Бондарь Александр

БОМБА В ЛИФТЕ

— Здесь нельзя машину ставить.

Водитель Москвича, повернув голову, рассеянно и быстро оглядел патрульного милиционера.

— Машину тут нельзя ставить, — повторил патрульный. — Написано вон.

Милицейская дубинка бодро махнула, указав на табличку, покрытую дождевыми каплями. Водитель на секунду замялся. Первой обычной его реакцией в таких случаях было: сунуть руку в карман и вытащить удостоверение красную корочку с золотыми буквами, которую можно даже не разворачивать. Страж порядка глянет только на обложку корочки и, козырнув, исчезнет. Но сейчас — не так, как обычно. Сейчас нельзя нарушать инкогнито.

— Извините. — Сказал мужчина. — Я уезжаю.

Патрульный, кивнув, отошел. Водитель проводил его пустым взглядом. Потом включил зажигание. Его Москвич, сдвинувшись с места, покатил по улице. Водитель быстро оглядывал появлявшиеся проулки, смотрел на расставленные вдоль тротуара автомашины. Он искал место для парковки. Машину надо поставить так, чтобы никто не обратил на нее внимания, и чтобы никто потом не вспомнил об этой машине.

Наконец, он нашел удобное место. Тихая улочка, вокруг частные домики. Никому здесь дела не будет до красного Москвича, припаркованного кем-то у тротуара. Он вышел из автомашины, заперев за собой дверь. Это был мужчина лет сорока, в кожаном пальто, гладко выбритый, невысокий, крепко сложенный.

Несколько кварталов отделяли его от небольшой площади с Серым Зданием в центре города. Это его цель. В руке у мужчины мерно покачивался черный кейс. Внутри — бомба с часовым механизмом. Кому и зачем понадобилось взрывать здание горкома в этом маленьком захудалом городке, он точно не знал. Но привык работать, не рассуждая. Этому его всегда учили. Наверное, прикидывал он, — в Москве назревают большие события. Нужен громкий и показательный теракт, в организации которого обвинят, очевидно, деструктивные элементы. Возможно, укажут в сторону Ельцина и демократов. Кто в итоге от всего выиграет — пока не ясно. Но кто-то выиграет. Просто так взрывать райком бы не стали.

Стоило прислушаться, и негромкое тиканье доносилось из глубины черного кейса. Тиканье еле слышное. Сейчас оно почти полностью заглушалось шумом дождя.

Дождь лил еще с ночи и не прекращался весь день. По небу тихо и мрачно плыли холодные свинцовые тучи. Солнца не было видно нигде, и казалось, что ночь уже наступила.

Весь город словно бы съежился, приготовившись к неизбежному. Стены домов насупились, выкрашенные дождем в одинаковые тона темно-серого цвета. В черных провалах-окнах пробивались по одному редкие, боязливые огоньки.

Мужчина в кожаном пальто подошел к ступенькам. Сейчас он войдет внутрь, сядет в лифт и поднимется на пятый этаж. Вообще-то, — он лично предпочел бы идти по лестнице, но шеф настоял на первом варианте. Чем меньше людей ему встретится по дороге туда и по дороге обратно, чем меньше случайных свидетелей увидит его, тем лучше.

В вестибюле было пусто. Одна только гардеробщица охраняла дорогие начальственные плащи и польта. Он вспомнил досье на эту женщину. Она была замужем в четвертый раз. Три предыдущих мужа умерли при не совсем понятных обстоятельствах. Сорокалетняя дама, все еще очень хорошо сохранившаяся, находила очередного избранника старше и богаче себя. И каждый раз, когда она становилась вдовой, милиция проводила следствие быстро и не вдаваясь в пустые подробности. Не исключено, что она имела влиятельного покровителя из числа высокопоставленных горкомовских работников.

Сейчас гардеробщица уставилась своим внимательным, пытливым взглядом на вошедшего незнакомого мужчину в кожаном пальто. Тот смотрел в сторону. Он знал: чтобы другой человек после не смог вспомнить твое лицо — надо сейчас не встретиться с ним глазами.

Не задерживаясь, мужчина проследовал в вестибюль и оказался в небольшом лифте. Двери закрылись за ним. В ту минуту он не знал еще, что закрылись они надолго.

Кабина, вздрогнув, поползла вверх. Тяжело покачиваясь, она миновала полтора этажа здания и, вдруг… остановилась. Это было настолько невероятно и неожиданно, что человек внутри не мог поверить. Он даже подпрыгнул на месте. Мотнул головой, чтобы убедиться, что все это ему не кажется. Но нет кабина стояла. Мужчина в кожаном пальто нажал наугад несколько кнопок. Ничего. Никакой реакции. Кабина и не думала трогаться с места.

Пассажир снова несколько раз подпрыгнул. Кабина только неуклюже закачалась в ответ.

Мужчина отошел в сторону, прижался к стене. Что произошло? Почему? Билось у него в мозгу. — Случайность?.. А если нет?.. Если нет?..

Он быстро оценил ситуацию. Прошелся взад-вперед по кабине. Ему уже приходилось застревать в лифте и, как любому советскому человеку, не один раз. Однажды, даже пришлось просидеть там целую ночь. И это было неприятно, потому что в углу кто-то нагадил, и отвратительный запах лез в ноздри — от этого назойливого запаха никуда нельзя было деться. И, все-таки, сейчас все было гораздо хуже. Рядом с ним не было лужи, но в кейсе притаилась страшная бомба. Через двадцать минут механизм сработает, и остановить его невозможно. Человек в кожаном пальто знал это.

Что делать? Вызывать лифтеров? Звать на помощь?.. Но это сорвет операцию. Надо подождать. Минуты две. Мужчина бросил взгляд на часы. 5:21. Взрыв произойдет в 5:50. Звать на помощь — против правил. Но что дороже: жизнь или правила?.. Мужчина проглотил сухую слюну.

Потом решил: даже минутное ожидание может стоить ему дорого. И нажал кнопку ВЫЗОВ… Там, на другом конце, что-то заклокотало, зашипело, защелкало. Потом он услышал далекий женский голос, который рассказывал что-то о модах наступающего весеннего сезона.

— Алло! — Закричал мужчина в кожаном пальто. — Алло! Кто-нибудь!.. Кто-нибудь! Алло!..

Металлический чужой голос на другом конце продолжал говорить о моде.

Мужчина отошел назад, присел в угол. Он внезапно все понял. Конечно, в этой советской стране без конца ломается каждая вещь, какая только может сломаться, но сейчас, здесь, сегодня, две сразу поломки, лифта и диспетчерской связи — все это не могло быть случайностью. Не могло быть. Он вспомнил странное выражение лица своего шефа, когда тот отправлял его на задание, вспомнил, как шеф настаивал на том, что ехать нужно обязательно на лифте… Все сделалось ясным. Каждая деталь теперь заняла свое место. Остановить бомбу он не сможет. При попытке открыть кейс немедленно произойдет взрыв. Это — ловушка, и выхода из нее нет. Ведь, он, как исполнитель, знает слишком много. И устранение исполнителя — часть общего плана. Примитивно и жутко.

Встали перед глазами публикации завтрашних газет. Террорист-самоубийца… Террорист-… Он отчаянно заколотил в дверь.

— Эй, кто нибудь! — Закричал мужчина. — Помогите! Откройте дверь! Кто-нибудь!..

Он слышал, как его голос потерянным эхо пробегал по пустым горкомовским коридорам.

— Эй, помогите! Кто-нибудь! Выпустите меня отсюда!..

И окончательно понял: это конец. Уже вечер, и большинство сотрудников разошлось по домам. Конечно, если долго кричать, то кто-нибудь появится в конце концов. Но много ли у него времени? Мужчина посмотрел на часы. 5:23. До взрыва — 27 минут.

Он штурмом рванулся на двери и с силою попытался раздвинуть их. Почувствовал, как даже кости его затрещали от напряжения. Пальцы свело судорогой. Но двери не поддавались. Тяжелые металлические двери горкомовского лифта казались сейчас мрачным символом всей безнадежности, безвыходности положения. Он пытался разжать эти двери до тех пор, пока не почувствовал, что пальцы одеревенели.

— Помогите! — Закричал он снова. — Откройте дверь! Выпустите меня отсюда!

И, вдруг, услышал стариковские шаркающие шаги.

— Кто тут кричит? Что случилось?

— Помогите мне! — Срывающимся голосом крикнул мужчина в пальто. Выпустите меня! Я здесь застрял!..

Ему захотелось сказать все — и про бомбу в кейсе и про взрыв через… он бросил взгляд на часы — 21 минуту. Но он хорошо понимал — старик не поверит и решит, что в лифте сидит сумасшедший. А если поверит, то свалит отсюда подобру-поздорову… Что делать? Сидеть здесь и ждать, пока починят лифт — это верная смерть.

…Или, может, все-таки, сказать правду?

— Что вы так кричите? — Услышал мужчина недовольный старческий голос. Что, посидеть не можете несколько минут? Сейчас пойду посмотрю. Если что-то сломалось — вызовем лифтеров. Они приедут и выпустят вас…

И он зашаркал куда-то по коридору. На минуту промелькнула надежда: ведь этот дедушка сказал про несколько минут. Но эта надежда тут же растаяла: старческие минуты запросто могли растянуться часами. И тогда — конец. Смерть.

Часы показывали 5:31. До взрыва — 19 минут.

…И, вдруг, на него накатило какое-то жуткое оцепенение. Ему показалось, что все закончилось, и он уже умер. Словно со стороны, он смотрел на часы. Смотрел так, будто минуты эти и секунды уже не имели к нему никакого отношения. Другой человек, не он, сидит сейчас запертый в лифте. Другого, не его, через 18 минут разорвет на части… Точнее, через 17… Или через 16… Через 15 минут… Через 14…

Он словно проснулся и сразу понял: надо долбить эту дверь, надо кричать. Как можно громче. Так громко — как только возможно. Это — последняя надежда. Другой нет. Сначала он, не зная зачем, надавил кнопку ВЫЗОВ. И опять услышал бессмысленное бормотание радиодиктора.

— Помогите! — Закричал мужчина. — Помогите! Я застрял здесь! Помогите!..

Но диктор не отвечал. А радио только шипело и сопело в ответ. Ничего больше. Никаких признаков какой-либо жизни.

А часы показывали мужчине в кожаном пальто, что жить осталось только 13 минут. Он размахнулся и с силою заехал по двери ногой. Дверь тяжело закачалась. Закачалась вместе с кабиной и вместе с полом. Он, уцепившись, опять попытался раздвинуть ее. От напряжения скрипнули зубы. И снова — без толку. Дверь не пошевелилась.

— Помогите! — Закричал он. — Помогите! Выпустите меня! Помогите!..

Потом опять слышал, как голос его безответно блуждает пустыми коридорами.

И тут, уже потеряв ощущение реальности происходящего, он с разбегу, боком бросился на эту дверь — дверь, которая показалась ему, вдруг, живым существом, монстром, умышленно преградившим единственный путь к спасению.

…От удара, от встряски, он чуть не лишился сознания. Даже, почти лишился. Все на мгновение погасло, исчезло, пропало куда-то и опять снова выплыло из черноты… Часы показывали 5:42. 8 минут.

И уже больше не оставалось ровно никаких сомнений. Через 8 минут он умрет. Что это значит? Что значит умрет? Ведь он об этом никогда не думал. И, наверное, не только он. Мало кто пытался представить себе, как выглядит с близкого расстояния эта самая последняя черта. Что он найдет там, за этой чертой? Наверное, ничего. Вообще ничего… Но ведь это-то и ужасно. Лучше, пусть бы там было хоть что-нибудь. Он согласился бы и на чертей с их бутафорскими сковородками и котлами, понимая в душе, что другого не заслужил. Хоть какое-то общество. Пустота пугала. Наверное, поэтому — понял он, — люди не думают о конце. Кроме ужаса мысль о вечной смерти ничего вызвать не может. И напрасно разные религии веками пугали людей чертями и сковородками. Что может быть страшнее, чем вечная бездонная пустота?..

И еще он подумал, что лучше бы ему вообще не рождаться. Эти последние двадцать минут в запертом лифте не могут быть перекрыты всеми удовольствиями жизни, которая была до. А то, что будет потом — тем более. Но самое страшное, — эта явилась новая мысль, — не лифт и не бомба. Самое страшное эта сама смерть. А она бы все равно наступила. Так не одно и тоже — сейчас или потом. Разве умерший стодвадцатилетний старик счастливее мертвого трехнедельного младенца? Ведь оба они и понятия не имеют о том, что когда-то жили…

Мысли кипели, бурлили, ходили встревоженным хороводом в воспаленном горячем мозгу.

Мужчина лежал на полу в лифте. Перед глазами у него все двоилось, плавало в красном тумане. Жизнь, — думал он, — ужасная вещь. Ужасная, потому что заканчиватся вечной смертью. И она бессмысленна. Все рассуждения о поисках смысла этой жизни — рассуждения дурной козявки, которую через секунду кто-нибудь случайно раздавит. Нет в жизни вообще никакого смысла. Нет и быть не может. Пройдут миллиарды, сотни миллиардов лет, все люди исчезнут, исчезнет даже их след во вселенной. Кому тогда будет разница, существовали ли мы когда-нибудь?..

Сквозь красноватое облако выплыли электронные цифры. Они словно бы возвращали к реальности — в мир, который все еще жил и игнорировал весь черный туман больной философии. Но страшнее этих цифр не было сейчас ничего.

5:46.

Он приподнялся с пола и, все-так же, не зная, зачем, вытащил пистолет из кармана. Потом выстрелил в упор, в тяжелую металическую дверь. Дверь покачнулась. Запах пороха шибанул в нос.

Следом прогремел второй выстрел. Потом — третий. Четвертый. Пятый…

Он продолжал нажимать курок до тех пор, пока в очередной раз пистолет не ответил ему сухим, холодным щелчком. Нажав еще два раза, и окончательно убедившись, что патроны закончились, он отшвырнул пистолет в сторону и, что было силы, всем телом ударился о тяжеленную дверь, которая точно теперь превратилась угрюмого Монстра. Все зло вселенной, весь мрак и весь ужас собрался, сконцентрировался в этой двери. Победив дверь, можно победить все, все, что угодно. Но Монстр, даже продырявленный целой обоймой пистолетных пуль — он всемогущ. И непобедим. Поэтому бесполезно с ним спорить. Бесполезно противостоять. Монстр всегда сильнее. И бесполезно сопротивляться ему. Будет так, как этот Монстр захочет.

…Дверь от удара только дернулась и презрительно заскрипела.

Человек свалился на пол.

Дождь кончился. Небо погасло. Кругом — чернота, и не видно ни одной звездочки, пусть самой крохотной. Только туманные силуэты ночных облаков свисали над вымершими пустыми улицами. И еще бледный полукруг луны чуть-чуть пробивался сквозь этот заслон черного мрака. Висел он как раз над серым горкомовским зданием, глядя встревоженно, как прячутся в темноте мокрые от дождя тротуары. В окнах домов ярко светились огни. Иногда там появлялись и пропадали неясные человеческие силуэты-тени.

А на полу кабины выключенного лифта, в сером горкомовском здании, в самом центре города, лежал человек. Он глядел прямо перед собой, глядел на массивную, неживую дверь. Глядел и не видел ее.

Часы от удара остановились. Циферблат погас. Цифры исчезли.

Он не знал, сколько точно секунд осталось. И не хотел знать. Времени больше не было. И не было ничего, что связывало бы его с жизнью за пределами этой кабины. Оставалось только замкнутое глухое пространство — пространство из потолка, пола и четырех стен. Еще — кейс в углу, из которого слышалось мерное, аккуратное, негромкое тикание. Все это — последнее, что оставалось в жизни, и, казалось, оно имеет для него очень важное, почти космическое значение. Вся вселенная с ее мириадами далеких звезд и галактик съежилась до размеров этого маленького лифта. И за пределами лифта больше ничего нет. Мир там заканчивается. Заканчивается жизнь.

Точнее, жизнь уже кончилась. Еще секунды, и начнется вечность. И, все-таки, что будет там? Что будет за этим порогом?..

Но человека в лифте уже ничего не интересовало. Вечность наступила, и в ней пусто. Совершенно пусто. Даже почему-то стало очень спокойно. Ничего страшного не произойдет, — плыла в подсознании тихая мысль. Тело, которое уже никому не принадлежит, сейчас будет окончательно уничтожено. Ничего страшного. Абсолютно ничего страшного…

И в этот момент ему интересно было только одно — услышит ли он взрыв?

Туапсе — Торонто — Миссиссага,

1992, 1999, 2001, 2003 гг…

Content

Бондарь Александр
БОМБА В ЛИФТЕ