Джайлс Кристиан

Викинг. Бог возмездия

Giles Kristian

God of Vengeance

Copyright © Giles Kristian 2014

© Гольдич В., Оганесова И., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

Потрясающе и захватывающе.

Конн Иггульден

Великолепное чтение, сравнимое с произведениями Бернарда Корнуэлла и Конна Иггульдена.

Historical Novels Review

***

Посвящается Филу,

Пьетро и Дрю,

вместе с которыми я греб на драккаре

Харальда Прекрасноволосого

Я знаю, что буду висеть

На древе, колеблемом ветром,

Девять долгих ночей,

Пронзенный копьем,

Одина жертва себе самому;

На том древе висеть,

Чей корень могучий

Не узреть никому.

Рунная песнь Одина

Пролог

775 год нашей эры

Авальдснес, Норвегия

В лесу царила тишина, которую нарушали лишь мужчины, медленно и осторожно шагавшие по тропе. Они не делали резких движений – головы втянуты в мощные, как у волков, плечи, глаза полуприкрыты, чтобы их не выдали белки́. И все же то и дело кто-то наступал на ветку, и та с треском ломалась; тут и там раздавался шорох сосновых иголок под ногами, – и тогда виновный безмолвно проклинал себя за неловкость, замирал, превращаясь в неподвижную скалу и пытаясь понять, не бросился ли самец лося спасаться бегством.

По крайней мере, пока животное, шкуру которого пятнали золотистые крапинки утреннего солнца, пробивавшегося сквозь ветви деревьев, находилось против ветра и не подозревало об опасности.

От группы отделились охотники – двое мужчин и мальчик. Все трое держали в руках копья, и то, что нес мальчик, было в полтора раза больше его самого, с таким толстым древком, что тот едва с ним справлялся. Впрочем, за целый день он ни разу не выпустил его из рук. К своим семи годам мальчик уже твердо знал, что в лесу, где можно встретить кабана, расставаться с копьем нельзя ни в коем случае. И уж, конечно, не когда рядом отец, а еще конунг; и не важно, как сильно побелели костяшки пальцев или как отчаянно они болят.

Наверное, им стоило подождать лучников и собак. Но правители нетерпеливы, и конунг, чья медного цвета борода топорщилась на ветру, повернулся, улыбнулся мальчику, приложив толстый палец к губам, и жестом показал его отцу, чтобы тот двинулся направо, вдоль края прогалины. Мальчик знал, что это огромная честь, и в его груди расцвела горячая гордость. Как только конунг соберется бросить копье, лось это почувствует и побежит на восток. Вот тут-то ярл Харальд и поразит его метким броском.

Мальчик замер на месте, чувствуя, как сердце отчаянно колотится в груди, и от волнения внутри у него все сжимается. Он бы скорее умер, чем стал тем, кто сейчас испугает зверя и испортит охоту.

Думая о том, что самец великолепен, мальчик одновременно старался сохранять максимальную неподвижность, как учили его братья, медленно, едва слышно вдыхая сладковатый, насыщенный запах древесной коры, сосновой смолы и мха, заползшего на нижнюю часть стволов. В окружавшем его кустарнике шевелились тени, по древней звериной тропе неподалеку пробежало какое-то животное, далеко за спиной у них отражался от деревьев лай собак, но мальчик не спускал глаз с лося, надеясь одним взглядом удержать его на месте, как будто его глаза могли превратиться в Глейпнир, выкованную гномами цепь, которая пленила могучего волка Фенрира.

Затем, пряча руку за собственным телом, конунг знаком показал мальчику, стоявшему за ним, что тот должен бросить первое копье. Мальчик моргнул и с трудом сглотнул. Они вышли на охоту еще до рассвета, это была первая достойная дичь, которую им удалось встретить, – и вот ему оказана честь сделать первый бросок. К семи годам он твердо знал еще одно: когда человек, чью шею украшает торк толщиной с твое запястье, велит бросить копье, ты не имеешь права промахнуться. Мальчик каждый день тренировался с мечом и щитом, но не учился обращаться с копьем, таким толстым, что ему едва удавалось удерживать его в руках.

Мальчик кивнул конунгу, и тот коротко кивнул в ответ. Он хотел бы посмотреть, где находится его отец, но не мог позволить себе отвлечься от мыслей о лосе.

«Перед тем, как бросить копье, мысленно представь, что оно летит прямо в цель, – говорил ему брат Сорли, которого, вне всякого сомнения, учил Зигмунд, а того – Торвард, как принято у братьев. – Ты должен увидеть, как копье проходит сквозь плоть зверя и вонзается в его сердце. И только после того, как эта картина появится перед твоим мысленным взором, делай бросок».

И мальчик, выставив вперед одну ногу и приготовившись вложить в движение силу всех своих семи лет, представил, как острие пронзает сердце лося.

Однако самец, проживший на свете гораздо больше лет, чем мальчик, неожиданно пошевелился и принюхался. Он был настоящим великаном, более семи футов, с громадной головой и рогами, расстояние между которыми превышало рост мальчика. Шерсть лося встала дыбом, он опустил великолепную голову и прижал уши. Мальчик находился совсем рядом – он мог даже разглядеть мух, вившихся около его морды, и услышать хруст, когда зубы лося вгрызались в жесткие растения.

Пора!

Мальчик сделал три быстрых шага, а на четвертом бросил копье. Оно полетело по небольшой дуге и ударило в правую заднюю ногу лося, но недостаточно сильно, чтобы пронзить плоть. Сохатый взревел, повернулся и помчался сквозь деревья в сторону отца мальчика.

Харальд издал оглушительный вопль, под стать реву лося, и бросил свое копье; наконечник сверкнул в лучах солнца, точно вспыхнула молния, но каким-то непостижимым образом лось оказался невероятно быстрым для своих размеров – копье ярла оставило алую полосу у него на шее и улетело в гущу деревьев.

– Задница Тора! – завопил Харальд, когда лось помчался прочь, не разбирая пути, ломая ветки и разбрасывая в стороны хвою, и скрылся в чаще леса.

Однако конунг, положив руки на колени и воткнув свое копье в землю рядом, оглушительно хохотал, и его смех отражался от деревьев.

– Что тут смешного? – крикнул отец мальчика, чье лицо под золотистой бородой покраснело от ярости: он промахнулся, что было само по себе плохо, а теперь еще его хозяин смеялся над ним.

Продолжая хохотать, конунг выпрямился, подошел к мальчику и обнял его за плечи. Тот сразу же выпрямил спину и выпятил грудь, попытавшись за одно короткое мгновение стать старше на год.

– Твой мальчишка, Харальд! – сказал конунг. – Клянусь богами, у него талант, он отлично бросает копье. Можешь не сомневаться, гордый лось обделался, когда увидел лицо малыша Сигурда.

Мальчик не мог понять, смеется над ним правитель или хвалит, и попытался улыбнуться, но почувствовал, что у него ничего не получается. И тут его отец тоже рассмеялся, и громоподобный хохот двух мужчин напомнил мальчику грохот морского прибоя.

– Не хотел бы я быть твоим врагом, малыш! – сказал конунг и с такой силой стукнул мальчика по плечу, что у того на мгновение помутилось в голове.

Однако он продолжал размышлять про самца лося и о том, что не сумел его убить. И в конце концов дал себе слово, что в следующий раз пронзит копьем плоть зверя. В следующий раз он будет сильнее.

– Не знаю, как ты, Харальд, но меня мучает жажда, – заявил конунг, вытаскивая копье из земли.

– Я постоянно страдаю от жажды, – ответил ярл, когда под оглушительный лай собак, почувствовавших запах лося, к ним начали подходить остальные члены отряда, старавшиеся поскорее оказаться рядом со своими лордами.

Сигурд поднял копье, и Харальд показал на его наконечник.

– Видишь кровь, малыш? – спросил он. – Это был хороший бросок. Лучше моего.

После этого они повернули на север, чтобы вернуться в дом конунга Горма, где их ждала медовуха.

И теперь копье больше не казалось мальчику таким тяжелым, как прежде.

Глава 1

785 год нашей эры

Скуденесхавн, Норвегия

Ярл пробежался пальцами по хрящикам и белым костям, лежавшим на тарелке перед ним, потом поднял блестящую от жира руку к кольцам из переплетенного серебра, украшавшим его левое предплечье, и втер жир в кожу под металлом. В его бороде начала расцветать улыбка, которая стала еще шире, когда одно из колец сдвинулось настолько, что он сумел подсунуть толстый указательный палец под головы оскалившихся зверей, около года или даже больше замыкавших круг.

– Это тому, кто сумеет сбить Улафа с ног! – проревел он, стащил кольцо с руки, поднял его вверх – от него отразился мерцающий свет масляных ламп – и со стуком положил рядом со своей деревянной тарелкой. В ответ раздался оглушительный грохот ладоней по сосновым доскам стола.

– Пора нам обновить истории Хагала. Он вот уже несколько лет рассказывает нам одно и то же – и думает, что, просто изменив имена, может нас дурачить!

Все, кроме Хагала Песнь Ворона, который стал малиновым под своей аккуратной бородой и принялся не слишком рьяно защищаться, дружно рассмеялись.

– Он думает, мы не понимаем, что он раз за разом преподносит нам одни и те же объедки, – проревел Харальд, и огромная серебряная брошь у него на правом плече, удерживавшая плащ, сверкнула в свете факелов. – Но вот чего он не знает, так это что когда он пердит ртом, мы мирно спим.

Собравшиеся за столом поддержали его дружными криками и принялись стучать ладонями по скамье, а бедный скальд ударил по воздуху рукой и поднес к губам рог.

– Постарайся не сломать кому-нибудь шею, Улаф! – предупредил его Харальд, подняв вверх блестящий от жира палец и нахмурив брови.

Не поворачиваясь, чтобы посмотреть, готов ли кто-то бросить вызов – потому что таковые всегда имелись, – Улаф пожал широкими плечами и встал со скамьи, стряхивая крошки хлеба с рубахи, туго обтянувшей похожую на бочку грудь. Затем поднес рог с вином к толстым губам и осушил его до дна под громкие вопли и громоподобный стук ладоней по столу, от которого содрогнулись деревянные стены жилища ярла.

– Не спеши, Улаф! Тебе придется много лет жить с унижением, которое тебя сейчас ждет, – сказал Сорли, ухмыляясь друзьям, которые подняли рога с медом, приветствуя его похвальбу.

Мужчины и женщины сбились в дальних углах; собаки принялись рычать, сражаясь за объедки.

– Ха! – вскричал Улаф, перевернул рог над головой, показывая, что тот пуст, и тут же швырнул его темноволосой рабыне, которая, явно проделывая этот трюк не один раз, ловко его поймала.

– Очень скоро твоими друзьями станут мыши и собаки, старик, – сказал Сорли, который принялся разбрасывать ногой свежий камыш на полу и чуть не потерял равновесия. – Запомни, что сейчас произойдет, Песнь Ворона! – крикнул он скальду, скривившему губы.

Сигурд поднес собственный рог к губам и пробормотал в него проклятье. Его друг Свейн, сидевший рядом, молча покачал головой, и его толстые рыжие косы разлетелись в стороны, точно веревки на парусах.

– Твой брат спятил, – заявил он и ухмыльнулся. – Но мы отлично повеселимся.

Сигурд неохотно кивнул. У него было совсем неподходящее настроение для шуток, и все вокруг это знали. Однако он останется и будет смотреть, как его старший брат начнет выкрикивать похвальбы, частенько наполнявшие зал, точно пар от дыхания – небо.

– Тебе следует отвернуться, мальчик, – рявкнул Сорли, обращаясь к Хареку, который выделялся среди седых, громко вопящих мужчин своим безбородым лицом, но еще больше волосами, белыми, словно пена эля и гладкими, как у девушки. – Я не хочу, чтобы ты видел, как твой старый отец плюхнется на задницу на глазах у своих друзей.

Сорли нахмурился и запустил руку в густые, золотого цвета волосы, из-за которых, когда он распускал их, как сейчас, его называли Бальдр – все мужчины и женщины считали, будто он похож на самого красивого из богов. Однако Бальдр, сын Одина, славился еще и мудростью, и тут, по мнению Сигурда, сходство между ними заканчивалось.

Харек вместо того, чтобы отвернуться, кивнул и, мягко улыбнувшись, взглянул на мать, которая держала на руках его новорожденного брата; и из одеяла, точно пучки травы, торчали белые, как у самого Харека, волосы. Их мать закатила глаза, покачала головой и снова стала что-то шептать на ухо маленькому Эрику.

– Я готов, мальчик, – сказал Улаф, расталкивая мужчин, собравшихся в центре медового зала, чтобы понаблюдать за схваткой. – И никаких слез, на тебя смотрят твои отец и братья.

Улаф подмигнул Сигурду, и тот, не удержавшись, улыбнулся самому близкому другу своего отца, его брату по оружию.

«Как странно, – подумал Сигурд, забираясь на скамью, чтобы лучше все видеть, – я хочу, чтобы Улаф уложил хвастуна Сорли на тростник на полу – и одновременно, чтобы брат показал себя с лучшей стороны, может, даже удивил всех, победив Улафа».

– Не опозорь нас, братишка, – выкрикнул Торвард, подняв рог с медом, однако его волчья ухмылка не смогла скрыть серьезности слов.

Будучи старшим из братьев, Торвард относился к семейной чести гораздо серьезнее, чем любой из них, разве что за исключением отца, и Сигурд не сомневался, что, если Улаф одержит слишком быструю и легкую победу, Торвард посчитает, что его долг – бросить Улафу вызов, дабы спасти остатки семейной гордости.

– Эй, Асгот! – взревел Слагфид, и его голос прокатился по залу, точно раскаты грома, заглушив все остальные звуки. – Кто одержит победу? Что говорят твои руны?

Однако годи проигнорировал первого бойца ярла Харальда, который, возможно, единственный из присутствующих, кроме самого Харальда, позволял себе обращаться к нему подобным образом, и сидел справа от находившегося на возвышении ярла, точно черная туча, грозившая вот-вот пролиться дождем.

– Ты и Асгот – сегодня дерьмовая компания, – сказал Сигурду Свейн.

Он взял гребень из оленьего рога, висевший у него на шее, и провел зубцами по намеку на рыжую бороду, которой невероятно гордился. Сколько раз за свои семнадцать лет Сигурд слышал, как его друг хвалился родством с самим богом грома Тором?

– Неужели мешок с костями в руках нашего годи делает тебя таким же мрачным, какими бывают женщины во время плавания по кровавой реке?

Зал огласил оглушительный рев, когда Улаф и Сорли налетели друг на друга, точно самцы оленей во время брачных игр.

– Ты же прекрасно знаешь, что это не так, – ответил Сигурд.

Сорли высвободился из хватки Улафа и поднял кулак, но промахнулся, и все дружно взвыли, когда Улаф оглянулся и спросил, видели ли они, что произошло.

– У нас тоже будет возможность себя показать, – сказал Свейн. – Наш старик конунг Бифлинди позаботится о том, чтобы таких боев было больше, чем волос на мошонке Тора.

Улаф врезал кулаком в висок Сорли, и того отбросило назад, но он устоял на ногах.

– У нас с тобой будет полно времени, чтобы прославиться, – добавил Свейн и хитро улыбнулся, намекая на «мечи» у них в штанах.

– Но не завтра, – заметил Сигурд с горечью, которая грызла его, словно ржавчина железный шлем.

Он учился владеть мечом, топором и щитом с тех самых пор, как смог удерживать их в руках, однако ему придется остаться дома, в то время как три его брата и отец отправятся в сражение.

– Давай выпьем! – сказал Свейн, с такой силой стукнув своим рогом по рогу Сигурда, что мед перелился через край и на плечо его соседа, которого так поглотила схватка, что он ничего не заметил.

«Впрочем, он вряд ли стал бы связываться со Свейном», – подумал Сигурд, потому что уже сейчас его друг был сложен, как тролль.

А еще через несколько лет он превратится в великана с рыжей бородой, возможно, даже станет крупнее своего отца, Стирбьёрна, который сидел в противоположном конце зала. Его борода промокла от меда, на коленях пристроилась шлюха, и он не обращал ни малейшего внимания на схватку.

Сигурд выпил.

– Так-то лучше, – сказал Свейн.

Он вытер губы тыльной стороной ладони и так громко рыгнул, что на глаза Сигурда чудом не навернулись слезы. В этот момент Улаф поднырнул под ведущую руку Сорли, врезался левым плечом ему в грудь, ухватился за предплечье обеими руками и отжал назад кисть своего молодого соперника, которому пришлось упасть на колени, чтобы избежать перелома.

Беспомощный Сорли выкрикнул ругательство, а Улаф, который крепко его держал, вытянул вперед руку и широко зевнул.

– Проклятье! – вскричал стоявший в открытых дверях Аги, который затягивал ремень на громадном брюхе после визита в отхожее место. – Я все пропустил!

– Да не особо, – ответил кто-то из зрителей.

– Еще желающие есть? – спросил Улаф, обводя взглядом собравшихся, точно кузнец, который шевелит угли клещами.

Несколько человек отозвалось на его призыв, парочка выступила вперед, – но когда они увидели, что Торвард пробивается сквозь толпу, отошли назад, демонстрируя уважение, и не только потому, что он был сыном ярла.

– Я сражусь с тобой, дядя! – услышал собственный голос Сигурд, и кое-кто в зале рассмеялся. – И если я одержу победу, то получу завтра место на «Рейнене».

Его слова вывели Улафа из равновесия гораздо больше, чем чьи-либо, произнесенные в «Дубовом шлеме», и он посмотрел на своего ярла, однако Харальд не сводил с Сигурда сердитого взгляда. А вот скальд Хагал совсем не хмурился. Вызов Сигурда вырвал его из мрачного настроения, точно рыбу из темных морских глубин, и он взобрался на скамью, чтобы ничего не пропустить, пролив по дороге часть меда из рога.

– Сядь, мальчик! – крикнул Харальд Сигурду, взмахнув рукой с унизанными серебряными кольцами пальцами. – Я уже стал свидетелем того, как одного из моих сыновей выставили дураком, причем без малейших усилий. Я не допущу, чтобы ты тоже оказался на коленях.

– Пусть дерется! – выкрикнул кто-то.

– Я видел, как они со Свейном тренировались с копьями, он хороший боец, – добавил кто-то другой из толпы.

Улаф почесал бороду, похожую на воронье гнездо, и посмотрел на ярла Харальда.

– Я не причиню ему вреда, – сказал он. – Если малец, конечно, не станет меня щекотать. – Он широко улыбнулся Сигурду и пояснил: – Не выношу щекотки.

– Пусть попытается, отец, – вмешался Зигмунд, другой брат Сигурда, который стоял на скамье возле очага, обнимая двух красивых рабынь. И, когда он заговорил, белые зубы сверкнули в зарослях его золотистой бороды. – Если он сможет побить Улафа, значит, будет полезен во время завтрашнего похода.

Сигурд благодарно ему кивнул, и брат кивнул в ответ.

– Нет, Сигурд, – сказал Торвард, красивое лицо которого, казалось, высечено из гранита. – Продолжай страдать и дальше, это мой поединок.

«И не позорь всех нас», – услышал Сигурд в его словах.

Внутри у него пылал обжигающий огонь, и он чувствовал, что все на него смотрят – даже Вар и Вогг, две гончих его отца, уставились своими красными глазами. Он много раз просил у отца разрешения занять место в «стене щитов»[1], но в первый – в присутствии его друзей и мужчин деревни, способных держать в руках оружие. С такой же неизбежной уверенностью, с которой якорь погружается в морское дно, Сигурд знал, что если отец ему откажет, его унижение будет полным. Возможно, Харальд тоже это понимал – или посчитал, что младший сын должен получить полезный урок о том, что значит быть взрослым мужчиной; так или иначе, ярл кивнул, и для Сигурда его решение было слаще самого сладкого меда, какой ему довелось испробовать. Торвард выругался, пожал могучими плечами и, качая головой, отступил, показывая, что отказывается от поединка.

Свейн постучал пальцем по собственной голове и заявил:

– Ты спятил, Сигурд. Улаф потерпел поражение только один раз, и то когда перебрал меда и уснул прямо на ногах еще до того, как поединок начался.

– Это может случиться еще раз, – ответил Сигурд.

– И Асгот может вытащить хорошие предзнаменования из задницы быка, – возразил его друг.

Сигурд поджал губы, словно признавая, что оба предположения маловероятны.

– Ладно, иди, повеселись, – сказал Свейн и рубанул по воздуху громадной рукой. – Я буду неподалеку, чтобы помочь соскрести тебя с пола, когда все закончится.

Сигурд осушил свой рог с медом и протянул его другу, который что-то тихо пробормотал, затем повернулся и вышел на место, где его старший, более сильный и опытный брат всего несколько мгновений назад потерпел поражение.

– Ты там помягче с Улафом! – крикнул Зигмунд, перекрывая гул голосов. – В его годах трудно подниматься с пола, а нам завтра предстоит сражение.

Его слова были встречены громоподобным стуком ладоней по столам и оглушительным хохотом, подобным шуму волн, набегающих на берег, хотя все знали, что Улаф силен как бык и является могучим бойцом в самом расцвете сил. Сам Улаф не опустился до ответа. Вместо этого он подошел к Сигурду так близко, что тот уловил в его дыхании аромат меда и увидел свиной жир в бороде.

– Ты уверен, что хочешь это сделать, парень? – спросил он очень тихо, одновременно широко улыбаясь зрителям, и Сигурд приподнял одну бровь.

– Я сказал ей, что заставлю тебя скулить, как побитая собака, – заявил он, и у Улафа от удивления широко раскрылись глаза.

– Кому сказал? – Его улыбка почти спряталась в зарослях бороды.

– Ей, – ответил Сигурд и кивком показал в сторону двери «Дубового шлема».

Когда Улаф обернулся, Сигурд лягнул его по яйцам. Глаза Улафа вылезли из орбит, как у рыбы, которую вытащили из воды, и он упал, прижимая руки к паху, сначала на колени, потом на бок. Сигурд мгновение постоял, не сводя с него глаз, в то время, как все вокруг возмущались, смеялись и называли Сигурда новым первым бойцом «Дубового шлема». Они подняли такой шум, что Сигурд не слышал стонов Улафа, хотя видел, что у того открыт рот.

И неожиданно посреди этого буйства Сигурд вспомнил историю героя Беовульфа, которую так любили рассказывать скальды у очага «Дубового шлема». Так же неизбежно, как крики веселящихся в пиршественном зале конунга Хротгара, привлекли чудовище Гренделя, с наступлением рассвета на Скуденесхавн опустится тень, несмотря на то, что мужчины, пирующие сегодня вечером, пили, ели и устраивали бои так, будто им предстояло жить вечно. Сигурд окинул взглядом зал, встретился глазами с Торвардом, и тот едва заметно кивнул – высшая похвала, на которую он мог рассчитывать.

– Отец, кольцо? – выкрикнул Зигмунд, перекрывая вопли собравшихся. – Мой младший брат заслужил награду.

– Да, отдай парню приз! – поддержал его Орн Клювонос. – Он сумел свалить дядюшку с ног, а это стоит кольца… даже больше, чем кольца.

Харальд покачал головой и с силой положил большую руку на кольцо для предплечья, лежавшее перед ним.

– Только не за такое. Парень должен научиться уважению.

Все дружно с ним согласились, но Зигмунд принялся громко возмущаться, размахивая рогом для меда. Сигурд, не обращая ни на кого внимания, протянул руку, чтобы помочь Улафу подняться. Однако тот прорычал непристойное ругательство, и Сигурд, пожав плечами, отвернулся, собираясь вернуться к своей скамье, где его ждал Свейн с двумя рогами, наполненными до краев медом, и такой широкой улыбкой, что она могла бы бросить вызов дверям в медовый зал.

– Ты испортил ему все веселье, – заявил Свейн. – Сегодня Улафу будет не до шлюх.

– Зато его жена поблагодарит тебя за то, что ей, наконец, удастся выспаться, – с набитым хлебом ртом проговорил их приятель Аслак. – Если Улаф не потратит всю ночь на то, чтобы отыскать свои яйца в камыше на полу.

– В этом не было чести, Сигурд, – сказал Виги, нахмурив брови и глядя на него с неодобрением. – Вы, молокососы, своим неуважением смеетесь над богами. – Он покачал головой. – Будучи сыном ярла, ты должен знать, как следует себя вести.

Свейн и Аслак понимали, что не стоит злить старика, и замолчали, однако Сигурд не отвел глаз.

– Я знаю, как одержать победу, – сказал он. – Для Одина только это имеет значение.

Старый воин снова покачал головой и вернулся к своей тарелке, а Свейн, Аслак и Сигурд обменялись взглядами, столь характерными для молодых людей, которые прислушиваются к тому, что им говорят старшие, не больше, чем камни обращают внимание на обтекающую их воду реки.

В зале по-прежнему не стихал шум, когда мужчина по имени Альфгейр помог Улафу подняться. Слагфид, покачиваясь, вышел в круг и предложил тому, кто достаточно пьян, чтобы принять его вызов, попытаться с ним справиться. А над закопченным дымом домом, построенным из дуба и сосны, в ночном небе летали валькирии, и их присутствие чувствовали немало повидавшие на своем веку пьяные хвастуны, хотя никто из них не говорил об этом вслух. Завтра их ждало сражение. Драккар против драккара в проливе Кармсунд. Красная война.

***

Сигурд чувствовал, как ярость, точно атакующая змея, сворачивается у него внутри тугим клубком, но постарался прогнать ее, чтобы не привлекать всеобщего внимания к ссоре. Он спустился в гавань – назначенное место встречи, – одевшись, как подобало для войны, в толстый шерстяной плащ, доходивший до середины бедра и закрепленный ремнем на поясе, шерстяных штанах и ножных латах из полосок металла, скрепленных кожей, подаренных ему воином, которому накануне он врезал по яйцам. У него не было собственного меча – отец сказал, что он должен заслужить право на оружие, – но он взял копье, которое в любом случае лучше подходило ему для сражения на борту корабля.

Впрочем, сейчас он вряд ли смог бы его использовать.

– Я бросил вызов, и все, кто находился под этой крышей, слышали мое условие, отец, – сказал он, чувствуя, что ярость вот-вот его поглотит. – Разве я не одержал победу?

Ярл приподнял одну бровь.

– Причем исключительно благородную. – Он издал гортанный звук, пророкотавший глубоко в горле. – Тебе повезло, что Улаф не содрал с тебя заживо кожу и не отделал твоими собственными костями, – сказал он, взглянув на богатыря, который бросил на Сигурда сочувственный взгляд, продолжая завязывать ремни шлема в своей густой бороде.

– Значит, ты не собираешься сдержать свое обещание? Забьешься в лисью нору, да? – осмелился спросить Сигурд.

– Осторожнее, мальчик, – прорычал Харальд.

Хагал Песнь Ворона, который вел за уздечку пони, собираясь тоже покинуть Скуденесхавн, остановился посмотреть, что происходит.

Ярл, стоявший на причале, был похож на бога войны; алый свет восхода, падая на черную воду, точно пролитая кровь, сиял на металлических кольцах его бриньи.

– Кроме того, что скажет твоя мать?

Он кивнул, и Сигурд повернулся к Гримхильде, стоявшей на покрытых мхом камнях с его младшей сестрой Руной и остальными женщинами, на лицах которых застыло гораздо более жесткое выражение, чем у мужчин, готовившихся к сражению.

«Даже боги войны боятся своих жен», – мрачно подумал Сигурд.

– Она уже и так прожужжала мне все уши из-за того, что я беру с собой троих сыновей в одно сражение, – продолжал Харальд. – Если я возьму еще и тебя, то, что ты сделал с Улафом, покажется мне поцелуем в щеку. – Он нахмурился. – Погляди! Ее глаза впиваются в нас, точно кошачьи когти.

– Ветер благоприятный, Харальд, и люди готовы, – крикнул Улаф, стоявший на причале возле носа «Рейнена».

Ярл поднял руку и кивнул, затем прикрикнул на рабов, чтобы те погрузили все копья, которые они смогут унести из «Дубового шлема», на два драккара длиной семьдесят пять футов и более короткий корабль с тринадцатью парами весел. «Рейнен», «Северный олень», широкий и быстрый, достойный бороздить морские пути так же, как северный олень горы к востоку от Кармёя, был самым лучшим кораблем Харальда, и это имя, по всеобщему мнению, очень ему подходило. Сигурд часто представлял, как будет стоять на палубе «Рейнена», рядом с другими воинами, готовый к сражению.

– Я буду осторожен, отец, – сказал он, зная, что это все равно что плевать во время ливня.

– Ха! – Харальд едва сдержал улыбку. – Ни один из моих сыновей не знает, что это такое. – Затем добавил уже громче, чтобы его услышала Гримхильда: – Как твой ярл, я принял решение не брать тебя с нами. Как твой отец, принял решение не брать тебя с нами. Мне больше нечего сказать.

– Не волнуйся, братишка, – сказал Зигмунд, который подошел к ним и хлопнул Сигурда по плечу. Он заплел волосы в косы, приготовившись к сражению, шлем держал под мышкой, и один из немногих надел кольчугу. – Я постараюсь оставить в живых парочку сукиных сынов, чтобы ты смог их прикончить, когда наша мать, наконец, разрешит тебе покинуть гнездо, – сказал он, улыбаясь, и помахал рукой Гримхильде и Руне. – Сегодня вечером мы наберемся как следует.

Однако Сигурд смотрел на первого бойца ярла, Слагфида, который нес пару громадных оленьих рогов. Когда корабль отойдет от берега и окажется во фьорде, достаточно далеко от Скуденесхавна, чтобы не огорчить духов земли, они закрепят голову оскалившегося зверя на носу, и Слагфид установит рога по обе стороны от его глаз. Поскольку сегодня ему предстояло сражаться на носу, Слагфиду выпала честь вставить рога в железные гнезда. Приготовившись таким образом к бою, «Рейнен» и Слагфид вселят страх в сердца врага.

Сигурд почувствовал, как сильная рука сжала его плечо, повернулся и встретился глазами с отцом.

– Твое время еще придет, Сигурд, – сказал Харальд. – Воин должен воспитывать в себе терпение так же, как он осваивает мастерство владения мечом и щитом.

– Я могу оказаться вам полезен, отец, если что-то пойдет не так, – проговорил Сигурд, крепко сжимая в руках копье и не теряя надежды, что ярл изменит решение. – Асгот сказал, что тебе не следует сегодня сражаться, он видел дурные предзнаменования. Еще одно копье будет не лишним.

– Старый ворон постоянно твердит о плохих предзнаменованиях, – заявил Харальд. – Если б я прислушивался к тому, что он бормочет, бросая свои руны, то целыми днями сидел бы дома.

Ярл повернулся к воинам, стоявшим на причале и разбросанных вокруг него камнях, и тем, кто уже успел занять места на борту «Рейнена», второго драккара Харальда «Морской орел» и коротком карви, получившем имя «Олененок». Все держали в руках щиты, копья и топоры, кое у кого на головах были шлемы, но у большинства – кожаные шапочки, а у некоторых меховые шапки, исключительно защиты ради, однако очень скоро они начнут отчаянно в них потеть.

– Воины Скуденесхавна!

Мужчины, собравшиеся на берегу, не могли не услышать пронесшийся над спокойной водой гавани и накрывший скалы, точно прилив, голос Харальда, как не могли не видеть боевой топор в руках приближающегося убийцы.

– Нас призвал в сражение конунг Горм, которому мы принесли клятву верности и чей высокий трон обещали защищать. Землям Бифлинди на востоке угрожает ярл Рандвер, и нашему конунгу это не нравится. – В густой бороде Харальда сверкнули зубы. – Пес Рандвер сорвался с поводка, и его аппетиты стали ненасытными. Сегодня мы его выпорем!

Мужчины вокруг него принялись громко кричать, поддерживая своего ярла, а те, что держали в руках копья, застучали древками по щитам, и этот звук походил на эхо прозвища конунга Горма – Бифлинди, что означало «Потрясающий Щитом». Даже скальд Хагал, казалось, воспарил, точно орел, на крыльях теплого ветра, несмотря на насмешки ярла, звучавшие накануне вечером в медовом зале.

– Благодаря воинам конунга и крестьянам, которых он соберет, мы получим численное преимущество. – Харальд сплюнул на гладкую поверхность причала. – Но вам не следует недооценивать ярла Рандвера. Он из тех, кто дождется момента, когда вы отвернетесь, и укусит вас за задницу. Кроме того, вам, как и мне, хорошо известно, что крестьяне имеют обыкновение сбегать на свои фермы, как только брошено первое копье.

– Вот почему Бифлинди решил сразиться с Рандвером на море! – прорычал стоявший на носу «Рейнена» Слагфид. – Вонючим крестьянам не удастся сбежать с корабля.

Все дружно приветствовали выбранного Харальдом воина, которому предстояло сражаться на носу корабля. Слагфид не отличался остроумием и редко шутил. В этот момент Сигурду сильнее, чем прежде, хотелось находиться рядом с ними, быть братом-мечником, а не младшим сыном ярла, который должен остаться дома с женщинами, мальчишками и стариками.

– Вы видите моего сына Сигурда, – вскричал Харальд. – Сам отважный Тюр не больше него хотел бы отправиться сегодня вместе с нами в бой! – Харальд обнял могучей рукой Сигурда и прижал его к груди и гладко отполированным кольцам бриньи. – Я счастлив, что все мои сыновья – настоящие волки и жаждут крови наших врагов.

Сигурд уловил запах меда в дыхании отца. Мужчине необходимо выпить меда или эля перед сражением, так однажды сказал ему Улаф, иначе мысли о клинках, вонзающихся в плоть, сведут его с ума. Ярл отпустил сына и посмотрел на Асгота, поносившего шестерых рабов, которые тащили к воде быка на поводу. Годи был одет в звериные шкуры, в длинные седые волосы он вплел кости, и некоторые из женщин, оказавшихся рядом, сильнее прижали к себе детей, как будто боялись, что Асгот украдет их для какой-то темной цели.

– Наш общий отец Один тоже жаждет крови! – выкрикнул Харальд. – И мы дадим ему напиться!

Все смотрели на годи и его быка, жалобно мычавшего то ли потому, что он почуял запах моря, которого боялся, то ли потому – это скорее всего, – что видел острый нож в руке хозяина, и ему хватило ума сообразить, что его ждет.

Асгот поднял нож в похожей на когтистую лапу руке, указывая острием в небо.

– Один, прими эту жертву. Покажи нам свое благоволение, и мы вместе окрасим море в алый цвет, пролив в его воды кровь предателя.

С этими словами он встал за спиной одного из рабов, державших повод быка, прикрыл рукой лицо юноши, оттянул назад его голову и перерезал ему горло – во все стороны полетели алые брызги крови.

Женщины вскрикнули, когда раб упал на колени, прижимая руки к жуткой ране, из которой фонтаном била кровь, а воины принялись стучать копьями и мечами по щитам под громкий рев быка, почуявшего запах крови.

– Он был хорошим рабом, – громко сказал Зигмунд.

Мужчины вокруг него скандировали «Один», а молодой раб с широко раскрытыми глазами лежал на камнях и истекал кровью.

– Ты прав, – не стал спорить ярл Харальд, – но предзнаменования были дурными. И сегодня я предпочитаю заручиться поддержкой Одина и лишиться одного раба. Оставь животное, Асгот, – крикнул он, а затем повернулся к Сигурду: – Проследи, чтобы его убили по всем правилам, Сигурд. Мы съедим его во время пира в честь нашей победы.

– Хорошо, отец, – ответил тот, наблюдая за тем, как годи тащит мертвого раба к морю, оставляя кровавые следы на камнях.

Асгот бросил тело с разбросанными в стороны конечностями и бескровным лицом, уставившимся в небо, в набежавшие волны. Глаза мертвого были широко раскрыты, как будто он не мог справиться с удивлением от того, что умер. Асгот посмотрел на Харальда и Сигурда и провел окровавленной рукой по заплетенной в косы бороде, от чего стал выглядеть еще более диким.

– Перед сражением не следует забывать и про Ньёрда, – сказал он.

Харальд кивнул и надел свой шлем, настоящее произведение искусства, которому мог бы позавидовать сам конунг. Он был выкован из великолепной стали, с многочисленными серебряными пластинами и высоким бронзовым гребнем, спускавшимся до головы ворона, чей клюв разделял две густые бронзовые брови. Под ними находились наглазники и предличники. Когда Харальд надевал этот шлем, он становился похож на аса, сошедшего на землю из Асгарда, и Сигурд подумал, что никогда не видел ничего прекраснее.

– Тот, кто стоит сегодня рядом со мной, чтобы накормить волка и ворона, – мой брат! – выкрикнул ярл.

– Харальд! – проревел Улаф. – Харальд!

Более ста воинов подхватили его клич, громкие голоса наполнили новый день и понеслись к богам, точно призыв Гьяллархорна, возвещающего начало Рагнарёка, последней битвы. Сигурд почувствовал, как все его существо наполняет восторг сродни ветру, надувшему паруса.

– Удачи тебе, брат, – сказал Сигурд Зигмунду, который в этот момент закреплял ремень шлема под подбородком, заросшим золотистой бородой.

– Сегодня вечером я расскажу тебе о сражении, братишка, – ухмыльнувшись, ответил тот и повернулся, чтобы присоединиться к тем, кто поднимался на борт «Рейнена», «Морского Орла» и «Олененка».

Харальд и пятеро его лучших воинов заняли позиции на носу корабля, остальные уселись на свои сундучки, служившие гребными скамьями, и им тут же стали передавать дубовые весла, находившиеся до этого в специальных стойках. Причальные канаты были отвязаны, и по команде рулевого «Рейнена», Торальда, те, кто сидел у левого борта, начали отталкиваться от причала веслами.

Жены и дочери подошли поближе к воде, и зазвучал нестройный гул голосов, выкрикивавших слова прощания, пожелания удачи и просьбы быть осторожными; мужчины бормотали что-то в ответ, махали руками или просто кивали, недовольные тем, что их выделяют из числа остальных воинов.

Прошло ровно столько времени, сколько требуется, чтобы наточить нож, когда все три корабля оказались в глубоких водах и направились на восток, в сторону фьорда Скьюде и встающего солнца; весла равномерно поднимались и опускались, потому что ветра для парусов практически не было. Кроме того, Харальд считал, что перед сражением полезно занять людей делом.

Некоторое время жители Скуденесхавна наблюдали, как они исчезают из вида; многие прикасались к молоту Тора и другим амулетам и талисманам, висевшим на шеях, шепотом обращаясь к богам с просьбой вернуть домой их сыновей, мужей и отцов в целости и сохранности.

– Я с тобой, Сигурд, – сказала его сестра, оказавшаяся рядом с ним.

Сигурд стоял на причале, не сводя глаз с «Рейнена», как будто одного усилия воли хватило бы, чтобы его тело, подобно ворону, пронеслось над морем и опустилось на палубу, и тогда он смог бы встать рядом с братьями – Торвардом, Сорли и Зигмундом.

– Ты меня слышал, брат? Я иду с тобой. Хочу посмотреть, – сказала Руна.

Сигурд кивнул и повернулся к Свейну.

– Нам нужно поспешить; вдруг все закончится до того, как мы туда доберемся?

Свейн покачал головой.

– Я сказал Торварду, чтобы он не убивал жабьих задниц до тех пор, пока мы не найдем подходящее место, чтобы это увидеть.

Они услышали громкий свист и, повернувшись, увидели Аслака, стоявшего в высокой траве на уступе, нависшем над гаванью. По просьбе Сигурда он привел небольших лошадок для них и еще одну лишнюю.

– Я сказала ему, что пойду с вами, – объяснила Руна прежде, чем Сигурд успел задать вопрос.

– Я и не сомневался, что так будет, – заметил Свейн, улыбаясь.

Сигурд тоже мог бы догадаться, но он не знал, следует ли его младшей сестре наблюдать за сражением. Ей было четырнадцать, и он считал, что она еще маленькая, чтобы смотреть на такие вещи. Сигурд уже собрался сказать ей это, когда их мать, шедшая среди женщин, покидавших пристань, позвала Руну, чтобы та пошла с ней в деревню.

Гримхильда, родившая пятерых детей, причем четверо из них были мальчиками, по-прежнему оставалась невероятно красивой и притягивала взгляды мужчин, однако сейчас ее лицо окаменело от беспокойства за мужа и сыновей, отправившихся сражаться по зову конунга.

– Руна! – снова позвала она. – Идем, девочка! Нам нужно многое приготовить к возвращению мужчин.

– Я хочу пойти с Сигурдом, – крикнула в ответ Руна.

Ее золотые волосы были заплетены в длинные косы, и Сигурд знал, что она с удовольствием демонстрирует их всему миру, пока еще есть такая возможность. Через год сестра достигнет брачного возраста, и ей придется прикрывать свои шелковые локоны. Однако, несмотря на то, что ей было еще рано выходить замуж, мужчины поглядывали на нее, как на украшение из серебра.

– Ты пойдешь домой, девочка! – сказала Гримхильда, покраснев от нахальства дочери.

– Разреши ей, мама, – вмешался Сигурд, неожиданно решив, что Руна должна пойти с ними; ему надоело выслушивать указания, что ему делать. – Мы за ней присмотрим.

Гримхильда нахмурилась, и Сигурд повернулся к сестре.

– Просто не останавливайся, – прошипел он. – Она не станет устраивать скандал в присутствии подруг.

– У нас полно работы, – запротестовала Гримхильда, но Сигурд, который винил мать за то, что находился сейчас не на борту «Рейнена», увидел возможность бросить ей вызов и взял Руну за руку.

Ему не было необходимости оглядываться, чтобы увидеть гнев на лице матери, хотя она хранила молчание. Он знал, что это жалкая дерзость, за которую отец отвесил бы ему подзатыльник, будь он тут, и ему стало стыдно, когда они начали взбираться по усеянной ракушками тропинке к Аслаку и поджидавшим их лошадям.

– Спасибо, – сказала Руна, но Сигурд промолчал в ответ.

Сейчас его мысли были заняты другими вещами. Он кивнул Аслаку, и они повернули на север, в сторону прибрежной тропы, ведущей вверх, к Копервику и расположенному за ним Авальдснесу. Они найдут местечко между двумя деревнями, откуда смогут наблюдать за тем, как сойдутся два флота – конунга Горма Потрясающего Щитом и мятежного ярла Рандвера. Мужчины со щитами в руках начнут забрасывать на корабли веревки и кошки, чтобы начать сражение и нести смерть.

Глава 2

К тому времени, когда они добрались до подходящего места, их лица и бока лошадей покрылись потом. Солнце прошло свой путь у них над головами и теперь сияло на западе, точно золотой щит, висящий под остроконечной крышей Вальхаллы, чертога Одина для павших в бою, и Аслак сказал, что сегодня хороший день для сражения.

– Только не когда в небе полно стрел, – ответил Сигурд, представивший, как из солнечного сияния вылетает стрела и вонзается воину в глаз, и поморщился.

– Нужно просто держать щит над опущенной головой, – заявил Свейн, и Руна спросила, грустно улыбнувшись, где он этому научился – может, в битвах, в которых принимал участие?

Однако погасить энтузиазм Свейна было не так просто, особенно когда он рассуждал о сражениях, и он улыбнулся всем троим.

– Ты обязательно узнаешь, когда я займу свое место в скьялдборге, Руна, – заявил он; все знали, что он мечтает о «стене щитов». – Скальды будут слагать об этом песни целый год. – Он подергал свою жидкую бородку. – А щеки женщин будут краснее этой бороды всякий раз, когда я окажусь рядом.

– Кстати, о скальдах: я думал, Хагал будет здесь, – сказал Аслак. – Обычно он не пропускает сражений.

– Даже боги знают, что ему пора вплести новые нити в свои песни, – кивнув, согласился Свейн.

– Зачем ему видеть все собственными глазами, если он может сочинять, сидя в тепле и уютных объятиях какой-нибудь шлюхи? – добавил Сигурд.

Однако он понимал, что Аслак прав: скальд старался не упускать возможности увидеть собственными глазами сюжет для новой саги, которую потом сможет продавать в сотнях таверн по всей стране.

Они проехали пятнадцать или около того рёстов, стараясь нигде не задерживаться и подгоняя своих лошадок, и никто из тех, по чьим землям они скакали, не задавал вопросов; некоторые предлагали эль и еду, а один карл принес ведро воды для лошадей. Все знали, кто такой Сигурд, особенно когда Свейн им про это напоминал. Они уважали ярла Харальда и были готовы сделать все, что могли, чтобы помочь его сыну увидеть, как он и конунг Горм поставят ярла Рандвера на место. Иными словами, отправят его в хаугр, темный могильный курган, засыпанный землей, в которой кишат черви, если ему повезет. Или на дно фьорда, где его накроют холодные морские воды, а крабы обглодают кости, – если не повезет.

– Надеюсь, эти люди собрались здесь поприветствовать Бифлинди, – сказал Аслак, увидев, что не только они примчались сюда из Скуденесхавна, но и множество других людей со всех концов Кармёя, чтобы стать свидетелями битвы.

– Для них будет лучше, если это так, – проревел Свейн достаточно громко, чтобы его услышали пятеро парней, стоявших неподалеку. – Потому что тот, кто будет поддерживать овечье дерьмо по имени ярл Рандвер, полетит вниз на десять футов и пожалеет, что не родился птицей, – заявил он и демонстративно бросил камешек в море. – Или рыбой.

Люди шли на север из Копервика, на юг из крепостей конунга Горма в Авальдснесе, и на восток из Акры, Фёркинстада и других деревень. Все хотели насладиться зрелищем сражения на море. И какая же потрясающая картина предстала их глазам, когда они собрались на краю соснового и березового леса, растущего на отвесном утесе над проливом Кармсунд, отделявшим Кармёй от материка! С раннего детства Сигурд слышал, что бог грома Тор каждое утро проходит по этому проливу по дороге к Иггдрасилю, древу жизни. «Завтра утром ему предстоит пройти по воде, окрашенной кровью», – подумал он.

«Рейнен», «Морской орел» и «Олененок» повернулись носами к материку и подняли паруса, гребные скамьи ощетинились клинками в руках воинов, в то время как шкиперы, рулевые и матросы, отвечавшие за паруса, старались поставить их в одну линию с семью другими кораблями, чьи носы украшали драконы. Дело двигалось медленно и тяжело, ветра практически не было, и его приходилось осторожно ловить парусами, а потом мудро и терпеливо использовать. Однако отсутствие ветра и спокойные, защищенные со всех сторон воды пролива создавали идеальные условия для морского боя, что и стало причиной, по которой обе стороны согласились встретиться именно здесь.

«Даже легкий ветер может сделать сражение на воде практически невозможным, – как-то раз сказал Харальд Сигурду. – У тебя мало шансов связать корабли вместе на ветру или при сильном течении, – примерно столько же, сколько получить удовольствие, увидев, как твоя жена сидит рядышком с молодым красавчиком рабом».

Однако Потрясающему Щитом и ярлу Харальду для победы потребуется больше, чем безветренный день и спокойное море, и Сигурд бросил взгляд на корабли мятежного Рандвера, пытаясь отыскать там знаки того, что он непутевый, слишком много о себе возомнивший ярл, но ничего такого не увидел. Корабли выглядели аккуратными и чистыми, а команды – умелыми.

– Теперь я понимаю, почему ярл Рандвер с радостью согласился сразиться с нами в тени Авальдснеса, – сказал Сигурд. Все знали, что чаще всего победу одерживают те, кто сражается рядом со своим домом. – У него много кораблей для плюющего против ветра выскочки. Может, он не так прост…

– Ну да, корабли у него есть, только вот знает ли он, что с ними делать? – сказал Свейн, хотя даже он не мог отрицать, что никто не ожидал увидеть у мятежного ярла шесть кораблей, четыре из которых были того же размера, что и «Рейнен», если не больше.

– У этого куска овечьего дерьма больше денег и людей, чем у твоего отца, – заметил Аслак, который теребил висевший на шее железный молот Тора, сказав вслух то, о чем подумали все. – Прошлогодние рейды наполнили его сундуки серебром, а голову – стремлениями.

– И все же ему не хватит шести кораблей, – заявил Сигурд, глядя в глаза сестры, на лице которой появился страх. – Конунг Горм множество раз участвовал в сражениях на море; он не стал бы правителем, если б не одержал победу в большинстве из них. А мой отец наделен удачей моряка и военным талантом самого Одина.

Остальные согласно забормотали, и побелевшие пальцы Руны, сжимавшие серебряный амулет, горячий и влажный от пота, слегка расслабились. Несмотря на то, что флот конунга превосходил противника числом, все понимали, что Рандвер свяжет свои корабли веревками, превратив их в громадный плот, и будет ждать атаки. Сигурд знал, что такая тактика дает концентрацию силы внутри небольшого пространства и возможность воинам перемещаться с одного судна на другое, дабы получить преимущество в бою. Однако корабли ярла Рандвера стояли с опущенными парусами на расстоянии крика друг от друга, и именно ярл Харальд соединил свои корабли, точно гончих на поводке, и их команды сновали по палубам с веревками и крюками в руках.

– Твой отец строит плот, – сказал Свейн; по тому, как он нахмурился и какое выражение застыло на лице Аслака, оба считали такую тактику странной, учитывая все обстоятельства.

– Почему он это делает, Сигурд? – спросила Руна, которую испугали мрачные лица друзей.

Сигурд мгновение наблюдал за кораблями отца, а потом ухмыльнулся.

– Потому что он уже делал такое раньше и знает, как следует поступить, – ответил он.

Только поставив себя на место Харальда, Сигурд получил ответ на ее вопрос – ослепительно-яркий, точно макрель, выдернутая из воды.

– Корабли конунга находятся на некотором расстоянии, поэтому «Морской орел» и «Олененок» уязвимы, – пояснил он. – Если они будут стоять отдельно, Рандвер изолирует их, как волк – маленьких оленей, а потом уничтожит. Связав же их с «Рейненом», отец получает плавучую крепость, которую сможет легко оборонять. Он приманит мятежников, словно воронье на мясистую косточку, и тут появится конунг. – Сигурд почувствовал, как в жилах у него бушует огонь предвкушения. – Вместе они раздавят этот прыщ на заднице, да еще получат в награду его корабли.

Свейн и Аслак закивали, улыбаясь и радуясь военному мастерству своего ярла. Однако Сигурд чувствовал, как его наполняет тревога, которая грызет его изнутри, точно крыса – моток веревки, потому что, как только три корабля его отца будут связаны вместе и окружены врагом, если что-то пойдет не так, разъединить их, чтобы они могли спастись бегством, будет совсем не просто.

И все же у Потрясающего Щитом было семь кораблей, и по всем правилам они одолеют шесть судов Рандвера, даже если б ярл Харальд остался сегодня утром дома. Сигурд цеплялся за эту мысль, глядя, как два флота занимают позиции, точно фигуры на доске для игры в тафл.

– Ярлы хорошо играют в тафл, – прошептал он, – но конунги – лучше.

Сегодня все будет хорошо, и мятежники сдадутся – или умрут.

Воины конунга Горма принялись громко кричать, подбадривая себя перед кровавой бойней, и их голоса долетели до тех, кто собрался на утесе. Сигурд и его друзья стояли у самого края, нависшего над каменистым берегом и шхерами в проливе Кармсунд, протянувшими свои руки к березам, цепляющимся за неровный склон. Под ними, на расстоянии броска камня, тянулся берег, усыпанный галькой, где собрались рыбаки, которые смотрели на море такими же широко раскрытыми глазами, как и все остальные. Сигурд сообразил, что они находились в проливе, когда заметили, что к ним направляются два флота. Он представил, какие ругательства неслись с яликов, оглушительные, точно крики чаек. Рыбалка была испорчена, и лодки теперь лежали на камнях.

Пять драккаров конунга Горма, включая его собственный «Боевой зубр», выстроились в линию на некотором расстоянии слева от кораблей ярла Харальда; два оставшихся обошли их сзади, чтобы защитить штирборд «Рейнена».

– Ты был прав, Сигурд. Твой отец намеревается выманить их и начать сражение, – сказал Аслак. – Будем надеяться, что Рандвер проглотит наживку. – Он изобразил руками крючки, соединив пальцы, чтобы показать, что имеется в виду. – Когда они сцепятся с кораблями Горма и вступят в схватку, появятся два оставшихся драккара и, точно камень, раздавят эту вошь.

Сигурд кивнул, потому что Аслак все верно понял.

– Хороший план, – сказал он.

Его отцу выпадет честь первому пролить кровь врага, и конунг Горм, вне всякого сомнения, наградит его, когда все будет закончено. В такие дни люди, демонстрирующие свою верность, получают серебро.

– Они атакуют! – выкрикнул какой-то парень, стоявший на утесе. Возможно, его отец находился на борту одного из кораблей конунга Горма, и если так, внутри у него, как и у Сигурда, сейчас все сжимается от страха.

– Это «Волк фьордов»! – сообщил другой. – Я видел его раньше. А на корме ярл Рандвер.

– Ну да, там самое безопасное место, – добавил старик из толпы и сплюнул на землю.

Сигурд не знал, действительно ли мужчина, стоявший на корме вырвавшегося вперед корабля, – Рандвер, но на нем были кольчуга и богатый шлем, так что это вполне мог быть он. И если так, Сигурд понимал, почему Рандвер решил вступить в схватку со стороны кормы – ведь если он погибнет во время первого обмена стрелами и ударами копий, его амбициям будет положен конец, и из этого не получится достойная сага.

– Не имеет значения, где он стоит, – проговорил Свейн. – Мой отец может бросить копье на расстояние, превышающее две длины его драккара. Если ярл Рандвер мечтает о безопасном месте, ему стоило остаться в Хиндере и спрятаться под столом в медовом зале. – Он ухмыльнулся. – Впрочем, при правильном ветре ему и там будет грозить опасность.

– На каком корабле твой отец, парень? – спросил старик с седой бородой и слезящимися глазами, который изо всех сил щурился, надеясь, что они снова станут молодыми и зоркими.

– Он рулевой «Морского орла», того, что занял позицию за кормой «Рейнена», – объявил Свейн.

– А, тогда он должен быть таким же великаном, как и ты, – сказал старик. – Я тоже когда-то был рулевым.

Свейн и Аслак обменялись взглядами, однако, несмотря на плохое зрение, старик заметил это и рубанул рукой по воздуху, как будто хотел сказать, что молодежь ничего не понимает в жизни. Сигурд радовался, что старик не спросил, на каком корабле находится отец Аслака. Олвир Быстрое Копье погиб во время предыдущего сражения, в котором ярлу Харальду пришлось принять участие из-за данной конунгу Горму клятвы верности. Никому не нравятся напоминания о том, что твой отец гниет в кургане за пределами деревни, даже если он получил новую жизнь в загробном мире и пирует в чертогах Одина, как, вне всякого сомнения, это случилось с Быстрым Копьем.

Мышцы Сигурда отчаянно напряглись, кровь в жилах побежала быстрее; жажда славы, наполнявшая сердце, требовала удовлетворения. Ясеневое древко копья, которое он сжимал в правой руке, нашептывало, умоляло позволить ему принять участие в схватке, где оно разило бы врага, чтобы исполнить свое предназначение. Однако Сигурд был вынужден отказать ему, как отказали ему самому, и боль от несправедливости продолжала тлеть где-то у него внутри.

– Началось, – сказал Свейн и хлопнул его по спине.

Воздух в проливе наполнили стрелы, когда флот ярла Рандвера оказался в пределах досягаемости лучников Харальда. Впрочем, они не причинили существенного вреда ни одной из сторон, потому что противники выставили щиты из дерева липы, которые уже в следующее мгновение ощетинились оперенными древками.

Люди ярла Харальда еще не закончили связывать драккары, когда корабль ярла Рандвера оказался на расстоянии, достаточном для того, чтобы самые сильные воины с обеих сторон смогли использовать копья, которые часто оказывались весьма эффективными, поскольку хорошее копье, брошенное могучей рукой, разбивало щит, и воин оставался беззащитным, – по крайней мере, пока ему не удавалось заменить его новым.

Другие драккары Рандвера начали расступаться, давая своему ярлу возможность для маневра, чтобы встать носом корабля, где собрались его лучшие воины, к носу «Рейнена», на котором стоял Харальд в сверкающем на солнце шлеме, с копьем в одной руке и огромным топором в другой. Столкнуться носами, даже когда море спокойно, совсем не просто, однако гребцы Рандвера знали свое дело, и рука Сигурда невольно сильнее сжалась на древке копья, когда грохот от маневра двух драккаров долетел до утеса и громоподобный рев, вырвавшийся из глоток обеих команд, наполнил мирный и тихий день.

Рулевой на корабле Рандвера так хотел прославиться, что опустил щит и отвел руку назад, собираясь бросить топор. Слагфид швырнул свое копье с силой и яростью Тора; оно пробило рулевому горло – так, что во все стороны полетели брызги крови – и вонзилось в щит стоявшего у него за спиной воина.

– Слагфид! – взревел Свейн, когда зрители на утесе приветственно закричали, а люди ярла Харальда принялись стучать копьями, мечами и топорами по щитам, приветствуя героя.

Тело рулевого оттащили в сторону, и воину, занявшему его место, хватило здравого смысла высоко поднять свой щит, однако Слагфид за свою жизнь убил больше людей, чем находилось на корабле Рандвера, и этот был всего лишь еще одним. Схватив топор обеими руками, он выпрямился, точно медведь, идущий в атаку, взмахнул им над головой по большой дуге, и его нижний рог разрубил щит врага пополам, а верхний прошел через ключицу, грудь и туловище, точно через дубовое полено.

Все снова радостно завопили, когда Слагфид вонзил топор в щит следующего воина, потянул его на себя, и тот, перелетев через перила и размахивая руками, рухнул в воду, где его раздавили стоявшие рядом корабли. Однако Сигурд хранил молчание; он знал, что произойдет дальше, если Рандвер действительно умелый командир. И уже в следующее мгновение увидел, что мятежный ярл двинулся вперед в окружении вассалов с выставленными перед ним щитами, рассчитывая своим видом поднять боевой дух людей и вдохновить их на подвиги.

Те воины, что находились на носу, делали выпады копьями и топорами; некоторые лучники взобрались на крутые перила, чтобы выпустить стрелы со смертельно опасного расстояния; Слагфид без устали разил неприятеля. И тем не менее драккары Рандвера вели себя, точно гончие, старающиеся вонзить зубы в свою добычу, и одна из них подошла к «Олененку», быстро втянув внутрь весла, прежде чем корабли столкнулись корпусами. Люди Рандвера тут же принялись выпускать стрелы и бросать копья, в то время как остальные вонзали крюки в деревянные борта. Они обвязались веревками и тянули изо всех сил, рассчитывая, что их число позволит им пройти мимо палубы «Олененка». Но у команды имелись на этот счет свои идеи, и они построили «стену щитов» по всей длине карви, а второй ряд выставил щиты над их головами и в щели.

Асгот тоже находился на борту – годи владел копьем не хуже, чем умел обращаться с рунами. Капитан корабля, которого звали Солмунд – наверное, ровесник старика с седой бородой, стоявшего на уступе, – оставался сильным воином и заслужил доверие Харальда. Существовала вероятность, что Солмунду в какой-то момент потребуется помощь «Рейнена», но он не станет о ней просить, пока сможет без нее обходиться, и Харальд это знал. Если ярл сумеет прикончить Рандвера до того, возможно, ему удастся выиграть сражение, прежде чем конунг Горм выхватит свой меч.

В сосновом лесу у них за спиной прокаркал ворон, и Сигурд почувствовал на себе взгляд Свейна, знавшего, что он придает огромное значение подобным вещам. Но Сигурд не сводил глаз со сражения, разворачивавшегося внизу, и Свейн не стал ничего говорить. Однако ворон продолжал возмущаться, его пронзительный голос становился все громче, и Сигурд невольно прикоснулся к рунам, вырезанным на древке копья. Впрочем, заклинание, направленное на то, чтобы копье летело прямо и поражало цель, не могло прогнать дурное предзнаменование, услышанное Сигурдом в крике птицы, и оно вонзалось в него, точно острый рыболовный крючок, запутавшийся в мотке веревки. Если только он не убьет этого ворона, что, по словам Асгота, все равно что плюнуть в глаз Одину.

И тем не менее боги благоволили ярлу Харальду и конунгу Горму. Слагфид разбил еще один череп; на носу «Волка фьордов» быстро росла куча мертвых тел. Рядом со Слагфидом стоял Улаф, который наносил удары копьем по щитам врага, толкая воинов Рандвера на стоявших за ними, а те, что находились за двумя могучими героями, подбадривали их криками, дожидаясь своей очереди вступить в схватку.

Находившийся по левому борту «Рейнена» «Олененок» держал оборону, выстроив ровную «стену щитов», но по правому борту команда «Морского орла» вступила в отчаянное сражение с двумя драккарами Рандвера, которые заняли позиции один носом к «Морскому орлу», а другой встал рядом и пытался крюками подтащить его как можно ближе, не обращая внимания на топоры, перерубавшие веревки, и весла, которыми воины Харальда пытались их оттолкнуть, чтобы увеличить расстояние между кораблями.

Отец Свейна, великан Стирбьёрн, стоявший на носу «Морского орла» и возвышавшийся над всеми, словно сам Тор, размахивал топором и выкрикивал оскорбления в адрес врага, мчавшегося прямо на него.

Свейн снова хлопнул Сигурда огромной ручищей по плечу, и тот поморщился – таким сильным был удар, – но не высвободился, когда его друг принялся громко подбадривать отца.

– Твой отец так же хорош, как Слагфид, – сказал Сигурд.

Это могло быть правдой, если б Стирбьёрн постоянно не напивался до такого состояния, что не мог стоять, а потому никто уже не знал, насколько он полезен в бою. Впрочем, никто, включая самого Слагфида, не осмелился бы ему это сказать. С тех пор, как умерла мать Свейна, Сибби, только мед или убийство вызывали у Стирбьёрна улыбку.

Он убил первого врага быстро и уверенно, взмахнув над головой топором, как перед этим Слагфид, но использовал его заднюю часть, а не лезвие, чтобы разбить голову в шлеме стоявшего напротив врага. Казалось, он услышал голос сына, подбадривавшего его с вершины утеса, или сам Локи принялся нашептывать ему на ухо обещание, что его имя войдет в великие саги, но Стирбьёрн отбросил всяческую осторожность, взобрался на перила, вцепился левой рукой в украшавшего нос «Морского орла» зверя, а правой ухватился за нижнюю часть топора. С невероятной силой – и потрясающим для пьяницы чувством равновесия, подумал Сигурд, – он шагнул вдоль перил, издав оглушительный рев, взмахнул топором по большой горизонтальной дуге, опустил тупой конец на щит одного из врагов и сбил его с ног. Тот налетел на стоявших рядом товарищей, и они рухнули на палубу, превратившись в кучу переплетенных ног и рук. В следующее мгновение Стирбьёрн поднял топор, снова размахнулся, ловко крутанул его и отрубил голову своему противнику; остальные тут же попрятались за щиты. Собравшиеся на утесе зрители принялись одобрительно кричать, и громче всех Свейн, а воины на борту «Морского орла» застучали по щитам, показывая команде «Рейнена», что они в этом сражении не одни.

– Никогда не видел ничего подобного! – вскричал старик с седой бородой.

Сигурд тоже никогда не слышал ни о чем подобном. О таком рассказывали в песнях у очага, как и о том, что произошло дальше, потому что в самых лучших историях всегда есть печальная часть. Стирбьёрну следовало спуститься на палубу, на несколько мгновений спрятаться за щитом и насладиться славой, которую он завоевал, но его поглотила жажда крови, или в нем было слишком много хмельного меда, потому что он снова замахнулся топором. Но на сей раз рукоять ударила в голову зверя на носу «Морского орла» – видимо, зацепилась за заостренные уши, – и, прежде чем Стирбьёрн сумел исправить положение, воин, находившийся на носу вражеского корабля, вонзил копье ему в живот.

Стирбьёрн сложился пополам, и его товарищи сумели стащить его на скамью, а Свейн запустил руки в огненно-рыжие волосы.

– Проклятые сукины дети, – пробормотал старик и покачал головой.

Сигурд хотел сказать Свейну, что, возможно, рана не слишком серьезная, и посмотрел на Аслака, но тот покачал головой, потому что вражеский воин вложил в свой удар копьем достаточно силы и ярости, чтобы остановить атакующего кабана. Это было понятно даже с того места на вершине уступа, где они стояли, и по стону великана, промчавшемуся над водой и заглушившему грохот сражения. Кроме того, Стирбьёрн не носил доспехов, потому что не мог позволить себе заказать такие, которые подошли бы к его огромному телу.

«Возможно, именно об этом предупреждал ворон», – подумал Сигурд, потому что тот замолк. Стирбьёрн обрел славный конец, уготованный ему норнами. Но его гибель нанесла серьезный удар по «Морскому орлу», чья команда была потрясена тем, что они так рано потеряли воина, сражавшегося на носу. Размахивая топором Стирбьёрна, могучий боец по имени Эрленд пробился на нос драккара и одним ударом, каким мог бы гордиться сам Стирбьёрн, отрубил руку врага у самого плеча, но в следующее мгновение в лицо ему угодила стрела, и он свалился за борт прежде, чем товарищи успели подхватить его.

Люди Рандвера превратились в гончих, почуявших запах крови; они бросились вперед, и Сигурд понял, что ситуация резко ухудшилась, потому что команда другого вражеского корабля, закрепившаяся у правого борта «Морского орла», увидела, как лихо их товарищи сражаются на носу, а успех рождает успех.

– Ярл Харальд должен отправить подмогу «Морскому орлу», – сказал Аслак.

– Еще рано, – покачав головой, пробормотал Сигурд.

– Почему? И почему корабли конунга им не помогают? – спросила Руна, прикусив нижнюю губу и рассеянно срывая белую кору с березы, к которой прислонилась.

Это был настолько хороший вопрос, что Сигурд не знал, что ответить. Однако страх, застывший в глазах сестры, вынуждал его сказать хоть что-нибудь.

– Два корабля ждут либо когда все люди Рандвера вступят в сражение с «Морским орлом», либо когда часть из них переберется на его палубу; тогда на вражеском драккаре останется слишком мало воинов с копьями и люди Бифлинди легко его захватят.

Руна кивнула, но Аслак поджал губы, потому что это был почти хороший ответ. Однако Сигурд знал, что он похож на туман и рассеется в любой момент, когда кто-то из них спросит, почему остальные пять драккаров конунга, стоящие в стороне, не вступили в бой с двумя другими драккарами Рандвера. Они находились в проливе, выстроившись в линию, слева от «Олененка» и плота, сооруженного Харальдом, поливали друг друга стрелами, но сохраняли дистанцию. Сигурд не видел причин, объяснявших, почему пять драккаров Бифлинди давным-давно не разобрались с двумя кораблями врага, или почему конунг не приказал одному из своих кораблей уничтожить драккар рядом с «Олененком».

Харальд отправил отряд воинов на «Олененка», возможно, по просьбе Солмунда, а может, и нет. Затем ярл дал знак стоявшему рядом с ним воину по имени Ингвар, тот подошел к борту «Рейнена», поднес к губам рог и протрубил длинную ноту, повернувшись на север, в сторону Авальдснеса.

– Конунг должен вступить в схватку, – сказал Свейн сквозь стиснутые зубы – первые слова, которые он произнес после смерти отца.

Сигурд кивнул, хотя мысленно продолжал слышать набиравшее силу карканье ворона, доносившееся из соснового леса, и, ему казалось, будто тот смеется над повторяющимся сигналом рога.

Конунг Горм не пришел.

– Смотрите! – вскричал один из парней из Копервика, показывая на два драккара, которые правитель послал мимо кормы корабля ярла Харальда на защиту правого борта «Морского орла».

– Давно пора, – заявил старик с седой бородой, взглянув на Сигурда запавшими глазами. – Он и так слишком долго оставлял твоего отца под огнем.

– Ха! Бьюсь об заклад, что ты не скажешь этого самому конунгу Горму, – заявил другой молодой человек.

– А почему нет, малыш? – спросил старик. – Разве ты не видишь, что я умру раньше, чем Потрясающий Щитом отправит кого-нибудь меня прикончить?

Его слова вызвали бы смех, если б ситуация в проливе не была такой мрачной. Воин по имени Хаки занял место Слагфида на носу, чтобы тот смог отдышаться, потому что разить врага топором совсем не просто – очень скоро он начинал задыхаться, и все мышцы у него отчаянно протестовали. Но, несмотря на то, что Хаки, Улаф, Торвард и их товарищи удерживали команду драккара Рандвера, остальные корабли мятежного ярла, воспользовавшись преимуществом, продолжали наступать. Построив свою плавучую крепость, Харальд заманил врага, и теперь четыре из шести драккаров Рандвера были заняты. Конунгу Горму оставалось лишь расправиться с двумя или, по крайней мере, заблокировать их, пока он атакует корабль Рандвера, очистит его палубу и таким образом положит конец притязаниям мятежников.

Два драккара союзников прошли мимо кормы «Рейнена», но вместо того, чтобы встать рядом с двумя кораблями, атаковавшими «Морского орла», направились к судну, команда которого громко призывала воинов Горма вступить в сражение.

– Яйца Одина, – пробормотал Свейн, когда с кораблей Потрясающего Щитом в сторону «Рейнена» и «Морского орла» полетели первые стрелы.

– Предательство! – крикнул седобородый старик. – Конунгам никогда нельзя доверять. – Он посмотрел на Сигурда, но тот не сводил глаз с того, что происходило в проливе. – Твой отец – покойник, мальчик. Тебе нужно как можно быстрее вернуться к родным.

– Это еще не конец, старый козел, – заявил Аслак. – По крайней мере, до тех пор, пока Слагфид в строю.

Сигурд выплюнул проклятье, очень надеясь, что Один его услышал, потому что нет ничего ниже предательства, и Один не должен становиться свидетелем подобной подлости. Однако Всеотец любил хаос. Разве Асгот не говорил ему об этом тысячу раз? «Олененок» остался один на один с врагом и продолжал схватку, но был намного меньше атаковавшего корабля, и его защитники сосредоточились на небольшом участке, построив «стену щитов» глубиной в три человека.

Оказавшийся без прикрытия «Морской орел», который находился у штирборта плота ярла Харальда, ждала гибель, и все это знали. Сейчас важнее всего было сохранить ярла Харальда, значит, его лучшие воины останутся с ним на «Рейнене», чтобы его не захватили воины «Волка фьордов».

Капитан «Морского орла» Гудрод находился в самом центре «стены щитов», выстроенной у борта, и атаковал копьем тех, кто пытался на него взобраться. Но люди падали под ударами неприятеля, и в стене образовывались бреши, которые некем было прикрыть. Сигурд и его друзья смотрели, как умирают от мечей и копий мужчины, которых они знали всю жизнь, как они падают на скамьи и палубу. Он велел Руне отвернуться, но она отказалась.

И тут Гудрода поразило неприятельское копье, и один из людей Рандвера увидел свой шанс. Выставив перед собой копье, он перевалился через перила на палубу «Морского орла», открыв проход для своих товарищей. Разумеется, он умер через мгновение, однако те, кто стоял за ним, ворвались на корабль. Когда вот так разрушается «стена щитов», катастрофа неизбежна. Так говорил Сигурду Улаф, который сейчас находился на носу «Рейнена» и прекрасно понимал, что происходит с «Морским орлом», но ничем не мог помочь его защитникам.

Торвард по-прежнему находился в самой гуще схватки и сражался, как настоящий герой. Но тут на нос вышел сам Харальд, который привел с собой Зигмунда и Сорли, и Сигурд почувствовал, как его сердце наполняет гордость, когда он увидел, что его братья, отказываясь признать поражение, приняли участие в сражении.

Увидев, что ярл вступил в схватку, Слагфид помчался назад, на свое место на носу корабля, и, оставив топор Хаки, принялся орудовать громадной рогатиной, нанося удары и делая выпады, призвав на помощь все свое мастерство и могучую силу. Когда Слагфид вернулся в кровавую драку, люди Рандвера закрылись щитами и втянули головы в плечи, и паренек, стоявший рядом с Сигурдом, вскричал, что ярл Рандвер похож на берсеркера, когда тот начал кричать и подбадривать своих воинов, стараясь показать им собственную храбрость и жажду победы.

– Мы еще можем победить, – сказал Аслак, – если конунг поддержит Харальда и приведет к нему на помощь свои корабли.

– Ты глупец, мальчик! Конунг хочет, чтобы рыбы сегодня поужинали ярлом Харальдом! – заявил седобородый старик, показывая на два конунгевских драккара, которые поливали стрелами плавучую крепость Харальда. – Их намерения читаются так же ясно, как написанные на камне руны.

– Не вызывает сомнений, что его корабли заключили союз с Рандвером, старик, – сказал Сигурд, – но это вовсе не значит, что сам Бифлинди поддерживает вонючую задницу Рандвера. Посмотри, конунг продолжает сражаться.

– Ха! Моя жена выглядит страшнее, когда бушует и ругает меня за то, что я напился или слишком долго смотрел на какую-нибудь молоденькую красотку.

Сигурд поморщился, но не стал отвечать – ибо понимал, что своими подслеповатыми глазами старик видит правду. Летающие между семью кораблями стрелы были, возможно, опаснее дождя с градом, но не намного. Лучники устроили что-то вроде представления – так собака на поводке рычит, проходя мимо другой.

– Видишь, как далеко их отнесло? – заметил Аслак, и Сигурд кивнул.

– Здесь гораздо более коварное течение, чем можно подумать, – сказал он, потому что плот, состоящий из связанных драккаров Харальда, и сцепившиеся с ним корабли Рандвера находились посередине пролива, когда началось сражение, но сейчас их отнесло ближе к берегу. – Очень скоро им придется перерезать веревки. Им всем, – добавил он, – или их разобьет о скалы.

– Значит, отец может спастись? – спросила Руна, и в ее голубых глазах появился намек на надежду. – Если они разрежут веревки…

– Да, это единственное, что спасет ваших мужчин, девочка, – ответил седобородый старик. – Но я уверен, что старый Ньёрд их оставил. Он дает лишь слабую надежду – и никак не ветер или волны, которые так нужны ярлу Харальду.

– Еще одно слово, старик, и мы посмотрим, как твои кости ломаются о скалы, – прорычал Сигурд.

Аслак замахал руками на старика, который, похоже, увидев жесткий взгляд Сигурда, понял, что это не пустая угроза; его передернуло, он оскалился, показав им гнилые зубы, и замолчал.

– Проклятье! – выдохнул Свейн, когда люди Рандвера издали дружный вопль ликования, потому что «стена щитов» неожиданно развалилась на части, точно глиняный горшок, упавший на камни.

Воины мятежного ярла побеждали; они безжалостно расчищали палубу, омывая ее кровью людей Харальда. Кое-кто из них продолжал сражаться, объединившись со своими соратниками по двое или трое, но все больше вражеских воинов перебирались на корабль, и уже никто не сомневался, что «Морской орел» потерян. Его защитников рубили мечами и пронзали копьями в спину, когда они пытались перебраться через высокие перила на «Рейнен», команда которого выставляла щиты и копья, стараясь помочь тем, кто искал там убежище.

На стоявшем по правому борту «Олененке» тоже разразилась кровавая бойня. Врагу каким-то образом удалось забраться на него со стороны кормы, и теперь, когда «стену щитов» пришлось разделить, чтобы защищать корабль одновременно в двух местах, в ней стали образовываться бреши, которые некем было заполнить, и довольно скоро начало сказываться преимущество Рандвера в числе. Чаша весов ушла вниз, и вернуть ее назад не было никакой надежды. Сигурд ощущал привкус блевотины во рту, чувствовал, как она поднимается из желудка, обжигая все на своем пути. Воинов из Скуденесхавна безжалостно убивали, но он ничего не мог сделать.

– Возвращайся к родным, мальчик, – повторил седобородый старик, рискнув вызвать его гнев. – Ты должен рассказать, что произошло. Дай им шанс бежать. Запомни мои слова, это еще не конец.

Сигурд вонзил копье в землю между корнями березы и шагнул к старику, чьи глаза вылезли из орбит, став похожими на два вареных яйца.

– Я тебе говорил, чтобы ты помалкивал, – прорычал он, вцепился в рубаху старика и протащил его по высокой траве к самому краю уступа, так что оба уже видели белые барашки волн, набегавших на скалы.

И тут Сигурд заметил рыбаков и их лодку, которую они вытащили на берег.

– Я не имел в виду ничего плохого! – заныл старик.

– Сигурд, отпусти его! – крикнула Руна.

Остальные молча, с широко раскрытыми глазами наблюдали за происходящим. Все, кроме Свейна, видевшего, как погиб его отец, – судьба старого болтуна, которому следовало держать язык за зубами, его нисколько не волновала.

Сигурд, продолжавший крепко держать старика, уже забыл о нем. В проливе бушевало сражение, звенела сталь, гремели щиты под ударами мечей, звучали боевые крики воинов и стоны раненых, но мысленно Сигурд слышал набирающий силу голос ворона, наблюдавшего за ними с ветки сосны.

Швырнув старика на землю, он спросил:

– Как быстрее всего спуститься вниз?

– За скалой есть тропинка, – ответил тот, показывая дрожащей рукой. – Ведет к самой воде.

Сигурд кивнул и повернулся к Свейну и Аслаку.

– Вы со мной? – спросил он.

Его друзья переглянулись и кивнули. Прежде чем старик успел подняться на ноги, они уже мчались втроем к узкой, старой тропинке; добежав, до нее, начали быстро спускаться к морю.

Когда они добрались до берега, четыре рыбака, которых то, что происходило в проливе, заставило сильно нервничать, повернулись; двое из них вытащили из-за поясов ножи.

– Дайте мне вашу лодку, – сказал Сигурд, подойдя к ним. Свейн шагал справа от него, Аслак – слева.

Один из мужчин рассмеялся, но в его смехе не было даже намека на веселье.

– Отвали, мальчик, – прорычал другой и взмахнул ножом.

Сигурд развернул копье и ударил концом древка его по лбу. Рыбак рухнул на землю. Остальные трое отступили, оставив своего потерявшего сознание товарища лежать на мокрой гальке.

– Это сын ярла Харальда, – сказал один из них, и его брови поползли вверх.

– Берите, – проговорил другой с выдубленной морскими ветрами кожей, кивком показывая на маленькую лодочку.

Сигурд, повернувшись к ним спиной, направился к лодке, с которой с возмущенными криками взлетели чайки, пировавшие рыбьими потрохами, и стащил с друзьями суденышко в спокойную воду укрытой от ветров гавани. Когда лодка отплыла на два фута от берега, все забрались внутрь; потом Аслак сильно толкнул ее вперед и запрыгнул сам.

– Я буду грести, – сказал Свейн, устроившись посередине спиной к фьорду и взяв весла.

Он вставил их в уключины. Сигурд взглянул на уступ и увидел Руну, чьи волосы сияли золотом в лучах солнца, и помахал ей, но она прижимала обе руки к серебряному амулету на груди. Тогда Сигурд повернулся и встал на колени на носу, не сводя глаз со сражения, бушевавшего в проливе. Свейн изо всех сил налег на весла, и лодка понеслась прочь от берега.

– Ты что задумал, Сигурд? – спросил Аслак, когда лодка промчалась мимо скал и направилась в пролив. – Мы мало что сможем сделать с одним только копьем.

– Просто будь готов, – ответил Сигурд, встав на скамью и балансируя на ней с помощью своего копья, когда шум битвы стал громче.

Из самой гущи сражения до них донесся чей-то пронзительный крик. Ингвар время от времени, когда не отстаивал свою жизнь, продолжал трубить в рог. Сигурд слышал плеск, когда воины падали в воду и кольчуги утаскивали их на дно еще прежде, чем они успевали понять, что их жизнь закончилась. «Морской орел» захватили люди ярла Рандвера, и Сигурд видел, как некоторые из них наклоняются к погибшим воинам Харальда, снимая с тел все ценное; остальные присоединились к тем, кто сеял смерть на борту «Рейнена». Сигурд встал и попытался заглянуть за высокий борт драккара; и только когда увидел серебряный шлем отца, сверкнувший в лучах солнца, понял, что они потеряли и «Рейнен». Харальда оттеснили назад, к приподнятой платформе на корме, и он стоял перед румпелем, а рядом с ним, с поднятыми щитами, – оба его сына, Сорли и Зигмунд. Слагфид, плечи которого поникли от усталости, тоже был с ними; он высоко держал щит, и его громадный клинок по-прежнему сулил смерть каждому, кто осмелится бросить ему вызов.

– Быстрее, Свейн, – проревел Сигурд.

Тот греб изо всех сил; его могучие мышцы напрягались, вены на шее выступали, точно веревки из шкуры моржа, и лодочка стремительно приближалась к корме «Рейнена», стараясь держаться как можно дальше от двух вражеских кораблей и «Морского орла», на палубе которого уже собрались воины Рандвера.

И тут Сигурд увидел небольшую «стену щитов», отступающую вдоль правого борта, и Улафа, который выкрикивал приказы последней группе воинов Харальда. Залитый кровью Торвард тоже был с ними; он морщился, но оборонял этот жалкий бастион от врагов, которые значительно превосходили их числом.

– «Олененок» оторвался! – крикнул Аслак, и это было уже кое-что.

Сигурд увидел отчаянный страх на лицах людей на карви, услышал стук весел, когда они хватали их с палубы и, вставив в отверстия в бортах, начинали лихорадочно грести, стараясь оказаться как можно дальше от бойни, в то время как мятежники поливали их градом стрел. Сигурду казалось, что он слышит проклятья, которые выкрикивает Асгот, призывая богов покинуть Вальхаллу и покарать гнусного червя Рандвера.

Тело мертвого Ингвара, все еще сжимавшего в руках рог, как будто они продолжали надеяться, что конунг Горм придет к ним на помощь, лежало на перилах. Но Бифлинди нигде не было видно, да и время уже ушло.

– Отец! Сорли! – крикнул Сигурд, но шум сражения заглушил его голос, и они его не услышали. Впрочем, даже если и слышали, были слишком поглощены схваткой, чтобы обратить на него внимание.

Поскольку «Олененок» продолжал удаляться от его кораблей, а «Морской орел» был захвачен мятежниками, ярл Рандвер направил всех своих воинов против горстки людей Харальда, все еще удерживавших свои позиции на корме «Рейнена». Новые крюки вонзались в борта и скамьи драккара, веревки летели к воинам Рандвера, уже заполнившим палубу, и теперь плавучая платформа принадлежала врагу… вся, кроме небольшого, длиной в два копья, участка дубовой палубы, что удерживал вместе со своими лучшими воинами и сыновьями могучий воин в сверкающем шлеме с клювом ворона.

Зигмунд, который был прекрасным воином, сделал два быстрых шага, подпрыгнул и вонзил меч в шею врага, миновав щит, потом ударил его своим щитом – и с волчьей ухмылкой на лице мгновенно отскочил назад, к «стене щитов». Сердце Сигурда наполнила гордость за мастерство и храбрость брата, хотя он знал, что надежды больше нет.

Зазвучал сигнал другого рога, на сей раз Рандвера, и Сигурд понял, что мятежник собирается предложить условия сдачи своему поверженному врагу. Однако Харальд зарычал, назвав Рандвера вонючим козлиным дерьмом, предателем и грязной щелью шлюхи, и его люди принялись стучать копьями по щитам, поддерживая его и бросая вызов врагу.

На мгновение люди Рандвера замерли, не зная, чего хочет их ярл, но Харальд принял решение за них, выхватив у Сорли копье и швырнув его с такой силой, что оно пробило щит одного из воинов и пригвоздило его руку к груди. Защитники «Рейнена», знавшие, что очень скоро они будут сидеть в чертогах Одина и пить мед, прославляя эти мгновения, издали оглушительный крик ликования.

Вражеская «стена щитов» растянулась по всей палубе и состояла из пяти человек в глубину – наступающая волна стали и плоти должна была вот-вот сбросить отца Сигурда и его людей в море или утопить их в собственной крови на дубовых досках. Обе стороны издали воинственный клич, когда «стены щитов» столкнулись, и воздух наполнила песнь мечей, столь сладостная для ушей асов. Однако людей ярла Харальда неумолимо теснили назад, пока они не оказались около руля, где столпились под огромным старн-постом, просмоленные доски которого украшали резные руны и звери.

Слагфид отбил щит неприятеля, Торальд тут же вонзил свой меч ему в лицо, острие вышло из затылка, и во все стороны полетели осколки костей и брызги крови. Неприятель упал; Сорли бросился вперед, в образовавшуюся щель, размахнулся топором, отсек врагу челюсть и, точно молния, вернулся за свою «стену щитов». Но в этот момент люди Рандвера, находившиеся по правому борту «Рейнена», стали выпускать в его защитников стрелы, которые разили воинов Харальда, потому что они не могли держать щиты так, чтобы защититься от атаки сразу с двух сторон, хотя трое или четверо повернулись и попытались прикрыть своих товарищей.

Рулевому «Рейнена» Торальду стрела угодила в шею, и он, вцепившись в нее рукой, перелетел через борт и исчез под водой. В следующее мгновение покачнулся Харальд, и Сигурд увидел, что из его плеча торчит оперенная стрела, хотя кольца кольчуги приняли удар на себя, и он гордо расправил плечи и выпрямился во весь свой рост.

– Что нам делать? – крикнул Аслак, чье лицо стало пепельным, а в широко раскрытых глазах застыло потрясение от того, что происходило в это мгновение. – Скоро они займутся и нами.

Сигурд ничего не ответил; он стоял, раскачиваясь в такт лодки, не в силах отвести глаз от картины последних мгновений жизни отца и братьев. В глаз Аги вонзилось копье, он закричал, рука со щитом опустилось; то же копье поразило его громадный живот, и Сигурд увидел, как блестящие внутренности вывалились на палубу. Улаф выкрикивал приказы, требуя, чтобы оставшиеся в живых защитники «Рейнена» соединили щиты и опустили головы.

Слагфид призывал врагов принять смерть от его меча. Братья Сигурда стояли плечом к плечу, и их окутывало облако презрения к мятежникам, густое, точно запах крови. Однако они оказались в ловушке и не могли даже поднять мечи; казалось, будто они вот-вот полетят в воду, точно ненужные рыбьи потроха, и утонут – один из главных страхов настоящего воина.

Возможно, эта мысль была невыносима Сорли; он бросился вперед, ударил щитом во вражескую стену, вскинул вверх руку и, развернув клинок, вонзил его в спину мятежника, которого сжимали со всех сторон и он никак не мог защититься. И тут остальные воины Харальда, призвав на помощь остатки сил, пошли на врага, яростно выкрикивая презрительные проклятья и умирая под ударами мечей, топоров и копий. Сигурд крикнул Свейну, чтобы тот подошел поближе к корме «Рейнена». Друг промолчал, но опустил весла в воду, и лодка двинулась вперед под протесты Аслака, возмущавшегося сквозь стиснутые зубы.

– Ярл! Защищайте ярла! – крикнул кто-то, и Сигурд понял, что его отец ранен, хотя не видел, как это случилось.

– Виги! – позвал Сигурд, который узнал воина по медвежьей шкуре, тот оглянулся и вытаращил глаза, увидев Сигурда и его друзей.

– Убирайся отсюда, мальчик! – крикнул Виги. – Возвращайся в деревню!

Виги, который сказал Сигурду, что в его победе над Улафом накануне вечером не было чести, теперь бросился на врагов, чтобы они не заметили лодку, и Сигурд выругался, когда тот скрылся из вида.

И тут он увидел на том месте, где только что находился Виги, Альвгейра и позвал его. Альвгейр был так же точно потрясен, когда узнал Сигурда, но тот не дал ему времени на размышления.

– Ярл! – крикнул юноша, показав себе за спину, на рыбачью лодку. Альвгейр все понял и без колебаний кивнул.

Сердце Сигурда отчаянно колотилось в груди; он боялся, что опоздал. В этот момент у борта показались Альвгейр и воин по имени Ёрунд; они держали под руки ярла, раненого, но живого. В следующее мгновение Альвгейр был убит, и вражеский воин поднял топор, собираясь прикончить ярла, но тут появился Улаф, воткнул свой меч ему под мышку и пронзил сердце. Когда он вытащил меч из груди противника, во все стороны полетели алые брызги, и Улаф повернул перепачканное кровью лицо со сверкающими белыми зубами к Сигурду.

– Нет! – выкрикнул Харальд, который пришел в сознание, когда Улаф схватил его за другую руку и толкнул к ограждению.

Даже раненный, в перепачканной кровью бринье, ярл был достаточно силен, чтобы оказать сопротивление Улафу и Ёрунду, в то время как оставшиеся в живых защитники «Рейнена» умирали, сражаясь с врагом. Сигурд услышал плеск и увидел в воде Сорли, который дико размахивал руками, пытаясь удержаться в тяжелой кольчуге на поверхности. Сигурд поднял голову и обнаружил, что Торвард смотрит вниз, чтобы убедиться, что брат, которого он столкнул в воду, не пошел ко дну. Торвард повернулся и снова вступил в кровавую схватку. В следующее мгновение ему в бок вонзилось вражеское копье, а в шею – лезвие топорика.

Две стрелы попали в шею Ёрунда, еще одна – в бедро, он перелетел через перила и ушел на дно. Аслак взял веревку со дна лодки и бросил один ее конец Сорли; тот схватил его и начал подтягиваться к лодке.

– Улаф! – крикнул Сигурд, но Улаф и так делал все, что мог.

Ему удалось каким-то образом оттолкнуть своего ярла к перилам; он с трудом поднял и сбросил вниз тщетно сопротивлявшегося Харальда. С помощью Свейна Сигурд схватил отца, они втащили его внутрь, и все трое повалились на скамьи, запутавшись в собственных руках и ногах. Улаф тем временем вернулся в сражение, высоко подняв над головой меч и решив умереть вместе с остальными. Но копье вонзилось ему в плечо, он пошатнулся, отступил назад, ударился ногами о борт «Рейнена», перелетел через перила и с громким плеском рухнул в воду.

Сигурд бросился на нос, выставил копье, и Улаф ухватился за него, чтобы тот втащил его в лодку.

– Греби! – взревел Сигурд.

Свейн схватил весла и опустил их в воду. Его сильные плечи и могучие руки заработали, чтобы увести лодку подальше от бойни. Улаф все еще находился в воде. Сигурд прижался к Харальду; Аслак делал все, что мог, чтобы удержать ярла от попыток вернуться на корабль и погибнуть вместе со своими людьми.

– Держись, Улаф, – сказал Сигурд.

Он видел, что Слагфид продолжает разить врага вместе с двумя или тремя оставшимися в живых воинами.

Одним из которых был его брат Зигмунд.

Глава 3

Свейн греб, и весла чудом не ломались, сражаясь с водой. Сигурду и Аслаку удалось затащить Улафа в лодку; он лежал на дне, его борода и бринья блестели от воды, грудь вздымалась, точно кузнечные мехи. Сорли, тоже промокший до нитки, стоял, не в силах сдержать ярость; его борода топорщилась от ругательств, которые он отправлял в адрес Торварда, перед смертью успевшего выбросить его за борт. В глазах Сорли стояли слезы или соленая вода, и он проклинал брата за то, что тот лишил его права принять последний бой, – пинал ногами обшивку лодки, дергал себя за светлые косы и поносил Торварда. Но тот его уже не слышал. Сигурд даже не пытался успокоить брата, понимая, что Сорли находится в другой реальности, а не здесь и сейчас, и нужно просто оставить его в покое.

Ярл Харальд походил на человека, которого вытащили из погребального кургана и который еще чувствует аромат лучшего мяса Сехримнира и слышит голоса своих предков. Вцепившись побелевшими, скрюченными, точно когти, пальцами в борта, он не сводил глаз с бойни, бушевавшей в двух бросках копья от кормы лодки. Ярл так и не посмотрел на Сигурда, и это его радовало, хотя он прекрасно понимал, что отцовского гнева ему не избежать.

Люди ярла Рандвера издали крик ликования, означавший, что последний из воинов ярла Харальда мертв, зарублен на корабле своего господина, и его кровь течет по дубовым доскам, смешиваясь с кровью погибших раньше товарищей. У Сигурда возникло ощущение, будто он находится в открытом море во время страшной бури; голова у него кружилась, и мысли засасывал безжалостный водоворот.

– Мои сыновья, – пробормотал Харальд так тихо, что ни один волосок в его бороде не дрогнул. – Мои сыновья.

– Конунг нас предал, – прорычал Улаф; его волосы и бринья были перепачканы кровью, но он не обращал на это никакого внимания. – Вонючий кабан оставил нас умирать.

Сигурд вдруг сообразил, что сжимает копье с такой силой, что костяшки его пальцев, лежавших на вырезанных на древке рунах, побелели. Все внутри у него, будто превратилось в тяжелый жернов, и сердце отчаянно колотилось в груди, точно у зайца, увидевшего ястреба. Его братья Зигмунд и Торвард погибли. Непобедимый Слагфид, воин, внушавший животный страх своим врагам, чья похвальба проникала сквозь щели между балками «Дубового шлема», точно дым из очага, убит. Враги расправились со Стирбьёрном, отцом Свейна, а еще с Хаки, Гудродом и многими другими. Лучшие воины и слуги Харальда мертвы, их оружие, воинские кольца, кольчуги и шлемы сорваны с тел, а жалкая кучка оставшихся в живых мчится прочь от бойни, словно перья птицы, убитой лисой.

– «Олененок»! – крикнул Аслак. Сигурд посмотрел по направлению его вытянутой руки и увидел карви на некотором расстоянии от носа их лодки.

«Олененок» направлялся на юг, и Солмунд, его рулевой и капитан, мудро держался поближе к берегу, понимая, что начался отлив и люди ярла Рандвера не осмелятся последовать за ними, опасаясь, что потяжелевшие от добычи корабли налетят на скалы.

Улаф закричал, привлекая внимание карви, и Солмунд приказал гребцам перестать грести, дожидаясь, когда Свейн подведет лодочку к ним и все смогут перебраться с нее на «Олененка». Сигурд увидел облегчение на лицах тех, кто находился на борту, когда они поняли, что их ярл жив. А годи Асгот, чья борода покраснела от крови, обратил благодарность Одину за то, что он спас одно бревно, оставшееся на плаву, в этот день, закончившийся кровавой катастрофой.

Они бросили рыбачью лодку дрейфовать, а оставшиеся в живых воины, всего двадцать девять человек, гребли к берегу, смотрели на корабли в проливе Кармсунд или следили за камнями и рифами, чтобы старый Солмунд смог доставить их раненого ярла на юг, в Скуденесхавн. Сигурд вспомнил про Руну, но, когда посмотрел вверх, не увидел ее среди людей, стоявших на уступе, и Аслак сказал, что она, наверное, скачет домой, чтобы рассказать в деревне о том, что произошло.

– Нам не следовало оставлять ее там, – сказал Сигурд.

– А у нас был выбор? – резонно спросил Аслак.

И все же Сигурд надеялся, что Руна знает: их отец и Сорли живы, и, по крайней мере, часть воинов Скуденесхавна сумели избежать гибели от рук мятежников и предательства конунга и сейчас возвращаются домой.

– Мы им уже не интересны, – объявил Улаф, когда убедился, что враги не собираются их преследовать.

Он смотрел назад, в пролив, как человек на свою семью, собравшуюся на берегу, когда он сам отправляется на войну, так, будто одновременно хочет вернуться и уехать.

– С какой стати им гнаться за нами? – проговорил ярл Харальд. – Они захватили мои корабли, убили сыновей и лучшего воина. – В плече у него была рана от стрелы, но он, казалось, не обращал на нее внимания. – Они уничтожили меня, – пробормотал он.

– Бифлинди заплатит за свое предательство кровью, – сказал Сорли, закатав рукав рубахи, чтобы взглянуть на жуткий синяк, расползавшийся по левому предплечью. – Мы сдерем с него шкуру и отрежем яйца.

– И как мы это сделаем, мальчик? – спросил Харальд сквозь поджатые губы. – Мои братья по оружию мертвы, а я остался лишь с кучкой воинов, стариками и детьми.

Сигурд почувствовал боль от его слов и знал, что они, точно острые крюки, вонзились в гордость тех, кто сидел на веслах. Воины гребли, опустив головы, чтобы не встречаться глазами со своим ярлом и не видеть страдание на его лице. Харальд стоял у правого борта и смотрел на корабли, которые ему больше не принадлежали.

Вдалеке драккары конунга Горма снова направились на север, возвращаясь домой, в Авальдснес. Он сыграл свою роль, и, судя по всему, предоставил ярлу Рандверу забрать всю добычу.

– Один отвернулся от меня, – сказал Харальд и посмотрел на Асгота, стоявшего на коленях и разложившего перед собой руны. – Ты сказал, что я не должен был сегодня сражаться. Мне следовало тебя послушаться.

Асгот, поджав губы, изучал лежавшие перед ним камни, потом посмотрел на ярла пронзительными и черными, точно кремень, глазами.

– Одноглазый все еще здесь. Иначе тебя не было бы с нами, Харальд. Пролитая сегодня кровь – это первая капля, упавшая в ведро перед бурей. Один расставил фигуры на доске для игры в тафл и теперь потирает руки в предвкушении развлечения.

– Если Одноглазый хочет, чтобы я играл в его игру, ему следовало оставить мне больше людей, – прорычал Харальд.

Асгот приподнял одну бровь, услышав его слова, и начал собирать руны, чтобы снова их бросить.

***

Солнце, закрытое тучами, уже стояло на западе, когда они вошли в защищенные воды к востоку от южной окраины Кармёя и, обогнув перешеек, оказались в гавани Скуденесхавна. На пристани собралась огромная толпа; все хотела узнать, живы или погибли их мужчины. Сигурд позвал подругу матери и спросил, вернулась ли Руна домой раньше «Олененка». Услышав, что всё в порядке, он с облегчением вздохнул и шепотом поблагодарил богиню Фрейю.

Когда они причалили, Сигурд заметил радость в глазах матери, увидевшей Харальда, хотя она постаралась ее скрыть из уважения к женщинам, которые не нашли своих мужей и любимых на борту «Олененка». Впрочем, ярл не выглядел особенно счастливым от того, что остался жив. Он шагал с жестким, мрачным лицом, и все расступались, стараясь не оказаться у него на пути.

Сигурд видел, что чувство стыда давит на него сильнее великолепной бриньи и скользкого от крови шлема. Оно опутало ярла, точно липкое облако, заставив ссутулиться и прикрыть глаза, чтобы не смотреть на Гримхильду. В следующее мгновение она ударила его кулаком в грудь, по ее щекам потекли слезы, и Сигурд понял, что отец шепотом рассказал ей об их утрате, произнеся вслух то, о чем она уже и так догадалась. Харальд стоял, точно скала, пока Гримхильда колотила его кулаками по груди, ломая ногти о кольца бриньи, и так страшно кричала, что люди отворачивались. Потом Харальд прижал ее к себе, и железная кольчуга заглушила ее стоны, влившиеся в волну боли, прокатившейся по Скуденесхавну и поглотившей его жителей.

Сигурд крепко прижал Руну к груди, и Сорли остался стоять, точно одинокий камень, глядя на море и чаек, чьи жалобные вопли не могли сравниться с криками боли, наполнившими тихие сумерки, спустившиеся на «Олененка», качавшегося на волнах у причала.

Сигурд чувствовал, как дрожит Руна в его объятиях, словно корабль под сильными порывами ветра, и не мог найти слов, чтобы ее успокоить, когда к ним подошел Улаф и положил сильную руку на его плечо.

– Мы должны приготовиться, Сигурд. Внимательно следить за проливом. Спрятать серебро. – Его глаза были жесткими, как камень, зубы оскалены. – Высока вероятность, что ярл Рандвер заявится сюда, чтобы завершить начатое. По крайней мере, я на его месте поступил бы именно так.

Сигурд кивнул, радуясь любому делу, которое позволит ему уйти с причала.

– Может быть, сюда приплывет сам конунг, – предположил Свейн, смаргивая слезы и сжав челюсть, точно руку в лютый мороз.

– Какую бы роль Бифлинди ни играл в этом мерзком деле, – покачав головой, возразил Улаф, – ему не нужно, чтобы все увидели, как он напал на людей, которые принесли ему клятву верности. Если, конечно, он не хочет, чтобы все ярлы, имеющие корабли и владеющие копьями, усомнились в его слове отныне и до самого Рагнарёка. – Он сплюнул в траву. – Но овечье дерьмо Рандвер здесь обязательно появится – и станет убивать нас с улыбкой на лице. Так что мы должны быть готовы встретить его.

– Я выставлю часовых, – сказал Сигурд. – Если Рандвер приплывет сюда, мы прикончим урода на глазах у его людей.

Улаф кивнул, но без особой убежденности.

– Позаботься, чтобы на маяке был запас сухих дров, и найди самые громкие рога. Если Рандвер появится, я хочу, чтобы ты разбудил богов, парень. – Он поморщился. – При этих стонах и криках, в заливе может высадиться сто человек, и никто их не услышит.

Сигурд повернулся, собираясь отойти, но Улаф схватил его за руку и остановил.

– Выдай всем копья. Даже самым маленьким. Если сукин сын явится сюда, он придет, чтобы убивать. Не будет никаких условий или жалости.

Сигурд посмотрел на мать, которую по-прежнему обнимал ярл Харальд, и на группки женщин, оплакивавших своих родных.

«Пусть Рандвер придет, – подумал он, завернувшись в эту возможность, как в плащ. – Он убил Торварда и Зигмунда; пусть же придет, и мы напоим эту ночь кровью».

Потом Сигурд отвернулся и направился к юношам Скуденесхавна, чтобы сказать им, что только кровь, а не слезы, поможет им отомстить за смерть отцов. Свейн и Аслак шагали рядом с ним.

Сигурд расставил их по двое и трое на холмах над проливом и фьордом Скуденесхавна, а затем вместе со Свейном и Аслаком провел ночь на уступе, смотревшем на север, мимо лугов Хиллеслана, которые заросли сиявшими в сумерках лютиками. Полная темнота придет только через два месяца; значит, если сюда заявится боевой отряд, ему не удастся остаться незамеченным. Но ярл Рандвер и его люди не пришли этой ночью. Утром Сигурд вернулся в дом отца, и Улаф отправил смену на наблюдательный пост.

– Мне следовало пойти с вами. Все лучше, чем ночь здесь, – пробормотал Сорли в свой рог для меда, глядя на тлеющие в очаге угли.

Сигурд оглядел зал и увидел женщин, окутанных дымом и болью, и мужчин, оставшихся в живых, но потерявших друзей и гордость. Он сморгнул слезы, радуясь, что провел ночь на холме, а не в темном, наполненном горечью медовом зале.

– Где отец?

Сорли не отвел взгляда от дров в очаге, которые облизывало пламя и которые стали похожи на змей с чешуйчатой кожей, пульсирующей от жара, – серые, алые, снова серые.

– Где-то с Асготом, – сказал он. – Пытается распутать этот сложный узел.

Сорли так и не снял испачканную во время сражения бринью, и кровь врага на ее кольцах почернела. За спиной у него стояло также запятнанное кровью копье. Копье Сигурда лежало в тростнике рядом с ним, и его чистый наконечник и украшенная рунами рукоять будто потешались над ним из-за того, что он не находился рядом с братьями и не убил ни одного врага.

– Проклятый Торвард, – сорвалось с губ Сорли, словно злобное рычание пса, и его красивое лицо перестало быть привлекательным.

– Не говори плохо о брате, парень, – сказал Улаф, который жевал кусок хлеба и тоже смотрел на умирающий в очаге огонь, чьи языки каждому нашептывали свою собственную сагу.

– Не нужно мне говорить, что я должен делать, дядя, – сердито глядя на Улафа, заявил Сорли. – Он столкнул меня за борт, отнял честь – и вот теперь я сижу рядом с мальчишками, стариками и теми, кто бежал из боя.

Услышав его, воины с «Олененка» возмущенно заворчали, но никто не бросил Сорли вызов.

Улаф приподнял одну бровь, и в его горле возникло глухое рычание.

– Ты глупец, Сорли, – сказал он и махнул рукой рабу, чтобы тот наполнил его чашу. – Ты думаешь, Торвард хотел тебя опозорить?

Сорли водил указательным пальцем по правой ладони, стараясь расслабить мышцы, затекшие после того, как он сжимал в ней меч.

– Нет. Он пытался меня спасти, но это не его решение. Никто не давал ему права лишать меня места в сражении. Я стоял плечом к плечу с ним и Зигмундом, убивал врагов рядом с Слагфидом и стал бы героем саги о нем.

Сигурд оглянулся на скамью слева от кресла Харальда, под пожелтевшим медвежьим черепом, прибитом гвоздями к стене, – там всегда сидел Слагфид, и вот теперь его место опустело. Отец Слагфида убил медведя самым обычным столовым ножом, так говорили, – хотя парочка стариков принималась хихикать, когда мальчишки рассказывали эту историю.

– И люди Рандвера, которые видели, что меня втащили из воды в лодку Сигурда, точно глупую рыбину, будут думать, что я сам спрыгнул. Не сомневаюсь, что прямо сейчас они называют меня трусом.

– Ха! – вскричал Улаф. – Ты настолько самонадеян, что думаешь, будто они вообще о тебе говорят? Они слишком заняты подсчетом колец Слагфида, и каждый бахвалится, что именно он нанес ему смертельный удар. Что же до того, будто кто-то считает тебя рыбой, признаюсь, ты первая из всех, что я видел, которая так хорошо дышит, оказавшись на суше. Ты должен благодарить брата, что он поймал тебя. – Он кивком показал на Сигурда. – Сигурд и Торвард дали тебе то, что ты никогда не сможешь купить.

Сорли, который был пьян и устал, злобно ухмыльнувшись, провел рукой по губам.

– Ты о чем? Не нужно говорить загадками, дядя.

– Яйца Тора, мальчик, боги наградили тебя двумя порциями красоты, но оставили слишком много пустого места в голове. – Сорли отмахнулся от оскорбления и пробормотал какое-то проклятье, застрявшее в его золотой бороде, однако Улаф продолжал: – Ты бы погиб во время той кровавой бойни, так же, как ярл Харальд и я. Нас порубили бы на куски, ублюдок Рандвер помочился бы на наши трупы и заставил своего годи сотворить какое-нибудь мерзкое заклинание, чтобы мы никогда не увидели чертогов Одина. В лучшем случае тебе посвятили бы половину строчки в саге про Слагфида. Может, целую строчку в песне про твоего отца, если б скальд страдал от жажды, а твои родные находились поблизости. – Сорли совсем не понравились его слова, но он не стал возражать и молча повернулся к умирающему огню, хранившему свои секреты. – Твои братья преподнесли тебе ценный дар – месть. Или, по крайней мере, шанс поквитаться с нашими врагами.

Улаф произнес эти слова достаточно громко, чтобы его услышали все в зале, и Сигурд почувствовал, как люди стали поднимать головы, понял, что их боль не мешает им увидеть вдохновляющую надежду отплатить врагу за унижение и гибель родных. Свейн сидел немного в стороне, и его ярость напоминала погребальный костер. Рядом с ним лежал один из старых щитов отца, первый шлем Стирбьёрна и его боевой топор. И никого не удивило, что юный великан взял боевое снаряжение отца.

– Кто пустит Рандверу кровь, если не мы? Даже Харальд знает, что это ложка меда в кислом эле, хотя продолжает страдать от ущемленной гордости и не готов признать, что Сигурд заслужил кольцо на предплечье.

– Торвард и Зигмунд хотели бы, чтобы мы выпустили Рандверу кишки, брат, – сказал Сигурд. – И конунгу Горму за его предательство.

Сорли поднял голову и впился голубыми глазами в глаза Сигурда.

– В таком случае, ты больше не будешь наблюдать за происходящим с берега, братишка. Ты займешь место в «стене щитов», и мы вместе накормим воронов.

Сигурд кивнул, чувствуя на себя взгляды всех, кто был в зале, – не просто взгляды, а ожидания; ведь он видел, как накануне погибли два его брата, и они требовали отмщения.

– Хорошо, – проговорил Улаф, который жевал свою бороду, задумчиво кивая самому себе. – Проклятый туман начинает рассеиваться.

Но, прежде чем кто-то из них успел ответить, на пороге зала появился какой-то человек. Свет падал на него со спины, и лицо оставалось в тени, но Сигурд понял, что это Солмунд – по бронзовой броши, скреплявшей плащ: два конца разломанного кольца, изображавшие корму и нос корабля.

– Улаф! Ты здесь, Улаф? – Голос капитана «Олененка» прозвучал напряженно, и Сигурд положил руку на древко копья.

– Я здесь, приятель. Что случилось? – прорычал Улаф, поднес кружку к губам и осушил ее.

– Тебе лучше пойти со мной и посмотреть самому, – ответил Солмунд, повернулся и исчез так же быстро, как появился.

Сигурд и все остальные поспешили за Улафом и вышли наружу, щурясь от яркого утреннего света, заливавшего холм и дома вокруг него и отражавшегося от ровной поверхности моря к югу и востоку.

– Люди Бифлинди, – буквально выплюнул Свейн, и Сигурд почувствовал, как внутри у него все сжимается от мысли о предстоящем насилии.

– Бьюсь об заклад, они явились, чтобы успокоить бурю, – сказал Улаф, когда они направились в сторону чужаков, которые уже разговаривали с ярлом Харальдом и Асготом.

Показательным было то, что Харальд не пригласил их в свой дом, что будет принято конунгом Гормом как оскорбление. Впрочем, время для подобных любезностей прошло.

– Эти люди принесли послание из Авальдснеса, Улаф, – сказал Харальд, не поворачиваясь к тем, кто к ним подошел. – Они говорят, что конунг потрясен жестоким испытанием, которое выпало на нашу долю вчера в проливе.

Улаф что-то пробормотал. Один из людей Горма повернулся и с уважением ему кивнул, потому что Улафа знали все.

– Сердце конунга разбито из-за гибели его подданных из Скуденесхавна и сыновей ярла Харальда, Зигмунда и Торварда, хотя он с радостью узнал, что Сорли сумел спастись, спрыгнув за борт.

– Задница Фригг! – вскричал Сорли, взглянув на Улафа, но Харальд не позволил ему продолжать, подняв вверх руку.

Он держался так, будто не получил никаких ранений накануне и не собирался показывать слабость перед людьми Бифлинди.

Возможно, посланец конунга пришел для разговора, но одет он был для сражения, в бринью и шлем, а лицо со светлой бородой раскраснелось под взглядами мужчин и женщин, и даже детей Скуденесхавна, собравшихся вокруг него и его смущенного спутника.

– Конунга удивило то, что произошло вчера, не меньше вашего, ярл Харальд, – заверил посланник, который повернулся, взглянул на Улафа, и снова на Харальда. – Двоих из его капитанов подкупил мятежник Рандвер, и мы не знали, что они атакуют ваши корабли, пока не стало слишком поздно.

– Слишком поздно? – вскричал Улаф. – Мы сражались с вонючими псами до тех пор, пока не затупились наши клинки, однако конунг все равно не пришел к нам на помощь!

– Мы обменивались стрелами с другими кораблями ярла Рандвера, – продолжал посланник, не обращая внимания на оскорбления, которые швыряли в него жители Скуденесхавна, точно камни в трясину.

Не вызывало сомнений, что его спутнику не поручали ничего говорить; он был здесь, чтобы принять на себя ярость, направленную на них, на случай, если посланник испугается и проглотит язык.

– Конунг посчитал разумным сначала разобраться с угрозой в свой адрес, поскольку вряд ли он смог бы вам помочь, если б его нашпиговали стрелами, – тем не менее вмешался он. – По правде говоря, мы были удивлены, когда увидели, что вы терпите поражение. Мы полагали, что вы сумеете продержаться дольше и дадите нам возможность отправить к вам на выручку наши корабли.

Он прекрасно понимал, что ступил на тонкий лед. Такое поведение говорило о том, что он храбрый человек, и это, возможно, спасло ему жизнь.

– Дерьмо, – заявил Улаф.

– Мои воины отправились в чертоги Одина, а предатели живут и дышат, – сказал Харальд.

Посланцы Бифлинди не поняли, кого он имел в виду, – конунга, ярла Рандвера или двух капитанов, которые, по словам Бифлинди, продались Рандверу.

– Вы говорите, что конунг не нарушил клятву верности, которую мы ему принесли. Однако эта клятва лишила меня двух кораблей и множества воинов.

Несмотря на сомнение, что ему удастся покинуть Скуденесхавн живым, посланник Бифлинди был достаточно умен, чтобы признать правоту Харальда, и с мрачным видом кивнул.

– Конунг готов заплатить за вашу верность… и мужество, которое вы вчера показали, – сказал он, кивнув в сторону моря. – Вы получите рог серебра за каждого погибшего воина, и два корабля, принадлежащих конунгу.

Харальд пропустил бороду между большим и указательным пальцами и посмотрел на посланника, как ястреб на мышь.

– Более того, он отправил серебро предателю Рандверу, – продолжал тот, – чтобы выкупить тела ваших людей. Конунг приглашает вас в Авальдснес, чтобы вы могли получить вергельд, услышать из его уст, что он дарит вам корабли, и забрать ваших погибших героев, чтобы вы могли вернуть их родным и оказать им почести, которые они заслужили.

Его слова обрадовали некоторых из собравшихся на берегу вдов, и они перестали поносить посланника, который продолжал:

– Вы также снова принесете друг другу клятвы верности, чтобы между вами не осталось непонимания. А затем составите план, как покончить с ярлом Рандвером. Предателя нужно убить до того, как он сумел развить свой успех.

– Это мерзко пахнет, – сказал воин по имени Асбьёрн.

Он не участвовал в сражении накануне, потому что из-за какой-то болезни его правая рука превратилась в клешню. И, хотя неплохо сражался левой, он не мог держать щит и потому был бесполезен для «стены щитов».

– Я считаю, что им нужно перерезать глотки и бросить их в море.

Посланники конунга Горма переглянулись и одновременно положили руки на рукояти мечей, потому что, хотя они и были вооружены, в Скуденесхавне хватило бы людей, чтобы прикончить их без малейших проблем. Однако лучшие воины деревни, заслужившие серебро своего ярла подвигами, погибли. Такие, как Слагфид и Стирбьёрн, Торальд и Хаки, были мертвы, и это знание висело на шее Харальда, точно мельничный жернов.

– Убей их, Харальд, – сказал Асбьёрн.

– Попридержи язык, Асбьёрн, – рявкнул ярл и одновременно бросил взгляд на Сорли, требуя, чтобы тот держал себя в руках.

Что еще мог он сделать, как не повиноваться и отправиться к конунгу согласно приказу?

– Мы придем за нашими мертвыми товарищами, – сказал Харальд. – Завтра, чтобы похоронить их или предать огню, прежде чем они начали вонять. Что же до рога, чтобы отмерять вергельд, я прихвачу свой собственный, так что вашему конунгу следует позаботиться о том, чтобы серебра хватило.

Посланник никак не отреагировал на слова «вашему конунгу» – и поступил мудро. Вместо этого он вежливо поклонился и зашагал прочь, и его молчаливый спутник, точно дурной запах, последовал за ним.

Когда они, сев на своих лошадей, проезжали в ворота низкого палисада, Улаф посмотрел на Харальда, и тот приподнял одну бровь.

– Итак, мы отправимся в Авальдснес, чтобы угодить в кучу дерьма, которую Рандвер вывалил на его очаг?

– Разве у нас есть выбор? – спросил Харальд. – Давай, дядя, я готов выслушать любые другие предложения.

На лице Улафа под кустистой бородой застыло выражение капитана, увидевшего серые камни, слабый прилив и команду новичков.

– Это собачье дерьмо конунг Горм с удовольствием наблюдал, как нас убивали, пока он находился в безопасности. Вполне возможно, что он сам отправил те два корабля, чтобы помочь Рандверу прикончить нас. А теперь мы должны снять портки и нагнуться перед ним?

– Лучше отправиться туда с оружием, приготовившись к схватке, чем следующие пять лет спать с одним открытым глазом, опасаясь что нас сожгут заживо в собственном доме, и балки «Дубового шлема» раздавят наших жен и дочерей. Конунг Горм, или Рандвер, или оба сразу могут привести сюда свои корабли и достаточно воинов с копьями – и быстро с нами покончить, даже если мы будем знать, что они явились.

Его слова были встречены одобрительными криками, потому что никто не желает дурной смерти, той, что подбирается сзади.

– Я не хочу, чтобы мне перерезали горло в моей собственной постели, – сказал Асбьёрн.

– А я не позволю никому убить мою жену и детей и трахать моих слуг, пока я могу дышать, – заявил другой, по имени Фроти, и прикоснулся к молоту Тора, висевшему у него на шее.

– Давайте отправимся к конунгу и посмотрим ему в глаза, гордо выпрямив спины, готовые сражаться, – сказал ярл Харальд. – Очень скоро мы узнаем, где закончится нить этого клубка.

– В луже крови она заканчивается, господин, – ухмыльнувшись, заявил Асгот, который сидел на ближайшем бугре и перебирал руками внутренности кошки.

Он был полностью обнажен, и его жилистое тело являло собой переплетение шрамов и диковинных фигур, нарисованных на коже, а руки покраснели от крови мертвого животного. Харальд повернулся и посмотрел на него, прикрыв рукой глаза от ослепительного сияния солнца.

– Эта лужа крови находится в Авальдснесе? – спросил он.

Сигурд знал, что его отцу далеко не всегда нравится то, что говорит его годи, но он к нему прислушивался. И все остальные тоже. Сейчас они повернулись к маленькому холмику; женщины щурили заплывшие, наполненные болью глаза, спасаясь от сияния первого рассвета их вдовства. Асгот поднял что-то пурпурное и блестящее двумя пальцами, поднес к губам и сердито сказал, обращаясь к своему ярлу:

– Нет, господин. Я вижу огонь в Авальдснесе, но не кровь.

– Может быть, это погребальные костры, – предположил Сорли. – Мы убили много людей ярла Рандвера и кое-кого из тех, кто служил конунгу.

Харальд почесал подбородок, заросший бородой, и нахмурился, точно залив Скуденесхавна во время первых порывов северного ветра.

– Значит, ты думаешь, что нам следует туда отправиться и выслушать, что скажет Бифлинди?

– С медведем правильнее сразиться, чем поворачиваться к нему спиной, – ответил Асгот, и даже Улаф, похоже, с ним согласился, поскольку коротко кивнул.

– Тогда мы должны подготовиться, – сказал он. – Решить, кто останется, а кто пойдет к конунгу. Мы же не хотим вернуться и обнаружить, что рабы сбежали, прихватив с собой наше серебро.

– Или же сюда заявился Рандвер, – добавил Фроти.

Улаф взглянул на своего ярла, но Харальд смотрел на море, и его мысли блуждали где-то далеко. Может быть, он надеялся увидеть, как в гавань входит «Рейнен» или «Морской орел», как весла взмывают в воздух, словно крылья, а Слагфид, Торвард и Зигмунд стоят на носу «Рейнена» и громкими голосами рассказывают историю о своей чудесной победе тем, кто собрался на берегу… Сигурд никогда не видел отца таким, и ему это совсем не понравилось.

– Сегодня вечером приходите в медовый зал, ярл выберет, кто войдет в его отряд, – объявил Улаф.

– А что нам делать сейчас? – спросила Герхильда, вдова Аги.

На ее лице застыло мрачное выражение, но все слезы она выплакала дома, подальше от посторонних глаз.

– Собирайте камни, – сказал Харальд, продолжая смотреть на залив. – И дерево. Мы похороним моих людей в каменном корабле. Они пали, сражаясь плечом к плечу, и должны вместе войти в чертоги Одина.

– А дерево? – спросил Асбьёрн, который вытащил вошь из бороды и раздавил ее между указательным и большим пальцами.

После его слов воцарилась мертвая тишина; все смотрели на ярла, лицо которого напоминало гранитную скалу.

– Я сожгу своих сыновей, – ответил он, все еще надеясь увидеть корабли, которые никогда не придут в родную гавань.

***

В «Дубовом шлеме» не звучали песни и похвальба, никто не устраивал перебранок или драк, никто не возился в темных углах. Но пили все – мед тек рекой, кубки и чаши не пустели ни на мгновение. Впрочем, радости не было, и Сигурд подумал, что это очень похоже на Хеорот, чертог Хротгара, окутанный горем после хаоса, устроенного Гренделем. Казалось, все жители Скуденесхавна собрались в медовом зале ярла Харальда, все, кроме нескольких мужчин и юношей, находившихся на маяке на холме к востоку. Дышать внутри было практически нечем, и все скамьи вдоль стен скрипели под тяжестью людей, забравшихся на них, чтобы лучше видеть происходящее.

Сигурд пробился сквозь толпу и оказался перед отцом и Улафом, которые тоже стояли на скамьях в своих лучших рубахах и плащах, скрепленных брошами, с воинскими кольцами на предплечьях. Харальд даже надел на шею торк ярла – переплетенные полоски серебра, – чтобы внушить своим людям уверенность и напомнить, что о них заботится могучий воин.

Однако отсутствие стольких знакомых лиц, стольких храбрых воинов, чьи голоса уже никогда не наполнят этот зал, не осталось ни для кого незамеченным. За один день Скуденесхавн потерял пятьдесят двух мужчин; их места заняли жены и сыновья, которые смотрели на своего ярла, надеясь, что он сумеет хоть что-то спасти после страшной катастрофы, убедит их, что с ними все будет хорошо.

И тем не менее, хотя ярл Харальд и был великим воином, сейчас он превратился в волка без стаи. У него еще остались мужчины, которых он мог призвать, сильные и храбрые; но без своего первого бойца и двух старших сыновей, лучших воинов и потерянных кораблей он лишился прежнего влияния в Хаугаланде. И никакого серебра не хватило бы, чтобы прогнать мрак, воцарившийся в темном зале.

– Сколько? – спросил Свейн, дохнув ароматом меда в ухо Сигурда.

– Пятнадцать, – ответил Сигурд, который собрал всех, кого назвал его отец, и сохранил в памяти их имена, точно серебро в сундуке.

Он мог без колебаний повторить их все, хотя список, по его мнению, был неполным, поскольку он не нашел в нем своего имени.

– Фроти, Агнар, – продолжал Харальд, перекрыв шум голосов.

Оба подняли руки; этого было достаточно, чтобы они поняли, что от них требуется и какая честь им оказана, хотя Сорли пробормотал, что достаточно иметь копье и щит, чтобы тебя вызвали.

– Асбьёрн. Ты где? – Харальд кивнул, когда нашел Асбьёрна в толпе. – Ты тоже с нами.

Сигурд увидел, как в бороде Асбьёрна расплылась улыбка, когда тот взъерошил волосы своего сына; увидел он и гордость в глазах мальчика, и страх на лице его матери.

– Ты готов взять с собой Асбьёрна, у которого одна рука, а меня – нет? – спросил Сигурд, и его голос пронесся по залу, подобный килю корабля, разрезающему темную воду.

Кто-то громко выдохнул, зазвучали тихие голоса. До сих пор никто не осмелился прервать ярла, не говоря уже о том, что Сигурд нанес серьезное оскорбление Асбьёрну. Лицо Харальда, и без того темное, точно два смешавшихся течения, теперь обещало настоящую бурю.

– Асбьёрн сражался рядом со мной, когда ты был всего лишь зудом в моих чреслах, мальчик, – сказал Харальд.

Кое-кто в зале рассмеялся, но таких было немного.

– Однако именно я спас твою жизнь в сражении с ярлом Рандвером, – заявил Сигурд. – Остальные твои люди были слишком заняты тем, что умирали под ударами врага.

– Попридержи язык, Сигурд, – проворчал сидевший рядом с ним Свейн, когда медовый зал «Дубового шлема» наполнился темным ветром, поднятым столь позорным выпадом.

Глаза Харальда превратились в сверкающие наконечники копий, а сидевший рядом с ним Улаф только качал головой. Однако Сигурд выдержал взгляд отца и приготовился стоять на своем и дальше.

– Уйди, Сигурд, прежде чем ты произнесешь слова, которые нельзя будет взять назад, – пророкотал Улаф, кивнув в сторону двери. – Сейчас не самое подходящее время.

И тут Сорли повернулся к отцу и Улафу.

– Если сейчас неподходящее время, то когда наступит подходящее? – спросил он, и глаза Харальда вылезли из орбит от наглости сыновей, выступивших против него в его собственном доме, перед его воинами. – Оглянись по сторонам, отец. Что ты видишь? Лично я вижу овец, которые ждут, когда придет волк. Вижу стариков и детей там, где всего два дня назад стояли могучие и храбрые воины. Сражение с Рандвером привело к тому, что наши ряды сильно поредели, и мы присоединились бы к нашим братьям, если б не Сигурд. – Он не сдержался и кивнул Улафу. – Мой брат дал нам шанс отплатить кровью за пролитую кровь. Но сначала мы должны показать конунгу, что у нас все еще острые зубы. Пусть он знает, что у тебя осталось двое сильных сыновей, и они прикрывают тебе спину. Мы войдем в Авальдснес, как боги войны, и у Бифлинди не останется выбора, кроме как заплатить вергельд, который он нам должен. Иначе его ждет жестокая схватка.

– Сигурд всего лишь один человек, – возразил Харальд.

– Верно. Но еще он воин, – сказал Сорли, только сейчас посмотрев брату в глаза. – Все в нем говорит об этом – так же четко и ясно, как если б он был одет в сверкающую бринью. Если и существует человек, который может заставить богов увидеть, что происходит, так это мой брат.

Сигурд взглянул на Руну и понял, что она рассказала Сорли про ворона, чье предупреждение они услышали, когда с утеса наблюдали за сражением на море. Сестра покраснела и отвернулась.

– И он сумел посадить меня на задницу, – признал Улаф, приподняв одну бровь, и в кустистых зарослях его бороды появился намек на улыбку. – А на такое способен только тот, к кому благоволят боги.

Харальд взглянул на Гримхильду, и Сигурд увидел, как мать едва заметно покачала головой. Тогда ярл повернулся к годи, который до этого мгновения помалкивал.

– Что скажешь, Асгот? Сорли не слишком умен, но в том, что касается Сигурда, он часто оказывается прав.

Асгот вплел в волосы новые косточки – видимо, кошки, внутренности которой перебирал утром.

– Парень пользуется благосклонностью Одина. Именно наш Отец послал того ворона предупредить Сигурда, что вы потерпите поражение в проливе. И в нем достаточно мудрости асов, чтобы услышать голос птицы и понять, что она хотела сказать. Я не ярл, и это не мое решение, но я взял бы его в Авальдснес.

Ярл поморщился, но кивнул, и в «Дубовом шлеме» зазвучали голоса, обсуждавшие, что правильно, а что нет.

Харальд довольно долго чесал бороду и жевал нижнюю губу, но, в конце концов, поднял руку, призывая всех к тишине.

– Сигурд пойдет с нами, – объявил он. – А также Финн Ингварссон и Орн Клювонос.

Свейн хлопнул Сигурда по плечу, и тот кивнул Сорли, который пожал плечами, как будто хотел сказать, что говорил исключительно из соображений здравого смысла, хотя такое случалось с ним крайне редко.

Харальд снова поднял руку, чтобы остановить разговоры.

– Улаф отправится в пограничные деревни, чтобы собрать мужчин, умеющих владеть копьем, а также рассказать бондам и лендерманам, что произошло. Он посмотрит, как обстоят дела у ярла Лейкнира из Тюсвара и ярла Арнштайна Худобрюха из Букна. Он уже выбрал тех, кто войдет в его отряд, и вы скоро узнаете их имена.

Свейну предстояло отправиться с Улафом, но он пока этого не знал.

– Тем, кто останется здесь, тоже не придется отдыхать, – сказал Улаф. – Пока наши люди будут распускать перья перед конунгом Гормом, вы должны держать ваши копья направленными на восток, на случай если ярл Рандвер осмелится напасть на нас здесь. Держите глаза открытыми и следите, чтобы дрова были сырыми, – добавил он и хлопнул по одному из мощных столбов, поддерживавших крышу. – Молодняк должен изо всех сил учиться владеть копьем и щитом, потому что мы собираем новую боевую дружину, в которой найдется место для каждого, кто сумеет доказать, что от него больше пользы в «стене щитов», чем в свинарнике.

Его слова встретил дружный хор голосов, когда совсем молодые парни, даже те, что недавно лишились отцов, увидели шанс стать мужчинами и хускерлами, воинами Харальда. Сердце отчаянно билось в груди Сигурда, наполняя его радостью от того, как все сложилось, хотя в ней был привкус горечи, потому что к изменениям в его судьбе привел погребальный курган братьев, который пока еще даже не успели возвести.

Но он дал себе слово, что будет достоин оказанной ему чести. Он встанет рядом с Сорли и отцом и покажет конунгу Горму, что воины Скуденесхавна еще не сдались. Они отомстят за гибель своих героев, и скальды, такие как Хагал Песнь Ворона, будут слагать о них истории, чтобы пропеть их тем, кто пока еще лежит в своих колыбелях.

– Если парень отправится с тобой, он должен выглядеть соответствующим образом, Харальд, – сказал Улаф, поджав губы и почесывая щеку.

Ярл с трудом удержался от улыбки.

– Он и вправду посадил тебя на задницу, дядя, – проговорил он, расстегивая толстыми пальцами кольцо у себя на руке – то самое, которое предложил в качестве приза вечером перед сражением. – Если лягнешь по яйцам конунга Горма, получишь еще одно, – заявил он, снял кольцо и бросил его своему младшему сыну.

Сигурд его поймал, мгновение подержал в руке, оценивая вес, и надел на левое предплечье.

Он отправится в Авальдснес.

Глава 4

Утро выдалось облачным и серым, точно спящее вокруг Кармёя море. Мелкий дождь, который почти не чувствовался на коже, тем не менее промочил плащи, штаны и смазанные жиром древки копий к тому моменту, когда отряд прошел семь рёстов до Снёртеланда. Еще через четыре рёста они войдут в деревню Копервик, а оттуда всего пять рёстов до крепости конунга Горма Авальдснеса, стоящей на холме, откуда короли всегда контролировали торговлю и корабли, направляющиеся на север через пролив Кармсунд.

Сигурд чувствовал легкую дрожь в крови, подобно воде, переливающейся через скамьи на корме корабля, когда подняты паруса и дует благоприятный ветер; страха, однако, не испытывал. Несмотря на заверения конунга Горма, что тот верен своей клятве, и его обещание ярлу Харальду заплатить серебром за воинов, убитых мятежниками, двадцать мужчин из Скуденесхавна приготовились к войне. У каждого имелись копье и щит, на головах – кожаные шапки, а у некоторых – железные шлемы. Каждый надел толстый шерстяной плащ, какие носят только зимой, и теперь они промокли от дождя снаружи и пота изнутри – зато могли до некоторой степени защититься от удара мечом.

Одни взяли с собой колчаны с остроконечными стрелами, другие засунули за пояса топорики, которые отлично справлялись с дровами или могли разрубить деревянную дверь дома, но главное, в «стене щитов» были намного полезнее мечей. Третьи вооружились двуручными боевыми секирами с длинной рукоятью, исключительно эффективными против щита и шлема. Именно благодаря таким топорам могучий воин Харальда Слагфид и отец Свейна Стирбьёрн завоевали славу неустрашимых бойцов, убивая врагов с одного удара и сея вокруг себя ужас. Но сегодня с ними не было Слагфида и Стирбьёрна. Сигурд жалел, что рядом нет Свейна, но его друг вместе с Улафом и тремя другими воинами отправился на лодке через Тюсвар.

Только двое в отряде были в бриньях, многочисленные переплетенные кольца которых блестели от дождя – такого же опасного врага, как стрела: от первого они начинали ржаветь, вторая могла ее пробить. И тем не менее каждый мужчина мечтал иметь бринью – это означало, что он богат и силен, или прикончил богатого и могучего воина и забрал его кольчугу. А еще – что его трудно убить, потому что бринья спасает от удара мечом или топором, и сейчас ярл Харальд и Сорли напоминали богов войны в своих железных плащах и сверкающих шлемах, с украшенными золотом и серебром рукоятями мечей и наручными кольцами из крученого серебра.

Они двигались, выстроившись в одну линию и, наверное, казались асам из Асгарда смертоносной змеей, ползущей на север через Кармёй. Ярл Харальд, Сорли и Сигурд шагали впереди.

Сигурд чувствовал себя Тюром, богом сражений, – очень подходящее сравнение, по его мнению, потому что Тюр вложил правую руку в глотку волка Фенрира, совсем как они сейчас, направлялись в пасть конунга, которому больше не доверяли. За свою храбрость Тюр навсегда остался одноруким, но его имя стало означать победу.

«Интересно, что нам приготовил конунг Горм?» – размышлял Сигурд.

Поверх шерстяной рубахи он надел кожаный плащ, принадлежавший Зигмунду, – брат носил его до того, как получил право на собственную бринью; ноги Сигурда защищали наголенники, и полоски железа, отполированные до блеска, казались особенно яркими на фоне темной кожи, к которой крепились. Как и у большинства, у Сигурда был скрамасакс, длинный нож с односторонней заточкой, исключительно удобный для того, чтобы добить раненого врага; но в отличие от многих, на левом бедре у него висел меч – совсем простой, без серебряной нити вокруг рукояти или других украшений. Но он был прямым и обоюдоострым, и на то, чтобы его выковать, ушел целый лунный цикл. Оружие не из тех, что привлекает завистливые взгляды, но, вне всякого сомнения, способное снести врагу голову. Кузнец, который его сделал, выгравировал рунами имя «Серп Тролля» на клинке в том месте, где он соединяется с гардой, и Сигурд считал, что эта надпись лучше любых украшений из золота и серебра. Надежные деревянные ножны с железными пластинами на концах защищал кожаный футляр, внутренняя поверхность была отделана овечьей шерстью с направленным вверх ворсом, чтобы легче доставать меч. Жир в шерсти оберегал оружие от ржавчины, а завитки плотно удерживали его в ножнах. Ощущая тяжесть оружия на боку, Сигурд чувствовал себя на фут выше.

– Теперь ты мой второй сын и должен выглядеть, как воин, который уже убивал врагов по моему приказу, – сказал его отец утром, когда вручил Сигурду меч, который достал из огромного сундука с боевым снаряжением. – Но не забывай, что сегодня ты будешь находиться среди моих лучших воинов. Бойцов, мужественно стоявших в скьялдборге и отвечавших смертоносными ударами на удары неприятеля. У многих нет даже такого меча, и кто-то станет завидовать тебе из-за того, что ты владеешь тем, что не заслужил.

– Пусть они скажут мне это в лицо, – ответил Сигурд, не сомневаясь, что его слова вызовут гнев отца, но Харальд мимолетно улыбнулся, и юноша увидел в его улыбке своего старшего брата Торварда.

– Давай покажем Бифлинди, что у нас еще есть зубы, – сказал ярл и сжал плечо сына.

Сигурд вытащил меч, и перед его глазами возник диковинный рисунок, шедший по всей длине клинка, точно дыхание дракона, – знаки, такие же уникальные для этого оружия, как мечты, наполнявшие его душу.

– Если конунг предаст тебя, отец, я его убью, – сказал Сигурд, убирая меч в ножны.

От этих слов на лице ярла появилась волчья ухмылка.

– Если он предаст меня, он будет мертв, – заявил Харальд.

– Смотрите, – сказал Орн Клювонос, глядя на бледный желток солнца, пытавшегося пробиться сквозь тучи.

– Уже и так тепло, – заявил Фроти, надувая щеки и, видимо, жалея, что не взял только копье, прихватив еще и боевой топор с огромным клинком в форме полумесяца.

– Зато мы получим мед и женщин, – сказал Финн Ингварссон, хромавший из-за старой раны.

Они поднимались по Салефьелль, высшей точке острова Кармёй, что никому не доставляло удовольствия, учитывая, что они были в полном боевом облачении. Но Харальд решил не рисковать и отказался от более легкого пути вдоль побережья на «Олененке», где им помогал бы ветер, потому что, если б корабли ярла Рандвера поймали их в проливе, все они погибли бы еще раньше, чем успели бы проклясть норн и печальную судьбу, которую они для них сплели.

– После того, как конунг повел себя с нами во время сражения, боюсь, любая женщина, которую он к нам отправит, будет переодетым троллем со столовым ножом в руке, направленным на наши яйца, – сказал Асбьёрн, и кое-кто фыркнул в ответ.

– Думаю, по сравнению с тем, что ждет тебя дома, тролль – самое то, – заявил Орн Клювонос, и все дружно расхохотались, когда Асбьёрн ткнул концом своего копья в его щит, висевший на спине.

– Лично мне хватит меда, – перебил их Агнар, и его слова были встречены одобрительным ворчанием. – И серебра, которое конунг нам должен за наших братьев по оружию, – добавил он.

Все замолчали, когда у них в памяти, точно тухлая вода, заливающая лодку, всплыли лица друзей, которых им не суждено было увидеть живыми.

Чайки пронзительно кричали, солнце грозилось вот-вот выйти из-за туч, а рука Сигурда то и дело касалась рукояти меча – ведь после стольких лет тренировок владения смертоносным оружием он стал членом отряда воинов Севера, наконец получил шанс испытать себя, доказать отцу и брату, что достоин крови, текущей в его венах.

Когда они вошли в сосновый лес, спускавшийся с вершины горы, точно темно-зеленый плащ, соскользнувший с плеча великана, раздались раскаты грома, и тут же начался сильный ливень.

– Проклятье! – проворчал Фроти и, следуя примеру товарищей, поднял над головой щит из дерева липы, когда дождь превратился в град, который отскакивал от поверхности и металлических умбонов.

– Очень вовремя, – прокричал Ульфар, мужчина с толстой шеей, когда они вошли под сосны, чьи густые верхние ветки защитили их от ливня.

В обычных обстоятельствах они пошли бы по прибрежной тропе до самого Авальдснеса, но никто не возражал против решения ярла пройти этот участок пути лесом. Никто в отряде не хотел сейчас видеть пролив Кармсунд, чтобы в памяти снова всплыли картины страшного поражения или крики умирающих друзей. Рана была еще слишком свежей, а вода в море – красной от крови их братьев.

Глядя вокруг, Сигурд вернулся в детство, когда примерно десять лет назад отец по приглашению конунга Горма взял его на охоту в этот лес. Оба мужчины, в те времена близкие, точно братья, много смеялись и обменялись серебряными кольцами и дорогими клинками. Они говорили о строительстве кораблей, рейдах на север и запад, и Сигурда буквально распирало от гордости из-за того, каким уважением пользовался его отец у конунга. И не имело никакого значения, что они не убили лося в тот день.

В конце дня они пировали в великолепном медовом зале, и Сигурд стал свидетелем того, как его отец объявил перед всеми собравшимися, что его меч принадлежит конунгу, что он и его люди будут сражаться за Авальдснес, когда у конунга Горма возникнет в них нужда. В ответ конунг будет охранять земли Харальда и позволит ему оставлять себе любую добычу, которую тот захватит во время рейдов на земли общих врагов. Конунг также подарил ярлу Харальду корабль – тот самый «Рейнен». Чтобы скрепить клятву, Потрясающий Щитом надел на шею Харальда великолепный серебряный торк, хотя теперь Харальд редко его доставал.

– Ха, дело не в том, что он тяжелый, а в обязательствах, которые накладывает, – прошептал Улаф на ухо Сигурду как-то вечером в «Дубовом шлеме», когда мед развязал ему язык. – Никому не нравится находиться под чужой пятой, даже если она принадлежит конунгу.

– Тогда почему мой отец не станет конунгом? – спросил Сигурд с юношеской непосредственностью и незамутненным жизненным опытом взглядом на мир.

Улаф рассмеялся и ответил:

– Возможно, когда-нибудь станет. И тогда другой ярл будет извиваться под его пятой, верно?

И вот теперь они направлялись в Авальдснес, чтобы узнать, что сталось с клятвой, принесенной десять лет назад, и что их там ждет – дружеская рука или ладонь, сжимающая рукоять меча.

Лесная тропинка была усыпана сухими сосновыми иголками, и пряный смолистый аромат деревьев и неожиданная тишина окутали Сигурда. Большинство нижних веток были чахлыми и голыми, коричневыми и хрупкими, ломавшимися при малейшем прикосновении края щита или древка копья. А над ними со стволов свисали зеленые и серебристые лишайники самых разных форм и очертаний – оленьих рогов и костей, обломков кораблей и старых тряпок. Сигурд почувствовал магию этого места, и волосы у него на затылке зашевелились.

Они шли по старой тропе между деревьями, вскоре ветви у них над головами полностью закрыли серый день, и вокруг стало темнее, чем летней ночью на лугу. Тишину нарушал только звук их шагов, шорох сухих иголок да время от времени капли дождя, которым удавалось просочиться сквозь густые листья у них над головами.

– Странно, что не видно птиц, – сказал Сигурд брату.

Тот нахмурился и принялся оглядываться по сторонам, чтобы убедиться, что Сигурд не ошибся.

– Итак, братишка, ты видишь предзнаменования в присутствии птиц, а теперь говоришь о других – когда их нет? – Сорли улыбнулся. – Ты не лучше Асгота.

– Но птиц нет, – настаивал Сигурд.

Сорли посмотрел вверх на тяжелые ветки, а через несколько шагов поднял копье и показал куда-то вдаль.

– Я вижу птицу, – сказал он. – Что еще это может быть?

Сигурд разглядел высоко на дереве серую ворону, чья грудка цвета холодного пепла в очаге выделялась на фоне темно-зеленой хвои. Он кивнул, неожиданно почувствовав облегчение, хотя не сумел сдержаться и сказал брату, что одна птица, возможно, хуже, чем ни одной…

Его слова еще висели в воздухе, словно круги от камня, брошенного в воду, когда из-за деревьев вылетела первая стрела. Она отскочила от шлема Финна Ингварссона; тот вскрикнул от неожиданности и наверняка покраснел от стыда за это.

– Щиты! – взревел ярл Харальд, и колонна содрогнулась, когда его воины выставили щиты и, сделав шаг вперед левой ногой, подняли копья к правому уху, приготовившись сделать бросок.

Из теней вылетели еще две стрелы, одна из которых угодила в чей-то щит.

– Сомкнуться! – рявкнул Харальд; колонна зашевелилась, словно натянутая веревка, и быстро перестроилась в прямоугольник со сторонами в пять человек и щитами, перекрывающими друг друга. – Покажись! – крикнул он, когда его люди, прячась за щитами, принялись перешептываться про предательство и то, каким куском дерьма оказался конунг. – Я – ярл Харальд из Скуденесхавна и направляюсь в Авальдснес по приглашению конунга.

Наступила тишина, потом под ногами захрустели ветки.

– Я знаю, кто ты, ярл Харальд! – прогремел голос сверху.

– Вонючий козлиный член, – прорычал Сорли, узнав голос конунга, который наполняло высокомерие властителя.

– Покажись, клятвопреступник! – крикнул Харальд, опуская щит и уперев конец копья в землю – смелый поступок, достойный ярла, однако Сигурд и все остальные держали щиты поднятыми и копья наготове. – Я хочу собственными глазами увидеть того, кто меня предал.

Еще одна стрела вылетела из-за деревьев и ударила в умбон на щите.

– Вон он! – крикнул Агнар.

– Я его вижу, – прорычал Асбьёрн.

Конунг Горм не ответил, и в лесу воцарилась тишина, которую нарушало лишь тяжелое дыхание людей Харальда и слова, обращенные к Одину и Тору. Сигурд почувствовал, как по его спине между лопатками начал стекать пот, и сердце отчаянно заколотилось в груди. Он подумал о погибших братьях Торварде и Зигмунде, пытаясь мысленно заставить воинов конунга Горма выйти из теней, чтобы прикончить их.

Кто-то громко пукнул, нарушая тишину, и вокруг послышались смешки.

– Чего они ждут? – спросил Орн Клювонос.

– Чем быстрее они выйдут, тем скорее мы разберемся с ними и сможем вернуться домой. Меня мучает жажда, вроде той, что вечно нападала на Стирбьёрна после того, как тот кувыркался в соломе с темноволосой красоткой, которую привез из Фёрдесфьордена.

– Они ждут тех, кого оставили следить за прибрежной дорогой, – ответил ярл Харальд, и Сигурд понял, что он прав. Конунг Горм разделил свои силы, потому что не знал, какую дорогу выберет Харальд.

– Значит, нам нужно атаковать их прямо сейчас, – сказал Клювонос, сплюнув на землю, усеянную иголками.

– Только после тебя, Орн, – сказал Харальд, но тот остался неподвижен, как скала.

– Траханый идиот, – проворчал кто-то в сторону Орна, и он тихонько выругался.

Даже если Бифлинди и ждал подкрепления, наверняка он привел сюда более чем достаточно людей, чтобы разобраться с двадцатью воинами из Скуденесхавна, и все это знали. И тем не менее Харальд не хотел разрушать «стену щитов», особенно учитывая, что они так и не увидели тех, кто пришел их убить.

– Ты устраивал рейды на людей, которых я поклялся защищать, ярл Харальд, – прозвучал обвиняющий голос конунга Горма, и его слова пронеслись по лесу, каким-то непостижимым образом заполнив его.

Это было неправдой, или те люди заключили с конунгом союз, о котором он забыл сообщить Харальду. Впрочем, правда сейчас не имела значения, Бифлинди требовался повод, чтобы оправдать то, что он нарушил клятву, данную ими друг другу.

– Ты лжешь! – крикнул ярл Харальд, который по-прежнему стоял, гордо выпрямившись и расправив плечи, квадратные, словно красный парус «Рейнена», подставив грудь под стрелу, если кто-то осмелится ее выпустить. – Ты и ярл Рандвер – змеи из одного гнезда. Мне интересно, ты используешь его как женщину или он – тебя?

Более страшного оскорбления, которое один мужчина бросал в лицо другому, просто не было, и в лесу воцарилась гробовая тишина – все ждали, что будет дальше.

– Мы заключили с Рандвером договор, – заговорил наконец конунг. – Он стал силен. И дал мне достаточно причин, чтобы я согласился быть его союзником.

– Ты хочешь сказать, он дал тебе серебро, – уточнил Харальд. – А в благодарность ты собираешься отдать ему мои земли. И мое серебро.

Справа послышался звон оружия и перекрикивающиеся голоса впереди.

– Сукиных сынов уже отлично видно, – прорычал Сорли, показав копьем на воинов, выстроившихся в линию и направлявшихся прямо к ним.

Их было около тридцати, и они, точно волки, крались между деревьями, не особо поддерживая строй.

– И вон там. – Сигурд показал копьем вперед и налево, где появился еще один отряд, прикрывавшийся щитами.

– Волосатые яйца Тора, схватка будет нелегкой, – сказал Фроти, почесывая нос грубой внутренней поверхностью щита.

– Я знаю, что мне не суждено умереть здесь, – пробормотал воин по имени Орлиг. – Я встречу свою смерть в морском сражении или вообще останусь в живых.

– Ему так сказал старый священник, который пришел в Скуденесхавн прошлой зимой, – пояснил Финн, – и ты глупец, если ему поверил, Орлиг, потому что мне он предсказал, что я разбогатею, когда прилетят стаи красных птиц. Я видел больше куликов, бекасов и красных мородунок, чем за всю свою жизнь, но серебра у меня не прибавилось.

– Старый дерьмовец сказал, что зуб у меня перестанет болеть к тому времени, когда он доберется до Копервика и ему нальют там первую кружку эля, – сказал Орн. – Даже собачье дерьмо делает предсказания лучше.

– А почему, ты думаешь, он ходит из деревни в деревню, а не служит какому-нибудь ярлу или конунгу? Вы – полные дураки, – заявил Сорли.

– И все же, я тут не умру. Это точно, – настаивал на своем Орлиг.

– Идут! – выкрикнул Сорли.

– Горм! – позвал Харальд, когда люди конунга вышли из-за деревьев и оказались на расстоянии броска копья. – Ты меня слышишь, клятвопреступник? Давай разрешим наши проблемы древним способом. Мой герой против твоего!

Раздался крик, «стена щитов», наступавшая слева, остановилась, и воины, составлявшие ее, уперли концы копий в землю. Потом они расступились, и в открывшуюся брешь проехал громадный воин, сидевший на лошади, кольчуга, шлем, ремни и ножны которого сияли от золотых украшений, и Сигурд невольно восхитился конунгом, который явился лично, чтобы их убить.

– Твоим героем был Слагфид, но его тело лежит на скамье в моем медовом зале, чтобы мои люди могли на него посмотреть, хотя сомневаюсь, что сейчас ты узнал бы его, – сказал Горм. – Мой годи захотел выколоть ему глаза, чтобы он не смог увидеть чертоги погибших героев, однако я ему не позволил. Слагфид был великим воином. – Конунг наклонился и сплюнул на землю, усыпанную сосновыми иголками. – Но твои сыновья такой чести не удостоились.

– Ты – ничтожество, лишенное члена! – завопил Сорли, от которого исходили волны ярости, подобные дыму погребального костра.

Внутри у Сигурда все сжалось, когда он представил, как какой-то годи вырезает глаза у Торварда и Зигмунда, и его поглотило такое сильное желание убить конунга Горма, что он начал задыхаться.

Однако ярл Харальд напоминал скалу, холодную и равнодушную; он не собирался доставлять удовольствие врагу, реагируя на его слова.

– Мой герой против твоего, клятвопреступник, – повторил он.

Конунг Горм похлопал лошадку рукой в браслетах, обдумывая предложение Харальда, и Сигурд заметил, что среди серых колец его бриньи сверкает несколько золотых.

– Почему бы и нет! – объявил конунг. – Мой отец любил повторять, что нельзя спешить с хорошим пиром. Пусть выйдет твой герой, и я назначу своего.

– Отец, – заговорил Сорли, – я требую этого права, как твой старший сын.

Ярл Харальд повернулся к Сорли, и улыбка, промелькнувшая в его бороде, напомнила Сигурду прежние времена.

– Нет, сын мой. Ты – хороший воин, но тебе еще есть чему учиться.

С этими словами Харальд вытащил булавку из серебряной броши на правом плече и снял голубой плащ, позволив ему упасть на землю. Затем отдал тяжелую брошь Сигурду, подмигнул ему, повернулся, подняв вверх копье и щит, и, сделав шаг вперед, громко спросил:

– И кого я должен убить?

Его люди громко приветствовали своего ярла и принялись выкрикивать проклятия в адрес тех, кто стоял перед ними.

Это было серьезное оскорбление со стороны Харальда, потому что все в Скуденесхавне знали, кто является первым бойцом конунга, и произнесенные Харальдом пять слов поставили под сомнение его репутацию.

Тэны Горма принялись стучать копьями, мечами и топорами по щитам и скандировать:

– Молдоф! Молдоф!

Воин вышел из строя и направился к ярлу Харальду, поворачивая голову из стороны в сторону, чтобы размять мышцы шеи.

– Сиськи Фригг, я бы не пригласил этого урода к себе домой на ужин, – проворчал Асбьёрн.

Все согласно забормотали, потому что Молдоф был огромен, под стать погибшему отцу Свейна Стирбьёрну. Одно дело – знать о репутации воина и даже видеть, как он расправляется с общими врагами, и совсем другое – увидеть его во плоти, понимая, что он стал твоим противником.

– Он всего на голову выше Харальда – сказал кто-то.

«И совсем немного шире в плечах», – подумал Сигурд.

– Но сильно уродливее, – добавил Орн Клювонос, что из его уст означало немало.

Харальд наставил свое громадное копье на Молдофа.

– Твой бык будет визжать так громко, что разбудит наших дедов, когда я выпущу ему кишки, – сказал он. – Однако он гораздо меньше, чем мне помнится. Неужели ты его совсем не кормишь, Горм?

Молдоф злобно ухмыльнулся. Не вызывало сомнений, что за свою жизнь он выслушал немало самых разных оскорблений. То, что он все еще был жив, чтобы насладиться ими, означало, что они стали последними словами в жизни его противников.

– Я помочился на трупы твоих сыновей, – сказал Молдоф Харальду с равнодушным выражением на лице – насколько такое возможно при его уродстве, – и это оскорбление было самым страшным, какое один человек может произнести в адрес другого.

– Когда Молдоф убьет тебя, ярл Харальд, – заявил Горм, буквально выплюнув слово «ярл», – мои люди прикончат твоих. А потом расправятся с сыновьями. – Он посмотрел на Сигурда, и тот почувствовал, как его глаза наполнил обжигающий, точно яд, огонь. – А ты вырос, мальчик, – продолжил конунг. – Но ты не такой красавчик, как твой брат.

– Я убью тебя, червяк, – прорычал Сигурд.

– Ты мне всегда нравился, мальчик, – улыбнувшись, заявил конунг и, повернувшись, посмотрел на Харальда. – Сегодня твоей кровной линии придет конец, Харальд.

Сигурду не требовалось смотреть на отца, чтобы увидеть волчью ухмылку, появившуюся у него на губах.

– Возможно, – ответил он. – Мы подождем тебя в чертогах Всеотца, клятвопреступник.

Новое имя, которым Харальд заменил прозвище Горма «Потрясающий Щитом», услышали все, вне зависимости от того, на какой они сражались стороне. Такие клички обычно пристают к человеку, точно дерьмо к овцам.

– Не разочаруй меня, Молдоф, – сквозь стиснутые зубы прошипел конунг.

Поединщик ударил древком копья по щиту, а соратники принялись громко подбадривать его, когда он вышел вперед, расправив огромные плечи, и кольца его бриньи зашевелились, словно воды серого моря.

– Распори ему живот, отец! – крикнул Сорли, который вытянулся вперед, точно волк на цепи, зная при этом, что у него нет выбора, что он должен стоять на месте и наблюдать за происходящим. – Этот бык быстро устанет, – сказал он Сигурду. – Кроме того, ему не хватит ума, чтобы победить отца. Такие громилы обычно не развивают мозги, они им просто не нужны.

– То же самое можно сказать и про красавчиков, – вмешался Асбьёрн и ухмыльнулся Сорли, который тут же назвал его криворуким сыном кобылы.

– Прикончи его! – проревел Фроти.

– Бей по проклятым голеням, – прорычал Орн Клювонос. – Он не сможет наклониться так сильно, чтобы помешать тебе.

– Ага, помочись на его корешки, пока он на них не смотрит, – добавил Финн.

Первый боец конунга стоял, словно вековой дуб, и, несмотря на советы, которые выкрикивали его люди, Харальд понимал, что найти его слабое место будет непросто.

Держа высоко щит, ярл сделал выпад копьем, такой сильный, что лезвие распороло бы живот любому другому воину. Однако Молдоф выставил щит и атаковал Харальда копьем сверху; тот втянул голову в плечи, и острие прошло по широкой дуге. Противники начали кружить около друг друга, выискивая слабые места; мышцы и сухожилия натянуты, точно струны, оба готовы в любой момент нанести удар.

Харальд поднял щит и сделал низкий выпад, но Молдоф отразил его копьем, а в следующее мгновение сила и мастерство обоих воинов расцвели пышным цветом. Все увидели, что они используют копья, как мечи, нанося сокрушительные режущие удары, отражая атаки противника, вращая ими, чтобы поразить соперника концом древка. Сигурд представил огонь, наполнявший их руки и плечи, обжигающий болью из-за того, что они держали копья в одной руке, но ни тот, ни другой не подавали виду, что происходит нечто необычное.

Затем Харальд сумел предугадать очередной выпад, выставил щит, который ударил по древку копья Молдофа, отбил его в сторону, бросился вперед и краем щита с силой врезал противнику по лицу. Великан отшатнулся, выплюнул кровь и зубы, и мужчины, окружавшие Сигурда, радостно завопили, когда Молдоф отхаркнулся, направив сгусток крови в Харальда. Ярл сделал шаг вперед и сделал выпад в лицо Молдофа, а когда поединщик конунга поднял щит, резко присел, его копье разорвало кольца бриньи на левом бедре великана, и они полетели во все стороны.

Молдоф взревел. Харальд размахнулся, нацелившись ему в горло, но великан успел вовремя поднять щит, и удар ярла, такой сильный, что у него наверняка чудом не сломалась кость, оказался бесполезным. Молдоф пустил в ход свое копье, оно ударило по древку копья Харальда, которое вонзилось острием в землю. В следующее мгновение великан поднял вверх колено и тут же опустил его, сломав оружие Харальда, но ярл взмахнул обломком и вонзил его в висок Молдофа – удар получился такой мощный, что свалил бы быка.

Затем Харальд сделал шаг назад и швырнул сломанное древко в щит Молдофа. Оба противника задохнулись, и Сигурд обратил молитву к Одину, надеясь, что тот наблюдает за схваткой.

– И это твой первый боец, клятвопреступник? – крикнул Харальд, обращаясь к Горму.

Двое или трое воинов конунга принялись подбадривать своего поединщика, требуя, чтобы он не тянул и отрубил ярлу голову, но большинство помалкивали – наверное, не привыкли к тому, что Молдофу потребовалось столько времени, чтобы расправиться с противником. Лицо конунга напоминало грозовую тучу.

– Ты нанес мне оскорбление, – продолжал Харальд, вытащив меч, и рисунок на его клинке, изображавший дыхание дракона, засиял в диковинных полутенях леса, точно спинка макрели на глубине в десять футов. – Любой из моих сыновей может легко справиться с лепешкой коровьего дерьма, которого ты зовешь своим первым бойцом.

Он произнес это с каменным лицом, но, судя по всему, надеялся, что его слова разозлят Молдофа, тот совершит глупость, и у него появится шанс прикончить великана. Однако первый боец конунга был не так глуп, как казалось. Он снова расправил громадные плечи и ухмыльнулся, потому что держал в руке копье, в то время как ярлу предстояло сражаться мечом и скрамасаксом.

Копье, точно молния, метнулось вперед и ударило в деревянный щит, в то время как Харальд продолжал двигаться, заставив великана вертеться на месте, чтобы тот потерял ориентацию, – единственное, что он мог сделать, поскольку его оружие было короче. Острие копья скользнуло по его шлему, потом левому плечу, Молдоф взревел, вскинул копье над головой, шагнул вперед и, вложив всю свою силу в удар, вонзил его в щит Харальда; тот треснул, и копье намертво застряло между планками. Харальд дернул щит назад, вырвав копье из руки Молдофа, и швырнул все это на землю. Копье сломалось – и в щите остался его кусок длиной в фут, – а Харальд снова выпрямился во весь свой рост.

Пронзить щит копьем, зажатым в одной руке, – подвиг, достойный прославления в саге, и все это знали. У Сигурда по спине побежали мурашки, потому что боги любят такие деяния. И, будто чтобы забить гвоздь еще глубже, Молдоф взял свой щит обеими руками, повернулся, отклонился назад и подбросил его высоко в воздух, где тот несколько раз перевернулся, а затем ударил в Финна Ингварссона, сбив его с ног. Тэны конунга обезумели от демонстрации столь могучей силы и принялись оглушительно вопить, когда Ингварссон, радуясь тому, что борода скрыла его покрасневшие щеки, поднялся на ноги.

– Проклятье, Финн! Ты что, не мог удержаться на ногах? – взревел Асбьёрн, на что Ингварссон спросил, что стал бы делать он сам, учитывая, что у него не было щита.

– Он разрубил бы тебя на две половины, – ответил Финн за Асбьёрна, – так что закрой пасть, криволапый!

– Ладно вам, девочки, – сказал Сорли, когда Молдоф пошел на Харальда, с кряхтением нанося удары огромным мечом по щиту с торчавшим из него древком копья с такой силой, что во все стороны летели обломки.

У Харальда не оставалось выбора, как отступить. Тут на его щит обрушился удар сверху, и клинок застрял в одной из планок. Молдоф именно этого и добивался; он рванул щит на себя, Харальд потерял равновесие, и великан врезал правым кулаком в лицо ярла. Сигурд услышал, как затрещали кости, но каким-то непостижимым образом его отец не выпустил щит и сделал шаг назад. Молдоф, размахивая мечом, пошел на него и отрубил нижнюю треть щита. Следующая атака позволила ему отхватить еще кусок, и когда Харальд отбросил его, Сигурд увидел, что клинок Молдофа поразил еще и руку, и на рубахе в том месте, где заканчивалась бринья, начало расползаться алое пятно.

– Прикончи его, отец! – крикнул Сорли.

Сигурд видел, как отец поджал губы, и понял, что он испытывает сильную боль. Молдоф тоже это почувствовал – так волк понимает, что его соперник ранен. Он метнулся к ярлу и принялся без передышки, точно кузнец по наковальне, наносить удары по поднятому мечу, не сомневаясь, что если какой-то из клинков и сломается, то не его. Единственное, что мог сделать ярл, это укрыться от смертоносной бури своим мечом; его рука принимала на себя могучие атаки. Оглушительный звон наполнил уши людей и, возможно, богов.

Неожиданно Молдоф нанес удар вниз и сбоку. Харальд не успел среагировать; клинок вонзился ему между ребер и разрубил бы пополам, если б не кольчуга.

Ярл взревел от боли, и Сорли громко выругался. Все знали, что у Харальда сломаны ребра, хотя сказать это наверняка было невозможно, потому что он выпрямился, левой рукой вытащил скрамасакс и принялся размахивать им перед лицом Молдофа, чтобы выиграть время и немного отдышаться.

Молдоф сделал выпад мечом, и Харальд отбил его более коротким клинком, затем сделал шаг и врезал рукоятью меча Молдофу в лицо. Тот взвыл, вцепился в пояс Харальда и, потянув его на себя, ударил головой в шлеме в лицо. Когда они отошли на шаг друг от друга, лица обоих покрывала кровь, которая капала на землю с бород.

Харальд метнул свой скрамасакс. Сигурд множество раз видел, как отец поражал им цель, но, возможно, кровь застилала ему глаза, потому что клинок пролетел мимо Молдофа, не причинив тому никакого вреда, и он бросился на Харальда, точно разъяренный бык, нанося удары в ноги. Вот он попал ярлу в бедро, и тот опустился на одно колено.

Вокруг Сигурда раздались стоны, а Харальд опустил голову, и кровь начала капать с его бороды на бринью, когда на страшном лице Молдофа появилась ухмылка, и он поднял меч, собираясь нанести ярлу смертельный удар.

Сигурд опустил руку со щитом и прикоснулся к серебряной броши отца, которую закрепил у себя на ремне.

– Он собирается разрубить Харальда, точно бревно, – пробормотал Агнар.

Меч Молдофа начал опускаться, но ярлу каким-то непостижимым образом удалось увернуться, и клинок вонзился в землю рядом, а в следующее мгновение Харальд издал яростный крик и, размахнувшись мечом, рубанул Молдофа по предплечью, полностью отхватив ему руку.

Великан взвыл и отступил назад, оставив свою руку, продолжавшую сжимать меч, на усыпанной сосновыми иголками земле и размахивая перед собой окровавленным обрубком.

– Убейте их! – взревел конунг Горм.

– Две «стены щитов»! – приказал Харальд, который вскочил на ноги и начал пятиться к своим людям, которые перестроились в два скьялдборга в форме стрелы, с ярлом на наконечнике и двумя его сыновьями рядом с ним. – О́дин! – издал Харальд яростный боевой клич. – Один!

Но боги уже наблюдали за схваткой, и Сигурд чувствовал их присутствие. Валькирии летали между ними, невидимые, выбирающие тех, кому суждено было умереть.

«Стена щитов» в форме стрелы – хорошая тактика, когда нужно помешать врагу атаковать с флангов, но Сигурд понимал, что здесь она не сработает. Даже если часть людей конунга продолжала наблюдать за побережьем и еще один отряд он оставил охранять Авальдснес, в двух скьялдборгах было достаточно воинов, чтобы одержать победу и отнять жизнь у его бывшего союзника.

– Скоро мы будем пировать с Зигмундом и Торвардом, братишка, – сказал Сорли, улыбнувшись Сигурду. – Но еще не сейчас. Сначала мы прикончим половину сукиных сынов, предавших нас!

Стрела вонзилась в щит Сигурда, и он увидел лучника справа от себя, который ухмылялся, явно получая удовольствие от происходящего.

– Я горжусь вами, парни, – проговорил их отец сквозь стиснутые зубы. – Ни у кого нет сыновей лучше.

Сорли кивнул, и Сигурд вслед за ним; он знал, что в этой жизни ему не суждено снова посмотреть в глаза брата.

– Итак, воины Скуденесхавна, – сказал их отец, обернувшись через плечо, – пусть они думают, что мы пустили тут корни, что поклялись Всеотцу удерживать этот клочок земли до самого Рагнарёка.

– А потом? – спросил покрытый потом воин по имени Хопп, который быстро снял кожаную шапочку, чтобы стереть предплечьем жир с лысой головы.

– А потом жди, что тебе прикажет ярл, тупица, – ответил Сорли.

– Потом мы прикончим вонючих свиней, – пояснил Асбьёрн.

Сигурд смотрел, как приближаются две «стены щитов», по тридцать человек в каждой, и почувствовал, что внутри у него все сжалось. Ну, вот, началось, – подумал он, взглянув на темные ветви сосен. – Здесь я прославлюсь. Не дорога китов[2], но и тут можно себя показать.

– Я же вам сказал, что не умру здесь, – заявил Орлиг и ударил древком копья по щиту. – Так что приглашаю желающих надраться до потери сознания сегодня вечером, когда мы покончим с ублюдками.

Его слова были встречены дружными криками – больше никто не сомневался в предсказанной ему судьбе. Орлиг шагнул вперед, покинув строй, расправил плечи, отвел назад руку с копьем и с силой швырнул его. Оно пролетело между деревьями, пронзило щит одного из людей конунга и пригвоздило его руку к груди. Люди ярла Харальда ликующе закричали. Не жалко было потерять копье ради того, чтобы увидеть, как воин Горма с пронзительным стоном покинул скьялдборг, прижимая к груди диковинную конструкцию и не имея представления, что с ней делать.

– Эй, Потрясающий Щитом, познакомься с Пробивающим Щиты! – завопил Фроти; кто-то принялся стучать по щиту, и к нему присоединились остальные люди Харальда, настраиваясь на предстоящую бойню.

Выглядывая из-за кромки щита, Сигурд смотрел на врагов, которые приближались, собираясь их убить, видел серебряные кольца в бородах и волосах, читал их мысли так же, как некоторые люди умеют читать руны. «Они напуганы, – подумал он. – Даже несмотря на количество и злобные крики, они боятся того, что может сделать меч с человеческой плотью. Они боятся меня. И правильно делают, потому что в руках у меня копье, а в жилах течет кровь ярла».

– Приготовиться! – прорычал через плечо его отец. – Остановите их, парни из Скуденесхавна!

Мышцы Сигурда дрожали от напряжения, кровь бурлила в руках и ногах; украшенное рунами копье нашептывало, подталкивало, требовало позволить принять участие в кровавой бойне.

В этот момент конунг Горм отдал приказ, которого ждал Харальд, и два длинных скьялдборга остановились, точно волна, налетевшая на скалистый берег. Линии перестроились: щиты, мечи или топоры в первом ряду, копья, готовые полететь сквозь бреши в головы противника – сзади. Но в течение нескольких мгновений скьялдборг не будет единым целым со щитами, перекрывающими друг друга и плотно стоящими на земле ногами. Ярл Харальд знал, что в эти несколько мгновений воины конунга покинут свои места, чтобы занять новые позиции.

– Вперед! – выкрикнул он; его люди яростно взревели и помчались на врагов, которые даже подумать не могли, что их могут атаковать. – Убивайте их! – заорал Харальд, разрубил мечом щит ближайшего врага и обратным движением снес ему голову.

Один из людей конунга поднял щит, чтобы блокировать копье Сигурда, но тот сдвинулся влево, пригнулся и сбоку вонзил копье в пах неприятеля, который дико закричал, точно раненая лисица. Сорли впечатал щит в щит врага с такой силой, что тот повалился на своих товарищей, затем вонзил ему в живот копье, и он превратился в кровавое месиво прежде, чем успел восстановить равновесие.

– Держитесь! Держитесь! – кричал кто-то, возможно, конунг, и, хотя они не побежали, люди Авальдснеса напоминали команду корабля, налетевшего на скалы – в эти первые мгновения схватки они умирали под разящими ударами мечей.

Один из врагов замахнулся на Сигурда мечом, но тот отскочил от кожаной куртки, и юноша расправился с неприятелем, вонзив копье ему в шею. Когда он его вытащил, во все стороны полетели брызги крови и обнажилась плоть. В следующее мгновение Сигурд увидел, как из груди Агнара вырвалось острие копья, и понял, что люди конунга пошли в наступление. Оглушительный шум наполнил его мир – Сигурд, который отражал щитом удар за ударом и делал выпады копьем, слышал только рев крови в ушах.

Краем глаза он увидел, как Сорли вонзил меч в рот врага, и, повернув, вытащил его в фонтане крови и костей, а потом отразил атаку, которая могла лишить его руки. Упал Орн, потрясенный тем, что случилось, когда воин конунга отрубил ему половину лица ниже носа. Хоппу две стрелы угодили в спину и еще одна в грудь. Орлиг яростно взревел, бросая вызов судьбе и проклиная двоих врагов, которые рубили его мечами на части, и в это короткое мгновение Сигурд представил, как он найдет старого прорицателя в Вальхалле и свернет ему шею. Вокруг юноши умирали люди из Скуденесхавна, но их товарищи сомкнули щиты и отчаянно сражались, призвав на помощь весь свой опыт и ярость, чтобы пожить еще немного.

– Ярл! – крикнул кто-то.

Оглянувшись, Сигурд увидел, что его отец распорол живот одного из врагов, не обращая внимания на то, что его окружили еще трое. Они атаковали его копьями; по великолепной бринье потоком текла кровь.

– Уходи, брат! – крикнул Сорли, стоявший плечом к плечу рядом с Сигурдом, отбил неприятельский меч и зарубил напавшего на него воина. – Ты должен бежать! Прямо сейчас!

– Нет!

Сигурд потерял свое копье, и Серп Тролля был покрыт кровью, но он еще не утолил своей жажды.

– Кто отомстит за нас, если не ты? – прорычал Сорли. – Уходи!

– Нет, брат!

Щит Сигурда был в трещинах и стал бесполезен; он отбросил его, отразил удар клинка мечом, отбив его в сторону, и вонзил Серп Тролля в бородатое лицо, обдавшее его водопадом горячей крови.

Рядом с ними упал Фроти, которому в череп вонзился топор.

– Беги, брат. Отомсти за нас!

В их сторону понеслось копье, но Сорли сбил его на землю на расстоянии ширины ладони от груди Сигурда.

– Увидимся в чертогах Одина. – Брат ухмыльнулся. – Клятвопреступник! – взревел он, и в бушующем хаосе Сигурд увидел конунга Горма, который сидел на своей лошади, держа копье на коленях.

Он увидел, как Горм поднял голову и встретился глазами с Сорли. В следующее мгновение Сорли, Финн и Асбьёрн помчались к конунгу. Воины из Авальдснеса начали стягиваться к нему, точно кулак вокруг рукояти меча. Сорли получил удар мечом в шею, споткнулся, но продолжал бежать вперед, выкрикивая проклятья и обещая смерть предателю.

Сигурд повернулся, упал на одно колено, и Серп Тролля отхватил атаковавшему его врагу ногу у самого бедра. Тот упал, пронзительно крича, а Сигурд вскочил и, перехватив меч двумя руками, разрубил неприятеля пополам. И вдруг обнаружил, что рядом нет ни одного воина Горма – лишь деревья и окутанный мраком лес. И тогда он побежал.

Глава 5

Сигурд бежал на юг между деревьями. Его шерстяной плащ, отделанный кожей, ломал хрупкие ветки, сердце, казалось, вот-вот разорвется в груди, мышцы горели огнем, – но он не собирался сбрасывать плащ, который уже однажды спас ему жизнь и мог оказаться полезным снова, если кто-то из людей конунга Горма его догонит. Они и без того слишком многое у него отняли, и Сигурд не собирался отдавать что-то еще.

Он выбрался на старую тропу и побежал медленнее, потом остановился, согнулся пополам и принялся вдыхать сухой воздух в горящие огнем легкие, одновременно прислушиваясь к звукам бойни. На несколько мгновений Сигурд перестал дышать, и ему показалось, что он слышит приглушенный грохот оружия, ударяющего в щиты, и ликующие крики врага. Он мысленно представил, что конунг, нарушивший свою клятву, стоит над растерзанным, окровавленным телом его отца, как его люди снимают с Сорли кольчугу и забирают оружие, обесчестив самым страшным образом.

Все погибли, всех убили.

Неожиданно внутри у него все сжалось; горячая кислая жидкость полилась изо рта на землю. Перед мысленным взором возник смеющийся Сорли, улыбка озарила его красивое лицо, и он сказал: «В сагах про это не рассказывают, верно, братишка?».

Сигурд выпрямился, провел рукой по губам, затем снял с пояса ножны и засунул туда окровавленный Серп Тролля. Он понимал, что бежать будет легче, если держать его в руке, и ногой за ножны не зацепишься. А потом подумал про мать и Руну, и сердце застыло у него в груди. Сигурд повернулся и оглянулся назад, туда, откуда пришел. Он пока не видел людей конунга, но не сомневался, что они обязательно придут. Горм знал, что в Скуденесхавне осталось совсем мало воинов, и он заявится, чтобы заняться грабежом.

И Сигурд побежал. Он говорил себе, что даже если сердце разорвется у него в груди, он не остановится, пока не предупредит своих и не проследит, чтобы они подготовились к схватке, потому что прятаться уже не имело никакого смысла.

«Мы все утонем в крови, – думал он, – только не моя мать и Руна. Они сумеют спастись. Они будут в безопасности».

Но когда до деревни оставалась миля, Сигурд понял, что опоздал.

В небо, затянутое тяжелыми тучами, поднимался черный дым, и он догадался, что горит соломенная крыша или обмазанные смолой бревна, хотя самого огня не видел за холмами с северной стороны Скуденесхавна. Неожиданно Сигурд вздрогнул, услышав бррррак, и, оглянувшись, увидел, что по высокой траве пронеслась куропатка, которая мчалась, скорее, в его сторону, чем от него, – так близко, что он мог пронзить ее черно-синее брюшко копьем, когда она поднялась в воздух. И тут он увидел, что испугало птицу больше чем задыхающийся, перепачканный кровью человек. На него смотрела гадюка – голова поднята, раздвоенный язык мечется, гладкое серое тело свернуто кольцами, точно веревка на пристани. Холодные, лишенные век глаза казались бронзовыми, и Сигурд окаменел от исходившей от нее угрозы.

«Змея гораздо опаснее воина», – подумал он.

Куропатка это знала – и обратилась в бегство так же, как Сигурд бежал от конунга-клятвопреступника. Эта мысль наполнила его стыдом, когда он повернулся и помчался в сторону горящей деревни.

Зрелище, представшее его глазам, было в каком-то смысле страшнее того, от чего он убежал, однако Сигурд продолжал смотреть на жуткую картину, впитывал ее, несмотря на то, что его снова затошнило; но он сумел выдавить из себя только несколько капель слюны, потому что уже опустошил желудок раньше.

Они подожгли только кузницу, которая вспыхнула, словно погребальный костер, и огонь перекинулся на соседние дома; дом Асгота – видимо, потому что они боялись его хозяина; и жилище Харальда, «Дубовый шлем», – однако бревна всего лишь почернели, потому что были мокрыми; западное крыло загорелось, но слабо, от крыши поднимался пар и желтый дым.

Мертвые тела лежали там, где людей настигла смерть; на лицах застыло удивление, как будто даже сейчас они не понимали или не хотели принять то, что у них отняли жизнь. Кое-кто из мужчин пытался оказать сопротивление, судя по тому, что их тела покрывали раны; некоторые, похоже, проявили настоящее мужество и отвагу, потому что тут и там виднелась кровь, кое-где даже лужи на мокрой от дождя земле. Скорее всего, это была кровь тех, кто принес в Скуденесхавн смерть.

Дым над домом Асгота пах сушеными травами и специями и еще какими-то, не имеющими имени вещами, которые годи использовал для своих ритуалов. Как обычно бывает с дымом, он следовал за Сигурдом, жаля глаза и горло, извиваясь между домами убитых жителей деревни. Женщины лежали на земле с задранными юбками, обнаженными белыми ногами и окровавленными интимными местами. Их лица были самыми страшными из-за того, что им пришлось вынести перед тем, как завоеватели перерезали им горло, и, глядя на них, Сигурд даже мысленно боялся произнести имя сестры.

И тут он заметил, как одно из тел зашевелилось. Мужчина лежал на земле, упираясь подбородком в грудь, белые волосы скрывали его лицо, но Сигурд узнал в нем Солмунда, шкипера с «Олененка». Старик медленно поднял голову, и в этот момент Сигурд увидел на его груди рану, похожую на дружескую улыбку.

– Сигурд. Мальчик… – Голос старика был подобен порыву воздуха, вырывающегося из брюха рыбы, располосованного ножом, но в глазах еще теплилась жизнь. Сигурд присел на корточки рядом, радуясь возможности отложить на время новые страшные открытия. – Они пришли с востока, – сказал Солмунд, глядя на брошь Харальда на ремне Сигурда. – Налетели со стороны Букна, точно поганые блохи; мы даже не успели заметить, как они к нам подобрались. Видимо, сукины дети несколько дней стояли там лагерем.

Он поморщился от боли в груди, но, казалось, старался не смотреть на рану.

– Кто? – спросил Сигурд, хотя уже знал ответ.

– Рандвер, кто же еще? – выдохнул Солмунд. – Он и его ублюдки. – Старый шкипер широко раскрыл глаза, но не от боли, в них появилась надежда. – Твой отец… наш ярл здесь?

Сигурд хотел было соврать, но что-то подсказало ему, что в теле Солмунда осталось еще достаточно жизни, чтобы лгать ему. Кроме того, старик видел брошь на ремне Сигурда, и сам все понял.

– Мой отец мертв, – сказал он. – И брат, и все, кто ушел в Авальдснес. Они нас ждали, Бифлинди и его хускерлы.

– Значит, конунг не собирался награждать нас серебром, – с трудом проговорил Солмунд, горько улыбнувшись, и Сигурд покачал головой.

– Только оружие, – пробормотал он, убрав с лица пропитанные потом волосы.

– Похоже, ты дал им понять, что думаешь по этому поводу, парень, – сказал Солмунд.

Сигурд провел ладонью по лицу, посмотрел на руку и увидел, что она испачкана кровью и потом.

– Я сбежал, – признался он, чувствуя, что стыд, точно тяжелый булыжник, тянет его вниз.

– Твоя сестра будет рада, – проговорил старый шкипер.

– Моя сестра?

– Они забрали ее. И детей. Тех, кого не убили. Руна была среди них. Другие убежали – может, до сих пор продолжают прятаться, но они вернутся, когда поймут, что им ничего не будет угрожать. Руна не побежала.

– А моя мать? – спросил Сигурд.

– Не могу сказать, – покачав головой, ответил Солмунд. – Наверное, я потерял сознание на какое-то время, когда меня ранили. Но дерьмовцу, который это сделал, будет теперь не просто справляться с рогом для меда. – Он ухмыльнулся впервые за время разговора, и Сигурд сообразил, что старик что-то держит в костлявом кулаке. Солмунд раскрыл ладонь, и Сигурд увидел три отрубленных пальца цвета сырого хлеба. – Отхватил скрамасаксом перед тем, как он меня порезал. Теперь ему придется вытирать задницу рукой, которой он ест. – Неожиданно улыбка на его лице погасла. – Парни умерли как герои?

Сигурд посмотрел старому шкиперу в глаза, потом кивком показал на длинную рану у него на груди.

– Ты скоро с ними встретишься?

Солмунд взглянул на разорванную плоть и белую кость, видневшуюся в глубине.

– Нет, если ты сможешь меня зашить, пока у меня еще осталась кровь, – сказал он.

Сигурд кивнул.

– Пойду, поищу иголку.

Он выпрямился и увидел перевернутую детскую колыбель, валявшуюся на дороге между двумя загонами для скота. Свиньи исчезли – их забрали захватчики, чтобы отогнать в Хиндеру. Ребенка Сигурд нигде не видел, хотя не посмотрел в свинарнике, потому что мысленно уже представил его печальную участь.

Он подошел к восточному крылу отцовского дома, все еще сырому, чтобы разгореться по-настоящему, и слабой рукой, какой не помнил за всю свою жизнь, толкнул дверь. Внутри было заметно темнее, чем на улице, где вступил в свои права летний вечер, и Сигурд довольно долго стоял, не шевелясь, дожидаясь, когда глаза привыкнут к полумраку. Здесь тоже повсюду лежали тела жителей деревни, рабов его родителей и даже гончих Харальда Вара и Вогга. Запах смерти, крови, мочи и выпущенных внутренностей мешался с дымом очага и резкой вонью тлеющей соломы на крыше. За гобеленами, отделявшими комнаты его родителей от зала, Сигурд нашел мать.

Гримхильду не изнасиловали – по крайней мере, Сигурд не обнаружил никаких следов в тусклом, наполненном сажей свете двух масляных ламп, продолжавших гореть, как будто это был самый обычный вечер. Но он понял, что она сражалась, когда увидел скрамасакс, глубоко вошедший в ее грудь, и узнал ручку в форме оленьих рогов, знакомую, как рука матери, – подарок отца.

Сигурд знал, что Гримхильда умела обращаться с скрамасаксом, и не сомневался, что она сражалась, точно волчица; его не удивило бы, если б ему сказали, что один из людей Рандвера вернулся домой, лишившись своего мужского достоинства, оскопленный и дико визжащий от боли. Или и того хуже.

Он опустился рядом с матерью на колени и закрыл уставившиеся в потолок глаза. Потом дрожащей рукой убрал со лба рассыпавшееся золото волос и поцеловал холодную, словно камень, кожу. Левую руку ей практически отрубили ниже локтя – видимо, когда она подняла ее, чтобы защититься от меча или скрамасакса. Сигурду стало стыдно, что он смотрит на мать в таком состоянии, с изуродованной плотью и торчащей белой костью, поэтому юноша оторвал кусок ткани от подола юбки, забинтовал рану, и теперь рука выглядела целой.

Потом Сигурд наклонился и прошептал ей на ухо, что ему очень жаль, и он отдал бы все за шанс сразиться за нее.

– Мне следовало тебя защитить, мама, – сказал он, как будто ее дух мог услышать слова, произнесенные на ухо, хотя тело умерло и уже остыло.

Стерев слезы и чужую кровь с лица, Сигурд ухватился за рукоять в форме оленьих рогов, пробормотал молитву, обращенную к Тору, чтобы тот дал ему смелости, сделал глубокий вдох и вытащил клинок из тела матери. Тот вышел легко, и, когда Сигурд увидел блестевший от крови нож, он задохнулся и несколько мгновений не мог дышать – так крючок запутывается в водорослях, и его становится невозможно вытащить.

Вдоль лезвия он увидел зазубрины, которых раньше не было, – четыре, толщиной с ноготь. Эти отметины могли быть рунами, рассказывающими о мужестве Гримхильды во время ее последней схватки с врагом, и Сигурд вдруг почувствовал, что сердце готово разорваться у него в груди от наполнившей его гордости, приправленной горечью. И тут он увидел крошечный предмет, который заметил по чистому везению, – гораздо более ценный, чем сундук, наполненный серебром. Сигурд прихватил его между большим и указательным пальцами, потом вытер рукавом рубахи и обнаружил, что шерсть под кровью имеет густой зеленый цвет, точно лист падуба.

Нижнее платье его матери было из некрашеного льна, а передник – из голубого. Сигурд понял, что зеленый обрывок ткани не с одежды Гримхильды, и, мысленно представив схватку, увидел, как ее клинок цепляется за зеленую рубаху напавшего врага, когда она вытаскивает его из хлюпающей плоти болвана, недооценившего способности жены ярла с длинным ножом в руке.

– Я убью тех, кто это сделал, – сказал Сигурд, обращаясь скорее к матери, чем к богам. – И пусть я никогда не попаду в Вальхаллу, если нарушу свое обещание.

Он подумал про Одина, дав ему время услышать и оценить эти слова, потом нашел коробку для рукоделия, принадлежавшую Гримхильде, достал тонкую костяную иглу и нитки из конского волоса и вышел наружу, с жадностью вдыхая пропитанный дымом воздух, который показался ему сладким, точно мед, после вони, царившей в зале его отца.

Сигурд вскипятил воду и промыл рану Солмунда. Он бы напоил его медом или элем, но люди ярла Рандвера выпили все, что смогли найти.

– Убивать детей – тяжелая работа, от нее, знаешь, какая жажда нападает? – Солмунд с трудом сплюнул на землю, ухмыльнулся и вытерпел боль, бормоча проклятья и сжимая зубы, пока Сигурд сшивал разрезанную плоть. – Слепая женщина с одной рукой и зубом на меня сделала бы это аккуратнее, – заявил шкипер, глядя на результат трудов Сигурда; его лицо заливал пот, глаза казались двумя черными точками.

– В следующий раз сам будешь себя зашивать, старик, – ответил Сигурд совершенно серьезно.

– Ха! В следующий раз? Если я увижу урода с лошадиным лицом, который это сотворил, я как следует его отделаю, чтобы не размахивал мечом, если не умеет, а потом приплачу ему, чтобы он довел дело до конца. – Он поморщился. – Я один с тех самых пор, как ты был ребенком, Сигурд, – сказал он. – Ради чего мне жить? Без руля в руках я ничего не стою.

Ярл Рандвер забрал «Олененка», которого Солмунд любил больше меда, серебра и славы.

– Кроме того, меня ждет твой отец, – добавил он.

– Ему придется подождать, старик, – заявил Сигурд. – Мне понадобится человек с твоим умением управлять кораблями.

Солмунд ухмыльнулся в белую бороду и закрыл глаза. Сигурд оставил его отдыхать, у него самого было полно работы.

К тому времени, когда он перенес большинство тел в «Дубовый шлем», в деревню начали возвращаться первые из тех, кому повезло остаться в живых. Они приходили по двое и трое, спотыкаясь и едва переставляя ноги, словно драугры, трупы, выбравшиеся из погребальных курганов, чтобы расхаживать среди живых. Они шли с широко раскрытыми глазами; женщины держались за руки, дети плакали. Некоторые находили своих родных среди убитых жителей деревни; другие обнаруживали, что те, кого они любили, исчезли, точно дым на ветру, и в каком-то смысле это было даже хуже, потому что их ждали невольничьи рынки. Лучше знать, что твоя сестра или сын мертвы, чем понимать, что они остались в живых и страдают где-то под жестоким игом других людей, и ты больше никогда их не увидишь.

Сигурд обрадовался, заметив Рагнхильду, которая перебиралась через камни, направляясь в деревню. Ее распущенные волосы полоскал ветер, и она держала на руках своего светловолосого малыша. Женщина улыбнулась Сигурду сквозь слезы, но, прежде чем он сумел отыскать подходящие слова, сама поняла, что ярл Харальд и Сорли, и все остальные мертвы. Ее охватил ужас, и она прижала маленького Эрика к груди так сильно, что чудом его не задушила.

– Мой Улаф знает, что делать, – сказала она с неколебимой уверенностью, что ее муж обязательно вернется, и Сигурд прикоснулся к резной фигурке одноглазого Одина, висевшей у него на груди, надеясь, что Улафу и его отряду повезет.

Уже совсем стемнело, когда в деревню вернулись последние жители, сжимавшие в руках инструменты, украшения, плащи или лучшие меха; все, что им удалось прихватить перед тем, как они бежали от людей Рандвера. Сигурд насчитал тридцать шесть человек, из них всего восемь мужчин, причем трое были стариками, которые не смотрели Сигурду в глаза, стыдясь того, что они еще дышат, когда столько народа погибло.

Собравшись в круг, прикрывая руками рты или смаргивая слезы, теребя в руках оружие, все слушали Сигурда и Солмунда, которые рассказывали им жуткую историю того, что произошло. Выяснилось, что пятерых девушек и шестерых юношей налетчики увели с собой. Их отправят на невольничьи рынки, если потребуется, под угрозой скрамасаксов.

– Они придут, чтобы убить нас, – сказала женщина, когда Сигурд и Солмунд закончили говорить, и все одновременно посмотрели на юг, в сторону залива и моря с пенными шапками, которые нагнал ветер.

Сигурд покачал головой.

– Они хотят получить эту землю, и они унесли все, что смогли. Но когда Рандвер придет снова, он объявит себя вашим ярлом. Он захочет, чтобы вы ловили рыбу, собирали урожай и разводили свиней.

В этот момент перед его мысленным взором появилась детская колыбель, и он порадовался, что бросил ее в горящий дом Асгота до того, как беженцы вернулись. Может быть, даже к лучшему, что Унна, мать ребенка, тоже была мертва.

– Я видел краем глаза, как Рандвер и его ублюдки пытались поджечь дом твоего отца, – сказал Солмунд, лицо которого было бледным, как седые волосы, кивком показав на дом; огонь в западном крыле не разгорелся, хотя соломенная крыша продолжала тлеть, окрашивая сумерки желтым дымом. – Он хотел заполучить его себе, почему бы и нет… – Солмунд оглядел испуганные лица людей, окружавших его, и покачал головой. – Его люди напились почти до потери сознания, они не должны были убивать столько народа, и Рандверу совсем не понравилось то, что они сотворили.

Слабое утешение для тех, кто остался в живых, но, скорее всего, это было правдой. Вместе с рабами, богатой добычей и тремя кораблями Рандвер получил бы Скуденесхавн, смотрящий на юг через Бокнафьорден. Что же до конунга Горма, он обрел в лице Рандвера сильного союзника вместо врага, что принесет ему больше серебра, чем необходимость хранить взаимную клятву верности, которую они дали друг другу с ярлом Харальдом.

Когда оставшиеся в живых жители Скуденесхавна осознали эту тяжелую истину, они, по крайней мере, перестали оглядываться через плечо и смотреть на тела тех, кому повезло не так, как им. Несколько мальчишек помогли Сигурду перенести последние тела в «Дубовый шлем» и, когда они закончили, около центрального очага лежали трупы тринадцати мужчин, женщин и крошечных детей, а также трех собак. Аслака среди них не было, и это означало, что его, скорее всего, забрали вместе с Руной, чтобы продать на невольничьем рынке; хотя, возможно, у ярла Рандвера появились бы другие планы на девушку, если б он узнал, что она – дочь ярла.

Налетчикам не удалось найти самый маленький сундучок с серебром ярла Харальда. Они выкопали тот, что был спрятан под их с Гримхильдой кроватью, а еще забрали морской рундук Харальда, в котором лежали его самые ценные вещи: скрамасаксы с серебряными и костяными рукоятями, серебряные кольца, молоты Тора и кольца для предплечий, принадлежавшие воинам, убитым им в сражениях. Все это, хотя и не могло сравниться с сундуками Фафнира, наверняка вызвало счастливую улыбку на лице Рандвера.

Но они не нашли нестбаггин из кожи, набитый разными вещицами и монетами из серебра, спрятанный Харальдом на одной из потолочных балок, под которой он спал ночью после возлияний меда или эля. Сигурд ловко сбил его топором, дрожащими руками развязал тесемки и, засунув внутрь руку, нащупал сокровище, принадлежавшее его отцу. Дань и добыча, полученные Харальдом хитростью, мечом или посредством торговли. Даже в медном сиянии масляных ламп Сигурд видел, что слитки и сломанные кольца потемнели, стали серыми или черными, потеряли блеск, забытые, хранимые для тяжелых времен.

Но серебро – это серебро, и Сигурд был богат.

Он попросил принести старые бревна и сухое топливо; все это сложили вокруг мертвых тел и полили маслом из печени трески, хранившимся в тайнике в одном из сараев для лодок рядом с причалом, который не нашли люди Рандвера.

– Любой ярл скорее согласился бы стать кормом для червей, чем смотреть на такой жалкий конец своих людей, – пробормотал седобородый старик по имени Гилфи, глядя на происходящее в свете лампы, висевшей на цепи.

Теперь, когда раны на телах прикрывали куски ткани, Сигурду казалось, будто люди спят после грандиозной пирушки, как бывало множество раз прежде, когда они делили этот очаг, мед и мясо своего ярла и рассказывали друг другу разные истории. Но, когда наступит утро и летнее солнце согреет воздух и разбросанные по фьорду драгоценности, тела этих несчастных будут по-прежнему холодными и безжизненными. Мать Сигурда, которую он положил отдельно от остальных в ее собственную кровать и окружил вещами, которые могли ей понадобиться в загробной жизни, никогда не увидит новый день и лица своего сына.

– Мы подождем день или два, чтобы все высохло, – сказал он Гилфи.

Несмотря на то, что смазанные смолой стены «Дубового шлема» займутся и будут гореть, точно кузнечный горн самого Велунда, сейчас они намокли от дождя и морской воды, которую по приказу Улафа жители деревни носили в ведрах и выливали на стены, на случай если Рандвер заявится ночью и захочет сжечь жилище ярла Харальда.

– Да уж, эти люди уже никуда отсюда не уйдут, – согласился с ним Гилфи, пнув ногой крысу, которая, не обращая на людей внимания, пыталась отгрызть белый палец у трупа одной из женщин. – А когда он загорится, огонь так высоко поднимется к небу, что обожжет пятки Одина.

Никто не стал спорить с планом Сигурда сжечь дом вместе с телами погибших односельчан.

– Пусть ярл Рандвер увидит дым из Хиндеры и знает, что ему не суждено сидеть в кресле твоего отца, – заявила женщина по имени Торлауг, чьи глаза метали молнии.

В последний раз Сигурд видел ее мужа Асбьёрна, когда тот бежал вместе с Сорли, собираясь убить конунга Горма, и дать последнему сыну Харальда шанс остаться в живых. Больная рука Асбьёрна не помешала ему сражаться до самого конца, и Сигурд дал себе слово позаботиться о том, чтобы про его подвиг узнали скальды. Рассказ о героизме Асбьёрна позволил Торлауг гордо выпрямить спину.

– Нужно подождать, когда Рандвер будет внутри, а потом все поджечь, – выкрикнула девушка по имени Ингун.

Она была достаточно хорошенькой, чтобы тэны Рандвера принялись убивать друг друга за возможность изнасиловать ее первым или забрать в Хиндеру, чтобы жениться, – и не важно, есть у него уже жена или нет. Но Ингун оказалась такой же резвой, как и красивой, и никому не удалось ее поймать.

– Я не хочу, чтобы этот человек умер в том же огне, что и наши родные, – заявила Торлауг.

Сигурд знал, по какой причине они не стали с ним спорить, когда он сказал, что хочет сжечь «Дубовый шлем». Дело было вовсе не в том, что они больше никогда не смогут веселиться в медовом зале, заполненном до самой крыши призраками и золотыми воспоминаниями о более счастливых временах. Просто ревущее, могучее пламя унесет мертвых в загробную жизнь так же быстро, как дым поднимется к небу, и почти так же стремительно, как валькирия, летящая в Асгард с героем на руках. Поэтому, когда «Дубовый шлем» достаточно высохнет, он сгорит дотла.

Сигурд не был ярлом. Однако казалось, в их глазах он держал невидимую веревку, другой конец которой находился в руках ярла Харальда, и не имело значения, что сейчас тот пировал с богами в Вальхалле. Они ждали, что Сигурд поведет их за собой, и эта надежда, точно тяжелый торк, давила ему на шею.

– Ты не можешь оставаться здесь, парень, – сказал Солмунд, когда Сигурд поднес сальную свечу к его лицу. Юноша направлялся на холм, с которого открывался вид на залив, когда решил проверить, не умер ли старый шкипер в своей постели. – Рандвер не станет тратить силы на меня и остальных, но стоит ему пронюхать, что ты жив, и он пустит по твоему следу своих псов. И конунг-клятвопреступник тоже – он-то знает, что тебе удалось спастись. – Солмунд ухмыльнулся, несмотря на мрачные слова. – Он будет чесаться, как вшивый раб, при мысли о том, что ты разгуливаешь на свободе, когда по всем законам должен быть мертв.

Эта мысль согрела покрытую льдом змею, свернувшуюся внутри Сигурда, хотя, по правде, он сомневался, что конунг лишится сна из-за мальчишки, у которого борода еще только начала расти.

– Не сомневайся в намерениях Одноглазого, – продолжал Солмунд, наставив на Сигурда окровавленный палец. – Ты не просто так остался в живых во время той бойни.

– Я убежал, – пробормотал Сигурд, но шкипер не обратил на его слова внимания.

– И я точно знаю, что не за тем, чтобы ты смог меня залатать. – Глаза старого шкипера уставились на Сигурда. – Ты же знаешь, что боги любят хаос.

Сигурд знал это – понял в сосновом лесу, где бушевало сражение и он убивал людей мечом и копьем. Именно тогда он осознал, что у него самого есть дар создавать хаос. И его это вполне устраивало.

– Когда вернется Улаф, мы уйдем, – сказал он. – Ты тоже, Солмунд. Ярл Рандвер придет, чтобы захватить Скуденесхавн от имени конунга Горма, только нас там не будет.

– И куда мы направимся? – спросил, бледный как смерть старый шкипер, рана на груди которого только начала затягиваться, словно губы во время гримасы.

Однако он был готов идти туда, куда понесет его ветер Сигурда, и тот пожалел, что у него нет более определенного ответа.

– Я не знаю, – сказал он.

***

Ветра почти не было. Яростное пламя бушевало, высокое, точно могучие дубы; металось, разбрызгивая в разные стороны бронзовые искры, казавшиеся живыми, как будто их выпустили в полет по свету, чтобы разнести весть о том, какая судьба настигла жителей Скуденесхавна. Дым поднимался в небо, словно черные паруса драккара, принадлежащего какому-то богу, и старые, изъеденные червями балки трещали и сердито плевались огнем. «Дубовый шлем» горел.

Со дня рейда прошло три дня, два из них без дождя. Улаф и его отряд вернулись, но не принесли хороших новостей, чтобы хоть как-то утешить жителей Скуденесхавна.

– В доме ярла Лейкнира нас ждал холодный, словно сиськи ледяной великанши, прием, – рассказал Улаф. – Тот дал нам ясно понять, что не желает иметь с происходящим ничего общего, поскольку находится между нами и ярлом Рандвером. Наверное, удивляться тут нечему, но потом он сказал, что Рандвер заметно разбогател, и, если жители Тюсвара и встанут на чью-то сторону, так это на его. – Улаф поморщился. – Мне очень хотелось прямо там и тогда вонзить ему копье в живот, чтобы не пришлось разбираться с ним потом.

– А что Худобрюх? – спросил Сигурд, имея в виду ярла Арнштайна Арнгримссона из Букна.

Свейн выругался, а Улаф покачал головой.

– Мне попадались камни, у которых больше здравого смысла, чем у этого болвана. Он предложил нам вместо мяса кости и эль, по вкусу напоминавший мочу, а потом заявил, что твой отец – глупец, раз он не понял, что Бифлинди и Рандвер объединились и плетут интриги.

– Значит, они нам не помогут, – подытожил Сигурд.

Улаф почесал заросшую щетиной щеку.

– Они не стали бы, даже если б твой отец был жив. А теперь? – Он снова покачал головой. – Они счастливы на своем острове и решат выбраться из постелей, только если конунгу Горму потребуются воины для какого-нибудь рейда. Все до одного вонючие козлы. Что же до лендерманов и бондов, у которых мы побывали, они сказали, что их клятва, принесенная ярлу Харальду, теперь, когда он нарушил клятву верности конунгу и нападал на деревни, которые конунг обещал защищать, ничего не стоит.

Сигурд пришел в ярость, услышав это, потому что они повторили ту же ложь, которую Горм бросил в лицо его отцу в сосновом лесу.

– Они знают, что это вранье, – подняв руку, сказал Улаф, – но то, что они попытались скормить его мне, означает, что им объяснили, как следует себя вести.

– Люди конунга не теряли времени даром, – заметил Сигурд, и великан кивнул.

– Мне вообще не стоило с ними встречаться, – сказал он и посмотрел на Свейна, разговаривавшего с Гендилом, Локером и Гертом, которых Улаф тоже брал с собой. – Еще пять копий оказались бы тут полезными. Возможно, все было бы иначе.

Судя по тому, что рассказал Солмунд, Сигурд в этом сомневался и не стал скрывать своих мыслей. Он поведал Улафу и остальным о засаде в лесу и последнем сражении, данном его отцом, и Гендил сказал, что им выпала почетная смерть, о какой может мечтать любой воин.

– Учитывая проклятое предательство, ставшее причиной гибели наших людей, – сквозь стиснутые зубы добавил Локер.

Сигурд рассказал все, что узнал от Солмунда про рейд Рандвера, и даже о том, что поведало ему тело матери о ее последних минутах. Улаф слушал его, и слезы текли по его щекам, застревая в бороде, но он ни на мгновение не устыдился своей слабости.

– Боги более жестоки, чем клыки, когти и голод, взятые вместе, – проговорил воин. – Впрочем, ты и сам это знаешь, приятель.

Улаф отвернулся и стал смотреть на баклана, летевшего на юг, в сторону Бокнафьордена, и Сигурд этому обрадовался.

Все, кому посчастливилось остаться в живых, собрались под убывающей луной и смотрели, как дом ярла превращается в погребальный костер, и на их лицах блестели пот и слезы, когда они поднимали руки, чтобы защититься от яростного жара.

– Почему они сожгли дом Асгота? – спросил Свейн.

Он весь ощетинился, когда Сигурд рассказал об этом, и принялся проклинать себя за то, что не остался в деревне, чтобы сразиться с бандитами. Солмунд обозвал его болваном-переростком, сказав, что, если б Улаф не взял его с собой, чтобы встретиться с другими ярлами, он был бы мертв, как и остальные. Но его слова возымели такой же результат, как плевок в сильное пламя.

– Бьюсь об заклад, он творил какое-то заклинание против захватчиков, и им это не понравилось, – предположил Улаф.

Сигурд представил, как борода годи шевелится от проклятий в адрес людей Рандвера, как он плетет заклинания, чтобы отправить их в Хельхейм, как вопят захватчики, поджигая дом годи, и жуткие крики птиц, летучих мышей, хорьков, крыс и других мелких зверьков, которых Асгот держал в ящиках или привязанными к колышкам, вбитым в землю. Потому что, как бы ни бахвалились друг перед другом тэны ярла, они наверняка испытывали страх – ведь всем известно, что злить годи очень опасно.

– Рандвер не знал, что с ним делать, – сказал Солмунд. – Как будто они поймали волка за хвост.

– Да уж, я бы лучше пытался удержать волка, чем Асгота, – заявил Улаф.

Люди ярла Рандвера не стали убивать годи – что было бы настоящей глупостью, и это все понимали, – но Сигурд хотел знать, что они с ним сделали, потому что никто в своем уме не станет покупать годи в качестве раба.

Среди почерневших бревен сверкали тлеющие угли, подобные глазам дракона; другие упали на землю, разбросав в разные стороны тучи искр, которые налетали на смотревших на пожар людей, оставляя на рубахах и штанах крошечные черные дырочки. Пламя тянулось к самому небу; казалось, будто огонь вызвал собственный ветер, и его голос тихонько нашептывает печальную сагу. Сигурд наблюдал за столбами дыма и не сомневался, что боги обязательно его увидят.

Он подумал, что от обжигающего жара внутри «Дубового шлема» на белой коже его матери появились громадные волдыри, а золотые волосы с седыми прядями ярко вспыхнули, точно шлем героя, только что вышедший из кузни, и исчезли. Все собравшиеся знали, что очень скоро их окутает запах горящей плоти, но никто не прикроет лицо рукой и никто не станет морщиться. Потому что с этого дня и до их собственной смерти они стали единым целым и впитают каждую, наполненную горечью каплю из уважения к тем, кто стал жертвой захватчиков.

Когда все было кончено и остались только главная крыша и дубовые колонны, которые облизывало пламя, но которые продолжали стоять, те, кто собирался уйти с Сигурдом, взяли все, что могло им пригодиться, попрощались с родными, если они у них были, и приготовились покинуть Скуденесхавн. Улаф сказал тем, кто оставался в деревне, не устраивать выступлений против нового ярла и, более того, постараться встретить его с распростертыми объятиями.

– Сделайте все, что в ваших силах, чтобы облегчить себе жизнь, – добавил он. – Ярл Харальд и наши близкие умерли, и вы больше никогда не увидите в этой жизни их лиц. – В его глазах больше не стояли слезы. – Принесите Рандверу клятву верности, если он вас попросит, потому что вы больше ничего не можете сделать. Скажите ему, что дом ярла Харальда загорелся от крыши, которую подожгли его люди, – предупредил он, – потому что он разозлится, когда увидит, что его больше нет.

Улаф оставил своего старшего сына Харека присматривать за матерью и маленьким Эриком, поцеловал их по очереди и пообещал вернуться, как только появится возможность. Он не стал растягивать прощание, потому что это было не в его правилах. Но еще Сигурд понимал, что Улафу не по себе из-за того, что ему, сыну ярла, не с кем прощаться, что у него никого не осталось, кроме Руны, которая стала пленницей в Хиндере, и Улаф хотел защитить его от боли и необходимости смотреть на то, как других обнимают любящие руки.

На следующее утро семь человек покинули Скуденесхавн, оставив за спиной столбы дыма, по-прежнему лениво поднимавшегося над погребальным костром, в который превратился «Дубовый шлем» ярла Харальда. Дубовый шлем… Имя дали в шутку, но в его гибели не было ни капли веселья, и теперь его угли смешались с прахом погибших жителей Скуденесхавна. В самом конце «Дубовый шлем» не смог никого спасти. Возможно, боги находили это забавным.

«Не спускай с меня глаз, Всеотец», – подумал Сигурд, когда садился в лодку, и, повернувшись к морю, проследил взглядом за чайкой, которая пронзительно кричала, будто спрашивала, собираются ли они на рыбалку.

– Никакой рыбалки, птица, – пробормотал Сигурд в коротенькую бороду и положил меч на скамью рядом с собой. – Мы отправляемся на охоту.

Глава 6

Лодка, построенная из дуба так же, как корабли ярла Харальда, называлась «Выдра». Она достигала чуть меньше тридцати двух футов в длину и шести в ширину, и вполне могла быть детищем «Рейнена» или «Морского орла» – шесть досок в длину, первые две резко уходят вверх, почти до конца носа и кормы, пять пар весел, уключины, дно, банки и руль. В общем, красивая, отвечающая всем правилам и надежная. Но слишком маленькая.

Главная трудность заключалась не в малочисленности команды – семь человек могли без проблем разместиться на «Выдре», – а в щитах, копьях, топорах и мечах, которые они взяли с собой, потому что теперь эти семеро являлись самыми настоящими разбойниками, спасающимися бегством от ярла и конунга. Но когда мужчина держит в одной руке копье, а в другой – меч, он свободен, так сказал Гендил. Потому что он жив.

Локер ворчал, что Свейн занимает целых два места на скамье, Герт выругался, когда порезал щиколотку об острие копья, но по большей части никто на неудобства не жаловался. Бринья имелась только у Улафа; он свернул ее и убрал в смазанную жиром кожу, и она лежала рядом с ним на скамейке. На плечи всех семерых давила холодная истина того, что «Выдра» и ее маленькая команда – это все, что осталось от могущества, завоеванного ярлом Харальдом. Скуденесхавн сражался в войнах конунга и отправлял рейды каждую весну на север, до самого Йиске, и на юг, через море в земли датчан; воины привозили серебро и изделия из железа, драгоценности, оружие, меха, кость и потрясающие истории.

И рабов.

Закованных в цепи рабов доставляли на остров Реннесёй, к юго-западу от Букна, потому что в стародавние времена самые сильные ярлы Хаугаландета, Ругаланна и Рифилке договорились, что остров будет доступен для всех, но не станет принадлежать ни одному из вождей. Даже конунг Горм не нарушил традицию, поэтому море вокруг Реннесёя было столь же благословенным местом для торговли рабами, как жир для полозьев саней, и первые три дня после полнолуния жители сотни разных фьордов привозили сюда своих пленников, а купцы слетались, точно мухи на мед.

Именно по этой причине Сигурд решил отправиться на Реннесёй.

– Они не тронули Руну, насколько я видел, – сказал Солмунд.

Это означало, что либо Руна сказала им, кто она такая, либо Рандвер догадался по ее внешнему виду, что на самом деле не требовало особого ума.

– Если ярл Рандвер знает, что Руна – дочь ярла Харальда, он, скорее, оставит ее для себя, чем продаст какому-нибудь лысому крестьянину из Свартеватна, – сказал Свейн с набитым кониной ртом.

Люди Рандвера убили лошадь просто веселья ради, и первые женщины, вернувшиеся в деревню, разделали ее, пока она еще не остыла.

Улаф кивнул, соглашаясь, но тут же нахмурился, подозревая, что Сигурд думает иначе.

– Так и было бы, – сказал Сигурд, – если б Рандвер думал, что ярл Харальд и все его сыновья мертвы, когда взял ее в плен.

Он немного помолчал, пока остальные переваривали его слова. Первым все понял старый Солмунд.

– Но Бифлинди наверняка уже сообщил ему, что юный Сигурд сумел выбраться сквозь дыру в его сети, – проговорил старый шкипер. – Они же оба завязли в этом по самое не балуйся. – Солмунд приподнял седую бровь. – А Рандвер знаком с репутацией ярла Харальда достаточно хорошо, чтобы понимать, что любой из его сыновей не станет прятаться, когда сестра находится под крышей врага.

Сигурд кивнул, потому что Солмунд облек его мысли в слова.

– Он отвезет Руну в Реннесёй, – продолжал Солмунд, – и станет всюду ее показывать, точно дорогую серебряную вещь, рассчитывая, что Сигурд по глупости объявится на острове.

– Значит, ему повезет, – заявил Свейн, даже не поворачиваясь в сторону Сигурда.

– Вы направляетесь на Реннесёй? – спросил Солмунд, переводя взгляд с Улафа на Сигурда.

– Мы направляемся на Реннесёй, – подтвердил Сигурд.

Они миновали вход в пролив Кармсунд и плыли теперь мимо шхер у южной оконечности Букна. Эта часть путешествия оказалась самой легкой, потому что Ньёрд, бог ветра и приливов, подарил им спокойное, будто уснувшее, море, и они отправили ему благодарственные молитвы. Но дальше им предстояло пересечь Бокнафьорден – отнюдь не простая задача, потому что даже при слабом ветре здесь почти всегда гуляли приличные волны. На «Рейнене» или «Морском орле», даже на «Олененке» у них не возникло бы трудностей, но «Выдре» было до них далеко. Тяжело нагруженная оружием и людьми лодка всего на фут выступала над водой, и им приходилось следить, чтобы та не заливалась внутрь, если волны станут выше.

– Я совершенно спокоен, – заявил Гендил, когда Солмунд крутанул руль, развернув «Выдру» так, чтобы рассветное солнце не жалило им глаза, а грело левую щеку. – Если б Одноглазый хотел потопить нас, как команду невезучих придурков, почему он тогда помог Сигурду выйти из того сражения в целости и сохранности?

– Я не вышел из него, я сбежал, – поправил соратника Сигурд.

– Пусть так, – настаивал на своем Гендил. – И совсем не случайно старый козел Солмунд также остался в живых, когда погибли многие другие. Всеотец знал, что нам понадобится шкипер.

– Для такой посудины шкипер не нужен, – возразил Солмунд.

– Тогда можешь сесть на весла, а я возьму на себя руль, – предложил Локер, и Солмунд тут же назвал его говнюком.

Старик еще был бледным и морщился от боли, но шов, сделанный Сигурдом, держался, и признаков воспаления видно не было.

– А я все равно спокоен, – снова сказал Гендил, – и давайте закончим на этом.

– Я напомню тебе эти слова, когда мы встретим во фьорде один из драккаров ярла Рандвера, – проворчал Улаф.

Все тут же прикоснулись к амулетам или рукоятям мечей – то, что холодное железо отгоняет злых духов и невезение, знали все.

Они не встретили никаких кораблей, и «Выдра» благополучно доставила их, раскрасневшихся и потных, к необитаемой юго-западной оконечности острова, где они вытащили лодку на берег и спрятали ее среди деревьев в одном броске камня от воды. Они не хотели рисковать и заходить в гавань на северной стороне острова, опасаясь, что их могут поджидать там люди ярла Рандвера.

– Щиты не берем, – сказал Улаф Свейну, который взял свой щит и собрался привязать его на спину. – Копья и шлемы тоже.

– А твоя бринья? – спросил Локер.

– Останется здесь, – ответил Улаф, что было совсем не просто понять воину вроде Локера, который продал бы родную мать за возможность владеть бриньей. – Возьмите свой самый любимый клинок. Все остальное будет здесь с Солмундом и лодкой. – По лицу старого шкипера промелькнуло облегчение, потому что он был еще очень слаб и не рвался участвовать в том, что задумали Улаф и Сигурд. – Нам совсем не нужно, чтобы ублюдок, который порезал Солмунда, узнал его.

– Если увидите этот свинячий член, скажите ему, что два его пальца у меня, если они ему еще нужны, – ухмыльнувшись, сказал Солмунд. – Третий я скормил своему псу.

– Постарайтесь не высовываться и не лезьте на рожон, – наставлял Улаф. – Если спросят, мы из Люсефьорда.

– Если только тот, кто спросит, сам не оттуда, – вмешался Гендил. – Тогда вы из Ставангера.

– И как мы узнаем, что тот, кто спрашивает, из Люсефьорда?

– Рассчитываясь за рабов, он будет ворчать, что серебро – это серебро, и попытается всучить продавцу скумбрию, – пояснил Локер, вызвав смешки своих товарищей, которые уже засовывали ручные топоры за пояса или пристегивали мечи.

– Держитесь в толпе, постарайтесь стать незаметными, – продолжал Улаф, потом приподнял одну бровь и взглянул на Свейна, которому и в снежной лавине было бы непросто спрятаться. – Кого бы вы ни увидели на помосте, ничего не предпринимайте.

Он посмотрел каждому в глаза, понимая, что им будет совсем не просто видеть жителей Скуденесхавна закованными в цепи на помосте для рабов. И еще труднее просто стоять и чесать задницы вместо того, чтобы прикончить тех, кто превратил их односельчан в живой товар.

К счастью, кроме Сигурда, только у Герта люди Рандвера угнали родственницу. Сигурд сурово на него посмотрел и сказал:

– Если твоя двоюродная сестра тут, мы постараемся ее освободить, Герт. – Он завязал волосы в хвост и добавил: – Но сделаем это с умом.

Герт кивнул, но Сигурд достаточно хорошо его знал, чтобы понять, что кивок вовсе не означал согласие или принятие. Некоторые овцы были умнее Герта, но все знали, что его полезно иметь на своей стороне во время схватки, а Сигурду сейчас, как никогда, требовались надежные бойцы.

– Может, тебе стоит остаться здесь, с Солмундом, дядя? – предложил Сигурд, потому что Улаф был совсем не похож на крестьянина, купца или ремесленника. Взглянув на его широкие плечи и грудь, любой понял бы, что этот человек зарабатывает себе на жизнь мечом. Даже слепец догадался бы, что он воин, – так же точно, как запах дыма скажет, что где-то рядом горит огонь.

– Ты не в своем уме, парень, если думаешь, что я позволю тебе ввязаться в драку с вонючками ярла Рандвера, а сам буду сидеть тут вместе с морским козлом и рассуждать о том, что вода мокрая. – Он ткнул пальцем в Солмунда, который в ответ проворчал что-то сердитое. – Твой отец ждет меня в чертогах Одина и снесет мне голову, если я допущу, чтобы с тобой что-то случилось.

Сигурд не стал спорить, когда Улаф решил пойти на компромисс и вытащил из своей жесткой бороды, заплетенной в косы, три серебряных кольца и два маленьких молота Тора. Впрочем, это ничего не изменило. Но Сигурд был готов рискнуть, хотя и понимал, что Улаф наверняка привлечет к себе внимание или кто-то его узнает, но иметь могучего воина рядом было почти так же хорошо, как аса за плечом.

Сигурд окинул себя взглядом, чтобы убедиться, что не упустил никакой детали, которая указала бы на то, что он сын ярла, и остался доволен своим видом. Он надел старую выношенную рубаху и грязные штаны, и спрятал амулет Одина, чтобы не бросался в глаза, потому что Один – бог ярлов. Молодой человек, которому еще предстояло сделать себе имя, скорее будет обращаться за помощью к Тору, Фрейе, Тюру или Вали.

Меч в ножнах висел у него на бедре, и, хотя существовало достаточное количество более красивых клинков, меч – это меч, и, взглянув на него, кто-то начнет задаваться вопросом, как получилось, что он принадлежит такому молодому человеку. Но Серп Тролля уже убивал, превращая врагов в трупы, и Сигурд ни за что с ним не расстался бы.

– Постарайтесь остаться в живых, – попросил Солмунд, глядя им вслед, когда они, оставив его и «Выдру» за спиной, зашагали между деревьями. – Вы меня слышали? Один я не смогу привести эту лодку домой.

– Теперь я понимаю, почему твой отец не хотел, чтобы он управлял «Рейненом», – сказал Локер.

И, хотя он собирался пошутить, упоминание лучшего корабля отца, захваченного ублюдками Рандвера, стало еще одной искрой, напитавшей костер ярости, который тлел и мерцал у Сигурда в груди, и только кровь могла его потушить.

Но сначала он хотел найти Руну.

***

Миновав деревья, они начали подниматься на утес по заросшим лишайниками камням и вскоре оказались на вершине, над которой с громкими криками, в потоках пропитанного запахами моря и сосен воздуха летали чайки. Кто-то построил здесь пирамиду, смотрящую на фьорд, и Сигурду стало интересно, кто притащил сюда камни и аккуратно поставил их один на другой до высоты плеч. Может быть, ее возвела женщина в память о муже, уплывшем на запад и не вернувшемся домой…

– Мне кажется, я вижу Рагнхильду, которая стоит на берегу, ее лицо подобно грозовой туче, а глаза мечут молнии из-за того, что ты не позволил ей отправиться с нами в Авальдснес, чтобы отрезать конунгу Горму яйца, – сказал Свейн, стирая пот со лба и улыбаясь.

Они стояли в высокой траве и смотрели на Бокнафьорден, а по небу на запад, в Скуденесхавн, спешили черные тучи. Бойцы не видели родной пролив, но знали местность достаточно хорошо, чтобы представлять, где он находится, – на южной оконечности материка за островом Букн.

– Можешь потешаться, парень, но ты не так далек от истины, – сказал Улаф, ухмыльнувшись. – Я бы лучше встретился с волком Фенриром, имея в руке столовый нож, чем с разъяренной Рагнхильдой. – Он покачал головой. – Если б не малыш, она осталась бы в деревне и устроила уродам Рандвера теплый прием. – Потом взглянул на Сигурда. – Они говорят тебе что-то такое, о чем нам нужно знать? – спросил он, кивком показав на чаек, чьи крики ветер уносил на запад, и по тому, как он задал вопрос, было ясно, что его действительно интересует ответ.

Сигурд покачал головой, и Гендил сказал, что это хорошо – ведь все знают, что птицам нельзя доверять.

Они увидели мужчину и мальчика, гнавших овец, и еще одного крестьянина, который вел пять свиней на рынок, но бо́льшая часть жителей Реннесёя селилась вдоль берега и промышляла рыбной ловлей, потому что работать на земле было трудно из-за огромного количества холмов и впадин – совсем как на заднице какого-нибудь парня, как заявил Улаф, когда они, уставшие и вспотевшие, наконец увидели Вик.

В любое другое время смотреть тут было особо не на что – маленький залив с нависшей над ним скалой, которая заросла соснами и тянулась на север и восток. Но даже оленевод из замерзших северных земель понял бы, что это хорошее, безопасное для кораблей место, а сегодня, во второй день после полнолуния, здесь яблоку было негде упасть. Знаменитый рынок Реннесёя делал одних людей богатыми, а других – рабами еще с тех времен, когда столбы, поддерживающие крышу Вальхаллы, были зелеными и сочились соком. Сигурд почти сразу увидел «Рейнен» среди других кораблей, стоявших около пристаней, расчертивших спокойную воду залива.

– Значит, он здесь, – сказал Улаф, у которого волосы на затылке зашевелились, когда он увидел корабль своего ярла, захваченный врагом.

Около корабля расхаживали мужчины со щитами и копьями, другие болтались на палубе, и это зрелище сжигало Сигурда изнутри, ведь он знал, что ничего не может с этим поделать. Однако они пришли за Руной, а не «Рейненом».

Они начали спускаться вниз, и Сигурд взглянул на черные тучи, надеясь, что пойдет дождь, потому что в такую погоду люди обычно теряют бдительность, начинают жаловаться на непогоду и думают только о том, чтобы не промокнуть. Но тучи упрямо продолжали нестись на запад, держа свой груз при себе, и Сигурд прикоснулся к маленькой резной фигурке под рубахой, призывая Одина, который славился тем, что мог менять свою внешность, обретая любую форму по собственному желанию.

– Такое впечатление, что сегодня здесь больше народа, чем я видел когда-либо раньше, – проговорил Локер, когда они прошли мимо лагеря с кострами, палатками и бегающими повсюду детьми и смешались с толпой, заполнившей все свободные пространства между прилавками со шкурами, изделиями из кожи, гребнями из рога, стеклянными бусами, тканой одеждой, посудой, рукоятями мечей, драгоценностями и едой.

Воздух звенел от голосов купцов, которые расхваливали свои товары, мужчин и женщин, весело приветствовавших друг друга, продавцов, заключавших сделки с мастерством кузнецов, кующих оружие. Лаяли собаки, ржали лошади, смеялись воины, в огромных количествах поглощая мед и эль. На жаровнях шипела рыба, над кастрюлями, висящими над огнем, поднимались соблазнительные ароматы. Сигурд почувствовал, как его рот наполняется слюной, и сообразил, что не ел несколько дней.

Они разделились, чтобы надежнее затеряться в толпе, хотя юноша видел, как Свейн пробирается между людьми, и его голова с огненно-рыжими волосами, точно маяк, выступает над остальными. Но Свейн ни разу не стоял в «стене щитов» и не был в Реннесёе, а потому вряд ли кто-нибудь обратил бы на него внимание, разве что из-за сходства с самим Богом грома. Однако Сигурд сражался рядом с отцом и бывал на невольничьем рынке прежде, да еще был сыном ярла, и его вполне могли узнать. Поэтому он шел, опустив голову, старался не встречаться ни с кем глазами и держаться подальше от вооруженных копьями забияк в толпе – ему совсем не хотелось стать причиной драки из-за какой-нибудь ерунды.

Он пробирался сквозь толпу, направляясь на север, в сторону гавани, которую они видели сверху, и чем ближе подходил к ней, тем лучше были вооружены и одеты встречавшиеся ему люди. Торговля рабами являлась серьезным делом, и те немногие, кто мог позволить себе в ней участвовать, предпочитали не тратить деньги на головорезов, которые прикрывали бы им спины.

– Здесь каждая подтирка для задницы считает себя достойным быть ярлом, – сказал Улаф чуть раньше, когда они вытаскивали «Выдру» из воды на берег. – И они с удовольствием готовы пролить чужую кровь, чтобы это доказать.

Сигурду не было необходимости пробиваться сквозь толпу, окружившую помост с рабами; он знал, что если Руна, Аслак или еще кто-то из их односельчан находились среди скованных цепями рабов, он или кто-то из его товарищей непременно их увидит. Юноша, наоборот, старался держаться позади, надеясь стать незаметным среди покупателей в рубахах из тонкой шерсти с украшенными яркими косичками воротниками, манжетами и подолами юбок. На поясах висели толстые кошельки, распухшие от серебра, ремни были пропущены сквозь блестящие замки, что говорило о предусмотрительности – так же как кольца на предплечье воина являются доказательством его храбрости.

Сигурд узнал некоторых из них – они приезжали в Скуденесхавн, чтобы продать шкуры, изделия из кости, китовое масло или гагачий пух, и гостили в доме его отца. Он очень надеялся, что покупатели его не узнают. Сигурд встретился взглядом с Улафом, и тот кивком показал на группу немолодых воинов с испещренными шрамами лицами и копьями в руках, которые с гораздо большим интересом рассматривали толпу, чем следили за выстроившимися в линию юношами и девушками, дожидавшимися своей очереди взойти на помост.

Сигурд кивнул в ответ, и, хотя вероятность того, что это воины ярла Рандвера – и, значит, он ждал, что Сигурд появится в Реннесёе, была высока, – пробрался сквозь толпу, чтобы получше разглядеть добычу, которая заставила богатых покупателей слететься на остров, точно ворон на падаль. Сигурд понимал, что, если Рандвер здесь, то и Руна тоже. Он это чувствовал так же, как тяжелый меч на боку.

– Эй, парень, прекрати толкаться! – прорычал какой-то толстяк и слизнул капли пота с верхней губы, хотя солнца практически не было.

В следующее мгновение его свинячьи глазки остановились на Сигурде, он тут же опустил их и отступил в сторону, чтобы пропустить его.

Купец ссыпал серебро с чаши весов, когда огромный воин с предплечьями, украшенными кольцами, увел заплаканную девушку с льняными волосами с помоста. Продавец не успел убрать серебро в кошелек, когда воин засунул руку под юбку девушки. Но это была не Руна, и Сигурд принялся разглядывать несчастных рабов, чувствуя, как сердце отчаянно колотится в груди.

И тут он увидел Аслака. В первый момент его взгляд скользнул мимо, потому что даже мать Аслака, будь она жива, вряд ли узнала бы сына. Его лицо распухло и напоминало зелено-желтую комковатую кашу, правый глаз превратился в черный полумесяц, нижняя губа была разбита, волосы слиплись от высохшей крови, и Сигурд не сомневался, что никто не захочет его покупать. И вовсе не потому, что даже горные тролли разбежались бы с испуганными криками, увидев его лицо, но из-за того, что если хозяин готов так избить своего раба перед тем, как выставить его на продажу, значит, от него следует ждать неприятностей.

Но Сигурд вполне мог его купить.

Он заметил, что к нему медленно пробирается Гендил – возможно, увидев своего соплеменника в таком плачевном состоянии, он инстинктивно постарался оказаться рядом с кем-то из товарищей. Сигурд знаком показал ему, чтобы подошел ближе, и шепотом поделился своим планом. Когда он закончил, Гендил досчитал до десяти и двинулся назад сквозь толпу. Сигурд же повернулся к толстяку, стоявшему рядом и сверлившему взглядом крошечную темноволосую девушку, которую вывели на помост полностью обнаженной. На лице у нее застыла улыбка, она явно надеялась, что кто-нибудь захочет ее купить, и это многое говорило про мужчину, который держал другой конец веревки, обвязанной вокруг ее шеи.

– Видишь раба, у которого лицо, будто по нему прошелся Мьёльнир? – спросил Сигурд толстяка; тот прищурился и кивнул. – Я хочу, чтобы ты его купил.

Толстяк стер ладонью пот с лица.

– Я не возьму этого уродливого карлика, если мне предложат забрать его даром. Даже за тем, чтобы он копал землю или чистил выгребную яму, – заявил он.

– Ты его купишь, – сказал Сигурд. – Но твое серебро останется в целости и сохранности. Я дам тебе столько, сколько за него попросит хозяин, и еще в два раза больше за хлопоты.

– Ты? – толстяк презрительно фыркнул, а потом внимательно на него посмотрел. – С какой стати?

– Я хочу его получить, – ответил Сигурд. – И еще потому, что, если ты это сделаешь, у тебя появится серебро, чтобы купить черноволосую девушку у типа, получившего ее почти что даром. – Толстяк вытаращил глаза и снова облизнулся. – Сегодня вечером она будет в твоей постели, а уродливый раб отправится чистить мою выгребную яму.

Сигурд заставил себя улыбнуться и снова взглянул на темноволосую девушку.

– Покажи серебро, – потребовал толстяк.

Когда пришла очередь Аслака выйти на помост, Сигурд опустил голову – он не хотел, чтобы друг его увидел. Тэны ярла Рандвера наверняка, точно коршуны, следили за толпой, и, как Сигурд и предвидел, мало кто из покупателей потянулся за кошельками, поэтому те, кто это сделал, оказались особенно заметны. Где-то неподалеку находился и сам Рандвер – наблюдал. Он приплыл в Реннесёй на корабле ярла Харальда и привез с собой приманку, рассчитывая, что Сигурд проглотит наживку. Он, наверное, был страшно разочарован, когда толстяк из Мекьярвика вышел вперед и положил свое серебро на весы.

Человек ярла Рандвера, стоявший на помосте, снял железный ошейник с шеи Аслака и надел на нее веревку, которая входила в стоимость раба, а другой конец вложил в жирную ладонь нового хозяина. Даже уводя Аслака с помоста, толстяк не мог оторвать глаз от маленькой черноволосой девушки, что, по мнению Сигурда, было глупо. Он знал, что Аслак попытается перерезать ему горло при первой же возможности, но надеялся, что этого не произойдет до того, как они встретятся после торга.

Сигурд наблюдал, как толстяк тащит Аслака через толпу в сторону лагеря, где должен был передать его Гендилу – и отправиться на охоту за девушкой, точно кабан за желудями.

В этот момент по толпе пробежал шепот, подобный набегающим на берег волнам, и Сигурд повернул голову, пытаясь понять, что случилось. Его не удивило, почему так возбудились мужчины в толпе, что заставило их прищелкивать языками и срочно перебирать свое имущество на предмет того, что можно продать. Кое-кто из покупателей наверняка даже начал прикидывать, не выставить ли на продажу своих жен, потому что девушка, вышедшая на помост, была настоящей красавицей, с чистым и гладким, точно сливки, лицом, ослепительно-голубыми, словно вода фьорда в солнечный день, глазами, и золотыми волосами, прямыми, будто якорная цепь в спящем море. Она стояла с гордо выпрямленной спиной, и даже дураку было понятно, что она стала рабыней совсем недавно. И недолго будет ею оставаться.

В голове у Сигурда бушевал настоящий ураган, он сражался с отчаянным желанием броситься к сестре и снять с ее шеи железный ошейник. Руна. Она стояла, выпрямив спину, гордая, словно богиня, даже после всего, что выпало на ее долю. Дочь ярла. И по тому, как она держалась, железный ошейник казался на ней серебряным торком.

Сигурд почувствовал, что на него смотрит Улаф и качает головой, предупреждая, что он не должен ничего предпринимать. Руки и ноги у Сигурда отчаянно дрожали, как будто кровь в жилах начала закипать. Серп Тролля что-то шептал, умоляя выпустить его на свободу и дать напиться крови врагов. Еще рано, мысленно сказал себе Сигурд. Еще рано. Впрочем, возможно, он мог сделать так, чтобы Руна его увидела, чтобы знала, что она не одна в этом мире, что у нее есть брат и надежда. Улаф снова покачал головой, словно прочитал мысли Сигурда, который смотрел на Руну, надеясь, что она его увидит. Человек Рандвера открыл торги, и из толпы, словно звезды во время звездопада, посыпались первые предложения.

Продавец выдал неправдоподобную историю о том, что девушку захватили во время рейда на шведов на востоке.

– Она была принцессой у своего народа, – расхваливал он Руну. – Взгляните на нее. Она красива, как сама Фрейя, и подарит счастливчику сильных сыновей. Тот, кто… ее нашел… клянется, что она девственница. И никто в его команде даже пальцем ее не тронул, – заявил он, почти прикоснувшись к Руне. – Разумеется, тот, кто купит ее сегодня, сам сможет в этом убедиться.

По толпе пробежал смех и послышались сальные реплики. Какой-то мужчина из толпы предложил проверить товар, прежде чем платить за него серебром. Другой сказал, что тот, кто купит ее сегодня, поступит очень мудро, ведь он сможет продать ее дороже, когда ее сиськи как следует вырастут. Руна стояла с таким видом, как будто поднявшийся вокруг нее шум – всего лишь глупая болтовня грачей, сидящих на дереве, и Сигурд почувствовал, как его наполняет гордость за сестру. И все же он так сильно сжал зубы, что у него заболела челюсть; все мышцы были напряжены до предела. Как поступили бы Зигмунд, Торвард или Сорли? Он не мог представить, что его братья стоят, окаменев, как он сейчас, когда их сестру расхваливают и продают, точно лучшую корову какого-нибудь карла. Боги, что сделал бы Харальд!.. Перед его мысленным взором возникла картина, ясная, словно воды фьорда, – клинки, кровь и хаос.

Покупатели предлагали за Руну много серебра, но с таким же успехом они могли мочиться против ветра. Купец на помосте находился на цепи ярла Рандвера не меньше, чем Руна, и демонстративно качал головой, отмахиваясь от предложений, а порой даже не позволяя какому-нибудь покупателю положить серебро на весы, как будто одного взгляда ему хватало, чтобы определить, что этого будет мало. И тем не менее Сигурд видел, что другие торговцы, очень богатые люди, которых он встречал в доме отца, даже не прикасались к кошелькам. «Видимо, они почувствовали какой-то подвох», – подумал он. Может быть, узнали Руну или слышали про рейд Рандвера на Скуденесхавн и решили держаться от всего этого подальше, потому что рабов не продавали так близко от их родного дома. Купцы обычно старались увезти их как можно дальше, чтобы избежать риска побега и наказаний.

Впрочем, ярл Рандвер, похоже, вовсе не собирался продавать Руну, потому что его человек поднял руку, призывая всех к тишине.

– Всё, достаточно! Вы считаете меня глупцом? Я даже свинью не продам за лучшее предложение, которое здесь прозвучало. Я больше не потерплю оскорблений. – Он знаком показал Руне, чтобы сошла с помоста, и она, не глядя на него, сделала, как было велено. – Если кто-то действительно захочет купить эту девушку, вы сможете найти меня, когда мы здесь закончим, но я не намерен больше терять время. Я знаю человека, которому принадлежит девушка, и он даже слушать не станет предложения меньше пятнадцати эйре.

В толпе поднялся шум, потому что хороший раб-мужчина стоил около двенадцати эйре и был гораздо полезнее в хозяйстве. Впрочем, шум довольно быстро стих, потому что Руна была золотой, прямой, молодой и красивой.

– Ладно, вот вам еще один горшочек для ваших членов, – сказал купец, затаскивая на помост девушку, которая вырвалась из его рук, но ухмылявшийся воин грубо схватил ее за руку, затащил обратно и передал веревку работорговцу. Тот сильно дернул за ее конец, девушка почти потеряла равновесие, но сумела плюнуть ему в лицо. Сигурд тихонько выругался, когда купец влепил ей пощечину.

Краем глаза он заметил какое-то движение и увидел, что Герт с мечом в руке пробирается сквозь толпу. Торговец поднял голову, и его глаза вылезли из орбит, когда Герт разрубил его от левого плеча до правого бедра. Толпа взревела, и Сигурд сорвался с места, одновременно вытащив из ножен меч.

– Нет, приятель. Стой на месте! Стой, я тебе сказал!

Улаф вцепился в Сигурда, подобно корням вокруг камня, и тот не смог даже пошевелиться.

– Мы ничего не можем сделать, – прорычал Улаф, заполнив бородой все ухо Сигурда, на глазах которого какой-то мужчина вонзил копье Герту в спину, и его двоюродная сестра Сванильда закричала.

Неожиданно в толпе появились воины, точно стая рыб, повсюду засверкали клинки, подобные блестящей чешуе, и еще два копья поразили Герта, который упал на колени, беспомощно глядя на свою дико кричащую сестру.

– Убери меч, Сигурд, – сказал Улаф. – Мы не сможем помочь Руне, если нас убьют.

Толпа начала расходиться, точно дым на ветру; впрочем, осталось достаточно зрителей, которые, увидев кровь, решили посмотреть, что будет дальше. Сигурд увидел, что Локер повернулся к Герту спиной и двинулся прочь вместе с толпой; Гендил, смеясь с каким-то мужчиной, тоже уходил с площади. Улаф с могучей неизбежностью прилива заставил Сигурда отвернуться от бойни.

– Мы уходим, парень, а это гораздо проще сделать без копья в твоем теле.

Сигурд убрал меч и зашагал вместе с толпой с рыночной площади, решившись лишь один раз быстро оглянуться через плечо. Воины выстроились в «стену щитов» вокруг помоста, и он не увидел ни Руну, ни окровавленных тел купца и Герта, который не выказал даже намека на страх, когда его убивали. А вот Рандвера он заметил – ярл, вытянув шею с серебряным торком, оглядывал толпу, похожую на разбегающихся вшей; он искал тех, кто, как он знал, должен был обязательно сюда прийти. Сигурд же, уходя, соткал в уме гобелен со стоящим на площади Рандвером, чтобы тот висел в его сознании, как напоминание о лице, которое он рано или поздно увидит мертвым. Если его, Сигурда, не ждет такая же судьба, какая выпала на долю его родных…

Купцы расходились, вспоминали, что произошло, шутили, что работорговцу заплатили железом вместо серебра, а еще что такое нередко случается, когда дело касается красивых девушек.

А Сигурд надеялся, что ни боги, ни его братья и отец не наблюдали за ним из Вальхаллы.

Глава 7

– И все-таки это хорошая смерть, – сказал Аслак, и эти слова прозвучали откуда-то из малинового распухшего лица.

– Ха! Ты считаешь такую смерть хорошей? – возмутился Улаф. – Боги, сколько же придется потратить сил, чтобы похоронить всех вас, молодых дураков…

– А мне стыдно, что я стоял и ничего не сделал, когда нашего брата протыкали копьями, – пробормотал Свейн в бороду.

Сигурд молчал, но ему и не требовалось ничего говорить, чтобы его друзья знали, что он думает. Он чувствовал, как от стыда пылает лицо, и не хотел привлекать к себе дополнительное внимание.

– Нас проверяли, – сказал Улаф, вгрызаясь в кусок копченого мяса кабана, который он купил на рынке, когда они возвращались к Солмунду и «Выдре», ждавшим их на другом конце острова. – Да, это было тяжелое испытание, но так бывает всегда. – Он смотрел на Свейна и Аслака, но Сигурд знал, что его слова предназначены для него. – Вы видели, сколько вонючих ублюдков выхватило оружие, когда Герт решил показать всем, какой он глупец. Я перестал считать после двадцати.

Они доплыли до маленького островка за Реннесёем, вытащили «Выдру» на берег и теперь сидели на большом плоском камне и смотрели на север и спокойную воду.

– Эта задница Рандвер появился словно ниоткуда, – заметил Локер. – Ты его видел, Сигурд?

– Сигурд его видел, – ответил Улаф. – У него все волосы встали дыбом и превратились в колючки. – Юноша взглянул на него, и они некоторое время не сводили друг с друга глаз. – Твой отец в молодости был точно таким же, и не дожил бы до положения ярла, если б я не держал его за хвост, когда у него изо рта начинала идти пена.

Сигурд посчитал бы его слова оскорбительными, если б отец множество раз не говорил то же самое, когда пировал за своим столом.

– Это испытание, – продолжал Улаф. – Старый Один выложил его перед нами, как волны перед носом корабля. Любой дурак может испачкать свой меч кровью, чтобы его через мгновение зарубили. Думаете, это позволит вам стать героями саги? Ха! Ни один скальд даже пёрнуть в вашу сторону не захочет. По крайней мере, приличный скальд.

– А если и пёрнет, то так, чтобы никто не заметил, – добавил Солмунд.

– Значит, это что-то вроде тафла, – предположил Свейн – возможно, самое умное высказывание в его жизни, потому что все дружно на него посмотрели, и его щеки залил такой яркий румянец, что он мог бы поспорить с рыжей бородой.

– Точно, вроде тафла, – подтвердил Улаф с полным ртом. – Ты передвигаешь фигурки по доске и используешь для этого мозги. А когда оказываешься в более сильной позиции, чем твой противник, наносишь сокрушительный удар. – Он поморщился и помахал в воздухе жирными пальцами. – Если ты еще не понял, нашу позицию нельзя назвать достаточно сильной. У нас на доске осталась всего одна фигура, и мы должны использовать ее с умом. – Он было улыбнулся, но смерть Герта стала ударом даже для Улафа, считавшего его дураком. – Однако мы все еще в игре, – сказал он. – И Один продолжает наблюдать за нами своим единственным глазом.

– Ты думаешь, ярл Рандвер понял, что вы там были? – спросил Аслак, повернув опухшее лицо сначала к Сигурду, потом к Улафу.

– Он не мог этого знать, – ответил Улаф. – Герт почти ничего не сказал – ни когда разрубил пополам вонючего торговца, ни когда люди Рандвера вонзили в него свои копья.

– Он знал, дядя, – возразил Сигурд.

Улаф пожал плечами, как будто хотел сказать, что все возможно.

После этого все замолчали, каждый прокручивал в уме события последних дней. Они потеряли Герта, но получили Аслака – значит, их снова было семеро; однако только у пятерых имелся опыт сражений. Семь воинов против не только самого могущественного ярла в Ругаланне, но еще и конунга Горма Бифлинди, Потрясающего Щитом, которому поклялась в верности дюжина других ярлов. Где-то в своих чертогах громко смеялись боги. Сигурду казалось, что он слышит их хохот сквозь шепот моря и крики чаек. Боги смеялись. Но, по крайней мере, это означало, что они за ними наблюдают.

– Расскажи про Асгота, – попросил Сигурд, повернувшись к Аслаку.

– Да, они побоялись перерезать ему горло, так? – спросил Улаф.

Аслак вытер кровь с раны на нижней губе, которая снова открылась, когда он начал есть.

– Через два дня после того, как они захватили нас, несколько человек конунга пришли к ярлу Рандверу. Они хотели знать, как прошел рейд и сколько тэнов потерял Рандвер. – Он ухмыльнулся, и на его губе снова появилась кровь. – Но на самом деле, их интересовала добыча ярла.

– Конунг должен быть уверен, что его ярлы не станут богаче него, иначе он не сможет спокойно спать по ночам, – заявил Локер, как будто решил поделиться со всеми самым мудрым в мире выводом.

– Нас привели в зал вместе с половиной добычи Рандвера, – продолжал Аслак.

– С целой половиной? – мрачно заметил Улаф, приподняв одну бровь.

– Руну они людям Горма не показали, – сказал Аслак, взглянув на Сигурда, и тот кивнул.

Его это нисколько не удивило, поскольку конунг Горм славился своей любовью к постельных утехам. У него было больше постельных рабынь, чем собак, и поговаривали, будто у него три жены. Однако ярл Рандвер хотел оставить Руну у себя.

– Скорее, Иггдрасиль выпростал бы свои корни из земли и ушел прочь, чем Рандвер продал бы твою сестру, – проговорил Солмунд, и его слова были встречены дружным согласием.

– Люди конунга оглядели нас, и очень опасного вида и явно невероятно хитрый тип по имени Бок, выступавший по поручению конунга, сказал, что Рандвер может нас продать, а вырученное серебро взять себе. И добавил, что ему позволено оставить у себя ту часть добычи, захваченной в Скуденесхавне, включая серебро ярла Харальда, которую он забыл им показать. Если Рандвер отдаст им «Рейнен».

– Ярлу не пристало иметь корабли лучше, чем у конунга, – заметил Улаф.

– Рандверу это совсем не понравилось, – продолжал Аслак, – но он улыбнулся и приказал своим людям привести подарок для правителя.

– Асгота, – догадался Гендил, сообразивший, что придумал Рандвер.

– Ну и подарочек, – пробормотал Свейн.

Аслак ухмыльнулся и облизнул окровавленную губу.

– Из страха перед его заклинаниями они надели ему на голову мешок – совсем как на коршуна. И старались к нему не прикасаться, а когда притащили в зал, все до одного потянулись к своим мьёльнирам и рукоятям мечей. Зал наполнился шепотом, они просили у богов защиты от годи ярла Харальда.

Даже сейчас Свейн дотронулся до железного молота Тора, висевшего у него на шее, потому что вызвать ненависть годи было страшнее всего на свете. Сигурд кивнул Аслаку, чтобы тот продолжал.

– Ярл Рандвер сказал Боку, что Асгот – это и есть его подарок конунгу, и теперь пришла очередь посланника нацепить улыбку на свое будто высеченное из камня лицо, – сказал Аслак.

– Нельзя отказываться от подарка, который преподнесен добровольно, – вставил Улаф.

– Ясное дело, каждый мужчина, женщина и собака в том зале знали настоящую причину, по которой Рандвер решил отдать конунгу Асгота, – усмехнувшись, продолжал Аслак. – Сам он боялся убить годи.

– В детстве я слышал историю про ярла из Хандаргервидда, убившего своего годи, – вставил Солмунд. – К следующему полнолунию член ярла почернел, а потом и вовсе отвалился.

Его слова вызвали у всех улыбки.

– Они передали Асгота, – сказал Аслак. – И все слышали, как он выкрикивал проклятья внутри мешка, который был у него на голове. Но надо отдать должное Боку – он схватил Асгота твердой рукой, как будто хотел показать, что не боится. Именно в тот момент я услышал, как Бок сказал, что желает услышать, как Асгот станет проклинать прилив.

– Проклинать прилив? – переспросил Свейн, взяв мех с элем, который ему протянул Гендил, и делая большой глоток.

– Ну да, тут нет никакой загадки, – заговорил Улаф, и все дружно на него посмотрели. – Замок конунга Горма стоит на холме над проливом в том месте, где полно шхер и островов. Его корабли бросают якоря в более широком канале, причем так близко друг к другу, что можно легко перепрыгнуть с одного на другой.

Скорее всего, Улаф немного преувеличивал; впрочем, это могло быть и правдой, поскольку конунг Горм не пускал капитанов кораблей на север бесплатно. В конце концов, именно так он и стал конунгом – наполняя сундуки пошлиной, которую взимал за разрешение плыть дальше.

– Совсем рядом с берегом, который контролирует Горм, между Кармёем и островом Буккёй находится узкий канал; там так мелко, что пройти могут только корабли вроде «Олененка», если только ты не знаешь проход и его подводные камни, как лицо собственной жены, – объяснил он Свейну, Аслаку и Гендилу, которые ни разу не бывали в Авальдснесе. – Там есть место с плоским камнем, размером больше этого, – продолжал он, похлопав рукой по тому, на котором они сидели. – Когда начинается прилив, его не видно, но он уходит под воду очень медленно, что имеет огромное значение. – Улаф скривил губы, как будто слова, которые собирался произнести дальше, имели отвратительный вкус, и посмотрел на Сигурда.

– Почти сразу после того, как Горм начал называть себя конунгом и требовать серебро и клятвы верности у всех, кто владел кораблями больше «Выдры», он пригласил твоего отца и меня на пир, хотя на самом деле причина была совсем в другом. Он хотел, чтобы мы увидели, как он придумал наказать свою жену, которая ему изменила. Поговаривали, что она кувыркалась с рулевым одного из кораблей Горма. Время Молдофа тогда еще не пришло, того парня звали Гунтиоф. Горм сам зарубил его мечом. – Улаф поднял вверх толстый палец. – Бифлинди умеет сражаться. Несмотря на все его недостатки, вероломный сукин сын – настоящий воин, никогда не забывайте об этом. Но для своей жены, чье имя я забыл, он придумал другое наказание. Ее приковали цепями к тому плоскому камню во время отлива, и мы отправились в зал Бифлинди, наслаждаться медом и мясом, а ночью спустились на берег и увидели, как лунный свет отражается от головы несчастной женщины.

Улаф вытянул шею, так что она стала видна под бородой – редкое зрелище.

– Понимаете, мы видели только ее голову. Примерно через два или три рога мы напились вусмерть, а она скрылась под водой. – Он помахал Локеру рукой, и тот протянул ему мех с элем. – Возможно, они вытащили ее на следующий день или оставили в качестве закуски крабам. – Он пожал плечами. – Мы покинули Авальдснес на рассвете вместе с теми, кого Горм пригласил посмотреть на казнь.

– Ей не следовало раздвигать ноги, – проворчал Солмунд. – Наверное, надоело жить с Потрясающим Щитом, раз она решилась его обмануть.

А Сигурд подумал, что в таком случае можно сказать про него.

Потому что он направлялся в Авальдснес.

***

Гендил пошел туда первым. Не в сам Авальдснес, потому что это было опасно, но достаточно близко, в сторону трех деревень, расположенных к югу от замка Горма. Он оделся как можно неприметнее и двинулся, толкая перед собой тележку, заполненную утиными и гусиными перьями. Воспользовавшись серебром Сигурда, они купили бо́льшую часть у купца в Букне, остальное собрали сами из недавно опустевших гнезд. Всего у них набралось двенадцать мешков, они сложили их в тележку, и Гендил, улыбаясь от уха до уха, покатил ее на север.

– Очень хитро придумано, – заявил он, приподняв ручки, чтобы начать свое путешествие, гордый тем, что его выбрали для такого важного дела.

– Не очень, – возразил Улаф. – Ты прямо прирожденный продавец перьев, Гендил. Не сомневаюсь, что Локи иззавидовался и жалеет, что сам не придумал такой уловки.

Гендил пожал плечами, выправил тележку и покатил прочь. Несмотря на слова Улафа, они поступили умно, выбрав Гендила в качестве разведчика. Он умел расположить к себе людей, и те вступали с ним в разговоры. Впрочем, ни в одной из деревень ему не удалось ничего узнать про Асгота. Однако это не имело значения, потому что он встретил одну из рабынь конунга, которая рассказала ему, что его властительная задница требует новых подушек. Уверенная, что конунг поблагодарит ее за усердие, она позвала Гендила на один из крестьянских дворов в Авальдснесе, и там он выяснил, все, что ему требовалось.

– Похоже, Горм собирается утопить Асгота, – доложил Гендил, когда вернулся с новостями.

– Мне казалось, это мы уже и так знали, – перебил его Свейн, а Солмунд сказал, что никогда и ни в чем нельзя быть уверенным, если речь идет о конунгах.

– Он не собирается устраивать представление, – продолжал Гендил. – Народ там сильно нервничает из-за убийства годи, но все соглашаются, что это самый лучший способ.

– Я его не убивал, – прорычал Улаф, подражая конунгу Горму. – Мой меч все время спал в своих ножнах, однако он мертв. Наверное, с ним покончил Ньёрд. – Великан сплюнул. – Сын вшивого козла со змеиным языком…

– Трусливое дерьмо, – добавил Локер, хотя Сигурд сомневался, что тот посмел бы назвать конунга Горма трусом в лицо или пронзить мечом годи, если уж на то пошло.

– И когда он намерен это сделать? – спросил Сигурд.

– Когда луна пойдет на убыль, и станет так темно, что только рыбы и крабы будут знать, что годи твоего отца прикован цепями к камню перед началом прилива, – ответил Улаф, прежде чем Гендил успел раскрыть рот.

– Или если луну будут закрывать тучи, – добавил Сигурд, взглянув на небо.

Улаф выругался, потому что в его словах была правда.

Поэтому они плыли на «Выдре» по проливу Кармсунд, воду которого пятнали капли дождя, а ночь была темной, как и полагается в это время года. Впрочем, не так чтобы очень темной. Более того, она подходила к концу, и воины понимали, что, если окажутся около Авальдснеса, когда появится солнце, все они умрут.

Бойцы покрылись потом с головы до ног и задыхались; руки Сигурда налились такой тяжестью, что он едва терпел боль, – но не жаловался и не собирался делать это, даже если б они проломили своей тяжестью корпус «Выдры» и утащили их всех на дно. Слишком большое расстояние для кораблика без парусов, ворчал Гендил, но Солмунд напомнил им, что еще совсем недавно все корабли плавали исключительно благодаря силе рук.

– Дайте мне паруса, и я доставлю нас на место при помощи одних ветров из моей задницы, – заявил Свейн и убрал одну руку с весла, чтобы помахать кнорру, плывущему на юг.

Двое из команды кнорра помахали в ответ – хороший знак; это означало, что «Выдра» и ее команда производили впечатление мирных моряков без дурных намерений. К тому же, крошечная «Выдра» не привлекала корабли побольше, которые могли бы ее атаковать, чтобы ограбить. Не вызывало сомнений, что на ней нет ни серебра, ни мехов, ни кости, только люди. Впрочем, они взяли с собой оружие, хотя и старались не держать его на виду. Улаф даже прихватил бринью, потому что считал их план совершенно невыполнимым, и сказал, что, если дело дойдет до драки – а оно обязательно дойдет, – он будет сражаться в своей кольчуге и постарается прикончить как можно больше врагов.

Там, где получалось, они старались держаться на расстоянии броска камня от берега – так их хотя бы некоторое время скрывали шхеры и скалы. Впрочем, довольно часто они оказывались посреди канала, и тогда сердце начинало отчаянно колотиться в груди Сигурда, а руки становились влажными от пота. Они почти не разговаривали; все знали, что голоса далеко разносятся на воде. Только Свейн казался спокойным; улыбка пряталась в его бороде, точно котенок в соломе, как будто их ждало замечательное приключение. Что же до остальных, их глаза сверкали в темноте, и Сигурд не сомневался, что он услышал бы, как бьются сердца, если б не ритмичный плеск воды под веслами. Солмунд управлял рулем, а Локер, заявивший, будто у него такое острое зрение, что он однажды видел, как Ран, мать волн, забрасывала свои сети в темные глубины моря, занял место на носу «Выдры», выглядывая подводные камни, на которые они могли налететь.

Сигурд взял с собой меч, топор и щит и надежно спрятал их под скамьей. Свейн последовал его примеру. В кожаном нестбаггине у ног Сигурда лежали вещи, которые могли ему понадобится и которые они сумели собрать за такое короткое время. На скамье у него за спиной лежал ствол молодой сосны длиной в пять футов – возможно, самое важное из всего, что они прихватили с собой, хотя Улаф продолжал сомневаться в успехе их плана. И его сомнения становились все сильнее, когда они миновали Вик к югу от Копервика и оказались в медвежьем логове.

Время от времени из темной воды выпрыгивали рыбы, и от каждого всплеска мужчины напрягались еще сильнее, поворачивали головы, хотя знали, что вряд ли какой-нибудь капитан рискнет выйти в море ночью, если только он окончательно не выжил из ума.

– Бифлинди и прыщам на его заднице даже в голову не придет, что последний оставшийся в живых сын Харальда рискнет объявиться в Кармсунде, не говоря уже о том, чтобы оказаться в пределах досягаемости его ищеек, – сказал Улаф. – Но это не будет иметь значения, если мы доберемся до шхер, где он собирает пошлину. Они решат, что мы идиоты, которые пытаются проскользнуть сквозь сеть, не заплатив налог, и все равно нас прикончат. Мертвый – это мертвый, так любил говорить мой отец.

Поэтому Солмунд начал высматривать шхеры, находившиеся посередине водного участка и являвшиеся входом в канал, который все называли северной дорогой, потому что они не собирались идти дальше скалистых островов. Сборщики пошлины обладали нюхом, как у гончих, как сказал Гендил, и лазутчики не хотели рисковать и заходить слишком далеко. Именно Локер, тоже смотревший вперед, первым увидел шхеры, и все испытали огромное облегчение после целого дня на веслах. А Улаф со стоном проворчал, что его спина померла где-то около Бликсхавна.

Когда они подплыли к скалам и Солмунд провел «Выдру» в закрытую со всех сторон бухту, темную, словно внутренности кошелька из тюленьей кожи, они вытащили из воды весла и принялись расправлять уставшие плечи и сгибать руки, чтобы прогнать боль, а Локер привязал лодку к острому камню, торчавшему из воды. Где-то неподалеку из гнезда с возмущенными криками вылетела птица, в темноте возникла короткая белая вспышка, потом какое-то животное плюхнулось со скалы в воду.

На некотором расстоянии от берега около замка правителя, стоявшего на холме, был разведен костер, так, чтобы не особо бросаться в глаза. Он озарял темное небо сполохами цвета потемневшей бронзы, и западный ветер, пытавшийся вытолкнуть «Выдру» в канал, донес до Сигурда запах дыма. Ветерок был теплым и сладким, словно дыхание Фрейи, и юноша подумал, что, возможно, богиня спустилась из Асгарда, чтобы присмотреть за ними, когда они попытаются обмануть конунга.

– От проклятий и заклинаний Асгота, которые он отправляет в адрес Горма и Рандвера, у Одина наверняка заложило уши, – сказал Свейн, когда они узнали, какая судьба уготована годи, и Сигурд не сомневался, что он прав.

Им следовало постараться помочь годи, другу его отца и жителю Скуденесхавна, но, наверное, ради этого не стоило умирать. Спасти человека от смерти через утопление, потому что он годи и боги наверняка за ним присматривают? Это стоило попробовать сделать, потому что Сигурд потерял все, включая расположение богов. Может быть, героический поступок и отвага сумеют повернуть удачу лицом к ним… Эти мысли наполняли его сознание, когда он смотрел на далекий берег, который сиял, словно его озарял янтарный свет солнца.

– Это может произойти и не сегодня, – заметил Улаф, который просунул руки в рукава бриньи, быстро вскинул их вверх, и вес железных колец потянул ее через голову и торс, словно на него вылили воду из ведра. – Или они уже всё сделали, и крабы сейчас набивают желудки, – добавил он, пошевелив плечами, чтобы кольца заняли свои места.

Затем гигант пристегнул пояс с мечом и засунул за него топор, но шлем и щит оставил в лодке.

– Они сделают это сегодня, дядя, – возразил Сигурд, снимая рубаху и положив ее рядом с оружием около скамьи.

Он не имел ни малейшего понятия, откуда ему это известно, но не сомневался, что прав. Гендил и Локер сняли сосновый ствол с «Выдры» и передали Свейну, который взвалил его на могучие плечи и стал ждать Сигурда, закреплявшего мешок со всем необходимым так, чтобы тот висел на спине.

Гендил вышел к ним на берег, по пути застегивая пояс с мечом и поудобнее перехватив копье из ясеня в левой руке.

– Ждите нас так долго, как только сможете, – сказал Сигурд Солмунду и Локеру, чьи глаза он видел только благодаря сиянию воды. – Но как только начнет светать, уходите.

– Учитывая, что нам придется грести вдвоем, мы вполне могли бы отчалить вчера, – проворчал Солмунд, что было совсем недалеко от истины.

Но у Сигурда сейчас хватало других забот.

– Ты готов, Свейн? – спросил он, одновременно проверив, надежно ли держится скрамасакс в ножнах.

Другого оружия у него не было, и Улаф нахмурился, хотя и знал причину этого.

В ответ сверкнули белые зубы Свейна. Он, Сигурд, Улаф и Гендил отвернулись от берега и зашагали по камням, точно тени, пытавшиеся догнать тела, которые их отбрасывали.

Они шлепали по мелким лужам, то и дело оскальзываясь на водорослях, которые выбросило на берег последним приливом. Вскоре выбрались на более высокий участок суши и зашагали на север по центру шхеры. Улаф указывал дорогу – темная, высокая тень, нависающая над голыми камнями. Следом шел Сигурд, за ним – Гендил, и последним – Свейн, подобный горному троллю, с сосновым бревном на плечах. Воздух холодил кожу, шепот моря, ударявшего в края шхеры, погруженные в воду, наполнял уши Сигурда, объединившись с его собственным горячим дыханием и пульсирующей в венах кровью, и он снова чувствовал себя мальчишкой, задумавшим очередное озорство летним днем. Сигурд рассчитывал, что прилив поднялся еще недостаточно высоко, чтобы заполнить рот и легкие Асгота, заглушить его заклинания и утопить. А еще он надеялся, что боги за ними присматривают.

Вскоре Улаф выставил руку назад, зашипел и присел, остальные пригнулись и опустились на четвереньки. Впереди за скоплением камней Сигурд увидел сияние костра. К ним долетел голос мужчины и смех, холодный, словно камень, лежащий в заливе. Сигурд облизнул сухие губы и прикоснулся к амулету Одина, висевшему на шее. У него появилось ощущение, будто внутри его мечутся испуганные мотыльки, когда Улаф знаком показал Гендилу, чтобы тот снял пояс с мечом и прошел вперед, посмотреть, что там происходит. Кольчуга Улафа цеплялась бы за камни и звенела, в то время как Гендил, одетый в кожу и шерсть, мог передвигаться тихо, как лиса, подбирающаяся к курятнику.

Но Сигурд все равно затаил дыхание, когда Гендил, оставив копье, пробрался мимо него и пополз на животе вверх по склону, пока его затылок не начал вырисовываться на фоне серого пейзажа и более темного ночного неба. Они услышали еще один голос; ветерок унес слова, но он прозвучал невероятно громко, и Сигурд не мог понять, как так получилось, что они не слышали их раньше и чудом не налетели на лагерь и костер.

Прошло совсем мало времени, ровно столько, сколько требуется, чтобы заточить нож, когда Гендил вернулся и выставил перед собой ладонь, белую в ночном мраке. Сигурд и Улаф кивнули. Пять человек, вне всякого сомнения, вооруженных до зубов, – это не шутка. Но, судя по тому, как заплетались их языки, стражи, похоже, решили с удовольствием провести время на голой скале, пока их товарищи кувыркались в соломе с женщинами или спали, хорошенько набравшись в медовом зале своего лорда.

Свейн положил сосновое бревно на землю и вытащил из ножен огромный скрамасакс. Гендил передал Сигурду копье и достал меч, Улаф сжал в одной руке меч, в другой – топорик. Никто не произнес ни слова, но все знали, что должны действовать очень быстро – нанести удар одновременно, точно набегающая волна, и убить стражников прежде, чем кто-то из них сумеет сбежать или подать сигнал на другой берег.

«Они нас не ждут», – говорил себе Сигурд, чувствуя, как бушует в венах кровь и дрожат руки. В мышцах бедер возникло странное ощущение, но он не стал с ним сражаться, а позволил ему наполнить все тело, кости и плоть, согревая изнутри, точно приправленный специями мед.

Улаф жестом показал Свейну, чтобы тот обошел холм, который находился слева от них, и Сигурд улыбнулся хитроумной уловке – лодка людей конунга наверняка стоит у кромки воды, и именно туда они побегут.

Свейн двинулся вперед, и целых двадцать ударов сердца Сигурд и его товарищи смотрели ему вслед. Затем поднялся Улаф, за ним Сигурд и Гендил, и они вместе побежали вверх по холму, безмолвные, точно покойники, а когда оказались на другой стороне, Улаф метнул свой топор, и тот вонзился в грудь одного из стражей еще прежде, чем тот понял, что происходит. Другой потянулся за мечом, но не успел его достать, потому что копье Сигурда поразило его в грудь, и он рухнул на колени, вцепившись обеими руками в древко. Третий воин поднял копье и с воинственным криком направил его на Улафа, который быстро повернулся, с огромной силой отрубил древко, снова поднял меч, отхватил им левую руку врага и рассек его лицо пополам – тот даже не успел закричать.

Четвертый стражник побежал – и выскочил прямо на Свейна. Понимая, что у него нет ни одного шанса против скрамасакса, даже с отличным копьем в руке, он повернулся, и Гендил вонзил ему меч в живот. Схватив стражника за бороду и понося его последними словами, он еще сильнее насадил его на меч, который вошел в тело по самую рукоять.

Пятый – и последний – прекрасно понимая, что не стоит тратить силы и просить пощады, с отвращением бросил копье, повернулся к Улафу и упал на колени. Когда он бросил на Сигурда мимолетный взгляд, в его глазах промелькнуло узнавание, но потом он кивнул Улафу, доверяясь острому клинку воина в кольчуге, и склонил голову.

– Дай ему твой меч, Гендил, – прорычал Улаф, и Гендил послушно протянул меч.

Воин сжал рукоять и улыбнулся, а в следующее мгновение клинок Улафа сверкнул в темноте и отсек врагу голову.

Они находились на оконечности острова, и Улаф показал испачканным кровью мечом в сторону воды и другого камня, на расстоянии выстрела из лука.

– Если еще не утонул, он должен быть где-то там.

Но Сигурд нигде не видел Асгота. Сняв сапоги, он повернулся и стал всматриваться в дальний берег, сразу под замком конунга, пытаясь уловить там какое-то движение, напрягая слух, стараясь понять за шумом ветра, не поднята ли тревога, не видел ли кто-то схватку на острове, что было вполне возможно в свете костра, горевшего рядом с ними.

Но ему показалось, что все тихо.

– Давайте привяжем к ним камни и утопим, – сказал Улаф, показав на тело ближайшего воина конунга. – Чтобы все выглядело так, будто они исчезли, как туман над морем.

Сигурд кивнул, и Свейн вернулся к ним с сосновым бревном на плече. Через несколько мгновений они с Сигурдом зашли в воду – и задохнулись от ее ледяного прикосновения. Тут и там виднелись крошечные световые точки – глаза рыб, сияющие в темноте. Сигурд чувствовал под ногами скользкие водоросли и острые края ракушек, прилипших к камням.

– Не вздумайте утонуть, – бросил Улаф через плечо, одновременно вынимая свой топор из груди поверженного врага. – Мне совсем не хочется лезть туда и вытаскивать вас из холодных объятий Ран. Вода испортит мою бринью, а у вас нет серебра, чтобы купить мне новую.

Сигурд промолчал. Они со Свейном держались за бревно, почти касаясь подбородками грубой чешуйчатой коры, пока их тела приспосабливались к холоду. Без единого слова они оттолкнулись ото дна, наполнив легкие воздухом и стараясь держать ноги под водой. Толкая перед собой бревно и работая ногами под поверхностью, поплыли на глубину. Вскоре шорох моря, ударяющего в скалы, и бронзовое сияние костра начали отступать, и их окутал мрак.

Было темно и холодно, волны, поднятые легким ветерком, набегали на левую щеку Сигурда. Прежде чем мужчины вошли в воду, он заметил положение луны на небе, точнее, ее затянутое тучами сияние, и теперь время от времени поднимал голову или оборачивался, чтобы определить, где они находятся относительно костра на острове, и таким образом следил, чтобы они не сбились с правильного курса. Точнее, того, который указал им Улаф.

Они плыли все дальше, отчаянно дрожа, но определить в темноте, как далеко находятся от берега, не могли. Сигурд уже собирался сказать это Свейну, когда услышал плеск весел в воде.

Они остановились и затаили дыхание, пытаясь определить на слух размеры бедствия, но почти сразу их подхватило течение, точно обломок кораблекрушения, и они снова заработали ногами, чтобы не получилось, что все их старания отправились псу под хвост. Через несколько мгновений снова замерли, но постарались удерживаться на одном месте, шевеля вытянутыми вниз ногами и цепляясь за бревно так, будто от него зависели их жизни. Скорее всего, так и было.

И тут Свейн зашипел. Сигурд проследил за его взглядом и увидел лодку, которую они ожидали встретить где-то неподалеку. По ее темному силуэту он определил, что она меньше «Выдры» на фут или два – впрочем, это было слабым утешением, потому что она двигалась прямо на них, и четыре пары весел умело сражались с течением.

– Они нас заметят, – прошептало Свейн.

Сигурд понимал, что его друг прав, потому что их руки бледными пятнами выделялись на более темной коре бревна, за которое они держались. Они не могли ухватиться за него по-другому – Свейн срезал маленькие выступы и обрубки, оставшиеся от веток, – и если б они убрали руки, их могло утащить за собой течение.

Лодка приближалась, и они уже слышали голоса тех, кто сидел на веслах.

– Твой ремень, – прошептал Сигурд, одной рукой отстегивая застежку около рукояти скрамасакса.

Свейн тут же последовал его примеру, когда Сигурд снял ремень и перебросил один конец через бревно и подхватил его снизу. Затем они повернули бревно, чтобы оно их закрыло, и ухватились за ремни обеими руками, практически погрузившись под воду так, что соленые волны жалили глаза. Сигурд отчаянно дрожал и изо всех сил старался сохранять неподвижность, в любой момент ожидая предупреждающего крика с лодки.

В какой-то момент люди конунга оказались на расстоянии длины копья, и Сигурд подумал, что они обязательно услышат, как стучат его зубы, потому что он смертельно замерз и едва держался на плаву. Ему казалось, будто время остановилось, а лодка замерла на месте; он радовался, что вода заливает ему уши, и он не слышит, как боги смеются над тем, что он вот-вот утонет, чтобы избежать удара копьем. Но весла ритмично опускались и поднимались, и постепенно лодка начала удаляться в сторону берега, оставив позади Сигурда и Свейна, отчаянно замерзших, но живых.

Они поняли, что лодка отплыла от камня, на котором люди конунга оставили Асгота умирать, развернули бревно на северо-восток и сильно заработали ногами, пытаясь хотя бы немного согреться.

Впереди Сигурд увидел белое пятно. В первый момент не понял, что это такое, но почти сразу сообразил, что по воде плывут два лебедя, которые расправили крылья, точно паруса, чтобы поймать ветер, и ему стало любопытно, не Асгот ли отправил к ним птиц, чтобы те показали дорогу. Им показалось, что они долго следовали за лебедями, но, наконец, почувствовали под ногами скользкий от водорослей камень. Они взобрались на него, взяв с собой бревно, спотыкаясь и падая, потому что вода доходила им до бедер, и они не видели, куда ставят ноги. Сигурд повернулся, чтобы посмотреть на лебедей, но те уже исчезли. Однако он не сомневался, что это то место, которое им нужно.

Он брели вперед, уже почти не чувствуя ног. Свейн снова взвалил сосновое бревно на плечи. Скрамасаксы они пристегнули к поясам. От прохладного ветерка на мокрой коже появились мурашки. Им больше не требовались лебеди, чтобы понять, что бледная скорченная фигура на расстоянии броска камня слева от них – это Асгот.

Годи стоял на коленях; вода уже добралась до шишковатых ключиц и намочила бороду, с которой сняли все серебряные украшения, хотя маленькие белые косточки остались на своих местах. При их приближении он дернулся и, вытянув шею над водой и оскалившись, казалось, начал нюхать воздух совсем как какое-то животное.

– Ран не получит тебя сегодня, Асгот, – сказал Сигурд, с трудом выговаривая слова замерзшими, дрожащими губами.

– Жадной суке вообще меня не видать, – проворчал годи, поднимая из воды правую руку, прикованную цепью, и сплевывая в волны.

Свейн тут же прикоснулся к железному молоту, висевшему у него на шее, и Сигурд не винил его за это, потому что им еще предстояло проделать весь путь назад, а Ран не из тех богов, кого следует сердить.

Сигурд снял со спины нестбаггин, засунул внутрь дрожащую руку и достал молоток и долото. Свейн присел на корточки в воде рядом с Асготом, держа бревно так, чтобы Сигурд смог использовать его как верстак.

– Щенок Харальда и тролль Стирбьёрна, – проворчал Асгот, ухмыльнувшись побелевшими от холода губами. – Конунг Горм обделается, когда узнает.

И все же, хотя Асгот и делал вид, что на него не произвело впечатления появление Сигурда и Свейна, он положил скованное цепью запястье на бревно, чтобы Сигурд смог поставить долото между звеньями и ударить по нему молотком.

– Мы можем оставить тебя здесь, годи, – предложил Сигурд, прежде чем нанести первый удар.

– Думаю, я уйду с тобой, юный Сигурд, – заявил, фыркнув, Асгот, – хотя мне очень хочется увидеть лицо Бифлинди, когда утром он обнаружит пустое кольцо.

Свейн поморщился, когда раздался резкий звон металла, но через пять ударов железо лопнуло, Асгот вытащил руку и принялся тереть запястье другой рукой.

– Не пустое, – сказал Сигурд, снова открывая рюкзак.

Он вытащил оттуда лисью лапу, мех на которой потемнел, промок и стал скользким, а плоть на обрубке – белой и бескровной после того, как провела в воде столько времени. Он крепко ухватился за лапу, сжал ее, чтобы соединить когти, и протолкнул сквозь железное кольцо до самого бедра, слишком толстого, чтобы продвинуться дальше. Они рассчитывали, что лапа останется на месте, несмотря на прилив.

Свейн ухмылялся, точно демон, и Асгот, который понял, что они задумали, пробормотал молитву, обращаясь к Одину и Локи, богу проказ, надеясь, что те всё видят.

На следующий день, когда начнется отлив, конунг Горм и его люди придут сюда, ожидая увидеть объеденный крабами и залитый водой труп на плоском камне. Но вместо этого их глазам предстанет лисья нога, и, скорее всего, никто не осмелится приблизиться настолько, чтобы понять, что железное кольцо сломано. История о том, что годи ярла Харальда превратился в существо с острыми зубами, которое сумело отгрызть собственную лапу и спастись от смерти, разнесется по Авальдснесу, точно пламя пожара.

– Это очень сильная магия, – сказал Асгот.

На востоке уже появились первые признаки рассвета, и они понимали, что медлить нельзя. Асгот был бледным, словно труп, руки и ноги у него затекли от холода, и диковинные рисунки и круги на теле казались живыми, так сильно он дрожал. Но он был жив.

Боги наблюдали за ними.

***

Руна все еще чувствовала, как отчаянно дрожит все ее тело, хотя и говорила себе, что никто этого не заметит. По крайней мере, в свете ламп с тресковым маслом, подвешенных на цепях к толстым балкам в медовом зале ярла. Она не могла даже представить, что кровь работорговца брызнет во все стороны и попадет ей на лицо, когда Герт разрубил его пополам, но ей казалось, что она все еще чувствует ее привкус во рту. В ушах у Руны продолжали звучать крики ее подруги Сванильды, как будто они проникли туда, словно червь, который никак не может выбраться наружу. Закрывая глаза, она видела лицо Герта, застывшее, точно темное пятно под веками, когда воины Рандвера вонзили копья ему в спину и бока. На нем мешались стыд и ярость от того, что он не смог спасти двоюродную сестру. Или гнев на товарищей, которые не выскочили из толпы, чтобы сразиться с ним рядом?

Руна видела Улафа, Свейна и Гендила, несмотря на их попытки смешаться с толпой купцов, ремесленников и крестьян. Сигурда она тоже заметила – и задохнулась от накатившей радости. Тэны Рандвера сказали ей, что ее отец и братья погибли в сражении неподалеку от замка Горма в Авальдснесе, и, когда Руна это услышала, она тоже хотела умереть – ведь это означало, что все потеряно.

Но увидев Сигурда на невольничьем рынке на Реннесёе, так близко, что могла бы его позвать, она, будто выбралась из темного кошмара, и сердце заколотилось у нее в груди, точно молот по наковальне.

Руна подозревала, что ей не удается унять дрожь – не потому, что она оказалась так же близко к смерти и крови в этот день, как воин в третьем ряду «стены щитов», и даже не из-за того, что ее подругу продали карлу с жирной бородой – такова была судьба Сванильды, – когда хаос рассеялся и люди Рандвера унесли окровавленные тела. Нет, она никак не могла успокоиться, узнав, что Сигурду каким-то образом удалось спастись, он избежал смерти, забравшей всю ее семью – даже мать, которую Руна видела в последний раз, когда ее зарубил один из людей Рандвера (но перед этим Гримхильда успела вспороть живот другому своим скрамасаксом).

Ее брат, про которого люди говорили, что его любит Один, жив, и Руна знала, что он за ней придет…

– Что с тобой, девочка? Ты не голодна?

Она сердито посмотрела на ярла Рандвера, позволив ненависти в глазах окутать его, точно плащом в плохую погоду, но он лишь пожал плечами и снова повернулся к соседу, с которым пил и разговаривал.

…Руне так отчаянно хотелось встретиться глазами с Сигурдом, дать ему знать, что она его видела, хотя бы ради того, чтобы удержать от какой-нибудь глупости – ведь он, наверное, даже не подозревал, что ярл Рандвер расставил своих людей в толпе покупателей и зевак. Ей потребовалась вся ее сила воли, чтобы не смотреть на Сигурда; она знала, что Амлет, второй сын Рандвера, внимательно за ней наблюдает. Девушка чувствовала кожей его взгляд, пронзавший ее, будто когти ястреба, и не сомневалась, что он все поймет.

Потом из толпы выскочил Герт, и работорговец умер от его меча, а в следующее мгновение брата Сванильды, попытавшегося спасти ее, убили, и Руна мысленно взмолилась, обращаясь к Сигурду, чтобы тот не стал жертвой собственной гордости. Наверное, в тот момент Один направлял Сигурда, и поэтому он не вытащил меч и не вступил в схватку. Впрочем, в этом Руна сомневалась: разве имя «Один» не означает «ярость»? Уж он-то обязательно толкнул бы Сигурда в драку, а потом смеялся бы, радуясь пролитой крови. Скорее убрать меч в ножны Сигурда заставил соратник их отца, Улаф. Учитывая, что наследная линия Харальда практически уничтожена клятвопреступниками и алчными людьми, Улаф, вне всякого сомнения, не мог допустить, чтобы Сигурд так дешево отдал свою жизнь. Он относился ко всем детям Харальда и Гримхильды, как к собственным, и Руна знала, что Улаф будет и сейчас защищать Сигурда, и ее это утешало.

И все же она сидела в медовом зале их врага, ела его мясо и пила мед – и не могла справиться с разочарованием, мучившим ее, точно сильный ожог, от того, что брат не попытался ее спасти. Руна стыдилась своих мыслей, но ей никак не удавалось их прогнать. Она видела, что Амлет и старший сын ярла Храни смотрели на нее, как люди, мечтающие украсть меч из-под носа его хозяина. Даже их маленький сводный брат Аки, которому было не больше одиннадцати, не сводил с нее глаз, и в них она видела такой голод, что по коже у нее начинали бегать мурашки. Но из всех сыновей ярла Рандвера только Храни участвовал в рейде на Скуденесхавн, принесший смерть и отчаяние, и она ненавидела его за это.

– Мы не собирались причинять вред твоей матери, – сказал ей ярл Рандвер, когда его корабль причалил к пристани в Хиндере и жажда крови отступила, словно отлив. – Но она распорола живот Андветту, и его друг не стал дожидаться, когда она сделает то же самое и с ним.

Руна видела, как Андветт извивался на скамье на корабле Рандвера; из жуткой раны торчали блестящие красные внутренности, а зеленая шерсть рубахи так пропиталась кровью, что казалась черной. Остальные с мрачными лицами стояли вокруг него, заверяя, что он обязательно получит место в Вальхалле, и передавали послания своим друзьям и отцам, которые уже отправились туда. Впрочем, Андветт не слишком их слушал – лишь скрипел зубами и жалобно стонал.

Он умер еще до того, как тэны вывели «Волка фьордов» с оскалившейся мордой на носу в море, а дом Рандвера встал темной, впечатляющей громадой на облюбованном чайками холме, и Руна видела, как побледнел ярл, когда ему сообщили эту новость. Несмотря на страх, Руну переполняла гордость за мать, за ее храбрость и отказ сдаться. Она не сомневалась, что Харальд, будь он жив, тоже гордился бы Гримхильдой.

Но девушка уже знала, что ее отец мертв. И брат Сорли, которого убил в Авальдснесе конунг-клятвопреступник.

– Она, конечно, красотка, но откуда нам знать, может, в ее хорошеньком ротике нет зубов, – сказал мужчина, сидевший рядом с ярлом Рандвером, наклонившись через него, чтобы взглянуть на Руну. – Или ей не нравится твой мед, ярл Рандвер.

Она не знала имени гостя Рандвера, но ей отчаянно хотелось вонзить ему в глаз клинок.

Ярл махнул рукой в сторону Руны.

– Она грустит, ведь ее брат решил, что за нее не стоит сражаться, – заявил он и, криво ухмыльнувшись в светлую бороду, посмотрел Руне в глаза. – Твой брат ведь там был, девочка, правда? Могу поставить свой глаз на то, что болван, которого прикончили мои люди, пришел туда с юным Сигурдом. – Лицо Руны было подобно спящему морю, которое не выдает своих тайн, и Рандвер пожал плечами. – Очевидно, твой брат тоже считал своего друга безмозглым придурком, если просто стоял и смотрел, как его насаживают на копья мои люди.

– Конунг Горм не сумел убить моего брата, и тебе не удастся, – сказала Руна, которая не могла больше сдерживаться, и с вызовом посмотрела на ярла Рандвера.

В зале воцарилась тишина, воины и женщины замолчали – всем хотелось услышать, что говорит дочь ярла Харальда их господину. Напряжение в зале давило на плечи Руны, точно якорь, но она вздернула подбородок и не отвела глаз от Рандвера. Разве она не дочь ярла? Только гончие Рандвера могли увидеть, как дрожат ее ноги под столом.

– Один благоволит к моему брату, – добавила она громко, чтобы собравшиеся в зале люди услышали ее слова. – Это подтвердят все, кто его знает. – Девушка повернулась и обвела присутствующих гневным взглядом. – И вы пожалеете, что сделали его своим врагом.

Ярл Рандвер прищурился. Неужели в их озаренных огнем очага глубинах появилось уважение? Или жажда крови?

– Твой брат еще даже не отрастил достойной бороды, – заявил он. – Он один в этом мире, и теперь его ждет совсем не такое будущее, как прежде. Он – пустое место.

– Тогда почему твои люди его ищут? – спросила Руна, и по залу пробежал шепоток.

– Влепи пощечину наглой суке, – выкрикнул кто-то.

– Лучше отдай ее Скарту, пусть он с ней поиграет, – предложила какая-то женщина.

Скарт был новым первым бойцом и рулевым Рандвера, и Руне стало страшно, потому что до сих пор ни один мужчина к ней не прикоснулся. Но она знала, что это всего лишь дело времени.

– Мои люди ищут твоего брата, потому что я великодушный человек и решил принять его клятву верности, а также всех тех, кто достаточно глуп, чтобы последовать за ним, подобно псам, охотящимся за объедками. – Рандвер улыбнулся. – Ты же теперь стоишь совсем не так дорого… поскольку твое приданое уже не такое соблазнительное, как прежде. Однако мой второй сын Амлет хочет на тебе жениться.

Амлету, по крайней мере, хватило совести покраснеть; он быстро поднес рог ко рту и сделал большой глоток, стараясь не смотреть Руне в глаза. До нее доходили слухи, кое-какие разговоры, но услышать от самого ярла о планах его сына было совсем другим делом. У девушки возникло ощущение, будто скамья, на которой она сидела, закачалась на морских волнах, а пол, засыпанный тростником, превратился в штормовой фьорд.

Ее отчаянно затошнило.

– Это, конечно, не много стоит, но благословение твоего брата на брак позволит успокоить штормовые воды, – продолжал Рандвер. – Мои люди говорят, что жители Скуденесхавна не слишком хорошо отнеслись к смене прилива. И что еще важнее, некоторые состоятельные карлы и могущественные люди внимательно следят за тем, как будут разворачиваться события.

По крайней мере, это ее не удивило. Другим ярлам явно не понравилось, что конунг предал ярла Харальда, который принес ему клятву верности, и они опасались нового союза между Гормом и Рандвером. Успокоить людей ярла Харальда, более того, заключить договор с его сыном и дочерью – умный шаг со стороны Рандвера, сидевшего в своем доме в Хиндере.

Точно улитка, увидевшая ворону, Руна спряталась в свою раковину, жалея, что не обладает отвагой матери. Ей отчаянно хотелось встать и бросить им всем вызов, как Гримхильда, которая не испугалась тех, кто сейчас здесь сидел, и выступила против них со скрамасаксом в руках. Но мужчины и некоторые женщины, поглощавшие эль, отвернулись от нее, и вскоре в зале возобновились разговоры.

– Правда, что дом ярла Харальда сожгли? – спросил мужчина, сидевший рядом с ярлом Рандвером. – «Дубовый шлем». Кажется, он так назывался?

Руна ждала, каким будет ответ.

Рандвер кивнул, хотя не вызывало сомнений, что он не хочет это обсуждать.

– Какая жалость, – продолжал гость, покачав головой. – Там был прекрасный медовый зал. Больше твоего, так ведь?

Ярлу совсем не понравилось его заявление, однако он промолчал, из чего Руна сделала вывод, что гость обладает серьезной властью. Она уже поняла, что Рандвер не из тех, кто склонен молчать, когда речь заходит о чем-то, что имеет для него значение.

– Говорят, своим великолепием он мог поспорить с замком Хротгара Хеоротом, – сказал гость, изобразив руками круг и переплетя пальцы. – Ни один мужчина не мог обхватить руками столбы, которые поддерживали крышу. – Он посмотрел на черный от сажи, закопченный потолок. – А на балках, если их выдолбить, можно было плавать по морю.

– Народ этой девки выстроит мне новый, – ответил Рандвер, – как только признает меня своим ярлом. Амлет и Руна останутся здесь, я же отправлюсь туда. – Он пожал плечами, как будто ему было все равно, и жестом показал служанке, чтобы та наполнила рог гостя, а потом и его собственный. – Такие вещи требуют времени.

Его собеседник кивнул.

– Когда ты вытащишь молодого Сигурда из норы троллей, в которой он прячется, пришли кого-нибудь за мной, я хочу на него взглянуть. – Рандвер кивнул. – А что насчет годи ярла Харальда? – продолжал его гость. – Правда ли, что говорят про него люди? Неужели он действительно сумел превратиться в животное в Авальдснесе и избежать смерти в море?

Ярл Рандвер, явно начав уставать от своего гостя, откинулся на спинку стула и нахмурил красивые брови.

– И ты в это веришь, Бродди? – спросил он так, будто перед ним стояли весы, которые помогут ему оценить собеседника по тому, какой ответ он даст.

– Лапа лисы? Именно ее нашли прикованной цепью к плоскому камню Бифлинди. Так я слышал, – сказал Бродди.

Ярл кивнул.

– Да, говорят, что так.

– Полагаю, лисы умеют плавать, хотя сам никогда ничего подобного не видел, – сказал Бродди и подался вперед. – Давай спросим у девушки. Она должна знать, способен ли годи ее отца на подобные штуки.

Рандвер пожал плечами и наставил рог с медом на Руну, показывая Бродди, что готов сделать, о чем его попросили.

– Ну, дочь Харальда, мог годи твоего отца превратиться в лиса и отгрызть собственную ногу, чтобы сбросить кандалы конунга?

Руна улыбнулась, впервые с того, как ей уже казалось, далекого дня, когда она смотрела, как воины ее отца и два брата умирают в проливе Кармсунд.

– Я удивлена, что он не превратился в выдру и не уплыл, когда начался прилив, – сказала она.

Глава 8

Дорога назад, на остров, где их ждали Улаф и остальные, казалось, заняла половину времени, ушедшего на дорогу к камню. И вовсе не потому, что годи помогал им, работая тощими ногами. Просто у Сигурда и Свейна будто открылось второе дыхание, когда их план так замечательно сработал.

«Хитрость иногда лучше меча», – как-то раз сказал отец Сигурду, и то, что им удалось вызволить годи, стало тому доказательством.

Но, когда они грелись около костра, стараясь просушить одежду, Асгот подтвердил, что конунг Горм ищет Сигурда.

– Он не успокоится, пока ты не будешь мертв, – сказал он, вынимая косточки из рыбы, которую приготовил на костре. – Конунг пришел в дикую ярость, когда узнал, что его люди упустили тебя в тот день в лесу.

– Мне помог Сорли, – сказал Сигурд, – а еще Асбьёрн и Финн.

Он вспомнил последние мгновения, когда его соратники, давая ему шанс спастись, побежали к конунгу Горму, и то, как воины Бифлинди сомкнулись вокруг своего правителя, точно кулак. Сорли и двое храбрецов отдали собственную жизнь, чтобы сохранить его.

Асгот подул на горячее белое мясо, которое держал в руках, и засунул его в рот.

– Поединщик Горма Молдоф уже не тот, кем был.

– Он жив?

Сигурд видел, как его отец отрубил громадному воину руку у самого локтя. Обычно от такой раны человек истекал кровью и умирал, если только не обжигал плоть вокруг нее, чтобы закрыть, но даже и в таком случае она могла его убить. Однако Молдоф был крепким, точно гранит, хотя и не мог служить своему конунгу, как прежде.

– Он жив, но пребывает в мрачности в дальнем углу зала Бифлинди, потому что не сумел одержать верх над твоим отцом и опозорил конунга.

– Нам следует вонзить нож ему в сердце при первой возможности, – заметил Улаф. – Однорукий воин, мечтающий оправдаться, гораздо опаснее того, у которого две руки, – в одной он держит рог с медом, а другой обнимает шлюху.

Его слова были встречены дружным хором одобрительных голосов.

Асгот посмотрел Сигурду в глаза.

– Для конунга оставить тебя в живых все равно что бросить без присмотра очаг в жаркий летний день. – Он мимолетно ухмыльнулся и облизнул пальцы. – Его люди ищут тебя по всему Кармёю, Сигурд Харальдарсон, и ярл Рандвер отправит своих псов на поиски твоих следов от Букна до Тюсвара. – Годи взглянул на Улафа. – С твоей стороны было глупо рассчитывать, что Худобрюх или ярл Лейкнир помогут вам спрятаться. Сейчас ярл Рандвер является волком, сидящим на цепи у Горма, и ни один ярл или облаченный властью человек на расстоянии двадцати дней пути отсюда не станет рисковать и вставать не на ту сторону. – Он взял чашу и осушил ее. – По крайней мере, не ради щенка ярла, тело которого стало обедом для червей.

Сигурд взглянул на Улафа, но тот молча смотрел в огонь – ему было нечего сказать на мрачные новости, которые им сообщил Асгот. Впрочем, и сам Сигурд понимал, что ситуация аховая. От когда-то наводившей страх армии его отца осталось восемь человек. Благосостояние жителей Скуденесхавна пошло ко дну с такой же неизбежностью и скоростью, как мельничный камень, сброшенный с причала. И это было печальной правдой. Его сестра находилась в плену у ярла Рандвера, а сам он стал дичью, на которую открыли охоту. Иными словами, ничего общего с той безоблачной судьбой, как ему казалось, сотканной для него норнами.

– Итак, у нас нет корабля, нет людей и безопасного места, где мы могли бы спрятаться, – мрачно подытожил Улаф. – И что же у нас есть?

– Ничего, кроме телеги невезения, – сказал Локер, вытащив вошь из бороды и швырнув ее в огонь.

– Верно то, что у нас нет людей, – проговорил Асгот, – и вряд ли нам удастся их собрать, потому что только дурак станет привязывать себя к мачте тонущего корабля. – Он посмотрел на Сигурда, потом на Улафа и снова на Сигурда, с обвиняющим видом наставив на него свою чашу. – Но сейчас даже тысяча копий будет нам бесполезна, потому что у нас нет того, что нужно больше всего. Сокровище, которым когда-то владел твой отец, но выпустил из рук.

– Серебро? – предположил Гендил.

Сигурд покачал головой.

– Благосклонность богов, – сказал он.

– Большинство считает, – кивнув, проговорил Асгот, – что их судьбы определены задолго до появления на свет. Что если в гобелене, сотканном норнами, они должны утонуть, это нельзя изменить. Или если ребенок не берет материнскую грудь, он умрет от голода еще прежде, чем научится ползать. – Он поджал губы. – И в большинстве случаев так и есть. Но на свет иногда появляются люди, к которым проявляют особый интерес асы и ваны. Эти счастливчики могут распутать нити своей судьбы, удачно или не очень… – Он поднял вверх палец. – Хотя очень часто боги перерезают какую-то из них или завязывают новые узлы, потому что им просто не по силам удержаться от соблазна.

Все одновременно посмотрели на Сигурда, и он почувствовал их взгляды, точно тяжелая бринья опустилась ему на плечи. В седой бороде годи появилась ухмылка.

– Возможно, ты именно такой человек, Сигурд. Или ты умрешь от голода, прежде чем научишься ползать.

– Только амбициозный дурак ищет внимания богов, – проворчал Улаф.

– Всеотец множество раз за прошедшие годы слышал пение твоего меча, дядя, – сказал Сигурд. – Он наверняка наблюдал, как ты и мой отец разили воинов и героев в красной войне. Про тебя нельзя сказать, что ты вел мирную жизнь крестьянина.

Улаф приподнял одну бровь.

– Это правда, но как только ты начинаешь играть в тафл с богами, ты должен быть готов, что они перевернут доску – просто чтобы пошутить, или если у них вдруг испортится настроение. – Он помахал в воздухе толстыми пальцами. – Они переменчивы, словно проклятый ветер.

Асгот кивнул.

– И все же боги любят эту игру, и нам придется в нее сыграть.

– Если тебе требуется какой-нибудь несчастный ублюдок в качестве жертвоприношения, не смотри на меня, старик, – заявил Улаф. – И думаю, ты заметил, что у нас больше нет рабов. – Он почесал бороду. – Кроме того, ты перерезал горло тому несчастному, когда мы отправились в сражение с ярлом Рандвером, но это нам не слишком помогло, насколько я помню.

– Есть и другие способы, – сказал Асгот.

– Тебе известно, как я могу привлечь внимание Одноглазого? – спросил Сигурд.

Он знал, что асы невероятно капризны и непредсказуемы, но был готов вызвать их неудовольствие и умереть, пытаясь что-то сделать, чем бездействовать и не привлекать к себе их интерес.

– Знаю, Харальдарсон, – ответил Асгот, но по тому, как он поморщился, Сигурд понял, что даже мысль об этом причиняет ему боль, что не сулило ничего хорошего.

Казалось, годи несколько мгновений пробовал слова на вкус или же разговаривал с богами.

– Слушай, хватит уже тянуть, давай выкладывай, – взорвался Улаф, – чтобы мы могли признать твою идею дурацкой и идти дальше.

Сигурд поднял руку, заставляя Улафа замолчать, и, к его удивлению, тот поджал губы, но покачал головой, показывая, что думает об этом разговоре и о том, куда он может их завести.

– Расскажи, Асгот, – попросил Сигурд.

– Скоро расскажу, – ответил годи, – но сначала нам нужно найти место, где до нас не доберутся копья Горма и Рандвера.

Солмунд посмотрел на них и пропустил свою бороду между большим и указательным пальцами.

– Я знаю такое место, – сказал он.

***

Они провели «Выдру» к востоку от Реннесёя. Солмунд и Гендил отправились купить еду и мед на серебро Сигурда, остальные сидели на скамьях, готовые в любой момент взяться за весла. Затем они поплыли в сторону Мекьярвика, огибая один остров за другим и стараясь держаться поближе к защищенным скалами водам, пока не увидели на востоке мыс, который назывался Тау и на котором мало кто бывал.

Его имя произошло от слова «тауфр», означавшего «колдовство»; поговаривали, будто там находилось болото, которому в древности приносили жертвы – кровь, серебро, еду, мед и чистую воду. Когда Солмунд предложил отправиться туда, глаза Асгота загорелись, точно фитили, смоченные тресковым маслом, а чуть позднее Улаф прошептал Сигурду, что его не удивило бы, если б он узнал, что сам годи навел Солмунда на эту мысль. Ведь оба родились во времена, когда Иггдрасиль еще был всего лишь слабым ростком.

Однако остров, где люди старались не бывать, был тем, что им требовалось, и даже Улаф не стал это отрицать, когда они нашли удобное место, чтобы причалить, и направились к крестьянскому дому, стоявшему на холме, – судя по всему, единственному в пределах видимости. Они понимали, что лучше сначала договориться с теми, кто тут живет, чем напугать их до смерти, чтобы они от страха бросились к болоту или рассказали остальным, что на Тау приплыли чужаки.

Крестьянин по имени Ролдар не слишком жаловал людей и, видимо, по этой причине поселился в таком месте, куда другие опасались заходить. Жену Ролдара звали Сигюн, двух мрачных сыновей – Алейф и Альви, а довольно крупную дочь – Хета. Свейн изо всех сил старался на нее не смотреть, из чего Сигурд сделал вывод, что она ему очень понравилась. Девушка же наполнила его чашу медом до самых краев, и ему даже пришлось поспешно отхлебнуть его, чтобы не пролить. Потом, перед вечерней трапезой Хета демонстративно сняла с головы вязаный платок и принялась переплетать соломенного цвета косы, и все ради Свейна, пока мать не рассердилась и не велела ей подать гостям бульон.

– А вы здесь видели призраков? – спросил Локер Ролдара прежде, чем попробовал рыбный бульон.

Они ели снаружи, перед домом, потому что у очага все не поместились бы. Было довольно тепло, и хотя середина лета прошла, дни еще оставались приятными и длинными.

– Какого-нибудь призрака, выбравшегося из могилы, или драугра, разгуливающего по болоту…

Улаф наградил Локера сердитым взглядом, потому что они практически ни о чем еще не поговорили, и он не так планировал начать беседу.

Ролдар тоже нахмурился, но Альви кивнул и показал пальцем себе за спину, на загон для овец и болото за ним.

– Я видел одного, – сказал он, – три зимы назад, когда чинил там ограду. Он был синий, точно смерть, и распухший, как бык, а глаза сверкали в лунном свете.

Его брат фыркнул, но Альви не обратил на него ни малейшего внимания.

– Он болтался около овец и утащил бы двух, по одной под каждой подмышкой, если б я его не прогнал, бросив в него топор.

– Нам повезло, что с нами живет храбрый воин, который может нас защитить, – поджав губы, заявил Алейф, и мать, даже не скрывавшая, что предпочитает ему Альви, наградила его сердитым взглядом.

– И скальд, – едва слышно пробормотал Улаф, и Алейф ухмыльнулся.

– Здесь неподалеку есть старые погребальные курганы? – спросил Асгот.

Аслак мгновенно прикоснулся к сложному черному рисунку, поднимавшемуся от его левого запястья к предплечью и изображавшему Мьёльнир, молот Тора, – ему было не по себе от разговоров про призраков и духов.

– Меня бы это не удивило, – тихонько проворчал Свейн на ухо Сигурду, – потому что я чувствую какую-то вонь.

Впрочем, они понимали, что запах идет не от тех, кто населяет курган, а от выгребной ямы, находившейся слишком близко к дому. Почему, они так и не поняли, соседей у Ролдара поблизости не было, а земли сколько угодно. С другой стороны, если рядом действительно разгуливают драугры, кому захочется встретиться с одним из них ночью, когда ты вышел, чтобы опорожнить ведра или по нужде?

– Я вижу, вам нравятся такие разговоры, – хмурясь, проговорил Ролдар. – Так вот, эти существа убили человека, который жил в двух днях пути отсюда. – Сигурд заметил, что его слова вызвали у всех удивление. – Когда родные нашли его, у него были сломаны все кости, и он лежал в окружении своих умерших животных. Люди говорят, что их загнали до смерти.

Асгот кивнул, как будто слышал подобные истории множество раз.

– Мертвецы завидуют и тоскуют по всему живому.

– Я не понимаю, с какой стати им завидовать нам, – сказала Сигюн. – Вы же видите, у нас почти ничего нет.

Сигурд услышал в ее голосе горечь, направленную на мужа, но главным образом ее слова предназначались гостям. Несмотря на то, что хозяева встретили их гостеприимно, насколько могли, пустили в сарай и дали чистую солому, накормили и напоили, они опасались бы восьмерых чужаков, даже если б те не имели при себе больше оружия, чем можно найти в дюжине кузниц. Особенно, когда у них в доме взрослая дочь.

– Мы заплатим вам за гостеприимство, – заверил ее Сигурд, взглянув на Ролдара, – Щедро заплатим, но вы не должны никому говорить, что мы тут были.

– Будет плохо, если вы о нас расскажете, – вставил Улаф, и его глаза сказали им «плохо для вас», что испортило бы ужин, если б он произнес это вслух.

– И кому нам рассказывать? – спросил Ролдар, пожав плечами. – Я бываю только на рынке в Реннесёе, чтобы продать шерсть; иногда в Финнёе. Раньше я ходил в Йёрпеланн, но у них есть своя шерсть, и мне редко удавалось получить цену, которая окупила бы дорогу туда. – Он посмотрел на Улафа, потом перевел взгляд на Сигурда. – Кроме того, я не знаю и не хочу знать, кто вы такие. – На лице у него появился первый намек на улыбку. – Хотя задаю себе вопрос, не оказались ли вы на стороне врагов конунга Горма.

– Не важно, на чьей мы стороне, – прорычал Улаф. Крестьянин побледнел и выставил перед собой руки.

– Мы ничего не хотим знать, милорды, – вставила Сигюн, демонстрируя гораздо больше здравого смысла, чем можно было ожидать от женщины, которая занимается разведением овец и ничего больше в своей жизни не видела. – Но мы хотели бы взглянуть на ваше серебро, прежде чем забьем одно из наших животных вам на ужин, – сказала она.

Солмунд бросил на Гендила взгляд, говоривший «а у нее яйца покруче, чем у тебя». Сигурд достал из кошелька кусочек серебра размером с большой палец и бросил Ролдару, который чудом не проглотил его – так широко он раскрыл рот, увидев его.

– Мы хотим, чтобы вы хорошенько накормили нас, – сказал Сигурд, и Свейн энергично закивал, хотя и продолжал поглядывать на Хету, которая забрала чаши Улафа и Гендила, собираясь унести их и наполнить снова.

– И я хочу, чтобы вы отвели нас на болото, – вмешался в разговор Асгот, глядя Ролдару в глаза. Сигурда удивило, что годи заговорил об этом только сейчас.

Ролдар довольно долго сидел с таким видом, будто мысли его взбунтовались и тянут в разные стороны; забыв про холодный кусочек серебра, который держал в руке. Потом он посмотрел на жену, спрашивая у нее совета.

Но прежде чем Сигюн успела что-то сказать, заговорил ее младший сын:

– Я отведу вас, – сказал Альви, взглянув на отца, который явно очень хотел спросить, зачем им на болото, но не осмеливался.

– А зачем нам на болото, Асгот? – поинтересовался Улаф, который нахмурился и облизнул ложку, дожидаясь, когда Хета принесет добавку.

– Мальчик знает, зачем, – ответил годи, кивком показал на Сигурда и так поджал губы, что они стали тоньше шва, который сын ярла наложил на рану Солмунда.

Все посмотрели на Сигурда, включая Свейна, впервые с тех пор, как они сюда пришли.

– Неужели? – спросил Улаф, и его правая бровь изогнулась наподобие Бифроста.

В этот момент вернулась Хета с едой и посмотрела на них так, будто оказалась в самом центре хольмганга.

Асгот больше ничего не сказал, Сигурд тоже молчал. Пока. Улафу и остальным придется подождать, несмотря на острые, точно рыболовные крючки, взгляды, которые они бросали, пытаясь заставить его объяснить, что происходит.

На следующий день после завтрака они отправились на болото.

***

Было еще темно, когда они зашагали на восток, мимо загонов для скота и дальше по скошенному выпасу, чувствуя, как роса пропитывает сапоги. Вскоре они оказались в более высокой траве с желтыми цветами и луговым салатом, цеплявшимися за их штаны, и сверкающей паутиной, шевелившейся на легком ветерке. По широкой дуге, чтобы не потревожить мертвых, они миновали погребальные курганы, о которых Ролдар и его родные рассказали им накануне вечером, и вышли к солончаковому болоту, где воздух был сине-зеленым от носившихся над ним стрекоз и густым от туч насекомых. Кое-где в тростниках возились птицы, но там, где их не было, высокие растения стояли неподвижно и безмолвно, словно само время.

– Я много лет управлял кораблями твоего отца, разгружал и загружал их вот этими руками больше раз, чем могу вспомнить, – простонал Солмунд, – но проделал всего два похода с тобой, и уже испортил сапоги. – Он тряхнул головой, и две седые косы рассекли воздух. – Я выжил после раны в грудь и не умер, когда ты накладывал на нее шов – ничего хуже в моей жизни не было, – а теперь мне грозит смерть от сгнивших ног в этой дыре.

– Но ведь именно ты предложил нам отправиться сюда, старик, – напомнил ему Улаф и поморщился, когда его собственная нога провалилась в грязную воду.

Он не стал брать бринью, потому что они не рассчитывали встретить тут людей, но все взяли копья, которые оказались очень полезны в качестве посохов.

– Точно, я, – не стал спорить Солмунд, но бросил сердитый взгляд на Асгота.

Сын крестьянина Альви и Асгот, который нес на плече веревку на случай, если кто-то завязнет в болоте, шли за ним. Годи взял с собой барабан, и он висел на ремне, перекинутом через левое плечо так, что болтался где-то около пояса рядом с нестбаггином. Асгот сделал его в Реннесёе, когда Солмунд и Гендил отправились за провизией; он был не больше первого щита, подаренного отцом Сигурду, когда тот едва научился говорить.

Сделанный из оленьей кожи и дерева березы, барабан был украшен изображением дерева Иггдрасиль и Девяти миров, а с боков свисали самые разные амулеты и обереги, включая кости животных и рунные камни. На задней части, внутри рамки Асгот повесил нить с нанизанными семенами и лапу ворона. Он объяснил, что она поможет умилостивить духа болот, и все были довольны.

Маленький отряд с трудом пробирался вдоль извивающейся, точно змея, речушки, одной из сотен, питавших болото и земли за ним морской водой, подобно бесчисленным корням огромного дерева.

– Отсюда, если будете смотреть внимательно, вы сможете увидеть свечу мертвеца, – сказал Альви, имея в виду фонари, охраняющие места упокоения древних людей. – Но я покажу вам кое-что поинтереснее, – ухмыльнувшись, заявил он. – Уже недалеко.

И хотя они то и дело смотрели по сторонам, не давая отдыха глазам, по большей части все помалкивали, особенно когда мелководье с водорослями сменила более глубокая вода, с деревьями и мхом, густым, как борода Улафа. Обычно люди не заходили на болота, и даже Улаф не стал бы говорить, что он не верит в живущих здесь злых духов. Существовали места, которые были не совсем землей или водой, и это делало их дорогами между мирами; и тот, кто в них попадал, вел себя уважительно и обязательно оставлял подношения, когда уходил.

Это знали все, и Сигурд, которому на ум пришла легенда о Беовульфе, чувствовал присутствие магии так же ощутимо, как мокрую одежду, прилипавшую к телу.

«Болота умеют защищаться от людей, – когда он был ребенком, сказала ему мать. – Но мы можем подношениями умилостивить духов, живущих в них. Принести им дары, которые трясина утащит в свои темные глубины».

Вместе с солнцем появился туман; плотный густой воздух пропитали запахи смерти и разложения, и Гендил спросил у Асгота, не дыхание ли это дракона, приправленное вонью гниющей плоти тех, кого он сожрал. Но Локер заявил, что такого не может быть, потому что поблизости нет людей, которых дракон мог бы съесть, а запах, скорее всего, идет от задницы Свейна.

Смешки, вызванные его словами, порадовали Сигурда и на мгновение сбросили тяжелое, удушающее покрывало, которое, казалось, окутывало все вокруг. Но почти сразу они снова сжали зубы и превратились в девять мужчин, проникших в царство тишины, неподвижности и смерти.

– Здесь, – наконец, сказал Альви. – Мы пришли. – В его тихом голосе появилось благоговение, и он подобрался к Асготу и Сигурду так близко, что юноша уловил в его дыхании запах эля и сыра. – Я нашел его, когда пришел накопать торфа.

– Его? – громко спросил Свейн, и Асгот с Альви тут же наградили его мрачными взглядами.

Альви остановился возле искривленной шишковатой ольхи и показывал на воду, при этом глаза у него стали круглыми, словно рот рыбы, попавшейся на крючок. Сначала Сигурд не понял, что он имеет в виду, но уже в следующее мгновение все увидел.

– Задница Фригг, – выдохнул Асгот, отшатнувшись, как будто его укусила змея.

Под водой находился мужчина, бледный, точно ствол ольхи, с которого содрали кору; губы у него были плотно сжаты, глаза закрыты, и Сигурд понял, почему Альви говорил шепотом. Он боялся, что мужчина просто спит и может в любой момент проснуться и открыть глаза.

– Если внимательно посмотрите, вы увидите веревку на шее, – сказал Альви.

Сигурд заметил веревку и понял, что кто-то притащил мужчину на веревке к болоту, а потом повесил на ольхе. Или ему перерезали горло, и где-то под бородой прячется страшная рана…

– Может, он твой родственник, Свейн? – пробормотал Гендил, ухмыляясь, потому что борода и волосы мужчины, обрамлявшие бледное лицо, были огненно-рыжими, как у Свейна.

– Спросишь у него, когда я швырну тебя в болото, – тихо ответил Свейн.

– Попридержите языки, идиоты! – Голос Асгота напоминал шепот меча, покидающего ножны. – Скорее всего, эта жертва принесена задолго до того, как дед вашего деда сосал материнскую грудь. – Он наставил на них палец, украшенный кольцами, сплетенными из человеческих волос. – Могу побиться об заклад, что тутошние духи с радостью примут два свежих трупа.

– Здесь еще есть оружие, – вставил Альви, отворачиваясь от мужчины в воде, – но моя мать сказала, что я ни в коем случае не должен к нему прикасаться. Даже если б клинки были выкованы из серебра, а рукояти – из золота.

– Твоя мать – мудрая женщина, – проговорил Улаф и, хлопнув себя по шее, убил комара, который его укусил. – Нам здесь больше нечего делать, пора идти дальше. – Он с чавкающим звуком вытащил ногу из жижи, норовившей ее засосать. – Пока это место не решило, что мы хотим предложить себя в качестве жертвоприношения.

Сигурд взглянул на Асгота, который приподнял седую бровь, прежде чем последовать за Альви. Юноша в последний раз оглянулся на труп в болоте с плетеной петлей на шее, прикоснулся к амулету Одина и повернул на восток в сторону затянутого дымкой солнца.

Кое-где они видели древние доски на опорах, проложенные через заросшую водорослями воду и между кривыми деревьями, но по большей части они данным-давно сгнили и вряд ли выдержали бы вес человека. Впрочем, казалось, Альви знал, куда идет, и Сигурд почувствовал к нему уважение, подумав, что у него камни вместо яиц, раз он не боится ходить сюда в одиночку. Может быть, он действительно видел драугра три зимы назад, и брат завидует его храбрости, а вовсе не рассказам.

К тому времени, когда штаны Сигурда промокли до самого паха, а Свейн предложил понести старого Солмунда, чтобы положить конец его ворчливой ругани и не смолкавшим проклятиям, раздражавшим их, точно шорох жернова перед пиром, они пришли к тому месту, дальше которого Альви не осмеливался заходить раньше. Несмотря на туман и сумрак, которые окутывали болото так же плотно, как вонь, поднимавшаяся из него с каждым шагом, по солнцу в дымке они поняли, что полдень уже прошел.

– Ну вот мы на месте, – сказал Альви и, пожав плечами, повернулся к остальным.

Не вызывало сомнений, что он не заходил дальше из-за времени, которое требовалось, чтобы вернуться домой, потому что только дурак рискнет оказаться на болоте, когда стемнеет, как заявил Локер.

– И что дальше? – спросил Улаф, вытирая пот со лба и мрачно взглянув на Асгота. – Это место не подходит для заклинаний, которые варятся в твоей голове, годи?

Асгот осмотрелся по сторонам, надолго закрыл глаза, а потом взглянул на Сигурда.

– Это хорошее место, чтобы сделать скромное жертвоприношение, – сказал он.

Неподалеку на воду село какое-то существо, и они услышали тихий плеск. Высоко в тусклом небе вскрикнул орел, но, посмотрев вверх, Сигурд ничего там не увидел. Он кивнул, засунул руку в кошель у себя на поясе и достал оттуда половину плетеного серебряного кольца для предплечья, другую часть которого кто-то истратил давным-давно. Однако Асгот нахмурился.

– Думаю, не настолько скромное, – проворчал он.

Сигурду не требовалось смотреть на Улафа, чтобы знать, какое выражение появилось у того на лице. Он наверняка подумал, что на это серебро они могли купить еду и оружие, или даже копейщиков, если удастся. Тем не менее Сигурд пришел сюда не за тем, чтобы показать богам и духам, что он осторожный и жадный человек, поэтому юноша достал из кошеля еще один кусок серебра, длинный, как его собственная рука, но тоньше пальца, скорее всего, являвшийся частью красивого стремени, и, отдав его Асготу, подумал о человеке, достаточно богатом, чтобы владеть такой вещью.

– Это лучше, – заявил годи, взвешивая оба куска серебра на ладонях, служивших весами в его отношениях с богами. – При других обстоятельствах мы умасливали бы это болото, как любимую дочь вождя, – сказал он.

– Значит, еще и медом! – вставил Свейн.

– И хорошей сагой, – добавил Аслак.

Однако Асгот не обратил на них ни малейшего внимания.

– Мы сделаем несколько подношений, но ничего не станем просить взамен. И через некоторое время завоюем расположение духа. Мы не будем спешить.

Он поднес оба куска серебра к носу, как будто решил обнюхать, бросил в воду, и они мгновенно исчезли во мраке на глубине, даже не успев сверкнуть на солнце.

– Если мне должны серебро, я предпочитаю его не ждать, – сказал Улаф, и все с ним согласились.

Впрочем, все внимательно вглядывались в темную воду, особенно Альви, который наверняка не видел столько серебра, не говоря уже о том, чтобы швырять его в болото. И Сигурду пришла на ум мысль, что парень вполне может набраться храбрости, чтобы вернуться сюда после и прыгнуть за ним в воду.

– И что теперь? – спросил Солмунд, который хлопнул в ладони перед лицом и растер раздавленное насекомое о штаны.

– Я знаю Асгота достаточно долго, чтобы поставить мою бороду на то, что он притащил нас сюда, рискуя сгноить наши яйца, вовсе не за тем, чтобы умилостивить какого-то духа, – сказал Улаф. – Во-первых, такое количество серебра означает, что мы останемся тут на ночь, – продолжал он, – а это, если вы спросите меня, настолько отвратительно, что даже не называется плохой идеей.

Ни Сигурд, ни Асгот не стали ничего отрицать.

– Мы останемся здесь на ночь? – широко раскрыв глаза, переспросил Локер.

– Да, и за такое количество серебра дух болота должен дать нам мясо, мед и женщин, – заявил Улаф и, повернувшись к Асготу и Сигурду, засунул конец своего копья в болото. – Раз вы двое затащили нас сюда, где даже помыслить нельзя о еде, эле и удобствах, чтобы мы не сомневались, что наверняка погрузимся по самые шеи в трясину, если попытаемся вернуться одни, почему бы вам не облегчить нам жизнь? Бедняга Солмунд никогда не бывал так далеко от моря. – Он приложил ладонь к уху. – Слышите, Ран рыдает от тоски по старому псу.

– Когда я найду то, что ищу, Улаф, ты узнаешь, зачем мы сюда пришли, – ответил Асгот.

– Нам следовало оставить тебя прикованным к камню Горма, – прорычал тот.

Годи кисло ухмыльнулся.

– Неужели ты и вправду веришь, что мне было суждено утонуть в кромешной темноте и стать жертвой конунга со змеиным языком? – «Хорошее имя для конунга Горма», – подумал Сигурд.

– Так и произошло бы, если б мы тебя не спасли, – заметил Улаф.

– Видишь ли, Улаф, у богов и для тебя есть предназначение, – заявил годи.

Силач что-то пробормотал в ответ, а годи повернулся к ним спиной и побрел вперед. Наверное, никто из них не хотел возвращаться в одиночку или не собирался в этом признаваться, или они слишком крепко сидели на крючке не известных им идей Асгота и Сигурда, но все последовали за годи, с трудом вытаскивая ноги из хлюпающей жижи, потея от усилий и отчаянно страдая от укусов насекомых, которых даже не видели.

А потом, когда прошло время, которое потребовалось бы восьмерым мужчинам, чтобы снять груз с «Олененка», Асгот нашел то, что искал. Сначала им показалось, что это темная тень, висящая в тумане, но по мере того, как они подходили ближе, Сигурд начал чувствовать, как его наполняет ужас, такой всепоглощающий, что еще прежде, чем он понял, что перед ними, он уже знал, что это нужное им место.

– Не Иггдрасиль, конечно, – сказал Асгот, – но его корни наверняка уходят очень глубоко под землю, чтобы найти чистую воду в этом зловонном месте.

Они остановились перед ольхой, живой, хотя и с искривленным стволом, стоявшей в одиночестве на торфяном холме, над осокой и тростником, болотным триостренником и вонючей водой. Когда Сигурд увидел ее, по его спине пробежали мурашки, подобно крысе, выбирающейся из грязи.

– Мы прошли весь этот путь ради дерева? – удивился Свейн.

– Скакун Игга, – пробормотал Асгот. – Конь Одина.

– С моего места и не скажешь, – возразил Улаф. – Обычное кривое дерево, к тому же старое, посреди вонючего болота. – Он посмотрел на Солмунда. – Хотя эта трясина гораздо богаче меня, – добавил он.

Асгот взглянул на Сигурда. Тот, сделав глубокий вдох, вонзил копье в хлюпающую землю и посмотрел на своих товарищей.

– Давай побыстрее, парень, тут нельзя слишком долго стоять неподвижно, – сказал Солмунд.

Его слова дружно поддержали все остальные – они уже начали погружаться в жижу и нервно выдергивали из нее ноги, опасаясь, что болото намерено забрать их ради серебряных колец на пальцах и в бородах, скрамасаксов и ножей на поясах, и железных или серебряных амулетов на шеях.

– Все вы видели, что боги оставили мою семью, – проговорил Сигурд, и кое-кто из его товарищей отвернулся, чтобы не встречаться с ним глазами. – Это никакой не секрет. Моего отца, которому благоволили асы, предал конунг-клятвопреступник. Братья погибли в сражении. Мать, всегда уважавшую Фрейю Дарительницу, благосклонно к ней относившуюся, убили возле ее собственного очага. – Каждое слово застревало у него в горле и душило, но он должен был их произнести. – Мою сестру Руну увезли из родного дома, и она стала пленницей червя по имени Рандвер.

Все смотрели в жидкую грязь или на свои сапоги, куда угодно, только не на него, и сначала Сигурд решил, что им стыдно из-за того, что боги отвернулись от его семьи. Но довольно скоро он понял, что ошибся, и уже не сомневался: их стыд направлен на самих себя, на то, что они допустили, чтобы все это случилось, не защитили своего ярла и соплеменников.

– Посмотри на меня, Свейн, – попросил Сигурд; его друг поднял голову и встретился с ним голубыми глазами. Сигурд кивнул. – Я, точно маленькая рыбешка, сумел проскользнуть в сеть и единственный не стал жертвой предательства, погубившего моего отца и братьев. Может быть, мне повезло. Или Один сохранил мне жизнь по только ему известной причине.

– Какая разница, приятель, – выпалил Улаф. – Ты жив, а в твоем возрасте это лучше, чем быть мертвым.

– Нет, дядя, – возразил Сигурд, – все не так просто.

– Просто не бывает никогда, – проворчал силач.

– Вы знали моего отца. Что он стал бы делать, если б не погиб? – Сигурд заметил, как его друзья переглянулись, а потом посмотрели на Улафа, как будто ждали, что он ответит, но вместо него заговорил Солмунд:

– Даже будь он самым простым свинопасом, а не ярлом, Харальд отомстил бы тем, кто его предал. Так поступил бы любой, кто достоин своих предков.

Сигурд посмотрел на Улафа.

– Неужели вы думаете, что я поступлю иначе? Стану прятаться до конца жизни, радуясь, что не погиб с остальными?

В ответ на его вопрос Свейн отвернулся и сплюнул в жижу у себя под ногами.

– Мы не были бы здесь с тобой, если б считали тебя трусом, Сигурд, – сказал Улаф. – Мы могли бы принести клятву верности другому ярлу – может, Рандверу, – потому что даже Бифлинди нашел бы для нас дело, если б мы поцеловали его оружие и произнесли правильные слова.

– Однако вместо того, чтобы пить мед другого господина, вы стоите по колено в болотной жиже, надеясь, что я верну честь своей семье, – продолжал Сигурд, и никто не стал этого отрицать. – Но я не знаю, что нужно делать, я ведь не ярл. У меня нет ни тэнов, которым я мог бы отдавать приказы, ни серебра, чтобы купить хороших воинов.

– И у тебя его не будет, если он и дальше будет швырять его в болото, – заметил Улаф, наставив палец на Асгота.

– Повтори это сегодня ночью, Улаф, – презрительно бросил годи, – когда почувствуешь на своем лице вонючее дыхание духов и увидишь в темноте мерцание блуждающих огней.

Его слова заставили Улафа замолчать, а Локер оглянулся через плечо. Сигурд же снова повернулся к ольхе.

– Вот почему мы здесь. Я пришел за ответами. – Он взглянул на Асгота. – Хочу показать богам, что, пусть они и отвернулись от моего отца, я – сын Харальда и не намерен бездействовать и искать очаг, чтобы погреться возле него. Пусть Лорд Копья испытывает меня предательством, пусть швырнет в волчью яму, если такова его воля. Но ему придется обратить на меня внимание. И если он верен своему имени, которое, как известно всем, означает «ярость», он станет направлять меня, пока я буду висеть на этом дереве. И тогда я узнаю, что делать; мне покажет Один.

Гендил взглянул на Улафа, который выпучил глаза и оскалился, раздувая ноздри.

– Ты думаешь, я пришел сюда, чтобы смотреть, как ты повесишься на дереве? – крикнул он.

– Тебе нет необходимости смотреть, дядя, – возразил Сигурд.

– Девять полных ночей Один висел на овеваемом ветрами дереве Иггдрасиль, – начал Асгот. – Вы все хорошо знаете историю. Без еды и воды, пронзенный копьем. Он пожертвовал себя самому себе, пока с диким криком не смог дотянуться до рун и взять их. Из глубин под корнями Мирового Дерева и логова Нидхёгга он узрел тайны смерти.

– Ты умрешь, проклятый болван, – выпалил Улаф, не обращая внимания на Асгота.

– Возможно, – не стал спорить Сигурд.

– Ставлю мое наручное кольцо, что тебе удастся привлечь внимание Одноглазого, – заявил Солмунд.

– Точно; мы услышим, как он потешается над его дуростью, – добавил Улаф, борода которого, мокрая от слюны, топорщилась в разные стороны. – Альви, веди нас назад, парень, пока мы тут не утонули.

– Я остаюсь, дядя, – сказал Сигурд.

– Если он останется, то и я тоже, – заявил Свейн и демонстративно замер на месте, не обращая внимания на погружавшиеся в трясину ноги.

Убедившись, что его все услышали, он с громким хлюпаньем, слегка испортившим героический жест, вытащил сначала одну ногу, потом другую.

– У меня просто сил не осталось, чтобы проделать весь путь назад, – сказал Солмунд, – да и заблудиться в темноте совсем не хочется. – Он показал на холм, на котором росла ольха. – Похоже, это единственное сухое место на расстоянии полета стрелы. Ну, что скажешь, Улаф? Мы вполне можем попытаться устроиться тут поудобнее, согласен? А парень пусть делает, что должен.

Улаф, не в силах справиться с удивлением, покачал головой и наградил Сигурда мрачным взглядом.

– Скажи мне, что ты не позволишь ему тебя резать, когда будешь висеть там, – попросил он, махнув рукой в сторону Асгота.

– Всего лишь маленький разрез, – ответил Сигурд, взглянув на годи, который снял с плеча веревку и принялся тереть натруженное плечо.

Улаф фыркнул и прорычал проклятие.

– Болотная вонь лишила вас способности соображать, – заявил он, оглядывая всех по очереди и постучав себя пальцем по голове.

«Может, и так», – подумал Сигурд, а его товарищи стояли и смотрели на него, все, кроме Улафа, как будто опасались, что он вот-вот вытащит нож, выколет себе глаз и отдаст его в качестве платы за то, чтобы напиться из Колодца мудрости Мимира.

«Итак, у меня появился свой отряд воинов, даже если они со мной лишь потому, что им больше некуда идти», – подумал Сигурд и мимолетно улыбнулся. Однако он понимал, что ему требовалось знать больше.

Поэтому он возьмет веревку Асгота, и они привяжут его к дереву. Через девять дней, если останется в живых, он будет знать, что делать.

А боги услышат его имя.

Глава 9

Локер и Гендил надежно привязали Сигурда к стволу ольхи; веревка опутывала его бедра и грудь, и он подозревал, что будет висеть на ней и никуда не упадет, даже без ветки под ногами, до которой едва доставал. Но он радовался этой ветке, потому что благодаря ей мог распределить свой вес между веревками и ногами. Руки ему примотали сплетенными тростниками к веткам поменьше по обеим сторонам тела, поскольку им не хватило веревок.

Кроме того, Асгот острым, как бритва, ножом сделал разрез на его теле под двенадцатым ребром. Неглубокий и не длиннее большого пальца, но достаточно болезненный. Улаф ругался и пыхтел, точно погребальный костер в конце дня, потому что даже такая маленькая рана могла загноиться и прикончить человека не хуже удара в голову топором, разве что медленнее.

– Я даже думать не хочу о том, что сказали бы твой отец и братья, если б они тебя сейчас увидели, парень, – сердито заявил Улаф Сигурду и Гендилу, который сказал, что он лучше всех в мире лазает по деревьям, и теперь, оседлав ветку, проверял узлы на прочность.

– Отец и братья Сигурда мертвы, потому что ярл Харальд допустил, чтобы благосклонность Бога-Копьеносца утекла у него сквозь пальцы, как эль из треснутого рога, – проговорил Асгот жестокие слова, но, скорее всего, правдивые.

– Я верну их расположение, – сказал Сигурд и поморщился, когда Гендил дернул за одну из тростниковых веревок.

– Оно тебе сильно поможет, когда ты будешь полуживой висеть на дереве в этой дерьмовой дыре, – прорычал Улаф и махнул в его сторону рукой. – Если ты думаешь, что я буду сидеть на заднице и смотреть, как ты себя убиваешь… – Он покачал головой и почесал пропитанную по́том бороду. – Проклятье, Сигурд, ты что, решил сделать за Горма его работу? Он до самого неба поднимет рог для меда, празднуя свою удачу.

– Я не умру, дядя, – возразил Сигурд.

И он не умер.

Первая ночь была очень тяжелой. Руки у него отчаянно затекли, по ним бегали мурашки, и единственное, что он мог сделать, это сжимать и разжимать кулаки, чтобы хоть как-то вернуть им жизнь. Веревка, которая стягивала грудь, мешала дышать, а невозможность сдвинуться с места вызывала почти непреодолимое желание пошевелиться. Но хуже всего в первую ночь было то, что насекомые жалили его во все открытые участки кожи, особенно запястья и шею. Листва вокруг казалась живой, в ней сновали самые разные существа, видимо, решившие, что какой-то бог устроил для них пир, – если они вообще могли думать.

Остальные спали на торфяном холме вокруг Сигурда, но их сон был беспокойным, и от каждого звука или шороха они хватались за копья, мечи или амулеты Тора и бормотали молитвы, обращаясь к богам, чтобы те их защитили от духов болота или кровожадного драугра, выбравшегося из могилы. Хотя никто из них, включая Сигурда, не спал меньше Альви. Мальчишка то и дело вглядывался в темноту или смотрел на чужака широко раскрытыми, точно плошки, глазами. В конце концов Сигурд решил, что он, наверное, не слышал историю про то, как Один висел на громадном ясене, где асы собирались на ежедневный суд. Вполне возможно, Альви пришел к выводу, что люди, которых он сюда привел, не в своем уме, или же он знал историю и ждал, когда появится Один собственной персоной, с копьем в руке и одним глазом, сверкающим под широкополой шляпой.

Несмотря на мучительные страдания, Сигурд почувствовал, как на его губах появилась мрачная улыбка, когда он подумал, что сказал бы на это Улаф.

Утром Альви отвел на ферму всех, кроме Асгота, который заявил, что будет рядом с Сигурдом до самого конца. Свейн тоже хотел остаться, но Сигурд сказал, что он ничем не может ему помочь, и от него будет гораздо больше пользы Ролдару и Сигюн.

Улафа не пришлось уговаривать покинуть гиблые места, хотя он и пробормотал себе под нос, что лучше потратит время, присматривая за родными Альви, чтобы те не сбежали и не стали рассказывать всем подряд про воинов, приплывших на Тау. Сигурд редко видел его в таком мрачном расположении духа – даже когда он вернулся из своего путешествия и обнаружил, что отец Свейна Стирбьёрн, Слагфид и Харальд выпили весь эль, имевшийся в «Дубовом шлеме», а Стирбьёрн даже воспользовался его рогом.

– Я принесу тебе завтра эля, Сигурд, – пообещал Аслак, потирая ухо и не глядя другу в глаза; он чувствовал себя виноватым, что оставляет его одного.

– Никакого эля, – вмешался Асгот. – В его рот не должно попасть ничего, кроме того, что дам ему я.

– Ну, тогда он точно покойник, – рявкнул Улаф, который уже собрался присоединиться к остальным; годи славился тем, что совершенно не умел готовить.

Сигурд смотрел им вслед, пока они не скрылись из вида, и его вдруг охватила гораздо более сильная тревога, чем когда они покинули двор Ролдара на рассвете вчерашнего дня.

– Ты меня боишься, Сигурд? – спросил Асгот.

До восхода солнца он собрал растения на болоте и сейчас сидел на холме под Сигурдом, растирал и перебирал листья большим и указательным пальцами или резал их на мелкие кусочки столовым ножом.

– А почему я должен тебя бояться? – с трудом выговорил Сигурд, потому что его язык превратился в кусок сухой потрескавшейся кожи.

На самом деле, он боялся Асгота, который казался ему чем-то вроде трясины на болоте. Годи не принадлежал ни к этому миру, ни к другому, а являлся дверью между людьми и богами и всегда хранил верность его отцу; но разве можно доверять человеку, если ты думаешь, что он способен без раздумий перерезать горло собственной матери – если она у него вообще была – по воле рун, разложенных каким-нибудь капризным богом?

– Твой отец боялся окружавших его воинов, таких как Слагфид, Улаф и даже твой брат Торвард, который мог стать великим героем. Но они не смогли его спасти.

Сигурд почувствовал, что его наполняет гнев – или это были иголки, коловшие кожу, потому что он едва мог пошевелить руками и ногами.

– Ты тоже его не спас, – напомнил он, глядя годи в глаза, которые иногда казались глазами самого обычного человека, а порой представлялись обжигающим пламенем; сейчас в них горел яростный огонь.

– Нет, я его не спас, – не стал спорить Асгот, – хотя предупреждал, чтобы он не отправлялся в сражение с ярлом Рандвером. Мне приснилось, что Кармсунд превратился в море крови, и я сказал об этом Харальду. Он меня не послушался.

– Он был связан клятвой, данной конунгу Горму, и не мог остаться дома всего лишь из-за сна, – сказал Сигурд. – Кроме того, про кровь ты говоришь постоянно.

– И все же, Сигурд, он глупец, который не пытался распутать клубок своих снов. – Асгот понюхал один листок, скатал его в шарик и вытянул другую руку, как будто собрался схватить воздух. – Сны – ничто. И одновременно – всё. – Он мрачно взглянул на Сигурда. – Я не смог спасти твоего отца, но позабочусь о том, чтобы он был отомщен. Ты, Сигурд, станешь мечом погибшего Харальда, огнем, который поглотит наших врагов. – Годи ухмыльнулся – не слишком приятное зрелище при его худом, как волчья морда, лице. – Если не умрешь на этом дереве, – добавил он.

Сигурд ничего не ответил. Во рту у него так пересохло, что он не стал тратить слюну. И не говорил с Асготом до тех пор, пока не начали спускаться сумерки и снова не появились тучи гнусных насекомых. Да и обратился он к нему лишь за тем, чтобы попросить подняться с горшком.

***

На следующий день вернулись Альви, Свейн и Аслак. Сигурд не видел, как они пришли, – он то терял сознание, то снова приходил в себя; перед глазами у него клубился туман, как будто он смотрел на подводное царство, и ему потребовалось довольно много времени, чтобы понять, кто пришел, а кто нет.

Он услышал, как кто-то из них сказал Асготу, что Сигурд, наверное, умер, потому что его лицо стало бледным, как у мертвеца, но Асгот ответил, что теперь это уже не их дело. Они еще о чем-то говорили, но Сигурду их слова казались шепотом моря, и он не мог разобрать ни одного слова. Возможно, Свейн и Аслак легли спать той ночью рядом с Асготом на торфяном холме, а может, и нет. В какой-то момент Сигурд решил, что он видит языки пламени среди осоки и тростника, и внутри у него все сжалось; он подумал, что явились люди Горма или даже ярла Рандвера; что им удалось как-то его найти, и теперь он умрет, не в силах даже пальцем пошевелить, потому что он глупец, слабый и голодный, привязанный к дереву, беспомощный, словно курица, подвешенная за лапы. Но клинки не пронзили его тело, и свет не стал ближе, и в своем полуобморочном состоянии Сигурд сообразил, что это блуждающие огни в руках невидимых духов.

Он попытался спросить Асгота про огоньки, но слова путались и были невнятными, будто снег, сползающий с крыши; к тому же он не знал, какая из смутных теней перед ним – годи, а потому снова закрыл глаза. Он не боялся болотных призраков. Они наверняка решили, что он мертв, если вообще видели его. Сигурду казалось, что он постепенно становится частью дерева, и ветви ольхи обнимают его, прижимая к себе.

Да и вообще, разве могли духи сделать что-то хуже того, что он сам с собой сотворил? Сигурд снова рассмеялся, и боль нахлынула с новой силой, обожгла бок, чтобы наказать. Но тут он вспомнил про рану, почувствовал ее и сказал себе, что огонь ни при чем, и его охватил новый приступ паники. Как он мог поступить так глупо? Разве не видел множество раз с тех пор, как научился ходить, что делает своим ножом Асгот, как кровожадный клинок отнимает жизни во имя богов?

«Асгот меня обманул, – вопило его сознание, – я его жертва, цена, которую годи решил заплатить, чтобы снять проклятье богов». Сигурд извивался и кричал, но оставался неподвижным и безмолвным. Ему казалось, что болото пожирает его, и это наводящее ужас знание наполнило его душу отчаянием. Он понял, что тонет, решил, что упал в трясину и гнилая вода заливается ему в горло, убивая, а он ничего не может сделать.

– Выпей, Сигурд, – прозвучал очень близко чей-то голос. – Пей, мальчик. Это поможет.

И Сигурд стал пить.

***

Бой барабана сначала был медленным, словно подступающий прилив, и Сигурд заметил, что его сердце подчиняется ударам, которые становятся все быстрее, звучат, точно копыта бегущего оленя, ударяющие о землю, и он верхом на нем несется сквозь миры. Ритм напоминал топот копыт и хлопанье птичьих крыльев. Был рассвет и закат, шел дождь и сияло солнце, дул ветер, он засыпал и просыпался. Была жизнь, и была смерть. Он вступал в акт между мужчиной и женщиной и заканчивал его. Были норны, Урд, Верданди и Скульд; они плели судьбы людей, и Сигурд видел узоры из нитей прошлого, настоящего и будущего и прялку, прядущую его судьбу. А в следующее мгновение понял, что великая пряжа увита внутренностями и заполнена черепами. Три пряхи создавали свое полотно из жизненной плоти и крови людей, и Сигурд почувствовал, как от ужаса содрогнулось его собственное истерзанное тело.

Он увидел желтые глаза, подобные гладко отполированному янтарю, на огромной голове. Услышал гортанное рычание, вырвавшееся из глотки страшного существа и заметил, как на мускулистой шее встала дыбом шерсть.

«Барабан в руках какого-то идиота привлек волков, – решил Сигурд. – Или они учуяли рану у меня на боку».

Он ждал, когда острые зубы вонзятся в его тело. Но разве Асгот перестал бить в свой барабан? Годи не будет стоять в стороне и наблюдать за тем, как его пожирает волк.

Его снова, будто холодная океанская волна, поглотил мрак.

Он оказался в дубовом лесу – и прятался, скорчившись, за кустом, потому что к нему быстро приближалось какое-то существо, которое громко фыркало. Сигурд затаил дыхание. Из зарослей появился кабан – гора торчащей в разные стороны черной шерсти и мышц, несущие смерть громадные верхние клыки, заточенные о нижние.

Кабан продирался сквозь кусты; его шкура была такой толстой, что насекомые не могли ее прокусить. Он искал добычу. Даже тому, что находилось под землей, грозила опасность, ведь могучему зверю ничего не стоило это выкопать. Кабан пировал, и весь мир превратился в его добычу. Вот он принюхался и повернул большую голову в сторону Сигурда. Глаза загорелись, и он бросился вперед, ломая ветки на своем пути, летя над землей, бесстрашный и стремительный, и Сигурд знал, что заставить его свернуть в сторону невозможно. Эта ощетинившаяся гора ярости ударит в него, точно кузнечный молот, и клыки разорвут мышцы ног. Однако кабан промчался мимо, тугой воздух ударил Сигурда под ребра, зверь влетел в кустарник и исчез.

Юноша с облегчением выдохнул, поднял голову и сквозь ветви увидел парящую в голубом небе тень – могучие крылья длиннее копья, хвостовые перья белые, как снег. Он почувствовал, как тень громадной птицы коснулась его лица, словно холодный морской бриз, и услышал жалобный крик, наполнивший небо. Но и он пропал, однако Сигурд знал, что это был огромный орлан, который легко выхватывает когтями рыбу из воды и может унести с пастбища козу или оленя.

А потом он снова погрузился в забытье.

Его разбудил дождь – холодный, свежий; жирные капли падали с листьев и веток на поднятое вверх лицо и в открытый рот. Вдалеке, на востоке, гремел и ворчал гром, который, казалось, приближался к нему.

– Что ты видел, сын Харальда?

Шея Сигурда так затекла, что стала жесткой, словно кочерга, и он даже не стал пытаться взглянуть на Асгота. Его губы не могли выговорить ответ, не могли даже пошевелиться; он чувствовал только привкус железного кольца, на которое попали капли дождя и смешались с кровью из его потрескавшихся губ.

Теперь его уже держали на месте видения, а не веревки. Они опутали его, неподвижные и тяжелые, словно бринья, и такие же реальные, как живое дерево, к которому он был привязан. Но Сигурд совсем не хотел от них избавиться.

– Что ты видел, мальчик?

Он не хотел, чтобы сны или видения, или что там это было, рассеялись сейчас, когда он вернулся в мир живых, отчаянно желая, чтобы они впитались в его плоть и кровь, точно дым от очага, который проникал в потолочные балки «Дубового шлема» и навечно оставлял там свой след. Он знал, что они важны и посланы богом.

Ветви дерева и листья снова исчезли, словно лодка, скрывшаяся в тумане. Сигурд попытался закричать, поднял руку, как будто мог ухватить само сознание, но не сумел даже пальцем пошевелить, точно его конечности принадлежали ольхе, к которой он был привязан.

Юноша чувствовал, что сердце отчаянно колотится у него в груди, а в следующее мгновение ощутил пальцы у себя во рту и решил, что задыхается, но сглотнул и попытался сделать вдох. Снова вернулась сухая горечь, которая обожгла горло, и его сильно затошнило.

«Я умру, – подумал он. – И никогда не встречусь с отцом, братьями и нашими предками в Вальхалле. Судьба уготовила им хорошую смерть. Они погибли с оружием в руках. Они будут избраны. Я же умру здесь, словно лис, попавший в капкан, и мое имя станет всего лишь тенью. Для моих врагов я буду крошечной звездой, влетевшей в их двери и унесшейся в небо через дымовую трубу».

Тут Сигурд снова услышал бой барабана – медленный, точно нежная рука любимой. Он пульсировал в его крови, гремел в ушах. Он был рукой матери, гладившей его в детстве, колыбельной, которую она пела перед сном. Мать…

Потом ему привиделся конунг зверей, медведь, которого пожилые люди считали своим братом, потому что он мог стоять выпрямившись и ходить на короткие расстояния на двух лапах, как человек. О, Боги! Этот медведь был гордым существом! Он ушел далеко от своей пещеры в поисках меда и, когда, наконец, нашел, увидел, что его охраняет стая разъяренных пчел. Их жужжание наполняло весь мир, а от шороха десятков тысяч маленьких крылышек у Сигурда забурлила кровь в венах.

– Ты готов сразиться с тучей пчел ради сладкой добычи? – спросил у медведя Сигурд. – Ты же знаешь, что они станут жестоко тебя жалить. Может быть, даже убьют.

Медведь повернулся к Сигурду и рассмеялся, как человек, и его смех был подобен раскатам грома.

Сигурд почувствовал, как его виска коснулся легкий ветерок, промчался между косами, поиграл бородой, охладил голову и лицо. Ветер подняли крылья громадного ворона, который оказался так близко, что Сигурд видел только пурпурное, зеленое и черное сияние и его могучий клюв.

«Я не умер, падальщик, – сказало его сознание птице. – Если ты пришел пировать моим телом, тебя ждет разочарование».

Но ведь у Одина Драугардроттина, Господина мертвых, два ворона. Он выпускает Хугина и Мунина на рассвете, а вечером они возвращаются, садятся ему на плечи и рассказывают, что видели. Может быть, эта птица – одна из них, и прилетела не за тем, чтобы выклевать ему глаза, а посмотреть на сына ярла, висящего на дереве. Расскажи своему господину, что ты увидел. Всеотец любит хаос. Пусть он последует за мной.

Сознание накатывало и отступало, словно прилив. Порой Сигурд испытывал жуткую, невыносимую боль, и его тело дрожало, как будто все кости в нем превратились в лед. Иногда он вообще ничего не чувствовал, или обретал свободу и парил, как птица, быстро, точно стрела, следуя вверх за потоками воздуха и видя вершины одиноких дубов, темно-зеленые сосновые леса, соломенные крыши домов, окутанные дымом труб, и сияющие фьорды с маленькими точками рыбачьих лодок.

Возможно, он думал, что парит в небе, словно ястреб, в тот момент, когда Улаф залез на дерево и развязал веревки, все, кроме той, что была у него на груди и под мышками, чтобы медленно спустить его к остальным, ждавшим внизу.

– Мы не закончили! – услышал Сигурд далекий голос.

– Еще как закончили! – прорычал кто-то.

Когда Сигурд снова пришел в себя, оказалось, что он лежит в сарае Ролдара, на соломенной постели, накрытой меховой шкурой.

– Мне не суждено понять, как тебе удалось остаться в живых.

Перед глазами у Сигурда все расплывалось, но он догадался, что рядом на табурете сидит Улаф. Он поднес чашку к губам Сигурда, тот сделал большой глоток, и сладкий медовый напиток напомнил о видении, в котором он встретился с медведем.

– Сигурд Счастливчик. – Улаф покачал головой.

Юноша попытался посмотреть на рану у себя на боку, но увидел только льняную повязку на животе.

– Твоя рана не начала гноиться, – сообщил Улаф. – Но мы не стали ее зашивать. Она перестала кровоточить, и Асгот следил, чтобы она оставалась чистой. Это самое малое, что он мог сделать, – добавил он и бросил мрачный взгляд на годи, вошедшего с кем-то в сарай.

Сигурд плохо их видел – только темные тени в дверном проеме, залитом ярким солнечным светом, проникавшим внутрь.

– Песнь Ворона, – выдохнул Сигурд, садясь, когда Хагал встал под масляной лампой, висевшей на стене над головой Сигурда.

Скальд кивнул.

– Сигурд Харальдарсон. Я рад видеть, что ты поправляешься после выпавшего на твою долю тяжелого испытания.

– Я чувствую себя как никогда хорошо, – соврал Сигурд, голова у которого сильно кружилась, и ему казалось, что его вот-вот вырвет. – А ты что тут делаешь?

– Я отправил Гендила, Локера и второго сына Ролдара, Алейфа, найти его на следующий день после того, как тебя подвесили на дерево, – объяснил Улаф. – Я подумал, что если ты собираешься устроить нечто такое, что может сделать только безумный бог, нам следует иметь поблизости скальда, дабы он сочинил об этом песню. – Он показал пальцем на Хагала. – К сожалению, я не знаком с приличными скальдами, поэтому нам пришлось остановиться на нем.

Хагал не обратил ни малейшего внимание на его обидные слова. Он получил свое имя Песнь Ворона благодаря историям, которые, как поговаривали, были прямыми и честными, без прикрас и особого искусства, хотя сам Хагал утверждал, что его прозвали так из-за умения находить сокровища и разные ценные мелочи в окружавшем его мире и превращать их в блестящие песни.

– Я бы не поверил им, если б сам все не видел, – сказал скальд и выпучил глаза так, что они стали похожи на вареные яйца чайки.

– Они нашли его в какой-то дыре в Тюсваре, где он накачивался элем и получал гроши, скармливая тамошним жителям истории, к которым сам не имел никакого отношения.

– А ты хотел, чтобы я умер от голода, Улаф? – поинтересовался Хагал. – Ярлов и медовых залов стало гораздо меньше, и я зарабатываю на жизнь чем могу.

– Следи за языком, скальд, – прорычал Улаф, и Хагалу хватило совести покраснеть.

– Как долго? – спросил Сигурд, переводя взгляд с Улафа на Асгота.

– Шесть дней, – ответил Улаф. – Асгот оставил бы тебя там еще на три, но я подумал, что, когда снова встречусь с твоим отцом в чертогах Бога-Копьеносца, мне не удастся найти объяснение тому, что я оставил тебя умирать привязанным к дереву посреди вонючего болота.

– Шести дней достаточно? – спросил Сигурд у Асгота.

Взяв у Улафа чашку, он сделал еще несколько глотков, надеясь избавиться от обжигающего, точно пламя, комка, застрявшего в горле. Но руки у него дрожали, эль пролился на солому, и Улаф помог ему поднести чашку к губам.

– Должно быть достаточно, – заявил он.

– На третью ночь появился альдерман, – сказал Асгот, и его волчьи глаза сверкнули, словно сталь. – Он был худым, точно хлыст, с бледной, как кора березы кожей, под которой выступали кости лица, и одет в меха.

– Такое впечатление, что ты увидел собственное отражение в трясине, – вставил Улаф, но Хагал принялся ерзать на месте, будто кот перед миской с молоком.

Асгот поджал губы.

– У него были красные глаза, а на лице вытатуирован валькнут, знак самого Одноглазого. На спине висели лук и нож, в руках он держал чашу с алой краской. – Годи кивнул в сторону Сигурда и наставил на его лицо палец с волосяными кольцами. – Он тебя пометил.

Сигурд поднес руку к щеке и нащупал на коже, над линией бороды какую-то корку. Он поскреб ее пальцем и увидел под ногтями что-то красное.

– Альдерман имеет три способности, Сигурд, – начал Хагал голосом, которым рассказывают саги. Улаф и Асгот посмотрели на него, и он пожал плечами. – Когда я не говорю, я слушаю, – объяснил он.

– Он прав, – сказал Асгот Сигурду. – Альдерман может помочь тебе установить связь с духами животных, это способность его красной стороны; дар охотникам и следопытам. Еще ему по силам помочь тебе связаться с духами места – зеленая сторона. Очень полезная, если ты хочешь умилостивить мертвых.

– Могли бы сэкономить наше серебро, – пробормотал Улаф.

– И может помочь тебе оставаться незаметным, невидимым для твоих врагов, – продолжал Асгот. – Дар его коричневой стороны. – Он снова поднял вверх палец. – Но он даст тебе только одну способность, и лишь если ты ему понравишься.

Перед мысленным взором Сигурда возникли картины, которые ему открывались, и он мрачно посмотрел на Асгота.

– Там был кабан, верно, Сигурд? – сказал годи, не сводя с него глаз.

– Значит, ты тоже его видел? – спросил юноша.

Как так получилось, что Асгот разделил с ним видения? Или, по крайней мере, часть из них… С другой стороны, кто знает, на что способны годи?

– Когда альдерман пометил тебя, он что-то сказал, – продолжал годи. – Ты помнишь, что?

Сигурд покачал головой, но в следующее мгновение в его сознание упали три слова, подобные камням, брошенным в пруд.

– Кровь и огонь, – повторил он, удивленный тем, что произнес их, не меньше Улафа, потрясенного услышанным.

Асгот оскалился, а потом громко расхохотался, и его смех был таким жутким, что от него стыла кровь в жилах, и Хагал схватился за меч.

– Получается, что за тобой присматривает Хангагуд, Сигурд, – сказал годи, и в любое другое время Владыка Повешенных, прозвище Одина, оставило бы его равнодушным, но сейчас заставило вздрогнуть.

– Значит, мы уже можем покинуть это населенное духами место и отправиться крушить головы? – спросил Улаф, который встал и засунул большие пальцы за ремень.

В этот момент в дверях появился Свейн и радостно заулыбался, увидев Сигурда живым и сидящим на постели.

– Мы уходим? – спросил великан.

– Да, как только твой тупоголовый дружок сможет снова стоять на обеих ногах, – ответил Улаф, мимолетно улыбнувшись.

– Давайте уйдем сегодня, я могу его понести, – предложил Свейн.

Сигурд почувствовал вкус крови на языке, когда его потрескавшиеся губы расплылись в широкой улыбке, потому что время прятаться прошло.

И боги присматривали за ними.

Глава 10

Женщина на руках Вальгерды весила меньше ребенка, даже меньше ее бриньи, и это стало последней каплей. Вальгерда понимала, что Сигруте осталось совсем мало, самое большее несколько дней, возможно, даже меньше.

– Ты еще со мной? – спросила она и заметила, как дрогнули закрытые веки.

Значит, Сигрута еще не сдалась смерти, несмотря на то, что та окутала ее своим сильным запахом. Она была вёльвой и обладала даром предсказаний, умела призывать духов, чтобы те показывали будущее, однако не смогла предвидеть собственную смерть. Или просто не захотела поделиться своим знанием с Вальгердой, что еще сильнее, словно палка, разворошившая муравейник, разжигало ее гнев. Но он отступал, когда она смотрела на лицо женщины, которую держала на руках. Даже сейчас. И так было всегда.

– Мы уже почти пришли, – сказала Вальгерда.

Она ходила по этой тропе тысячи раз, часто в темноте, но сейчас старалась как можно аккуратнее ставить ноги, и вовсе не потому, что опасалась упасть. Она боялась, что любое неловкое движение, даже самое незаметное, может причинить боль вёльве, которая превратилась в кожу и кости.

Раньше Сигрута была красивой, с черными волосами и карими глазами, и такой живой и проворной, что Вальгерда называла ее «белочка», хотя никогда – в присутствии других людей, потому что подобными вещами не следует делиться с чужими. Кроме того, Сигрута возмущалась, когда она ее так звала, часто повторяя, что ей бы хотелось, чтобы Вальгерда считала ее привлекательнее белки.

Впрочем, Вальгерда знала, что на самом деле она ничего не имеет против этого имени, ведь его наполняло гораздо больше смысла, чем лежало на поверхности. Белка Рататоск бегала вверх и вниз по Мировому Дереву, передавая послания от орла, сидящего на верхних ветках, змею Нидхёггу, грызущему корни Иггдрасиля, и обратно.

– Ты – вестница, которой дано странствовать между мирами, – пытаясь успокоить Сигруту, когда та делала вид, что сердится, говорила Вальгерда. – Ты можешь путешествовать ото льда к огню и между ними, моя белочка.

Слушая ее, Сигрута невольно улыбалась, прищелкивала языком или спрашивала Вальгерду, не угостит ли она ее желудями.

– Уже совсем близко, – повторила Вальгерда, и на сей раз веки не дрогнули в ответ.

Она остановилась, чувствуя, как кровь отлила от ее лица и внутри все похолодело. Вальгерда стояла на многажды хоженой тропе и боялась посмотреть в лицо Сигруты, опасаясь увидеть на нем смерть. Но в этот момент неподвижности она почувствовала биение сердца вёльвы, возникшее в сморщенном бедре. Ток крови, слабый, словно дрожание крылышек мотылька, но драгоценный, как ничто на всем свете.

– Ты ее пока не получишь, – прошептала Вальгерда, как будто Фрейя, госпожа колдовства, стояла рядом, протянув руки к Сигруте и собираясь отобрать ее у Вальгерды. – Пока нет. – И на этот раз в ее словах появился намек на угрозу.

И все же время для подобных вещей прошло.

Вальгерда посвятила всю свою жизнь защите вёльвы, так же точно, как ее мать оберегала Сванвиту, последнюю вёльву весны. Боги видели, она делала все, что могла, сражалась с копьеносцами и разбойниками, а однажды даже вступила в схватку с медведем, обезумевшим зверем, ответившим на крики роженицы зубами и когтями. Но она не сумела защитить Сигруту от смерти. В самом конце ее мастерство владения копьем и мечом, отточенное тяжелым трудом и опытом, оказалось бесполезным.

Вальгерда пошла дальше, прибавив шаг, когда рев водопада, про который Сигрута говорила, что это голоса форскарлов, стражей водопадов, поющих и кричащих от радости и одновременно ярости, стал громче, а тропинка скользкой от капель воды, долетавших сюда от водного потока, находившегося за горной грядой. Они прошли между березами с серебристо-зелеными, трепетавшими на ветру листьями, потом начали спускаться по тропе с высокой травой и чавкающей, болотистой почвой, пытавшейся с каждым новым шагом забрать к себе Вальгерду. Воздух рядом с водопадом был холодным и будто хрустящим, как после сильного ливня, напоенным ароматом земли и мха, и Вальгерда с жадностью его вдыхала, понимая, что им больше не суждено разделить эти ощущения.

В прошлом они спускались по скользким камням и пробирались за стену воды, которая, наполняя их мир ревом, падала меньше чем в футе от лиц.

– Форскарлы дарят радость и отвагу, – как-то раз сказала Сигрута. – Они прекрасны и одновременно опасны, и только дурак станет их злить.

Прошло довольно много времени, прежде чем Вальгерда поняла, что Сигрута говорила не только о форскарлах, но и о ней самой, и, когда в следующий раз они спустились вниз, чтобы встретиться с духами, Вальгерда сняла наручное кольцо, взятое у поверженного врага, и засунула его глубоко в щель в скале. Дар духам, среди которых она чувствовала себя так уютно. Сейчас они подошли к лужицам и ручейкам, собиравшимся у края скалы, чтобы тут же броситься в пену, собиравшуюся на крутом склоне. Вышедшая на охоту выдра, завидев их, промчалась по камням, плюхнулась в воду и мгновенно исчезла.

– Ну, вот мы и пришли, – сказала Вальгерда.

Она опустилась на колени и положила Сигруту на плоский камень рядом с другим озерцом. Их озерцом. Потом начала ее раздевать, как делала множество раз прежде. Расстегнула медную брошь в форме богини, сняла плащ с плеч, свернула его и положила под голову вёльвы. Затем особенно осторожно стянула с нее верхнее платье, которое Сигрута сшила сама из шкур больших лесных кошек, священных для Фрейи, запрягавшей их в свою колесницу.

Сигрута застонала, когда Вальгерда сняла через голову шерстяную нижнюю рубаху, и уже через несколько мгновений умирающая женщина, бледная и обнаженная, лежала на камне, а по щекам Вальгерды потекли слезы, потому что Сигрута была похожа на ребенка – выступающие ключицы, натянувшие кожу, и грудь, из тех, про которые мужчины не слагают песен, сейчас и вовсе на грудь не походившая.

Кожа обтянула грудную клетку, точно барабан духов, и Вальгерда увидела, что Сигрута дышит – не поверхностно, как когда она уловила пульс на бедре, а ритмично, словно рукоять меча, бьющая по внутренней поверхности щита. Но Вальгерда даже надеяться боялась, что Сигрута сражается с темным приливом, грозившим утащить ее за собой, пытается его прогнать. Она видела достаточно смертей, чтобы не ждать ничего хорошего. Вальгерда выпрямилась и тоже начала раздеваться. Сняв пояс с мечом в ножнах и скрамасаксом с костяной ручкой, она пристроила все это на камне рядом с умирающей женщиной. Обычно она не расставалась с оружием в присутствии вёльвы, просто на всякий случай, потому что ее долг состоял в том, чтобы защищать ее. Но какое теперь это имело значение? Вальгерда наклонилась, сбросила бринью, затем сапоги, штаны и рубаху, и аккуратно все сложила, как делала всегда. Потом снова взяла Сигруту на руки и босиком прошла по мокрым камням. И впервые за всю жизнь холодная вода не обожгла ей ноги и не заставила задохнуться. Она заходила все глубже, ощущая под ногами привычное гладкое дно, и вскоре темная вода начала убаюкивать Сигруту, но Вальгерда не выпускала ее из рук. И никогда не выпустит. Улыбка, мимолетная, словно шепот, промелькнула по губам, которых Вальгерда коснулась своими собственными, легко и нежно, точно снежинка, целующая море.

– Не оставляй меня, – попросила Вальгерда и тут же пожалела, что слова сорвались с ее губ; она знала – в том, чтобы просить то, что тебе не могут дать, нет чести.

Она не хотела, чтобы Сигрута сражалась. Только не ради нее. И не сейчас.

Они вместе медленно кружили по воде, и черные волосы Сигруты качались на ее поверхности, точно обломки после кораблекрушения. Вальгерде казалось, что она возвращает вёльву земле.

Губы Сигруты начали синеть, хотя она еще не дрожала, и на ее лице застыли покой и неподвижность, каких Вальгерда давно на нем не видела. И тогда она принялась смывать с хрупкого тела вёльвы пот, сажу и боль, впитавшиеся в него за последние недели. Она не знала, что можно сказать, поэтому запела вардлок, чего никогда не делала раньше, потому что петь его пристало вёльвам вроде Сигруты, а не воину, коим являлась она сама. Но Вальгерда не сомневалась, что боги на нее не обидятся, а если и обидятся, ей плевать, она все равно не замолчит.

Когда Сигрута пела вардлок, он окутывал Вальгерду, будто теплый плащ, успокаивал; ее душа покидала тело, словно дым из очага, и, хотя у нее не было видений, о которых говорили некоторые, она знала, что какая-то часть ее побывала в далеких странствиях. Вальгерда никогда раньше не пела, и теперь звук собственного голоса казался ей чужим, а слова, слетавшие с губ, если б превратились в шерсть на прялке, платье получилось бы невероятно уродливым, из грубой ткани и торчащих в разные стороны нитей. Но лучше она не умела. Она направляла мелодию в уши Сигруты, а их тела искали и прижимались друг к другу в холодной воде.

Уже спустились сумерки, и по небу в сторону Люсефьорда тянулись темно-серые тучи. Вальгерда не хотела нести Сигруту в темноте через скалы, скользкие от дождя, поэтому она вышла из воды, положила ее на плоский камень и вытерла собственным плащом. Снова одев вёльву, взяла ее на руки и зашагала домой.

***

Несмотря на предложение Свейна понести Сигурда, они подождали еще два дня, пока он не набрался достаточно сил, чтобы идти самостоятельно, хотя еще чувствовал слабость в ногах, а кожа обтягивала лицо и ребра, как у альдермана. Они видели, что Ролдар и Сигюн обрадовались их уходу. Да и кто стал бы их за это винить? Они не хотели иметь ничего общего с самопожертвованием Сигурда во имя Бога Хаоса, и страх не покидал их глаз с тех самых пор, как Улаф принес его с болота. Но они получили достаточно серебра, Свейн с Аслаком помогали им с хозяйством, и им было не на что жаловаться. Альви спросил Сигурда, можно ли ему пойти с ними, и Сигурд взял бы его, будь на «Выдре» место.

– Скоро у меня будет корабль, – сказал он юноше, – и тогда я приплыву за тобой. И возьму твоего брата, если он захочет.

Сигурд говорил совершенно искренне, потому что мужчина, прогнавший ходячего мертвеца с помощью топора, вполне мог стать хорошим воином в «стене щитов».

Однако сначала им следовало навести мосты с могущественными людьми и мелкими вождями и ярлами, настроенными против ярла Рандвера. Если такие вообще имелись.

– Я хочу знать все, что известно тебе, – сказал Сигурд Хагалу на следующий день после того, как пришел в себя в сарае Ролдара, потому что ремесло скальда позволяло тому бывать в домах всех богатых людей от Ругаланна до Хаугаланда, и дальше на север, за Хорданген-фьордом; уши Хагала наполнялись слухами подобно тому, как рог полнится медом.

– Я хочу знать, кто плетет интриги, а кто жалуется, что им приходится платить конунгу налоги, – сказал Сигурд. – Кто из карлов мечтает о лучшей судьбе. И мне нужны имена бондов, которые готовы отправиться в рейд вместо того, чтобы горбатиться на чужих наделах.

– Но, Сигурд, я же скальд, а не коробейник, торгующий секретами людей, – не слишком уверенно ответил Хагал, и Сигурд наградил его пронзительным взглядом.

– Где ты находился в тот день, когда мой отец повел свои корабли в Кармсунд, чтобы сразиться с ярлом Рандвером? – Хагал побледнел, как человек, которому перерезали горло. – Мы наблюдали за битвой с берега, и я удивился, не увидев там тебя, – продолжал Сигурд. – Вне всякого сомнения, подобное зрелище подходило для какой-нибудь из твоих пропитанных кровью историй. – Сигурд склонил голову набок совсем как ястреб, разглядывающий добычу. – Или ты был слишком занят в медовом зале конунга в Авальдснесе?

– Нет, господин! – выпалил Хагал, оглянувшись, чтобы понять, не появилось ли копье, готовое вонзиться ему в спину.

Но Сигурд никому не говорил о своих подозрениях относительно скальда. Подобные вещи лучше придержать в качестве козыря до подходящего момента.

– Ты знал, что ярл Рандвер и конунг Горм предадут моего отца, так ведь, Песнь Ворона? – Он буквально выплюнул прозвище скальда.

– Я ничего такого не знал, господин, – быстро проговорил тот, засунув большой и указательный пальцы в бороду и нервно превращая ее в тонкие веревочки, но под сердитым взглядом Сигурда опустил руку. – Когда я в прошлый раз побывал в Хиндере, в доме ярла Рандвера, до меня дошел слух. Но слухи – дело обычное, их много, самых разных. Двоюродный брат Рандвера собирался жениться; он захотел, чтобы я сочинил новую историю для свадебного пира, и я…

– Заткнись, Хагал! – рявкнул Сигурд. – Ты теперь мой, скальд. Ты поделишься со мной всеми червями, которых тебе удалось выкопать, а я взамен не располосую тебе спину, чтобы вытащить наружу легкие и прибить их гвоздями к стене сарая Ролдара.

Никто никогда не называл Хагала трусом, у него был меч, и он не раз пускал его в дело, но сейчас он обливался потом от ужаса; немигающие глаза походили на плошки, большой палец одной руки с силой упирался в ладонь другой. Возможно, он испугался, потому что знал про заговор с целью сместить ярла Харальда с его высокого места, и понимал, что Сигурд имеет полное право убить его за то, что он их не предупредил. Или из-за того, что Сигурд остался в живых, когда его привязали к дереву в качестве жертвы самому Одину. Человек, способный сделать такое с собой, вырвет легкие из тела скальда, который, как ему кажется, предал его, – и даже не моргнет глазом.

Хагал приподнял одну бровь.

– Иногда я слышу разные вещи, – признал он. – Когда эль течет рекой, языки болтаются, словно рыба, попавшая в сети. Я держусь в стороне и честно зарабатываю свое серебро, но иногда жалею, что не заткнул уши шерстью, и вынужден выслушивать тайны и козни других мужчин. – Он едва сдержал улыбку. – И женские секреты тоже. Боги, ты был бы потрясен, узнав, что они рассказывают про своих мужей. – Он нахмурился под тяжелым взглядом Сигурда. – Тебе, конечно, это совсем не интересно…

– Свейн, – крикнул Сигурд, – принеси топор и гвозди!

Хагал вскинул вверх руки.

– Подожди, Харальдарсон! В этом нет нужды. Я уже собирался рассказать, что мне известно. Как и в любой истории, дыма без огня не бывает, так ведь? – Он нацепил на лицо улыбку, и Сигурд подумал, что именно она заставляет женщин шептать ему ласковые слова, пропитанные медом. – Я слышал кое о чем возле Ёльмеланна, что может тебя заинтересовать. Там есть один богатый человек, которого зовут Гуторм…

***

Они повели «Выдру» на север вдоль изрезанного побережья, мимо Финнёя, Ордала и Рандёя, и вечером увидели в Бокнафьорде один из кораблей ярла Рандвера, шедший под полными парусами. Но их не заметили, или, скорее всего, просто не посчитали нужным поворачивать на восток, чтобы посмотреть на маленькую лодочку; к тому же она находилась на мелководье, и ее команда могла легко пристать к берегу и скрыться в лесу задолго до того, как большой корабль изменит направление движения.

Они без происшествий добрались до деревни неподалеку от места, которое, по словам Хагала, называлось Молдфол, и Улаф предложил двум мальчишкам, ловившим рыбу со скалы, маленький нож с костяной ручкой за то, чтобы они присмотрели за «Выдрой».

– Если я найду на ней хоть одну царапину, которой там не было раньше, я этим самым ножичком сниму с вас обоих шкуру, – пообещал Улаф и помахал ножом перед их носами.

Мальчишки остались вполне довольны поручением и обещанной платой, хотя Улаф и не сказал, сколько дней им придется караулить лодку, и в награду за труды им причитался один нож на двоих. Но это было их делом, и Сигурд почти не думал про «Выдру», когда они сидели в заполненном дымом маленьком доме Гуторма, пили кислый эль и ели мясо – хозяин забил свинью в их честь. Щедрый жест даже для ярла, много говоривший про карла вроде Гуторма, несмотря на то, что мясо было жестким, – видимо, не повисело перед тем, как его стали готовить.

Крестьянин сидел в конце стола вместе с женой Фастви, которая надела ради гостей бусы из стекла и янтаря и улыбалась. Впрочем, привлекательнее от этого она не стала. Что же до ее мужа, бронзовая застежка у него на плече была совсем скромной, хотя и достаточно красивой, зато два воинских кольца на правом предплечье – одно из серебра, другое, судя по всему, медное – сразу же привлекали внимание. Гуторм хотел, чтобы все видели, что он с честью показал себя во время сражений. В «Дубовом шлеме» могли поместиться четыре таких дома, как у него, но он выглядел надежным, а толстые ковры на стенах наверняка защищали даже от самых лютых зимних холодов. Глядя на Гуторма, Сигурд подумал, что он прекрасно обустроил свою жизнь.

– К нам редко кто-нибудь заезжает, – сказал хозяин, приветственно поднимая свой рог в честь гостей, сидевших за длинным столом напротив него.

Его люди расположились рядом с ним, спиной к стене; они улыбались, но в глазах застыла подозрительность.

– Кроме вонючих ублюдков конунга Горма, которые заявляются сюда весной, чтобы забрать наших парней на какую-нибудь бессмысленную войну. – Гуторм нахмурился, взглянув на Улафа, который, в бринье и с заплетенными в косы волосами и бородой выглядел так, будто готов в любой момент отправиться в сражение. – Но вы заверили меня, что пришли не от конунга, Улаф…

– Просто Улаф, – сказал тот, не выдавая имени своего отца и не желая говорить об их отряде больше, чем они уже сказали.

Плащ Сигурда был застегнут большой серебряной брошью отца, и Гуторм сразу понял, что за спинами его гостей стоит какая-то история, хотя и не знал пока, какая именно.

– Ну, если вы не собираетесь увести мою молодежь, чтобы заставить сражаться в войнах конунга, тогда добро пожаловать в мой дом, друзья. – Гуторм был лет на десять старше Улафа, и его мышцы уже некоторое время благополучно грелись под солидным слоем жира. – Давайте выпьем за новую дружбу и, возможно, будущие торговые сделки, согласны?

Он направил свой рог с медом на гостей, на мгновение остановив взгляд на Асготе. Кости, вплетенные в седые волосы, и ощущение угрозы, исходившее от него, точно сильный запах, заставляли многих хвататься за любое железо, что оказывалось поблизости, даже если они не знали, что он годи и мастер толкования рун.

Мужчины и женщины пили мед, сидя на скамьях, расставленных вдоль стен, разговаривали между собой, хотя и поглядывали на чужаков и прислушивались к тому, что происходило за столом Гуторма.

– У нас самые лучшие медвежьи и волчьи шкуры во всем Ругаланне, – продолжал Гуторм. – И прекрасные оленьи рога, за которые я недавно заплатил кругленькую сумму серебром. – Он улыбнулся. – Но вы сразу поймете, что они стоят гораздо дороже.

Он считал себя хитрым купцом.

– А рабы? – спросил Солмунд, ткнув пальцем себе за спину, в сторону темного угла.

Сигурд оглянулся, увидел грустное, точно побитая собака, темноволосое существо и удивился, что старые просоленные морскими ветрами глаза Солмунда сумели заметить то, на что он сам не обратил внимания, – юношу, чье безбородое лицо закрывали пряди грязных черных волос, свисавших до самой груди.

– Рабы? – повторил Гуторм и, прищурившись, стал задумчиво жевать нижнюю губу. – Они не продаются, – после долгой паузы сказал он и, взяв косточку с тарелки, принялся обгрызать мясо вокруг сустава.

Сигурд увидел, как в темноте сверкнули белки глаз раба, и услышал звон цепей, которыми тот был прикован. Гуторм бросил кость в темный угол, и там возникло короткое движение, когда пленник схватил подачку.

– Наверное, он очень вздорный и упрямый пес, раз ты держишь его на коротком поводке, – весело заметил Улаф, хотя в его словах прозвучал неприятный намек, и все его услышали. Он вполне мог спросить Гуторма, не боится ли он своего полуголодного раба.

Хозяин приподнял брови и уже собрался ответить, когда жена подняла руку, чтобы его остановить.

– Только дурак не присматривает за своим серебром, – сказала Фастви и провела толстыми пальцами по бусам у себя на шее. – Мы стараемся держать ценности поближе к себе, Улафсон, ничейный сын. Так они останутся нашими.

Улаф издал нечленораздельный звук, потому что не мог понять, почему хозяева считают молодого раба таким ценным, что держат его на цепи.

– Если кто-то возьмет что-то мое, он должен быть быстрым, как заяц, или обладать властью конунга, – сказал он, – но даже и в этом случае у него есть все шансы оказаться мертвым.

Фастви поняла предупреждение, прозвучавшее в его словах.

– Ваше оружие будет в полной безопасности, – успокоила его она, потому что, как требовал того обычай, они оставили свои мечи и топоры за порогом дома Гуторма, и никому это не нравилось.

Сигурд кивнул, принимая ее уверения, и посмотрел на мужа.

– У тебя хороший дом, Гуторм, – сказал он, что было не совсем ложью, но все равно весьма щедрой похвалой.

– Но у твоего эля вкус лошадиной мочи, – заявил Улаф, и Фастви от удивления раскрыла рот.

Лицо Гуторма потемнело, и его люди заворчали, но уже в следующее мгновение карл громко расхохотался и вылил содержимое своего рога на тростники, устилавшие пол.

– Я вижу, вы из тех, кто ценит хороший эль и прямые разговоры, – сказал он, – и это мне нравится, потому что я тоже такой человек. Гейрни, принеси эль нашим гостям!

Все за столом Гуторма встретили его слова радостными криками, дружно опустошили свои чаши или рога для меда, проглотив их содержимое, чтобы покончить с этим, либо вылив на пол, к огромной радости гончих Гуторма, которые принялись вылизывать тростники.

– Но им вполне сойдет и лошадиная моча, – добавил хозяин и показал на тех, кто сидел в дальних концах стола. – Иначе они пустят меня по миру.

Сигурд взглянул на Улафа, и тот пожал плечами.

– Что? Благодаря мне мы получим отличный эль.

Сигурду пришлось признать, что это так, хотя, если Гуторм совершенно сознательно приказал подать им свой самый худший эль, в таком случае вряд ли он зарезал свинью исключительно ради них. Вполне возможно, она сдохла утром, и, скорее всего, от старости – вот почему мясо было жестким, как подошва.

– Итак, вы прибыли сюда ради Камня Плача, – сказал Гуторм.

Сигурд никогда не слышал про Камень Плача.

– А что это такое? – спросил он и посмотрел сначала на Асгота, потом на Улафа, но первый покачал головой, а второй пожал могучими плечами в кольчуге.

– Понятно; значит, вы пришли в мой дом не поэтому? – проговорил карл и на мгновение нахмурился, но тут же помахал в воздухе рукой, как будто разгоняя дым. – Не важно. Наверняка есть какая-то другая, более серьезная причина. Может, торговля…

– И что вы нам принесли? – спросил мужчина по имени Эйд.

Гуторм представил всех, кто сидел за столом, когда Сигурд и его друзья уселись на скамьи.

– В лодочке, на которой вы приплыли, нет ничего. Так мне сказали мои мальчишки.

Он был крупным мужчиной, а его глаза бросали вызов Улафу, сознательно стараясь уколоть его гордость, точно иголка – палец. Сигурд не раз видел, что такой взгляд становился причиной смерти смельчака, и только тот, кто не знал Улафа, решился бы так на него посмотреть.

Асгот повернулся к Эйду, и косточки в его косах зазвенели.

– Разве мы похожи на купцов? – презрительно спросил он, и звук его голоса заставил некоторых из людей Гуторма поспешно прикоснуться к своим ножам, чтобы отогнать злые силы.

– Мы пришли не за тем, чтобы торговать, – сказал Сигурд, держа свою чашу так, чтобы раб Гуторма смог ее наполнить.

Он сделал глоток и вытер бороду тыльной стороной ладони. Люди за столом принялись о чем-то тихонько переговариваться, хмурясь и с подозрительностью поглядывая на гостей.

– Вы явились к нам с оружием, словно сам Тюр, в дрянной лодчонке и без товара на продажу, – заявил Эйд. – Значит, вы вне закона. – В его бороде появилась белозубая улыбка, где-то прятавшаяся до этого мгновения.

– Может, они скальды, вроде Песни Ворона, которого мы видим с ними, – предположил лысый, отчаянно потевший мужчина.

– Тогда я лучше привяжу тяжелый камень к своей ноге и прыгну во фьорд, – сказал другой, и все рассмеялись, даже Гендил, Аслак и Свейн.

– Ну, и на какую ногу Бифлинди вы помочились? – спросил Эйд, и его темные глаза принялись буравить Улафа, который лишь приподнял одну бровь и запустил пальцы в бороду, похожую на воронье гнездо.

– Захлопни хлебало, Эйд. С гостями так не разговаривают, – сказал Гуторм, хотя и он, наверное, задавался вопросом, кого он тут потчует своим элем и мясом. Прикусив нижнюю губу, карл продолжал: – И, тем не менее, если б мне пришлось побиться об заклад насчет того, кто лишился милости конунга, я бы сказал, что это юный Харек. Только ведь тебя не Харек зовут, верно?

Он смотрел на Сигурда, и на его лице заиграла полуулыбка, а юноша подумал, что план Улафа, чтобы он назвался именем его сына, провалился раньше, чем они рассчитывали.

– Меня зовут Сигурд, – сказал он.

– Сигурд, – едва слышно повторила Фастви и принялась копаться в памяти, пытаясь понять, почему ей это имя знакомо. – Сын Харальда?

Гуторм кивнул, прежде чем Сигурд успел ответить.

– Тот самый Сигурд, который на лодке ворвался в сражение в проливе Кармсунд и спас ярла Харальда, великого воина, спрыгнувшего со своего корабля, дабы не принять смерть от меча.

Сигурд в ярости посмотрел на Хагала, который, отчаянно побледнев, вскричал:

– В моей истории все совсем не так!

Юноша снова повернулся к Гуторму и наградил его ледяным взглядом.

– Мой отец не прыгал в воду, – сказал он.

– Я не хотел никого обидеть, – взмахнув рукой, быстро проговорил Гуторм. – Мы все слышали, что произошло. Про то, как твой отец повел отряд воинов, чтобы напасть на конунга в Авальдснесе. Это был храбрый… но не слишком умный поступок.

Сигурд не стал тратить силы и объяснять, что произошло на самом деле.

– Теперь уже это все утекло в прошлое, словно вода с кормы корабля, – сказал он. – Я слышал, что ты честолюбивый человек, Гуторм.

– Не стоит верить всему, что говорит Песнь Ворона, – ответил карл и поджал губы. – Хотя не стану отрицать, что когда я вижу юнца, у которого борода еще только начала расти, с такой брошью на плаще… – Он показал на правое плечо Сигурда. – В моей груди просыпается жажда серебра, и я спрашиваю себя, не следует ли мне собрать отряд и старенький рундук, и не отправиться ли снова в рейд.

Именно по этой причине Сигурд надел дорогую брошь, а Улаф сидел с прямой спиной, точно дерево с железной корой, в своей бринье. Подобные вещи вызывали зависть и рождали в людях желание действовать.

– И какой отряд ты сможешь собрать? – спросил Улаф, и прозвучавшее в его голосе презрение вызвало ответ, который никогда не прозвучал бы в компании, где люди едва знали друг друга.

– Могу отправить в сражение сорок копий, – ответил Гуторм. Это означало тридцать, если ему повезет. Он посмотрел на Эйда и мужчину со шрамами на лице, который сидел рядом с ним и которого звали Альвер. – Хотя, возможно, мне потребуется всего одно, – заявил он; в зале послышались смешки, кое-кто кивал, другие выкрикнули слова поддержки, а он взглянул на своих гостей. – Я, конечно, не ярл, но быть ярлом совсем не просто, если ты из тех, кто предпочитает оставаться в живых.

Сигурд почувствовал, что сидевший рядом с ним Улаф ощетинился, но не произнес ни слова, и юноша был благодарен ему, потому что сейчас требовалась осторожность, чтобы чаши весов не пошли слишком резко вниз.

На стенах висели щиты, в углах стояли копья, но все это выглядело скорее такой же частью внутреннего убранства, как громадный стол и застеленное мехами кресло Гуторма. Боевое снаряжение давно стало домом для пауков, которые явно знали, что их не станут тревожить. Карл слишком сильно любил свой домашний очаг.

– У тебя хорошие отношения с ярлом Рандвером? – спросил Сигурд.

Гуторм склонил голову набок.

– Мне выпала честь быть приглашенным на свадьбу его сына, – ответил он, сделав паузу, чтобы слова дошли до всех собравшихся, и, точно ястреб, наблюдая за Сигурдом.

Это известие ударило в того с такой же силой, с какой тяжелый якорь врезается в морское дно, но он попытался этого не показать.

– Вижу, тебя не пригласили, – продолжал Гуторм. – Но ведь твоя сестра выходит замуж за сына ярла Рандвера.

Сигурду не требовалось смотреть на Улафа, чтобы понять, о чем тот подумал. Он был потрясен и испытал такое же отвращение, что и сам Сигурд, узнав, какую судьбу Рандвер уготовил Руне. Но, по крайней мере, она была в безопасности.

– И когда состоится свадьба? – спросил юноша, почувствовав во рту мерзкий привкус, который оставило там слово «свадьба».

– Во время празднования Хауст Блота, – ответил Гуторм и рыгнул в кулак. – Похоже, ярл Рандвер не так сильно стремится заключить этот союз, как его сын.

Его слова вполне можно было посчитать оскорбительными, но Сигурд их проигнорировал, не говоря уже о том, что в них, скорее всего, содержалась толика правды, поскольку дни сбора последнего урожая и подготовки к длинной зиме считались праздничными, но меркли по сравнению с пирами во время Зимнего солнцестояния, когда люди выпивали такое количество эля и меда, что этого хватило бы, чтобы отправить в плавание большой драккар.

– Наверное, его старший парень, Рати… – Гуторм нахмурился. – Или Храни? – Он взглянул на Эйда, который пожал плечами так, будто ему все равно, и карл помахал в воздухе жирной ладонью, показывая, что это не важно. – В любом случае, могу побиться об заклад, что парень может рассчитывать на свадебный пир во время Йоля, а я отправлюсь туда и прихвачу с собой свой рог. – Он посмотрел на рог, который держал в руке, позаботившись о том, чтобы Сигурд увидел позолоту, серебро и выгравированные на нем рисунки. – Но для подобных случаев у меня есть рог намного больше, – заявил хозяин.

Двое молодых рабов, юноша и девушка, убирали объедки со стола, и Альвер не сводил с девушки глаз, точно все еще испытывал голод. Гуторм снова рыгнул и знаком показал юноше, чтобы тот отнес эль пленнику, прикованному цепью в темноте.

– То, что случилось с тобой и твоими родными, Сигурд Харальдарсон, печально, – сказал Гуторм, – и ты, наверное, проклинаешь норнов за ту судьбу, которую они тебе сплели. – На мгновение в глазах карла, казалось, появилось сострадание, но оно тут же исчезло, и Сигурд этому порадовался. – Но я вижу, что боги наградили тебя гордостью, и ты пришел ко мне не за сочувствием.

– Вот и я пытаюсь понять, зачем они сюда явились, – вмешался Эйд.

Гуторм прикрыл тяжелые веки, а затем посмотрел Сигурду в глаза.

– Ты хотел, чтобы я сказал, что мы с ярлом Рандвером враги, так ведь? И что я мечтаю, чтобы он свалился за борт своего корабля, и награбленное им серебро утащило его на дно? На самом деле, я ничего против него не имею. Он не обещал мне награду за то, чтобы я закрыл глаза на его интриги с конунгом Гормом, направленные против твоего отца. Клянусь тебе, я узнал о них уже когда все произошло.

Из его слов Сигурд сделал вывод, что другие могущественные люди выиграли от смерти его отца.

– Но ярл Рандвер не просил у меня людей, чтобы помочь ему занять кресло твоего отца, и я благодарен ему за это, потому что мне было бы трудно ему отказать, поскольку мы находимся совсем рядом с Хиндерой. – Он покачал головой. – Если ты пришел в надежде заключить союз против твоих врагов, ты будешь разочарован, юный Сигурд. – Он улыбнулся, хотя его глаза оставались серьезными. – Я не хочу тебя оскорбить, но никто не станет связываться с юнцом, у которого еще только начала расти борода, чтобы выступить против ярла и конунга, – даже другой юнец с жесткими глазами, как у тебя. – Он холодно посмотрел на Хагала. – Если Песнь Ворона дала понять, что я помогу тебе вернуть торк отца, ты должен утопить его во фьорде за то, что зря потратил время.

– И наш эль, – добавил Эйд.

– Ладно тебе, Эйд, ничто не мешает нам быть хорошими хозяевами. Знаешь, что, я совсем не хочу, чтобы этот юноша и его друзья покинули мой дом и рассказали всем, что я не оказал им гостеприимства.

– Я могу сделать тебя богатым, Гуторм, – сказал Сигурд.

Коротко. Просто.

– Ты можешь сделать меня мертвым, мальчик! – прорычал карл, отбросив доброжелательный тон.

– Проваливайте туда, откуда пришли, – добавил Эйд.

Улаф со Свейном оттолкнули назад свои скамьи и встали, ощетинившись и приготовившись к схватке. Эйд, Альвер и еще несколько человек тоже вскочили на ноги, а женщины и мужчины, сидевшие в дальних концах зала, замолчали, ожидая кровопролития. Но острые клинки, несущие смерть, в доме Гуторма были в руках только его людей, и Солмунд, который продолжал сидеть, выругался, уверенный, что они погибнут тут – и ради чего?

– Могу я поговорить с тобой, Гуторм? – прозвучал голос Хагала, который поднял руки и раскрыл их так, чтобы показать, что в них нет даже столового ножа.

– Правильно, Песнь Ворона, давай, улетай отсюда, – проговорил Локер и помахал в воздухе руками, как будто хотел его отогнать.

Но один из людей Гуторма стоял между Хагалом и своим господином, держа руку на рукояти меча.

– Всё в порядке, Ингел, – сказал ему Гуторм. – Не стоит вспарывать ему живот за то, что он ни разу не упомянул тебя в своих историях. Мы всегда здесь рады Песне Ворона.

Хагал поблагодарил его кивком, когда Ингел отошел в сторону. Гуторм встал и предложил скальду отойти за гобелен, отделявший дальний конец зала от остальных помещений.

– А вы убирайтесь отсюда, пока кто-нибудь не пострадал. Я не допущу, чтобы в моем медовом зале пролилась кровь.

– Медовый зал? Ха! – пробормотал старый Солмунд, обращаясь к своей чаше с элем.

Сигурд знаком показал друзьям, чтобы те сели, и они послушно опустились на скамьи, хотя Улаф не удержался и наставил на Эйда палец, показывая, что они еще не закончили.

Альвер рявкнул служанке, чтобы та наполнила чаши гостей, что выглядело чем-то вроде перемирия, и Сигурд отсалютовал ему своей чашей, чтобы показать, что он это оценил, а остальные в зале вернулись к разговорам, как будто ничего особенного не произошло.

Когда Гуторм и Хагал вернулись на свои места, Сигурд сразу понял, что скальд рассказал карлу о том, что произошло на болотах Тау. Это было написано на лице Гуторма, который переводил взгляд с Асгота на Сигурда. Не каждый день в доме человека вроде Гуторма появляется годи, тот, кто разговаривает с богами, – что совсем ему не нравилось.

Но, по крайней мере, теперь он понял, что Сигурд всерьез относится к тому, чтобы отомстить людям, предавшим его отца. А то, что он решил подвесить себя на дереве и остался в живых, говорило о благосклонности Одина или железной воле, что очень полезно знать. Иными словами, Гуторм станет задавать себе вопрос: а вдруг Одноглазый действительно присматривает за Сигурдом и его кровной местью?

– Наш друг Песнь Ворона поручился за тебя, Сигурд. Он рассказал мне о твоей жертве. Такие вещи непросто осознать вот так, сразу, однако я вижу теперь, что совсем недавно ты перенес тяжелые испытания.

Сигурд знал, что глаза у него глубоко запали, а лицо все еще худое, как у волка. Но теперь Гуторм, по крайней мере, знал, что он не страдает от какой-то серьезной болезни или просто слаб.

– Чудо, что ты остался в живых, – продолжал Гуторм. – Провисеть на дереве девять дней? О таких вещах рассказывают возле очага зимними вечерами. Я уверен, что Хагал уже начал сочинять историю о твоем подвиге.

Сигурд изо всех сил старался не бросать на Хагала яростные взгляды за то, что тот слегка изменил реальность. Девять дней? Разве шести не достаточно, скальд? Но ведь Хагал хвастался о том, что рассказывал старую историю на протяжении двух дней и не упустил ни одной подробности. Скальд точно так же манипулировал правдой, как женщина раскатывает тесто потоньше, чтобы получилось больше хлеба.

– Боги на моей стороне, Гуторм, и я добьюсь своего, – сказал Сигурд. – А тех, кто станет помогать мне, ждет щедрая награда.

По правде говоря, он не знал, действительно ли боги на его стороне, но не сомневался, что они за ним наблюдают, хотя это не совсем то же самое. Однако ни Гуторму, ни кому-либо другому в зале не нужно было знать, что творилось у него в голове. Пусть понимают лишь, что впереди.

– Я восхищаюсь силой твоего духа, Сигурд, – сказал Гуторм. – Будь я моложе, я бы не удержался и принял участие в твоем походе, исключительно развлечения ради. – Под «развлечением» он имел в виду серебро. – Но с таким же успехом можно пытаться сражаться с приливами.

– Здесь все совсем не так просто, муж, – вмешалась Фастви, которая не сводила с Сигурда глаз. – То, что мы принимали его и его друзей в своем доме, замарает нашу репутацию, когда ярл Рандвер и конунг об этом прознают. – Она поджала губы. – Нам следовало сразу прогнать их.

– Вот-вот, твоя жена права, Гуторм, – заявил Эйд. – Мы знаем, что они вне закона и что они враги двух самых богатых людей на многие мили вокруг; так почему они все еще здесь и пьют наш эль?

Его слова были встречены одобрительными возгласами тех, кто сидел рядом с ним за столом.

На испещренном шрамами лице Альвера появилась ухмылка, и Сигурду стало интересно, кто так его изуродовал.

– Я знаю, почему они все еще здесь, – сказал Альвер. «Возможно, он получил свои шрамы, когда сражался в «стене щитов», – подумал Сигурд. – Или ими его наградила женщина, которой не понравились его знаки внимания». – Они все еще здесь, – продолжал Альвер, – потому как Гуторм полагает, что они получат удовольствие от завтрашнего праздника.

Он повернулся к карлу, и тот приподнял седую бровь, показывая, что Альвер все верно понял.

– Если ты из тех, кому нравится делать ставки между планированием кровной мести и ее осуществлением, тогда ждем тебя завтра возле Камня Плача, – кивнув, проговорил он. Альвер и кое-кто из присутствующих принялись ухмыляться, так им понравилась идея Гуторма, и даже Эйд не стал спорить. – Мы ведь думали, что вы приплыли сюда ради этого. Пока о вас не узнали весьма неприятную правду.

– Что такое Камень Плача? – спросил Сигурд, вспомнив, что Гуторм уже упоминал его.

– Просто прихватите с собой свое серебро, – сказал Альвер, прежде чем Гуторм успел ответить, ткнув в бок своего соседа, который широко улыбался и потирал руки, точно торговец шерстью, только что продавший три тюка по цене пяти.

– Если будут ставки, значит, можно получить серебро, – наклонившись к Сигурду, прошептал Улаф. – Клянусь богами, нам оно не помешает. Судя по тому, как все разворачивается, нам потребуется купить корабль и команду датчан, чтобы разобраться с Рандвером.

– Я готов взять двоих датчан за любого одного в этом зале, – тихонько пробормотал Солмунд, и, если кто-то из людей Гуторма его слышал, виду они не подали.

– Чем больше серебра поставлено на кон, тем больше выигрыш, верно? – вскричал Хретрик, практически беззубый старик с нездоровым цветом лица, и вскинул в дымный воздух свою чашу.

«Значит, вот почему мы все еще сидим в зале Гуторма», – подумал Сигурд.

Карл ни на мгновение не собирался помогать им сбросить ярла Рандвера с его высокого места, но с радостью заберет их серебро в состязании, которое состоится на следующий день.

– А бои будут? – спросил Улаф. – Только не говорите, что это дурацкое состязание в беге.

– Бои обещать не могу, но уверяю вас, кое-кого завтра ждет смерть, – сказал Гуторм, явно считая себя невероятно умным.

Свейн посмотрел на Улафа, а тот – на Сигурда, и в этот момент юноша понял, что им предстоит провести ночь на пропитанном элем тростнике в доме Гуторма.

– Ты познакомишься кое с кем из моих друзей, Сигурд, – продолжал карл. – Эскиль-ин-Хальти и Овег Греттир – самые богатые из них.

Хромой и Угрюмый.

– Звучит увлекательно. Судя по всему, они славные парни, – подмигнув Аслаку, сказал Гендил.

– Вы также встретитесь с Гримой Болтуном, и, если вам удастся отобрать у него часть серебра, я буду счастлив, – добавил Гуторм. – Может, вы даже сумеете убедить кого-то из них присоединиться к вашему приключению.

– Для этого ему потребуется лодка побольше, – заявил Эйд, и Сигурд, глядя, как молодая служанка наполняет его чашу элем, не мог с ним не согласиться.

Сделав глоток, Сигурд вдруг подумал о том, что Руна должна выйти замуж за сына его врага.

***

– Я знаю, радоваться тут нечему, – сказал Улаф, и Сигурду не потребовалось спрашивать, что он имел в виду. – Но, по крайней мере, это означает, что он с ней хорошо обращается. Раз уж она должна стать женой его сына.

– Она не выйдет за Амлета, – возразил Сигурд, – и ни за кого другого по выбору Рандвера. Свадьбы не будет.

Улаф опустил голову и поднял руку, чтобы его успокоить.

– Значит, они ее не тронули, – продолжал он, решившись на такие слова, потому что это было очень важно.

Сигурд прекрасно понял, что тот имел в виду под словами «не тронули». Он понимал, что Улаф прав, и это радовало.

И все же, чтобы Руна стала женой сына вонючего предателя?..

– Я не хочу об этом говорить, дядя, – сказал Сигурд.

– Ладно, – ответил Улаф.

Сигурду казалось, что кто-то подобрался к нему ночью и воткнул в череп топор. Солнце уже начало свой путь над заснеженными вершинами гор, когда они, наконец, опустили головы на застеленный тростниками пол и закрыли глаза. Довольно скоро хороший эль Гуторма закончился, и им пришлось довольствоваться кислой дрянью. Карла нельзя было упрекнуть в отсутствии гостеприимности, хотя не вызывало сомнений, что он рассчитывал на следующий день восполнить свои потери за счет Сигурда и его команды. Они пили до тех пор, пока их бороды и рубахи не промокли, и ни один не смог пройти по древку копья, не свалившись с него – идея Улафа, решившего, что это будет веселая игра. На улице закукарекал петух, и Свейн пробурчал, что найдет его и съест, если сможет подняться на ноги.

Потом они слушали Хагала, который рассказал кровавую историю про месть молодого героя Сигурда, победителя дракона, обокравшего Фафнира. Сигурд был не настолько пьян, чтобы не почувствовать смущение из-за темы, выбранной скальдом, особенно когда дело дошло до той части, где говорилось, что великий герой превосходил всех остальных людей силой, талантами, храбростью и целеустремленностью. И все же Гуторму и его людям было полезно услышать, каким богатым стал герой Сигурд благодаря своей отваге и мастерству. Впрочем, Хагалу хватило ума остановиться в том месте, где речь шла о дальнейших печальных событиях. Или Сигурд просто отключился к тому времени.

Сейчас они поднимались на холм вместе со всеми жителями деревни – так им, по крайней мере, казалось – по старой каменистой пастушьей тропе. Всех вокруг переполняло возбуждение от предстоящего события; всех, кроме отряда Сигурда – они щурились на солнце, отчаянно потели и пребывали в мрачном настроении.

– У меня такое ощущение, будто злобный тролль оторвал верхушку моего черепа и нагадил внутрь, – сказал Локер, вытирая грязь со лба.

Они взяли копья и все свое боевое снаряжение, кроме щитов, которые оставили в медовом зале Гуторма.

– Это ерунда, Локер, – заявил Аслак. – Когда я смотрю на тебя, то вижу двух Локеров.

– Хуже такого даже не представить, – сказал Гендил.

– Фу ты! Ваши мозги не в состоянии справиться с элем! – проворчал Улаф, хотя на самом деле выглядел таким же несчастным, как и остальные. – Когда мне было столько, сколько сейчас вам, в Бокнафьорде плескалась не вода, а сладкий мед, и я каждое утро с открытым ртом плавал из Скуденесхавна в Квитсёй.

Все рассмеялись, несмотря на отчаянную головную боль, но Асгот отмахнулся от похвальбы Улафа, подняв вверх руку с длинными пальцами.

– Я помню, как тебя вывернуло прямо на сапоги Слагфида в тот день, когда Харальд забрал торк ярла у Ансгара Железной Бороды, – сказал он.

– Я был там, – вмешался Солмунд. – Слагфид выбросил те сапоги в выгребную яму и сказал, что лучше будет ходить босиком, чем терпеть этот жуткий запах.

– Эй, рыба, которую мы ели, была тухлой! Вот почему меня вырвало, – возмутился Улаф.

Послышались смешки, а потом все снова замолчали, видимо, погрузившись в пропитанные элем страдания. Но скорее всего, подумал Сигурд, каждый вспомнил прежние времена, когда их друзья и родные были живы и в медовом зале Харальда звучал громкий смех, проходили великолепные пиры, где эль лился рекой, а их участники похвалялись своими подвигами. Но все осталось в прошлом.

– Смотрите, Гуторм и его пес, – сказал Свейн, показывая на тропинку впереди.

– Пусть он и раб, но человек на такой цепи – печальное зрелище, – заметил Улаф.

Гуторм и его друзья медленно поднимались вверх по склону холма, и карл вел на цепи молодого мужчину с темными волосами, держа в руке цепь, другой конец которой был прикреплен к кольцу у раба на шее. Эйд нес топоры и мечи, Альвер, шагавший за ним, взвалил на плечи несколько копий. Фастви тоже шла с ними в толпе женщин, весело смеявшихся и переговаривавшихся между собой, как будто они направлялись на рынок.

– Все это напомнило мне волка Фенрира, – проговорил Сигурд, глядя на раба Гуторма и заметив, что жители деревни показывают на него пальцами и трещат, точно сороки, хотя и стараются держаться подальше.

– Правильнее перерезать непокорному рабу горло в качестве жертвы Локи Проказнику, чем спать с одним открытым глазом, – заявил Асгот, и все с ним согласились.

– Может, именно это Гуторм и собирается сделать, – предположил Аслак. – Зачем еще он ведет раба на цепи?

– Может, Гуторму так нравится черноволосый сукин сын, что он решил вывести его утром прогуляться, – сказал Улаф, глубоко вдохнув воздух, напитанный ароматами мха и мокрой от росы травы, которые принес ветерок с гор.

Однако Сигурд сомневался, что дело в этом. Люди Гуторма боялись юношу с волосами цвета воронова крыла и глазами волка. Карл сказал, что им предстоит стать свидетелями убийства, и юноша был готов поставить все свое серебро на то, что раб Гуторма так или иначе примет в нем участие.

– Значит, вот он какой, – проговорил Свейн, когда они перебрались через каменистый уступ и увидели Камень Плача и собравшуюся вокруг него толпу.

Камень оказался высотой примерно с Сигурда, с резным изображением Ёрмунганда, Миргардсормского змея, разрисованное рунами тело которого охватывало всю поверхность, изукрасив ее красным цветом жженой охры, желтым, полученным из мышьяка или шафрана, зеленым из меди и черным из угля.

– Эй, парень, иди-ка сюда! – крикнул Улаф мальчишке, который мчался вверх по склону со своими приятелями и тявкающей собачонкой.

Мальчишка подбежал к ним с широко раскрытыми глазами, предвкушавшими зрелище, которое ему предстояло увидеть. Улаф показал копьем на вертикальный камень.

– Почему он называется Камнем Плача? – спросил он.

За пояс мальчишка засунул деревянный меч, на шее висел гребень, про который он, видимо, забыл, судя по спутанным волосам цвета соломы.

– Его поставила тут женщина по имени Эса, – пропел он. – Ее муж и сын отправились в поход на запад и не вернулись домой. Об этом рассказывают руны. – Он наморщил курносый нос и добавил: – Тем, кто умеет их читать.

– Вон Хромой, – сказал Локер, показав на друга Гуторма, который, хромая, направлялся к собравшимся зрителям с улыбкой на лице или гримасой боли – сказать определенно было невозможно.

– А ты у нас умник, – проговорил Солмунд, и Локер прорычал что-то оскорбительное в ответ.

Ин-Хальти, одетый в дорогой киртилль голубого цвета, засунул его нижний край за пояс, как и многие другие из пришедших сюда людей, потому что день обещал быть жарким. С ним вместе шагали двое воинственного вида мужчин. Один, похожий на медведя, сгорбился под весом громадной бриньи и длинного топора, который нес на плече; другой, поменьше, в кожаных доспехах, держал в руках щит и копье, в ножнах на его поясе висел меч.

Они подошли к камню, и Сигурд увидел, как Гуторм по очереди поприветствовал гостей – некоторых с улыбками, другим сжал запястья, третьим едва кивнул. Овега, прозванного Угрюмым, тоже было легко заметить в толпе из-за мрачного, точно грозовые тучи, лица, хотя его выражение ничего не говорило о настроении хозяина. Причиной был толстый шишковатый шрам, шедший через весь лоб к правой брови и заканчивавшийся под глазом, который казался вполне здоровым. Из-за наложенного на рану грубого шва Овег походил на человека, обнаружившего свою дочь в соломе с молодым повесой. Он тоже привел с собой четырех воинов, вооруженных до зубов и очень опасных на вид. Трое были в кольчугах, бриньях с короткими рукавами, оставлявшими руки обнаженными, если не считать украшавших их рисунков. Четвертый, в кожаных доспехах, держал в руке копье для охоты на кабана, с древком толщиной с его предплечье, но управлялся с ним легко и без особых усилий. Взглянув на него, Солмунд решил, что он, скорее всего, раб какого-то крестьянина.

Впрочем, среди людей, собравшихся у Камня, они были не единственными воинами. В это заброшенное место на скале, заросшее высокой травой, среди которой разгуливал ветер, пришли еще около дюжины мужчин, чтобы выиграть серебро в качестве приза.

– Я с нетерпением жду того, что здесь будет, только жалею, что не прихватил с собой эля, – сказал Свейн, судя по всему, снова готовый к выпивке, хотя от одной только мысли о ней Сигурда начинало тошнить.

– Мы не знаем, на кого ставить наше серебро, – заметил Гендил, внимательно разглядывая бойцов, выделявшихся в толпе.

– Наше серебро? – переспросил Улаф, приподняв одну бровь и посмотрев на Гендила, который почесал бороду и уставился в землю. – Одного взгляда достаточно, чтобы это понять. Я не стану много ставить на кусок мяса, – продолжал он, кивком показав на великана с двумя громадными топорами. – У него хорошая бринья и могучие руки, и своим топором он без проблем отправит почти любого противника в иной мир еще прежде, чем тот почувствует его запах.

Серебро уже начало переходить из рук в руки, и Сигурд увидел, что Фастви, жена Гуторма, за плечами которой застыли два бонда с копьями в руках, принимает ставки. Ее земля, ее весы… Правила Гуторма, как оказалось, весьма просты: противники будут сражаться до тех пор, пока их либо не убьют, либо они получат такие ранения, что уже не смогут продолжать схватку. Либо их лорды или хозяева – поскольку не все здесь, судя по всему, были рабами – не воткнут копье в землю, показывая, что воин потерпел поражение, что равнялось смерти с точки зрения исхода боя.

Улаф, Солмунд и остальные продолжали спорить, как будут составлены пары бойцов, когда Гуторм подвел молодого раба к Камню Плача и закрепил конец цепи к кольцу в том месте, где находилась открытая пасть змея. Черноволосый юноша не сопротивлялся; он стоял и оглядывал толпу, одновременно заплетая волосы в две длинные косы по обе стороны худого лица. Гуторм поднял руку, требуя тишины, и, пока все успокаивались, раб и Сигурд смотрели в глаза друг другу долгим взглядом, пока Свейн не дернул его за рукав, чтобы привлечь внимание к великану с топором в руках, который, ухмыляясь, вышел в круг мужчин, женщин, детей и собак.

– Как я вижу, после того, что произошло здесь в прошлый раз, вы вернулись с более достойными бойцами, – проговорил Гуторм, обращаясь к собравшимся, и Сигурд заметил, что Аслак медленно отошел в сторону. – По крайней мере, выглядят они вполне достойными. Скоро мы узнаем, на что они годятся.

Некоторые из собравшихся принялись обмениваться оскорблениями или проклинать Гуторма, но карл с трудом сдерживал улыбку.

– Пусть храбрость будет вознаграждена, а медлительность наказана. Не забудьте сделать ставки у моей жены. Скоро начнется первый бой.

Разговоры закончились; складывалось впечатление, что собравшиеся здесь люди уже не раз делали это раньше, и все было известно наперед.

Раб на цепи прошел до края своего мира, равнявшегося семи шагам перед Камнем Плача, и ногой нарисовал на земле несколько линий. Затем сделал то же самое на полпути между этими отметками и самим камнем, что указывало на опыт. Никто не хочет слишком сильно натянуть цепь, прикрепленную к шее. Кое-где виднелись старые линии, но он совершенно спокойно делал новые.

– Только Фригг известно, каких бесполезных уродов они выставили на предыдущие схватки, – сказал Улаф, который не мог не заметить, насколько спокоен юноша на цепи. – Но парень умрет еще прежде, чем белка успеет пёрнуть. Правда, похоже, ему не хватает мозгов это понять, что, наверное, хорошо для него.

– Поставь немного серебра на великана, – предложил Свейн, опиравшийся на рукоять своего топора, сложив руки на железной головке.

– Вряд ли мы много выиграем, потому что на него ставят все, – заметил Солмунд.

– А ты уже сделал свою ставку, Харек? – крикнул Гуторм, к их облегчению назвав Сигурда именем, под которым он появился в его доме.

Сигурд кивнул и улыбнулся Гуторму.

– И когда же ты успел? – спросил тот, но тут увидел, что Аслак выбрался из толпы, окружавшей Фастви и ее весы. – Ах, ты, хитрый лис, – тихо сказал он. – Ты поставил на моего парня, так ведь?

Все повернулись и стали смотреть на Сигурда, а Солмунд пробормотал, что с таким же успехом он мог зашвырнуть серебро в море – хоть умилостивил бы Ньёрда.

– Сигурд поставил серебро на великана, – возразил Свейн. – Все же видят, что он настоящий воин и порубит раба на куски.

Сигурд взглянул на великана с длинными топорами, и внутри у него все сжалось, потому что Свейн был прав. Громила выглядел как настоящий герой, – волосы заплетены для битвы, руки покрыты шрамами и украшены серебряными кольцами. Он принадлежал к числу воинов, чье место на носу корабля, дабы устрашать врага, и Сигурд неожиданно подумал, что ему следовало использовать поставленное на схватку серебро, которого хватило бы, чтобы купить приличный меч, на то, чтобы заручиться верностью великана – вместо того, чтобы ставить его на раба Гуторма, у которого еще даже не начала расти настоящая борода.

– Подожди-ка, – вмешался Улаф. – Что-то мне не нравится лицо Сигурда. – Он нахмурился и повернулся к Аслаку. – Мы что, поставили наше серебро на мальчишку?

– Наше серебро? – переспросил Гендил, приподняв бровь, и получил в ответ от Улафа холодный взгляд.

Аслак посмотрел на Сигурда, который кивнул.

– И не только мы, – сказал Аслак, – хотя многие поставили на великана.

– Что-то ты подозрительно тих, годи, – повернувшись к Асготу, проговорил Улаф. – А ты что думаешь про все это?

Асгот склонил голову набок, разглядывая юношу с волосами цвета воронова крыла.

– Его не без причины держат на цепи, – ответил он наконец.

– Конечно. Иначе он умчится на восток со скоростью, с которой его понесут молодые ноги, – заявил Солмунд. – Никому не нравится, когда его приковывают цепью к камню и заставляют сражаться с троллем вроде этого.

– У него нет ни кольчуги, ни шлема, и они даже не дали ему щит, – заметил Локер.

Эйд вручил рабу ручной топор. Тот, явно оставшись доволен этим, проверил вес и балансировку и отошел назад к Камню Плача.

– Какая может быть польза от щита, когда имеешь дело с ним? – сказал Гендил, кивнув в сторону бойца Хромого, который ухмылялся, глядя на своего противника, и никто не стал с ним спорить. Такая гора мышц с боевым топором в руках могла легко пробить щит и отрубить руку, которая его держит.

– Мне не терпится посмотреть, что сейчас произойдет, – пробормотал Свейн.

Не терпелось не только ему. Зрители, пришедшие к Камню Плача, выстроились полукругом, над которым повис гомон голосов, подобный жужжанию пчел в улье. Сигурд увидел, как Гуторм кивнул Хромому, стоявшему откинув назад плечи, выпятив вперед грудь и вздернув подбородок, как человек, знающий, что сейчас выяснится, что он прав. Он выбросил перед собой руку, показывая Гуторму, что пора начинать схватку, и в толпе тут же зазвучали ободряющие крики, по большей части в адрес бойца Хромого, но несколько голосов попытались поддержать черноволосого юношу. Тот принялся вращать топором, который ритмично ударял рукоятью в его ладонь. Великан сплюнул нечто отвратительного вида в высокую траву.

– Скажи своим ничтожным родственникам, что ты идешь к ним, – крикнул он, – и скоро будешь в Нифльхейме.

От его слов у некоторых зрителей по спинам побежали мурашки, потому что Нифльхейм – это темный мир, где царят стылые туманы и текут реки изо льда, место, куда попадают те, чья смерть не была славной или героической.

– Я – Вальтеоф, сын Асгаута. Я мог бы рассказать о своих подвигах и людях, которых убил, но в этом нет нужды.

Он развел в стороны топоры, взмахнул ими, нарисовав в воздухе большой круг, и шагнул вперед.

В этот момент раб на цепи метнул топор, который дважды перевернулся в воздухе и вонзился великану в лоб с таким треском, что его эхо отразилось от Камня Плача. Толпа дружно вскрикнула, когда великан еще некоторое время стоял с топором, торчавшим изо лба, точно из колоды для рубки дров – потоки крови струились из его черепа и капали с носа, – а потом, продолжая держать в руках свои топоры, начал падать вперед и рухнул лицом на землю, мертвый, как и камень, установленный здесь в память о погибших муже и сыне.

– Ого, задница Одина, – пророкотал Улаф и посмотрел на Сигурда. – Так нечестно. Это в твоем стиле, – проворчал он, вспомнив поединок с Сигурдом в «Дубовом шлеме», когда тот уложил его на пол ловким ударом ноги.

– И все же то, что он метнул топор, говорит о храбрости, – вмешался Аслак. – А если б он промахнулся?

– Он не промахнулся, – пожав плечами, сказал Сигурд.

– Лично я доволен, как все обернулось, – заявил Локер. – Серебро нам очень даже пригодится.

Но большинство собравшихся вокруг Камня Плача зрителей выглядели недовольными, и они не скрывали этого от Гуторма, причем возмущались так энергично, что копейщики, охранявшие Фастви и серебро, начали потеть. Надо сказать, что Гуторм, судя по ярости на его лице, тоже не обрадовался исходу схватки, и, скрыв свои слова за улыбкой, прорычал что-то злобное, обращаясь к рабу.

– Похоже, наш хозяин не хотел, чтобы все закончилось так быстро, – заметил Хагал, и он был прав, потому что подобные вещи не слишком хороши для дела.

Хромой пришел в такую ярость, что лишился дара речи, когда двое его друзей взяли мертвого бойца за ноги и потащили прочь, оставляя на земле след от так и оставшегося в голове топора.

– Им придется постараться, чтобы вытащить его, – заметил Солмунд.

Юноша на цепи снова отошел к камню, покрытому рунами, и принялся вычищать землю из-под ногтей, дожидаясь, когда утихнут страсти.

– Это нельзя назвать настоящей схваткой, Гуторм! – наконец сумел выкрикнуть Хромой, обрызгав слюной всю бороду.

Карл широко развел руки в стороны.

– Может быть, в следующий раз тебе повезет больше, Ин-Хальти.

Хромой принялся оглядываться по сторонам в поисках поддержки, но для всех схватка закончилась, и многие из зрителей столпились вокруг Фастви, чтобы первыми сделать ставки на следующий поединок. Сигурд выдал Аслаку еще серебра, тот кивнул и поспешил присоединиться к толпе.

– Снова на парня? – спросил Улаф.

– А ты поставил бы против него? – поинтересовался Сигурд, и тот задумчиво прочесал всклокоченную бороду.

– То, что мальчишка умеет бросать топор по прямой, еще не делает его бойцом, – заявил Локер. – К тому же, его следующий противник приготовится к этому трюку.

Сигурд не мог не признать, что в его словах есть правда.

– Ты упустил свой шанс, Ин-Хальти, – сказал Овег Греттир, растопырив пальцы в сторону Хромого. – Теперь моя очередь накормить червей этим дерьмом тролля.

Он знаком показал одному из своих четверых воинов, чтобы вышел вперед, и тот повиновался, хотя выглядел не таким самоуверенным, как великан до него; да и кто стал бы его винить после того, что произошло?

Но тут Фастви отправила мальчишку к мужу с каким-то сообщением, выслушав которое, Гуторм поднял руку, призывая всех к тишине.

– Так не пойдет. – Он покачал головой. – Никто не сделал ставку на бойца Овега Греттира.

– Греттир поставил на своего человека, – пробормотал Солмунд, – и станет богатым, как ярл, если тот победит.

Однако Гуторма такое положение вещей не устраивало.

– Чтобы привести чаши весов в равновесие, я разрешаю принять участие в схватке всем четверым бойцам Греттира, – объявил он, показав на раба, который продолжал сидеть у подножия Камня Плача, прислонившись спиной к вырезанному на нем змею, украшенному рунами.

Среди зрителей поднялся шум, и весы Фастви снова зазвенели, когда они стали делать новые ставки, расставаясь со своим серебром.

– Гуторм – жадный дурак, – заметил Улаф, который считал, что крестьянин зашел слишком далеко, и все ради того, чтобы люди сделали ставки против его раба. – Один человек не может сражаться с четырьмя. По крайней мере, если он на цепи, закрепленной на камне, да еще без кольчуги, шлема и даже бороды на лице.

Сигурд тихонько выругался, понимая, что Улаф прав, но звать Аслака назад так, чтобы не потерять лицо, было поздно, поэтому он прикоснулся к железной рукояти своего меча и обратился с молитвой к Храфнассу, богу воронов, потому что только его вмешательство могло спасти молодого раба от кровавой смерти и сохранить серебро Сигурда.

Юноша с черными волосами явно заинтересовался происходящим. Он поднялся на ноги и стоял, изучая четверых мужчин, выстроившихся перед ним. Трое из них были в кольчугах, а один – в доспехах из жесткой кожи; все держали в руках копья.

– О том, что сейчас произойдет, ты сможешь рассказать в своих историях, скальд, – проговорил Солмунд, обращаясь к Хагалу.

– Схватка будет слишком короткой для сказаний Песни Ворона, – заметил Улаф.

Но Хагал ответил, что люди не имеют ничего против коротких историй, если те оказываются более кровавыми, чем длинные, и все с ним согласились.

– Бьюсь об заклад, что он не станет на этот раз бросать топор, – сказал Свейн.

Однако Эйд не дал рабу топор, и Сигурд решил, что теперь ему предстоит сразиться копьем, хотя не очень понимал, как один человек может одержать победу над четырьмя, не важно каким оружием. Если он попытается пронзить копьем одного из своих противников, это даст возможность трем остальным мгновенно выпустить ему кишки. Однако не вызывало сомнений, что некоторые из зрителей поставили свое серебро на странного юношу, а значит, видели в нем больше, чем просто умение бросать топор так, чтобы тот вонзился в череп противника.

Воины Овега тоже увидели в нем сильного бойца, потому что не двинулись вперед, чтобы попытаться его прикончить, и ни один из них не рискнул бросить копье и остаться безоружным. Они выстроились полукругом и начали медленно приближаться к нему, точно охотники, преследующие кабана.

Или волка…

Молодой раб вцепился в копье обеими руками, древко под левой, чуть ниже уровня груди, и по очереди угрожая наконечником приближающимся врагам.

– Чего вы ждете? Сиськи Фригг, вас же четверо! – прорычал Локер.

– Держи глаза открытыми, парень, – рявкнул Улаф. – Один из этих парней скоро не сможет больше терпеть, он захочет получить всю славу, даже несмотря на то, что рассчитывает победить раба на цепи.

Так и произошло: один из воинов, находившийся справа от молодого раба, сделал быстрый выпад двумя руками, направленный в центр туловища. Но раб знал, что так будет; он блокировал удар древком и левой рукой вогнал острие копья в висок своего противника. Тот покачнулся, но раб сделал к нему шаг, стараясь оказаться как можно ближе, вскинул копье и распорол ему пах. Во все стороны полетели брызги ярко-красной крови, без слов рассказавшие о том, что пришла смерть.

Один из товарищей погибшего воина взревел и, высоко подняв копье, пошел в атаку, но раб резко дернул головой, уходя от опасности, концом древка отбил копье, которое ушло вверх, и таким молниеносным движением, что за ним было невозможно проследить, взмахнул своим оружием, вонзил его в рот врага и вытащил, прежде чем оно успело зацепиться за кости челюсти.

– Как я погляжу, кольчуги им не очень-то помогают, – заметил Гендил, когда третий воин направил свое копье в ноги раба, но тот подпрыгнул, ловко избежав опасности.

В следующее мгновение он развернул копье и с силой вонзил его в шею своего противника. Однако тот вцепился в пропитанное кровью древко и с невероятной силой протолкнул копье дальше в свое тело, вырвав оружие из руки раба. Последний воин получив шанс на победу, пошел в атаку и наверняка пронзил бы грудь раба, если б тот не шагнул к нему и не остановил смертоносный удар предплечьем. Затем сделал еще один шаг, нанес сильный удар лбом в лицо копейщика, сломав ему нос, повернулся к нему спиной и вернулся к Камню Плача.

Только один из троих воинов все еще дышал, но он смертельно побледнел, когда последние капли его крови окрасили алым руки, которые он прижимал к паху.

– Нам следовало бы потратить твое серебро, чтобы купить этого раба, – сказал Улаф Сигурду.

– Ты бы продал его на месте Гуторма? – спросил тот.

Улафу не требовалось отвечать, потому что последний из воинов яростно закричал, не обращая внимания на то, что его рот был полон крови, и, выставив перед собой копье, бросился в атаку.

Раб стоял неподвижно, точно скала, но в последний момент он извернулся, словно дым на ветру, схватил цепь, висевшую у него за спиной, набросил ее на шею атаковавшего воина и, сжав зубы от усилий, потянул ее на себя. Лицо его врага покраснело от прилившей к нему крови, и глаза вылезли из орбит, как будто должны были вот-вот лопнуть. Руки отчаянно цеплялись за цепь, но раб не сдавался, и на глазах у зрителей из посиневших губ его противника вывалился распухший язык, а на штанах спереди появилось темное пятно.

– Ничего подобного в жизни не видел, – пробормотал Солмунд, что говорило о многом, учитывая, сколько он прожил на свете.

– Интересно, где мальчишка научился так драться? – сказал Локер.

– Волк знает, что он волк, – ответил Асгот.

– Такому мастерству владения копьем научиться невозможно. – Копье Улафа лежало у него на плече, и он опустил на него свои могучие руки. – С этим рождаются.

– А я хотел бы знать, как Гуторму удалось заполучить парня, – заметил Гендил.

Хороший вопрос, поскольку карл больше не устраивал набеги, если вообще когда-либо это делал.

– Ну, раз у Гуторма руки и голова на месте, он, скорее всего, получил его в качестве приза после какой-нибудь схватки, – сказал Улаф.

По-видимому, именно по этой причине Гуторм сидел дома вместо того, чтобы тратить силы на походы. Не вызывало сомнений, что он получал гораздо больше серебра в схватках у Камня Плача, чем со своих полей или разводя свиней и овец.

Но сейчас остальные карлы, которые привели воинов к Камню Плача, очевидным образом решили отступить; их уверенность в победе лежала в высокой траве, такая же изувеченная и лишившаяся жизни, как тела, над которыми жужжали стаи мух. Среди зрителей зазвучали слова о том, что бойцу Гуторма благоволит сам Один, а потому нечего ждать, что кто-то станет сражаться и победит бога или его любимчика. Что же до Гуторма, его жирное лицо блестело от пота, а улыбка сильно напоминала горячий пар, поднимающийся над кастрюлей. Он нервничал, и это было понятно, потому что, судя по тому, как разворачивались события, никто больше не захочет привести сюда своих воинов и ставить серебро на их победу, зная, что люди умрут, а серебро отправится к Гуторму. И тогда ему придется поднять свою задницу и заняться настоящим делом.

Свейн сжал топор у самой головки и направил его в сторону раба.

– Я сражусь с ним, Сигурд, – сказал он. – Поставь все свои деньги на меня, и содержимое всех кошельков будет нашим.

– Ты залил свои внутренности какой-то неизвестной нам дрянью, парень? – спросил Улаф. – Этот сын волчицы проделает в тебе дюжину дырок еще прежде, чем ты поймешь, что умер и отправился на корм червям.

– Мне нужно ударить его всего один раз, – обиженно заявил Свейн, похлопав по топору.

– Нет, Свейн, – сказал Сигурд. – Мы сегодня и без того получили немало серебра. Если ты убьешь раба Гуторма, это испортит настроение нашему хозяину, а я рассчитываю провести в его доме еще одну ночь, если он не станет возражать.

Свейн кивнул, довольный его доводами.

– Смотрите, дело становится совсем кислым, да так быстро, точно молоко, оставленное на солнце, – вмешался Солмунд.

Он наблюдал за Овегом, который наставил палец в грудь другого карла, приведшего с собой воина, но категорически отказавшегося выставить его против раба Гуторма. Почувствовав, что праздник закончился и больше серебра не предвидится, Фастви за спиной мужа и под охраной двух воинов с копьями ползала на коленях, собирая сверкавшие, словно искры в сухой траве, кусочки серебра и убирала их в нестбаггин, куда уже отправились весы.

– Может, нам удастся смыть мерзкий вкус того, что тут произошло, каким-нибудь новым развлечением, – проговорил Улаф, кивком показав на двух друзей Гуторма, которые стояли напротив друг друга, расправив плечи и положив руки на скрамасаксы в ножнах, болтавшихся где-то возле паха.

«Вполне возможно, что удастся», – подумал Сигурд, потому что Гуторм больше не контролировал ситуацию, и это явно доставило удовольствие черноволосому юноше, если судить по тому, как кривились его губы.

В этот момент всеобщее внимание привлек Хромой, который принялся стучать рукоятью меча по щиту, сообразив, что у него появилась возможность восполнить свои потери.

– Мы проделали долгий путь, лично я прибыл из Люсенботна, – выкрикнул он. – Я считаю, что мы должны получить шанс уехать отсюда, имея больше серебра, чем у нас было. Это будет только справедливо.

– Мой раб сразится с любым, кто осмелится вступить с ним в схватку возле Камня, – широко расставив руки, заявил Гуторм. – Не моя вина, что сегодня здесь собрались одни слабаки.

Говорить такое было не слишком умно с его стороны, но карл не смог удержаться.

– Драться с ним все равно, что добровольно вспороть собственное брюхо, – крикнул кто-то, показав на раба Гуторма.

– Он наделен сейдом, – добавил другой. – То, что происходит, противоестественно.

– Значит, забудем о нем, – сказал Хромой. – Как все вы видите, я привел с собой еще одного воина. Готов ли кто-нибудь с ним сразиться? – По толпе прокатился шепоток, и все глаза обратились на бойца, выпятившего грудь и попытавшегося превратить свое лицо в гранитную маску. – Я поступлю великодушно и позволю ему участвовать в схватке, несмотря на серьезные потери, которые понес сегодня.

Казалось, ставленник Хромого стал на фут выше с тех пор, как Сигурд смотрел на него в прошлый раз; его уверенность в себе расцветала с каждым мгновением, когда он понял, что ему не придется вступать в схватку с рабом на цепи.

– Именно для этого мы сюда и приехали, – заявил Ин-Хальти. – Мой человек готов сразиться с любым из здесь присутствующих, если, конечно, за ним не стоит бог.

– Кто видел, как дерется этот человек? – спросил Гуторм и обвел правой рукой толпу.

Зрители в толпе качали головами или отвечали, что никогда не видели этого воина.

– Хорошо, – продолжал Гуторм, – в таком случае, нам нужно найти ему противника, которого также никто не знает. Тогда состязание будет честным, и вы не станете возмущаться исходом.

– Как насчет тебя, Улаф? – крикнул Эйд. – Ты выглядишь как человек, много раз слышавший пение меча. Да и бринья, которую ты выставляешь напоказ с того самого момента, как тут появился, у тебя великолепная. Ты сразишься с воином Хромого?

Однако Гуторм отмахнулся от вызова Эйда взмахом руки.

– Ты спятил, Эйд? – сказал он. – Улаф – наш гость. С какой стати он станет рисковать своей жизнью?

– Потому что его юному другу из Скуденесхавна нужно серебро, и Улаф может его выиграть, если он настолько хороший боец, насколько можно судить по его боевому снаряжению.

По толпе зрителей пробежал шепоток, и все глаза обратились на Сигурда.

– Трепливый козел, – пробормотал Солмунд, потому что большинство собравшихся наверняка знало, что выпало на долю ярла Харальда из Скуденесхавна и его людей. Более того, многие слышали, что младшему сыну ярла Сигурду удалось ускользнуть из сети, раскинутой конунгом, и, возможно, до них дошел слух, что годи Харальда превратился в лиса и отгрыз собственную лапу, чтобы не утонуть в шхерах недалеко от Авальдснеса.

– Я готов сразиться с любым, кого ты выберешь, – крикнул Улаф, выступив вперед, чтобы отвлечь всех от Сигурда.

– Нет, дядя, – вмешался юноша, схватив его за плечо. – Эйд выставил нас напоказ. Посмотри на них, они пытаются понять, что я собой представляю. Я сам сражусь с человеком Хромого.

– Послушай меня, парень, – мрачно нахмурившись, сказал Улаф, – я буду с тобой до самого конца, каким бы он ни был, но ты не мой ярл. Пока.

– Извини, дядя, – вмешался Свейн, который встал перед Улафом, выставив перед собой боевой топор; Улаф был крупным мужчиной, но Свейн уже и сейчас напоминал громадную гору.

– Уйди с дороги – или давай пусти эту штуку в дело, прежде чем я вырву твои руки и засуну их тебе в глотку, – презрительно бросил Улаф, однако Свейн даже не пошевелился.

Зато Сигурд направился к Камню и черноволосому рабу, сидевшему у его основания, и повернулся лицом к толпе зрителей.

– Я – Сигурд, сын ярла Харальда из Скуденесхавна, которого предал конунг-клятвопреступник Горм. И я готов сразиться с воином Ин-Хальти.

Он увидел, как загорелись все глаза, в том числе Гуторма, который понял, что его репутация спасена. Что бы сейчас ни произошло, его гости увезут с собой великолепную историю, а это почти так же хорошо, как полный серебра кошель.

– Ты оказал нам честь, Сигурд Харальдарсон, и мы принимаем твое предложение, – сказал Гуторм.

Сигурд кивнул и, повернувшись, посмотрел на своих друзей, чтобы убедиться, что они не устроили мордобой, но Улаф и Свейн стояли бок о бок и наблюдали за ним. Даже Улаф знал, что должен отступить, потому что сейчас речь шла о гордости, и у Сигурда не оставалось выбора, кроме как плыть по ее течению.

Сам Сигурд ругал себя за глупость. Он был еще слаб после тяжелого испытания на дереве, и от одной только мысли о сражении у него вспотели ладони и внутри все сжималось. Но стать достаточно сильным, чтобы выступить против ярла Рандвера и конунга Горма, он мог только в том случае, если ему удастся привлечь на свою сторону людей, которые последуют за ним в кровопролитную схватку. Но они никогда этого не сделают, если он станет прятаться за спинами других, когда брошен вызов.

Сигурд взглянул на воина Хромого, стараясь оценить его. Он не был крупным, но в его глазах пылали высокомерие и огонь, заставившие Сигурда удивиться, что он не обратил на него внимания раньше. С другой стороны, этот воин буквально выступил из тени другого бойца Ин-Хальти, великана, забытого всеми и лежавшего в высокой траве, – хоть топор, по крайней мере, из его головы вытащили.

– Сигурд, какое оружие ты предпочитаешь? – спросил Эйд.

Не вызывало сомнений: он хотел, чтобы вызов принял Улаф, но его вполне устраивало то, что его место занял Сигурд. Эйд не сомневался, что Сигурд потерпит поражение, и это причинит Улафу гораздо более сильные страдания, чем клинок, вонзившийся под ребра.

– Мне достаточно моего меча, – ответил Сигурд и пожал плечами. – Я владею топором, копьем и даже кузнечным молотом, но исход будет одним и тем же. Мне благоволит Бог Ярости, и я не могу потерпеть поражение.

Чистой воды хвастовство, но оно сработало – воин Хромого побледнел. Однако тут же заставил себя ухмыльнуться. Люди, собравшиеся около Камня Плача в этот день, видели достаточно, чтобы у них возникло подозрение, что боги разгуливают среди них. Они видели раба с волосами воронова крыла, на теле которого не было ни одной царапины, – и пять свежих трупов, облепленных мухами.

«Я не просто так висел на дереве в том вонючем болоте», – подумал Сигурд, глядя на голубое небо с легкими, точно шерстяная нить, зацепившаяся за колючий куст, облаками. Фастви снова достала весы, и Гуторм отправил к ней мальчишку со своим кошелем, чтобы сделать ставку. Сигурд не знал, на кого поставил карл и кто, по его мнению, должен победить. Однако ему было известно, что Аслак поставит половину собственного серебра Сигурда на его победу. Возможно, даже больше.

– Тебе нужен щит, Сигурд? – спросил Эйд.

Юноша пожал плечами, как будто это не имело значения, хотя предложенный щит взял. По правде говоря, он обрадовался щиту, потому что без него ему пришлось бы превратиться в легкую лань, чтобы избежать клинка своего противника, а он еще не окончательно поправился для таких упражнений. Даже когда Сигурд поднимался по склону холма утром, у него кружилась голова, а грудь напрягалась, точно ритуальный барабан Асгота, когда тот стучал по нему. Но со щитом в руках он сможет чувствовать уверенность и отразить некоторые удары. Щит даст ему время понять, как он сможет победить своего противника.

Гуторм подошел к Сигурду и мгновение просто стоял перед ним, а его глаза под тяжелыми веками, уставившиеся на юношу, напоминали пальцы, пытающиеся распутать узлы на веревке.

– Если останешься в живых, снова будешь моим гостем сегодня вечером. Возможно, нам найдется что обсудить.

Сигурд кивнул и прошел мимо него к своему противнику – его звали Хагберт, и он стоял, сжимая в руках копье и щит. Сигурд не винил его за то, что, кроме меча, Хагберт взял еще и копье, но он сам заявил, что на его стороне Один, так что копье было ему ни к чему. Да и кольчуга тоже – и его тело осталось без особой защиты, если не считать наголенников с железными полосками, темными на фоне кожи, к которой они крепились. И он подумал, что шлем ему не помешал бы…

Толпа разразилась громкими воплями, рассчитывая увидеть настоящее сражение.

– Проделай в нем новую дырку, Сигурд! – взревел Свейн.

Сигурд повернулся и увидел, что Асгот сидит на земле и бросает руны, словно они могли сказать ему больше, чем если он станет наблюдать за схваткой собственными глазами.

Может, так и было на самом деле. Улаф кивнул, и Аслак показал на землю, имея в виду, что Сигурд должен расправиться со своим противником как можно быстрее. Гендил стоял и рассеянно вертел кольцо на пальце, Локер кусал ноготь большого пальца, а Солмунд схватился за живот так, будто ему срочно требовалось облегчиться. Желваки Свейна ходили под рыжей бородой, руки изо всех сил вцепились в рукоять топора, и Сигурд знал, что его друг с радостью и не раздумывая поменялся бы с ним местами, если б мог.

В следующее мгновение Хагберт бросился на него, но Сигурд видел только его кожаную шапочку и глаза над укрепленным железом краем щита.

Хагберт нанес удар первым, направив копье Сигурду в лицо, но тот отбил его щитом и одновременно замахнулся мечом, который располосовал бы горло Хагберту, если б тот не успел отдернуть голову назад. Копье снова пошло в атаку, и на сей раз Сигурд заблокировал его мечом, но Хагберт присел, и его острие вонзилось бы в правое бедро Сигурда, но отскочило от наголенника. Сигурд резким ударом разрубил древко копья надвое; Хагберт отпрыгнул назад и швырнул обломок в Сигурда, чтобы выиграть время и вытащить меч.

Он снова пошел в наступление, нанося мощные удары по щиту Сигурда, трижды проверяя его качество и надежность, но тот выдержал. Сигурд расслабил плечи, и противники начали кружить около друг друга.

Хагберт снова нанес удар, Сигурд выставил щит так, что удар прошел по касательной вниз и влево от его противника, и Сигурд мог бы получить возможность нанести контрудар, – если б Хагберт не был опытным бойцом, что уже не вызывало сомнений. Он успел поймать удар на щит, и они снова разошлись, тяжело дыша и сильно вспотев.

– Я думал, ты лучше, – сказал Сигурд. – Но теперь понимаю, почему Хромой не выпустил тебя против раба. Ты что-то вроде последыша.

Он попытался поразить Хагберта в плечо, но тот выставил щит; они обменялись несколькими ударами, и во все стороны полетели щепки липы, из которой были сделаны щиты.

Когда они снова отошли на несколько шагов друг от друга, Сигурд почувствовал, что стал хуже видеть; перед глазами появились черные точки, подобные теням птиц, пролетающих над поверхностью пруда, по которой гуляет ветер. Он понял, что у него еще недостаточно сил для такой схватки, однако не мог допустить, чтобы кто-то это увидел. Юноша сделал низкий выпад, нацелившись на ногу Хагберта, но промахнулся. Противник воспользовался этим и с силой ударил рукоятью меча Сигурда по голове, наполнив ее ослепительными вспышками.

Он услышал рев толпы и почувствовал, как двигаются его ноги, словно обретшие самостоятельность.

– Держись, только не падай, Харальдарсон, – услышал он чей-то голос. Улаф.

Спотыкаясь, Сигурд отступил, чтобы оказаться вне досягаемости Хагберта, и умудрился не упасть, но не успел прийти в себя, когда его противник снова пошел в наступление, и меч с грохотом опустился на щит, вернув Сигурда в настоящее, как бывает с тем, кто тонет и кого вытаскивают из воды.

Сигурд прижал щит к плечу и с силой ударил им своего противника, который покачнулся и плюхнулся на землю, что вызвало новые крики и смех. Хагберт отчаянно покраснел и поднялся на ноги. Сигурд стер рукой пот с глаз, пытаясь сморгнуть черные точки, заполнившие его мир.

– В чем дело, Хагберт? – крикнул он. – Ты устал? Похоже, ты старше, чем кажешься.

Он ухмыльнулся противнику и расставил в стороны руки с мечом и щитом, приглашая того пойти в атаку.

Второго приглашения Хагберту не потребовалось. Он бросился вперед, запели мечи, и эхо их голосов окутало Камень Плача. Зрители, собравшиеся на холме, пришли сюда именно за этим; они наслаждались зрелищем, как изголодавшийся человек – куском хлеба; они визжали, кричали и неистовствовали после каждого удара. Клинки грохотали, соприкасаясь с деревом щитов, звенели, отскакивая от железных умбонов. Внезапно Сигурд подпрыгнул и вонзил меч в правое плечо своего противника, но кожаные доспехи остановили клинок, Хагберт взревел от боли и врезался своим щитом в щит Сигурда, заставив его отступить.

– Ты – мертвец, Хагберт, – сказал Сигурд и кивком показал на Камень Плача, около которого сидел и наблюдал за ними черноволосый раб с лицом, перепачканным кровью убитых им воинов. – Думаешь, твоя жена поставит камень в твою честь? – Он издевательски ухмыльнулся. – Что-то я сомневаюсь. Она утешится с первым, кто встретится ей на пути.

– Попридержи язык, щенок! – прорычал Хагберт, и Сигурд громко рассмеялся в ответ.

Он учился владеть мечом, щитом и копьем с того самого дня, как стал достаточно сильным, чтобы поднять их, но еще он знал, что слова тоже могут стать оружием и вывести человека из равновесия. Удачно выбранное оскорбление лишает воина уверенности и влияет на мастерство бойца, как копье, пробивающее щит. Оно может заставить его совершить какую-нибудь глупость. Однако с Хагбертом этот номер не прошел. Все получилось как раз наоборот, потому что он участвовал в слишком большом количестве схваток, чтобы попасться в подобную ловушку. Более того, такие разговоры делали людей вроде него осторожнее.

Сигурд как раз на это и рассчитывал. Хагберт больше не станет предпринимать стремительных атак, не угодит в силки, расставленные для него щенком, а будет наступать медленно. Его щит прикрывал тело, глаза внимательно следили за врагом, руку с мечом он держал совсем рядом с туловищем и щитом, будто предлагал ее в качестве мишени.

И Сигурд позволил ему приблизиться.

Он ждал; сердце отчаянно колотилось у него в груди, мышцы рук и ног стали напряженными и тугими, словно корабельные узлы. Он знал, что у него будет всего один шанс. Толпа и его друзья что-то кричали, но их голоса слились в плеск волн, ударяющих в скалы, и бормотание крови в его собственных ушах.

Ну же, давай, иди сюда. Пора заканчивать.

Когда между ними остался всего один шаг, Сигурд неожиданно выбросил вперед левую ногу и ударил наголенником в нижний край щита Хагберта. Щит взлетел вверх и врезался противнику в челюсть. Голова его дернулась назад, послышался громкий треск кости.

Рот Хагберта наполнился кровью, она потекла ему на бороду и вниз, на жесткую кожаную кольчугу, прикрывавшую грудь. Он пошатнулся и начал отступать, стараясь оказаться как можно дальше от Сигурда.

– Ты сдаешься? – спросил Сигурд, хотя понимал, что ждать ответа не стоит: челюсть Хагберта разлетелась на мелкие куски, точно плохо выкованный меч, и ему не суждено было снова говорить.

Однако его ответ не вызвал ни у кого сомнений. Хагберт тряхнул головой – во все стороны полетели брызги крови – а потом ударил рукоятью меча по щиту, и Сигурд испытал восхищение его мужеством и храбростью.

– Я уже говорил, что ты мертвец, – сказал он, сделав шаг вперед.

В следующее мгновение Сигурд замахнулся мечом, призвав на помощь всю свою силу, и разрубил щит Хагберта пополам, прихватив еще и руку. Легкий ветерок унес стон и крик боли, когда воин Хромого выронил меч и, вцепившись в окровавленный обрубок, рухнул на колени; глаза у него были широко раскрыты, бороду покрывала алая пена.

Сигурд наклонился и поднял меч Хагберта, потом оторвал его правую руку от обрубка левой, за который она цеплялась, крепко сжал скользкими от крови пальцами рукоять меча, не давая Хагберту ее выпустить, и сказал:

– Когда увидишь моего отца ярла Харальда, пирующего с асами в чертогах Одина, скажи ему, что я не присоединюсь к нему и моим братьям до тех пор, пока моя сестра не будет в безопасности и я не отомщу за него. – Хагберт умирал, и Сигурд видел, как свет жизни гаснет в его глазах, точно затухающий фитилек лампы. – Ты меня слышал, Хагберт? – крикнул он. – Скажи моему отцу, что я отомщу за него.

Воин с трудом кивнул, и вокруг Камня Плача воцарилась мертвая тишина. Продолжая сжимать руку Хагберта на рукояти меча, Сигурд прижал острие своего клинка ниже ключицы и, вложив весь свой вес, вогнал в сердце Хагберта. Тот вскрикнул, содрогнулся и умер, а Сигурд выпрямился и вытащил клинок, отметив про себя, что на нем появились темные сгустки крови. Затем повернулся к Гуторму и толпе зрителей, собравшихся вокруг украшенного рунами камня.

– Кто-нибудь еще хочет со мной сразиться? – прорычал он, стараясь разглядеть лица за темными пятнами, мешавшими ему видеть их как следует.

Никто не вышел вперед, и Сигурд обрадовался – он уже не сомневался, что вот-вот упадет на землю лицом вниз. В следующее мгновение почувствовал, как кто-то обхватил его за плечи, прислонился к огромному телу, точно к надежному стволу дерева, и они вместе пошли прочь от Камня Плача – и юноши с глазами волка, который наблюдал за ними.

Глава 11

– Похоже, нам не удалось завести здесь много друзей, – сказал Солмунд, обводя взглядом темный, наполненный дымом длинный дом Гуторма.

Здесь же находились Хромой Эскиль и Угрюмый Овег, заливавшие уязвленную гордость элем Гуторма, как и многие другие, принесшие с собой серебро к Камню Плача и в большинстве случаев с ним расставшиеся. Они приняли приглашение карла провести ночь в его медовом зале, а утром отправиться по домам.

– В любом случае, у нас появился новый враг – Хромой, – сказал Солмунд, взглядом указывая Сигурду на Эскиля, который едва ли не засунул бороду в ухо Гуторма; на лице Ин-Хальти застыла мрачная гримаса – похуже, чем у Овега Греттира.

– Возможно, так и есть, Солмунд, но теперь они знают, кто такой Сигурд, – сказал Улаф, – а это дорогого стоит. – Он сделал большой глоток паршивого эля, нахмурился и потер ладонью лоб. – И все же я не думаю, что здесь мы отыщем много новых рук для наших весел.

– Рук для весел? – Усмешка Солмунда получилась такой же кислой, как эль. – У нас даже корабля нет.

– Ну, это уже другое дело, – ответил Улаф, утопив последние слова в своей чаше. – В любом случае, они не воины. Им нравится тихая жизнь, а развлекаются они, время от времени глядя на кровь, льющуюся у рунного камня Гуторма. Нам они не нужны.

В зале царило мрачное настроение. Мужчины и женщины разговаривали тихими голосами и много пили. Возле очага, где Хагал за прошедшие годы поведал благодарным слушателям множество саг, на деревянном табурете сидел старик и играл на костяной дудочке, а его древний друг пел песню голосом, изношенным, как старый башмак. В ней рассказывалось о рыбаке, заплывшем в подводное конунгевство Ран, чтобы украсть браслет для жены. Однако рыбак влюбился в Мать Волн и утонул в ее объятиях. Улаф считал, что ему некого винить, кроме самого себя, и сказал старику, что его песня не улучшает настроение, но тот запел о мальчике, который стал изгнанником и умер плохой смертью, давая гостю пронять, что его мнение ему не интересно.

– Доброе имя подобно хорошему мечу, – сказал Хагал, – или саге, если уж на то пошло. Их невозможно создать за один вечер. Для этого требуется время. История Сигурда, провисевшего много дней на ясене…

– На ясене? Это была ольха, – возразил Локер.

Хагал покачал головой.

– Теперь это могучий ясень, Локер, как тот, на котором ради обретения мудрости девять дней висел Одноглазый Один. Так будет в моей саге, где я расскажу о схватке Сигурда с великаном у Камня Плача…

– С великаном? – переспросил Улаф.

Хагал поднял руку, отметая все возражения.

– Полагаю, так звучит лучше, чем сага о Сигурде, победившем какого-то коротышку, – заявил он, и остальные с одобрительным ворчанием закивали головами. – Истории о нем будут прыгать от одного уха к другому, точно блохи по меховой постели, а слава его будет расти, словно корни Иггдрасиля. – На бородатом лице скальда появилась широкая улыбка. – И это уже началось.

У Сигурда не оставалось никаких сомнений в этом – ведь он видел, как Песнь Ворона вился среди гостей Гуторма, словно дым из очага, пил с ними эль и вливал пряный мед легенды о Сигурде в их уши.

– У нас не появилось новых друзей, но мы добыли много серебра, – сказал Свейн, который не видел или не хотел видеть, что две эти вещи неразрывно связаны между собой, как звенья цепи на шее молодого убийцы, сидевшего в углу медового зала Гуторма.

– Да, и это серебро заработал ты, парень, – сказал Улаф, поднимая кубок в честь Сигурда, ответившего ему тем же, и радовавшегося, что он сидит на грубо оструганных досках скамьи и пьет козий бульон, который возвращает силы. – Но в следующий раз врежь ногой по краю щита сына шлюхи в самом начале, а не жди, пока утонешь в собственном поту.

– Все это было частью плана, дядя, – сказал Сигурд.

– Не сомневаюсь, – ответил Улаф, приподняв бровь.

– Сигурд так все устроил, чтобы ни у кого не появился повод вздернуть Гуторма за яйца, – вмешался Гендил, ударяя своей чашей о чашу Сигурда.

– И хотя Гуторм все еще благодарен нам и готов разделить с нами свою пищу и эль, я все равно ему не доверяю, – заявил Аслак. – Разве можем мы быть уверены, что он не послал своего человека в Хиндеру, дабы сообщить ярлу Рандверу, что мы находимся в его медовом зале? Или прямо к конунгу в Авальдснес? – Он указал на чаши, над которыми поднимался пар, и лежавшие на столе куски хлеба. – Может быть, он выложил угощение только для того, чтобы задержать нас до появления наших врагов?

– Да, мы можем стать мухами в паутине, – согласился Локер.

– Нет сомнений, что Гуторм отлично чует запах серебра и станет богатым, как ярл, сдав нас Рандверу или конунгу Горму.

– Может быть, именно об этом они сейчас и беседуют, – заметил Асгот, кивая в сторону Гуторма и Хромого и потягивая из ложки бульон. – Похоже, они снова стали друзьями.

– Мы уйдем утром, – сказал Сигурд.

Улаф кивнул, показывая, что сейчас было бы не слишком разумно покинуть дом Гуторма и тем самым выказать неуважение к его гостеприимству. Пусть даже они не могут полностью ему доверять, а эль больше напоминает лошадиную мочу.

– Я бы поговорил с Гутормом, чтобы узнать, не известно ли ему о других карлах в Ругаланне и Рифилке, или даже к востоку от Неденес-Амт, которые предпочли бы видеть ярла Рандвера мертвым. – Он оглядел друзей, стараясь не морщиться от вкуса отвратительного эля Гуторма и жалея, что они прикончили накануне более достойный напиток. – И вам всем следовало бы побеседовать с людьми в зале, а не держаться вместе, подобно женщинам вокруг прялки.

Слухи ходили самые разные, но они понимали, что лучше потратить время на полезные разговоры, чем вести себя как слишком застенчивые или гордые мальчишки, не желающие присоединиться к веселой компании.

– Я вижу девушку; она явно из тех, кто знает много интересного, – сказал Гендил, улыбаясь хорошенькой девушке с длинными волнистыми волосами.

Ко всеобщему удивлению, она улыбнулась в ответ.

– А если и нет, ее дружок наверняка сможет многое рассказать нам, – добавил Локер, хлопнув Гендила по спине, когда они опустошили свои чаши и поднялись со скамьи.

Через несколько мгновений Сигурд и Асгот остались вдвоем; Солмунд заснул с широко разинутым ртом, опираясь головой о старый гобелен, висевший на стене у него за спиной.

– Что ты думаешь, Асгот? – спросил Сигурд.

Годи поднял чашу, оглядел зал и допил остатки бульона.

– Если б мне пришлось сидеть рядом с этими овцами, они обмочились бы.

И тут он был прав. Как только местные жители узнали, что Асгот – тот самый годи, который изменил форму, чтобы не утонуть в Авальдснесе, они стали смотреть на него, точно домашний скот на рыщущего вокруг волка – пялились широко раскрытыми глазами, но стоило ему повернуть голову в их сторону, как тут же отводили взгляды.

Асгот прекрасно понимал, что Сигурд имел в виду совсем другое, однако молчал, пока пристальный взгляд юноши не заставил его заговорить.

– Мне кажется, это никак не связано с Гутормом или Хромым и его другом-красавчиком, – сказал он, кивнув в сторону Угрюмого, – но ты и сам знаешь это не хуже меня. – Он повернулся, посмотрел Сигурду в глаза, и их взгляды скрестились, как у противников, которые сошлись возле Камня Плача. – Или мне нужно смешать одно из снадобий и заставить тебя его выпить?

– Хуже этого нет ничего, – ответил Сигурд, поднес к губам чашу, но не отвел взгляда. – Я помню.

– Не сомневаюсь, – сказал Асгот, повернувшись в сторону Гуторма, который что-то шептал в ухо жены, а Хромой с трудом пробирался сквозь толпу, чтобы облегчиться.

– Но я не знаю, что это значит, – признался Сигурд.

Фастви подняла глаза на него и одарила холодной улыбкой. Сигурд улыбнулся в ответ и снова повернулся к Асготу.

– С тем же успехом я мог бы пытаться понять смысл историй Хагала после того, как выпил слишком много меда.

Все тело у Сигурда ломило от боли, и он настолько устал, что кровь отказывалась течь дальше по жилам – так ей хотелось отдохнуть. Голова у него раскалывалась от боли – Сигурд опасался, что Хагберт проломил ему череп, когда ударил рукоятью меча, и ему совсем не хотелось искать смысл в видениях, мелькавших в его сознании в ритме барабана Асгота.

– Ты устал, Сигурд, – сказал годи, поглаживая серебряное кольцо, вплетенное в бороду, и по его губам промелькнула быстрая улыбка. Сигурд не знал, где он его раздобыл. – Возможно, завтра утром все прояснится.

Сигурд закрыл глаза и на мгновение вернулся в «Дубовый шлем», в медовый зал своего отца, услышал голоса людей, подобные рокоту волн, накатывающих на берег, и его окутал сладкий дым очага, веки жег золотой огонь светильников. Впрочем, все это исчезло и существовало лишь в ларце его разума, где он дал себе слово хранить свои воспоминания столько, сколько сможет. Сигурд открыл глаза, и правда ударила ему в лицо, точно ведро ледяной воды. Он сидел не в медовом зале ярла, а в длинном доме с низкими потолками, принадлежащем карлу, возомнившему о себе невесть что. Крестьянину, который выращивает свиней, но у которого не хватит мужества выйти против кабана. «Мне не нужны такие люди, – подумал Сигурд, качая головой. – Это не мужчины, а овцы, которые мне ни к чему».

Эль начал притуплять остроту его разума, и он с радостью принял это, потому что одновременно стихала боль в теле.

– Чем больше пьешь, тем лучше вкус, – сказал он Асготу. – А это уже кое-что.

– Чем больше его пьешь, тем больше он теряет вкус, – не открывая глаз, заявил Солмунд, который продолжал опираться головой о стену. – А это совсем другое дело.

– Дерьмо, – прорычал кто-то.

Сигурд обернулся и увидел Овега Греттира, стоявшего у него за спиной с куском сыра в одной руке и чашей в другой. Овег указал сыром в сторону Солмунда.

– Я поставил деньги на то, что старик мертв, – продолжал он, и Сигурд ожидал, что старый кормчий это не стерпит, но тот, казалось, снова заснул. – Вы не против, если я присяду с вами? – спросил Угрюмый.

Сигурд указал на пустую скамью напротив, и Овег Угрюмый устроился на свободном месте, со стуком поставив чашу на грубо отесанный стол.

– Чего тебе нужно, Овег Греттир? – спросил Сигурд.

– Я хочу поблагодарить тебя за сегодняшнюю победу, – сказал Угрюмый. – Я потерял четверых парней в схватке с этим порождением ада, – сказал он, кивнув в сторону раба, прикованного цепью в темном углу. – И все шло хуже некуда. Однако мне удалось выиграть немного серебра, когда я поставил на твою победу. – Его шрам, пересекавший лоб и правый глаз, вблизи выглядел еще страшнее, но Греттир, казалось, уже давно к нему привык. – Если откровенно, я считал, что боец Хромого окажется сильнее. – Он усмехнулся – если так можно было назвать гримасу, исказившую его лицо. – Все решил трюк со щитом, достойный Локи. Мне и самому не помешали бы такие наголенники. Без них ты сломал бы голень.

– Так ты часто сражался сам? – спросил Сигурд.

– Посмотри на меня, – ответил Угрюмый.

Сигурд кивнул и не сумел сдержать улыбки.

– Но я тщательно выбираю своих противников, – продолжал Овег. Его правый глаз заблестел, и Сигурд понял, что Угрюмый видит этим глазом, несмотря на шрам. – В отличие от тебя, Сигурд Харальдарсон. И я не имею в виду твой сегодняшний поединок у Камня Плача. Конунги и ярлы – совсем другое дело. С ними куда сложнее, парень.

– Не я выбрал эту схватку, – ответил Сигурд. – Она возникла передо мной, как море перед носом корабля. Те, что предали моего отца и убили мать, братьев, друзей и их сестер, сами соткали паутину своей смерти, когда оставили меня в живых.

– Может, и так, – сказал Угрюмый, – но с тем же успехом можно сражаться веточкой березы с троллем. Однако я вижу, что ты знаешь, чего хочешь, Сигурд; твои руки умеют держать копье, у тебя есть друзья, готовые идти за тобой – тут следует отдать тебе должное. Однако вам потребуется намного больше воинов, – добавил он, указывая в сторону Улафа и Свейна, которые разговаривали с местными жителями.

– Значит, ты готов присоединиться ко мне, Овег Греттир? – спросил Сигурд.

– Я? Ха! Нет, – сказал тот, откусывая большой кусок сыра. – Все мои достойные воины мертвы и лежат в амбаре Гуторма. Я не испытываю добрых чувств к ярлу Рандверу или конунгу Горму, но у меня нет ни малейшего желания получить копьем в живот, помогая тебе.

– Но у нас будет немалая добыча, – сказал Сигурд. – Один только ярл Рандвер богат, как Фафнир.

– Мертвецам серебро без надобности, – заметил Угрюмый. – Однако я знаю двух мужчин, готовых пройти через драконий огонь, чтобы присоединиться к отряду, имеющему мужество напасть на ярла Рандвера из Хиндеры. И не ради серебра, а ради крови. – Он запил сыр элем и вытер рукой рот. – Речь о двух братьях, которые стали изгоями после того, как убили человека и отказались платить вергельд его родственникам. – Он помахал рукой, разгоняя дым. – Какая-то ссора из-за женщины, насколько я слышал; ну а если один из братьев впутался в такую историю, другой всегда с ним заодно. Ярл Рандвер приказал сбросить их отца со скалы.

– А почему Рандвер проявил такое участие? – спросил Сигурд.

Угрюмый поджал губы и поскреб густую бороду.

– Дело в том, что братья прикончили мужа сестры Рандвера. Эти парни плевали на все, – добавил Овег, обменявшись взглядом с Асготом. – «Всем известно, как ведут себя молодые парни в наше время». – Потом пожал плечами. – Они очень любили отца, насколько мне известно.

– И зачем мне брать в свой отряд двух смутьянов? – спросил Сигурд, хотя братья ему уже понравились.

– Потому что после того, как ярл Рандвер послал за ними шестерых воинов, чтобы свершить над ними суд, все шестеро оказались мертвы. Они стали бледными и тихими, как мои бойцы в амбаре Гуторма. – Овег покачал головой. – Клянусь задницей Одина, сегодня ты не спешил расправиться с этим гордым глупцом. – Затем его глаза загорелись. – Бьярни и Бьорн. Да, их зовут именно так, если мне не изменяет память. Он рявкнул на служанку, потребовав принести еще эля. – Естественно, теперь братья прячутся, как пара лисов, и люди ярла их повсюду ищут. – Угрюмый постучал по своему носу толстым пальцем и перевел взгляд с Асгота на Сигурда. – Но мне известно, где их найти.

– Я тебя слушаю, – сказал Сигурд.

Угрюмый протянул свою чашу, и служанка до краев наполнила ее элем.

– Но сначала дай мне еще раз взглянуть на твои наголенники, парень, – сказал Овег Греттир.

***

Последнее, что запомнил Сигурд перед тем, как заснуть на соломе, устилавшей пол дома Гуторма, был печальный мотив костяной дудочки, звучавший возле его уха, и сомнения – не зря ли он отдал наголенники в обмен на сведения о том, где найти двух братьев, ненавидевших ярла Рандвера. По одному за брата. Сигурд надеялся, что оно того стоило. Если он сумеет их отыскать.

Посреди ночи его разбудили крики умирающих.

– Вставай, Сигурд, – прохрипел Асгот, приблизив губы к уху юноши. – В овчарню забрался волк.

Сигурд заморгал, пытаясь понять, что творится в темноте вокруг него. Визжали женщина, кричали мужчины, призывая к оружию, один за другим зажигались светильники. Затем дверь распахнулась, и люди начали выбегать из дома Гуторма.

– Держи, – сказал Свейн, протягивая Сигурду раздобытое где-то копье. Тот схватил его и вскочил на ноги, отбросив в сторону мех, которым укрывался.

– Что происходит? – Рядом оказался Улаф, который одной рукой сжимал длинный нож, другой протирал сонные глаза. – Кто на нас напал?

Где-то умирал мужчина, жизнь с клокотаньем уходили из его горла – клинок вошел в тело между ребрами.

– Ярл Рандвер? – предположил Локер, протягивая щит Гендилу, который только сейчас поднялся на ноги.

Асгот и Хагал также находились рядом. Таким образом, возле Сигурда собрались все его люди, что было большим облегчением – он уже ощутил вонь расслабившегося кишечника и знал, что рядом кто-то умер.

– Сомневаюсь, – сказал Солмунд, который появился из-за спины Сигурда. – Мы уже находились бы на полпути в Вальхаллу вместе с дымом, будь это Рандвер. Ярлы любят жечь дома.

Неожиданно Сигурд понял, за кем в темноте пришла смерть.

Он пробился через толпу к очагу Гуторма, Свейн не отставал. Они бросили две охапки хвороста в огонь на тлеющие угольки; через мгновение в очаге пылал огонь, и они увидели раба с волосами цвета воронова крыла, перереза́вшего кому-то горло скрамасаксом. Крик умер на губах умирающего, а раб Гуторма отскочил в сторону, уходя от удара меча, чудом не разрубившего его до пояса. Его атаковал Эскиль Хромой, который едва не споткнулся из-за больной ноги, но рабу этого оказалось достаточно – он схватил его за горло, ударил о стену и вонзил нож в живот.

Раб развернулся. Теперь пламя очага хорошо освещало комнату, и Сигурд видел, как Хромой, прижимая руки к смертельной ране, сполз на пол вдоль стены.

– Я прикончу его копьем, – сказал Свейн.

– Нет. – Сигурд схватил друга за плечо. – Пока – нет.

Они услышали крик Фастви, и Сигурд увидел, что она сидит на полу и обнимает мужа. Живот Гуторма был пронзен его собственным мечом, и целый фут окровавленного клинка торчал из спины. Только очень сильный удар мог пробить такой слой жира.

– Что ж, больше не получим мы от Гуторма его отвратительного эля, – заметил Сигурд.

К этому моменту большинство тех, кто здесь спал, исчезли в ночи, однако группа вооруженных мужчин окружала раба Гуторма, и среди них Эйд, Альвер и Ингел.

– Как парень сумел освободиться? – спросил Улаф, но никто не знал ответа на его вопрос. А в следующее мгновение клинок раба отсек руку с топором, направленным ему в лицо.

Раб успел подхватить топор еще до того, как тот коснулся пола, и тут же вогнал его в пах атаковавшего его мужчины. Тот с громким воплем упал и пополз в сторону, оставляя за собой кровавый след. Затем раб перехватил клинок меча Ингела, вырвал оружие из его руки, коротким движением рассек горло скрамасаксом и повернулся к двум оставшимся воинам.

Альвер поднял топор, отступил на пару шагов, повернулся и побежал прочь, оставив своего друга Эйда перед лицом неминуемой смерти.

– Ну, Сигурд, – бросил Эйд через плечо. – Вы собираетесь помочь мне отправить порождение ада обратно в замерзающий туман? – Он не сводил глаз с раба, но не делал первый шаг, понимая, что тот может стать для него последним. Казалось, Эйд старался продлить последние мгновения своей жизни. – Вас девять человек, и вы чего-то ждете… Разве вы ничего не должны Гуторму, который принял вас в своем доме? Разве не следует прикончить это животное? – В его голосе слышался страх, но рука с мечом не дрожала.

Сигурд поднял копье.

– Убей его, Сигурд! – попросил Эйд. – Я заплачу тебе серебром Гуторма. Убей прямо сейчас!

Сигурд посмотрел на Асгота и заметил, что у того на шее, на тонком ремешке висит маленький ключ. Таким ключом отпирались кандалы рабов. Губы Асгота изогнулись, и Сигурд отвел руку для броска. Копье пересекло заполненный дымом зал и вошло Эйду в спину между лопаток. Тот сделал два шага вперед, и раб вонзил ему скрамасакс в живот, а потом оттолкнул в сторону.

– Мне он сразу не понравился, – пробормотал Улаф.

– Этот парень опаснее зимы, – пробормотал Солмунд, пока все смотрели на раба, который не сводил взгляда с Сигурда.

Снаружи доносились крики, и не требовалось особого ума, чтобы сообразить: все сочли, что Сигурд и его люди приняли участие в разгоревшейся в доме Гуторма бойне. Восемь человек умерли или умирали от полученных ударов; уцелела лишь обезумевшая Фастви, которая прижимала к груди тело мужа и едва ли понимала, что происходит вокруг.

– Ну и что теперь? – спросил Сигурд у раба.

Безбородый парень улыбнулся.

– А теперь мы уйдем, – ответил он.

– Оно умеет разговаривать, – пробормотал Хагал.

– А откуда нам знать, что ты не проломишь нам головы топором, как только у тебя появится возможность? – спросил Сигурд у раба.

– У парня не будет шанса, если мы освежуем его прямо сейчас, – вмешался Улаф. – Я бы не хотел, чтобы он сидел с веслом у меня за спиной.

– Этот молодой человек отлично подойдет для твоей саги, Сигурд, – заметил Хагал.

– Все исчезло! – сказал Асгот, вышедший наружу, чтобы собрать оружие, которое они оставили у входа в зал. – Кто-то его украл.

– Да, ночь будет необычной, – сказал Улаф.

– Возможно, во всем виноват похожий на лошадиную мочу эль, которым мы вчера наполнили свои животы, – заявил Солмунд. – Не следует ждать ничего хорошего, когда пьешь такую гадость.

– Но зачем они забрали наше оружие? – прорычал Улаф.

– Потому что они собирались прикончить вас из-за серебра, которое вы выиграли у Камня Плача, – сказал раб Гуторма, – а также из-за остальных ваших вещей. – Он пожал плечами. – Они не привыкли к хорошим мечам, но им ваши клинки пригодятся. – Он указал топором на Улафа. – Как и кольчуга.

– Гуторм собирался зарезать нас во сне? – спросил тот. – Ну уж нет, у него не хватило бы храбрости.

– Откуда ты знаешь? – спросил Сигурд у черноволосого раба.

– Я слышал, как он обсуждал это с Эскилем Хромым, – сказал тот, обращая взгляд волчьих глаз на Улафа. – Они приковали меня, однако мне не выкололи глаза и не отрезали уши.

– Ну, теперь они наверняка об этом пожалели, – прорычал Улаф, в голосе которого все еще слышалась жажда крови, что было вполне естественно после событий, участниками которых они стали.

Они едва успели прийти в себя от пропитанного элем сна и до сих пор не успокоились после короткой, но страшной схватки.

– Но это не наши проблемы, – сказал Солмунд.

Локер кивнул.

– Нам следует уйти до рассвета – они наверняка приведут какого-нибудь крикуна с большим отрядом.

– Да, это отхожее место ярла Рандвера, – сказал Улаф, – и он наверняка пошлет людей, чтобы выяснить, почему кто-то зарезал Гуторма и его дружков. – Он повернулся к Сигурду и указал на раба. – Если они и в самом деле собирались зарезать нас во сне, то парень оказал нам услугу. – Он поскреб заросшую щетиной щеку. – Возможно, нам не стоит его убивать.

– Пусть это тебя не останавливает, Улаф, ты можешь попытаться, – заявил раб, жестом предлагая кому-нибудь напасть на него и прикончить.

Или хотя бы попытаться.

Однако Сигурд не забыл, как Гуторм и Хромой шептались, и губы их шевелились, точно черви в гниющей плоти. И помнил выражение лица Фастви, когда сквозь дым посмотрел ей в глаза. Теперь, когда Сигурд понял, каким человеком был ее муж, он начал догадываться, как все могло произойти. Юноша собрался подойти к Фастви, которая все еще сидела на соломе, обнимая убитого мужа, поднести нож к ее горлу и потребовать рассказать правду. Но какое это имело значение? Он в любом случае не собирался убивать раба. Даже если рассказ парня о предполагаемом предательстве Гуторма и Хромого содержал столько же правды, сколько саги Хагала Песнь Ворона.

– Хотелось бы узнать, как он избавился от кандалов, – сказал Свейн, кивнув в сторону темного угла, где был прикован молодой раб.

Сигурд бросил быстрый взгляд на Асгота, но тот не открывал рта, а потому юноша не стал упоминать о ключе, висевшем у годи на шее.

– Мне кажется, ты мог в любой момент убить Гуторма и его друзей, – сказал он рабу, который больше не был рабом. – Почему ты так долго ждал?

Юноша засунул топор за пояс, потом наклонился и вытер скрамасакс о рубаху мертвого Хромого, который лежал с широко открытым ртом и глазами.

– Эта ночь показалась мне самым подходящим моментом, Сигурд, сын Харальда, – сказал он. – К тому же, если б Гуторм сумел перерезать тебе горло, мне пришлось бы остаться под его крышей, есть его еду и убивать глупцов, приходящих к Камню Плача. – Он засунул скрамасакс в ножны, отбросил черные волосы, открыв впалые щеки и острые, как клинок, скулы и пристально посмотрел Сигурду в глаза. – Ты же знал, что так или иначе я уйду отсюда с тобой, – продолжал он. – Мы оба знали это, когда стояли возле Камня.

Сигурд мог бы все отрицать, но не видел в лжи ни малейшего смысла, а потому просто кивнул.

– Ну, если он пойдет с нами, то мы снова закуем его в кандалы, – заявил Улаф. – Во всяком случае, до тех пор, пока не убедимся, что он не безумен.

– Нет, – возразил Сигурд. – Этот человек больше не будет сидеть на цепи. – Он подошел к бывшему рабу и встал перед ним, опираясь на копье. – Назови свое имя.

– Флоки, – ответил юноша.

– Тогда, Флоки Черный, готов ли ты помочь отомстить за моих родных, клянешься ли быть моим человеком, если я обеспечу твою клятву едой, серебром и всем, что можно получить от достойного ярла?

Сигурд почувствовал, как все остальные смотрят ему в спину – ведь он так и не попросил их принести ему клятву верности, хотя давно собирался это сделать.

– Возьми меня с собой, и я убью любого, кого потребуется, – сказал юноша, что на данный момент вполне устраивало Сигурда, пока он окончательно не свяжет клятвой своих людей с собой, а себя – с ними.

Сейчас этого было достаточно – ведь он еще не обсуждал со своими соратниками будущее, да и ярлом не стал. Пока не стал.

– Нам нужно уходить, – сказал Асгот, который заговорил впервые после того, как разбудил Сигурда.

За стенами дома стало тихо, что было вполне естественно – ведь многие из взрослых мужчин погибли, а женщины, дети и старики сбежали.

– А Овег Греттир был с ними заодно? – спросил у Флоки Сигурд, указывая копьем на Угрюмого, лежавшего на полу с перерезанным горлом; в отличие от всех остальных он был вооружен только ножом, валявшимся теперь рядом с пальцами белой руки.

– Я у него не спрашивал, – ответил Флоки. – Но и он никогда не интересовался, хочу ли я оставаться прикованным к рунному камню, где на меня нападали его вонючие хвастуны.

«Звучит честно», – подумал Сигурд, и все же ему понравился Угрюмый. Впрочем, теперь он заберет назад свои наголенники, а это не могло не радовать. Сигурд повернулся к Асготу, Солмунду, Локеру и Гендилу.

– Вы, четверо, вооружайтесь, чем сможете, и спускайтесь к морю. Если судить по тому, сколько людей привел с собой Овег Угрюмый, он должен был приплыть на большой лодке.

– Теперь она ему не понадобится, – заметил Улаф.

– Конечно, но его люди садятся в нее прямо сейчас, – добавил Хагал.

– Вполне возможно, – вмешался Солмунд, – но они не осмелятся выйти во фьорд сейчас. Они подождут до рассвета.

Все четверо кивнули Сигурду и начали собирать оружие, валявшееся среди трупов. Его оказалось слишком много для тех, кто никого не собирался убивать, как справедливо заметил Солмунд. Между тем Сигурд, Флоки и остальные оставили Фастви с мертвецами и вышли в ночь, чтобы наполнить легкие чистым воздухом, напоенным ароматом елей. Затем они зашли в амбар, находившийся рядом с домом Гуторма, где и нашли свое снаряжение. Там же Свейн обнаружил бринью, которая стоила небольшого состояния. Она все еще была надета на великана, которого Флоки Черный убил топором у Камня Плача, но Свейн и Хагал сумели быстро стащить ее с застывшего тела. Кольчуга досталась Свейну, потому что всем остальным была велика, а у Улафа бринья уже имелась. Как только Свейн облачился в нее, он стал похож на самого Бога Грома. Улаф кивнул и глухо зарычал, из чего все поняли, что Свейн отлично смотрится в кольчуге.

Однако Сигурд знал, что за этим стоит нечто большое – Улаф видел в Свейне его отца, своего старого друга Стирбьёрна, который погиб, как и многие его собратья по мечу. Пока они не нашли бриньи для Сигурда. Все снаряжение, которое принадлежало отцу и братьям и должно было перейти к Сигурду, досталось в качестве добычи конунгу Горму в сосновом лесу возле Авальдснеса. Песнь Войны, великий меч его отца, теперь безмолвно висел в ножнах в зале клятвопреступника вместе со шлемом Харальда со вставками из полированного серебра и высоким бронзовым гребнем в виде головы ворона. Только одни эти вещи стоили того, чтобы ради обладания ими заглянуть в глаза смерти. Рано или поздно они вернутся к Сигурду. Или он сам станет трупом.

– Я кое-что забыл, – сказал Флоки Черный и решительно направился обратно к дому Гуторма.

Сигурд посмотрел на Улафа, но тот пожал плечами и сказал, что им ничего не остается, как спуститься к берегу.

Однако Сигурд предложил поискать еду, которую они могли бы взять с собой перед отплытием, ведь Гуторму она больше не потребуется.

– К тому же, все его гости ушли, – добавил Свейн, обводя рукой залитое лунным светом пастбище, по которому, словно тени на восходе, убежали к своим домам объятые ужасом люди.

– Я бы сказал то же самое, если б окончательно проснулся, – зевнув, заявил Улаф.

– А как насчет женщины Гуторма? Не будет чести, если мы заберем всю ее еду, – сказал Хагал. – Она была всегда добра ко мне.

Он едва успел закончить свою короткую речь, как раздался вопль, подобный крику лисы в период течки, и все одновременно посмотрели через двор в сторону длинного дома.

– Ну, теперь все кончено, – сказал Улаф.

Через несколько мгновений заскрипела открывающаяся дверь, и на пороге появился Флоки Черный с головой Фастви, янтарным ожерельем в одной руке и двумя бронзовыми брошами, которыми она застегивала платье, – в другой. На правую руку он надел боевые кольца Гуторма, одно серебряное, другое бронзовое, что могло вызвать недовольный ропот – ведь у их нового обладателя еще даже не было первой бороды. Но разве они сами не видели, как Флоки победил пятерых воинов?

– Никто не сможет сказать, что он их не заслужил, – заявил Сигурд. – Кто знает, сколько воинов он превратил в мертвецов возле рунного камня с тех пор, как Гуторм надел цепь на его шею…

– Так и есть, – признал Улаф. – Но если уж мы позволим ему воровать у мертвых и он теперь с нами, то и остальным нужно поживиться чем-то достойным.

– Что сделано, то сделано, – согласился Свейн.

Они вернулись в длинный дом и забрали броши, ножи, ремни, пряжки, кольца и костяные гребни, а Асгот нашел дюжину кусочков серебра, вшитых в подол рубахи Овега Греттира.

– Оставь их себе, – сказал Сигурд, когда годи предложил ему серебро. – И используй в те моменты, когда нам потребуется благосклонность богов.

– Или мед, – предложил Свейн, а, когда Асгот сердито зашипел на него, пожал плечами, глядя на Сигурда.

После того как они закончили собирать добычу, сын ярла вместе со своими людьми покинул двор Гуторма, оставив за спиной мертвых и их призраков, и стал спускаться к морю, сиявшему в лунном свете, словно расплавленное серебро. Там, на борту отличного кнорра, их уже ждали Солмунд и остальные – на их лицах сияли довольные улыбки, почти такие же широкие, как лодка, которая им досталась.

***

Нога Бьярни угодила в пах здоровенного мужчины, тот согнулся и, наверное, завопил бы от боли, если б Бьярни не опустил двухфутовую ясеневую палку ему на затылок, в результате чего она сломалась пополам, не говоря уже о том, во что превратился череп несчастного.

Толпа радостно взвыла, а Бьорн выругался, глядя на брата, который пожал плечами, словно не понимал, что происходит. Впрочем, у Бьорна не оставалось времени на объяснения. Он принял удар на свою палку, заставив противника увести оружие в сторону, сделал шаг вперед и нанес ему мощный удар в челюсть. Его противник попятился, опустился на одно колено и поднял щит, но Бьорн ухватился левой рукой за край, дернул вниз и ударил палкой по руке над локтевым суставом. Мужчина рухнул на оба колена, уронил щит и широко раскрытыми глазами посмотрел на приближавшихся к нему братьев.

– Сдаюсь! Я сдаюсь! – вскричал он, и толпа принялась выкрикивать оскорбления, разочарованно размахивая руками.

Бьярни шагнул вперед и ударил сдавшегося противника в висок обломком своей палки. Тот распростерся на земле и остался лежать неподвижно, как мертвец. Толпа взревела еще громче, и их ярость вызвала улыбку на лице Бьярни – так раскаленное железо оставляет красивый след на носу корабля.

– Он сдался, – прорычал Бьорн, поднимая руку, чтобы успокоить толпу. – И верещал, как поганая кошка.

Бьярни посмотрел на человека, из головы которого на утоптанную траву лилась кровь, и пожал плечами.

– Я не слышал, – заявил он, и его борода не смогла скрыть сверкнувших зубов.

Его брат недоуменно покачал головой.

– Если мы будем убивать их, то не сможем победить в следующий раз, дурачок, – проворчал он и отправился собирать добычу.

Глава 12

Кнорр оказался хорошим судном, длиной сорок пять футов, шириной одиннадцать и осадкой три. У кнорра имелось две полупалубы, на носу и на корме, с несколькими отверстиями для весел, чтобы маневрировать внутри гавани, а между ними находился открытый трюм, устланный хворостяными тюфяками для защиты обшивки. Судно можно было вытащить на берег для разгрузки, а когда оно выходило в море, то оставалось настолько водонепроницаемым, насколько это вообще возможно; впрочем, в волнение кому-то приходилось вычерпывать воду.

– Овег Угрюмый был счастливым человеком, если обладал таким судном, – сказал Солмунд вскоре после рассвета, когда они подняли парус, чтобы поймать свежий ветер, помогавший им плыть на юг вдоль поросшего соснами берега.

– Однако ему не повезло; его убили из-за того, что он водил дружбу с червем Гутормом, – сказал Сигурд, и многие закивали.

Теперь у них уже не оставалось сомнений, что Гуторм и Хромой собирались убить всех во сне, забрать серебро и получить награду от клятвопреступника конунга Горма или ярла Рандвера. Зачем еще гости Гуторма ночью держали оружие под рукой – ведь все они вечером оставили его у входа в зал вместе с людьми Сигурда? Скорее всего Угрюмый проснулся, когда началась бойня, увидел, что на хозяина напал раб, вытащил собственный нож, как поступил бы любой на его месте, но это ему не помогло.

– Лучше я буду думать, что он был с ними заодно, – сказал Хагал, – ведь мы его обворовали и сбежали, захватив корабль, а его родня наверняка где-то ждет, когда он вернется.

– Ты можешь думать что тебе захочется, теперь это уже ничего не изменит, Песнь Ворона, – сказал Улаф, который стоял на носу с закрытыми глазами и наслаждался солнечными лучами, гревшими его левую щеку.

Сигурд часто ловил взгляды, которые бросали его люди на нового члена команды, словно того окутывал сейд, темный, как его волосы цвета воронова крыла. Возможно, они ждали, когда он заговорит о прошедшей ночи, полной убийств. Однако Флоки Черному было нечего сказать по этому поводу – как и по любому другому. Сигурд заметил, что парень привык больше говорить острыми предметами, что его вполне устраивало, поскольку Локер и Гендил и без него прожужжали сыну ярла все уши.

– Ну, и как мы его назовем? – спросил Улаф, переводя взгляд с Сигурда на Солмунда, который стоял на корме, как конунг, потому что в его руках снова было рулевое весло, а ничего большего Солмунд никогда и не хотел.

– Наш корабль довольно широк, почему бы не назвать его «Рагнхильда»? – предложил Солмунд.

Улаф ухмыльнулся, поглаживая ладонью крутой ширстрек кнорра.

– Кораблем слишком легко управлять, чтобы назвать его в честь моей жены, – возразил он, что вызвало смех.

Хороший звук на борту незнакомого корабля.

– А как насчет «Морской свиньи»? – предложил Асгот.

– Клянусь белой задницей Фригг, – выпалил Хагал, – это не самое подходящее имя для моей саги. Вы можете представить, чтобы ярл Рандвер дрожал от страха при упоминании морской свиньи?

– Ну а мне нравится, – сказал Сигурд, потому что корпус кнорра был круглым и глубоким, как живот свиньи, чем заметно отличался от драккаров его отца – «Рейнена» и «Морского орла», а потому имя кнорра, подходящее для саги, могло бы оскорбить их новое судно.

В конце концов Улаф сказал, что «Морская свинья» – честное имя, и, как только Солмунд согласно кивнул, вопрос был решен.

– Мы назовем наш корабль по-настоящему, как только найдем хорошего меду, чтобы плеснуть ему на нос, – сказал Сигурд.

Кнорр не был боевым кораблем, и если какой-то драккар захочет его атаковать, не говоря уже о галерах ярла Рандвера, уйти от них «Морская свинья» не сможет. Вот почему Солмунд повел ее вдоль побережья, что давало им возможность высадиться на сушу и не давать сражение на море. Но благодаря высоким бортам «Морская свинья» обладала хорошими мореходными качествами, и на ней было куда удобнее жить, чем на «Выдре», которую они оставили на песке возле дома Гуторма, и теперь она почти наверняка куда-то плыла, пока ветер играл шерстяным парусом «Морской свиньи».

Когда Асгот, Солмунд, Локер и Гендил спустились к берегу, на борту «Морской свиньи» – или как там ее называли прежде – находились люди Овега Греттира, собиравшиеся выйти в море. Однако, увидев на гальке воинов, вооруженных мечами и копьями, команда разбежалась, как мыши перед совой.

– Ты видел мальчишек, которые за ней присматривали? – спросил Улаф у Локера, кивая в сторону «Выдры», когда они уперлись плечами в корму кнорра, чтобы столкнуть его в море.

– Там никого не было, – ответил Локер, что не вызвало удивления, ведь Сигурд со своей командой находился здесь уже третий день. И все же Улаф был разочарован – ведь любое соглашение следует соблюдать.

– Парни в наше время не имеют чести, – проворчал он в бороду, но сразу повеселел, как только они с Сигурдом подняли парус «Морской свиньи» и взошло золотое солнце – в такие дни кажется, что ты можешь благополучно, ни разу не обернувшись назад, доплыть до конца мира.

– Вы только посмотрите, сколько всего сюда можно сложить, – сказал Свейн, глядя на вместительный трюм, где пока лежал только балласт. Очевидно, Овег Угрюмый приплыл к Гуторму не для того, чтобы торговать с ним. – Серебро и бронза, меха, слоновая кость и хорошие рога для эля. И женщины. – За рыжей щетиной сверкнули зубы.

– Да, мы сможем прихватить добычу конунга, мой мальчик, и наслаждаться своей удачей, пока не появится кто-нибудь и не отберет ее у нас, – ответил Улаф. – Им даже не придется вспотеть, ведь нас всего десять человек. И это считая Солмунда, чьи лучшие годы давно позади.

– Скажи это засранцу, у которого осталось всего семь пальцев после того, как он попытался меня прикончить! – прорычал Солмунд с кормы, доказывая, что уши все еще хорошо ему служат.

Улаф небрежно от него отмахнулся огромной рукой и снова повернулся к Свейну.

– Конечно, сначала нужно добыть сокровища, о которых ты говоришь.

– Ну, я большой мужчина, поэтому у меня должны быть большие мысли, – отозвался Свейн, постучав двумя пальцами себя по виску. – И я ничего не могу поделать, коли в твоей голове нет места для честолюбивых замыслов.

И, хотя настроение у команды «Морской свиньи» было легким, точно белая пена на гребнях волн, слова Улафа застряли в сознании Сигурда, как тяжелые каменные грузила сетей. Потому что десять человек на кнорре с широкими бортами не представляли опасности для человека вроде ярла Рандвера – ведь он мог отправить во фьорды девять кораблей, на шести из которых будет немало воинов, вооруженных копьями.

Сигурду вдруг показалось, что его месть отодвигается в далекое будущее, становится недоступной, недостижимой, как Бифрост, мерцающий мост, соединяющий миры богов и людей. И даже если ему удалось привлечь внимание Одина, когда он висел на дереве или сражался у Камня Плача, бог очень скоро от него отвернется, если Сигурд не будет снова и снова совершать подвиги.

Он поведал о своих тревогах Асготу, который, в отличие от Сигурда, не выглядел встревоженным, когда ветер трепал его косы с вплетенными в них костями, а «Морская свинья» плыла вдоль береговой линии на восток, между Йёрпеланном и островом в форме молота, который Тор швырнул с берега.

– Боги своенравны, Сигурд, о чем поведал бы тебе отец, если б смог, – сказал годи. – Но теперь, когда они заинтересовались тобой – в чем я совершенно уверен, потому что мы воззвали к ним, словно воспользовались Гьяллархорном, – в течение ближайших дней они не повернутся к тебе спиной. Для них время между двумя лунами подобно мгновению, требующемуся ласточке, чтобы влететь в дом и выбраться из него через дымовое отверстие. – Его рот искривился и стал похож на плохое весло. – Скорее они отнесутся к твоим честолюбивым замыслам, как к маневру во время игры в тафл. – Он передвинул воображаемую фишку в воздухе. – И будут ставить препятствия на твоем пути, чтобы посмотреть, как мы их преодолеем.

С носа донеслись радостные крики – Асгот указал на косяк летающих рыб, которые плескались в волнах, точно горсть камушков. Все радовались, что снова оказались в море на достойном судне и что им не нужно грести.

– Собери свои силы в кулак, Сигурд, – Асгот прижал заскорузлый палец к виску рядом с седой косичкой. – И отточи до предела цели. Каждый твой шаг, каждая волна, ударяющая в нос корабля, приближает тебя к добыче.

«Но не к той добыче, за которой плывут драккары», – подумал Сигурд. Не за серебром, рабами и оружием, хотя и их он получит. Нет, ему нужна кровь, и он возьмет ее при помощи своего клинка у тех, кто заслужил его ненависть. Тех, кто убил родителей и братьев и захватил в плен Руну.

От этих мыслей волосы на затылке у Сигурда встали дыбом, и тлеющие в животе угли вспыхнули жарким пламенем.

Годи все понял и кивнул.

– Поддерживай свой огонь, Харальдарсон, – сказал он. – Пусть пламя обжигает тебя, и тогда боги будут оставаться рядом. – Он усмехнулся. – Даже Бальдр любит хороший огонь. А сейчас, когда приближается фимбульветр, – еще в большой степени. Ведь трещащие кости зимы есть знак начала их гибели. Они рыщут по земле в поисках самых достойных воинов, способных встать с ними плечом к плечу, когда наступит Рагнарёк.

– Но и мне нужны воины, – сказал Сигурд, глядя на чайку, устремившуюся к воде, чтобы выхватить из волн рыбу.

Асгот кивнул в сторону Флоки Черного, который стоял у левого борта в центральной части корабля, подставив лицо свежему морскому ветру и не обращая внимания на то, что его волосы цвета воронова крыла стали мокрыми.

– Мы сумели найти волка, не так ли?

Сигурд посмотрел на странного юношу, который так ловко владел клинком, что был способен пустить кровь даже лучшему бойцу отца, Слагфиду, если б они сошлись в поединке. Возможно, Асгот не ошибся и Флоки действительно дух волка из видения Сигурда. Возможно, они играют в какую-то игру, в которой принимают участие боги. Так что теперь Сигурд отведет «Морскую свинью» в Люсефьорд, чтобы отыскать братьев Бьярни и Бьорна, умудрившихся по глупости убить мужа сестры ярла Рандвера, – ведь именно такие воины ему и требовались. Если Сигурд сумеет их найти, то постарается связать их клятвой, и тогда у него появятся еще два меча, направленные в горло Рандвера.

Но в Вальхалле боги переставляют фишки на игровой доске, и от их смеха содрогаются могучие потолочные балки, а из рогов выливается мед.

***

– Я чувствую себя так, словно застрял между ног Фригг и никогда не смогу оттуда выбраться, – сказал Улаф, широко разинув рот и так сильно запрокинув голову, что сзади было невозможно разглядеть его шею.

– В таком случае Гунгниру следует быть не самым знаменитым из двух копий Одина, если ему придется заполнить это! – ответил Хагал, также не сводивший глаз с вздымавшейся перед ними скалы.

Сигурд второй раз в жизни попал в Люсефьорд, но в первый он был ребенком, а теперь его, как и всех остальных, переполняло благоговение – ведь от представшего перед ними зрелища не могло не перехватить дыхание. Зеленая вода окружала величественные склоны горы, уходившие на три тысячи футов вверх, до самых клубившихся в небе облаков – от такого зрелища невольно болела шея.

– Ты прав, Улаф, – сказал Солмунд, наполняя легкие воздухом, – здесь чувствуется запах богов. И тут не меньше магии, чем в болоте, где мы побывали.

Никто не стал ему возражать, все пожирали глазами удивительное зрелище и никак не могли им насладиться. Скала защищала бухту от северного бриза, вода здесь оставалась спокойной, в тени склонов плавали утки, и круги от выныривающих рыб расходились во все стороны на пятьдесят футов. Гендил заметил, что вовсе не обязательно выворачивать шею, чтобы все разглядеть, ведь скалы и небо так идеально отражаются в тихой воде, что пьяный мог бы подумать, что можно шагнуть за борт кнорра и даже не замочить ног.

И хотя ветер оставался слабым, так что «Морская свинья» плыла совсем неспешно, никто не жаловался. Дыхание ветра было подобно шепоту бога, и все чувствовали его на своих затылках.

– Это один из тех фьордов, которые представляешь, когда люди рассказывают легенды о прежних временах, – сказал Свейн. – Когда герои сражались с троллями, а Тор спускался из Вальхаллы, чтобы своим молотом поражать огромных змеев.

– О да, – с усмешкой сказал Гендил, – не сомневаюсь, что Солмунд хорошо помнит те времена.

– Приглядывай за языком, мальчишка! – рявкнул Солмунд. – Возможно, я стар, но мой ремень легко найдет дорогу к твоей заднице.

Они собрались у бортов «Морской свиньи» и смотрели на высокие зазубренные стены, уходившие вверх, до клубящихся облаков, и кое-кто сжимал железные амулеты или лезвия ножей на счастье. Другие что-то тихонько бормотали, обращаясь к богам. Они уже достаточно далеко углубились во фьорд, и, если б сейчас у «Морской свиньи» появилась течь или налетел ураган, то все погибли бы. Склоны так круто уходили вверх, что здесь было невозможно высадиться на берег, и люди не пытались строить причалы или дамбы.

– Только скала и глубокая вода, – сказал Солмунд, – как на огромном расстоянии между кроной Иггдрасиля и его корнями, обглоданными Нидхёггом.

– Ну, теперь понятно, почему братья отправились сюда, – заметил Локер.

Сигурд не мог с ним не согласиться. Ведь если вода будет оставаться спокойной, и если ты сумеешь подвести свою лодку к скале и найти подходящее место для рук и ног, а потом вскарабкаешься вверх, как горный козел, и исчезнешь среди деревьев, тебя никто не найдет. Древние скалы плачут свежей водой, льющейся в море, и в этих темных водах больше рыбы, чем звезд в ночном небе. Иными словами, Люсефьорд – прекрасное место, если тебе нужно спрятаться от жаждущего твоей смерти ярла, владеющего драккарами и воинами, вооруженными копьями.

– Боюсь, нам будет нелегко их найти, – сказал Сигурд.

Бо́льшая часть гранитных склонов, не заросших темно-зелеными соснами и кустарником, оставалась белой, точно кость, отсюда и возникло название этого места: Светлый фьорд. Во всяком случае, именно так сказал Песнь Ворона, но со скальдом никогда не знаешь, в какой момент он говорит правду. И все же его слова звучали вполне разумно.

– Бьярни и Бьорн… Их сюда либо принес огромный орлан, либо они добирались на лодке, – сказал Солмунд. – Теперь давайте представим, что они хотели спрятать свою лодку так, чтобы никто ее не нашел.

– Тогда они втащили ее наверх и нашли надежное место, – предположил Улаф.

Солмунд кивнул.

– Мы будем смотреть в оба и постараемся думать, как они. Может быть, увидим дым. Может, сумеем что-то услышать. – Он пожал плечами. – Ну а если их принес орлан, то мне нечего сказать.

– Вы же видите, что я занят, – заявил Свейн, стоявший у левой части кормы и забросивший в воду крючок с грузилом.

В ящике под рулевым веслом они нашли четыре пеньковые веревки, намотанные на сосновые блоки, два хороших точильных камня, набор гирь, меховую шапку, железный котелок и рог Овега Греттира.

– Ну как ты можешь быть занят, если тебе удалось поймать только несколько комков ила? – сказал Асгот.

– Просто вы слишком много болтаете, и рыба вас слышит, – проворчал Свейн.

Гендил посмотрел на Локера, пряча в бороде улыбку.

– Никогда не видел рыбу с ушами, – заявил он и оглушительно пукнул. – Интересно, а грома они боятся?

– Это я боюсь грома, когда он исходит из твоей задницы, – прорычал Улаф.

– Посмотрите туда, – сказал Асгот, показывая на трепещущую на ветру небольшую березовую рощицу на противоположном берегу фьорда.

Сначала Сигурд ничего не заметил, но вскоре разглядел тонкий завиток дыма, поднимавшегося над деревьями.

– Во всяком случае, – сказал он, – там можно высадиться.

– И только старые глаза Асгота сумели заметить дымок, – сказал Улаф. – Однако это довольно далеко. Почти наверняка они нас увидят и успеют скрыться до того, как мы туда доберемся.

– Однако найти их оказалось не слишком сложно, – сказал Гендил, который всегда видел солнце за тучами и рассчитывал, что все хорошо закончится.

Когда они пришвартовали «Морскую свинью», то среди деревьев обнаружили длинный дом, где жили не братья-беглецы, а старик с женой. Они увидели, как кнорр пересекает фьорд, но не стали прятаться и терпеливо ждали гостей на берегу. Даже после того, как Сигурд и все остальные запрыгнули на скалу с копьями в руках, пожилая пара не выглядела встревоженной.

– К нам не слишком часто заглядывают гости, и еще реже – викинги, – сказал старик и улыбнулся, показав десны каждому из них. – У нас нечего взять. Конечно, вы можете забрать Вебьоргу, но я должен вас предупредить, что она уже не может готовить, как прежде.

– Ты более смелый человек, чем я, – сказал Улаф.

Старик покачал головой.

– Она стала глухой, как камень, – сказал старик, – и если вы заберете ее с собой, то пожалеете, что сами не лишились слуха.

Вебьорга прищурилась и посмотрела на мужа, и Сигурд понял, что она могла быть старой и глухой, но сохранила острый ум.

– Так почему же вы живете так, что компанию вам составляют только рыбы и козы? – спросил Сигурд.

Несколько мгновений старик колебался, словно не знал, стоит ли отвечать на вопрос, но потом показал на запад, в сторону входа во фьорд.

– Я огорчил могущественного человека, – сказал он и пожал узкими плечами, словно хотел сказать, что это совсем не сложно.

– А не ярла ли Рандвера из Хиндеры? – спросил Улаф.

Старик нахмурился.

– Рандвер? Я его не знаю. Это было много лет назад. – Он снова перевел взгляд на Сигурда. – Еще до того, как ты появился на свет, юноша. – Он потер свою клочковатую бороду. – Гуннлэйф, которого люди называли Ворчуном, был в те времена ярлом Хиндеры.

– Значит, ты скрываешься очень давно, – сказал Улаф. – Ворчуна вместе с его красивым карви сожгли двадцать лет назад или даже больше.

– О, я бы хотел на это взглянуть, ведь теперь редко увидишь правильные проводы. – Его белые брови приподнялись над слезящимися глазами. – Или теперь у вас такое случается чаще? Но что мы можем об этом знать?

– Мы ищем двух братьев, Бьярни и Бьорна. – Сигурд улыбнулся Вебьорге, словно хотел вовлечь ее в разговор, хотя она и не понимала, о чем идет речь. – Мы не причиним им вреда.

– Вы слишком хорошо вооружены для людей, которые не собираются причинять вред, – заметил старик.

– Не стану этого отрицать, – ответил Сигурд. – В последнее время мы обнаружили, что клинки служат нам лучше, чем доверие. – Теперь пришел его черед указать на запад, в сторону входа во фьорд. – Там волки ловят друг друга, а когда мы закончим, все станет еще хуже.

– Да, тебе лучше держаться от этого подальше, старик, – сказал Солмунд, наслаждаясь тем, что стариком называют кого-то другого.

– Значит, вы не викинги? – Старик стащил с головы пропитанную потом шапочку и вытер слезящийся левый глаз. – Однако вы и не купцы, хотя у вас вполне подходящий корабль.

– А откуда он знает, что мы не купцы? – спросил Свейн, нахмурив рыжие брови.

– Потому что у нашего корабля маленькая осадка, – ответил Солмунд, указав большим пальцем на «Морскую свинью», которая покачивалась на мелкой зыби у них за спиной. – Из чего следует, что у нас в трюме нет ничего, кроме камней. И нам нечем торговать.

Старик кивнул, вновь обнажив в улыбке десны.

– Есть более быстрый способ вытрясти из него правду, – заговорил Флоки Черный; это были первые слова, которые он произнес за весь день.

Юноша стоял с двумя топорами и скрамасаксом за поясом; у левого бедра висел меч в ножнах, в правой руке он держал копье.

Но старик прожил слишком долго, чтобы бояться Флоки.

– Я не могу убежать сейчас, даже если эта безбородая мейла выпустит мне кишки, – сказал он, что вызвало удивление у многих – назвать Флоки маленькой девочкой было не самым разумным поступком.

Однако Флоки только ухмыльнулся. Старик задержал на нем взгляд на несколько мгновений и вновь повернулся к Сигурду и Улафу.

– Я ничего не знаю про братьев, – сказал он. – Почему вы уверены, что они в Люсефьорде?

– Мне так сказал Овег Греттир, – ответил Сигурд. Однако на лице старика ничего не отразилось – и откуда он мог знать Овега Греттира? – Здесь живет много людей?

– Не очень. Но люди тут есть. – Старик взял жену за руку и кивнул, словно хотел сказать, что им не о чем беспокоиться. – И далеко не все из них держатся особняком, как мы. – Он снова кивнул – в сторону «Морской свиньи». – Значит, в трюме вашей красивой лодки действительно ничего нет?

Он задал вопрос, словно забросил рыболовный крючок, и ему выпало больше удачи, чем Свейну, который занимался этим все утро, потому что Сигурд сказал Асготу, чтобы он принес рог Овега Угрюмого из ящика под рулевым веслом, а сам продолжал задавать старику вопросы о людях, живущих в дальнем конце Люсефьорда.

Асгот вернулся с рогом и отдал его Сигурду, а тот протянул подарок старику – не самая лучшая вещь из всех, что им доводилось видеть, но ободок гладко отполированного рога украшало серебро. Возможно, когда-то он был целиком оправлен в серебро, но теперь драгоценный металл заменили сплавом олова и свинца, и старик всем своим видом показал, что видит замену.

– У меня полно козьих рогов, – сказал он.

– Но сюда можно налить больше меда, чем в обычный рог, – заметил Свейн.

– И каким ярлом ты можешь быть? – спросил у него старик. – Мы здесь не привыкли пить мед. – Однако он засунул рог за пояс и рассказал им, как найти других людей, которых можно расспросить про братьев Бьярни и Бьорна. – Могу поспорить, они будут далеко не столь же гостеприимны, как мы, – предупредил он, на что Улаф ответил, что если это теплый прием, то он, наверное, закрывал глаза, пока всех угощали элем. Старик никак не отреагировал на его слова. – Люди здесь не любят чужаков, – продолжал он, обратив взгляд слезящихся глаз на восток, затем прикоснулся к шерстяной шапочке, надетой на голову. – Если у вас что-то есть, чтобы прикрыть голову, я бы советовал держать это под рукой, когда вы доберетесь до дыры.

– До дыры?

Старик ухмыльнулся.

– Вы поймете, когда увидите.

На этом они попрощались со стариком и его женой и вновь направили корабль в спокойные воды в тени скал. Все не сводили глаз с уходящих к небесам и затянутых облаками гранитных откосов, подобных входу в Вальхаллу.

За исключением Свейна, который продолжал ловить рыбу.

Они провели ночь в небольшой бухте, где скалы спускались к самой воде. Им с трудом удалось отыскать мелководье, чтобы встать на якорь, и они бросили огромный железный крюк за борт, после чего зафиксировали нос и корму «Морской свиньи», чтобы корабль не швырнуло на скалы. Им сопутствовала удача – они остановились на расстоянии менее броска копья от ручьев, каскадом сбегавших в море со скал, и утром воспользовались кормовой веревкой, чтобы подтянуть кнорр поближе к одному из них и наполнить свежей водой три бочки и собственные кожаные фляги. Впрочем, как оказалось, им не стоило тратить время, да еще рисковать бортами «Морской свиньи», потому что к полудню зарядил такой сильный дождь, что Асготу и Свейну пришлось изрядно намочить башмаки и штаны, вычерпывая воду.

В сумерках, когда они приблизились к дыре, дождь заметно ослабел, но не закончился. Нигде не было видно ни одной рыбачьей лодки. И никаких домов. Никакого дыма. Никаких людей. Но все это еще ничего не значило – ведь, как сказал Улаф, когда кнорр приблизился к фьорду, «Морская свинья» выделялась на воде, как собачьи яйца, для всякого, кто находился в море или на скалах.

– Те, кто здесь живет, сразу спрячутся, как только увидят паруса или услышат плеск весел, – сказал Улаф.

Именно по этой причине Сигурд велел спрятать в трюме все оружие, кроме копий.

– «Морская свинья» – торговое судно, а не боевой корабль, – сказал он, проведя рукой по крутому ширстреку кнорра. – Так что давайте будем выглядеть, как купцы. – Сигурд улыбнулся, его позабавило нежелание своих соратников прятать топоры, шлемы и мечи, которыми так гордятся воины. – Если нам хотя бы немного повезет, они придут, чтобы взглянуть на наши товары – ведь так далеко в глубину фьорда редко заходят корабли с мехами, оленьими рогами, серебром и кожей. А у них появятся именно такие мысли, как только они нас увидят.

– Да, они могут появиться, чтобы выяснить, что мы привезли на продажу, но не стоит исключать, что местные жители захотят что-нибудь украсть, – проворчал Солмунд.

Сигурд кивнул.

– Но они придут в любом случае.

– И нас это вполне устроит, если их не будет слишком много, – добавил Улаф, – ведь нам нет никакого смысла терять трех или четырех воинов, чтобы отыскать каких-то двух братьев.

– Двух братьев, которые могут и не захотеть к нам присоединиться, – напомнил всем Локер.

– Они захотят к нам присоединиться, – заявил Сигурд, указывая в сторону древних застывших скал, – ведь здесь невозможно обрести славу.

– Люди не прячутся в маленьких норах, как мыши, – сказал Свейн. – Но если Бьорн и Бьярни предпочитают оставаться между ног Фригг, нам ни к чему эта пара трусливых ничтожеств.

Свейну никто не стал возражать, и вскоре они вошли в небольшую пещеру, где даже в солнечный день царили тени, но сейчас, когда лил дождь, все скрывал мрачный полумрак.

– Только тролль станет жить в таком месте, – простонал Асгот, заворачиваясь в плащ, потому что на корабле внезапно стало холодно – «Морская свинья» скользила мимо двух высоких утесов в укрытую почти со всех сторон бухту с черной водой.

Ветер стих, им пришлось взяться за весла на носу и корме и направить «Морскую свинью» на прибрежную гальку – берег здесь оказался лишь вдвое шире, чем длина кнорра.

Шорох киля, трущегося о гальку, показался им неожиданно громким из-за окружавших их со всех сторон каменных стен. Солмунд не удержался и пропел несколько слов из старой морской песни, и его голос прозвучал так громко, словно с ними говорил бог. В песне рассказывалось о шкипере, который, сам того не зная, заплыл в медовый рог великана, думая, что это пещера. Великан проглотил их корабль, но они выплыли наружу вместе с его мочой на следующий день, что принесло им славу и сделало героями.

– Ну, если они еще не знали о нашем появлении, то знают сейчас, – сказал Улаф Сигурду, который не стал сердиться на Солмунда – любой капитан не испытывает радости, когда вынужден ставить свой корабль в незнакомом месте.

– Что теперь? – спросил Улаф, и почти все посмотрели на Сигурда, который только сейчас понял, что они ждут его решений.

Что, если они все из-за него погибнут? Одна мысль о том, что он привел свой не слишком многочисленный отряд в пещеру, где живут разбойники и беглецы, оскорбившие своих ярлов и конунгей, вызвала у него сильнейшую тревогу.

– Теперь будем ждать, – сказал Сигурд, внимательно изучая залитые дождем скалы, темные расселины и пещеры, находившиеся перед ними.

Именно это место старик вчера назвал дырой.

И им не пришлось долго ждать.

***

Асгот поразил копьем первого из них – его выпад рассек лицо, как только оно показалось над поясом обшивки «Морской коровы». Тот закричал и исчез.

– Вот они, идут! – взревел Улаф, и его товарищи начали выскакивать из-под мехов, где прятались, поджидая врага.

Теперь они выстроились с копьями наготове вдоль бортов кнорра. Все, кроме Солмунда и Хагала, которые доставали из трюма оружие.

Флоки Черный рассек горло одного из незваных гостей, и Сигурд почувствовал, как горячая кровь брызнула ему в лицо, когда он повернулся, чтобы взять у Хагала щит. В палубу рядом с ним вонзилась стрела, следом еще одна.

– Лучники! – закричал он, ощущая соленой привкус чужой крови на губах. – Щиты!

– Сигурд! – крикнул кто-то; он развернулся и увидел перед собой воина с безумными глазами, который поднимал вверх топор.

Юноша успел закрыться щитом, и топор выбил щепку из твердой липы. Сигурд отвел щит далеко в сторону и вонзил копье в живот врага. Свейн, взревев, обрушил на него топор с длинной рукоятью и рассек ему спину, едва не разрубив несчастного на две части. Топор с глухим треском вонзился в палубу «Морской свиньи».

– Да, лучше все делать наверняка, – сказал Гендил, хлопая Свейна по плечу, когда еще один грабитель перескочил через борт, чтобы присоединиться к своим стремительно убегавшим товарищам.

– Вам не понравилось наше гостеприимство? – крикнул им вслед Улаф, стоявший на носу корабля.

Он даже не вздрогнул, когда стрела вонзилась в форштевень рядом с ним. В это время Свейн, Флоки Черный и Асгот спрыгнули на берег и побежали вдогонку, а Улаф посмотрел на Сигурда. Тот пожал плечами и последовал за ними. Услышал, как Улаф крикнул остальным, чтобы оставались на корабле, а сам помчался вслед за отступающим врагом, скользя по влажным водорослям и гальке; крики мужчин отражались от сводов пещеры, кровь Улафа кипела от возбуждения, глаза искали врага, чтобы вонзить в него копье.

– Они сбежали! – вскричал Свейн, когда Сигурд догнал его и остальных у конца пляжа. Все четверо тяжело дышали, быстро оглядываясь по сторонам. – Никаких следов скользких угрей.

Перед ними высилась гранитная стена, и, хотя Сигурд не видел ни одной расселины, где могли укрыться беглецы, они умудрились исчезнуть, словно прибой, прошуршавший по гальке.

– Наверху. В гнезде, – сказал Флоки Черный, показывая копьем в сторону пещеры, расположенной высоко над ними. – Они там. И повсюду, – добавил он, указывая на окружающие скалы.

К ним подошел Улаф, и серебристый свет, попадавший в пещеру, придавал его лицу еще более мрачное выражение.

– Ну, я не полезу… – От шлема Свейна отскочил камень, он выругался и зашатался, и Сигурд поднял свой поврежденный щит над его головой.

Следующий камень снес верхнюю часть щита, оставив на руке Сигурда лишь четыре планки, – и всед за этим на них со всех сторон обрушились самые разные метательные снаряды, смертельный град, способный размозжить голову или сломать кости.

– Назад, на корабль, – приказал Сигурд, хотя мог бы этого и не говорить, и через мгновение все четверо обратились в бегство.

Сигурду пришлось тащить за собой Свейна, который все еще не пришел в себя после удара по шлему, и ноги у него заплетались.

– Да, вы совершили такой же умный поступок, как плавание в бринье, – проворчал Солмунд, когда они взобрались обратно на кнорр.

– Не смотри на меня, – сказал Улаф, грудь которого все еще тяжело вздымалась. – Я пошел за ними только для того, чтобы сказать, что они совершают ужасную глупость. – Он кивнул в сторону Свейна. – Мозги Свейна Полутролля едва не размазались по берегу. Впрочем, небольшая была бы потеря.

Свейн поморщился и молча уселся у борта корабля; остальные остались стоять, вглядываясь в сырую ночь и подняв щиты над ширстреком «Морской свиньи», выстроив своего рода крепостной вал.

– Они больше не придут, – сказал Асгот, тыкая копьем в лежащее тело, чтобы убедиться, что разбойник мертв.

Годи не опустился на колени рядом только по той причине, что у мертвеца уже забрали единственное, что у него было ценного, – его жизнь.

– Да, теперь они знают, что мы не настолько безумны, чтобы преследовать их в темноте, – сказал Улаф.

Тем не менее он натянул бринью, и те, у кого были какие-то доспехи, последовали его примеру.

– Возможно, они захотят получить тела своих друзей, – предположил Хагал. – Может быть, нам предстоят интересные переговоры.

Они убили пятерых нападавших, и наверняка были другие, которые уже жалели об атаке на чужаков, вошедших в их пещеру.

– Как тебе нравится жизнь викинга, Песнь Ворона? – спросил у скальда Солмунд.

И хотя Хагал гораздо лучше сплетал слова, чем владел копьем, никто не мог бы сказать, что он не готов участвовать в схватке.

– Я лишь рассчитываю прожить достаточно долго, чтобы сложить саги о каждом из вас, – сказал он.

«Пожалуй, в его словах кроется некоторая хитрость», – подумал Сигурд; ведь теперь он мог рассчитывать, что остальные постараются защитить скальда во время боя, чтобы стать героями историй. Однако в последние недели они не слышали от него новых саг.

– Все происходит здесь, – сказал Песнь Ворона, постукивая себя костяшками пальцев по голове, когда Сигурд сказал об этом скальду. – Кольчугу делают не один день, Сигурд. Каждое колечко нужно выковать и связать с другими, а потом всё отполировать. Может быть, я позволю вам услышать мою сагу, когда ты займешь место в доме ярла Рандвера.

Сигурд почувствовал, как на его губах появилась улыбка.

– Посмотрим, что принесет нам утро, – сказал он, ничего другого им не оставалось.

Они не могли спустить «Морскую свинью» в воду, потому что опасались повредить борта и днище. К тому же им не удалось получить то, ради чего они сюда приплыли. Они оставили троих часовых – на носу, в середине корабля и на корме, возле рулевого весла; остальные попытались уснуть, положив рядом оружие и накрыв лица щитами на случай, если сверху снова полетят стрелы.

Однако ночь прошла спокойно, и когда слабый серый свет появился возле узкого входа в пещеру, они проснулись и увидели дождевые облака на фоне светлеющего неба. Вокруг царила тишина, словно у могильного холма. Ее нарушал лишь рокот набегающих на берег волн. И пуканье. А еще воины сплевывали, зевали и мочились за борт.

Как только Свейн продрал глаза, его вырвало – он едва успел добежать до борта. Улаф сказал, что так бывает, если человек получает сильный удар по башке. На старом шлеме отца Свейна осталась вмятина величиной с яйцо, а на голове у гиганта появилась здоровенная шишка, если судить по тому, как он осторожно ощупывал свои густые рыжие волосы.

– Если я когда-нибудь найду того типа, который сбросил на меня камень, я отплыву с ним далеко в море и швырну его в воду у самого края мира, – заявил он.

– Могу спорить, это был ребенок, – решил посмеяться над ним Гендил. – Или даже девчонка. – Он ухмыльнулся. – Да, сопливый щенок заставил великана Рыжего Свейна опуститься на колени.

– Тебе следует вставить это в свою песню, – сказал Локер Хагалу. – Всем понравится. – Скальд изогнул брови, словно обдумывал его предложение.

– Мои колени не коснулись гальки, – проворчал Свейн, но тут же схватился за ширстрек, и его снова вырвало.

– Поднимается ветер, – сказал Солмунд, который стоял у мачты и смотрел на море между двумя огромными утесами. – Я бы не хотел выводить «Морскую свинью» из бухты, пока море немного не успокоится. Я еще недостаточно хорошо знаю характер нашей новой подружки, – добавил он, поглаживая рукой сосновую мачту кнорра, как если б это было бедро его любовницы.

Сигурд кивнул. Из пещеры было трудно определить направление ветра: белые барашки волн бежали в одну сторону, тучи – в другую. Однако это не имело значения, потому что они не собирались покидать бухту. Пока.

– Кто пойдет со мной на берег? – спросил он после того, как они утолили голод соленой свининой Гуторма, копченой бараниной и сыром, запивая еду свежей водой, которую собрали у скал.

– Неужели и тебе на голову упал камень? – осведомился Улаф, показывая куском свинины в сторону Свейна перед тем, как отправить мясо в рот.

– Я приплыл сюда не для того, чтобы тихо сидеть на заднице, дядя, – ответил Сигурд. – Плохо уже то, что вчера мы показали им спины и сбежали.

– Плохо из-за того, что на нас смотрели боги? – спросил Улаф.

Сигурд не стал отрицать этого.

– Тебе понравилось от них убегать? – проворчал он, посмотрев на остальных. – От разбойников и козодёров, которые прячутся, как блохи в трещинах задницы великана?

– Бегство для крыс и собак, – прорычал Свейн.

– И рек, – с умным видом добавил Хагал.

– Ну, что ж, – сказал Сигурд, обводя взглядом своих товарищей.

– Боги любят смелых, – сказал Асгот.

– Так ты готов идти с нами? – спросил Улаф у годи.

Асгот нахмурился и указал рукой в сторону скал.

– Я похож на горного козла, дядя?

– Ну, пахнет от тебя, как от козла, – сказал Солмунд, и Асгот зашипел на него.

– Послушайте меня, – заговорил Сигурд. – Мы приплыли в Люсефьорд, чтобы отыскать братьев, которые не боятся стать врагами ярла Рандвера.

– Да, но не исключено, что они лежат на гальке и кормят крабов, потому что не испугались стать нашими врагами, – сказал Солмунд, рот которого был набит сыром.

– Вполне возможно, – согласился Сигурд. – Но я осмотрел трупы и не обнаружил среди них парней, похожих на братьев. – Он не успел хорошенько разглядеть тела лежавших возле корабля разбойников, но остальным не нужно было об этом знать. – Я отправляюсь туда, чтобы попытаться отыскать братьев. – Он почесал бороду, и ему показалось, что она стала гуще; может быть, все дело в свежем морском воздухе. – Теперь, когда они увидели, как мы сражаемся, у них не должно возникнуть желания снова на нас напасть.

– Или наоборот, – пробормотал Улаф.

Сигурд пропустил его слова мимо ушей.

– Более того, теперь у них должно возникнуть желание присоединиться к нам, потому что они увидели, как ловко мы обращаемся с копьями, при этом ничего не боимся.

– Ничего, кроме летящих сверху камней, – пробормотал Солмунд.

– Я пойду, – сказал Локер.

– И я, – добавил Асгот.

– Ну и я, конечно, – сказал Свейн, все еще сидевший у борта «Морской свиньи»; его глаза были закрыты, лицо оставалось пепельно-серым.

– Ты не сможешь лазать по горам, – сказал ему Флоки Черный.

– Что ты знаешь о горах, маленький человечек? – пробормотал Свейн, обращая на него затуманенный взгляд.

– Нет, Свейн. Ты останешься здесь и отдохнешь, – сказал Сигурд. – Флоки прав. Сейчас ты скорее обрушишь горы на наши головы.

Здоровяк не сдержал улыбки.

– Не беспокойся, Свейн, если я найду там кусочек твоих мозгов, обязательно принесу его тебе, – с усмешкой сказал Асгот, и Свейн тут же обрушил на него град ругательств.

– Я могу взобраться даже на вершину Иггдрасиля, – заявил Флоки Черный. – И ты уже видел, что ни один человек не в силах меня убить.

Остальные бросали на него мрачные взгляды – ведь никто не знал, чего ждать от юноши, который еще не отрастил бороду, но умел драться так, что Тюр, бог сражений, мог бы позеленеть от зависти.

– Мы не можем пойти все. Нам необходимо охранять корабль, чтобы не застрять в этой мрачной дыре до самого Рагнарёка, – сказал Хагал, что было чистой правдой, хотя и давало скальду повод ускользнуть от возможной схватки.

– Ну, я никуда не пойду, если это может помочь, – заявил Солмунд.

– Ты никуда не пойдешь без меня, чтобы я не думал о том, что ты задумал, – сказал Улаф.

Так они и решили.

Глава 13

Подъем получился опасным, в том числе и потому, что из-за дождя скала стала скользкой, как сопли улитки, – так сказал Локер, разразившийся проклятьями, когда неудачно поставил ногу и больно ударился коленом о камень. Им было бы намного легче, если б не привязанные к спинам щиты, но они знали, что у разбойников есть луки.

– Я не позволю ничтожному, обитающему в пещере карлику убить меня стрелой, – сказал Улаф, которому приходилось труднее всех из-за бриньи и прожитых лет.

Однако он никогда не признал бы, что ему тяжелее подниматься вверх, чем остальным.

– Сюда, – сказал Сигурд, указывая на валун и заросшую кустарником расселину.

Он шел первым, за ним следовали Улаф, Асгот и Локер. Последним шел Флоки, и казалось, что подъем вызвал у него не больше эмоций, чем острые клинки, направленные в тело.

Сигурд кивком показал на груду блестящих шариков козлиного дерьма.

– Если сюда забираются козы, значит, это возможно, – сказал он.

– Посмотри на чайку. – Улаф показал на кричащую птицу, которая кружила над пещерой и вытащенным на берег кнорром.

– Она летает, так что едва ли это сложно, – ответил Сигурд.

Они не стали идти по кратчайшему пути к входу в пещеру, а прошли вдоль мелководья и отыскали другую возможность взобраться наверх. После того, что случилось со Свейном, все понимали, что нет никакого смысла лезть на скалу с пляжа.

– Надеюсь, братья того стоят, – прорычал Улаф, ухватившись за пучок травы, чтобы забраться на карниз.

Они оставили копья внизу, взяв с собой мечи, скрамасаксы и топоры, которые засунули за пояса, ведь для подъема требуются обе руки.

– Овег Угрюмый сказал, что это два лучших бойца из всех, кого ему доводилось видеть, – заметил Сигурд. – Они уложили шестерых тэнов ярла Рандвера, которые пришли к ним домой.

– Тьфу! Мне убить шестерых все равно что пёрнуть, – заявил Улаф.

– Их было шестеро только потому, что еще четверо вышли из зала, – сказал из-за его спины Асгот, который поскользнулся на щебне и упал на четвереньки.

– Тебе помочь, юноша? – спросил у него Улаф, довольный, что у более молодого годи возникли проблемы.

Сигурд, которому удалось подняться на несколько длин копья выше, наблюдал за ними сверху.

– Сказала змея, объясняя рыбе, как ходить по земле, – ухмыльнулся он.

– Следи за языком, парень, – проворчал Улаф. – Я лазал по скалам еще в те времена, когда ты сидел на горке собственного дерьма.

Сигурд посмотрел вниз на «Морскую свинью» и Солмунда, который помахал рукой, показывая, что всё в порядке. Затем они свернули налево и стали пробираться вдоль скользкого от дождя карниза, пока Сигурд не нашел другой путь к деревьям, закрывавшим вход в пещеру. Однако он предпочел бы подойти к ней сверху, поэтому не стал жалеть времени и усилий, хотя сердце уже молотом стучало в груди, вызывая к жизни кошмары. Сигурд понимал, что стоит кому-то из них поскользнуться, и он упадет с высоты в сотню футов на камни или в черную воду, а такой конец едва ли подойдет для саги, которую, как они надеялись, сочиняет Хагал. Добравшись до деревьев, они присели отдохнуть и немного прийти в себя, а потом стали осторожно спускаться к зияющему черному входу в пещеру. Но когда, подняв перед собой щиты и держа мечи и топоры наготове, они ступили в пропитанный сыростью мрак, то обнаружили, что внутри никого нет.

Флоки Черный пнул ногой груду обгоревших дров и пепла. Тут и там валялись кости животных, клешни крабов и стояло ведро с водой.

– Вы бы стали сидеть здесь и ждать врага? – спросил Сигурд.

– Я бы направился в ту сторону, – сказал Асгот, указав на протоптанную тропинку, которая уходила влево от пещеры и вела наверх, к деревьям.

Сигурд вопросительно посмотрел на Улафа, тот кивнул, и они зашагали по тропинке, которая вилась между сосен и клонившихся под ветром берез. Теперь их не могли заметить со стороны пляжа или бухты, оставшихся далеко внизу, и они поднимались все выше, к вершине. Там их поджидали вооруженные мужчины.

– Они выглядят не слишком впечатляюще. – Улаф расслабил шею и плечи, поудобнее перехватил щит и вытащил меч.

Усмешка Флоки Черного больше напоминала волчий оскал; он достал из-за пояса топор и на пробу рассек пронизанный влагой воздух.

– Мы здесь не для того, чтобы драться с ними, – напомнил Сигурд.

– Попробуй объяснить им это, – сказал Улаф.

Сигурд насчитал одиннадцать мужчин и семь женщин; все были вооружены копьями, но три женщины держали в руках луки и были готовы стрелять. Сигурд заметил движение за деревьями сбоку, и на мгновение ему показалось, что разбойники приготовили ловушку.

– Всего лишь дети, – пробормотал Улаф, кивая в сторону деревьев.

Дети, которые должны были давно спрятаться, но остались, чтобы понаблюдать за тем, что произойдет.

– Мы не хотим с вами сражаться, – крикнул Сигурд, обращаясь к вооруженным людям, построившим «стену щитов», хотя оные имелись только у десятерых.

В центре шеренги стоял лысый широкоплечий мужчина, чья черная борода была заплетена в три косы, торчавшие в разные стороны. Он что-то сказал трем женщинам с луками, те выступили из строя, натянули тетиву и выстрелили. Однако расстояние было слишком большим, чтобы причинить хоть какой-то реальный вред, Сигурд сделал шаг вперед и легко отбил одну из стрел. Другая не долетела до цели, третья ушла в сторону.

– Я вижу, вам не нравятся гости? – спросил Улаф.

– Мы ищем двух братьев, – объяснил Сигурд, – но не собираемся причинить им вред.

– Не хотите причинить вред? – крикнул Три Косы. – Вы приплыли на корабле с толстым брюхом, словно купцы, потом устроили западню и прикончили наших братьев. Вы нас обманули!

– Они первыми на нас напали, – возразил Сигурд. – Что бы вы стали делать на нашем месте?

– Я бы держался подальше отсюда, – заявил Три Косы. – Сейчас наши друзья убивают тех, кого вы оставили на берегу. Вы все умрете.

– Он блефует, – прорычал Улаф.

Сигурд кивнул. Если б Солмунд и остальные вступили в бой, Хагал уже начал бы трубить в рог, но ничто не нарушало тишину, и до них не доносился шум сражения.

– Ты лжешь, – обвиняюще сказал Сигурд. – Ты знаешь братьев Бьярни и Бьорна? У меня для них есть предложение.

Вперед выступил мужчина с красными щеками и светлыми волосами.

– Того, кто в прошлый раз произнес такие же слова, съели псы и вороны, – заявил он.

– Значит, это один из них, – прошептал Локер.

– А тот кудрявый, с копьем, – его брат, – сказал Сигурд, глядя на мужчину, который зарычал, и всем стало ясно, что они нашли тех, кого искали.

– Во всяком случае, мы не убили их вчера, – сказал Локер.

– Ну, это еще успеется, – вмешался Улаф, когда женщины с луками сделали шаг вперед и снова приготовились стрелять, но на этот раз они целили повыше.

– Щиты, – спокойно сказал Улаф.

Флоки Черный переместился вперед и в сторону, взмахнул мечом и легко перерубил стрелу надвое, что произвело на всех впечатление, пришлось признать Улафу после того, как другая стрела вонзилась в его щит.

– Ха. Когда-то и я был молод и глуп, – сказал он Флоки.

– Мы – враги ярла Рандвера из Хиндеры, – прокричал Сигурд. Он слышал, как дождь стучит по листьям и ветвям вокруг, и через мгновение несколько капель упало ему на голову. – И у меня есть предложение для Бьярни и Бьорна.

– А вот мое предложение вам, – закричал краснолицый мужчина и, пробежав несколько шагов вперед, метнул копье, которое стремительно пролетело над тропой – оружие, несущее смерть – и, точно молот, ударило в щит Сигурда.

Тот сделал пару шагов назад и посмотрел на копье – оно пробило дерево и вошло бы ему под ребра, если б он не сдвинул руку со щитом вперед.

– Клянусь задницей Тора, с меня хватит! – взревел Улаф.

Копье не задело Сигурда, но он чудом избежал серьезного ранения, и им овладела ярость – казалось, на него пролилась струя горячей крови. Отбросив бесполезный теперь щит вместе с копьем, он левой рукой вытащил из ножен скрамасакс, правой поднял Серп Тролля и бросился вперед.

– Давайте как следует их отделаем! – Улаф с ревом устремился вперед, и Сигурд понял, что все пошло наперекосяк, но ему уже было все равно.

Он находился в пасти зверя, и зверь требовал крови.

Однако разбойники не хотели сражаться. Они рассеялись, точно листья на ветру, исчезнув за соснами, растущими по обе стороны тропы. Только двое из них задержались на несколько мгновений; один держал в руках щит и топор, другой – только скрамасакс. Но в следующее мгновение эта парочка – они были слишком похожи друг друга, чтобы не быть братьями – переглянулась, повернулась и побежала.

И Сигурд бросился за ними.

Разбойники бежали в гору – вполне разумное решение, ведь они не были нагружены боевым снаряжением, в отличие от их преследователей. Вскоре они свернули с тропы и стали продираться сквозь деревья, как пара кабанов. Мимо правого плеча Сигурда пролетела стрела, задевая листву и ветки, но остальные его уже не интересовали. Юноша перескочил через бурелом и побежал дальше, расплескивая лужи, скользя на влажных корнях и громко шлепая по промокшему мху. Он слышал, как бегут за ним его товарищи, проскакивая между соснами, как они ломают ветви и тяжело дышат.

Потом он увидел, как Аслак перепрыгнул через упавшее дерево, свернул влево, и его тень в сером сумраке начала стремительно удаляться.

– Оставьте одного для меня! – закричал сзади отставший Улаф, которому мешали бринья и шлем, но его голос почти заглушил шум дождя.

Они постепенно поднимались вверх по склону, перепрыгивали через ручьи, если получалось, бежали через неглубокую воду, расплескивая ее во все стороны, если речушка оказывалась слишком широкой, все дальше и дальше удаляясь от берега в незнакомые места. С мрачным карканьем с ветви сорвался ворон, и Сигурд заметил лису, нырнувшую в папоротник, но не стал замедлять бег, потому что видел справа Флоки Черного, а он хотел сам прикончить братьев.

Один из братьев отбросил щит в сторону, и теперь они карабкались вверх по крутому склону, цепляясь за корни, камни и кустарник. И Сигурду пришлось убрать свои клинки, чтобы продолжать преследование. Наконец он взобрался на вершину и остановился, втягивая воздух в горящие легкие, лицо его заливал дождь; но братья продолжали лезть вверх по склону следующей скалы.

И вдруг Сигурду показалось, что в живот ему входит стрела – в его сознании возник вопрос, что он здесь делает, зачем изо всех сил преследует двух братьев в дальнем конце Люсефьорда вместо того, чтобы мстить за убитую семью? Мышцы бедер жгло огнем, он до крови расцарапал предплечья, которые ему приходилось поднимать, чтобы защитить лицо от веток и острой листвы.

Затем он выругался и снова побежал за братьями.

***

– Что теперь? – спросил Локер, стирая пот и капли дождя с лица.

Его грудь тяжело вздымалась. Они с Сигурдом стояли на берегу ручья и оглядывали лес, где скрылись разбойники. Сигурд не знал, где сейчас Флоки Черный, Аслак или Улаф. Все они побежали в разные стороны и потеряли друг друга из вида.

– Они не могут бегать от нас вечно, – сказал Сигурд.

– А мы можем их так долго преследовать? – спросил Локер, сплевывая густую слюну в поющий ручей. – Кто знает, умеют ли братья сражаться, но бегают они совсем неплохо. Если ярл Рандвер не сумел до них добраться, возможно, нам тоже стоит отказаться от этих мыслей.

Сигурд пристально посмотрел на Локера.

– Вскоре ты поймешь, что меня очень непросто заставить отказаться от задуманного, – сказал он, убирая с лица длинные мокрые волосы.

И тут же они услышали крик, почти сразу смолкнувший. Локер указал на север, и Сигурд кивнул.

– Слушай, – сказал он.

Локер постарался заглушить собственное дыхание, и они стали внимательно вслушиваться, глядя в ту сторону, откуда донесся крик, стараясь отсечь шум падающей воды и шелест дождя.

– Водопад, – сказал Сигурд.

А потом он побежал на север, стараясь не шуметь, точно преследующий жертву волк. Он понял, что кто-то находится совсем рядом, и ему не хотелось налететь на чужой клинок. Локер бежал за ним, стараясь не отставать, держа в правой руке короткий топор.

Но никто из них не мог предвидеть, что они найдут.

Они взбирались вверх по горному склону и вскоре оказались на вьющейся между холмами заросшей травой тропинке, которая привела их к древнему ясеню, широкая крона которого раскинулась во все стороны, а мощные корни каким-то непостижимым образом сумели найти опору в каменистой земле. Когда Сигурд пробегал мимо, он коснулся ладонью ствола с серой, точно железо, корой и обнаружил на нем какие-то руны, но прочесть их могли лишь боги.

– Сюда, Сигурд, – рявкнул Локер, который поднял топор и шагнул к дыре в земле, частично прикрытой палками и листьями.

Сигурду показалось, что перед ним ловушка на волка, или кабана, или даже лося. Но когда они заглянули внутрь… скорее расщелины в скале, чем ямы, выкопанной в земле, – они обнаружили, что на них смотрят человеческие глаза.

– Клянусь оком Одина! – воскликнул Локер.

– Один не имеет к этому никакого отношения, – прорычал в ответ мужчина, прижимавший к груди левую руку, которую явно повредил при падении.

Кроме того, он рассек щеку, и кровь струилась по светлой бороде. Ему еще повезло, что он не свернул себе шею, когда упал вниз, – яма была глубиной почти в двенадцать футов, и ее дно пересекали мощные корни гигантского ясеня.

– Где твой брат? – спросил Сигурд, который узнал парня, метнувшего в него копье.

Тот поморщился от боли, поднял скрамасакс, который уронил, когда падал, посмотрел на Сигурда и размазал кровь на руке тыльной стороной ладони, сжимавшей костяную рукоять длинного ножа.

– Тебе следует беспокоиться вовсе не из-за моего брата, – сказал он.

Тут только Сигурд поднял глаза и увидел женщину, стоявшую среди белых берез на расстоянии броска копья. На ней была бринья из полированных колец, в руках она держала щит и копье, на левом бедре висел меч в ножнах, а из-за спины торчала рукоять длинного ножа, который она могла легко достать правой рукой. Ее голову украшал шлем, почти такой же красивый, как у отца Сигурда, с легким забралом и высоким гребнем из белого конского волоса. На плечах лежали две толстые золотые косы.

Сигурд мог бы смотреть на нее до начала Рагнарёка, если б она не бросилась на него, издав пронзительный крик атакующего ястреба. Он едва успел поднять меч, чтобы отбить в сторону наконечник копья, затем сделал выпад скрамасаксом, но валькирия парировала его древком копья и ударила Сигурда щитом в лицо, заставив пошатнуться.

В этот момент Локер нанес удар топором, и от щита из липы в разные стороны полетели щепки, но незнакомка резко взмахнула копьем, и ему пришлось отскочить, чтобы сохранить голени.

Однако Локер был хорошим бойцом, и он знал, что, если сумеет обойти острие копья, топор позволит ему быстро разделаться с женщиной, пусть она и в бринье. Он отклонился – кончик копья просвистел на расстоянии пальца от его лица, – а затем прыгнул вперед. Но валькирия успела поднять щит, топор ударил в него и застрял в дереве. Воительница рванула щит на себя, вырвав топор из руки Локера, и отбросила ставший бесполезным щит в сторону.

У Сигурда появился шанс вступить в сражение.

– Двинешься, и тебе конец, – прорычал голос ему в ухо, и он почувствовал, что лезвие топора касается его поясницы.

Сигурд выругался, сообразив, что нашел брата. Точнее, брат его нашел. Тем временем валькирия снова закричала и сделала новый выпад копьем, однако Локер увернулся, перехватил древко и вырвал оружие из ее рук. Но когда он развернулся, чтобы атаковать, валькирия выхватила длинный нож из ножен за спиной и нанесла мощный удар, отрубив Локеру левую руку.

Локер взвыл от ужаса и боли, а Сигурд резко развернулся, отбросив топор в сторону, побежал к валькирии и вложил всю свою силу в мощный удар мечом, который должен был разрубить воительницу надвое – если б она не успела скрестить перед собой собственный меч и скрамасакс. Тем не менее валькирия упала на колени.

– Сигурд! – закричал Аслак, который подбежал к Сигурду и встал между ним и одним из разбойников.

В следующее мгновение возник Флоки Черный, который мгновенно схватил валькирию сзади и приставил скрамасакс к ее бледной шее.

– Стой, – крикнул Сигурд, – не убивай ее!

– Проклятье! Убей! – завопил Локер, изо рта которого брызнула слюна, застрявшая в бороде.

Он стоял на коленях, правой рукой сжимая обрубок левой, однако из-под его пальцев продолжала течь кровь.

– Нет, Флоки! – рявкнул Сигурд, поворачиваясь лицом к разбойнику, который не понимал, что делать, а из ямы что-то кричал его брат. – Бросай топор, – добавил он, и Аслак стал заходить слева, заставляя противника опасаться нападения с другой стороны.

– Лучше сделай то, что он говорит, парень, если не хочешь, чтобы я проткнул твоего брата и поджарил его на огне.

Сигурд оглянулся и увидел Улафа, который, тяжело дыша, наклонился над ямой с копьем валькирии в руке.

Разбойник выругался и швырнул топор, который сделал несколько оборотов и вонзился в ствол березы в двадцати шагах от него. Сигурд кивнул, оценив мастерство броска, и облегченно вздохнул – ведь теперь ему не было нужды убивать братьев.

– Если он хотя бы пошевелится, кончай с ним, – сказал он Аслаку.

Тот кивнул и подошел поближе с мечом в руках.

– Мне нужен огонь, – сказал Улаф, подходя к Локеру, чье лицо стало мертвенно-белым от боли.

– Асгот знает, что нужно делать, – возразил Аслак.

– Локер умрет прежде, чем мы вернемся к кораблю, – сказал Улаф. – Боги, здесь полно воды, но мне срочно необходим огонь.

Сигурд подошел к березам в надежде найти сухой коры для растопки. Однако даже земля под могучим ясенем была мокрой.

– Все пропиталось водой, – сказал он.

– Кто вы такие? – спросила валькирия. – Почему вы здесь?

– Придержи язык, иначе я тебе его отрежу, – прошипел Флоки Черный, сорвав с ее головы шлем и отбросив его в сторону.

Сигурд подошел к ней, пока Улаф затягивал пояс Локера вокруг окровавленной культи.

– Мы искали братьев, – сказал он ей, указывая на яму и на другого парня, которого с мечом в руке сторожил Аслак. – У меня долг крови к ярлу Рандверу из Хиндеры, и я слышал, что эти парни могут помочь мне его получить.

– Так вы пришли не ради родника? – спросила она.

Ее голубые глаза были пронзительными, как наконечники стрел, и сияли, точно кольца ее бриньи, которые казались серебряными, а не железными.

– Мы ничего не знаем о роднике, – сказал Сигурд. – Мы пришли за этими людьми. Они стали убегать. Мы их преследовали.

Некоторое время валькирия смотрела ему в глаза, а Улаф бормотал, что у Локера осталось совсем мало времени и им следует вложить меч в его здоровую руку.

– У меня есть огонь, – сказала она. – Я вас к нему отведу.

Сигурд повернулся и подошел к брату, которого сторожил Аслак, схватил его за рубаху и прижал скрамасакс к шее. Потом заставил его встать и потащил к яме, где стоял другой брат и, точно затравленное животное, смотрел вверх. Сигурд швырнул парня вниз, и тот упал на четвереньки, проклиная чужака последними словами, но тот снова повернулся к валькирии и жестом показал Флоки, чтобы он поставил ее на ноги.

– Показывай дорогу, – сказал Сигурд.

***

Когда валькирия распахнула дверь жилища, наружу повалил дым, который заставил всех закашляться и начать ругаться. Однако Флоки Черный сказал, что это не просто высушенная трава тлеет в очаге, где горели березовые дрова.

– Здесь присутствует сейд, – пробормотал он, – густой, как медвежий мех.

Сигурд знал, что он прав, и его спутники прикоснулись к железным рукояткам или лезвиям топоров, наклонившись, чтобы пройти под притолокой. Через мгновение все оказались в темноте, которую разгоняли лишь редкие языки пламени.

Они не стали дожидаться, когда их глаза привыкнут к сумраку, а сразу внесли Локера внутрь, забыв о дурных предчувствиях, – ведь их друг был уже на полпути в Вальхаллу, как сказал Улаф, вложив скрамасакс в руку Локера, когда они тащили его через лес. Аслака они оставили сторожить братьев – на случай если те попытаются сбежать из ямы. Он забрал щит женщины – вдруг братья решат метнуть в него нож; они категорически отказались отдавать оставшееся у них оружие.

Сигурд одним глазом присматривал за Локером, другим – за женщиной, которая отсекла его руку. Возможно, она привела их сюда, чтобы убить – при помощи оружия или сейда. Впрочем, в таком случае она должна будет опередить длинный нож Флоки, который постоянно находился рядом с ее бледным горлом.

– Эль? – спросил Улаф у женщины, но она покачала головой, и старый воин разразился проклятьями, потому что эль мог немного ослабить боль Локера. – Сделай его горячим, – сказал он, кивая на огонь. – Очень горячим.

Женщина начала скармливать огню самые сухие поленья, находившиеся в груде снаружи, под навесом. Уложив последнее, она взяла ручные мехи и принялась раздувать огонь. Пламя тут же яростно взметнулось к потолку. Затем женщина взяла связку каких-то сушеных растений, свисавших с потолочных балок, и бросила их в огонь; сухие листья тут же вспыхнули и начали трескаться. Жгучий дым ударил в глаза Сигурда, пробрался внутрь головы, и Улаф прорычал, что теперь он знает, что чувствует макрель, когда ее подвешивают за жабры в коптильне и оставляют сушиться.

– Это поможет ослабить боль, – сказала женщина, кивнув в сторону Локера.

– Да, заставив его задохнуться до смерти, – пробормотал Улаф, оглядывая построенную из сосновых бревен хижину в поисках инструментов, которые ему понадобятся.

– Может быть, именно это с ней и случилось, – сказал Флоки Черный, указывая на кровать, стоявшую у дальней стены.

Там висел на цепи масляный светильник, и в его слабом свете Сигурд увидел черную косу на фоне бледной кожи. Затем ему удалось разглядеть лицо, белое, точно яйцо совы, закрытые глаза и застывшее, как море в штиль, тело, из чего он сделал вывод, что женщина мертва. Несмотря на дым и темноту, Сигурд удивился, что не заметил ее сразу. Впрочем, смотреть было не на что.

Серебристая и коричневая шкуры аккуратно закрывали тоненькую фигурку, терявшуюся под ними, – или труп с иссохшей плотью и туго натянутой на костях кожей.

– Задница Фригг! – внезапно взревел Локер, и во все стороны полетела слюна – мучительная боль от страшной раны привела его в чувство, на мгновение вырвав из темноты смерти, что заставило всех на него посмотреть.

Отчаянно извиваясь, он пытался разглядеть свою стянутую ремнем культю, но Улаф заверил его, что смотреть не на что, и сейчас ему лучше подумать о хорошенькой девушке. Впрочем, ни одну девушку он уже никогда не сможет как следует обнять.

– Держи его как можно крепче, – прорычал Улаф Сигурду, который измазался в крови Локера, пытаясь прижать его плечи к стене хижины и одновременно удержать на месте изувеченную руку, чтобы Улаф мог ею заняться.

Валькирия молча подошла к темному углу и вернулась с топором, насаженным на короткую рукоять. Меч Флоки Черного бесшумно выскользнул из ножен, а рука Сигурда сжала скрамасакс, но женщина, не обращая на них ни малейшего внимания, подошла к огню и поднесла лезвие топора к успевшему разгореться пламени.

– Да, этого будет достаточно, – сказал Улаф. – И если ему суждено умереть, то уж лучше от топора, чем от сковороды.

Взгляд Сигурда обратился к двум сковородкам, стоявшим на камнях у очага, и он подумал, что их плоские днища подошли бы больше, но если б он сам находился на месте Локера, то предпочел бы принять смерть от топора.

Улаф снова наклонился к раненому товарищу.

– Давай, парень, сожми это зубами.

Он вложил кожаные ножны от своего ножа между зубами Локера; тот стиснул их так, что стал похож на оскалившегося пса, и его глаза широко раскрылись от ужаса и боли.

– У нас нет меда, Локер, – сказал Улаф.

Конечно, того не нужно было предупреждать о чудовищной боли, которую ему предстояло пережить. Он хрипел и рычал что-то о том, что меда полно в чертогах Одина, куда он очень скоро попадет. Сигурд кивнул. «В Вальхалле кто-то уже наполняет для Локера рог», – подумал он.

– Готово? – спросил Улаф у валькирии, задирая рукав рубахи Локера, так что стали видны старые шрамы и следы сажи на коже, обильно залитой кровью.

Женщина вытащила головку топора из пламени. Железо сияло в темноте; дерево, находившееся вплотную к клинку, уже тлело.

– Должно подойти, – сказал Улаф. Металл еще не успел раскалиться докрасна, но если они промедлят еще немного, Локер станет таким же мертвым, как женщина, лежавшая в постели. – Давай его сюда.

Валькирия покачала головой и жестом показала Улафу, чтобы тот приподнял культю, а Сигурд всем весом навалился на Локера, мешая ему поднять другую руку. В следующее мгновение раскаленное лезвие топора прижалось к обнаженной плоти, и тут же повалил отвратительный дым. Кровь пузырилась и шипела. Локер закричал, выпучив глаза, его тело выгнулось дугой; он попытался отбросить Сигурда, который держал его, как человек, сцепившийся с медведем и понимающий, что с ним произойдет, если зверь вырвется. От жуткого крика волосы на затылке Сигурда встали дыбом, и Флоки Черный предложил ударить Локера по голове, чтобы тот потерял сознание, но Улаф не хотел рисковать, потому что видел, как таким образом убили раненого.

– Достаточно! – сказал Улаф женщине, и она оторвала лезвие, которое теперь было покрыто новыми ножнами из обожженной плоти.

Глаза Локера закатились, тело застыло в неподвижности.

– Расскажи моему отцу и братьям, что я присоединюсь к ним, когда отомщу за нас, – сказал Сигурд, лицо которого исказила гримаса: жуткая вонь, наполнившая хижину, стала невыносимой.

Однако Локер не донес послание Сигурда до Вальхаллы.

Потому что остался жив.

Они узнали об этом, когда раненый раскрыл глаза и посмотрел на свою укоротившуюся руку, почерневший обрубок которой они намазали припарками из лука-порея и меда и туго забинтовали. Локер, не замолкая, проклинал богов, а увидев женщину, изувечившую его, едва не нашел в себе силы, чтобы встать, но Улаф заставил его опуститься на матрас. Однако Локер продолжал кричать, что разрубит ее надвое от шеи до лобка. Потом он привалился к стене и снова потерял сознание.

– Кто ты? – спросил Сигурд у женщины, которая успела сказать гораздо больше своим оружием, чем языком.

Ему никогда не доводилось видеть женщин в такой хорошей кольчуге – да и в любой кольчуге, – или чтобы они настолько ловко обращались с оружием.

– Она – богиня мертвецов, – сказал Улаф наполовину серьезно. – Валькирия. Кем еще она может быть?

– Меня зовут Вальгерда, – ответила женщина. – Я поклялась защищать вёльву родника. Как и моя мать – ту, что была до нее.

– Она вёльва? – спросил Сигурд, кивая на кровать, где огненные тени плясали на мертвом теле.

Вальгерда ему не ответила.

– Я проиграла, – сказала она, и эти два слова были подобны каменным якорям, сброшенным в тихую воду. Она повернулась к кровати и обратила свои следующие слова к лежавшей на ней мертвой женщине, а не к мужчинам, которые стояли у ее очага. – Я не сумела сдержать клятву. Она нарушена. – Потом Вальгерда снова повернулась к Сигурду, и в ее пронзительных глазах он увидел не скорбь, а гнев. – Боги жестоки, – сказала она, и ее белые зубы сверкнули в сумраке хижины. – Больше всего на свете они любят мучить нас.

– Да, тут я не стану с тобой спорить, – согласился Улаф. – Они покажут тебе спокойное море и будут смотреть, как ты отплываешь, а когда налетит шторм, станут пить эль и смеяться, пока ты судорожно вычерпываешь из лодки воду.

– Вы жили здесь вдвоем, Вальгерда? – спросил Сигурд.

В хижине стояла только одна кровать, и юноша спрашивал себя, спала ли все эти последние дни Вальгерда рядом с мертвой вёльвой, или та умерла прошлой ночью. Ответ на этот вопрос мог бы дать его собственный нос, если б не едкий запах травы и дым из очага.

– Уже пять лет, – ответила она.

В лесу они не видели других жилищ.

Вальгерда и вёльва были любовницами, сообразил Сигурд, они жили вместе у священного родника, и каждая была по-своему связана с подругой. «Теперь ты одна», – подумал он, но вслух не стал ничего говорить, спросив вместо этого, почему она на них напала.

Интересно, лучше ли ему удается скрывать мысли, чем Улафу? Но боги, как же она красива! Настоящее воплощение Фрейи. Золото волос обрамляло гордое лицо, пронзительные голубые льдинки глаз мгновенно привлекали внимание. Глаза охотника. Глаза ястреба. Эта мысль ударила Сигурда, точно кузнечный молот, в грудь, и в его сознании закружился туманный вихрь видений.

Она пожала плечами.

– Иногда сюда приходят мужчины. И я их убиваю.

– Почему? – спросил Сигурд, с трудом оторвавшись от ее лица.

Как ей удалось раздобыть такую великолепную бринью – многие сотни связанных между собой колец покрывали ее тело, точно железная кожа – такая кольчуга стоила целое состояние. Наверное, кузнец – и весьма искусный – сделал бринью специально для нее.

– Почему я их убиваю?

– Почему они приходят? – спросил Сигурд.

Вальгерда колебалась. Теперь, когда потерявший сознание Локер лежал на полу, все обратили свое внимание на нее, а она оглядела собравшихся в своей хижине мужчин – Флоки, Улафа и Сигурда. У последнего возникло ощущение, что она думает о том, способна ли убить их всех прямо сейчас.

– Некоторые приходили и требовали, чтобы вёльва рассказала им про их будущее, – сказала она. – Другие – из-за родника и серебра, которое ему отдавали с начала времен. – Затем ее взгляд остановился на Сигурде. – Они хотели забрать его, поэтому я их убивала.

– Ты знаешь мужчин, которые сейчас сидят в твоей яме? – спросил ее Улаф.

– Возможно, я видела одного из них прежде, если он из тех, кто живет на берегу. Они нас не тревожили, и мы не трогали их. – Она слегка вздрогнула, когда произнесла слово мы. – Я не собиралась с ними ссориться, пока они оставались внизу.

– Ну, у нашего друга теперь есть повод для ссоры с тобой, – сказал Улаф, указывая на Локера, чья кожа стала молочно-белой в тех местах, где не была залита кровью. – Ты ему должна. Скажи мне, что у тебя есть серебро, чтобы заплатить за его руку и унять боль.

Боль. Это было слабо сказано, но Улаф гордился поведением Локера.

Вальгерда молча посмотрела на него.

– А как насчет бриньи? – спросил Флоки Черный. – Могу спорить, какой-нибудь ярл, у которого больше добычи, чем мозгов, поменяет ее на свою жену.

– Вам придется убить меня, чтобы забрать бринью, – сказала она.

Теперь пришел черед Улафа пожать плечами.

– Твоя жизнь за его руку. Этого будет достаточно, – сказал он.

– А как же серебро в роднике? – спросил Флоки, но в его словах было мало веса, и никто ему не ответил.

Конечно, Флоки не особенно на это рассчитывал, ведь никто из них не собирался красть из священного родника. С тем же успехом можно тыкать копьем в единственный глаз Одина.

– Ты можешь пойти с нами. – Сигурд произнес эти слова прежде, чем успел подумать.

Улаф рассмеялся, а Флоки Черный выругался.

– Этот дым лишил тебя разума, парень! – заявил Улаф, но Сигурд не мог отвести взгляда от ястребиных глаз валькирии.

– У тебя больше нет причин оставаться здесь, – добавил он.

– Проклятье, мне нужно почистить уши, ведь я мог бы поклясться, что ты только что предложил валькирии походный сундучок и место у весла.

– Она хороший боец, – ответил Сигурд. – И Локер может это подтвердить.

Некоторое время Улаф стоял с широко раскрытыми глазами и разинутым ртом, но потом коротко рассмеялся.

– Локер захочет воткнуть в нее копье! И я не стану его винить.

Для Вальгерды их слова стоили не больше воды, стекавшей с крыла чайки.

– Куда вы направляетесь? – спросила она у Сигурда.

– Я намерен убить ярла Рандвера из Хиндеры, – ответил тот, словно речь шла о том, чтобы нырнуть в реку.

– Почему? – спросила Вальгерда.

– Потому что он многое у меня забрал, – сказал Сигурд, решивший, что женщина, рассказавшая ему о тех, кто приходил украсть серебро, его поймет. – Если присоединишься к нам, я стану относиться к тебе, как к любому из тех, кто следует за мной. И мы добудем серебро. И будет много крови.

– Меня не интересует серебро, – с отвращением сказала Вальгерда, но Сигурд уже понял, что она заглотила наживку.

– И еще будет слава для меча, – добавил Сигурд, – потому что нас мало, а ярл Рандвер – могущественный человек. Когда мы разобьем его, слава о наших победах быстро разлетится по всему свету.

– Как огонь по сухой соломе, – с усмешкой сказал Флоки Черный.

Все четверо стояли и смотрели друг на друга в сумраке, который разгонял лишь тусклый огонь очага. Здесь же лежали мертвая пророчица и лишенный руки воин, выглядевший мертвым, но все еще остававшийся живым.

– Ну, тогда ты сообщишь эту новость Локеру, – сказал, качая головой, Улаф и почесал свою огромную бороду, похожую на воронье гнездо.

Сигурд кивнул.

Потому что Вальгерда, ястреб, присоединилась к его отряду.

Глава 14

Братья Бьярни и Бьорн, гордость которых пострадала, выглядели невероятно сердитыми, однако после того как Сигурд и Аслак вытащили их из ловушки Вальгерды, у них хватило здравого смысла порадоваться, что они не связаны клятвой верности с их врагом, ярлом Рандвером.

– Вы приплыли в Люсефьорд только из-за нас? – спросил Бьорн, который все еще не мог в такое поверить.

Они шли через лес, чтобы спуститься к берегу, хотя братья сказали, что прежде, чем уплыть с Сигурдом, они хотят поговорить со своими друзьями – теми, что сбежали и оставили их сражаться вдвоем.

– Один человек, которого зовут Овег Греттир, говорил мне, что вы неплохо владеете оружием, – сказал Сигурд, – и что вы враги ярла Рандвера.

Бьярни сплюнул.

– Это вонючее дерьмо горностая потребовало с нас вергельд за человека, который не стоил и трех капель с члена великана, – ответил он.

– Мы отказались платить, – вмешался его брат, – и тогда Рандвер убил нашего отца.

– Сбросил со скалы? – уточнил Улаф, и оба брата наградили его угрюмыми взглядами, вспомнив про подлое деяние ярла.

– Он объявил нас вне закона, после чего желающих прикончить нас оказалось больше, чем щетины на спине кабана, – сказал Бьорн и пожал плечами. – Нам ничего не оставалось, как спрятаться.

– Ну, не так уж и надежно вы спрятались, – заметил Улаф. – Насколько я помню, вы не удержались от искушения ограбить нас, пока мы спали прошлой ночью. Однако у вас ничего не получилось. – Он не мог удержаться, и Сигурд бросил на него суровый взгляд.

Однако слова Улафа не вызвали у братьев ни малейшей тревоги.

– Мы вне закона, – заявил Бьярни, словно это все объясняло, а Улаф обвинил собаку в том, что она лает. – Но мы – хорошие бойцы, – добавил он.

– Хм-м-м, надеюсь, что деретесь вы лучше, чем обходите ямы, – сказал Улаф.

Бьярни повернулся и бросил свирепый взгляд на Вальгерду, которая отставала от них на дюжину шагов; казалось, что ее гораздо больше занимают деревья и скалы вокруг, чем разговор мужчин.

«Она прощается с этим местом», – подумал Сигурд.

– У вас будет немало возможностей показать свое мужество и умение владеть клинком, когда мы сразимся с ярдом Рандвером, – сказал Сигурд, вновь направляя разговор в сторону общего врага.

– Поставь нас на расстояние броска копья от этого склизкого червя, и ты увидишь, каких воинов заполучил в свой отряд, – заявил Бьорн.

– Локер потерял руку, пока мы вас разыскивали, – сказал Улаф, который все еще сомневался, что они приобрели больше, чем потеряли.

Локер пришел в себя, но у него не было сил идти самостоятельно, и его тащили Аслак и Флоки Черный; его ноги в сапогах волочились по усыпанной листвой земле, а голова была опущена на грудь.

– Это она сделала его калекой, а не мы, – возразил Бьорн, указывая через плечо на валькирию, чье оружие вызвало бы зависть любого героя; та закинула за щит нестбаггин, куда сложила все свое имущество.

С запада налетел порыв ветра и принес запах дыма – Вальгерда отказывалась покинуть свое жилище до тех пор, пока они не нарубили достаточно хвороста для погребального костра, который полили рыбьим жиром. Вёльву положили на платформу и развели огонь. Сейчас его скрывали деревья, но массивный столб дыма уже уносил пророчицу в загробную жизнь. Пламя ревело, поглощая высохшее тело вёльвы, завернутое в некогда голубой плащ, теперь обуглившийся и почерневший; рядом пылали ее барабан духов, набитая перьями подушка и другие вещи, необходимые, чтобы творить магию. Сигурд сказал, что они могут подождать, пока пламя не уничтожит все, но Вальгерда покачала головой.

– Я готова покинуть это место, – сказала она.

– Разве ты не хочешь развеять пепел вёльвы? – спросил Сигурд.

– С этим легко справится ветер, – ответила она, поудобнее устраивая щит на спине.

Сигурду хотелось спросить о дальнейшей судьбе священного родника. Разве Вальгерда не должна отыскать, а потом защищать новую вёльву? Но он промолчал. Валькирия пригодится ему гораздо больше на борту «Морской свиньи», чем если останется в забытом богами Люсефьорде, чтобы охранять ведьму и родник. К тому же у Сигурда сложилось впечатление, что Вальгерда считает, будто боги предали ее, как предали семью Сигурда, и теперь она ничего не была им должна. Пусть мужчины воруют серебро из источника, если осмелятся, и пусть с ними разбирается Бальдр.

Братья показали им более удобный спуск к пещере, где встала на причал «Морская свинья». После того, как Сигурд познакомил братьев и Вальгерду с остальными, все лишь мимолетно взглянули на Бьярни и Бьорна, и даже на обрубок руки Локера, но не могли отвести глаз от женщины-воительницы. Между тем Бьорн начал кричать, чтобы привлечь внимание тех, кто жил здесь и теперь наблюдал за ними.

Солмунд бормотал что-то о невезении, которое навлечет на них женщина на борту корабля, Хагал возражал ему, утверждая, что женщина просто необходима для хорошей саги, а Свейн нашептывал на ухо Гендилу, что никогда не видел такой красивой – и ужасно опасной – женщины. И тут у входа в пещеру появилась группа людей, вооруженных копьями и луками. Они заметно удивились, когда увидели, что братья не пострадали и даже сохранили оружие.

– Значит, они ваши друзья? – недоуменно спросил у братьев лысый широкоплечий мужчина с бородой, заплетенной в три косы.

– Этот человек – сын ярла Харальда из Скуденесхавна, которого предали конунг Горм и ярл Рандвер, – крикнул в ответ Бьорн.

– Тогда у него больше врагов, чем у нас, – ответил Три Косы.

Бьорн хотел что-то возразить, но Сигурд выступил вперед и поднял руку.

– Да, это правда, но у меня есть корабль, серебро и оружие, – выкрикнул он и указал на братьев. – Они сказали мне, что ты хороший боец и скормил воронам множество врагов. – Сигурд пожал плечами так, чтобы это увидели издалека. – Однако до сих пор я мог оценить лишь быстроту твоих ног.

Трем Косам совсем не понравились оскорбительные слова Сигурда, знавшего, что подобное заявление требует ответа, и надеявшегося, что у человека, который вынужден скрываться, точно беглый раб, еще осталось достаточно гордости, чтобы сохранить желание доказать свою отвагу.

– Ты ярл? – спросил лысый.

– Пока нет, – крикнул в ответ Сигурд.

– Значит, я не должен буду давать тебе клятву верности?

Сигурд слегка улыбнулся.

– Пока нет, – ответил он, и лысый задумчиво почесал бороду.

– Сигурд обещал нам равную долю добычи, которую мы захватим, – крикнул Бьярни, и Три Косы и еще двое мужчин помчались вниз, точно волки, почуявшие мертвое тело.

Три Косы звали Убба. Другой, худой, как железный прут, сказал, что он Агнар Бьярнсон, но все называют его Охотником. Третий, широкоплечий, с мощной грудью объявил, что он Карстен по прозвищу Рикр, и у многих брови полезли вверх. Был ли Карстен, оказавшийся датчанином, столь же могучим, как он сам думал, они узнают в будущем, но Убба заявил, что Карстен – превосходный рулевой и разбирается в мореходстве лучше, чем кит. Естественно, это не понравилось Солмунду.

– Я бы не стал доверять руль датчанину, – прорычал он громко, чтобы все его услышали, – если только вы не желаете поближе познакомиться со скалами.

Однако Сигурд был рад принять их в свой отряд. Новые члены команды помахали руками, прощаясь с мужчинами и женщинами, так и не осмелившимися спуститься вниз, и «Морская свинья» подняла паруса, собираясь покинуть Люсефьорд. Вальгерда одиноко сидела на носу, и Сигурд видел, как она не раз обернулась назад, посмотреть на дым, который поднимался над погребальным костром на фоне синего неба над лесом, растущим на горных склонах. Казалось, никто не хотел нарушать одиночество валькирии, а Улаф сказал, когда они отплывали, что одно дело иметь женщину на борту и совсем другое – женщину-воительницу.

– У ярла должен быть ястреб, – сказал Асгот, глядя на Сигурда, чтобы понять, что он думает, – ведь годи прекрасно знал о видении, которое посетило юношу, когда тот висел на ольхе, объятый ураганом боли и странными, навеянными снадобьями картинами.

Однако Сигурд не доставил годи удовольствия и не стал делиться с ним своими мыслями.

– Посмотри вокруг, дядя, – сказал он Улафу, который наблюдал за Солмундом, так резко развернувшим кнорр, что вскоре ветер начал дуть им в лицо, потом остановил корабль и стал сносить «Морскую свинью» назад.

Улаф перевел взгляд на остальную команду – Флоки Черного, Бьярни и Бьорна, Асгота, Хагала Песнь Ворона и рыжеволосого великана Свейна – воинов, которые еще недавно были или рабами и разбойниками, или вассалами мертвого ярла.

– Да, у нас необычная команда, – признал Улаф, когда они с Гендилом отпускали один край паруса, а остальные ослабляли веревки у мачты в центре корабля, на носу и на корме.

Аслак и Свейн натягивали парус на другой стороне лодки, чтобы поймать ветер и снова направить кнорр вперед. Те, кто находился на носу, работали большим тяжелым шестом, остальные закрепляли веревку на противоположном углу паруса перед тем, как натянуть веревки. Солмунд ждал, когда они сделают свою работу, чтобы изменить курс, после чего Улаф и Гендил вступят в дело, чтобы окончательно поставить парус.

– Думаю, присутствие валькирии среди нас лишь добавит красоты нашей саге, – сказал Улаф, сплевывая на ладони и потирая их. – И нам потребуется команда побольше, чем наша.

Сигурд посмотрел на Хагала, получившего свою кличку не за то, что тот охотился за разбойниками или тянул веревки, липкие от смолы. Улаф дал ему новую идею.

***

Сигурд знал, что не только ему кажется, будто кто-то привязал гири к его кишкам и пытается проткнуть сердце иголками, когда они огибали южную оконечность Кармёя. И все же Улаф и Солмунд, Аслак и Свейн, Гендил и Локер Волчья Лапа, как и он сам, не могли оторвать глаз от Скуденесхавна, своего дома, и горечь в их сердцах мешалась со сладостью. Каждый из них знал, что никогда туда не вернется. Эта нить в их жизни была перерезана, и хотя никто ничего не говорил, они погрузились в ослепительный водоворот воспоминаний, словно пытались уследить за единственной рыбкой в серебристом косяке.

У некоторых, как у Улафа, были там семьи, и Сигурд подумал, что в каком-то смысле это даже хуже, чем остаться лишь с призраками, как случилось с ним. Эти мужчины знали, что никогда не увидят жен и не обнимут детей, не подвергая их жестокому риску. Возможно, когда все закончится – и если они переживут предстоящие испытания, – им удастся забрать свои семьи и начать новую жизнь в другом месте, на далеком острове, куда не смогут добраться конунги и ярлы. Но сначала будет пролито много крови.

Сигурд молча стоял на корме, пока они проплывали мимо знакомых шхер и берега, исхлестанного волнами. Ему даже удалось разглядеть небольшую бухту и причал, у которого когда-то швартовались могучие корабли ярла Харальда – «Рейнен», «Морской орел» и «Олененок». «И пусть они, точно раскаленный камень, жгут руки тем, кто их захватил», – подумал Сигурд, переводя взгляд со своей команды на берег и размышляя о том, как странно, что за покрытыми мхом скалами, за березовым и сосновым лесом и холмами, где бродят овцы, уже не стоит «Дубовый шлем», дом его отца. И пусть его соратники смотрят на то, что потеряли, точно вороны, клюющие мертвую плоть, отделяя ее от костей. Пусть знают, за что сражаются.

Что же до его новой команды, братья Бьорн и Бьярни хотят мести, и Сигурд понимал их, как никто другой. Другие, вроде Уббы, Агнара Охотника и Карстена Рикра, готовы вступить в кровавую схватку ради серебра, и Сигурд дал себе слово позаботиться о том, чтобы они его получили. Он посмотрел на Вальгерду, сидевшую на палубе на корме и водившую точильным камнем по лезвию меча; ноги валькирии свисали в открытый трюм «Морской свиньи». Сигурд не знал, почему она присоединилась к нему, но понимал, что Вальгерда является ястребом из его видения, и верил, что их пути были переплетены изначально. И даже если во всем виноват его усталый разум, не вызывало сомнений, что она превосходный боец и владеет клинком не хуже любого мужчины, а значит, будет им полезна, даже если Локер и некоторые другие недовольно ворчат.

И еще Песнь Ворона. Да, Сигурд действительно обещал распять скальда, если тот не согласится отправиться с ними, но за этим стояло нечто большее. Хагал сопровождал их с самого начала истории. Он питался горем и радостью, которые живут в широко раскрытых глазах и на объятых ужасом лицах людей; в усмешках, что они прячут в бороду, а еще в поднятых бровях тех, кто собирался послушать его саги. У него не было дома, его не связывали клятвы, он проводил жизнь, переходя от одного очага к другому, в бесконечной череде выпитых кубков меда.

Они высадили его на берег в Реннесёе на рассвете следующего дня, когда солнце, словно кровь из раны, пролило свой красный свет на Бокнафьорден. Там ему предстояло побывать на рынке и узнать последние новости о погоне ярла Рандвера за Сигурдом и о том, что люди думают о конунге в Авальдснесе. Он будет заискивать перед важными людьми, возможно, примет приглашение в дом какого-нибудь ярла, станет задавать вопросы о том, как люди относятся к предательству вероломного конунга Горма. Он оценит этих людей и их амбиции, и когда наступит подходящий момент – или если у него появится возможность самому создать такую ситуацию, – заговорит о Сигурде и причиненных ему несправедливых обидах, и о его намерении отомстить.

Из Реннесёя Хагал отправится в Мекьярвик, Йэрен и Саннес, или еще дальше на юг или восток, в Ругаланн, навещая старых друзей и тех, с кем он делил кров. И, хотя Сигурд знал, что едва ли ярл или какой-то богатый человек рискнет своим положением, чтобы заключить союз с мечтающим о мести молодым сыном убитого ярла, не успевшим составить себе репутацию, за этим могло стоять нечто большее. Ведь многие из них будут приглашены в Хиндеру на Хауст Блот и пир по поводу свадьбы сына ярла, и, когда они впервые увидят Сигурда, он хотел, чтобы им было известно, кто он такой и зачем пришел. Возможно, некоторым придется делать выбор.

– Так что тебе о нем известно? – спросил Бьорн, держась за мачту и разворачиваясь лицом к Сигурду.

Юноше потребовалось несколько мгновений, чтобы вынырнуть из тумана своих мыслей, но тут он сообразил, что Бьорн спрашивает о ярле Хаконе Брандинги, что значило «поджигатель», – ведь именно из-за него они сейчас плыли на север.

– Мне лишь известно, что он получил свое прозвище потому, что сжег больше домов, чем любой другой ярл, – сказал Сигурд, размышляя о том, сколько было таких домов на самом деле. – Но встречался с ним Улаф, – добавил он, кивнув на старого воина.

– Да, вот только я в то время был младенцем, – сказал Улаф с кормы, где стоял за рулем, чтобы дать отдохнуть старым глазам Солмунда.

Им повезло, что у них появился Карстен. Но теперь, когда на борту «Морской свиньи» находилось шестнадцать человек, не говоря уже о военном снаряжении, здесь стало тесно. И даже после того, как в трюме пришлось освободить место для ночлега, Сигурд понимал, что в самое ближайшее время ему потребуется новый корабль.

– Однако Сигурд был прав, когда говорил о его славе поджигателя, – продолжал Улаф, кивая Солмунду, который вернулся, чтобы занять свое место у руля – он не любил уступать его кому бы то ни было. – Об одном доме, принадлежавшем ярлу из Квиннхерада, рассказывал любой скальд, когда мы были безбородыми мальчишками, – добавил Улаф, не сводивший глаз с неба и моря.

– Я уже не помню, из-за чего началась ссора, но в моей памяти сохранились некоторые интересные детали. Однажды вечером ярл Хакон сорвал с петель дверь собственного дома… – Улаф нахмурился. – Это было как-то связано со словами другого ярла, заявившего, что его дом больше. Так или иначе, но Хакон и его команда отнесли эту дверь на корабль, переплыли Бьорнафьорд, добрались до Хардангерфьорда, протащили дверь по склону холма и долине, и оказались возле вражеских владений. Наступила ночь, стало очень темно – и это многое говорит о том, что представлял собой Хакон, решившийся пересечь два фьорда ночью. Пока другой ярл и его люди спали, Хакон прибил свою дверь к порогу главного зала врага.

– Почему же их не разбудил стук? – спросил Убба, который, как и все остальные, с интересом слушал рассказ Улафа; впрочем, палуба «Морской свиньи» была слишком маленькой, чтобы кто-то не услышал громкий голос могучего воина.

– Может быть, они выпили слишком много меда, чтобы что-то услышать, – предположил Улаф. – Или были глухими… Проклятье, Убба, я не знаю!

– А я думаю, кто-то должен был услышать. Ну, хотя бы одна из собак ярла, – не сдавался тот.

– Чья эта история? – спросил Улаф, бросив на него свирепый взгляд.

Убба нахмурился – его все еще наполняли сомнения, – но кивнул, чтобы Улаф продолжал свой рассказ.

– Ну, а когда Хакон поджег дом, и пламя поднялось так высоко, что могло подпалить бороду Одина в Асгарде, люди другого ярла распахнули дверь, рассчитывая выскочить наружу и спастись.

– Как сделал бы любой из нас, – сказал Свейн, и улыбка угнездилась в его рыжей бороде.

– Однако они наткнулись на другую дверь, закрывавшую проем, – сказал Улаф, широко разведя руки в стороны. – И другой ярл сгорел, узнав в свои последние мгновения, чей дом больше.

– Может быть, его дом был просторнее, вот только у Хакона дверь оказалась больше, – разумно предположил Гендил.

– Я все равно не понимаю, как они могли прибить свою дверь поверх старой, чтобы никто их не услышал, – качая головой, заявил Убба.

– Проклятье! – воскликнул Улаф. – Теперь я знаю, как чувствует себя Песнь Ворона! Больше я не стану рассказывать вам такие отличные истории.

Остальные рассмеялись, но старый воин еще долго что-то бормотал себе под нос. Сигурд пытался понять, каким человеком стал Хакон Поджигатель, и поможет ли он им в войне против ярла Рандвера. В те времена, когда Сигурд еще не родился, не раз возникало положение, когда Брандинги мог объявить себя конунгом и принять клятвы верности от других ярлов – или заставить их так поступить. Он был свирепым воином, но что еще важнее, стал таким ярлом, к которому люди тянутся, как замерзшие руки к теплому очагу.

– Он обещал своим людям богатую добычу, – сказал Улаф Сигурду, когда Асгот впервые выудил его имя из памяти, потому что в последние годы перестали говорить о Хаконе. – И дал им такую возможность. Все повторяли, что его ближний круг купался в серебре. И чем больше воинов к нему приходило, тем чаще он отправлялся в походы, чтобы все могли украсить кольцами предплечья, и никто не знал недостатка в меде и мясе.

– С благоговением и страхом боги наблюдали за тем, как растет и набирает силу молодой волк Фенрир, – сказал Асгот. – И так же следили остальные ярлы за ростом могущества Хакона. – Тут он ухмыльнулся. – Но если чудовищного отпрыска Локи пытались связать, никто не осмеливался ограничить власть Хакона.

– Да, он сделал себе имя. Такое, каким матери пугают детей перед сном, – сказал Улаф. – Но настал день, когда молодой человек, уже успевший снискать себе славу воина и обладавший немалым коварством – а коварство очень важная вещь, – изменил все с той же неизбежностью, как на смену приливу приходит отлив. Он сумел захватить старую ферму в Авальдснесе, с которой, как вы знаете, начинал конунг Огвальдр, и убедил некоторых карлов – все они не обладали особой доблестью – помочь ему начать блокаду Кармсунда.

Улаф пожал плечами.

– С тех пор походный сундучок молодого человека начал наполняться серебром, которое платили ему капитаны кораблей, плывущих на север, и со временем он стал гораздо богаче, чем Хакон Брандинги, только из-за того, что контролировал морские пути.

Конечно, речь шла о конунге Горме, взявшем под контроль северные морские пути, что позволило ему затмить всех ярлов и нанять огромное количество копий. С тех пор он мог отправляться в походы всякий раз, когда у него возникало желание, и его богатство росло. Но Горм распознал пламя, горевшее в ярле Рандвере, и вместо того, чтобы погасить его, начал раздувать, помог захватить земли и корабли ярла Харальда в качестве награды за сражения на своей стороне – а конунг был уже не так молод, как прежде. Несмотря на то, что пламя ярла Хакона Поджигателя стало тускнеть, он оставался в Осойро, стараясь держаться подальше от конунга после того, как вынужденно дал Потрясающему Щитом клятву верности; но его хирды, закаленные тэны, остались с ним и продолжали ходить в походы на север и восток, добираясь даже до Ульфвика.

– Они все уже старики, – сказал Сигурд Улафу, когда они размышляли о шансах заполучить Хакона в союзники.

– Да, они старики, но, могу спорить, все еще сохранили острый ум, – сказал Улаф. – Может быть, они мечтают о последнем славном набеге, последней песне меча, что наполнит их уши в зиму их жизни. – В его глазах появилось отсутствующее выражение. – К тому же у них наверняка есть сыновья, – сказал он, вспомнив о собственных мальчиках, Хареке и младенце Эрике, оставшихся в Скуденесхавне вместе с Рагнхильдой.

Вот почему они направлялись на север.

День для путешествия по морю выдался хорошим, и, как только они обогнули Кармёй и миновали поселение Сандве, оставшееся на юго-западе, поднялся попутный ветер, наполнивший парус «Морской свиньи». Тот же самый ветер срывал пену с волн, кативших в сторону Хёугесунна, и Сигурд вспомнил, как впервые услышал от отца, что такие волны зовутся беловолосыми дочерями Ран, богини моря. Подобный лебедю корпус кнорра без малейших усилий рассекал их гребни, так что даже не возникало дополнительных волн, и уже никто не сомневался, что старый Солмунд влюбился в корабль, несмотря на то, что ему доводилось стоять у руля таких замечательных боевых кораблей, на которые даже боги взглянули бы с завистью.

– «Морская свинья» доставит нас туда, если ты пожелаешь, – сказал он, кивнув в сторону запада, и Сигурд улыбнулся.

Кто знает, возможно, настанет день, когда он действительно туда отправится?

– Ну, сначала ты можешь меня отпустить, – сказал Локер Волчья Лапа. – Очень трудно держаться на краю мира, когда у тебя одна рука.

Его слова вызвали смех, но в них был серьезный смысл – ведь они находились за пределами защищенных вод какого-нибудь фьорда, и по левому борту, насколько хватал глаз, раскинулось покрытое пеной море. Они не могли воспользоваться безопасным путем к Кармсунду мимо крепости Горма в Авальдснесе, а потому рискнули выйти в открытое море. Однако никто не стал возражать против такого выбора, и за это Сигурд гордился своими людьми.

– Если они настолько глупы, что согласятся последовать за нами по пути кровной мести, думаю, они способны на все, – прорычал Улаф в ухо Сигурда, когда они решили посетить ярла Хакона в Осойро.

И все же они не могли рассчитывать, что хороший ветер и погода будут оставаться неизменными, поэтому все, кто имел хоть какой-то опыт плавания в море, следили за течениями и цветом воды, полетом птиц, тучами на небе и рунами, которые Асгот периодически бросал на палубу.

Изредка они замечали другие суда, главным образом рыбачьи лодки, державшиеся поближе к берегу. В такие дни, когда волны катились со скоростью летящей птицы, лишь самые голодные и храбрые выходили в море. Эти мысли едва успели сформироваться, когда птица, которая сидела в старом ведре, стоявшем возле походного сундучка Асгота, издала долгий пронзительный крик.

– Она все еще хочет выклевать наши глаза, годи? – спросил Сигурд.

Асгот осторожно приподнял край плаща, которым накрыл ведро, чтобы успокоить птицу. Он опасался, что она может сломать себе крылья, пытаясь расправить их в замкнутом пространстве.

– Мы понемногу узнаём друг друга, – ответил Асгот, снимая плащ и беря в руки самку ворона, которая тут же принялась клевать его руки, но ярость птицы заметно поутихла.

Асгот принес ворониху на корму, и Сигурд положил ей на голову руку, чтобы она запомнила его запах, а сам внимательно посмотрел в блестящий черный птичий глаз, с подозрением наблюдавший за ним.

– Я не причиню тебе вреда, – произнес юноша, приподнимая рукав рубахи, чтобы снять тонкую веревку из конского волоса, которую намотал на руку.

Веревка, через равные промежутки, связывала четыре пера из крыла ворона – черные ночью, но каким-то непостижимым образом менявшие цвет в лучах солнца – от пурпурного на синий и зеленый, словно в них находился сейд. Сигурду это напомнило мерцание света на хорошем клинке, когда завитки узоров двигаются и меняются прямо у тебя на глазах.

– Ну вот, не бойся, Фьёльнир, – успокаивающе проговорил он, полагая, что «мудрый» вполне подходящее имя для такого существа, и привязал тонкую веревку к правой ноге воронихи, под коленным сухожилием.

Птица распушила перья на шее и издала серию громких горловых звуков; Сигурд был уже готов к тому, что толстый клюв, острый, точно скрамасакс, вонзится в его предплечье. Возможно, ворониха понимала, что Сигурд не причинит ей вреда, а потому позволила ему обмотать тонкую веревку вокруг запястья. Когда же человек закончил, Фьёльнир взмахнула огромными крыльями и перескочила с руки Асгота на руку Сигурда, который поморщился, когда когти, похожие на крючки, впились в его кожу сквозь ткань рубахи.

– Пррук-пррук-пррук, – прокаркала птица, и Сигурд поднял ее вверх, чтобы она увидела океан и поняла, что теперь стала одной из них, и ее вирд переплетен с судьбой команды Сигурда.

Ворониха снова издала странный звук и щелкнула крючковатым клювом, словно говорила, что эта лодка, ее команда и бескрайние просторы океана слева от борта кнорра – ничто по сравнению с тем, что ей довелось повидать во время путешествий.

– У нас самая странная команда из всех, с кем мне доводилось плавать, – сказал Солмунд, покачав головой, а его старые глаза неотрывно смотрели на пенящиеся волны, сквозь которые он вел «Морскую свинью».

«Но одно из прозвищ Одина – Храфнагут, бог воронов», – подумал Сигурд, глядя на сидевшую у него на руке птицу.

– Совсем неплохая мысль, – сказал Карстен Рикр, протягивая руку, чтобы погладить птицу, но в последний момент отдернув ее, – явиться в дом ярла с собственными Хугином и Мунином.

– Посмотрим, – сказал Сигурд, не сводивший взгляда с правого глаза Фьёльнир, цвет которого изменился с черного до сияния хорошо отполированного шлема.

Ветер трепал оперение на шее воронихи и разглаживал мелкие перышки на спине, напоминавшие рыбью чешую или кольца бриньи, и Сигурд улыбнулся Улафу, который говорил, что им никогда не удастся взять в руки ворониху, но, даже если у них и получится, она не сделает того, о чем попросит Сигурд.

– Ее не потребуется приручать, дядя, – сказал он, когда Асгот доказал, что Улаф ошибается насчет него, поймавшего птицу в силки на берегу Люсефьорда.

Годи поставил ловушку рядом с зайцем, которого из лука подстрелил Агнар Охотник, а Асгот разрезал ему живот, чтобы кишки вывалились наружу. Затем они стали ждать, отпугнув огромного орлана – тот скорее вырвал бы плечо Сигурда из сустава, чем согласился спокойно сидеть на руке, как это делала сейчас Фьёльнир, – когда ворониха спустится на землю, чтобы полакомиться зайцем.

Им пришлось ждать довольно долго, но в конце концов птица поставила ногу в петлю, приготовленную Асготом. Ворониха сразу поняла, что попалась, и начала отчаянно вырываться; ее крики были такими же громкими, как лай Вара и Вогга, старых охотничьих псов отца Сигурда. Птица отчаянно махала крыльями и клевала поймавшую ее веревку. Однако Асгот умел обращаться с животными и птицами, знал, как их успокоить, что вызывало удивление – ведь большинство из них ощущали лезвие его ножа у собственного горла, когда он произносил свои темные заклинания.

Теперь птица по большей части оставалась спокойной, и Сигурд позволил ей некоторое время посидеть на руке, привыкнуть к его движениям, запомнить лицо – ведь всем известно, что вороны способны отыскать знакомого человека в толпе. Затем Сигурд отвязал веревку от лапы воронихи и вернул ее в ведро Асгота, что ей совсем не понравилось, но именно на это и рассчитывал Сигурд.

– Ей это не нравится, и я не могу ее винить, – сказал Локер, – ведь всего два дня назад я справлял нужду в это ведро.

Свешивать задницу с борта корабля, когда у тебя лишь одна рука, – нелегкое дело, о чем не уставал напоминать им Локер.

– Хорошо, – сказал Сигурд, когда Асгот снова накинул на птицу плащ, заглушивший ее возмущенный клекот, напоминающий хрип человека, которому не до конца перерезали горло. – Я хочу, чтобы ворониха предпочитала сидеть на руке, а не находиться там.

– Тебе повезло, ведь у тебя целых две руки, на которые ты можешь посадить ее, – проворчал Локер, помахивая культей, которую он спрятал, завязав рукав рубахи кожаным ремешком. – Пока злобная девка точит свои клинки и выбирает человека, которого покалечит следующим.

– Я уже тебе говорил, Локер, она думала, что мы пришли забрать серебро из родника, – сказал Сигурд. – И, если ты еще не забыл, у тебя в руке был топор, а я обнажил меч.

– На твоем месте я бы держал свой меч в ножнах, пока она рядом, – вмешался Гендил, со смехом прижимая руку к паху.

Но Локер состроил недовольную гримасу.

– Тебе будет не до смеха, когда она нападет на тебя с боевым кличем, – сказал он Гендилу. – Так что потом не проси меня поднять ту часть тела, которую она тебе отрубит.

Улыбка Гендила потускнела, когда он представил себе такую возможность, а Локер посмотрел на Сигурда. Ветер, надувавший паруса «Морской свиньи», швырнул длинные волосы в исхудавшее и усталое после ранения лицо воина.

– Будь она мужчиной, я бы уже давно вывалил ее кишки на палубу. Не похоже, чтобы у нее имелась семья, которая объявила бы нам кровную месть. И мы бы с ней покончили.

– Сигурд прав, она отличный боец, да и твоя культя это подтверждает, – сказал Гендил другу.

Локер не нашел что возразить и просто пожал плечами.

– Я мог бы распороть ей живот, пока она спит. Асгот отдал бы ее в жертву Ньёрду или Ран или скормил рыбам. Весы нужно привести в равновесие. – Он сплюнул, вновь взмахнув изувеченной рукой.

Сигурд бросил на него рассерженный взгляд – ему совсем не хотелось начинать все снова; ведь нож уже прошелся по коже, и теперь она была воспалена.

– Ты ее не тронешь, – сказал он. – Мы с оружием в руках пришли в ее жилище, и она имела право защищаться.

– А у меня есть право защищать свою честь, – прорычал Локер.

– Ну так подойди и верни ее с одной рукой, – вызывающе сказала Вальгерда.

Она стояла на палубе в кольчуге, но без шлема.

– Я тебя освежую, шлюха! – взревел Локер, обнажая меч, и команда начала переглядываться – ведь никто не сомневался, что все к этому шло; так начинает закипать вода в стоящем на огне котелке.

– Будет интересно понаблюдать, как ты без рук будешь вытирать задницу, – сказала Вальгерда, вытаскивая из ножен скрамасакс и понимая, что на корабле меч – не самое лучшее оружие.

– Убери клинок, Локер! – рявкнул Улаф. – И ты тоже, Вальгерда. На этом корабле не будет схваток. Не сегодня.

Локер повернул к нему голову и сплюнул.

– Это не твое дело, дядя.

– Это мое дело, Локер, – вмешался Сигурд, которому не требовалось повышать голос, чтобы все услышали в нем сталь.

Однорукий повернулся к Сигурду, и его глаза загорелись, точно угли.

– Ты не мой ярл, – сказал он, обвиняюще направляя свой меч в сторону Сигурда. – Ради собственной мести ты готов перейти Бифрост. А я, чтобы отомстить, переступлю через тебя.

Сигурд уже шагал к нему, на ходу вытаскивая меч и скрамасакс, и на мгновение в глазах Локера промелькнуло сомнение, ведь он впервые в жизни собирался сражаться одной рукой. Его удар получился неловким, и клинок пролетел далеко от лица Сигурда, когда тот отклонился в сторону. Прежде чем Локер успел вернуть меч назад, Сигурд взмахнул Серпом Тролля. Клинок пришелся в изуродованную левую руку Локера и застрял в ней, точно топор в колоде. Все одновременно вскрикнули, и ворониха в ведре Асгота закаркала, как безумная. Локер покачнулся; его глаза выпучились, как у красной рыбы, и он закричал. Сигурд сделал шаг вперед и вонзил скрамасакс ему в живот, а потом повел клинок вверх, мимо ребер, к сердцу.

Крики смолкли.

Кровь обжигающим потоком пролилась на руку Сигурда, но он, кряхтя от напряжения, еще глубже вонзил длинное лезвие, и борода Локера защекотала его лицо, а жар дыхания коснулся уха. Тело Локера дрожало, но Сигурд принял на себя его вес, чувствуя, как кровь капает на сапоги и стекает на палубу.

– Ты этого хотел, Локер? – прорычал Сигурд в ухо друга, но тот уже не мог ответить.

Вонь поведала Сигурду, что умирающий обделался. Затем ноги Локера подогнулись, и Сигурд вынул длинный нож из окровавленного живота друга, одновременно вытаскивая Серп Тролля из обрубка левой руки. Локер рухнул на залитую кровью палубу.

– Выброси его за борт, – сказал Сигурд Свейну, стоявшему у него за плечом.

Тот кивнул, наклонился и, подняв Локера на свои сильные руки, молча поднес к борту и выбросил в море.

Все произошло почти мгновенно.

– И все это ради нее? – спросил Гендил, указывая на Вальгерду.

Его глаза были широко раскрыты, лицо ужасно побледнело. Рядом быстро моргал Асгот, который стоял, переплетя пальцы на затылке. Остальная команда, ошеломленная тем, что произошло у них на глазах, замерла, разинув рты. Даже Вальгерда побледнела.

– Если кто-то намерен угрожать мне оружием, ему следует убить меня, – сказал Сигурд.

– Он был нашим братом! – воскликнул Гендил, и его ладонь легла на рукоять меча.

– Ты хочешь последовать за ним? – с волчьей усмешкой спросил Флоки Черный.

– А тебе какое дело, раб? – сплюнул Гендил.

Сигурд поднял окровавленный скрамасакс, показывая Флоки, чтобы тот держался подальше. Волна ярости все еще не отступила, и если кто-то захочет с ним сразиться, то так тому и быть. Но именно Улаф решил швырнуть мокрое одеяло на костер, встав между Сигурдом и Гендилом.

– Все произошло, как того хотел наш брат по оружию Локер. Ну, или почти так, – сказал Улаф, глядя на Гендила.

Даже не обнажив меча, он стоял, точно скала, между ними; каждому из них пришлось бы сначала взобраться на нее, и только после этого начать схватку. Затем Улаф повернулся к Бьярни и Бьорну, пряча гримасу в бороде.

– Скажите мне, что не я один учуял, как рана на культе Локера загноилась. Неужели кто-то думает, что такой воин, как он, хотел умереть на соломе от лихорадки, оглашая воздух жалкими стонами, словно старая дверь на ветру, и воняя, точно выгребная яма?

Никто не ответил, но многие покачали головами. Улаф повернулся и посмотрел на Аслака и Уббу, Агнара Охотника и Карстена Рикра.

– С загнивающей рукой – а зараза распространялась быстро, – продолжал Улаф, – никто из нас не хотел бы, чтобы Локер проявил слабость в тот момент, когда он будет нужен нам больше всего. Вы знаете, что случается во время безжалостной схватки за «стеной щитов». – Он покачал головой, словно грохот щитов все еще раздавался у него в ушах. – С гниющим обрубком Локер стал уже не тем бойцом, каким был раньше. Честь не дала бы подвергнуть ему риску тех, кто стоит в строю за ним. – И только после этих слов Улаф повернулся к Сигурду, который стоял, опустив вдоль тела два обагренных клинка, а запах свежей крови все еще атаковал его ноздри. – Лишь у немногих хватило бы мужества совершить то, что ты сделал, Сигурд. И Локер поблагодарит тебя за это, когда вы встретитесь в зале Бога-Копьеносца.

– Клянусь волосатыми яйцами Тора! – взревел Солмунд от руля «Морской свиньи», не обращая внимания на ветер, который трепал остатки его седых волос и заставлял щуриться. – Если вы закончили драться между собой, как собаки из-за кости, то не пора ли вам взять риф на парусе, пока мы все не отправились в морскую пучину вслед за Локером?

Брови Улафа изогнулись, точно радуга.

– Вы слышали старого козла! – взревел он, и все тут же заняли места возле паруса.

Сигурд повернулся, и ветер ударил ему в лицо. Он был достаточно сильным, так что взять рифы будет совсем не просто, однако Сигурд сомневался, что в этом есть необходимость. «Морская свинья» уверенно двигалась вперед, как уже делала множество раз прежде для Овега Угрюмого и его команды, и до тех пор, пока Солмунд оставался у руля и не терял направления, судно не могло перевернуться.

Сигурд наклонился за борт и опустил клинки в воду, погрузив в нее левую руку по локоть, и молча смотрел, как завитками исчезает кровь Локера. Когда он вытащил оружие из воды, рядом оказался Улаф, который оперся о ширстрек и посмотрел на запад.

– Нет никакой нужды брать рифы, дядя, – сказал Сигурд.

Улаф тряхнул головой.

– Верно. Но это заставило их отвлечься от того, что ты сделал.

Сигурд почувствовал, как слабеет ярость схватки. Ветер унес ее в море, как вода – кровь друга с меча и скрамасакса, а также с его рук. К горлу Сигурда подступила тошнота, только сейчас он осознал, что совершил. Однако он должен был убить Локера, чтобы показать остальным, что в нем есть крепость стали, и он готов принять любой вызов и защитить свою честь.

И все же он продолжал думать о Локере, который оказался среди беловолосых дочерей Ран и лишился права отомстить конунгу Горму, ярлу Рандверу и валькирии Вальгерде. А теперь и самому Сигурду. Очень скоро тело наполнится водой, Локер начнет длинное путешествие, погружаясь на дно моря, точно оторвавшийся якорь, и его никто больше не увидит. Его сожрут рыбы и крабы, а это плохая смерть для такого воина, как он.

– Рана Локера не начала гнить, верно? – спросил Сигурд, в ушах которого свистел ветер, а в животе появилась тяжесть.

Улаф покачал головой.

– Насколько мне известно, рана оставалась чистой, – сказал он. – Клянусь сиськами Фригг, парень, наш отряд и так совсем невелик, так что лучше не выпускать людям кишки и не выбрасывать их за борт.

Затем Улаф отвернулся и принялся выкрикивать приказы команде, чтобы они правильно взяли рифы.

А Сигурд слушал свист ветра, и ему казалось, что до него доносится смех богов.

Глава 15

Ночь выдалась отвратительной. Жестокий ветер хлестал волны, срывал белую пену и швырял ее на влажную гальку под скалами. На землю обрушился дождь; он шипел, падая на соломенную крышу зала ярла Отригга, изредка принимаясь стучать по деревянным стенам, словно боги бросали в них горстями камешки. В зал вошел растрепанный мальчишка с широко раскрытыми глазами и рассказал, что на узкий пляж выбросило тушу кита, но в ответ послышалось лишь ворчание. Никто не испытывал голод настолько, чтобы выходить наружу в такую ночь, даже если существовал риск, что кто-то из обитателей пещер разделает тушу до того, как шторм закончится. Да и факелы погаснут прежде, чем они успеют сделать десяток шагов, а луна почти не давала света. Как сказал седовласый морщинистый мужчина по имени Гаут, наполняя свой кубок, чтобы показать, что он никуда не собирается выходить, любой человек, достаточно глупый, чтобы спуститься на берег в темноте с животом, полным эля, останется лежать рядом с тушей кита.

– Только крабам наплевать на ветер и дождь, а глупец превратится в кучу обглоданных костей, которую найдут на рассвете рядом с китом.

– Значит, мы отправимся туда утром, – заявил ярл Отригг, протягивая рог рабу, державшему большой кувшин.

– Ха! – рявкнул один из мужчин в свой эль. – Он хочет сказать, что пошлет туда кого-нибудь другого, чтобы тот промок, как задница выдры, и с его проклятых костей сошла кожа.

– Осторожней, Брам, – предупредил его сосед, кивнув в сторону ярла, сидевшего на помосте у гобелена, который трепал ветер, пробивавшийся внутрь сквозь щели в стене. Однако, несмотря на шум в зале, ярл услышал слова Брама. Впрочем, тот плевал на это с высокой башни, что он и сделал, не вставая с места.

– Ты хочешь что-то сказать мне, Медведь? – спросил ярл, и тишина накрыла пирующих, точно густой мех, так что стал слышен вой ветра в ночи за стенами, подобный стонам несчастных в аду.

Брам даже головы не поднял, сделал большой глоток эля и провел рукой по губам и густой бороде.

– Мне интересно, не твой ли болтающийся язык поднимает тут ветер, – сказал он, щелкнув пальцами левой руки, – потому что он продолжает дуть, но столь же пуст, как мой рог. – Он перевернул рог и протянул рабу, чтобы тот наполнил его.

Раб посмотрел на ярла, но сделал шаг вперед и дрожащими руками наполнил кубок Брама.

Лучший воин Отригга, поклявшийся сражаться за него, встал напротив скамьи, где сидел Брам, и его лицо потемнело, точно гранитная скала, вздымавшаяся над покрытым пеной берегом.

– Сядь, Брак, – сказал Брам, небрежно махнув рукой, – я с тобой не ссорился.

Брак, боец с превосходной репутацией, в последние годы стал тучным, и теперь чаще покорял тарелки с мясом кабана и лося, чем сражался; сейчас он стоял, точно выброшенный на берег кит, не зная, что делать дальше. Посмотрел на своего господина, чье испещренное пятнами дряблое лицо внезапно прояснилось, словно солнце, выглянувшее из-за тучи, и тот кивнул, указывая на тарелку, стоявшую перед его первым бойцом.

– Садись, Брак, – сказал ярл Отригг, удерживая на лице улыбку, которая так и норовила его покинуть, – Брам не имел в виду ничего оскорбительного.

Сидевшая рядом с ним Холлвейг, его жена, что-то прошипела, и ее лицо было подобно ревевшей за стенами буре, но Отригг не обратил на нее ни малейшего внимания.

– Эль не раз заставлял наши языки совершать ошибки, но наутро мы просыпались и жалели о сказанном.

Брак с очевидным облегчением кивнул своему ярлу, сел и принялся обгладывать кость.

Брам пожал плечами. В зале снова зашумели, вновь рекой полился эль, заблестел жир на пальцах и бородах, а пламя в очаге и светильниках разгорелось ярче, словно бросая вызов ревевшей за стенами буре. Однако Брам уже не мог остановиться – как дождь и ветер, продолжавшие яриться снаружи.

– В этом зале полно овец и козлов, – не слишком громко заговорил он, но его скрипучий голос наполнил зал, точно звук железного напильника поперек волокон. Люди смолкли и вновь обратили на него взгляды. – Я видел больше твердости у угря, чем здесь. Когда мы в последний раз отправлялись в набег? – спросил Брам, прожигая горящими, словно угли, глазами тех, кто сидел рядом. – Когда ты собирал отряд? – Теперь он обращался к ярлу Отриггу, чье лицо стало мертвенно-бледным. – Днища твоих кораблей проедают черви, и они гниют у причалов. Твои воины становятся толстыми и мягкими, как сиськи Фригг, и там, где я когда-то слышал песнь меча, до меня доносится только пустая болтовня, достойная старух, сидящих у прялки.

Тут Брак снова встал и принялся вытирать жирные пальцы о рубаху, но, когда он посмотрел на Отригга, ярл отвернулся и не предложил ему сесть.

– Дерзкий негодяй! – резко сказала Холлвейг, глядя на мужа и призывая его немедленно что-то сделать.

– Тебе лучше придержать язык, Медведь, иначе я позабочусь, чтобы его вырвали с корнем! – брызгая слюной, прорычал Отригг, и его глаза вылезли из орбит, словно вареные яйца чайки. – Ты оскорбляешь меня в моем медовом зале? Ты утопил разум в моем эле, груда свиного дерьма. Пьяница!

– Лучше быть пьяницей, чем храфнасуелтиром, – заявил Брам, что вызвало гул, наполнивший зал, словно грохот грома на крыше мира, едва ли можно было оскорбить мужчину сильнее, чем назвать его тем, кто заставляет воронов голодать. Трусом.

– Ты забыл о своей клятве, Брам! – проревел Брак, наклоняясь над залитым элем столом и положив жирные пальцы на рукоять меча.

– Это ты забыл, что клятва не связывает меня с ярлом Отриггом, – ответил Брам.

– Я не забыл, – сказал ярл.

«А иначе и быть не могло», – подумал Медведь, вспомнив тот день, три года назад, когда он пришел в Стенвик, чтобы предложить ярлу свой меч.

– Я пью твой эль и ем мясо за то, что рычу на твоих врагов, – произнес Брам, – но у тебя нет врагов, потому что другие ярлы забыли о твоем существовании. Для них ты не более чем нарыв на заднице твоей жены.

Брам знал, что зашел слишком далеко, понимал, что ярл Отригг не заслужил подобных оскорблений в присутствии его людей, даже если он больше не имел права быть хозяином зала и зваться ярлом. Но Медведь дошел до предела и считал, что давно пора вырвать якорь из водорослей и ила, где он оставался слишком долго.

– Я пью твой эль и ем мясо, но я все еще голоден, – продолжал Брам, залпом проглотив эль и со стуком поставив кубок на стол. – Я воин, а воину необходимы серебро и слава. Здесь, с тобой, мои клинки заржавеют, и я смогу снискать лишь бесчестье.

Сидевшие рядом с ним мужчины и женщины вскакивали со скамей и разбегались, словно Брам стал центром яростного пожара. Они понимали, что сейчас произойдет.

Старый и достойный воин по имени Эсберн, чьи лучшие дни давно остались в прошлом и чья борода и косы стали белыми, как снег, направил на Брама костлявый палец.

– Ты оскорбляешь всех нас. И обесчестил собственное имя, – сказал он.

Брам был слишком пьян, чтобы почувствовать боль от такого легкого укола.

– Я уже давно опорочил собственное имя, оставаясь здесь, старик, – сказал он. – Возвращайся домой, чтобы умереть на соломе, если только ты не хочешь использовать последний шанс, чтобы воссесть в чертогах Всеотца!

Эсберн оскалил зубы, его рука потянулась к скрамасаксу, и на мгновение всем показалось, что старик и в самом деле решил закончить свои дни с оружием в руках, как истинный клинок севера, но могучая ладонь оттолкнула его в сторону.

– С дороги, седой, – прорычал Брак, обходя длинную скамью, чтобы добраться до Брама, который впервые за долгое время почувствовал, как кровь закипела в его жилах.

Меч Брака с легким шелестом покинул ножны, и на мгновение Брам испытал уважение к воину ярла Отригга, который продолжал исполнять свой долг, прекрасно понимая, что не может рассчитывать на победу.

Брам увернулся от первого отчаянного удара; меч противника рассек дымный туман над его головой и застрял в потолочной балке, как топор в стволе дуба. Брак выругался, и Брам ударил его кулаком в живот, а когда первый боец ярла согнулся, схватил за косу и дернул назад. Брак отчаянно замахал руками, и Брам ударил его кулаком в открывшееся горло. Хрипящий противник рухнул на пол, отчаянно дергая ногами, мучительно и безнадежно пытаясь сделать вдох.

– Вставай, жирный болван! – крикнул Отригг, когда остальные его вассалы, обнажив мечи, бросились к Браму.

Первый решил, что он Беовульф, отсекающий руку Гренделю, и нанес удар такой страшной силы, что разрубил бы Брама надвое, если б умудрился его достать.

– Присядь, Анлаф, – сказал Брам и нанес удар кулаком ему в лицо.

Раздался хруст ломающихся костей, и во все стороны полетели брызги крови. Анлаф рухнул как подкошенный, а Брам вырвал копье из рук следующего своего противника, сломал древко о бедро и ударил его двумя половинками одновременно по голове; тот прикрыл ее руками и поспешно отступил.

– Мелкая скотинка! – взревел Брам, когда очередной противник упал у стены и сжался в комок, как еж перед рычащим псом.

Крупный воин по имени Гевар подскочил к Браму со спины и обхватил его двумя руками, чтобы помешать подойти к ярлу. Брам нанес сильный удар головой назад, а когда Гевар его выпустил, повернулся и сжал его лицо двумя руками. Глаза несчастного вылезли из орбит, и ноги подогнулись, однако Брам не ослабил хватки.

– Вы все умрете во сне, – прорычал он, – и никто не будет знать, что вы жили.

Его руки дрожали от напряжения, и ему стало интересно, сможет ли он раздавить человеческий череп и брызнет ли из-под его пальцев мозг. Однако он не ссорился с Геваром, поэтому ударил его коленом в окровавленное лицо, и тот опрокинулся на пол.

Ярл вскочил со своего помоста с большим копьем в руках, с каким ходят на кабана, и, наконец, в его глазах появилось какое-то подобие ярости.

– Ну, иди сюда, не знающий клятв сын давно умершей свиньи, – сказал Отригг и поманил Брама к себе сверкающим лезвием копья.

– Я дам клятву тому, кто будет этого достоин, – сказал Брам, легко уклоняясь от выпада ярла и вырвав из его рук копье. – А что до моей матери, – продолжал он, развернув древко и ткнув тупым концом в живот ярла, – она все еще жива, как мне кажется. – Он ударил ярла древком копья в висок, и глаза Отригга закатились; жена бросилась на его тело и прорычала, чтобы Брам оставил ее мужа в покое. – У тебя яйца побольше, чем у мужа, Холлвейг, – сказал он с уважением и остановил руку.

Потом Медведь повернулся спиной к ярлу и его жене и сквозь дым увидел море лиц – всех, кто находился в медовом зале, поразило происходящее. «Да, ночь пошла совсем не так, как я рассчитывал, – подумал Брам. – Интересно, хватит ли у них смелости со мной сразиться».

– Сегодня ты завел себе врагов, – скривившись, сказал Эсберн, белые косы которого походили на выбеленные солнцем корабельные веревки.

Брам кивнул.

– Мужчине необходимы враги, старик, – сказал он и решительно зашагал через зал.

Люди расступались перед ним, точно вода перед носом боевого корабля, пока Медведь не оказался возле своего походного сундучка, наклонился и поставил его на левое плечо. В сундучке лежало все, чем он владел. В правой руке Брам продолжал держать копье ярла.

«Я ужасный глупец, – подумал он, прекрасно понимая, куда собрался. – Пожалуй, следовало подождать пару дней».

Но пробыть овцой еще один день – нет, воин, подобный ему, не в силах это пережить. Так человек, совершающий героические деяния, создавая себе репутацию, уподобляется богу кузнецов Велунду, кующему меч, который послужит ста поколениям.

Брам остановился возле Брака, который, держась за горло, все еще сидел на полу, оперся на копье и протянул поверженному поединщику руку. Однако у того хватило мужества и достоинства назвать его вонючим дерьмом тролля и сплюнуть под ноги – стыд от столь быстрого поражения застыл на его разбитом лице, как руны на камне.

Брам пожал плечами и решительно направился к двери. Мальчишка, нашедший выбросившегося на берег кита, распахнул ее перед ним, глядя на воина так, словно тот упал с небес.

– Запомни меня, мальчик, – сказал Брам.

Тот кивнул, и Медведь вышел в темную завывающую и грохочущую ночь, иссеченную дождем.

Некоторое время он стоял, позволив дождю стегать лицо, быстро промок – от бороды до кос – и стал размышлять, куда ему теперь идти. Наверное, он был мертвецки пьян, если добровольно отказался от горячей еды, пылающего очага и эля.

Потом Брам услышал, как дверь за его спиной открылась, и вздохнул, потому что не любил сражаться под дождем – меч портится, если ты убираешь его в ножны мокрым. Медведь повернулся и увидел мощную фигуру воина, освещенную пламенем очага у него за спиной.

– Давай покончим с этим, Брак, – сказал он.

***

Руна понимала, почему ярл Рандвер так желал, чтобы «Дубовый шлем», дом ее отца, принадлежал ему, – ведь его собственный, носивший имя Эрн-гард, «Орлиное гнездо», располагался на холме; кроме того, как узнала Руна, ярл считал себя властителем земли и моря, но его дом был, по меньшей мере, на десять шагов короче, а крыша значительно ниже, и дым из центрального очага, не выходивший через специальную дыру, стлался вдоль балок и оставался внутри. Дерево стен уже давно следовало сменить, и с некоторым смущением ярл сказал ей, что намерен заново положить крышу, когда наступит лето. «Орлиное гнездо» было недостаточно внушительным, недостойным саги про ярла, владеющего целым флотом боевых кораблей, снискавшего расположение конунга и ставшего самым могущественным человеком после него на расстоянии десяти дней плавания от Хиндеры до Скуденесхавна.

И все же, несмотря на скромное жилище ярла Рандвера, Руна сомневалась, что люди обвинят его в недостатке щедрости. Весь его хирд, вассалов и их женщин всегда гостеприимно принимали под крышей «Орлиного гнезда». В этот вечер, как и во многие другие, медовый зал наполняли пьяный смех, стук тарелок и ножей, а говор множества голосов, звучавших одновременно, был подобен эху морских волн, ударяющих о скалы побережья Хиндеры. Сам дом был меньше «Дубового шлема», но очаг в два раза больше, а над ним, шипя горячим жиром, готовились убитый лось и четыре громадных гуся. Трое молодых рабов следили, чтобы мясо обжарилось равномерно, и Руне показалось, что они стараются не только из-за возможного наказания за плохую работу – они гордились тем, что им доверили такое важное дело.

Воздух был пропитан дымом и аппетитным запахом мяса, которое непрерывно поворачивали над огнем. На другой стороне скамьи сидел старик, согбенный, как коса, но в его глазах все еще сверкала жизнь, и он играл на козлином рожке. Руна узнала мотив с такой же легкостью, как узнала бы лицо матери. Это была любимая мелодия Гримхильды. Она танцевала под нее в день своей свадьбы, говорила Гримхильда всякий раз, когда мелодия звучала во время пиров в «Дубовом шлеме». Но сейчас знакомый мотив, точно змея своими кольцами, сжимал сердце Руны, и она не могла ему радоваться.

Масляные лампы мерцали, когда кто-то проходил мимо, или из-за сквозняков, что просачивались сквозь стены и гобелены с изображениями богов и чудовищ. И все же, несмотря на боль, которую приносила мелодия, Руна позволила себе мысленно вернуться к похожим вечерам в доме отца, где рекой лился мед, хриплые голоса воинов Харальда были подобны грому, а ее братьев наполняли мечты и надежды. И когда их отец и мать, держась за руки, сидели на помосте в своих креслах, в их глазах сияла гордость.

Возможно, именно из-за того, что Руна погрузилась в воспоминания о прошлом, она сначала не заметила человека, который вошел вместе с ярлом Рандвером и сел на помосте слева от него. Руна сидела рядом с Амлетом на почетном месте, напротив Рандвера, и именно ее суженый привлек внимание Руны к светловолосому незнакомцу, расположившемуся рядом с его отцом. Нет, он не был незнакомцем, Руна хорошо его знала.

– За что Песнь Ворона удостоился такой чести? – спросил Амлет одного из своих копейщиков, высокого жилистого воина по имени Эмбар, пившего мед так, как лосось пьет воду.

Тот пожал плечами и с завистью сказал:

– Я еще не слышал песни или саги из его уст, которые помогли бы ему заслужить такое место.

Именно в этот момент для Руны закончился печальный танец с прошлым, и она обнаружила, что пристально смотрит на скальда Хагала, которого видела в доме отца вечером перед сражением в проливе Кармсунд. Что он делает здесь, рядом, словно клинок и ножны, с ярлом, чьи тэны убили ее мать? Но что может знать о верности скальд? Мысли Руны стали горькими, как старый эль. Люди вроде Хагала Песнь Ворона всегда идут туда, где серебро сияет ярче всего.

– Могу спорить, отец послал за ним, потому что скоро будет свадьба, – с усмешкой сказал Храни, старший брат Амлета, сидевший с другой стороны, и стукнул своим кубком по кубку Амлета. – И Хагал появился с новой историей для пира.

Амлет смущенно заерзал на своем месте, и Руна догадалась, что его смущает мысль об их первой брачной ночи. Она уже достаточно давно поняла, что сын ярла хочет заполучить ее в свою постель, однако он никогда не навязывался и был неизменно к ней добр. Она не сомневалась, что для него важно, как она к нему относится, и была уверена, что не получила бы такую же власть над Храни, если б ей пришлось выйти за него замуж. Он бы давно взял ее – возможно, на одной из скамей, стоящих у стен, где не раз брал других молодых девушек, Руна видела это своими глазами. Храни весь покрывался потом и рычал, и его не беспокоило, кто на него смотрит.

– Конечно, когда женюсь я, мы призовем скальда получше, чем Хагал Песнь Ворона, чтобы он развлекал нас всю ночь, – заявил Храни и громко рыгнул, словно ему не понравился запах. – И все же он вполне сгодится для тебя и дочери мертвого глупца, младший брат.

– Следи за языком! – прошипел Амлет, глядя на Руну, которая ради него сделала вид, что ничего не слышала.

Ей совсем не хотелось, чтобы Амлет убил брата из-за какой-то ссоры или оскорбления. Ведь именно Храни принес сталь и смерть в ее деревню, и Руна хотела, чтобы он был жив, когда придет Сигурд. Она будет смотреть, как брат убивает его, и смеяться.

– Я всего лишь подшучиваю над тобой, – сказал Храни, поднося рог к улыбающимся губам.

Амлет продолжал хмуро наблюдать за Хагалом.

– Он выступал здесь множество раз прежде, но никогда не удостаивался столь почетного места, – сказал он. – Думаю, тут что-то большее, чем мой свадебный пир. – Храни поджал губы, погрузившись в собственные мысли, и Амлет встал со скамьи. – Я намерен узнать, чего хочет отец от Песни Ворона.

– Могу я пойти с тобой? – спросила Руна, и Амлет удивился, потому что прежде она не разговаривала с ним и избегала на него смотреть, если у нее была такая возможность.

Он едва сдержал улыбку и молча протянул ей руку.

Когда они подошли, Хагал поднял голову, встретился глазами с Руной, сглотнул и небрежно кивнул ей. Руне показалось, что его щеки покраснели, и она поняла, что скальд смущен. «Что ж, так и должно быть», – подумала она.

– Хагал, это мой сын Амлет и обрученная с ним Руна, дочь Харальда, – сказал ярл Рандвер, махнув в их сторону рогом с медом, когда они поднялись на помост по ступенькам. Но уже в следующее мгновение Рандвер нахмурился. – Впрочем, ты мог и раньше встречать Руну?

Хагал кивнул.

– Я несколько раз бывал в доме ее отца, господин, – сказал он. – И лицо этой девушки оказалось куда более запоминающимся, чем гостеприимство, которое я там получал.

– Твой кубок никогда не пустовал, лживый язык! – сказала Руна, чувствуя, как вздрогнул стоявший рядом с ней Амлет.

Оскорбить гостя ярла считалось серьезным проступком. Однако Рандвер лишь улыбнулся.

– Как видишь, Хагал, моему сыну придется взять свой скобель, чтобы сгладить все ее острые грани, – сказал ярл. – Когда-то я поступил так же с его матерью, – добавил он, и его жесткий взгляд на мгновение смягчился.

Руна вспомнила, что слышала о смерти жены Рандвера Торгримы, заболевшей и умершей несколько лет назад. Однако девушка заметила, что ярл и сейчас часто о ней вспоминает.

– Если вы думаете, что она полна упрямства, то вам бы следовало видеть ее брата, господин, – сказал Хагал. – Сигурд разгуливает, как петух по навозной куче. Он думает, что уже стал ярлом. Вот только неизвестно, ярлом чего.

Очевидно, они уже об этом говорили, и Хагал повторил эти слова для Амлета и Руны.

– Ему очень повезло, что он сохранил свою жизнь, – сказал Амлет и поскреб аккуратно подстриженную бороду.

Ярл Рандвер отклонился назад, позволив рабу поставить перед ним тарелку с дымящимся мясом, вдохнул аромат, сжал кусок большим и указательным пальцами и принялся резать его красивым ножом с белой костяной рукоятью. От восхитительного запаха рот Руны наполнился слюной.

– Песнь Ворона уверен, что молодой Сигурд никогда не примет мира между нами, – сказал сыну Рандвер. – Я говорил Хагалу, что готов заплатить юноше выкуп за невесту, который наполнил бы до самого верха сундук ярла Харальда, если бы тот был жив. – Он нахмурился. – Но скальд говорит, что Сигурд мечтает лишь о мести. Глупца обуревает жажда крови, и с этим ничего не поделаешь.

– Ничего? – спросил Амлет.

– Да, ее брату уже не поможешь, – сказал ярл, глядя на Руну. – Очень жаль, ведь благословение молодого Сигурда на свадьбу было бы… полезным.

– Но почему Хагал не может рассказать нам, где его найти? – спросил Амлет. – Пусть он отведет нас туда. Лицом к лицу мы сможем убедить его, что другого выхода нет. А если он не согласится… – Амлет пожал плечами. – Мы его убьем. – Он повернулся к Хагалу. – Сколько у него людей?

Скальд состроил гримасу.

– У него их не хватает даже для того, чтобы управлять кораблем, – сказал он. – Однако есть хорошие бойцы, и Улаф, боевой товарищ его отца, очень неплохо разбирается в военном деле. У них даже есть женщина. Валькирия.

Рандвер приподнял брови, и Амлет усмехнулся.

– Если это одна из твоих историй, Песнь Ворона, то сбереги ее для моей свадьбы, – сказал он, но Хагал поднял руку.

– Это правда, – сказал он. – Насколько я слышал, она яростный боец. Отсекла руку воину по имени Локер.

– А этот Локер – один из людей Сигурда? – спросил ярл.

Хагал кивнул и удовлетворенно улыбнулся. Рандвер рассмеялся.

– Ну, тогда я не исключаю, что мы обойдемся без сражений, – сказал он. – Достаточно оставить их в покое, и они перебьют друг друга.

Теперь головой покачал Хагал.

– Как я уже тебе говорил, ярл Рандвер, Сигурд придет. С такой же неизбежностью, как приходит ночь.

– Он придет сюда? – удивленно спросил Амлет. – Брат Руны безумен?

Губы Хагала дрогнули, словно он хотел сказать, что это возможно.

– Он считает, что является любимцем Одина, – сказал Песнь Ворона.

– Тебе известно, что он висел на дереве девять дней, чтобы привлечь внимание Всеотца? – спросил Рандвер у Амлета, вонзая нож в мясо. – Ну, зная Песнь Ворона, можно сказать, что он висел четыре дня. Может быть, пять. И все же, кто на такое способен? – Рандвер закинул кусок мяса в рот и принялся жевать, размышляя над собственным вопросом.

Мысли Руны путались, переплетаясь в голове, точно брошенные в яму змеи. Возможно, Сигурд действительно сошел с ума. В такое легко поверить после того, что с ним произошло. Или Один, Повелитель Призраков и Мертвых, и в самом деле ведет его за собой, помогая отомстить, потому что он еще и бог хаоса…

– И когда же он появится? – прямо спросил у Хагала Амлет, глаза которого были все еще широко раскрыты – он никак не мог поверить, что у Сигурда и его сброда хватит мужества, чтобы появиться на земле его отца, где его поджидали многочисленные воины, уступающие лишь людям конунга. Это будет настоящая бойня.

Скальд посмотрел на ярла Рандвера, словно просил у него разрешения ответить.

– Когда придет мой брат, Хагал? – спросила Руна, не спуская с него яростного взгляда.

Очередное предательство, только теперь пришла очередь скальда. Ловушка и кровавое убийство, чтобы покончить с Сигурдом раз и навсегда. Рандвер кивнул, и Хагал усмехнулся, приподняв светлую бровь.

– В день твоей свадьбы, когда же еще?

Руне показалось, что ее сейчас вырвет прямо на тарелку ярла Рандвера. Она почувствовала, как у нее подгибаются ноги, и ей пришлось ухватиться за край стола, чтобы устоять.

– Теперь я вижу, почему тебя посадили на почетное место, Хагал Змеиный Язык, – с трудом проговорила Руна, и ей показалось, что Песнь Ворона съежился, а ярл махнул рукой сыну, показывая, что ему следует отвести девушку обратно, прежде чем она еще раз оскорбит гостя.

Амлет схватил ее за руку и потащил за собой между скамьями, заполненными пирующими, и, когда они добрались до своих мест, там уже стояли тарелки, наполненные сочным мясом.

– Ну, брат? – поинтересовался Храни. – Он рассказал тебе?

Значит, Храни знал. Помрачневший Амлет кивнул; ему не понравилось, что отец сначала все рассказал брату.

– Хорошо! – вскричал Храни. – Так будет даже веселее, если ты меня понимаешь. – С куска мяса, свисающего с конца его ножа, которым он указал на брата, стекали кровь и жир. – Послушай, братишка, похоже, на твоей свадьбе будет чудесное представление, ведь у Песни Ворона появится новая отличная история.

«История о предательстве и крови», – подумала Руна, отодвигая тарелку.

Впрочем, такие истории были всегда.

***

Они доплыли по спящему морю до Осойро. Кнорр рассекал спокойную темную воду, подходя к причалу, древние сваи которого покрывали мелкие рачки и блестящие черные моллюски, а подгнившие доски заросли мхом. К причалу был привязан старый карви, но, как прошептал Улаф, когда они сумели рассмотреть его получше, любой, кто попытается в него забраться, рискует пробить ногами дно.

– Когда-то он был отличным судном, – сказал Сигурд, не понимая, как кто-то мог оставить без присмотра такой замечательный корабль, предоставив ветрам, дождям и времени разрушить его.

Рей лежал на палубе, сверху – сильно потрепанный свернутый парус. Когда-то давно корабль покрасили, и на бортах остались красные следы охры, но все украшения потускнели, напоминая о лучших временах, оставшихся в прошлом. Теперь же бо́льшая часть пропитанных водой дубовых досок стала белой от чаек, которые с криками взлетели в воздух, когда к причалу приблизилась «Морская свинья».

Улаф и Свейн быстро привязали корабль к причалу. Улаф кивнул Сигурду. Тот кивнул в ответ, и оба облегченно вздохнули – им удалось не опозориться, ведь ветер практически стих, а море оставалось спокойным. Управлять таким большим кораблем впятером очень трудно, но Сигурд настоял, что они должны появиться здесь именно в таком составе. И это при том, что никто не вышел их встречать.

– И ярл живет здесь? – удивленно спросил Свейн, оглядывая просторную бухту, и его голос разнесся над водой, как гром по полному туч небу.

– Лучше помолчи, болтун, – сказал Улаф, но Свейн лишь произнес вслух то, о чем подумал сам Сигурд.

Рядом с карви у пристани стояли еще три маленькие рыбацкие лодки, но одна из них была почти доверху наполнена дождевой водой, и Сигурд никак не мог соотнести то, что он сейчас видел, с историями о ярле Хаконе Брандинги, знаменитом воине-поджигателе, ставшем кошмаром для многих и разбогатевшем после многочисленных набегов.

К югу находились дома, но их не было видно из-за скал и деревьев, однако их присутствие выдавали прямые, словно копья, столбы дыма, поднимавшегося в застывшее серое небо. Именно на этом пологом берегу «Морская свинья» высадила всех остальных, и на борту остались только Сигурд, Улаф, Асгот, Свейн и Вальгерда. Теперь они выбрались на причал, что оказалось совсем непростым делом при отливе, и стояли, дожидаясь, когда Сигурд примет решение, что делать дальше.

– Ну и кто останется с кораблем? – спросил Улаф.

Сигурд тихонько выругался, недовольный собой – ему следовало взять еще двоих человек, скажем, братьев. Однако он рассчитывал, что люди ярла Хакона появятся на причале, лишь увидят торговый корабль, и присмотрят за ним, как того требовала традиция. Конечно, на корабле нечего было воровать, ведь команда забрала все оружие с собой, и Сигурд решил не рисковать серебром, закопав его в сосновом лесу на необитаемом острове к югу от места, которое Солмунд называл Рётинга. Тем не менее он хотел произвести впечатление на старого ярла и по этой причине взял с собой только эту часть своей команды, которая теперь стояла рядом с ним. Все, кроме Сигурда и Асгота, были в блестящих бриньях, тянувших на небольшое состояние. У каждого имелся пояс из великолепной кожи с сияющими пряжками и брошами на плащах, не говоря уже о впечатляющем боевом снаряжении: мечах, копьях, щитах, а в случае Свейна, топора на длинной рукояти. Сигурд считал, что они похожи на богов. Даже Вальгерда, несмотря на свою ястребиную красоту и золотые косы, выглядела смертельно опасной, а ее умение обращаться с оружием не вызвало сомнений. Хагал Песнь Ворона сказал, что, когда он смотрит на Вальгерду, то видит богиню Фрейю, чья темная сторона проявляется время от времени, когда она устремляется в битву на ощетинившейся спине кабана Хильдисвини – по крайней мере, так гласят легенды.

Вальгерда и Улаф надели блестящие шлемы, голову Свейна украшала лишь копна пылающих рыжих волос, и тут не требовался скальд вроде Песни Ворона, чтобы, взглянув на него, представить бога Тора.

Так что Сигурд приплыл в компании с богами войны, и ярл Хакон должен был это увидеть.

– Тебе придется остаться у корабля, Асгот, – сказал юноша, прекрасно понимая, что годи это совсем не понравится. – Нам необходимо произвести впечатление на ярла нашими сияющими доспехами, – сказал он, прежде чем Асгот успел возмутиться.

– Я не сторожевой пес, – прорычал тот.

– Странно, но ты так любишь кости, – осмелился пошутить Улаф, выразительно посмотрев на кости животных, вплетенных в серебряные косы годи.

Асгот наградил Улафа свирепым взглядом, но тот лишь поправил шлем и постарался спрятать усмешку.

– Почему бы нам не оставить птицу приглядывать за нашим кораблем, – предложил Свейн. – Я не сомневаюсь, что за последние дни Сигурд успел научить ее плавать, а если возникнет опасность, она просто поднимет парус и сбежит.

– Могу спорить, у нее больше ума, чем у вас обоих вместе взятых, парни, – сдаваясь, сказал Асгот.

Фьёльнир страшно разъярилась, когда Сигурд вытащил ее из ведра, но успокоилась, когда тот позволил ей сесть на руку и принялся расхваливать блестящие черные перья и ум птицы.

– Похоже, мы в любом случае не найдем то, ради чего сюда пришли, – сказал Сигурд. – Едва ли в таком месте окажутся воины, способные сражаться с Рандвером.

– Да, тут ты прав, – согласился Улаф.

– Мы здесь даже эля не добудем, – вмешался Свейн, почесывая пламенеющую бороду. – Или женщин, если уж на то пошло. – Он повернулся к Вальгерде и с ухмылкой добавил: – К сожалению для тебя!

– Твой друг что-то сказал? – обратилась валькирия к Сигурду, кивком показав на Свейна. – Объясни ему, что я не говорю на языке троллей.

Жестокий удар для Свейна, который считал себя невероятно красивым.

Они с грохотом зашагали по старому причалу в сторону тропы, которая должна была – если память не изменяла Улафу – привести их в дом ярла Хакона.

Тропинка петляла по березовому лесу, с ветвей продолжало капать – ведь дождь закончился совсем недавно, – затем выровнялась возле скалы, рядом с которой стояла ржавая железная жаровня. Сигурд оглянулся и отметил, что даже если б огонь в ней поднимался высоко в небо, березы помешали бы заметить маяк со стороны моря.

Две серые вороны сидели на вершине старой березы и громко каркали, и Фьёльнир им что-то ответила, но не попыталась взлететь – она понимала, что ее нога привязана к веревке, намотанной вокруг руки Сигурда.

– Ты уверен, что мы пришли в правильное место? – спросил юноша у Улафа.

Тот кивнул и указал копьем на бук, листья которого оставались зелеными, хотя Сигурд уже чувствовал запахи приближающейся осени.

– Когда я в детстве впервые пришел сюда, на этой ветке болтался повешенный мужчина, – сказал Улаф. – Убийца, наверное. Или это было жертвоприношение.

– Как жаль, что с нами нет Асгота, – сказал Свейн, – он обожает такие истории.

– Я вижу дым, – сказала Вальгерда, показывая на небо над группой деревьев впереди.

Она не ошиблась – темное пятно расползалось, точно ржавчина, на фоне серого неба с застывшими тучами. Перед ними расстилался луг с высокой травой, и это их удивило – ведь в таких местах обычно паслись овцы, и трава просто не успевала вырасти.

– Может быть, ярл Поджигатель умер много лет назад, – предположила Вальгерда, – и поэтому о нем давно ничего не слышно?

– Может быть, – согласился Сигурд, подумав, что, возможно, они снова напрасно потратили время.

До пира Хауст Блот и свадьбы Руны с подлым сыном ярла Рандвера оставалось совсем мало времени. Но Сигурд еще не был готов к схватке с врагом, и от этих мыслей сердце у него сжалось. Наконец они прошли через лес и застыли на месте – зрелище, представшее их глазам, было подобно удару веслом по лицу.

– Ты не говорил, что мы направляемся в Бильскирнир, дядя, – сказал Свейн.

Они стояли не шевелясь, стараясь осмыслить увиденное.

– Мир кажется огромным, когда ты по колено взрослым, – сказал Улаф, охваченный, как и остальные, благоговением. – Тогда я об этом особо не думал.

Перед ними высилось огромное темное сооружение с прохудившейся крышей. Определенно не Бильскирнир, жилище Тора, но место, которым мог гордиться бог. Дом ярла Хакона Брандинги.

Глава 16

Их заметил раб, который нес два ведра и сразу побежал к дому, в спешке расплескивая молоко.

– Давайте войдем и представимся хозяевам сами, – сказал Сигурд, и Фьёльнир каркнула, уставившись на него одним серо-стальным глазом. – Но помните: даже если ярл предложит нам мягкие меха и лучший мед, мы не останемся здесь на ночь.

Разочарованный Свейн повернулся к Вальгерде.

– Мы спали в доме карла возле Молдфола, когда толстый карл и его вонючие друзья попытались прикончить нас во сне, а это плохие манеры – тут со мной согласится любой.

Вальгерда кивнула, и по ее губам пробежала тень улыбки.

– Им следовало дождаться, когда вы проснетесь, и только после этого начать вас резать, – сказала она.

В ответ Свейн нахмурился, не совсем поняв, что она имела в виду, потом пожал плечами и сказал, что Флоки убил всех.

– Еще до того, как я окончательно проснулся, – добавил он.

– Да, но для нас все закончилось удачно, – признал Улаф, вспомнив про «Морскую свинью», оружие, серебро и юношу, способного убивать, даже не вспотев, – и все это они забрали с собой. – Но я согласен с Сигурдом: нам лучше не оставаться здесь на ночь. – Он тряхнул головой. – Складывается впечатление, что в наши дни никому нельзя верить.

Именно по этой причине другая часть команды осталась за заросшим соснами холмом, к западу от дома ярла Хакона. Появление с такой маленькой, но прекрасно вооруженной свитой показывало ярлу-поджигателю, что Сигурд его не боится, что он щедро делится своей добычей, и его воины могут похвастаться достойным зависти оружием и доспехами. Или выставят Сигурда воином, перед которым разбегаются враги, – именно таким был в молодости ярл Хакон.

– Ему не покажется странным, что у нас есть бринья, а у тебя – нет? – спросил у Сигурда Свейн, когда они только собирались навестить незнакомого ярла.

Юноша улыбнулся другу, гордившемуся бриньей, которая досталась ему от Эскиля, побежденного поединщика Гуторма.

– Он подумает, что такому превосходному бойцу, как я, бринья не требуется, – ответил он.

– Или твои друзья такие хорошие воины, что тебе она не нужна, – предположил Свейн, и Сигурд решил, что это звучит ничуть не хуже.

И все же не помешает спрятать других воинов так, чтобы ярл Хакон не знал о них. «Пусть враг видит меч в твоей руке, но не скрамасакс за спиной», – подумал он, стоя вместе со своими спутниками на расстоянии броска копья от дома ярла. Они были вооруженными чужеземцами, и Сигурд не хотел подходить ближе без приглашения, но понимал, что теперь, когда их увидели, им не придется долго ждать.

– Почему у меня появилось предчувствие, что мы направляемся в волчье логово? – спросил Улаф, почесывая бороду, напоминавшую воронье гнездо.

– Мне кажется, быть членом твоего отряда опасно, – заметила Вальгерда, и во рту у Сигурда появился неприятный привкус; он вспомнил о Локере, которого убил и сбросил в море.

– Если старый ярл не захочет принимать участия в нашем походе, мы позволим ему умереть на соломенной подстилке и покинем это странное место, – сказал юноша.

Он посмотрел в сторону западного леса, над которым два ворона атаковали орла, по очереди стараясь отогнать его, и их карканье далеко разносилось под затянутым серыми тучами небом.

Сигурд надеялся, что Флоки Черный, Солмунд, Бьярни, Бьорн и остальные где-то рядом.

– Ну вот, идут, – пробормотал Улаф после того, как они простояли целую вечность – или так им показалось – перед высоким домом ярла, словно погибшие воины, которые ждут, найдется ли им место на скамьях в Вальхалле.

Огромная входная дверь распахнулась, и наружу вышла толпа воинов, которые, щурясь при свете дня, пусть он и был серым, надулись, как петухи, – впрочем, так поступают перед возможной схваткой все воины.

– Клянусь задницей Тора! Вон тот выглядит старше Солмунда, – прошептал Свейн.

– Из чего следует, что он видел, как парни вроде тебя приходят и уходят, и, весьма возможно, помогал им уйти, – прорычал в бороду Улаф.

– Они старики, – сказала Вальгерда.

Она не ошиблась, потому что у многих были седые волосы и снежно-белые бороды, частично заплетенные в косы с серебряными кольцами, бренчавшими, точно волны, набегавшие на берег.

Всего Сигурд насчитал одиннадцать воинов весьма преклонного возраста, а двое и вовсе согнулись под тяжестью прожитых лет; но все были вооружены, как сам Тюр, и гордились этим. У каждого имелась бринья, и бо́льшая часть колец ярко блестела. Улаф не удержался и сказал, что никогда не видел такого количества кольчуг в одном месте. В руках каждый воин держал копье и меч, а когда чужаки приблизились, то мгновенно построились в ряд, образовав «стену щитов».

Сигурд держал руку на рукояти меча, надеясь, что остальные поступили так же. Серп Тролля пел от нетерпения – так ему хотелось покинуть ножны, чтобы сразиться с вооруженными копьями врагами. Сидевшая на левой руке Сигурда Фьёльнир взмахнула огромными черными крыльями и трижды громко каркнула.

– Кто вы такие? – спросил тот, кто возглавлял старых воинов.

Его руки украшали кольца, и Сигурд увидел множество шрамов, напоминавших белые руны.

– Я – Сигурд Харальдарсон. Мой отец был ярлом в Скуденесхавне, пока его не убил нарушивший клятву конунг Горм. – Сигурд считал, что следует с самого начала упомянуть конунга, ведь именно Горм остановил набеги ярла Хакона.

– Ты объявлен вне закона, – сказал Белая Борода, – несмотря на то, что ярл Рандвер из Хиндеры пытается помириться с тобой, женив своего сына на твоей сестре.

– Ты много обо мне знаешь, – сказал Сигурд. – И это меня удивляет.

– И почему же, Сигурд Харальдарсон? – спросил старый воин, обратив взгляд на Вальгерду, и Сигурд подумал, что он все еще остается мужчиной под железными кольцами, кожей, шрамами и прожитыми годами.

– Потому что это место похоже на жилище призраков, – сказал Сигурд.

Старый воин скривил губы под белой бородой, и было невозможно понять, оскорбили или позабавили его слова незваного гостя.

– Ну, мы и в самом деле призраки, – сказал он. – Вот только умереть забыли. – Некоторые мужчины за его плечами рассмеялись или стали ухмыляться, но никто не опустил щиты или копья.

– Ты – ярл Хакон, которого люди называют Поджигатель? – спросил у него Сигурд.

Седые брови старого воина заметно приподнялись.

– Я уже довольно давно не слышал этого имени, – сказал он. – Однако оно было достойным и вполне заслуженным.

Тут только Сигурд понял выражение глаз старого воина. Тот вспоминал прежние, лучшие времена. «Наверное, когда ты так стар, воспоминания о молодости сияют, как серебро», – подумал Сигурд.

– Но нет, – сказал Белая Борода. – Я не Брандинги. – Он посмотрел на Улафа и почти кивнул, как один воин кивает другому, чтобы показать, что он видит его, и видит хорошо.

– Я пришел поговорить с твоим ярлом, – сказал Сигурд.

– А ворон? – спросил Белая Борода. – Он также пришел поговорить с моим ярлом?

– Это она, – вмешался Улаф, кивая на ворониху, – и, как любая женщина, будет огорчена, если ты ошибешься на ее счет.

Многие стали бросать взгляды на Вальгерду, но никто ничего не сказал. «И это к лучшему», – подумал Сигурд.

– Я говорю от имени ярла Хакона, – продолжал Белая Борода, – и если вы пришли, чтобы найти помощь для мести за твоего отца, то зря потратили время.

– Вполне возможно. Однако я хотел бы услышать самого ярла Хакона, – сказал Сигурд.

Старый воин покачал головой.

– Я повторяю, Сигурд Харальдарсон, уже нет надежды, что мои волосы станут рыжими… – он посмотрел на Свейна, – хотя прежде они пламенели, как твои. – И снова повернулся к Сигурду. – Скорее хорошенькие девки начнут вешаться на меня, точно серебро на конунга, как они делали, когда я был в твоем возрасте, чем мой ярл станет участвовать в кровной мести ярлу Рандверу и конунгу Горму, в которую ты ввязался.

– Ты утверждаешь, что говоришь за него. Ты и думаешь за него? – спросил Сигурд. – Ведь он даже не знает, что я здесь. – «Интересно, как ты дожил до столь преклонного возраста, если тебе так мастерски удается сердить людей?» – подумал Сигурд. – Пусть он выйдет к нам, Белая Борода. Или отведи меня к нему.

Соратники старика приподняли брови, обменялись усмешками, а один из них пробормотал, что человек с вороном на руке должен знать больше.

– Складывается впечатление, что для молодого человека у тебя совсем плохой слух, – заявил Белая Борода; он явно начинал терять терпение, которое стало таким же тонким, как край рубахи, торчавший из-под бриньи. – Ярл Хакон не станет поддерживать твою кровную месть. – Старик поудобнее перехватил щит и направил копье в сторону моря, предлагая Сигурду уйти.

– И все же, – сказал тот, пристально глядя на старика, – я не зря проделал такой долгий путь и не уйду, пока не услышу самого ярла.

Слова Сигурда вызвали сильное неудовольствие свиты Белой Бороды. Воины снова сомкнули щиты, что не осталось без внимания спутников Сигурда. Свейн поднял огромный топор, а Вальгерда и Улаф напряглись. Белая Борода передернул плечами, и на мгновение Сигурду показалось, что сейчас он поведет в бой своих людей, чтобы те могли достойно завершить жизнь. Однако после короткой паузы он жестом показал пришедшим с ним воинам, чтобы они заняли позиции с двух сторон от незваных гостей, и тяжело вздохнул.

– Тогда пойдем со мной, и ты сможешь встретиться с ним, – сказал он, поворачиваясь к дому Хакона.

Они вместе направились к двери, такой широкой, что в нее могли одновременно пройти трое мужчин с плечами, как у Свейна. Впрочем, собрать трех таких воинов в одном месте было непросто.

Сигурд видел, что его рыжий друг смотрит на огромную дверь и спрашивает себя: имеет ли она отношение к истории Улафа, и ее ли ярл Брандинги привез через два фьорда в Квиннхерад и прибил к вражескому порогу, чтобы доказать свою правоту.

– Оставь оружие здесь, – сказал Белая Борода, указывая копьем на подставку, стоявшую под навесом крыши, и Сигурд усомнился, что гнилая солома защитит его меч от воды.

– Я войду один, – сказал он.

– Да, и мы оставим себе свои клинки, если ты не против. И даже если против, – сказал Улаф, когда Сигурд снял меч и протянул его ему.

– Когда мы в прошлый раз сняли оружие, хозяин дома попытался нас убить, – сказал юноша, чтобы объяснить, почему он оставляет снаружи свою свиту вооруженной.

– И он пытался прикончить нас элем, у которого был вкус лошадиной мочи, – добавил Свейн, который с удовольствием протянул бы свой рог, чтобы его наполнили.

Белая Борода кивнул.

– Теперь я понимаю, почему ты не доверяешь людям, – сказал он Сигурду и перевел взгляд на Свейна и Улафа. – Я вам кое-что пришлю, чтобы вы могли смыть вкус соленых брызг.

Улаф благодарно склонил голову, когда Белая Борода попросил троих воинов следовать за ним – семеро остались снаружи вместе с гостями.

Свейн кивнул в сторону двери.

– Посмотри, Сигурд. Должно быть, они сорвали ее с петель, пока еще было время, потом поставили на место.

Белая Борода услышал Свейна и, нахмурившись, посмотрел на дверь. Потом кивнул, словно извлек из памяти древние воспоминания, и распахнул огромную дверь. Сигурд успел заметить на ней следы огня – черные языки на обожженном дереве, появившиеся, когда за ней пылал зал обреченного ярла, – представил крики тех, кто сгорел здесь заживо; наверняка там находились не только воины, но еще и женщины с детьми. Такой поджог был ужасным деянием, а этот ярл – до мозга костей хладнокровным убийцей.

Сигурд надеялся, что Хакон сможет стать таким.

Глаза Фьёльнир потемнели от стального серого к черному, когда Сигурд вошел в зал, прищурившись, чтобы хоть что-то увидеть в темноте. В нос ему ударили запахи влажной шерсти и мокрой псины, пота и мочи, людей и мышей. Кроме того, Сигурд уловил вонь гниющего дерева и старой соломы, которую следовало сменить много лет назад. Сигурд слышал, что однажды из соломенной крыши «Дубового шлема» в тарелку его отца упала крыса, поднял взгляд, с трудом различил в тенях толстые балки и подумал, что здесь мог пойти дождь из крыс, мышей и мертвых птиц. На балках сейчас лежали помосты и столы для пиров и празднеств, но создавалось впечатление, что они давно стали частью потолка; вероятно, их не снимали многие годы.

– Тебе следовало бы увидеть этот зал много лет назад, – пробормотал Белая Борода, давая Сигурду возможность все рассмотреть.

Два ряда потолочных столбов – юноша не смог сосчитать их – уходили в темноту; вдоль них до самого конца зала с двух сторон шли ряды скамей, застеленных овечьими шкурами. В центральном проходе имелось два очага, но лишь в одном, расположенном в дальнем конце, пылал огонь, и там на скамьях кто-то сидел. Пока Сигурд шел за старым воином, его глаза приспособились к сумраку, и он разглядел, что это женщины, которые что-то шили или готовили еду у огня в тусклом свете, пробивавшемся сквозь дым из отверстия над очагом. Женщины продолжали работать, но их глаза следили за Сигурдом и его птицей.

Одна из них, трудившаяся за ткацким станком, посмотрела на Белую Бороду и вопросительно приподняла бровь, однако пальцы ее не потеряли ритма, и Сигурд подумал, что она может быть женой старого воина. Напротив женщины Сигурд разглядел низкий стол с чашами и тарелками. Вокруг были расставлены походные сундучки, и Сигурд понял, что Белая Борода и его соратники сидели за столом, когда их побеспокоил расплескавший молоко раб, который сейчас зажигал новые светильники, стоявшие вокруг или свисавшие с потолочных балок.

Затем сквозь пламя и дым очага Сигурд увидел, что один из помостов спущен вниз, застелен кожами и шкурами и используется как кровать. Он последовал за Белой Бородой, обошел вокруг очага; трое воинов в бриньях шагали за ним с копьями в руках, пока он не оказался возле постели. На ней лежал мертвец.

Однако из следующих слов Белой Бороды Сигурд понял, что ярл Хакон, которого люди называли Брандинги, вовсе не был мертвецом, хотя очень на него походил.

– Мой господин, это Сигурд Харальдарсон, последний оставшийся в живых сын ярла Харальда из Скуденесхавна, что на острове Кармёй, к югу от нас.

Сигурд посмотрел на обтянутое кожей высохшее лицо – остальное тело скрывали шкура медведя и овечьи меха – и увидел в глазах ярла ярость. Даже сейчас.

– Что ты делаешь, Хаук, старый дурак? Ты ведь прекрасно знаешь, что он слышит тебя не лучше, чем кружащие над ним мухи.

Сигурд повернулся и увидел еще одного мужчину, который поднялся со скамьи у дальней стены, оставив на мехах двух рабынь. За ним, в темноте, стояли три воина, и хотя они уже не были стройными, как копья, зажатые в их руках, они последовали за мужчиной, который обращался к Белой Бороде.

– Тем не менее, мой господин, – ответил Хаук, не спускавший глаз с мужчины, который расплескал свой мед, когда слезал со скамьи и подходил к очагу, – Сигурд настоял, чтобы я представил его твоему отцу, и я подумал, что ему следует оказать такую честь – ведь он сын Харальда, а всем известно, что тот был доблестным воином и хорошим ярлом.

– Однако мой отец сейчас не живее ярла Харальда, – сказал мужчина. – И ты забываешься, старик, – презрительно усмехнулся он, не спуская глаз с Хаука. – Я – твой ярл, и тебе следует приводить гостей ко мне.

Хаук кивнул и поставил тупой конец копья на утрамбованный земляной пол, засыпанный пеплом от очага, чтобы поглощать влагу, попадающую внутрь дома с обуви и одежды людей и из отверстия в потолке.

Мужчина перевел взгляд полуприкрытых глаз с неподвижно лежавшего у огня тела на Сигурда.

– Я Тенгил Хаконарсон, и это мой зал. – Он махнул рогом с медом в сторону трех воинов со щитами, стоявших за Сигурдом. – А мешки со старыми костями – мои вассалы, но иногда у меня возникают сомнения в этом. Мне нравится думать, что в наступившую зиму их жизни они многое забывают, ведь их разум полон древних воспоминаний. Так ноги старого пса дергаются во сне, словно ему снится, что он бежит через луг, как в далекой молодости.

Сигурд посмотрел на Хаука, но лицо старого воина оставалось спокойным, как спящее море, и юноша понял, что он просто не слушает.

– Правда в том, – продолжал Тенгил Хаконарсон, – что они были людьми моего отца и слышали последние слова, которые он произнес, – приказал им принести мне клятву верности. – Тенгил пожал плечами. – Конечно, им это не понравилось, но старые глупцы выполнили его волю, и теперь они мои. – Толстые губы изогнулись на мягкой постели бороды, которая, как показалось Сигурду, никогда не знавала соленых брызг моря, и Тенгил коснулся ладонью украшенной серебром рукояти меча, висевшего у него на бедре. – Для некоторых мужчин клятва, данная на мече, что-то значит. Она связывает их так же верно, как Глейпнир – шею волка. – Он сделал глоток из рога с медом и вытер толстой рукой рот. – Но другие… ну, мне нет нужды рассказывать тебе о них, Сигурд.

С тем же успехом можно было бы заговорить о предательстве конунга Горма и убийстве отца Сигурда, но только не произносить вслух имена. Что же, пора переходить к сути.

– Я убью конунга-предателя, – сказал Сигурд, спокойно и уверенно, как точильный камень, идущий вдоль лезвия меча. – Но сначала разберусь с ярлом Рандвером из Хиндеры.

– И ты приплыл сюда, чтобы убедить внушавшего всем страх ярла Брандинги присоединиться к тебе в твоей кровной мести. – Скорее утверждение, чем вопрос.

Тенгил рассмеялся, и Сигурд обратил внимание на то, как дрожит мягкий живот и трясется отвисшая кожа у него на шее. Фьёльнир каркнула.

«Ты бы с радостью отведала мяса этого жирного трупа, птица», – подумал Сигурд. Трудно поверить, что это сын лежащего в постели мужчины, чья желтая кожа так плотно обтягивает череп, а приоткрытый рот застыл в постоянной усмешке.

– Я слышал, что твой отец не дружил с конунгом, – сказал Сигурд.

Мясистые губы Тенгила раздвинулись, обнажив зубы, и на мгновение стало понятно, чья кровь течет в жилах толстяка.

– Мой отец не заводил друзей, – сказал он. – Однако всегда щедро награждал своих воинов. Они бились за него, как волки, и не знали недостатка в серебре. – Тенгил обвел рукой огромное пространство зала, когда мимо ноги Сигурда пробежала мышь и скрылась под скамьей. – Посмотри вокруг, Сигурд Харальдарсон. Здесь нет молодых воинов. Все ушли. – Он пошевелил толстыми пальцами в воздухе. – Сбежали в поисках сражающихся ярлов и добычи. Потому что мне пришлось ухаживать за отцом, и я мог обещать им лишь спокойную жизнь и смерть в своих постелях. – Он бросил мрачный взгляд на Хаука, словно тот был вонючим сгустком у него на подошве. – Вот мои воины. Они остались ради моего отца, и он стал для них проклятием, да ты и сам все видишь своими молодыми глазами. Неужели они не вызывают у тебя отвращения?

– Я не хотел бы с ними сражаться, – сказал Сигурд, понимая, что поступает великодушно, однако в его словах было много правды.

Он видел, что немолодые мужчины содержали в порядке свои бриньи и оружие и оставались гордыми воинами. А гордость делает людей сильными, пусть у них на плечах и лежит бремя прожитых лет.

– Они полны горечи, как старое пиво, Сигурд. – Тенгил указал рогом в сторону низкого стола и походных сундучков. «Теперь они стали земляными сундучками», – подумал Сигурд. – Я слышу, – продолжал сын Хакона, – как они сидят и говорят о своих друзьях, пьющих мед в чертогах Бога-Копьеносца, и без конца вспоминают старые битвы, словно овцы, каждый день бредущие по одной и той же тропинке. Иногда мне кажется, что они делают это специально, чтобы пронять меня.

Мимо Сигурда пробежала еще одна мышь. Тенгил выругался и швырнул в нее рог, однако она исчезла. Женщины даже не повернули головы и продолжали свою работу.

– Они не дают мне покоя, Сигурд. Ты думаешь, я слабый человек, который не испытал и половины того, что довелось увидеть им? – Он посмотрел на Хаука и людей, стоявших за плечом Сигурда, но они молчали. – Их разговоры – не более чем блеяние овец. Я владею тут всем, а у них есть лишь скамья и клятва, навязанная живым трупом.

– Присоединяйся ко мне, Тенгил Хаконарсон, – предложил Сигурд. – Привези в это темное место сияющее серебро. Создай собственную сагу, чтобы люди смотрели на тебя не только как на тень великого отца.

Тенгил почесал мягкую бороду и посмотрел на Фьёльнир, сидевшую на руке Сигурда.

– Ты сошел с ума? – спросил он, снова переводя взгляд на незваного гостя. – Так вот почему ты носишь на руке ворона? – Соединил указательный и большой пальцы. – Ярл Рандвер раздавит тебя, как вошь. Как и конунг Горм. Могу спорить, он даже не знает, что ты жив, и в любом случае, его это не интересует.

– Он знает, – сказал Сигурд.

– О, теперь я понимаю, – сказал Тенгил. – Ты мечтаешь умереть как воин, потому что скучаешь по отцу и братьям. Ты хочешь сидеть с ними рядом и пить мед в чертогах Одина.

«Как у ярла Хакона мог быть такой сын?» – удивился Сигурд, а потом подумал, что разочарование в сыне и превратило ярла в живой высохший труп.

Тенгил хлопнул в ладоши, и проливший молоко раб принес ему полный рог. Он до сих ничего не предложил Сигурду, и уже одно это было достаточным оскорблением, но у него хватало и других причин для желания выбить зубы жалкому толстяку.

– Мой господин, – вмешался Хаук, – я обещал прислать выпивку людям Сигурда. – Он нахмурился. – И женщине.

Тяжелые веки Тенгила поползли вверх при упоминании женщины.

– Ты оставил свою женщину у входа в мой зал?

– Это не моя женщина, – ответил Сигурд. – Она – воин. И весьма свирепый.

Тенгил слегка повернул голову, словно ждал: Сигурд сейчас признает, что пошутил. Однако глаза юноши напоминали льдинки, и толстяк громко рыгнул, после чего расхохотался визгливым смехом.

– Значит, ты призвал на помощь женщин, чтобы они за тебя сражались? И еще нам не следует забывать о яростной птице, что сидит у тебя на руке… Она обязательно заставит трепетать твоих врагов. – Он помахал рукой Хауку, чтобы тот отправил мед для оставшихся снаружи людей Сигурда. – Отряд воинов, о которых сложат сагу!

– Несколько белых бород с согбенными спинами едва ли помогут тебе стать героем песни скальда, – сказал Сигурд, который больше не мог сдерживаться. – Как и сидение в темноте на заднице, пока другие завоевывают себе славу.

Тенгил заметно поморщился, и Сигурд понял, что его слова попали в цель. Должно быть, воины Хакона умели хранить верность клятве, если никто из них не произносил подобные слова в лицо Тенгила, не говоря уже о том, чтобы вонзить копье в его толстое брюхо. Ведь такие люди, как Хаук, прекрасно понимали, что их репутации или тому, что от нее осталось, окончательно пришел конец из-за клятвы верности, данной белолицему господину, так любящему спокойную жизнь, – точно верный меч, оставленный ржаветь под дождем.

Тенгил повернулся к воину, стоявшему за его плечом, в чьей бороде все еще было больше темных прядей, чем белых, и чье лицо сохраняло полнейшую невозмутимость.

– Оказавшийся вне закона сын мертвого ярла, мальчишка, едва отрастивший первую бороду, приходит сюда и оскорбляет меня в собственном доме. Неужели я это так оставлю? – Он снова повернулся к Сигурду. – Разве честь – не самое дорогое, что у меня есть? – Толстая губа приподнялась, вновь обнажая зубы. – Плохо уже то, что я не получил приглашения на свадьбу сына ярла Рандвера и пир Хауст Блот.

Его слова были подобны вызову, первому копью, брошенному из-за «стены щитов» во врага, и Сигурду захотелось вытащить скрамасакс из ножен, привязанных к правой руке и спрятанных под рубахой. Почему бы не вспороть Тенгилу живот и увидеть, как его внутренности выпадут на пол, а потом послушать, что скажут воины, верные умирающему ярлу? Разве само имя Одина не означает безумие? Разве Повелитель Смерти не любит хаос?

– Свадьбы не будет, – сказал Сигурд. – Если презренный Рандвер окажется в ту ночь за пиршественным столом, он сразу отправится к моему отцу и братьям, и к своим предкам.

– А ты честолюбивый юноша, – сказал Тенгил, подходя ближе, чтобы получше разглядеть Сигурда.

Воины обступили Тенгила со всех сторон, но именно в этот момент Сигурд увидел, что в сыне ярла есть какая-то твердость. Теперь они стояли рядом, глядя друг другу в глаза, и по запаху Сигурд понял, что Тенгил делал с рабынями до его появления. Сладкий мускусный аромат, говоривший о том, что перед ним человек, который любит хорошо поесть, мед и женщин, но не имеет ни малейшего интереса к войне и славе. Впрочем, относительно последнего Сигурд ошибался.

– Пожалуй, ты бы понравился моему отцу, – сказал Тенгил. – Он бы сжег зал ярла Рандвера только ради того, чтобы получить удовольствие, глядя на пламя пожара. Мой отец никогда этого не признавал, но после клятвы верности на мече конунгу Горму он потерял часть своей силы. – Тенгил посмотрел на лежавшего на постели человека. – Думаю, он жалел, что не повел своих людей против Горма, когда тот стал конунгом в Авальдснесе. – Тенгил пожал плечами. – Но я другой.

– Да, я вижу, Тенгил, – сказал Сигурд, – Значит, ты не станешь помогать мне в войне против ярла Рандвера и не хочешь разбогатеть?

Вдруг Сигурд почувствовал, как когти Фьёльнир начали погружаться в кожу его руки. Тенгил отвернулся, поманил к себе Хаука, и они отошли к дальнему концу зала, где лежал его отец. Сигурд не мог услышать, что он говорит старому воину, но преодолел себя и не стал оборачиваться. Юноша прекрасно знал, что до двери, находившейся в другом конце огромного зала, очень далеко.

– Правда в том, Сигурд Харальдарсон, – заговорил Тенгил, когда Хаук двинулся по длинному проходу мимо Сигурда, не поднимая на него глаз, – что твое появление здесь позволяет мне вернуть свою честь.

«Какую честь?» – подумал Сигурд, но прикусил язык.

– И я благодарю тебя за это, – продолжал Тенгил, протягивая руку к ярлу Хакону, но не касаясь седых волос, словно все еще опасался отца.

Он отдернул руку, сжал ею другую, державшую рог с медом, и отступил за одного из своих людей – как раз в тот момент, когда снаружи донесся крик.

Кровь Сигурда застыла в жилах.

– Взять его! – крикнул Тенгил своим людям; его глаза неожиданно широко раскрылись, а руки задрожали так, что мед пролился на пол.

Стоявшие неподалеку от Сигурда воины опустили копья и окружили его. Он выругался, проклиная себя за то, что не сумел выманить Тенгила наружу, или хотя бы подойти ближе к двери. Сидевшие на скамье женщины прекратили работу, их глаза широко раскрылись, и в них отразился огонь очага.

– Не убивайте его! – выкрикнул Тенгил.

Снаружи донеслись новые крики, но Сигурд ничего не мог разобрать, и сейчас ему оставалось только надеяться, что Улаф не станет рисковать и сражаться с восемью сильно немолодыми воинами в кольчугах.

– Однако птицу можешь прикончить, Бодвар, – сказал сын ярла Хакона, и воин с длинной бородой нахмурился, не зная, как поступить.

Сигурд резким движением развязал веревку, и теперь она вместе с привязанными к ней перьями свисала с лапы Фьёльнир. Однако когти воронихи все еще цеплялись за руку Сигурда, и Фьёльнир продолжала внимательно наблюдать за врагом.

– Пошла прочь, птица! – прорычал юноша, резко выбросив вперед руку. Фьёльнир взмахнула громадными крыльями и, злобно каркая, полетела вверх, в дым, клубившийся под крышей.

Птица пронеслась под потолком, словно живая тень, и на короткое, жуткое мгновение Сигурду показалось, что она опустится на одну из балок, чтобы наблюдать сверху своими блестящими черными глазами за происходящим. Однако в последний момент Фьёльнир резко свернула налево, увидев единственный путь к спасению, сложила крылья и проскочила в дыру для дыма, унося за собой веревку с перьями.

– Тебе следовало пронзить ее копьем, Бодвар, – сказал один из воинов.

Возможно, он догадался, почему Сигурд отпустил птицу. Но, скорее всего, нет.

– Ты подлец, Хаконарсон, – сказал Сигурд. – Тебе следовало хотя бы обнажить меч, жалкий свинобрюхий трус. Ты – настоящее дерьмо тролля. – Он сплюнул под ноги одного из воинов. – И всадники Одина не возьмут тебя с собой, когда я перережу тебе глотку, Тенгил Голодающий Волк. Тебя ждут лишь черви, которые сожрут твою плоть.

Оскорбления соскользнули с Тенгила, точно гусиный жир с выбритого подбородка. Он улыбался как человек, смотревший в сторону моря и неделями дожидавшийся смены ветра и вдруг обнаруживший, что ветер дует ему в затылок.

– Я думаю совершить путешествие в Хиндеру, чтобы выказать почтение ярлу Рандверу, – сказал он. – Ведь когда он увидит свадебный подарок, который я привез с собой, ярл наверняка посадит меня за пиршественный стол. – Тенгил пошевелил пальцами в сторону дальней двери. – Выведите его наружу, – сказал он своим людям. – Я хочу взглянуть на глупцов, согласившихся пойти вместе с обреченным мальчишкой.

Воин с копьем кивком показал Сигурду на дверь, тот повернулся – и тут же получил удар древком в спину. Он зашагал вдоль длинного центрального прохода, мимо ткацких станков и женщин, вновь погрузившихся в работу, через самый большой зал из всех, что ему доводилось видеть, который сейчас остался лишь воспоминанием ярла, когда-то сидевшего на помосте, а сейчас лежавшего под старыми мехами скорее мертвого, чем живого. Бодвар распахнул дверь со следами пожара, и Сигурд увидел Улафа, Свейна и Вальгерду, стоявших спиной к спине и окруженных воинами, чьи копья были направлены в центр.

– Значит, все пошло не так, Сигурд, – прогрохотал Улаф, глядя на людей Тенгила через край щита. – У меня складывается впечатление, что ты не слишком хорошо умеешь заводить друзей.

Двое воинов продолжали держать копья, направленные на Сигурда, а Тенгил подошел к нему сзади и обнажил меч. Еще четверо воинов из зала присоединились к нему, и теперь двенадцать вооруженных человек окружало Улафа, Свейна и Вальгерду, и все они были одеты в бриньи.

«Ярл Хакон был когда-то богат, как Фафнир», – подумал Сигурд.

– Только скажи слово, – обратился Свейн к Сигурду – от него несло яростью, как жаром из кузницы.

Тот покачал головой.

– Просто стой спокойно, Свейн.

Сигурд знал, что число врагов ничего не значит для Свейна. Стоило ему кивнуть другу, и он обрушит свой огромный топор на людей Тенгила – и начнется бойня. Однако в такой схватке копье может поразить великана.

– Положите на землю свои клинки, ворчащие глупцы, вам нет никакой нужды умирать, – сказал Тенгил и махнул рукой в сторону Хаука и его людей. – Даже старые псы умеют кусаться. Эти люди убивали врагов моего отца еще до того, как я появился на свет. – Он указал на длинный топор Свейна. – Клади его на землю, Рыжая Борода.

– Держи его в руках, парень, – прорычал в бороду Улаф, но Сигурд не сомневался, что Свейн не собирался выполнять приказ Тенгила.

– Если вы не расстанетесь со своим оружием, спина молодого Сигурда станет ножнами для моего меча, – угрожающе сказал Тенгил, и Сигурд не сомневался, что одного только веса сына ярла хватит, чтобы клинок вошел в его спину.

Однако он знал, что Тенгил так не поступит.

– Я нужен ему живым, дядя, – сказал Сигурд. – Трусливый мерзавец намерен доставить меня в Хиндеру и купить там себе имя.

– Боги, если б кто-то привел тебя ко мне в качестве свадебного подарка, я бы врезал ему ногой по заднице.

– Я попрошу вас еще один раз, – заявил Тенгил, и дрожь в его голосе показала, что в нем начинает расти гнев; очевидно, сын ярла Хакона не привык, чтобы ему возражали старики и женщины. – Положите свои клинки или мои люди прикончат вас копьями.

Лица седобородых воинов превратились в каменные маски, они были готовы сражаться. Старики держали щиты и копья спокойно и уверенно, с такой же легкостью, как чашу с элем, и Сигурд понял, что они без колебаний выполнят приказ Тенгила.

– Сигурд – мой приз. Он даст серебро, которое позволит мне надеть торк ярла.

– Ярла призраков, – сказал Улаф, удобно поставивший ноги и поднявший щит.

Он был готов ко всему.

Вальгерда кивнула Сигурду, пристально глядя на него своими холодными глазами из тени великолепного шлема.

– Что стало с птицей? – спросила Вальгерда.

– Она улетела, – сказал Сигурд, бросив быстрый взгляд в сторону темного леса.

Валькирия мимолетно улыбнулась.

– Люди Осойро! – сказал Сигурд. – Опустите копья. У вас есть честь. Вы много лучше Тенгила Хаконарсона, настоящего ведра с дерьмом.

Что-то ударило его по затылку, Сигурд пошатнулся и упал на землю. Рукоять меча Тенгила, решил он, чувствуя, как теплая струйка крови стекает на шею, однако не стал оборачиваться и поднялся на ноги, словно ничего не произошло.

– Ты – козодёр! – прорычал Свейн Тенгилу, мечтая, чтобы его спустили с цепи, и тогда он превратил бы серый день в красный.

– Вы гордые мужчины, – продолжал Сигурд, – но бесчестите себя, выполняя приказы этого человека. Вам хорошо известно, что подумал бы ваш ярл о своем сыне. Он пожалел бы, что мерзавца не утопили при рождении.

На этот раз удар рукояти пришелся в поясницу Сигурда, и тот упал на колени рядом со свернувшимся молоком, пролитым рабом.

– Еще одно слово, и я начну резать тебя, Харальдарсон, – рявкнул Тенгил, уже не желавший контролировать свою ярость, ведь его оскорбили в присутствии собственных воинов – и женщин, собравшихся в тени дверного проема. Вне всякого сомнения, это было самое волнующее событие, случившееся здесь за долгие годы.

Сигурд чувствовал, как на его теле, словно ожог, расползается синяк, с хрипом втянул воздух и поднялся на ноги; воины с копьями стояли рядом, готовые в любой момент нанести удар.

– Люди Хакона, я даю вам последний шанс, – сказал он, морщась от боли. – Отступите сейчас или вы умрете.

– Придержи язык, Сигурд, – сказал Улаф.

– Подведите его ко мне! – рявкнул Тенгил. – Я вырежу ему язык с корнем! Ярл Рандвер не будет против.

– Господин, – сказал один из воинов Тенгила, поднимая копье и указывая на запад, в сторону поросшего соснами холма.

Еще один воин негромко выругался.

– «Стена щитов»! – крикнул Хаук, и ему не пришлось повторять команду дважды; его люди отступили от спутников Сигурда и моментально выстроились в линию, лицом к западу.

Даже те двое воинов, что охраняли Сигурда, присоединились к остальным, а Тенгил бросился бежать прежде, чем Сигурд успел его схватить. Сын Хакона захлопнул за собой дверь, и юноша услышал, как он задвигает засов. Тут Сигурд посмотрел на запад, и боль в спине и голове стихла; на смену ей пришла дикая радость.

Его люди спешили к нему на помощь. Должно быть, на фоне серого неба они заметили Фьёльнир и привязанные веревкой к ее лапе перья, которые отличали ее от любой другой птицы, и теперь мчались вниз по склону, словно волки, готовые убивать. Отряд выскочил из-за деревьев и спешил через луг, полный решимости вступить в сражение, как сам Тор. Их вел Флоки; его волосы, черные, как Фьёльнир, развевались за спиной; за ним бежали Аслак и Гендил, Бьярни, Бьорн и все остальные.

– «Стена щитов»! – закричал Улаф, бросая Сигурду Серп Тролля; тот поймал его и тут же выхватил из ножен.

Но Свейн уже больше не мог сдерживаться; он шагнул к «стене щитов» Хаука, описывая огромным топором мощные круги на разной высоте, и противники теснее сомкнули щиты.

– Мозгов, как у быка, – сказал Улаф, но Сигурд уже начал двигаться.

Рядом, у его левого плеча тут же оказалась Вальгерда.

– Держитесь, люди Хакона! – взревел Хаук. – Держитесь!

Между тем лезвие топора Свейна врезалось в щит, пробило его точно посередине и отсекло руку одного из воинов. Тот отшатнулся, сделал шаг назад, взмахнул обрубком, и кровь хлынула на его товарищей. Вальгерда с пронзительным криком бросилась в образовавшуюся брешь, отбила вражеское копье в сторону, и ее собственное вошло ему в шею. Сигурд находился справа от Свейна, но у него не имелось ни щита, ни копья, поэтому ему требовалось разорвать дистанцию или оказаться совсем рядом с врагом. Он взмахнул Серпом Тролля и отразил лезвие копья, но его противник, несмотря на возраст, сохранил немалую силу и ударил умбоном щита в лицо Сигурда, сломав ему нос.

Юноша выхватил скрамасакс из ножен, спрятанных в рукаве, и отступил назад, дожидаясь нового выпада копьем; перед глазами у него потемнело, кровь заливала губы и бороду. Новый клинок устремился к нему; он отбил его скрамасаксом, понимая, что нужно приблизиться к «стене щитов», и в этот момент Улаф врезал своим щитом по щиту врага, а еще через мгновение Флоки нырнул вниз, проскочил под щитом и ударил коротким топором по ноге вражеского воина. Свейн ревел, словно обезумевший зверь, Вальгерда кричала, точно орел; остальные устремились вперед, подобно мощной волне, набежавшей на скалы. Полилась кровь, запели клинки, стали умирать люди.

Убба с разгона ударил копьем в щит воина с седой бородой, и тому пришлось слегка опустить его – этого оказалось достаточно для Карстена Рикра. Он вонзил свой меч в разинутый рот, клинок пробил череп, брызнул фонтан крови. Флоки каким-то образом удалось проникнуть внутрь «стены щитов», он оказался позади нее и нес смерть, работая топором и длинным ножом. И стена дрогнула – никто не может продолжать сражаться в строю, когда враг сзади.

Сигурд увидел, как старый воин отбил выпад Гендила и вонзил копье ему в плечо, но Агнар Охотник с двумя скрамасаксами тут же оказался рядом – одним отсек обидчику руку, а другой вонзил в глаз. И даже такой гордый и стойкий воин не смог сдержать крика страха и боли.

– Заканчивай, Сигурд! – прорычал Улаф ему в ухо. – Ты меня слышишь, парень? Не стоит больше никого убивать.

Несмотря на то, что Сигурдом овладела жажда крови, у него появилось неприятное чувство. Он понимал, что Улаф прав, наклонился и поднял чей-то упавший щит.

– Назад! «Стена щитов»! – крикнул юноша, поднимая щит, чтобы отбить новый выпад копьем. – Назад!

Сигурд не мог терять людей в бессмысленных схватках. Кроме того, он восхищался воинами, которых им приходилось убивать. Они заслужили лучшей участи, чем отдавать жизнь за Тенгила Малодушного.

– Вы слышали, люди Сигурда? Назад! – взревел Улаф голосом, который много раз перекрывал шум сражений.

Тяжело дышавший Солмунд согнулся от усталости. Бьярни выкрикивал оскорбления белобородым воинам, а его брат Бьорн шагнул назад, сплюнул и вытер кровь с разбитой губы. Люди Хаука – те, что еще держались на ногах, отступили подальше от своих раненых или убитых товарищей, с которыми они гребли, пели, пили и сражались. Все пятеро не испытывали паники и явно не собирались сдаваться.

Вальгерда, опустившись на колени, перерезала горло одному из павших воинов, и его белая борода мгновенно стала красной. Свейн обрушил топор на другого лежавшего на земле воина и раскроил ему голову; удар получился таким сильным, что лезвие вошло в землю.

– Достаточно! – взревел Сигурд.

Кровь из раны на голове заполняла его рот и стекала по бороде, поясница мучительно болела после удара рукоятью меча, нанесенного Тенгилом, но сейчас Сигурд хотел только одного: чтобы его люди остались в живых и не получили ран. Семь мертвых воинов ярла Хакона лежали на земле; еще двое их товарищей должны были присоединиться к ним в самое ближайшее время, если судить по хлеставшей из ран крови.

Сигурд поднял голову и увидел Асгота, вооруженного копьем и мечом; седые косы с вплетенными в них костями обрамляли раскрасневшееся от ярости боя лицо. Остальные его люди все еще задыхались после бега и схватки, но успели сформировать неплохую «стену щитов», и Сигурд, несмотря на запахи смерти, крови и дерьма, наполнявшие воздух, и слезящиеся из-за разбитого носа глаза, почувствовал гордость за них, как если б его шею украшал великолепный отцовский торк из витого серебра.

– Давай, Сигурд Харальдарсон, покончим с этим, – сказал Хаук и поманил его щитом, показывая, что его рука еще не утратила силу. – Наши братья ждут нас в чертогах Бога-Копьеносца. Мы присоединимся к ним. – Он усмехнулся. – Или победим тебя и вернемся к нашему меду.

Сигурд посмотрел ему в глаза, чувствуя уважение к старому воину и тем, кто стоял рядом с ним плечо к плечу.

– Ярлу Хакону повезло, что за него сражались такие воины, как ты, Хаук из Осойро, – сказал он, повернул голову, сплюнул кровью и провел рукой по губам и бороде, от чего его ладонь стала красной. – Но Хакона больше нет. В этом еще живом трупе ничего не осталось от прежнего воина, – продолжал он, указывая большим пальцем в сторону дома. – И сейчас ты служишь трусу. Он даже не встал рядом с тобой в сражении, а предпочел спрятаться среди женских юбок. И я повторю: сохранять верность такому человеку – настоящее бесчестье, и тебе стоит ее разорвать.

– Не сомневаюсь, что очень скоро мы станем свободны, – сказал Хаук.

– Да, и мы тебе поможем, – вмешался Свейн Рыжий, поднимая покрасневший от крови топор.

– Присоединяйтесь к нам, – предложил Сигурд. – Ты видел, какие мужчины сражаются на моей стороне.

– И не только мужчины! – с усмешкой сказал Бьярни.

Сигурд кивнул.

– За меня сражается даже валькирия, – сказал он.

Хаук и его люди могли бы рассмеяться в ответ, но они видели, как дерется Вальгерда. Она только что убивала их друзей.

Сигурд обвел скрамасаксом свой отряд. «Мои вассалы», – подумал он. И это при том, что у них пока нет общего очага.

– Мы складываем песню, которую будут еще долго петь скальды после того, как мы уйдем из этого мира. Я пользуюсь благосклонностью Одина. Иначе мы не могли бы разбить вас так быстро.

Именно так и думал Хаук. Как и все остальные. Это читалось на их лицах, как руны, вырезанные на стволах старых деревьев.

– Идите с нами; мы сразимся с ярлом Рандвером, и вы наполните свои походные сундучки добычей.

Хаук рассмеялся.

– В нашем возрасте нет нужды в серебре, – сказал он. – Нам нужны еда, мед и ревущий в очаге огонь, способный согреть кости. Ты можешь оставить себе свои кольца. Теперь мы редко носим наши.

Сигурд кивнул, принимая слова Хаука.

– Где-то у вас должны быть сыновья, – сказал он. – Дочери и другие близкие люди. Пусть они услышат о вас из песен скальдов. Пусть узнают, как вы стояли в вихре стали до самого конца и завоевали славу, которую никто не сумеет у вас отнять.

– Я бы хотел, чтобы вы сражались со мной плечом к плечу против людей ярла Рандвера, – сказал Улаф. – Я еще не видел таких смелых людей, как вы.

Хаук и его утомленные воины слегка расправили плечи – ведь такие слова из уст Улафа многое значили и радовали душу мужчины подобно меду.

Сигурд кивнул.

– Верните себе честь, которую вам задолжали, – сказал он.

Хаук раздумывал над последними словами, пока Сигурд сглатывал кровь, а первый из двух воинов, получивших тяжелые раны, умер, захрипев в последний раз.

– Ты намерен сражаться с таким могущественным человеком, как ярл Рандвер, с теми людьми, что у тебя есть? – спросил Хаук.

Сигурд кивнул.

– А после того, как я прикончу ярла Рандвера, наступит очередь клятвопреступника конунга Горма.

Брови Хаука поползли вверх, и он воткнул свое копье в землю.

– Тогда мы пойдем с тобой, Харальдарсон, – сказал он.

Глава 17

– Значит, все пошло не так, как мы рассчитывали, – сказал Асгот, останавливаясь перед домом ярла Хакона и высматривая трупы, подобно стае воронов. Он положил руку, похожую на лапу с когтями, на плечо Сигурда. – Но складывается впечатление, что убийцы – среди нас.

– Ты бы видел, как они сражались, – негромко сказал Сигурд, наблюдая, как остальные вытирают от крови свои клинки о рубахи поверженных врагов – Хауку это не понравилось, но он промолчал, и они продолжили тихо разговаривать между собой.

После боя мужчины нередко чувствуют подъем всех сил, частично из-за того, что просто остались в живых, а еще потому, что зверь, в которого превращается каждый воин во время сражения, уходит далеко не сразу. Но сейчас все помалкивали, и Сигурд понимал, что победа полна горечи.

Он посмотрел на лежавших в собственном дерьме мертвецов, кожа которых стала такой же серой, как их бороды.

– Эти люди заслужили большего, Асгот, – сказал он.

– А кто из них ярл Хакон? – спросил годи.

Сигурд покачал головой.

– Брандинги превратился в живого мертвеца, лежащего на кровати у очага. Его ничтожный сын Тенгил рассчитывал отдать меня Рандверу в качестве свадебного подарка.

Губы Асгота изогнулись под седыми усами.

– Хитрый замысел, но все закончилось для него не слишком удачно.

Сигурд указал скрамасаксом в сторону дома у них за спиной.

– Он все еще внутри. Тенгил очень быстро бегает для толстяка.

В глазах Асгота загорелся огонь. Гибельный острый нож, которым годи вспарывал горло животным, а иногда и людям, что-то шептал своему владельцу.

– Нет, Асгот, – сказал Сигурд, – Один не скажет тебе за него спасибо.

– Да, Асгот, Сигурд прав. Я видел подонков, у которых было больше чести, чем у Тенгила, – вмешался Улаф. – Он не стоит того, чтобы ты испачкал в его крови свой нож.

Годи приподнял бровь.

– И старики умирали за него?

– Не думаю, что за него, – ответил Улаф.

– Они продолжали сражаться за своего ярла, – объяснил Сигурд.

– И гордость помешала им поступить иначе; они боялись, что их обвинят в недостатке мужества.

– А теперь они будут сражаться за Сигурда, – продолжал Улаф, кивком показав на Хаука и четверку его людей, опустивших щиты, но все еще сжимавших копья.

Сгрудившись, они о чем-то спорили – вероятно, решали судьбу Тенгила.

– Они немолоды, но я рад, что они пойдут с нами, – сказал Сигурд.

– Едва ли наш отряд может стать еще более необычным, – заметил Улаф, и был совершенно прав.

Хаук перехватил взгляд Сигурда, и тот кивнул, понимая, что хотел ему сказать старый воин. Он и его люди разберутся с Тенгилом по-своему.

Хаук принялся стучать кулаком по тяжелой двери, но женщины боялись ее открыть, пока старик не обратился к ним и не заверил, что это он. Огромная дверь, прославившаяся благодаря одной из саг, открылась, и Сигурд увидел несколько бледных лиц перед тем, как Хаук и его товарищи вошли в дом. Сигурд ждал, и ему показалось, что прошла вечность. Он смотрел, как усыпанные снегом вершины гор погружаются в темноту по мере того, как спускается черный полог ночи. А потом его позвал Солмунд – Хаук попросил Сигурда войти в дом.

– Я думал, мы услышим, как он скулит, вымаливая свою жалкую жизнь, – сказал Улаф, когда они с Сигурдом шли по земле, залитой кровью.

Трупы все еще лежали там, где упали, поскольку Сигурд и его воины решили, что люди Осойро захотят сами похоронить своих мертвецов.

– Ты думаешь, что в самом конце он нашел в себе мужество?

– Нет, – ответил Сигурд, когда они вошли в огромный зал и юноша сумел лучше разглядеть его, потому что снаружи стемнело.

Сигурд почувствовал удивление Улафа, смотревшего на высокие потолочные балки, огромный проход и два очага, выложенных камнями. Дубовые стволы, а более всего пустота и мрачность зала, прежде вызывавшего зависть соседей, где когда-то царили радость и веселье, произвели на Улафа удручающее впечатление.

– Клянусь могучими яйцами Тора, когда-то это было нечто удивительное, – пробормотал Улаф. – Теперь я кое-что начинаю припоминать…

Сигурд ничего не ответил. «Сегодня здесь будет больше призраков, чем скамей», – подумал он.

А потом они увидели Тенгила Хаконарсона.

Его залитые мочой сапоги из телячьей кожи болтались на высоте трех футов от пола, тело медленно раскачивалось на скрипящей веревке, вылезшие из орбит глаза на багровом лице обвиняюще смотрели на людей, вошедших в зал его отца. Несколько тошнотворных мгновений Сигурду казалось, что Тенгил еще жив. Но затем он увидел, что жалкий трус взобрался вверх по изголовью отцовской кровати, высотой с самого Тенгила, не знавшего ни скамьи гребцов, ни «стены щитов», – и дерево треснуло. Они не могли сказать, выбрал ли сам Тенгил смерть на веревке, или его заставили Седые Бороды.

«Старый поджигатель чужих домов пережил своего сына», – подумал Сигурд, пока не увидел украшенную серебром рукоять, торчавшую из груди ярла Хакона, и небрежно отброшенные меха, валявшиеся на полу. Или это сделал Хаук? Неужели верный старый воин вонзил меч Тенгила в сердце ярла, чтобы отправить его в Вальхаллу, куда Хакону давно следовало отбыть? Сигурд представил, как один из людей Хаука вкладывает собственный меч в руку ярла и держит ее, пока Хаук делает все остальное.

И вновь он не стал задавать вопросов. Потому что это не имело значения. Отец и сын, так же похожие друг на друга, как луна и солнце, были мертвы – и стали едины. Женщины поднялись со скамей, где они рыдали и утешали друг друга. Хаук и четверо его воинов выглядели настолько усталыми, что могли бы и сами повалиться замертво рядом с телом своего ярла, но Сигурд знал, что они придут в себя после трапезы и долгого сна, когда им не будут мешать стоны Тенгила, развлекающегося с рабынями.

Однако последним воинам ярла Брандинги еще не пришло время отдыхать. Сигурд смотрел, как двое из них подхватили жирное тело повешенного сына ярла, а третий встал на постель Хакона и срезал веревку. Почему они просто не сбросили это дерьмо тролля, Сигурд не понимал. Возможно, одна из рыдающих женщин была близкой родней Тенгилу, и они проявили к ней уважение.

– Что они собираются с ним делать? – спросил Улаф.

Сигурд пожал плечами.

– Скормить крабам. Я бы поступил именно так.

Они вытащили Тенгила из зала, Сигурд уловил запах мочи, и это его удивило, потому что его нос был забит сгустками запекшейся крови.

– Теперь мы позаботимся о наших мертвых, – сказал им Хаук.

Сигурд кивнул.

– Мы вам поможем.

– Нет, Харальдарсон, мы все сделаем сами, – возразил Хаук.

Мужчина, в чьей бороде седины было заметно меньше, чем у других, – ранее он стоял за плечом Тенгила, – бросил на Сигурда мрачный взгляд.

– Очень скоро мы будем выпивать вместе с ними и не хотим, чтобы они поносили нас за то, что мы не похоронили их по нашему обряду.

Затем у Хаука появилась новая мысль, и он поскреб белую щетину на щеках.

– Вы можете помочь с камнями, – сказал он. – Их полно в могиле к северу от дома, возле яблонь.

Сигурд понимающе кивнул. На погребальный костер для девяти человек уйдет половина дерева, которое потребовалось для строительства дома Хакона, но даже и в таком случае из тел прольется столько жидкости, что костер будет гореть плохо. Поэтому Хаук собирался вырыть яму в земле и построить там корабль из больших камней, на котором девять мертвецов отправятся в загробную жизнь – ведь они умерли хорошей смертью, а на лучшее не может надеяться ни один мужчина.

– Хаук! – позвал Сигурд, когда они понесли Тенгила к двери. – Я намерен забрать снаряжение. Мои люди получат их бриньи.

Даже издалека было видно, что Хауку не понравились слова Сигурда. Он предпочел бы уложить своих спутников на каменный корабль вместе с мечами, кольчугами и шлемами, поскольку подобные вещи нужны в загробной жизни. Однако старик коротко кивнул, ведь у него не оставалось выбора. Ему и остальным еще повезло, что Сигурд не лишил их чести.

– Ну, камни могут подождать, – сказал Улаф, протягивая руки к пламени очага и сжимая их в кулаки; вечера становились холоднее, и по залу гуляли сквозняки. – Сейчас уже слишком поздно начинать что-то копать. Кроме того, мы хорошо сражались и заслужили выпивку, как и положено отряду победителей.

– Тогда нам нужно отыскать, где Тенгил хранит свой мед, – сказал Сигурд, продолжавший очищать бороду от запекшейся крови.

«Интересно, как выглядит рана у меня на голове», – подумал он. Да, мед поможет избавиться от отвратительного железного привкуса крови. Но более всего Сигурд был согласен с Улафом в том, что теперь они стали настоящим отрядом. Они сражались вместе, и совсем неплохо. И главное, одержали победу. Его необычная команда из обездоленных изгнанников – мужчин и одной женщины, пришедших к нему от разных очагов, – пролила кровь и вместе пропела песнь мечей, и теперь это связало их гораздо крепче – так часто говорил его отец. Боги! Они оказались отличными бойцами! Отец это обязательно признал бы, даже при том, что им следовало сформировать скьялдборг, а не бросаться на врага, как берсеркерам. Теперь же они получат такое снаряжение, что сам бог сражений Тор обратит на них внимание. Сейчас только конунг Горм мог выставить столько воинов в кольчугах.

– Тем не менее в свое время он был настоящим волком, – сказал Улаф так тихо, что его борода даже не колыхнулась. Сигурд знал, что дядя говорит о трупе, пригвожденном к постели мечом Тенгила. – Как жаль, что мы нашли его в таком виде…

По усыпанному пеплом полу пробежала мышь, и Сигурд подумал, что зверькам больше не нужно бояться Тенгила, швырявшего в них рога с медом.

– Может быть, об этом не стоит жалеть, – сказал Сигурд, – ведь если б Хакон сохранил разум, возможно, он сумел бы сделать то, что не получилось у Тенгила. И я стал бы свадебным подарком для ярла Рандвера на Хауст Блот.

Улаф поджал губы.

– Тут ты прав, – сказал он. – И такой человек, как он, мог бы сообразить, что ты намерен воспользоваться уловкой Локи и обмануть врага при помощи птицы.

Сигурд не сумел сдержать улыбку.

– На миг мне показалось, что Фьёльнир останется сидеть на потолочной балке и искать древесных червей, – сказал он, кивком показав на потолок.

Оба рассмеялись, Улаф обнял Сигурда за плечи и прижал его к своей широкой груди, а другой рукой взъерошил волосы, как делал множество раз, когда Сигурд был мальчишкой.

– Осторожнее, старик, – решил подразнить дядю Сигурд, когда Улаф выпустил племянника и ногтем большого пальца принялся соскребать с бриньи запекшуюся кровь. – Ты помнишь, как мы с тобой боролись в последний раз. Ты оказался на полу и выл, точно женщина во время родов.

– Боролись?.. Ты отвлек меня и врезал по яйцам, парень! – Улаф разогнал дым большой ладонью. – Однако я не сомневаюсь, что ты заплатишь скальдам, дабы они сложили песню о схватке, продолжавшейся всю ночь, в которой ты одержал победу благодаря ловкости и мужеству, а также из-за благосклонности траханого Одина.

Сигурд сделал вид, что размышляет об этом, почесывая заросший щетиной подбородок, как поступает настоящий ярл во время тинга, когда ему нужно разрешить спор между двумя вассалами.

– Нет, – ответил он после небольшой паузы. – Удар по яйцам и пронзительный женский крик, – Сигурд кивнул, – меня вполне устроят.

Ночь они провели в зале Хакона, удобно устроившись на скамьях и закутавшись в меха, намного лучше, чем за долгое время, – не считая Хаука и его людей. Очаг здесь делили с мужчинами девять женщин, в темноте, которую не могли разогнать слабо мерцающие светильники. Снаружи шумел крепчающий ветер, врывался внутрь сквозь щели, наполнял зал острыми запахами рыбьего жира, горящего на железных блюдах. Эти женщины, в том числе и две постельные рабыни Тенгила, выполняли все работы по дому, потому что Тенгил уже давно потратил добытое отцом серебро и не мог позволить себе жить как богатый карл, не говоря уже о ярле. Но никто не осмеливался отправиться в набег, чтобы вновь наполнить серебром походные сундучки, так что здесь практически не было рабов – ведь молодые воины давно ушли из Осойро, чтобы добыть удачу, и забрали с собой своих женщин и рабов Хакона. Ярл в них больше не нуждался; он неподвижно лежал в своей постели, словно труп воина на могильном кургане, а у Тенгила не хватило мужества их удержать.

Из восьми женщин, насколько понял Сигурд, двое были женами уцелевших людей Хаука, четверо стали вдовами, и хотя ни одна не выказала дружелюбия к чужакам, убившим их храбрых мужей, бо́льшую часть своей ненависти они направили на Тенгила Хаконарсона. Сигурд видел, как две плевали на его труп после того, как люди Хаука сняли и уложили его снаружи на землю из уважения к отцу. Тем не менее, несмотря на спустившуюся ночь, они отнесли Тенгила к скалам – в это время начинался отлив – и сбросили вниз, в пенящуюся воду, где очень скоро его кости будут переломаны, а тело станет пищей для крабов. Они отправили в море и его меч – никто не захотел взять красивое оружие, ведь клинок труса не приносит удачи.

– Ну что еще можно сказать, – проворчал Свейн, когда они смотрели на возвращавшихся людей Хаука.

– Ты можешь представить себе худший конец? – спросил Аслак, и его вопрос заставил многих задуматься, пока они передавали рога, наполненные медом, который нашли в бочках, стоявших за перегородкой в дальнем конце зала.

– Стрела в заднице, от которой загноилась рана? – предположил Агнар Охотник, и некоторые с ним согласились.

– Нож в пах от какого-нибудь жалкого труса? – сказал Убба, и все поморщились. – Так, что будет повреждена большая вена и ты изойдешь кровью, даже не успев проклясть свой ужасный вирд.

– Долгая бескровная смерть хуже, – сказала Вальгерда, и многие подумали о ярле Хаконе, но Сигурд знал, что валькирия мысленно вернулась в хижину в Люсефьорде и мертвой провидице, которая была ее возлюбленной. – Когда болезнь разъедает тебя изнутри, и ты мучительно пытаешься удержать свою жизнь, точно воду в ладонях. – Она нахмурилась. – Это много хуже, чем любая смерть от клинка.

И хотя боль потери искажала ее лицо, Вальгерда оставалась красивой – а быть может, именно из-за этого, – так что Сигурд отвел взгляд и принялся наблюдать за пламенем, танцующем в очаге. Он не знал провидицы, но в его сознании именно Вальгерда обладала сейдом, и в те моменты, когда он смотрел на нее, у него возникало ощущение, что с него не сводят глаз другие мужчины. Именно по этой причине он сейчас и отвернулся.

– Никто не может знать, что прядут для нас норны, – сказал Асгот, отчего эль в рогах у многих стал кислым, и каждый подумал о том, что пряхи делают с нитями их жизней.

Но они продолжали пить, смывая боль мелких царапин и синяков; к тому же после убийства других людей, даже тех, что могли лишить тебя жизни, во рту остается отвратительный вкус.

На следующий день они переложили ярла Хакона на постель из сухого дерева, взятого из-под навеса у пристани, и подожгли его, что, по всеобщему мнению, было правильно для человека, получившего прозвище Поджигатель. О нем не плакали ни женщины, ни его воины, множество раз проливавшие с ним кровь и пившие эль, – ведь ярл, которого они знали, уже давно их покинул. Однако они проводили его в последний путь с честью и гордо выпрямленными спинами. Хаук и его люди надели доспехи, а их клинки и кольчуги блестели почти так же ярко, как пламя погребального костра в сумрачный день.

Ветер раздувал ревущее пламя, направляя его языки на север, и Солмунд сказал, что в такой день ни один человек не может попасть в Вальхаллу быстрее, а Флоки заявил, что в возрасте Хакона с этим нельзя тянуть, если, конечно, он намерен насладиться удовольствиями, которые ждут его в Чертогах Мертвых. Однако Сигурд смотрел на происходящее и с трудом справлялся с яростью; он думал о том, что не сумел возвести погребальный костер для своего отца и братьев, несомненно, его заслуживавших. Кто знает, что конунг Горм сделал с их телами?

– Девы Смерти забрали твоих родных до того, как успела остыть их кровь, – сказал, подходя к нему, Улаф, прекрасно понимавший, что гложет Сигурда, который стоял рядом с почерневшим в огне трупом Хакона – конечности подрагивали, кровь пузырилась и шипела, проливаясь из раны на груди. – Боги не могли оставить таких отважных воинов без внимания, верно?

Сигурд ничего не ответил, и Улаф не стал настаивать, потому что стыд разъедал и его душу – ведь они не сумели правильно отправить своего ярла в последний путь.

Когда костер догорел и от Хакона Брандинги осталось лишь несколько обгоревших костей, они построили каменный корабль. Сигурд позволил Хауку вложить в руки каждого погибшего копье, но остальное снаряжение было слишком ценным, чтобы отдавать его мертвым. Однако их товарищи по оружию сделали все, что могли, позаботившись о том, чтобы они взяли с собой другие полезные вещи – гребни, амулеты Тора в виде молота, ножи и рога для эля. Воин, в чьей бороде было еще совсем мало седины – его звали Грундар, – добавил доску и фигурки для тафла, и все согласились, что он поступил правильно.

Никто не знал, как долго каменный корабль проведет в пути, если валькирии не забрали всех погибших с собой, ведь они были старыми людьми, и их лучшие годы давно остались позади. Всем известно, что только самые великие воины получают место среди избранных, и доска для тафла поможет провести время, пока они не смогут сесть на скамьи среди пирующих.

– Ну и что теперь? – спросил Свейн, остановившись рядом с Сигурдом, и стер пот со лба, несмотря на то, что холодный бриз гулял по открытому лугу и шептал о приближении зимы.

– Будем ждать, – сказал Сигурд. Мужчины, которые совсем недавно сражались друг с другом, теперь работали вместе, копали землю, отвозили ее на тачках к каменному кораблю мертвых и возводили над ним курган. – Ждать и готовиться.

По хмурому лицу Свейна он сразу понял, что тот думает по этому поводу, но изменить ничего уже было нельзя. У Сигурда появился план, и теперь оставалось лишь следовать ему.

– Через семь дней мы доберемся до Скуденесхавна, – продолжал он, не употребив слова дом, – ведь медовый зал его отца сгорел, а родные погибли, и это место никогда больше не будет для него домом. – Там мы встретимся с Хагалом и выясним, удалось ли ему убедить какого-нибудь ярла или честолюбивого карла присоединиться к нам.

Свейн приподнял рыжую бровь.

– Ты веришь, что Песнь Ворона не улетел в какой-нибудь теплый зал, где хозяин позволяет ему купаться в меду и слагать о нем песни?

– Хагал обещал ждать нас, – сказал Сигурд. – И он не обманет.

На самом деле юноша совсем не был в этом уверен. Скальд лежал в основе его плана – так наружная обшивка крепится к каркасу корабля; однако у него имелись определенные сомнения в верности Хагала, потому что тот никогда не давал клятву ни одному из ярлов – значит, просто не знал, что значит держать слово до самого конца.

Размышляя об этом, Сигурд подумал, что, наверное, он должен предложить тем, кто следует за ним, принести ему клятву верности, и тогда он сможет не опасаться, что они уйдут или переметнутся к тому, кто пообещает платить больше.

Однако сейчас юноша мог предложить им только кровь. Но без клятвы, которая их свяжет, ничто не помешает им повернуться к нему спиной и сбежать с поля битвы.

Сигурд знал, что Свейн, Аслак, Солмунд, Асгот и Улаф останутся рядом с ним и умрут за него, если потребуется. Но остальные? Ему требовалось привязать их к себе. Улаф сказал, что они должны принести ему клятву верности, ведь именно его стараниями они получили ценную добычу и целых девять великолепных кольчуг, которые прежде принадлежали погибшим в сражении с ними воинам Хакона, а также бринью Тенгила – и, хотя заметно заржавела, она подошла Уббе, а бринью ярла Сигурд взял себе. Кто знает, сколько схваток видели эти железные кольца?

Бринья удобно обхватывала плечи, но оказалась длиннее большинства кольчуг и доходила ему до середины бедра. Свейн заявил, что Сигурд выглядит так, будто надел платье, а Улаф предположил, что прежде Хакон был выше, и лишь в последние годы его плечи поникли, – или ярл убил великана, чтобы заполучить такую большую бринью.

– Ярлы награждают своих воинов кольцами для предплечий и клинками, если они из тех ярлов, которым стоит приносить клятвы, – сказал Улаф, когда Хаук выложил бриньи, предварительно заставив постельных рабынь Тенгила отчистить их от крови. – Однако ты, еще не став ярлом, дал им такое богатство, о каком они и мечтать не могли. – Улаф ударил кулаком по раскрытой ладони. – Пора действовать, Сигурд. Заставь их дать клятву, пока тяжесть железных колец не стала для них привычной.

Сигурд кивнул, хотя и опасался, что они откажутся связать себя с ним – молодым человеком без власти, земли или корабля, который уже сам по себе помог бы им стать героями достойной истории. Но Сигурд знал, что Улаф прав, медлить больше нельзя, и ему следует предложить своим соратникам поклясться на его мече. Однако сначала нужно подождать, когда они закончат копать землю и похоронят мертвых.

В этот момент Свейн взвалил железную кирку на плечо и отправился долбить землю.

На следующий день они отправились к людям, живущим к западу от дома Хакона, на другом склоне заросшего лесом холма, и там нашли двух мужчин, у которых имелось достаточно умения и инструментов, чтобы починить карви умершего ярла. Хаук со стыдом признался, что они позволили кораблю сгнить прямо у причала, ведь старые воины считали, что больше никогда не отправятся в набег.

– Карви не переживет бурю или длительное путешествие, – сказал Солмунд, показав всему миру несколько оставшихся во рту зубов, когда Сигурд отвел его и Карстена Рикра к причалу, у которого стояли «Морская свинья» и старый корабль Хакона. – У тебя было бы больше шансов не утонуть, если б ты сидел на спине у тюленя.

Два опытных кормчих были единодушны, хотя Сигурда и не порадовал тот факт, что карви не годится для далеких переходов.

– Но у нас есть дерево и время, – ответил юноша, хотя первого у него было больше, чем второго, – и в ваших интересах привести карви в порядок, ведь один из вас будет стоять у руля.

Карстен выругался, а Солмунд заявил, что всегда знал, что его ждет смерть в морской пучине. С этого момента они подружились, что уже само по себе дорогого стоило.

В маленькой деревушке по соседству, под навесом у причала им удалось найти некоторое количество необходимого дерева, потом они вместе вытащили из воды Скрукку — «Морского ежа», так, по словам Грундара, назывался корабль – и начали его чинить. Заменили бо́льшую часть сгнившей обшивки и ставшую мягкой, проеденную червями палубу, соскребли зеленую слизь и птичий помет, покрывавшие почти весь корабль. Они не могли рискнуть и поднять старый парус – мачта выглядела так, будто сломается после первого же порыва ветра.

– Нам ничего не остается, как идти на веслах, – сказал Улаф, и им пришлось взять запасные с «Морской свиньи», потому что весла карви никуда не годились.

– Им не помешает поработать за веслами, – сказал Солмунд, которому было легко говорить – ведь сам он в любом случае будет стоять у руля и наблюдать, как потеют остальные.

– У нас одна задача – добраться до Хиндеры, – под мерный стук молотков, забивающих заклепки, хмуро сказал Сигурд, который стоял рядом с Улафом возле «Морского ежа». – После этого мы можем затопить карви или разобрать ее на дрова.

На этот раз нахмурился Солмунд – такие вещи не следует говорить вслух рядом с кораблем.

– Пожалуй, лучше уж добираться до Хиндеры вплавь, в бринье, – сказал Улаф, и по его лицу Сигурд понял, что в его словах есть лишь доля шутки.

Однако все знали, что теперь они не смогут втиснуться на «Морскую свинью», даже с учетом новой палубы над большим трюмом кнорра. Поэтому ремонт продолжался, и пока Солмунд и Карстен приглядывали за работой мастеров и жителей деревни, привлеченных обещанием серебра, Улаф собрал команду Сигурда на лугу, к востоку от дома Хакона.

– Вы атаковали «стену щитов» Хаука, точно стая бешеных волков, – сказал Улаф так громко, чтобы его услышали все воины, сжимавшие в руках щиты и копья. – Я видел больше порядка в том, как дождь падает на землю, чем во время вашего удара. Например, старый Солмунд пошел в наступление примерно на день позже, чем Флоки.

– Но мы ведь одержали победу, разве не так? – сказал Бьярни.

Многие громко поддержали его.

– Да, мы достаточно легко разбили их строй, – сказал Убба.

Улаф повернулся к Сигурду и покачал головой.

– Вы только послушайте этих богов войны, – сказал он и грозно посмотрел на Бьярни и Уббу. – Перед вами были старики! Воины, не сражавшиеся уже много лет! – Он поднял руку в сторону Хаука и Грундара, чтобы показать, что он не хотел их оскорбить. Хаук недовольно покачал головой, но он понимал, что Улаф прав. – Неужели вы думаете, что воины ярла Рандвера будут седобородыми стариками и мужчинами, знавшими Всеотца еще в те времена, когда у него было два глаза? – Многие засмеялись, но только не люди Осойро, как отметил Сигурд. – Проклятье, нет! Его хирд встанет «стеной щитов», которая способна остановить прилив. – Улаф ударил себя кулаком в грудь, защищенную кольчугой. – Я знаю, я сражался с ними.

Никто не стал ему возражать, и, хотя лишь немногие наблюдали за битвой в проливе Кармсунд, все слышали о ней и знали, что ярл Харальд сражался до самого конца вместе со своим воинами и братьями Сигурда.

– Зачем нужна эта рука? – спросил Улаф, поднимая правую руку и сжимая покрытый шрамами кулак.

– Ты неправильно задаешь вопрос, дядя, – сказал Гендил, что вызвало громкий смех.

– Эта рука нужна, чтобы делать выпады, рубить, наносить удары и убивать, – сказал Улаф.

– И выпивать! – крикнул Бьярни, и все рассмеялись.

– А левая рука, – продолжал Улаф, не обращая внимания на смешки и поднимая щит, – для толчков и защиты. – Он поджал губы и слегка наклонил голову. – Да, я понимаю, что это очень сложно, но вы всё еще следите за моими словами? – На этот раз ни у кого не нашлось остроумной реплики, и Улаф кивнул. – Хорошо, – продолжал он, оскалив зубы. – Однако вы не сумеете сразить врага, если вас собьют с ног или вы будете слишком заняты, когда какой-нибудь сын шлюхи вонзит вам скрамасакс под ребра, и все из-за того, что кто-то рядом – слева или справа – перестанет держать строй и окажется в стороне, по пути к фьорду, и его задница будет болтаться, как тряпка на ветру. – Улаф выставил одну ногу немного вперед. – Вы принимаете удобную стойку. И стоите рядом с братьями до самого конца.

Он кивнул в сторону Свейна и Аслака, которые тут же подняли щиты – очевидно, Улаф заранее с ними договорился. Щит Свейна почти наполовину перекрывал щит Аслака, когда они встали плечом к плечу. Улаф поднял ногу и ударил подошвой сапога в щит Свейна, но оба молодых воина даже не пошевелились. Тогда Улаф отступил на пять шагов, поднял собственный щит, бросился вперед и врезался в Свейна и Аслака, пытаясь оттолкнуть их назад. Но, благодаря массе Свейна и силе помогавшего ему Аслака, им снова удалось устоять, хотя Улаф зарычал и даже побагровел от напряжения, вложив в атаку всю свою мощь.

Тогда Улаф выпрямился и повернулся к остальным.

– Я хочу, чтобы два скьялдборга встали друг напротив друга, – рявкнул он, а когда они построились, направив копья в небо, Улаф и Сигурд заняли места в центре каждого строя. Справа от Сигурда стоял Свейн, слева – Флоки. Рядом с Улафом – Гендил и Бьорн. Два скьялдборга из дерева, железа и плоти.

– Женщина в «стене щитов», – сказал Торвинг и покачал головой так энергично, что его седые косы разлетелись в разные стороны, – ослабит ее.

Вальгерда посмотрела на него.

– Мужчины, что мы похоронили вчера, вряд ли согласились бы с тобой, старик, – сказала она, и Аслак, Свейн и еще несколько воинов дружными криками поддержали валькирию, в то время как Хаук и его люди принялись ворчать и ругаться. – Мужчина, который встретится со мной в настоящей схватке, будет мертв еще до того, как поднимет щит.

Даже немолодые воины Осойро сохранили массу с тех времен, когда ходили в набеги, а Вальгерда была стройной и гибкой, как береза, и не имела шансов выдержать натиск мужчины тяжелее ее в три раза. Однако Улаф уже успел об этом подумать.

– Если дойдет до настоящего сражения, Вальгерда займет позицию за стеной и станет убивать врагов, чье вонючее дыхание наполнит ваши носы, а моча намочит ноги, и вы будете благодарны ей за это. Там же будет и Асгот, потому что я давно потерял счет врагам, которых он убил на моих глазах, направляя свое копье им в глаз, а клинок – в пах. – Многие поморщились, а годи усмехнулся. – Теперь давайте не терять понапрасну время и примемся за работу. – Воины расслабили шеи и плечи и поудобнее перехватили раскрашенные щиты, дожидаясь его команды. – Та «стена щитов», которая проиграет, отправится на охоту и вернется лишь когда добудет кабана для сегодняшнего ужина.

– Но кабаны водятся только в северном лесу, а до него добираться полдня, – сказал Грундар, стоявший в стене Сигурда.

– Тогда тебе стоит выиграть, Грундар, – с усмешкой сказал Улаф, начиная двигаться вперед.

Остальные последовали его примеру, выкрикивая оскорбления. Щиты ударились друг о друга, точно грянул гром.

На следующий день Улаф заставил их тренировать «свиной клин», или свинфилкью, лучший боевой строй, когда ты хочешь пробиться через массу вражеских воинов и убить командира. Свейн и Убба, как самые могучие и жуткие воины, занимали первый ряд, за ними шли три воина второго ряда, в третьем уже находилось четверо, и так далее. Улаф или Сигурд выкрикивали команду, и они должны были как можно быстрее занять свои места. Сначала царил страшный беспорядок, воины сталкивались, наступали друг другу на ноги и под проливным дождем обменивались оскорблениями. Но уже к концу дня каждый знал, что нужно делать, и свинфилкья возникала с такой же легкостью, как стая гусей, летящих на юг.

Они пробовали делать квадрат из щитов на случай, если Сигурд будет ранен и им потребуется вывести его из схватки. Однако все понимали, что едва ли стоит тратить силы на такое построение. Ведь их отряд состоял из девятнадцати воинов – всего половина команды, – и если их окружат со всех сторон и им придется построиться квадратом, они будут обречены. Как ехидно заметил Солмунд, это будет последняя битва, о которых так любит рассказывать Хагал.

На шестой день после того, как они сожгли ярла Хакона и похоронили его воинов – и седьмой, после того, как сбросили его бесполезного сына со скал, – воины Сигурда уложили свои походные сундучки, собрались на гниющем причале возле «Морской свиньи» и «Морского ежа» и приготовились отплыть в Скуденесхавн.

Люди Осойро попрощались с женщинами и сказали, что вернутся со славой, или не вернутся совсем, и немолодые женщины приняли их решение с тихими слезами и удивительным достоинством. Впрочем, этого нельзя было сказать о двух постельных рабынях, липнувших к Свейну и Бьярни, точно моллюски к камням; они рыдали и умоляли не покидать их, что заставило мужчин покраснеть из-за насмешек друзей, которые всегда так вели себя в подобных случаях. Все заметили, что скамьи, где устраивались на ночь Свейн и Бьярни, вот уже несколько ночей скрипели больше других.

Потом Бьорн и Агнар Охотник подтащили за рога старого быка к скалам; Карстен тянул веревку, привязанную к шее, Хаук и Бодвар подталкивали животное сзади, а бык выгибал спину, чтобы казаться больше и всех напугать. Сигурд видел, что на мужчин и женщин это произвело впечатление – они посчитали быка достойным жертвоприношением, и юноша не пожалел о серебре, заплаченном крестьянину из маленькой деревушки. Яростное, сильное животное отчаянно бодалось, так что Бьорн и Агнар лишь с огромным трудом удерживали его, когда подошел Свейн с топором на длинной рукояти и нанес мощный удар тупой стороной по черепу быка.

Ошеломленное животное упало на колени. К нему тут же подошел Асгот с острым кривым ножом и перерезал толстые вены быка так, чтобы кровь стекала в чашу в руках Вальгерды. Алая жидкость пролилась на скалы, холодный воздух затуманился от жаркой крови, и Сигурду в нос ударил пьянящий запах. Чаша моментально наполнилась до краев, и Асгот с Вальгердой стояли в луже крови, часть которой потекла по скале, в море.

Понимая, что животное больше не сумеет причинить им беспокойства, Бьорн и Агнар отпустили рога; бык, громко фыркнув в последний раз, рухнул на землю, и его вытаращенные глаза закрылись. Асгот и Вальгерда встали на колени в алые лужи, и годи начал сгибать одну из передних ног быка, чтобы из раны на шее вылилось больше крови, хотя чаша в руках Вальгерды уже переполнилась, а руки стали алыми.

Когда они закончили, годи взял чашу у Вальгерды, вытащил из-за пояса связку березовых веток и подошел к членам отряда, молча стоявшим с широко раскрытыми глазами. Опуская ветки в чашу, он принялся разбрызгивать кровь, стараясь, чтобы та попала на лица, и, хотя жидкость была теплой, все вздрагивали от ее прикосновений, и каждый чувствовал, что наполняется сейдом, потому что за ними наблюдали боги.

Покончив с воинами, Асгот обрызгал кровью носы «Морской свиньи» и «Морского ежа», призывая Одина Сигдира, Дарующего Победу, а потом другого бога, о присутствии которого просил Сигурд, чтобы он вместе с ними принял участие в кровавых сражениях. Это был Видар, сын Одина, тот самый, что, как утверждают мудрецы, должен убить волка Фенрира, когда наступит Рагнарёк.

Когда Асгот призывал Видара, его переполняла ярость, он скрипел зубами, и многие испуганно прикасались к железу.

Но Сигурд не боялся. Он стоял с высоко поднятой головой и прямой спиной и слушал, как Асгот рассказывает богу о том, что они отправятся в Хиндеру – их маленький отряд против армии воинов ярла. И на их устах и устах их юного вождя будет имя Видара, оно пройдет с ними сквозь пение мечей и грохот щитов. Ярл Рандвер заплатит кровью за то, что совершил. Он будет страдать, будет истекать кровью и умрет. Потому что Сигурд разбудил богов. Близится час расплаты.

Ведь Видар – бог возмездия.

***

Кровь быка высыхала на их лицах, в ушах все еще звучали заклинания Асгота. Улаф посмотрел на Сигурда, который и без слов знал, о чем думает его друг. Холодная рука сжала сердце юноши.

– Сейчас? – спросил он.

– А разве будет лучшее время? – спросил Улаф, изогнув бровь, ставшую похожей на Бифрост.

– А если они откажутся? Мы уничтожим все сделанное нами, – сказал Сигурд.

– Боги сейчас среди нас, – сказал Улаф, пристально глядя на него. – Они не откажутся.

Сигурд чувствовал себя таким же ошеломленным, как бык после удара топора Свейна.

– Нам предстоят суровые сражения, парень. Привяжи их к себе сейчас. Перед тем, как роса бойни увлажнит их сапоги. И до того, как их ослепят богатые кольца ярла Рандвера.

Улаф говорил разумные вещи – ведь если в Хиндере все сложится против Сигурда, ярл Рандвер может предложить сохранить жизнь его хирду, даже заплатить им, если они станут частью его войска. Сигурд сомневался, что стоящие рядом с ним люди предадут его, но, если они принесут ему клятву верности, он сможет не опасаться подобного исхода – так защищает кольчуга, надетая поверх кожи и шерсти.

– Что я должен сделать, дядя? – спросил он.

– Ничего, парень, – сказал Улаф. Кое-кто из команды обращался к богам, они прикасались к амулетам и что-то бормотали в бороды; другие облегчались, стоя на краю причала; третьи забирались на борт «Морской свиньи» или «Морского ежа», готовясь к отплытию. – Просто стой тут и старайся выглядеть, как твой отец, остальное предоставь мне.

– А если они откажутся? – снова спросил Сигурд.

Несмотря на все, что произошло, он чувствовал себя, как юноша, который просит, чтобы отец взял его в свою команду, и получает отказ.

Улаф пожал плечами.

– Если они откажутся, я брошу их на съедение крабам, чтобы составили компанию толстому борову Тенгилу.

Сигурд не сумел сдержать улыбки.

– В таком случае, мы выступаем против ярла Рандвера и его немалого войска.

Улаф усмехнулся, и в его глазах загорелся огонь.

– Да помогут им боги, – сказал он.

Затем он повернулся и приказал всем собраться возле Сигурда, сказав, что им нужно кое-что сделать перед отплытием из Осойро. Воины недоуменно переглядывались и бормотали под нос вопросы – ведь жертвоприношение было сделано, дул попутный ветер, и они не понимали, что могло помешать им выйти в Бьорнафьорд, раскинувшийся перед ними, точно отполированное солнцем железо.

– Ступите ли вы на борт этих великолепных кораблей, – спросил Улаф, что вызвало смешки, – прежде чем отдать Сигурду то, что вы ему должны?

Услышав его вопрос, кое-кто нахмурился, но Свейн, Аслак и старый Солмунд понимающе переглянулись – ведь они были с Сигурдом с самого начала, когда их глаза ел дым, поднимавшийся над «Дубовым шлемом», домом его отца.

– Можете ли вы принять сияющее боевое снаряжение, превосходные бриньи от человека, давшего их вам; человека, чья хитрость и боевое мастерство принесли нам столь необходимую победу, хотя вы не отдали ему самого меньшего из того, что должны? – Слова Улафа было тяжело слушать Хауку и его людям, но они понимали, что он прав.

– Я знаю, что сейчас будет, – пробормотал Бьярни.

– Вы можете сражаться за ярла двадцать зим и отрастить белые бороды у его очага, но не получить такой добычи. – Улаф указал на Бьярни, Бьорна и других воинов, которые еще совсем недавно являлись беглыми преступниками и прятались в самом дальнем конце Люсефьорда. – Вы думали, что ваша честь давно утрачена и у вас никогда не будет возможности стать достойными ваших предков и создать себе собственное имя. – Он скрестил на груди мускулистые, покрытые шрамами руки, и его лицо превратилось в каменную маску. – Вы уже не рассчитывали увидеть Вальхаллу.

Он сделал паузу, давая всем возможность осмыслить свои слова.

– Человек, которому благоволит Один, сын одного из самых достойных мужчин, которых я знал… – Сигурд увидел, как заблестели глаза Улафа и отвернулся, – собрал эту команду так же точно, как хороший плотник выбирает самое лучшее и прочное дерево для корабля или скальд создает свою песнь из лучших кеннингов. Я видел немало настоящих бойцов, чтобы понимать, что именно такие воины сейчас стоят передо мной. Вы все волки. Но один волк не сможет свалить лося. Волки должны охотиться и сражаться в стае. – Он посмотрел на Сигурда и кивнул на стоявших перед ними воинов. – Принесите клятву верности Сигурду Харальдарсону. Поклянитесь своей честью сражаться за него, чтобы мы знали, что наша стая сильна и ничто не сможет нас разлучить.

Воины обменялись взглядами, чтобы понять, о чем думают остальные.

– Не хочу тебя обижать, Сигурд, – нахмурившись, заговорил Грундар и поскреб каштановую бороду с легким намеком на седину; другая его рука лежала на рукояти меча. – Но ты едва успел отпустить первую бороду.

Сигурд коротко кивнул – ведь Грундар подошел очень близко к тому, чтобы оскорбить его.

– Однако я сумел победить тебя и твоего ничтожного господина, Грундар, – сказал он, и у того хватило здравого смысла промолчать.

Бодвар откашлялся, чтобы привлечь внимание Сигурда.

– Все могло бы обернуться иначе, если б мое копье достало твою птицу, – сказал он, и в его голосе послышалась горечь.

– Может быть, – ответил Сигурд. – Но никому из вас не хватило ума понять, почему я стою перед вами с птицей на руке. Меня поражает, Бодвар, что тебе вообще удалось дожить до того момента, когда у тебя отросла приличная борода.

Кое-кто рассмеялся, и Бодвар посмотрел на Хаука, словно рассчитывал, что тот скажет за всех.

Хаук нахмурился, пожевал губу, сделал шаг вперед, и все поняли, что он намерен говорить, вот только на его лице отчетливо читались сомнения.

Сигурд одобряюще кивнул.

– Я бы хотел узнать твои мысли, Хаук Лангбардр, – сказал он, и Хаук помрачнел еще сильнее, потому что не знал, как отнестись к неожиданно прозвучавшему прозвищу Длинная Борода.

– Не вызывает сомнений, что наш господин вел себя позорно. Вместо того чтобы пригласить вас в свой дом, как положено хозяину, и предложить поесть, выпить и погреться у очага, он задумал взять вас в плен и отдать вашим врагам.

Свейн презрительно сплюнул, и остальные принялись проклинать Тенгила. Однако Хаук еще не закончил говорить и поднял руку, чтобы это показать.

– Но и ты не сказал всей правды и устроил ловушку под стать Локи, спрятав своих людей в лесу, в то время как они должны были находиться на виду.

– Да, уловка с вороном была очень хитрой, – сказал Бодвар, качая головой.

– Я обманул тебя, Хаук, несмотря на твой возраст, – сказал Сигурд. – Однако ты продолжаешь судить меня по длине бороды?

– Клятва – это тяжелое бремя, – сказал Хаук.

– В особенности для тех, кто несет его всю жизнь, – сказал Сигурд, указав на Асгота, Флоки и Свейна и мимолетно улыбнувшись. – Я освобожу тебя от клятвы через десять лет, если ты пожелаешь.

Даже Хаук коротко усмехнулся.

Остальные стояли рядом, чувствуя себя богами войны в доспехах, которые они получили благодаря Сигурду, и, если у них имелись сомнения относительно клятвы, они оставили их при себе. К тому же молодым людям, прожившим совсем немного, дать клятву верности гораздо легче, чем тем, кто повидал мир. Улаф уже говорил Сигурду об этом. «Если под тобой лежит красивая девушка, ты не станешь тратить время и воображать ее старухой. Ты продолжишь начатое».

Хаук повернулся к своим друзьям, и они начали тихонько переговариваться, пока Улаф не сказал, что ветер переменится, если они будут так долго думать. Но Хаук не обратил на его слова внимания и обратился к Сигурду.

– Ни для кого не секрет, что для людей Осойро наступила зима.

– Зима? Я видел более молодые горы! – сказал Бьярни, и Солмунд в ответ назвал его болтливой свиньей, ведь кормчий был почти так же стар, как Хаук и его друзья.

– Все достойные люди знают, что репутация – самое главное, что остается после их смерти. Улаф прав. Какую бы репутацию мы ни имели, как хускерлы ярла Хакона, теперь она бледнее луны при свете солнца. – Он прикоснулся к своей седой бороде. – Мы прячем ее в собственных головах, но кто еще о ней услышит? – Хаук кивнул Сигурду. – Возможно, мы не доживем до того дня, когда ты станешь великим ярлом, Сигурд Харальдарсон, но мы будем частью твоей истории. Мы дадим клятву… если ты поклянешься использовать нас в самых кровавых схватках, чтобы люди о нас узнали. И тогда скальды будут петь о нас, когда мы уйдем.

Это вполне устраивало Сигурда. Он обнажил Серп Тролля и приставил его к левой руке, направив рукоять в сторону Хаука. Так Хаук Длинная Борода из Осойро, сражавшийся в прежние времена за ярла Хакона Поджигателя, стал первым человеком, принесшим клятву верности Сигурду.

Слова клятвы были совсем простыми – как вовремя напомнил Солмунд, день уходил, и ветер мог перемениться в любой момент. Но воины по очереди назвали своих предков, если у них в роду нашлись те, кого стоило упоминать, и рассказали об их деяниях и своих. И, если их послушать, получалось, что каждый из находившихся вне закона людей происходил от самого Одина.

Когда пришла очередь Карстена Рикра, он, как полагалось, поцеловал рукоять Серпа Тролля, после чего принялся хвастать, что однажды доплыл до конца моря и помочился у его края. А напоследок заявил, что видел огромное морское чудовище с руками, длинными, как корабль, за рулем которого он стоял.

Бьярни также принялся бахвалиться, и всем невероятно понравилась история, в которой он умудрился переспать с шестью разными женщинами за одну ночь.

– Насколько я помню, та ночь была темной, как смола, – нахмурившись, сказал Бьорн и почесал щеку, – а наутро пошли разговоры, что из хлева сбежали шесть свиней.

Лишь его брат не посчитал слова Бьорна смешными.

Когда очередь дошла до Вальгерды, все ощутили присутствие сейда в еще большей степени, чем, когда Асгот приносил в жертву быка, – ведь никто из них никогда не видел, как валькирия клянется сражаться за своего господина. Они выслушали рассказ о мужчинах, которых она убила, хотя Вальгерда не знала их имен; мужчин, пришедших ограбить родник или пророчицу, или их обоих, и Сигурд заметил, как переглядываются воины – ведь список убитых ею грабителей получился длинным, как якорная веревка.

– Напомните мне, чтобы я не оказывался у нее на пути, – пробормотал Бьорн.

Так или иначе, но теперь Вальгерда будет сражаться за Сигурда и защищать его даже ценой собственной жизни, и юноше показалось странным услышать такое обещание от женщины. Тем более от Вальгерды, потому что ради нее он сам был готов сразиться с чудовищем Гренделем и его матерью.

Последним клятву принес Улаф. Он приложился губами к рукояти меча Сигурда, но не стал рассказывать о своих многочисленных победах и предках, сидевших в чертогах Одина. Его клятва получилась короткой, однако Сигурд знал: несмотря на то, что идея с клятвой принадлежала Улафу, ему труднее всех было произнести нужные слова. Ведь еще до рождения Сигурда воин принес такую же клятву ярлу Харальду, с которым был близок, как брат. Но теперь отец Сигурда мертв, убит в сражении с конунгом-предателем, и Сигурд знал, что Улаф видит свою вину в том, что не сумел спасти ярла от гибели. И теперь он с горечью приносил клятву верности сыну своего друга.

– Я буду сражаться за тебя, господин, и ни на шаг не отступлю во время схватки, – сказал Улаф, и его лицо застыло, точно гранитная плита. – И если ты погибнешь, я отомщу за тебя и отправлю в загробную жизнь столько твоих врагов, сколько смогу, пока не лягу рядом с тобой. Я никогда не забуду серебро и другую добычу, что ты мне дашь, или мед и мясо, что мы разделим. Меч и щит, плоть и кости, я твой человек, Сигурд Харальдарсон. До тех пор, пока светит солнце и существует мир, с этого момента и навсегда.

Когда Улаф кивнул, показывая, что его клятва закончена, Сигурд повторил слова, которые он произносил для остальных, вспоминая, что говорил отец, когда обращался к тем, кто преклонял перед ним колени в «Дубовом шлеме». Ведь клятва, связывающая вождя и его хускерлов, подобна обоюдоострому мечу. Она должна быть уравновешена на весах.

– Я поведу вас в кровавые сражения и сам буду биться в первых рядах, – сказал он, чувствуя на себе глаза своих воинов, точно вес бриньи на плечах. – Вы узнаете, что я буду щедро поступать с нашей добычей. Gjöf sér æ til gjalda. – Дар требует взаимности. – Я стану раздавать кольца и кормить воронов. Пока светит солнце и существует мир, с этого момента и навсегда.

Все было закончено. Глейпнир, цепь, которой Бальдр сковал волка Фенрира, не могла бы удерживать их надежнее, чем слова, что они произнесли на берегу фьорда, возле кораблей, под крики чаек, носившихся в рассветном небе.

– Теперь у меня есть воины, но все еще нет очага, – сказал Сигурд широко улыбающемуся Свейну, который подошел к нему и хлопнул могучей рукой по плечу.

– Кому нужен очаг, когда у тебя два отличных корабля? – спросил рыжий гигант.

Сигурд с облегчением рассмеялся, радуясь, что может разделить со Свейном важный в своей жизни момент.

– Да, у нас превосходные боевые корабли, – с усмешкой сказал он. – Увидев их, ярлы и конунги будут трепетать от страха.

– Корабли или нет, но ты прошел долгий путь за очень короткое время, Сигурд, – сказал Асгот, и юноша кивнул – ведь в его словах было много правды. – Твой отец гордился бы тобой, – продолжал годи, глядя на давших клятву воинов, а не на самого Сигурда, и тот порадовался, что у него такие замечательные друзья.

– Мой отец был бы уже на полпути к Хиндере, чтобы вонзить клинок в брюхо ярла Рандвера, – сказал Сигурд громко, чтобы его все услышали.

Улаф посмотрел на него и кивнул.

– Но тогда чего ж вы стоите, вскормленные волками сыновья шлюх, умеющие делать женщин вдовами? Нас ждет свадебный пир.

Впрочем, сначала им предстояла встреча с Хагалом в Скуденесхавне, а также с ярлами и воинами, которых Песнь Ворона сможет уговорить к ним присоединиться.

– Надеюсь, ярл Рандвер подает в своем зале хороший мед, – сказал Убба.

– Нам потребуется выпить что-то крепкое, чтобы отпраздновать благополучное прибытие в Скуденесхавн, если, конечно, мы не утонем, – сказал Агнар Охотник – ведь он оказался одним из тех, кому предстояло сидеть на веслах «Морского ежа», едва ли способного даже после ремонта выдержать шторм в открытом море.

– Верь мне, Агнар, – сказал Карстен Рикр, который стоял у руля карви и поглаживал ширстрек, словно бедро любимой женщины, – она счастлива, что на ее борту вновь находятся люди…

– Да, как твоя женщина, оставшаяся в Люсефьорде! – сказал Убба, и Карстен сделал грубый жест в ответ.

– Даже сейчас она вспоминает прежние времена, – продолжал Карстен, чтобы не позволить Уббе испортить момент, – и благодарна нам за то, что мы дали ей еще один шанс. Она нас не подведет.

– Пусть только попробует! – прогрохотал Улаф, взяв в руки протянутое Свейном весло.

Наконец на борт поднялся Сигурд, который попрощался с Солмундом, стоявшим на корме «Морской свиньи».

– Мой вирд не позволит утонуть кораблю, на котором я плыву, дядя, – сказал он.

Так и случилось. Ведь они жаждали крови.

И боги смотрели на них.

Глава 18

Когда стоявший у руля Карстен объявил, что северная оконечность Кармёя осталась за левым бортом «Морского ежа», Сигурд почувствовал облегчение, охватившее сидевших на скамьях людей. Грести пришлось долго, и сейчас поясница и мышцы живота горели от боли. Даже с полной командой гребцов в двадцать четыре человека им пришлось бы немало потрудиться. А у них на веслах сидело всего двенадцать и еще один вычерпывал воду – остальные пятеро управляли «Морской свиньей», – так что путешествие получилось медленным, мучительным и безрассудно опасным.

Они вывели старый, на скорую руку отремонтированный корабль в открытое море. Вода почти сразу стала просачиваться сквозь щели в корпусе и плескалась на дне, и им приходилось по очереди, согнув спину, вычерпывать ее обратно в море. Но Карстен доказал, что знает свое дело; он умудрялся держаться недалеко от берега, где волнение было не таким сильным, уверенно избегал скал и прекрасно использовал попутные течения, что облегчало работу гребцов.

Повернувшись спиной к Дороге китов и не обращая внимания на рифы, скрытые приливом, которые легко могли разрезать карви на части, и они вывалились бы в соленую воду, как кишки после тяжелой раны в живот, Сигурд, словно коршун, наблюдал за работой рулевого. И был приятно удивлен, потому что Карстен неизменно сохранял спокойствие и не терял веру в себя и «Морского ежа». Он стоял на высокой корме, у руля, и походил на ярла, гордо восседающего в своем медовом зале, – в чем не было ничего удивительного, если учесть странные капризы его вирда.

Он управлял кораблем, полным отправившихся в набег датчан, когда ярл Арнштайн Худобрюх из Букна прошел по ним огнем и мечом. Худобрюх взял Карстена в плен и собирался выколоть ему глаза, чтобы тот больше никогда не увидел фьордов. Однако Карстен выпрыгнул за борт и, по его собственным словам, поплыл, как выдра, в то время как стрелы северян ударяли в воду рядом с ним. Когда Карстен выбрался на берег, он украл маленькую лодочку и на веслах пошел на восток, в сторону Йёрпеланна, где узнал, что в его положении лучше всего отправиться в Люсефьорд. Там он прятался вместе с другими беглецами и закончил бы свои дни в забвении, если б там не появился Сигурд, искавший двух братьев-воинов, чья слава дошла до его ушей. Но сейчас Карстен стоял у руля, в лицо ему дул свежий морской ветер… Кто мог бы просить о большем?

На исходе предыдущего дня они догнали «Морскую свинью» и провели ночь в небольшой бухте, что позволило им вычерпать воду и заделать самые большие щели при помощи просмоленного конского волоса. Еще один день тяжелой гребли – и они добрались до Кармёя, и Улаф приказал им грести изо всех сил, потому что волнение усиливалось, а они не могли подойти поближе к берегу и бросить якорь – ведь Авальдснес и логово их врага, конунга Горма, находились совсем рядом.

– Почему бы нам не разобраться с этими соплями тролля, раз уж мы рядом? – спросил продолжавший грести Свейн, словно задача была совсем не сложной.

– Потому что я не хочу, чтобы меня видели на изъеденном червями корабле, когда мы столкнемся лицом к лицу с предателем, трахающим жаб, – заявил Улаф, и Карстен принялся что-то сердито бормотать себе под нос, ведь он, как и Солмунд, верил, что корабль может услышать оскорбление и обидеться. – Кроме того, я не против немного погрести, как это делали наши предки, – продолжал Улаф, – но ввязываться в сражение, когда ты устал и у тебя ломит все тело, – не самое разумное решение, особенно если ты собираешься напасть на конунга, у которого воинов больше, чем у собаки блох.

Им пришлось бы потратить недели, чтобы найти высокий прямой дуб и сделать из него новую мачту взамен сгнившей, но у них не было столько времени. Вместо этого они оставили прежнюю, а парус свернули и аккуратно сложили у борта, чтобы команды встречных кораблей решили, что «Морской еж» способен поднять парус. Конечно, они удивились бы, увидев, что корабль идет на веслах, когда ветер срывает пену с гребней волн.

– Бифлинди будет сидеть на груде серебра, когда мы придем, чтобы заплатить ему сталью, – сказал Сигурд, – но прежде он должен узнать, что случилось с его другом ярдом Рандвером. Это заставит его крепко задуматься и задать себе вопрос, не повернулись ли боги к нему спиной из-за того, что он нарушил клятву.

– Ну, если он окажется в Хиндере на свадьбе, то мы убьем его и решим все проблемы сразу, – сказал Свейн, и все рассмеялись, несмотря на одолевавшую их усталость.

Однако Сигурд переглянулся с Улафом; оба надеялись, что конунг Горм не появится в Хиндере. Им будет совсем не просто разобраться с ярлом Рандвером и его тэнами, но если туда прибудет конунг со своей свитой, амбиции Сигурда утонут в его собственной крови и крови тех, кто принес ему клятву верности.

– Горма там не будет, – заверил его Улаф, когда они обсуждали свой план и Сигурд заговорил о такой возможности, предположив, что Рандвер посчитает выгодным иметь конунга в качестве гостя на свадьбе сына. – Конунг устроит собственный Хауст Блот, и ты даже не представляешь, сколько меда будет выпито. – Улаф покачал головой. – Бифлинди не станет сидеть на чужом месте в чужом доме, когда его собственный народ будет поднимать в его честь рога с медом и наслаждаться щедростью его стола.

Сигурд надеялся, что Улаф не ошибся. «Морской еж» медленно проплывал мимо Кармёя – ведь гребцов не хватало – а над ними с громкими криками кружили чайки. Пот заливал всем глаза, но они следили, как солнце проваливается за западный край моря, Улаф приказал, чтобы они гребли еще энергичнее, пока света еще достаточно, и Карстен провел их между островами неровного южного побережья Кармёя, пока они не добрались до Скуденесхавна.

Сигурд пробормотал проклятье, когда повернулся и увидел, что у причала стоит лишь «Морская свинья».

– Задница Одина! – выругался Улаф. – Куда девался проклятый скальд? Я думал, он уже здесь.

– Может быть, он хочет торжественно появиться на носу драккара какого-нибудь ярла, входящего в Бокнафьорд, чтобы мы могли его увидеть и поприветствовать, – с ухмылкой предположил Аслак.

– Да, такое ему понравилось бы, – согласился Улаф.

– Как и мне, – сказал Сигурд. – И ярл должен участвовать в любом случае.

Через мгновение гребцы левого борта подняли весла, а те, что находились справа, начали табанить, и Карстен подвел «Морского ежа» к причалу с нежностью отца, целующего ребенка в щеку. Затем Агнар Охотник и Бодвар бросили причальные концы Солмунду и Вальгерде, и остальные спустились по склону, чтобы их приветствовать.

Сигурд ничего не мог с собой поделать – он вдруг представил мать, стоящую на поросших травой камнях, все у него внутри сжалось, и мышцы скрутило от боли.

– А вот и Песнь Ворона, – сказал Свейн, с гримасой заводя большие руки за спину, чтобы немного расслабиться после долгой гребли. – И все совсем не так, как ты говорил, Аслак.

Между тем Хагал быстро спускался по тропинке, однако его не сопровождал ярл с торком на шее. С ним шли всего два человека, которых Сигурд никогда раньше не видел.

– Интересно, кто они такие, – пробормотал стоявший на причале Улаф, протягивая Сигурду руку.

Юноша наклонился, Улаф легко подхватил его, поставил на пристань рядом с собой и протянул руку следующему.

– Хагал, я рад тебя видеть, – сказал Сигурд, когда скальд подошел и они обнялись.

– А я и вовсе вздохнул с облегчением, Сигурд, – сказал нахмурившийся Хагал, глядя через его плечо на спускавшихся на берег воинов. – И сожалею о том, что случилось в Осойро.

Юноша поджал губы.

– И да, и нет, – сказал он. – Теперь у каждого воина есть бринья, а это означает, что у нас вдвое больше людей.

– В три раза больше, – поправил его Улаф.

Хагал без особой уверенности кивнул и повернулся к мужчинам, которые пришли с ним.

Оба были высокими и явно сильными бойцами, и не вызывало сомнений, что Хагал их опасался, как опасаются чужих охотничьих псов.

– Это Кетиль Иварссон, которого называют Картр, – сказал он, и светловолосый воин с румяными щеками шагнул вперед и почтительно кивнул Сигурду.

– И почему тебя называют Картр? – спросил Сигурд.

– Я кузнец, но мне пришлось много путешествовать, – сказал он. Его профессия не вызвала удивления у Сигурда – у Картра были мускулистые руки и широкие плечи, которыми он пожал. – Я вожу свои инструменты в тележке, – сказал он, и это было достаточным ответом.

– А я – Брам, которого люди называют Медведь, – представился второй, не сходя с места, словно рассчитывал, что Сигурд сам к нему подойдет. Он был огромным человеком, хотя и не таким высоким, как Свейн, но очень широким в кости. Его лицо заросло черной бородой, и юноша сразу заметил, что ему не раз ломали нос. – Хагал сказал мне, что ты – воин, Сигурд Харальдарсон, – заговорил Брам прежде, чем тот успел спросить, зачем Медведь прибыл с Хагалом в Скуденесхавн.

Сигурд оглядел обоих мужчин и кивнул.

– Я намерен убить ярла Рандвера из Хиндеры. И конунга Горма, – добавил он, потому что не собирался ничего смягчать. – Полагаю, нам придется дать несколько сражений, прежде чем я добьюсь своей цели.

Брам кивнул.

– Последние три зимы я провел в Стейнсвике, но ярл, чей мед тек по моей бороде, разучился ходить в набеги. Он, точно откормленный пес, с удовольствием сидел у огня и бездарно проживал свои дни. Я больше не мог оставаться рядом с ним и его овцами.

– Он освободил тебя от клятвы? – спросил Сигурд.

– Я никогда не приносил ему клятвы. Он ее не достоин. – Брам оценивающе смотрел на Сигурда, покусывая щетину у нижней губы.

– Я находился в Тюсваре, в доме ярла Лейкнира, когда туда пришел Брам, чтобы спросить, намерен ли ярл отправиться в набег до наступления зимы, – сказал Хагал и усмехнулся. – Я ответил, что ему следует забыть о ярле Лейкнире, но мне знаком человек, который уже начал складывать свою великую сагу.

– Ты принесешь мне клятву верности, Брам Медведь? – спросил Сигурд и показал на своих воинов, одетых в бриньи. – Все они уже сделали это.

– Три вещи, – сказал Брам. – За три вещи я свяжу себя с тобой клятвой.

– Три вещи за одну клятву? – удивился Сигурд. – Такое условие не кажется мне справедливым.

В ответ Медведь улыбнулся.

– Если б ты видел, как я сражаюсь, то скреб бы в затылке и удивлялся, почему я прошу всего три вещи. – Он кивнул в сторону Свейна. – Хочешь, чтобы я вывернул наизнанку твоего быка? Или его? – Он указал на Улафа, который проверял, насколько надежно пришвартован «Морской еж». – Я могу посадить его на задницу, если захочешь.

Сигурд махнул рукой.

– Ха, это совсем не трудно, я и сам с ним такое сделал. – Брам приподнял бровь, ведь Улаф выглядел, точно бог войны в бринье, плотно обтягивавшей могучие плечи. – Ну, и какие три вещи ты просишь в обмен на свой меч? – спросил Сигурд.

– Славу, серебро и мед, – сказал Медведь. – Обеспечь меня ими, и я расправлюсь с твоими врагами, точно коса с травой.

Да, он был хвастуном, и, все же в нем имелась сила, и Сигурд чувствовал, что за его бахвальством стоит нечто серьезное. В нем чувствовалось ожесточение и неистовство, возможно, не такие темные, что окутывали Флоки, но не вызывало сомнений, что Брам не менее опасный противник. И тут Сигурд вспомнил свое испытание и посещавшие его видения, пока он висел между мирами в вонючих топях. Он встретил гордого медведя; конунг животных шел за медом, хотя вокруг кружило черное облако разгневанных пчел. «Может быть, они убьют тебя», – сказал медведю Сигурд. Но тот в ответ рассмеялся.

– А ты, Кетиль Картр? – спросил юноша, поворачиваясь к другому воину. – Ты хочешь славы, серебра и меда?

Кузнец почесал светлую бороду и нахмурился.

– Когда я умру, мое имя будет жить в выкованных мной клинках. Такой славы для меня достаточно. Что до серебра, я устал переходить от одного места к другому и хотел бы пустить корни до того, как стану слишком старым, чтобы махать молотом.

– Кетиль случайно оказался в Тюсваре, – вмешался Хагал. – На тебя произведет впечатление его работа.

– Я найду хороший камень для наковальни и поставлю настоящую кузницу, – сказал Кетиль. – Хагал рассказал мне, что в ручьях там можно найти болотную руду.

Сигурд посмотрел на Хагала, тот едва заметно пожал плечами, и Харальдарсон кивнул – пусть Кетиль винит самого себя, если он верит словам скальда.

– Мне потребуется серебро, – продолжал Кетиль. – К тому же работа в кузнеце вызывает жажду, и я никогда не отказываюсь от эля или меда.

– А ты хороший боец? – спросил Сигурд. – Могу спорить, твои тяжелые руки делают тебя слишком медленным.

– Я не раз участвовал в схватках, – ответил кузнец. – Как ты думаешь, из-за чего мне приходится переходить с места на место? – Он покачал головой. – Когда приходит пора платить за нож или наконечник копья, нередко начинаются споры. – Он оттопырил нижнюю губу. – Странно, но люди часто забывают, что они обещали заплатить за работу.

– Ты готов принести мне клятву верности, Кетиль Картр? – спросил Сигурд.

Кузнец кивнул.

– Да, – сказал он.

– Кого еще ты привел, Песнь Ворона? – спросил Сигурд, демонстративно поворачиваясь в разные стороны.

Скальд покраснел.

– Я пытался, Сигурд, – ответил он, – но…

– Но тебе не удалось найти настолько пьяного ярла, чтобы он согласился присоединиться ко мне в этой безнадежной войне, – закончил за него Сигурд.

– В наше время трудно отыскать тех, кто готов накормить воронов, – пробормотал Брам.

Но Сигурд еще не успел принять жестокую правду – у него всего двадцать человек и больше нет времени, чтобы найти других, ведь через два дня Руна должна выйти замуж за Амлета, сына ярла Рандвера.

– Но песнь получится даже лучше, – заявил Хагал, – раз нас так мало.

Брам усмехнулся, его потрескавшиеся губы скрылись за пышной бородой, и это показалось Сигурду странным, учитывая, какие слова только что произнес Медведь.

– Кажется, ты мне понравишься, Сигурд Харальдарсон, – сказал он.

– Посмотрим, – ответил Сигурд.

Он вытащил Серп Тролля и приложил его рукоятью к левому предплечью.

***

– Мой отец заплатил бы твоему брату мундр, – сказал Амлет, – и он был бы в два раза больше, чем обычная цена за невесту. Двадцать четыре эйре, стоимость десяти коров. А также быки, лошадь со сбруей или хороший меч и щит, если б он пожелал; полагаю, Сигурд поступил бы именно так. – Тонкая вуаль дождя падала на ее лицо, и Руна сильно сжимала плащ у шеи, когда они наблюдали, как два воина ярла Рандвера отвязывают маленькую лодку. – Сигурд поступил глупо, отклонив столь выгодное предложение.

Напротив фьорда находился заросший деревьями остров, откуда Руна наблюдала за гостями ярла Рандвера, стоявшими на каменистом пляже и пристани, где были пришвартованы три боевых корабля ярла, в том числе «Рейнен» и «Морской орел», принадлежавшие ее отцу. В соответствии с местной традицией Амлет должен выйти с ней вместе на лодке, на веслах, что символизировало их будущую жизнь в качестве мужа и жены. Руна знала, что собравшиеся на берегу гости ждут их с нетерпением, чтобы началась церемония, за которой последуют празднества, море меда и пир. Возможно, они не подозревали, что хозяин планировал ради их развлечения еще один спектакль – вот только он будет пропитан не медом, а кровью.

– Что до моего утреннего дара, ты узнаешь, что я буду очень щедрым, – продолжал Амлет, глядя на запад, в сторону большего из двух островов, расположенных между ними и материком, за которым скрывалось еще четыре драккара его отца. – Красивая одежда, драгоценности, рабы… Я дам тебе все, что смогу. – Он улыбнулся, но его улыбка получилась неловкой, словно он пытался вложить меч в новые ножны.

Руна попыталась сглотнуть, но у нее перехватило в горле. Разговоры об утреннем даре вызывали у нее ужас, ведь речь шла о цене за ее девственность. Эта ночь придет слишком скоро, ее брата убьют, а она будет лежать под мужчиной, который сейчас стоит рядом. Возможно, он сумеет вложить семя жизни в ее тело, она попадет в ловушку и будет обречена провести жизнь среди тех, кто убил ее мать и брата. Среди тех, чьи руки по локоть в крови, тех, кто уничтожил ее прежнюю жизнь и все, что создал отец.

Другие братья не смогли бы это пережить, если б остались в живых. Как и Сигурд – вот почему он придет за ней именно в этот день, как предательски предупредил ярла Рандвера Хагал. И когда он придет, корабли, стоящие за островом, обрушатся на ее брата, точно филин с ветки, и Сигурд погибнет.

«Я могу броситься во фьорд, – подумала она. – Могу покончить со всем сразу прямо сейчас». Но Руна знала, что Сигурд все равно придет. Даже если Амлет не поплывет с ней на лодочке к берегу, Сигурд все равно придет. Песнь Ворона сказал ярлу, что брат Руны намерен отомстить ему именно в тот день, на который назначена свадьба, и устроить кровавый пир еще до наступления темных месяцев. И хотя Руна понимала, что ее брат не может одержать победу против такого количества врагов, устроивших ему ловушку, возможно, он увидит, как она прыгает в холодную воду и узнает, что его сестра умерла, но сберегла свою честь. Может быть, Сигурд это увидит до того, как его убьют…

– Время пришло, Амлет, – позвал один из воинов с влажной скалы, покрытой моллюсками и скользкими рыжими водорослями; он сидел на корточках, удерживая лодку, которая слегка покачивалась на волнах спокойного моря.

Амлет, кивнув, протянул Руне руку, чтобы вместе с ней спуститься к лодке, но она покачала головой, и он пошел вниз один. Девушка не шевелилась, глядя вверх, на темные тучи, позволяя дождю нежно омыть ее лицо. Не о таком дне свадьбы она говорила со своей матерью. Как дочь ярла, Руна всегда знала, что должна нести мир, но даже ее отец, всегда искавший сильных союзов, обещал ей, что она не выйдет замуж за человека, которого не сможет полюбить.

Руна стиснула зубы, когда на нее накатили воспоминания о родителях. Их слова имели веса не больше, чем влажный воздух. Они оставили ее одну. Ее бросили все. Все, за исключением Сигурда.

– Пойдем, Руна, – позвал Амлет, и в его голосе послышалось напряжение.

Он был также охвачен беспокойством. Отец использовал его в качестве наживки, а в награду он должен получить невесту, и сейчас его глаза, точно буревестник над волнами, метались из стороны в сторону в поисках шума, скрытого шелестом дождя.

– Мой брат убьет тебя, Амлет, – сказала Руна, которой хотелось повернуть рукоять кинжала страха в его ране. Пусть он думает, что все еще не закончилось.

Амлет посмотрел мимо нее в сторону скал и деревьев пустынного острова, как будто ждал, что там в любой момент появится Сигурд, словно последний из сыновей ярла Харальда незаметно поставил свой корабль по другую сторону острова и придет, чтобы с ним покончить.

– Сигурд находится под покровительством Одина, – продолжала Руна. – Твой отец совершил ошибку, сделав его своим врагом. Он придет, и ничто его не остановит.

Она смотрела, как Амлет сжимает в руке серебряный мьёльнир, маленький молот, блеснувший между большим и указательным пальцами. Может быть, он не осмелится забраться вместе с ней в лодку и поплыть на веслах к берегу, где их поджидали двести гостей, чьи рты наполнялись слюной, когда они думали о яствах, что приготовил для них хозяин.

– Я возьму тебя на руки и отнесу в лодку, если ты не спустишься прямо сейчас, – сказал он, сверкнув белыми зубами, что напомнило о его отце ярле и брате Храни.

Последний сейчас ждал на драккаре «Всадник войны» появления Сигурда из-за одного из островов, и по спине Руны пробежала дрожь, потому что Храни был убийцей, и ненависть окутывала его, словно плащ.

– Пойдем, – сказал Амлет, – и покончим с этим.

Он поднялся обратно на скалу, взял Руну за руку и потащил к лодке.

– Ветер и течение понесут тебя туда, – сказал воин, который держал лодку, кивком показав на юго-запад. – Так что тебе нужно грести к наусту. – Он махнул рукой в сторону навеса для лодок, расположенному у кромки воды, на расстоянии полета стрелы от пристани ярла Рандвера.

Амлет кивнул в ответ.

– Я буду счастлив перебраться на другую сторону, Торгест, – сказал он.

Тот усмехнулся.

– Сегодня предстоит пир, который потрясет медовый зал твоего отца.

Амлет затолкнул Руну в лодку, она споткнулась о скамью для гребца и упала на банку, расположенную на носу. Амлет сел на скамью спиной к ней, взял весла и вставил их в уключины. Воин, удерживавший лодку за корму, сильно толкнул ее вперед, и Амлет, напрягая широкие плечи, начал грести. Над их головами, в сером, затянутом тучами небе с пронзительными воплями носились чайки. Гортанный крик заставил Руну посмотреть на большого черного, точно тень, баклана, летевшего на восток над самой водой. Она подняла над головой кожаный ремешок с серебряной фигуркой Фрейи, так сильно сжав кулак, что отнять ее могла бы только смерть, и воззвала к богине.

Но если большинство женщин обращаются к Фрейе, чтобы та помогла им зачать ребенка, потому что одно из имен богини Гефна, что означает Дарительница, Руна сейчас воззвала к ее темной стороне. Потому что Фрейю называли еще и Скьяльф, Потрясательница. Она была богиней сражений, и Руна попросила ее участвовать в схватке на стороне брата. Но если боги оставят их сейчас, как оставили отца, мать и братьев, Руна выбросится за борт и утонет в холодной воде. Пусть ее заполучит Ран, мать волн. Лучше так, чем жить среди этих мужчин, в мехах и драгоценностях дочери ярла, но с честью рабыни.

Амлет бросил взгляд через плечо и прорычал ругательство. Торгест верно предупредил его о течении. Маленькую лодку влекло в Сандсундет, но Руна знала, что Амлет направлялся совсем не туда. Если Сигурд и появится, то именно с того направления, из-за одного из островов или утеса, или мыса, которые выдавались в море со стороны неровной береговой линии.

– Боги не хотят нашей свадьбы, – сказала Руна. – Один приказал Ньёрду помешать нам добраться до берега. Ты не можешь отрицать, что мы едва сдвинулись с места, несмотря на твою силу.

– Придержи язык, девчонка, – бросил Амлет через плечо, изо всех сил налегая на весла.

– Греби сильнее, Амлет! – крикнул с берега Торгест – совет, в котором Амлет нуждался, как мертвец в припарках.

Он уже задыхался от усилий, но лодка, наконец, начала двигаться в нужном направлении, и Амлету приходилось сильнее налегать на левое весло, чтобы справиться с течением.

По северной части неба прокатился раскат грома, но Руна решила промолчать – ведь Амлет и сам все слышал, и из-за страха, который в нем сидел, мог принять это за плохое предзнаменование. Она посмотрела в сторону берега, поплотнее закуталась в плащ и прикрыла им ноги, чтобы защититься от брызг. И, вопреки всему, с горечью улыбнулась тому, что беспокоится, чтобы не промокнуть и сохранить тепло, хотя приняла решение закончить свою жизнь в ледяной воде. В следующее мгновение она тихонько ахнула, и Амлет пробормотал короткую молитву, обращенную к богам. Руна почувствовала, как ее желудок опускается вниз, точно тонущий в море камень. Казалось, горло сжала холодная рука, не давая вздохнуть, волосы на затылке зашевелились, а внутренности превратились в воду.

Потому что Сигурд приближался.

Ей хотелось встать и помахать ему рукой. Предупредить брата, что Хагал предал его ярлу Рандверу, и что они вот-вот набросятся на него, точно охотничьи псы на одинокого волка. Однако Сигурд уже знал это, потому что «Всадник войны» и три других корабля успели отойти от причала и обходили большой остров, удаляясь от материка.

Она видела стоявшего на носу Храни – узнала его по красивому серебристому шлему, сиявшему в сером тусклом свете дождливого дня. Все четыре корабля шли под попутным ветром, их паруса надулись, борта прикрывали раскрашенные щиты.

– Возвращайся назад, Сигурд, – прошептала Руна, умоляя брата спастись, любовь к нему переполнила ее, и из глаз потекли слезы. – Возвращайся…

– Должно быть, он ищет смерть, – сказал Амлет, продолжавший отчаянно грести и не сводивший глаз с лебединой груди кнорра.

– Пожалуйста, Сигурд, живи, – сказала Руна, но слова утонули в накативших на нее волнах страха и печали.

Она стояла на коленях, одной рукой вцепившись в борт, другой сжимая амулет, и смотрела на корабль брата, словно могла заставить его повернуть обратно. И кнорр начал разворот, но только для того, чтобы его парус еще вернее поймал ветер, и устремился к ним. Тут, наконец, охваченная ужасом Руна поняла, что корабли ярла Рандвера намерены уничтожать, а ее брат отказывается сдаться и спасти собственную жизнь.

С каждым гребком Амлет отклонялся назад и оказывался так близко от Руны, что она чувствовала запах пота и меда, а еще можжевельника и ромашки, которыми он мыл волосы.

– Ни один мужчина не скажет, что твоему брату недостает мужества, – кряхтя от напряжения, проговорил Амлет.

Они уже находились на середине канала, «Всадник войны» и три других корабля прошли перед носом их лодки. Руна сумела разглядеть палубы, на которых стояли воины с копьями, и вдруг вспомнила, как ее отец и братья собирались на сражение с конунгом Гормом в проливе Кармсунд. И почти сразу ее охватило новое чувство – гордость. Сигурд видел приближавшегося врага и знал, что это ловушка. Однако не повернул назад, потому что был сыном своего отца. Теперь Руна знала, что сегодня вечером он будет пить мед вместе с отцом и братьями в чертогах Одина, и она должна сделать так, чтобы он рассказал им о ее храбрости. И что ее честь столь же важна для их семьи.

Она выпустила амулет Фрейи и вскочила на ноги, балансируя на носу маленькой лодочки, которую раскачивали волны. Потом поставила ногу на борт, бросила последний взгляд на кнорр с лебединой грудью, надеясь, что брат ее видит.

И прыгнула.

***

– Поворачивай, будь прокляты твои старые кости, поворачивай! – прорычал Улаф.

Они с Сигурдом лежали среди скал, о которые разбивались волны, на западном берегу мыса, и смотрели на происходящее. Остальные прятались за их спинами. К востоку, за холмами и лесом, находилась возвышенность, где стоял дом ярла Рандвера. Они не видели его с того места, где высадились на берег; им пришлось крепко налечь на весла, чтобы «Морской еж» оказался в маленькой безопасной бухте, и они лишь различали дым, поднимавшийся над очагом и висевший коричневым пятном на фоне серого неба. Но чтобы попасть туда, им потребуется столько же времени, чтобы наточить хороший нож, сказал Кетиль Картр. Или выпить пару рогов меда, добавил Свейн.

– Ну, сворачивай, упрямый козел, – прошипел Улаф.

Если старый Солмунд сейчас не отвернет в сторону, первый корабль ярла Рандвера поравняется с ним. И тогда враг поймет, что на борту корабля с высокими бортами находятся только два человека. Они придумали много хитроумных уловок, но двум морякам очень сложно управлять таким кораблем, как «Морская свинья», не говоря уже о том, чтобы развернуть его по ветру. С высоты скал Сигурд видел, как Солмунд бежит от руля к носу, и надеялся, что расстояние не окажется слишком большим, а вражеские драккары достаточно низко сидят в воде, и тэны ярла не увидят, что рулевой кнорра мечется по палубе, как локоть прачки.

И еще Руна. Она находилась на носу маленькой лодки, и ее золотые волосы сияли сквозь слабый дождь, яркие, точно пламя на фоне серого фьорда, и сердце Сигурда забилось, словно молот о наковальню, как только он ее увидел. В животе у него зашевелился клубок шипящих змей, и, как на рынке рабов, ему отчаянно захотелось что-нибудь ей крикнуть, дать знать, что он здесь.

Я иду, Руна. Ты не одна, сестра, – шептал его разум, как если б слова могли пролететь над водой, словно глупыш, расправивший крылья, и добраться до Руны, чтобы она больше не боялась.

– О, он поворачивает. И очень вовремя, – сказал Улаф, заставив Сигурда перевести взгляд от Руны к «Морской свинье» как раз в тот момент, когда появилась ее рея и корабль почти остановился.

Но Солмунд и Хагал действовали отчаянно быстро, натягивая и завязывая веревки, вдвоем выполняя работу пяти человек. Однако передовой корабль ярла Рандвера, полный воинов с копьями, находился менее чем в трех полетах стрелы от «Морской свиньи», и Сигурд уже слышал боевые крики воинов, сливавшиеся с воплями чаек и шумом моря.

И тут парус «Морской свиньи» затрещал, поймав ветер.

– Риск был огромным, – сказал Улаф, когда корабль с круглым корпусом прыгнул вперед и устремился на запад через повисшую над морем завесу дождя. – Если кто-то и мог от них ускользнуть, так это Солмунд.

– Он сделал то, что от него требовалось, – сказал Сигурд, который гордился старым кормчим. – Они оба.

Ярл Рандвер, полагая, что скальд предал Сигурда, широко раскинул свою паутину, и Солмунд исполнил роль мухи, которая в нее угодила. Теперь около сотни воинов Рандвера уплывали от дома своего ярла и от него самого, если только он не находился на борту галеры, возглавлявшей погоню.

Сигурд и Улаф отползли от края утеса и встали, повернувшись спиной к морю и лицом к воинам, которых с Сигурдом связала клятва верности. Они походили на богов войны в своих бриньях – наконечники копий блестели, руки сжимали щиты, лица некоторых наполовину скрыты шлемами.

– Давайте вспомним о чести и наших отцов и предков, от начала времен, – сказал Сигурд, глядя в глаза своих воинов, чтобы напомнить им о клятве. – Мы положим начало новой песни для скальдов. Мы убьем подлого ярла, покроем себя славой и станем богатыми.

На лицах воинов появился волчий оскал, и они застучали бы копьями по щитам, вот только сейчас не было никакого смысла предупреждать врагов о грозившей им опасности.

– Нанесем им быстрый и сокрушительный удар, – сказал Улаф, затягивая на подбородке ремешки шлема. – Я думаю о Торе, который швыряет свой молот в пердящего великана.

Свейну понравились его слова; он ухмыльнулся и добавил:

– Мы – молот бога грома.

Хаук и его воины стояли гордо, как в свои лучшие годы, – длинные седые волосы заплетены в косы, бороды украшены серебряными кольцами. Флоки же являл собой полную противоположность им – темноволосый, с туго натянутой кожей, еще только входящий в пору мужской силы. Его темные глаза сверкали, как у хищника, жаждущего убийства. Свейн и Брам Медведь походили на воинов из легенд или героев, которых ярлы ставят на носы своих кораблей, а скальды делают главными героями саг. Вальгерда была бледной, красивой и смертоносной; ее светлые волосы, заплетенные в косы, обрамляли лицо, как у Сигурда, чтобы не мешали, когда начнется танец клинков.

Сигурд хотел сказать ей, чтобы она была осторожной и, если получится, держалась подальше от гущи схватки. Но он понимал, что с тем же успехом можно просить лисицу усидеть на месте в курятнике, поэтому промолчал.

Они были готовы к схватке, и юноша видел в их глазах, что пора начинать. Они хотели показать себя Сигурду, и это его ошеломило, но он решил, что сейчас не станет думать о посторонних вещах.

– Тот, кто падет сегодня, будет пить мед асов с моим отцом, – сказал он.

– Пусть оставят немного и для нас, – сказал Бьярни, не обращаясь ни к кому конкретно.

Его брат поднял копье, чтобы привлечь к себе внимание остальных.

– И если вы увидите нашего отца Бьярки… – Он замолчал и нахмурился. – Вы его сразу узнаете, потому что у него будет лицо человека, сброшенного со скалы…

Бьярни хмуро посмотрел на него и кивнул.

– …расскажите ему, что мы отомстим за него, как положено хорошим сыновьям, – продолжал Бьорн.

Сигурд повернулся к Улафу, и они соединили древки копий.

– Давай пойдем и спасем Руну, дядя, и расплатимся с ярлом по всем долгам.

Улаф кивнул. Все слова были сказаны. Сигурд поудобнее перехватил щит и копье и легко побежал между валунами на склоне холма, по тропинке, поднимавшейся к вершине.

В сторону дома ярла Рандвера.

Глава 19

Многие из них задыхались, когда они добежали до заросшего березами противоположного склона холма, на котором, подобный гнезду гигантского орла, стоял дом ярла Рандвера.

– Клянусь задницей Одина, все это железо добавляет десять лет жизни, – сказал Брам, когда Сигурд присоединился к нему на гребне холма. – Я видел, как вода бежит в гору быстрее.

Сигурд нашел бы достойный ответ, если б у него хватило дыхания. Он лишь поднял руку с копьем, чтобы тыльной стороной ладони стереть заливавший глаза пот. Кроме того, Брам сказал так из-за того, что только он и Кетиль Картр не имели бриньи, а Медведь принадлежал к той категории людей, которые обязательно дадут понять, что это их сознательный выбор, и ничего другого.

– Я берег силы, – сказал Сигурд, когда Флоки подошел к нему слева, и у него возникло ощущение, что он будет оставаться рядом до самого конца. – Ты кого-нибудь видел? – спросил он у Брама.

Воздух был пропитан древесным дымом, выходившим из дыры над очагом в соломенной крыше располагавшегося под ними дома.

Медведь покачал головой.

– Похоже, все, кто имеет хоть какое-то значение, спустились к пристани и ждут жениха и невесту.

– Они уже должны были добраться до берега, – сказал Сигурд, вспомнив, как сын Рандвера Амлет изо всех сил греб против течения.

– Да, – вмешался Улаф, который все еще тяжело дышал, и сплюнул на мокрую от дождя траву. – И если мы хотим все сделать, как ты задумал, нам следует поспешить. Они вернутся, чтобы намочить свои бороды в меду Рандвера, – сказал он, кивком показав на тропинку, ведущую от южной стороны дома к вершине холма над морем.

– Флоки и Вальгерда, со мной. И ты, Аслак, – сказал Сигурд, поручив Улафу остаться и ждать сигнала.

Пригнувшись к земле, они вчетвером стали спускаться по склону между валунами и пнями огромных деревьев, направляясь к западной стороне длинного дома.

Сигурд выглянул из-за угла. Все было спокойно. Его спутники двинулись за ним, так сильно прижимаясь к стене, что их плащи временами цеплялись за дерево, и Сигурд ощущал запах смолы.

Он остановился у южного угла, выглянул и мысленно выругался. Там, по обе стороны от входа, стояли два вооруженных копьями воина.

Сигурд повернулся к Флоки и жестом показал, чтобы тот обошел дом и ждал сигнала. Флоки кивнул и побежал обратно вдоль стены, наклонившись вперед, точно волк, взявший след. Сигурд посмотрел в сторону тропы, ведущей к вершине холма, и затаил дыхание, чтобы не пропустить голоса или шум приближающихся шагов. Он знал, что рискует и люди Рандвера могут появиться в любой момент. Если они увидят его воинов, то могут вернуться к кораблям и увести с собой Руну. Вот почему он так хотел устроить Рандверу ловушку, отплатив ярлу той же монетой.

Когда Сигурд решил, что Флоки уже занял свое место с противоположной стороны – увидеть его сын ярла не мог, – он сделал четыре глубоких вдоха и побежал.

Воин повернулся, и его глаза широко раскрылись от удивления, когда копье Сигурда вошло ему в живот и появилось со стороны спины. Копье Вальгерды перебило его горло прежде, чем он успел закричать. Сигурд увидел, что Флоки проделал все гораздо чище, пробив коротким топором череп второго воина. Тот мгновенно рухнул на землю. Затем они оказались внутри и немного подождали, когда глаза привыкнут к царящему там сумраку. Дюжина рабов застыла на месте с кувшинами в руках, словно их обратил в камень могучий сейд.

– Держите рот на замке, и вы не умрете, – сказал им Сигурд, а Вальгерда отвела рабов к задней части зала, которую отделяла толстая занавеска из шерсти, раньше служившая парусом.

Сигурд повернулся к Аслаку и попросил его привести остальных.

– И посмотри, что можно сделать с беспорядком, который мы учинили у входа, – добавил он, потому что они с Вальгердой не слишком чисто поработали копьями, и на залитой дождем земле осталась кровь.

Вальгерда и Флоки раскашлялись, а Сигурд пытался сглотнуть застрявший во рту ком, одновременно оглядывая медовый зал их врага. Стены покрывали шкуры и кожи, на скамьях, стоявших у стен, лежали меха.

– Боги, здесь дымно, как в пещере дракона, – пробормотал Флоки, помахивая щитом, чтобы разогнать дым.

– Зал моего отца был больше. И потолок выше, – сказал Сигурд, подходя к трону ярла Рандвера. «Как странно, – подумал он, – Руна живет в этом темном доме, под крышей из старой соломы…» – От Рандвера я ожидал другого.

Да, честолюбие ярла должно было заставить его желать зала побольше. Вот почему он так хотел завладеть «Дубовым шлемом».

– И все же, в целом, он щедрый ярл, – сказал Флоки, с вожделением глядя на три длинных стола, уставленных деревянными тарелками и блюдами с пищей, над которой поднимался пар. – После драки это будет особенно вкусно, – с ухмылкой добавил он.

Сигурд не стал соглашаться относительно щедрости Рандвера, но Флоки был прав, неохотно признал он, глядя на огромную запеченную свинью, от которой исходил восхитительный запах, – она висела над центральным очагом, жир уже начал капать, и периодически раздавалось шипение, словно там прятались змеи из страшной сказки для детей.

«Теперь, когда рядом не будет раба, мясо подгорит с одной стороны», – подумал Сигурд, делая шаг вперед и усаживаясь в стоявшее на помосте кресло ярла, на полпути к восточной стене, которая выгибалась наружу так, что середина была шире краев. Он задул лампу, висевшую рядом, и прислонил щит слева от кресла, чтобы иметь возможность быстро его подхватить.

– Ему не понравится, – сказала Вальгерда, чьи глаза поблескивали из-под низко сидящего шлема.

«И это мягко сказано», – подумал Сигурд, укладывая копье поперек колен и стараясь выглядеть уверенно и спокойно, что совсем не так просто, когда ты занимаешь почетное место в зале ярла, устроившего набег, в котором погибла твоя мать.

– Как хорошо, что эта задница бешеного барсука приготовила для нас пир, – сказал Улаф, входя в зал. Закаленный воин не закашлялся, как более молодые люди. – Все проходят назад, – начал отдавать он приказы, указывая концом копья в заднюю часть зала, где с потолочных балок свисал старый парус. Потом подошел к Сигурду, и все остальные обтекали его с двух сторон, как вода крупный валун в реке. – Ты уверен, парень? – тихо спросил он.

Сигурд кивнул.

– Пусть не шумят, дядя, – сказал он. Улаф кивнул в ответ, поднял щит и присоединился к остальным.

Сигурд знал, что сильно рискует, сидя здесь, так же далеко от занавеси, как от двери. Воины Рандвера могут броситься на него и проткнуть копьями прежде, чем Улаф и его отряд успеют прийти к нему на помощь. Это было безрассудно, даже глупо. Но также дерзко и смело и вызовет улыбку скальда, когда он будет рассказывать о том, что здесь произошло, – и Сигурд не смог удержаться от искушения.

А пока он ждал, вроде бы совсем один в зале вражеского ярла, потрескивало дерево в очаге, и пламя пульсировало оранжевыми и золотыми вспышками всякий раз, когда со свиньи падала капля жира. Мерцали масляные лампы, посылая змеевидные полосы сажи к низкому потолку, где стоял дым, густой, точно морской туман. На столе стояли блюда, над которыми поднимался пар, и от пропитавших все вокруг ароматов рот Сигурда наполнялся слюной.

И ярл Рандвер вернулся.

Сначала вошли несколько воинов, которые смеялись из-за того, что они видели на берегу.

– Сейчас они проплывают мимо Таравики, – говорил широкоплечий мужчина с бородой, почти доходившей ему до пояса, прокладывая себе и своим спутникам путь в заполненном дымом полумраке.

– Очень скоро они станут обедом для крабов, – сказал невысокий мужчина, чей расплющенный нос занимал большую часть лица. – О чем я даже жалею – мне бы очень хотелось взглянуть на безумного мальчишку.

«Значит, они не обратили внимания на отсутствие воинов у входа», – подумал Сигурд, продолжавший сидеть на месте, пока входили другие гости, и их возбужденные разговоры наполнили зал, как вспененные волны прибоя.

– Этот пир запомнят надолго! – сказал кто-то.

– А где проклятые рабы? – спросил кто-то другой.

– Мясо подгорело.

Сигурд чувствовал, как вспотели его ладони, лежавшие на ручках кресла из бука, но продолжал сидеть, сжимая дерево, изо всех сил сопротивляясь желанию закричать и схватить щит, – а в зал входило все больше и большее вооруженных людей. Большинство прислоняли копья к стене у входа, но у многих на бедре висели мечи, и у всех были скрамасаксы или короткие ножи. Во рту у Сигурда пересохло, и он испугался, что не сможет произнести ни слова.

Поразительно, но никто его так и не заметил. Однако он находился в тени, а они не сводили глаз с пиршественных столов. К тому же никто не мог предположить, что место ярла может быть занято, в особенности человеком, который, как они думали, убегал на восток, преследуемый четырьмя кораблями. Возможно, он уже превратился в обагренный кровью труп.

Женщина – гостья, если судить по броши и дорогому платью, – которая оказалась так близко, что Сигурд мог бы коснуться ее руки, подошла к вертелу и начала его поворачивать. Юноша подумал, что сердце сейчас пробьет дыру у него в груди, и безмолвно призвал Одина; он надеялся, что бог сейчас наблюдает за ним. Когда женщина подняла взгляд, их глаза встретились сквозь клубы терпкого дыма. Она широко открыла рот, но ее опередил другой голос.

– Клянусь волосатой задницей Хеймдалля, кто ты такой? – спросил воин с расплющенным носом.

Другие мужчины и женщины повернулись, и теперь все смотрели на Сигурда, но никто ничего не предпринимал – вероятно, из-за того, что бринья и шлем делали его похожим на бога войны. Ну, если и не богом, то кем-то очень важным.

– Где ярл Рандвер? – спросил Сигурд, и его голос прозвучал спокойно, точно море в полный штиль.

– Кто ты? – спросил Веревочная Борода, который почувствовал беду, и его правая рука легла на рукоять меча.

– Я задал тебе вопрос, свиноголовый тролль, – сказал Сигурд.

Веревочная Борода вытащил из ножен меч.

– Что здесь происходит? – рявкнул кто-то, и наступила тишина, точно огонь разом залили водой.

Толпа расступилась, чтобы пропустить ярла Рандвера; взгляды мужчин и женщин перемещались от него на Сигурда и обратно – так блохи прыгают на меху. За ярлом следовал его сын, Амлет, который одной рукой поддерживал Руну; оба были совершенно мокрыми под чужими плащами. Когда Руна увидела Сигурда, ее лицо озарилось радостью, и глаза широко раскрылись, но в следующее мгновение между ней и Сигурдом возник невероятно уродливый человек. И Сигурд догадался, что это, видимо, Скарт, первый боец ярла, занимающий место на носу его корабля. Сейчас он стоял за плечом Рандвера.

– Кто ты такой? – резко спросил у Сигурда ярл Рандвер.

В его глазах мешались две части ярости и одна любопытства, и рядом со Скартом он выглядел, как Бальдр Прекрасный. Скарт не был высок, с плечами быка, шеей толщиной с бедро мужчины и руками, напоминавшими узловатые ветви дуба. На гладко выбритой голове осталась только белая прядь, свисавшая на правое плечо, однако ничто не могло подготовить к встрече с его лицом. Топор, так слышал Сигурд.

– Я – Сигурд, ярл Рандвер, – сказал Сигурд, отрывая взгляд от Скарта и останавливая его на человеке, чье место он занимал, потому что ему очень хотелось увидеть выражение лица ярла. – Сигурд Харальдарсон.

Ярл вздрогнул, словно получил пощечину невидимой рукой. Мечи с шипением вылетели из ножен, но у ярла Рандвера хватило присутствия духа поднять руку и остановить своих воинов.

– Ты – Сигурд? – спросил он, и по залу прокатился шепот.

Казалось, красивое лицо ярла сжалось, как кулак, пока разум пытался осознать, что произошло.

Сигурд кивнул, и губы Скарта сложились в нечто, напоминающее усмешку.

– Я пришел за своей сестрой, – сказал юноша, и его глаза впились в глаза врага – так бурав плотника сверлит дыры для заклепок. – И я пришел убить тебя, Рандвер. – Сигурд улыбнулся.

Кое-кто из воинов ярла Рандвера в ответ рассмеялся. Амлет попросил одного из своих людей проследить за Руной, а сам шагнул вперед с обнаженным мечом.

– Должно быть, твой череп дал течь, Харальдарсон, – сказал ярл, склонив голову набок.

– Когда я покончу с тобой и твоими сыновьями, подлый убийца женщин, – сказал Сигурд, – я плюну на твой труп и скормлю его рыбам.

Ярл нахмурился, понимая, что за словами Сигурда кроется больше, чем просто пустые угрозы.

– Позволь мне освежевать его, господин, – прорычал Скарт.

Сигурд оскалил зубы.

– Я жду тебя, свиноголовый тролль.

Скарт обнажил меч, в мерцающем пламени очага ожил змей на клинке, и Сигурд услышал звон оружия и топот ног по земляному полу. Закричали женщины, посыпались проклятия мужчин, пламя светильников замерцало сильнее.

– Тебе придется пройти сквозь меня, чтобы добраться до него, Скарт, сын Скамкеля, – прогрохотал голос Улафа.

Он стоял в дальнем конце зала, вооруженный копьем и щитом, и его взгляд пронзал героя Рандвера, точно вертел висящую над огнем свинью. По обе стороны от Улафа выстроились стены из липового дерева, железа, плоти и клинков, связанные нерушимыми узами клятвы.

– Убейте их! – выкрикнул ярл Рандвер, с его губ летела слюна, глаза едва не вылезли из орбит.

Сигурд подхватил щит и копье и бросился на врага.

Но Плоский Нос преградил ему путь. Юноша скользнул влево и поднял копье, чтобы принять мощный удар меча; клинок погрузился в дерево, и рука Сигурда онемела до самого плеча. Плоский Нос продолжил движение правым плечом, врезался Сигурду в грудь, отбросил его назад, и оба рухнули на пол. Сигурд задохнулся, а слюна рычащего Плоского Носа брызнула ему в глаза.

Противник попытался нанести удар головой Сигурду в лицо, но тот поднял руки и вдавил большие пальцы в глазницы врага. В этот момент по залу прокатился грохот. В следующее мгновение Плоский Нос отлетел в сторону, и Сигурд успел заметить оскалившегося Свейна и его бешеные глаза. Великан поднял Плоский Нос, точно бочку, взревел и швырнул его в стену. Сигурд откатился в сторону и увидел, как Флоки рассек чье-то лицо на две половины, а Убба щитом отбросил назад Веревочную Бороду. Люди Рандвера падали под натиском Волков Сигурда, словно высокий ячмень под косой, и их предсмертные крики были подобны воплям из ада.

– Руна! – крикнул Сигурд, с трудом поднимаясь на ноги и смаргивая кровь, заливавшую правый глаз.

Улаф дрался со Скартом, но им не хватало места для мечей в толпе, в которой воины Рандвера пытались оказывать сопротивление, а женщины искали путь к спасению, заползая под столы, точно объятые ужасом животные, и летела во все стороны еда.

– Руна, ты где? – позвал Сигурд, поднял копье и, запрыгнув на трон Рандвера, попытался понять, что происходит в чудовищном хаосе.

Он увидел, как Агнар Охотник рассек горло врагу своими длинными ножами, а Вальгерда проткнула копьем крупного мужчину с черной бородой. Затем Сигурд заметил, что Руну тащат к дверям. Она отчаянно сопротивлялась, и мужчина, державший ее, не знал, как поступить, – не мог же он схватить невесту сына ярла за золотые волосы. Сигурд поднял копье, чтобы сделать бросок, но решил не рисковать.

– Другая дверь, Сигурд! – сказал Свейн, сжимавший топор с длинной рукоятью, по лезвию которого текла кровь.

Сигурд кивнул, и они вместе побежали к задней части зала, где за старым парусом все еще прятались рабы, чьи глаза наполнились слезами, а тела дрожали, как у овец, которых ведут на бойню. Сигурд поднял железную задвижку, они выскочили на дождь и помчались вдоль дома.

– Руна! – позвал Сигурд, и девушка вырвалась из рук воина, как только увидела брата.

Казалось, противник выпустил ее из рук с облегчением – теперь он мог повернуться лицом к врагу и заняться мужской работой. Руна подбежала к Сигурду и прижалась к его груди, а он обнял сестру, спрятав лицо в ее сладко пахнущих волосах. Воин Рандвера решил не отступать. Свейн дважды опустил боевой топор – его лезвие с большой высоты обрушилось на голову воина и рассекло его от макушки до паха – только после этого окровавленное лезвие соскользнуло с кости и ушло в сторону.

Женщины бежали вверх по склону холма или вниз, к морю, из дома; потоками, словно кровь из раны, выливались воины Рандвера – они пытались подбадривать друг друга, дать отпор надвигавшейся на них и ощетинившейся сталью стене. Наконец появился Рандвер, но вокруг него сомкнулась группа храбрых тэнов, в том числе Скарт, и на мгновение кровь застыла в жилах Сигурда. Но почти сразу он увидел выскочившего из дома Улафа – оскаленные зубы, с меча стекает кровь.

– Оставайся позади, Руна, – рявкнул Сигурд и метнул копье в Рандвера, но в самый последний момент Скарт успел взмахнуть мечом и отбить смертоносное лезвие в сторону.

На глазах у Сигурда его Волки выбегали из дома и набрасывались на остатки хирда Рандвера. Он увидел, как помчался вперед Торвинг, за спиной которого развевались белые косы, и вонзил копье в мягкую плоть под поднятую с мечом руку, а в это время Брам отсек вражескому воину ногу и повернулся к Веревочной Бороде, обрушившему на него свой меч. Медведь отбил удар щитом, развернул его и направил край в лицо противника, заставив Веревочную Бороду сделать два шага назад. Еще через мгновение Брам оттолкнул плечом Бьярни и Грундара и рубанул по черепу Веревочной Бороды – во все стороны брызнула кровь, полетели осколки костей и серый мозг.

– Рандвер! – взревел Сигурд, выхватил Серп Тролля из ножен и обвиняюще направил клинок на ярла, который отчаянно сражался с Хауком, так что во все стороны летели осколки щита седобородого воина. – Рандвер, алчная дырка от задницы! Боги оставили тебя!

У сражающегося за свою жизнь ярла не оставалось времени, чтобы отвечать на оскорбления, – еще один из его воинов упал под топором Бьярни, а Флоки нырнул под отчаянным взмахом меча Амлета и рассек ему плечо до кости. Тот пронзительно закричал. Скарт прыгнул к Флоки и отбросил его на Карстена и Бодвара.

Сигурду не хотелось оставлять Руну, но им уже овладела ярость битвы, требовавшая вонзить клинок в горячую плоть врага.

– Оставайся с Руной, Свейн, – сказал он, и могучий воин мрачно кивнул, но тут Вальгерда выкрикнула имя Сигурда, метнула копье над группой сражавшихся воинов, и юноша увидел, что со стороны моря на вершине холма появились новые воины.

– Клянусь задницей Тора! Похоже, нам предстоит серьезная схватка, – сказал Свейн и шагнул вперед, подняв над головой топор.

– Скьялдборг! – взревел Улаф, но Сигурд продолжал искать встречи с Рандвером.

Теперь ярла окружало лишь четверо окровавленных и упавших духом воинов, в том числе Скарт с Амлетом, и Сигурд понимал, что если он сумеет убить Рандвера, сражение может закончиться.

– Скьялдборг, Сигурд, будь прокляты твои глаза! Сюда! Немедленно! – кричал Улаф.

Юноша мрачно выругался – ведь он был так близок к мщению, а теперь ему снова придется ждать подходящего момента. Он крикнул Руне, чтобы она оставалась среди его людей, и они со Свейном присоединились к стене щитов, чтобы встретить новую угрозу. Должно быть, вернулась команда одного из кораблей ярла, чтобы занять место рядом с уцелевшими воинами Рандвера и дать отпор Волкам Сигурда.

У воинов подкрепления были щиты и копья, у некоторых имелись кольчуги, так что весы слегка уравновесились – во всяком случае, с точки зрения численности. Улаф прекрасно понимал это, и потому приказал своим воинам двигаться вперед и вступить в схватку с отступившими людьми ярла.

– Они продолжают прибывать, эти шлюхины дети, – прорычал Убба и не ошибся – все новые и новые воины появлялись на вершине холма и яростно бросались вперед, увидев, что враг атакует их господина.

– Я рад, – сказал Брам, толстый киртиль которого стал скользким от крови. – До сих пор было слишком просто.

Он начал стучать рукоятью меча по щиту; остальные тут же присоединились к нему, поймав нужный ритм. Они шаг за шагом наступали на врага, и ярл Рандвер принялся отдавать приказы, пытаясь построить некое подобие скьялдборга. Рана на левом плече Амлета продолжала кровоточить, лицо его стало пепельно-бледным, но он оставался рядом с отцом, надеясь спасти положение.

В следующее мгновение «стены щитов» пришли в соприкосновение, раздались глухие удары дерева о дерево, зазвенела сталь, и Сигурд обнаружил, что сражается с сильным бородатым воином, одетым в кольчугу. Он взмахнул Серпом Тролля, повернув кисть так, чтобы клинок достал спину врага, но кольчуга и кожа под ней остановили его атаку, и Сигурд быстро отдернул руку, пока ее никто не отсек.

– Тебе нужно лучше стараться, мальчишка, – прорычал воин, ударяя своим щитом по щиту Сигурда так, что ему пришлось отставить одну ногу назад и напрячь все силы, чтобы сохранить равновесие.

Воины с обеих сторон пытались наносить удары копьями и мечами поверх щитов и между ними, стараясь поразить лица или незащищенные плечи.

За стеной Сигурда из железа и плоти двигались, словно волки в загоне для овец, Асгот и Вальгерда, пробивали черепа, вспарывали животы и пронзали бедра. Но постепенно стало сказываться преимущество врага в численности, и скьялдборг Сигурда прекратил наступление; все новые и новые воины Рандвера присоединялись к сражению, и теперь его стена насчитывала два ряда.

Сигурд отвел руку назад, вонзил в землю Серп Тролля и вытащил из ножен скрамасакс.

– Вальгерда! – крикнул он.

Валькирия, стоявшая у него за спиной, поняла, что он собирается сделать, и нанесла удар копьем поверх щита Сигурда, направив его в противника, который наступал на него. Сигурд услышал, как лезвие копья задело шлем, и воин немного поднял щит, а юноше ничего другого и не требовалось. Продолжая давить на вражеский щит, он неожиданно опустился на одно колено, вложил все силы руки и правого плеча в удар скрамасаксом снизу вверх и почувствовал, что острие пробило железные кольца, кожу и плоть.

– О́дин! – выкрикнул Сигурд, вырывая скрамасакс из раны и чувствуя, как руку заливает горячая кровь.

Потом он выпрямился и попытался сделать шаг вперед, но его нога скользнула по выпавшим на землю кишкам врага, и он с трудом сохранил равновесие.

– Убивайте их! – взревел Улаф. – Освежуйте вонючих трусливых сынов шлюх!

Скрежет и звон клинков оглушал, во все стороны летели брызги крови, слюна и яростная брань. Мужчины кричали от боли, истекали кровью и умирали, наполняя воздух вонью опорожняемых кишечников. Сигурд успел заметить, как падает сраженный Торвинг, шею которого пронзило копье. Люди Осойро, сражавшиеся рядом с ним, закричали, вдохновляя друг друга на месть за своего павшего товарища. Но они начали уставать.

Скарт кричал, призывая Улафа вступить в схватку, и Сигурд знал, что больше всего на свете Улаф хочет сразиться с первым бойцом Рандвера, но ради этого не станет оставлять брешь в стене.

– Сразись со мной, Улаф! – взревел Скарт, продолжая наносить тяжелые удары по щиту Гендила с такой силой, что во все стороны летели осколки дерева. – Выйди против меня, трусливое ничтожество. Ты, жалкая падаль, пища воронов!

Его следующий удар рассек щит Гендила надвое, тот яростно закричал и поднял оставшуюся половину, но этого оказалось недостаточно – Скарт отсек ему руку по локоть, и из обрубка хлынула кровь, заливая несчастному рот. Однако Гендил устоял на ногах и нанес удар мечом, но воин Рандвера его опередил – меч ударил Гендила в лицо, и лезвие вышло из затылка на целый фут.

– Сомкнуть ряды! – закричал Сигурд.

Клинок вражеского меча скользнул по его защищенному кольчугой плечу, острие копья задело шлем. Рядом застонал Бьярни – вражеский меч сумел пройти мимо его щита; но он устоял и лишь заскрипел зубами от боли, продолжая отвечать ударом на удар. Между тем их медленно теснили назад, и Сигурду пришлось вытащить свой меч из земляных ножен, чтобы не потерять его.

Хаук отступил назад – его щеку рассекла стрела, пущенная из-за дальних рядов врага, и Сигурд почувствовал, как его плечо уперлось в стену – это был Улаф.

– Мы можем оставаться здесь и продолжать, – прорычал Улаф, не поворачиваясь к нему. – И умереть. Или попытаемся прорваться к кораблям и доведем дело до конца в другой день.

Наполовину ослепленный чужой кровью и оглушенный звоном клинков, Сигурд не знал, какое решение принять. Его мысли метались, точно змеи в огне.

– Мы можем победить их, – прохрипел юноша, чувствуя во рту железный вкус крови, все его мышцы горели от усталости – он слишком долго работал щитом и мечом.

– Нет, парень, не можем, – сказал Улаф, делая выпад мечом поверх щита и мгновенно отводя назад окровавленный клинок.

Сигурд слышал, как Рандвер кричит на своих людей, заставляя идти вперед и теснить врага. Ярл заверял их, что его сын Храни скоро присоединится к схватке, а с ним вместе прибудут команды четырех кораблей. Сигурд понимал, что, как только они появятся, все его люди погибнут в кровавой бойне.

Теперь он знал, что необходимо прорываться к кораблям. Если они сумеют спуститься к пристани, у них появится шанс сесть на ближайший корабль и спастись. Или их прикончат одного за другим до того, как они доберутся до берега.

– Поворачиваем направо! – закричал Улаф, и левая часть скьялдборга начала отступать.

Продолжая высоко держать щиты, они работали мечами и отступали вместе, их щиты перекрывали друг друга, образуя прочную преграду, Сигурд и его соратники продолжали удерживать врага, медленно разворачиваясь налево. Линия щитов перемещалась, неизменно сохраняя строй; тэны Рандвера наседали изо всех сил, полагая, что поступают правильно. Сигурд знал, что ему следует быть благодарным Улафу за то, что воины так хорошо обучены – прошло совсем немного времени, и они оказались спиной к морю.

– Подвинься-ка, парень, – сказал Хаук, и Сигурд вместе с Бьорном переместились, чтобы дать возможность воину из Осойро занять место между ними.

– Могу спорить, что ты вернулся в прежние времена, верно, белая борода? – сказал Бьорн.

Впрочем, борода Хаука уже давно утратила белый цвет – из раны на щеке ее заливала темная кровь, а косичка на конце бороды стала почти черной.

– Да, парень, мы пару раз бывали в подобных стычках, – ответил Хаук. – Когда у нас оставалось время после настоящих сражений.

Бьорн и несколько других воинов рассмеялись в ответ, и это было хорошо, ведь положение неуклонно ухудшалось. Сигурд рискнул бросить взгляд через плечо и с облегчением увидел, что Руна все еще здесь. Девушка сжимала в руках подобранное копье и жадно следила за жестокой схваткой широко раскрытыми глазами.

– Держите линию, люди Сигурда! – рявкнул Улаф, но они не нуждались в подсказках – ведь все уже поняли, каков план – и начали отступать к морю по скользкой, мокрой от дождя земле. Во рту у них пересохло, глаза заливал обжигающий пот, мышцы сводило от боли. Назад к утесу. В сторону моря.

– Руна, ты – мои глаза! – закричал Сигурд, хотя очень хотел, чтобы она оставалась поблизости, но ему необходимо было знать, что происходит с другой стороны, если уж они намерены пятиться назад.

Руна сразу поняла, что от нее требуется, побежала по тропе и исчезла за откосом. Сигурду показалось, что она отсутствовала вечность, и его ярость уравновешивалась страхом снова потерять сестру.

– Стойте! – крикнул кто-то из скьялдборга Рандвера, давление на щит Сигурда внезапно прекратилось, и между двумя стенами щитов снова появилось пространство.

Воины втягивали воздух в легкие и отплевывались густой слюной, стирали пот с глаз, проверяли надежность щитов и призывали своих богов.

– Мы хорошо сражались, – сказал Улаф, расправляя плечи и поворачивая голову из стороны в сторону. – Но больше не можем здесь оставаться.

Сигурд видел, что его друг прав. Они убили много людей Рандвера и едва не прикончили самого ярла, но он уцелел, и теперь удача перешла на сторону врага. Даже преимущество в доспехах и боевая выучка не могли вновь переломить ход сражения. Сигурд прекрасно понимал, что должен дать шанс выжить своему только что созданному боевому братству.

– Шлюхины дети знают свое дело, – сказал Хаук, с бороды которого капала кровь.

Между тем ярл Рандвер воспользовался передышкой для того, чтобы перестроить свою «стену щитов», отправив в передний ряд лучших воинов в бриньях, шлемах или кожаных доспехах, составив резерв из остальных. Сейчас у него имелось более сорока воинов, и он начал выстраивать второй скьялдборг из восьми бойцов со щитами и копьями. Сигурд понял, что он намерен атаковать семнадцать его воинов с тыла. Но тут вернулась Руна, и он вознес за это благодарность богам. Она перевела дыхание и посмотрела на него голубыми глазами, которые напомнили ему мать.

– Между нами и берегом никого нет, брат, – сказала она, и ее слова были подобны элю для пересохшего горла.

Сигурд кивнул, и план начал формироваться в его сознании, пока он говорил.

– Дядя, ты можешь дать воинам Хиндеры причину наделать в штаны?

Улаф нахмурился, но очень скоро сообразил, что имеет в виду Сигурд.

– Я могу заставить сынов свиней думать о других вещах, Сигурд, – сказал он, – но они быстро все поймут, и после этого каждый будет сам за себя. Кровавый хаос.

Сигурд усмехнулся.

– Боги любят хаос, дядя, – сказал он и подозвал к себе Вальгерду и Карстена Рикра – они выскользнули из «стены щитов» и подошли к нему, смаргивая пот с глаз.

Когда Сигурд рассказал им и Руне, что от них требуется, они кивнули и с решительным видом переглянулись.

– Мы готовы, дядя, – сказал Сигурд.

Улаф снова кивнул, сплюнул на землю и ударил рукоятью меча о щит.

– Свинфилкья! – закричал он голосом, от которого содрогнулись бы даже мертвые в Нифльхейме.

Улаф не шевельнулся, но все остальные мгновенно перестроились, «стена щитов» исчезла, и они оказались за спиной у ветерана, образовав клин, напоминающий голову свиньи. А пока они это делали, Рандвер приказал своим людям сплотить ряды, готовясь к атаке врага, и его воины принялись стучать мечами и древками копий по щитам, чтобы придать себе мужества перед неминуемым столкновением.

Они были слишком озабочены ощетинившимся клином, чтобы обращать внимание на троих людей, побежавших в сторону моря.

– Отодвинься, дядя, – сказал Сигурд.

– Ни в коем случае, парень, – бросил Улаф через плечо.

– Отойди в сторону, Улаф, – сказал Сигурд. – Они были верны своей клятве, теперь пришел мой черед.

Улаф бросил на него мрачный взгляд и покачал головой. Но потом прорычал ругательство в кудлатую бороду и отодвинулся в сторону, позволив Сигурду занять место во главе клина, – ведь тот дал клятву сражаться в первых рядах, и сейчас пришло время это показать.

Улаф встал у его левого плеча, а Свейн оттеснил Бьорна, чтобы занять место справа; лунообразное лезвие его огромного топора было покрыто засохшей кровью, лицо искажала гримаса. Далее встали Флоки, Брам и Бьорн, за ними выстроились остальные, и Сигурд, прекрасно знавший своих людей, пожалел воинов врага.

Он хотел, чтобы отец и братья видели его сейчас, оценили мужество, с которым они встретили врага, и знали, что за ними наблюдают Одноглазый Один и Видар, бог мщения. Впрочем, он ощущал грызущий изнутри страх. Нет, юноша не боялся боли или смерти, ведь она позволит ему пить мед в чертогах асов вместе с братьями, но он не хотел оставлять Руну одну в мире зла. Сигурд боялся, что не сумеет погасить ревущее у него внутри пламя, утопив его в крови мщения. Он сделал все, что было в его силах, чтобы привлечь внимание Одина. Теперь почтит Бога-Копьеносца, сражаясь в его честь, а это означало неистовый натиск.

– Пора, – сказал Сигурд, поднимая покрытый следами от ударов щит и очень вовремя наклонив голову – стрела угодила ему в шлем и отлетела в сторону.

Они шагали вместе с ним, оставаясь рядом, сохраняя клин, и разом взревели, когда враг оказался перед ними. Первым же ударом Серп Тролля глубоко вошел в щит вражеского воина, и тому пришлось его опустить; Брам тут же вонзил острие своего клинка противнику в глаз, мгновенно вырвал его обратно, и в лицо Сигурду брызнула горячая кровь. Он вытащил меч из расщепленного дерева и шагнул вперед. Свейн протаранил обухом своего длинного топора чье-то бородатое лицо, проломил череп, повернулся, зацепил серповидным лезвием шею другого воина, подтянул его к себе, а Флоки отбил щит в сторону и вонзил лезвие короткого топора ему в лоб.

Они неуклонно продвигались вперед сквозь скьялдборг Рандвера, точно заклепки через древесину ели, и вражеские воины умирали под их клинками. Однако свинфилкья не может справиться с врагом, который взял ее в кольцо. Воины Рандвера со всех сторон наносили удары копьями, и после десяти биений сердца клин исчез – осталась лишь группа воинов, дерущихся за свою жизнь с противником, который превосходил их числом более чем в два раза.

Сигурд оказался в самом центре схватки; его хирд собрался вокруг него, их окровавленные тела оказались между ним и врагом, и мгновение юноша стоял, окруженный оглушительным хаосом. Он видел, как Убба разбил врагу лицо навершием щита и быстрым выпадом меча добил его. Рядом с ним Бьярни уклонился от смертельного удара мечом, вонзил клинок во внутреннюю часть вражеского бедра, и отчаянный крик раненого на миг перекрыл грохот сражения. Сигурд повернулся и увидел, что Агнар Охотник и Кетиль Картр дерутся спина к спине. Агнар принял удар меча на скрещенные длинные ножи, отвел лезвие в сторону и в следующее мгновение рассек лицо врага. Кетиль получил три раны – самую серьезную в плечо: похоже, пропустил удар топора, – однако продолжал сражаться, точно герой древней саги, с ревом вызывая все новых и новых врагов на поединок.

Старые воины, которые когда-то сражались за ярла Хакона Поджигателя, снова стояли плечом к плечу, и сейчас только многолетний опыт позволял им оставаться в живых. Хаук с суровым лицом застыл между Бодваром и Грундаром, последними из их старого хирда, воинами давно ушедшего века.

– Нам нужно бежать, Сигурд! – крикнул Улаф, и тот обернулся, инстинктивно отыскивая взглядом Рандвера, пытаясь увидеть ярла в хаосе схватки. – Он уже в безопасности, – сказал он, понимавший, что на уме у Сигурда. – Его сын получил ранение, и Рандвер унес его с поля боя. Сейчас нам до него не добраться, Сигурд, и мы никогда не покончим с конунгом, сыном шлюхи, если умрем здесь.

– К морю! – взревел Сигурд, и его Волки нанесли врагу еще один сокрушительный удар, чтобы у них появились шансы на спасение.

Теперь, когда Рандвер больше не находился в гуще сражения, его воины не знали, что делать, и хирду Сигурда снова удалось, собравшись вместе, сомкнуть щиты перед понесшим серьезные потери врагом, который был рад возможности перевести дух. Продолжая наблюдать за людьми ярла, отряд Сигурда отступал к тому месту, которое они занимали у края утеса, за исключением Хаука и двух его спутников, они остановились и сомкнули потрепанные, забрызганные кровью щиты. Люди выглядели изнуренными, но продолжали высоко держать головы и постарались выпрямить спины.

– Сюда, Хаук! – рявкнул Сигурд.

– Нет, парень! – крикнул Хаук через плечо. – Мы никогда не бежим. Не отступаем ни перед каким врагом. И не сделаем этого сегодня.

– Но мы сможем прорваться! – сказал Сигурд.

– Вот и попытайся, парень, – ответил старик. – Я надеюсь, ты вернешься сюда и закончишь то, что мы начали. – Он ударил рукоятью меча об остатки разбитого щита. – Люди Осойро! – крикнул он голосом хриплым и трескучим, точно старая кожа. – Сегодня мы станем пить мед с нашими братьями в Вальхалле. – Грундар и Бодвар ударили по своим щитам и принялись проклинать наступающего врага. Последний гордый вызов перед лицом смерти, заставивший отряд Сигурда ударить копьями по своим щитам – многие из них были не прочь остаться с Хауком и достойно встретить врага. – А теперь уходите! – крикнул Хаук через плечо. – Мы будем ждать тебя в сияющих чертогах, Сигурд Харальдарсон!

Юноша тряхнул головой, но сильная рука сжала его плечо.

– Лучше закончить свои дни так, чем получить удар копьем в спину, – сказал Улаф, кивая в сторону скромной «стены щитов» Хаука.

Сигурд знал, что он прав, Хаук и его соратники не могли бежать так быстро, как требовалось. И все же мысль о том, что они оставят их умирать, была для Сигурда подобна удару клинка в грудь. Между тем Скарт призывал воинов ярла покончить с людьми Осойро.

Сигурд бросил последний взгляд на отважную троицу воинов, твердо стоявших на пути врага – сдвинуть с места их могла только смерть.

А потом повернулся и побежал к морю.

Глава 20

Они бежали по скользкой тропинке, ведущей к берегу, а последняя песнь клинков людей Осойро звучала в ушах Сигурда, точно уходящий в небо дым. И, когда они скатились к пристани, его сердце запрыгало в груди, словно лосось, – он увидел, что Руна, Вальгерда и Карстен уже находятся на борту «Рейнена», корабля его отца, и драккар готов выйти в море.

– Значит, мы отплываем? – спросил стоявший у мачты Карстен, пряча в бороде улыбку.

Воины быстро забирались на корабль; некоторые бросились помогать с парусами, другие взялись за весла, чтобы установить их в уключины. Все понимали, что им потребуются ветер и весла, чтобы оказаться как можно дальше от ярла Рандвера.

– Рад снова видеть наш драккар, – сказал Улаф, забрав из рук Брама весло, и они вдвоем приготовились оттолкнуть «Рейнен» от пристани.

Сигурд все еще тяжело дышал, но его ноздри наполнил так хорошо знакомый запах «Рейнена»: смолистый аромат сосны, смазанные дегтем веревки, влажный шерстяной парус и соленая вода, просочившаяся в трюм между камнями балласта.

– Нам следовало их поджечь, но они слишком пропитаны влагой, к тому же нам не хватило времени, – сказала Вальгерда, кивнув в сторону другого корабля Харальда, «Морского орла», и любимого драккара Рандвера «Волк фьордов», которые остались без команд и, покачиваясь на волнах медленно дрейфовали прочь от причала – Вальгерда успела перерезать швартовые.

– Ты дала нам шанс, – сказал Сигурд, благодарно кивнув Вальгерде.

Повернувшись к холму, он увидел, что там уже появились люди Рандвера, проклинавшие все на свете, – два дрейфующих корабля и уходивший под парусом «Рейнен».

– Ну, никто не посмеет сказать, что мы не испортили им свадебный пир, – крикнул Улаф, и его слова вызвали громкий смех воинов, все еще покрытых кровью после тяжелого сражения.

Однако это не помешало им вовсю налегать на весла, и поднявший парус драккар набирал ход. Большинству из них приходилось стоять, потому что на корабле не оказалось походных сундучков.

– На «Волке фьордов» были сундучки, – сказала Руна, подходя к Сигурду, – и он сказал, что нам следует выбрать именно тот драккар, – продолжала она, кивком показав на стоявшего за рулем Карстена. – Но я убедила его, что ты предпочтешь «Рейнен».

Сигурд увидел, что она отчаянно дрожит, и обнял за плечи, поморщившись от боли во всем теле. Впрочем, он сомневался, что получил серьезные ранения.

– Неужели ты думаешь, что отец оставил бы «Рейнен» и предпочел эту кучу козьего дерьма? – спросил он, глядя на Рандвера, который уже спустился на причал и выкрикивал команды своим людям, метавшимся по берегу и не понимавшим, что делать дальше; однако несколько человек отыскали маленькую лодку и отплыли за «Волком фьордов».

Дрожащей рукой Руна убрала с лица прядь все еще мокрых волос и спросила, следует ли ей тоже сесть на весла, но Сигурд покачал головой.

– Очень скоро наши паруса поймают ветер, а Карстен – хороший рулевой. – Он снял плащ, с облегчением отметив, что на нем совсем мало крови, накинул его на плечи сестры, поверх ее собственного – на случай, если она все еще не согрелась, – и сказал, указав на скамью возле кормы: – Отдохни, пока есть возможность.

Потом Сигурд повернулся, чтобы посмотреть на свою усталую мрачную команду.

Кетиль Картр не греб; его лицо смертельно побледнело, он потерял много крови, и сейчас стоял и смотрел в сторону берега, сберегая оставшиеся силы. Лицо Бьорна искажала гримаса боли, бринья на боку была рассечена и испачкана кровью. И если б голова Агнара была корпусом корабля, то команде пришлось бы сейчас вычерпывать воду – его лоб пересекала длинная глубокая рана.

К тому же, они оставили пятерых своих братьев на холме, и Сигурд знал, что это и есть самая серьезная рана.

– Пусть их яйца съежатся и отвалятся, Асгот! – обратился Убба к стоявшему на корме годи, который поднял руки к небесам, словно произносил гальд, направленный на оставшихся на берегу врагов.

От его резкого голоса стыла кровь, даже если ты не знал, какое именно заклинание он творит, пользуясь древним сейдом. Однако Сигурд слышал, что Асгот поет о скорой гибели ярла Рандвера. И у него не будет погребального костра героя, лишь холодная сталь и ледяная могила, – вот почему все находившиеся на борту «Рейнена» мужчины и женщины радовались, что гибельное проклятие годи не направлено против них.

– Вполне достаточно. Убирайте весла, парни! – приказал Улаф, вытаскивая свое весло из уключины и укладывая его вдоль борта.

Ветер уже наполнил парус, и работа нескольких гребцов уже ничего не могла изменить. Улаф подошел к Сигурду, который стоял на корме и наблюдал, как люди Рандвера возвращают «Волка фьордов» к причалу, где их ждали остальные, направив копья к небесам, где низкие тяжелые тучи медленно плыли на восток. В воздухе метались пронзительно кричавшие чайки – возможно, отвечали на древнее заклинание Асгота, – и беловолосые дочери Ран появлялись то там, то тут, словно спасались от гнева ярла.

– Интересно, что случилось со стариной Солмундом и Хагалом, – сказал Улаф.

Сигурд знал, что его старый друг пытается отвлечься от мрачных мыслей. Они нигде не видели «Морской свиньи» и кораблей Рандвера, которые преследовали кнорр и скрылись на западе. Команды кораблей, вернувшиеся обратно и спасшие шкуру ярла, должно быть, поджидали Сигурда в засаде за другим островом, и он не сдержал улыбки при мысли о том, какие усилия приложил враг, чтобы его поймать.

– Послушайте, – сказал Свейн, прикладывая к уху ладонь. – Мне кажется, я слышу, как скрипит задница Песни Ворона.

Улаф ухмыльнулся.

– Тут я не стал бы его винить – за ним по пятам гнались четыре корабля. Но если послушать еще внимательнее, то можно услышать смех старого Солмунда. Шлюхины дети умрут от голода прежде, чем догонят старого козла.

– Тогда будем надеяться, что мы не столкнемся с ними, когда они сдадутся и повернут к дому, – сказал не отходивший от руля Карстен.

– Но если встретим, то узнаем, какой ты рулевой на самом деле! – заявил Улаф.

Однако его слова совсем не встревожили датчанина.

Сигурд стоял вместе с Улафом; ветер ерошил их бороды и сушил запекшуюся на коже и кольцах бриньи кровь. Однако зловещее молчание тяжелым облаком накрыло их – так растекается лужа крови. Далеко позади вражеский корабль, наконец, поймал восточный ветер и устремился в погоню, оставляя за кормой пенный след. Складывалось впечатление, что Рандвер так же сильно хотел убить Сигурда, как Сигурд мечтал поквитаться со своим кровным врагом. В конце концов, общие мысли выразил Улаф.

– У нас нет выбора, Сигурд, – сказал он, почесывая бороду.

– Всегда есть выбор, дядя, – возразил Сигурд.

Улаф поджал толстые губы.

– Даже волк старается сбежать, когда фермер спускает на него всю свору.

Теперь Сигурд повернулся к Улафу.

– Но мы – не одинокий волк, – сказал он, обводя рукой палубу и тех, кто успел восстановить дыхание и теперь перевязывал раны или работал с парусами, чтобы не терять ветер. – Неужели я показал себя Пылающему Глазу только для того, чтобы он смотрел, как мы убегаем от человека, которого я поклялся убить?

– Ну, убить необходимо не только ярла, – сказал Улаф, имея в виду, что им еще требуется разобраться с конунгом Гормом, но сейчас это казалось невозможным.

– И ты считаешь, что я не лишусь расположения Одина, если побегу? – спросил Сигурд.

Улаф задумчиво поскреб бороду.

– Ты хочешь все закончить? – произнес он – скорее утверждение, чем вопрос.

Сигурд посмотрел ему в глаза, и в его взгляде, глубоком, словно фьорд, Улаф прочитал больше, чем могли поведать любые слова.

– Задница Фригг, – прорычал он и, повернувшись к Карстену, приказал: – Разворачивай драккар! Ты видишь, что этот корабль, точнее, кусок собачьего дерьма, полон людей, мечтающих нас убить? Правь прямо на него. – Карстен разинул рот, но Улаф уже повернулся к команде – Свейну, Флоки, Браму, Бьярни, Бьорну и остальным, осторожно поднимавшимся на ноги. – Неужели вы думаете, что можете весь день просидеть на задницах? – взревел он. – Неужели считаете, что маленькая стычка, в которой вы участвовали, доказала ваше умение сражаться? И вы достойны оказаться в одной саге с Улафом Сокрушителем и Сигурдом Любимцем Одина? – Большинство были ошеломлены и смотрели на Улафа широко раскрытыми глазами, но Свейн и Брам обменялись волчьими ухмылками. Флоки не спускал глаз с Сигурда и медленно кивал, словно ждал этого момента всю жизнь. – Дарующий кольца хочет вам кое-что сказать. – Умный шаг со стороны Улафа – он напомнил им о том, что они дали клятву Сигурду, не назвав его ярлом, ведь пока он не мог претендовать на это имя.

Сигурд поднялся на помост и встал рядом с Карстеном, который уже начал разворачивать «Рейнен» по ветру.

– Смотрите! – сказал он, показывая в сторону «Волка фьордов». – Этот ярл хочет с нами сразиться. – Юноша перехватил взгляд Руны и почувствовал боль, но сейчас он ничего не мог изменить. – Свейн, твой отец Стирбьёрн был грозным воином, который стоял на носу драккара. Я не сомневаюсь, что сегодня он гордился бы тобой, увидев тебя на носу «Рейнена».

Рыжеволосый великан улыбнулся так, словно ему вручили сразу два рога с медом.

Сигурд знал: Улаф рассчитывал, что займет это место, но сейчас ему требовалось боевое мастерство опытного воина, и он не мог рисковать – Улаф не должен был получить ранение и рано выйти из схватки.

– Я не стану убегать от ярла Рандвера, – сказал Сигурд. – Более того, я его убью, прямо на глазах богов. – Он улыбнулся своим воинам. – Если кто-то из вас не хочет сражаться рядом со мной, можете уйти, я не стану вас останавливать.

Все рассмеялись – даже Кетиль Картр, в теле которого крови осталось меньше, чем снаружи.

– Ну, тогда не будем медлить! – сказал Улаф, когда Карстен резко повернул руль; ветер наполнил парус «Рейнена», и Бьярни с Бьорном отпустили один из его углов, а остальные освободили веревки на носу, корме и в средней части галеры.

Сигурд и Улаф изо всех сил натянули веревки, чтобы парус снова поймал ветер уже с другой стороны корабля. Отчаянное напряжение всех сил, громкие команды рулевого – и вот работа сделана, Карстен вывел «Рейнен» на новый курс. Но они не стали устанавливать паруса наилучшим образом или брать рифы, как делалось обычно.

– Спустить парус, – сказал Улаф, что заставило всех удивленно переглянуться. – И бросайте якоря. Могу спорить, что здесь мелко.

Сигурд посмотрел на него. Со спущенным парусом они станут совершенно беспомощными. Улаф пожал плечами, кивая на волны с пенными гребешками.

– Связывать сейчас корабли вместе – столь же безнадежное дело, как искать прошлогодний снег. Если мы хотим сразиться с этой безмозглой задницей червя, нам следует лежать неподвижно, как невеста в ночь свадьбы… – Тут он покраснел и посмотрел на Руну, которая улыбнулась, чтобы не смущать его.

– Я не замужем, дядя, – сказала она, когда якоря с глухим плеском упали в воду. – Какие-то незваные гости испортили мою свадьбу.

Сигурд улыбнулся Улафу и схватил свой шлем, кожаный ремешок которого был еще влажным от пота.

– Это будет трудная битва, – сказал он, завязывая ремешок под подбородком и чувствуя, как его снова охватывает волнение, – и некоторым из нас не суждено будет больше увидеть солнце и море. – Его воины надевали шлемы, поднимали щиты и копья и разминали затекшие руки и ноги. – Тот, кто падет сегодня, будет удостоен погребального костра и направится в чертоги погибших воинов вместе со своим оружием. Даю вам слово.

Ничего большего Сигурд им обещать не мог. Он повернулся, чтобы посмотреть на плывущего к ним «Волка фьордов». На носу вражеского драккара уже выстроились воины ярла.

Якоря держали «Рейнен», а его нос был направлен на северо-восток, разрезая несущиеся навстречу волны. Теперь палуба не будет раскачиваться с траверса, и людям не придется сражаться с морской болезнью.

– Это место ничуть не хуже любого другого, – сказал Карстен, взглядом прослеживая уходившую в воду веревку кормового якоря.

Море здесь было частично защищено мысом Нилсавика, и если им предстояло сражение на палубе, то бывали места и похуже.

Сигурд принес носовое украшение, установил его на место и вставил оленьи рога, – и те, кто впервые оказался на палубе «Рейнена», удовлетворенно кивнули.

– Он выглядит лучше, чем большинство женщин, с которыми имел дело мой брат, – восхищенно сказал Бьярни; вероятно, это была правда, потому что Бьорн не стал возражать.

– Если сможете, держитесь подальше от Скарпа, – сказал Улаф Сигурду и его воинам.

Всего в носовой части «Рейнена» собралось тринадцать человек.

– Ты так говоришь потому, что хочешь оставить его для себя, – заявил Убба, сжимая длинную рукоять топора.

Улаф не стал ему возражать.

– У нас осталось одно незаконченное дело, – сказал он.

– Ну, я буду убивать всех, кто окажется поблизости, – заявил Брам, – так что, если хочешь насадить Скарта на свое копье, тебе следует добраться до него первым.

Агнар Охотник и Вальгерда взяли луки и проверили натяжение тетив, которые оставались влажными, поэтому они не могли стрелять на большом расстоянии, но едва ли это имело значение, поскольку схватка будет на палубе, как сказал Свейн Вальгерде, когда она привязывала колчан со стрелами к лееру на ширстреке «Рейнена».

– Хуже всего то, что мы находимся на подветренной стороне, – сказал рыжебородый великан. – Когда они нас увидят, то обделаются прямо в штаны, и мы можем задохнуться от вони.

– А вот и они! – сказал Улаф, когда боевой клич воинов ярла Рандвера долетел до «Рейнена».

Сигурд посмотрел на Асгота, и тот кивнул, обнажив зубы в волчьем оскале. Кое-кто тут же прикоснулся к висевшим на шеях амулетам, но у большинства хватало железа, и они прикасались к кольцам бриньи, наконечникам копий, шлемам или рукоятям мечей.

– Время пришло, Руна, – сказал Сигурд, и сестра кивнула; их взгляды встретились, она взяла щит и встала возле мачты.

Сигурд хотел, чтобы она находилась подальше от схватки, но надеялся, что Рандвер не причинит ей вреда, если одержит победу. Потом он вспомнил, что она и сын Рандвера Амлет были мокрыми и дрожащими, когда вошли в зал ярла, и понял, что Руна пыталась утопиться.

– А теперь, – взревел Улаф, – не забудьте, что им следует дать зацепить нас крюками, и корабли должны поцеловаться прежде, чем вы начнете убивать этих уродливых сынов свиней. – Он посмотрел на Вальгерду и Агнара Охотника. – К вам двоим это не относится. Если вы сумеете немного уменьшить их число… хотелось бы, чтобы кое у кого из них возникли проблемы с глазами, пока они не окажутся на нашей палубе, это было бы очень неплохо.

Лучники кивнули и наложили стрелы на тетивы, понимая, что через двадцать ударов сердца «Волк фьордов» окажется на расстоянии выстрела – даже с учетом намокшей тетивы.

– Давайте устроим им достойную встречу! – взревел Брам, и все тут же принялись осыпать оскорблениями воинов, пришедших их убить.

– Жаль, что Песнь Ворона не увидит это сражение, – заметил Аслак.

– Не беспокойся, парень, – сказал Улаф, – когда он станет рассказывать нашу историю, окажется, что Рандвер атаковал нас на четырех кораблях, а на нашей стороне сражался сам Тор со своим могучим молотом.

Не успел он произнести последние слова, как Агнар и Вальгерда выпустили первые стрелы, и воины подняли щиты, чтобы защититься и образовать бастион над ширстреком.

Когда «Волк фьордов» ударил в «Рейнен», воины на обоих кораблях пошатнулись, но Свейн держался одной могучей рукой за носовую фигуру. Когда нос корабля Рандвера задел нос «Рейнена» и начал двигаться вдоль правого борта, он взмахнул огромным топором и отсек голову вражеского воина. Тот упал на колени, из шеи брызнул фонтан крови высотой в шесть футов, а люди Рандвера начали забрасывать абордажные кошки за борт противника. Все, кто находился у левого борта «Рейнена», перебежали к остальным, но никто не пытался рубить веревки, а Бьярни поднял руку и крикнул одному из людей Рандвера, чтобы тот перебросил ему конец, и далее они работали вместе, чтобы корабли оставались рядом.

Улаф не выполнил собственный приказ и не стал ждать, когда корабли окажутся надежно связанными, прежде чем начать убивать врагов. Он метнул копье, которое вонзилось в грудь одного из воинов и отбросило его на товарищей. Сражение началось. Агнар выпустил стрелу, которая попала в лицо врага, пробила одну щеку и вышла с другой стороны, а стрела Вальгерды попала в руку безбородого парня, собравшегося метнуть копье.

Убба изрыгал проклятья и рубил своим длинным топором щиты, Асгот мастерски работал копьем и наносил быстрые удары, и вскоре Сигурд ощутил в воздухе запах крови. Меч скользнул по его шлему и задел плечо, но юноша сделал выпад копьем и попал врагу под мышку; тот выронил меч, который упал в воду между кораблями. Наконец «Волк фьордов» и «Рейнен» сошлись бортами, и люди Рандвера принялись завязывать веревки, что являлось храбрым поступком – ведь противник в это время пытался покончить с ними.

Один из воинов Рандвера, крупный мужчина в кольчуге – Сигурд запомнил его по предыдущей схватке – шагнул на ширстрек, взмахнул длинным топором и одним ударом раздробил щит Бьорна. Следующим взмахом он прикончил бы его, но рядом оказался Кетиль Картр, вонзивший свой меч в бедро врага, и тот взревел, как бык. Однако его ноги были подобны деревьям; великан каким-то образом умудрился сохранить равновесие, и его следующий взмах топором отсек правую руку Кетиля у самого плеча. Бьорн бросился вперед, его копье вошло в живот врагу, и Сигурд услышал, как лезвие ломает звенья кольчуги. Великан согнулся пополам, и Бьорн сумел столкнуть его в воду. Люди Рандвера взревели, увидев, что их могучий воин пал.

Еще один храбрец попытался перейти на борт «Рейнена»; ему удалось отрубить конец копья Аслака и встать одной ногой на борт вражеского корабля, но уже через мгновение, после быстрого выпада короткого топорика Флоки, он лишился стопы и большей части лодыжки. Впрочем, воин даже не успел пожалеть о своей потере – следующий взмах топора Флоки проломил ему череп.

Однако Сигурд понимал, что задумал ярл Рандвер. Если они сумеют перебраться на палубу «Рейнена», численное преимущество позволит им одержать победу – ведь у Сигурда едва хватало людей, чтобы поставить скьялдборг поперек палубы.

– Да пребудет со мной Видар, – пробормотал он себе под нос, встал на ширстрек и взревел, как берсеркер.

Сигурд наносил быстрые удары копьем. Два меча попали в его щит, расколов пополам; он отбросил обломки в сторону, вытащил из ножен скрамасакс и прыгнул вперед. Его вес вместе с тяжелыми доспехами был немалым, что позволило ему получить небольшое свободное пространство – так камень падает в воду. Тем не менее он сразу погиб бы, пронзенный вражескими клинками и копьями, но его сбил с ног воин с развевающимися косами и закованный в кольчугу.

У Флоки не было щита, лишь по короткому топорику в каждой руке, которые перемещались с невероятной быстротой – он парировал выпады врага и наносил ответные удары, вспарывал животы и рассекал шеи, устроив настоящую бойню; казалось, враг даже не пытается оказывать ему сопротивление. Воины Рандвера подняли щиты и отступили, и это дало шанс его соратникам перепрыгнуть с борта «Рейнена» на вражеский драккар. Сигурд вытащил Серп Тролля и, встав спина к спине с Флоки, принял на меч удар, и его скрамасакс рассек врагу лицо. Рядом с ними тут же оказался Брам. Остальные воины Сигурда спрыгивали на палубу «Волка фьордов», и это так поразило команду Рандвера, что они стали отступать.

Сигурд повернулся и увидел, как описывает огромные дуги топор Свейна, заставляя врагов расступаться, что позволило людям Сигурда теснить их все дальше. Рандвер стоял у основания мачты с мечом и щитом в руках и призывал своих воинов набраться храбрости и сбросить врага в море – ему легко было это говорить, оставаясь в стороне от схватки, когда его воины гибли один за другим.

Убба сбил с ног могучего вражеского воина точно рассчитанным ударом обухом топора в лицо и оказался перед Скартом, который до этого момента лишь охранял своего ярла. Убба ухмыльнулся, в качестве приветствия ударил топором по щиту Скарта, и первый боец Рандвера отбросил щит в сторону, понимая, что тот не выдержит мощных ударов тяжелого топора.

Убба повел лезвие вверх и по кругу, но Скарт не мог бы стать первым воином Рандвера, если б попался на такой простой трюк дровосека. Он ловко увернулся, и лезвие оружия Уббы со звоном вонзилось в доски палубы. Скарт опустил свой огромный тяжелый меч и рассек пополам древко топора – завораживающее зрелище, – а затем отступил на шаг и легко остановил атаку Уббы, который использовал древко как дубинку. Убба плюнул в лицо Скарта, и в этот момент клинок первого бойца Рандвера с влажным глухим звуком вонзился ему в шею. Но она оказалась прочнее древка топора, и воин умер, сохранив голову на плечах.

– Улаф! – крикнул Скарт.

Однако Улаф сражался с двумя врагами у противоположного борта.

– Сигурд! – крикнула Руна.

Юноша увидел, что одному из людей Рандвера удалось перебраться на борт «Рейнена». Возможно, он рассчитывал, что сможет завершить схватку, угрожая убить Руну. Однако между Сигурдом и его сестрой было слишком много тел, и он понял, что не успеет прийти ей на помощь.

– Вальгерда! – позвал он. Валькирия подняла глаза, и он указал скрамасаксом, что нужно делать.

Вальгерда двигалась с невероятной быстротой – перерезала подколенное сухожилие одному воину, оттолкнула в сторону второго и, не доходя до борта «Волка фьордов», метнула копье. Оно пролетело по идеальной прямой, подобной отвесу корабельного плотника, и вошло в спину воина Рандвера. Тот налетел на Руну, но девушка выскользнула из его слабеющих объятий; он упал на палубу и забился, точно выброшенная на берег рыба.

– Сигурд! – крикнул Аслак, и юноша повернулся, чтобы поднять меч и отбить отчаянный удар воина с пожелтевшей, покрытой оспинами кожей, от которого пахло смертью.

Сигурд шагнул вперед и вогнал свой скрамасакс ему в живот, но не стал сразу выдергивать клинок, а использовал тело врага в качестве щита, вдыхая отвратительный запах и выискивая новую жертву. Затем Аслак рухнул на палубу после удара, оставившего вмятину на его шлеме, Карстен получил удар копьем в плечо – одновременно другой вражеский воин поразил его топором в ногу. Рулевой взревел яростно от боли, но тут же смолк, когда в грудь ему вошло копье.

Между тем Флоки превратился в саму смерть. Он казался неуязвимым, неуклонно уменьшая количество воинов Рандвера. Рядом с ним сражались Улаф, Асгот и Бьярни, которые теснили людей Рандвера к корме, куда отступил ярл. С другой стороны Свейн, Брам и Бьорн устроили настоящую бойню, и складывалось впечатление, что у ярла не осталось ни одного стоящего на ногах бойца в бринье. Вальгерда вернулась на борт «Рейнена», чтобы защищать Руну, однако продолжала стрелять из лука в людей Рандвера, которые уже не могли использовать щиты – враг наседал со всех сторон.

– Оставь его мне! – закричал Улаф Агнару Охотнику, который, размахивая своими ножами, устремился к Скарту.

Агнару даже удалось ранить поединщика Рандвера в предплечье, но Скарт тут же отсек ему одну руку, а затем и другую, и, пока Агнар смотрел на окровавленные обрубки, не в силах поверить своим глазам, Скарт вонзил клинок в его разинутый рот и повернул его, так что во все стороны полетели обломки зубов и брызнула кровь.

– Пора кончать! – крикнул Сигурд.

Люди кричали и выли от боли, палуба «Волка фьордов» стала мокрой от крови, но Волков Сигурда было уже не остановить. Они рубили врага направо и налево, пока их мышцы не начали гореть от усталости. Однако кровавая бойня продолжалась. Люди Рандвера уже начали понимать, что надежды на победу нет, и бросали на палубу мечи.

– Я иду за тобой, Рандвер! – взревел Сигурд, направив окровавленный меч на ярла, который стоял на корме.

Люди Сигурда двигались с ним, словно волна смерти, затопившая палубу «Волка фьордов».

– Ты готов к встрече со мной, Рандвер? Жалкий трусливый мерзавец!

Услышав все это и понимая, что они потерпели поражение, Скарт отступил к ярлу, и они вместе молча смотрели, как убивают трех последних воинов их хирда. Сигурд повернулся и окинул взглядом палубу «Волка фьордов». Повсюду лежали тела, почти полностью скрывавшие дубовые доски.

Затем он обратился к своим воинам и приказал им остановиться. Все тяжело дышали, но стояли, выпрямив спины и высоко подняв головы; грудь у каждого вздымалась, как кузнечные мехи, пот стекал по бородам и запястьям.

Затем Брам пожал широкими плечами и шагнул вперед.

– Даже не думай, – прорычал Улаф, и Сигурд понял, что нет никакого смысла пытаться его остановить.

Скарт улыбнулся, если рассеченное топором лицо могло улыбаться, тряхнул головой, чтобы взбодрить себя, и светлая коса ударила по его заросшей коростой голове.

– Я получу удовольствие, убивая тебя, Улаф, – сказал Скарт, и ответом ему послужил звон клинков, от которого должны были содрогнуться его большие кости.

Больше они ничего не говорили – лишь кружили по палубе, точно два огромных волка, пытающихся найти подходящий момент для атаки, время от времени скрещивая мечи.

Затем Сигурду показалось, что Улаф устал от этой игры. Он принял следующий удар Скарта на самую прочную часть меча, отбил вражеский клинок вверх, решительно шагнул вперед и врезал шлемом в лицо врага. Скарт отступил и вновь обрушил свой клинок вниз, но Улаф спокойно блокировал его, резко уводя вражеский меч в сторону, и его кулак врезался в челюсть Скарта с силой, которая ошеломила бы даже быка. Поединщик отшатнулся, поднимая меч, чтобы защититься, но Улаф вновь метнулся вперед, нанес новый удар в челюсть, и на этот раз Сигурд услышал, как, точно сучок горящего дерева, треснула кость.

Скарт упал на одно колено, Улаф посмотрел на него сверху вниз и покачал головой, словно был разочарован, а потом одним взмахом меча отрубил уродливую голову Скарта.

– Ты заметно улучшил его внешность, дядя, – с ухмылкой сказал Свейн, стоявший неподалеку и опиравшийся на рукоять своего огромного топора.

Ярл Рандвер посмотрел на юго-запад, словно рассчитывал, что оттуда появится его сын с четырьмя кораблями, полными воинов. Но увидел он лишь беловолосых дочерей Ран, бегущих по неспокойному морю. Сигурд подумал, что Рандвер прыгнет за борт, чтобы не просить о пощаде. Однако он оставался ярлом, даже лишившись своего хирда, и получил торк не за трусость.

– Я буду ждать тебя в чертогах Всеотца, Сигурд Харальдарсон, – сказал он, отбрасывая щит в сторону и делая шаг вперед.

От первых трех выпадов Сигурд уклонился, четвертый принял на клинок меча, вонзил скрамасакс в шею ярла и сдвинул в сторону, рассекая плоть и трахею, так что блеснула кость.

– Сначала ты встретишь там своих сыновей, – прорычал ему на ухо Сигурд, бросив на палубу клинки и поднимая ярла за ремень. В следующее мгновение рядом оказался Свейн; они вместе подхватили ярла, глаза которого вылезли из орбит, когда он попытался что-то сказать, хотя ему было не суждено больше произнести ни слова, и выбросили его за борт «Волка фьордов». Потом склонились над ширстреком и смотрели, как роскошная бринья Рандвера тянет его в темные глубины, а потом волны сомкнулись над ним, как если б он вовсе не существовал.

К ним подошел Улаф, и они долго стояли рядом, глядя на серое море и кричащих над головой чаек, как бывало, когда за борт выкидывали рыбьи потроха.

Когда Сигурд оглянулся, он увидел стоявшую среди поверженных тел Руну. Девушка не сводила с него глаз; ее золотые волосы рассыпались по плечам, лицо казалось белым, точно свежий снег, и Сигурд заморгал, спрашивая себя, как такая красота могла оказаться среди вонючих растерзанных тел.

– Нам пора уходить, Сигурд, – сказал Аслак, стирая кровь с лица.

Флоки чистил свои топорики. Асгот стоял, прислонившись к борту, и дышал, точно загнанная лошадь. Бьярни и Бьорн искали добычу на телах мертвецов, а Брам и Вальгерда смотрели на Сигурда.

– Нам совсем не нужно, чтобы нас застали врасплох на связанных кораблях другие драккары ярла, – продолжал Аслак.

Сигурд кивнул, но не пошевелился. Он посмотрел на небо, словно ждал, что там появится ворон, одна из птиц Одина. Какой-то знак, говорящий о присутствии Бога-Копьеносца и о том, что он видел, как сражался Сигурд и его люди.

Но в сером мрачном небе он видел лишь кричащих чаек.

– Так-то вот, – сказал Улаф.

Сигурд взглянул на него и снова кивнул, потом подошел к борту и посмотрел на запад, потому что именно там находился Авальдснес.

Там жил конунг.

Глоссарий

Альдерман – дух или лесной эльф.

Асгард – обитель богов.

Берсеркер – яростный воин, склонный терять разум во время сражения.

Бифрост – мост-радуга, соединяющий миры людей и богов.

Бильскирнир – «Скрежет молний», покои Тора.

Бонд – «Глава дома», что означает фермер или землевладелец.

Бринья – кольчуга.

Вальхалла – чертог Одина для павших в бою.

Валькнут – символ, состоящий из трех переплетенных между собой треугольников, означающий загробную жизнь и Одина.

Валькирия – подбирает павших на поле боя.

Вардлок – повторяющееся, ритмичное, успокаивающее заклинание, вызывающее состояние, похожее на транс.

Вёльва – провидица, практикующая магию и делающая предсказания.

Вирд – судьба.

Гальд – заклинание или заговор, который обычно декламировали, а не пели.

Глейпнир – цепь, которой сковали волка Фенрира.

Годи – пост, имеющий социальное и сакральное значение; вождь и/или священнослужитель, древнескандинавский духовный и религиозный лидер общины, жрец и судья.

Гунгнир – могущественное, покрытое рунами копье Одина.

Гьяллархорн – рог, в который трубит Хеймдалль, возвещая начало Рагнарёка.

Драугр – оживший труп, покинувший свою могилу.

Ёрмунганд/Миргардсорм – морской змей, который обхватывает весь мир и держит в пасти собственный хвост. Когда он его выпустит, наступит конец света.

Иггдрасиль – древо жизни.

Йоль – праздник зимнего солнцестояния.

Карл – свободный человек, землевладелец.

Карви – корабль, как правило, с 13 или 16 парами весел.

Киртиль – длинная рубаха или платье.

Кнорр – грузовой корабль, шире, с более глубокой посадкой и короче, чем драккар.

Колодец Мимира – колодец мудрости, у которого Один пожертвовал один глаз, чтобы из него испить.

Кровавый орел – пытка и казнь, возможно, в качестве человеческого жертвоприношения Одину.

Лендерман – землевладелец, надел которому пожаловал конунг; знатный человек.

Мейла – маленькая девочка.

Мундр – выкуп за невесту.

Мьёльнир – волшебный молот Тора.

Науст – эллинг, обычно защищенный одной стеной от моря и имеющий причал на воде.

Нестбаггин – заплечный мешок.

Нидхёгг – змей, грызущий один из корней Иггдрасиля.

Нит – жалкий человек; трус; человек, лишенный чести.

Нифльхейм – холодный, темный, туманный мир мертвых, которым правит богиня Хель.

Норны – Урд, Верданди и Скульд – три пряхи, определяющие судьбы людей.

Рагнарёк – гибель богов и конец мира.

Рататоск – белка, которая является посредником между орлом на вершине Иггдрасиля и Нидхёгом у его корней.

Рёст – расстояние между двумя местами для отдыха, равное примерно 1,6 км.

Свинфилкья – «свинья», клиновидное боевое построение.

Сейд – колдовство, магия, которую часто связывают с Одином и Фрейей.

Серебро – кусочки серебряных монет, колец для предплечий и драгоценностей.

Сехримнир – кабан, которого готовят и едят каждый вечер в Вальхалле.

Скальд – поэт, как правило, на службе у конунга или ярла.

Скрамасакс – большой нож с односторонней заточкой.

Скьялдборг – стена из щитов.

Тафл – стратегическая настольная игра на расчерченной на клетки доске.

Тэн – вассал, член свиты конунга или ярла.

Фафнир – «тот, кто обнимает», дракон, охраняющий огромное сокровище.

Фенрир – огромный волк, который освободится в день Рагнарёка и проглотит Одина.

Фимбульветр – «ужасная зима», означающая начало Рагнарёка.

Форскарлары – стражи водопадов.

Хаугбуи – живой труп, живущий в своей могиле.

Хаугр – могильный курган.

Хауст Блот – осеннее жертвоприношение.

Хельхейм – место на далеком севере, куда попадают грешники.

Хильдисвини – боевой кабан, на котором ездит Фрейя.

Хирд – боевая дружина, которая сопровождает конунга, ярла или вождя.

Хольмганг – дуэль для выяснения споров.

Храфнасуелтир – тот, кто заставляет воронов голодать (трус).

Хугин и Мунин – «Мысль» и «Память», вороны Одина.

Хуглауси – трус.

Хускерл – домашний воин.

Эйре – унция, обычно серебра.

Ярл – титул самых влиятельных людей после конунга.

СЕВЕРНЫЕ БОГИ

Асы – боги; как правило, связанные с войной, смертью и властью.

Бальдр – прекрасный; сын Одина.

Вали – сын Одина, рожденный с единственной целью убить Хёда, чтобы отомстить тому за убийство его сводного брата Бальдра.

Ваны – боги плодородия, включая Ньёрда, Фрея и Фрейю, которые живут в Ванахейме.

Велунд – бог кузни и опыта.

Видар – бог мщения, который переживет Рагнарёк и отомстит своему отцу Одину, убив Фенрира.

Локи – нечестивец, Отец лжи.

Ньёрд – бог моря, ветра и огня.

Один – Верховный бог; отец асов, бог воинов и войны, мудрости и поэзии.

Ран – мать волн.

Тюр – бог сражений.

Тор – сын Одина; победитель великанов, бог грома.

Фрей – бог плодородия, брака и всего растущего.

Фрейя – богиня любви и магии.

Фригг – жена Одина.

Хеймдалль – страж богов.

Хель – богиня подземного царства и мира мертвых, особенно тех, кто умер от болезней или старости.

Примечания

1

«Стена щитов» (скьялдборг) – особый вид воинского построения у скандинавских народов; в переносном смысле означает войско, общность взрослых воинов.

2

Так скандинавы называли морскую ширь, куда устремлялись их драккары.

Content

Джайлс Кристиан
Викинг. Бог возмездия

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глоссарий

Примечания