро вставай и пойдем». «Куда?» – спросил Якоби. «Я знаю, где фрегат», – сказал Шауль еще тише. «Я знаю, где ром, – ответил Якоби, – у тебя в желудке». «Заткнись, – ответил Шауль с безумием во взгляде. – Я знаю, где фрегат». Они встали и вышли в один из переулков этого города, где только сумасшедший мог ходить без оружия. Какие-то прохожие их окликнули, они сразу же обнажили шпаги, и их мгновенные собеседники растворились в темноте. «Только дай клятву, что будешь молчать, что с ромом, что без рома». «Да ты же втрое против меня выпил», – ответил Якоби. «Про себя я знаю, – сказал Шауль. – У меня выпивка с языка стекает». «Ну так и за меня не бойся», – прорычал Якоби. Они вошли в дом. Шауль начал лихорадочно рыться в своих вещах. Наконец достал рваный лист бумаги с какими-то пометками и буквами на иврите. «С трупа снял», – похвастался он. Во всем, что он делал, вспыхивало и светилось страшное нервное возбуждение. Шауль разложил лист. «Видишь линию, – сказал он Якоби, – похоже на Хайфский залив?» «Похоже», – согласился тот. «Вот и я думал, что похоже, только не знал, что с этим делать. А видишь крест на воде? – спроси его Шауль снова. – И надпись “кур” слева? Так я уж и так, и эдак гадал, что это может значить. А теперь ясно, как субботняя молитва. Тут фрегат Куриэля и затонул». «Так это тот матросик нарисовал», – сказал Якоби, подумав. «Выходит, что так», – ответил Шауль и отхлебнул еще.

Теперь лихорадочное возбуждение горело уже в глазах Якоби. «Мне кажется, у меня есть план», – сказал он, и тут вошла Ребекка. «В драке были, – сказала она, посмотрев на обоих. – Есть, что перевязать?» «На этот раз нет», – ответил Шауль. «По глазам вижу, что да», – сказала Ребекка. «Мы теперь богачи, – ответил Якоби, – Мы нашли карту сокровищ Куриэля, которые он собирал для евреев. И тебя возьмем с собой». Шауль начал делать запрещающие жесты. «Но это же наша Ребекка, – ответил Якоби, – она же не проболтается, правда маленькая?» Ребекка кивнула. Якоби лихорадочно продолжал: «Так вот, мой план. Мы найдем капитана Самуэльса, с которым я плавал, и скажем ему, что знаем, где затонул фрегат Куриэля. И с его корабля все поднимем». «А ему можно верить?» – спросил Шауль с сомнением. «Можно, – ответил Якоби, – я с ним долго плавал. И Куриэля он чтит. Тем более что взять у Куриэля, да еще еврейское – это же на себя навести вечное проклятие. Кто на это пойдет. А с Самуэльсом нам ни мальтийцы, ни султан не будут страшны. Пусть они попробуют до нас посреди залива добраться». «А по-моему, – вмешалась Ребекка, – вы ему как карту отдадите, так сразу акул и начнете кормить. И я вместе с вами. А еврейских сокровищ не бывает. Бывает либо мое, либо твое, либо вашего Самуэльса или как его там, либо султана. Вот и все». «Ты, маленькая, не вмешивайся, – сказал Якоби, – я с Самуэльсом плавал». «Ну хорошо, – согласилась Ребекка, – вы два наивных дурака, но я вас не брошу, куда вы поплывете, туда и я. К вашему Самуэльсу, так к Самуэльсу». Она ушла. «Ты зачем ей рассказал?» – спросил Шауль, даже несколько протрезвев. «Но это же наша маленькая Ребекка, – ответил Якоби. – И ты же видишь, какая она верная».

Шауль проснулся в полной темноте от звука осторожных шагов и шепота. Он дернул Якоби за руку и зажал ему рот. «Мальтийцы», – прошептал он. Якоби тоже прислушался. «Карту», – ответил он одними губами. Шауль нащупал в темноте карту и положил ее в карман. Они оба услышали, как за дверью наступила тишина, и в ту же секунду выскочили в окно, ведущее в переулок. Они слышали, как гнилая дверь поддалась и рухнула внутрь комнаты. За окном их ждали четверо. Двое из поджидавших встретились с их шпагами сразу – еще когда Якоби и Шауль выходили из окна; третий, перед тем как упасть, успел броситься им навстречу, четвертый исчез за углом. «За ними – закричал кто-то за спиной. – Не дайте им уйти. У них карта». Пробежав несколько десятков метров, Шауль и Якоби спрятались в одном из соседних – брошенных – домов и услышали топот множества ног. Они лежали на полу пустой комнаты, и время стало казаться вечностью. Потом Шауль захрипел и попытался что-то положить в руку Якоби. «Что это?» – спросил Якоби шепотом. «Карта, – ответил Шауль. – Я ранен. Возьми ее». «Нет, – ответил Якоби, – зачем?» «По-моему, я умираю, – прошептал Шауль уже чужим голосом. – Поклянись, что отдашь золото Куриэлю». «Клянусь, – сказал Якоби. – Если найду. Минус доля Самуэльса». Шауль снова захрипел, потом затих. Он был почти невидим в темноте. Якоби приложил ухо к его груди; Шауль был мертв.

Перед самым рассветом Якоби вышел из брошенного дома; он пробирался совсем тихо, почти на цыпочках, боясь, что мальтийцы его заметят. В глубине мозга он все еще слышал предсмертный хрип Шауля. «Сейчас главное – ее найти, – повторял он, – и сначала перерезать ей глотку». И тут он снова услышал топот, какие-то крики, потом шаги отозвались и с другой стороны. Якоби снова спрятался в пустом дворе и вжался в угол. «Не получите, гады, – пробормотал он, запихивая карту в рот и тщательно ее пережевывая, – ни за что не получите. Можете сдохнуть». Впрочем, судя по всему, было похоже, что сдохнуть предстоит именно ему. И вдруг шаги начали удаляться. Якоби вышел из дома и, пригибаясь к земле, начал искать дорогу к одному из проломов в городской стене. «А Шауль ругал стену с дырами», – подумал он. На рассвете Якоби пробрался через пролом и нырнул в густые заросли ежевики и сальсапариля на склоне горы. Судя по дальним звукам, мальтийцы продолжали его искать. Якоби предпочел передвигаться короткими перебежками, а потом подолгу отлеживался в зарослях, стараясь убедиться, что за ним нет погони. Но чем дальше он уходил от города, тем острее и отчетливее пульсировала разрывающая сознание мысль о предательстве и о мести. Но столь же отчетливо Якоби понимал и то, что, пока мальтийцы в городе, вернуться в Хайфу и найти Ребекку ему вряд ли удастся. От чувства собственного бессилия он начинал задыхаться, а перед глазами черным пятном маячило хрипящее тело Шауля. Карты теперь у него не было тоже, и Якоби испытывал к себе вязкое, почти безграничное презрение. Тем временем он поднимался все выше и выше. Медленно наступал вечер; уже в сумерках Якоби вышел на гребень Кармеля. И тут он увидел Куриэля. Куриэль стоял спиной к нему, как всегда, повернувшись на запад, к океану. Якоби остановился в нескольких шагах позади него. Они оба смотрели на кроваво-красную поперечную полосу заката над темно-синим морем, из-за которого так и не пришли те корабли.

Сказка седьмая. Про шейха, архитектора и две башни

К началу восемнадцатого века Хайфа представляла собой достаточно печальное зрелище. Новые дома давно уже никто не строил, в городских стенах зияли бреши, а цитаделью служила старая городская церковь, укрепленная и переоборудованная в крепость. Впрочем, Антонио де Кастильо, побывавший в Хайфе в 1628 году, сообщает, что эта церковь тоже запущена, а ее алтарь находится в состоянии печальном, ветхом и неухоженном. Через сто тридцать лет, в 1761 году, глядя на полузаброшенный город с проломами в стенах – в котором все еще регулярно высаживались пираты, – бедуинский правитель Акры и Западной Галилеи, по имени Дахир аль Умар, решил восстановить Хайфу. Но в условиях восемнадцатого века защитить от пиратских нападений город, расположенный на маленьком полуострове, достаточно далеко выдающемся в море, было задачей чрезвычайно сложной; и, подумав, аль Умар приказал Хайфе перейти на новое место. По этой причине некоторые до сих пор утверждают, что шейх аль Умар был безумен. Этим местом было выбрана узкая полоса земли между морем и горой Кармель, примыкающая с юга к Хайфскому заливу и судоходному фарватеру; это именно то место, где и сейчас находится хайфский нижний город. Очевидцы рассказывают о том, как, исполняя волю шейха, хайфские дома поднимались – расправляя затекшие ноги – и шагали от полуострова к южному берегу залива. Они сообщают о том, что юные дома, построенные уже во времена правления Оттоманской империи, бежали быстро и весело; старые постройки крестоносцев шли медленно, важно, с трудом перенося с места на место тяжелые каменные стены, иногда прихрамывая. Домам же, построенным еще до крестоносцев, часто приходилось опираться на стены своих более юных собратьев.

Разумеется, с исторической точки зрения эти описания малодостоверны, и их авторы в значительно большей степени пытались польстить всевластному шейху, нежели воспроизвести исторические реалии. На самом деле каждая большая хайфская семья и каждый бедуинский клан, находившийся под властью аль Умара, получили в свое распоряжение один из кварталов города или просто несколько домов, которые им и было поручено перевезти или перенести на новое место. После многодневных земляных работ они выкапывали дома из сухой южной земли, грузили на огромные деревянные подводы – в которые были запряжены ослы, верблюды, кони, а часто и люди – и, истекая потом, медленно волокли хайфские дома на новое место, где столь же тщательно вкапывали их в землю. Некоторые семьи и кланы, у которых не хватило денег на подводу, были вынуждены тащить дома по земле на простых деревянных катках. Те же дома, которые были слишком большими или слишком ветхими для перевозки, были разрушены людьми аль Умара; шейху было важно, чтобы город не восстановился на столь проблематичном и небезопасном месте. Впрочем, руины нескольких домов до сих пор сохранились на территории нынешнего порта – недалеко от района новостроек «Дочь волн»; уже в девятнадцатом веке они были известны как «Хайфа аттика» – древняя Хайфа. Там же, на южной границе старой Хайфы, находится и вход в хайфские катакомбы.

На новом месте была выстроена надежная городская стена, призванная защитить город от пиратских набегов, с двумя воротами – на западе и востоке той самой полосы земли между горой и морем. Но основой защитных сооружений стала новая хайфская крепость – похожая на небольшой замок, – которая была расположена над городом, на склоне Кармеля, на месте нынешнего Сада поминовения. Крепость была окружена толстой стеной и примыкала к большой квадратной цитадели, возвышавшейся над морем, но сохранившейся лишь на рисунках и гравюрах того времени. Цитадель получила название «Бурж ес-Салам»; впрочем, следует сказать, что слово «бурж» изначально является не арабским и не турецким, но всего лишь искажением немецкого слово «бург». Поэтому хайфские жители называли цитадель просто «бургом», а жители окрестных деревень и всю Хайфу – «Хефбургом».

И все же радикальные городские реформы аль Умара никогда не стали бы возможны, если бы они не были подготовлены предыдущим этапом градостроительных работ. Уже в начале восемнадцатого века – в рамках более общих усилий по защите восточно-средиземноморского побережья от пиратов – оттоманское правительство обсуждало несколько планов реконструкции Хайфы. Из них был выбран один, предполагавший строительство в хайфской гавани двух защитных артиллерийских башен. Именно между ними и под их защитой и была выстроена новая Хайфа аль Умара. Идея двух артиллерийских башен была достаточно популярна в оттоманском фортификационном искусстве того времени, так что обе башни были построены относительно быстро, между 1722 и 1725 годами. Впрочем, для их проектирования и части работ все равно пригласили европейцев; согласно оттоманским документам, многие из строителей и каменщиков также были христианами, часто привезенными издалека. Башни были выкрашены в белый и черный цвет. В каждой из них находилось по шесть орудий и тридцать пять артиллеристов; к ним же были приставлены еще приблизительно пятьдесят солдат для обслуживания и общей защиты. Хотя, как уже говорилось, полностью защитить город от пиратов они не смогли, в Хайфском заливе все же стало спокойнее. Довольно быстро белая и черная башни стали символом города; даже в официальных оттоманских документах Хайфа иногда упоминается как «гавань двух башен».

Своими цветами эти башни были обязаны проектировавшему их английскому архитектору по имени Джеймс Харрингтон. Про него известно относительно много. Харрингтон был хорошим архитектором, чрезвычайно глубоко знавшим свое дело, хотя и не гениальным. Понимание того, что великих произведений архитектуры он уже не создаст, заняло у Харрингтона довольно много времени, но не было для него чрезмерно тяжелым. Несмотря на то что, становясь архитектором, он мечтал строить великие соборы, постепенно Харрингтон переквалифицировался на строительство фортификационных сооружений – работу не только более востребованную, но и не требовавшую постоянного напряжения вдохновения. Как и почти все представители английской нации, он делал свое дело хорошо и ответственно, хотя иногда и излишне вникал в детали. Став достаточно известным в своей области, Харрингтон женился на хорошей английской девушке. Почти все его знакомые одобрили его выбор. Нельзя сказать, что он ее любил, но нельзя сказать, что и ненавидел; к тому же она была хорошей матерью их детям. Временами она немного его раздражала, временами смешила, но в целом их отношения были вполне хорошими и, так сказать, рабочими. Изначально оттоманская администрация наняла Харрингтона проектировать новые защитные сооружения в западном Причерноморье. Эти сооружения предполагалось построить согласно последнему слову военной науки того времени – что, учитывая обостряющиеся отношения Порты и России, было делом крайне важным.

Его работой остались довольны и неожиданно предложили ему – перед самым возвращением в Англию – спроектировать две защитные артиллерийские башни в Хайфской гавани. Работа казалась сравнительно простой и не должна была занять много времени; кроме того, помимо финансовой составляющей, Харрингтона привлекла возможность побывать в Святой земле. Для него, человека англиканских убеждений, это было чрезвычайно важным; так что он согласился. Харрингтон осмотрел старую хайфскую крепость и окружающую местность, выяснил особенности фарватера и тех орудий, которые планировалось установить на башнях, узнал, какие строительные материалы будут в его распоряжении, выбрал места для строительства – при которых огонь с башен будет дополнять друг друга, а не служить помехой – и начал обдумывать их фактическое устройство. За время проектирования башен он даже успел совершить короткую – хотя и не самую безопасную – поездку в Иерусалим; город восхитил его своей глубинной духовной силой, но ужаснул грязью и варварством. Неожиданным образом в Иерусалиме Харрингтон разговорился с одним раввином – из числа тех евреев, которые за двести лет до этого были изгнаны из Испании и всё еще говорили на староиспанском. Объясниться с ним было непросто, но – в конечном счете – они нашли общий язык. «Вы, люди Запада, – сказал раввин, – приезжаете сюда из любопытства». «Нет, – ответил ему Харрингтон, – мы приезжаем сюда, потому что верим, что здесь проходит дорога между добром и злом, между спасением и гибелью». «Вы, люди Запада, – ответил раввин, – думаете, что добро и зло существуют сами по себе; но как же так может быть?»

Вернувшись в Хайфу, Харрингтон много думал об услышанном. Как для почти любого христианина с некоторой симпатией к протестантским идеям, для него не было вопроса важнее, чем проблема добра и зла. Он знал – чувствовал не только душой, но и кожей, – сколь реальными являются добро и зло и сколь многое в человеческой жизни требует не слезливого католического покаяния – лишь ведущего к новым грехам и к новому злу, – но бескомпромиссной оценки в терминах моральной честности и религиозного абсолюта. Этический самообман ради внутреннего спокойствия и социального комфорта казался ему презренным – возможно, в каком-то смысле приемлемым в хаосе разлагающейся Азии, но бесконечно недостойным людей Запада. Более того, проехав по землям Средиземноморья – с их моральным и культурным вырождением и их смуглыми, искаженными пороками лицами, – он как никогда остро ощущал, как узка дорога к спасению и как широки и разнообразны пути гибели. Насилие, пороки и страсть к наживе уже казались ему вездесущими, а благородство, бескорыстие и честность – чем-то таким, что было оставлено в глубоком детстве в далекой Англии. К некоторому своему изумлению, он даже начал скучать по жене. И все же, когда он думал о том, как именно ему следовало ответить иерусалимскому раввину – каким образом он должен был объяснить бесконечную реальность добра и зла, не сводящуюся к исполнению тех или иных указаний или предписаний, – он не был способен прийти ни к какому убедительному выводу.

Но однажды ему вдруг показалось, что он все понял. «Иррациональное незаслуженное милосердие Бога, – подумал он тогда, – принесшего себя в жертву ради искупления бесконечного зла человеческого сердца и человеческой жизни, не может быть объяснено чисто словесно». Бесполезно говорить человеку, что у него есть надежда, потому что он должен почувствовать, что иной надежды у него нет. Точно так же добро и зло не могут быть объяснены в словах; совсем наоборот, человек должен вдруг оказаться способным прожить свою жизнь не как набор повседневных целей, страхов и удовольствий, интересов семьи и требований власти – как ее, собственно, и проживают на Востоке, – но в ее бесконечной разорванности между добром и злом. Именно в том, как она проживается, жизнь и должна открыть свою сущность узкого моста, ведущего к спасению – часто во тьме существования – над бесконечной пропастью гибели. Каждый шаг является выбором, и именно в этом осознании выбора – а не в объясняющих его словах – скрыта тайна способности человека к моральной честности в ее осознании добра и зла. Поняв это, Харрингтон решил сделать маленькую Хайфу первым городом Запада в хаосе и вырождении Средиземноморья. Для этого он решил покрасить свои башни в белый и черный цвет. «Черное и белое ведь невозможно перепутать, – сказал он себе тогда. – Что бы эти люди ни думали, – добавил он, – будь они мусульманами, евреями, папистами или восточными христианами – сколь бы ни хотелось им соответствовать требованиям семьи и власти, сколь бы ни были ожесточены их сердца – они всегда будут видеть перед собой белую и черную башни и помнить, что любой шаг ведет к одной из них». Ему даже стало казаться, что неожиданно для себя он вернулся к мечте своей юности и сможет построить нечто более важное, чем простой собор – саму аллегорию морального и духовного бытия человека в этом мире, – но аллегорию, которую человек сможет не только понять, но и прожить.

Согласно его плану, каждая из улиц города и каждая из окрестных дорог должна была вести по направлению к одной из башен. И поэтому, вставая утром, каждый из жителей города будет должен спросить себя: «Куда я пойду сегодня? Куда я иду? Приближусь ли я сегодня к белой башне или к черной?» Более того, случайно оказавшись рядом с черной башней – «А это может произойти с любым и каждым, – говорил себе Харрингтон, – потому что пути зла неисповедимы», – человек должен вздрогнуть и ужаснуться. Более того, увидев перед собой черную башню, он не сможет сказать: «Я не имел в виду в нее заходить, я просто проходил мимо», потому что никто не спросит о его намерениях. Просто сам человек увидит, как близок он к черной башне и спросит себя «А где же я?» – и ужаснется; это будет, как если бы он вдруг заглянул в бездну ада – в его неоспоримом присутствии, в его неподвижной материальности и непреложности черной башни – и сказал себе: «Почему я здесь?» Впрочем, Харрингтон был уверен, что, когда башни будут построены, его давно уже не будет в Хайфе; но судьба распорядилась иначе. Поэтому, оставшись в городе двух башен – в городе, где не было никого, с кем он мог бы поговорить о том, что действительно было для него значимым, и тем не менее в городе, где, как и он, как и любой из людей, все были вынуждены ежечасно выбирать между добром и злом, Харрингтон вдруг понял, что и сам он попадает под власть своих башен. Более того, возможно, он подпал под их власть даже больше, чем остальные, поскольку все они вели себя так, как будто смысл башен Харрингтона не был им ясен и не был ими осязаем – как будто они могли продолжать жить, как раньше, погруженные в свои мелкие проблемы, ложь, холопство, подлости и жажду наживы, оставаясь равнодушными к столь теперь видимым и ощутимым проблемам добра и зла.

Сам же Харрингтон все больше растворялся в городе выстроенных им башен. Он метался от белой башни к черной, радовался и ужасался, измерял каждый свой шаг тем, приближает ли он его к одной из башен – следует ли он в этом шаге неоспоримому милосердию и бескорыстию этой новой явленности белого или же легкому пути утраты и гибели души. Все стало казаться ему важным и значимым, требующим размышления и суда; а все улицы и все тропинки этого открывшегося города – требующими продумывания. Но чем дальше Харрингтон уходил по пути подобного анализа себя и своих действий, тем острее он понимал, перед сколь сложной задачей он оказался. Его жизнь стала казаться ему бесконечной болезненной пряжей, сотканной из двух клубков – черного и белого, – и ему следовало как-то разобраться в ее нитях и снова расплести их на эти два самых главных изначальных клубка. Без этого он оказывался обречен на непрестанную ложь перед самим собой, лицемерие самооправданий, удобное увиливание пред лицом истины. Но чем больше он думал об этом, тем острее он понимал, что не знает, как же именно следует судить себя – следует ли ему пытаться оценить мотивы своих действий или их результат или положить на чашу весов и то и другое. Были ли злом ошибки, совершенные из побуждений благородных, и были ли добром добрые поступки, совершенные из страха или самолюбования? Является ли цена, заплаченная за грех, хоть частичным искуплением? Раз за разом он возвращался к этим мыслям, и эта пряжа человеческой жизни казалась ему безнадежно запутанной, узловатой, уводящей как-то одновременно во все стороны; и тогда Харрингтон говорил себе, что вступает на легкий путь самооправдания.

Чуть позже он пришел к выводу, что не только его действия, но и мысли и желания требуют досмотра столь же тщательного, сколь и совершенные им поступки. Ему казалось, что во многих случаях эти желания и мысли не стали поступками только из-за отсутствия подходящей возможности, они были поступками, так сказать, стоявшими у порога его жизни, уже раскрытыми дверями в сторону башен. Именно поэтому они тоже требовали и понимания, и суда. И еще, чем больше он размышлял обо всем этом, тем острее он ощущал, как тонка и иллюзорна грань между решениями, надолго определившими его жизнь, и поступками случайными, повседневными, которые, на первый взгляд, никуда не вели. Иногда ему казалось, что они тоже были тропинками или, точнее, шагами вдоль тропинок, уводящих к башням, – но ведь и долгий путь, повторял он, начинается с одного шага. Но так ли это было? Так, например, он вставал утром, чтобы позавтракать. Но разве шаг направо, чтобы выпить кофе, не приближал его к черной башне и вечной гибели души, а шаг налево, чтобы выпить молока, – к башне белой? Харрингтон думал обо всем этом, мучился и радовался и снова и снова не находил ответа. Следует сказать, что те обстоятельства, из-за которых Харрингтон задержался в Хайфе, вероятно, послужили еще одной причиной той особой интенсивности его самовопрошания и самоанализа – всего того, что, как он думал, неизвестно людям Востока, – которая постепенно становилась все более похожей на моральную агонию.

Незадолго до предполагаемой даты отъезда – когда башни уже были почти закончены и одобрены представителями оттоманской администрации – Харрингтон шел по улице вместе с одним чиновником из Стамбула. Собственно говоря, в тогдашней Хайфе улиц было всего несколько, да и те, по мнению Харрингтона, напоминали улицы лишь в очень отдаленной степени. Неожиданно он заметил, что навстречу им идет девушка в мусульманской одежде, хотя Харрингтон и был готов поклясться, что она является европейкой; девушка была совершенно одна. Вместо того чтобы опустить взгляд, она внимательно посмотрела Харрингтону в глаза, прошла еще несколько десятков метров и скрылась за углом. Оттоманский чиновник ничего не заметил, а преследовать на его глазах мусульманскую женщину Харрингтону показалось безумием. Впоследствии он бесконечно проклинал себя за этот момент нерешительности, смятения и страха. Мгновенного взгляда этой женщины хватило ему для того, чтобы понять, что он встретил, возможно, единственную женщину на земле, которая думает и чувствует так же, как он сам. Она была создана из совсем иного духовного материала, нежели все остальные знакомые ему женщины. Более того, ее лицо показалось Харрингтону немыслимо знакомым, как будто он уже видел его тысячи раз, хотя он и был уверен, что на самом деле не видел его никогда. Вязкая же рутина его семейной жизни – бремя непонимания, его собственного равнодушия, иронической снисходительности к чужой глупости и столь удачного повседневного семейного сотрудничества – вдруг показалась ему мороком, которого не могло и не должно было быть. Мысль об этой рутине вызвала в нем уже не ту ноющую саднящую тоску, какая бывала и раньше, но острую, почти парализующую боль, как от глубокого пореза бритвой.

Найти женщину в крошечном городе, наполовину лежащем в руинах, поначалу показалось ему задачей чрезвычайно простой. Он бродил по улицам, надеясь ее встретить; но ее нигде не было. Тогда он начал осторожно расспрашивать о ней всех тех, кто хотя бы в теории мог ему помочь – от оттоманских чиновников до христианских каменщиков. Никто из них никогда не видел эту женщину и ничего о ней не знал – или делал вид, что не знает. Его поиски постепенно становились все более сумбурными и отчаянными, но так и не приносили никаких результатов. Он искал ее в узких восточных переулках, в Акре и соседних городках, в деревнях и на склонах Кармеля. Впрочем, чем более недосягаемой она оказывалась, тем более отчетливым и неоспоримым становился для него ее образ. Иногда он говорил себе, что если бы она была здесь, то он бы ей сказал – но потом сослагательное наклонение как-то исчезло. Он обращался к этой безымянной женщине, и она отвечала ему. «Смотри, – говорил он ей, – какое высокое небо над горой; ты представляешь, что должен был чувствовать Илия, поднимаясь по этим склонам?» «Да, – отвечала она, – высокое небо навевает грусть, но высокая грусть – это всего лишь преддверье вечности». «Тебе нравятся башни, которые я строю?» – спрашивал он ее тогда. «Конечно, – отвечала девушка, – ведь это башни моей души; и все же самое важное – подобрать точные оттенки черного и белого. В этом архитектор становится художником. Ты сможешь заставить турок каждый год проверять, что цвет башен не изменился?»

Так они вели свои бесконечные разговоры, все еще не сказав ни слова. Но потом настало время возвращаться в Англию. На самом деле его затянувшееся пребывание в Палестине уже стало настораживать оттоманских чиновников, начавших подозревать, что Харрингтон является тщательно замаскированным шпионом. Постепенно их восторженная доброжелательность сменилась отчужденной подозрительностью. Однако уехать отсюда значило отказаться от последней надежды. Харрингтон почти смирился с тем, что этой девушки действительно не было в Хайфе, но во всех остальных местах ее не было гораздо больше. И кроме того, как он сможет прожить без разговоров с ней, спрашивал он себя. Она помнила наизусть и кусочки из «Песни песней», и монологи Розалинды из «Как вам это понравится». Если Харрингтон цитировал строчку из Мильтона, то она вспоминала еще десяток, похожих и не похожих на ту, что тронула его душу. С ней можно было разделить и ужас перед злом, и высокое свечение закатов, и бесконечную красоту греческой скульптуры. Она знала все, что знал он, и даже чуть больше. И все же, оставаясь в Хайфе, он начал испытывать растущие угрызения совести. Раз за разом он вспоминал, что в Англии у него остались жена и дети; и хотя, наверное, ему не следовало жениться на чужой ему женщине, теперь его уже привязывали к ней многочисленные обязательства, и долг требовал от него заботиться о ней до смерти. Но когда он представлял себе, как будет снова выслушивать все эти бессмысленные разговоры про меню к обеду и наряды соседок, его охватывало отчаянное гложущее чувство утраты – как будто, женившись на ней, он потерял надежду на то главное, что могло составить само движение, дыхание его жизни. В эти моменты Харрингтону хотелось как можно скорее умереть здесь, между двух башен – не ради вечности, но чтобы быть избавленным от этого невыносимого навязанного ему выбора.

«Ради чего я здесь остаюсь? – спрашивал себя Харрингтон. – Ради надежды, что Он сжалится и мы увидимся еще в этой жизни, но почему я думаю, что Он должен сжалиться, и разве у меня еще есть эта надежда?» Когда Харрингтон говорил себе, что надежды у него нет, ему становилось легче, а одиночество и желание смерти ложились на него последним утешением ясности. Надежда же на то, что они еще свидятся, наполняла его агонией, болью и счастьем. Харрингтон выдумывал всевозможные приметы, по которым он должен был угадать, что его удивительная женщина вернулась в город, бросал монету, пытаясь сосчитать точное число шагов и поворотов, которые приведут его к ней, придумывал длинные речи, которые он должен будет произнести, чтобы тогдашняя незнакомка простила его за ту секунду трусости и равнодушия. «Надежда – это хорошо, – говорил он себе, – но пустая и эгоистичная надежда – это плохо. Долг – это хорошо; но разве хорош тот долг, который делает нас рабами пустого и низменного? Так как же выбрать, – продолжал он, – между ложной надеждой и ложным долгом? И разве не в этом безумие человеческой жизни?» «Я думаю, что выбор – это любовь, – отвечала она ему, – даже любовь, которой нет». «Но ведь любовь, – возражал Харрингтон, – так часто ведет к разрушению и пороку, так часто вырастает из равнодушия к добру и злу, так часто рождает слепое желание или жажду мести. Разве можно это выбрать?» И она соглашалась. Но тогда Харрингтон обвинял ее в том, что она снова исчезла. Так он метался по городу двух башен – пытаясь соотнести с ними свои шаги, пытаясь измерить свою жизнь построенными им башнями – каждый шаг, каждое движение души, каждое дуновение бытия и небытия.

Уходя все глубже в свои размышления о любви, о природе добра и зла, о назначении человека, все больше теряясь на путях надежды и внутренней боли, Харрингтон все меньше общался с окружающими его людьми. Они же, ни на секунду не задавшись вопросом о природе происшедших в нем изменений, отвечали ему равнодушием столь же мгновенным, сколь и бесконечным. Мир вдруг отошел на несколько шагов и застыл где-то снаружи – где-то там за пределами его дома. Даже оттоманские чиновники, у которых на каком-то этапе он стал вызывать настороженную подозрительность, постепенно потеряли к нему всякий интерес. По большому счету, Харрингтону было не о чем говорить с этими людьми, а поддержание случайных знакомств стало казаться ему занятием слишком тяжелым и трудоемким. Он не сомневался в том, что, когда он исчезнет из их жизни, они забудут его легко и навсегда – забудут для того, чтобы уже больше никогда не вспомнить. «Даже у печали есть предел», – повторял он. Постепенно на фоне безграничной значимости вечного и истинного и бесконечности его боли весь мир вокруг – с его интригами, мелкими подлостями и большой жестокостью – стал казаться иллюзорным, призрачным, наполненным мягкой ватой тумана. Это отчуждение от призрачного мира «реального» было столь велико, что Харрингтон уже не мог точно сказать, прошел ли месяц или год. И только голос его удивительной таинственной подруги звучал, как никогда, отчетливо, ясно и глубоко.

К этому прибавилась еще одна странность, которая иногда бросалась в глаза, как бы глубоко Харрингтон ни был погружен в свои мысли. Как это ни странно, жители города вокруг него вели себя так, как будто появление башен ничего не изменило в их жизни, как будто глубинный духовный смысл башен не был им ясен – или мог оставаться неясным. В разговорах они часто вообще не упоминали башни, а если и говорили о них, то как об артиллерийских сооружениях, призванных обеспечить защиту гавани. Подобная способность обманывать других в отношении собственных мыслей удивляла Харрингтона, и все же он не сомневался, что теперь – когда главный вопрос человеческого бытия явлен им столь наглядно – в глубине души, может быть, и не признаваясь другим, окружающие его люди все равно вынуждены сверять каждый свой шаг и каждую свою мысль с этой явленностью истины. Но и эта уверенность оказалась поколебленной; ни в словах, ни в поступках, ни в выражении глаз этих людей он не находил подобной – казалось бы, столь неизбежной – необходимости сверять свою жизнь и свои решения с внутренним голосом, предписывающим им быть на стороне добра. Те же колебания, которые он иногда принимал за подобную потребность, обычно объяснялись столкновениями личных желаний с общественной нормой. Поначалу он приписывал это равнодушие Востоку – Харрингтон зашел так далеко, что даже был склонен считать, что сердце человека рождается лишь один раз, на Западе или на Востоке, и уже ничто не способно этот факт изменить. «Мы можем воевать одним и тем же оружием и торговать за одни и те же монеты, – говорил он себе тогда, – но через пропасть между душами невозможно перекинуть мост». Впоследствии он все же нашел объяснение более убедительное и более правдоподобное.

Он заметил, что все то время, пока он проходил свой мучительный путь поиска, любви и сомнений, окружающие его люди совершали одни и те же действия и произносили одни и те же слова. Харрингтон даже начал украдкой подглядывать за ними. Они вставали утром в одни и те же часы, шли одной и той же дорогой, произносили одни и те же слова, исполняли одну и ту же работу, ссорились с одними и теми же людьми, совершали одни и те же ошибки и подлости. При ближайшем рассмотрении они стали казаться ему часовыми механизмами, которые кто-то по ошибке облек в плоть и кровь. Поначалу увиденное ужаснуло Харрингтона, поскольку вопреки его башням – и с ничуть не меньшей явленностью неоспоримого – оно доказывало, что никакой возможности выбора между добром и злом, так же как и никакой возможности выбора вообще, у этих людей не было и не могло быть. Но потом он понял, что дело не в людях, а как раз в его башнях. Вероятно, подумал он, благодаря какому-то немыслимому, необъяснимому чуду в момент строительства башен время этого города остановилось, а его жители начали бесконечно повторять один и тот же последний день. Именно этим и объяснялось то странное ощущение призрачности окружающей реальности, которое он все чаще ловил в себе в последнее время. И только человек, пришедший в город извне и не подозревающий обо всей этой призрачной бутафории, мог ощутить ту глубину морального выбора, который эти башни делали для него осязаемым и зримым, и прожить эти несколько дней среди марионеток как дорогу к гибели или вечности. Так Харрингтон понял, что остался жить среди духов, за какие-то прежние грехи вынужденных бесконечно повторять один и тот же день, бежать единожды заданной колеей, разыгрывать многократно проигранный сценарий.

Некоторые эпизоды, участником которых Харрингтон оказался, укрепили его в этом мнении. После относительно долгого периода равнодушия к окружающему миру он стал более наблюдательным. Несколько раз, оторвавшись от своих мыслей, Харрингтон поражался тому, что при встрече с ним люди, с которыми он, несомненно, был хорошо знаком, ни словом, ни жестом не показывали этого знакомства. Они проходили мимо него даже не так, как если бы он был совершенно незнакомым им человеком, а так, как если бы его и вообще не было на их пути. Переборов мгновенные всплески возмущения и обиды, Харрингтон подумал, что и это естественно, поскольку, оставшись в качестве архитектора в призрачном городе духов, он уже не может быть его частью. Это было странно, грустно, но удивительно понятно. «Ты согласна?» – спросил Харрингтон. «Да, – ответила она, улыбнувшись, – пути плоти и пути духа редко пересекаются на пыльной дневной улице». Но однажды вечером он все же подошел к одному из своих давних знакомых. Его знакомый выглядел усталым и неожиданно постаревшим. Харрингтон поприветствовал его и протянул руку. Его собеседник отшатнулся. «С вами все хорошо? – участливо спросил Харрингтон. – Или вы просто обижены на меня за то, что я так надолго пропал? Простите. Мне не следовало себя так вести». Его собеседник побледнел еще больше. «Мне сказали, что вы умерли», – выдавил он. «Умер? – шутливо переспросил его Харрингтон. – Хорошенькие же обо мне ходят слухи. Кто бы мог подумать, что можно потерять человека в таком маленьком городке. Ну вот вы же видите, что я жив».

Он рассмеялся, и его собеседник рассмеялся тоже – но все еще как-то неестественно, сипло и напряженно. «И как же, по-вашему, я умер?» – спросил Харрингтон, мысленно сокрушаясь о том, что вокруг нет никого, кто бы в достаточной степени обладал добрым английским юмором и с кем бы он мог разделить комичность ситуации. «Вы пропали, – ответил его знакомый. – Вы же сами сейчас это сказали. Вас даже отпели. Но еще говорили, что на вас упал камень на стройке и управляющий работами, стремясь избежать скандала, тайно вывез тело». «Какая ерунда, – сказал Харрингтон. – Ну теперь вы, надеюсь, видите, что я жив-живехонек, хоть и несколько устал от одиноких размышлений». Его знакомый кивнул и протянул ему руку; рука была холодной и чуть подрагивала. «Как и полагается духу», – подумал Харрингтон с легкой насмешкой. Они некоторое время поболтали и разошлись – каждый своей дорогой; теперь его знакомый наконец-то вел себя просто и даже сердечно. Так что, когда он скрылся за углом, Харрингтон вдруг подумал, что был бы рад пригласить его на ужин. Он развернулся, тоже свернул за угол и увидел совсем иное лицо того же человека; оно было почти белым, даже как-то светящимся в темноте вечера, застывшим в гримасе ужаса. Когда Харрингтон его окликнул, его знакомый повернулся и бросился бежать. Несколько похожих эпизодов еще больше озадачили Харрингтона; его знакомые вели себя странно даже для духов.

Впрочем, не то чтобы их поведение расстраивало Харрингтона или даже чрезмерно занимало. Он был погружен в свои мысли о Боге – которые все чаще становились разговорами с Богом – и в свои размышления о добре и зле. А еще его бесконечные разговоры с этой удивительной, такой близкой и знакомой – и таким нелепым образом утраченной – женщиной и его попытки – теперь уже счастливые в своей осознанной безнадежности – ее найти занимали значительную часть его времени. «Небо», – говорила она. «Море», – отвечал Харрингтон. «Ветер», – возражала она, соглашаясь. «Огонь, огонь, огонь», – откликался он. Теперь, когда он был постоянно с ней, все мгновенно и неожиданно понимающей, даже его бесконечные метания между этими двумя таинственными и неизречимыми башнями Хайфы гораздо реже приобретали характер моральной агонии. И все чаще ему казалось, что он идет по тонкому канату, натянутому над мирозданием, оглядываясь на белую и черную башни, размечающие и указывающие путь.

И все же повторяющиеся странности его городской жизни не переставали удивлять Харрингтона. Наконец стремление окружающих его не замечать и их нелепые, наигранные приступы страха сделались невыносимыми. Тогда Харрингтон решил внести некоторую ясность в сложившуюся ситуацию, которая постепенно перестала казаться ему смешной. Однажды вечером, случайно встретив коменданта оттоманского гарнизона, с которым он часто разговаривал после своего приезда в Палестину, Харрингтон подошел к нему и пригласил пообедать вместе на следующий день. Комендант покрылся испариной, повел себя в высшей степени странно, пообещал встретиться, но на следующий день, разумеется, не пришел. Когда, уже не зная, что выбрать – возмущение или обиду, – Харрингтон спросил о нем какого-то другого, незнакомого военного, тот ответил ему, что комендант умер. «Он знал, что умрет, – сказал военный, понизив голос, – потому что вчера он встретил дух строителя этих башен. С тех пор он был как не свой и все ждал, когда дух за ним придет». Так Харрингтон узнал, что на самом деле привидением стал он сам.

Сказка восьмая. Про поезд Хайфа – Дамаск

Хайфский политехнический институт – впоследствии получивший название «Технион» и ставший одним из наиболее известных технических университетов мира – был основан незадолго до Первой мировой войны. Для него было выстроено большое здание с широкими лестницами и просторными аудиториями в европейском стиле, а перед входом разбит парк. К концу 1913 года основное строительство было закончено. Уже после войны вокруг Техниона появятся новые кварталы, построенные в стиле центрально-европейского конструктивизма, который в Израиле до сих пор называют «баухауз»; в те же времена к еще пустому зданию подступали поля и оливковые рощи. Генрих Визенгрунд был одним из первых ученых, принявших приглашение еще не открывшегося института и приехавших в Палестину, для того чтобы принять участие в его формировании и оснащении оборудованием. Когда Визенгрунд спрашивал себя, почему он так поступил, у него не было однозначного ответа. Германия, уже лихорадочно готовившаяся к войне, остро нуждалась в инженерах, что, в свою очередь, увеличивало число студентов в университетских классах. Так что к тому моменту, когда доктор Визенгрунд начал готовиться к тому, чтобы переехать в дальний угол Оттоманской империи, где до этого он никогда не был, на его столе уже лежало несколько приглашений как из университетов, так и из больших технических компаний. Он ответил на все эти письма, в самых теплых словах поблагодарив за предложение работы и отказавшись в самых однозначных выражениях.

Иногда Визенгрунд говорил себе, что уехал из Германии, потому что является сионистом, однако на самом деле это объяснение мало что объясняло. Он очень остро ощущал, что его «сионизм» имеет мало общего как с жизнью переселенцев восьмидесятых годов, так и не научившихся обрабатывать землю без подачек еврейских благотворительных фондов, так и с сионизмом социалистов из России, обосновавшихся в восточной и северной Галилее. Эти люди ходили в рванине, пропахшей потом, постоянно кричали друг на друга, ругались на своем грубом бескостном языке, хвастались умением пахать землю – хотя, по мнению Визенгрунда, делали это крайне плохо и беспорядочно, – хором пели песни, пили водку и, как говорили, устраивали оргии на берегах Кинерета. Их иврит звучал так, как будто он был одним из славянских диалектов. Впрочем, и гораздо более рафинированные сионистские активисты Германии и Австрии – которых он называл «профессиональными евреями» – обычно вызывали у него достаточно сильную неприязнь своей демагогией и фанатизмом, мелкими дрязгами, корыстью, а часто и глубокой человеческой непорядочностью. Так что никакого объяснения тому, почему – будучи сравнительно молодым человеком – Генрих Визенгрунд оставил научную карьеру, обещавшую стать блестящей, и перебрался в страну, откуда приходилось привозить письма на пароходе, – никакого такого объяснения у него не было. Вполне возможно, что единственной причиной являлось то, что и в Германии его ничто не удерживало, да и писать письма, собственно говоря, ему было некому. Что же касается статей для научных журналов, то дойдут ли они за неделю или за полтора месяца – представлялось ему достаточно несущественным.

Пожалуй, главной проблемой его нового места обитания была острая нехватка книг. Конечно же, их можно было выписать из Европы, но за то время, которое требовалось, чтобы их получить, Визенгрунд уже терял к ним интерес; кроме того, ничто не могло заменить удовольствия снять книгу с полки – будь то дома или в бесконечных библиотеках немецких городов, – полистать или начать читать с любого случайно выбранного места, сидя в кресле под приглушенным светом торшера. Еще одной проблемой было отсутствие классической музыки. Как это ни странно, эта проблема оказалась настолько болезненной, что Визенгрунд даже несколько раз пытался присоединиться к переселенцам из западной России и русской Польши, которые по вечерам пели под аккордеон. Но это пение было непереносимым. Он спрашивал себя, почему люди из страны Толстого, Мицкевича и Достоевского ведут себя подобным образом, но и на этот вопрос у него не было ответа. Иногда он начинал думать о том, не пришло ли время вернуться назад; и в эти минуты ему казалось, что он чувствует, как сердце сжимается, а горло сдавливает хваткой болезненной и настойчивой. Тем временем Германия медленно погружалась в темноту, шаг за шагом приближая годы крови, хаоса и всеобщего краха. Философы все чаще цитировали Дарвина и говорили о «выживании сильнейших» в бесконечной войне как о непреложном законе природы. Политики мысленно пересчитывали будущие приобретения в английских колониях и западных областях Российской империи; военные планировали молниеносные операции, инженеры конструировали гигантские пушки, промышленники осваивали новые рынки, а сытые бюргеры – упиваясь – хвастались друг перед другом неожиданно свалившимся на них изобилием и финансовым благополучием.

Думая об этом сытом самодовольстве, Визенгрунд понимал, что возвращаться ему незачем. А потом началась война. Поначалу Визенгрунд даже собирался вернуться в Европу и пойти на фронт добровольцем. Война казалась такой близкой, а вмешательство Германии таким справедливым. Он помнил, с каким возмущением он читал о том, что гигантская Российская империя с ее неисчерпаемыми человеческими ресурсами, враждебностью европейскому рационализму и слепой верой в свою миссию напала на почти беззащитную лоскутную Австро-Венгрию – с ее нелепой армией, созданной для парадов и женских сердец, с ее двумя парламентами и императорской семьей, обезумевшей от трагедий и потерь. Но в практических терминах возвращение оказалось довольно сложной задачей; к тому же у него были обязательства перед фондом «Эзра», строившим будущий Технион. Тем временем его соотечественниками была растоптана Бельгия, потом немецкое наступление на Париж захлебнулось в боях на Марне – в потоках крови, потрясавших даже в слухах и туманных газетных сводках, – мираж гигантской русской армии развеялся в болотах Померании, но и турецкая армия трупами осталась под Саракамышем. Привлекаемые запахом крови, ореолом насилия, страхом и эфемерными территориальными приобретениями, всё новые европейские страны вступали в войну. Фронты постепенно стабилизовались, вытянувшись через всю Европу рядами окопов и колючей проволоки. За это время Визенгрунд прошел весь путь от негодования – через желание действовать, возмущение, непонимание, потрясение, ужас – к равнодушию; потом он перестал читать газеты. Где-то там, за морем, миллионы просвещенных людей убивали друг друга без всякой видимой причины, стараясь сделать процесс убийства как можно более рациональным и эффективным, и все больше в этом преуспевали; этому не было конца, но Визенгрунд уже не хотел иметь со всем этим ничего общего.

Не то чтобы раньше у него было много знакомых; в основном это были коллеги, участвовавшие в строительстве и оснащении здания – в большинстве своем значительно старше него. Время от времени он мог выпить с ними чашку арабского кофе, сваренного в песке, в одном из кафе вокруг площади Хамра в нижнем городе или ответить на приглашение и прийти познакомиться с женой и обычно незамужними дочерьми. В такие дни они обсуждали внутреннюю палестинскую политику, требования переселенцев из Восточной Европы, чтобы – вопреки здравому смыслу и отсутствию соответствующих учебников – преподавание в будущем политехническом институте проводилось на иврите, решение профсоюза еврейских учителей бойкотировать еще не открывшийся институт. А еще Визенгрунд старался как можно более любезно раскланиваться с соседями, парикмахером, владельцами кафе и лавок, где он покупал всякие мелочи, не произнося при этом больше трех или четырех слов. Его экономкой была старая йеменская еврейка с темной морщинистой кожей; она приехала в Израиль еще в начале восьмидесятых, а в конце века потеряла мужа. Она плохо слышала, еще хуже говорила на иврите, совсем не знала немецкого, но зато она содержала дом в почти идеальном порядке и ей удавалось покупать все в арабских лавках за полцены.

Впрочем, с началом войны все разговоры стали сводиться к военным действиям и спорам о политической правоте. В северной Франции, Восточной Пруссии, Галиции и Польше шли тяжелые бои. Немецкие и австрийские евреи выступали за Тройственный союз, русские и румынские в большинстве своем – против. Начались даже разговоры о формировании отдельных еврейских частей в составе английской и русской армий, и где-то в Месопотамии уже вели бои наступающие английские войска. Попытка турецкой палестинской армии под командованием Джемаль-паши пересечь Синайский полуостров и атаковать английский корпус в Египте окончилась провалом, и об этом тоже много говорили. Так что постепенно и его узкий круг знакомых стал казаться Визенгрунду избыточным. Он последним уходил из опустевшего здания Техниона – избегая таким образом встреч с коллегами – ходил в дальние незнакомые кафе, выбирал кружные пути домой, ускользая от приветственных окликов знакомых лавочников. Впрочем, строительство остановилось; в руководстве проекта царил хаос, а фонд «Эзра» теперь уже в основном лишь пытался защитить здание от разграбления и наступающей разрухи. Научная жизнь тоже почти полностью остановилась, журналы перестали приходить, материалов не было, никаких общих целей не было тоже. Часто Визенгрунд просто просиживал в пустом здании с романом или томиком стихов до вечера, а потом, оставаясь незамеченным, возвращался домой по темным улицам. Но постепенно и книги, которые он заказывал по почте, тоже перестали приходить, а эхо вселенской бойни докатывалось до Хайфы все чаще и чаще.

А еще в Хайфе был вокзал, невысокое здание из желтоватого камня в позднеоттоманском стиле. Железная дорога уходила на Дамаск, а оттуда в Стамбул или Багдад. Визенгрунд иногда приходил на вокзал, чтобы посмотреть на редкие уходящие поезда, так же как он приходил на берег моря и, сидя на камнях, смотрел, как вспененные волны накатывают на берег, распрямляясь под высоким серо-голубым небом, и ускользают назад в море, по ту сторону которого лежит дальняя невидимая – неожиданно желанная – окровавленная и изувеченная войной Европа. Иногда он говорил себе, что когда-нибудь сядет на этот поезд и уедет в Дамаск или даже в Багдад. В один из таких дней по дороге от вокзала к площади Хамра Визенгрунд встретил давнего знакомого по имени Фридрих Нойштадт. Он заметил его слишком поздно, когда уже не было решительно никакой возможности избежать встречи, не нарушив приличий и правил вежливости. Они завернули в ближайшее арабское кафе и попросили кофе с кардамоном. На отдельном блюдце им принесли маленькие – клейкие и терпкие – пирожные, название которых было им неизвестно. «Ты стал совсем отшельником, – сказал Фриц, – миллион лет тебя не видел. Слушай, Визенгрунд, не будь таким мрачным. Эта чертова война скоро кончится, и все снова будет хорошо». – «Тебе так кажется? – ответил Визенгрунд. – Я как-то в этом не вполне уверен». Фриц Нойштадт рассмеялся. «На фронте тебя бы расстреляли за пораженческие настроения», – добавил он, а потом – посерьезнев – сказал, что, конечно, будущего он не знает, но без веры в будущее человеческое бытие не существует, будучи «немыслимым в качестве собственно онтологической структуры в ее конечности». Визенгрунд поморщился, потом улыбнулся. «А кстати, – сказал Фриц, – я немного знаком с одной турчанкой-гадалкой. Она живет тут совсем рядом. Не доходя до площади Хамра. Гадает на кофе, и по картам, и даже по снам. Не хочешь узнать свое будущее? Все-таки онтологический горизонт». Визенгрунд подумал, сам себе покивал и неожиданно согласился. «Тогда я ей напишу, – сказал Фриц, – и попрошу разрешения прийти вместе с тобой».

«Ее зовут Адалет, – объяснял ему Фриц по дороге. – Ты не думай, это не какая-нибудь старая бедуинка, замотанная с ног до головы и верхом на верблюде. Я с ней познакомился в Немецкой слободе на приеме». «Ага, – ответил Визенгрунд, – а я удивился, что ты собираешься ей написать. Все-таки гадалка». «Она была женой одного крупного оттоманского чиновника, который то ли умер, то ли его задушили, – без остановки продолжал говорить Фриц. – Говорят, у него были плохие отношения с младотурками. Все говорят, что она очень странная. Хотя мне так не показалось. И хотя ты и считаешь, что я про всех все знаю, почему она здесь осталась, я не знаю. В теории после смерти мужа она должна была вернуться в Стамбул к родственникам. У нее там семья. А она осталась здесь, в Хайфе, и вот живет одна с двумя или тремя слугами, да еще гадает. Может, она этим зарабатывает. Честно говоря, я бы и сам был не против познакомиться с ней поближе, все-таки настоящая гадалка, может, как этнограф узнаю что-нибудь новое, но не могу же я в одиночку заявиться к одиноко живущей мусульманской женщине, даже если она и ходит на приемы». Они подошли к высокому дому и поднялись на второй этаж. За долгое время отшельничества Визенгрунд успел отвыкнуть от двусмысленных и неясных ситуаций и неловко сжимал шляпу в руке. Служанка провела их через длинную анфиладу почти пустых комнат в маленькую гостиную; они сели недалеко от окна за плетеный столик, окруженный венскими стульями. Навстречу им вышла высокая молодая женщина с удивительно равнодушным лицом. Они встали.

У женщины была неожиданно светлая кожа и темные глаза, которые она держала постоянно опущенными. Она села на другом конце комнаты, жестом предложила им тоже сесть. Потом на секунду подняла глаза и взглянула на них сосредоточенным пронзительным взглядом. Визенгрунд поперхнулся и смял шляпу почти в комок. «Это мой друг, – сказал Фриц, – профессор физики доктор Генрих Визенгрунд. Он, вероятно, самый талантливый человек, с которым я знаком. У него немыслимое количество научных регалий. И, как мы все, он чрезвычайно интересуется будущим». «Что бы вы хотели знать о будущем, профессор Визенгрунд?» – с легкой улыбкой спросила эта странная женщина. «Все, что вы захотите мне рассказать, – ответил он пересохшими губами. – Или, может быть, ничего. Тогда я буду думать, что уже все знаю». «Не обращайте на него внимания, дорогая фрау, – сказал Нойштадт, вальяжно откидываясь на спинку стула, – Генрих склонен изъясняться загадками. Но если вам не составит труда, расскажите нам, пожалуйста, как вы это делаете. Меня всегда восхищали женщины вашего склада ума». Гадалка позвала слуг, которые принесли им кофе и сигары, и так же – не поднимая глаз – стала рассказывать о гадании по кофе и цветам, дождю и картам, цвету неба и любовным снам, вкусу слез и запаху крови. «Но проще всего, – сказала она, – гадать по будущему, которого нет и уже не может быть. Нет ничего проще, чем гадать по несбывшемуся». Фриц был в полном восторге и продолжал без перерыва тарахтеть всю обратную дорогу. У Визенгрунда же было такое чувство, как будто ему в сердце воткнули нож и продолжают этот нож медленно поворачивать. Он принял две таблетки снотворного. В ту же ночь ему приснился сон. Во сне он был совсем ребенком и еще неловкими детскими руками учился выводить буквы по прописям. Чернила капали на листы, расплываясь бесформенными кляксами. Но он упрямо заглядывал в книгу и переписывал букву за буквой, слово за словом. «Дуб – дерево, – писал он. – Роза – цветок. Олень – животное. Воробей – птица. Европа – наша родина. Смерть неизбежна». На этом месте Визенгрунд проснулся и уже больше не смог уснуть. Он слышал шелест за стеной, шаги на улице, шуршание ветра.

На следующий день он впервые не пошел проверять сохранность своих будущих лабораторий в опустевшем здании и пешком отправился в Немецкую слободу. Ровный ряд двухэтажных домов, выстроенных в середине девятнадцатого века из крупного камня – с каменными балконами, аккуратными садами и пышными виноградниками, – наводил на светлые, немного сентиментальные мысли. Зайдя в гости к одному из своих давних знакомых, Визенгрунд встретил там большое и довольно пестрое общество. Здесь были и протестанты-«темплеры» – из числа исконных жителей слободы, – и коллеги по строительству политехнического института, и чиновники оттоманской администрации в фесках, начальник железнодорожной станции, несколько офицеров, инженер, молодой агроном и даже два сотрудника «еврейского агентства». Все они пили кофе и громко спорили. Казалось, что летняя кампания принесла новые надежды. Поражение на Марне сменилось наступлением, пала Варшава, после разгрома под Саракамышем руководитель младотурок Энвер-паша отошел от непосредственного военного командования. Много надежд возлагали на нового командующего турецкой армией, генерала Отто Лимана фон Зандерса-пашу; рассказывали о легендарных турецких кораблях – линкоре «Гебен» и крейсере «Бреслау», державших в страхе весь российский черноморский флот. К лету стало ясно, что – вопреки всем вероятностям и страхам – массированное английское наступление в Галиполи забуксовало; потери англичан были огромны. Наконец, несмотря на то что арабские банды продолжали нападать на железную дорогу Стамбул – Багдад, положение в Месопотамии тоже стабилизировалось. После отступления из Синая новый начальник штаба турецкой армии в Палестине Кресс фон Крессенштайн произвел перегруппировку войск, а Джемаль-паша был практически полностью отстранен от оперативного руководства. В результате и на линии фронта в Газе, и в иерусалимских штабах армия производила чрезвычайно благоприятное впечатление. Все говорили о том, что поражения прошлого года больше не повторятся и следующая военная кампания будет выглядеть совершенно иначе. Начальник станции даже сказал, что турецкий Танненберг уже близко. Чиновники оттоманской администрации одобрительно закивали.

Вероятно, кофе был слишком крепким, и Визенгрунда начало подташнивать. Он подумал о том, что Европа, которая ему снилась, была, вероятно, какой-то другой. Он попытался представить себе серое балтийское небо и запах парков, шелест осенних листьев, пруды с утками, но все, что ему приходило в голову, как-то сводилось к выпученным глазам солдат, марширующих по большим мощеным площадям, и высоколобым разговорам о дарвинском «выживании сильнейших». А еще как-то без всякой связи с навсегда похищенной Европой он вспомнил черные пронзительные глаза гадалки Адалет. Тогда он подумал, что про себя все еще называет ее «гадалкой», хотя и понимает, что таковой она является только в воображении Фрица. Но к вечеру он все же не выдержал и написал ей короткое письмо с просьбой о встрече и разговоре о его будущем. Когда стемнело, он сам отнес письмо в переулок нижнего города и передал слуге. На следующее утро он получил ответ. «Уважаемый профессор Визенгрунд, – было написано в письме красивым ученическим почерком, – разумеется, я буду рада оказать Вам эту услугу. Мне было чрезвычайно приятно с Вами познакомиться. Кроме того, в это трудное время испытаний народы Германской и Оттоманской империй должны помогать друг другу». Визенгрунд на минуту отложил письмо и задумался о том, что одиночество последнего времени, вероятно, создает фантомы, которых ему следует остерегаться. Письмо продолжалось подобным же образом, будучи составленным в выражениях столь же ясных, сколь и безупречно корректных. Внизу под подписью – теми же красивыми ученическими буквами – было добавлено P. S. и написано: «Я бы тоже была рада выяснить один чрезвычайно интересующий меня вопрос. Успели ли Вы рассмотреть, из какой именно книги Вы переписывали предложения в Вашем вчерашнем сне? С благодарностью, Адалет».

Горло снова сжало, и, чтобы прочистить дыхание, Визенгрунд несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, потом закурил. Поначалу ему пришло в голову, что это он сам упомянул и даже описал свой сон во вчерашнем письме. И все же – с абсолютной, непререкаемой ясностью – Визенгрунд понимал, что этого не делал. На самом деле профессиональная память его почти никогда не подводила. Что же касается своего вчерашнего письма, то он помнил это письмо с точностью до отдельных слов. Ни о чем подобном там речь, разумеется, не шла; он всегда старался быть максимально корректным. В тот день Визенгрунд снова не пошел в Технион и почти весь день просидел у окна, неожиданно для себя выкуривая сигарету за сигаретой и разглядывая зеленый склон Кармеля, возносящийся в высокое небо. В пять он был в нижнем городе. Служанка открыла ту же дверь и провела его сквозь уже знакомую анфиладу комнат. Адалет вошла так же неслышно и так же не поднимая глаз. «Мне кажется, это был наш школьный учебник, – сказал Визенгрунд. – Он был очень знакомым, но я не могу точно сказать, что его узнал. Кроме того, тот школьный учебник я помню чрезвычайно плохо». «Жаль, – ответила Адалет, – это бы нам очень помогло». Услышав слово «нам», Визенгрунд вздрогнул, но Адалет, похоже, не обратила на это внимание. Служанка неслышно вошла и поставила чашки с кофе на тот же стол с гнутыми ножками. «Вы пьете кофе?» – спросил Визенгрунд. «Да, – ответила она, – а еще втихомолку курю кальян, что, конечно, нетипично для женщины, но они считают меня ведьмой и, наверное, многое прощают. А может быть, потому, что я из влиятельной семьи. Впрочем, не знаю». «Они – это кто?» – спросил он, и Адалет пожала плечами.

«Как вы узнаете будущее?» – спросил он. «Никак, – ответила она, – но когда мне нужно подумать, я ложусь спать и вижу сны». Она добавила, что иногда видит чужие сны, но его сны показались ей отчаянно, до боли знакомыми. Визенгрунд удивился множественному числу, но отнес его за счет несовершенного владения немецким. С тем же прямым, замкнутым – но уже не равнодушным – взглядом Адалет объяснила, что ему не стоит принимать этот сегодняшний разговор слишком лично, потому что это всего лишь часть ее работы. Потом попросила принести кофе для гадания. Бессловесная служанка появилась, исчезла, снова появилась, протянула Визенгрунду еще чашку кофе. «Пейте», – сказала Адалет и впервые взглянула на него. Визенгрунд выпил чашку кофе одним залпом, и его снова замутило. «Я все это выдумываю», – подумал он. Адалет вытряхнула кофейную гущу на поднос и разгладила ее рукой. «Сейчас мне принесут кальян, а вы пока думайте, – сказала она. – Вы не сможете сюда приходить раз за разом, потому что это даст почву слухам. Что бы вам хотелось знать?» «Как часто я смогу вас видеть?» – ответил он, подумав. «Никогда, – сказала она. – Может быть, только в моих снах. Но не забудьте, что и я буду смотреть ваши сны. И кроме того, я же вам сказала, не поймите меня в том смысле, что я пытаюсь разыгрывать любовную историю. Я часть ваших снов, а вы – часть моих». Ее глаза светились неподдельным гневом и пониманием.

Визенгрунду стало стыдно, но еще более сильным было чувство страха, как если бы в море появился плавающий остров, который никогда больше не вернется. Она следила за ним тем же взглядом, что и он за своим островом, и Визенгрунд вдруг понял, что Адалет пытается встать, но останавливается в странном параличе чувств. «Я могу приходить в темноте, – сказал он, – так что меня никто не увидит. В школе я был в скаутах и умею красться бесшумно. Раз в две недели, в разное время, в разные дни, меняя одежду. Я даже могу замаскироваться под женщину. В темноте никто не отличит». Он продолжал говорить без остановки, почти как Фриц, стараясь убедить ее изобилием ненужных подробностей. Весь этот план был столь же нелепым и бессмысленным, сколь и самоубийственным для них обоих. И вдруг Адалет согласилась, провела ладонью по щеке и встала со стула. «Хорошо, – сказала она, – делайте, как считаете нужным. Но только запомните еще раз: я не испытываю к вам никаких чувств. У меня нет на вас никаких любовных планов, и постарайтесь не иметь их на меня. Вокруг нас кровавый хаос, он все ближе, а люди вокруг все больше теряют облик людей; вы же – единственный человек, чьи сны мне интересны. К сожалению, мы живем среди пустых, жестоких и низменных снов. Если вы готовы быть просто моим собеседником и относиться ко мне, как к европейской женщине, то приходите». Визенгрунд смотрел в ее глаза, тонущие в пустоте мироздания, потом кивнул, потом кивнул еще раз. Адалет приоткрыла дверь, снова повернулась к нему. «И еще запомните, – добавила она, – мне ни до кого нет дела, даже до себя. Может быть, есть до вас, потому что ваши сны уводят меня к смерти, как острова, уплывающие в море. Именно поэтому я очень ревнива, хотя и буду это отрицать. Так что следите за своими снами». Она резко повернулась и вышла из комнаты.

Уходя, Визенгрунд почему-то подумал о том, что забыл сказать, что никаких других женщин в его снах и нет и поэтому ревность, которой она угрожала, не просто беспочвенна – что было бы еще не так нелепо, – но и бесполезна. Вместо того чтобы пойти домой, он повернул в сторону вокзала с его флигелями, двумя башенками и часами над платформой, а потом прошел через арабскую Халису – куда обычно редко заходил – и в каком-то полусне долго разглядывал торговцев и женщин, мелькавших в окнах. Ему казалось, что он чувствует, как кровь пульсирует в венах, и еще – что воздух наполняется сияющей голубизной неба. У самого устья Кишона Визенгрунд вышел на берег моря и продолжал идти по песчаным дюнам в сторону Акко, пока не увидел рыбаков в высоко закатанных мешковидных штанах, вытаскивавших из воды сеть. Их лица были угрюмы и сосредоточены. Над берегом раскачивались тонкие тела пальм, странно поднимаясь прямо из песка.

Постепенно Визенгрунд почти перестал бывать в здании будущего Техниона, предоставив охранять его тем, в чьи прямые обязанности это входило. Его жизнь разделилась на две совсем разные части. Неделя за неделей, месяц за месяцем он читал и конспектировал книги и бесчисленные статьи, решив использовать войну для того, чтобы узнать как можно больше о своей науке и о том, чем он занимался. В этом смысле неожиданный разрыв в суете научной жизни представлялся ему исключительно благотворным. Но у его жизни была и другая часть, о которой не подозревал никто из его знакомых и которую едва ли кто-нибудь из них смог бы понять, даже если бы о ней и узнал. Заранее условленными вечерами Визенгрунд пробирался по узким переулкам к северу от площади Хамра, проходил мимо полукружий дверных арок и маленьких круглых окон, расчерченных витиеватыми каменными перекрестьями. Каждый раз он старался выбрать новую дорогу: через Немецкую слободу и площадь Хамра, от моря, по ступенькам Вади Салиб или даже через Халису. Он изображал праздного любопытного европейца, потерявшегося и несколько напуганного прохожего, человека, занятого мыслями о работе и спешащего по своим делам. Ему так и не пришлось переодеваться женщиной, но Визенгрунд думал, что мог бы сделать и это. Следуя незаметно сложившемуся ритуалу, его впускала служанка – бесшумно приоткрыв и столь же бесшумно затворив дверь, – и как во сне он проходил сквозь всю ту же, даже в деталях неизменную, цепочку комнат к венским стульям у окна, теперь задернутого плотными шторами.

В этой точке ритуал расходился на две сходящиеся тропинки. Иногда Адалет встречала его, уже сидя в другом конце комнаты с маленькой чашкой кофе в руках; иногда же она входила вслед за ним и также, не подходя слишком близко, садилась напротив него. Но теперь она уже не опускала взгляд. Визенгрунд здоровался, Адалет отвечала; и он видел, что она следит за каждым его словом своими горящими неотступными глазами. Потом Адалет говорила, что уже слишком поздно и она просит его уйти. Но ее глаза преследовали его и тогда, когда он сидел за работой, делая пометки на полях книг, конспектируя статьи, исправляя свои ошибки, объединяя черновики в единый последовательный текст. Визенгрунд поднимал взгляд от стола и подолгу смотрел в пустоту; в эти моменты старая экономка-йеменитка говорила ему, что он, наверное, думает про оставленную за морем Германию. Он улыбался и кивал. «А еще вы, наверное, оставили там женщину, – как-то сказала она, – и вам очень ее не хватает». Визенгрунд снова кивнул.

Тем временем кончилось лето, спала жара, наступила осень. Визенгрунд все так же приходил к Адалет, и она все так же садилась на другом конце комнаты и все так же не опускала глаз. Когда он, забывшись, пытался подойти к ней ближе, она с раздражением вставала, как бы выстраивая между ним и собой непреодолимую стену, потом грустно улыбалась, неловко закуривала обычную сигарету – как могла бы закурить любая европейская женщина – и заговаривала о чем-нибудь столь же случайном, сколь и вечном. Они говорили о цвете неба и моря, о старых немецких стихах, ширине рельс и техниках каменной кладки, о коррупции оттоманской администрации, бедуинских стоянках и еврейских переселенцах. Неправдоподобно светлая кожа этой удивительной женщины чуть светилась при слабом искусственном свете. А еще все чаще они молчали; Визенгрунд опускал голову и тер виски и чувствовал накатывающую волну бессмысленного удушающего счастья. Возвращаясь домой, он спрашивал себя, что же еще он мог бы ждать от мусульманской женщины, сколь угодно образованной и вестернизированной, и отвечал себе, что – разумеется – ничего. Он думал о том, что даже ради этих разговоров и этого молчания она уже подвергает себя опасности, вероятно, значительной. И тогда его охватывал страх за нее и острое чувство стыда. Несколько раз он пытался дать себе слово больше к ней не приходить, но понимал, что это больше того, что он может пообещать. Тогда он говорил себе: «Ведь ничего плохого с ней не произошло», и раз за разом повторял, что, наверное, преувеличивает степень возможной опасности.

Иногда он видел ее на званых вечерах – пару раз в городе, но чаще в Немецкой слободе. На таких вечерах она почти никогда не поднимала глаз, хоть и была предельно любезна и говорила: «Добрый вечер, профессор Визенгрунд, я очень рада вас видеть». Но однажды сквозь открытые двери гостиной он вышел в сад, опутанный виноградом. Адалет стояла в темноте в дальнем конце сада и смотрела куда-то в небо. Звезды были хоть и высокими, но яркими; и даже огни дома – и широкое свечение открытых дверей гостиной – не были способны их погасить. Когда Адалет увидела его, на ее лице проступила вспышка паники, потом погасла. На следующий вечер она попросила его к ней больше не подходить. «Люди склонны думать, – сказала она, – что бывают моменты, когда человек беззащитен перед своими чувствами. Даже если это не так, не надо укреплять их в этом убеждении». «Возможно, это значит, – ответил Визенгрунд, – что в каком-то смысле они все еще верят в существование любви». «Нет, – ответила Адалет без промедления, – они верят в сплетни». Но потом все же задумалась. «Наверное, любовь, – сказал она, – это как раз не состояние уверенности и желания, но мгновение беззащитности». Визенгрунд кивнул. «Но не только, – добавил он, – еще, например, этот зеленый нависающий над нами склон Кармеля, который не виден в темноте, и понимание». Адалет кивнула в ответ, но ее глаза – как никогда – горели тем разрушительным пламенем, которое он когда-то принял за равнодушие. «Никогда так больше не поступайте, – сказал она, – я могу вас не так понять, и для меня это будет оскорбительным».

Иногда она спрашивала его о тех местах, которые ему снились: требовала точных названий улиц, выясняла, как звали его няню или владельца бакалейной лавки напротив дома. Визенгрунд же рассказывал ей о сером балтийском небе, о голубых водах Рейна, о высоких горах, лесных склонах и снежных полях, о странностях французов Лотарингии и поляков Силезии. Ему хотелось поразить ее воображение. Но она смеялась и рассказывала о снегах Анатолии и горах Киликии, водах Мраморного моря и Золотого Рога, о голубых полноводных реках и лесных склонах, об армянах, курдах, месопотамских огнепоклонниках и понтийских греках. И как-то так получалось, что в ее снах было все то же самое, что и в его – за исключением, разумеется, серого балтийского неба. Тогда, перед тем как уснуть, он стал вспоминать средневековые бестиарии, которые когда-то рассматривал в университетской библиотеке. В такие ночи ему снились трехголовые троглодиты, скиоподы, сирены Сицилии и люди с гигантскими ушами, о которых писал Гонорий Августодунский. Ложась спать, они накрывались своими ушами, а когда бежали, их уши так дрожали на ветру, что казалось, будто они летят. После таких снов Адалет встречала его смехом, и ее чашка ударялась о стол с легким звоном. И только к жестоким человекообразным бабуинам, о которых Визенгрунд когда-то прочитал у Дитмара из Мерсебурга, она была беспощадна. «Они отвратительны, – говорила Адалет, – они отвратительнее всего на свете. Доктор Визенгрунд, вам следует изгнать их из своих снов». Он мрачнел и на несколько секунд поворачивался к зашторенному окну.

Если же он думал о ней по вечерам – а это происходило часто, – Адалет вторгалась в его сны, и тогда ей тоже снилось, что она бродит по его снам. Иногда он и сам себе снился. «Ваши сны меня запутывают, – говорила Адалет, – меня пугает, что в них я за себя не отвечаю. Кроме того, из-за того что я вам снюсь, мы слишком часто встречаемся. Подобные встречи могут создать почву для нездоровых слухов, и в результате пострадает мое доброе имя». Она была ужасно смешной или – может быть – иногда хотела быть. «Но почему вам не снятся ваши женщины? – как-то спросила она его. – Я хочу увидеть женщин, которых вы любили». И тогда он вспомнил, что так и не сказал ей, что ни одна из них ему не снится. «Это несправедливо, – добавила Адалет, – вы должны сделать шаг навстречу моему любопытству». Впрочем, ему казалось, что в эти минуты он слышит в ее словах не только любопытство, но скорее смесь ревности, страха, нетерпения и горечи. И тогда он понимал, что все это он выдумывает или просто обманывает себя. Как-то после одного из таких разговоров – наверное, для того чтобы окончательно убедиться в самообмане, – засыпая, Визенгрунд попытался настроить себя на эротические темы в надежде на то, что ему приснится какая-нибудь из его бывших женщин.

Но ему снова приснилась Адалет. Она бежала навстречу по пепельному померанскому берегу под этим неотступным серым небом, и вода была такой мелкой, что сквозь нее было видно дно. Над песком берега зонтиками раскачивались пальмы. Так и не сказав ни слова, она бросилась ему на шею, обхватывая плечи, повисая, целовала его и плакала – точнее, ревела, как девчонка, как будто весенними водами вдруг сорвало морскую дамбу, – и он чувствовал, как под одеждой дрожит ее тело. Когда через три дня они встретились в заранее назначенное время, Визенгрунд увидел черные бессонные круги вокруг ее глаз. «Никогда так больше не поступайте», – сказала Адалет сухо, сжимая руки, и отказалась договариваться о дне следующей встречи. Он поклялся себе сделать все, чтобы не причинить ей зла и никогда больше не делать ей больно. Но когда она взяла кофейную чашку, он увидел, что ее рука чуть подрагивает, и вспомнил теплую дрожь ее тела на померанском берегу. Воспоминание было столь сильным, что на несколько секунд Визенгрунд перестал ее слышать. Адалет же проследила за его взглядом, увидела свою вздрагивающую руку, вспыхнула, но промолчала.

После этой встречи они не виделись довольно долго. Потом Визенгрунд заболел. Несмотря на то что это был грипп, болезнь проходила тяжело – вероятно, подхваченный им вирус был одним из непосредственных предшественников того штамма, который через два года назовут «испанкой» и который убьет пятьдесят миллионов человек по всему миру. Довольно долго Визенгрунд был вынужден оставаться в постели, пытался заставлять себя читать и работать, но его сильно лихорадило, потом стала болеть печень. Он запрещал экономке подходить слишком близко; она же пыталась нарушать его запреты, уважительно, но недоверчиво выслушивала его рассказы про маленьких существ, живущих в крови, которые перелетают на здорового человека по воздуху, и коротко отвечала Визенгрунду, что все в руках «Святого, да будет он благословен». В один из таких дней экономка с изумлением доложила ему, что его ждет женщина. «Она еврейка или немка?» – спросил Визенгрунд, но экономка только с неодобрением замахала руками. Он встал, оделся, вышел в гостиную. В кресле сидела Адалет. Вопреки всему, он так надеялся, что это именно она, что – пока одевался – успел приготовить целую речь, категорически запрещающую к нему приходить. «К тому же я заразен», – добавил он. «Я умею передвигаться незаметно», – ответила Адалет и улыбнулась.

Визенгрунд написал ей страстное письмо с несколько мелодраматичными мольбами не приходить к нему и не восстанавливать против себя весь город. Адалет коротко ответила, что она всего лишь соблюдает традицию и что она придет снова по прошествии того времени, которое для их встреч было обычным. В постскриптуме она жаловалась, что его лихорадочные ночные кошмары ей очень надоели. К концу недели Визенгрунд уже выходил из дома, а через десять дней сидел у нее. В тот вечер она попыталась научить его петь народную турецкую песню, но потом призналась, что и сама недавно ее выучила. Визенгрунд же стал вспоминать давно забытые сказки, но в каждой из них оказывалось, что он не помнит либо середину, либо конец; он начал придумывать недостающие кусочки, и вечер был головокружительно бесконечно долгим. Он стал приходить к ней, как прежде, и все было точно так же, как раньше, но теперь Адалет иногда читала ему стихи Руми и отрывки из «Месневи». «Но я же ничего не понимаю», – говорил Визенгрунд; «это не имеет значения», – отвечала она. «Так не может быть, – возражал он. – Когда кончится война, первым же кораблем я закажу перевод Руми на какой-нибудь из европейских языков. И мы будем сидеть здесь, и я уже буду все понимать». Но однажды Адалет добавила: «Это та война, которая не кончится уже никогда. Мира, к которому мы принадлежим, больше не будет». «Не говори так, – ответил Визенгрунд, – то есть простите, не говорите так». Он был уверен, что Руми похоронен где-то в Персии. «Нет, – поправила его Адалет, – он похоронен у нас в Конье». И было только одно, о чем они почти никогда не говорили, и это была война. Она обволакивала их со всех сторон, встречала на улицах и рынках, на маленьких вечерних приемах, в газетах, разговорах и страхах, она висела в воздухе и была расплескана в море.

Но однажды Адалет все же заговорила о ней. «Скоро здесь будут англичане, – сказала она, – и я хочу уехать до того, как они перережут железную дорогу». Визенгрунд почувствовал себя так, как будто мир неожиданно превратился в аляповатую тусклую декорацию. «Почему? – спросил он. – Ведь в Месопотамии англичане полностью разбиты фон дер Гольцем, а в Египте они остаются в страхе с самого начала войны». «Я вижу, вы следите за военными сводками, профессор, – ответила Адалет, чуть улыбаясь, – и отдаете должное успехам нашей доблестной оттоманской армии. Но не забудьте, что я вижу сны про будущее». «Про несбывшееся будущее», – поправил ее Визенгрунд. «Это не имеет значения», – ответила Адалет уже без всякой улыбки. Она встала, несколько раз прошлась по комнате, все так же неслышно, потом подошла к нему и коснулась его плеча своими тонкими пальцами. «Надеюсь, что вам не будет меня не хватать, – сказала она. – Я знаю, что в каком-то смысле вы ко мне привязались, но постарайтесь меня забыть». «А вам?» – спросил Визенгрунд. «Мне нет, – ответила Адалет. – Человеческая жизнь – это река, и люди в ней приходят и уходят. Друзья и собеседники приходят и уходят тоже, но слова остаются. К тому же, возможно, после войны мы еще встретимся». «Но вы же сказали, что эта война не кончится никогда?» – ответил он, пытаясь уцепиться за всемирную бойню, как за последний луч своей тусклой надежды. Адалет снова улыбнулась – с тем же, в самом начале увиденным им равнодушием, – и Визенгрунд подумал, что этот разговор становится ей скучен и даже в тягость. «Мало ли в чем еще я ошибалась, – ответила она. – Я старалась быть правдивой во всем, но вы же знаете, что все кончается. Война тоже». Визенгрунд спросил, может ли он помочь ей в сборах и когда прийти ее провожать. «Разумеется, ничем, – ответила она, – на это есть слуги. И ни в коем случае не приходите меня провожать. Еще не хватает, чтобы хвост сплетен тянулся за мной до самого Стамбула. И вообще не приходите больше, пожалуйста». «Но пожалуйста», сказал Визенгрунд. «Нет, – ответила Адалет, – не осложняйте мне жизнь. Ведь вы же не хотите, чтобы я плакала. Мы обязательно с вами еще увидимся».

Он написал ей еще раз, и – в коротком ответном письме – Адалет назвала дату отъезда, повторила просьбу не приходить ее провожать и выразила надежду, что война не бесконечна. С тех пор он больше не бывал ни на вокзале, ни в переулках к северу от площади Хамра. Поначалу мысль об Адалет вызывала у него чистую, почти незамутненную боль, сквозь которую начали постепенно пробиваться острые вспышки гнева. Заметив эти вспышки, Визенгрунд стал стараться об Адалет больше не думать. Впрочем, и работа – традиционное лекарство его соотечественников от всех болезней – отступила куда-то на задний план. Неоконченное здание Техниона было в значительной степени переоборудовано под военный госпиталь; участники проекта и предполагаемые преподаватели один за другим уезжали из Палестины. Визенгрунд бесконечно дорабатывал свои научные выкладки, но в отрыве от коллег, научной жизни, журналов и лабораторий эти выкладки оставались для него не более чем гипотезами. Постепенно он стал появляться на вечеринках в Немецкой слободе и даже, к своему собственному изумлению, на собраниях социалистов. Благодаря этим собраниям – как-то незаметно – у него появились две наезжающие подруги из кибуцев восточной Галилеи. Он заключил с ними мысленное соглашение об идеологическом нейтралитете. Согласно этому соглашению они были равнодушны к его жизни, а за это он не спорил с ними о политике и человеческом бытии, не пытался предлагать прочитать те или иные книги, ни о чем не спрашивал и ни за что не критиковал.

Но однажды желание прийти на вокзал вернулось к Визенгрунду с новой силой. Наступила весна, и уже отцвел миндаль. От здания Техниона он спустился через Вади Салиб по узким каменным лестницам мимо домов с огромными изогнутыми арками – и перед тем как выйти к нижнему городу, оказался у переулка, ведущего к дому Адалет. На него снова нахлынула боль. Он попросил чашку арабского кофе и, склонившись к столу, стал растирать лоб и виски, как бы пытаясь избавиться от отсутствующей мигрени. Но потом ему показалось, что все прошло; Визенгрунд встал и продолжил идти в сторону вокзала. Вокзал пришел в некоторое запустение, было похоже, что бездонность войны не пощадила и его. Визенгрунд отметил, что полы и платформы очень грязны; у перрона стоял товарный поезд; в заплеванном зале на скамейках сидели несколько офицеров. Визенгрунд подумал, что, когда кончится война, он тоже сядет на поезд и, как Адалет, поедет в Дамаск. Он пересечет нижнюю Галилею, реку Ярмук, высокие долины, южно-сирийскую пустыню, где когда-то бродили первые христианские отшельники. А оттуда – через всю Анатолию и великие византийские города – он сможет уехать в Стамбул и проделает весь тот путь, что уже проделала Адалет. А может быть, этой дорогой он даже вернется в Европу, где к тому времени все они уже сгинут, а утки и лебеди будут снова плескаться в прудах. Ведь Адалет сказала, что все кончается, и война, и одиночество, и это всеобщее одичание кончатся тоже. В этот момент он почувствовал, что все прошло и все, наверное, еще поправимо.

И поэтому, когда он возвращался через нижний город, он наконец-то подошел к дому Адалет – подошел, чтобы попрощаться. Ставни были наглухо закрыты, и он подумал, что она все же уехала, как обещала. Его удивило, что он в этом сомневался, хотя и не подозревал о своих сомнениях. Визенгрунд снова представил себе желтое каменное здание вокзала, и полосы шпал, уходящие в сторону Галилеи, и поезд, уносящий ее к Золотому Рогу. В этот момент он понял, что его гнев и обида совсем прошли. Ему пришло в голову, что он может попытаться незаметно открыть входную дверь, пройти по полупустым комнатам к венским стульям у окна, сам сварить себе кофе, вдохнуть запах ее потаенных сигарет, а может быть, и заглянуть в те комнаты, которые всегда были для него недоступны, или даже увидеть ту спальню, сквозь стены которой Адалет смотрела чужие сны. Но когда он подошел к двери и попытался ее приоткрыть, из первого этажа соседнего дома выглянула старая арабка. Из-под бесформенной накидки она взглянула на Визенгрунда с гневом и, как ему показалось, почти что ненавистью. Через несколько секунд она вышла ему навстречу. «Я не вор, – сказал Визенгрунд по-турецки, – я просто когда-то был знаком с владельцами этого дома». Арабка посмотрела на него с еще большим гневом. «Почему вы пришли только сейчас? – ответила она на ломаном турецком. – Почему вы не пришли на похороны?» «Какие похороны?» – ответил Визенгрунд, отказываясь верить тому, что – вероятно – уже знал и, может быть, знал давно. «Почему вы не пришли на похороны? – снова спросила старуха. – Она сделала это сама. Теперь ее мучают демоны. А она вас так любила, так любила».

Визенгрунд – как когда-то задыхаясь – смотрел на старуху потрясенным взглядом безумца с дрожащими губами. Он вдруг почувствовал все свое тело, как если бы боль сделала его неожиданно осязаемым, и безуспешно пытался хоть что-то разглядеть сквозь соленый туман и марево слез. Но потом он увидел, как сквозь расплывчатое стекло, опустившееся на глаза, проступило бесконечное полотно рельс. «Вы, христиане, – сказала арабка, – думаете, что умнее всех. Но в мире невозможно скрыть ничего, ничего». Она повернулась к нему спиной и хлопнула дверью. Визенгрунд стоял перед домом и смотрел на знакомую запертую дверь. Он чувствовал, как сжимаются мышцы груди и горла и как без всякого усилия воли он сжимает зубами сухую нижнюю губу и вдавливает ногти в ладони, чтобы не начать кричать. Ему даже показалось, что где-то в глубине души он уже слышит свой собственный пронзительный подавленный крик. Отталкивая боль от сердца, в подступившей темноте слез Визенгрунд сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, проталкивая воздух через сжатое горло, и согнулся пополам, как от удара.

Сказка девятая. О человеческой пыли

Рахель приехала в Палестину тогда же, когда и все. Она приехала из города Тарнов в Галиции, которая когда-то хоть и была частью Австро-Венгрии, но после Первой мировой войны отошла к Польше. Так что во внутренне-палестинских классификациях она попала в категорию «польских евреев». После нескольких кратких попыток осесть в Тель-Авиве и Хайфе Рахель уехала в кибуц, где и осталась. Поначалу она поддерживала ниточку нерегулярной связи с семьей, хоть ей и казалось, что она все меньше интересует оставшихся, а потом великая европейская темнота поглотила и эту связь. Она работала на земле, ела в общей столовой, слушала популярные лекции про Сталина, временами спала с другими кибуцниками, обсуждала ночные стычки с бедуинами, приходившими воровать скот, иногда заходила в общие ясли или садик взглянуть на своих детей. Все было как у всех, и жизнь медленно проплывала мимо нее. Некоторое время она думала, что ее семья погибла, но это было не так. Когда вспыхнула война и стало ясно, что Польша – где скамейки для евреев уже предусмотрительно красили в желтый цвет, а бывшие погромщики и военные преступники получали государственные пенсии – обречена, ее семья бежала в восточные области. Конец войны застал их в Лемберге. Пытаясь устроить жизнь семьи на новом месте, отец Рахели Исаак пошел работать на фабрику. Но вскоре он обнаружил, что экономическая жизнь на новой родине была устроена крайне беспорядочно и вещи, которых отчаянно не хватало в одном месте, часто можно было с легкостью купить на расстоянии всего лишь пары сотен километров. Тогда он решил сменить тяжелый, а часто и непосильный труд рабочего – среди людей, язык которых он понимал достаточно плохо, – на экономическое обустройство страны столь нерациональной. Так и получилось, что среди русских слов, выученных им уже в первые месяцы после бегства, оказались слова «спекуляция» и «детский срок». Этот детский срок был всего пять лет, да еще и по «безопасной» уголовной статье; но в конечном счете этот страшный срок спас и Исаака, и его семью.

Пытаясь избавиться от клейма семьи арестованного, жена Исаака с его матерью, детьми, его сестрой, ее мужем и двумя племянницами перебралась в глубь этой новой бесконечной страны, где даже идиш звучал иначе – чуждо и бескостно – и чья карта выглядела так, как будто в нее с легкостью могла погрузиться вся Европа, не оставив на поверхности даже ряби. Они переехали в Рогачев, который находился так далеко от границы, что казался уже погруженным в никогда не виденную сибирскую бесконечность, и начали постепенно вживаться в новую непонятную жизнь. Но то, что казалось полякам концом, – было только началом. Уже на второй день после того, как небо рассыпалось самолетным ревом, они получили приказ выкопать в саду бомбоубежище и вместе с соседями поднимали лопатами землю и возили ее на тележках. Убежище пригодилось, и в последующие несколько дней они отсиживались в нем во время бомбежек. Тем временем Израиля, мужа сестры Исаака, призвали в армию. В самом же начале июля по совету соседей они решили бежать дальше на восток, и их – вместе с другими беженцами – погрузили на баржу, двигавшуюся вниз по Днепру. И хотя их соседи тоже никогда не были в России, они сказали, что думают, что и в России можно выжить. Баржа была переполнена, и почти все время они проводили либо сидя, поджав под себя ноги, либо лежа и свернувшись клубком. Было страшно, что во сне их обворуют, но еще страшнее, когда на баржу пикировали немецкие самолеты, на которых для устрашения были установлены сирены. С самолетов с завыванием падали бомбы, превращавшиеся в клубы брызг и уходившие под воду. Если самолеты удавалось увидеть заранее, командир буксира старался причалить к берегу; плача, крича на разных языках и наступая друг на друга, они бежали в лес прятаться. Но однажды они увидели самолеты слишком поздно, и тогда девочки побежали прятаться в трюм, потому что там было темно и не так страшно. Очнувшись от приступа ужаса, младшая сестра Рахели – Годл увидела, что держит в руках светлую косу. Но совсем страшными были бомбежки около мостов.

В городе с непроизносимым названием Днепродзержинск беженцев выгрузили на берег, а потом пересадили на открытые железнодорожные платформы. Оказалось, что и на платформах можно жить. В отличие от поляков, русские не только почему-то были готовы попытаться их спасти, но и обращались с ними хорошо. По дороге они даже получали кашу на эвакопунктах, кипяток же обычно набирали в кубовых, но иногда наливали и прямо из паровоза, если кубовая на станции не работала или же поезд останавливался посреди леса. Всюду были беженцы. На платформах оказалось много таких же еврейских семей. Большая семья, жившая на платформе рядом с ними, всегда отправляла за кипятком и едой молодую, но плохо одетую женщину, и если неожиданно раздавался гудок, дедушка начинал кричать: «Зельда, Зельда? Ну где же ты ходишь? Дети, плачьте, ваша мама остается!» Еще одна женщина, с вечно несчастным и недовольным лицом, которая постоянно жаловалась на «условия переезда», как-то возмущенно сказала: «Какое безобразие! В другой раз буду умнее, возьму с собой перину». Тем не менее бомбежки постепенно прекратились, самолеты были слышны все меньше – и где-то в отдалении. Так на открытых платформах их довезли до дальней и безопасной Калмыкии, где прямо на станции беженцев стали делить между колхозами. Для доставки остатков вещей им выдали верблюда, но самим им до колхоза пришлось идти пешком. В колхозе их пристроили к разным работам, обычно тяжелым, но за трудодни давали пшеницу, так что они не голодали. Иногда они даже получали некашерное колхозное мясо, и тогда взрослые отдавали его детям, хотя сами и не ели. Буддизм калмыков был для беженцев столь чуждым и непонятным, что они предпочли поверить русским соседям, которые объяснили им, что калмыки молятся небу.

Весной сорок второго года война, которая казалась уже столь далекой, вдруг снова оказалась совсем рядом, и калмыки сказали жене Исаака, что им лучше уехать. По неожиданной – только в военное время и ненаказуемой – доброте их вещи погрузили на телегу, которую перегоняли куда-то на восток, и даже выделили пшеницу «на дорогу». Они научились сами ее молоть, а как-то купили два каравая хлеба у чеченцев. Годл помнила, как на телеге – среди мешков с вещами – сидел старик Иоселе, из соседней семьи, с парализованной левой рукой; в правой он крепко держал кнут, но калмыцкую лошадь не бил, а прикрикивал на нее: «Но, пферделе, но, но, ин Эрец Исройл». Остальные волочились вслед за подводой. Так они прошли восточные предгорья Кавказа, раз за разом узнавая, что война все ближе, и постепенно добрели до Кизляра на Каспийском море, где у них забрали и лошадь, и подводу. Небо снова разрывалось взрывами. Из Кизляра их переправили в Махачкалу. Впрочем, в Махачкале им пришлось остановиться, но потом товарными вагонами их перевезли в Баку, где они поселились на причале и стали ждать своей очереди на эвакуацию паромом. Здесь, на причале, было шумно и тесно, а на бетоне было холодно и неудобно спать. Но меньше чем через месяц все же подошла их очередь, и их перевезли паромом в Красноводск, на ту сторону Каспия. Здесь они снова поселились на причале, но все было как-то еще страшнее.

Было голодно; пили опресненную воду, которая капала по капле. Среди беженцев бродили воры, так что во сне приходилось всем телом обхватывать последние оставшиеся вещи. Потом младший брат Рахели и двоюродная сестра заболели – им сказали, что тифом, – но мальчик выжил. Тогда мать Рахели, ее сестра Годл и невестка завербовались на какую-то военную стройку в Средней Азии, и их снова повезли в товарных вагонах по бесконечной Транскаспийской железной дороге. Ехали долго, и в вагонах стояла страшная вонь. По дороге умерла мать Исаака. Ее вытащили из поезда, уложили в лощину где-то в степи и засыпали землей. Но неожиданно в таинственных планах и картах железнодорожных перевозок что-то смешалось, и вместо Средней Азии они снова оказались в России. Здесь на какой-то безымянной станции, похожей на все предыдущие, Годл задержал участковый за незаконную порубку елки на костер, но отпустил, взяв обещание больше законы не нарушать. Они сочли это добрым знаком и остались. Как все, они очень много работали, даже девочки, постепенно учились пить водку, ходить в лес, бояться диких зверей, различать ягоды и грибы. Именно там, в деревне под Оренбургом, они и получили похоронку с сообщением о том, что дядя Израиль – муж сестры Исаака – погиб где-то на юго-западном фронте.

После войны именно сюда, на южный Урал, к ним и приехал Исаак, выйдя из лагеря; как бывшим польским гражданам им предложили вернуться на родину. Они подумали и согласились; сестра же Исаака со своей старшей дочерью решили остаться в России. Впрочем, вернувшись в Польшу, они подумали, что сестра Исаака была не так уж и неправа. Их дом был давно занят, и повсюду – повсюду – их преследовали ненавидящие взгляды и шепот поляков. Так что не найдя для себя места, они отправились дальше на запад, пока наконец не оказались в лагере для перемещенных лиц. Здесь, во временном лагере, Годл – которой было уже почти двадцать – начала преподавать в школе и рассказывала детям о далекой стране евреев и грез. Здесь же она познакомилась с двумя братьями из Вены – Эрихом и Францем. Они оба знали по несколько языков, даже латынь и английский. Годл долго рассказывала Эриху про их бесчисленные бедствия, про бомбежки и голод, подводы и лошадиное молоко под названием «кумыс», про калмыцкие степи и бездонные русские леса. Потом она спросила, где же во время войны был он. «Да практически на одном и том же месте, – ответил Эрих, – в Терезиенштадте». Годл ничего не поняла, но название звучало как-то по-европейски спокойно и уютно. Здесь же – в лагере для перемещенных лиц – они поженились. А потом в потоке других – сначала нелегальных, а потом и легальных – беженцев они добрались до Палестины. Именно их, оставшихся от Катастрофы, первый премьер-министр Израиля – на индейский манер переименовавший себя в «Сына оленя» – и назвал со смесью сочувствия и презрения «человеческим пеплом». Однако «новые евреи» относились к ним не так уж плохо, хотя иногда всё же с укоризной и напоминали им о том, что, пока они в поте лица возделывали поля Палестины и строили дома, евреи Европы «безропотно шли, как скот, на бойню». Рахель тоже немного их стеснялась, но все же регулярно приезжала из кибуца. Впрочем, и для этого человеческого пепла, принесенного в Израиль ветром истории, нашлось применение.

В ходе новой войны еврейские военные части были обескровлены, а за каждого погибшего кибуцника его командирам приходилось держать ответ. И тогда многие из выживших в Катастрофе были призваны в ополчение, вошедшее, впрочем, в регулярную армию. В один из таких отрядов попал младший брат Эриха, Франц Лиденштраус. Во время наступления по линии Лод – Рамле – Латрун – Рамалла эти почти не обученные ополченцы, многие из которых были недавними лагерными доходягами, были брошены на штурм укрепленных позиций Иорданского легиона под Латруном. Наступление велось практически без разведки и закончилось неудачей; на склонах холмов осталось множество трупов. Среди погибших был и Франц. В тот день Эрих стал забывать языки. Но забывал он их не один за другим, а какими-то кусочками, островами, ранами, которые не затягивались, а продолжали светиться в памяти. Так что к тому моменту, когда Игаль и Яэль подросли, он уже общался с Годл не предложениями, но скорее отдельными словами, почти не связанными друг с другом синтаксически. Годл же становилась все более многословной. Она часто рассказывала детям про кровавые реки Польши и про то, как их деда арестовали за «спекуляцию», про дядю Израиля, который стал танкистом и погиб, про реб Иоселе, звавшего калмыцкую лошадь в землю Израиля, про степи, леса и паромы, про вечный голод и страшные приступы соленой жажды, про ночные холода и похороны прабабушки под звездным степным небом, про страшных мохнатых чудовищ, живущих в русских лесах, про лесовиков и водяных и про чью-то соломенную косу в ее мокрых от страха ладонях под свистом бомб. И только Эрих всегда молчал, и дети выросли с чувством, что Терезиенштадт – это то, о чем человек уже не может говорить.

Однако их иллюзии в отношении Израиля тоже довольно быстро начали рассеиваться. Своими отрывистыми, все более невнятными восклицаниями Эрих иногда высказывал удивление по поводу того, что то, о чем он читал в газетах и слышал по радио, как-то совсем никак не соотносилось с тем, что, как ему казалось, он видел вокруг себя, – и снова погружался в книги. Тем не менее молодая страна постепенно росла, повторяя, как трехсловную мантру: «Армия, Танах, Трумпельдор»; «Мене, Текел, Фарес», – как-то выдавил из себя впавший уже в почти полное молчание Эрих. «Хорошо умереть за родину», – учили на уроках истории Игаль и Яэль. Годл же продолжала работать в школе, считая, что то, что она преподает, – возможно, это и не совсем и не вся правда, но для выживания страны нужно ее народу едва ли не больше, чем воздух. Так Игаль и Яэль и выросли в одном из домов, построенных на бульваре Сионизма еще в двадцатые, и только перед самой Шестидневной войной их семья переехала на Кармель. Почти все их детство с обложек газет на них смотрел мрачный старик с лицом гнома, а школьные учителя заклинали их тенями Освенцима и повторяли, что весь мир против них. «Вот идут наши доблестные парашютисты», – торжественно восклицало радио низкими мужскими голосами. Когда Игалю было девять, Израиль как-то неожиданно захватил Синайский полуостров; на Синае были тяжелые бои, которыми все очень гордились и героями которых воображали себя подростки. Ко всеобщему удивлению, даже газетный старик начал улыбаться, но потом – столь же необъяснимо – из Синая были вынуждены отступить.

Несмотря на то что Игаль был почти на год старше, Яэль и Игаль считали себя близнецами и так же представлялись окружающим. Родители не возражали; Годл – потому что она давно уже привыкла не возражать Эриху, а Эрих – потому что к этому времени уже практически перестал говорить. Игалю было, пожалуй, особенно тяжело. Милитаризация сознания требовала постоянных доказательств своей силы, а слабость воспринималась как унижение. Поэтому Игаль старался показать себя и в дворовых драках, и в детской организации скаутов. Но вместо гордости все это почему-то наполняло его тоской и пустотой. «Не будь таким мрачным европейцем, – неодобрительно говорила ему Годл, – иначе станешь как твой отец». Иногда она водила их в кантри-клаб «Казино» на берегу моря, выстроенный в стиле немецкого конструктивизма – с полукруглой башней и фасадом из стекла, с огромным бассейном, тремя трамплинами для прыжков в воду и женщинами в черных купальниках. Он забирался на третий, самый высокий трамплин и смотрел на то место, где под самой вышкой вода из трубы выплескивалась в бассейн; было страшно, сердце отчаянно билось, но только так он мог доказать себе, что является мужчиной. Иногда подростки рассказывали друг другу истории про то, как в прежние годы, прыгая с верхней вышки, те или иные люди разбивались насмерть о воду. Когда они называли имена и семьи погибших, рассказы наполнялись правдоподобностью, а сердца – гордостью и чувством собственной значимости. Почти все они мечтали стать парашютистами и представляли себе, как их высаживают на окраинах Каира или Дамаска. Годл всегда очень ругала сына за прыжки с третьего трамплина, кричала, что получит инфаркт, и – почти этого не скрывая – им ужасно гордилась.

И все же сам Игаль участвовал в этом, как если бы он был просто актером, нанятым за похлебку, старательно – но равнодушно – играющим престижную и абсолютно ненужную роль. Гораздо больше ему нравилось читать про таинственные острова Жюля Верна и серебряные коньки на голландском льду, лежа рядом с сестрой, голова к голове, плечо к плечу, и знать, что она ждет, пока он дочитает страницу. Это было столь ослепительно реальным, что на фоне дальних тропических островов, больших кораблей и несомненной, неподдельной уверенности в добре и зле и их газетный старик, и шагающие парашютисты, и идеологически выверенные забавы скаутов в кармельском лесопарке, и уж тем более роскошный по тогдашним временам кантри-клаб «Казино» казались ненастоящими, пустыми и иллюзорными – если и не наведенным мороком, то чем-то таким, что лишь прячет то настоящее, которого нет. Яэль читала гораздо быстрее, но Игаль лучше запоминал детали и, пользуясь этим, напоминал сестре и о том, что в прочитанных ими книгах действительно было, и о том, что только должно было там быть. Тогда она закрывала глаза и говорила: «Да, да, я помню, так она и стояла на корме, а море было бескрайним и синим, как у нас в июле». Иногда Яэль обхватывала его за шею, заглядывала в глаза и спрашивала: «Ты ведь тоже это видишь?» Он отвечал: «Да, конечно», потому что и правда видел выпукло и ясно, чувствовал почти что кожей и теплые извивы островов, и тропинку к дальнему коралю, и лошадь под седлом. Он прижимал к себе Яэль, которая тогда еще была чуть выше; она же опускала голову к его плечу и одновременно касалась его стопы пальцами ног. Сквозь одежду он чувствовал прижавшееся к нему горячее тело; они лежали, обнявшись, и мечтали. «Но ведь мы там тоже окажемся», – говорила Яэль – обычно говорила утвердительно, а если и спрашивала, то только для того, чтобы своим ответом он рассеял все ее сомнения. В жаркие же дни, когда они ходили дома полуодетыми, Яэль чувствовала не только тропическое тепло его тела, но и чуть суховатый покров кожи. Поэтому иногда, перед тем как забраться в кровать и начать читать, она специально снимала блузку или носки. «Это потому что мы близнецы», – говорила она себе тогда.

И только в одном они расходились, но это расхождение постепенно становилось все существеннее. К семнадцати годам Игаль стал все чаще задумываться об окружающих их опасностях и все чаще мечтать о грядущих победах своего маленького Израиля, который – пока что – на карте напоминал связку сосисок. «Ты знаешь, сколько нужно времени, – спрашивал он Яэль, – чтобы рассечь эту связку в районе Кфар-Сабы и отрезать север от юга? – и сам отвечал: – Полчаса танкового хода на средней скорости». Но этого не будет. Ради победы, которая положит конец двум тысячам лет страданий, унижений и бедствий еврейского народа, он был готов пойти почти на любые жертвы. Он представлял себя во главе огромного парада со множеством танков и бронетранспортеров; голос в громкоговорителе на секунду замирал, а потом торжественно произносил: «Парад принимает генерал Игаль Хаберман», и все оборачивались к нему в восторженном молчании. Иногда, впрочем, он не останавливался на этой спасительной победе и начинал представлять себя создателем огромной империи от Нила до Евфрата, к ногам которой падут все арабские диктаторы и в которой все будут жить мирно, долго и счастливо. Карты в домашнем атласе наполнялись стрелками наступательных и оборонительных операций, огромные танковые армады Сирии, Египта и Ирака оказывались в железных кольцах окружений, и уже в полусне Игаль повторял: «Сталинград, Сталинград». Постепенно мысль о том, что он станет десантником, из маски всеобщей мечты и необходимости доказывать свою силу и мужественность превратилась в мечту его собственную, глубоко и заботливо устроенную в сердце. Тогда он говорил себе, что будет воевать столь же мужественно и стойко, как во время синайской кампании воевали израильские парашютисты на перевале Митле.

Яэль выслушивала все это с растущим неодобрением. В те годы, когда не мечтать о подвигах на фронте значило отказаться от женского внимания и надежды на сексуальную взаимность, она заняла позицию непримиримо равнодушную. Тем временем кольцо блокады вокруг Израиля все больше сжималось, а арабские лидеры снова заговорили о близости его окончательного уничтожения. Яэль же время от времени рассматривала немногие оставшиеся вещи и книги своего несчастного дяди Франца – и на этом основании категорически отказалась призываться в армию. На призывном пункте она объяснила психиатру, что, будучи реинкарнацией души своего дяди, погибшего во время Войны за независимость, она мечтает отомстить арабским врагам, его убившим, и была немедленно освобождена от дальнейших проверок. На самом деле она несколько перестаралась, и дело чуть было не закончилось госпитализацией, но потом все обошлось. Игалю же она сказала, что не готова идти в армию, бросающую лагерных доходяг на пулеметы ради того, чтобы прикрыть изгнание из своих же собственных домов других, столь же несчастных людей, которых построили колонной в пятьдесят тысяч человек и погнали куда-то на юг. «А от ваших бравурных военных маршей, – добавила Яэль, – у меня начинается изжога и рвотный рефлекс, так же как и от звуков вашего радио». Игаль молча выслушал все, что она говорила; и это был единственный раз, когда они поссорились. Но поссорились они надолго.

Яэль закончила школу; все ее подруги ушли в армию, неделя проходила за неделей, а она так и осталась с книгой у раскрытого окна. В ответ на вопросы знакомых она отвечала, что является пацифисткой; ее больше ни о чем не спрашивали, но больше и не заговаривали. Эрих – который к тому времени не говорил уже несколько лет – тоже ни о чем ее не спрашивал, но когда прошло уже почти полгода, а знакомые на улице перестали с ней здороваться, Эрих подошел к дочери и столь же молча ее обнял. Яэль задрожала, как бумага на ветру, заревела – сначала шепотом, потом в полный голос, – обхватила отца и сползла к самым его ногам. Так она и пролежала на полу до вечера, а Эрих сидел в своем кресле и читал. С тех пор она стала бояться зеркал. Сначала Яэль старалась избегать их взгляда по ночам – не заходить в прихожую, не поднимать глаза над раковиной в ванной. Ей казалось, что ночью она остается с зеркалами наедине, и мир, в них отраженный, слишком похож на реальный, чтобы не быть чужим, и слишком близок, чтобы не быть далеким. «В холодной воде воздуха, – записала она, – тишина стоит черными столбами, а страх неподвижен и прозрачен». Именно тогда Яэль поняла, что боится увидеть в зеркале себя и узнать, что она другая. А еще чуть позже она вдруг сообразила, что остается один на один с зеркалами именно днем, когда дома никого нет, и именно днем должна бояться не увидеть себя в зеркале и бояться признаться себе, что не знает, кто она такая. Она стала много гулять по городу, читать в скверах. Впрочем, не то чтобы она перестала пользоваться зеркалами совсем. И все же однажды, когда она посмотрела в зеркало перед выходом из дома, лицо в зеркале показалось ей бесконечно чужим. В этот день она поняла, что стала чужой своему близнецу, которого больше нет.

Поначалу, в те дни, когда Игаль возвращался с курса молодого бойца и засыпал с пустым и измученным лицом, она все еще чувствовала себя близкой. Яэль опускала ему руку на лоб, и ей казалось, что, пока она сидит рядом с ним, его лицо распрямляется и оживает во сне. Иногда в тишине его сна ей хотелось заплакать, но, подумав, она не находила причин. Потом, когда начались учения, Игаль стал приходить реже, но уже и без той смертельной, давящей усталости, которая прижимала его к ней, как когда-то таинственные тропические острова. Он перестал читать, стал говорить о всевозможной технике и еще рассказывать какие-то длинные, бессмысленные, ветвящиеся истории про пробежки с препятствиями, вкус сухого пайка, ночные караулы и приказы по рации. Яэль понимала, что ему плохо, но уже не могла помочь, как если бы он неожиданно остался где-то за гребнем дальнего каменного хребта. Тогда она сказала себе, что будет ждать. Несколько раз приятели по роте приводили его на дискотеки, и в один из этих дней у Игаля появилась девушка – точнее, стали появляться девушки, сначала одна, потом другая, потом какая-то еще. Он начал чувствовать себя героем. Тогда Яэль тоже нашла себе любовника, потом об этом пожалела, но ревновала она Игаля не к женщинам, а к войне. И война началась. Сжимающееся кольцо одиночества и страха, в котором жила страна все последние месяцы, постепенно превратилось в удушающее – сдавливающее и парализующее – предчувствие гибели. Слова ее врагов становились все прямее и циничнее, а отчаяние нависало все тяжелее. Арабские лидеры все отчетливее говорили о скором уничтожении Израиля и о том, что немногие из его жителей это уничтожение переживут. Наконец, двадцать второго мая 1967 года, после целой цепочки стычек на сирийской границе Абдель Гамаль Насер закрыл Тиранский пролив; Иордания, Судан и Кувейт провели мобилизацию, Ирак и Алжир послали экспедиционные корпуса; а пятого июня дивизии Таля, Шарона, Решефа и Иоффе начали превентивное наступление по всему южному фронту. В общем потоке людей навстречу Синайским горам бежал и Игаль; более того, сбылась его давняя мечта. На четвертый день войны в составе дивизии Шарона он оказался в гуще боев за перевал Митле, на восточном краю которого неожиданно попала в окружение одна из бригад дивизии Иоффе.

Победа была головокружительной и неправдоподобной. За шесть дней войны Египет и Сирия потеряли больше танков и самолетов, чем Германия под Сталинградом. Сотни тысяч беженцев затопили южную Сирию и западную Иорданию; еще миллион палестинцев оказался под израильским контролем. Страна пребывала в эйфории, радио переливалось голосами победы. Яэль тоже ликовала и еще плакала, потому что страны, в которой она выросла, больше не существовало. Июнь был жарким, счастливым и чужим. Страх исчез. Через несколько дней Игаль вернулся домой, но в душе у него было пусто. Он увидел перевал Митле, и этот перевал оказался каменной пустыней. На тысячу голосов радио выбрасывало из себя ликование победы, счастье чудесного спасения, избавления от страха и давящего ужаса катастрофы, грохот танков, повторяемые на все голоса крики «Храмовая гора в наших руках» – и головокружительное упоение своей неожиданной, не укладывающейся в рамки никакой исторической логики силой. Все вокруг ликовало радостью войны. Яэль снова стало страшно. «Что же теперь будет?» – спросил Игаль, вернувшись. «А зачем же ты тогда пошел служить одноглазому?» – спросила она. «Он герой, – мрачно ответил Игаль, – к тому же он нас спас». «Герой чего? – сказала она. – И спас от чего? Да и он ли? И кого нас? И почему, почему ты пошел служить одноглазому?»

Несколько дней подряд Игаль молчал, как его отец. Потом подошел к Яэль и спросил: «Что же мы теперь будем делать?» Она вернулась с книгой. «Ты помнишь, кто такой Шмуэль а-Нагид?» – спросила она. «Что-то из школьной программы, – ответил он, – но мы его не читали». «Он был одним из первых великих ивритских поэтов средневековья, – сказала Яэль, – а еще великим визирем в Гранаде, любимцем эмира и большим полководцем, одержавшим несколько блестящих побед в гражданских войнах». «И что же?» – спросил Игаль озадаченно. «И его победы, – ответила Яэль, – вероятно, тоже приблизили падение мусульманской части Испании и изгнание евреев». «И что?» – снова спросил Игаль. «Вот что он писал про наши войны, – сказала она: “Юная война похожа на красотку, обладать которой хотел бы каждый. Но проходит время, и озлобленной старухой она приносит в дома разрушения и смерть”». Игаль кивнул; несмотря на победу столь головокружительную, война на границе продолжалась. А еще через полтора года от инфаркта умер подлинный победитель в этой войне, так и оставшийся в тени, – премьер-министр Леви Эшколь, родившийся под фамилией Школьник в городке Оратов Киевской губернии и, так же как и мать Яэль и Игаля, говоривший с неистребимым идишистским акцентом. Вместо него страною стали править одноглазый и неистовая, одержимая Голда Меир – хоть и родившаяся в Киеве, но говорившая: «Я палестинка».

Впрочем, еще до этого для Игаля и Яэль многое изменилось. Как-то, стоя у окна, они рассматривали книгу с картинками. «Что же мы теперь будем делать?» – спросил Игаль. Яэль прижалась к нему, подняла руки и обхватила его за шею. И это было снова то же самое тепло невидимых, недостижимых и таинственных тропических островов. Игаль поцеловал ее – сначала в лоб, потом в щеки, наконец в губы. Они остановились, как-то деловито переглянулись, и Игаль сказал: «Но мы же брат и сестра». Яэль кивнула. «И к тому же близнецы», – добавила она. В их движениях было то мгновенное понимание, которое – как уже давно казалось Яэль – могло возникнуть у нее только с книгой; а простота произошедшего резко контрастировала с ритуальной заученностью тех «отношений», чей край для них уже успела приподнять жизнь и со сложной неискренностью намерений чьих участников они уже успели столкнуться. Как и раньше, еще до войны, когда они лежали, прижавшись друг к другу и опустив глаза к книге, Яэль снова чувствовала чужую знакомую кожу, но на этот раз, подумала она, она чувствовала ее как свою. Наверное, именно в силу уверенности в том, что ни у кого из них не могло быть никаких целей, планов и намерений, все происшедшее и материализовалось и предстало в такой расплетенной обескураживающей наготе. Горячее море загадочных тропических островов, меняющееся движение пиратского брига, белый кит и полет летучего голландца, ужас высоты той третьей ступеньки трамплина и щемящий восторг падения, слезы радости и прощания, дрожь смертельной тропической лихорадки и жар их тел – все это было странным, неестественным, выдуманным и извращенным. За окном шуршал ветер, постукивая рамой. Они разошлись по комнатам, но потом все равно проснулись вместе, наполненные ликованием, стыдом, раскаянием, изумлением и еще – выплескивающимся через края, бескорыстным и бесцельным счастьем.

Скрывать это новообретенное бытие было сложно. Но еще сложнее им было преодолеть свою зависимость от мнения окружающих – то чуть счастливое дрожание души, которое почти любой человек испытывает, ловя на себе восторженные взгляды, и то падение сердца или всполох агрессии, которые вызывает слово неприязненное или презрительное. Поначалу им казалось, что все, что им нужно, – это просто перестать радоваться и грустить под звуки радио, перестать ждать новостей как моментов несокрытия истины времени и предчувствия будущего. Впрочем, это далось им относительно легко, особенно Яэль. Они сказали родителям, что хотят пожить отдельно, и в их новой квартире радио просто не было. Но это оказалось только началом. Неожиданно выяснилось, что постепенное избавление от коллективных политических мифов задевает и те слои души, которые все еще страшно ныли и болели. И больше других болела память об ужасе газовых печей; помня о ней, снова и снова хотелось бежать и стрелять в каждого, кто мог хотя бы помыслить повторение подобного. Тем временем телевидение, некогда запрещенное их тогдашним газетным правителем, не только появилось, но и стало быстро приходить в дома. Новости обрели лица и краски; постепенно они начали терять в убедительности, зато прибавили в наглядности. Они больше не требовали памяти, окрашенной болью; все, что нужно было знать, высвечивалось на незамысловатой картинке с объяснениями, а прошлое все быстрее растворялось в небытии. Тогда же начались бунты выходцев из Азии и Африки, назвавших себя «черными пантерами»; потом вспыхнула и отзвенела новая война. В ней уже не было той – еще недавней – эйфории, но было много страха, боли и отчаяния. Смертельно испуганный одноглазый заговорил про «разрушение третьего храма», а похороны затопили страну. Была назначена комиссия по расследованию; «палестинка» Голда ушла в отставку. Через несколько лет Яэль и Игаль во второй раз обнаружили себя в другой стране.

Тем временем про их новую совместную жизнь поползли слухи; им даже стало казаться, что для многих любопытство к чужой жизни перевешивает возбуждение от теленовостей, а их бывшие знакомые при встрече ухмылялись и переглядывались. Особенное любопытство проявили две бывшие девушки Игаля и неудачливый любовник Яэль. Именно тогда они поняли, сколь остро ощущается чужой взгляд – и что им предстоит еще многому научиться, и главное – научиться ничего не чувствовать под взглядом других. Обнаружив же, как часто чужие слова бьют по точкам ранимым и болезненным, они составили список тех тем и оценок, в отношении которых им подспудно еще хотелось соответствовать мнению окружающих. Таких тем оказалось неожиданно много; более того, они регулярно обнаруживали всё новые, а потом честно и скрупулезно заносили их в свой список. «Каждую неделю, – сказал Игаль, – мы будем искоренять одну из них. Главное – иметь программу». Для каждого из тех требований окружающего мира, соответствовать которым им все еще было важно, они мысленно выбирали человека, в наибольшей степени им несимпатичного и в наибольшей степени преданного той или иной системе социальных оценок. Они представляли себе, как он говорит о том, что не соответствует его мифам, как исходит проклятиями, ненавистью и слюной, как он бледнеет и чернеет при встрече с иным, – пока наконец подспудное желание соответствовать не сменялось у них осознанным отвращением. Они находили утешение и отраду в любви, но это было утешением страстным, запретным, счастливым, головокружительным и самозабвенным. «Только близнецы могут по-настоящему друг друга любить, – сказала как-то Яэль презрительно, – все остальное либо сексуальность, либо семейная жизнь». Так, шаг за шагом, они шли по пути, который казался им дорогой к свободе.

Однако в тот момент, когда им показалось, что они свободны, как никогда – и утратили все те связи с окружающим миром, от которых им еще могло быть больно, – они вдруг поняли, что история быстрее человека, а цепи, которые человек может расковать, легче тех, которыми она опутывает мироздание. Вместе с телевидением в дома пришли картинки далекого изобилия и близкая агония растущего желания. Культ товара и культ секса наполнили страну, не столько вытесняя бравурные военные марши, сколько все больше с ними сливаясь – объединяясь в некое бесформенное, удушающее целое. И еще постепенно то, что в пятидесятые начиналось как устройство родственников, приятелей и партийных товарищей на хорошую работу «по знакомству» – и было высмеяно в многочисленных сатирических опусах «на злобу дня», – превратилось в конверты с деньгами, миллионные строительные контракты, подпольные казино и торговлю оружием. Коррупция стала фактом, неотделимым от нового понимания существования. Неожиданно оказалось, что хотеть денег превыше всего перестало быть стыдным. Их знакомые, совсем недавно говорившие о равенстве и победах, начали мечтать о виллах. Они сидели в гостиной у Яэль и Игаля и часами перечисляли приметы своей новой богатой жизни. Бывшие школьные товарищи создавали корпорации с помощью армейских и партийных связей, а женщины начали расспрашивать своих избранников не о подвигах, а о доходах. Появились поп-звезды, а светящийся экран все больше извергал из себя эти новые, сверкающие образы изобилия, сексуальности и наживы.

Произошедшее оказалось для Игаля и Яэль ударом нежданным и болезненным; их зарплаты стали казаться пособием по бедности, а время выбрасывало все новые и новые приметы роскоши. Неожиданно они обнаружили, что все чаще испытывают подспудную зависть, в которой было так трудно и стыдно себе признаться, и начали учиться побеждать и ее. Но они были уже старше, уколы самолюбия были глубже – хоть и не такими мучительными, – и победа далась им тяжелее, чем прежде. А еще больше, чем культ обогащения в этой новой стране растущей страсти к наживе, их мучило то, что и их отказ стал теперь предметом торговли. Люди, еще недавно мечтавшие о марш-бросках и отворачивавшиеся при встрече с Яэль, начали громогласно рассуждать о любви к миру; неожиданно оказалось, что в этой – так быстро изменившейся – стране стремление к миру может являться и товаром, и залогом карьеры гораздо более надежным, нежели воинственные лозунги. В конечном счете эти лозунги были оставлены тем, кого можно было за них презирать. Быть бедным стало не только стыдно, теперь бедные еще и превратились в «фашистов». «А раз они фашисты, – как-то сказала бывшая подруга Игаля, – то во власти их быть не должно. Разве это не так? Разве мы хотим, чтобы нами правили фашисты?» Впрочем, если у бывших бедных вдруг оказывалось много денег, им обычно прощалось, что когда-то они были бедными, и их больше не считали фашистами; именно поэтому для демократии и было лучше, чтобы бедные оставались бедными – или хотя бы ненавидели всех тех, кто не был на них похож. Яэль и Игаль думали о себе как о свидетелях истории, но их мучила горечь. Когда-то они мечтали о том, чтобы наступило всеобщее прозрение – чтобы звуки военных маршей перестали заглушать музыку души; теперь же оно наступило и не принесло им облегчения. «В этой стране стыдно быть и левым, и правым», – сказала как-то Яэль. «Что же теперь нам делать?» – ответил ей Игаль, ответил совсем как тогда.

Как-то весной Яэль и Игаль сидели на балконе, разговаривали и читали и вдруг заметили, что наступает вечер. Небо над дальним морем под горой синело и краснело, дышалось глубоко, цвели деревья в саду. Было неожиданно тихо. Война и смерть, политика и телевизионные герои отступили так далеко, что казалось, что они сгинули навсегда – а может быть, их никогда и не существовало, как не существует лиц, нарисованных на песке. Яэль вдруг показалось, что ее кожа начинает растворяться в воздухе, и мурашки пробежали по всему ее телу. В этот миг они неожиданно поняли, что им наконец-то удалось достичь освобождения – и что больше ничто из того пустого и страшного, что так мучило душу, уже над нею не властно. «Это не слишком поздно?» – спросила Яэль. «Нет», – убежденно ответил Игаль. Теперь они не были ни бедными, ни богатыми, ни жертвами, ни злодеями, ни левыми и ни правыми, ни охваченными желанием, но и ни объектами желания. Им стало казаться, что никакие мифы и страсти больше не имеют над ними власти. Они сидели на балконе и смотрели в прозрачную пустоту мироздания, в которой на секунду растворились и фальшь слов, и зло сердца, и темноты разума, и лживые страсти души. Все было всем, но не было и ничем. И вдруг им обоим – в ту же самую счастливую и ужасающую минуту – стало ясно, что теперь они не знают, как с этим освобождением жить дальше и ради чего им следует жить. «Что же нам теперь делать?» – сказал Игаль, а Яэль обняла его и заплакала. И пока над вечным Средиземным морем гас этот темно-синий закат, они сидели в молчании и невидящими взглядами смотрели в пустоту.

Сказка десятая. О заброшенной синагоге и ее духах

30 декабря 1947 года провокаторы из еврейской боевой организации Эцель из проезжающей машины бросили две гранаты в большую группу арабских рабочих, стоявших у ворот хайфских нефтеочистительных сооружений. Шестеро рабочих были убиты, еще сорок ранены. В ответ арабская толпа ворвалась на территорию сооружений; во время погрома сорок два еврея были убиты и около пятидесяти ранены. Английская мандатная полиция и армейские отряды прибыли только через час, прекратив расправу, хотя и с некоторым опозданием. Несмотря на то что, как оказалось, назначенный англичанами констебль и сам принимал участие в погроме, часть арабских рабочих помогла своим еврейским коллегам спрятаться или бежать. Еврейское агентство «Сохнут» осудило действия еврейских боевиков, однако в тот же день утвердило и акцию возмездия против арабов. В новогоднюю ночь с 31 декабря на 1 января регулярные боевые части еврейских отрядов самообороны – с 1941 года получившие название «Пальмах» – атаковали деревни Баллад аль-Шейх и Хауша, в которых жила значительная часть арабских рабочих хайфских дистилляриев. Точное число погибших неизвестно; разные источники указывают цифру от семнадцати до семидесяти человек, включая нескольких женщин и детей. Также погибли трое нападавших. Уже на следующий день еще двенадцать евреев и четверо арабов были ранены при различных перестрелках и бомбометании на территории города. Так вместе с новым, 1948 годом в Хайфу пришла гражданская война.

Дальнейшие события хорошо известны. Оставаясь в тени еще недавно закончившейся Катастрофы, еврейские жители города – со жгущей тревогой и нарастающим ожесточением – следили за непримиримыми и полными ненависти заявлениями правителей окружающих арабских стран, подкрепленными их огромными человеческими ресурсами; постепенно евреи склонялись действовать со смесью решительности и отчаяния. Арабское же население города было растеряно и деморализовано. Высший арабский комитет во главе с иерусалимским муфтием Мухаммадом Амином эль Хусейни – еще недавно бывшим тесно связанным с нацистским руководством – декларировал необходимость тотального уничтожения еврейского присутствия в Палестине и потребовал от арабских жителей эвакуироваться, для того чтобы облегчить военные действия. 5 февраля в Дамаске была сформирована Арабская освободительная армия. Несмотря на это, 22 февраля хайфский Арабский национальный комитет призвал арабских жителей города прекратить военные действия и вернуться к работе и повседневной жизни. Но было уже слишком поздно. 20 апреля командующий хайфским гарнизоном Арабской освободительной армии Амин Бей Изз аль-Дин бежал в Дамаск, передав командование инженеру по водоснабжению. Во время утренней атаки 21 апреля еврейские армейские подразделения вышли к мосту Рушмия, разделив арабский город на две части; 22-го арабский гарнизон фактически капитулировал, а в руках отступающих английских частей остался только порт. Уже 23 апреля на окраинах Хайфы снова появились боевики из Эцеля, но были вытеснены армейскими частями «самообороны». К лету 1948 года из семидесяти тысяч хайфских арабов в городе оставалось не более пяти-шести тысяч. Огромное приморское пространство от устья реки Кишон до катакомб и руин старой Хайфы превратилось в город-призрак.

Синагога «Шатер Сары» находилась в дальнем углу еврейского района Адар, некогда называвшегося «Роскошью Кармеля» – там, где склон горы резко меняет угол наклона и начинает скатываться к нижнему городу, Вади Салиб и Халисе, до сих пор – во многом – сохранившим предвоенный пейзаж. Уже шестьдесят лет многие дома в Вади Салиб и Халисе стоят пустыми; в некоторых местах на стенах видны следы пуль. Потомки их владельцев разбросаны по Иордании, Сирии и Ливану; а в самих домах, как говорят, поселились призраки и бездомные. Человеку в здравом уме не придет в голову бродить здесь ночью. Ветер шелестит в пустых оконных проемах, призраки домов шуршат и вздыхают за спиной, они могут ударить незваного гостя или даже вытолкнуть его в окно; бездомные и наркоманы требуют денег на еду или дозу. Впрочем, и синагогу «Шатер Сары» постигла не многим лучшая судьба. Во время боев она была разграблена и осквернена ополченцами Арабской освободительной армии, и, как в человеческой душе, в ней что-то сломалось – и так же как в душе, по всей видимости, навсегда. После войны ее стены были вновь покрашены, арон а-кодеш был приведен в порядок, но службы шли как-то странно, неупорядоченно и надрывно; молитвенники пропадали, а миньян мог не собраться даже в субботние дни. Еще через несколько лет в ней повесился молчаливый синагогальный служка из тех нервных, сломленных и бесполезных людей – чудом переживших нацистские лагеря смерти, – которых Бен-Гурион назвал «человеческим пеплом». Он оставил путаное письмо с обвинениями в адрес «сионистского истеблишмента, сделавшего бесчеловечность своим главным принципом», и Бога – который, как он утверждал, «из лености» – выбрал для себя роль молчаливого и невидимого наблюдателя.

В конце пятидесятых – во время беспорядков и бунтов восточных евреев, получивших название «Восстание Вади Салиб» – в уже брошенное здание синагоги вселились участники беспорядков, но достаточно быстро были вытеснены полицейскими силами. В девяностые годы здание «Шатра Сары» все еще стояло, правда, его окна были давно забиты полусгнившими листами фанеры и оргалита, а внутри душно пахло грязью и плесенью. Про синагогу говорили «радуфа», что значит «преследуемый», «посещаемый» духами, а по вечерам обходили стороной. Даже наркоманы плохо уживались с ее духами, и среди них за синагогой прочно закрепилась репутация места «плохих приходов». В начале двухтысячных в брошенном здании синагоги жил только один старик. Он готовил еду на старом примусе и ходил ловить рыбу на бетонный пирс за больницей Рамбам, к северо-западу от порта. Иногда же, и совсем уже без всякой цели, он спускался вдоль горы, вдоль брошенных улиц, разбитых фонарей и каменных лестниц Вади Салиб. Обычно старик ни с кем не разговаривал, но как-то все же объяснил одному из соседей, что считает синагогу своей собственностью по праву, поскольку еще почти мальчишкой воевал против погромщиков и солдат Арабской освободительной армии – и у самой синагоги, и на улицах Вади Салиб. Когда-то давно – раньше – он часто рассказывал про свою героическую юность, и постепенно рассказы, которых от него ждали, стали казаться ему более выпуклыми, последовательными, неизменными, надежными и реальными, чем его собственные воспоминания. Впрочем, для него бывшее и вообще никогда не отличалось особой реальностью. Теперь же и сами бои он помнил совсем смутно, как будто они воевали в густом тумане или в пустынной полуденной пыли или даже это было не совсем с ним, да и бригада «Кармели» – и была ли это она – как-то бесконечно менялась в воспоминаниях. Наконец, постепенно, за много лет одиночества, эти затверженные рассказы о Войне за независимость тоже отошли куда-то на дальний задний план сознания.

И все же главным было именно то, что синагога была населена; ее духи существовали не только в воображении случайно забредших сюда наркоманов. Эти духи выходили из полутьмы, вздрагивали, наполнялись застарелой болью, горечью несбывшегося и живым биением памяти. Из полутьмы синагоги выступали друзья его детства, он видел их черты выпукло и отчетливо, однако смысл их присутствия не был ему ясен. Старик видел их движущиеся губы, но не разбирал слов, как если бы им было нечего ему сказать или же не было ничего такого, что ему бы хотелось от них услышать. Еще меньше ему были интересны товарищи по школе, которые как-то настойчиво и бессмысленно требовали внимания. Из той же темноты выбегали солдаты, покрытые потом и грязью, и снова исчезали в темноте; старик постепенно научился не обращать на них внимания. Так же – самым краем сознания – проходили люди, с которыми он встречался, еще будучи чиновником, и те, с кем он был знаком, когда пытался заниматься торговыми операциями и уже тогда, когда разорился. И еще – какие-то командиры, адвокаты, торговцы, коллеги, случайные женщины. Постепенно, рассматривая и пытаясь узнать свои тени, он начал составлять список людей, с которыми встретился в своей жизни. Список получился невероятно длинным, хотя и, разумеется, неполным; и тогда рядом с каждым именем он попытался записать, чему его научил тот или иной человек. Старик подумал, что потом сложит все это воедино, как в школе складывают в столбик. Но он перебирал немногие имена, которые помнил, и невнятные записи – «человек с бородой за столом», «женщина, кажется, в кафе», «изуродованный труп в траншее» – и один за другим помечал их минусами. Потом он подвел итог и большими буквами написал под жирной чертой: «Ничему».

Со смесью любопытства и неприязни он ждал, когда из темноты появится его жена; но, вероятно, усталость памяти оказалась сильнее нее, или же – добавлял он – она для него давно уже ничего не значила. Может быть, и никогда ничего не значила – или, возможно, означала лишь какие-то иллюзии, неотступные и терпкие контуры самообмана, которые он с нею связывал. Он не мог вспомнить даже ее тело – точнее, мог, но не памятью чувств и кожи, а лишь как картинку, вспыхивающую, чуть-чуть отталкивающую, исчезающую. Он помнил, что она ушла от него, когда он разорился и им пришлось все продавать; память об этом до сих пор вызывала легкую боль, но не память о ней самой. И еще было больно, когда он вспоминал о том, что она говорила ему тогда; но эта боль была лишь памятью о словах, сами же слова безнадежно исчезли в провале прошлого. Впрочем, с памятью о других женщинах было немногим лучше. На поверку они тоже оказывались полустертыми картинками, которые он неуклюже перебирал в воображении. Впрочем, иногда ему хотелось коснуться их рукой. Некоторые из них соглашались выйти из темноты и даже что-то сказать – столь же характерное, сколь и бессмысленное, – но ни одна из них не достигала ощутимой полноты плоти. Поначалу он боялся, что оттуда же, из темноты брошенного дома, выйдут и его дети – такие, какие они сейчас, или такие, какими они были когда-то, – но они не появлялись. Из этого он сделал вывод, что они живы и всё еще у себя в Америке. Больше всего он боялся того, что они появятся такими, какими были тогда, в прошлом, когда безоговорочно приняли сторону матери; и его сердце замирало и начинало ныть. Но они оставались у себя в Америке, и старик успокоенно и почти умиротворенно вздыхал. Жизнь неожиданно оказалась невероятно длинной.

Он чувствовал себя не просто далеким – и от живых, и от мертвых, – но существующим в какой-то другой плоскости, за гранью отчуждения. И все же это были его призраки, и старик узнавал их. Впрочем, в синагоге было множество и чужих теней, и в каком-то смысле они казались глубже и привлекательнее. Чужие женщины были не только красивее; их слова казались не такими бессмысленными, а мимика не столь нарочитой. Он пытался угадать, что они думают, а женщины улыбались и молча смотрели ему в глаза – так, как никогда не смотрели живые. Старик любил говорить с ними, а они дразнили его тенями чужой памяти. Некоторые призраки были такими реальными, что его пес – по имени Рэкс – подходил к ним, чтобы его погладили. Тогда старик отворачивался и начинал думать о том, почему эти женщины – такие непрозрачные и такие реальные – достались другим. Свет за окном медленно гас. Он начинал мечтать о том, как в следующий раз одна из них появится голой; но этого почему-то никогда не происходило. В эти моменты он становился противен самому себе, опускал голову на стол, а Рэкс подходил и ободряюще терся о колено. А еще он иногда пытался вести философские беседы. Какой-нибудь призрак выходил из темноты и смотрел на него с пугающей пристальностью и ясностью. «Ну», – говорил старик, пытаясь соблюсти видимость незаинтересованности и равнодушия. «Вот так-то», – отвечал призрак, вероятно, несколько теряясь. «И что?» – продолжал старик. Тогда призрак начинал рассказывать какую-то свою длинную – никуда не ведущую – историю со множеством поворотов; старик засыпал, а Рэкс тихо скулил. Старик просыпался, гладил Рэкса и медленно брел греть чай на примусе. Утро сливалось с ночью, а потом наступил тот пугающий и необъяснимый вечер.

Для него, как рыболова, это был странный день. Небо синело с какой-то пронзительной страстью, Хайфский залив просматривался насквозь – как бывает только на южных морях – почти до Ливана, а в Акко, на другом берегу залива, внимательный глаз мог разобрать отдельные дома. В то утро, закидывая спиннинг, он поймал летучую мышь, черепаху и еще один спиннинг, оказавшийся на дне залива. Даже оказавшись на крючке, летучая мышь продолжала с силой тянуть, но вместо воды она тянула в небо. Посмотрев на нее, старик понял, что наступил такой день, когда можно загадывать желания. Он подозвал своего пса и вернулся в синагогу. Не понимая причины для столь раннего возврата, Рэкс бежал впереди, лишь изредка недовольно оглядываясь. Вернувшись домой, старик закрыл дверь синагоги и разогрел чай на примусе; запах плесени смешался с теплом огня. И духи синагоги, и тени его жизни, и воспоминания неожиданно отступили. Пес устроился у его ног и положил голову на старые пыльные ботинки. В голове стало шуметь, к вискам прилила кровь, потом все стихло; даже ноющая боль в ногах и печени, сопровождавшая его все последние годы, вдруг улеглась. Отсутствие боли было неожиданным, странным и немного пугающим. «А как же Рэкс», – подумал он и понял, что может заплакать. Из памяти всплыла давнишняя стихотворная строчка, кажется, услышанная на какой-то популярной лекции: «Той ночью я увидел вечность». Впрочем, вспомнить, чья она, старику не удалось, и он стал бить себя по щекам. Пес удивленно посмотрел на него, но старик перевел взгляд на арон а-кодеш. В глазах начало расплываться, задрожали губы, ладони наполнились мелкими колющими точками, похожими на муравьев.

Старик вспомнил, как во время той последней галилейской операции, когда им было приказано за два дня выровнять линию фронта до самой ливанской границы – до того, как ООН объявит о перемирии, – минометы били по укрепрайонам и деревням, а потом раз за разом они бежали на пулеметы Арабской освободительной армии. Шум пулеметов привел его в чувство, стало легче дышать, губы перестали дрожать, а муравьи хоть и продолжали свою возню, но не так решительно и пугающе. Он поднял голову с рук, а пес лизнул ему ладонь; в глазах стало светлее. Полутьма синагоги снова оказалась ощутимой и материальной, но арон а-кодеш – хоть и на расстоянии нескольких шагов – все еще мерцал перед ним бесформенным пятном с желтоватым отливом. Он стал всматриваться в это пятно, и постепенно ему начало казаться, что в нем просматриваются черты человеческого лица: огромные глаза, нос, расширяющийся при дыхании, скулы, губы, силящиеся что-то сказать. «Что? Что? – закричал старик. – Я хочу понять», и заплакал. Круглое лицо продолжало смотреть на него, но смысл взгляда не был ясен. «Сострадание», – подумал старик и увидел сострадание. «Нет, – сказал он себе, – строгий и праведный суд». И точно так же увидел праведный суд, перед которым – со своей страстью к семье и политике, спорадическими поисками случайных женщин, с навязчивыми мыслями о себе и устроении своей жизни, со всеми своими разумными расчетами и мелкой ложью – он был, несомненно, виновен. Как и всегда в последние годы, мысль о его жизни наполнила душу презрением. «За что, за что? – прошептал он. – Почему же мне не сказали?» Виновность его была столь очевидна, что он даже представил себе презрительно сжатые губы смотрящего на него лица; потом открыл глаза. Презрения во взгляде не было, но желтое лицо как-то сжалось по бокам, став узким, как полумесяц. Впрочем, глаза все еще продолжали смотреть на старика в упор.

«Это узкое лицо», – мысленно сказал он сам себе и подумал, что умирает. И тут он вспомнил, что еще утром это был тот день, когда загадывают желания. Лицо застыло в непроницаемом ожидании. Это было, как если бы он играл в карты и теперь была его очередь сделать ход. Старик подумал, что так, наверное, смотрит таможенный чиновник или тот, кто собирается выстрелить в упор. Он представил себе безжалостный вопросительный взгляд, но ничего такого не было; узкое лицо просто смотрело на него. Казалось, оно стало еще уже, глаза как-то прижались к переносице, уши почти исчезли. Но оно не было лицом смерти. Более того, с очевидностью, превосходившей все, что он о себе помнил, и даже горячий туман войны и его призрачное существование последних лет, он понял, что смерти нет, а поняв это, стал лихорадочно перебирать в памяти все, о чем мог бы попросить. Избавление от болей или чтобы он снова стал нужен детям? Это было очень важно, но важно как-то не так – не так, чтобы попросить об этом, перед тем как тебе завяжут глаза и повернут лицом к старой каменной кладке. «Прощение, – подумал он, – да, я попрошу о прощении за жизнь, хоть меня никто вовремя и не предупредил, что ее нужно прожить иначе. Но нужно кому? – ответил он сам себе. – Ему, мне, им?» Старик задрожал. Пес поставил ему лапы на колени и задышал в лицо.

И тут старик вдруг понял – понял с абсолютной светящейся ясностью и болью, выворачивающей душу до самых кончиков пальцев, – что существует нечто абсолютно невыносимое для него, непредставимое без отчаяния ни в бытии, ни в небытии. Этим невыносимым была мысль о том, что он, старик, еще будет – здесь или там, и будет греть свой старый чифирь на примусе и добавлять в него спирт, – а Рэкса уже не будет, не будет нигде и никогда. Вся его отчетливая память была связана с Рэксом: Рэкс лежит посредине синагоги, Рэкс лает на случайных прохожих, любопытных соседей и назойливых духов, Рэкс бежит по городским каменным ступенькам под горячим средиземноморским солнцем, Рэкс лежит на берегу моря и лапой отгоняет мух. Мысль о том, что откроются врата какого-то там другого бытия и Рэкс не вбежит туда первым или что он, старик, будет идти по аллеям какого-то иного мира, а Рэкс – потому что уже не будет никакого Рэкса – не станет гоняться за тамошними белками и даманами, была непереносимой. Это было возможно, но это было больше того, что старик мог перенести. Он положил руку на спину собаки и заплакал. Старик помнил, что так он плакал, когда их накрыли минометным огнем, и они все погибли, а он лежал в канаве один среди трупов, и тихо шуршали миндальные деревья. Узкое лицо неожиданно улыбнулось. «Жизнь, – сказал старик, – ему навсегда, на всю Твою вечность». Узкое светящееся лицо снова застыло в ожидании. Наверное, подумал старик, так смотрят на человека, который, имея туза, ходит шестеркой; но это было уже неважно, потому что само желание выигрывать давно отошло для него по ту сторону ничтожного. Пес – хоть, кажется, и не знавший ни о какой вечной жизни – почувствовал, что старику грустно, и прижался к нему теплым подрагивающим боком. Лицо еще чуть-чуть приблизилось, надавило взглядом, без враждебности, но – как ему показалось – и без жалости. «Ты помнишь, что у тебя было только одно желание», – как бы говорило оно, напоминая о летучей мыши, так странно тянувшей леску в воздух. Старик снова кивнул. Лицо улыбнулось и стало меркнуть.

«Сейчас оно исчезнет совсем, – подумал старик, – и снова превратится в арон а-кодеш». Но увидеть этого он не успел, потому что – без всякого стука – в дверь синагоги вошел молодой человек – из тех, что после армии едут в Индию или Индокитай и остаются там на долгие месяцы, а иногда и годы. Но куда бы они ни пытались бежать от себя, подумал старик с легким удовлетворением, их всюду опознают как израильтян по характерно семитской внешности и еще чему-то столь же аморфному, сколь и безошибочному. Впрочем, возвращаясь, они обычно приобретают буржуазную целеустремленность, получают полезную специальность и работу в офисе с кондиционером, потом женятся; но есть и такие, которые так и не находят себя и продолжают блуждать от одной временной работы к другой, от одной благородной идеи к другой, оказываясь орудием в руках всевозможных интересантов, политиков, демагогов и сектантов. Как ему показалось, вошедший был именно из числа таких, не нашедших себя; он был старше других, подобных ему, но все еще одет в рубаху в псевдоиндийском стиле и сандалии на босу ногу. Длинные «хипповские» волосы болтались по плечам. Молодой человек направился к Рэксу, и тут старик все понял. Похоже, что жители соседних домов наконец-то выполнили свои давние угрозы и вызвали службу охраны животных. Для вошедшего же – как и для многих других ему подобных, разочаровавшихся в людях, – временная работа в службе охраны животных была своего рода убежищем от боли потерянных иллюзий. Старик окликнул его. Вошедший взглянул на старика – как ему показалось с недоумением – и протянул руку к собаке. Но Рэкс повел себя крайне странно, не только не зарычав, но и бросившись навстречу незнакомому человеку, лизнул ему руку и позволил взять себя за ошейник. «Вот и все, – с горечью подумал старик. – Даже Рэкс уже стал искать себе нового хозяина». Жизнь быстро уходила.

«Это моя собака, – сказал старик, – его зовут Рэкс. Это не бездомная собака, и вы не можете ее так забрать». Сейчас вошедший покажет удостоверение, подумал старик, а потом попросит предъявить паспорт собаки, справку о регистрации, список прививок, справку о вживлении контрольного чипа. И это будет конец, мысленно добавил он, потому что, разумеется, ничего такого у них с Рэксом нет. Однако молодой человек просто не обратил на его слова никакого внимания и повел собаку к двери. Но в эту минуту произошло нечто странное: пес зарычал, оскалился и рванулся к старику. Вошедший – как показалось старику, с изумлением – посмотрел на собаку и, так же не произнеся ни слова, сделал несколько шагов вперед и снова попытался взять Рэкса за ошейник. Рэкс опять рванулся вперед, схватил старика за рваную штанину и потащил к выходу. Старик попытался высвободиться, и тогда пес зарычал уже и на него. Наступило несколько секунд недоумения и хаоса. Молодой человек снова попытался ухватить собаку за ошейник, но столь же безуспешно. Рэкс снова зарычал и спрятался в дальнем конце синагоги, потом вернулся, встал на задние лапы – прислонившись к старику и чуть было не повалив его – и стал подталкивать его к выходу. Даже на фоне синагогальных духов и сегодняшних дневных видений поведение собаки показалось старику поразительным. Но этот человек, похожий на стареющего хиппи, только понимающе улыбнулся и кивнул головой. Медленно и короткими шагами старик пошел в сторону двери, а пес тащил его за штанину, не отпуская ни на секунду и не позволяя взять себя за ошейник. А потом, уже у самой двери – и столь же необъяснимо – пес лизнул руку этому странному человеку с большими глазами. Он открыл дверь, и Рэкс – всегда так рвавшийся вперед – буквально протолкнул старика перед собой. После тьмы брошенного дома и утреннего приступа свет улицы оказался для него слишком сильным; он наполнил глаза, и сквозь этот свет уже решительно ничего не было видно. Дома и мостовые растворились в свете и исчезли. Старик упал прямо на пороге, и уже совсем скоро могильщики из Хевра Кадиша готовили для него место на участке для бродяг.

Сказка одиннадцатая. Про баухауз и спящего Аба Хуши

Еще в двадцатые годы экипажи с кожаным верхом, стоявшие на площади Хамра, стали сменяться на автомобили – впрочем, в основном достаточно незамысловатые; появились и небольшие грузовики. На полосе, осушенной вдоль моря, рядом со старыми арабскими домами в два или три этажа были выстроены длинные массивы в стиле немецкого конструктивизма – который в Израиле до сих пор называют «баухауз» – с подчеркнуто простыми геометрическими формами, полукруглыми фасадами и длинными линиями бетонных выступов, прочерченными вдоль фасадов левой стороны бульвара. На самом же бульваре – который англичане назвали Королевским проспектом – неожиданно появились европейские породы деревьев. От новой автобусной станции даже начал ходить регулярный автобус на Бейрут. Тем временем в Германии были приняты законы, запрещавшие вывоз капитала, но разрешавшие экспорт немецких товаров в целях поощрения восстановления экономики. Этим и воспользовались немецкие евреи. Меняя обесценивавшиеся марки на бетонные конструкции, они привозили в Палестину целые здания, а потом собирали их, как дети собирают дома из кубиков конструктора и расставляют вдоль игрушечных железных дорог. Все самое страшное было еще впереди, и немецкие евреи – которых довольно быстро за сутулость, очки и пиджаки стали с презрением и ненавистью называть «йеке» – часто заказывали проекты своих будущих домов у лучших берлинских архитекторов, многие из которых в то время тоже рассматривали открытки с фотографиями неведомой Палестины. Так в Хайфе появились не только дома с изогнутыми балконами и круглыми окнами и виллы, пришедшие с картин абстракционистов и из фильмов Фрица Ланга, но и дома со стенами из стеклянных блоков и даже два дома из меди. Эту медь привезли такие же «йеке» в надежде продать каким-нибудь представителям туземной промышленности, но – не обнаружив таковой – выстроили из нее дома, в которых стали готовиться пересидеть времена безумия народов. Им почему-то казалось, что человеческое безумие и зло человеческой души можно как-то измерить и ограничить временем.

Тем временем Хайфа становилась все больше, а еврейский баухауз – тиражируя, умножая и упрощая контуры европейского модернизма – карабкался все выше по горе, пока наконец не добрался до старых летних домов из необтесанного камня, построенных еще в девятнадцатом веке в качестве выселок из Немецкой слободы. Город не остановился и здесь, перевалил через гору и стал медленно разбегаться – вдоль гребня Кармеля и вниз в сторону деревни Ахмадиев. Но чем выше поднималась Хайфа, тем ощутимее становился упадок в районах у моря, а после бегств и депортаций времен гражданской войны опустел Нижний город. Примыкающие к нему районы тоже ветшали и покрывались грязью. Постепенно упадок добрался и до некогда нового баухауза; его безупречные геометрические формы медленно тонули в копоти и облупленной штукатурке, обрастали самодельными лоджиями и огромными вывесками лавок и фалафельных. Упадок поглотил Королевский проспект, который теперь стал называться бульваром Независимости, ажурные дома у моря, кафе Адара, районы, прилегающие к старому зданию Техниона, и наконец – в ожидании – застыл на половине подъема. Вместо немецких профессоров и врачей, умерших или давно уже переехавших в новые буржуазные районы на Кармеле, баухауз Адара наполнился эмигрантами, студентами, нищими художниками, арабами из окрестных деревень, брошенными стариками, потомственными безработными, нелегальными иностранными рабочими и проститутками. Одним из этих новых жителей Адара был студент по имени Йонатан, живший в доме со стеклянной стеной.

На самом деле в доме со стеклянной стеной он поселился не сразу. Не имея ни малейшего представления о существовании баухауза, он наткнулся на этот дом случайно и был поражен тем, как столь простая – и в то же время такая безумная – идея могла помочь разрешить то, что казалось ему самой тяжелой тайной жизни. Уже давно он думал о том, что главное, что мешает спокойному и уверенному существованию человека – это невозможность узнать, что же на самом деле делают и думают другие люди. «Разве бы мы стали нападать на наших соседей, – говорил он себе, – и тогда, когда причина есть, и тогда, когда ее нет, если бы точно знали, что они на самом деле собираются делать? А разве они стали бы нападать на нас, если бы знали, что собираемся делать мы? И разве они стали бы обдумывать, как нас уничтожить, если бы знали, что мы точно знаем, что они это обдумывают?» Но главным была, разумеется, не политика. «Основой большинства наших страхов, – объяснял себе Йонатан, – является невозможность узнать, что же думают и делают те люди, которые нам важны или которыми мы дорожим. Эта невозможность гнетет и пугает; она является источником бесчисленных обманов и неврозов, заставляет читать чужие письма, мейлы и эсэмэски». Йонатан даже как-то пытался рассматривать в бинокль жизнь соседей, но при этом не испытал никаких чувств, кроме скуки и отвращения к самому себе. Теперь же по вечерам он приходил к дому со стеклянной стеной и восторженно смотрел на неясные тени за стеклянными блоками; тени были столь смутными, что, не зная этих людей, было невозможно догадаться, чем они заняты. Но все равно сердце Йонатана начинало восторженно и счастливо биться. Он смотрел на тени на стене, и ему казалось, что сама тайна человеческого существования и тайна счастья находятся где-то совсем рядом, на расстоянии вытянутого взгляда.

Но потом он понял, что то, что все еще отделяет его от этой тайны, – это отчуждение. Эти люди не имели для него никакого значения, и тайна их бытия для самих себя так и оставалась для него пустой картинкой. Он попытался познакомиться с некоторыми из них, но знакомства со случайными людьми давались ему довольно тяжело, и Йонатан подумал, что даже в лучшем случае пройдет много месяцев, прежде чем они станут для него значимы. Тогда он решил сам арендовать одну из этих квартир. Снять квартиру в одном, точно определенном доме – а о существовании других подобных домов Йонатан не знал – было непростой задачей, так что прошло немало времени, пока ему это удалось. Он стоял посредине своей новообретенной квартиры, его сердце билось еще счастливее, чем прежде, а разгадка тайны чужой жизни казалась ему как никогда близкой. Следует сказать, что и до этого Йонатан жил вместе со своей девушкой, хотя этот факт всегда казался ему не слишком существенным. Но теперь он неожиданно понял, как это прекрасно. Через несколько дней после переезда, вернувшись позже обычного, он долго стоял посреди ночи перед своей стеной и смотрел на смутную тень своей подруги за матовым занавесом из стеклянных блоков. Она была вся как на ладони, прекрасная в своей прозрачности. Чувства, захватившие его, были столь сильными и наполненными, что еще через несколько дней он устроился работать в ночную охрану – как, впрочем, поступают многие студенты, – но сделал это для того, чтобы иметь возможность возвращаться как можно позже или даже под утро.

Впрочем, в первый день он сделал ошибку, оставив себе лишь десять минут на то, чтобы постоять перед своей стеклянной стеной – а потом был вынужден почти бегом добираться до работы. Когда он вернулся, было уже утро и стена выглядела бесцветной и угасшей. В тот же день он сказал своей подруге, что в следующий раз он должен будет прийти на работу на час раньше, и таким образом получил лишний час для того, чтобы за ней понаблюдать. «А что ты собираешься делать вечером?» – участливо спросил он Инбаль. «Да просто, – ответила она. – Что-нибудь. Иногда приятно остаться одной». Он долго стоял под окном, ее тень за стеной почти не двигалась, а свет в комнате горел спокойно и безучастно. И все же он повторил попытку, и уже в следующий раз его настойчивость была вознаграждена. Несмотря на то что Инбаль собиралась все так же остаться дома, где-то через полчаса Йонатану показалось, что ее тень скользнула вдоль стены, потом зажегся свет в соседней комнате. Ему казалось, что он видит, как тень мечется по квартире, загорается и гаснет свет. Йонатан подумал, что она, наверное, принимала душ, пыталась быстро чем-то перекусить, а сейчас скорее всего одевается. Он позвонил ей на мобильный; она была очень мила – гораздо более, чем обычно, – и сказала, что все еще читает в кресле, и еще как ей жаль, что ему приходится работать на ночной работе и что она надеется, что он скоро найдет что-нибудь более подходящее и по вечерам они будут больше бывать вместе. Потом свет погас повсюду. Йонатан решил, что сейчас она выйдет из дома, и поторопился отправиться на работу, тем более что начало смены было уже близко. В его душе все смеялось – но и грустило, – а сердце радостно билось от нового опыта.

Когда он вернулся домой, Инбаль уже спала, и Йонатан вздрогнул от обиды на то, что остаток ее вечера остался для него непрозрачным. Он придумывал разные способы для того, чтобы узнать больше, – стоял под окнами дома, возвращался раньше обещанного, как-то и вообще отменил рабочую смену, но, в конце концов устав рассматривать равнодушную стену своего дома, провел половину ночи в пабе. Иногда Инбаль так и оставалась дома, иногда быстро куда-то убегала, иногда к ней приходили гости – это могли быть и парни, и девушки; о части гостей она Йонатану рассказывала – обычно мимоходом, – но это не имело значения; некоторых из них ему даже удалось разглядеть в темноте. И все же роль уличного соглядатая его ужасно тяготила и в значительной степени отравляла радость; кроме того, невозможность посмотреть, пролистать весь ее вечер до конца раз за разом расстраивала его все больше. Но неожиданно ему повезло. Один из студентов из соседнего дома как-то сказал ему, что собирается уехать за границу на два месяца и хотел бы сдать свою комнату; Йонатан ответил, что очень хочет ее снять, но просит сохранить это в тайне, потому что собирается встречаться там со своей второй девушкой. Выражение лица его собеседника подсказывало, что подобный выбор – напротив окон подруги Йонатана – кажется его приятелю чрезвычайно глупым, но поскольку подобное мнение шло вразрез с его финансовыми интересами, он промолчал. На том и порешили.

Йонатан немедленно бросил ночную охрану, решив, что с легкостью сможет прожить пару месяцев без работы, и полностью погрузился в созерцание стеклянной стены. Теперь, когда он оказался почти на уровне своей квартиры, видно стало гораздо лучше; даже входящих в дом он смог рассматривать без страха быть замеченным. Иногда он даже звонил Инбаль на домашний или на мобильный – просто для того, чтобы увидеть то движение тени за стеной, которое соответствовало поискам где-то брошенного телефона. Он выяснил, что у Инбаль есть два почти постоянных любовника – с одним из которых он был хорошо знаком, поскольку она всегда представляла его как друга детства. Кроме того, к ней иногда приходили и какие-то другие знакомые, но в большинстве случаев выяснить природу их отношений Йонатану не удавалось – хотя часто он и мог о ней догадаться по тому, в каких комнатах и когда зажигался и гас свет. Тогда он пытался как можно ярче и красочнее представить себе, чем и как занимается его подруга. Теперь пригодился и его бинокль; с его помощью Йонатан мог рассматривать Инбаль и ее гостей, пока они сидели у раскрытых окон. Она же лгала ему все легче, все проще, виртуозно и изобретательно, даже с изяществом – иногда совершенно неправдоподобно, иногда даже и не пытаясь соблюсти правдоподобие. Но чем больше она ему лгала, тем менее радостным и «забавным» казалось ему увиденное и тем более отвратительными – и окружающий мир, и она, и он сам.

Наконец, устав от рутины ее лжи и ее повторяющихся развлечений, Йонатан решил ставить эксперименты сам. Он пригласил в гости одного из своих близких приятелей – о чьей взаимной симпатии с Инбаль он знал, – а потом отговорился тем, что у него срочная смена на работе. «Но ты все равно хоть ненадолго зайди ее развлечь, пожалуйста, – добавил он. – Она уже настроилась и очень обидится, если на весь вечер снова останется одна дома». Изучая с помощью бинокля то, как быстро развивается динамика их общения и как быстро она переходит в ту фазу, о которой он мог судить только по всполохам света, Йонатан пожалел о том, что дома во времена баухауза все еще делали из стекла столь непрозрачного. «Забавно, – сказал он себе. – Чрезвычайно забавно, – добавил он, но вдруг почувствовал укол той боли, которой, как он думал, он полностью чужд. – Стареешь, – добавил он, обращаясь к себе, – можно сказать, вот уже полностью устарел». Но боль не прекращалась. «Хм, – сказал Йонатан, – наверное, это не из-за старомодности, а из-за предательства». И все же что-то в его душе продолжало ныть. Йонатан совсем расстроился, опустил жалюзи и лег спать. Впрочем, на следующий день он почти успокоился и собрался с мыслями. «Одна постановка – это еще не театр», – резонно заметил он себе. В следующий раз он пригласил в гости одну свою приятельницу, с которой иногда спал, и так же, как и в предыдущий раз, не пришел, сославшись на болезнь напарника по работе. Было чрезвычайно интересно смотреть, как развивается разговор двух его женщин, и Йонатану даже стало обидно, что, судя по картинке, все окончилось так мирно. Но на следующее утро Инбаль неистовствовала. «Почему ты пригласил к нам домой эту шлюху? – кричала она. – Пусть ищет себе в баре. И где ты шляешься? Что у тебя там на работе? Они что, и дальше собираются на тебе так ездить? Я постоянно одна дома».

Забота Инбаль даже немного тронула Йонатана; и он пообещал постараться больше бывать дома. Что же касается его подруги, то при случае он спросил ее, что же именно и зачем она рассказала Инбаль. «Да ничего особенного, – ответила она с таким равнодушием, что стало понятно, что она лжет. – Мы с нею выпили, и как-то само всплыло. А что, не надо было? Я думала, что у вас открытая семья». «Да у нас и не семья вовсе», – с улыбкой парировал Йонатан и заверил ее, что все хорошо. На прощанье они нежно поцеловались и договорились встретиться на следующей неделе или через пару недель. К сожалению, такие эксперименты невозможно было ставить бесконечно, не вызывая подозрений, и Йонатану пришлось переждать довольно долгое время, прежде чем он наконец смог спокойно оставить Инбаль с кем бы то ни было из своих – а не ее – знакомых. На этот раз он выбрал одну из своих бывших девушек, с которой когда-то довольно долго встречался. Он надеялся на шумную ссору – может быть, даже небольшую драку, – но получилось все наоборот. Девушки довольно быстро нашли общий язык, устроились у открытого окна, долго пили чай, а часа через полтора уже сидели на диване и целовались; потом снова опустились жалюзи. Йонатан смотрел на стеклянную стену, за которой, как и прежде, вспыхнул, погас и снова загорелся свет, и вдруг понял, что происходящее за ней его больше не интересует. Он стал думать о том, кем же является он сам, смотрящий на эту стену в ее светящейся непроницаемости, в ее открытой сокрытости – в ее способности не явить скрытое, а скрыть явленное, – и о том, как странно и узнаваемо она похожа на его жизнь. Ему снова стало грустно.

Эта стеклянная стена, оставшаяся от высокого европейского модернизма, раскрывала ему чужую ложь, но за этой ложью не было истины. И тогда студент Йонатан окончательно понял, что этот смутный занавес, жизнь за которым – и в своей скуке, и в своей восторженности – уже его не трогает, но лишь вызывает мгновенное любопытство и удовольствие от вполне оправданной неприязни, собственно, и есть стена его жизни. И поэтому тайна этой жизни – а точнее, нелепая тайна отсутствия этой тайны – находится не за стеклом этой стены, но воплощена в самом этом мутном и беспросветном стекле. Стекло было утратой, но за ним не было утраченного – за ним была только чужая для него ложь, о которой ему ничего не хотелось знать. «Но где же находится утраченное?» – спросил себя студент Йонатан и подумал, что утраченное было в том бытии этих домов, которое осталось в прошлом, когда баухауз был еще молод, так же как был молод новый европейский дух, когда эти дома еще не настигла ветхость, когда все еще было в будущем и голубизна неба была так близко. Тогда он решил написать книгу об утраченном – об утраченной Хайфе пятидесятых. Йонатан помнил, что ею правил человек по имени Аба Хуши – но, собственно говоря, это было и все, что он о нем знал. Тогда Йонатан стал спрашивать других, чтобы узнать больше.

На самом деле мысль написать книгу об Аба Хуши пришла ему в голову почти случайно. Все глубже погружаясь в размышления о стеклянной стене своей жизни, Йонатан однажды поднялся на тридцатый – последний – этаж башни Хайфского университета; здесь находился окруженный галереей зал заседаний, в котором он никогда не был. Йонатан обошел башню по галерее и был как-то вновь поражен неожиданной прозрачностью открывшегося перед ним пространства. Прямо под ним – широким белым полуостровом – лежал город. На восток же уходили холмы Галилеи, где-то вдали укрытые дымкой; на запад – отступающее в бесконечность Средиземное море. На севере раскрывшийся, как ворота, воздух обнажал землю до самых ливанских гор. Этот удивительный прозрачный мир приковывал к себе душу. Но когда Йонатан спустился этажом ниже, за запертой стеклянной дверью рядом с лестницей он обнаружил кабинет в стиле пятидесятых. Там стоял большой конторский стол, телефонный аппарат с черным диском; вдоль стены висело множество ключей. Присмотревшись к мемориальной табличке, Йонатан узнал, что это кабинет Аба Хуши. Именно тогда – неожиданно для себя – он впервые задумался о владельце этой странной застекленной комнаты.

Впрочем, следует сказать, что бульваром Аба Хуши называется проспект, вытянувшийся от старого центра Кармеля в сторону университета и друзских деревень на другом конце горы и постепенно обросший смотровыми площадками. Студент Йонатан проезжал по этому бульвару почти каждый день; теперь же по дороге из университета он стал снова размышлять о человеке, в честь которого этот бульвар был назван. Случайные туристы обычно приписывают столь странное название одного из центральных проспектов «левацкому», «проарабскому» и «антисионистскому» характеру города, о котором столь любят рассуждать в иерусалимских пивных и на пыльных самарийских склонах. На самом же деле Аба Хуши был евреем и, более того, даже мэром Хайфы на протяжении почти двадцати лет. Дольше него мэром города был только Хасан Бей Шукри, с шестилетним перерывом возглавлявший муниципалитет с 1914 по 1940 год. Впрочем, как рассказали Йонатану, Аба Хуши прославился не только длительностью своего правления, но и слухами о его интеллектуальной непримиримости. До сих пор о нем могут многое рассказать хайфские таксисты и парикмахеры, которые утверждают, что хорошо его помнят; впрочем, даже если они помнят не его, но лишь рассказы о нем своих родителей или своих дедов, любой водитель такси подтвердит, что этим историям, несомненно, следует верить.

Судя по этим рассказам, как и многие другие выходцы из Германии и Австро-Венгрии, Аба Хуши был человеком европейского модернизма, помноженного на неистощимую еврейскую энергию и исключительное трудолюбие; странным образом он сочетал в себе социальный эгалитаризм и эстетический элитизм. Его усилиям обязаны своим появлением и многие хайфские музеи, и университет, и городской театр, и юношеский оркестр, и даже хайфское метро. Рассказывают, что, когда он произносил слово «культура», от его голоса дрожали стены, звенела посуда за стеклами, у соседей вздрагивали и оживали рояли, планы городской застройки сами падали со столов и ползли в мусорную корзину, а случайные прохожие начинали прислушиваться, потому что им казалось, что прямо у них в голове звучит музыка. Йонатану как-то рассказали, что, когда Аба Хуши слышал о Тель-Авиве, он лишь презрительно сжимал губы. Впрочем, вероятно, в этих рассказах была значительная доля преувеличения, поскольку, как выяснилось, собеседник Йонатана рассказывал про Аба Хуши лишь для того, чтобы одобрительно добавить: «И вправду, что же можно ждать от людей из Тель-Авива? Разве они знают, что такое вечность?» Он расплатился за кофе, протянул Йонатану руку, взял палку, медленно и с усилием встал, жестом попросил свою филиппинскую служанку открыть ему дверь. Потом снова остановился. «Кстати, молодой человек, – спросил он, – и как вам вчерашний Брукнер? Вам тоже не понравилось? Да, дирижеры тоже стареют, ничего тут не поделаешь, все мы стареем. Как, вы хотите сказать, что вы не были? Прискорбно. Когда-то на абонементных концертах я всегда вас встречал. Ну что же, я надеюсь, что вы с удовольствием провели время». Он неодобрительно покачал головой и медленно побрел в сторону выхода.

Впрочем, вполне возможно, Аба Хуши действительно казалось, что Хайфа так навсегда и останется городом баухауза, бульваров, социализма, врачебных кабинетов рядом со спальней хозяина и огромных домашних библиотек. Но узнать, так ли это было на самом деле, Йонатану не удавалось. Переступая от рассказа к рассказу, он все больше терялся в причудливых лабиринтах человеческой памяти, раз за разом убеждаясь в том, что даже память одного поколения является лишь очень ненадежным компасом среди хаоса уходящего времени. Один из водителей ночных такси рассказал студенту Йонатану, что в те далекие времена, когда его родители приехали в Израиль из Греции и Турции, балканские евреи открывали в порту маленькие ресторанчики, в которых под вино крутили на патефонах грустные греческие песни. Он пожаловался Йонатану на то, что, закончив рабочий день – вместо того чтобы, «как все живые люди, пойти домой к семье», – Аба Хуши обходил их портовые рестораны и закусочные, собственноручно выключал патефоны и требовал поставить Бетховена. «Он хотел навязать нам всем вот эту свою культуру, – продолжал таксист, – но разве можно заставить греческого еврея слушать немецкие песни? Нет, греческий еврей будет слушать свои греческие песни, а не эти немецкие песни, своего греческого Теодоракиса, хоть он тогда еще не родился. Вы должны понять, – продолжал таксист, – это были маленькие средиземноморские люди. Они много и тяжело работали, быстро старели. Им надо было где-то отдыхать. И тут приходил этот огромный блондин в пиджаке, которому все уступали дорогу, спрашивал, почему они не читают Карла Маркса, ставил на патефон своего Бетховена, да еще и выяснял, почему они не борются за свои права. А прав-то у них и было что послушать Теодоракиса, хоть он тогда еще и не родился. Вот поэтому мой дядя и попал в тюрьму, – сказал он. – Разве он попал бы в тюрьму, если бы не этот Бетховен? Когда меня спрашивают про детство, – добавил он грустно, – я говорю, что вырос в доме на три семьи. У нас в квартире было три комнаты, и в каждой жило по семье. И даже по вечерам нам не давали попить вина и потанцевать без песен этого Бетховена».

Еще один таксист рассказал Йонатану, что Аба Хуши пытался навязать всему городу обязательный дневной сон, который в Хайфе до сих пор называют «шлафштунде». Он добавил, что, для того чтобы заставить всех спать днем – «хотя многим не хватало времени даже для того, чтобы заработать себе на хлеб», – ровно в два часа дня по всему городу перекрывали улицы, оставляя открытыми только главные магистрали. Что же касается дома самого Аба Хуши, то к нему было запрещено приближаться ближе чем на километр, чтобы не потревожить его сон. «Но приближаться было и не нужно, – продолжал он, – потому что и за километр было слышно, что Аба Хуши храпит так, что трясутся стекла соседних домов». Он храпел так, что прохожие «йеке», если они не спали сами – «вы же знаете, им вечно мешает шум», – закрывали уши ладонями. «Тогда, – сказал водитель, – мы подходили поближе и специально начинали шуметь, потому что нам не нравилось спать днем». Таксист добавил, что им приходилось прятаться; если во время шлафштунде полицейские ловили детей, которые не спали, а просто гуляли, то их родителей немедленно подвергали штрафу, а они и так жили впроголодь. «Вы в это время не жили, – сказал он, – и не знаете, как тяжело тогда было. И даже если дети не гуляли, а просто сидели и тихо курили траву, то их родителей все равно вызывали в школу, а иногда и в полицию». Но в итоге, добавил он, из них выросли настоящие мужчины. «Мой брат, – продолжил он, чуть задумавшись, – был одним из летчиков, бомбивших иракский атомный реактор; да что я говорю, расскажу уж вам семейный секрет: оба мои брата были среди тех летчиков. Вот мы здесь с вами едем и разговариваем, а могли бы уже давно быть мертвы, если бы не два моих брата. Они настоящие мужчины. А моя сестра замужем за миллионером и давно живет в Сан-Франциско. Вы спросите, почему же тогда я езжу в два часа ночи по городу на этой машине, вместо того чтобы спать. Неужели вы думаете, что я делаю это ради денег? Да у меня этих денег море. Разве я похож на человека, который станет работать по ночам ради денег? У меня несколько счетов, и все они полны денег. Вы таких денег не видели никогда. Но разве я могу отказаться от машины? От ночных улиц этого города? Конечно же, в этом все дело. И женщины. Ночью в такси садятся женщины. Разве я смог бы отказаться от женщин? Им кладешь руку на колено, и они уже сами придвигаются поближе. Да что там говорить, в такси они сами начинают к тебе приставать. Они же тоже люди, и им тоже хочется. У меня их бывает по пять за ночь. Да что там говорить, у многих не было стольких женщин за всю жизнь, сколько у меня бывает за неделю. А когда-то, когда в хайфском порту еще стоял шестой американский флот и бары в нижнем городе, вдоль всего бульвара Независимости, были полны девочками – но это было так давно, и все эти шлюхи уже умерли от спида». Йонатан спросил водителя, действительно ли бульвар Независимости когда-то называли Королевским проспектом; таксист отрицательно покачал головой, но потом задумался. «А может быть, и называли, – сказал он. – Может, в честь английского короля, а может, и в честь турецкого. Давно это было, кто же теперь вспомнит. А если кто и вспомнит, то и сам он ездит в кресле на колесах и не помнит, как его зовут. Человек так долго не помнит. А дольше человека и вообще никто не помнит. Потому что какое мне дело, что было до меня. А здесь, в Хайфе, и вообще ничего не было. Вот я, например, помню, что мы в детстве, мы ходили в кино. Такое квадратное здание на улице Халуц. Оно еще называлось «Рон». Там теперь все грязное и брошенное. Внутри, наверное, сломанные стулья и разбитые лампы. И всюду эти русские. А тогда мы ходили туда смотреть фильмы. Было слышно, как жужжит их машина. Вот с этого Хайфа и начиналась. Так и наша жизнь. Ее тебе показывают, а потом снова просят денег за билет. А в кармане пусто. А так ничего уже здесь нет. Это тебе не Тель-Авив. Там миллионеры и ночная жизнь. А здесь одни арабские сараи, да и те брошенные. Даже шлюх на бульваре больше нет. Да ничего никогда и не было».

Сказка двенадцатая. Про пустой дом на Халисе

У подъема на гору Кармель со стороны устья Кишона и дороги на Акру – там, где начинаются районы Неве Йосеф и Неве Шеанан, – стоят несколько домов, которыми когда-то заканчивалась старая Халиса. Не без основания они пользуются чрезвычайно дурной репутацией. Говорят, что в этих домах живут бездомные, наркоманы и хиппи; доподлинно же известно, что из них иногда доносятся хриплые голоса, крики, обрывки песен, скрежет, стук, а вечерние прохожие стараются обходить их стороной. Впрочем, узнать, что же именно происходит в этих домах на самом деле, достаточно сложно. Почти все их окна – в обрамлении каменных наличников и полукруглых арок – замурованы грязными серыми блоками. Приходя же в дома старой Халисы большой компанией и вооружившись фонарями, любопытным горожанам – так же, как и редким полицейским и группам «добровольной гражданской дружины» – не удавалось обнаружить в них ничего, кроме мусора, остатков мебели, пыли, полусгнивших матрасов и рваных бумаг. Двери этих домов неоднократно пытались запечатывать, но в конце концов они всегда оказывались открытыми. Про эти дома говорят, что в них поселились духи, а муниципалитет иногда получает письма с требованиями «разобраться», «навести порядок» и наконец-то снести дома, облюбованные назойливыми духами. Но земля здесь стоит дешево, а равнодушие муниципальных чиновников – парадоксальным образом – сохраняет слабую пульсацию памяти.

Впрочем, и ситуация с духами на поверку оказалась не такой уж и простой. Для того чтобы лучше понять происшедшее, следует сказать, что, несмотря на то что к середине двадцатого века за Халисой давно уже закрепилась репутация «арабского предместья», в девятнадцатом веке именно здесь, на окраине Халисы, находилась «новая еврейская колония». И именно к ней примыкали те дома, о которых идет речь. Однако уже Вавилонский Талмуд – который, как известно, содержит в себе все то, что необходимо добропорядочному еврею для того, чтобы не оказаться в ситуациях опасных или пугающих, – предостерегает от подобных мест. Но особенно Талмуд предостерегает от того времени, которое на традиционном иврите обычно называют «между солнцами» – где-то между одиннадцатью вечера и четырьмя часами утра. В это время силы иного мира – который на том же старом иврите, а еще точнее, на адаптированном к ивриту арамейском называют «другой стороной» – безнаказанно бродят по дорогам мира этого. Талмудический трактат «Псахим» даже запрещает во время «между солнцами» здороваться с незнакомыми людьми – из опасения, что незнакомец может оказаться духом или чертом. Аналогичным образом Талмуд предостерегает и от пальм. Согласно Вавилонскому Талмуду, вершины пальм являются излюбленным местом обитания духов; доказательств этого факта столь много, что едва ли кто-нибудь возьмется всерьез его отрицать. Поэтому любой здравомыслящий еврей, который хочет влезть на пальму, должен ее предварительно потрясти – для того чтобы сбросить или прогнать с нее духа. Нет необходимости добавлять, что в этом смысле сходство между пальмами и брошенными домами на Халисе столь велико, что «заключение по аналогии» становится неизбежным. Однако, как известно, в наше время число людей легкомысленных и безрассудных увеличилось так значительно, что даже предостережениям настолько простым следуют далеко не все. Именно поэтому старые дома на Халисе снова и снова становятся местом происшествий странных, неожиданных, пугающих и предосудительных.

Одно из таких происшествий случилось совсем недавно. В конце апреля позапрошлого года у одного из этих домов припарковался огромный джип, из которого вышли двое. У того из них, который казался старше, было толстое опухшее лицо, живот, свисающий на ремень, и сверкающие на солнце часы; младший же непрерывно говорил и указывал на различные здания по сторонам. В его поведении и манерах угадывался посредник по недвижимости. Выйдя из джипа, старший размял ноги, брезгливо огляделся вокруг и раздраженно сказал: «Ну, показывай, где тут у вас ваша местная Яффа». Младший снова быстро заговорил, указывая на дома и услужливо поглядывая на старшего. «Это? – спросил старший, мрачнея еще больше. – Это не дома, а грязные арабские сараи». «Но ведь в Яффе…» – снова затараторил младший. «У нас в Тель-Авиве, – оборвал его старший, – продается не дом, а престиж, а где же здесь престиж, покажи мне престиж, это ты называешь престижем?» Но младшему все-таки удалось его как-то уговорить, и они медленно направились в сторону дома. «Как подрядчик, я могу тебе сказать, – говорил старший, – что у места должен быть вкус денег. Ничто не продается лучше, чем вкус денег. Ты можешь спросить, почему ты этого не знаешь. Нет, правильно, ты это тоже знаешь. Но ты торгуешь мелкими квартирами в розницу, а не строишь их. Ты спросишь, почему люди платят деньги за то, что лишь дает их вкус? И на это я тебе отвечу. Потому что много денег – это хорошо, а мало денег – это плохо. Вот и вся мудрость. Когда у тебя будет много денег, тебя никто не спросит, откуда ты их взял. Потому что мир лежит на плечах тех, у кого много денег. Вот так. Никаких секретов».

Младший открыл навесной замок, продетый в огромный железный запор, и приоткрыл дверь. Старший же брезгливо посмотрел себе под ноги и начал подыматься, стараясь не испачкать туфли. «Но деньги требуют разумности, – продолжал говорить он. – Только дурак швыряется ими направо и налево. Покупает всякую дрянь, которую ему пытаются всучить. Раздает бабам и газетчикам. А много денег у тех, кто умеет их считать. Поэтому мир лежит на плечах тех, кто умеет считать деньги. Вот так. Никаких секретов». Они переходили из комнаты в комнату, переступали через кучи мусора и старые матрасы, и хотя еще совсем недавно казалось, что лицо старшего уже не сможет стать злее и недовольнее, оно мрачнело и распухало все больше. «Хватит, – сказал он наконец. – Я тебе сказал, что это грязный сарай, но я недооценил ситуацию. Это очень грязный сарай. Просто возмутительно, что мне это пытаются продать и что ради этого я приехал из Тель-Авива. Кто навел тебя на мысль, что мне это можно продать? Разве я похож на идиота? Чем это, интересно, я заставил о себе так думать?» Он выругался; младший опустил голову и направился в сторону выхода. Но, как это ни странно, старший не торопился уходить. «Много денег, – добавил он, – у тех, кто не торопится принимать решения, потому что человек отличается от скотины именно тем, что он думает. Так что стой здесь, а я еще раз все посмотрю». Младший деликатно отошел к окну, услышал удаляющиеся шаги за спиной, а через некоторое время – снова негромкую брань. Потом на долгое время наступила тишина, так что посредник даже начал немного волноваться. И вдруг в полной тишине раздался ужасный, разрывающий душу крик.

Младший побежал на крик и увидел подрядчика посредине одной из комнат; его взгляд был пуст и страшен. «И это то, что я должен был знать? – спросил подрядчик. – Ты думаешь, это – то, что я должен был знать?» – повторил он; подрядчик нагнулся, и его вырвало прямо на его же дорогие туфли. «Что, что, что произошло?» – спрашивал посредник, пытаясь поддержать за локоть старшего, который, казалось, сейчас потеряет сознание. «Шкаф», – сказал старший. И действительно, посреди комнаты стоял старый потрескавшийся платяной шкаф. Посредник подошел к нему и осторожно потянул на себя дверцу. Дверца заскрипела, чуть прогнулась, но открылась. Шкаф был совершенно пуст; старые доски на его обратной стороне были тоже грязны и несколько покорежены. «Здесь ничего нет», – сказал он. «Дурак», – ответил подрядчик, не поворачиваясь. «Посмотрите, – сказал младший, – шкаф совершенно пуст». «Дурак, – снова ответил старший, – ты просто дурак. Но я не могу снова в него посмотреть». Он на секунду задумался, как-то прогнулся, раздулся, прижал руки к желудку, но закашлялся, и его опять вырвало. Подрядчик схватился за дверной косяк, потом неуверенно оторвал от него руку, на секунду застыл и побежал вниз. Младший побежал за ним. Добежав до джипа, старший сел за руль и, даже не дождавшись, пока младший закроет дверь, выжал газ. «Шкаф, – повторял он, – шкаф. И это то, что я должен был знать? Это то, что я должен был знать?» Не обращая внимания на светофоры, он направил джип в сторону южного выезда из города. «Главное – доехать до Тель-Авива, – сказал он. – Хотя теперь слишком поздно. Ведь теперь я уже знаю».

Тем не менее подрядчик отказывался остановиться даже на секунду. На приморском шоссе полиция попыталась их задержать за превышение скорости. Но даже и здесь он не остановился, а, проигнорировав знаки полицейских, продолжал упрямо ехать в сторону Тель-Авива, пока дальняя сирена за спиной не оказалась совсем близко и две полицейские машины не прижали их к обочине. Подрядчик выскочил из машины и неуклюже побежал на юг, в сторону Тель-Авива. Полицейские повалили его на землю; он резко и беспомощно вырывался и продолжал повторять: «Главное – добраться до Тель-Авива. Там все так ясно. Главное – добраться до Тель-Авива». Квартирного посредника тоже арестовали. Впрочем, довольно быстро выяснилось, что, несмотря на совершенные правонарушения, в ведение полиции бывший подрядчик не попадает. И соответственно, несчастный посредник был переведен из категории преступника в категорию свидетеля. Чуть позже, несмотря на то что подрядчик неожиданно стал вести себя спокойно, его все же поместили в палату для буйнопомешанных главной тель-авивской психиатрической клиники под названием Абарбанель – или сокращенно «Барби»; потом перевели в отделение для спокойных сумасшедших. Подрядчик ходил по коридорам и повторял: «Как же теперь добраться до Тель-Авива? А деньги? А дома? А драгоценности? Но ведь я же так думал, – потом он продолжал: – Да и зачем туда добираться? – и наконец он сокрушенно махал рукой и добавлял: – И это то, что я должен был знать?»

Вскоре он подружился с другим помешанным, недавним выходцем из России, который постоянно разыскивал какого-то еврея по имени Пастернак. Несмотря на сложности с языком, постепенно подрядчик довольно много узнал про этого таинственного Пастернака. Как и нового знакомого подрядчика, Пастернака звали Борис. Этот другой Борис был удивителен тем, что обладал вещью под названием «культура» – но не в том смысле, в котором приложение «культура» прикладывается к пятничной газете, а в каком-то ином, который было сложно определить. «В нем есть культура, – повторял Борис, – в нем есть музыка. Ты понимаешь?» И подрядчик кивал, он любил слушать про этого Пастернака. Он узнал, что благодаря этой самой культуре Пастернак умел выживать при любой власти и любом режиме – хотя как-то и допустил оплошность – и даже, по утверждению Бориса, где-то добыл себе Нобелевскую премию. Впрочем, в этом подрядчик сомневался, поскольку про такое событие точно бы написали в газете. А ничего такого он не видел. «Сумасшедший, – думал он, – вот и выдумывает. Что с него взять. Не надо на него сердиться». А еще этот Пастернак писал стихи. Иногда он писал о революционных лейтенантах, иногда про свечу и стол, иногда же о каком-то докторе, у которого было одновременно три жены, и все три очень «культурные» – так что подрядчик даже несколько запутался. Но потом он стал размышлять о том, как этому доктору удавалось справляться со всеми своими женами, и даже немного позавидовал. Благодаря его удивительной способности выживать всегда и всюду у Пастернака был огромный дом в самом дорогом и престижном пригороде Москвы и огромная машина – то ли Майбах, то ли Бентли; и даже с президентом Сталиным он говорил по прямой телефонной линии. «Он олигарх?» – понимающе спрашивал подрядчик, но Борис только отрицательно качал головой. «А еще, – добавил Борис значительно, – Пастернак – потомок Абарбанеля. Того самого». – «Потомок нашей психушки? – радостно закричал подрядчик. – Потомок Барби? Ну он дает! Вот это номер!» И впервые с момента своей встречи со шкафом бывший подрядчик счастливо засмеялся.

Чуть позже с таинственным домом на Халисе – и еще более странными выдумками про шкаф – оказалась связанной история, произошедшая с одним хайфским программистом по имени Саша, или Алекс на иврите. Впрочем, как известно, на иврите почти всех программистов почему-то зовут Алекс. В девятнадцатом веке изложение этой истории, вероятно, назвали бы «случаем с русским инженером», однако сам герой этой истории был крайне далек от того, чтобы определять ее – и себя – в подобных терминах. Дело происходило в день праздника чудесного спасения Пурим, который, как известно, является любимым временем для появления духов. Все тот же Вавилонский Талмуд предостерегает от неосторожной встречи с духами или привидениями в Пурим, однако в наше время про эти предостережения либо мало что знают, либо ими просто – и достаточно бездумно – пренебрегают. Еще одна проблема связана с тем, что в праздник Пурим полагается не только радоваться, но и пить до того состояния, в котором уже не отличают Амана от Ахашвероша. Нельзя сказать, чтобы герой этой истории был способен отличить Амана от Ахашвероша и в трезвом состоянии – да и в общем-то довольно смутно представлял себе, кем же являются они оба, – но пуримскую заповедь выпить он исполнял довольно старательно, причем не только в Пурим. Так что выйдя от приятелей, живших в Неве-Шеанане – с которыми он, собственно, и исполнял пуримскую заповедь, – Алекс подумал, что улица стала слишком узкой, машина – слишком тяжелой, а полицейские – слишком злыми, и еще подумал, что пока что пойдет пешком, а потом, может быть, что-нибудь и придумает. Впрочем, пьяницей или алкоголиком он никогда не был, и поэтому чуть покачивающийся асфальт под ногами казался ему не привычным, а скорее радостным.

Весна ощущалась уже во всем – и почти отцвел миндаль. Небо было черным и каким-то густым, но вечера все еще оставались холодными. Темнота вокруг раскачивалась и чуть подрагивала, а дорога как-то странно петляла и ветвилась. Неожиданно он почувствовал удивительное внутреннее ликование – какой-то всплеск чувств, полет и мягкое падение – и даже собрался запеть. Но потом Алекс подумал, что если он запоет, то это будет значить, что он напился, а он совершенно трезв. «Даже странно, – мысленно добавил он, – что в Пурим я настолько трезв». Поэтому он решил не петь, чтобы по ошибке не подумать про себя, что он пьян, в то время как он трезв и даже, пожалуй, мог бы выпить еще немного, если бы вовремя заметил, что настолько трезв. Поэтому он начал тихо подвывать себе под нос песню «Дан приказ ему на запад». На самом деле он плохо помнил мелодию, но поскольку пел ее сам, то сам же с легкостью ее и узнавал. Так, постепенно спускаясь, Алекс миновал нижний Неве-Шеанан и поворот на Неве-Йосеф и оказался в старой Халисе. Он очень давно здесь не был и неожиданно понял, что ему немного не по себе. Полупустые – а потом и совсем брошенные – дома смотрели на него черными выбитыми окнами и ложными проемами, наглухо закрытыми серыми блоками. Навстречу попадались какие-то отталкивающие и страшные личности, потом – довольно агрессивно ведущая себя группа подростков; в довершение ко всему один из прохожих заглянул ему в лицо своими пьяными глазами и расхохотался. Алексу все это напомнило армейскую службу и «постъядерные» компьютерные игры; от этого охватившее его чувство дискомфорта еще выросло. На секунду он даже вздрогнул от страха. В глубине домов что-то стучало, скрежетало и бренчало. «Ветер, наверное», – подумал Алекс; но восстановить душевный комфорт это не помогло.

Холод стал чувствоваться неожиданно остро. Дома и прохожие строили ему отвратительные рожи, а ветер назойливо свистел за спиной. И тогда Алекс подумал, что от всего этого было бы хорошо куда-нибудь спрятаться, а еще лучше было бы где-нибудь присесть или даже подремать. Но, с одной стороны, сказал он себе, если он зайдет в чужую квартиру, то может помешать ее хозяевам, которые, наверное, еще не спят, а с другой стороны, хозяева здешних квартир могут оказаться еще более пугающими, чем прохожие, и в таком случае лучше с ними встречаться на улице, а не у них дома. Поэтому, увидев совершенно темный дом, Алекс очень обрадовался. Логика подсказывала ему, что это именно то, что ему нужно, поскольку здесь он окажется в безопасности от хозяев квартир и в то же время никому не помешает. Ему даже показалось, что кто-то или что-то подспудно зовет его в дом. Алекс свернул налево, прошел через пустой дворик, переступил через кучи мусора, споткнулся о какую-то железную конструкцию, поднялся, отряхнулся и довольно уверенной походкой вошел в дом. Здесь было темно, и он почувствовал запах плесени и гнили; где-то совсем рядом что-то снова засвистело, застучали ставни. «Да, не очень-то тут комфортно», – подумал он, пытаясь нащупать рукой стену; потом поднялся по лестнице. На втором этаже было чуть светлее, и Алекс почувствовал, что очень устал. «Даже сесть здесь не на что, – раздраженно сказал он самому себе. – Просто не дом, а свинарник». Действительно, на полу был виден какой-то мусор, ржавая арматура, кажется, труба, два рваных матраса, но садиться на них ему не хотелось. Так что Алекс решил, что будет лучше перебраться в соседнюю комнату и уже там устроиться. В почти полной темноте он нащупал дверь и потянул ее на себя; дверь чуть прогнулась, но поддалась.

Алекс сделал шаг вперед, потерял равновесие и полетел в пустоту. За его спиной – отчетливым всполохом и всплеском – темнота разорвалась хохотом. Духи дома радовались и смеялись. Впрочем, ударился он совсем не больно. Чуть полежав, Алекс встал, стряхнул с себя грязь, мокрый снег и какие-то листья и, увидев серую полосу света чуть впереди, направился к ней. Постепенно светлая полоса расширилась и стала ярче. «Черт, откуда здесь снег? – изумленно подумал он. – Не мог же я так ужасно напиться. Я же совершенно трезв». Он шел по снегу, пробираясь сквозь кусты, и думал о том, что если в ближайшее время не выйдет на тропинку, то почти точно попадет в заросли колючек и ежевики на дне долины Рушмия, откуда до утра ему уже точно будет не выбраться. «Хорошо хоть не свалился в канализационный люк», – мрачно подумал он. Но неожиданно заросли расступились, и на холме – на другой стороне долины – Алекс увидел замок. «Это, наверное, замок Рушмия», – подумал он, но с определенностью он это сказать не мог, поскольку замка Рушмия никогда не видел. «Это, конечно, свинство, – сказал он сам себе, – живя в городе с замком, не удосужиться его посмотреть». Но делать было нечего, поскольку, как говорится, факт оставался фактом, и для ясности Алекс решил считать, что это замок Рушмия – тем более что ни о каких других замках в Хайфе он никогда не слышал. Это, разумеется, много что проясняло, но почти сразу – даже не успев окончательно успокоиться – Алекс поразился тому, что было уже очень светло. «Неужели, упав, я так надолго потерял сознание?» – подумал он; это было маловероятно, однако никакого другого объяснения у него не было. Он спустился по тропинке на дно долины Рушмия и начал медленно подниматься по противоположному склону в сторону замка.

Однако во всем этом было нечто еще более странное, нежели столь быстрое наступление утра. Замок был не просто ярко освещен, он казался ярче, насыщеннее, полнее, плотнее, материальнее, чем тот мир, в котором Алекс привык существовать. Он казался не сном, а, наоборот, чем-то таким, на фоне чего как раз реальная жизнь выцветала, как забывающийся сон. Этот замок переливался красками, как бы насмехаясь над зрителем. Впрочем, Алекс не сразу это ощутил, а ощутив, не сразу смог для себя сформулировать; к тому же моменту, когда он это понял, он уже был посередине противоположного склона. Тем не менее, сформулировав, он вдруг понял и то, что весь мир вокруг был наделен тем же самым возмутительным качеством; трава здесь была зеленее, небо выше, воздух касался кожи, шелест деревьев вдруг стало слышно, а линии поражали своей неизбежностью. Казалось, что увиденное им утро просто издевалось над привычной реальностью. «Это потому, что обычно я не встаю так рано, – сказал себе Алекс как-то неуверенно, – или сразу сажусь в машину. И все утра проходят мимо меня». Но особенно возмутительным было то, что замок был не только ярче и полнее его обычной рабочей рутины – сейчас казавшейся совсем уж призрачной, как будто вечно проходящей в полусне, – но ярче и подлиннее любых поездок за границу, сколь бы продуманными эти поездки ни были и сколь больших денег они ему ни стоили. Алексу вдруг стало почти до слез обидно и за свою работу, и за те деньги, которые он зарабатывал тяжелым трудом. «Это бодун, – подумал он, мрачнея еще больше. – Обычный утренний бодун, хотя у меня его никогда и не было, а вот он. Так его и описывают. Ничего, сейчас дойду до этого чертового замка, найду банкомат, сниму деньги и поймаю такси». А утро было ясным, и мир вокруг казался сияющим, головокружительным и недавно рожденным.

И тут Алекс увидел дракона. Дракон медленно поднимался над замком и в бесшумном полете двигался в сторону Средиземного моря. Алекс удивился появлению дракона, но еще больше удивился тому, сколь слабым было его удивление, как будто в произошедшем до этого уже что-то его подготовило и к появлению дракона – и почти что к чему угодно. На самом деле подлинным чудом был не дракон, а та немыслимая, незапланированная, непродуманная насыщенность реального, которую он всегда считал обычной выдумкой. «Наркоманский бред», – оборвал себя Алекс и подумал, что его приятели – в качестве идиотской и свинской шутки – наверное, что-то подмешали ему в алкоголь. Впрочем, он уже не знал, как относиться к происходящему – как к тяжелому последствию опьянения, результату дикой выходки, сотрясению мозга или сну, – и раз за разом мысленно возвращался к той скрипящей деревянной двери, которую он ненароком отворил в темноте брошенного дома на Халисе. Алекс увидел, как со стены замка ему машут дамы в разноцветных кружевных платьях, а сидящий на дереве мангуст ему радостно улыбается. В эти недолгие минуты он увидел и многое другое. В стране, в которой он оказался, были и высокие снежные горы, и чудесные существа, умирающие во имя данного слова, и мрачные люди, живущие ради непонятных ценностей добра и зла. Впрочем, впоследствии – боясь, что его сочтут сумасшедшим или наркоманом, – он почти никому не рассказал об увиденном.

Неожиданно Алекс понял, что дракон повернулся и направился к нему. Как учили прочитанные им книги в стиле «фэнтези» – а других он не читал, – да и как когда-то их учили в армии, он бросился на землю, но уже через несколько минут вопреки всем правилам дракон снова его увидел и начал снижаться. Глаза дракона сияли возмущением и гневом. Алекс приготовился к борьбе, но дракон не попытался причинить ему никакого зла; он лишь поднял Алекса когтями за одежду и понес его назад в сторону домов старой Халисы, от которых все это время Алекс поднимался. Покружив над домом, дракон прицелился и бросил Алекса с такой точностью, что тот пролетел сквозь окно, сквозь шкаф – с грохотом распахнув дверцу – и упал на каменный пол. Дверь в мир воображаемого качнулась, повернулась в обратную сторону и захлопнулась. Не будучи в силах подняться, Алекс увидел, что вокруг него сходится круг духов; духи прыгали, смеялись и раскачивались, потом склонялись к нему и издевательски кричали: «Мабрук! Мабрук!» «Что это еще за мабрук такой», – подумал он и потерял сознание.

Когда Алекс очнулся, было уже позднее утро. Голова раскалывалась. «Ну вот, – подумал он, – ужрался, как свинья, забрел в пустой дом и уснул. Хорошенький же у меня Пурим. В жизни со мной такого не случалось». Тем не менее он осторожно осмотрел комнату, потом свою одежду; одежда была грязной – что, впрочем, в его положении было вполне естественным, – но никаких следов снега или других отпечатков ночного приключения на ней не было. Алекс с облегчением выдохнул. «Меньше надо читать книжек», – успокоенно подумал он. Но тут его взгляд остановился на шкафе, и снова в глубине души что-то больно и неуверенно зашевелилось. Он осторожно приоткрыл дверцу шкафа; как и следовало ожидать, шкаф был совершенно пуст. Его задняя стенка – грязная и чуть покореженная – была видна во всех деталях. «Вот в нее-то я с размаху и влетел», – сказал себе Алекс со смесью стыда и радости. Он вернулся домой и в тот же день выстирал все свои вещи, чтобы уничтожить последние воспоминания о ночном позоре. Голова все еще болела. Он проспал полдня, потом походил по дому, посмотрел телевизор и снова лег спать. Наутро он проснулся отдохнувшим, и даже голова полностью прошла. «Кажется, пронесло, – сказал он себе с облегчением, – но с пьянками и чтением, похоже, надо завязывать». Алекс все еще чувствовал легкое раздражение на себя, но поскольку он знал, что ничто не происходит случайно, он принял происшедшее как намек, означающий, что и в его жизни пора наводить порядок.

В первые дни он почти не вспоминал об увиденном. Казалось, что все это происшествие прошло для него практически бесследно. И все бы, наверное, закончилось хорошо, если бы постепенно Алекс не начал понимать, что его мучает тоска по увиденному. Жизнь вокруг него вдруг перестала казаться реальной, как будто бы была соткана из вязкого полотна тумана, а немыслимая реальность цвета и света, воздуха и деревьев этого нелепого несуществующего мира превратилась в источник постоянной гложущей боли. Сначала эта боль поднималась как легкая дымка, но потом наполнила душу, становясь все гуще и тяжелее; Алексу больше не удавалось себе в ней не признаваться. В душе все ныло и манило этой лживой надеждой, видением мира, которого не было. «Его нет, его нет», – повторял себе Алекс, но память настойчиво отвечала ему: «Нет, он есть». Наконец, в состоянии невыносимого внутреннего хаоса, он не выдержал и после работы поехал на Халису. Полуразбитые дома показались ему еще грязнее и страшнее, чем раньше. Он припарковался и бросился бежать к своему дому, цепляясь о ржавое железо, спотыкаясь о какие-то ямы; даже мысль о наркоманах и бездомных, останавливавшая его все это время, как-то совершенно выветрилась у него из головы. На одном дыхании он вбежал на второй этаж, пробежал через две пустые комнаты, почти упал, споткнувшись о разорванный матрас, рванул на себя дверь шкафа и уткнулся в грязную и покореженную заднюю стенку. Алекс толкнул ее – стенка чуть прогнулась, напряглась, но не поддалась; тогда он попытался забраться в шкаф, даже закрыл за собой дверцу, в полной темноте задержал дыхание, снова открыл дверцу, постучался в заднюю стенку, бросился на нее с разбегу, толкнув ее обеими руками, потом опустился на корточки, сжал голову ладонями и завыл, как брошенная собака. Но духи комнаты сохраняли молчание.

Алекс понял, что ему, вероятно, потребуется помощь; он всегда верил в профессиональную помощь, как и вообще верил в профессионализм. И все же чувство неловкости и стыда, которое его мучило, было столь велико, что поначалу он пошел к одному из своих знакомых, профессиональные качества которого он, впрочем, оценивал достаточно высоко. Этот знакомый занимался одним из направлений прикладной психологии, называвшимся «нейролингвистическим программированием». В этом названии слово «программирование» всегда казалось Алексу гарантией надежности, своего рода знаком качества, защитой от гуманитарной беспредметности и шарлатанства. Больше всего он боялся того, что знакомый поднимет его на смех, но этого не произошло, и он выслушал Алекса чрезвычайно серьезно. Из его рассказа нейролингвистический программист сделал вывод, что на почве опьянения в тяжелой форме и конденсированной усталости у Алекса произошло самопроизвольное, как он сказал, «якорение» на образе приснившегося ему шкафа. Он снял якорение со шкафа и перенес его на объект, который должен был стать продуктивным для положительных эмоций и, соответственно, постоянно доступным; в качестве такого объекта они выбрали компьютерную игру «Мир пиратов». Но Алексу так и не захотелось в нее играть. Все, что ему хотелось делать, – это лежать, повернувшись лицом к стенке; и именно так он провел несколько последующих дней. В голове было холодно и пусто.

Тогда он отправился к психологу более традиционному. Он выбрал женщину, снова испугавшись, что мужчина станет над ним смеяться. Визиты к ней обходились ему довольно дорого и грозили растянуться на длительное время, но они давали надежду на то, что принесут примирение и избавление. А тем временем в душе у него продолжал светиться, ныть и болеть этот утраченный светлый мир реального. «Вы понимаете, что его не существует?» – спрашивала Алекса психолог, и он послушно отвечал: «Да, понимаю». «Он выдумка», – говорила она. «Выдумка, – соглашался Алекс. – Он мне приснился». «Все на свете, – говорила психолог, – делится на факты и вымыслы, вы согласны?» «Согласен», – соглашался Алекс, и он соглашался искренне, поскольку мало кто мог относиться к фактам с большим уважением, чем он – и с большим презрением как ко всему, что не относится к полезным фактам, так и ко всем, кто занимается подобными вещами. «Да, – говорил Алекс, в который раз все обдумав, – это мир фантазии, и его не существует. Он может быть терапевтически полезен, если на нем не происходит фиксации. Он даже может оказаться крайне успешным коммерческим проектом. Но в основе коммерческого проекта лежит реальное. Я же злоупотребил чтением книг и начал принимать свой сон за реальность». Психолог сказала Алексу, что ему нужно срочно найти девушку, для того чтобы снять фиксацию на своем воображении. Он послушно записался на сайт знакомств – указав возраст, наличие квартиры и машины, профессию и зарплату, – и последующие две недели почти каждый вечер встречался с какой-нибудь женщиной в кафе. Это помогло ему немного развеяться, хотя и оказалось процессом более сложным, трудоемким и утомительным, чем он думал. И все же к концу второй недели он смог отчитаться перед психологом, что у него есть постоянная девушка. «Дальнейшее – только вопрос времени, – сказал она. – Пока, если хотите, можем назначать по две встречи в неделю». Но время не помогало.

Время от времени, так ни разу и не рассказав об этом психологу, он с чувством горечи и стыда возвращался на Халису; шкаф стоял на том же самом месте – старый и непроницаемый. Алекс даже как-то заночевал рядом со шкафом, надеясь, что, может быть, ночью духи проявят себя, но снова ничего не произошло – за исключением того, что после бессонной ночи голова была тяжелой, как после попойки. Поскольку от его девушки не оказалось никакой пользы, а времени она отнимала довольно много, постепенно он от нее как-то избавился и стал много гулять в одиночку, хотя – для случайности слишком часто – все равно возвращался на Халису. Но однажды душным вечером Алекс забрел в пустые дома в Вади Салиб; в отличие от Халисы здесь стоял брошенным целый квартал. Он так привык к своим мыслям про пустые дома, что – почти автоматически – забрался на второй этаж одного из них, взглянул на неожиданно взволновавшее душу голубое Средиземное море, на небо, укрытое перистыми облаками, решил подождать заката и уснул. Когда он проснулся, в комнате было темно, и он понял, что в ней есть кто-то еще. Поначалу вздрогнув, Алекс подумал, что если этот кто-то не тронул его, пока он спал, и даже не потревожил его сон, то он, вероятно, и не представляет особой опасности. «Добрый день», – сказал Алекс в почти полной темноте, но темнота промолчала. И все же там кто-то был. «Добрый день, – сказал Алекс. – Меня зовут Алекс. Я программист». На другой стороне комнаты зашелестели шаги, и Алексу показалось, что сгусток темноты проскользнул вдоль стены. «Добрый день, – снова сказал он. – Кто вы?» – спросил Алекс. «Я когда-то построил в этом городе две башни, – ответила тень, – черную и белую». «И где они теперь?» – снова спросил Алекс. «Теперь их нет, – сказал его собеседник. – А теперь, когда я рассказал свою, расскажи же и ты свою историю, потому что ты выглядишь человеком, потерянным в любви». «Это так и есть», – согласился Алекс и рассказал свою историю и историю своего шкафа, а призрак подошел ближе и, по-птичьи вытянув шею, одобрительно кивал головой. «И что же ты хочешь знать?» – спросил он, внимательно выслушав Алекса. «Я хочу узнать, как туда вернуться, – сказал Алекс. – Ведь я уже не тот, кто был там лишним». «Ты все еще неправильно задаешь вопрос», – ответила тень. «Хорошо, – продолжил Алекс, – я хочу узнать значение своего сна и значение снов вообще; я хочу узнать, что значит видеть сны, что значит быть сном. Я хочу узнать, что значит любить сны. Я хочу узнать, как могло так получиться, что сны оказались важнее фактов. Я хочу узнать, почему для меня мой сон и есть тот самый единственно важный факт, – он почувствовал, что задыхается, перевел дыхание и продолжил: – Психолог сказала мне, что это называется воображаемым; я хочу узнать, что значит быть воображаемым, что значит иметь воображение, что значит быть с воображаемым». Призрак расхохотался. «Вот теперь ты уж точно задаешь неправильные вопросы; хорошо, что ты не спросил меня об этом с самого начала». Алекс замолчал и снова, как тогда, до боли сжал голову ладонями. «Кажется, я знаю, – сказал он. – Я много про это думал. Я хочу узнать, как надо понимать сны, потому что только в снах и есть реальное».

Призрак кивнул. «Теперь я могу тебе ответить, – сказал он, – хотя ты все еще неправильно задаешь вопрос. Но ты научишься задавать его и правильно». Призрак сел на пол, по-турецки сложил ноги, продел друг в друга пальцы рук и опустил голову на руки. «Все написанное, – сказал он, – имеет два смысла, но ты не можешь выбрать один из них. Ты можешь только быть одним из них, в то время как ты должен быть обоими». Теперь настала очередь призрака откашляться. «Привычка, – сказал он, – просто привычка. Вообще-то призраки не кашляют». «В написанном есть буква, – сказал он, – как и в нашей жизни; точнее, написанное состоит из букв. Нет ничего важнее буквы, ты согласен?» – спросил он Алекса, и тот честно ответил, что еще не знает. «Нет ничего важнее буквы, – повторил призрак, – потому что, когда мы не уважаем букву текста, когда не пытаемся понять ее смысл, когда не пытаемся узнать все то, что нам нужно, чтобы понять ее смысл, мы убиваем не ее, а себя. Буква будет продолжать говорить, но мы будем слышать только себя, мы запрем себя в клетке своих мелких проблем и ложных надежд, своей слепоты и глухоты. Не уважая букву, мы обрекаем себя на тюрьму своего я, даже уставленную зеркалами, замаскированными под окна. Обретая же букву, мы обретаем собеседника. Теперь ты согласен?». Алекс молчал. «И все же, – продолжил призрак, – по ту сторону буквы есть и то, что находится по ту сторону жизни – как снег, который находится по ту сторону лета. Уважая букву, ты должен помнить и о том, что уже не есть буква. Оно всегда там, но его никогда там нет. Это то, что мы не можем знать, но без чего и не можем жить. Буква уводит нас к нему, и поэтому без буквы мы тоже не можем жить. Потому что для нас нет другого способа не быть своим существованием, кроме как с помощью несуществующего. Именно это и есть самое важное в нас самих, без него мы уже не являемся людьми, и именно это сможет помочь нам оправдаться». «Ты понял?» – спросил призрак. «Да, – ответил Алекс, – кажется, я понял».

Сказка тринадцатая. Про девочку и корабль

После Шестидневной войны маленький Израиль социалистов начал стремительно погружаться в прошлое. Социалистические убеждения стали все больше сводиться к желанию разделить общественную собственность, а потом случилось так, что нелюбимые социалистами люди из предместий смогли выбрать своего премьер-министра. С тех пор на вершинах власти побывали профессиональные демагоги и бывшие террористы, генералы с оловянными глазами и мастера партийных коррупционных игр, сексуальные маньяки и воры, опустошавшие благотворительные фонды. Поначалу общественное мнение вздрагивало, потом все свыклись и даже стали повторять, что так, пожалуй, происходит всюду и всегда. Внуки же и правнуки толстовцев, наоборот, начали иногда говорить о том, что парламент было бы хорошо взорвать со всем его содержимым; однако он хорошо охранялся. Впрочем, за те же сорок лет из маленькой апельсиновой республики Израиль превратился в один из центров высоких технологий – с новейшими исследовательскими лабораториями, небоскребами, виллами, частными поместьями, трущобами, нищими, уголовными кланами и почти десятком нобелевских лауреатов.

В последние же двадцать лет произошло и еще одно примечательное событие. Во второй половине восьмидесятых начались акции гражданского неповиновения почти на всех территориях Иудеи, Самарии и сектора Газы, которые довольно быстро переросли во всеобщее палестинское восстание и постоянные террористические атаки. В этих условиях использовать палестинских рабочих на строительстве и в сельском хозяйстве оказывалось все сложнее, а быстро развивающиеся частные компании все больше нуждались в дешевой и бесправной рабочей силе. Что же касается детей и внуков бывших социалистов, то многие из них постепенно становились «людьми бизнеса»; и хотя в большинстве своем они и не поддерживали правительство, их предпринимательские начинания также зависели от наличия дешевой рабочей силы. Однако благодаря счастливому стечению обстоятельств решение проблемы рабочей силы все же нашлось. Холодная война была уже на исходе, и Соединенные Штаты больше не нуждались в разменной карте еврейской эмиграции. Именно советских евреев – с помощью дипломатических усилий, уговоров, дезинформации и обещаний – тогдашнему правительству и удалось перенаправить в Израиль. Обман и самообман складывались воедино, всплеск растиражированного прессой антисемитизма также сделал свое дело, и люди, бежавшие от себя, говорили, что делают это ради будущего своих детей. Информация же, проникавшая сквозь остатки железного занавеса и страстное стремление к самообману, тщательно сервировалась руками всевозможных представителей и активистов. В этом потоке намеренной и ненамеренной лжи, поиска наживы, полуневидимой борьбы различных групп, несбывшихся надежд и вырвавшихся на свободу фантазий наконец-то нашли свое место и некоторые из эмигрантов двух предыдущих десятилетий. Часто отвергнутые Израилем культурно, а иногда и социально, они рассказывали своим читателям и слушателям – все еще находившимся с другой стороны постепенно рассыпающегося железного занавеса – о стране, которой никогда не существовало, о ее истории, которую сами же придумали друг для друга, о языке иврит, который часто так и не выучили, о вымышленной победе над вымышленной «империей зла» и о своей воображаемой вовлеченности в культурный мир, чьи двери так и остались для них наглухо запертыми.

Нет ничего более удивительного, глубоко печального, но и понятного – и в чем-то даже поучительного, – чем массовое исступление. Оставив работу, которой они часто занимались десятилетиями, а иногда и ценили больше жизни, оставив или продав за бесценок дома и квартиры, набив огромные баулы поддельной «западной» одеждой, купленной на вещевых рынках, ежедневно они прилетали тысячами – в надежде на новую сияющую жизнь, новое счастье и обещанные компенсации за оставленную собственность. В аэропорту же им выдавали небольшое пособие, которого с трудом хватало на нищенскую жизнь, и спрашивали, по какому адресу их отвезти. Этим адресом обычно оказывался адрес таких же несчастных – где-нибудь в трущобах, – приехавших на месяц или год раньше, но оказавшихся неспособными вовремя признаться себе и другим в том, что с ними произошло. Квартиры, годами стоявшие пустыми и пригодные разве что только к сносу, стали продаваться по цене состояний; чтобы выжить, обезумевшие люди соглашались на любую работу за нищенскую, почти издевательскую плату. Тем временем министр строительства – которого сам же Израиль признал косвенно ответственным за действия, приведшие к массовым убийствам, и запретил быть министром обороны – приобрел строительные вагончики, в которых и поселили значительную часть иммигрантов. Так на некоторое – хотя и недолгое – время в Израиле появился новый класс крепостных. Чтобы узаконить их бесправие и с моральной точки зрения, свободная пресса наполнилась рассказами о том, что из ненавистного Советского Союза приехали бандиты и проститутки и лучшей участи они не заслуживают. А тем временем из осколков недавней бескрайней империи продолжали катиться всё новые человеческие волны, подталкиваемые наступившей нищетой, всеобщим хаосом, бандитизмом и повседневным отчаянием.

Парадоксальным образом, так было закончено дело, начатое еще погромщиками начала века. Еврейские общины Восточной Европы, просуществовавшие многие сотни лет, окончательно обезлюдели. Зато по пыльным улицам маленьких полупустынных городков с тяжелыми клеенчатыми сумками стали бродить старики, пережившие Катастрофу, а им вслед улюлюкала толпа, считавшая себя истинными евреями. Однако без пищи духовной новые граждане не остались: из обещанного изобилия молока и меда изобильными оказались только пропагандистские брошюрки и газеты. В брошюрках, написанных на ломаном русском, раввины – из числа бывших комсомольских активистов – рассказывали о духовном превосходстве еврейского народа. В газетах же политические аналитики, переквалифицировавшиеся из советских инженеров и заводских технологов, отчаявшиеся и озлобленные гуманитарии и самопровозглашенные религиозные учителя со страстью объясняли иммигрантам, что во всем открывшемся море их человеческой беды виновато некое бесформенное и обобщенное единство под названием «арабы». Эти таинственные и страшные арабы, которые прятались так хорошо, что в большинстве городов их удавалось увидеть только на рынке или где-нибудь в подсобке – в качестве таких же бесправных рабочих, – ежеминутно мечтали уничтожить маленькую еврейскую страну с ее новыми гражданами. Как объясняли газеты, именно эти арабы и были ответственны за политический хаос и юридическое бесправие, за эксплуатацию, ежедневные унижения и самодовольный повседневный обман – и, разумеется, за нищету. Впрочем, в Хайфе все обстояло несколько иначе, поскольку «арабы» здесь жили почти повсюду.

Именно так в Хайфе оказалась – а точнее, родилась – девочка Лена – в районе Адар, чье название когда-то переводилось как «Великолепие Кармеля», но к тому моменту уже ставшем вполне трущобным – на одной площадке с арабской семьей, в доме напротив гастронома и борделя. На самом деле, родители назвали ее на ивритский манер «Илана», но, обнаружив, что и «русские», и «местные» прекрасно знают, что Илана – это замаскированная Лена и именно так к ней и обращаются, она решила не играть в игру, в которую невозможно выиграть, и переименовала себя в Лену.

Было уже довольно поздно. «Куда пошла? – спросила ее мама. – Не можешь встретить Новый год нормально с семьей? Твоя сестра, пока не вышла замуж, непонятно где не шлялась. Тем более в Новый год». – «Я ненадолго», – ответила Лена и начала завязывать шнурки. «Нет чтоб помочь матери, – рявкнула мама, поворачиваясь назад к салатам, – не ребенок, а проклятие какое-то». Лена закрыла дверь и спустилась по облезлой лестнице. Они договорились встретиться на углу Бальфура и Герцля; их обоих она ненавидела, потому что их проходили в школе. Было очень холодно, хотя и не так, как, наверное, бывает в России, когда на Новый год ее показывают по русскому телевизору; и Лена поглубже завернулась в куртку. На углу Герцля уже стояли три девочки и два парня; пытаясь согреться, они прыгали и обжимались, а парни курили в кулак, как в фильмах. «Хочешь пива?» – спросил Алекс, протягивая бутылку; и она отхлебнула из горла. «Блять, – сказал Серый, – ни одной свободной хаты; у всех предки окопались, как сирийцы на Хермоне. Не жизнь, а просто пиздец какой-то». Он был уже пьяный; отхлебнул пива и сплюнул на тротуар. Рыжая тоже успела где-то набраться. Все было противно, как обычно, но ничего другого, разумеется, и не могло быть. И всяко – так было лучше, чем дома. Потом подошли еще трое.

«Все, поплыли, – сказала Ира, – заебалась уже здесь отсвечивать». Они повернули налево на улицу Герцля, которую в очередной раз зачем-то перекопали, и в бесформенном потоке других таких же компаний медленно пошли в сторону Немецкой слободы, отхлебывая вино и пиво. На ходу Алекс, как всегда, попытался Лену полапать, но она привычно увернулась. Дойдя до конца Герцля, они вышли к тому месту, где когда-то был фонтан и где стояла почта, которую в последнюю войну разбило ливанскими ракетами, и стали спускаться по улице, про которую Лена знала, что она называется Шаббтай Леви. Этого Шаббтая в школе не проходили, и поэтому особой ненависти к нему она не испытывала. «А здесь стоял памятник белому кролику», – сказал Лена. «Какому еще, блин, кролику? – ответила Ира мрачно. – Что ты, как всегда, грузишь». Они спустились еще ниже и вышли на центральный бульвар Немецкой слободы. Здесь было тесно, людно и очень шумно. Рестораны по обеим сторонам бульвара были украшены бесчисленными гирляндами сверкающих огней, а слева широкой сияющей дорогой поднимались в небо, до самого Центра Кармеля, плетеные огни Бахайских садов. Эти огни сияли вдоль черноты парка, рассекая город, наполняя воздух какой-то неожиданной радостью и светом надежды. Рестораны были наполнены празднично одетыми людьми, а те, кому не хватило места, сидели на каменных бортиках вдоль улицы. Они прошли по бульвару почти до самого моря, потом повернули назад; из одного из ресторанов гремела и подвывала знакомая русская попса.

Лена вынула мобильник и в ожидании посмотрела на часы. От родителей было три звонка, но перезванивать ей не хотелось. Потом она все-таки перезвонила, втайне понадеявшись, что они поздравят ее с Новым годом. «Где ты шляешься?» – заорала из трубки мать. «Мы тут гуляем», – ответила Лена и отсоединилась. Чуть позже загремели залпы фейерверка. Они поднимались в небо, рассыпались над горой огромными – красными, синими, фиолетовыми, зелеными – узорами и цветами. Эти узоры фейерверков раздувались и взрывались совсем над головой, и казалось, что улица взлетает навстречу сияющим огням. Толпа застыла, подняв головы; кто-то закричал, в ресторанах зазвенели бокалы, стали целоваться. Потом прямо на бульваре начали рваться хлопушки; с радостными криками и гиканьем пробежали какие-то подростки. Неожиданно она почувствовала мгновение ликующего единения с толпой, почти счастья; потом так же беспричинно ей стало удушающе грустно. Серый достал бутылку водки, они присели на пандус и выпили за наступивший. Вдоль бульвара всё еще бегали и кричали подростки; звенели хлопушки. Еще некоторое время они проболтались по бульвару. Тем временем Алекс начал ее лапать совсем уж конкретно. «Все, – подумала Лена, – похоже, пора съебываться». Она позвонила домой и поставила мобильный на громкоговоритель, чтобы все услышали крики и брань ее матери. «Я пошла», – сказала она, и пока они все возмущались тем, что она «под каблуком у предков», Лена быстро исчезла в толпе. Но она не пошла домой, а еще некоторое время кружила по пустым переулкам; ей было очень тоскливо и одиноко; чуть-чуть кружилась голова. Потом она подумала о том, что пьяные компании подростков выглядят довольно агрессивно, и стала подниматься назад, к себе на Адар. «Наверное, опять смотрят этот дебильный совковый фильм, – подумала она, – про этого пьяного мудака, которого засунули в не тот самолет». Но когда она вернулась, оказалось, что гости уже разошлись, телевизор был выключен, а родители спали. Она попыталась тихо пробраться к себе в комнату, но отец все же проснулся. «А, наша блядь вернулась», – сказал он сонным голосом. Лена ушла к себе в комнату и залезла под одеяло, не раздеваясь.

На следующее утро – а точнее, день, – когда она проснулась, Лена услышала за стенкой какую-то шумную возню. Она подумала, что это, наверное, ее мама готовится к приезду старшей дочери и ее мужа, которые жили в Рамат Ашароне и должны были появиться поближе к вечеру. Так оно и оказалось. Что же касается отца, то он еще не вернулся с работы. Когда Лена прошла в ванную, мама демонстративно не обратила на нее внимания; но на ее обратном пути мама все же не выдержала и оторвалась от очередной порции салатов. «Сегодня вечером у нас будут Оля с Игорем, – она на секунду остановилась, – и не вздумай пытаться куда-нибудь уйти. Все равно не выпущу. А отец тебя в следующий раз вообще убьет. Лучше бы смотрела на сестру и училась. Будешь нормальным человеком, как Ольга, тоже сможешь выйти замуж за бизнесмена или программиста. А такая кому ты нужна? Только на панель». Лене стало обидно; ее подруги переебались уже со всеми знакомыми, а она типа ни сном ни духом. Так нет же, все равно талдычит ей про эту панель, и отец вчера ночью сонным голосом кричал: «Блядь». Но еще больше ее бесила Ольга, и ее муж, и все эти разговоры. Уж Ольга-то всегда знала, как правильно и как себе выгодно, хоть и перетрахалась в свое время, как самая последняя гопница. «Сука», – подумала Лена то ли про Ольгу, то ли про маму, то ли про них обеих. «А друзья твои? – сказала мама. – Это вообще что? Это же быдло». Она повернулась назад к салатам. «Пусть подавится своим бизнесменом, – закричала Лена с плачем. – Сегодня же им обоим скажу все, что про них думаю». «Скажешь – пойдешь жить на улицу», – ответила ей мама спокойно и продолжила резать колбасу.

Через некоторое время стол был накрыт, а на скатерти стояли плошки с салатами и тарелки. Появился отец, потом Ольга с Игорем. Игорь принес бутылку очень дорогого шампанского и подарки; лицо мамы посветлело. Выпили за наступивший год. Игорь рассказал про роскошный ресторан, в котором они были, и о том, что начал учиться управлять яхтой. Хуже было то, что, оказавшись за столом, Игорь начинал непрерывно говорить. Темой разговоров обычно становилась политика, но на этот раз он решил проявить интерес к Лене. «И как дела в школе?» – спросил он. «Ничего не делает, – ответила за нее мама, – болтается непонятно где». «Это ты зря, – сказал Игорь чуть наставительно. – Не будешь учиться – не поступишь в университет. Не поступишь в университет – будешь бедной. Ты же не хочешь быть бедной?» – спросил он Лену. «А вон Ольга только в колледже училась, – ответила Лена, – и то до середины». Мама посмотрела на Лену взглядом, который говорил: «Уж лучше бы ты не родилась». «Оля – это другое дело, – сказал ей Игорь спокойно. – Не всем так везет. Но ты мне не ответила, ты же не хочешь быть бедной?» «Мне пофигу», – пробормотала Лена. «Тут все равно быть не может, – ответил Игорь, Бедным плохо. И бедным плохо будет всегда, потому что они бедные. А бедные они потому, что не умеют ценить деньги. И поэтому денег у них нет и никогда не будет, – он на секунду задумался. – Тебе нужно прочитать какую-нибудь полезную книгу про деньги, – продолжил он, – например, “Советы богатого папы”. Это очень полезная книга для таких, как ты. Она учит понимать деньги». «Хорошо, – ответила Лена, предпочитая не спорить, – завтра же пойду и ее куплю».

На этот раз удивился Игорь. «Зачем? – спросил он голосом учителя. – Зачем покупать то, что можно скачать из Интернета бесплатно? Вот это как раз и значит не ценить деньги. Уверен, что эта книга есть в сети. Я, например, уже почти десять лет не покупаю книг, потому что жалко тратить свои деньги на бумагу, когда то же самое можно получить бесплатно». Он добавил, что даже книги, которые по каким-то причинам собрались у них в доме, они собираются отдать, потому что книги занимают много места и собирают пыль. «И даже если ты не перед компьютером, – добавил он, – то, что тебе нужно, всегда можно прочитать с наладонника. Ты хочешь посмотреть на мой новый наладонник? – спросил Игорь. – Таких в Израиле еще почти нет в продаже»; но Лена наотрез отказалась. «Это все результаты израильского образования, – сказала мама, – их в школе вообще ничему не учат. Не знаю, что уж она читает в Интернете. Но никак не книги. И опять обещают забастовку этих учителей. Будет опять болтаться здесь под руками». Игорь согласился и даже кивнул головой. «Учителя и вообще настоящие паразиты, – сказал он. – Я бы, если они снова начнут бастовать, их бы вообще всех выгнал и набрал новых. Чтобы всем остальным было неповадно». Но тут неожиданно за учителей вступился Ленин отец. «Игорек, ты знаешь, сколько им платят?» – спросил он под неодобрительный взгляд жены. Игорь снова покачал головой. «Знаю. И за такую работу – это даже слишком много. Кроме того, это контракт, который они подписывали, когда их брали на работу. Не хотели подписывать, пошли бы в другое место». «Но в другом месте платят столько же», – ответил Ленин отец, переворачивая еще одну стопку водки. Игорь снова не согласился. «Они хорошо знали, на что шли, – сказал он, – когда выбирали бесполезную профессию. Человек и вообще должен брать на себя ответственность за свои решения. А лохи есть лохи».

Отец выпил еще стопку. «Но ваших-то с Олей детей кто-то должен будет учить?» – спросил он. «Когда у нас будут дети, – ответил Игорь, всем своим видом рассеивая нелепые идеи, – я смогу оплатить их образование у самых лучших учителей. Для этого я и зарабатываю деньги. И если учителя моих детей будут хорошо работать, они получат другие деньги. А нищие с дипломом в кармане и раздутыми амбициями никому не нужны, – он даже откашлялся. – И вообще незачем плодить образованцев и анархистов с фигой в кармане. Только бездельничают и разводят разговоры о социализме и любви к арабам. Вы же не хотите, чтобы все было, как в совке?» Игорь пожаловался на то, что вокруг стало слишком много бедных, которые ничего не производят, а только едят общественный хлеб, предложил лишить бедных права голосовать на выборах, но потом все же согласился с тем, что для начала было бы достаточно как-то помешать им размножаться. Впрочем, пока, продолжил он, в Америке или Израиле бедные любят деньги, смотрят фильмы про богатых и хотят стать богатыми, они еще не полностью потеряны для общества. Хотя есть нечто и хуже бедных – это социалисты, анархисты и гуманитарии, которые защищают права арабов и извращенцев. «А с арабами, – сказал он, – надо поступать просто: если ты террорист, всю твою семью к стенке, а весь клан выселить. И никакого террора не будет. Это все понимают; вот только левые не дают это сделать, потому что продались арабам». «Вот всю эту левую сволочь, – добавил Игорь мрачно, – надо утопить. Все эти левые и гуманитарии просто ничего полезного не умеют делать. Левым, по определению, может быть либо подлец, либо провокатор. А в школах надо преподавать полезные вещи вроде компьютеров и обязательно ввести курс про деньги».

Наконец, они ушли, родители включили телевизор, и Лена смогла сбежать из дома. С Иркой они встретились на автобусной остановке. «Ебана в рот, – сказала Ира, после того как они поприветствовали друг друга, – Алекс вчера конкретно обломался. Ты его не видела после того, как ты свалила». «Да мне типа похуй», – ответила Лена, и на этом тема была исчерпана; они сели на автобус и поехали в сторону Центра Кармеля. Недалеко от входа в Сад матери уже стояла довольно большая знакомая компания; с ними был и Серый. Они прошли вдоль площади, туда и обратно, а потом зашли в сад и два раза обошли его по кругу. Иногда здесь в саду жил бомж, которого Серому нравилось доставать, но в последнее время бомж не реагировал, а сейчас его и вообще не было. Они уселись на скамейку, и Рыжая достала бутылку. «Где взяла?» – спросила Ира. «У предков спиздила, – объяснила Рыжая. – Они после вчера лежат, как тряпочки». Они выпили и еще немножко поговорили, но говорить-то было практически не о чем. И тут Серый спохватился. «У меня есть поприкольнее бухла», – сказал он, растягивая слоги. «Да мы ж твой корабль вчера добили, – ответил какой-то его приятель, имя которого Лена никак не могла вспомнить. – Ты чего, совсем память потерял?» «Дурак ты, – сказал Серый, – и шутки твои дурацкие. У меня с собой клей». «Во придурок, – снова влез тот же тип, – таскать сегодня с собой клей. Хорошо, что на мусоров не нарвался». «Сам придурок», – злобно огрызнулся Серый, и они стали нюхать клей. Но после водки клей пошел плохо; точнее, сначала было хорошо, и даже мир стал как-то живее и радостнее, но потом Иру начало рвать, а у Лены – кружиться голова. Потом она почувствовала, что изнутри ее тоже стало медленно выворачивать.

Вдобавок ко всему, пока Ирку рвало в кустах, этот левый чувак, чье имя Лена так и не смогла вспомнить, начал ее лапать. «Ебаный карась, – подумала Лена, – второй день подряд. Да что же это такое? Отвали», – сказала она чуваку. «Да я что? – ответил ей чувак, глядя на нее мутными глазами и продолжая ее лапать за грудь. – Я что? Я ничего. Я типа здесь стою». Чуваку хотелось дать в рыло, но было понятно, что добром это не кончится; к тому же у нее продолжала кружиться голова. «Я типа все, – сказала она, – я домой к предкам пошла смотреть телевизор. Всех с Новым годом». «Да ты что, опять с дуба рухнула? – сказал Серый. – У тебя что, месячные? Тебя типа какая укусила?» «Взяла и укусила, – сказала Лена зло, – такая ж-ж-ж, а потом у-у-у». Все засмеялись. «Леночка, не уходи, – сказала Ира, выходя из кустов и повисая у нее на шее, – не уходи, мы всё простим». «Завтра, – ответила Лена. – Я тут с вами сериал пропускаю». Она повернулась и пошла по дорожке в сторону выхода. «Совсем охуела от клея», – неодобрительно пробормотал ей вслед кто-то из знакомых. Она вышла из Сада матери на освещенную улицу; на площади Центра Кармеля было полно подростков. Голова кружилась меньше, но на душе становилось все поганее. «Ну вот, депра», – подумала Лена мрачно – и, вместо того чтобы и правда пойти домой, прошла вдоль площади и вышла на бульвар Мория, где бывала редко. Было гораздо холоднее, чем вчера, и она поняла, что замерзла, спрятала руки в рукава; неожиданно начал моросить дождь. Но домой ей все равно не хотелось; собственно говоря, ей не хотелось вообще никуда.

Отбиваясь от легкого головокружения, Лена шла вдоль Центра Кармеля и бульвара Мория, и всюду в кафе за круглыми столиками сидели чужие непонятные люди, которые казались ей очень счастливыми. Эти люди пили кофе, иногда что-то ели, разговаривали, в темноте светились витрины. Некоторые из них читали, другие сосредоточенно стучали на компьютерах. От несчастности, одиночества и ненужности ей стало больно уже физически, до боли в мышцах и рези во всем теле, а от водки и клея продолжало выворачивать внутренности. Лена почувствовала, что очень злится на всех них; ей не хотелось идти между ними, и она свернула в незнакомый переулок. Вдоль переулка тянулись низкие дома, погруженные в зелень, они смотрели на нее большими равнодушными окнами, сквозь которые были видны картины на стенах и огромные книжные шкафы. «Как я их всех ненавижу», – подумала она, поворачивая куда-то в сторону, потом в сторону еще раз – пока наконец не почувствовала, что совсем потерялась; а холод пробирал до костей, дождь усиливался, и головокружение не проходило. «Вот тебе и новый год, – подумала Лена. – Такое же дерьмо, как и старый». Сначала она просто боролась с желанием разреветься, а потом стала размазывать по лицу слезы и капли дождя. Сады за изгородями и каменными стенами тихо шелестели под дождем. Она беспорядочно бродила по каким-то незнакомым, почти безлюдным улицам, стараясь подняться назад на гребень горы, но спрашивать дорогу ей все равно не хотелось. Да и на улицах почти никого не было. Дома и деревья, шуршащие под ночным дождем, казались ей почти живыми, тяжелыми, только ждущими возможности заговорить. Она почувствовала, как сначала промокли кроссовки, потом джинсы, а под курткой было холодно так, что казалось, что вода затекает прямо под одежду. Она начала дрожать, а вязкая усталость все больше наполняла тело. Когда дождь еще усилился, Лена зашла в подъезд одного из домов, села на каменный пол, обхватила колени и тихо и безнадежно заплакала.

«Что это ты здесь сидишь? – вдруг сказал голос откуда-то сверху. – Ну-ка вставай». Лена испуганно подняла глаза. Прямо над ней стоял странный, довольно молодой человек и неодобрительно на нее смотрел. «Хочу и сижу», – сказала она на иврите, но все же встала. «Да ты вся мокрая, – сказал он еще более неодобрительно, – да еще и зареванная. Что у тебя произошло?» «Хочу и реву, – ответила, переходя на русский. – Никто никому ничего не должен». Ее собеседник потер пальцами лоб. «Ты где живешь?» – спросил он. «Нигде», ответила она злобно и состроила рожу. «Ну и что теперь с тобой делать?» – снова спросил он. «Ничего, – сказала Лена. – Отвалил бы ты, как человек, пока не отхватил по ебалу». «Ладно, – ответил он, – пойдем тебя во что-нибудь переоденем». «Еще чего, – сказала она. – Я что, по-твоему, совсем дура так сниматься?» – но понуро пошла за ним. Прямо с лестницы они вошли в огромную гостиную с окном от пола до потолка, с какими-то картинками и длинными рядами книжных шкафов вдоль обеих стен. Лена вспомнила утренний разговор с Игорем и подумала, как много эти книги, наверное, собирают пыли. На столе и на диванах были разбросаны листочки с формулами и подсчетами и еще распечатанные на принтере страницы. «Ты что делаешь? – спросила она. – Ну в смысле по жизни». «Работаю в Технионе», – ответил ее неожиданный знакомый. «И что ты там делаешь?» – с настойчивостью повторила она. «Как видишь, считаю, – с улыбкой сказал он и показал на листки. – А как тебя зовут?» Она подумала, что и по-русски он говорит не как человек; потому что люди так не говорят, а говорят дикторы по русскому телевизору, когда рассказывают новости про своего президента.

Они зашли в одну из комнат, и этот математик стал вытаскивать из шкафа всякие свитера, рубашки и брюки и раз за разом спрашивал, подойдут ли они ей. В конце концов она взяла охапку бесформенных вещей и пошла в ванную переодеваться. «Тебя накормить?» – спросил он, когда она вышла из ванной, уже похожая на ходячую свалку старой одежды. «Не надо, – сказала она, – я только что из-за стола». Математик с удивлением посмотрел на нее. «Ладно, – сказал он, – тогда бери чай и садись к окну, а я постараюсь все это высушить». Он забрал ее вещи, исчез в каком-то дальнем закутке этой странной квартиры – длинной, как корабль, – а потом она услышала, как застучала сушильная машина. Подумав, Лена надела еще один свитер, покорно села в кресло, отхлебнула теплый чай и вдруг почувствовала, как вся эта огромная комната качнулась и стала медленно наполняться туманом. «Не спать, – приказала она себе, – ты и так нарываешься». Математик вернулся, налил чай и себе, принес свои листочки и сел в кресло напротив нее. «Ты только еще немножко посиди, пожалуйста, тихо, – сказал он, – потому что мне надо подумать». «У тебя много книг, – сказала она, заскучав. – Мне вот тут тоже папа одну дал, так я ее уже почти дочитала». «И про что она?» – спросил математик. «Там были такие большие гномы, – начала рассказывать Лена, – с огромными топорами, и они воевали с ведьмами и этими, как они, ведьмаками, а потом у них убили царя, и они пошли в поход и взяли с собой одну тетку». «А, – ответил математик. – А кто ее автор?» Этот вопрос Лену озадачил. «Я точно не помню, – честно сказал она. – Или Курубов. Или Чурубов. Или Чурубин. А ты ее тоже читал? Ты, наверное, всё читал, – добавила она, придирчиво оглядев шкафы, – вон у тебя сколько книг». «Не, – решительно ответил математик, – ее не читал».

Он даже как-то помрачнел. «Да ты так не расстраивайся, – сказала Лена участливо, – может, ты эту книгу и читал. А может, ее не надо читать. Вон Игорь говорит, что это книги для бедных». «Что это еще за Игорь?» – сказал математик, мрачнее еще больше. «Это Ольгин муж», – объяснила Лена. «Час от часу не легче, – ответил он как-то непонятно. – Так что же этот муж говорит?» Ей захотелось произвести на математика впечатление. «Игорь говорит, – объяснила она, – что, во-первых, надо читать книги, где сказано, как правильно считать деньги». Она подчеркнула слово «считать», оглядевшись на разбросанные листочки, потому что ей показалось, что так она лучше «сделает впечатление», и продолжила: «И я уже завтра начну эту книгу читать. А еще он сказал, что надо читать книги, которые учат думать, потому что иначе всю жизнь будешь как бедное быдло». «И что же он посоветовал?» – осторожно спросил математик. «Он обещал, что пришлет файл, – сказала Лена. – Там их двое пишут вместе. Они много пишут». «Но про что же эта книга?» – спросил он. «Это про то, что если бы Земля была почти плоская, а еще Америка бы захватила всю Европу, и про то, как бы тогда было, – она постаралась вспомнить дословно то, что говорил Игорь. – Это такая нетривиальная альтернативная концепция, – наконец выговорила она, – и она нужна, чтобы про нее думать». «Ох», – сказал математик. «Что с тобой?» – испуганно спросила Лена. «Меня сейчас, кажется, вырвет», – ответил он. «Это так часто, когда нюхаешь клей», – сказала она заботливо.

Они оба замолчали. И тут Лена вдруг вспомнила, что с математиком она познакомилась совсем недавно, и клей она нюхала еще без него, и поэтому тошнить его от клея не может. «Наверное, я ему просто надоела, – подумала она, – или он хочет меня трахнуть, но не знает, как перейти к делу, вот и говорит про клей». Тогда она сказала себе, что надо встать, и снова переодеться, и начать искать дорогу к дому. Но комната медленно раскачивалась, и сон наплывал на нее тяжелой, сбивающей с ног волной. Сквозь окно, в туманном ночном свете, был виден большой сад, окруженный стеной; и какое-то неизвестное ей дерево почти касалось ветками стекла. Ночь заглядывала в комнату, луна висела совсем низко, а где-то вдали под горой лежало море. Потом снова хлестнул дождь, его капли били по стеклу и скатывались вниз сплошным потоком. «Ладно, – подумала она, – пусть делает, что хочет. Наплевать. Лишь бы не выгонял сейчас домой. А потом дал поспать». И одиночество, и все то же удушающее чувство своей ненужности никому, даже самой себе, и безнадежной нелюбимости снова упало на нее и потянуло в какую-то невидимую глубину морского дна. «Хоть кому-нибудь пригожусь», – сказала она себе. Сон наплывал на нее все тяжелее, с необоримой устремленностью оползня. Но почему-то математик не стал к ней приставать. «Может быть, пидор», – подумала она со смесью удивления и нежности, но у нее не было сил над этим размышлять. «Это надо срочно заесть и запить, – сказал он почему-то и принес какой-то кекс и еще чаю. – Ты знаешь, – добавил он, – даже если за последние двадцать лет люди и разучились что бы то ни было понимать, ты не обязана быть такой». «А какой? – спросила Лена, на секунду выныривая из-под уже почти сомкнувшегося сна. – Я ведь правда хочу». «Не знаю», – ответил математик. Она нырнула в сон, как в глубокую воду, и, проплывая по мелководью сновидений, уже видела цветные кораллы и подводные камни, а потом все погрузилось в темноту.

Когда она проснулась, математик все еще сидел напротив нее и возился со своими бумажками. «Я долго спала? – спросила Лена, но он покачал головой. – Ты что, совсем не хочешь спать?» – спросила она снова, но этот странный человек ничего не ответил. За окном все еще стучал ливень, шумел ветер, взрывались дальние раскаты грома, и Лене казалось, что даже из теплого кресла она чувствует, как там холодно. «Ты грустный, – вдруг сказала она. – Расскажи мне что-нибудь». «Что именно?» – спросил он. «Расскажи мне какую-нибудь историю». Математик задумался. «Когда-то, – начал он, – в глубине горы Кармель жил дракон». «Драконов не существует, – прервала его она. – Расскажи мне правдивую историю». «Хорошо, – согласился математик, – много лет назад в Хайфе жили брат и сестра по имени Азиз и Азиза». «Они что, были арабами? – спросила Лена. – Почему у них арабские имена? Это неинтересно. У нас и сейчас соседи арабы». Он замолчал и потер руками виски, и Лена снова услышала, как за окном бьется ветер и шумит сад. «Около Центра Кармеля, в Саду матери, – сказал математик, – жил бездомный пес». «А какой он был породы?» – спросила Лена. «Я не знаю, – ответил он, но потом подумал и добавил: – Наверное, это был гольден, гольден-ретривер; да, конечно же, это точно был ретривер». «Я его знаю, – сказала Лена недовольно, – он и сейчас там живет. Я даже его иногда кормлю. Расскажи мне что-нибудь другое». Они снова замолчали. «Когда-то, – наконец сказал математик, – корабли делали из дерева, и они назывались галеонами; у них были большие паруса, и они приплывали в хайфскую гавань». Лена молча согласилась, а он продолжал рассказывать о море, об испанских галеонах и хайфских пиратах, о таинственном фрегате с сокровищами где-то на дне Хайфского залива, и постепенно она начала терять нить рассказа. Но это было уже неважно.

За окном шумел зимний ливень, стучала гроза; тепло дома скрывало Лену от холода. И все же здесь было невероятно, захватывающе тихо, так – как ей казалось – и не бывает в жизни. Этот странный математик продолжал рассказывать, и его огромная квартира стала казаться ей деревянным кораблем, медленно плывущим по бескрайнему морю, раскачивающимся под плеск волн и дождя. Даже скрип деревьев в саду вдруг оказался скрипом мачт. Они плыли сквозь холодное равнодушие пространства и хаос времени. «Можно я погашу свет?» – спросила Лена. Его рассказ брел по водам времени, поднимаясь на его гребне и уходя в глубину, а Лена чувствовала, как этот дом, неожиданно ставший кораблем, раскачивался на волнах. В иллюминаторы стучался уже не дождь, а брызги волн. И вдруг она даже не почувствовала, но скорее увидела, как вся ее жизнь с родителями, родственниками и знакомыми – со всеми их удушающими желаниями, планами, страстями, завистью и надрывом – вдруг оказалась даже не обманом, а каким-то страшным наведенным мороком и на глазах распадалась на кусочки разноцветной пластмассовой мозаики и черной смолы, разлетающейся по океану. Неожиданно лишь чувство одиночества и боли, ее безнадежной непринадлежности ко всему этому показалось ей подлинным – своего рода нежданным и безупречным компасом, бьющимся в ночном хаосе шторма. Лена обхватила свои локти и в минутном восторге вжалась в кресло. Дом качался, и вслед за ним у нее беспричинно и счастливо раскачивалось сердце. «Это я уплываю, – вдруг подумала она с какой-то удивительной, не свойственной ей ясностью. – Уплываю, потому что теперь уже навсегда буду другой». И вдруг морская ночь, палуба гостиной, книги вдоль мачт и эта качка легкого шторма снова оказались прозрачным пространством сна. «Спасибо, – сказала Лена этому странному человеку, – спасибо», – повторила она, погружаясь в сон – и еще в тот неожиданный мир правды, который оказался миром тишины.

Сказка четырнадцатая. Про ретривера и бурундука

Щенком ретривер помнил себя плохо. Вероятно, его любили, как и любого другого щенка, потому что люди редко заводят щенков, чтобы ненавидеть. Наверное, завести его попросили дети, потому что у соседских детей был щенок, он был «ужасно симпатичным», и им хотелось такого же. Уже потом ретривер понял, что значительную часть того, что делают и дети, и взрослые, они делают потому, что им хочется такого же, как у соседей, но только лучше или больше. Эти ранние воспоминания были отрывочными – скорее картинки, чем истории, – и он не знал, как связать их между собой. К тому же он не знал, что из этого и вправду было на самом деле, а что он придумал потом, бесконечными ночами на мокрых и холодных улицах зимней Хайфы. Щенком он помнил нескончаемые ссоры между взрослыми, с криками и бранью, и их ссоры с детьми, но он не понимал ни их смысла, ни их причин. Вместо того чтобы вслушаться и постараться понять, он забирался под тумбу, чтобы переждать, пока все пройдет. Там, под тумбой, он мог сидеть часами, и там было хорошо; крики и проклятия проносились над ним, как грозовые облака по высокому весеннему небу. Он слышал повторяющуюся фразу: «Ну и катись в свой Нью-Йорк, если он тебе так нужен», но так и не смог понять ее смысл. Нью-Йорк представлялся ему таким особым светло-голубым облаком, где всё правильно и хорошо и все счастливы. И он думал, что, наверное, когда-нибудь так оно и будет. Когда он был совсем маленьким, он представлял себе, что там, в Нью-Йорке, собаки могут лежать на облаке, свесив лапы, а весь мир медленно проплывает под ними. Он как-то даже видел по телевизору яркий нарисованный фильм – из тех, которые он смотрел с детьми, – где собака лежала на облаке, тихо мурлыкала себе под нос какую-то песенку, и он думал, что так, наверное, и происходит в Нью-Йорке.

После ссор Дафна подходила к ретриверу, плакала, гладила и говорила: «Укуси его, он нас совсем сжил со свету». Тогда, по крайней мере поначалу, он начинал лаять и бросаться на Йорама, потому что думал, что знает, на чьей стороне правда, а Дафна кричала: «Укуси его, укуси» и хлопала в ладоши. В эти моменты от нее исходил запах слез, пота и тот странный кислый запах, который тогда еще ретривер не знал, как назвать; когда он подрос, он понял, что это запах ненависти. Йорам жестко и холодно отодвигал его, иногда поднимал за ошейник, реже отбрасывал ногой, надолго уходил. Он мог исчезнуть и на несколько дней. Когда он возвращался, от него пахло дымом, духами, женским телом, но чаще перегаром; много позже одна из женщин, накормивших ретривера, со слезами сказала ему, что от нее пахнет свинством и отчаянием. С этого момента он уже знал, как назвать этот знакомый перемешанный запах алкоголя, женского тела и дешевого дезодоранта. Детям ретривер тоже быстро надоел. Он был скучной игрушкой, его было невозможно наряжать, к нему не было дополнительных частей – из тех, что продаются в больших красочных коробках, – из него невозможно было даже стрелять. К тому же с ним нужно было гулять. Но ни дети, ни взрослые не хотели ради этого вставать утром, когда еще можно продолжать спать, отрываться от телевизора с его движущимися красочными картинками и громкой чарующей музыкой или возвращаться раньше времени из гостей. Они пытались заставить друг друга с ним гулять и ссорились из-за этого еще больше, а Дафна кричала: «Вы же мне обещали. Иначе бы я не взяла эту чертову собаку».

Она часто попрекала им детей и Йорама – так же как попрекала Йорама тем, что он не занимается детьми, – и ретривер стал чувствовать, что он все больше и больше превращается для них в обузу. Дети с раздражением пристегивали к нему поводок и тащили на улицу, и от их рывков у ретривера болела шея. «Тупое животное, – как-то мрачно сказал Дани, – из-за тебя опять шляться по этой жаре», – и дернул его с такой силой, что чуть было не упал сам. Ретривер старался быть полезным зверем, исполняя все то, к чему – как ему казалось – его обязывал долг благодарной собаки. Он вскакивал по ночам по первому шороху, защищая дом от воров; лаял на всех, кто мог бы угрожать детям. Соседи даже как-то вызвали полицию, когда он ночью залаял, почувствовав чужую бродячую собаку, зашедшую к ним в подъезд. «Ну и злобную вы вырастили тварь», – сказал как-то Йорам. «Под стать тебе, – ответила Дафна, – и к тому же жрет, как пылесос». Его окатило холодным водопадом ненависти. Ретривер стал стараться есть меньше, но, как ему показалось, никто этого даже не заметил. Он старался во всем участвовать – распаковывать еду, которую приносили из супермаркета, помогать убираться. «Эта собака опять под ногами, – кричала Дафна детям. – Да уберите же вы ее куда-нибудь». В один из таких моментов Йорам с раздражением его пнул – хотя и не больно; подражая ему, ретривера стали пинать и дети. Ретриверу было больно, обидно – но не до озлобления, а скорее до тупой непроходящей внутренней боли, а еще он постоянно обвинял себя в том, что не может сделать так, чтобы все было хорошо, и чтобы он был им дорог, и чтобы его любили. Тогда он начал стараться занимать как можно меньше места. Ретривер не просился гулять, пытался лежать на одном месте; а когда дети смотрели телевизор, он просто устраивался рядом с диваном, положив голову на лапы, и вместе с ними смотрел на экран.

Цветные картинки экрана постепенно стали приобретать для него смысл. Он узнал, что там – за черным ободком – тоже есть дома, люди и даже собаки. Это было странно и в чем-то захватывающе. Дети перескакивали с картинки на картинку, и каждая из них открывала какой-то новый красочный мир. Впрочем, потом он понял, что эти миры бесконечно повторяются. А однажды, когда никого не было, он улегся на диван и случайно задел лапой маленький черный предмет, который дети обычно держали в руках. Без всякой их помощи экран неожиданно засветился; ретривер посмотрел на него изумленным завороженным взглядом. Потом с недоверием оглядел себя. Это было чудом, и это чудо совершил он – которого обычно называли просто «собакой». Он даже и не подозревал, что это возможно. Потом, испугавшись, он несколько раз плюхнулся на черный предмет, и экран погас. Теперь, когда все уходили, он вновь и вновь пытался удостовериться, что тоже может быть человеком, и потрясенным взглядом смотрел на светящийся экран. Но как-то Дафна вернулась неожиданно быстро и так же – рывком – открыла входную дверь. «Ты оставил включенным телевизор, – сказала она Йораму вечером. – Так ты убегаешь на работу, я правильно поняла?» «Я его вообще не включал, – ответил он, – и домой не возвращался». «А кто? – спросила Дафна. – Может, это у нас собака смотрит телевизор?» «Может, и собака», – примирительно сказал он. «Тогда пусть собака сама с собой и гуляет», – сказала Дафна и стала выпускать ретривера на улицу одного. Это было счастливое время. Никто не рвал его за поводок, не проклинал, он больше не чувствовал, что он в тягость. После прогулки он тихо возвращался домой, и на него просто не обращали внимания. Переполненный благодарностью ретривер стал еще больше стараться быть полезной собакой. Он пытался предугадывать желания; радостно лаять, когда от него этого ждали, и молчать, когда он не был нужен. В те же дни, когда кто-нибудь из семьи болел, ретривер чувствовал, что его сердце переполняется состраданием, страхом, виной и болью; в такие дни он старался не отходить от больного. Даже когда его били или он обижался, он не мог избавиться от этих страхов, от чувства ответственности и вины. Но однажды, вернувшись домой, он снова услышал, как слово «собака» тонет в криках. «Он прав! – кричал Йорам. – Единственный нормальный человек в этой психушке. Почему ты выпускаешь его гулять? Он же на всех бросается, ты что, не видишь? Он кого-нибудь искусает, и нас разденут на судах». «У меня нет времени гулять с твоей собакой, – кричала в ответ Дафна. – Хочешь с ним гулять, гуляй сам. Всяко лучше, чем просиживать диван». Йорам хлопнул дверью, потом вернулся. «Чтобы его завтра же здесь не было, – сказал он. – Из-за игрушки для детей я не намерен таскаться по судам. Перетопчутся. Пусть с Барби играют. И вообще дома не пройти. Здесь не гостиница». «А куда я его, по-твоему, должна деть?» – спросила Дафна. «Отвези его к твоей сестре, – сказал Йорам. – У нее квартира с садиком. Хоть какой-то прок будет от твоих родственников». «И не подумаю, – ответила Дафна. – Тебе надо, так ты и решай, куда его деть. А дети в любом случае скоро вырастут». «Сука», – мрачно сказал он и вышел на балкон.

На следующий день Йорам посадил ретривера в машину. Ретривер долго отказывался, пытался выскользнуть, смотрел на Йорама большими собачьими глазами; он старался не выть и не плакать, но душа переполнялась болью. «Что это с тобой сегодня, – раздраженно сказал Йорам и дернул за поводок, а потом ласково добавил: – Ну давай покатаемся, залезай, собака». Почти час они ездили по городу – мимо небоскребов, роскошных магазинов, мимо моря, по большим многополосным дорогам и многоуровневым развязкам. Потом Йорам остановился, вышел, выпустил ретривера. «Давай побегаем», – сказал он. Они пробежали метров двести, и Йорам начал задыхаться. «Все, отбегались, – сказал он, – давненько я не делал марш-бросков», – и привязал поводок к столбу. Потом начал быстро уходить. Ретривер рванулся к нему, ему показалось, что его тело рвется пополам, в отчаянии и безумии он завыл и залаял. Йорам побежал, на него оглянулся прохожий, из окна высунулась какая-то старушка. «Это вам здесь что, зоопарк?» – закричала она. Йорам послушно вернулся, отвязал поводок, погладил ретривера. Ретривер прижался к нему, затих, ткнулся мордой в колени, стал лизать руки. «Чтоб ее разорвало, – мрачно сказал Йорам и побрел назад к машине. – Ладно, собака, поехали домой». Потом сел за руль, выругался, снял ошейник, отодвинул от колен морду ретривера. «Подожди, – сказал он, – сидеть». Ретривер послушно сел. Йорам закрыл дверь и погладил его через открытое окно. Машина медленно тронулась, и ретривер побежал рядом, виляя хвостом, преданно глядя на Йорама и не веря своему счастью. Йорам нажал на газ; с отчаянным лаем ретривер попытался броситься под колеса, но было поздно.

И все же этот город оказался не таким уж большим. Чувство обиды захлестывало ретривера, но жгучая и болезненная тоска по дому оказалась сильнее. Уже через два дня полуосознанных поисков он снова оказался в знакомых местах. И тогда мир неожиданно наполнился ликованием. Обнюхивая знакомые поребрики и мусорные баки, он чувствовал, как глубокая неугасающая сила влечет его домой. Увидев уже знакомую дверь, он ощутил, как сердце вздрогнуло, дернулось, перевернулось; он завыл, заскулил, залаял. Дафна открыла дверь. «Опять эта проклятая собака, – сказала она мрачно. – Ну почему ты ничего не можешь сделать нормально?» Она вытолкала ретривера и захлопнула дверь. Ретривер снова завыл и заскулил, на лестницу вышли соседи. «Придется пустить», – сказала Дафна, открывая дверь. Ретривер метался по квартире, облизывая всем руки, почти сбивая мебель; любая мелочь, которую он узнавал, наполняла его счастьем. Он знал, что должен ненавидеть их, но не мог. Дети стали жаловаться, что он мешает смотреть телевизор, и ретривер затих. Дафна с ненавистью посмотрела на Йорама и молча ушла спать. На следующее утро Йорам обреченно затолкал ретривера в машину, снова выругался и выжал газ. «И запомни, – сказал он, – если ты еще раз вернешься, придется тебя усыпить». Так ретривер оказался в Хайфе.

Хайфа была далеко, а еще она была очень красивым городом. Она спускалась по склонам горы и распластывалась вдоль моря у ее подножья. С вершины горы был виден широкий залив с большими кораблями, перистые облака, северные берега Галилеи. Кроме того, в Хайфе были каменные лесенки, поднимающиеся вдоль горы, и ретривер мог по ним бегать, не боясь быть задавленным. Довольно быстро он понял, что на самом деле Хайфа находится между морем и небом. В один из первых дней на северном выступе Кармеля, который называется Стелла Марис – что значит «морская звезда», – ретривер разговорился со старым псом неизвестной породы и рассказал ему свою историю. «Не волнуйся, – сказал пес, – теперь все будет хорошо. Галилея – это страна обетованная всем несчастным». Здесь было тепло, но не так изнуряюще жарко, как раньше; даже густой покров шерсти уже не казался ретриверу тяжелым бременем. К тому же он не только не испытывал недостатка в еде, но и вдруг понял, что его больше никто ею не попрекает. Впервые он мог принимать еду и не чувствовать себя в неоплатном долгу за нее. Его кормили и дети, и молодые парни, уходящие на работу, и старики, медленно бредущие в сопровождении низкорослых служанок-филиппинок. Но еще чаще его кормили девочки-официантки, работавшие по ночам; если ему было где лечь, он оставался лежать до утра, засыпая и просыпаясь под громкую музыку, а они смеялись и плакали, запустив руки в его густую, теперь уже свалявшуюся и перепутанную шерсть. Только теперь он понял, какими разными бывают люди. Ретривер научился переходить улицу, осторожно замедляя шаг и внимательно посмотрев направо и налево; и даже на самых шумных улицах, спускающихся с горы к морю, машины притормаживали, чтобы пропустить его. А еще по дороге к морю он встречал мангустов; несколько раз он пытался с ними заговорить, но мангусты убегали, не ответив ему ни единым словом. И, пожалуй, только гопников с бутылками пива он боялся, потому что они пытались его ударить.

Как-то ранним осенним вечером, когда над Хайфой еще стояла густая и душная жара, ретривер проходил через Сад матери у последней станции единственной ветки хайфского метро. В саду было пусто, гопники еще не начали собираться, даже бездомный, обычно лежавший на скамейке, куда-то пропал; в киоске с мороженым тихо шуршала музыка. Неожиданно под одним из кустов у самого края сада – там, где тропинка уже начинает спускаться в долину Лотем, – он увидел странное движение. Ретривер повернул морду, принюхался, заинтересованно насторожился. «Мангуст», – подумал он. Но это был не мангуст. Под кустом сидел странный пушистый зверек размером с мышь, в черно-белую полоску. Ретривер остановился; он не знал, как вести себя дальше. Зверек испуганно притих. Ретривера мучило любопытство, но он боялся спугнуть странное существо. Он понюхал траву, лег и опустил голову на лапы. Зверек выскочил из-под куста и исчез в зарослях; ретривер разочарованно вздохнул, но остался лежать. Прошло около четверти часа, и он увидел, что непонятный зверек медленно крадется в его сторону. «Может быть, все-таки мангуст, – подумал ретривер еще более заинтересованно. – Какой-нибудь мангуст-мутант, который ничего не боится». Сквозь щелку между полузакрытыми веками он видел, как мангуст быстро пробежал по тропинке.

Ретриверу страшно захотелось чихнуть, но он – хоть и с трудом – удержался. «Интересно, что думает мангуст, – сказал он себе. «Наверное, думает: “А что это здесь разлеглась эта спящая собака?” – но потом он вспомнил, что мангусты очень умные и хитрые звери, и поправил себя: – Мангуст, наверное, знает, что я не сплю и за ним наблюдаю. Так что скорее всего он думает: “Интересно, а о чем думает этот пес, который здесь разлегся и делает вид, что спит, а на самом деле наблюдает за мной. И что же он от меня хочет?”». Но с другой стороны, это же не он, ретривер, шел к предполагаемому мангусту, а мангуст шел к нему, а значит, что-то хотел мангуст, а совсем не он, ретривер. «Так что, – сказал себе ретривер, – наверное, мангуст думает, соответствует ли то, что он, ретривер, думает про мангуста, который идет по направлению к нему, тому, что мангусту хотелось бы, чтобы ретривер про него думал». Но дело было в том, что ретривер совершенно ничего про него не думал, а просто смотрел на маленького зверька с любопытством, удивлением и растущей симпатией. Но в таком случае получалось, что мангуст и вообще ничего не думает, кроме того, что о нем предположительно думает ретривер. Он вконец запутался. Ретривер был слишком простодушным зверем, и долгие хождения по чужим пустым улицам так и не научили его разбираться в чужих намерениях, хотя – как ему казалось – и научили держаться как можно дальше от разнообразных хитрых мангустов – как двуногих, так и четвероногих. Ретривер уже собирался встать и отправиться восвояси, когда вспомнил, что не уверен, что это мангуст. Он понял, что совершенно сбил себя с толку.

Тем временем мангуст подошел совсем близко и тоже принюхался. «Ты кто?» – спросил ретривер, так и не поднимая век. Мангуст вздрогнул, и ретривер с жалостью подумал, что мангуст, наверное, подумал, что он, мангуст, подошел слишком близко и убежать ему не удастся. Впрочем, вблизи стало хорошо видно, что никакой это не мангуст. «Я бурундук», – сказал не-мангуст. «Кто-кто?» – переспросил ретривер и от изумления даже приоткрыл глаза. Про такого зверя он никогда не слышал. «Бурундук, – гордо сказал бурундук. – У вас на иврите это называется белка-с-полосками». «Какая же ты белка? – спросил ретривер изумленно; белок он видел и был уверен, что точно знает, что это такое. – Скорее ты большой хомяк». Бурундук обиделся. «Никакой я не хомяк, – ответил он недовольно, – а про белку это точно, хозяин по словарю Иехезкеля Керена смотрел. Такой большой синий словарь». «А, – протянул ретривер, не зная, что сказать. – А что с хозяином?» – добавил он. «Спился, – ответил бурундук и махнул лапой. – Он хороший, когда трезвый, добрый. Ну только когда он трезвый, – бурундук вздохнул, – А так плачет по вечерам или злой такой, стенку бьет. Меня в духовку положить пытались. Хозяин отбил. Вот я и ушел». «Не жалко тебе его?» – спросил ретривер. «Жалко, – вздохнул бурундук, – И совесть мучает, как он там без меня. Совсем сопьется. Только поджарят они меня. А сколько из меня жаркого». Он вздохнул, снова махнул лапой, задумался и затих. «Да, мир – дерьмо, – добавил он, подумав, – не для бурундуков он. Когда в мире правили бурундуки, все было иначе». «А меня просто из дома выгнали», – сказал ретривер и впервые за все это время заплакал.

Ретривер стал замечать, что, где бы он ни бродил, как-то незаметно лапы приводили его в Сад матери. Поначалу он даже пытался приносить бурундуку разную вкусную еду, которую ему давали официантки из соседних кафе, но бурундук отказывался. От вопроса, чем питаются бурундуки, бурундук всегда старательно уходил, предпочитая рассуждать о пользе и вреде различных сортов пищи, так что ретривер пришел к выводу, что бурундук питается травой, и больше не настаивал. Но зато бурундук рассказывал невероятно интересные истории об огромных пирах, которые когда-то устраивал король всех бурундуков для своих подданных. Пиршественные залы были освещены огромными факелами, столы ломились от различных сортов самой полезной и питательной еды, и у всех гостей были большие разноцветные бантики на хвостах. Это было во времена его прапрадедушки – ну или, может быть, даже чуть раньше – еще в те времена, когда бурундуки правили в мире. «А как так получилось, что бурундуки правили в мире?» – спросил ретривер. «Их выбрали, – сказал бурундук, – потому что они самые умные звери. В те времена бурундуков начинали учить читать с двух месяцев, и они могли ответить на все вопросы». Поэтому в мире тогда был порядок, никто никого не обижал, люди подчинялись зверям, а алкоголь был запрещен. У прадедушки бурундука был огромный трехэтажный дом с креслом-качалкой, прямо у дворца короля всех бурундуков. Вся мебель в его доме была из яшмы. К прадедушке бурундука все приходили за советом, а он лежал в кресле-качалке, накрывшись пледом, курил маленькую трубку, и служанка играла для него грустную красивую музыку на клавесине. Все его любили, и ему не приходилось прятаться среди кустов.

«А потом?» – как-то спросил ретривер. «В каком смысле – потом?» – ответил бурундук. «Ну что произошло потом? Почему все стало неправильно?» «Была великая гроза, – начал рассказывать бурундук, – два месяца вода непрерывно лилась с неба. Сверкали молнии, грохотал гром. И еще падали такие штуки, как в прошлом году, которые разваливаются с грохотом, и потом от них остается много железа. Звери и люди потеряли разум, и бурундуков свергли. Сначала власть захватили страшные черные бродячие собаки, из тех, что всегда рычат, месяцами не моются и бросаются на тебя, когда ты тихо сидишь под кустом. Моего прадедушку и короля бурундуков выгнали из их домов, и они все ушли в изгнание, и некоторых из них приютили люди, других продали в рабство в качестве игрушек для детей, а остальные умерли». Не стало больше закона, и каждый делал то, на что хватало его сил, и все убивали друг друга. И все уже думали, что так будет всегда, но тут из пещеры с обратной стороны горы Кармель вышло новое племя людей, которое называло себя гопниками. Зимой они ходили в черных кожаных куртках, сделанных из кожи черных собак, а их самки издавали запах перегара и боевые кличи, отпугивающие врагов на многие километры. И была великая битва черных собак и гопников, она длилась семь дней и семь ночей, и семь раз собаки переходили в наступление, и семь раз гопники их побеждали. Весь Адар был залит кровью, и полегли почти все черные собаки, а оставшиеся разбрелись по свету. Так победили люди, и поэтому теперь именно они, а не черные собаки, живут в домах и сидят в кафе на бульваре Мория, и собираются на Адаре и в Саду матери. Но люди – существа недобрые и неразумные, они разрушают и себя, и мир вокруг них. Только когда родится Великий Бурундук, в мире снова восстановятся добро, справедливость и порядок, и никому больше не придется прятаться в кустах у тропинки, ведущей в долину Лотем.

Постепенно бурундук начал доверять ретриверу и подробно рассказывал ему, во сколько он проснулся, какое у него настроение, как он себя чувствует, что произошло за день, кто приходил в Сад матери, про своего хозяина и историю своей семьи. «Теперь нам ничего не страшно, – сказал как-то бурундук, – теперь мы вдвоем против этого жестокого и злого мира». Впрочем, сам он ретривера ни о чем не спрашивал, а когда пес пытался рассказать ему о своей жизни или о большом мире за оградой сада, бурундук терял всякий интерес и забирался поглубже под куст. Но ретриверу это казалось естественным. Его бесцельные метания по равнодушному городу не шли ни в какое сравнение с рассказами бурундука. Эти рассказы были удивительными; они менялись, переливались, наполнялись новыми подробностями. В этом мире, где все было хорошо и всем управляли бурундуки, ужасно хотелось жить. Разумеется, ретривер понимал, что с тех пор как бурундука попытались зажарить и он сбежал из дома, бурундук, вероятно, ни разу не ушел дальше нескольких сотен метров от своего куста, но это не мешало ретриверу испытывать к нему нарастающую нежность. Впрочем, и рассказам бурундука хотелось верить. Как-то ретривер даже убежал на пару дней, отправившись искать ту «обратную» сторону горы Кармель и пещеру, из которой вышли гопники. Когда он рассказал бурундуку о своей неудаче, тот поднял его на смех. «Разумеется, ее невозможно найти, – сказал он, удивляясь непонятливости пса. – Гопники ее замуровали и спрятали, боясь, что новое племя выйдет из-под земли и свергнет их, как они когда-то свергли черных собак. Теперь даже самый умный бурундук ее не найдет». А еще ретриверу ужасно хотелось познакомиться с другими бурундуками. Но и это оказалось невозможным. После долгих и мучительных расспросов выяснилось, что и сам бурундук никаких других бурундуков никогда не видел, а только слышал про них от своего хозяина. Всю свою недолгую жизнь он прожил в клетке, стоявшей на тумбочке, и только иногда ему давали побегать по квартире.

Рассказав все это, бурундук загрустил, забрался еще глубже в заросли и отказался из них вылезать, сославшись на боль в лапах. Только сквозь ветки чуть-чуть проглядывали полоски. «Так, может, ты тогда единственный бурундук на всем свете?» – сочувственно спросил ретривер. Бурундук возмущенно фыркнул. «Ты не слушал то, что я тебе рассказывал, – сказал он. – Я всегда знал, что собаки никогда ничего не понимают. В мире, где было так много бурундуков и они занимали такое важное место, не могло так получиться, что остался только я один». Он забрался еще глубже в колючие кусты и потерял всякий интерес к дальнейшим разговорам. Ретривер пытался его разговорить, ложился около куста, начинал пересказывать новости, но он чувствовал, что бурундук уходит все дальше и дальше, в тот прекрасный мир, где не было зла и где дом прапрадеда бурундука стоял на огромной светлой сияющей реке, стена к стене с дворцом короля всех бурундуков. В саду пели соловьи и еще какие-то незнакомые северные птицы, о которых бурундуку рассказывал его хозяин; и ретривер слышал, как иногда бурундук плачет и иногда смеется. Сначала он думал, что бурундук просто обижен на него, но постепенно это стало его пугать. И тогда ретривер решился.

«Скажи, – спросил он, – если ты никогда не видел других бурундуков, откуда ты все это знаешь? О короле бурундуков, о большой реке, столиках из яшмы и креслах-качалках и о великой битве гопников и черных собак?» Бурундук не ответил. Ретривер обошел куст и сунул нос в колючки. Бурундук повернулся к нему спиной и забился еще глубже. Раз за разом ретривер пытался с ним заговорить, но бурундук молчал. Потом наступил вечер, и ретривер остался в саду; чувствуя, как деревья начинают уплывать в темноту, он с усилием поднимал тяжелые веки, но где-то поближе к полуночи все же уснул. Когда он проснулся, уже было светло, и он понял, что что-то изменилось. Бурундука не было. Не было ни под кустом, ни за ним. Его не было в соседних кустах, не было и на пустом газоне. Ретривер принюхался и взял след. След спускался в долину Лотем, чье название – как он когда-то объяснил бурундуку – переводится как Долина сирийских роз. Среди тысяч следов, оставленных на тропинке, след бурундука иногда проступал отчетливее, иногда терялся. Чем ниже ретривер спускался, тем более влажной становилась земля, тем чаще ему приходилось снова искать след, тем длиннее становились паузы в его перебежках. А потом среди глинистой земли и бесформенных луж след пропал навсегда. До вечера перепачканный грязью ретривер бегал по тропе, вспугивая гуляющих и туристов, но безуспешно. Бурундук исчез. «А вдруг он и правда единственный в своем роде», – подумал ретривер и вдруг понял, что да – в каком-то глубоком смысле, не имеющем никакого отношения к королю всех бурундуков, – это было так. И очень долго – и в солнечные дни, и под холодными дождями хайфской зимы – он думал не о еде и даже не о своей мокрой шерсти. Раз за разом он возвращался к мыслям о том, как он там, под дождем, этот нелепый маленький эгоистичный зверек, который не смог вынести позора крушения своих иллюзий.

Хайфа

2009 – 2015

Content

Денис Соболев
Легенды горы Кармель

Сказка первая. Про великого поэта Соломона ибн Габироля и фарфоровую куклу

Сказка вторая. О драконе горы Кармель и хайфской генизе

Сказка третья. О духах замка Рушмия

Сказка четвертая. Про Беньямина из Туделы и нашествие бабуинов

Сказка пятая. О любящем и любимом

Сказка шестая. О пиратах Хайфского залива

Сказка седьмая. Про шейха, архитектора и две башни

Сказка восьмая. Про поезд Хайфа – Дамаск

Сказка девятая. О человеческой пыли

Сказка десятая. О заброшенной синагоге и ее духах

Сказка одиннадцатая. Про баухауз и спящего Аба Хуши

Сказка двенадцатая. Про пустой дом на Халисе

Сказка тринадцатая. Про девочку и корабль

Сказка четырнадцатая. Про ретривера и бурундука