А. П. Ефремов, пересказ

Король Артур и его рыцари

© Ефремов А. П., наследники, пересказ, 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Пальмира», АО «Т8 Издательские Технологии», 2017

Повесть о том, как юный Артур поднялся на британский трон, и о многом другом, случившемся в ту пору

Прорицание Мерлина

Случилось так, что многие несчастья выпали стране бриттов, когда правил ею король Пендрагон. Из-за клочка пашни или рощицы поднимались владетельные герцоги друг на друга, а иной раз грозили и королю, потому что редкий из них не считал себя достойным британской короны. И лилась кровь благородных рыцарей, а простой люд бежал в леса и таился там до поры.

Где силой, где словом унимал Пендрагон неразумных подданных, но стоило рыцарям в одном конце Британии опустить свои мечи, как тут же в другом конце королевства вспыхивала новая распря, и не было покоя королевской дружине.

Потому-то, видно, и решил Господь воздать этой земле за грехи полной мерою. Настал день, и сотни кораблей из далеких северных стран подошли к британскому берегу, ударили в дно тяжелыми якорями, и вот уже грохочут на берегу крики пришельцев и подобно потопу растекается их войско по всем дорогам.

А злосчастный Пендрагон день и ночь в седле. То ударит на врага королевская рать, то затаится в густых дубравах, и все меньше бойцов у Пендрагона, и все больше могил в зеленых долинах Британии, где раскачивает ветер желтые цветы дрока.

Только нет королевскому войску подмоги. Могучие герцоги и бароны Британии не спешат схватиться с врагом. За толстыми стенами своих замков затаились они и ждут, когда в неравной борьбе упадет королевская корона, когда опустеет королевский трон… Ни звука не слышно в высоких крепостных башнях, и лишь узкие, словно прищуренные, бойницы глядят на горящие города, на разграбленные деревни.

Однако и волк устает проливать кровь. Пришел час, когда, утомленные грабежом и кровавыми схватками, двинулись захватчики к своим кораблям.

Едва-едва качались тяжко нагруженные корабли на неторопливых морских волнах, и нет, казалось, такой силы, которая заставит их отойти от британского берега. Но вот серая холстина парусов вздулась на мачтах, словно мышцы на руках у могучего воина, и потянулись корабли за ветром, что летел на север, к их далекой родине.

Горько было королю Пендрагону глядеть вслед уплывающему врагу.

– О благородные сэры, – сказал король своим рыцарям. – Воистину эта беда оставила нас, чтобы обернуться худшими несчастьями, ибо, возвратясь к себе, они начнут рассказывать о богатом острове, который некому защитить, и не пройдет года, как у наших берегов станет тесно от вражеских кораблей, а могучие рыцари Британии вновь затворятся в своих замках. Так что же делать? Как защитить землю, врученную мне Господом?

И тогда королевские мудрецы дали Пендрагону такой совет:

– Да хранит тебя Иисус, король Пендрагон! Посмотри, как измучено твое войско, оглянись на разграбленный Лондон, твою несчастную столицу. Одни враги ушли, но другие ждут своего часа. Берегись, Пендрагон. Потому что со всех концов Британии уже тянутся к твоей короне жадные руки, и никто не придет на помощь королю, у которого нет даже доброго замка с надежной башней и высокими стенами, где можно пересидеть лихое время и собраться с силами.

И тогда по приказу короля в землях Уэльса, там, где прячутся в тумане Сноудонские горы, найдено было место для королевского замка.

Не смея ослушаться короля, окрестные жители забросили свои пашни и день и ночь свозили в горы Сноудон строевой лес, а король, не скупясь, раздавал им хлеб.

Наконец каменотесы и каменщики принялись за дело, а все, кто видел их работу, говорили, что в целой Британии не было еще замка, подобного тому, что задумал построить Пендрагон. Но вот миновал день, и прошла ночь, а наутро оказалось, что от вчерашней работы не осталось и следа, словно какой-то великан похитил уложенные друг на друга глыбы.

– Недоброе это дело, – заговорили строители меж собой. – Человеческим рукам не под силу такое. Уйдем отсюда, пока и сами мы не пропали вместе с нашей работой.

Но никого не отпустил король Пендрагон.

– Видно, вы, лентяи, сделали вчера так мало, что нынче вам и не разглядеть своей работы.

И надсмотрщики ударили своими бичами, а Пендрагон повелел согнать еще мастеров. И работали они от зари до зари.

Но минуло еще несколько дней, и как-то поутру вновь не нашли строители того, что сделано было за это время. И тогда в страшную ярость пришел Пендрагон.

– Клянусь британской короной! – закричал он. – Отныне и днем и ночью будут расти стены моего замка. И пусть кто-нибудь только осмелится помешать этому!

Ночью король сам вышел взглянуть, как шла работа при свете костров и факелов. И вот, когда мастера заложили в стену непомерно большую глыбу, земля заколебалась, как живая, и в один миг поглотила и стены, и рабочих, и огромные костры из смолистых бревен, сложенные для тепла и света. Только искры сверкающим столбом взлетели кверху и рассыпались по ближайшим скалам. Страшная, холодная темнота легла на Сноудонские горы.

Но не долго стоял в оцепенении король Пендрагон. Еще не поднялось из холодного тумана солнце, когда он призвал своих мудрецов.

– Разве не вы, жалкие краснобаи, указали мне это место? Разве не ваших советов послушался я? Как же мне быть теперь? До восхода солнца жду я от вас ответа.

И вот, когда настал рассветный час, гневный король подошел к мудрецам. Он вытащил из ножен свой меч, и пробившееся сквозь туман солнце заиграло на клинке разноцветным огнем, а несчастные мудрецы затряслись от ужаса. Наконец самый старый из них проговорил:

– О Пендрагон! Мы знаем средство помочь тебе. Нужно лишь отыскать юношу, у которого нет и не было никогда отца. Вели окропить камни его кровью, и не будет в мире замка прочней твоего.

По всему королевству помчались гонцы Пендрагона. Ни одной самой захудалой деревушки не обошли они стороной. Но вот усталые и запыленные гонцы слезли с коней у ворот города Каермердина, что неподалеку от моря. Местные юноши играли рядом с ними в мяч, и хотели гонцы спросить у них, нет ли в их городе того, кто нужен королю Пендрагону. Как вдруг один из них упрекнул того, кто играл искусней прочих:

– Не гордись своей ловкостью, Мерлин. Ведь всякий знает, что тебе помогает нечистая сила. Недаром же ты родился на свет без отца.

Ни минуты не медля, гонцы схватили Мерлина и его мать и что было духу помчались к Пендрагону.

С великим нетерпением выслушал их король и, обратясь к матери Мерлина, спросил:

– Верно ли то, что у этого юноши нет и не было отца?

– Государь мой, – ответила женщина. – Много лет назад, когда я жила еще в родительском доме, страшный вихрь подхватил меня и унес, когда я задремала у окна. Не ведаю, где я была и сколько времени, но та же сила вернула меня обратно. И через недолгое время родился у меня сын мой, Мерлин. И уж верно, есть в его рождении тайна, потому что многое ему под силу, чего никто из людей не может.

Тут Мерлин прервал свою мать.

– Благородный король, – сказал он, – видно, зря моя матушка расхваливает меня на все лады. Клянусь, я не в силах угадать, для чего мы стоим перед тобой!

И тогда король повелел несчастной матери выйти из шатра, потому что не хотел он при ней заводить речь о том злом деле, что присоветовали ему мудрецы.

Но спокойно выслушал короля Мерлин. Только отчего-то всем почудилось, что уже не цветущий юноша стоит перед ними. Глубокие морщины, подобно боевым шрамам, пересекли лоб и щеки Мерлина, опустились, как от непомерной тяжести, плечи, и холодный огонь замерцал под нависшими бровями.

– Что ж, король, от своей судьбы никому не уйти, однако позволь мне напоследок поговорить с твоими прорицателями. Бог милостив, и может статься, тебе не понадобится моя кровь.

Ни минуты не медля, послал Пендрагон за мудрецами, и вскорости стояли они перед королем.

– Вы хотите моей крови, – сказал им Мерлин, – но разве вам известно, что скрывается под основанием башни?

Ни слова не вымолвили в ответ оробевшие мудрецы, и тогда Мерлин сказал королю:

– Владыка, пусть твои строители выкопают в земле яму поглубже.

Тут же принялись за работу землекопы, и скоро оказалось, что на месте башни под землей скрывается озеро.

– Вот так чудо! – зашептали придворные Пендрагона. – Этот молодец стоит всех королевских мудрецов. Ясно, что никакая башня не удержится на этом месте.

А Мерлин между тем снова обратился к мудрецам:

– Может, ваша мудрость теперь подскажет, что скрыто на дне этого озера?

Но по-прежнему молчали мудрецы, и тогда опять заговорил Мерлин:

– Слушай, король Пендрагон! – сказал он. – Если ты и вправду хочешь поставить замок на месте подземного озера, то вели прокопать канавы и отвести воду. Два дракона, спящие на дне, проснутся, едва вода отхлынет от их ноздрей, и сойдутся в ужасной схватке. Но не страшись, потому что им суждено погубить друг друга, а ты без помех достроишь свой замок.

И прорицание Мерлина сбылось. Два огромных дракона поднялись со дна озера и страшным огнем опалили друг друга. И так велик был жар от их дыхания, что не понадобились и канавы, – озеро высохло, а драконы обратились в камень. На этих-то камнях и построил король Пендрагон свой замок в горах Сноудон.

Рождение Артура

Не скоро еще воцарился мир на земле бриттов, но вести о доблести Пендрагона и мудрости Мерлина расходились по всему королевству, и все меньше упрямых баронов и заносчивых герцогов сидели запершись в своих замках и не показывались при королевском дворе. А иной раз случалось и Пендрагону погостить у своих гордых подданных. Как-то раз герцог земли Корнуэлл, чьи владения наподобие орлиного клюва вытянулись далеко в море на юге Британии, пригласил Пендрагона на свою свадьбу с голубоглазой красавицей Игрейной.

С великой пышностью прибыл король в замок корнуэлльского герцога, но едва они с Мерлином вступили в огромный зал, как страшно исказилось лицо мудреца и чародея. Древний старик смотрел на Пендрагона из-под черного капюшона Мерлина, и холодные старческие пальцы стиснули его руку.

– Беда, король! Здесь тебе суждено совершить грех, и один только Бог ведает, чем кончится этот день.

– Полно, Мерлин, – отвечал ему король, – об этом ли нужно думать на празднике. Посмотри, как прекрасна герцогиня Игрейна!

Но едва король выговорил эти слова, как горячая любовь к Игрейне вспыхнула в его сердце, а Мерлин заглянул ему в глаза и произнес с тяжелым вздохом:

– Знай же, благородный Пендрагон, что, будь Игрейна твоей женой, ваш сын прославил бы Британию навеки. И был бы он мудрым властителем и славным рыцарем…

По мосту, ведущему в замок, гулко стучали копыта, и все новые гости, переговариваясь, входили в зал. Но одиноко сидел в стороне от всех печальный Пендрагон, и с тревогою ждал Мерлин королевского решения. И вот, когда прошло уже столько времени, что горящие вдоль стен зала факелы потухли с шипением и треском и слуги герцога принялись расставлять новые, король заговорил:

– Тяжелы слова твоего пророчества, о Мерлин, и, клянусь муками Господа нашего Иисуса, легче было бы мне одному сразиться с десятью лучшими рыцарями королевства, чем услышать твое предсказание и ощутить неодолимую силу любви. Страшный позор покроет мое имя, если я силой уведу красавицу Игрейну у ее господина – корнуэлльского герцога. Кто поверит мне, что не собственной злой волей разлучаю я жену и мужа? А потому заклинаю тебя, Мерлин, сделай так, чтобы сбылось твое предсказание, но позор не запятнал королевское имя.

– Да свершится предсказанное, – сказал Мерлин. – Но будь начеку, Пендрагон. Только доблестным помогают чары, и не сбываются для слабых прорицания.

И вот, когда начался пир, изловчился Мерлин и щепотку колдовского зелья подбросил герцогу в кубок. На один лишь короткий миг сделало герцога ясновидящим волшебное снадобье, но все ему открылось – и любовь Пендрагона к Игрейне, и мысли его о величии, и козни Мерлина.

– Измена! – закричал герцог и с мечом в руке бросился на короля.

Одной дубовой скамьею встретил удар меча безоружный король. Но недаром был добрым рыцарем Пендрагон – вот уже со звоном упал на каменный пол меч герцога, а король шагнул вперед и одним ударом скамьи опрокинул корнуэлльского владыку наземь.

Вот так и случилось, что стала прекрасная Игрейна вдовой на собственной свадьбе.

Но не долго оставалась Игрейна одинокой. Ровно столько, сколько понадобилось Пендрагону, чтобы взять ее в жены и сделать королевой Британии. И ни один человек не знал, что же в самом деле произошло на свадьбе герцога корнуэлльского.

А потом прошел положенный срок, и настало королеве Игрейне время родить. Тогда сказал Мерлин королю:

– Сэр, когда родится ваш сын, велите вынести его из дворца и отдать первому попавшемуся нищему.

Подивился такой просьбе король, но светлы и ясны были глаза чародея, словно видел он великие дела грядущих времен, и сердце Пендрагона успокоилось.

Наконец пришел день, когда сын короля Пендрагона увидел свет. Ни минуты не медля, король вошел в покои Игрейны, завернул младенца в шитое золотом покрывало и потайным ходом вышел из замка на узкую, заброшенную тропинку. Королевский сын крепко спал на отцовских руках, и Пендрагону показалось, что Мерлин лишь испытывал его и что будущий король Британии, конечно же, останется в замке своих родителей. Но едва он подумал об этом, как налетевший ветер отогнал темные ночные облака и луна осветила одинокого путника, медленно идущего по тропинке.

«Иисусе! – подумал король. – Да он же еле бредет! Где ему удержать моего сына? Не отдам ему принца».

А путник тем временем подошел ближе, и стало королю видно, в какие лохмотья закутан старик.

«Клянусь святой Девой! – сказал себе Пендрагон. – Не позволю ему укутать моего сына в эти мерзкие нищенские лохмотья!»

Но старик уже остановился рядом с Пендрагоном, и его тяжелое дыхание коснулось спящего ребенка, и тут король с ужасом увидел, что и лицо и руки нищего покрыты страшными язвами. Несчастный король крепче прижал к себе сына, закрыл его полою своего плаща, но тут вспомнились ему ясные глаза Мерлина, вспомнилось королевское слово, что дал он чародею. Прижал он на прощание сына к груди и тут же протянул ребенка нищему.

– Береги его, старик, – с трудом выговорил Пендрагон и отвернулся, чтобы не видеть, как нищий калека унесет принца прочь.

– Видно, правду говорят, что нет слова крепче королевского!

Чистый, молодой голос сказал это, и стал король в изумлении оглядываться по сторонам, но не было рядом с ним никого, кроме старого нищего с ребенком. Впрочем, нет – уже не старый оборванец стоял рядом с ним. Юноша Мерлин во всем цвете своей молодости радостно глядел на короля, откинув капюшон. Куда девались лохмотья, язвы, трясущиеся старческие пальцы?!

И хоть грустно было королю Пендрагону глядеть вслед уходящему чародею, но теперь он твердо верил в великую судьбу своего сына.

Про то, как умер король Пендрагон и как сын его стал королем Британии

Нет, не для того унес Мерлин королевского сына, чтобы испытать Пендрагона. Силою своего колдовства он узнал, что тяжелые испытания ждут будущего короля Британии и мало будет толку, если вырастет он там, где материнская забота охраняет мальчика и бережет его от невзгод. С младенцем на руках вошел чародей в замок сэра Эктора. И сэр Эктор принял его, не спрашивая Мерлина ни о чем, и крестил мальчика, и назвал его Артуром. А жена сэра Эктора вскормила Артура, как родного сына.

Семнадцать раз с тех пор расцветал вереск в долинах Британии, но ни разу не видел король Пендрагон своего сына. Наконец не выдержал он тяжелой тоски, жестоко занемог и лежал без сил. А тут еще и недруги, узнав о болезни короля, снова вторглись в его владения.

Неведомо откуда явился в лондонский дворец к Пендрагону Мерлин.

– Сэр, – молвил Мерлин. – Не пристало рыцарю и владыке лежать в четырех стенах, когда северное воинство вновь топчет британскую землю. Место короля на поле брани, хотя бы его отвезли туда в повозке. Не будет войску удачи без вождя.

И вот ослабевший, страдающий король двинулся со своей дружиной на врага.

Чудо! Чудо! Великие подвиги совершили в той битве рыцари Пендрагона, а их сила и доблесть словно бы напитали бодростью больного короля. Три дня, забыв о страданиях и болезни, праздновал он победу в лондонском дворце, но, видно, вышел отпущенный ему срок жизни и снова тяжко занемог Пендрагон, а вскоре не стало в Британии короля.

И пока одни в печали и тревоге стояли у гроба Пендрагона, другие только и думали о королевской короне да прикидывали, как бы им силой либо хитростью завладеть опустевшим троном. Мерлин же поспешил в город Кентербери, где, не зная устали, священники с архиепископом молили о мире для всей английской земли. И только Артур, истинный наследник короля Пендрагона, жил без забот в замке сэра Эктора.

Так и осталось для благородного сэра Эктора тайной, что вместе с его сыном Кэем в его замке растет сын короля, но старый рыцарь помнил, что принял он этого юношу младенцем из рук великого чародея и, значит, великая судьба уготована ему.

В первый же вечер, когда Мерлин, не говоря ни слова, оставил младенца Артура и леди Эктор стала кормить его вместе со своим сыном, сэр Эктор сказал жене:

– Клянусь золотыми рыцарскими шпорами, великая мне будет честь, если этот малыш вырастет добрым рыцарем, а что до остального, то на все воля Божья.

И с той поры ни один день не проходил для Артура без благородной рыцарской науки. Едва окрепшими детскими руками хватал он жердь и, словно с копьем, нападал с нею на названого брата.

– Защищайся! – кричал Артур Кэю, нахлобучив на голову старый проржавленный шлем.

– Берегись! – отвечал Кэй Артуру, и много у них бывало крику и грохоту.

Частенько случалось, что Кэй задавал Артуру хорошую трепку, ведь он был старший. Тогда леди Эктор бежала к мужу и просила разнять мальчиков, но сэр Эктор отвечал ей:

– Кто знает, не ждет ли нашего Артура судьба повелителя и властелина, так пусть уж он теперь узнает, каково получать колотушки, да поостережется в будущем обижать тех, кто слабее, и наживать себе врагов.

А мальчики, отдышавшись, вскакивали на неоседланных коней и, накрепко прижав свои копья локтями, атаковали какую-нибудь несчастную яблоню.

– Сэр рыцарь! – кричали они яблоне. – Мы будем иметь честь сражаться с вами. – И норовили попасть своими жердями в самое маленькое яблочко.

А сэр Эктор никогда не говорил им: «Делайте то, попробуйте это». Только незаметно для братьев их игрушечные копья становились все длиннее и тяжелее, а кони из отцовских конюшен все сильнее и норовистее.

Когда же приходила зима, братья скликали сыновей окрестных баронов и из снега и поленьев строили укрепления, а какой-нибудь живущий в замке ветеран, весь в шрамах и рубцах от прежних битв, толковал юношам о стенах и башнях, о подъемных мостах и рвах. И они, поделившись на два войска, величали свои постройки то Иерусалимом, то Константинополем, и защищали их, и штурмовали так, что только снег да бревна летели в разные стороны.

Миновали еще годы, и голоса братьев зазвучали громче, чем меч, разрубающий доспехи, а плечи налились силою настоящих бойцов. Вот тогда-то и стал приучать их сэр Эктор к настоящему рыцарскому бою.

С тяжелыми ясеневыми копьями, на рослых боевых конях скакали братья по двору, а в противниках у них был деревянный воин. Воин на диво терпеливый и молчаливый. Ни Кэй, ни Артур, ни окрестные молодые бароны – никто не мог заставить сэра деревянного рыцаря просить пощады, какой бы удар ни обрушивался на его дубовые плечи.

– Эгей, удальцы! – кричал со ступеней замка сэр Эктор. – Уж не деревянного ли бойца прикажете посвящать в рыцари, когда придет срок?

А неутомимые братья откладывали копья и брались за мечи, карабкались на крепостные стены и, надев тяжелые доспехи, перепрыгивали рвы и перескакивали через изгороди.

И играть на арфе и лютне учились Кэй и Артур у леди Эктор, и вести учтивую беседу, а самое главное – ни одного дня не проходило без того, чтобы благородная леди не говорила с сыновьями о Христовых заповедях, о том, сколько слабых и обиженных ждут помощи и защиты.

Тут и приключилась смерть короля Пендрагона, и по наущению Мерлина прозвучал из Кентербери призыв архиепископа, чтобы все герцоги и бароны, все благородные рыцари королевства собрались под Рождество в Лондоне. Потому что крепко надеялся архиепископ, что в святую ночь своего рождения отметит Иисус того, кому по праву царствовать над этой страной.

Долго тянулась служба в величайшей из церквей Лондона, а когда затихли последние слова, дрогнули высокие стены храма, словно какой-то великан топнул по земле рядом с церковью. У многих тогда сжалось сердце в тревоге, и не всякий осмелился тут же выйти во двор храма. Но едва первые перешагнули порог, возгласы изумления разнеслись по двору, и те, кто еще медлил, затеснились у дверей.

Посреди двора, там, где нищие только что выпрашивали подачки, высилась мраморная глыба. Белая как снег, гладкая, будто искуснейший мастер трудился над ней, она была похожа на невесть откуда взявшееся надгробие. Но не на камень смотрели все.

Стальная наковальня стояла на мраморе, а под ней – чудный меч. Словно синий огонь горел его клинок, и золотые письмена теснились вокруг: «Кто вытащит этот меч из-под наковальни, тот и есть король над всей землей английской».

Страшная робость охватила всех поначалу. Однако иные, кто считал себя достойным британской короны, набрались мало-помалу духу и проталкивались к чудному камню, а протолкнувшись, хватались за рукоять и тянули клинок что было сил. Но не пошевелилась наковальня, и меч не сдвинулся с места.

– Нет среди вас того, кто добудет этот меч, – молвил архиепископ. – Однако Господь, без сомнения, укажет его. Так пусть пока что останутся здесь десять рыцарей, славных по всей Британии, и пусть они стерегут этот меч.

И сделали так. И возвестили повсюду, чтобы всякий кто пожелает, будь то благородный рыцарь или простой землепашец, приходил и пытался выдернуть меч из-под наковальни. А на Новый год решили бароны устроить турнир с поединками, чтобы рыцари могли сразиться на нем и показать свое искусство.

– А что до остального, – сказал архиепископ, – Господь найдет способ указать достойного.

Вот так и случилось, что отправился сэр Эктор на Новый год в Лондон, да и Кэя к тому времени уже посвятили в рыцари, и мечтал он отличиться на турнире и покрасоваться перед знатными дамами.

Любо было посмотреть, как они, нарядные и веселые, в окружении баронов, ехали к Лондону. Люди заглядывались на славных молодцов, и шептались между собой, и дивились, отчего лишь один из братьев носит рыцарские золотые шпоры. Потому что ни в чем не уступал Артур старшему брату. Разве только светлее было его лицо, и плечи шире, и стройнее стан, да на проезжающих мимо не смотрел он свысока, но радостно и дружелюбно улыбался всякому, с чьим взглядом встречались его серые глаза.

Но когда завиднелось впереди турнирное поле и шум голосов, подобно гулу морских волн, раскатился вокруг, остановил Кэй коня и принялся горько сетовать на судьбу и толковать о своем позоре. И немудрено: ибо меч свой забыл он дома и негде было взять другой.

– Не печалься, рыцарь, – сказал Артур. – Или я не брат тебе? Еще не закончатся первые бои на турнирном поле, как я уже вернусь с твоим мечом. А покуда – выбирай себе соперника!

И тут стиснул Артур бока своего коня и стрелою помчался к замку сэра Эктора.

Но надо было случиться, что к тому часу и леди Эктор со всеми домочадцами съехала со двора. В великой досаде колотил Артур по воротам, пока не пришло ему на ум, что, верно, один сэр деревянный рыцарь остался в замке. А уж он-то известный упрямец и нипочем не отопрет ворота. Досадно стало Артуру, что не сдержать ему слова.

– Так не бывать же этому! – крикнул он в сердцах и снова пустился к Лондону.

Видно, и в самом деле могучие бойцы съехались в тот день на турнирное поле. Даже рыцари, что поставлены были архиепископом у камня с наковальней, все, как один, ушли туда, где слышался грохот схваток. Оттого-то никто и не видел, как вбежал Артур на церковный двор. «Вот клинок для моего брата», – сказал себе Артур и легко, словно из ножен, вытянул меч из-под наковальни. Вспыхнула сталь в его руках, и показалось Артуру, что солнечный свет померк рядом с этим сиянием. Не удержался Артур, взмахнул чудным мечом, но долетел до его ушей шум турнирного поля, и бросился он к своему коню.

– Честью клянусь, я долго ждал тебя, брат мой! – воскликнул сэр Кэй, чуть только завидел Артура. Он схватил меч и хотел уже устремиться туда, где состязались рыцари, но взглянул на него и узнал славное оружие. И тогда сэр Кэй развернул своего коня и поскакал туда, где стоял отец его, сэр Эктор.

– Смотрите, сэр, – сказал он отцу, – вот меч, которым никто не мог овладеть, и, как видно, быть мне королем этой страны.

Не говоря ни слова, пришпорил сэр Эктор коня и поскакал к храму, и вошел в него вместе с сыновьями. Он приказал сэру Кэю поклясться на святом Евангелии и говорить всю правду.

– Сэр, – спросил он своего сына, – откуда у вас этот меч?

– Брат мой Артур принес его мне, – отвечал Кэй.

И тогда сэр Эктор велел Артуру положить руку на Евангелие и поклясться отвечать правдиво. И Артур рассказал все как было. В великом волнении глядел сэр Эктор на своего приемного сына, но показалось Артуру, что старый рыцарь не верит ему. И тогда он подошел к белому камню и вложил меч на место, и снова вытащил его и вложил еще раз. Попробовал вытянуть его сэр Эктор, но тщетно. Тянул его и Кэй что было сил, но и он безуспешно. Тут опустился сэр Эктор на колени, а с ним и сэр Кэй.

– Господи Иисусе! – вскричал Артур и закрыл лицо ладонями. – Милый мой отец, брат мой Кэй, почему стоите вы на коленях передо мною?

– Нет, нет, господин мой Артур, – ответил сэр Эктор, – никогда я не был вам ни отцом, ни кровным родичем и клянусь своим мечом, что оказались вы еще выше родом, чем думалось мне.

И тут рассказал ему сэр Эктор обо всем – как принес его Мерлин и как взял он его по воле чародея и мудреца на воспитание.

Однако не радовался благородный Артур, но сильно печалился, потому что крепко любил сэра Эктора и не хотел себе другого отца.

– Не пристало вам нынче печалиться, – проговорил благородный сэр Эктор. – И если судьба мне быть вашим подданным, то с радостью послужу вам.

– Быть по сему, – отвечал Артур.

И тут они отправились к архиепископу и рассказали ему, как все было. И снова собрались на церковном дворе все бароны и пытали счастья, но ни один из них не смог извлечь меч из-под наковальни. Один лишь Артур освобождал клинок и вкладывал его обратно. И тут многие бароны разгневались и говорили, что великий для них позор, если будет ими править юнец, который и отца-то своего не знает. Тогда решили дождаться Пасхи и снова испытать Артура.

Но и на Пасху все повторилось. И тогда весь лондонский люд закричал:

– Артура в короли! На то воля Божья и наше желание. А кто против, убьем того!

И достойнейший из рыцарей Британии посвятил в рыцари Артура, и короновался он в Лондоне, и судил и миловал свой народ, потому что великое множество обид накопилось в английской земле с той поры, как умер король Пендрагон.

О том, какой праздник устроил король в Карлионе и гто из этого вышло

Когда к радости лондонцев Артур короновался, порешил он устроить великое празднество для знати и для простого люда в городе Карлионе на реке Аск. Множество баронов и герцогов со всех концов Англии съехались на торжество, и младшая сестра короля Моргана со своим рыцарем Акколоном прискакала в Карлион. Но не все они с чистым сердцем откликнулись на зов короля. Артур же радовался их приезду и ждал от них почестей. Потому-то молодой король и послал своим гостям щедрые дары. Но заносчивые бароны выгнали королевских послов да еще и велели сказать, что они сами приехали его одарить – крепким мечом между шеей и плечами. И понял Артур, что не к празднику дело идет в Карлионе, и засел с надежными людьми в крепкой башне. А было их пятьсот человек, и сэр Акколон по велению Морганы закрылся с Артуром в башне и клялся верно служить ему своим мечом. Не ведал король, что была его сестра великой чародейкой и задумала она хитростью и коварством сделать правителем своего рыцаря Акколона.

Пятнадцать дней уже сидел в осаде Артур, когда явился в Карлион Мерлин. Закутавшись в свой плащ, ходил он среди осаждающих, пока наконец не признал его какой-то рыцарь. Громыхая оружием и доспехами, собрались главари мятежников вокруг Мерлина.

– Отвечай, королевский советчик, что за причина молокососу Артуру быть королем над нами? Или нет достойного среди английских баронов? Или безродный щенок лучше родовитого рыцаря?

Так они кричали и подступали к Мерлину, а иные грозили ему отточенной сталью.

Но спокойно глядел на них мудрец из-под своего капюшона.

– Да хранит вас Господь, благородные сэры! – сказал он рыцарям, и многим показалось, что усмехнулся чародей. – Великую силу собрали вы в Карлионе. Невесело Артуру сидеть в своей башне и слушать, как ржут ваши кони, и смотреть, как играет солнце на ваших доспехах. Но знайте, сыны Англии, что не было у короля Пендрагона и королевы Игрейны другого сына кроме Артура, и, какую бы вы против него ни собирали силу, – быть ему королем. И сколько ни есть земель от Ирландии до Уэльса, все они будут у него под рукой.

Подивились словам Мерлина бароны и герцоги, потому что привыкли они править в своих землях по-королевски и судить в них по своим законам. Но на одном порешили с Мерлином – чтобы вышел Артур из башни и говорил с ними, а в том, что придет он и уйдет целым и невредимым, поклялись они Мерлину на своих мечах.

Тут же пошел Мерлин к Артуру в башню, рассказал ему об этом уговоре и еще сказал так:

– Смело выходите к ним, сэр, и говорите, как подобает королю и повелителю. Потому что, хотят они того или нет, быть им под вашей властью.

И вот вышел король Артур из башни, а под плащом у него была надета кольчуга двойного плетения, и с ним вышел архиепископ Кентерберийский, и сэр Кэй с королевским стягом был впереди. Когда же сблизились враги, то гордо и грозно заговорили друг с другом и посулили друг другу великие бедствия. Холодно и недобро, как стальной клинок, засверкали глаза молодого короля.

– Берегитесь же! – воскликнул Артур.

– Берегись и ты! – сказали непокорные рыцари.

Тогда король возвратился в свою башню и вооружился и вооружил своих людей. И приказал поставить у бойниц лучших стрелков из лука, а в котлах кипятить воду, чтобы было чем встретить незваных гостей.

А Мерлин тем временем убеждал мятежников одуматься и переходил от одного шатра к другому и уговаривал гордецов не проливать попусту кровь.

– Поди прочь, толкователь снов! – отвечали ему бароны, садясь на коней. – Пройдет еще день, а там никто и не вспомнит этого самозванца и хвастуна Артура. Ступай к нему в башню! Пусть молокосос напоследок послушает твои сказки, а нам – недосуг!

И тогда Мерлин явился к королю Артуру и стал советовать ему не дожидаться штурма, а обрушиться на врага немедленно. Но Артур глядел сквозь бойницу на приближающееся войско и не мог решиться выйти в поле. И так он мучился, не зная, к чему склониться, как вдруг вбежал сэр Кэй.

– Государь! – крикнул он. – Три сотни воинов из мятежного стана перебежали к нам и ждут королевского слова, чтобы напасть на врага.

– Добрый знак, – сказал Артур. – Теперь уже не время медлить. К бою!

И когда сидел Артур на коне, тронул его Мерлин за стремя.

– Сэр, – попросил он, – ради Иисуса не пускайте в ход тот меч, что чудом достался вам во дворе храма, покуда дела не пойдут совсем плохо. А тогда обнажайте его и бейтесь что есть мочи.

И с тем ударил Артур на врага, и дивно было смотреть, как крушили мятежников его рыцари. По велению Мерлина сэр Кэй отдал свой меч Артуру и теперь без устали разил врага мушкелем – боевым молотом. Где появлялся он, вдребезги разлетались от его ударов щиты и шлемы раскалывались как орехи. Но Лот, властитель Оркнейских земель, пробился со своими рыцарями к королю Артуру и убил под ним коня. С поднятыми мечами ринулись рыцари на поверженного короля, а сэр Эктор с Кэем встретили их, и щедро пролилась рыцарская кровь на землю Карлиона. Ни минуты не медля, верные рыцари подвели Артуру нового коня, и тогда выхватил он свой меч, и заблистал клинок ярче тридцати факелов, и немало мятежников было тут сбито с коней и жестоко изранено. А между тем и простой люд Карлиона поднялся за короля Артура, и многим гордым рыцарям выпало отведать тяжелых дубин и камней.

Когда же утих бой и рыцари Артура съехались под королевский стяг, что вился на виду у всех посреди зеленого поля, поднял король забрало на своем шлеме.

– Хвала Иисусу! – воскликнул он. – А вас, доблестные рыцари, я благодарю за храбрость. Но не стоит ли нам спросить совета у премудрого Мерлина, потому что сдается мне, что мятежные владыки захотят еще попробовать нашу силу.

И едва Артур проговорил это, как приблизился к нему Мерлин, и дивились многие бароны, потому что никто не видел, откуда вышел мудрец. Мерлин же оглядел поле и убитых бойцов, что лежали на нем без числа, и дружину Артура оглядел чародей и мудрец.

– О владыка! – сказал он Артуру печально. – Еще многих славных рыцарей придется вам сокрушить, чтобы утвердиться на английском троне. Но спешите собирать силы, ибо слышится мне, как от Ирландии до Уэльса скликают войско против Артура и его рыцарей. А потому заклинаю вас, сэр, именем Господа, разошлите немедля гонцов, чтобы разнесли они весть о вашей победе по английской земле. Пусть все знают, что победа пришла в шатры короля Артура!

Как одиннадцать владык собрали великое войско и как они встретились с королем Артуром

Одиннадцать владык собирали свои полки на погибель королю Артуру. Но хоть клялись они, что не жить им, пока ходит по английской земле Артур, не было среди них согласия. Всякий величал себя королем и пуще всего боялся, что не он, а кто-то другой сядет после Артура на английский трон. Однако же рыцарями они были добрыми и бойцами умелыми, и всюду, куда не дошла еще весть о победе Артура, оставляли бароны свои замки и шли против короля. И вот когда пятьдесят тысяч шлемов собрались под знаменами непокорных владык, решено было выступить против Артура. И тогда малая их часть осадила замки, где оставались верные королю рыцари, а прочие выступили в поход, и рыскали их отряды по всем дорогам и искали встречи с Артуром. Но тихо было на дорогах Британии, и напрасно одиннадцать владык ждали известий от своих лазутчиков. Так что иные из них стали говорить, что Артур бежал за море и что теперь надо развернуть знамена и идти прямо в Лондон.

Шумит Бедгрейнский лес, раскачивают дубы и ясени своими ветвями, и скачут в орешнике дрозды и сойки. Но дунул посильней ветер, взъерошил листву, и замерцала в лесной чаще сталь доспехов, заиграло солнце на шлемах. Двадцать тысяч всадников скрыл Артур в лесной глуши. Пасутся на полянах стреноженные кони, дремлют на мягкой траве рыцари, ждет Артур известий от Мерлина.

Но вот застучали копыта по мягкой лесной земле, смолкли встревоженные птицы, и остановил гонец коня перед Артуром. Бросил поводья, спрыгнул в густую траву. Нет доспехов ни на нем, ни на коне – доспехи гонцу помеха. И оружием небогат всадник – не в бой посылал его Мерлин.

– Благородный король!

Поднялся Артур с камня:

– Говори.

– Государь! Благородные сэры! На многих кораблях прибыл из-за моря Мерлин, и десять тысяч французских рыцарей с ним. И сам король французский Боре прибыл вам на подмогу.

– Хвала Иисусу! – воскликнул король Артур.

– Хвала! – отозвались бароны. И многие тут помянули добрым словом премудрого Мерлина и его посольство во Францию.

Мигом расселись Артуровы рыцари по седлам, и вот уже гремят рыцарские кони копытами по дорогам и садится пыль на сверкающие доспехи. Скоро, скоро бой!

Прямыми путями скачет закованное в сталь войско, оврагами и лесами крадутся Артуровы лазутчики. А одиннадцать владык похваляются друг перед другом своими рыцарями да спорят, какая дорога к Лондону короче.

Но вот подошло войско Артура к лагерю мятежных владык, и дождались они по совету Мерлина ночи, а едва стемнело и утихли голоса у костров, ударили всей силою на спящих врагов и обрушили на их головы шатры, и бились доблестно до той поры, пока не стали гаснуть звезды. А когда настал предрассветный час, отступили воины Артура, словно исчезли в тумане и сумерках.

– Господь да воздаст вам за вашу доблесть, – сказал Мерлин. – Однако поторопитесь, потому что сильны одиннадцать владык и жестокая нас ждет нынче битва.

Тут Артур без промедления расположил свое войско на холме против шатров мятежных рыцарей, так чтобы первые лучи солнца осветили его бойцов. И невелик был отряд, что оставил себе Артур. Прочие же рыцари по совету Мерлина разделились, и одну половину возглавил Боре, французский король, а другую – сэр Эктор и сын его Кэй.

– Храни вас Господь, – сказал Мерлин, – и да не покинет он вас в бою.

– Аминь! – ответили ему бароны. – А что до боя, так вот наша молитва! – И вырвали они из ножен клинки и разъехались по местам, как было у них условлено.

А тут и солнце поднялось, и ушел туман с вересковых полей и лесных опушек. Изготовились мятежные витязи к бою и вдруг видят: над лесом, на холмах, прямо против солнца вьются стяги короля Артура, и сам Артур там, и дружина его невелика. Обрадовались мятежные бароны, и вот уже все войско одиннадцати владык спускается к дороге, что лежит между лесистыми обрывами и прямиком ведет туда, где неразумный юнец Артур встал с дружиной себе на погибель.

Смолкли в лесах птицы, притаились звери в чаще, к солнцу поднялась дорожная пыль – гремит конница сталью, точно железная змея вытянулась по узкой дороге, и копья над ней – как колючий гребень. Кто устоит перед такой силой? И все ближе холмы, где теснится дружина Артура. Вот уже передние рыцари опустили с лязгом решетки на шлемах, укрепили копья в упорах. И Артуровы бароны опустили копья. Ждут.

Только вдруг затрубил рог в лесу над дорогой, и другой откликнулся ему. И полетели на дорогу с обрывов огромные стволы, и посыпались камни. Захрапели, заржали кони, закричали рыцари, и остановилась железная змея. А воины Ворса, и Эктора, и Кэя, словно с крепостных стен, кидали с обрывов камни и бревна, и немало славных рыцарей полегло в тот день от великой хитрости Мерлина и Артура. И клинки их остались в ножнах.

Но пробилось войско одиннадцати владык сквозь завалы, и схватились они у подножия холмов с отрядом Артура. От могучих ударов в щепки разлетались щиты и копья, и кони с рыцарями летели на землю, и многие из них не поднялись. А отряд Артура уже подался под ударами одиннадцати владык, и под Артуром зарубил коня могучий рыцарь Лот Оркнейский. Тогда Акколон, рыцарь коварной сестры Артура Морганы, подкрался было к владыке и хотел уже нанести предательский удар, но верный рыцарь сэр Грифлет выбил из седла сэра Лота и подвел его коня к Артуру. А владыка Нантрес увидел это и так хватил мушкелем по шлему рыцаря сэра Ульфиуса, что полопались у того завязки на шлеме и покатился он под конские копыта. А конь его достался Лоту.

Но тут ударили из лесу рыцари Борса, французского короля, и сэр Эктор с сэром Кэем налетели с другой стороны, как сказочные великаны, и только треск пошел от ломающихся копий, а сколько тут было зарублено славных рыцарей, по сей день никто не знает. И никто не осрамил себя трусостью. Только раз прокричал из-за тяжелого забрала сэр Кэй своему названому брату Артуру:

– О король! Видно, солнце воюет на стороне мятежных владык. Оттого и слепит оно нас и томит жаждою!

А изранены они были оба жестоко, так что дивились и свои и чужие, как держатся в седле эти рыцари. И тогда, не переставая рубиться, ответил Артур:

– Разве не бежит кровь из ваших ран, сэр Кэй? Так напейтесь же ею вдосталь!

И, услышав такое, ударил сэр Кэй на врага с новой силою.

Тяжко пришлось одиннадцати владыкам, когда стиснули их войско с трех сторон.

– Видно, рано нам искать дорогу в Лондон, – молвил Лот Оркнейский. – Но великий был бы для нас позор поддаться мальчишке Артуру.

И удвоил он усилия и многих баронов Артура зарубил безжалостно. Однако скоро почувствовал Лот, что не видно конца сече и что тают силы одиннадцати владык, а враги их как рубились, так и рубятся. И тогда оглядел он поле битвы и узнал короля Борса, что разил неподалеку своим ясным клинком.

– Беда! – крикнул тогда Лот, поднес к губам рог и затрубил. А когда пробились к нему сквозь битву прочие владыки, сказал им так: – Иисус да убережет нас от гибели и ужасных увечий, ибо велика опасность, угрожающая нам. Король французский Боре бьется на стороне Артура, и не знаю я рыцаря, равного ему. А потому должны мы либо отступить, либо погибнуть, и, если не отступим мы мужественно и мудро, остается нам лишь смерть.

И порешили одиннадцать владык отвести свои пешие полки, чтобы не губить понапрасну простой люд, а всем рыцарям соединиться и стать насмерть. И поклялись они, что не предадут друг друга – все равно, жить им или погибнуть. И всякий, кто побежит, должен погибнуть от их руки. Потому починили они свои доспехи, выровняли щиты, взяли новые копья и застыли неподвижно, словно лес стоячий.

Артуровы же рыцари, видя, как уменьшились силы врага, ударили на них и рубились отчаянно, так что кони их ступали в крови, а гром от ударов был такой, будто в десяти адских кузницах ковали меч для сатаны. И когда уже сам Артур обнажил свой светлый клинок, рядом с ним возник Мерлин. Чародей сидел на черном рослом коне, и страдание было на его лице и печаль в глазах.

– Остановись, государь, – сказал он Артуру. – Неужто тебе еще мало? Скольких благородных рыцарей потеряла Британия нынче, а тебе все мало крови. Берегись! Видишь, как неустрашимо бьются одиннадцать владык, и всему твоему воинству не под силу сокрушить их. Значит, гневается на тебя Господь за пролитую сегодня кровь, и вот-вот удача отвернется от тебя. Отходи с поля боя, и пусть идут с миром твои враги, потому что дан им жестокий урок и не скоро они соберутся с силами.

И Артур послушался Мерлина, а одиннадцать владык со своими рыцарями, в изрубленных доспехах и израненные, ушли прочь. А на войско Артура напал небывалый сон, и когда король проснулся, то почувствовал, что раны его зажили, а так как был он молод и нетерпелив, то не захотел дожидаться пробуждения рыцарей, но вскочил на коня и двинулся прочь от своего войска в поисках приключений.

Едет Артур тихим шагом и вдруг видит: на опушке леса, где только что стояли насмерть одиннадцать владык, щиплет траву белый олень неслыханной красоты. Рога его как лес, сбросивший по осени листву, а шерсть – как первый снег. И загорелось у Артура сердце, захотелось ему добыть этого зверя. Пришпорил король своего коня, и началась у них охота. Мчится олень по узкой тропе – сбивает рогами листья; скачет король Артур – и разносится тяжелый топот по лесным дебрям. Совсем было догнал король зверя, но заступил ему путь могучий рыцарь, и щит у него был затянут медвежьим мехом. Так что не мог Артур увидеть герб рыцаря и узнать, кто перед ним. Однако же не разъехаться им было в лесной чаще, и придержал Артур своего коня.

– Сэр рыцарь, – обратился Артур к незнакомцу, – на этой тропе можно бы разъехаться двоим.

Но рыцарь в ответ на это поворотил своего коня боком и вовсе перегородил путь.

– Ага, – сказал король. – Вы, сэр, как видно, из тех, кто любит испытывать свои силы и бьется ни с того ни с сего с проезжими рыцарями. Повелеваю вам оставить этот обычай.

– А по мне, так обычай неплох, – ответил рыцарь дерзко. – И кому он не по нраву, пусть научит меня лучшему.

– Вот я и научу, – молвил Артур.

И они заслонились щитами и с такой силой сшиблись и так ударили копьями в середины щитов, что у обоих копья разлетелись в щепы, и оба коня рухнули наземь. Тут разъярились они, вытащили свои мечи и так рубились, что лишь осколки летели во все стороны. Наконец изловчился Артур и такой удар нанес рыцарю, что отскочило у него забрало от шлема и сам он, оглушенный, зашатался и упал.

– Так вот же тебе! – воскликнул король и взмахнул мечом над поверженным рыцарем. Но тут вспыхнул белым огнем клинок Артура и растаял, как лед на солнцепеке. В ужасе застыл король, ибо неслыханное чудо случилось на его глазах. И спокойно зазвучал голос Мерлина:

– Остановись, благородный государь!

Обернулся король, а чародей стоит рядом, словно и не расставались они.

– Не для того тебе этот меч достался, чтобы рубился ты с проезжими рыцарями. Не пристало королю носиться по лесным тропам и устраивать свары неизвестно с кем.

Крепко опечалился тут король Артур, потому что стоял он посреди дикого леса безоружный и не было с ним верных рыцарей.

– Что сделал ты, Мерлин? – спросил Артур. – Я бы на целый год отдал свои владения тому, кто вернет мне мой добрый меч, а что до этого поединка, то не я был ему причиной.

И тогда Мерлин успокоил короля:

– Никто не в силах вернуть этот меч, но другой клинок уже ждет короля Артура.

И с тем они поскакали по лесу и скакали три дня, пока не расступились деревья и не заплескалось у лошадиных копыт озеро, широкое и чистое. Молча ехали они вдоль воды, и, когда заклубился над озером туман, Мерлин придержал своего коня, а конь Артура остановился сам. И тут из тумана показалась лодка, просторная и богато украшенная; Мерлин и Артур соскочили с коней и вошли в нее. Огляделся Артур в поисках весел, а лодка уже сама отошла от берега и плывет в тумане. И чем дальше они отплывали, тем гуще делался туман, пока наконец и Мерлин с Артуром не перестали видеть один другого, а скоро и ржание их коней перестало доноситься с берега. И почудилось Артуру, что лодка остановилась. Тут поднялся ветер и разогнал туман, но не покачнулась лодка и волны не побежали по озеру. А когда не стало тумана и ветер стих, забурлила в озере темная вода и поднялась из пучины рука в рукаве белого шелка, а в пальцах у нее зажат меч. А Артур от такого дива сидел недвижим и безмолвен.

– Бери же, – сказал Мерлин. – Или меч тебе не по вкусу?

И тогда Артур протянул руку и взял меч из холодных пальцев. И снова забурлило озеро, и неведомо откуда опустился туман, а лодка пошла к берегу.

Долго они плыли в белом тумане, а когда стало слышно, как звякают уздечками их кони, спросил Мерлин:

– Что больше нравится вам, государь, ножны или меч?

И Артур потянул за рукоять и вынул клинок, а на нем было написано: «Эскалибур». Это было имя меча. А когда король перевернул меч, еще одна золотая надпись сверкнула на булате: «Ничто не устоит».

– В целом мире нет другого такого клинка, – молвил Артур.

А Мерлин усмехнулся.

– Берегите ножны, государь. И за десять таких мечей не отдавайте ножны. Покуда они у вас на боку, вы не потеряете ни капли крови, как бы ни были вы жестоко изранены.

И вот лодка пристала к берегу, и они пересели на коней и на диво быстро прибыли в Карлион, где ждали их бароны. Тут Артур поведал всем о том, что приключилось с ним в эти дни. А бароны весьма дивились, зачем их король подвергал себя опасности в одиночку. Однако, всякий про себя подумал, что радостно повиноваться королю, который сам готов пуститься в приключения, как и его бедные рыцари.

Как прибыло к Артуру посольство от короля Риенса

Едва успел король помолиться за погибших и отблагодарить живых, как прибыло в Камелот посольство от ирландского короля Риенса. Могучим рыцарем был посол Риенса, так что залюбовался его статью Артур, а рыцарь оперся на меч и сказал:

– Привет тебе, благородный сэр Артур, от славного короля Риенса. Нынче задумал мой король сшить себе новую мантию.

Немало удивился король Артур таким словам:

– Неужто у короля Риенса в целом королевстве не сыскался портной? Эгей, сэр Кэй, не послать ли нам королю своего портняжку?

Но королевский посол стукнул мечом по полу и сказал:

– Нет у вас портного для такой работы! Потому что задумал мой владыка оторочить свою мантию королевскими бородами. И только бороды Артура не хватает теперь. А коли уеду я отсюда с пустыми руками, то в скором времени явится и сам король с войском, и уж тогда Артуру одной бородой не откупиться. С головой возьмет ее мой владыка!

От гнева побледнели бароны, а иные схватились за мечи и ждали только знака, чтобы наказать наглого посла. Но спокоен остался Артур, лишь вздохнул прегорестно да погладил себя по румяной щеке.

– Вот беда – борода моя не выросла. Нечего мне с тобой отправить, сэр рыцарь. А будет охота у Риенса, пусть приходит. Найдем мы и для его бороды подходящее место.

С тем и отбыл посол. А рыцарь по имени Нарам сказал Артуру:

– Сэр, король Риенс могуч и горд. И не сомневайтесь, он выставит против вас великие силы.

– Ну что ж, – молвил Артур, – дойдет у нас и до него черед.

Как прославились рыцарь Балин и брат его Балан

Не много прошло времени, и от северных границ прискакал к королю Артуру в Лондон гонец. И поведал гонец королю Артуру о том, что король Риенс собрал своих рыцарей и грабит Артуровы земли и разоряет их нещадно.

– Видел ли ты их своими глазами? – спросил Артур. И тогда гонец обнажил свой меч, и все, кто был поблизости, увидели, что славный клинок покрыт зазубринами от рукояти до острия и алая кровь запеклась на нем.

– Клянусь своими шпорами, мы с рыцарями Риенса разглядели друг друга и эти молодцы не скоро меня забудут.

Порадовался король Артур на доблесть своего рыцаря и повелел всем баронам собираться без промедления в Камелоте, что лежит в трех днях пути от Лондона, и готовиться там к войне.

– Потому что великий будет позор моему королевскому достоинству, если не встретит Риенс могучий отпор.

И решено было устроить в Камелоте большой совет и турнир, чтобы те рыцари, кто не выходил еще на поле брани, показали свою рыцарскую сноровку да проверили бы своих коней и доспехи. А на большой турнир с торжествами и подарками не было у них тогда времени.

Но стоило Артуру со своими баронами рассесться в зале, вошел к ним оруженосец и сказал, что некая девица приехала издалека одна-одинешенька и просит позволения говорить с Артуром. Удивился король Артур, что в такое лихое время разъезжает девица по дорогам без свиты, и велел ей войти. А когда вошла она, то глядели на нее все не отрываясь, потому что хороша была та девица несказанно. И так она была легка и воздушна, что более походила на эльфов, которые живут в лесной тишине и летают над цветами.

А девица остановилась перед Артуром и скинула с плеч свой плащ, отороченный мехом куниц. И тут все увидели, что на поясе у нее добрый меч. А король удивился еще больше и спросил:

– Прекрасная девица, неужели и вы собрались на войну? Однако не подобает вам это. Да и меч, как видно, гнетет вас своей тяжестью.

Расплакалась девица и молила не допытываться о том, что случилось с нею, но лишь помочь в ее горе, как то и подобает рыцарям.

– Потому что только добрый рыцарь, не ведающий измены, подлости и обмана, сможет извлечь меч из ножен и избавить меня от его тяжести. И сейчас я в великом горе, потому что еду от короля Риенса, но ни сам он, ни бароны его не сумели помочь мне. А ведь говорят, что при его дворе много славных рыцарей.

– Великое диво! – сказал Артур. – Стыдно было бы мне и моим баронам не испытать судьбу.

И Артур взялся за меч и тянул с силою, но ничего не мог сделать. И все бароны, кто был в Камелоте, по очереди подходили к девице, но ни один не смог ей помочь. И девица опустила в печали голову, и бароны Артуровы опечалились, что не нашлось среди них достойного.

Но вышло так, что был в то время при дворе Артура бедный рыцарь. На несчастье, довелось ему в честном поединке зарубить родича короля Артура. Не заслонишься щитом от королевского гнева. Полгода продержали беднягу в подвале, но с доброй помощью баронов вышел он оттуда и жил незаметно и тихо в Камелоте. И вот пришел он потихоньку на королевский двор, увидел, как не дается рыцарям меч на поясе у девицы, и взыграло его сердце. Но был он беден и одет хуже королевских слуг, а потому не стал протискиваться вперед. Хотя знал и чувствовал, что этот подвиг по нему.

И когда девица поклонилась королю Артуру и всем баронам и собралась в обратный путь, этот рыцарь (его звали Балин) сказал ей:

– Видно, ценятся нынче

лишь нарядные ножны.

Видно, добрый клинок

никому здесь не нужен.

А девица была не только прелестна, но и умна; она поглядела на плохонькую одежду Валина, на его стройный, мощный стан и сразу поняла, что этот молодец стоит куда дороже, чем обноски, в которые его нарядили.

– Если дремлет забытый клинок

в прохудившихся ножнах,

не узнать, для чего он сгодится

в бою беспощадном.

Вот так девица ответила Валину. И понял Валин, что пора показать себя в деле. Шагнул он вперед, взялся за рукоять и за ножны и вытащил меч с легкостью. А король и все бароны очень подивились, что Валин совершил этот подвиг.

– Видит Бог, – сказала девица, – вот лучший рыцарь из тех, кого довелось мне встретить. А теперь, любезный рыцарь, возвратите мне этот меч.

– Ну нет, – отвечал Валин. – Мне этот меч по руке и по нраву, и отнимут у меня его только силой.

– Напрасно, – молвила девица. – Этот меч принесет вам много несчастий.

– А хоть бы и так, – не отступал Валин. – Разве пристало рыцарю прятаться от судьбы? Только сдается мне, что многие подвиги совершу я с этим клинком. И клянусь жизнью, не отдам его.

А благородная девица уехала, плача и печалясь.

И не знали бароны, что им думать об этом, и молчал Артур, оттого что не мог простить Валину смерти своего родича. Тогда Балин оседлал коня и сказал на прощанье так:

– Благородный король и вы, сэры! Велика честь служить Артуру, но не чудом и не хитростью хочу я стать одним из вас. Клянусь этим клинком, вы еще услышите обо мне, но лишь по зову Артура вернусь я в Камелот.

И с тем уехал Балин; два меча висели на его перевязи, а щита у него не было вовсе.

Едва отъехал Балин от Камелота, как увидел, что скачет к нему рыцарь, и он уже изготовился к поединку, но взглянул на щит и по гербу на нем узнал брата своего Балана. И тогда братья опустили оружие, сняли шлемы и расцеловались.

– Брат мой, – сказал Балан. (А он был старше Балина и любил его, как отец любит сына.) – Брат мой, дошла до меня весть, что стряслась с тобой беда при дворе гордого Артура. В тот же день я пустился в путь, чтобы освободить тебя из темницы и спасти от позора либо погибнуть.

И тогда Балин рассказал обо всем, что случилось с ним в Камелоте, и о том, как томит его немилость славного Артура. И прибавил:

– Нет ныне на земле короля славней Артура, и либо я сложу голову, либо добьюсь его любви. Заклятый враг моего короля Риенс стоит со своим войском у замка Террабиль. Поспешим же туда, брат мой, чтобы дошла наша добрая слава до Камелота.

– Что до Камелота, то нет во мне любви к тем, кто держал моего брата в темнице. Лишь ради тебя, Балин, отправлюсь я туда, и пусть любая твоя беда ударит в мой щит.

С тем и пустились братья в путь и до самого вечера не покидали седел. Лишь когда стемнело, остановились они, чтобы дать отдых коням и самим подкрепиться. Но едва в костре затрещали сучья и яркое пламя прожгло лесной мрак, приблизился к их костру человек.

– Садись, – позвал его Балан. – Уж верно, и для тебя здесь найдется, чем подкрепиться в этот вечер.

Поклонился путник рыцарям, сел у огня и сказал:

– Назовите мне ваши имена, благородные сэры, чтобы мог я поминать вас в своих молитвах.

– Ого! – рассмеялся Балин. – Да ты, видно, из тех, кому мало ужина, скоро ты захочешь, чтобы благородные рыцари рассказывали тебе сказки. А что до моего имени, то ты сейчас угадаешь его. – И Балин встал во весь рост и положил руки на рукояти своих мечей. – Рыцарем-о-Двух-Мечах зовусь я, и, клянусь, оба они не только для того, чтобы рубить в лесу сухие сучья.

– Берегись, Балин, – сказал на это путник, – потому что не будет тебе добра от одного из твоих клинков. И хоть успеешь ты себя прославить подвигами, но недолгим будет твое торжество.

Тогда поднялся с земли могучий Балан и стиснул в руке дубовый сук, толстый и тяжелый.

– Болтун и дармоед! – воскликнул он сердито. – Так-то ты благодаришь тех, кто дал тебе приют и пищу! Что ж, послушай тогда мое пророчество: не от меча или кинжала ждут тебя беды, о путник. Сдается мне, что опечалит тебя сейчас эта дубинка!

И уже занес Балан дубинку над головой путника, как вдруг удержал его Балин.

А он все время следил за путником не отрываясь.

– Постой, брат, – сказал он, – или не видишь ты, что не простой путник присел у нашего костра? Посмотри, как дивно меняется лицо его. Теперь он молодой, но стоит ему начать пророчествовать, как темнеют глаза и глубокие морщины рассекают щеки и лоб. Муками Господа нашего клянусь – это Мерлин, советник короля Артура и великий чародей.

Мерлин принял свое обычное обличье и произнес:

– Вижу, вы не из тех, кого пугают дурные пророчества, но без моих советов вам не добиться удачи.

– Что ж, – сказал Валин, – негоже нам отказываться от советов того, кого слушает король Артур.

И они скоротали ночь у костра, а наутро пустились в путь вместе с Мерлином.

Три дня скакали рыцари и мудрец, но Мерлин не проронил ни слова, так что стал Балан говорить своему брату:

– Что нам за нужда ехать с этим мрачным молчуном? И его хваленая мудрость – где она? Может быть, совет застрял у него в глотке? Так давай потрясем мудреца, чтобы вышли его премудрые мысли на Божий свет.

Но вот заночевали они в лесу среди густой листвы подле дороги. С коней сняли сбрую и пустили их пастись, а сами проспали до полуночи. Перед самой полночью Мерлин их разбудил.

– Подымайтесь, рыцари, – сказал Мерлин, – помогите друг другу надеть доспехи и вооружитесь, ибо настал ваш час. – И покуда рыцари застегивали доспехи, Мерлин взнуздал коней и подвел их братьям. – Слушайте меня, – продолжал Мерлин, когда Валин и Балан были в седлах. – Сейчас здесь проедет король Риенс и сорок его рыцарей. Непросто будет узнать короля Риенса в ночном мраке, но не тревожьтесь, рыцари, я сделаю так, что королевский конь станет ржать и храпеть не переставая. Прочие же не издадут ни звука. Ударьте тогда на врага, и дай вам Господь удачи. А уж лучшей службы благородному Артуру, клянусь вам, никто не сослужит.

Но вот застучали по дороге копыта, и лунный свет заиграл на вороненых доспехах. Могучие рыцари на закованных в сталь конях появились перед братьями. Прикоснулся Мерлин к мечам Балина и Балана.

– Да не затупятся ваши клинки, благородные братья!

И в тот же миг один из коней вскинул голову в черном доспехе и заметался так, что могучий седок едва сдержал его рукой в железной перчатке.

– Вот он, король Риенс! – воскликнул Балин и выхватил из ножен оба своих клинка, а Балан прикрылся щитом, поставил копье в упор, и двинулись они на рыцарей Риенса.

Десять рыцарей опрокинул на землю Балан, прежде чем разлетелось в щепы его доброе ясеневое копье, а потом достал меч и рубился без устали, хоть и сам был изранен жестоко. Балин же рубил черные доспехи двумя мечами, так что искры сыпались на дорогу и гремело и сверкало, словно гроза разразилась над лесом.

Наконец рухнул с коня последний из свиты короля Риенса, и сам Риенс выхватил огромный меч и устремился на братьев. Но Балин схватил один из своих мечей, словно копье, и метнул его в налобник королевского коня. Промялся налобник, украшенный самоцветами, и рухнул на дорогу конь, придавив короля Риенса всей тяжестью.

Тут же Балин соскочил на землю, распутал завязки на королевском шлеме, откинул его прочь и хотел было снести голову королю Риенсу. Но король взмолился о пощаде. И тогда братья связали его ремнями, а под ремни продели жердь, и повис Риенс между двумя конями, как пойманный на забаву вепрь или медведь.

Так и приехали братья в Камелот, и Мерлин явился тотчас к королю Артуру и сказал, что злейший его враг дожидается во дворе замка.

– Отлично! – обрадовался Артур и с мечом в руках поспешил на двор. Видно, доблестный король решил, что ждет его поединок, что честным единоборством решат они с Риенсом свой спор.

Удивился же Артур, когда посреди двора увидел связанного Риенса. И бароны стояли в недоумении и в толк не могли взять, как случилось, что рыцарь, столь доблестный и грозный владыка, лежит перед ними, как охотничья добыча. И только Мерлин оглядел всех и усмехнулся:

– Государь, рыцарь Балин, что добыл заклятый меч, и брат его Балан совершили этот славный подвиг. Только нет их нынче в Камелоте, ибо по великой гордости своей не стали братья дожидаться похвал, но, как подобает рыцарям, ускакали на поиски новых приключений.

Опечалился Артур и хотел уже послать своих баронов на поиски Балина и Балана, но в этот час в Камелот прискакал гонец и принес известие, что Неро, брат Риенса, готов завтра напасть на войско Артура и что Лот из Оркнея со всеми своими полками поможет ему.

– Что ж, – сказал Артур, – великие заботы входят к нам не спросясь.

И ему подали доспехи и вывели коня, и выступил король из Камелота. А Мерлин исчез, и никто из баронов не мог понять, как это вышло.

Как Артур победил Неро и Лота Оркнейского

Десять полков короля Артура встали перед замком Террабиль, и сверкающей стальной полосой стоял перед ним Неро со своим войском.

– Храни нас Господь, благородный король, – говорили Артуру его бароны. – Великое войско стало против нас, и не пришлось бы нам совсем худо, когда явится сюда Оркнейский владыка Лот со своими рыцарями.

Но Артур лишь рассмеялся в ответ на это:

– Видно, не рыцари, а звездочеты собрались в моем войске, и считать чужие шлемы им привычней, чем греметь мечами по чужим доспехам.

И бароны устыдились своей робости, а когда Артур протрубил в рог, так пошли на врага, что дивно было смотреть, как рушились на землю рыцари Неро и щиты и копья разлетались в щепы. Словно молния сверкал Эскалибур короля Артура, и не было доспехов, что устояли бы перед этим клинком. И Валин с Баланом в самый разгар битвы прискакали на помощь Артуру и так крушили врага, что те, кто видели их, говорили, что это ангелы, посланные с неба, или же дьяволы из преисподней, потому что не дает Господь такой мощи смертным рыцарям. А мечи в руках у Валина вертелись, как мельничные крылья, и молола смерть на этой мельнице свою муку.

Но вот сэр Кэй опустил свой меч, потому что оставили его силы, и оглядел поле битвы.

– Благословен будь наш король, – сказал он своему отцу, сэру Эктору. – Едва ли половина осталась от полков Неро, и, видит Бог, еще до захода солнца они побегут от нас. Но великая будет беда, если явится со своими полками Лот и ударит на нас со свежей силою.

Король Артур слышал это, и тяжко стало у него на сердце.

Уже оставило войско Лота свои шатры, уже знамена на длинных древках поднялись над полками, когда появился перед владыкой Мерлин.

– Рассуди, – сказал чародей Лоту, – рассуди, владыка. Разве не глупец тот, кто блуждает в потемках, а факела не зажжет? И бьется о стенки, и падает с лестницы, и глядит в темноту, а разглядеть не может ничего.

Понял Лот, что неспроста явился к нему Мерлин, и ему захотелось услышать прорицания чародея. «Кто знает, – подумал Лот, – не поссорился ли Мерлин с Артуром, не хочет ли он теперь помочь своей мудростью мне, Лоту Оркнейскому?»

Чудные речи повел Мерлин перед Лотом Оркнейским. Войску Лота он сулил славные победы, а самому Лоту власть и почет.

И Лот, и его бароны заслушались мудреца, и все войско их застыло в ожидании. Как вдруг один из баронов, что бывал при дворе короля Артура, воскликнул:

– О владыка! Не иначе как дурачит нас этот шут в черной мантии! Ведь всякий при дворе короля Артура знает, что дряхлым стариком кажется Мерлин во время своих пророчеств, а погляди ему в лицо сейчас!

Заглянул Лот под капюшон Мерлина, и ясные молодые глаза глянули на него. Звонко расхохотался Мерлин, вскочил на невесть откуда взявшегося черного коня – и пропал. Словно ожило огромное войско: загремели доспехи, заржали кони, двинулись полки. Но показался на дороге всадник в изрубленных латах, подскакал к Лоту, поднял решетку на шлеме.

– Нет больше войска Неро! – сказал он Лоту и рухнул с коня бездыханный.

– Вот они, хитрости Артурова чародея! – закричал Лот. – Словно лягушки перед ужом, застыли мы перед ним, и ушло время, и не встанут с земли славные рыцари.

В великом гневе пришпорил Лот своего коня, потому что крепко надеялся, что обессилели люди Артура после боя и сомнет он их свежими своими силами. Но, как видно, удача отвернулась от Лота. Не было у его войска сил устоять под ударами Артуровых рыцарей, и сам Лот не ушел живым с этого поля. Сверкнул над Лотом заклятый меч Валина, и не устояли дорогие доспехи Оркнейского владыки. Будто сквозь тонкое сукно, прошел клинок сквозь латы, глубоко прорубил могучее тело рыцаря. И истек кровью Оркнейский владыка, и упал забралом в густую конскую гриву. А конь его, покуда шла битва, носил мертвого владыку среди бойцов, и ржал, и храпел, словно звал кого-то. Да только не слышал никто его ржания за грохотом боя… Словно хищники, что, насытившись кровью, прячутся в норы, скрылись и клинки в тесных ножнах. А Валин оглядел заклятый клинок и сказал Балану:

– Видно, прав я был, что не отдал этот меч. Может статься, один Эскалибур короля Артура сравнится с моим клинком. Уж теперь-то благородный Артур непременно призовет меня к своему двору. Скажи, Балан, видел ли ты другого рыцаря, что, отбросив щит, разил бы, как я, и остался невредим? Нет, не заклятый этот меч, а благословенный, и хватит с меня отныне и одного этого клинка. – И с этими словами отцепил Балин другой меч и бросил его туда, где валялся чей-то разрубленный щит. Балан же выслушал его и произнес:

– Что ж, брат, мы нынче и в самом деле потрудились не худо. Да только не по мне это – ждать похвал да приглашений. Делай как знаешь, брат, а про меня эти гордецы еще услышат.

И разъехались братья каждый в свою сторону.

Печально гудели колокола в Камелоте, когда прощался Артур с павшими. И друзей и врагов похоронил великодушный король как подобает, когда же минули дни траура, пришел к нему в покои сэр Кэй, а с ним – знатнейшие рыцари Британии. И так они сказали своему королю:

– Доблестный Артур, уже три щита с королевскими гербами изрублены в битвах, уже и четвертый щит оковывают для тебя сталью королевские оружейники. И хоть нет для рыцаря большей чести, чем служить славному вождю, но сталь разит одинаково и труса и храбреца, и, если приключится тебе смерть в бою, на кого оставишь эту землю и своих рыцарей?

А Мерлин приблизился к трону и сказал негромко:

– Хвала королю Пендрагону, что оставил нам Артура, но не пора ли и Артуру подумать о наследнике?

И порешили все бароны, и согласился король, что настало время привести в Камелот королеву.

– Однако, – спросил Мерлин Артура, – есть ли на свете такая, что была бы вам по сердцу больше, чем другие?

И Артур признался, что давно ему по сердцу Гвиневера, дочь короля Лодегранса из страны Камилард. Тут же Мерлин собрался в дорогу, чтобы сосватать Гвиневеру для Артура. И многие достойные бароны отправились с ним.

Когда же Мерлин прибыл в Камилард, то с великим почетом и радостью встретил его король Лодегранс, ибо радовался он случаю породниться со столь могучим королем. Но крепко призадумался Лодегранс, когда стал выбирать свадебный подарок для зятя и дочери.

– Что толку посылать Артуру самоцветы и золото? У такого владыки сундуки полны сокровищ. И земли не нужны Артуру – своих земель у него довольно. Но я пошлю ему дар, который обрадует его больше всех сокровищ, – я отдам ему Круглый стол, что получил от отца его, Пендрагона. Не знаю, что за сила заключена в этом столе, но стоит рыцарям раз собраться вокруг него, и становятся они словно братья и, на какой подвиг ни соберутся, все им по плечу.

Так и отправился Мерлин в обратный путь. На черном жеребце скакал мудрец рядом с повозкой Гвиневеры, а позади везли Круглый стол и покачивались в седлах рыцари, которых король Лодегранс послал служить Артуру и Гвиневере.

Еще не показались впереди высокие стены Камелота, когда встретил король Артур свою невесту. Чтобы быть рядом с королем, Гвиневера пересела на коня, и жених с невестой поехали рядом, а все дивились тому, как похорошели они, едва увидели друг друга. А кое-кто из баронов даже оглядывался на Мерлина: нет ли тут его колдовства. Только не было в этом чародейства, просто юные и прекрасные Артур и Гвиневера не сводили друг с друга глаз, и у каждого в лице кроме своей красоты цвела красота другого. И никакому колдовству такое не под силу.

Но вот распахнулись ворота королевского замка, и Артур отвел взгляд от нежного лица своей невесты.

– Мерлин, – обратился король к мудрецу, – что за стол сгружают во дворе замка, что за рыцари окружают нас?

И тогда Мерлин понял, что любовь к Гвиневере ослепила на время благородного Артура. И он рассказал королю обо всем, что было в Камиларде, и о свадебном подарке Лодегранса.

– Рыцари Круглого стола! Вот как будем зваться мы отныне! – воскликнул счастливый король. И тут же велел поставить Круглый стол в единственном круглом зале Камелота.

– О король, – молвил тут сэр Кэй. – В этом круглом зале одно-единственное окно. Неужели благородные рыцари должны сидеть в темноте, как летучие мыши?

Но не обратил король внимания на слова сэра Кэя, а велел созвать дюжих слуг и живо занести стол в круглый зал. И когда рыцари, теснясь и задевая друг друга в темноте, вошли туда, уныние охватило их, и многие тут подумали, что прав сэр Кэй и что разве только летучим мышам и мохнатым паукам уютно в такой темноте и затхлости. И только поперек стола протянулась полоса солнечного света, что падал из узкого окна. Ясная, словно королевский клинок Эскалибур, пересекала она стол, и молча стояли вокруг смущенные рыцари.

Но вот в пыльном мраке послышались шаги, и Мерлин, шурша плащом, приблизился к столу.

– Слушай, Артур! – сказал он, и голос его во мраке прозвучал отчетливо и гулко, как церковный колокол. – Слушайте и вы, благородные рыцари. Еще для короля Пендрагона изготовил я этот стол. Но лишь здесь, в Камелоте, соберутся вокруг него те рыцари, кому суждено пережить самые удивительные приключения и совершить самый замечательный подвиг.

Тут показалось рыцарям, что словно бы свежее и чище стал воздух зала, а Артур хлопнул негромко в ладоши, и слуги, неслышно ступая по каменным плитам, один за другим вошли в зал. И у каждого в руке был зажженный факел. Факел за факелом вставляли они в чугунные кольца, вделанные в стены, и все светлее становилось в зале. Но – чудо! И при свете факелов не тускнела лежавшая на столе солнечная полоса. Напротив – ясно увидели рыцари, что она указывает на одно из сидений, что расставили вокруг стола проворные слуги. И тогда Мерлин подошел к этому сиденью и выдвинул его так, что все увидели, как на нем сверкнули золотые буквы.

– Король Артур! – прочел Мерлин и, низко поклонясь, подвел короля к его месту.

Тогда и другие рыцари, набравшись духу, принялись отодвигать сиденья, и каждый рыцарь нашел свое имя. Только на двух сиденьях не оказалось надписей, но, как ни просили Мерлина растолковать, в чем тут дело, усмехался мудрец и лишь не велел никому занимать эти сиденья:

– Славные рыцари сядут на них рядом с вами, но скрыты еще их имена.

Однако кое-кому пришло в голову, что во всем этом одно колдовство Мерлина и не будет Артуру и его рыцарям удачи, когда расположатся они у Круглого стола. Усмехнулся на это Мерлин и немедля послал верного человека в Кентербери за епископом. И епископ не стал откладывать, а тут же пустился в Камелот и с превеликой торжественностью освятил каждое сиденье крестом и молитвой. И успокоились маловеры.

А король Артур объявил, что ждет к себе на свадьбу всех баронов, и бароны стали собираться в Камелоте, только не было среди них Балина и Балана, и оттого горевал Артур. Мерлин же и племянник короля Гавейн, и другие рыцари решили отыскать славных братьев и в тот же день выехали из ворот Камелота.

Как снова встретились Балин и Балан

Тем временем скакал благородный Балин по лесам и полям Англии, и не часто приходилось ему ночевать под крышей. Дичина, испеченная на углях, служила ему пищей, а чтобы напиться или освежить лицо, он шлемом зачерпывал воду из лесных ручьев. Случалось, что поднимали его на смех встречные рыцари, ведь не было у Балина ни щита, ни копья. Но столь искусно рубился Балин заклятым своим мечом, что скоро не осталось охотников шутить над его доспехами. А по Англии ходили рассказы о рыцаре без щита, который никому не отказывает в помощи. И с надеждой поджидали его убогие и обиженные.

Как-то раз утомленный Балин задремал в седле. Когда же рыцарь проснулся, то увидел, что поводья выпали у него из рук на левую сторону, зацепились за рукоятку меча, и пришлось коню свернуть влево. Спохватился было рыцарь, потому что не собирался ехать по этой дороге, но увидел вдруг, что в стороне от дороги на каменистом холме стоит огромный крест. Подъехал Балин к кресту и прочел на нем: «Остановись, о рыцарь! В трех днях пути ждет тебя смерть». И тут же над пустынной окрестностью раскатился звук рога, словно охотники затравили зверя и сзывают теперь загонщиков, чтобы, торжествуя и веселясь, вернуться в замок своего господина.

Оглянулся Балин по сторонам, но ни охотников, ни собак не увидел он.

– Быть, как видно, этой дичью мне, – проговорил рыцарь. – Да только не для того я пустился в путь, чтобы уходить от беды да прятаться от смерти. – И он кольнул своего коня шпорами и поскакал по дороге, а скоро впереди показался замок.

Остановился Балин и стал ждать, не появится ли грозный соперник. Однако пусто было перед замком, только из-за стен доносилась веселая музыка. Когда подъехал Балин к воротам, они гостеприимно распахнулись и навстречу рыцарю вышло великое множество нарядных дам и веселых кавалеров.

– Храни вас Иисус! – воскликнул изумленный рыцарь. – А где же тот грозный боец, что стращает смертью всех и каждого? Уж не шутка ли эта грозная надпись на придорожном кресте?

Но громче заиграла музыка, и две прелестные дамы, подхватив под уздцы коня, ввели Балина в замок.

– Замок Веселых Рыцарей приветствует вас, благородный сэр, а что до грозного бойца, которого вы думали встретить здесь, то его замок дальше, и лучше бы вам не думать о нем, ибо вряд ли кому суждено одолеть его в схватке.

Еще громче заиграла музыка, и дама в красном бархатном наряде и с алмазной пряжкой в пышных волосах поднесла Балину серебряный кубок, и был тот кубок покрыт узорами, от которых у рыцаря дух захватило. Отпил Балин из кубка, а дама спросила:

– Разве не по сердцу тебе замок Веселых Рыцарей? Разве горчит вино в кубке или музыка плоха? Отчего же ты еще в седле? Оставайся с нами, Балин. Перед печалью и скукой прочно закрыты ворота замка.

Хотел Балин натянуть узду, уехать из замка Веселых Рыцарей, но околдовал его дивный вкус вина, заворожили речи прекрасной хозяйки замка. А она зовет проворного слугу и велит снова наполнить бокал.

– О Балин, разве нет за твои подвиги лучшей награды, чем смерть? Да и к чему тебе биться с этим рыцарем? Ведь этот свирепый безумец нападает на всякого, кто хочет проехать мимо его замка, а что тебе за нужда ехать к нему? Или тесно стало в английской земле?

И с тем прекрасная дама положила свою нежную руку на ладонь Балина, но страшно холодными показались Балину ее пальцы, и горечь почудилась рыцарю в душистом вине.

И тогда вынул он наполовину свой меч, скинул железную перчатку с левой руки и прижал ладонь к лезвию меча. Брызнула кровь, и словно очнулся рыцарь, глянул с презрением на пышные наряды и повернул к воротам своего коня. Но услышал он вдруг за спиной:

– Постой, о Балин!

И тогда обернулся Балин и видит статного рыцаря в зеленом наряде. Подумалось ему, что не арфа таким рукам впору, а копье, и что боевой доспех должен лежать на его плечах, а не заморский бархат. А рыцарь подошел к нему и крепкой рукой придержал коня.

– Знай же, о Балин, что есть в этом замке рыцари, которые выходили на бой с тем, на кого поскачешь ты сейчас. И всех нас одного за другим сокрушил он. И не хватило у нас духу принять смерть от меча и кинжала, но молили мы о пощаде и клялись ему в вечной верности. А он оставил нам жизнь и не обидел наших дам, лишь поселил нас в этом замке и щедро одаривает нас, и – чего мы ни пожелаем – все исполняет. Но на великий позор рыцарству остались мы живы! Роскошью и богатством должны мы завлекать храбрецов, что скачут на бой, и всякий раз, когда веселых рыцарей становится на одного больше, он радуется так, словно побил грозного соперника.

– Горе! Горе и позор всем рыцарям, по каким бы дорогам ни скакали они! Неужто ни один не выбрал смерть и не плюнул ему в лицо?

– Не горюй, Балин, немало было и храбрецов. Да, видно, не родился еще такой боец, что побьет нашего господина. И в пешем, и в конном бою нет ему равных.

– Что ж, – сказал Балин, – теперь мне ясно, что иная жизнь хуже смерти. Лучше сто жизней потерять в бою, чем жить, как вы. Будьте вы прокляты!

Оглядел их Балин и поехал прочь. Иные твердят, будто грозил он мечом и кричал на веселых рыцарей, но лишь по глупости говорят они такое. Что толку кричать тому, кто не слышит Бога и совести? И достойно ли рыцаря грозить мечом, как розгой?

Только сразу не уехал Балин. Снова остановил его рыцарь в зеленом наряде.

– Видно, крепко ты веришь в свой заклятый меч, Балин, раз едешь без щита и копья. Но знай, что тот рыцарь нападет на тебя с копьем непременно, и не успеешь ты глазом моргнуть, как окажешься на земле. А потому, рыцарь, возьми мой щит. Немало он принял на себя ударов в прежнее время, и не повинен он в том, что недостало его хозяину мужества. – С тем подал он Валину добрый щит с гербом – крепостной башней на лазоревом поле. – Возьми и копье. – И протянул рыцарю славное ясеневое копье с квадратным древком.

Вот так и уехал Балин из замка Веселых Рыцарей в полном вооружении, и горестные думы одолевали его. А в замке в тот день до самого вечера не звучала веселая музыка.

Но едва прошла ночь и румяное солнце покатилось над Англией обычным своим путем, новые гости постучали в ворота замка Веселых Рыцарей. И нарядные обитатели вышли, по своему обыкновению, навстречу гостям. Только разом смолкла музыка, когда тяжелый взгляд Мерлина встретил их, а шутки и смех оборвались, словно щебетанье птиц на лугу, когда зоркий ястреб раскинет тяжелые крылья и парит беззвучно и страшно в пустом небе.

Не долго говорил Мерлин с веселыми рыцарями, да не многое и знали они. Минута, другая – и снова скачут бароны за Мерлином, спешат скликать гостей на свадьбу Артура.

Спешит усталый конь землепашца в конюшню, и лошадка купца-горожанина помнит дорогу к дому, когда возвращается с хозяином из чужих краев, но только рыцарский конь чует сечу и рвется туда, где гремит железо и льется кровь.

Все быстрей идут кони Мерлина и баронов Артуровых. Не нужны им понукания, и шпоры не ранят их бока. Сами спешат они.

– Благородные сэры! – воскликнул Мерлин. – Неспроста ярятся наши кони, и натягивают удила, и храпят тревожно. Гостей на свадьбу собираем мы, а кого встретим – бог весть.

И не стали бароны попусту тратить слова, но опустили забрала на шлемах да уселись в седлах покрепче.

И вот вынесли их кони на берег реки, и увидели бароны, что застыли на широком лугу два бойца. Копья их лежат в упорах, забрала опущены, и грудь заслонена щитом. Вгляделся Мерлин и увидел на одном из щитов крепостную башню. Горестно вздохнул мудрец.

– Валин, Валин, видно, пустым останется твое место на свадьбе у короля. Сам выбрал ты свою судьбу, и нет такой силы, чтобы остановить тебя.

А тем временем рыцари пришпорили коней и пошли друг на друга, тяжелые и могучие. И силен был их удар, и копья так крепки, что рухнули и кони и всадники, и остались оба без чувств лежать на земле. А племянник Артура Гавейн и прочие бароны воскликнули тогда с великой радостью:

– Хвала Господу!

Ибо думали, что, померившись силой, разойдутся бойцы и не прольется кровь, а иные из них хотели было поспешить к поверженным рыцарям и поднять их с земли и снять доспехи. Но не двинулся с места Мерлин, лишь проговорил глухо:

– Оставьте, благородные бароны. Упаси вас Бог встать между этими бойцами, ибо суждено им пройти свой путь до конца, и ничья кровь их теперь не остановит.

И легли на лицо Мерлина морщины, и глаза потухли, как у древнего старца.

А тем временем пришли в себя бойцы, и поднялись на ноги, и принялись разить друг друга мечами. Неизвестный рыцарь пробил Валину щит и разрубил шлем, но тут Валин нанес ответный удар злосчастным своим мечом и едва не сразил врага. Так бились они, пока не задохнулись.

Но оглянулся Валин, увидел знакомых рыцарей, и словно прибавилось у него сил. И снова схватились они, прежестокие наносили друг другу раны. И дышать они стали громко и часто, и трава вокруг них стала красной от крови. По семи ужасных ран зияло на теле у каждого, и всякая из них была смертельна. А они все продолжали биться, да так, что потом не верили люди, слушая рассказы об их поединке. Латы их расклепались, и тела были обнажены. Наконец обессилели оба и рухнули на скользкую от крови землю. И неизвестный рыцарь достал кинжал, ибо меч не в силах был поднять, и подполз к поверженному врагу. Но без движения лежал Балин, и щит его с крепостной башней валялся рядом разрубленный. И тогда неизвестный рыцарь, чтобы глянуть в лицо врагу, поднял забрало на разбитом шлеме Балина и стер рукой кровь с его лица. И услышали Артуровы рыцари горестный стон его:

– О Балин, брат мой! Зачем я дожил до этого дня? Зачем скрылся ты под чужим гербом?

И упал с Балином рядом и испустил дух.

Тогда Артуровы бароны в великой печали подъехали туда, где земля раскисла от крови, как от дождя, подняли забрало у второго рыцаря и узнали Балана. И плакали рыцари от жалости и горя, ибо в страшном грехе погибли рыцари, подняв брат на брата мечи.

А к утру Мерлин искусным своим чародейством воздвиг над могилой братьев надгробие, а заклятый меч Балина вонзил в мраморный столб. Столб же поставил посреди реки. С тем и тронулись бароны и Мерлин в обратный путь.

Когда же прибыл Мерлин с баронами в Камелот, прошел он, ни минуты не медля, в зал Круглого стола и хотел поведать королю Артуру о горестной кончине Балина и Балана. Но поднялся король мудрецу навстречу и с великой печалью сказал:

– Недобрые вести, Мерлин. Видно, нет в живых Балина, и сколько ни ищи его – не найдешь. Взгляни на этот факел. Два дня минуло, как погас он, и никакими силами не зажечь его снова. Прочие же горят не сгорая, и даже ветер, что залетает в окно, не поколеблет их пламени. Недолгую жизнь отмерил Господь рыцарю, так неужели и память о нем погаснет, как этот факел, и, когда уйдем мы один за другим, одна только тьма останется над Круглым столом?

И многим тут показалось, что и вправду потемнело в зале Круглого стола и, подобно черному туману, клубится под потолком, густеет мрак. Но протянул Мерлин руку и коснулся плеча Артура:

– Не горюй, благородный король! Пусть недолго суждено гореть этим факелам – не сомкнуться над Круглым столом мраку. А большего не ждите от меня нынче, ибо не все следует знать наперед.

Сказав это, вышел Мерлин из зала, и в тягостных раздумьях остались король и рыцари.

Как пошли войной на Артура пять королей

Всякое горе проходит, и нет такой печали, что томит без конца. Вот и пришло время свадебного пира в Камелоте. И день и ночь пировали бароны и громко славили короля и королеву, а в огромных очагах пылали стволы вековых дубов, и жарились на вертелах кабаны и олени. Бродячие певцы-менестрели без устали перебирали струны, а во дворе замка для простого люда откупорили бочки с вином, и, говорят, в самом Лондоне было слышно, какое веселье идет в Камелоте. Но проскользнул вдоль стола человек в пропыленном плаще, склонился к плечу короля Артура и недолго шептал ему. И потухла радость в глазах Артура.

– Увы! – вскричал Артур. – Ни на месяц не было мне покоя, с тех пор как стал я королем этой страны. Так не опущу же я меча до тех пор, пока терзает враг моих подданных. И пусть, кто желает, едет со мною, а кто не пожелает – Бог тому судья!

Не мешкая отправил король гонцов к тем баронам, кого не было в тот час при дворе, потому что велика была опасность и король Ирландии с королем Дании уже грабили Артуровы земли, а еще трое королей плыли к ним на помощь. Потом пришел Артур к королеве Гвиневере и сказал ей так:

– Госпожа моя, готовьтесь в поход и вы, ибо я не в силах долго быть в разлуке с вами. Не тревожьтесь ни о чем: пока вы со мной, ни один враг не заставит меня опустить меч, ведь я не допущу, чтобы с моей дамой приключилась беда.

И едва над Камелотом занялся день, благородный Артур выступил на врага, а с ним все, кто был в Камелоте или успел прискакать по его зову.

И Акколон, коварный рыцарь феи Морганы, примчался в Камелот, потому что нет для хитрецов и изменников лучшего времени, чем война. Бьются рыцари, рубятся нещадно, и никто не дивится тому, что лучшие из них гибнут первыми, и никто не ищет злодея, что нанес удар и скрылся за чужими спинами.

И вот встал король Артур со своим войском лагерем в лесу, а лазутчики пяти королей тут же донесли об этом своим владыкам. И пять королей собрались на совет, и обратился к ним король Дании:

– Лучшие рыцари христианского мира собрались у Артура, а кто не верит мне, тот пусть вспомнит, как разгромил он одиннадцать владык. А потому должны мы день и ночь спешить навстречу Артурову войску, пока не сойдемся с ним и не испытаем свое счастье. Ибо чем больше проходит времени, тем сильней становится Артур, оттого что спешат к нему и благородные рыцари, и простой люд. Мы же – в чужой стране, и войско наше, как снег на солнечном припеке. Но король Артур, на наше счастье, так храбр и так в своей доблести уверен, что стоит сейчас лагерем с малой дружиной, и следует нам ударить на него и перебить его рыцарей порознь, пока один не успел подойти к другому на подмогу.

На том и порешили пятеро королей и оседлали коней, пустившись навстречу Артуру.

Таится в засаде лев, и хищная щука прячет свое длинное тело среди речной травы. И только благородный рыцарь идет на врага прямо, и ждет его без хитрости, и без подлости бьется.

Спит в своем шатре король Артур, и сэр Кэй, и племянник короля сэр Гавейн, и верный рыцарь Грифлет – все спят, и оружие их лежит в стороне.

Вдруг раздался в лагере великий шум, и крики «Измена!» разбудили рыцарей.

– К оружию, друзья! – вскричал Артур.

И в тот же миг они облачились в доспехи и схватили оружие. Но тут явился к королю раненый рыцарь и молвил так:

– Спасайтесь, сэр, и спасайте госпожу мою королеву, ибо войско наше разбито и множество людей порублено.

А королева Гвиневера уже была верхом, и без страха слушала она шум битвы, и рука ее, сжимавшая повод, не дрожала.

– Господин мой, – сказала Артуру Гвиневера, когда с тревогой взглянул на нее король. – Покуда ваша душа тверда, не будет страха и в моем сердце. Так останьтесь же рыцарем, а вашей королеве ничего более и не нужно.

Король с королевой и те трое рыцарей поскакали берегом реки туда, где широкий Хамбер сливается с морем. Собрались они переправиться на другой берег, но высокие волны прилива шли в реку из моря, и бились кони, и нельзя было заставить их шагнуть в воду. Снова взглянул король Артур на прекрасную свою избранницу и с великой болью в сердце произнес:

– Два пути оставила нам судьба, да цена им одна: попасться в руки врагу на позор всему королевству либо утонуть в высоких волнах Хамбера.

– О, мой король, – сказала на это королева Гвиневера, и темны были ее синие глаза, как бурные воды Хамбера. – О, мой король, никто не ведает, какую судьбу уготовят нам враги, так не лучше ли рука об руку сойти в холодные волны Хамбера, а что до благородных рыцарей, то пусть Господь хранит их на трудном пути.

В великой тоске и смущении глядели рыцари на короля с королевой, и слезы навернулись на глаза баронов. И вдруг увидел сэр Кэй пятерых королей, которые одни, без свиты, скакали на них с копьями в руках.

– Глядите, – сказал сэр Кэй, – видно, сама судьба решает за нас. Поскачем же навстречу пятерым королям и померимся с ними силою. Ведь было бы теперь великим позором выбирать и раздумывать.

Но заколебался племянник Артура сэр Гавейн, ибо был он юн и неопытен в схватках.

– Увы, – вздохнул он, – нас лишь четверо.

Сэр же Кэй только посмеялся на это и подхватил правой рукой свой мушкель.

– Не тревожьтесь, – сказал он и взмахнул мушкелем. – Тех двоих, что скачут справа, я возьму на себя, вы же ударьте на остальных, и не дай нам бог осрамиться перед королевой.

И с тем пустил сэр Кэй своего коня во весь опор и с великим искусством увернулся от коня датского короля, подъехал к нему справа и так грянул мушкелем по шлему датчанина, что отскочило забрало, разошлись стальные полосы и кровь залила лицо датского владыки. Рухнул он с коня замертво.

Увидел это сэр Гавейн, и дух его укрепился, и такой удар копьем нанес он своему сопернику, что пробил латы, словно то была сельская изгородь, и вышел наконечник его копья у того из-под лопатки. Тогда сэр Грифлет кинулся в схватку, перерубил нацеленное на него копье, а рыцаря зацепил рукояткою меча за стальной воротник и вырвал из седла. И тот грянулся на землю и сломал себе шею. Увидел тут сэр Кэй, что второй его противник поворачивает на него коня и что ни увернуться, ни прикрыться щитом нет у него времени, и тогда схватил доблестный сэр Кэй двумя руками свой мушкель и с такой силой метнул его навстречу врагу, что тяжкий стон послышался из-под его забрала. Мушкель попал в решетку на шлеме, и так могуч был бросок сэра Кэя, что остановился конь под его противником и забрало вогнулось внутрь шлема, а несчастный рыцарь упал с коня и лежал недвижим.

Тут и другие управились со своими противниками, а король Артур сказал:

– О таких ударах поют песни на королевских пирах. Ты с честью выполнил свое обещание, сэр Кэй.

Тем временем на волнах Хамбера показалась лодка, и они посадили в нее королеву, а сами поскакали в лес, где укрылись Артуровы рыцари, и объявили им, что пять королей убиты. Артур повелел своим рыцарям держаться до наступления дня и посулил им решительную победу.

Так все и случилось, как сказал король. Едва занялась заря, нашли вражеские рыцари убитых королей на берегу Хамбера. И так велики были их горе и растерянность, что, когда ударил на них Артур, не смогли пришельцы собрать силы для отпора и бежали к своим кораблям. Да мало кто из них уцелел.

По окончании же битвы Артур послал за Гвиневерой, и горячо молились они, благодаря Господа за победу.

Как избежал король Артур многих бед

Едва вернулось королевское войско в Камелот, повелел Артур праздновать победу. Но только вошел он вместе с рыцарями в зал Круглого стола, как горестный стон вырвался у многих, потому что еще один факел потух. Всего же удивительней показалось рыцарям, что потух факел над сиденьем сэра Кэя. Сам же Кэй, живой и невредимый, стоял рядом и дивился вместе со всеми.

– Кэй, благородный Кэй! – воскликнула королева Гвиневера. – Неужели беду сулит тебе этот знак?

Не отрываясь смотрел на погасший факел сэр Гавейн и вдруг воскликнул радостно:

– Нет, госпожа моя королева, не беду сулит этот знак сэру Кэю! Ибо потух факел, но остался свет его.

И тут все рыцари, сколько их ни было в зале, увидели, что исходит от потухшего факела свет. И не с чем им было сравнить этот свет, ибо никто из рыцарей не видел подобного, но радовались их сердца и тянулись к этому свету.

– Рыцари! Благородные сэры! – воскликнул Артур. – Не было в минувшем сражении бойца, равного сэру Кэю. И клянусь своей честью, короной своей клянусь, что дивная сила Круглого стола сделала для нас зримым свет его доблести. Кто бы ни взял в руки огниво, падают искры от огнива на сухой мох, и вспыхивает от тлеющего мха факел, и светит в темноте, но лишь мужество и верность рыцаря осветят тех, кто собрался у Круглого стола. Недаром же этот стол вышел из рук премудрого Мерлина.

И дивились рыцари словам Артура и радовались, и на славу удалось их торжество.

Когда же кончился пир и утомленные слуги заснули по углам, подошел к королю Артуру рыцарь Морганы Акколон и сказал владыке, что бродит в лесах у Камелота неслыханной мощи медведь. И так этот зверь могуч, что доспехи на рыцарях разрывает, как пергаментные листы, на которых пишут монахи. Тут же вышел Артур из-за стола и велел седлать коней для охоты, потому что не терпелось ему испытать силу в единоборстве со столь могучим зверем. Рыцаря же Акколона не отпускал от себя король, потому что крепко надеялся, что первым с его помощью отыщет чудовище и одержит славную победу. И когда охотники въехали в королевский лес, что подступал в ту пору к самому Камелоту, так сказал Акколон Артуру:

– Благородный Артур, пусть гневаются на меня рыцари Круглого стола, но ни одному из них не открою я места, где скрывается чудо-зверь, потому что одного короля достоин этот подвиг.

– Воистину, – ответил король Артур, – я не забуду твоей услуги, сэр Акколон. Поскачем же без промедления.

И подивился про себя сэр Акколон, как легко идет Артур в западню, ибо вовсе не к медвежьему логову собирался вывести короля рыцарь коварной Морганы. А знал он от безжалостной волшебницы то место в лесных дебрях, где скрывался страшный великан-людоед. И не было у Морганы средства вернее, чтобы погубить Артура, потому что слыл тот великан непобедимым и только бегством можно было спастись от него. Но твердо помнила безжалостная Моргана, что не побежит Артур, но будет стоять до последнего.

И вот, когда показалась впереди поросшая лесом гора, остановил Акколон коня и сказал сэру Артуру, что зовется она горой святого Михаила и что на ней-то и устроил свое логовище медведь. И тогда распрощался с Акколоном Артур и стал подниматься в гору.

Чем ближе подходил к вершине Артур, тем чаще под ногой его гремели обломки доспехов и человеческие черепа, подобно белым камням, просвечивали сквозь траву. И тогда король перетянул из-за спины свой широкий щит и вынул из ножен меч. Но тут затрещали ветки и некий простолюдин выбежал навстречу королю Артуру из кустов.

– Стой, мужичина! – крикнул ему Артур. – Уж не медведь ли гонится за тобой?

Но великий ужас был у того человека в глазах, и не мог он выговорить ни слова. Тогда Артур потряс его хорошенько и железной перчаткою дал щелчка по лбу. Тут очухался простолюдин и повалился на колени.

– Пощадите меня, благородный рыцарь, ибо от одной беды я только что убежал и нет у меня больше сил и духу выпутываться из другой. Да и вам, сэр, нынче придется худо, потому что рыщет по всему лесу людоед, и хоть доедает он сейчас моего соседа, но непременно захочет еще, потому что сосед у меня такой тощий, что и жевать-то там особенно нечего.

– Как?! – вскричал Артур. – Разве не медведь с железными когтями живет на этой горе?

А простолюдин ответил ему так:

– Ах, сэр, уж медведя-то мы бы одолели всей округой, а от великана нам только и остается, что бегать, как зайцам по полю. Что же до железных когтей, то не нужны они великану. Железная дубинка – вот что у него есть. И глушит он ею без разбора и простой люд, и благородных рыцарей, а скольких дам и девиц погубил – не сосчитать.

Выслушав все это, загорелся гневом король Артур.

– Стыд и позор тому властителю, в чьем королевстве творятся такие злодейства! Я отдал бы все владения моей короны, чтобы только схватиться с этим негодяем и спасти тех несчастных, до кого не сумел он еще добраться. А теперь, друже, – сказал Артур простолюдину, – не покажешь ли ты мне логово злодея?

Но, услышав эти слова, несчастный так задрожал, что сжалился над ним король Артур и пошел дальше один. И поднялся король на самую вершину, откуда бежали ему навстречу два ручья, и холодный ветер подбодрил его, а вода освежила, и двинулся он между этими двумя ручьями. И скоро увидел король два костра, чье пламя поднималось до самого неба, а искры летали среди звезд. А великан, ужаснее которого и придумать нельзя, греется между этих огней и пожирает свой ужасный ужин. Вокруг же него обглоданные кости, и кровью полита земля у костров.

Сжалось королевское сердце от жалости к несчастным, а ярость его вспыхнула сильнее, чем костры людоеда.

– Ах ты, песий сын, дьявол да заберет твою душу! Многих замучил ты в моей земле, но теперь и ты получишь свою меру. Встань же и приготовься, ибо нынче ты умрешь от моей руки!

Зарычал и завыл тут грязный обжора. Забыл про свой ужин, вскочил и схватил свою дубину кованого железа. Глазом не успел король моргнуть, как ужасный великан сбил с него шлем. Но загородился король щитом, вскочил на огромный камень и что было силы рубанул великана по лбу.

Взвыл, взревел великан и еще яростней ударил дубиной, но заливала ему глаза черная кровь, и попал он по камню, на котором стоял Артур, и ушел тот камень в землю на три фута. Артур же тем временем подскочил к великану сзади, подрубил ему поджилки, и рухнуло страшилище. Но косматыми своими ручищами успел он схватить короля и страшно сдавил его. И покатились они с горы, натыкаясь на стволы и камни.

Впились доспехи в тело Артура, потемнело у него в глазах, ибо неслыханно могуч и свиреп был этот людоед. Но выхватил он короткий кинжал и разил великана, пока не докатились они до самого низа. Тут разжал злодей руки, испустил страшный крик, и кончилась его мерзкая жизнь.

Долго лежал король Артур, когда же силы вернулись к нему, то кликнул он коня, поднялся в седло и поехал на поиски своих рыцарей.

И не были те поиски долгими, потому что тревожились Артуровы бароны о своем короле и скакали они по лесу туда и сюда и трубили в рога. Предатель же Акколон скакал со всеми и громко сокрушался о пропавшем короле.

Но застряли у предателя слова в глотке, когда выехал из леса Артур, целый и невредимый.

– Что за шум? Что за тревога? – спросил у баронов король. – Разве ваш король малый ребенок или клинок его хуже ваших? Так о чем же тревожитесь вы? Неужели о том, что повредят мне медвежьи когти? Полно, рыцари. Да и нет нигде чудо-медведя. Одни разговоры. Видно, какому-нибудь пастуху померещилось спьяну.

И смеялись над своими страхами рыцари, а вероломный Акколон решил, что ошиблась Моргана и не было никакого великана на горе святого Михаила. Мелкая душонка – он и помыслить не мог, как могуч и бесстрашен Артур.

К тому времени спустилась уже черная ночь, и решили рыцари не искать для ночлега другого места, потому что хвороста было в изобилии и широкая река протекала рядом. Артур же отошел в сторону и вышел на речной берег. Но едва остановился король, опершись в раздумье на свой меч, как тихая музыка послышалась из-за поворота реки, а скоро показалась и просторная, освещенная факелами лодка. И замерла эта лодка там, где стоял Артур, и голос, нежнее которого только ангельские голоса, произнес:

– Доблестный Артур, нельзя скрыть столь славный подвиг. Но кто знает, что готовит тебе завтрашний день? Так отдохни же здесь, в этой лодке. Королевские кушанья ожидают тебя, и нет в мире такого вина, каким мы не наполнили бы твой кубок. Иди же сюда, Артур!

И тут лодка пристала к берегу, а музыка заиграла столь сладостно, что забыл Артур все на свете и шагнул на палубу, и двенадцать прекрасных дев встретили его, как подобает встречать короля, усадили за богатый стол и служили ему, пока не забылся король сладким сном.

Но тяжело было пробуждение Артура. Не музыку, а горестные стоны услышал он, вместо роскошного убранства и яркого света окружил его мрак и холодные стены из каменных глыб. Вгляделся во тьму Артур и страшно изможденных рыцарей увидел рядом с собой.

– Господи Иисусе! – воскликнул Артур. – Кто вы, благородные сэры? И кто смеет держать вас в этой темнице?

И рассказали Артуру несчастные рыцари, что злой волей барона Дамаса томятся они в этом подземелье. Ибо есть у Дамаса младший брат Онтлак, доблестный и благородный рыцарь. Отец же их оставил им земли и богатства поровну, но не желает делиться Дамас и признает за младшим лишь то, что удерживает он доблестью рук своих. Да и это имение давно бы отнял Дамас, но для этого надо выйти ему на поединок с Онтлаком, а жестокосердому трусу трудно решиться на честный бой, вот и стал Дамас искать такого рыцаря, который согласился бы выйти вместо него на бой с Онтлаком.

– Великим было бы позором для вашего края, найдись такой рыцарь, – ответил на это Артур.

– Воистину так, благородный сэр. И скоро увидел Дамас, что нет охотников ради него выходить на бой. А когда увидел он это, то лютая ненависть к благородному рыцарству охватила его холодное сердце. И стал он посылать своих рыцарей в засады. А эти Дамасовы бойцы более похожи на кровожадных разбойников, и нет для них большей радости, чем навалиться скопом на одинокого рыцаря и запереть его в этом гнусном подземелье. Много добрых рыцарей уже умерли здесь голодной смертью, однако стоит хотя бы одному из нас выйти на поединок с Онтлаком, Дамас тут же освободит всех.

– Да укрепит вас Господь! – сказал Артур. – Лишь истинный рыцарь предпочитает смерть бесчестью. Только вот незадача: зачахнуть от голода, подобно крысе в пустом амбаре, – неужто для этого родился рыцарь на свет Божий?

И тяжко задумался Артур, так что не слышал уж больше ни вздохов, ни жалоб.

Но вот является к Артуру в подвал девица и спрашивает:

– Как поживаешь, король?

– А как поживают земляные жуки с кротами? – говорит ей Артур. – Вот и я уже вижу в темноте; там, глядишь, и норы копать научусь.

– Ну, до этого далеко, – произносит девица, – раньше ты зачахнешь от голода, если не согласишься сразиться за моего господина.

Снова задумался король Артур, однако коротким было его раздумье.

– Что ж, – сказал он, – по мне, всякий поединок лучше смерти в темнице. Если только в самом деле я буду свободен, а со мной и все эти узники, то я согласен сражаться. Вот только нет у меня ни коня, ни оружия.

– Не тревожься об этом, – сказала девица, – ибо все твое будет у тебя.

И девица ушла, а узники стали упрекать Артура за то, что на недоброе дело решился он.

– Что делать нам с жизнью и свободой, если куплена она жизнью и свободой благородного Онтлака?

– Не тревожьтесь, сэры, – успокоил их король Артур. – Ни один из моих ударов не будет для Онтлака смертельным, и пусть только дадут мне в руки копье – уж я успею перед поединком обрубить его наконечник и одним тупым древком ударю в щит противника. Недаром же вы толкуете о доблести Онтлака; благородный рыцарь сразу поймет, что не насмерть предлагаю я ему биться. А там пусть хоть сам дьявол помогает бесчестному Дамасу.

И согласились с Артуром узники-рыцари, что нет для него лучшего пути.

Тем временем пробудился и Акколон, верный рыцарь коварной Морганы. Но в изумлении и испуге раскрыл он глаза, ибо засыпал рыцарь у костра, а проснулся в саду, в увитой цветами беседке. Огляделся Акколон и видит: стоит в беседке богомерзкий карлик с широким ртом и плоским носом. Хотел Акколон прогнать урода, но карлик поклонился учтиво и сказал, что прибыл он от феи Морганы.

– Примите, благородный сэр Акколон. – Карлик подал Акколону меч. – Госпожа ваша Моргана шлет вам Эскалибур короля Артура с чудесными ножнами и велит собраться с мужеством, ибо завтра на рассвете предстоит вам жестокий поединок.

Сказав это, поклонился безобразный карлик и исчез. Акколон же навесил себе на пояс Артуров Эскалибур и в тот же миг чарами Морганы оказался в замке благородного сэра Онтлака.

А сэра Онтлака в это время одолевала печаль, ибо принесли ему весть от брата Дамаса, что сыскался рыцарь, готовый выйти в поле и сразиться за Дамаса. Однако даже в седло не мог подняться Онтлак, ибо ранен был жестоко накануне. Тут явился к нему предатель Акколон и сказал так:

– Благородный сэр, если ваш брат нашел рыцаря, готового биться за него, то не будет и для вас бесчестья в том, чтобы довериться моему мечу.

Просветлело лицо Онтлака, потому что позором было бы не ответить на вызов брата. Тут же послал сэр Онтлак весть, что есть и у него рыцарь, готовый выйти на поединок в рассветный час.

Назавтра выехал сэр Артур на коне и в доспехах, и та же девица подходит к нему. А была она из приближенных феи Морганы.

– Сэр, – говорит она, – вот и обещанное оружие. – И подает Артуру меч.

Весьма обрадовался Артур, ибо был тот клинок точь-в-точь Эскалибур, но не мог знать король, что и ножны и меч подменные, и нет в них чудесной силы, но лишь подлый обман и злые чары Морганы.

Вот разъехались рыцари на две стороны в поле и пустили друг на друга коней, и сшиблись так, что пробили друг другу щиты в самой середине. Копья их застряли в щитах, и рухнули они наземь – и кони, и всадники. Но тут же выпутались бойцы из стремян, вскочили на ноги и схватились за мечи.

Отчаянно бились они и столь могучие удары наносили друг другу, что далеко вокруг слышен был лязг железа. Но всякий раз Артуров меч разил куда слабее, чем клинок Акколона. Каждым ударом Акколон ранил Артура, и кровь его бежала струею. Увидел Артур, как густо залита кровью земля, и тяжело стало у него на душе. И тогда заподозрил он предательство, ибо не рубил его меч доспехи, как раньше, и ножны не хранили его от ран. А Акколон теснил его безжалостно и рубил так, что другой бы давно просил пощады.

– Сдавайся! – прокричал Акколон Артуру. – Сдавайся – или не сносить тебе головы!

Артур же из последних сил нанес ему по шлему такой удар, что едва не упал Акколон. Но много еще сил оставалось у рыцаря Морганы, и снова засверкал Эскалибур. Наконец отступил король Артур, чтобы чуть-чуть перевести дух, но не дал ему передышки Акколон. Набросился свирепо на Артура, ибо полагал, что одного удара довольно, чтобы добить короля. Но разъярился Артур, и возросли от ярости его силы многократно, ибо всегда так бывает с доблестными бойцами, когда заглянет им в лицо смерть. И вот высоко замахнулся он, и встретил Акколона таким ударом, что вдребезги разлетелся Артуров меч, а рыцарь Акколон зашатался и ноги его заскользили по траве, залитой кровью сэра Артура. И наконец рухнул он и выронил Эскалибур. Артур же мигом подхватил свое оружие и почувствовал, как затрепетала у него в ладони рукоятка меча, словно приветствовал его Эскалибур.

– А! – промолвил Артур. – Долго же ты служил чужим рукам.

После того сорвал он с Акколона ножны, обрезал застежки на шлеме и занес меч над головою рыцаря. Но уже едва дышал Акколон, ибо столь могуч был последний удар Артура, что даже ножны Эскалибура не защитили предателя. А вернее всего, что не годился Эскалибур для черного злодейства.

– Смерть тебе! – сказал Артур.

– Ваша воля, – отвечал сэр Акколон, собравши силы, – нет в мире рыцаря, равного вам, и Бог на вашей стороне.

И опустил Артур меч, ибо не мог заставить себя добить осужденного.

– Милостив Иисус! Живи, – сказал он. – Но заклинаю – открой, откуда взялся у тебя Эскалибур?

И тогда рассказал Акколон о кознях Морганы, и покаялся, и испустил дух. Артур же призвал священников и приказал похоронить несчастного грешника Акколона как подобает. Потом потребовал король к себе Дамаса и славным подарком наделил злобного завистника. Лошадь под дамским седлом приказал подвести ему Артур. И когда в великой злобе и ярости взгромоздился Дамас в дамское седло, повелел Артур:

– Отныне и до конца своих дней будет ездить сэр Дамас в дамском седле и не пересядет на боевого скакуна под страхом смерти.

И был то великий позор сэру Дамасу.

Артур же вернулся немедля в Камелот. И вновь приветствовали его встревоженные бароны, и радовались, что жив их король. А когда расселись рыцари вокруг Круглого стола, то увидели, что потух факел над сиденьем Артура, но чудное сиянье окружает его и льет на рыцарей свой дивный свет. И понял Артур, что воистину славными были его дела, но не стал рассказывать рыцарям о своих подвигах, а те не смели расспрашивать владыку. Лишь молча радовались они, что достойному властителю служат мечом и советом.

И шумным пиром отметили бароны возвращение короля, а прекрасная Гвиневера радовалась вместе с ними, и для каждого рыцаря нашлось у королевы доброе слово.

Но в разгар пира распахнулись двери в круглый зал и с печалью в лице, потупившись, вошла к рыцарям та девица, что вручила Артуру подменный Эскалибур. Гневом зажглись глаза Артура, но сдержался король. Девица же, приблизившись к нему и поклонившись, сказала:

– Мир тебе, благородный Артур. Сестра твоя Моргана в знак примирения шлет тебе этот плащ. В любую стужу согреет он тебя, ибо своими руками с великой любовью ткала его Моргана. – И девица подала Артуру плащ дивной красоты.

Столь чист помыслами был Артур, что поверил всему сказанному и с радостью принял дар сестры; хотел было уже набросить его на плечи, как встал рядом с королем Мерлин.

– Воистину королевский подарок прислала Моргана, – начал он. – Но справедливо ли будет не позволить королю полюбоваться на свой наряд? Набросьте же на себя этот плащ, прекрасная девица.

– Сэр, – отвечала она, – мне не пристало надевать королевские одежды.

– Благородный Артур не станет гневаться, – сказал Мерлин и вдруг взмахнул плащом и укутал им девицу с головы до пят. И тут же охватило ее голубое пламя.

Когда же улеглось оно, ни девицы, ни плаща не было, только горстка углей чернела на полу, и с горечью произнес Артур:

– Бесчестье для рыцаря – мстить даме. Суждено мне, как видно, до смерти терпеть козни Морганы. Нет, не все может меч даже и в доблестных руках.

И при виде такого коварства примолкли бароны, но взглянул Артур на Гвиневеру, на добрых своих рыцарей, и разгладила улыбка морщины, снова поднял сэр Артур свой кубок.

– Хвала вам, соратники!

– Хвала и тебе, доблестный наш король!

Но едва закипело шумное веселье с прежней силою, как новое диво заставило смолкнуть рыцарей.

Два незажженных факела оставались в зале там, где стояли у Круглого стола безымянные сиденья. И вот, когда один из рыцарей завел рассказ о славных своих подвигах, невесть откуда взявшееся пламя охватило факел, и таким ярким был свет от него, словно взошла над Круглым столом звезда.

– Иисусе! – воскликнул Артур, а Гвиневера заслонила ладонью глаза. Прочие же молчали, не зная, что подумать.

– Мерлин, Мерлин! – проговорил наконец Артур. – Будет ли на нашем пиру конец страшным чудесам и тревожным знамениям?

А Мерлин стоял недвижим, и бегали по его лицу огненные отсветы. Наконец произнес чародей:

– Не тревожься, король. Не тревожьтесь и вы, благородные сэры. Потому что отправился в путь юный боец, и суждено ему быть украшением братства Круглого стола. На свет вашей доблести, о рыцари, движется он к Камелоту, и много славных подвигов ожидает его вскорости.

Повесть о славном рыцаре сэре Ланселоте Озерном и его удивительных подвигах

О подвигах сэра Ланселота и о том, как прибыл он ко двору короля Артура

Перепутывает время начала и концы, как нерадивый конюх хозяйскую упряжь. Великие подвиги и подлые предательства путаются, и по-разному толкуют люди об одном и том же. Говорят, что фея Озера, которая забрала к себе малютку Ланселота, одной только силою своих чар сделала его могучим рыцарем. Но где ж это видано, чтобы из семечка яблони поднялся дуб, где слыхано, чтобы ширококрылый орел научился соловьиным трелям? Вот так и рыцарская доблесть – ведь никакие чары не сделают негодяя благородным, а труса мужественным.

Что же до феи Озера, то и не помышляла она колдовством своим сделать из Ланселота рыцаря, но лишь научила его любить доблесть, стыдиться трусости и вложила в его сердце любовь и сострадание. Когда же вырос Ланселот в статного юношу и голос его окреп, а ладонь стискивала рукоять меча так, словно и родился Ланселот с клинком в руках, то собрала его фея Озера в путь и сказала:

– О Ланселот, не верь, что колдуны и феи правят миром. Будь это так, разве потерпела бы я вокруг себя горе и слезы? Только людям дает Господь силу выбирать между злом и добром и противиться злу. Мы же со своими чарами и заклинаниями лишь помощники ваши. А потому ступай туда, где чистые сердца и крепкие руки ценятся выше всех сокровищ мира. Уже твой факел горит над Круглым столом, ступай, Ланселот!

И пустился Ланселот в путь, и много дней провел в седле, пока не случилось ему однажды увидеть перед собой прекраснейшую башню замка, а у подножия ее город, полный жителей. Народ же, едва завидев Ланселота, сбежался и окружил его, восклицая:

– Добро пожаловать, сэр Ланселот, цвет рыцарства! Ибо беда наша велика, и лишь твоя помощь спасет наш город.

– Вот диво! – воскликнул Ланселот. – И хоть верно зовете вы меня по имени, но знайте, что не посвящен я в рыцари и подвигов не успел еще совершить. А если так велика ваша беда, то, верно, одни рыцари короля Артура справятся с нею.

Но ответили горожане, что рыцари из Камелота бывали у них и одни с честью погибли, другие отступили в бессилии. Мерлин же, королевский советник и чародей, предсказал, что одному лишь Ланселоту Озерному по силам выручить горожан из беды.

– Будь по-вашему, – сказал Ланселот. – И либо похороните вы меня здесь, либо победителем двинусь я в Камелот. Живым же не отступлю.

Тогда рассказали люди о драконе, что раз в год выходит из-под могильного камня и утаскивает людей к себе под землю и мучает их там до смерти, и о королевской дочери Элейне, что заточена в башне, тоже рассказали Ланселоту.

– Доблестный Ланселот, кто поможет нам, если и ты уедешь сейчас из нашего города?

И тогда повернул Ланселот коня к башне, но встали у него на пути горожане. И кричали они, и плакали, и поднимали своих младенцев к седлу Ланселота.

– Смилуйся! – взывали они. – Смертному человеку не под силу совершить два этих подвига разом. Если же ты погибнешь, освобождая принцессу Элейну, то кто справится с драконом? И не лучше ли сперва помочь многим и лишь потом спешить на помощь к одному? Да и кто знает, не заслужила ли эта Элейна свои муки?

И так жалки, так несчастны были их лица, что повернул Ланселот коня, а десятки рук тянут его за узду, подталкивают к логовищу дракона. Но страшный крик разнесся вдруг над городом, и такой ужас, такое страдание были в нем, что окаменел на миг Ланселот.

– Иисусе! – проговорил он, когда смолк страшный вопль. – Какие же муки должны выпасть человеку, чтобы такой крик вырвать из его груди? И как можете вы толковать о грядущих своих бедах, когда терзается рядом живая душа?

И молча расступилась толпа, а Ланселот поскакал к башне. Вот уже стоит он перед нею с мечом в руке, но нет в башню хода. Ни двери, ни щели – одни только тяжкие глыбы да оконце под самой крышей. И кричит, и стонет за этим оконцем несчастная девица, словно полчище демонов терзает ее. Великая скорбь охватила Ланселота, потому что нет большего страдания для благородного сердца, чем видеть чужие муки и не помочь несчастному. И вот замечает он около башни нищего старика и кидается к нему. Старик же, не дожидаясь речей Ланселота, говорит:

– С тяжкого подвига начал ты свой путь, Ланселот Озерный. Велики страдания Элейны, что мучается в этой башне по воле Морганы, и лишь тот спасет ее и выйдет невредим из башни, для кого чужая боль сильней своей. По тебе ли такой подвиг, Ланселот?

Но слышит Ланселот только крики, что несутся из башни.

– Помоги же мне, старик, если можешь, добраться до окна. Потому что нет у меня сил уйти прочь и нет у меня сил слышать, как мучается Элейна!

И тут запустил старик руку в свою нищенскую суму и вытащил оттуда веревку с острым крюком на конце. Была та веревка с дивным искусством сплетена из сверкающих стальных нитей.

– Да поможет тебе Господь, Ланселот! – молвил старик и бросил веревку так, что влетела она в окно и накрепко засел крюк в каменной кладке.

– Довольно ли для тебя такой лестницы? – спрашивает старик.

Но лишь крики из башни слышит Ланселот и берется за веревку и лезет к окну. Лезет Ланселот, а веревка все горячей и горячей, словно опустили ее конец в очаг и греют, не жалея поленьев. Когда же позади осталась половина пути, раскалились докрасна стальные нити и нестерпимая боль пронзила Ланселота; но снова вырвался крик из-за решетки, и забыл Ланселот про обжигающую сталь. И вот наконец он поднялся к окну, ухватился одной рукою за решетку и вырвал ее так, что раскрошился камень.

Страшным, смертельным жаром дохнула башня через узкое оконце на героя, но миг – и он уже внутри.

Снова оцепенел Ланселот, как тогда, когда услышал крик Элейны, ибо страшное диво предстало ему в башне. Словно огромный цветок терна, колыхалось посреди зала яростное пламя, и в середине этого багрового цветка нагая, как игла, стояла принцесса Элейна. А лепестки пламени то отступали от нее, то вдруг охватывали всю от головы до пят. И бился тогда в башне крик прекрасной девицы. Однако сразу было видно, что не сжигает ее пламя, но лишь терзает несказанно. И почудилось Ланселоту, что не пламя перед ним, а невиданное чудище, ведь раскаленные стебли, что держали Элейну в огне, шевелились, будто змеи, и то сжимали, то отпускали принцессу.

Тут почувствовал Ланселот такую ярость, что набросился с проклятьями на огненного зверя и рубил и разил его беспощадно. А огненные лепестки, что рушились на каменные плиты, остывали понемногу, как обломки железа в кузнице.

Рубит Ланселот, бьется отчаянно, но поднимаются снизу багровые жгучие стебли, охватывают руки бойца. И новые раскаленные лепестки трепещут вокруг него, словно адский сад расцвел на каменных плитах.

Кидается Ланселот вниз по каменным ступеням, а огненные щупальца ползут ему навстречу. И уже раскалились его доспехи, и что ни шаг, то жгучая боль от головы до пят пробегает по телу Ланселота. И меч его раскалился и сверкает в его руке, словно багровая молния.

Все ниже прорубает себе дорогу Ланселот в каменных дебрях, и с каждой ступенью сильнее жар. Но слышны ему стоны Элейны, и нет сил остановиться. И вдруг дохнуло из подвала таким жаром, что закипела кровь у Ланселота, и сверкание, как от расплавленного золота, ослепило его. Огромный раскаленный ком лежал перед ним, бился, будто чудовищное сердце, и ползли из него навстречу Ланселоту багровые щупальца. Тогда попрощался он с жизнью и, выставив перед собой меч, кинулся со ступеней в адский жар и пламя.

А когда очнулся Ланселот, то не сразу узнал подвал. Вместо страшного багрового сердца бился перед ним черный обрубок, уродливый, как старый пень, что не догорел в костре, и, будто обугленные корневища, торчали потускневшие мертвые щупальца. Поднялся Ланселот и снова кинулся наверх, туда, где начал он свой страшный бой. Подхватил на руки измученную Элейну, и вдруг – о чудо! Грохот послышался внизу, и солнечный свет хлынул в башню. Там, где упал без памяти Ланселот, рассыпалась каменная стена, и вынес рыцарь прекрасную девицу на Божий свет.

Укутал ее Ланселот в свой широкий плащ и бережно усадил на коня. Девица же, вдохнув вольного воздуха, сказала:

– Хвала тебе, доблестный боец. Немало рыцарей сложили свои головы в этой башне, еще больше отступили. И только ты небывалой доблестью разрушил чары Морганы. Ведь это она решила наказать моими муками отца, короля Пелеса, за то, что не пожелал он взять ее в жены и сделать королевой. И устроила она своим чародейством так, что стоило несчастному королю Пелесу приблизиться к этой башне, как муки мои становились поистине невыносимы, и отступал он в великом горе и смятении.

Тут приблизились к башне горожане, столпились вокруг Ланселота, и сказал один из них:

– Сэр Ланселот, нет в мире, как видно, подвига, который оказался бы тебе не по плечу. Так вспомни же теперь и о несчастных горожанах, ибо близок уже тот день, когда подымется могильный камень и огнедышащий дракон снова явится терзать нас.

Взял Ланселот своего коня за повод и двинулся вместе с Элейной туда, где дожидался своего часа дракон. Народ же шел за ними толпою и не переставал дивиться тому, как чудно преобразились доспехи Ланселота, стоило ему побывать в башне. Ибо, когда прибыл он в город, голубей неба были его латы, но теперь цветом своим стали они подобны закатному небу, и дыхание адского жара исходило от них, так что не у каждого хватало духу приблизиться к Ланселоту.

Пришли наконец горожане с Ланселотом в пустынное место, где не было травы на земле и голые деревья кололи небо обугленными ветвями. Остановился Ланселот у могильного камня, приготовил свой меч и приказал выйти из толпы двум кузнецам со своими молотами. И били кузнецы по камню до тех пор, пока не рассекла его трещина. А когда повалил из этой трещины смрадный дым, испугались они, побросали молоты и бежали прочь. Ланселот же заслонился щитом и приготовился к битве.

Сначала раздался из-под камня страшный рев, а потом разъехались половинки надгробия, и мерзкий огнедышащий дракон выполз на Божий свет.

В ужасе закричал народ, когда огненным вихрем закружилось пламя из драконьих глоток вокруг Ланселота. Но развеялся дым, и огненный поток иссяк, а Ланселот стоял, прикрывшись щитом, и зорко следил за чудищем из-под забрала. И снова дракон разинул свои пасти, но багровые, закаленные в адском огне доспехи Ланселота и тут не поддались. Тогда шагнул вперед Ланселот, и зазвенел его меч о медную драконью чешую. Взметнулись страшные лапы последний раз и прочертили по щиту Ланселота три сверкающие борозды. Но уже ничто не может удержать меч Ланселота, и в самое сердце чудища вонзился он, и ударила струей кровь дракона. И так ядовита была эта кровь, что многие годы спустя не поднимался на этом месте ни один росток.

А тем временем поспешил навстречу Ланселоту отец Элейны, благородный король Пелес, и ввел его в свой замок, и приветствовал как избавителя. И в самый разгар пира сказал Пелес Ланселоту:

– Сэр Ланселот, года, что я прожил, унесли мою силу, а несчастья истерзали мой дух, и недолго осталось мне ходить по земле. Господь не дал мне сына, но если ты согласен взять в жены Элейну, то все мое королевство будет ее приданым.

Ланселот же ответил так:

– Благородный Пелес, велика честь занять ваш трон, что же до принцессы Элейны, то не встречал я девицы прекрасней, чем она. Однако другая судьба назначена мне. И покуда гнетут людей злоба и несправедливость, останусь я в седле.

Не знал Пелес, что возразить на это, ведь и сам король видел, каким славным рыцарем станет Ланселот, а потому и не уговаривал его более променять рыцарский меч на королевскую корону. Однако великую хитрость задумал Пелес, и, когда кончился пир, призвал к себе король придворную даму Брузену. И была эта Брузена весьма сведуща в колдовстве.

Она выслушала Пелеса и ответила так:

– Благородный король, если вы хотите, чтобы своей волей пошел Ланселот под венец с Элейной, без колдовства не обойтись. И вот что сделаю я: пусть завтра, перед тем как Элейна выйдет в зал, где будете вы беседовать с Ланселотом, поднесут ему кубок с питьем, что приготовлю я этой ночью.

И тогда вместо Элейны почудится ему образ королевы Гвиневеры, супруги короля Артура и хозяйки Круглого стола. А всякому ведомо, что такой прелестью наделил Господь образ Гвиневеры, что нет в христианском мире рыцаря, который, увидев ее, не был бы готов служить Гвиневере и отдать свою жизнь по первому ее слову. И когда в глазах Ланселота затеплится любовь, пусть Элейна разумными речами и нежной лаской укрепит ее. С великой охотой последует за ней юный рыцарь. И тогда, о король, все будет по-вашему.

Не создал Господь такой клинок, что поразил бы коварство, и мужество – ненадежная защита от хитрости. Вот уже пенится доброе вино в кубке у короля, и Ланселоту подносят высокий бокал.

Славное зелье сварила Брузена! Показалось Ланселоту на одно мгновенье, что снова коснулось его пламя из башни, и гул далеких колоколов послышался ему за окнами замка. Послышался и пропал, потому что растворились высокие двери и, окруженная придворными, вошла в зал дама столь нежная и прекрасная, что остановилось на миг сердце Ланселота. И в первый раз дрогнула его рука, и разлетелся высокий бокал по каменным плитам острыми осколками.

Торжествуй, король Пелес! Славного наследника отыскал ты. Радуйся, Элейна! Нет в мире рыцаря прекрасней Ланселота. И уже не далекие колокола слышатся им – все церкви в округе звонят во славу новобрачных.

Ничего не пожалел король Пелес для свадьбы дочери. День за днем пируют бароны в королевском замке, и не сводит глаз с Ланселота счастливая Элейна. Только сам Ланселот нет-нет да и задумается, словно что-то вспомнить хочет и не может. Но отшумела свадьба, и довольные бароны разъехались по своим замкам.

Бредет из зала в зал Ланселот, переходит из комнаты в комнату, будто ищет потерянное. И дивятся королевские слуги, что нет радости на его лице.

Но вот вошел Ланселот в тот покой, где встретили его, когда дважды победителем вошел он в замок Пелеса. Вошел и остановился в изумлении: славные доспехи лежали в углу, и сталь их была багряной, как небо на закате. «Видно, великий мастер ковал эти латы», – подумал Ланселот, подошел поближе и коснулся стального нагрудника. И тут же, будто пламенем, обожгло ему руку, и кончилось наваждение от колдовского снадобья, узнал Ланселот свои доспехи. Кинулся он к себе в покои, увидел Элейну и понял наконец, как жестоко его обманули.

– Позор мне! – воскликнул сэр Ланселот. – На спокойное житье, на мягкие перины променял я грядущую славу и рыцарскую честь. Ты виной тому! – И он выхватил свой меч и занес его над головою Элейны. Но не стала Элейна звать на помощь. Покорно опустилась она на колени перед Ланселотом.

– Казни меня, рыцарь, потому что с великим коварством обманули тебя здесь, но не было у моей любви иного способа задержать тебя в замке. И если казнят нынче за любовь, то крепче держи свой меч.

И опустила Элейна голову так, что рассыпались ее волосы и обнажили шею. А Ланселот устыдился своей ярости и отбросил клинок.

– Да простит меня Господь, – молвил Ланселот, – ибо великий это позор угрожать даме, вдвойне же позорно угрожать той, что любит тебя. Простите меня, леди Элейна.

И с тем сэр Ланселот надел свои доспехи, поднялся в седло и пустился в путь не откладывая.

Хоть и не медлил в пути Ланселот, слава о нем достигла Камелота раньше, чем увидел он стены Артурова замка. По всей Англии расходились рассказы о рыцаре в багровых доспехах и с тремя сверкающими бороздами на щите. Вот потому-то и узнали его дозорные, что стояли на стенах Камелота.

Все бароны, кому случилось тогда быть при дворе, вышли навстречу Ланселоту, и сам Артур был с ними. Ланселот же дивился столь торжественной встрече и в толк не мог взять, отчего с таким почетом помогают ему спуститься из седла и коня его ведут по двору так, словно это не боевой конь, а королевский наследник.

– Благородные сэры! – говорит Ланселот. – По заслугам ли мне от вас такой почет? Да и не за почестями прибыл я в Камелот, но лишь для того, чтобы служить по мере сил благородному Артуру.

Не слушают рыцари Ланселота. Вот уже ведут его в замок, через залы и распахивают перед ним огромные двери. И торжественно и безмолвно идет впереди король Артур. Лишь у последней двери остановился король. Остановился и обернулся к Ланселоту.

– Входи же, рыцарь! Здесь отныне твое место.

И тогда Ланселот толкнул дверь и замер, потому что стоял перед ним Круглый стол и ярко горели факелы на стенах зала.

– О государь! – воскликнул Ланселот. – Лишь о том и мечтаю я, чтобы нашлось за этим столом место и для меня. Но ведь даже в рыцари не посвящен я доныне.

Артур же дал знак сэру Кэю, и сэр Кэй выдвинул одно из сидений, на которых с самого начала не было надписей. И сверкнули золотые буквы, и прочел Ланселот на спинке сиденья свое имя. Тогда спросил его Артур:

– Сколько дней минуло с тех пор, как прибыли вы, сэр, ко двору короля Пелеса?

И ответил Ланселот, а все, кто ни был вокруг стола, смотрели на него в изумлении. Тогда сэр Кэй подвел Ланселота к его сиденью, и увидел Ланселот, что дивный свет струится от факела, висящего на стене в этом месте, но на самом факеле пламени нет.

– Ваша доблесть, сэр, зажгла этот свет в тот день, как приехали вы во владения короля Пелеса. Теперь же займите свое место за Круглым столом и поведайте нам обо всем, что приключилось с вами в тех краях.

Поведал Ланселот о башне, рассказал он о драконе, но не стал говорить о том обмане, что учинил ему король Пелес, потому что не было в его сердце злобы. А когда кончился рассказ, молвил Артур:

– Дивную силу вложил Господь в твои руки, о Ланселот, но сильнее доблесть, которую наш Владыка зажег в твоем сердце. Так что же, благородные сэры, ждать нам еще или нынче же по всем законам нашего братства посвятить сэра Ланселота в рыцарское достоинство?

И поднялись из-за стола три старейших рыцаря, чтобы не откладывая совершить все, что полагается. А когда миновала ночь и зажегся рассвет следующего дня, вышел Ланселот из королевской часовни, где молился не смыкая глаз, и старые рыцари встретили его у порога. Белую полотняную рубаху до пят набросили они на плечи Ланселота, и был это знак новой жизни, в которую вступал он. И перевязь с мечом надели на него, и ввели в церковь. Епископ же благословил меч Ланселота и читал ему рыцарские законы, и гулко отдавались его слова под высоким куполом. Когда же перевернулась последняя страница в старой книге, раздался в церкви голос Ланселота:

– В присутствии Господа моего и государя обещаю и клянусь, что будет мой щит прибежищем слабого и угнетенного и не поднимется мой меч за неправду. И прибыли не стану искать я, и со слабым не вступлю в бой.

А когда отзвучала клятва, подвели рыцари Ланселота к Артуру, и опустился Ланселот на колени. Артур же вынул свой меч и ударил Ланселота по плечу Эскалибуром плашмя. Потом вложил в ножны свой меч, поднял Ланселота с колен и расцеловал его. И возрадовались все рыцари, глядя на это. Артур же сказал:

– Ланселот! Пусть отныне все видят, что по праву вошел ты в братство Круглого стола. Прими же золотые шпоры от королевы Гвиневеры.

И подошла Гвиневера, а Ланселот опустился на одно колено и принял золотые рыцарские шпоры. Но не видел он ни блеска шпор, ни того, как дивно сработал их королевский оружейник, потому что стояла перед ним та, чей образ уже являлся ему в замке Пелеса через великое колдовское искусство Брузены. Однако не было теперь в облике Гвиневеры ни колдовства, ни обмана, и светлая радость охватила Ланселота.

Как прибыл ко двору короля Артура молодец на паршивой лошаденке

Надобно сказать, что ничего так не любил король Артур на своих пирах, как слушать о диковинных приключениях и славных подвигах. Когда же приключалось какое-нибудь диво в Камелоте, то почитали рыцари это за праздник и долго вспоминали его.

И вот в один прекрасный день, когда король и бароны собирались уже садиться за обед, вбежал в зал Круглого стола оруженосец и сказал королю Артуру:

– Сэр, взгляните в окно. Поистине удивительные люди поспешают к воротам замка. Клянусь чем угодно – не бывало таких в Камелоте.

И тогда взглянул Артур в окно и увидел, как скачет к замку молодец на паршивой лошаденке. Нет у него ни стремян, ни седла, и трясется он на своей кляче так, точно вот-вот свалится на дорогу. А за ним несутся во всю прыть два карлика и пылят своими кривыми ногами нещадно.

– Вот так рыцари! – захохотал сэр Кэй. – Поистине будет диво, если он не плюхнется на землю у ворот замка. – И захохотали тут все, кто был в зале.

Однако доскакал молодец на своей лошаденке до ворот и сполз кое-как на землю. Тут же подбежали карлики, взгромоздились на несчастную клячонку и умчались прочь. Молодец же принялся стучать в ворота.

– Что за стук! – подивился сэр Кэй. – Что за гром! Видно, могучий боец прибыл в Камелот. Не иначе как придется нам потесниться у Круглого стола.

И от этих слов Кэя снова началось за столом веселье, и веселились рыцари, покуда не распахнулась дверь зала и не шагнул этот молодец через порог. Тут и увидели все, что был он высок и крепок, в плечах широк, лицом хорош, а руки имел такие большие и красивые, что залюбовались гости. Юноша же учтиво поклонился Артуру и сказал так:

– О благороднейший из королей король Артур! Я приехал к вам молить о милости, просить вас выполнить мои три желания. Первую же милость прошу я сейчас, другие две – через год.

Любопытно стало королю Артуру, о чем попросит он.

– Будь по-твоему, – согласился Артур.

– Сэр, – говорит диковинный гость, – велите кормить и поить меня весь год, а как минет он, скажу я и другие два желания.

– Невелика твоя просьба, – произнес Артур, – ни другу, ни врагу не отказываю я в еде и питье. Но я хочу знать твое имя.

Тут подошел к диковинному гостю сэр Кэй, оглядел его насмешливо и сказал, смеясь:

– Что за нужда нам в его имени? Будет с него и прозвища. Белоручка – вот как станут звать тебя! Недаром же у тебя такие красивые руки. А что до пищи, то определю я его на кухню, там каждый день найдется для него жирная похлебка. Слышишь, Белоручка! Тебе не придется жаловаться на наших поваров – через год ты будешь жирен, как боров в закуте!

И так насмехался он над приезжим и издевался, пока не остановил его Ланселот:

– Головой могу ручаться, он еще покажет себя рыцарем славным и доблестным, и не пристало вам, сэр Кэй, глумиться над ним.

– Ну, это мы еще увидим, – отвечал сэр Кэй, – да только едва ли, ведь какова его просьба, таков и он сам. Видно, малый вырос в каком-нибудь монастыре и сроду не едал досыта.

И велел ему сэр Кэй отыскать место за столом и садиться есть. И Белоручка пошел в дальний конец зала, и сел там, где теснилась прислуга и мальчики на побегушках, и ел свой обед в печали.

Ланселот же, приглядевшись к странному гостю, не стал более спорить с Кэем, ибо показалось ему, что Белоручка не из тех, кто по слабости своей нуждается в защите.

– Пусть веселится сэр Кэй, – сказал Ланселот, – сдается мне, что не долго ему потешаться над Белоручкой. – И с тем ушел он с пира и покинул Камелот, чтобы двинуться на поиски новых подвигов.

Как Ланселот попал в заточение, как выручила его девица Лионора и о турнире

Едет Ланселот густым лесом, едет открытым полем, и вот как-то в полдень подъехал он к развесистой яблоне. И так славно играло солнце на ее листьях и трава под ней казалась такой мягкой, что не удержался Ланселот и хотел уже покинуть седло, чтобы и себе и коню дать отдых. Но видит он, как из ближайшей рощи вылетает всадник и грозит ему длинным копьем. Обрадовался Ланселот, ибо рыцарь тот не был ему знаком и достойным делом было бы узнать друг друга в поединке. Неизвестный же рыцарь подскакал поближе, высунул из-за широкого щита голову и прокричал Ланселоту:

– Отчего это покраснели твои доспехи, о рыцарь? Видно, прячешься ты от боя, уходишь от поединков, так что даже сталь от стыда покрылась румянцем.

– Храни тебя Господь, – отвечал Ланселот, – ты славно шутишь, незнакомец. Да только у меня другое правило: подобает рыцарю рубиться громко, говорить же – тихо. Так не будем же тратить время и шуметь попусту, а ударим друг на друга, как подобает настоящим бойцам.

И они поставили копья в седельные упоры, разогнали своих коней и сшиблись. И так силен был удар Ланселота, что вылетел незнакомец из седла, однако тут же вскочил на ноги. А Ланселот тоже оставил седло, чтобы рубиться на мечах до победы. Но не думал браться за меч незнакомый рыцарь.

– Славный удар! – воскликнул он и показал Ланселоту вмятину на своем нагруднике. – Никому в Британии не удавалось еще промять мои латы. Вижу я, что и ты славный рыцарь, так что ж нам попусту греметь мечами? Не лучше ли вместе пуститься в путь и быть друг другу опорой и защитой? К тому же наскучило мне ездить в одиночку и молчать с утра до вечера. Ведь не для того Господь дал человеку речь, чтобы жил он, как пень в лесу, у которого даже и листьев не осталось, чтобы пошелестеть на ветру.

Рассмеялся тут Ланселот и спросил:

– Как твое имя, рыцарь-говорун? – Ибо понравился ему этот рыцарь своей незлобивостью. И хоть не был он искусным бойцом, но, как видно, не знало его сердце робости.

Рыцарь же ответил:

– Имя мое – Динадан. – И снял Динадан свой шлем, и желтые волосы его рассыпались по железному воротнику, будто копна, которую разметал ветер. – А еще меня зовут – Динадан Соломенный. И когда добрый рыцарь кличет меня так, отвечаю я как подобает. Прочих же – бью нещадно. Но ты, рыцарь, зови меня как хочешь, потому что вижу я, что мы друг друга стоим.

И посмеялся Ланселот и сказал Динадану свое имя, и поехали они дальше вместе. Но вскорости пришло им время отдыха, настала пора подкрепиться. Живо добыли рыцари дичины и развели огонь на широкой каменной плите. В те времена раскладывали люди такие плиты вдоль дорог, чтобы было где приготовить пищу странствующим рыцарям. Когда же Ланселот с Динаданом утолили голод, глубокий сон сморил их, но скоро стал тот сон тяжел и страшен. Мерзкие твари снились Ланселоту с Динаданом, и терзали они рыцарей и обдавали зловонным своим дыханьем, но не было у бойцов сил вытащить из ножен свои мечи, потому что стали они тяжелы, словно наковальня. Так мучились во сне рыцари, но не в силах были проснуться. Ведь уже не сон сковал их, но чары феи Морганы. Ибо случилось так, что жестокая колдунья проезжала мимо того места, где заснули рыцари. И, едва взглянув спящему Ланселоту в лицо, угадала она, что он-то и разрушил ее колдовство во владениях короля Пелеса. И такой гнев охватил Моргану, что едва не набросилась она на спящего Ланселота, так что даже рыцарь ее – Брюс Безжалостный – выхватил свой меч и так сказал Моргане:

– О леди Моргана, не пристало даме заниматься мужским делом. Скажите мне, моя госпожа, только слово, и я мигом укорочу каждого из этих рыцарей на целую голову. – И уже занес свой меч над спящими, чтобы обезглавить их, но остановила его фея Моргана.

Верно говорят, что от доброго человека и затрещина впрок, а от злодея и золото на погибель. Не сжалилась Моргана над Ланселотом, не знало жалости ее холодное сердце, задумала она иначе сквитаться с рыцарем и в тяжкий сон погрузила своими чарами Ланселота и Динадана. И велела Брюсу Безжалостному доставить их в свой замок. И этот Брюс, наемник подлый и бесчестный, ибо служил он Моргане из выгоды, положил Ланселота с Динаданом поперек их седел, точно были они не благородные рыцари, а мешки с мукою, руки и ноги же спутал им веревкою под лошадиным брюхом и так привез их в замок Морганы Чэриот.

Очнулись рыцари к вечеру и весьма подивились тому, что заперты они в холодной комнате и нет при них ни доспехов, ни оружия.

– Хотел бы я знать, – говорит Динадан Ланселоту, – не началась ли по всей Британии охота на странствующих рыцарей? А коли и вправду началась, то хотел бы я знать, что за охотник ловит рыцарей, как куропаток, да еще и держит их взаперти. Клянусь своим мечом – не поздоровится ему!

– Друг! – отвечал ему Ланселот. – Что толку клясться мечом, когда и короткого кинжала не оставили нам.

И тут вошел к ним Брюс Безжалостный, и назвался, и произнес:

– Могущественная Моргана желает, чтобы вы служили ей, а коли завтра не дадите вы ей согласия, то уморит она вас голодом в этой комнате, как мышей в кувшине. Что же до имени того, кто привез вас сюда, то знайте, рыцари, что я сделал это дело. И, клянусь могуществом своей хозяйки, превеселое это было зрелище, когда вез я вас в замок Чэриот.

Вот что задумала Моргана, вот зачем спасла рыцарей от меча Брюса Безжалостного! Но не стал Ланселот попусту гневаться, а сказал так:

– Славные доспехи дает своим молодцам Моргана и на добрые мечи не скупится для своей челяди. Видно, есть у нее казна в сундуках. Посмотри же, Динадан, на этого малого, что держит для услуг Моргана: по одежке – ни дать ни взять рыцарь. Жаль только, что невдомек ему, что ни за деньги, ни от страха не служат рыцари, но лишь по доброй воле садятся они в седло, а в бой идут ради чести.

И затрясся Брюс Безжалостный от гнева, потому что говорил с ним Ланселот, как с последним слугой, но не нашел слов, чтобы ответить достойно, и вышел в ярости. Динадан же сказал так:

– Клянусь Богом, я бедный рыцарь и не великий боец, но доблестным рыцарям готов служить, себя не жалея. Так знай же, сэр Ланселот: если придет тебе нужда взять жизнь Динадана, отдаст он ее не раздумывая. А для себя одного хотел бы я: схватиться в честном поединке с Брюсом Безжалостным, а уж там как Бог даст.

И порешили рыцари, что нечего им ждать от Морганы, кроме смерти, и долго молились они, чтобы расстаться с жизнью как подобает добрым христианам.

Настал вечер, и вошла к ним юная девица. Внесла она обед для рыцарей и приветствовала их учтиво. И Динадан тотчас уселся за еду, а Ланселот поглядел на девицу и увидел, что точит ее печаль и прелестное ее личико нахмурено.

– Видно, неладно идут дела в этом замке, – сказал Ланселот, – раз грустят молодые девицы и некому развеселить их.

Но ни слова не ответила девица Ланселоту, только слезы показались на глазах у нее. И тогда Ланселот взял ее за руку и проговорил:

– Не будь я узником в этом замке, все бы сделал, чтобы развеселилось ваше сердце, о девица. Но, видно, не суждено более нам подняться в седло.

– Не падайте духом, сэр, – говорит девица, – потому что недаром встретились мы здесь. И если вправду вы Ланселот Озерный, то поклянитесь помочь мне, и тогда спасу я вас и того рыцаря, что так доблестно сражается с вареной говядиной и с вином в пузатой фляжке.

– Клянусь бараньей ногой, – произнес тут сэр Динадан, – вы не раскаетесь, девица, если вызволите нас отсюда.

– Ах, благородные сэры, я служу зловредной Моргане только потому, что отец мой, барон Багдемагус, слишком стар, чтобы дать отпор ее рыцарям, которые, что ни день, разоряют наши угодья. А лучших бойцов его дружины бесчестно и подло перебил Брюс Безжалостный, который зовется рыцарем, хотя больше похож на ночного разбойника. И вот если теперь на турнире дружина Морганы побьет последних рыцарей моего отца, то лишимся мы остатков нашего поместья, ибо таково условие схватки. А не выйти на схватку – позор.

– Жизнью клянемся, – сказали рыцари, – что несдобровать Брюсу Безжалостному, если вырвемся мы отсюда.

– А раз так, – обрадовалась девица, – то ждите меня завтра поутру.

И она удалилась, а наутро пришла и застала рыцарей уже на ногах и готовыми в путь. И отомкнула Лионора (так звали девицу) двенадцать дверей, и вывела рыцарей на волю. А там в лесу дожидались их кони, и доспехи лежали в полной исправности.

Вот Лионора помогает рыцарям облачиться, и садятся они в седла, но вдруг слышат конский топот, и выезжает на лесную опушку Брюс Безжалостный. Хоть и хитер был Брюс, но не признал Ланселота с Динаданом, потому что были на них новые доспехи и новых коней привела Лионора. У Ланселота же взыграла кровь, и крикнул он Брюсу:

– Защищайся, предатель!

И только хотел ударить на него, глянь – уже Динадан скачет на Брюса. И придержал Ланселот коня, а сэр Динадан так ударил Брюса, что тот перелетел через круп своего жеребца и грянулся оземь, и шлем его откатился прочь.

– Будь ты проклят! – сказал Динадан и шесть раз туда и обратно проехал над Брюсом. А добивать не стал его, ибо не хотел пачкать свой клинок в презренной крови наемника. И они поскакали дальше, а Брюс Безжалостный долго еще кряхтел и ворочался и не мог подняться с земли, и, уж верно, никакого колдовства Морганы не хватило бы, чтобы заставить его в этот час выйти на бой. Таков был молодецкий удар Динадана.

А Ланселот с Динаданом скачут тем временем к замку барона Багдемагуса. И когда настало время дать отдых коням, завиднелся впереди монастырь. Подъехали рыцари поближе и видят: раскрываются монастырские ворота и выезжают оттуда рыцари в полном вооружении.

– Господи Иисусе! – воскликнул Динадан. – Что за диковинные в этом монастыре монахи? Вместо крестов у них мечи, а вместо молитвенников добрые копья из ясеня. Своим шлемом клянусь – не поздоровится нам от их обедни.

И уже Ланселот с Динаданом приготовились к бою, но выехал вперед один из рыцарей и сказал так:

– Барон Багдемагус приветствует вас, благородные сэры. В двенадцати милях от этого монастыря дожидается он вас в день турнира.

И поняли рыцари, что встречает их дружина Багдемагуса, отца Лионоры, и отвечал Ланселот:

– Да поможет нам Господь! Пусть сэр Багдемагус пришлет нам трех рыцарей понадежней, да смотрите, пусть у каждого будет щит белый без гербов и изображений, и нам с сэром Динаданом тоже пришлите такие щиты. Впятером мы ударим на врагов сэра Багдемагуса и с Божьей помощью посрамим рыцарей феи Морганы. Но лишь кончится бой, мы с Динаданом ускачем, не открывая своего имени, и вам, благородные сэры, тоже следует молчать об этом, ибо нет нам расчета снова попасть в темницу к Моргане.

И вот в назначенный срок прибыли к Ланселоту трое рыцарей с пятью белыми щитами, и укрылись они в лесу на краю того поля, где назначена была схватка. Когда пришел час начинать турнир, выехали на середину поля герольды, протрубили в серебряные трубы, а главный герольд громким голосом произнес:

– Теперь слушайте, теперь слушайте, теперь слушайте! Господа судьи просят и предупреждают вас, чтобы никто не разил другого по ненависти, ибо не для вражды и убийства собрались вы здесь, но чтобы помериться силою.

И в тот же миг судьи подняли белые жезлы, и дюжие молодцы в разных концах поля взмахнули топорами и перерубили канаты, а рыцари, что стояли за ними, устремились друг другу навстречу. Но вдвое меньше было рыцарей у барона Багдемагуса, и весьма многие из них слетели на землю после первой сшибки.

– Видно, и впрямь рыцари Морганы забыли честь, – сказал Ланселот, – видно, только на слабого хватает их доблести. Однако сегодня есть кому научить их рыцарскому бою. – И с этими словами пустил он вперед своего коня, и прочие рыцари, прикрывшись белыми щитами, вылетели вслед за ним из леса.

Разом выбили они из седел пятерых рыцарей, и у кого целы остались копья, те отъехали для нового удара, прочие же выхватили мечи и рубились отчаянно. Обрушил Ланселот свой меч на шлем того, кто случился поближе, и хлынула у того рыцаря кровь из ушей, а лошадь под ним понесла и сбросила его на землю. И сэр Динадан рубился на славу, пока не разлетелся в куски его клинок. Противник же его и не думал отступиться от безоружного, теснил и рубил Динадана так, что кабы не его сноровка и увертливость, то не сносить бы ему головы. Так и летели куски от Динаданова щита в разные стороны. Наконец изловчился Динадан и, когда замахнулся тот рыцарь мечом, ударил его по локтю острым шишаком, что сиял в середине щита, и выронил рыцарь меч, а рука его повисла, как брошенный повод. А Ланселот видел это и весьма порадовался проворству Динадана. И так они разили без устали, и трое лучших рыцарей сэра Багдемагуса тоже не плошали.

Когда же остался победителем сэр Багдемагус, а рыцари Морганы либо валялись на земле, либо скрылись в лесу от позора, Ланселот и Динадан развернули своих коней и, как ни кричали судьи, как ни трубили герольды, умчались без оглядки.

Как Ланселоту достались доспехи сэра Кэя и про Гиблую часовню

– Ох! – сказал сэр Динадан Ланселоту, когда позади стих шум турнирного поля, а кони пошли шагом. – Видно, богатые награды раздают нынче всем победителям.

– Уж не вернуться ли собрался ты, сэр Динадан? Что ж, у Морганы для тебя найдется славная награда. Только не станет теперь колдунья попросту держать тебя взаперти, а живо уморит, как перепелку в силке.

И так они поддразнивали один другого и ехали, покуда не пришло время искать ночлег. В поисках сочной травы для лошадей выехали они на широкий луг у реки, и воскликнул сэр Ланселот:

– Не нас ли поджидают в этом замке? – А на другом берегу и вправду завиднелись высокие стены. – Уж, верно, не откажет хозяин двум странствующим рыцарям, – продолжал Ланселот, и пустились рыцари в путь и вскорости остановили коней перед воротами.

Рядом же с воротами на засохшем дереве висел медный таз, и Ланселот трижды ударил в таз, и стали они ждать. Но вот распахнулись ворота, и три рыцаря, прекрасно вооруженные, выехали оттуда.

– Что за диво? – воскликнул Динадан. – Неужто всех проезжих встречают здесь с такой пышностью? Коли так, славный это обычай. – И тронулся было навстречу рыцарям, но Ланселот придержал его коня.

– Не спеши, друг. Сдается мне, что не встречают гостей с опущенными забралами, – так сказал он Динадану, а трем рыцарям прокричал громко: – Приветствую вас, благородные сэры! Не найдется ли в вашем замке приют для двух странствующих рыцарей?

И ответил один из рыцарей, не поднимая забрала:

– Для всех рыцарей Англии хватит у нас места, и вдоволь запасено в кладовых еды и питья. Но ответьте прежде, кто вы и откуда? – И голос его за железной решеткой гудел, как ветер в ненастную осеннюю ночь.

– Знай же, о громкоголосый рыцарь, что в поисках приключений отъехали мы от Артурова двора в Камелоте и, коли Бог даст, вернемся туда со славою или сгинем, – так ответил Ланселот, а Динадан прибавил:

– Хорошо сказано! Только очень уж умаялись мы, пока добывали славу.

И снова заговорил рыцарь с опущенным забралом:

– На беду приехали вы сюда, рыцари Артура, ибо были мы в войске одиннадцати владык, когда юнец Артур разгромил их нещадно. И поклялись мы мстить до конца своей жизни. Так защищайтесь же, если хватит у вас сил и мужества!

– Ну и ну! – опешил Динадан. – Расхотелось мне ночевать в этом замке. С этим ночлегом, сэр Ланселот, у нас одни хлопоты. Да и меч мой сломан.

– Что до этого, – сказал Ланселот, – отдаю свой клинок. А за свою честь и славу Артура я хоть голыми руками биться готов.

И они опустили забрала, а Ланселот притворился, будто ему нужно поправить упряжь. Он опустился на землю и незаметно подобрал камень с два кулака величиной. А потом они с Динаданом прикрылись щитами и поскакали навстречу трем рыцарям.

Когда же съехались они на две длины копья, Ланселот с Динаданом повернули в разные стороны, а трое рыцарей не сдержали коней и проскакали между ними, и оказались Артуровы рыцари у них за спиной. Тогда Ланселот пустил свой камень в шлем громкоголосого рыцаря, и шлем загудел от удара, как котел, а рыцарь повалился на землю, и меч его достался Ланселоту.

Динадану же выпало биться с рыцарем на диво могучим. Сидел он на коне, как железная башня, и так крутил огромным своим мечом, что холодный ветерок залетал под Динаданово забрало. Но не стал рыцарь рубить богатыря сзади. Ухватил он свой меч двумя руками за лезвие и перекладиной под рукоятью зацепил врага за шею, как цепляют рыбаки баграми тяжелых рыб. Ведь рыцарь не успел повернуться лицом к Динадану и не мог прикрыться щитом. И опрокинулся могучий рыцарь на круп своего коня, а ноги его вылетели из стремян, и грянулся он оземь, так что только гром прокатился, и конь его ускакал в испуге. Хотел было Динадан кинуться на помощь Ланселоту, но увидел, что лежат у копыт Ланселотова коня два побитых рыцаря, и опустил меч.

Подождали победители еще немного, но никто не выехал из распахнутых ворот, и въехали они тогда в замок и расположились на ночлег в покоях над воротами. А ночью проснулся Ланселот оттого, что колотил кто-то по воротам. Вскочил Ланселот с постели, выглянул в узкое окно и видит при лунном свете, как рубятся рыцари у ворот – трое против одного. И этот рыцарь хоть и отбивается мужественно, но видно, что силы его на исходе.

– Да как же мне смотреть, – воскликнул Ланселот, – как нападают трое на одного, ведь если его убьют, то великий будет мне позор!

С тем облачился он в доспехи, вылез из окна и по простыням спустился прямо к четырем рыцарям. И снова воскликнул сэр Ланселот:

– Обернитесь вы, рыцари, и сражайтесь со мной, а этого рыцаря оставьте в покое!

И тогда одинокий рыцарь прислонился спиною к воротам и поднял забрало, и узнал Ланселот сэра Кэя. Сэр Кэй перевел дух и собрался прийти на помощь Ланселоту, но вскричал Ланселот:

– Нет, нет, сэр Кэй! Сдается мне, что я и один проучу этих невеж.

А сэр Динадан проснулся к тому времени и закричал сверху:

– Задайте им жару, сэр Ланселот, а коли будет нужда, то и я вылезу из окошка.

Сэр Ланселот семью ударами сокрушил трех рыцарей, выбил у них оружие и поверг их наземь. Тут взмолились все трое:

– Сэр рыцарь, мы сдаемся вам как бойцу несравненной мощи, и коли будет ваша воля помиловать нас, то при дворе короля Артура всем станем рассказывать о вашей доблести.

Подивился Ланселот этим словам и опечалился.

– Всем нам беда, – сказал он Кэю, – если Артуровы рыцари поднимают меч друг на друга.

И рассказал Кэй, что с тех пор, как покинул Ланселот королевский дворец, много неизвестных рыцарей прибыло в Камелот, и не было в их жизни еще славных подвигов, но не желают они отправляться на поиски приключений в дальние края, а улучают время и вдвоем или втроем нападают врасплох на испытанных бойцов, чтобы похваляться потом друг перед другом. Добрые же рыцари от великого стыда не возвращаются в Камелот.

– Худые обычаи завелись при дворе короля Артура, – сказал Ланселот. – Ну да с Божьей помощью мы поправим это. А вы, сэры, отдадите свои мечи сэру Кэю и везде станете говорить, что доблесть его сломила вашу.

И трое рыцарей покорились, а Ланселот отвел Кэя в замок, потому что хоть и не были опасны его раны, однако нуждался он в отдыхе. Когда же уснул он, долго сидели у очага Ланселот с Динаданом и судили и рядили о том, что случилось нынче.

А поутру поднялись сэр Ланселот с сэром Динаданом, и сэр Ланселот облачился в доспехи Кэя, а ему оставил свои. И после того отправились они в путь.

Вот едут они через густую дубраву и выезжают в полдень на широкий луг, где стоят три шелковых шатра: белый, желтый и голубой. Перед шатрами же висят щиты и стоят прислоненные длинные копья.

И рыцари в доспехах цвета своих шатров стоят рядом.

Проехали мимо них Ланселот с Динаданом, и заговорил голубой рыцарь:

– Благородные сэры, не слишком ли гордым стал сэр Кэй? Едет он мимо, и забрала не поднимает, и доброго слова не вымолвит, да и спутник его не лучше.

И поддержал его желтый рыцарь:

– Коли так, не дать ли им урок учтивости? Ударим же на них со спины, и, как бы они ни были искусны в бою, ничего не успеют поделать.

Разобрали рыцари свои копья, и помчались вслед за Ланселотом и Динаданом, а те двое никак не ожидали, что ударят на них со спины, ибо хоть и помнили рассказ сэра Кэя, но не верилось им, что решатся рыцари напасть подобно ночным грабителям. И когда услышали они тяжкий топот копыт и стали поворачивать своих лошадей, то сэр Ланселот успел перетянуть свой щит из-за спины на грудь, сэр же Динадан грудью принял удар копья, залился кровью и упал на шею своего жеребца. Но, видя такое предательство, разъярился Ланселот безмерно, и того, кто скакал на него, он встретил ударом столь могучим и искусным, что нанизал желтого рыцаря на свое копье и скинул с коня, а, покуда тот, что нанес подлый удар Динадану, разворачивался, подскакал к нему и в великом гневе разрубил его от плеча до пояса. Третий же, видя такое, растерял свою отвагу и пустился бежать, но отцепил Ланселот от седла мушкель, что взял он у сэра Кэя, и пустил тому рыцарю вслед, подобно метательным машинам, которые кидают камни через высокие стены замков. И так могуч был удар Ланселота, что вместе с конем рухнул всадник и вылилась кровь из-под его доспехов.

Ланселот же оставил седло, и склонился к Динадану, и увидел, что рана его глубока и опасна и наконечник копья засел в ней.

– Друг Динадан, – вымолвил он, – неужто суждено мне глядеть, как умираешь ты, и не унять твою кровь?

Тут подал голос рыцарь, что выбит был из седла мушкелем сэра Кэя.

– О благородный сэр, есть средство помочь тому рыцарю, и я знаю его, но обещайте, что спасете и меня.

– Обещаю и клянусь, – проговорил сэр Ланселот.

Он усадил того рыцаря спиной к дереву, распустил на его доспехах завязки и снял с него шлем, ибо жестоко страдал он после удара Ланселота и дышалось ему тяжко.

– Сэр, – сказал раненый, – Господь да вознаградит вас за великодушие. Однако поспешайте, потому что мало осталось жизни и в товарище вашем, и во мне. Скачите же все время этим проселком, и он приведет вас к Гиблой часовне. Там найдете вы меч и окровавленное полотнище. И лоскут того полотнища и меч исцелят наши раны. Если же это не удастся вам, то, стало быть, и нет такого рыцаря, кто исполнил бы этот подвиг.

И Ланселот, как мог, облегчил страдания раненых и уехал.

Вот подъезжает он к Гиблой часовне, привязывает у калитки коня и входит в ограду. Входит Ланселот в ограду и видит, что увешаны стены часовни перевернутыми щитами, и многие из этих щитов ему знакомы.

– Видно, недаром зовут эту часовню Гиблой, – говорит себе Ланселот, – добрые рыцари сложили здесь головы. Однако не рыцарское это дело – пугаться врага. Уж коли решил я войти в эту часовню, значит, так тому и быть.

И только он сказал это, как появился перед ним ужасного вида рыцарь, и доспехи его были черны, как вода в самом глубоком колодце. Выхватил Ланселот меч и прикрылся щитом для боя, но оглушительно взревел черный рыцарь и совершил неслыханное: поднял он руку в железной перчатке и перевернутым крестным знамением осенил себя. Гулко ударили закованные в железо пальцы по панцирю и шлему, и содрогнулась земля от ужасного святотатства. Ланселот же, хоть и охватил его ужас, поднял свой светлый клинок и шагнул навстречу страшному врагу. Но едва сделал он шаг, как снова качнулась земля и часовня дрогнула, сам же Ланселот едва устоял на ногах. И понял тогда рыцарь, что небывалый перед ним враг, и опустил он свой добрый меч, и начертил на земле крест. А сделав это, начал молиться. Но едва черный рыцарь приблизился и наступил на крест, как рухнул он на землю со страшным криком, и только груда пустых доспехов осталась у дверей часовни. Ланселот же вошел внутрь.

Не было в часовне иного света, кроме одной тусклой лампады, и едва разглядел в глубине Ланселот мертвое тело, обернутое в шелковое полотнище. Нагнулся Ланселот и отрезал от полотнища окровавленный лоскут. Потом видит он, лежит подле мертвого рыцаря добрый меч. Взял он его и поспешил вон из часовни.

Мигом домчался Ланселот до того луга, на котором оставил раненых рыцарей. Спустился он на землю и поспешил к сэру Динадану. Динадан же едва дышал, и кровь уже почти не бежала из его раны, и руки были холоднее клинка, что лежит забытый на поле брани, и некому взять его. Тогда Ланселот коснулся его раны мечом из Гиблой часовни и отер ее кровавым лоскутом, что отрезал от полотнища, и разом вернулись силы к Динадану, а Ланселот направился ко второму рыцарю, и его страдания тоже исцелили меч и кровавый лоскут. Встал он с земли и поклялся Ланселоту в том, что оставит дурной обычай и накрепко станет держаться законов благородного рыцарства.

Как Белоручка оставил Камелот и какие приключения выпали ему

Великое торжество устроил король Артур в Камелоте, когда вернулся Ланселот, ибо не было второго такого рыцаря при его дворе. И королева Гвиневера усадила его рядом с собой и своими руками наполняла кубок рыцаря густым и темным вином. И королевская челядь праздновала этот день, даже состязания во дворе замка устроили те из них, кому хотелось похвалиться силою или попытать свою удачу. А король Артур радовался веселью и щедро одаривал победителей. Ланселот же приметил среди слуг Белоручку и весьма порадовался тому, как силен и ловок этот молодец. Ведь всякий раз, как принимались кидать бревна или камни, оказывался Белоручка победителем, а сэр Ланселот говорил с ним дружески и не скупился на подарки.

Однако досадно было глядеть на это сэру Кэю. Ведь, сколько ни насмешничал он над Белоручкой, всякий раз выходило, что Белоручка молодец хоть куда. И тогда подошел он к Ланселоту и спросил:

– Ну, каков мой кухонный мужик? Видно, впрок ему пошла кормежка в Камелоте?

Не понравилось сэру Ланселоту насмешничество Кэя, и он так ответил:

– Мне по сердцу этот молодец, что же до остального, то он еще покажет себя.

Но не хотел уняться сэр Кэй:

– Покажет себя? Ну, разве в няньки определим мы его. Ведь наш Белоручка благонравен, как девица. Учтив и кроток со всеми, и нет во всем Камелоте человека, с которым поссорился бы он. И право же, не стоит так щедро награждать его за то, что он силен и ловок. Жирная похлебка – вот что более всего ему по нраву.

Не понравилось Ланселоту, как глумится над Белоручкой Кэй, но не успел он ответить ни слова, ибо въехала во двор замка девица.

Подошла та девица к королю Артуру и слезно молила его о заступничестве.

– Сэр, – начала она, – замок моей сестры, благороднейшей дамы, держит в осаде безжалостный рыцарь. Этот рыцарь нещадно разоряет ее владения, а самой ей ни шагу не дает сделать из ворот замка.

– Добрая девица, – сказал тогда король, – здесь многие рыцари готовы сделать все, что в их силах, чтобы помочь госпоже вашей сестре, но назовите же ее имя и имя ее врага.

Опечалилась тут девица и поникла головою.

– Многие рыцари отправлялись по моему зову на выручку к сестре, и все они сложили головы, грозная же слава ее обидчика разошлась по всей Англии. И стоит мне теперь назвать его имя, как тут же отступаются витязи от этого подвига, и множество причин находится у них, чтобы не ехать со мною.

– Увы, – сказал тогда Артур, – нет тайны в добром деле, лишь измена и подлость скрываются, и не могу я повелеть моим рыцарям поехать с вами.

– Что ж, – вздохнула девица, – придется мне, видно, искать в другом месте.

Но не успела еще она уехать из замка, как предстал перед королем Белоручка и обратился к нему:

– О король, благодарю вас от всей души за то, что щедро кормили меня у вас на кухне. Позвольте попросить теперь две другие милости, что остались за вами.

– Спрашивай не откладывая, – ответил Артур.

– Вот мое первое желание, сэр: соизвольте поручить мне подвиг, о каком хлопочет эта девица.

– Даю тебе на то мое соизволение.

– Мое второе желание, благородный король, в том, чтобы посвятил меня в рыцари сэр Ланселот Озерный. И когда я отъеду от вашего двора с этой девицей, прошу вас, пошлите его вслед за мной, и пусть он произведет меня в рыцари, когда придет час.

– Неведомы нам твои достоинства, – молвил король. – Ланселот же славный рыцарь, но не нарушу королевского слова. Пусть и это желание исполнится.

– Тьфу на тебя! – закричала тут девица Белоручке, а королю сказала так: – Неужто никого, кроме кухонного мужика, не найдется в Камелоте, чтобы поехать со мной?

Села она на лошадь и в великой досаде покинула королевский замок. А к Белоручке в тот же миг подошел на диво уродливый карлик и сказал, что конь его и доспехи прибыли. И сильно дивились все такому известию.

Когда же Белоручка предстал в полном облачении, то мало кто из рыцарей мог сравниться с ним красотою и богатством вооружения. А он простился с королем, сел на коня и пустился вдогонку девице.

Едва Белоручка выехал из Камелота, как засобирался в дорогу сэр Кэй:

– Пожалуй, поеду я за моим кухонным мужиком. Посмотрю, признает ли он меня за своего господина?

– Не надобно того, – говорит ему сэр Ланселот, – сдается мне, что не станет этот рыцарь терпеть более насмешки.

– А я так клянусь чем угодно, что он нынче же сам сыграет над собой славную шутку.

И с тем подозвал сэр Кэй Дагонета, королевского шута, и повелел ему облачиться в свои доспехи, себе же велел подать другое снаряжение. И выехали они вслед Белоручке немедля. А вскорости и Ланселот отправился за ними.

Когда же завидел сэр Кэй впереди Белоручку с девицей, то так сказал Дагонету:

– Слушай меня, шут, приблизься к этой парочке и, когда станут они проезжать мимо лужи большой и грязной, пусти своего коня вскачь, да так, чтобы с ног до головы залепить этого выскочку и его несуразную даму грязью.

– Сэр Кэй, – говорит Дагонет, – не сносить мне головы за такие шутки.

– Глупец, – отвечает ему Кэй, – последний мальчишка-поваренок может приструнить этого кухонного мужика. Или ты думаешь, я не знаю, что делаю?

И тогда выполнил Дагонет как велено. И едва поравнялись Белоручка и его дама с огромной лужей, пустил он вскачь своего коня и так закидал их грязью, что у дамы по платью потекли бурые ручьи, а Белоручке добрый кус грязи влетел под забрало. От такой неслыханной дерзости дама пришла в ярость.

– Слыханное ли дело терпеть такие оскорбления! Нет, настоящего бы рыцаря никто не осмелился закидать грязью!

И тогда Белоручка пришпорил своего коня и мигом нагнал королевского шута, который сразу пустился наутек.

– Полно тебе насмешничать! – крикнул ему в спину Белоручка. – Пора бы нам и поквитаться, сэр Кэй!

Но хоть был он в великом гневе и не терпелось ему рассчитаться с давним своим обидчиком, не стал Белоручка обнажать свой меч. Нагнал он Дагонета и на всем скаку схватил его за шею и выкинул на дорогу. Застежки же на шлеме расстегнулись от удара, и свалился Кэев шлем с головы шута.

– Господи Иисусе! – воскликнул Белоручка. – Велика победа – нечего сказать! Хотел бы я знать, кто подсунул мне несчастного дурака Дагонета? Жестоким негодяем должен быть этот шутник.

Но тут подъехал сэр Кэй и сказал так:

– Шут и кухонный мужик – славная пара бойцов. На что ты жалуешься, Белоручка? Разве вы не стоите один другого?

– Низкий хитрец, – проговорил Белоручка. – Подставлять чужую голову вместо своей – лишь на это хватает тебя!

– Видно, стряпухи усядутся скоро на коней, коли кухонные мужики так дерзят рыцарям. Ну, берегись!

И он поставил копье в упор и пустился на Белоручку, а Белоручка выбил у него копье из рук и быстрым выпадом нанес ему рану в бок, так что повалился сэр Кэй наземь замертво. Белоручка же спешился, подобрал копье и щит Кэя и собрался было ехать дальше. Но тут нагнал его сэр Ланселот и предложил сразиться.

Изготовились они оба и сшиблись друг с другом с такой силой, что оба рухнули наземь и жестоко разбились. Поднялся сэр Ланселот, помог Белоручке выпростать ноги из стремян, а Белоручка отбросил свой щит и вызвал Ланселота на пеший бой.

Ринулись они тогда один на другого, словно два диких вепря, рубили, разили, наступали, отступали, изворачивались, наседали. И целый час крушили друг друга. Видит Ланселот, какая в Белоручке сила, и только диву дается, ибо не как простой рыцарь сражался он, но как великан, и стоек и грозен был в бою несказанно. Ланселот же стал опасаться позора и заговорил так:

– Эй, Белоручка, к чему такая ярость? Разве враги мы друг другу, разве есть у нас причина для ссоры?

– Воистину так, – отвечал Белоручка, – но знали бы вы, сэр, как приятно биться с противником столь могучим. Что же до меня, то я еще и не бился изо всех сил.

И они опустили мечи, подняли забрала и отдышались.

– Во имя Господа, – сказал наконец Ланселот, – я клянусь телом и душой, немало сил стоила мне наша схватка. А потому знай, что ни один рыцарь на земле тебе не страшен. Лишь бы ты всегда бился, как нынче.

И стал тогда Белоручка просить, чтобы Ланселот тут же посвятил его в рыцари, Ланселот же ответил ему на это:

– Сэр, назовите тогда свое истинное имя.

– Мое имя – Гарет, а отец мой – король Каменных островов, и это по его воле провел я столько дней на кухне Камелота, терпя насмешки и смиряя свою гордость.

– Воистину мудр твой отец, – сказал Ланселот, – ибо победивший свою гордость силен вдвойне.

И посвятил его сэр Ланселот в рыцари, и расстались они, а после того последовал сэр Гарет за девицей. Ланселот же прискакал к тому месту, где оставался сэр Кэй, и позаботился, чтобы его доставили на щите домой.

Вот нагоняет сэр Гарет девицу, а она говорит ему:

– Фу! Видно, не отвязаться мне от тебя! Уж верно, твоим мечом кромсали репу, а в шлеме тушили баранину, ведь кухней от тебя разит на целую милю. Неужто ты думаешь, я поеду с тобой из-за того, что ты одолел рыцаря? И не надейся! Поворачивай лучше коня да езжай отсюда. Скоблить грязные котлы да крутить вертела – вот твоя работа!

Но лишь усмехнулся сэр Гарет.

– Благородная девица, – сказал он, – ругайте меня, коли по душе вам это занятие, но, как бы то ни было, не оставлю я вас, ибо перед королем Артуром вызвался я исполнить этот подвиг и потому либо доведу его до конца, либо же погибну.

Но не унималась девица:

– Погоди, еще будет у тебя встреча с таким рыцарем, что за всю похлебку короля Артура не осмелишься ты взглянуть ему в лицо.

– А это, – отвечает Гарет, – уж как выйдет.

С тем и поехали они дальше по лесу и видят: бежит, не разбирая дороги, человек. А как заприметил он Гарета, подбежал к нему и упал на колени перед конем.

– Ах, благородный господин, – говорит он Гарету, – сам Господь посылает вас! Здесь неподалеку трое злодеев напали на моего господина, связали крепко-накрепко, и, боюсь, не убили бы они его насмерть. Докажите же, что не для красы у вас копье и меч ваш не для того, чтобы рубить хворост!

– Будет болтать, – прервал его Гарет, – берись за мое стремя и бегом туда, к твоему господину.

Пустились они через густой орешник и быстро очутились на лужайке, где привязанным к дереву стоял несчастный рыцарь, а трое разбойников делили его добро. И были те негодяи вооружены скверно: у одного мясницкий топор, у другого – дубина, лишь у третьего был большой лук с длинными стрелами. А так как лежал на лужайке убитый конь со стрелой в боку, то сразу понял Гарет, как одолели негодяи благородного рыцаря. И толкнул он коня шпорами и без долгих разговоров зарубил того негодяя, что был с топором. Но мигом наложил лучник стрелу на тетиву, и едва успел Гарет укрыться за щитом, как тот уже и вторую стрелу посылает, и обе впиваются в щит Гарета. И тогда заставил он своего коня скакать туда и сюда, чтобы не мог прицелиться лучник, а сам снял с руки свой щит, и метнул разбойнику в голову, и сбил его с ног, слуга же того рыцаря подхватил топор убитого злодея, – и недолгий тут у них был разговор. Третий же, у которого была дубина, не стал испытывать судьбу и пустился наутек.

Спасенный рыцарь подошел к Гарету, поблагодарил учтиво и стал зазывать его к себе в замок и сулить награду. На это ответил ему Гарет:

– Сэр, не далее как сегодня принял я посвящение в рыцари от сэра Ланселота, и не нужно мне иной награды, кроме Божьей. И к тому же должен я следовать за этой девицей.

Но стоило ему подъехать к ней снова, как принялась девица ругаться и поносить Гарета на чем свет стоит, однако в замок поехала, ибо хоть и не подавала она виду, но утомила ее дорога. И был им оказан в замке щедрый прием, и за ужином усадил хозяин Гарета напротив девицы.

– Вот позор так позор, – говорит она на это хозяину. – Неучтивы вы, сэр рыцарь, если сажаете меня, благородную девицу, против кухонного мужика. Свиней ему пристало пасти, а не за столом с нами пировать.

Устыдился хозяин ее слов и усадил Гарета за отдельный стол, а сам сел против него и спросил Гарета:

– Скажите мне, благородный сэр, как вы можете терпеть такие поношения?

А Гарет поглядел на сердитую девицу, что ужинала в одиночестве, и ответил:

– Сэр, нет в моем сердце на нее обиды, напротив – после ее насмешек и дерзостей для меня любая схватка забава и отдых.

И весьма подивился хозяин терпеливой мудрости Гарета.

Когда же настало утро, покинул Гарет замок и двинулся со своей дамой дальше. Она же бранилась не уставая. Вот едут они между холмами и выезжают к реке, что бежит с дальних гор, и вода ее холодна, и течение быстро, и гремит она камнями на перекатах.

– Ну, – не унимается девица, – что станешь делать ты? Или, может быть, уполовником вычерпаешь реку?

Только видит Гарет впереди мост и скачет туда, а девица за ним – и честит его не умолкая. Когда же подъехали они к тому мосту, увидели на дальнем берегу двух рыцарей, что сидели, словно бы поджидая кого-то. И крепкие сети были натянуты ниже по течению от одного берега до другого. Тут придержал Гарет обоих коней.

– Не по душе мне эти рыболовы, – сказал он девице. – Хотел бы я знать, что за рыбу ловят они с мечами в руках?

– Нет, – твердит свое неугомонная девица, – ты не Белоручка, ты – трус. Увидел обнаженный меч и трясешься так, что шлем вот-вот свалится. Оставайся, коли хочешь, на этом берегу. Тьфу на тебя!

И с тем девица направила своего коня на мост, но снова Гарет придержал его.

– Сдается мне, что эти двое только и ждут, когда ступит ваш конь на мост. – Отломил он с этими словами огромный сук от росшего там дуба и бросил его на середину моста. И в тот же миг обрушился мост, а обломки его запутались в сетях, что перегораживали реку.

– Славный мост, – промолвил Гарет, – не миновать бы нам с вами, благородная девица, этих сетей, и бились бы мы там, как форель в корзине у рыбака, на радость этим злодеям. Уж верно, многие путники бултыхались в этой реке им на радость.

А рыцари на том берегу ругались от великой злобы, ибо видели, что уходит от них добыча.

– Что за разбойничьи места! – воскликнул сэр Гарет в ответ на их ругань и добавил еще: – Эй вы, рыцари-рыболовы, крупная рыба заплыла нынче в ваши сети, держите ее, коли сможете!

И с тем сэр Гарет пустил своего коня в реку, чтобы перебраться к тем двум рыцарям и схватиться с ними без долгих разговоров. Но могучая река ударила холодной волною по ногам Гаретова коня, и заскользил он по каменистому дну и едва не упал в ледяную воду.

– Ох, ох! На диво грозный витязь идет на нас войной! – закричали рыцари-разбойники на том берегу. – Видно, туго придется нам, ежели не смоет его река. Эй, лови-ка камушек, может, с ним твой жеребец будет покрепче стоять на ногах! – И с этими словами метнул один из рыцарей порядочный каменный обломок. Гарет же принял его на щит и подхватил рукою, а когда конь миновал стремнину, подбодрил его шпорами и выскочил на берег. Потоками стекала вода по его латам, и был он похож на грозного морского царя, что вышел из пучины, чтобы казнить или миловать.

– Благородные сэры, – сказал оторопевшим рыцарям Гарет, – уж верно, пропал бы я в этой речушке, не поддержи вы меня своим камушком. Так примите же его назад, ибо кто знает – не понадобится ли он вам теперь? – И с такой силою пустил его Гарет, что расплющил доспехи одного из рыцарей, и тот упал мертвым. Со вторым же не долго рубился Гарет – у самой воды скрестили они мечи, и разрубил ему Гарет голову до плеч и столкнул в быструю воду. А вслед за тем помог он переправиться своей даме через реку и развел огонь, чтобы обсушила она свое платье. Сам же добыл дичи и принялся готовить обед. Девица же к тому времени пообсохла и так говорит:

– Этим-то и надлежит тебе заниматься, сэр Белоручка! Ведь совсем не по-рыцарски одолел ты тех двух бойцов. Велика премудрость – одному запустить камень в грудь, а другого столкнуть в реку. Вот погоди, встретишься ты и с настоящими рыцарями!

Так отобедали они и снова пустились в путь, и ехали до тех пор, пока не раскинулся перед ними черный луг, где рос черный боярышник, и с одного боку на нем висело черное знамя, с другого – черный щит, а подле стояло черное копье, длинное и с квадратным черным древком, рядом конь богатырский черный под шелковой попоной, а чуть в стороне – черная глыба. На глыбе же сидел рыцарь в черных латах.

Увидела девица этого рыцаря и крикнула Гарету:

– Эй, сэр Белоручка, беги, покуда сидит на камне Черный рыцарь, лишь пересядет он в седло – и пропал ты.

– Вот еще, – ответил Гарет, – не бежал прежде, не побегу и теперь.

Черный же рыцарь поклонился девице учтиво и спросил:

– Благородная девица, уж не при дворе ли короля Артура водятся такие рыцари?

– И не рыцарь он вовсе, – говорит девица, – а лишь кухонный мужик, из милости кормившийся у Артура на кухне.

– Отчего же на нем латы и меч при бедре? – вскричал Черный рыцарь. – Ведь такой самозванец позор для всего рыцарства.

– Увы, – вздыхает девица, – да к тому же и везет ему несказанно. Вот только что зарубил он двух рыцарей у речного брода.

– Как? – изумился Черный рыцарь. – Неужели благородные витязи выходят на бой с кухонным мужиком?

– Сэр, они, видно, решили, что, раз этот выскочка едет со мной, значит – он благородного роду, – объяснила девица.

– Ну что ж, – говорит Черный рыцарь девице, – обещаю вам, что я его спешу и отучу таскаться за благородными дамами. Убивать его я не стану, ибо это было бы для меня позором, но доспехи его и коня оставлю себе.

Услыхал Гарет такие речи и произнес:

– Сэр рыцарь, неплохо ты распорядился моим добром. Да только слова недорого стоят. А потому поглядим-ка, на что ты способен!

Вот в великом гневе разъехались они в оба конца луга, пришпорили коней и сшиблись, словно гром грянул. Вылетел из седла Черный рыцарь и остался лежать без памяти. Гарет же подошел к нему, обрезал кинжалом завязки у шлема и говорит своей даме:

– Угодно ли вам попросить, чтобы я оставил жизнь этому рыцарю?

– Мне у тебя одолжаться? – говорит девица. – Да ни за что!

Тут очнулся Черный рыцарь и стал молить ее сохранить ему жизнь. И как ни досадно было девице, но увидела она, что не шутит Гарет, и смирила свою гордость, попросила пощады для Черного рыцаря.

Убрал Гарет в ножны свой меч, а Черный рыцарь поднялся, взял за повод коня и скрылся за черным камнем. И едва скрылся он, как преобразился луг. Из конца в конец зазеленел он, и стала зеленой трава, и боярышник, и копье. И рыцарь в зеленых доспехах выехал из-за камня.

Не вели они на этот раз с Гаретом долгие разговоры, но сшиблись, и обломились у них в руках копья по рукояти. Тогда они обнажили мечи и так жестоко рубились, что множество ран нанесли друг другу. Но вот изловчился Гарет и так пустил своего коня, что ударил он грудью жеребца Зеленого рыцаря, и очутился тот на земле. Но проворно высвободил Зеленый рыцарь ноги из стремян, вскочил и изготовился биться пешим. Увидел это Гарет и тоже спешился, и долго рубились они и жестоко изранили друг друга.

Между тем девица подъехала к ним и говорит Зеленому рыцарю:

– Не стыдно ли вам, господин мой, что так долго бьетесь вы с кухонным мужиком? Позор тому, кто посвятил вас в рыцари, если этот мужичина одолевает вас, как сорная трава одолевает хлеб на полях.

Услышал это Зеленый рыцарь, и устыдился, и вдруг нанес Гарету такой могучий удар, что надвое расколол его щит. Но не остался и Гарет в долгу и с такой силою обрушил свой меч на зеленый шлем, что рухнул Зеленый рыцарь на колени. Гарет же, разъярясь, подхватил обломок щита и так грохнул рыцаря по затылку, что повалился он на землю и запросил пощады.

– Попусту просишь ты, – отвечал Гарет. – Ты умрешь, если только не попросит за тебя эта девица. – И распустил ему завязки шлема, словно для того, чтобы отсечь голову.

Девица же и тут не захотела смириться.

– Тьфу на тебя, подлый кухонный мужик! Убивай, меня не испугаешь!

– Ах, прекрасная девица, – сказал на это Зеленый рыцарь, – воистину ваше сердце не знает страха, только справедливо ли будет поплатиться мне за это своей головой?

– Господи Иисусе! – воскликнула тут она. – Выходит, этот мужлан и меня победил заодно с вами. Ну, видно, делать нечего. Слышишь ты, любитель жирной похлебки, прочь руки от Зеленого рыцаря!

И отошел Гарет от поверженного противника. Тот же с трудом поднялся и скрылся за камнем. И в ту же минуту исчез и камень, и щит, висящий на боярышнике, и копье. Торная дорога открылась перед Гаретом, и было это великое чудо.

– Хвала Господу! – воскликнул Гарет. – Сдается мне, что этот путь для меня. – И тронулся он было с места, но неподвижной осталась девица, и придержал Гарет своего коня.

– Неужто сестра ваша не ждет более своего избавителя?

– Сэр, – обратилась она тогда к Гарету, и не было в ее голосе насмешки и злобы. – Как видно, ты и вправду доблестный рыцарь, да только и помыслить не в силах, что за испытания ждут тебя впереди. Семь миль осталось до замка моей сестры, и смотри, Белоручка, – не оказалась бы эта дорога в твоей жизни последней. Да и дивлюсь я, как не надоело тебе выслушивать мою брань.

– Любезная девица, – отвечал ей Гарет, – немногого стоит тот рыцарь, который не сможет вытерпеть насмешек своей дамы. Что до меня, то весь свой гнев обращал я на тех, с кем бился в поединках.

– О сэр, – сказала тут девица, – простите меня, коли сможете.

– Охотно, – согласился Гарет, – вы же верьте в мою победу, и никто не устоит передо мной.

И с тем отправились они в путь.

Вот выезжают они на широкую равнину и видят посреди прекрасный замок, и множеством шатров и палаток тот замок окружен. Подъезжают они ближе к осажденному замку, и видит сэр Гарет, что вокруг на высоких деревьях раскачиваются повешенные рыцари в полном облачении и золоченые шпоры сверкают у них на пятках. Чуть не сорок рыцарей насчитал Гарет, и упало его сердце:

– Страшные плоды выросли вокруг замка вашей сестры, о девица! Сколь же ужасен должен быть тот садовник, что взрастил этот урожай.

– Добрый сэр, – отвечала ему девица, – все эти рыцари прибыли сюда, чтобы выручить сестру мою Лионессу, но Красный рыцарь казнил их этой позорной казнью без пощады.

– Упаси меня Иисусе от столь позорной смерти, – сказал Гарет. – Чем кончить так, уж лучше пасть в честном бою.

– Да благословит вас Господь! – произнесла девица. – Пусть даст он вам легкое сердце и тяжелую руку.

И они поехали дальше и доехали до огромного дерева, на котором висел огромный рог. И всякий, кто хотел вызвать на поединок Красного рыцаря, должен был трубить в него. Вот протянул Гарет руку, чтобы приложить к губам этот рог, но с великой тревогой вскричала девица:

– Остановитесь, сэр! Не трубите раньше, чем настанет полдень, ибо до полудня сила его возрастает в семь раз.

– Ни за что, – ответил ей Гарет. – Позор был бы мне выбирать противника послабее. – И с тем дунул он в этот рог, так что звук отозвался и в шатрах, и за стенами замка. А Красный рыцарь облачился немедленно в доспехи, и двое баронов пристегнули ему золоченые шпоры на пятки, и все доспехи его были красны, точно кровь.

Девица же сказала Гарету:

– О рыцарь, узнайте теперь, что зовут меня Лионетта, и взгляните вон в то окно замка, ибо смотрит на вас моя сестра.

И взглянул Гарет, и увидел даму дивной красоты. Поклонилась ему госпожа Лионесса, и взыграло от радости сердце рыцаря:

– Воистину, не видел я дамы прекрасней и с радостью пойду в бой ради ее спасения.

Но тут приблизился к Гарету Красный рыцарь и сказал:

– Сэр рыцарь, оставь-ка свои нежные взгляды да посмотри лучше на меня. Уж я-то не стану кланяться тебе, да и ты, сдается, не для того сюда приехал. Или послышался мне звук моего рога? Начнем же поскорее поединок, ибо не терпится мне увидеть, как раскачиваешься ты на суку, подобно ломтю вяленой оленины.

– О рыцарь, – отвечал ему Гарет, – не выросло еще то дерево, на котором подвесишь ты меня.

И они наставили копья и ринулись друг на друга со всей мощью. Ударили один другого в середину щита, так что лопнули подпруги, и свалились оба на землю. Долго лежали они оглушенные, и уже в замке и в шатрах многие думали, что сломали они себе шеи. Но вот вскочили рыцари, выставили перед собой щиты и накинулись друг на друга, точно дикие львы. По два страшных удара нанесли они друг другу, зашатались и отступили на два шага. Но тут же опомнились и с такой яростью принялись рубиться, что куски их лат и щитов разлетались по полю.

Так бились они, и уже миновал полдень, но не видно было конца поединку, пока наконец оба не выдохлись. И остановились они друг против друга, и едва стояли на ногах, тяжело дыша и истекая кровью, так что иные плакали от жалости, глядя на них. Но стоило им отдышаться, как снова ринулись рыцари в бой. То они вдруг сшибались, как два оленя, а то в сумятице боя сцеплялись изрубленными латами и страшно рычали в лицо друг другу, оттого что не могли разить своими клинками.

Так бились они до вечера, но никто не мог сказать, кому суждена победа. И хоть голые бока просвечивали сквозь изрубленные доспехи рыцарей, ни один не просил о пощаде. И вот снова сошлись они грудь с грудью и жарко дышали друг на друга сквозь решетки шлемов. Красный же рыцарь выхватил короткий кинжал и поранил Гарету правую руку. Выронил Гарет клинок, а Красный рыцарь шагнул назад, взмахнул мечом и такой удар обрушил на шлем Гарета, что повалился тот ничком на землю, а Красный рыцарь насел на него сверху и стиснул в железных объятиях.

И тогда вскричала громким голосом Лионетта:

– О сэр Белоручка! Где же твоя доблесть? Неужели сестра моя напрасно молится и плачет, глядя из окна?

Услыхал сэр Гарет такие речи и хотел сбросить с себя Красного рыцаря, но страшно могуч был этот боец, и тогда подхватил он с земли обломок панциря и приставил его к голому боку врага, крикнув:

– Сдавайся, а не то мой кинжал напьется твоей крови!

Не ведал Красный рыцарь того, что в начале схватки потерял свой кинжал Гарет, и ослабил объятия, а Гарет вывернулся, подхватил с земли свой меч и уже сидит верхом на Красном рыцаре, рвет завязки на его шлеме. И тогда тот признал свое поражение, стал просить у Гарета пощады. Но вспомнил Гарет несчастных рыцарей, что погибли страшной и позорной смертью, и ярость охватила его.

– Нет тебе прощения, Красный рыцарь!

– Сэр, – вымолвил на это Красный рыцарь, – выслушайте меня. Узнайте причину моего позора и, коли будет на то ваша воля, – казните.

– Что ж, – согласился сэр Гарет, – говори.

И начал Красный рыцарь свой рассказ:

– Благородный сэр, было время, когда я и помыслить не мог, что поднимется моя рука против благородного рыцаря. Но выпало мне, на несчастье, встретить прекрасную даму Моргану.

– Ты славно величаешь коварную волшебницу, – проговорил Гарет. – Много зла приключилось от ее чародейства благородным рыцарям.

– И это мне ведомо, сэр, но, едва увидев Моргану, я почувствовал такую любовь, что не мог оставить волшебницу и повсюду следовал за нею. Много ее злодейств довелось увидеть мне, но, когда не стало у меня больше сил глядеть на доблестных рыцарей и прекрасных дам, которых без счета губила Моргана, любовь моя умерла, и решил я покинуть волшебницу. «Езжай, – сказала мне на прощанье Моргана, – только, чтобы не осталось в твоей памяти зла, прими этот дар». И вынесли ее слуги дивные доспехи алого цвета. Стоило мне облачиться в эту броню, не осталось у меня своей воли, и был я готов по слову Морганы на любое злодейство до тех пор, пока не изрубят их на мне.

– Храни нас Господь! – Гарет перекрестился, и многие, кто слышал рассказ Красного рыцаря, сделали то же.

– И многих добрых рыцарей погубил я, ибо велика ненависть Морганы, и чем достойнее рыцарь, тем сильнее желает она его погибели. Особенно же ненавидит она рыцарей доблестного Артура, ибо немало ее козней сокрушила их доблесть. Оттого и сделала она так, что с восходом солнца возрастает моя сила в семь раз. Но, видно, и ее колдовство уступает истинной доблести, ибо всей моей мощи не хватило, чтобы одолеть тебя, благородный Гарет.

Кончив свою речь, Красный рыцарь сам скинул шлем и, подобно приговоренному к смерти, опустился на колени перед Гаретом.

– Что за тяжкий труд быть судьею! – воскликнул Гарет. – Скорбит мое сердце по рыцарям, что погубил ты, но не воскресит твоя смерть ни одного из них!

И смолкли все, кто стоял вокруг, и те, что толпились на стенах замка, затихли, ибо тяжкая задача выпала сэру Гарету. Но вот убрал он в ножны свой меч, и лицо его прояснилось.

– Встань с колен! – сказал он Красному рыцарю. – Или ты думаешь – я палач? Нынче же ступай ко двору короля Артура в Камелот, и пусть судят тебя все благородные рыцари Круглого стола.

Красный рыцарь поклялся на своем мече и дал слово, что так и будет. А Гарета отвели в шатер, и вышла из замка Лионесса и промыла ему раны. Гарет же повелел изготовить себе новые латы и щит. На щите он приказал изобразить кухонный котел. Многие из бывших там рыцарей дивились этому и говорили:

– Велика ли будет честь, о сэр Гарет, когда станут называть тебя рыцарем Кухонного Котла?

И ответил им на это Гарет:

– Не пристало рыцарю сочинять о себе сказки, и коли суждено мне было провести целый год у поваров в Камелоте и терпеть насмешки и гордость свою смирять, так неужто теперь побоюсь я шуток и пересудов? Да и поглядим еще, сыщутся ли охотники насмешничать.

И с тем просил Гарет оставить его и десять дней лежал в шатре, набираясь сил и залечивая раны. А прекрасная Лионесса ходила за ним и была с ним неотлучно. Когда же затянулись раны и оружейники изготовили новые доспехи, поднялся со своего ложа Гарет, и в полном блеске своей красоты и силы предстал перед Лионессой, и просил ее стать его женой.

На том и порешили они, и свадьбу назначили в славном Камелоте.

О том, как принцесса Элейна прибыла в Камелот и чем обернулось это для Ланселота

Нет, не было коварства в душе у принцессы Элейны, и хоть обманом повенчалась она с Ланселотом, но горячо и преданно любила Элейна своего рыцаря. Когда же родился у нее сын и увидела она, как дивно похож младенец на своего отца Ланселота, не стало у принцессы сил дальше терпеть разлуку. Гневался на свою дочь король Пелес, ибо не мог простить Ланселоту, что тот покинул его дочь, однако и отцовского гнева не побоялась Элейна. Тогда запретил Пелес своим рыцарям сопровождать ее в пути.

– Не пристало королевской дочери ехать к тому, кто покинул ее. А раз едет она как попрошайка, то не к лицу ей свита.

Так и уехала Элейна вдвоем с Брузеной, и хоть иные рыцари Пелеса горевали об ее участи, но ни один не решился ослушаться короля.

– Не горюйте, благородная Элейна, – сказала Брузена, – не много толку было бы в дороге от таких рыцарей. А если написано нам на роду добраться до Камелота, то и без их защиты не тронут нас ни дикие звери, ни разбойники.

И ехали они, положившись на милость Господню, и то в замке, то в хижине землепашца, то за монастырскими стенами коротали ночи, но случалось и так, что были им постелью луговые травы и лесными ягодами утоляли голод благородные дамы.

Много минуло дней с тех пор, как отправились они в путь, и вот как-то поутру Брузена сказала Элейне:

– Милая моя госпожа, пришло мне в голову этой ночью, что неладно будет, если явимся мы в Камелот, точно бедные странницы, а вы, благородная дама и принцесса, станете просить у сэра Ланселота ласкового слова, как подачки.

– Твоя правда, – отвечает Элейна, – но нет у меня сил отказаться от свидания с Ланселотом. Если же ты знаешь, как пощадить мою гордость, то помоги ради Иисуса. Если же нет – пусть будет как будет.

Говорит на это Брузена:

– Госпожа моя Элейна, положитесь во всем на меня и не дивитесь тому, что стану я говорить и делать.

– Будь по-твоему, – согласилась Элейна, – нет у меня, кроме тебя, ни друга, ни советчика.

И тут же остановили они своих коней, а Брузена отвела их подальше в лес и накрепко привязала в чаще. После того забрались дамы в густой кустарник, а когда вышли оттуда, нежные руки их были изодраны в кровь и платья были в лохмотьях. Брузена же сверх того, хоть и жалко ей было Элейну, устроила ее отдохнуть на придорожных камнях, острых и неудобных, сама же уселась рядом и чутко вслушивалась, не застучат ли по дороге копыта. Когда же стук подков послышался вдали, Брузена разбудила Элейну и вывела измученную принцессу на дорогу.

Натянул поводья у своего коня сэр Гарет, и все, кто ехал с ним, тоже остановились. Две благородные дамы, страшно измученные, стояли перед ними на лесной дороге, и воскликнул сэр Гарет:

– Кто вы, благородные дамы? И отчего вы стоите одни на этой глухой дороге? Где ваши рыцари, где ваши кони?

– О рыцарь, – отвечала Брузена, – дочь короля Пелеса Элейна стоит перед вами, что же до наших рыцарей, то была у нас достойная свита, а путь наш лежал в дальний монастырь. Но вчера к ночи налетели на нас разбойники, и рыцари наши, как один, пали в схватке со злодеями. Мы же успели скрыться в чаще, и нет, кажется, такой беды, какая ни выпала бы на нашу долю.

– Что ж, благородные дамы, – молвил тут сэр Гарет, – отныне кончились ваши беды, и ни один негодяй не посмеет более чинить вам обиды. Путь наш лежит в Камелот, и поверьте, среди рыцарей доблестного короля Артура найдется немало таких, кто за честь почтет сопровождать вас, как бы ни был далек ваш путь.

Как нельзя лучше удалась выдумка Брузены, ведь теперь Элейна вступала в Камелот словно бы по воле злого случая, и никто не посмел бы сказать, что она явилась туда как попрошайка.

Гарет же приказал оседлать для дам двух запасных лошадей, а чтобы не грустили они в пути, без устали рассказывал им о славных обычаях Артурова двора. А более всего говорил он о славном Ланселоте.

– Верьте мне, благородные дамы, что доблестный Ланселот служит красоте и кротости королевы Гвиневеры так же верно, как служит меч Эскалибур королю Артуру.

Так говорил добрый Гарет и не ведал, что каждое слово его ранит несчастное сердце Элейны.

– Если же королева повелит Ланселоту сопровождать вас, то пусть хоть все разбойники Британии ополчатся на него —с вашей головы не упадет ни один волос.

Брузена же, видя печаль Элейны, сказала ей потихоньку:

– Не грустите, добрая моя госпожа, с Божьей помощью мы еще все повернем к нашей выгоде.

Скоро прибыли они в Камелот, и все, кто был там, уже знали о славном подвиге сэра Гарета, ибо Красный рыцарь по прозвищу Железный Бок исполнил свою клятву и прискакал ко двору короля Артура и рассказывал всем о неслыханной мощи Гарета-Белоручки.

И тогда славный пир задал король Артур в зале Круглого стола, и велика была радость рыцарей, когда видели они, что еще ярче стало чудное сиянье их доблести, а пламя факелов, что горели по стенам зала, день ото дня тускнеет, как тускнеет пламя костра в солнечном свете.

Семь дней веселились рыцари, не зная усталости, и не было за столом человека веселее сэра Динадана Соломенного.

– О благородные сэры, – говорил сэр Динадан, – весь свет объехали вы в поисках приключений, так скажите же, где бывает, чтобы житель бежал вместе с домом и дом шумел, а житель безмолвствовал?

И одни рыцари смеялись, а другие сердились оттого, что не знали ответа. И только хитроумная Брузена ответила Динадану:

– Эй, рыцарь, видно, ты часто удил рыбу, ведь бегущий дом – это река, рыбы бегут с нею.

– Что скажешь на это, весельчак Динадан? – спросил король Артур. – Приезжая дама расколола твою загадку не хуже, чем добрый рыцарь разбивает вражеский шлем.

И тогда поднялся Динадан из-за стола, и столь несчастное лицо сделал он, что захохотали рыцари Круглого стола, а Динадан проговорил:

Один-одинешенек

В битве безумной,

Железом изжален,

Клинками исколот,

Устал я от сечи —

Только и вижу,

Что смерть и страданья.

Не жду я пощады —

И сам я погибну:

Иль в бешеной брани,

Иль в пламени жарком.

Скажи мое имя![1]

И не нашлась Брузена что ответить, Динадан же уселся на свое место, торжествуя. Тогда поднялся Ланселот и так сказал довольному Динадану:

– Нет, Динадан Соломенный, не для дам такие загадки. Твой сирота – добрый щит, а вот тебе мое слово:

Видел ты женщину

с носом железным?

Видел летящую

с телом сосновым?

Слышал ли посвист ее

оперенья?

Смерть за собою

носит повсюду —

спутница воина.

Скажи ее имя!

– Упаси меня Господь от встречи с такой ведьмой! – сказал Динадан. – Что же до имени ее, тебе, сэр Ланселот, виднее, ты, как видно, хорошо знаком с нею.

И много было тут смеху, потому что не отгадал Динадан загадку о стреле.

Когда же отшумело застолье, королева Гвиневера подвела к Ланселоту прекрасную Элейну и рассказала ему о том приключении, что так ловко придумала Брузена. Ланселот же хоть и смотрел издали на Элейну, но сам не мог решиться подойти к ней, ибо помнил, как грозил ей, и весьма стыдился своих угроз. Но не знала ничего этого королева Гвиневера и повелела Ланселоту сопровождать Элейну и Брузену, а до отъезда из Камелота служить дамам и угождать, как подобает рыцарю. С тем и ушла Гвиневера, но хитроумная Брузена успела отрезать от ее платья малый лоскуток.

– О принцесса, – сказала она Элейне, – видела я, как велика власть Гвиневеры над Ланселотом, и, куда бы ни поехал он с нами, отовсюду вернется он в Камелот к своей королеве. Однако если будет на то ваша воля, то сделаю я так, чтобы пришлось ему остаться с вами навечно.

А тем временем рыцари и дамы разошлись по своим покоям, и в тишине одна только стража постукивала алебардами на стенах и во дворе. Накрепко затворила Брузена двери. Из ларца, что возила она с собой, всыпала в кубок колдовские зелья, плеснула туда вина и поставила этот кубок в очаг, где еще тлели угли и синие огоньки порхали, как бабочки. И покуда пенилось зелье, взяла она лоскут из наряда Гвиневеры и искусно втачала в платье Элейны. Когда же настала полночь, велела она своей госпоже надеть это платье, и принцесса, не прекословя, сделала это. Потом колдунья уколола крохотным кинжалом палец Элейны и выдавила каплю крови в кипящую в кубке смесь. И в ту же минуту поднялось над кубком светящееся облако и окутало Элейну с головы до ног. Когда же растаяло облако, то чудно изменившейся предстала Элейна перед Брузеной, так что даже сама колдунья на миг решила, что стоит перед ней королева Гвиневера.

– Настал ваш час, принцесса Элейна. Ступайте же к Ланселоту и слово в слово скажите ему то, что надумали мы с вами. Я же велю оседлать коней и выведу их за ворота Камелота.

Говорят, что великие несчастья принесла Элейна Ланселоту, что безжалостно обманула она рыцаря, но не за тем шла принцесса в покой к Ланселоту. Последний раз взглянуть на рыцаря, коснуться его руки, уйти и никогда больше не видеть его – вот как решила Элейна. Но, как видно, несказанно сильна была любовь, что даровал Элейне Господь, ибо едва увидела она спящего Ланселота, как тут же забыла обо всем, кроме наставлений Брузены.

– Вставай, о Ланселот, – шепчет она рыцарю и кладет горячую ладонь на его лоб.

Поднимается со своего ложа Ланселот, и видится ему, что стоит в его покое королева Гвиневера.

– Поднимайся, мой рыцарь, – говорит она ему, – ибо грянула беда и стоят враги у ворот замка. Порублена стража, заколот король, один ты защитишь свою королеву.

И чудится Ланселоту гром битвы у стен замка, и стоны рыцарей отдаются в ушах его. Облачился Ланселот в доспехи, кинулся в тот зал, где в драгоценном ковчеге хранился Эскалибур короля Артура.

– Держитесь, братья, – повторяет Ланселот на ходу, – ибо пал король и в беде королева.

Вот остановился он перед ковчегом, откинул тяжелую крышку, и сверкнул ему в глаза Эскалибур, точно застывшая молния. Протянул Ланселот руку, и вот уже вспыхнул над его головою королевский меч. Но недаром наделен был чудной силой Эскалибур – затрепетал клинок в руке околдованного рыцаря, и отозвались колокола на колокольнях Камелота, а головни в очаге вспыхнули так ярко, что залило светом весь зал. И послышались шаги, и двери распахнулись, и стража, гремя оружием, вбежала. Пошатнулась тут напуганная Элейна, и подхватил ее Ланселот.

– Не тревожьтесь, моя королева, – проговорил он, – ибо с этим клинком воистину непобедим я, и пусть хоть весь мир восстанет на нас – не дрогнет моя рука.

Входит тут в зал король Артур и не может понять, отчего это Ланселот зовет королевой Элейну. Ведь только для Ланселота облик ее изменился столь чудесно.

– Сэр Ланселот, – говорит он, – разве нет у вас своего меча, разве всякому рыцарю впору королевский меч?

Но в колдовском тумане не узнает Ланселот короля Артура.

– Измена! – кричит он. – Измена в Камелоте! Нет более короля в Англии! – И свистит Эскалибур в его руке, и летит от клинка ветер, точно сама смерть дует в лицо королю и страже. Еще шаг – и прольется кровь в Камелоте. Но бесстрашно стоит перед ним Артур.

– Эй, Ланселот, – говорит он. – Полно тебе говорить об измене. Не тот ли затевает предательство, кто поднимает меч на своего короля? Берегись, о рыцарь!

Поняла тут Элейна, что задумала Брузена. Ведь еще немного – и прольет Ланселот кровь короля Артура, а уж тогда только и останется ему что вечное изгнание да позор. И хочет она остановить Ланселота, но не по силам ей это. Тут вошла в зал Гвиневера. Застыла королева в изумлении, и громкий крик вырвался у нее из груди. Повернулся сэр Ланселот на голос – и что же? Вторую королеву видит он. Разжались пальцы рыцаря, выронил он Эскалибур. Беззвучно шевелятся губы рыцаря – то ли молитву шепчет он, то ли имя королевы. Но вот страшный крик испустил Ланселот и выбежал прочь. И будь там хоть целое войско, никто бы не задержал его.

– Храни нас Господь, – вымолвил Артур, – видно, неспроста появилась в Камелоте принцесса Элейна, ибо не поверю я, чтобы благородный Ланселот доброй волею пошел против своего короля. Не желаю я знать, в чем тут секрет, но приказываю и повелеваю, чтобы госпожа Элейна с Брузеною покинули Камелот.

И в великой печали вышла Элейна, Артур же отрядил добрых рыцарей, чтобы проводили они дам до владений короля Пелеса, чтобы не было им в пути никакой обиды.

Когда же улеглось смятение, послала Гвиневера разузнать, где Ланселот, что сталось с рыцарем? И пришел тогда стражник от ворот.

– Госпожа моя королева, – сказал он, – нынче ночью покинул замок сэр Ланселот. Был он без оружия и пеш, однако разметал стражников голыми руками и убежал как безумный.

И тогда заплакала королева от великой жалости к Ланселоту, и король опечалился, ибо не знал он другого такого рыцаря как сэр Ланселот.

– Ах, – сокрушался король Артур, – видно, велики грехи наши перед Господом, если даже Ланселот поднялся на короля. И будет нам великое несчастье, раз бежал из Камелота столь славный боец.

Гвиневера же так сказала:

– О государь мой, думается мне, что злые чары помутили рассудок Ланселота, и причиной тому была великая любовь принцессы Элейны. Недаром же с ней была Брузена, о которой давно идет молва, что не много найдется равных ей в чародействе.

– А все любовь, – произнес тут сэр Динадан. Ведь он тоже явился в зал и стоял подле королевы. – Дивлюсь я, сколько из-за этой самой любви пропало благородных рыцарей, и не сосчитать благородных дам, что выплакали себе глаза из-за нее.

– Как так? – спросила Гвиневера. – Разве вы, странствующий рыцарь, не влюблены? Клянусь, это стыдно. Ведь тот не заслуживает славы настоящего рыцаря, кто не бьется на поединке ради дамы.

– Боже меня упаси от любви, – отвечал Динадан. – Правду сказать, мы с сэром Ланселотом вступались за благородных дам и многим отбили охоту разбойничать и чинить обиды тому, кто слабее. Но что до любви, то уж лучше получить добрый удар копьем. Латы заделает оружейник, а рана зарастет, любовь же томит день и ночь, и нет от нее никакого снадобья. Вот и приезжие дамы – разве не от великой любви учинили они такое над Ланселотом?

И хоть печально было в тот день в Камелоте, многих развеселил сэр Динадан Соломенный.

Однако миновало несколько дней, а вестей от сэра Ланселота не было. И тогда собрались рыцари в зале Круглого стола и порешили, что отправится на поиски Ланселота племянник Артура – Гавейн. И сэр Динадан Соломенный объявил, что и он не останется в Камелоте, пока не отыщет сэра Ланселота, живого или мертвого.

О том, как явился в Камелот рыцарь Мархальт и как сыскался сэр Ланселот

Вот собрались уже в дорогу Гавейн с Динаданом, и все, кто ни был тогда в Камелоте, горячо молились об их удаче, как вдруг является во дворец рыцарь, могучий и грозный, и требует, чтобы провели его к королю Артуру. Предстал он перед Артуром, оглядел его рыцарей, усмехнулся и так сказал:

– Благородный король и вы, сэры, прислал меня к вам король Ирландии Ангвисанс. Мархальт Неукротимый зовусь я, и повелел мне мой король биться с Артуровыми рыцарями до той поры, пока не согласится король Артур признать себя данником ирландского короля. И если сыщется среди вас такой смельчак, то жду я его завтра у своего шатра за стенами Камелота.

И ушел Мархальт Неукротимый, рыцари же Артура весьма опечалились, ибо не было среди них Ланселота. Мархальт же казался им несокрушимым.

Однако, когда настало утро, вышел из Камелота боец к шатру Мархальта и ударил рукояткою меча в щит, что висел у входа. И отозвался Мархальт.

Вышел ирландский рыцарь из шатра, и не было у него ни щита, ни меча. Одну только секиру держал на плече грозный боец. Вот сошлись рыцари, и взвилась секира, и рассек Мархальт несчастного рыцаря на две половины, словно не из стали на нем были доспехи, а из хлебных корок.

Ужас охватил рыцарей короля Артура, потому что не случалось им видеть такие удары и не дано смертному человеку устоять перед таким противником. Однако и назавтра нашелся в Камелоте рыцарь, что сложил голову под страшным топором. А сэр Мархальт расхаживал у своего шатра и похвалялся, что повырубит Артуровых рыцарей всех до единого.

И тогда явился к королю Артуру сэр Гавейн, королевский племянник.

– О благородный король, – молвил он, – может ли такое случиться, чтобы лучшие рыцари христианского мира один за другим пали от руки ирландского богатыря, словно они не искусные бойцы, а мальчики, что вышли позабавиться на дворе? Сдается мне, что не обошлось здесь без колдовства, а потому, государь мой, выйду я завтра на поединок и вот что сделаю…

И долго говорил король Артур со своим племянником, а когда настало утро, подошел Гавейн к шатру Мархальта.

Но едва вышел ирландский рыцарь из своего шатра, едва взмахнул секирою, как опустился на колени сэр Гавейн, воткнул перед собою меч наподобие креста и начал молиться. Едва произнес он первое слово, как у Мархальта руки и опустились, словно от непосильной тяжести. Отступил Мархальт, собрался с силою, но молится сэр Гавейн – и снова опускаются руки у ирландского рыцаря. Что ни слово, то тяжелей кажется ему секира, и вот наконец падает страшный топор и уходит в землю, как в морскую пучину.

Кончил тут молиться сэр Гавейн и зычно крикнул собравшимся посмотреть на поединок:

– Живо принесите сэру Мархальту меч из его шатра, а коли нет у него доброго клинка, каким подобает рубиться христианскому рыцарю, пусть принесут ему меч из Камелота, ибо не пристало Артурову рыцарю биться с безоружным.

Однако и шага никто не успел сделать, а уже скрылся Мархальт в своем шатре и вышел оттуда с мечом, на диво прекрасным.

– Так-то лучше! – воскликнул Гавейн.

И они заслонились щитами и стали рубиться дико и неустрашимо. Так они рубились, покуда руки им не отказали и не стало больше у них сил взмахивать мечами. И тогда перестали они сечь сплеча, а принялись разить и колоть друг друга в грудь сквозь панцирь и в лицо сквозь забрало. И ни один не мог одолеть другого. Бросили они в великой ярости на землю свои мечи и сошлись врукопашную, точно два матерых тура, но, сколько ни силились опрокинуть друг друга на землю, оба стояли, как утесы. Тогда снова взялись рыцари за мечи и скоро так жестоко были изранены, что горячая кровь бежала по ногам их на землю. И все тут приметили, что чем дольше рубились бойцы, тем меньше оставалось сил у Мархальта, у Гавейна же, напротив, все прибывало силы и духа. И вот королевский племянник с такой силою обрушил свой меч на шлем Мархальта, что глядевшим на это почудилось, будто молния небесная ударила ирландцу в голову. Прошел меч Гавейна сквозь высокий гребень на шлеме и сквозь стальной наглавник, и обломился, так что засел у Мархальта в черепе обломок клинка.

Упал на колени сэр Мархальт и стонал горестно, а кровь бежала у него ручьем сквозь забрало. И те, кто был с ним, подняли его и увели в шатер, чтобы унять кровь и облегчить его страдания.

В тот же день направились они к Лондону, где дожидались обильной дани ирландские корабли. Сэра же Мархальта везли на широком полотнище меж двух коней, и мучился он от своей раны несказанно.

Когда же прибыл Мархальт в Ирландию, искусные лекари извлекли у него из головы обломок меча Гавейна, но не держалась более жизнь в измученном теле Мархальта, и умер он. А осколок от меча сохранил у себя его отец.

– Что же, – сказал, узнав об этом, король Артур, – кажется мне, что сполна рассчитались мы с королем Ирландии. Что же до ран сэра Гавейна, то отыщутся в Камелоте и бальзамы, и настои, чтобы уврачевать их. Да и не пристало рыцарю подолгу лечиться.

Прошел, однако, день, минул другой, и вот уже месяц не встает Гавейн, и раны его сочатся гноем. Нет, кажется, такого средства, чтобы облегчить его страдания.

Наконец явилась ко двору одна колдунья, поглядела на раны Гавейна и сказала так:

– Не в добрый час вышел ты, о рыцарь, на поединок. Страшным ядом был смазан тот меч, что изранил тебя, и нет в здешних краях противоядия. Только в Ирландии могут сварить то зелье, что спасет тебя от погибели.

Тут же повелел король снарядить корабль для Гавейна, и отправились они с Динаданом в Ирландию.

И вот настал день, когда поднялись над морем берега Ирландии. Динадан опустил парус, а Гавейн сказал ему:

– Сдается мне, сэр Динадан, что лучше бы нам здесь не открывать своих имен, да и про Камелот лучше не заикаться.

– Что до меня, – ответил сэр Динадан, управляясь с парусом, – то я лучше собственным языком подавлюсь, чем выболтаю что-нибудь такое.

Когда же причалил корабль к ирландскому берегу и посланные от короля Ангвисанса люди поднялись на борт, рассказал им сэр Гавейн, что напали на них морские разбойники и что в жестокой схватке уцелели лишь они двое. Динадан же, когда увидел ирландцев, поспешно опустил забрало да так и не поднимал больше, чтобы кто-нибудь из бывших в Камелоте с Мархальтом не признал его. Ирландцы же немало тому дивились и прозвали Динадана Рыцарь с Железным Лицом.

И надо же такому случиться, что приютил Гавейна отец сэра Мархальта. Едва увидел он израненного рыцаря, как вспомнил своего сына и поклялся в душе своей, что уж этого-то юного и прекрасного витязя не отдаст он смерти. И когда настало полнолуние, сварили ирландские чародеи свое снадобье и лили его на раны Гавейна и на камни в очаге, чтобы вдыхал рыцарь целебную силу. А после того сковал Гавейна целебный сон, и радовался отец Мархальта, когда на глазах у него стали затягиваться страшные раны Гавейна, и подумал он: «Видно, в скором времени встанет этот молодец на ноги. А хотел бы я посмотреть, каков он будет в доспехах и с мечом при бедре». С тем взял старый рыцарь клинок Гавейна и вынул его из ножен, ибо знал толк в оружии и хотел полюбоваться на добрый меч. Но что это?! Видит он щербину на лезвии, спешит к себе в дальний покой и достает из ларца обломок меча, что извлекли из черепа Мархальта. Снова спешит он к ложу Гавейна, прикладывает кусок стали к лезвию меча и видит, что совпали его края с краями щербины, будто только что выломан он. Вот уже взмахнул отец Мархальта мечом над головою Гавейна, но так еще беззащитен и слаб показался ему молодой витязь, что опустил благородный рыцарь меч и, не откладывая, направился к королю Ангвисансу. Он склонил седую голову перед сидящим на троне королем и обратился к ему:

– Защиты и справедливости прошу, король Ангвисанс. Ради ирландской короны сложил свою голову мой сын Мархальт, и вот лежит в моем доме его убийца. Если честно служил тебе мой сын, пусть свершится правосудие!

И стоял рыцарь перед троном до тех пор, пока не назначил король день суда. Когда же узнал о том сэр Динадан Соломенный, явился он немедля к ложу Гавейна и был с ним день и ночь до той поры, пока не встал рыцарь на ноги. А когда вернулись к Гавейну силы и пришел день суда, предстали они с Динаданом перед королем Ангвисансом.

Собрались во дворе королевского замка бароны, множество простолюдинов теснилось там оттого, что всякий хотел видеть рыцаря, одолевшего грозного Мархальта. И одни из них ждали казни Гавейна, другие же горевали о молодом рыцаре.

Но вот вышел из замка король и видит: стоит перед ним рыцарь в расцвете молодости и нет у него в глазах страха.

– Знаешь ли ты, – спрашивает его король Ангвисанс, – что смерть стоит у тебя за плечами? Ведь лучшего рыцаря Ирландии загубил ты.

– Что ж, – говорит Гавейн, – смешно было бы рыцарю бегать от смерти. Да только не заслужил я позорной смерти от топора палача, ведь в честном поединке одолел я Мархальта.

Тут и сэр Динадан набрался храбрости.

– Да, благородные сэры, – сказал он, – и не сэр Гавейн бился заколдованным мечом, а ваш Мархальт губил Артуровых рыцарей чародейской своей секирой.

И весьма разгневался на него за эти слова король Ангвисанс.

– Молчи, желтоволосый, пока я не спрашивал тебя, ведь и твоя голова не на железной шее. Что же до честного поединка, то не верю я ни одному твоему слову, ибо столь могуч родился Мархальт, что не по силам смертному рыцарю было одолеть его в единоборстве.

И Гавейн на это усмехнулся, а Динадан поглядел туда, где расхаживал со своим топором палач, и воскликнул в великой горести сэр Динадан:

– Ах, сэр Гавейн, сейчас погибнем мы оба через вашу великую доблесть, и некому будет оплакивать нас и похоронить как подобает!

– Не горюй, желтоволосый, – сказал король Ангвисанс. – Найдутся в Ирландии два хороших камня для ваших надгробий. – Но уже не о казни думал он и вот что прибавил: – Впрочем, если сэр рыцарь и вправду так могуч, что одолел славного Мархальта, найдется у нас для него такое дело, что не каждому по плечу.

И рассказал король Ангвисанс о том, что пришли к нему землепашцы из далеких краев и жаловались на то, что объявилось в их краях страшное существо. Чинит оно разбой, и нет в том краю по дорогам ни проезда, ни прохода. Подымались на это существо и простые люди, и бароны, но никто не может устоять перед свирепостью и проворством чудища. Простой дубиною сокрушает оно благородных рыцарей, а простолюдинов просто разбрасывает в разные стороны, и нет на него управы.

– Если ты и вправду так могуч, что в честном поединке сокрушил Мархальта, то и это страшилище окажется тебе по силам, если же нет, то не обессудь, рыцарь.

– Славные дела творятся в Ирландии, – сказал Динадан. – То боец у них с заколдованной секирой, то чудище небывалое. Видно, только и думают здесь, как бы им уморить побольше благородных рыцарей.

– Полно тебе ворчать, друг Динадан, – произнес Гавейн. – Гляди, какой бедой обернулась для нас моя победа, а теперешняя наша беда – кто знает, чем она обернется.

Между тем повелел король Ангвисанс собираться ирландским рыцарям в путь. И Гавейну с Динаданом тоже привели коней, и доспехи их были в целости, но не дали рыцарям оружия. Сказали же так:

– Ни к чему вам обременять себя тяжестью меча, и копья ваши пусть полежат до поры в повозке. Мы же убережем вас от любой беды, чтобы только не тратили вы сил до встречи с чудищем.

И ехали ирландцы по сторонам от Гавейна с Динаданом, и впереди и сзади тоже ехали, нацелив в небо свои копья. И ворчал сэр Динадан, что более похоже это на то, как ведут в темницу разбойников, а Гавейн молчал и словно не замечал ирландских рыцарей.

Но вот настал день, когда простолюдин, которого взяли в проводники, остановился на краю широкого поля и указал на лес, что шумел у дальнего его края.

– Что ж ты встал, мужичина? – спросил его Динадан. – Или мы, по-твоему, будем рыскать по лесу, как голодные волки?

– Ох, благородные рыцари! – запричитал мужичина. – Видел я однажды это чудище и уж больше в тот лес не пойду, хоть топчите меня своими конями, хоть колите копьями.

И тогда ирландские рыцари отъехали в сторону и позволили Гавейну с Динаданом взять свое оружие из повозки. Живо опоясались рыцари мечами, взяли крепкие ясеневые копья, закинули за спину щиты. Двинулись они через поле к лесу, а Динадан обернулся и крикнул ирландцам:

– Что передать от вас чудищу, храбрецы?

И так обидно показалось это одному из ирландских рыцарей, что выхватил он меч, но другой удержал товарища:

– Побереги свой гнев, друг. Нынче же эти заносчивые англичане достанутся на ужин лесному зверю. Один лишь Мархальт справился бы с лесным чудищем.

Однако въезжают рыцари в лес и едут под могучими дубами, и ясени шелестят над ними. Переезжают они поляны, продираются сквозь густой боярышник, но нет и следа чудища. Наконец окружили рыцарей такие дебри, что сходят они на землю и ведут своих коней за собою. И вот у лесного ручья на сырой глине видит сэр Гавейн след.

– Сэр Динадан, – говорит он, – сдается мне, что охотники и дичь вот-вот увидят друг друга и славная у нас пойдет охота.

– Ваша правда, сэр, – отвечает Динадан. – Вот только хотел бы я знать, кто тут дичь, а кто – охотник? И кажется мне, что куда проще было бы нам сложить головы на плахе у ирландского палача, чем бродить в лесной чаще и дожидаться, пока растерзает нас тут ирландское чудище.

И так разговаривали они, продираясь сквозь заросли, пока не расступились перед ними деревья, и увидели логово чудища. Под корнями поваленной сосны лежало оно и так было покрыто грязью, что дьявольским наваждением показалось рыцарям.

– Иисусе! – воскликнул Динадан, и услышало чудище его голос, вскочило на ноги и пошло на рыцарей. И было оно во всем как человек, и даже грязные лохмотья болтались кое-где на его могучем теле, но страшный рев вместо человеческой речи исходил из груди его, и по-звериному сверкали глаза из-под нависших волос.

– Разойдемся, друг Динадан! – крикнул Гавейн. – И коли чудище нападет на одного из нас, пусть другой рубит его со спины.

А сэр Динадан прижался спиною к молодой сосне и выставил перед собой меч.

– Ах, благородный Гавейн! – закричал он. – Рубите лучше меня со спины, и Господь воздаст вам за доброе дело, ибо лучше умереть от светлого клинка благородного рыцаря, чем в смрадных объятиях этого зверя.

Однако хоть и причитал сэр Динадан горестно, но не опускал меча и зорко следил за страшным своим врагом. И вот взмахнуло чудище дубиной и грянуло по сосне, к которой прижимался Динадан. Переломилось дерево и вышибло клинок из рук Динадана. Нагнулся рыцарь, чтобы подобрать оружие, но схватило его лесное чудище и, точно мешок, швырнуло на сэра Гавейна. Загремели доспехи, упали рыцари на землю. И тут захохотало чудище, и страшно отозвалось эхо в лесной чащобе.

– А, друг Динадан! – воскликнул сэр Гавейн. – Сдается мне, что с человеком бьемся мы, ибо во всем Божьем мире один человек смеется и плачет. А коли человек он, так, стало быть, и смерть ему на роду написана.

Ринулся тут сэр Гавейн на косматого и рубился с ним так, что у того от дубины только щепки летели. И сэр Динадан подобрал свой меч и тоже напустился на дикого богатыря.

Вот бьются они, и теснят свирепого, и кромсают его дубину ясными своими клинками. Пока один бьется, другой отдыхает. Только дикий богатырь не ведает усталости, и не срывается его дыхание. Но вот оступился он на берегу лесного ручья, поскользнулся на зеленой глине и рухнул в воду, так что с ног до головы окатил рыцарей. Ворочается он в воде, ревет грозно, но не рубят рыцари лежачего, не нужна им такая победа.

Но вот поднялся свирепый из воды, отбросил с лица волосы и водоросли, и опустились мечи у рыцарей в руках, потому что сошла грязь с его лица, подобно коре, и открылось оно Гавейну с Динаданом.

– Боже милостивый! – вскричал Гавейн. – Что сталось с вами, сэр Ланселот? – Потому что и в самом деле стоял перед ними сэр Ланселот и ревел, как дикий зверь, и грозил им дубиной.

И показалось рыцарям, что пришел их последний час, ибо не могли они поднять руку на сэра Ланселота, он же был безумен, и дубина его была страшна.

Тогда бросил Гавейн на землю свой меч и отшвырнул щит, чтобы схватиться с несчастным Ланселотом врукопашную и одолеть его без душегубства, коли будет на то Божья милость. И схватились они, и в страшных объятиях полопались застежки на доспехах сэра Гавейна, и кости его затрещали, потому что, лишившись разума, стал Ланселот силен нечеловеческой силою. Динадан же плакал от жалости к Гавейну и не знал, как ему помочь.

Но вот он видит брошенный Гавейном щит, хватает его и бьет Ланселота по затылку изо всех сил. Раз, другой – и зашатался Ланселот, зашатался и рухнул без памяти.

Разрывалось от жалости сердце у Гавейна с Динаданом, когда связывали они поверженного Ланселота. Крепкими ремнями скрутили они ему руки и ноги, усадили в седло и привязали к лошадиному крупу, чтобы не свалился в беспамятстве Ланселот. Бережно повели коня сквозь дремучую чащу.

И вот вышли Артуровы рыцари из лесу. Вышли и видят, как садятся по седлам ирландские рыцари.

– Друже Гавейн, – говорит тут Динадан, – сдается мне, что эти храбрецы поехали рассказывать королю Ангвисансу о нашей смерти.

– Что ж, – отвечает сэр Гавейн, – пусть король Ангвисанс послушает их сказки. То-то будут они дивиться, когда явимся мы к своему кораблю.

И, так беседуя, двигались рыцари через поле, как вдруг очнулся Ланселот и ощутил путы на ногах и на руках, и столь страшный крик испустил он, что едва удержал Гавейн вскинувшуюся лошадь, а ирландцы в ужасе обернулись. Когда же поняли они, что английские рыцари целы и невредимы, то сбились в кружок, и судили, как быть им, ибо по слову короля Ангвисанса не должны были Артуровы рыцари вернуться живыми. И пока они решали, сказал Динадан сэру Гавейну:

– Хотел бы я знать, о чем совещаются ирландские мудрецы.

– Не спеши, рыцарь, сейчас они развернут коней, и сразу узнаем мы, о чем они договорились.

И вышло так, как сказал Гавейн. Все ирландские рыцари – а было их восемь закованных в латы бойцов – развернули коней, поставили копья в упоры и застыли полукругом на краю поля.

– Господи Иисусе! – промолвил Динадан. – Уж не собираются ли они скопом ударить на нас? Великий то был бы позор для всех благородных рыцарей.

– Друг Динадан, по всему видно, что нас с тобой они боятся куда больше, чем позора. Да и кто расскажет об этом, когда мы останемся лежать здесь бледными мертвецами. Однако негоже нам ждать смерти сложа руки. – И Гавейн подошел к лошади, на которой сидел связанный Ланселот. Он поклонился несчастному безумцу и сказал: – Простите нас, о сэр Ланселот. Видно, в Камелот суждено вам вернуться не с нами. – И сэр Гавейн достал короткий кинжал и перерезал путы на руках и ногах Ланселота.

Он перерезал ремни и стоял опустив голову, так что, пожелай Ланселот напасть на него, не было бы ничего проще этого. Но не кинулся Ланселот на Гавейна, а спустился на землю и словно бы в недоумении застыл рядом.

– Благослови вас Господь, сэр Ланселот, – сказал Динадан, а сам уже поставил в упор свое копье, и перетянул щит на грудь, и поглядывал с тревогою туда, где готовились к бою ирландцы. – Однако сдается мне, что лучше бы вам поспешить в чащу, ибо недоброе дело будет вершиться здесь сейчас, и лучше бы вам остаться диким безумцем, чем глядеть на подлые проделки тех рыцарей и не покарать их всей силою вашей доблести и умения.

Но молча стоял Ланселот, точно силился что-то вспомнить и не мог. Гавейн же поднялся в седло и изготовился к бою.

– Да поможет нам Господь, – произнес он.

И отозвался Динадан:

– Аминь.

А тем временем ирландцы разогнали своих коней, и Гавейн с Динаданом опустили забрала.

– Эгей! – окликнул Гавейн Динадана. – Делай, как я, а умереть мы всегда успеем. – И они ударили лошадей шпорами и поскакали навстречу врагу.

Когда же между англичанами и ирландцами оставалось не более трех длин копья, Гавейн с Динаданом повернули вдруг один вправо, другой влево и ловко сковырнули с коней каждый по одному рыцарю. И грянулись эти двое наземь так, что полопались у них застежки на доспехах, а прочие проскакали вперед, ибо немилосердно разогнали они своих коней, чтобы покончить с англичанами одним ударом. Когда же ирландцы сдержали своих коней и, сбившись в кучу, принялись разворачиваться для новой сшибки, налетели на них Гавейн с Динаданом, и были их удары страшны, как гнев Господень.

Два щита пробили копья Артуровых рыцарей, и еще два бойца, бледные и окровавленные, остались лежать на земле. Англичане же выхватили мечи и тесно съехались с ирландцами, чтобы не могли они пустить свои копья в ход. Однако опомнились наконец и рыцари Ангвисанса: по двое рубятся с рыцарями Артура, и плохо приходится англичанам. Свалил одного бойца Гавейн, но теснит его другой, и уже ранены оба. С двумя бьется Динадан, и не хватает ему дыхания, и кровь выступила на доспехах. Вдруг страшный рык раздался за спиною у ирландцев. Взмахнул руками один из рыцарей, выронил свой клинок и упал головой на конскую шею. Глядит сэр Динадан, а это сэр Ланселот стоит над поверженным рыцарем и огромный камень валяется рядом.

– Благослови вас Господь, сэр Ланселот! – вскричал тут Динадан и рубится дальше, так что искры сыплются с клинка. Ланселот же нагнулся к упавшему рыцарю, поднял его меч, и вот сверкнуло закатное солнце на стальной полосе клинка, и разом вскочил сэр Ланселот в опустевшее седло. Пустил он своего жеребца между Динаданом и его противником, оттеснил Динадана, сам рубится с ирландским рыцарем. Нет на Ланселоте ни шлема, ни лат, не прикрывается он щитом, один только меч – летающее жало – сверкает в руке у рыцаря. Поднялся тут ирландский рыцарь в стременах, высунулся из-за щита, чтобы вернее поразить Ланселота в голую грудь, но страшным ударом встретил его Ланселот, точно вся рыцарская сноровка вернулась к нему вместе с клинком. И разрубил меч Ланселота стальной воротник ирландца на ладонь, и вошел в его шею. Рекою хлынула кровь, и заржал конь и унес мертвого седока прочь. А тут и сэр Гавейн сокрушил своего противника, и подъехали они с Динаданом к сэру Ланселоту и, подняв забрала, приветствовали его сердечно. Но, хоть не было больше в глазах Ланселота звериной ярости, ни слова не сказал он рыцарям, и выскользнул из его пальцев меч и вонзился в землю. Тогда сэр Гавейн накинул на голые плечи Ланселота свой плащ с рубиновой застежкой и молвил Динадану:

– Ни силой, ни обманом не принудим мы его ехать за нами, и коли суждено ему вернуться в Камелот, то лишь по собственной воле.

И тронулись они в путь, не оглядываясь, хоть и болело у них сердце о Ланселоте. Когда же настала ночь и развели рыцари огонь, то услышали вскорости стук копыт, и, закутанный в плащ Гавейна, подошел к костру Ланселот. До утра они были вместе, утром же Гавейн с Динаданом снова уехали вперед, и снова догнал их Ланселот, когда пришло время ночлега.

Когда же взошли рыцари на свой корабль и подняли парус, уселся на корме сэр Ланселот и все путешествие не сошел с места. Был он точно каменный, и ни ветер, ни холодный дождь не могли его потревожить.

– Пусть простит меня Господь за такие слова, – начал речь сэр Динадан, – но сдается мне, что лишил его души наш Творец, и одно только могучее тело осталось от прежнего Ланселота. Эгей, сэр Ланселот! Разве не узнаете вы нас? Взгляните-ка получше!

Но молчал сэр Ланселот, и еще горше стало на сердце у Гавейна с Динаданом.

И в Лондоне не прояснилось сумрачное лицо несчастного рыцаря. Однако позволил он умыть себя и постричь, а когда две знатные дамы подали ему богатый плащ, поклонился им Ланселот, и словно солнечный лучик скользнул по его сумрачному от невзгод и лишений лицу.

– В путь! – позвал сэр Гавейн, едва увидел это. – Один лишь Камелот излечит несчастную душу рыцаря.

Но тщетно приветствовал король Артур своего любимца, напрасно королева Гвиневера с тревогой заглядывала в лицо Ланселота, ни одного слова не сорвалось с его губ, и не зажглась мысль в его глазах. Тогда махнул король музыкантам, и заполнила его покои сладчайшая музыка, но словно бы не слышал ее Ланселот. И тогда Гвиневера взяла Ланселота за руку и сказала так:

– Одно средство осталось у нас, и если не исцелит его сила Круглого стола, то, стало быть, нет на свете такого средства, чтобы вернуть ему рассудок. – И с этими словами взяла Гвиневера Ланселота за руку и повела к дверям зала. И все, кто ни был тогда в Камелоте, теснились за ними.

Вот распахнули перед Ланселотом двери, и многим показалось, что вспыхнули его глаза, но нет: миг – и снова в них тьма и холод. Однако ведет прекрасная Гвиневера рыцаря, ведет через весь зал к тому сиденью, где блестит золотом его имя.

Остановился Ланселот у своего сиденья, коснулся золотых букв. Гвиневера же с поклоном просит его садиться. Медленно опустился он на сиденье, но едва коснулось его головы сияние, что зажглось вокруг погасшего факела силой Ланселотовой доблести, как вздрогнул рыцарь, словно внезапный удар клинком нанесли ему. Поглядел Ланселот вокруг себя, и будто заново раскрылись его глаза.

– О королева! – воскликнул он и опустился перед Гвиневерой на колени, и тяжкие рыдания поднялись из его души, а горячие слезы обожгли пальцы Гвиневеры. – Отчего так печальны ваши глаза, о госпожа моя Гвиневера? Если подступила беда к Камелоту, то развею я ее, как ветер разгоняет дым, если же я причина вашей печали, то велите казнить несчастного Ланселота. Эй, рыцари! Отчего нет со мной моего меча? – И снова взглянул Ланселот на Гвиневеру. – Королева моя, – молвил он, – тяжкий сон виделся мне нынче. Будто силою злых чар раздвоился ваш образ, я же не смог защитить вас и бежал за море.

– Но ведь это только сон, мой Ланселот, – сказала королева и вышла из зала, чтобы никто не видел ее слез.

Артур же повелел устроить великий пир. И долго веселились рыцари, и дивный свет разливался над Круглым столом.

Повесть о Святом Граале

Как вернулся в Камелот Мерлин и что напророчил он

В самый канун славного праздника Святой Троицы, что приходит через пятьдесят дней после Пасхи, великое множество рыцарей собралось в Камелоте. И вот, едва расселись они у Круглого стола, входит паж и говорит:

– Диковинный человек стоит у ворот Камелота. Ни на купца, ни на землепашца не похож он, и, хоть одежда его проста, загадочны его речи. И не знает стража, как ей быть.

Обрадовался тут король Артур, ибо любил он диковинные истории и приключения.

– Веди сюда этого странника, – сказал он пажу, а слугам велел наполнить кубки благородных рыцарей, чтобы веселей им было слушать нежданного гостя.

Но вот послышались тяжелые шаги, и вступил в зал человек. И столь необычен был его вид, что смолкли застольные разговоры, а иные рыцари поднялись со своих мест, чтобы лучше разглядеть гостя. Казалось, в складках его плаща лежит пыль дорог всего света, и морщины его были подобны трещинам, что рассекают древние утесы в Сноудонских горах. Так он стоял, безмолвный и неподвижный, пока наконец не проговорил король Артур:

– Сдается мне, незнакомец, что не близко от этих мест начал ты свой путь, так присядь же, и дай своему телу отдых, и утоли жажду и голод. Мы же все станем ждать твоих рассказов о дальних странах и диковинных племенах. – И приказал Артур поставить для него скамью у очага и наполнить высокий кубок.

Однако не сдвинулся с места странный гость, лишь отбросил за спину остроконечный капюшон, так что упали ему на плечи седые волосы.

– Благородный Артур, – произнес он наконец, и так глубок и звучен был его голос, что, казалось, даже огонь в очаге застыл, прислушиваясь. – Настало время главного подвига рыцарей Круглого стола.

Но тут расхохотался сэр Кэй.

– Да тебе ли, неумытому, поучать короля и его рыцарей? Придумай-ка нам историю повеселее, а прорицателей здесь и так хватает.

Однако взглянул странник на сэра Кэя, и застрял у него в глотке смех, словно добрый кус говядины.

– Сэр Артур, – заговорил пришелец снова, – вам суждено начать этот подвиг и нынче же покинуть со мною Камелот.

Поднялся тут из-за стола сэр Гавейн, и верный рыцарь сэр Грифлет встал со своего места, и весьма громко стали требовать они, чтобы выгнали из зала дерзкого гостя, ибо взялся он указывать королю. Но поднял руку сэр Артур, и умолкли рыцари.

– Разве ваш король похож на беспомощного младенца? – сказал он. – Или владеть мечом разучился он? И с чего взяли вы, что не по плечу мне славный подвиг? – С тем повелел Артур принести Эскалибур и доспехи и седлать двух коней.

Все рыцари столпились у ворот Камелота, чтобы проститься с королем, а иные поднялись в седла и хотели пуститься ему вслед, но не позволил Артур.

Вот миновали они последние хижины, что теснились вокруг Камелота, и тише застучали по лесной дороге конские копыта. Ждет Артур, не скажет ли его спутник хоть слово, но ни звука не раздается из-под остроконечного капюшона. Наконец придержал король своего коня.

– Послушай, странник, – молвил он, – не пристало королю пускаться в путь по чужому слову, но уж коли я здесь с тобой, то скажи хотя бы, что за подвиг предстоит мне? Или думаешь ты, что побегу я, если узнаю, что ждет меня встреча с непобедимым врагом?

– Сэр Артур, – спросил незнакомец, – отчего вы стали так нетерпеливы? Ведь было время, когда и вы слушались мудрого советчика, и отец ваш, Пендрагон, не прогонял от себя мудрецов. Разве доблести не нужна мудрость?

И тогда протянул руку король и сбросил остроконечный капюшон с головы странника – как прежде взглянули на него глубокие ясные глаза, и разогнала морщины молодая улыбка.

– Мерлин! О Мерлин! – Ибо вернул себе чародей и мудрец тот облик, в котором знал его король. И крепко обнялись король и мудрец, и долго не сводили глаз друг с друга, и сильно бились их сердца. Когда же улеглось их волнение, снова дотронулся мудрец до плеча короля и так сказал ему:

– Выслушайте меня, сэр, последний раз, потому что хоть и люблю я вас без меры, но недолгой будет наша встреча. Иные владыки ждут моей помощи, и в других краях поджидают меня.

И они углубились в чащу, чтобы не помешал им случайный прохожий, и покинули седла.

– Король, – вещал Мерлин Артуру, – слышали ли вы о Святом Граале, о чудесной чаше, что вот уже много лет скрыта от людей? Знайте же, что в чашу Святого Грааля была собрана кровь Господа нашего Иисуса, когда страдал он на кресте на горе Голгофе, и оттого-то и умножились страдания и беды людей на свете, что чьей-то злой волей скрыт Грааль и не служит добру его благодатная сила. Больше же, сэр Артур, не спрашивайте меня ни о чем, но следуйте за мною и знайте, что бессмертной будет слава Круглого стола, если даст вам Господь сил достигнуть Святого Грааля.

И они снова выехали на дорогу, и ехали до тех пор, пока не завиднелся вдали за рекой монастырь. Когда же Мерлин с Артуром подъехали к берегу, там, где переброшен был узкий мостик, приблизился к ним юный витязь в богатых доспехах.

– Приветствую вас, благородные сэры, – воскликнул он и, пришпорив своего коня, пустился к мосту.

Артур же крикнул ему издали:

– Эгей, молодец, разве не видишь ты, кто должен первым проехать по мосту?

И тот всадник придержал своего коня, но загородил подъезд к мосту и крикнул Артуру:

– Что ж, благородный сэр, если вы ангел Господень, ступайте, так и быть, первым, если же вы благородный рыцарь, то докажите мне, что вам первому следует ступить на этот мост.

– Слушай меня, дерзкий, – произнес Артур, и лицо его покраснело от гнева. – Я – король Артур, и не тебе заступать мой путь! Прочь с дороги!

– Благородный сэр, – отвечал юноша, – где ж это видано, чтобы короли разъезжали без войска или пышной свиты. Не верю я вам.

Рассмеялся дерзкий витязь, привстал в стременах и оглядел округу из-под латной перчатки. Оглядел и сказал Артуру:

– Видно, что-то у меня с глазами, потому что не вижу я королевского замка. Один только Божий монастырь за рекою, и никак мы не можем до него добраться.

– Воистину редкое упрямство вложил Господь в твою голову. Быть может, ты скажешь, что и доспехи на мне не королевские? А этот меч? – Артур взмахнул Эскалибуром, и словно синий огонь полыхнул по речной глади. – Разве может быть такой меч у простого рыцаря?

– Что ж тут скажешь – добрый клинок, – отвечал юноша, – да только не тот король, на ком королевские доспехи, а тот, кто рубится по-королевски да на коне сидит не хуже, чем на троне.

– Славный ответ, – проговорил Мерлин негромко. Артур же воспламенился сердцем.

– Берегись, – проговорил он. – Не я привел твою смерть, сам ты вызываешь ее. А коли хочешь поединка – изволь!

И они обнажили мечи и съехались для схватки. И Артур нисколько не страшился противника, ибо велико было его рыцарское искусство и в славном своем Эскалибуре был он уверен.

Вот ударили они меч о меч, и закружились их кони друг подле друга. И разят они, и защищаются, но жалеет Артур отчаянного юношу, ибо славно рубится он, и не хочет король ранить такого бойца.

– Опомнись, молодец! – кричит Артур из-за щита. – Не много мне чести рубиться с тобой до победы, не велика радость сразить тебя в поединке.

Но смеется тот из-за забрала в ответ королю и рубится так, что звон и гром идет над рекою. Рубятся они нещадно, но дивно королю Артуру, что словно бы в шутку бьется с ним молодой витязь. Куда ни направит король свой удар, везде встречает он клинок или щит, точно невидимой стеной окружил себя юноша, его же меч летает над головой Артура, и грозит, и сверкает, но лишь по щиту да по сверкающему Эскалибуру гремит своим лезвием. Хочет король выбить меч, но неуловим клинок юноши; хочет щитом потеснить его, да сам едва успевает увернуться от ударов. И хоть невредим Артур и целы его доспехи, уже тяжко дышит он сквозь забрало, и все трудней ему подымать сверкающий Эскалибур. Противник же его словно из железа откован. Машет он мечом, не зная усталости, и кажется Артуру, что не поможет ему Эскалибур, ибо близок тот час, когда не останется у него сил и, ни единой раны ему не нанеся, одолеет его дерзкий юнец.

– Придержи свой меч, молодец, – сказал тогда Артур, – достойно бьешься ты, и никому не позорно было бы сдаться тебе. Однако если не посвящен ты в рыцарское звание, то посмешищем станет тот рыцарь, кого одолеешь ты, и тогда лучше – смерть.

– Благородный сэр, – отвечал юноша, – видно, и вправду бьюсь я с королем Артуром, потому что истинно королевские речи слышу я нынче. Что же до рыцарского звания, то и вправду не удостоился я этой чести.

И тогда Артур сказал ему:

– Сойди с коня, о юноша, и назови свое имя.

И сам опустился на землю.

И тогда юноша снял шлем и встал перед королем Артуром на одно колено.

– Имя мое Галахад, – произнес он.

Артур же, как очарованный, глядел в прекрасное его лицо, и чудилось ему, что не впервые стоит перед ним этот боец и взгляд его, подобный светлому клинку, уже встречался со взглядом Артура.

– Храни тебя Господь, юноша, – молвил король. – Счастлив должен быть твой отец, я же посвящаю тебя в рыцари, и да будет с тобой благословение Божье. – И с этими словами ударил его Артур по плечу Эскалибуром плашмя и подал ему шлем. – А теперь – бой! И коли суждено мне пасть, так от рыцарской руки.

И они снова поднялись в седла и ударили клинок о клинок, но перерубил Эскалибур меч Галахада, и отлетело сверкающее лезвие и исчезло в реке. В тот же миг раскрылись ворота монастыря, и оттуда с пением вышли монахи. Ударил колокол гулко, и словно густым туманом подернулось все перед глазами Артура. Слышалось еще пение монахов, но тишина уже обступила короля.

Наконец очнулся сэр Артур. Раскрывает он глаза и видит, что лежит на том месте в лесной чащобе, где говорили они с Мерлином, а рядом с ним племянник его сэр Гавейн и сэр Грифлет. Ощупал король свой левый бок – на месте ли Эскалибур – и спрашивает у рыцарей:

– Благородные сэры, отчего я не вижу Мерлина? И как вы отыскали меня?

– Сэр Артур, – сказал тут Гавейн, – неведомо нам, отчего поминаете вы Мерлина, а что до остального, то вот уже много дней ищем мы вас по всей Англии, с тех пор как покинули вы Камелот с тем странником. И королева наша Гвиневера ждет от нас вестей в великой тревоге.

Понял тут Артур, что великое чудо свершилось и что многие славные дела начаты ныне. Но не сказал он ни слова своим баронам, а они не решились спросить. В молчании доехали они до Камелота.

О том, как объявился в Камелоте Галахад

Ни днем ни ночью не смыкает стража глаз на стенах и башнях Камелота. На много полетов стрелы видна им округа, и, кто бы ни показался на дороге, тотчас спешит человек к королю Артуру. Ни пеший, ни конный не укроется от зорких глаз.

Но странное настало время: что ни день, то сам сэр Артур поднимается на стены, и ходит с дозорными, и глядит вдаль, покуда не заслезятся глаза его от солнца и ветра. И ночью слышны его шаги по стенам Камелота. Не разглядеть в темноте ни леса, ни дороги, только негасимый свет, что освещает Круглый стол, льется из узкого окна на реку, тянется с одного берега на другой, точно светлый мост.

Вот однажды ранним утром поднялся король на стену и видит: по реке в тумане плывет высокий белый камень, и, хоть движется этот камень против течения, ни единый всплеск не доносится с реки до замка. С робостью смотрели воины на это чудо. Артур же, не раздумывая, спустился со стены и вышел к берегу. Тут налетел из-за дальних холмов ветер, и взлетел туман над рекою, как взлетает рыцарский плащ во время быстрой скачки. И тут же каменный столб подошел к берегу и остановился перед Артуром. Был же тот столб сработан на диво искусно, и добрый меч погружен был до половины в белый камень. Когда же сошлись на берегу рядом с Артуром бароны, то проговорил сэр Гавейн:

– Не этот ли столб воздвиг Мерлин силою своего чародейства у могилы несчастных братьев Балина и Балана? Коли так, то пришло, видно, в Камелот время великих чудес и славных подвигов.

А сэр Кэй с поклоном обратился к королю Артуру:

– Уж верно, недаром сдвинулось с места надгробие Балина и Балана. Вам, государь, владеть этим мечом.

– Сохрани меня Бог, – отвечал сэр Артур. – Некогда уже добыл я меч, а с ним и английскую корону. Нынче же настал час другого рыцаря, и худо придется тому, кто попусту станет хвататься за этот клинок.

И с тем вернулись рыцари в замок и долго толковали о том, что предвещает им это чудо.

Проходят друг за другом дни, и тает лето, точно сжигает его горячее солнце, как сжигает восковую свечку легкое пламя. Все шире раскидывает ночь свой плащ, и только звездочки, как серебряное шитье, светят от зари до зари. И что ни ночь, то поднимается Артур на башню и глядит за реку, туда, куда протянулся свет из единственного окна, что пробито в стене зала Круглого стола.

И вот наконец, когда особенно темная ночь опустилась на Камелот черным облаком, услышал король из-за реки конский топот. Ни луна, ни звезды не светили сквозь облака, одна только полоса света из окна Камелота тянулась далеко через поля и рощи, и по ней, точно по дороге, мчался к Камелоту всадник. Да видно, не осталось у коня сил на переправу. Сошел рыцарь на землю, расседлал коня и лег, положив седло под голову.

– Эгей! – воскликнул король зычно, так что вернулось к нему эхо от холмов. Но уже спал рыцарь за рекою, и голубое сияние окружало его.

Едва минула ночь, как спустился король Артур на берег, и бароны его спешили за ним. У самой воды остановились рыцари.

– Благородные сэры, – сказал Артур, – нынче ночью явился к Камелоту тот рыцарь, что лежит теперь в забытьи на дальнем берегу. Сдается мне, что великие подвиги свершит он во славу Круглого стола.

– Ну, – сказал сэр Динадан, – если будет он эдак спать, то и целой жизни не хватит ему для великого подвига.

И тогда поведал Артур баронам о встрече с Мерлином и о том, что суждено рыцарям Круглого стола достигнуть Святого Грааля, а под конец сказал так:

– Вот и думается мне, что нынче же начнутся чудесные дела, коли спит на том берегу реки рыцарь, кого ожидаю я. Так поспешим же к лодкам и встретим нашего гостя как подобает.

С тем они и спустились к самой воде, а сэр Кэй шел последним и ворчал, что не пристало королю Артуру и его рыцарям встречать каждого проезжего с таким почетом. Артур же сам оттолкнул лодку веслом от берега и проговорил, смеясь:

– Видно, забыл ты, славный мой Кэй, как принял твой отец из рук Мерлина первого встречного младенца. Или жалеешь ты теперь, что король Англии вырос в твоем замке?

И хоть нечего было сэру Кэю возразить, все равно ворчал он, да только за плеском воды не слышали его рыцари.

Но вот пристала лодка к берегу, и, теснясь, вышли король и бароны. Вышли и увидели, что сидит перед ними на лугу могучий боец, и лик его светел, словно водой из райских ручьев умывала его матушка. Мигом поднялся молодец с земли, шагнул навстречу Артуру.

– Приветствую вас, благородный владыка, – сказал он. – Привет и вам, славные рыцари Артура. Темны были ночи, и туманны дни, но шел я на свет вашей доблести, и вот я – в Камелоте!

– И тебе привет, сэр Галахад, – ответил Артур. – Сойдем же скорей в лодку, ибо не терпится мне ввести тебя в замок.

Но тихо рассмеялся Галахад и так ответил королю:

– Вот ведь незадача, благородный мой король. Покуда я спал, взялась пара малиновок вить гнездо в моем щите. Так неужто выбросить их мне, точно это сор? Вон как славно хлопочут пичуги над моими доспехами. И не дивно ли, что совсем не ко времени заботятся они о гнезде, ведь не выводятся птенцы по осени.

– Сэр рыцарь, – произнес тут Ланселот, – если в вашем сердце столько же отваги, сколько доброты, то славный нынче день в Камелоте!

Однако не понравилось это сэру Кэю. Оглядел он с головы до ног сэра Галахада и усмехнулся.

– Нечего сказать, могуч боец, – молвил он, – пташки живут у него в щите, а меча и вовсе нет у молодца. Уж не отдал ли он меч бобрам для плотины?

Но подал голос сэр Ланселот:

– Остерегись, Кэй. Или забыл ты, чем кончились твои насмешки над Гаретом Белоручкой? А кажется мне, что этот рыцарь не уступит Гарету.

И тогда сэр Кэй замолчал, а Ланселот спросил Галахада:

– Однако, сэр рыцарь, и мне сдается, что не к лицу доброму витязю разъезжать без меча при бедре, и, коли хотите вы войти в наше братство, объясните, в чем тут секрет.

А сэр Галахад поднял бережно свитое гнездо со щита, положил его на ветку ивы, что стояла у самой воды, распустив по течению длинные свои листья, и произнес:

– Кто знает, благородные сэры, не поджидает ли меня меч в Камелоте?

И тут раздались возгласы удивления, ибо те из рыцарей, что стояли ближе к воде, увидели, как пересекает реку мраморное надгробие. А белый камень подошел к берегу и стал недвижно. Галахад же подбежал к нему и, точно из мягкой земли, вырвал клинок из сверкающего камня. И все, кто был там, расступились перед юным рыцарем, когда шел он к сэру Артуру. Галахад же подошел к королю и склонился перед ним.

– Государь, вашей рукою посвящен я в рыцари, так укажите же мне место за Круглым столом.

И не удержался сэр Динадан, и так сказал сэру Кэю:

– Уж не на ваше ли место за Круглым столом метит этот витязь? – И трунил над ним, пока переплывали они реку и покуда поднимались по широкой каменной лестнице замка.

Но вот остановились все перед тяжелыми дверьми зала Круглого стола, и проговорил король Артур:

– Благородные сэры и вы, рыцарь Галахад, сдается мне, что сбываются нынче пророчества Мерлина и дивные приключения ожидают нас.

И тут сами собою распахнулись двери навстречу королю Артуру, и дивный свет озарил всех рыцарей.

– Хвала Господу! – проговорил Галахад и опустился на колени у порога. – Вот он, свет истинной доблести и благородства.

– Встань, о рыцарь! – сказал ему король Артур. – И займи свое место.

Тут все увидели, что ярко вспыхнул факел над безымянным сиденьем, и тогда сэр Ланселот подошел к нему, ибо рядом было его место, и сдернул с безымянного сиденья шелковое покрывало. И восклицаньями наполнился зал, потому что вспыхнуло имя Галахада на спинке.

Когда же расселись рыцари у Круглого стола и слуги наполнили их кубки, поднялся со своего места король.

– Да будет ведомо вам, достойные сэры, что отныне, когда не стало у Круглого стола безымянного сиденья, пришло время исполниться последнему пророчеству Мерлина, потому что явился в Камелот достойнейший рыцарь и нет отныне подвига, что был бы не по силам рыцарям Круглого стола.

Иные же рыцари хмурились, слушая короля, и так говорили между собой:

– Полно жить нам подсказками Мерлина. Разве нет у нас своей головы на плечах? И этот витязь – что он для нас, да и видел ли его кто-нибудь в бою?

И сказал сэр Кэй так, чтобы долетали его слова до короля:

– Сдается мне, что этому молодцу более пристало разводить при дворе малиновок, чем пускаться в путь за Святым Граалем.

Но тут не смолчал Ланселот. Крепко стукнул он своим кубком по столу.

– Гей, рыцарь, может быть, ты знаешь путь туда, где скрыт Святой Грааль? А может, ты уже успел протоптать тропу в те края? Что примолк, удалец? Ни к чему нынче вся наша доблесть, и добрые клинки наши – что в них проку, если не знаем мы, на кого обрушить их разящую силу. И проводников таких нет, что выведут нас к тайнику, где укрыта от людей чаша с кровью Христовой. Видно, одно только чистое сердце и может теперь указать нам дорогу. Что же до рыцаря Галахада, то не сам ли Господь отметил его сегодня перед всеми? Или обманывают меня мои глаза и это тебя, сэр Кэй, нынче утром приветствовали у реки Божьи твари?

Многим не понравились такие речи Ланселота, ведь не только умелыми бойцами почитали себя Артуровы рыцари, нет – случалось и им рушиться с коней от богатырских ударов, – всего же досадней было им думать, что сыскалось в христианском мире такое дело, для которого не из них выбрал Господь бойца.

– Что ж, – сказал сэр Гарет, – коли пришла наша пора покаяться, чтобы и нас отметил Господь, кликнем святых отцов, и они отпустят наши грехи.

И многие тут застучали кубками по столу в знак того, что славно сказал Гарет Белоручка. Но печальны были король Артур и сэр Ланселот, потому что не братскую любовь видели они на лицах соратников и не твердая мудрость слышна была в их речах. Темнели от злой гордости их глаза, точно грозовая туча, и словно бы померкло сияние над Круглым столом.

О том, как ссорились рыцари на пиру и что произошло на турнире

Но встал тут со своего сиденья сэр Динадан и поднял свой кубок.

– Так выпьем же, благородные сэры, за мудрость Гарета Белоручки! Только вот боюсь я, если все мы разом отправимся за отпущением грехов, не хватит во всей Британии святых отцов, чтобы выслушать нас. Что же до Святого Грааля, то, уж видно, нашим детям придется отправиться на этот подвиг. Разве только пойдут за отпущением грехов наши клинки вместо нас. Сэр Кэй, благородный рыцарь, в какой храм пошлете вы свой доблестный мушкель?

Сэр же Кэй от гнева стал краснее вина в своем кубке.

– Желтоволосый болтун! – вскричал он. – Твое счастье, что мой мушкель полеживает нынче в сундуке, иначе пришлось бы сэру мушкелю взять еще один грех на свою железную душу!

И смолкли все в зале, ибо не бывало еще такого, чтобы за Круглым столом грозили рыцари расправой друг другу. Но не смутился Динадан Соломенный.

– Полно вам гневаться, благородные рыцари. Послушайте-ка лучше о том, как задумал получить отпущение своих грехов некий доблестный рыцарь. А прозвище у него было – Крепкоголовый, ибо мало кто мог остановить его в бою и не было для него лучшей забавы, чем яростная схватка. Что же до имени Крепкоголового, то не все ли равно – ведь нет того рыцаря в живых, а подвиги его забылись. Только и осталось от него на земле что эта история о его покаянии.

Вот однажды, после того как Крепкоголовый славно потрудился своим клинком на поле боя и многих добрых бойцов изувечил, а иных убил до смерти, приснился ему сон. И в том сне оказался его меч хрупким, как пастушеский посох, а латы и шлем не прочнее яичной скорлупы. «Будь я проклят! – вскричал Крепкоголовый, проснувшись. – И приснится же такое рыцарю. Добраться бы до того чародея, что напустил на меня такой сон!» А когда настало утро, позабыл он о том, что было ночью, и отправился на охоту, и до позднего вечера гонял он кабанов в лесных дебрях и бил длинным копьем красавцев оленей. Но едва настала ночь, как тот же мерзкий сон пришел к рыцарю, только на этот раз еще и конь сбросил его на землю.

Чтобы разогнать тоску, весь день пировал рыцарь в своем замке, а бродячие певцы-менестрели пели ему о его доблести. Однако едва пришла ночь и сон одолел Крепкоголового, как вернулся к нему тот же кошмар, да еще увидел он, что его взяли в плен и ведут на веревке, точно вола или барана.

С проклятьями проснулся рыцарь, поднялся в седло и в великом гневе выехал за ворота замка. Казалось ему, что меч сквозь ножны жжет его бедро и рвется в сечу. «Муками Господа нашего клянусь, – сказал рыцарь, – какие бы глупости ни снились мне, я вдоволь напою сегодня свой меч кровью, а иначе – пусть до конца жизни не смогу я снять свои доспехи!»

И едва он произнес это, как скачет ему навстречу рыцарь. Мигом укрепил Крепкоголовый свое копье в упоре и ударил на того рыцаря. Добрый удар нанес Крепкоголовый в середину щита. Ведь был он умелым бойцом. Однако же копье его разлетелось в щепы, а противник и не покачнулся в седле. Выхватил он тогда свой блещущий клинок и рубился, покуда были у него силы и дыхание. Но ни один из его ударов не достиг цели. Неизвестный же рыцарь стоял как утес, и дыхание его было ровным и могучим.

Наконец опустились у Крепкоголового руки, а из-за забрала неизвестного рыцаря раздался гулкий голос:

– Твоя клятва услышана, Крепкоголовый! – И с тем неизвестный рубанул Крепкоголового по груди крест-накрест.

Страшная боль прохватила обессилевшего рыцаря от головы до пяток, и рухнул он с коня.

Когда же он очнулся, то не было рядом с ним никого, и целы были его доспехи, и меч лежал поблизости. Подивился рыцарь тому, что с ним приключилось, поднялся в седло и вскорости был уже у себя в замке. Кликнул он слугу, чтобы тот помог ему снять доспехи, и слуга живо расстегнул застежки на латах. Но стальная броня не снималась с могучего тела Крепкоголового. Подобно черепашьему панцирю, срослась она с кожей рыцаря, и одно только забрало мог подымать он. Кликнул он кузнеца, чтобы тот разрубил или распилил доспехи, но едва кузнец принялся пилить сталь, как почувствовал Крепкоголовый такую боль, что нечего было и пытаться освободить его. В отчаянии несчастный рыцарь снова поднялся в седло и много дней, подобно лесному чудищу в железной шкуре, скитался по лесным дебрям, пока наконец его изнемогший конь не остановился перед хижиной святого отшельника. Тупым концом копья постучал Крепкоголовый в низкую дверь, и отшельник прервал свои молитвы и вышел к нему.

– Святой отец! – проговорил Крепкоголовый. – Если слышит Господь твои молитвы, помоги несчастному рыцарю.

И святой отец зазвал его к себе в хижину и выслушал рассказ Крепкоголового. Когда же замолчал рыцарь, то отшельник сказал ему:

– Не скоро вершится Божий суд, о рыцарь, но тяжким бывает его приговор. Видно, слишком любил ты проливать кровь, и не за обиженных и несчастных шел ты в бой, но только для того, чтобы показать свою силу и унизить соперника. Что же – теперь нет бойца, который мог бы сравниться с тобой, ведь на всем белом свете не сыскать человека, у которого вместо кожи был бы стальной панцирь. Разве не этого тебе хотелось всегда?

– Нет! Нет! – вскричал рыцарь. – Я буду молиться день и ночь, вместо этой хижины я построю тебе дворец из белого камня, лишь бы снялась с моих плеч эта тяжесть!

– Коли так, – отвечал отшельник, – раздай свое добро бедным и ступай в монастырь. Быть может, тогда Господь сжалится над тобой.

– Что такое? – проговорил рыцарь, и голос его был гневным и звенел как металл. – Раздать свое добро плаксивым бездельникам, которые и меч-то держать в руках не умеют? Не бывать такому! Придумай-ка, святой отец, что-нибудь другое, что-нибудь подходящее для благородного рыцаря. Ведь я же не землепашец и не купец, я – благородный рыцарь от золоченых шпор на пятках до султана на шлеме.

– О нет, – промолвил отшельник, – даже купцы не торгуются с Господом. Ты же хочешь прощения грехов, а торгуешься, словно покупаешь лошадь.

Страшно разъярился Крепкоголовый, и грозил отшельнику, и пугал его так, что сказал наконец старик:

– Ты хочешь другого пути к спасению? Оставь здесь своего коня, оставь копье и клинок, ступай по белому свету, проси милостыню и везде рассказывай о том, как покарал Господь твою гордыню. Может статься, и этот путь окажется верным.

Но еще сильнее разозлился рыцарь, выхватил кинжал и приставил его к горлу отшельника.

– Как смеешь ты глумиться надо мной, старик? Знай, что не сносить тебе головы, если ты и дальше будешь выставлять меня на посмешище.

– Видно, и правда у благородных рыцарей свой путь к спасению, – сказал отшельник так спокойно, словно полевой цветок, а не острый кинжал был в руке у Крепкоголового. – Возьми вот это, о рыцарь. – И отшельник указал Крепкоголовому на маленький бочонок, что лежал в углу его хижины. – Едва наполнишь ты водой этот бочонок, как тут же простятся твои грехи и доспехи твои перестанут тяготить тебя.

Расхохотался Крепкоголовый и выпустил отшельника.

– То-то же, – сказал он, – видно, и святым отцам хочется пожить. – И с тем он поднялся в седло и пустился в путь.

Когда же у копыт его коня зажурчал лесной ручей, спешился рыцарь и с бочонком в руках склонился к воде. Мигом пересох ручей, словно ужасный лесной пожар иссушил его. Отпрянул рыцарь, и вновь зажурчала вода, склонился к ней – и снова сухое дно перед ним. Проклиная весь свет, двинулся Крепкоголовый дальше. Но, к какой бы реке, к какому бы озеру ни подъезжал он, мигом пересыхала вода, когда хотел он наполнить свой бочонок.

Тогда погрузился рыцарь на корабль и приказал вести его туда, где море так глубоко, что самые высокие горы можно было бы скрыть на его дне. Когда же доплыл корабль до этого места, Крепкоголовый обвязал бочонок веревкой и начал опускать его за борт. Но чем длиннее становилась опущенная за борт веревка, тем дальше отступал океан, и корабль опускался вслед за водою. Океанская пучина словно расступалась перед бочонком рыцаря, и в ужасе глядели матросы на высокие водяные стены, что окружали их суденышко со всех сторон.

Понял тогда Крепкоголовый, что во всем мире нет такой веревки, чтобы хватило ему достать до воды. Втянул он бочонок на палубу, сел у борта и не проронил больше ни слова. Но едва причалил корабль к берегу, пустился он в путь и скоро добрался до хижины отшельника. Железной рукой гулко постучал он в дверь лачуги.

Когда же отшельник впустил его к себе, Крепкоголовый поставил перед ним пустой бочонок.

– Старик, – сказал он, – видно, ты великий чародей, ибо нет на свете воды, которая бы не убегала от этого бочонка. Но если ты не волшебник, то что же значит это?

– О рыцарь, – отвечал отшельник, горестно вздыхая. – Нет числа страданиям, что принес ты людям, и гордости твоей нет меры, но сердце мое болит от жалости к тебе, потому что не простил Господь твои грехи. Оттого и пересыхали ручьи и реки и океан расступался перед этим бочонком. Нет тебе прощения, безжалостный гордец!

И тогда случилось с Крепкоголовым то, чего не было с ним с тех пор, как первый раз почувствовал он тяжесть клинка в ладони. Упал рыцарь на колени перед отшельником, и горючие слезы рекою потекли по изможденному его лицу. Окованное сталью тело склонилось к самой земле, и вдруг одна тяжелая слеза сорвалась с подбородника шлема и упала на рассохшийся бок бочонка. Сквозь узкую щель просочилась она внутрь, и чудо свершилось! В тот же миг бочонок оказался полон. Доспехи же, прикипевшие к телу Крепкоголового, опали, как опадает по осени бурая листва. И долго молились рядом отшельник и рыцарь.

– Дивную историю рассказал ты, друг Динадан, – промолвил Ланселот негромко, когда история пришла к концу, и многие согласились с ним, ибо любили рыцари рассказы о чудных делах. Однако поднялся тут сэр Гавейн и сказал, усмехаясь:

– Пора бы сэру Динадану сменить рыцарские доспехи на кафтан менестреля. Славные истории плетет он сегодня за нашим столом. Да только не пристало рыцарю плакать над своими грехами, а ежели кто и накапает целый бочонок слез, то вряд ли побегут от него враги и, верней всего, не спасут его слезы от позорного поражения. Ведь и король наш, славный сэр Артур, не чем иным, как копьем и мечом, обращал в бегство дерзких пришельцев.

– Воистину так, – промолвил сэр Кэй, – и пусть, прежде чем мы разъедемся на поиски Святого Грааля, славный наш король позволит своим рыцарям помериться силами на турнире. Там-то все и узнают, многого ли стоят рассказчики застольных басен и любители малиновок. И пусть королева Гвиневера судит наше состязание.

– Что ж, сэр Кэй, – решил король, – будь по-твоему.

И вот на широком поле перед королевским замком построили помост для короля и королевы и сиденья для баронов расставили во множестве, там же, где обыкновенно собирался простой люд, устроили крепкую изгородь, чтобы никто не попал под конские копыта.

И когда прекрасная, как майский день, королева Гвиневера взошла на помост и взмахнула алым платком, то тут же два первых рыцаря ударили друг на друга со всей силою. И были то сэр Кэй и сэр Динадан Соломенный. Могучим ударом копья вышиб сэр Кэй из седла Динадана, так что тот расшибся весьма сильно и долго лежал на земле без движения. Ибо хоть и был сэр Кэй большим гордецом и завистником многих добрых рыцарей, но и сам он бился умело и не щадя сил. Гвиневера же опечалилась, ибо по душе ей был сэр Динадан, и шутки его, и незлобивость.

Многие рыцари выезжали еще на турнирное поле, но двум из них не было равных – никто не мог устоять перед Ланселотом и Галахадом. Один за другим рушились рыцари с коней от Ланселотовых ударов, а иных из них уносили с поля, потому что на диво могучим бойцом показал себя Ланселот в этом турнире, и без счета валялись на поле разбитые им щиты и разрубленные шлемы. Однако не этому дивились рыцари, ведь на всяком турнире хватает увечий и не привыкать рыцарям глядеть на свою кровь. Дивно было то, как побеждал своих противников Галахад, потому что без крови и увечий одолевал он своих соперников.

Сэр Кэй, едва одолев Динадана, пошел на сэра Галахада и так направил удар свой, что в самую середину Галахадова щита пришелся он. Но с неслыханной быстротою взмахнул Галахад клинком и отрубил наконечник у копья сэра Кэя. Как медведь заревел сэр Кэй от досады, ведь теперь не копье, а простая жердина осталась у него в руках, а щит Галахада был невредим, как и прежде. Вырвал тогда сэр Кэй из ножен свой меч и обрушился на Галахада. Отбил Галахад свирепые удары Кэя и такой дивный удар нанес в ответ, что разрубил Кэевы доспехи от горла до седла, самого же Кэя при этом даже не оцарапал.

На две стороны разошелся разрубленный панцирь, и сам Кэй, точно рак, расклеванный хищной птицей, вылупился из него на свет Божий. И многих еще одолел Галахад, но ни капли крови не пролил его клинок. Сверкал его меч, как холодное пламя, и падали с рыцарей доспехи, будто была то скорлупа, а не кованая сталь, что вышла из-под тяжких молотов.

Наконец двое несравненных бойцов остались на поле – Ланселот и Галахад.

– Видно, судьба вам помериться силою, – молвил король Артур. – Великая для нас всех удача увидеть поединок таких рыцарей. Эй, герольды! Трубите сигнал!

Вскинули герольды трубы, прозвенел над турнирным полем сигнал, выехали рыцари навстречу друг другу. Вот уже опустили они копья, укрепили их в упорах, вот уже кольнули шпорами могучих своих коней, и тяжело ударили по турнирному полю копыта. Но громкий крик взлетел тут над полем, и лошади остановились как вкопанные и заржали тревожно.

Вспыхнули щиты в руках у Ланселота и Галахада. Белым пламенем сверкали они в руках у рыцарей, и многим тут показалось, что в свете этого огня дивно помолодело лицо Ланселота. Точно белое сияние смыло с его лица морщины и шрамы. И вскричала со своего места Гвиневера:

– Господи всемогущий, помилуй нас! Одно лицо!

Вот тут-то и увидели все, как похож юный рыцарь Галахад на сэра Ланселота. Но одна только Гвиневера разом поняла все.

– О доблестный Галахад, – воскликнула она и сбежала с помоста. – Недаром вспыхнули ваши щиты, и не случайно это сходство. Ибо нет греха страшней, чем тот, когда подымут отец и сын мечи друг на друга. Так скажи же нам, юный рыцарь, кто твои отец и мать?

– Принцесса Элейна, дочь короля Пелеса, родила меня. Что же до отца, то его я не знаю, одно только помню с малых лет: как твердила мне матушка, что дивно похож я на своего отца, точно в одной форме отлил нас Господь.

Гвиневера же оглянулась на Ланселота и сказала:

– Еще бы, ведь и у самого Господа не часто бывают удачи.

И громко радовались король и бароны встрече отца и сына, и дивились их сходству. Только Ланселот с Галахадом молчали, а сердца их бились так, что казалось, не выдержат тех ударов кованые панцири. Но вот закипели на глазах у Ланселота слезы, и прикрыл он лицо рукою в латной рукавице.

– Сын мой Галахад! – проговорил славный рыцарь. – Хоть и обманом залучила твоя мать меня в мужья, но все простится ей за такого молодца. – И он подъехал к Галахаду и обнял его. А после того спустился сэр Ланселот из седла на землю и, любуясь сэром Галахадом, так сказал ему: – Не спеши покинуть седло, Галахад, дай отцу налюбоваться тобой.

И проговорила Гвиневера:

– Уж не собственная ли юность почудилась вам, сэр Ланселот, в юности этого витязя?

– Воистину так, королева, – отвечал Ланселот, а сыну прибавил: – Не пришлось тебе, Галахад, играть с отцовскими доспехами, и меч мой потихоньку от меня не тянул ты из тугих ножен. Что ж, видно, судьбе угодно, чтобы все у нас с тобой было иначе. И хоть нет у рыцаря друга вернее, чем меч, подай мне свой клинок, Галахад. Пусть знает он не только сыновнюю, но и отцовскую руку.

Рассмеялся Галахад, взял за лезвие свой меч и подал отцу. Но едва сомкнулись пальцы Ланселота на узорной рукояти, ощутил он непомерную тяжесть. Подхватил тогда сэр Ланселот левой рукою лезвие, и еще страшней стала тяжесть. И вот уже все слышат, как застонал от великой тяжести сэр Ланселот, и все видят, как ноги его, закованные в сверкающую сталь, уходят в твердую землю, точно это зыбкое болото. Оставил тут Галахад седло, принял из отцовских рук меч и забросил его в ножны.

– Недобрый знак, – проговорил Артур. – Видно, тяжким будет путь к Святому Граалю.

Но крепко верили в свою удачу рыцари Круглого стола, и, едва настало следующее утро, выехали они из ворот Камелота. Когда же миновал первый день пути, вывела их дорога к монастырю.

О том, как начались приключения рыцарей на пути к Святому Граалю

– Чудные дела творятся нынче, – проговорил Артуров племянник Гавейн, когда подъехали рыцари к монастырю. – Не иначе как волшебством поднялись здесь эти стены. Давно ли охотились мы в окрестных лесах, и ни деревня, ни замок не попадались нам, даже хижины землепашца не было поблизости. Сдается мне, что монастырь этот просто-напросто ловушка для благородных рыцарей.

Но расхохотался в ответ на это сэр Кэй:

– Хотел бы я посмотреть на того охотника, что расставит на меня силки! Или нынче телята гоняются за волками, а комары ловят ласточек? – И он подъехал к воротам монастыря и тупым концом копья ударил в медный таз, что висел на ветвях боярышника рядом с воротами. Когда же стих медный звон, монастырские ворота распахнулись, и просторный двор, где золотились на солнце дубы и ясени, открылся рыцарям. Тихая музыка доносилась из монастыря, словно облетающие деревья припоминали песни ушедшего лета, и незаметно для себя въехали рыцари на монастырский двор.

Безмолвные, как тени, и проворные, как ящерицы, приняли монастырские слуги рыцарских коней, а самих витязей провели в огромный зал, где дожидался их богатый стол и плясало в очаге горячее пламя. Рыцари же поначалу растерялись, ведь не был этот стол круглым и потому всякому казалось обидно сесть у дальнего его конца. И они спорили и переходили с места на место, а иные даже поглядывали на спинки сидений – не появятся ли там блещущие золотом имена. Так и вышло, что юный Галахад оказался у самого дальнего конца стола, куда не дотягивались желтые, как солнце, полосы света из очага.

Но едва наполнили рыцари свои кубки, послышался такой треск и грохот грома, что казалось, рассыплется сейчас монастырь. Когда же смолк ужасный шум, свет яснее солнечного залил весь зал. И так был он ярок, что невидимым стало пламя в очаге. Рыцари же с изумлением и трепетом глядели друг на друга, и всякому казалось, что все кругом стали словно бы прекраснее видом, чем были прежде. И тут раскатился по залу голос сэра Гавейна:

– Пусть сбросит меня мой конь, если этот свет не благословение Творца всему братству Круглого стола!

– Воистину так! – молвил сэр Кэй. – Стало быть, не одним покровителям певчих птичек светит свет Господнего благословения, и поглядим мы еще, кому суждено достигнуть Святого Грааля!

И поклялись рыцари отправиться каждый своим путем и пробыть в отъезде год и один день и даже больше, если будет в том нужда, покуда не доведется увидеть священную чашу.

Когда же настало утро и рыцари, отстояв службу в церкви, поднялись в седла, монахи распахнули перед ними монастырские ворота. Бодро выехали рыцари за ворота, но сдержали в изумлении лошадей, едва захлопнулись за ними тяжелые створки. Словно крона огромного дерева, расходились перед ними по земле дороги, и не различить было среди них той, по которой еще вчера ступали их кони.

– Что ж, видно, не судьба нам начать свой путь плечом к плечу, – промолвил сэр Гавейн.

И отозвался ему сэр Кэй:

– Уж не робость ли одолела королевского племянника? Или не выбрать вам, сэр Гавейн, одну дорогу из многих? Что до меня, то пусть конь мой решает, на каком пути ждет нас удача. – И с тем сэр Кэй бросил поводья и стал ждать, куда двинется его жеребец.

Но покуда толковали рыцари, покуда выбирали каждый свой путь, гулко ударили по земле копыта Галахадова коня. Минута, другая – и вот уже стихает стук подков. Только солнечные лучи сверкают на доспехах Галахада так, будто сияние факелов из круглого зала в Камелоте унес на своих плечах юный рыцарь.

– Сын мой! – вскричал тут сэр Ланселот. – Куда же ты? Ведь даже щита нет у тебя.

И, пришпорив своего коня, пустился было сэр Ланселот вдогонку Галахаду, но выполз из лесной чащи густой туман и перестали благородные рыцари видеть друг друга. Одна только конская рысь да звон оружия слышались над дорогой, будто небесное воинство опустилось в облаке на землю и скачет неведомо куда, грозное и могущественное.

Что приключилось с рыцарями дальше

Четыре дня мчится сэр Галахад, и дивится юный рыцарь тому, что несет его конь, не зная усталости, и сам он свеж и бодр, словно и часу не прошло, как поднялся он в седло. А леса и поля так проносятся мимо него, что кажется, еще немного – и домчится рыцарь до края света. Наконец показалась вдали церковь, и придержал своего коня Галахад. Вот подъезжает он неспешным шагом к дверям храма и видит сэра Динадана Соломенного, что стоит перед дверями храма и так дышит, будто только что вышел из схватки.

– Эгей, рыцарь! – окликает его сэр Галахад. – Как видно, ты славно бился, да только где ж твой враг? Неужто и обломка доспехов не оставил ты от него?

– Полно шутить, – отвечает сэр Динадан, – взгляните лучше, благородный сэр, на эту надпись.

И увидел тут сэр Галахад строки, что были вырезаны на железных дверях:

Краснее заката, белее снегов

Христово тело, Христова кровь.

Дается сила тому, кто с ним,

Он этой силой в бою храним.

Но только тот переступит порог,

Кто кровью людской не поил клинок.

– Как видно, сэр Динадан, ты попытал счастья у этих дверей?

– Господом нашим клянусь, – говорит сэр Динадан, – я рубился с этой дверью так, будто она мой злейший враг. Теперь, как видно, твоя очередь, сэр Галахад. Ведь по всему выходит, что не мне суждено раскрыть эти двери.

И тогда сэр Галахад обнажил свой меч и подступил ко входу в храм. И едва коснулся он сверкающей сталью сомкнутых створок, как тут же распахнулись они, – и богатое убранство церкви предстало изумленным рыцарям.

– Пусть конь мой заговорит человеческим голосом, если не ждут нас тут диковинные находки и приключения, – говорит сэр Динадан.

– Уж не пророк ли ты, благородный рыцарь? – молвил тут Галахад.

И видит сэр Динадан, что стоит Галахад перед алтарем, а рядом с алтарем на стене висит добрый щит. И был тот щит бел как снег, и только алый крест рдел на нем. Тогда перекрестился сэр Галахад и уже протянул руки, чтобы снять со стены этот щит, но удержал его Динадан Соломенный.

– О благородный сэр, – проговорил он Галахаду, – недаром эта дверь не поддалась мне, а вы раскрыли ее, едва коснувшись. Видно, и щиту, что висит здесь, суждено прикрывать вашу грудь. Однако дайте и мне попытать счастья, благородный Галахад! Если же это дерзость, то пусть расплачусь я за нее своей кровью.

– Благослови тебя Господь, – молвил Галахад. – Что же до меня, то не стану я мешать тебе испытывать судьбу.

И с тем сэр Динадан взял белый щит, и они с сэром Галахадом отъехали от храма. Вот проскакали они две мили и въехали в небольшую долину, такую зеленую, словно осень и не ступала сюда. Въехали и видят: скачет им навстречу рыцарь. Белый плащ укрывает и его, и коня, и длинное его копье уперто в надежный упор. Перекрестился тут сэр Динадан, заслонился белым щитом и пришпорил своего коня. Когда же сшиблись бойцы, то копье сэра Динадана разлетелось в щепы, а белый рыцарь пробил на нем кольчугу и ранил в плечо. Щит же не уберег сэра Динадана, ибо стал он вдруг так тяжел, что попросту выронил его неудачливый рыцарь.

Вот рухнул на землю сэр Динадан, упал, обливаясь кровью, а белый рыцарь подъехал к нему, спешился, подобрал белый с алым крестом щит и сказал:

– Один рыцарь в христианском мире может владеть этим щитом, прочим же сулит он беду.

– Воистину так, – проговорил сэр Динадан, – и если не уймет мне кто-нибудь кровь, то будет мне совсем худо. – И лицо его было белей щита, а кровь бежала ручьем.

Но тут подскакал к ним сэр Галахад, и грозно проговорил он неизвестному:

– Полно тебе читать поучения раненому! Взгляни – второй рыцарь дожидается тебя.

Но белый рыцарь не стал готовиться к схватке. Он подошел к сэру Галахаду и подал ему белый щит:

– О рыцарь, прими этот щит. Нет в мире копья, что пробило бы его, нет в мире клинка, что разрубил бы его. – И с тем пропал белый рыцарь, точно и не было его в долине.

Когда же сэр Галахад взглянул туда, где сидел на земле сэр Динадан, то одну только примятую траву увидел он да капли крови, что рассыпались по ней подобно спелым ягодам земляники. Весьма подивился этому сэр Галахад, однако забросил за спину свой щит и пустился в путь.

Снова скачет он без устали. Скачет до тех пор, покуда не встает перед ним шатер из пурпурного шелка. Спешился сэр Галахад, вошел в шатер. Вошел он и видит: длинный стол, уставленный питьем и яствами, а во главе стола такое пышное сиденье, что хоть бы и королю впору. А на сиденье – корона.

Оглядел Галахад богатый стол, отломил кусок от ячменного хлеба, что лежал на краю, и вышел вон. И тут же простучали по дороге копыта, и вот уже гордый сэр Кэй сошел с коня и шагнул в шелковый шатер. Быстро вышел рыцарь Кэй оттуда, и сверкала у него в руках корона.

– Что ж, – проговорил сэр Кэй, – неужто и прикоснуться к короне не хватило у тебя духу? Ну, видно, такая у тебя судьба, любитель птичек. Нет, я – другое дело! Взгляни, сын Ланселота! Разве корона на моей голове сидит хуже, чем у любого владыки?

– Не много видел я королей, – ответил Галахад Кэю, – да только сдается мне, что никто из них не подбирал свою корону у дороги. Да и не для того выехали мы из Камелота, сэр Кэй.

Но сэр Кэй не слушал Галахада, он вытащил из ножен клинок и любовался своим отражением на сверкающей стали.

– Прощайте, сэр, – проговорил тогда Галахад и поехал прочь от шатра. Когда же сэр Кэй заметил, что нет рядом с ним Галахада, он усмехнулся и сказал так:

– Пусть глупый юнец носится в поисках Святого Грааля, только королю по плечу такой подвиг.

И он огляделся кругом горделиво и увидел, что с ближайшего холма двигаются к нему рыцари. Гремят их доспехи, и стяги развеваются над ними. И тогда сэр Кэй оперся на свой меч и, дождавшись, пока приблизятся рыцари, произнес:

– Привет вам, благородные сэры! Выслушайте же волю своего короля. – Ибо твердо он был уверен, что поспешает к нему его войско.

Но те рыцари и не думали слушать короля Кэя.

– Самозванец! – закричали они свирепо. – Похититель короны и трона. Смерть ему! Смерть!

И хоть успел сэр Кэй вскочить на коня, однако туго пришлось ему в схватке, ведь шлем его остался на земле и одна только бесполезная корона сверкала на голове у рыцаря. Яростно бился он с неизвестной дружиной, и многим рыцарям пришлось отведать удары сэра Кэя, но пробился к нему один из них – истинный великан и грозный боец – и железной своей рукой перехватил в воздухе занесенный для удара меч Кэя, вырвал его и бросил на землю, а после стиснул он руки Кэя так, как сжимает кузнец железную полосу большими клещами.

– Ты хотел стать королем, сэр Кэй? – прокричал он из-за решетки своего шлема, и голос его был подобен шуму ветра в горных ущельях. – Будь по-твоему. Отныне всякий скажет, что рыцарь Кэй даже спит в короне. – И он вдруг схватил двумя руками корону на голове Кэя и так надвинул ее, что золотой обруч и самоцветы до самой кости рассекли голову рыцаря, а кровь залила ему лицо.

– Ну чем не король? – проговорил богатырь, смеясь, и вдруг кулаком в латной рукавице так хватил по огромному рубину, который сиял в короне, как багровая звезда, что рухнул Кэй без памяти на землю.

Когда же очнулся он, то увидел, что лежит в огромном покое и молчаливые монахи снуют вокруг. Приподнялся на своем ложе сэр Кэй и видит рядом с собой немало рыцарей из тех, что отправлялись на поиски Святого Грааля.

– Где мы, святые отцы? – спросил у монахов сэр Кэй, но совсем не монашеский голос услышал он в ответ:

– Сдается мне, благородный сэр Кэй, что и вашему путешествию за Святым Граалем пришел конец.

И видит сэр Кэй рядом с собой желтоволосого насмешника сэра Динадана.

– Отвечай мне без хитрости и плутовства, – говорит он Динадану, – куда это попали мы все и по чьей воле?

Тогда усмехнулся сэр Динадан (а было у него забинтовано плечо, и кровь сочилась через повязки) и сказал так:

– Оглянись по сторонам, гордый Кэй, и, клянусь своей раной, ты все поймешь сам.

Вот тут-то и узнал сэр Кэй зал, где собрались рыцари, ибо это был тот самый монастырь, откуда отправились они на поиски Святого Грааля. И страшный гнев охватил его. Оттолкнул Кэй монаха, что промывал его рану на лбу белым вином, и закричал гневно:

– Клянусь своими шпорами, не поздоровится тому, кто сыграл со мной эту шутку! Не будь я Кэй!

Но странный гул раздался в этот миг, и густая мгла наполнила монастырский зал. Кто-то невидимый застонал, и словно шум далекой битвы послышался за стенами монастыря. Когда же все стихло и, подобно черному туману, выползла из зала мгла, увидели рыцари сэра Гавейна. Бледен был королевский племянник, словно тяготила его тяжкая рана, и сломанный меч держал он в правой руке, будто только что вышел из боя.

О том, что рассказал рыцарям сэр Гавейн

Но вот оглядел он зал и, как видно, узнал рыцарей, что сидели и лежали вокруг. И тут вернулся на щеки Гавейна румянец, и так вздохнул рыцарь, словно неслыханную тяжесть сняли с его плеч. Вздохнул он глубоко и отбросил обломок клинка в сторону. И сэр Кэй спросил его:

– Ответь, рыцарь, отчего и тебе оказался не по силам путь к Святому Граалю? Ведь недаром же сломан твой клинок.

И сэр Гавейн снял свой тяжелый шлем и опустился на сиденье.

– Всякому ведомо, – молвил он, – что нет для доброго рыцаря сокровища дороже, чем его честь. Переходит он из боя в бой, не считая ран, и едва заживут старые шрамы, как уже новые рубцы покрывают его. Но позором было бы уклониться от схватки.

– Вот слова истинного рыцаря! – проговорил сэр Кэй.

А сэр Гавейн повел свою речь дальше:

– Едва покинул я этот монастырь, как выехал мне навстречу рыцарь, на диво могучий и неслыханно дерзкий. Последними словами поносил он меня и все братство Круглого стола.

«Слышал я, – кричал этот рыцарь, – что дали рыцари короля Артура клятву не обнажать своих клинков, покуда не достигнут они Святого Грааля! Так не лучше ли было им отправить в путь придворных дам Гвиневеры, а самим забавляться музыкой и рукоделием?»

– Как?! – вскричал сэр Кэй. – Вы терпели такое поношение, сэр? Клянусь чем угодно, вы недостойны своего дяди.

– Ну уж нет, сэр Кэй, – воскликнул Гавейн в досаде. – Тут же ударил я этого наглеца и, не поломав собственного копья, вышиб его из седла с такой силою, что полопались у него застежки на латах. Однако еще не успело закатиться солнце, как новый поединок ожидал меня. И я честно одолел еще одного хулителя нашего братства. Силы же мои от схватки к схватке росли, точно в награду за эти победы.

– Воистину так! – сказали многие рыцари. – Ибо для чего другого пришел на этот свет рыцарь, как не для того, чтобы сражаться и одерживать победы.

Гавейн же продолжал:

– Теперь уж и не счесть, в скольких схватках вышел я победителем с тех пор, как оставили мы Камелот. Чудилось мне порою, что с целой рыцарской дружиной бьюсь я без передышки. Но стоило мне вступить в бой, стоило скрестить свой клинок с чужим клинком, и сила моих противников словно бы перетекала в мои мышцы. Так проходили день за днем в беспрерывных схватках, и меч мой насытился кровью, и даже ночью слышались мне удары клинка о доспехи.

Но вот однажды, когда расположился я на опушке буковой рощи, чтобы утолить голод, послышались из чащи горестные крики. Клянусь своим шлемом, я тут же кинулся на голос и вовремя успел! Трое рыцарей держали прекрасную даму, а четвертый прилаживал на дереве пеньковую веревку с петлей.

«Остановитесь, несчастные! – крикнул им я. – Вечный позор ожидает рыцаря, поднявшего руку на даму».

«Ступай своей дорогой, молодец, – ответил мне тот, что возился с веревкой, – если не хочешь повиснуть здесь в компании с этой дамой». И этот негодяй взобрался на деревянный обрубок, снял шлем и стал примеряться к петле, а прочие негодяи торопили его.

Увидел я, что кончилось время разговоров, пришпорил коня и так ловко выбил обрубок из-под ног палача, что сам он закачался в петле, заплясал над землею. Тогда один из оставшихся хватил несчастную даму кулаком по темени, и, когда бедная рухнула без чувств, все трое ринулись на меня. Честью своей клянусь – то была славная схватка!

Когда же все трое остались лежать на траве бледные и окровавленные, я поднял на руки пленницу и вынес ее из чащи. И стоило летевшему с холмов свежему ветру коснуться ее лица, как она раскрыла глаза и сказала:

«Хвала тебе, сэр Гавейн, недаром мой брат Марк так боялся встречи с тобой».

«Откуда вам, прекрасная дама, известно мое имя?» – спросил я ее. Сам же не мог отвести взора от дивного лица. И тогда она поведала мне, что все те рыцари, что встречались на моем пути, были посланы ее братом. Ибо предрекли чародеи, что суждено ему лишиться всех богатств и погибнуть от руки Артурова родича.

«Что за предсказатели у вашего брата! – воскликнул я в негодовании. – Разве благородный рыцарь выезжает на разбой? А уж коли поверил он им, так отчего же сам не выехал мне навстречу?»

«Да оттого, сэр Гавейн, – ответила дама, – что низкая подлость бежит от благородства, как свет от тьмы, ведь это по приказу моего брата чуть не казнили меня нынче. Погодите дивиться, сэр Гавейн, а выслушайте мою плачевную повесть».

И прекрасная дама рассказала мне о том, что богатое наследство досталось им с братом от отца, но не желает рыцарь Марк делить с сестрой земли, замки и сокровища. А чтобы не досаждала она ему, порешил Марк казнить ее.

«Иисусе! – вскричал я, и даже мой меч шевельнулся в ножнах. – Возможно ли, чтобы такое коварство осталось без наказания? Муками Спасителя нашего клянусь, что либо погибну я в битве с рыцарем Марком, либо верну вам все ваше достояние».

И едва произнес я эту клятву, как почувствовал, что силы мои возросли многократно, и, будь передо мною хоть целое войско, всех бы их обратил я в бегство. И с тем пустились мы в путь, а леди Алина (так звали несчастную даму) горько сетовала на свою судьбу. Но не успели мы проехать и мили, как сэр Ланселот выехал нам навстречу из-за поворота лесной дороги.

«Сам Господь посылает нам эту встречу, – сказал я леди Алине, – ведь стоит сэру Ланселоту примкнуть к нам, и никто не устоит перед нашим напором».

И тогда леди Алина подъехала к сэру Ланселоту, и молила его о помощи, и горестно сокрушалась о своей судьбе. Но неподвижным оставалось лицо благородного рыцаря Ланселота. Когда же прекрасная дама замолчала, произнес он:

«О сэр Гавейн, не встречался ли вам сын мой Галахад? День и ночь болит о нем мое сердце, ибо покинул он Камелот без щита, и нечем ему заслониться от тяжелых ясеневых копий, и отточенная сталь грозит ему в схватках, меня же нет рядом с ним на пути к Святому Граалю».

«Полно вам убиваться, благородный сэр, – отвечал я ему. – Разве нет меча у сэра Галахада или плох под ним конь? В первой же схватке добудет он себе щит, а если нет – значит, так судил Господь. У нас же с вами нет времени причитать и убиваться, точно старухам на похоронах. Ибо просит нашей помощи жестоко обиженная дама. И сдается мне, по силам нам помочь ей».

Но снова и снова твердил Ланселот о сыне своем Галахаде и с тем покинул нас. Красоты же и прелести леди Алины словно бы и не заметил благородный рыцарь.

Горько стало мне тогда, потому что не было среди рыцарей Круглого стола равного Ланселоту – и что же? Проходит он нынче мимо обиженного, и жалобы несчастного для него словно птичий щебет. И встал перед моими глазами Круглый стол, и свет рыцарской доблести над ним припомнился мне. Кровь бросилась мне в голову, и сказал я леди Алине:

«Видно, перевернулся свет, коли сэр Ланселот оставил в беде благородную даму. Но знайте, леди Алина, что нет такой клятвы, чтобы заставить меня, сэра Гавейна, проститься с честью. Не знаю я, кого придется мне одолеть на пути к Святому Граалю, но, уж верно, в том, чтобы вступиться за вас, леди Алина, не меньше для рыцаря чести. Да и неведомо мне, что за доброе могущество таит в себе Святой Грааль, меч же мой – вот он, и рука моя тверда, и хоть нет в них волшебства, но, по моему разумению, верно служат они добру и чести».

И двинулись мы с леди Алиной в путь, и была она со мною так ласкова, как только может быть ласкова благородная дама с рыцарем, который пришелся ей по душе.

Двух дней не прошло, как встал у нас на пути богатый замок, и стены его были высоки и прочны.

«Ах, благородный Гавейн, – обратилась ко мне леди Алина, – вот он – замок моего отца, но нет в нем теперь для меня места».

«Дайте срок, – ответил я ей, – въедете вы в ворота полновластной хозяйкой».

И, не медля более ни минуты, я пришпорил своего жеребца и поскакал к окованным железом воротам. Рукоятью своего меча я гулко ударил в железные створки, но тихо было за стеной. Тогда я отъехал от ворот и крикнул что было сил:

«Я, сэр Гавейн, рыцарь Круглого стола, племянник короля Артура, объявляю всем, кто прячется за стенами этого замка, что хозяин его трус и негодяй, и берусь доказать это любому, кто осмелится биться со мной, все равно – конным или пешим!»

И тогда заскрипели ворота, и выехал ко мне седой рыцарь.

«Привет тебе, сэр Гавейн, – молвил старый боец, – слышал я, что рыцари Круглого стола не сорят словами, а еще говорили мне, что даже лютого врага не оскорбляют они понапрасну. Так неужто болтовня все это и даже родич славного короля Артура бранится, как пьяный повар в кухне?»

Смело и прямо глядел на меня старый рыцарь, так что почудилось мне вдруг, что не могло в этом замке случиться такое страшное предательство. Но тут налетел ветер, и грозно зашумел у меня за спиною лес, где дожидалась своей участи леди Алина. И вдруг почудилось мне, что ее голос, прелестный и звучный, как голос арфы, долетел ко мне с ветром. Но страшные слова нашептал он мне. «Убивай! – послышалось мне. – Убивай не раздумывая!» И от этих слов кровь моя сделалась горяча и тяжела, как расплавленный свинец. Не помню, как вырвал я из ножен добрый свой клинок, не помню, как ударил, – точно чья-то сила овладела мной и делала, не спросясь, свое дело. Вот уже лежит седой боец у копыт своего коня, и седина его в крови, а меч в ножнах. И громче зашумел лес под холодным ветром, а в шуме его страшный хохот почудился мне. Мой конь прянул в сторону и пустился вскачь, так что едва достало мне сил направить его к лесу.

Но вот вышла мне навстречу из лесного сумрака леди Алина, и была она прекрасна, как Божий день, и весела, как майское утро.

«Рыцарь мой, – сказала она, – доблестный Гавейн, отчего ты бледен, отчего конь твой дрожит, точно стая волков гналась за ним? Нынче доброе дело начал ты». И она дунула в ноздри коню, а мой жеребец застыл, словно обратился в камень. «Сэр Гавейн, – продолжала она, – оставь седло, взгляни мне в глаза. Не время жалеть о пролитой крови, новые схватки ждут тебя». И она взяла меня за руку, и послушно, словно малое дитя, я оставил седло. «Загляни же мне в глаза», – проговорила леди Алина. Двумя руками подняла она решетку на моем шлеме, и глаза ее сверкнули, как отточенная сталь, а силы мои умножились многократно, и печаль не теснила более сердца. Одной только битвы хотел я теперь, одной победы.

Снова конь мой вынес меня к тому месту, где уже пролилась кровь. Три статных молодца в доспехах выехали мне навстречу из замка, но не ударили на меня все разом, а, как повелось в благородном рыцарстве, каждый выходил на бой в свой черед. Но сила моя и искусство столь возросли в тот день, что не спасли их ни добрые доспехи, ни окованные железом щиты. Недолгими были наши поединки, и тот же голос отдавался у меня в ушах, как будто кто-то невидимый притаился за спиной и нашептывал: «Убивай не раздумывая, Гавейн!»

Когда же стих лязг мечей и трое рыцарей в изрубленных мною доспехах остались лежать без движения, конь снова понес меня к лесу.

Еще прекраснее показалась мне на этот раз леди Алина. И снова она заглянула мне в глаза и дунула коню в ноздри. Когда же тело мое налилось новой силой, девица Алина подвела меня к огромному валуну.

«Близка победа, – говорила она, – но тяжким будет последний бой. Лучших своих витязей вышлет против тебя брат мой Марк. И сам он выйдет в поле. Но я помогу тебе, мой рыцарь». И своей нежной рукой леди Алина коснулась огромного камня. Диковинные письмена покрывали его от верхушки до земли. «Сдвинь его, – сказала леди Алина. – Сдвинь и будешь непобедим».

Однако так велик и тяжел казался валун, что подумалось мне: смеется надо мной моя дама.

«Теперь не время для шуток, – сказал я ей, – да и неразумно рыцарю тратить силы перед битвой».

Но такой гнев сверкнул в глазах леди Алины, что, не споря, подошел я к камню и со всей силою навалился на его замшелый бок. Качнулась тяжкая глыба, вздыбилась и перевернулась. Гул прокатился по лесу, и смолкло и притаилось все, что было в чаще живого. Но едва откатилась в сторону глыба, блеснул из-под нее клинок, что сиял в черной земле, как лунный луч в осеннюю ночь.

«Возьми же его, о рыцарь, – проговорила Алина. – Возьми и ступай в бой. Вот уже растворились ворота замка, и рыцарь Марк со своей дружиной вышел в поле на погибель себе. Слава, небывалая слава ждет тебя, сэр Гавейн!»

Воистину дивный клинок получил я от леди Алины! Проходит он сквозь доспехи, и щиты ему не преграда, рушатся на землю бойцы рыцаря Марка, и чем больше крови струится по клинку, тем ярче сияет он. Наконец последний мой противник выронил меч, упал лицом на шею своего коня, и тихо стало перед замком, но звучал в ушах голос, нашептывал: «Убивай не раздумывая, Гавейн!»

И снова пришпорил я коня, и поскакал он тяжелым скоком к железным воротам, я же, размахнувшись, ударил в них кулаком в железной рукавице, ибо чувствовал в себе непомерную силу. Вопли и плач раздались за воротами, и церковный колокол простонал так, словно просил пощады. Но громче его медного голоса звучало в моих ушах: «Убивай не раздумывая, Гавейн!» И тогда, разъярившись, ударил я в ворота с такой силою, что сорвались засовы и раздвинулись створки. Кто-то с жалобным криком рухнул под копыта моего жеребца, но не придержал я коня. Лишь у запертых церковных ворот остановился он. И снова я разбил запоры, но лишь громче зазвучали слова молитвы, когда встал я на пороге храма. У меня же от ярости помутилось в глазах, и голосом чужим и страшным прокричал я:

«Нет больше рыцаря Марка, и попусту молитесь вы»!

И тогда встал у меня на пути священник.

«Опомнись, рыцарь, – сказал он мне. – Разве мало крови пролил ты нынче? Опомнись и опусти меч, потому что нет и не было в этом замке рыцаря по имени Марк».

И я едва сдержал руку, потому что меч леди Алины, словно по волшебству, сам тянулся поразить священника.

«Довольно выдумывать, – ответил я ему, – немедля ты поплатишься за свою ложь, а леди Алина сегодня же войдет хозяйкой в этот замок». Тут же подхватил я святого отца, посадил его на конский круп у себя за спиною и помчался к лесу, где поджидала меня леди Алина.

Едва остановился мой конь на опушке, как выбежала из-за деревьев леди Алина, и была она веселее и краше прежнего.

«Рыцарь мой! – воскликнула она. – На всей земле нет бойца, равного тебе!» Но оборвался ее нежный голос, ибо увидела она священника, а святой отец спустился с коня и стоял рядом со мною, держась за стремя. И вот уже не нежный голос, а страшный рев вырвался из груди леди Алины. Священник же поднял свой крест и приблизился к ней, молясь. И тогда страшно исказилось прелестное лицо, и легкие белые руки обернулись корявыми лапами, и ударил гром, и колокол в замке отозвался ему, и не стало леди Алины, лишь едкий дым на том месте, где стояла она.

«Велик твой грех, рыцарь, – молвил священник. – Но велика и беда твоя, ведь это сам дьявол владел тобою, и хоть неведомо мне, для чего заставил он тебя пролить невинную кровь, но знай, что тяжелой будет твоя расплата».

Тогда я оставил седло и молил святого отца отпустить мне тяжкий грех. Он же приблизился ко мне и велел обнажить клинок. И стоило мне сделать это, он коснулся меча леди Алины крестом. И лопнула сталь, и пламя блеснуло, а я рухнул как подкошенный. И вот – я здесь.

Долго молчали рыцари, дослушав до конца рассказ сэра Гавейна.

– Будь я проклят, – сказал наконец сэр Кэй, – будь я проклят, если и все мы не попались в лапы дьяволу, как сэр Гавейн. И как видно, нашего любителя птичек сэра Галахада и отца его, великолепного сэра Ланселота, ждет та же судьба.

Но тут заговорил сэр Динадан, и был его голос тих и печален.

– Братья-рыцари, – сказал он, – был ли из нас хоть один, кто забыл о своей славе, отправляясь в путь?

И все рыцари, кто был там, подивились такому вопросу, а сэр Кэй сказал, усмехаясь:

– О чем же еще и думать рыцарю, как не о славе, ведь всякому определил Господь свое. Смешно было бы, начни о славе мечтать землепашец, а благородный рыцарь заботиться о пропитании. Такому рыцарю лучше бы сидеть дома за прялкой.

– Оттого-то и попались мы все в дьявольские ловушки, – проговорил Динадан Соломенный. – На корку сыра подманивают мышь, зерно рассыпают в ловушке для перепелов. И только благородных рыцарей ловят на славу. Ах, благородные сэры, видно, не щит и латы – лучшая защита рыцарю, и путь к славе – не самый верный путь в его жизни. Разве не славы хотели вы, благородный Гавейн, когда проливали невинную кровь? А вы, сэр Кэй, разве не славу увидели вы в сверкании королевской короны?

И многим рыцарям весьма не понравилось сказанное сэром Динаданом. И иные бранили его, а иные смеялись над его словами.

Как встретились Ланселот с Галахадом и про бой у страшной топи

Скачет Ланселот, не щадя коня, минует деревни, проскакивает перекрестки, и нет, кажется, конца дорогам, что опутали землю. Кто ни встретится ему, всех спрашивает рыцарь о сыне своем – Галахаде. Но словно сквозь землю провалился сэр Галахад, никто не видел юного рыцаря, никто не слышал о нем. И все дальше скачет сэр Ланселот, забыв об отдыхе и пище. Однако настал час, когда изнемог его конь и остановился. Очнулся рыцарь, расседлал коня, а сам уселся на камень у края огромного болота. Но не долго просидел он так. Громкий голос раздался над топью:

– Защищайся, если в силах еще держать меч!

Поднял Ланселот голову и видит: прямо на него по гиблой топи, словно по твердой земле, скачет рыцарь в черных доспехах. И плащ, что вьется у него за плечами, черен, как ноябрьская ночь, и конь его как грозовая туча, когда мчится она с ветром над землей и сыплет светлые стрелы-молнии. Неслыханно грозен был скачущий по болоту всадник, однако сэр Ланселот и не подумал взяться за меч.

– Придержите коня, сэр! – воскликнул он. – Сдается мне, что ни в поединке, ни на пиру не виделись мы с вами. Так, может, хоть вы ответите, не встречался ли вам юный рыцарь, собою прекрасный и в добрых доспехах, но без щита.

И тогда рыцарь, скачущий по топи, сдержал своего жеребца, и черный плащ опустился на его плечи, как опускается на землю тьма после захода солнца. И расхохотался болотный всадник в ответ на слова Ланселота.

– Многих рыцарей видел я под копытами своего жеребца, и молодых и старых разил я мечом. Что же до рыцаря без щита, то, помнится, Галахадом звали его, и славно бился он, клянусь жизнью, да только не суждено ему было устоять под моими ударами.

И едва не разорвалось сердце Ланселота от горя.

– О Галахад, сын мой, некому было встать рядом с тобой в последней схватке, некому было перевязать твои раны.

А черный всадник сказал Ланселоту:

– Что ж, рыцарь, чем больнее сжимает печаль ваше сердце, тем сильнее будет ваша ярость. Сдается мне, что и конь ваш уже отдохнул.

Но и тут не взялся Ланселот за оружие.

– Не знаю я, какие темные силы пустили тебя гулять по свету мне на горе. Быть может, эта топь породила тебя? Или из гущи осеннего тумана вынес тебя твой конь? Знаю только, что не мог ты в честном бою одолеть рыцаря Галахада.

– Так в чем же дело?! – воскликнул на это черный рыцарь. – Разве горе лишило тебя сил и не удержать тебе копья?

И тогда Ланселот поднял с земли два камня и ударил их друг о друга, так что разлетелись они на мелкие осколки.

– Гляди, кровожадный наглец! Еще мне хватит сил, чтобы схватиться с тобой. Да только к чему это? Не встанет с земли мой сын Галахад, даже если всю ее залить твоей холодной кровью.

– Ну что ж, – проговорил болотный всадник и опустил свое копье и закрепил его в седельном упоре, – недостоин жить тот рыцарь, что прощает врага.

И с этими словами он пришпорил своего коня и помчался на Ланселота. Сэру же Ланселоту почудилось, что черное тяжелое облако накрыло его, а страшный удар поднял его в воздух. И словно великая ночь без звука и света окружила рыцаря.

Но прошло время, и зазвучал голос:

– Сэр Ланселот, отзовитесь, если живы.

И сэр Ланселот раскрыл глаза, и весь Божий свет, яркий и прекрасный, засверкал перед ним. Почувствовал он, как чьи-то могучие руки помогают ему встать, обернулся, и – о диво! – сын его, сэр Галахад, стоял перед ним, и кони их паслись рядом, и та же топь тянулась до горизонта. Спешит Ланселот оглядеть Галахада – не видно на рыцаре ран, целы его доспехи. И сам Ланселот невредим, точно и не было того страшного удара, и не скакал на него всадник, вышедший из болота.

– Хвала Господу! – произнес Ланселот, и он рассказал сэру Галахаду о черном рыцаре, что явился из топи и похвалялся своей победой над Галахадом. – Оттого и радуется мое сердце, что сын мой Галахад жив и что привела его судьба к этой топи.

– Дивные приключения ожидают нас, отец, – молвил рыцарь Галахад, – ведь не встречался мне этот рыцарь ни в замке, ни в поле, и откуда он знает меня, неведомо мне. Да и вы, сэр, чудным образом явились мне у этих болот: огромный клуб черного тумана увидел я на этом месте, и ваш голос звучал оттуда, словно звал меня. Одно теперь запомню я твердо: только вместе доберемся мы до Святого Грааля.

И стояли они рядом – такие могучие и прекрасные, будто досталась им вся сила и доблесть рыцарей Круглого стола.

Но вот снова поднялись Ланселот с Галахадом в седла и бок о бок, уперев свои ясеневые копья в стремена, скачут по дороге между топей, и спрашивает у Галахада Ланселот:

– Видно, известен тебе путь к Святому Граалю, сын? Недаром же ты твердой рукой направляешь коня и, не раздумывая, выбираешь дорогу на перекрестках и развилках.

И тогда рассказал сэр Галахад отцу, что с тех пор, как двинулся он в путь, легкий ветерок дует ему навстречу, и так чудесен аромат, который несет он с собой, что кажется, во всем Божьем мире нет ничего лучше той страны, откуда летит он.

– Ни дорог, ни тропинок не выбираю я, но иду по ветру, точно по берегу чистого ручья, и нет, кажется, такой силы, что остановила бы меня.

Долго после этого молчали рыцари, и вправо и влево поворачивался в седле сэр Ланселот и подставлял лицо всякому ветру, откуда бы тот ни налетал. Даже шлем снял рыцарь, да только не почувствовал он аромата, о котором толковал Галахад. Но не легла ему на сердце черная досада, и дружно стучали копытами по пустынной дороге рыцарские кони.

Только вдруг далеким эхом отозвался стук лошадиных копыт. Проехали рыцари еще немного, и показались у горизонта всадники.

– Сын мой Галахад, – проговорил Ланселот, – опустим забрала да проверим, легко ли вынимаются из ножен наши клинки, ибо кто знает, что за люди поспешают нам навстречу. – И они перетянули свои щиты из-за спины на грудь и опустили забрала.

Все ближе и ближе стучат по дороге конские копыта, видно уже, как пропылились плащи на неизвестных рыцарях. И тут поднял сэр Ланселот забрало, вгляделся в рыцаря, что скакал впереди, и воскликнул так, что гул прокатился над топью:

– Осади коня, подлый наемник! Или думаешь, не узнать мне тебя за железной решеткой? Славный нынче для меня день, потому что пришло время свершиться суду Господню, и либо выпущу я в эту топь твою подлую кровь, сэр Брюс Безжалостный, либо сам останусь лежать на этой дороге. – И с этими словами закрепил сэр Ланселот свое копье в упоре и так ударил Брюса Безжалостного, что вылетел тот из седла и, словно жук в блестящем панцире, покатился по дороге.

– Будь ты проклят, сэр Ланселот Озерный! – раздалось вдруг из-за спин рыцарей. – Снова ты, рыцарь, встал на моем пути. Так пеняй же на себя! – И хоть кипели в этом голосе небывалая ярость и злоба, узнал его рыцарь Ланселот.

– Держись, Галахад, – проговорил он. – Стой крепко, сын, нынче тяжелый бой ожидает нас, потому что сама фея Моргана вышла на дорогу со своими рыцарями. – И снова пришпорил своего коня сэр Ланселот, и еще одного рыцаря Морганы вышиб из седла. Но протянула Моргана руки к Ланселоту, хриплым голосом прокричала древние заклятия, и застыл без движения Ланселот, и конь его замер как вкопанный. Словно каменная скорлупа стали Ланселотовы доспехи от чародейства Морганы. Не сдвинуться рыцарю с места, и меч его застыл в руке.

– Убивайте, убивайте второго! – прокричала фея Моргана своим бойцам – еще пятеро оставалось их в седлах. – Чего ждете вы? Или не клинки у вас в руках, или кони под вами заснули?

И ударили все пятеро разом на Галахада, да, видно, не в добрый час вывела их на разбой фея Моргана. Копьем встретил Галахад первого, и вот еще один загремел латами в пыли.

– Славный удар! – проговорил сэр Ланселот. – Клянусь честью, и я не ударил бы лучше.

И сэр Ланселот так напряг свое могучее тело, чтобы сломать колдовскую скорлупу, что даже застонала фея Моргана. Видно, тяжко было ей держать скованным славного рыцаря. И тогда закричала она:

– Нет, не рыцарей взяла я нынче с собой. Пасти овец – вот на что годитесь вы, закованные в железо бездельники!

И бросились рыцари снова на сэра Галахада. Он же, помня о чудесном мече, не тронул поводьев своего жеребца, но лишь заслонился белым щитом и так встретил всех четверых. Великую силу дает людям Господь, когда служат они любви и добру, но беда тому, кто подумает, что зло бессильно.

Воистину чудесным оказался щит Галахада. Взметнулись над его головою четыре меча и, кажется, вот-вот обрушатся на шлем Ланселотова сына, но нет – с грохотом ударили все четыре клинка по белому с красным крестом щиту Галахада. Закружились рыцари Морганы – кто из-за спины, кто сбоку норовит достать своими мечами Галахада, да только без толку – гремят они о щит, точно тянет их волшебная сила к красному кресту. Но и меч Галахада кромсает без толку воздух, и не падают доспехи с плеч рыцарей Морганы. Сильны ее чары.

И прокричала Моргана сэру Ланселоту:

– Гляди же, рыцарь, не одолеть вам нынче моего колдовства!

Сэр же Ланселот видит, что как ни могуч Галахад, но не выстоять ему против заколдованных рыцарей Морганы, ибо меч его не разит, а усталость велика, и теснят его бойцы Морганы к топи. И тогда прокричал сэр Ланселот сыну:

– Эй, Галахад, брось щит и грудью тесни негодяев, а иначе – быть тебе в болоте!

Галахад же, услышав отцовский голос, весьма ободрился и, сорвав с руки щит, бросил его за спину.

– Так будь же ты проклят вовеки, рыцарь Ланселот! – вскричала Моргана, когда увидела, что случилось. Ибо улетели мечи ее рыцарей вслед Галахадову белому щиту. Только вздрогнул болотный мох, когда нырнули в него четыре сверкающих клинка. А скованный окаменевшими латами Ланселот хоть и страдал ужасно, но расхохотался и проговорил:

– Конец! Конец твоему колдовству, злобная Моргана! А ты, сын мой Галахад, оставь свой клинок да задай этим молодцам жару кулаками. Уж верно, против кулаков эта леди ничего не успела придумать.

И бился благородный Галахад так, как бьется с обидчиками на улице простой горожанин. А кулаки его в латных рукавицах гремели о чужие доспехи не хуже кузнечных молотов. И шлемы летели на землю, и нагрудники прогибались, так что любо было посмотреть сэру Ланселоту. А черную душу Морганы так переполнили злоба и ярость, что изнемогла она, и ослабели ее заклятия, и дрогнул конь под сэром Ланселотом, и рука его с мечом опустилась. Перекрестился рыцарь, и вовсе разрушилось колдовство злой волшебницы, а сама она рухнула без сил на дорогу. Ланселот же кинулся на помощь сыну, но и он не выхватил меча. Одними кулаками загнали они в топь рыцарей Морганы, и бесчестного Брюса, что охал и кряхтел, пытаясь разжалобить рыцарей, закинули туда же. Одну только Моргану не тронули Ланселот с Галахадом. Так и осталась она на дороге исходить черной злобой и бессильной яростью.

О том, как добрались рыцари до Страны Одного Замка

Много дней прошло, покуда миновали рыцари страшную топь. Ужасные видения поднимались перед ними из трясины. Густой болотный смрад наползал на всадников, и порою мутилось сознание у сэра Ланселота. Но на диво живителен был тот аромат, что вел сэра Галахада. Брался он за уздечку отцовского коня, и добрые лошади уносили их дальше от опасных мест. Наконец остались позади бескрайние болота и дикие равнины, усеянные каменными обломками, и горы, что рассыпались от древности. И так долог был путь, пройденный рыцарями, что казалось им – все земные королевства прошли они.

Но настал день, и неслыханно могучая река легла перед Ланселотом и Галахадом. С утра до вечера скакали рыцари вниз по течению, с вечера до утра мчались они по берегу навстречу воде, но ни брода, ни моста не встретилось им на пути. Когда же вернулись они к началу своих поисков, то воскликнул Галахад изумленно:

– Иисусе! Видно, и в этих диких местах кто-то поджидал нас. Глядите, сэр Ланселот!

Взглянул сэр Ланселот и увидел лодку и плот, что покачивались под берегом в заводи. И такой величины сработал их неизвестный плотник, что как раз по одному всаднику могло разместиться на этих суденышках.

– Сын мой, – проговорил сэр Ланселот, – спускайся в лодку, ибо не пристало опытному рыцарю выбирать себе легкий путь, прятаться за спиной младшего. Не тревожься ни о чем: у сноровистого воина и простое бревно – корабль надежный.

Но юный рыцарь покачал головою и, взявшись за узду, перевел своего коня на плот.

– Плох тот сын, – ответил он сэру Ланселоту, – кто забирает лучшее себе, про отца же забывает. Что же до остального, то плот этот на диво крепок и надежен. – И с этими словами Галахад отвязал веревку от сухой ивы, что намертво вцепилась окаменевшими корнями в берег, и вот уже река несет его, он же ловко правит длинным веслом и поглядывает на отцовскую лодку.

Долго плыли рыцари через широкую реку. Рыбьи спины мелькали в темной глубине, и чешуя на них сверкала подобно рыцарским доспехам. Огромные птицы садились на лодку и на плот, глядели на рыцарей и улетали с жалобными криками. И тогда Ланселот окликал сына, Галахад же отвечал ему, и одиноко звучали человеческие голоса над холодной водой.

Но вот уже близок берег, вот уже Галахад ступает в мелкую воду, и тянет за собой коня, и торопит отца. Заспешил тут сэр Ланселот, оступился на дощатом влажном дне и всей своей тяжестью рухнул на колени. Захрустели доски, проломилось дно, ударила в лодку вода. Когда же вышел на берег сэр Ланселот, течение мигом подхватило искалеченную лодку, завертело ее, и вот уже нигде не видно ее резного носа и изогнутых бортов.

– Дурной знак, – проговорил сэр Ланселот, стоя рядом с сыном. – Вдвоем мы пришли сюда, но только один из нас вернется в Камелот. Сдается мне, что недалек конец моего пути.

– Сэр Ланселот, отец мой, – сказал Галахад. – Пусть трус дрожит над своими днями, как скряга над золотыми монетами. Доблестными подвигами мерит свою жизнь рыцарь. Оставим же колдунам и прорицателям приметы и предзнаменования.

И с тем рыцари поднялись в седла и пустились в путь. Вскоре нагнали они простолюдина, который трясся в телеге. Завидев рыцарей, простолюдин низко поклонился. Ланселот же спросил его:

– Ответь, мужичина, что это за страна и кто правит ею?

– Страной Одного Замка называется эта земля, благородные сэры, правит же ею герцог Тремендос Единственный.

– Господь да хранит эту страну, – молвил Галахад. – Но отчего у здешнего герцога столь странное прозвание? Разве не правил до него его отец, а сын его – разве не сядет он на престол после его смерти?

И хоть пустынно было кругом, огляделся простолюдин по сторонам и сказал:

– Упаси вас Бог, благородные сэры, спрашивать о таком. Оттого и зовется единственным наш герцог, что не было в этой стране до него других правителей, да, говорят, и не будет никогда. И хоть безжалостен герцог и коварен, но вечно наша земля будет терпеть его, потому что нет на свете такого рыцаря, который одолел бы его в схватке. Оттого-то и зовется наша страна Страной Одного Замка, что, сколько ни было в ней благородных баронов, всех погубил Тремендос и до основания разрушил замки. – И тут замолчал простолюдин и укатил на своей скрипучей телеге.

Галахад же сказал отцу:

– Видно, в этой несчастной земле и ждут нас славные дела, потому что во всем Божьем мире не сыскать такого злодея-владыки. Так попрощаемся же, отец мой сэр Ланселот, ибо сегодня ступили мы на лезвие меча и что нас ждет – неведомо.

И тут рыцари сняли шлемы и расцеловались.

О том, как бился сэр Галахад с Тремендосом Единственным и как достиг он Святого Грааля

Семь дней скакали рыцари по Стране Одного Замка. Но вот наконец завиднелись впереди серые стены и башни под свинцовыми крышами поднялись перед рыцарями. Лепились вокруг замка домишки и хижины, подобно муравьям, копошились люди, но ни одного звука не долетало из города.

– Отец, – проговорил Галахад, – с тех пор как переправились мы через реку, не летит мне навстречу тот дивный аромат, что привел меня сюда, но вместо того чувствую я, как с каждой милей, что проезжаем мы по этой земле, растут мои силы. Когда же встал перед нами этот замок, почудилось мне, что уже не кровь, а легкое горячее пламя разносится от сердца по моим жилам. И чудится, близок тот подвиг, ради которого вышли мы из Камелота.

Перекрестились тут рыцари и по каменистой дороге двинулись к замку. Но стоило им поравняться с первыми домами, как сэр Ланселот подозвал горожанина и спросил его:

– Приятель, отчего это в вашем городе такая тишина, точно дали вы все обет молчания, и в кузницах ваших не куют железа, словно рыцарям вашим не нужны мечи, а землепашцам – мотыги и косы?

И тогда горожанин снял шляпу, поклонился и заговорил так тихо, что едва расслышали его рыцари.

– На что нам ковать клинки, ведь во всей нашей земле один только рыцарь и есть – Тремендос Единственный, и так он могуч и грозен, что никакое войско не в силах одолеть его. Каждые десять дней выезжает он из ворот своего замка и быстрее, чем жена моя испечет хлеб, объезжает границы своей земли. Если же повстречается ему рыцарь или даже целое войско, то немедля вступает он в бой, и крушит, и разит, покуда не останется перед ним ни одной живой души. Но всякий раз возвращается он в свой замок до наступления ночи, ибо там, за высокими стенами, прорыт у него колодец до самых адских рек и сам сатана поит его своей водою. Если же не напьется он этой воды до наступления ночи, то и всей его силе конец.

Но внезапно горожанин умолк, словно бы подавился своими словами, и другой голос раскатился над головами благородных рыцарей. Витязь, грозный и величественный, в доспехах алых, точно залитых кровью, на закованном в железо коне высился рядом с ними подобно утесу.

– Бессмысленный болтун! – проговорил он, глядя на горожанина. – Видно, мало вас, бездельников и плутов, развешивал я на зубцах крепостных стен. Да знаешь ли ты, что все вы живете лишь до той поры, покуда не наскучило мне глядеть на вашу возню!

Страшен был этот голос! Точно тяжкие глыбы с горного склона падали слова. И на коленях молил о пощаде горожанин. Но видно, и вправду не знал жалости здешний владыка. Вот уже взмыл огромный меч над его головой – и вдруг остановился, встретив на своем пути сталь Галахадова клинка. Брызнули искры, когда ударилась сталь о сталь, и не выдержало сердце Ланселота.

– Отойди, Галахад! – воскликнул он. – Уж если суждено нам сложить здесь головы, так пусть я буду первым! – И он выхватил свой клинок и такой удар нанес Тремендосу, что шлем слетел с его головы. Бешеная злоба вспыхнула в глазах владыки. Поднялся он в стременах и щитом своим, огромным, как крепостные ворота, нанес жесточайший удар сэру Ланселоту, так что рухнул он со своим конем и остался лежать без движения.

– Иисусе! – проговорил сэр Галахад. – Видно, недаром потонула отцовская лодка.

Но не время было убиваться и плакать, ибо уже над головою Галахада взмыл огромный щит.

Словно небо раскололось надвое – такой прокатился гром, когда столкнулись щиты двух витязей. Однако усидел Галахад в седле, и конь его не дрогнул. И тогда отъехал Тремендос на длину копья и проговорил:

– Верно, ты и есть тот боец, что семь дней уже пьет из источника моей силы. Ведь иначе не выдержал бы ты моего удара. Чаша Святого Грааля скрыта за стенами моего замка. Кровь Господа нашего Иисуса питает мою мощь, и нет в мире равного мне, и некому меня судить!

Галахад же ответил ему:

– Разве становится святым захвативший храм разбойник? Глумился он над священником и молящихся пугает своим мечом. Но приходит рыцарь и бьется с ним без долгих разговоров, и гонит прочь, и рубит нещадно. И снова в храме звучит молитва, а имени злодея не помнит никто. Подбери же шлем, герцог Тремендос, ибо не для шуток пришел я сюда.

И сшиблись рыцари и рубились так жестоко, что бежал народ из города. Галахад же теснил Тремендоса, и чем ближе подступали они к воротам замка, тем сильней чувствовал себя сын Ланселота. И когда уже казалось, что вот-вот ворвется Галахад вслед за врагом своим в замок, рухнул Тремендос с коня, словно бы от удара Галахада. Рухнул, и расступилась под ним земля, и пропал он.

Опустил рыцарь меч от изумления, но тотчас понял, что ушел Тремендос подземным ходом. Тогда и Галахад устремился за ним, но уже засыпан был ход, и нельзя было пробиться сквозь завал.

А тем временем низко опустилось солнце, и почувствовал сэр Галахад тяжкую усталость.

Тогда рыцарь опустился на землю у ворот, чтобы не ускользнул до завтра Тремендос Единственный, и молился и горевал о том, что не может исполнить сыновний долг и похоронить своего отца как подобает. И с тем уснул Галахад, и легок был его сон.

Не голос врага и не пение птиц разбудили Галахада. Как соки земли будят весною все, что цветет и зеленеет, так и Галахада разбудила несказанная мощь, что переполнила за ночь его тело. Поднялся рыцарь и хотел уже навалиться на запертые ворота, как вдруг они распахнулись сами, и туча длинных стрел впилась в Галахадов щит.

– Ого! – воскликнул Галахад. – Как видно, я и впрямь разворошил улей, коли встречает меня целый рой.

И хоть щит его стал похож на дикобраза, двинулся он бесстрашно вперед, ведь едва вступил он за стены замка, как сила его забушевала, подобно приливу в море. Однако и семи шагов не сделал Галахад по двору, как встал перед ним Тремендос Единственный. Забрало на шлеме герцога было поднято, и немало подивился Галахад тому, как переменилось лицо Единственного. Словно не ночь прошла с той минуты, как разделили их ворота замка, а двадцать лет минуло. Темные морщины рассекли щеки и лоб Тремендоса, выцвели глаза, и седина в черной бороде сверкала, будто первый иней осенним утром. Но по-прежнему крепок был боец, и гремел под его ударами щит Галахада и его доспехи, потому что исчезла волшебная сила белого щита в Стране Одного Замка.

Бьются рыцари, шаг за шагом отступает Тремендос Единственный, и все ближе дверь, что ведет в замок. Вот замешкался на мгновение грозный герцог и забежал за повозку, что брошена была посреди двора. Но нет нынче невозможного для сэра Галахада! Точно пустую корзину, отбросил он со своего пути телегу, занес меч для удара и шагнул вперед. Как вдруг захрустели под ногами Галахада ветки, и повалился он в яму, прикрытую хворостом.

Беда! Беда! Уже спешит Тремендос с занесенным мечом к яме, ревет от ярости герцог, точно не человек он. Но схватил Галахад меч свой за середину лезвия, подпрыгнул, и лег клинок поперек ямы. И подтянулся на нем Галахад, и великой силой своей выбрался из ямы.

Крича от ужаса, кинулся Тремендос в узкий закоулок между замком и разрушенной часовней, но, когда Галахад с поднятым мечом устремился туда же, зазвенела тетива самострела, и черная короткая стрела ударила витязя в плечо. Видно, добрый мастер делал самострел. Могуч был удар, и не устояли доспехи. Опустился на одно колено Галахад, и горячая кровь бежала из-под доспехов струею.

Нет сил держать щит, и защищается Галахад одним мечом, а левая рука повисла, как засохшая ветка. Однако улучил рыцарь мгновение – рыча от боли, вырвал стрелу из тела. Но что это? Унимается кровь, стихает боль – с новой силой крушит Галахад Тремендоса. Вот уже на ступенях замка рубят друг друга бойцы, и, кажется, нет силы, что остановила бы Галахада. Но и тут приготовил ловушку хитроумный Тремендос. Провалилась ступень под ногами Галахада. Скатился он, гремя доспехами, вниз, а Тремендос тем временем исчез за дверью. Хотел было рыцарь выбить дубовые створки, но, как и вчера, сковал его глубокий сон, и до рассвета пролежал он на каменных ступенях.

Однако не кровавые поединки снились Галахаду, и не грохот битвы слышал он всю ночь. Чудилось рыцарю, что высоко над головой в темном небе звучат голоса слаще соловьиного пения. И звезды не холодными белыми искрами летят над землей, а глядят на него и греют, точно горячие угольки.

Поднялся Галахад, когда солнце осветило зубцы крепостных стен и лежала на его доспехах роса. Подошел юный рыцарь к двери и взялся за кольцо. Нынче утром отчего-то не хотелось ему обнажать клинок и крушить все без разбора на своем пути.

И стоило Галахаду потянуть за кольцо, тяжелые двери замка распахнулись, и там во мраке разглядел он скрюченного старика в латах. Тяжкие доспехи давили на худые плечи, и казалось, вот-вот рухнет он на каменный пол.

– Отвечай, старик! – промолвил Галахад. – Неужто Тремендос выслал тебя биться со мною?

И тогда старик распрямился и с трудом шагнул навстречу Галахаду. Солнечный луч из распахнутых дверей упал на его лицо, и ужаснулся Галахад: ведь сам Тремендос Единственный стоял перед ним! Все той же неутолимой злобой горели глаза герцога, но напрасно распухшие пальцы отыскивали рукоять меча – не осталось силы в старческих руках. Лицо же Тремендоса так состарилось за одну ночь, что казалось старше самых древних гор.

– Слушай меня, рыцарь Галахад, – проговорил Единственный, задыхаясь, – вчера еще ты бился со мной на мечах, нынче же одного удара твоего кулака довольно, чтобы убить меня. Да только не смерти боюсь я, ибо устал жить, а боюсь я, что станешь ты гордиться, что победил меня, Тремендоса Единственного. – И тут герцог зашатался, и шагнул было Галахад, чтобы поддержать его. – Ни шагу, дерзкий юнец, – прошипел Тремендос со злобой и со страшным усилием вытащил до половины свой меч из ножен. – Ни один человек не похвалится тем, что поддержал обессилевшего Тремендоса. И уж если не хватит мне сил встретить тебя добрым ударом, то свою-то глотку я сумею перерезать. – И снова замолчал старик, чтобы отдышаться, а потом сказал: – Запомни, сын Ланселота, сотни лет прошли с тех пор, как укрыл я от всех в этом замке чашу с кровью Господа нашего Иисуса. Безмерной мощью наполняла меня его святая сила, один выходил я против любой рати, и никто не мог устоять передо мной. Ни добра, ни зла не было для меня – пусть слабый выбирает, сильному все по плечу. Только об одном жалел я – каждый вечер должен был стоять я перед потайной комнатой, где от всех на свете укрыт Святой Грааль, чтобы снова наполнила меня его сила. Не будь этого, я покорил бы весь мир!

– Так что же теперь с тобою, несчастный старик? Где твоя мощь?

– Ты! – закричал старик с такой силой, что вздрогнуло пламя факела, освещавшего его лицо. – Ты отнял мою силу! Не ведаю отчего, но с того дня, как ступил твой конь на мою землю, чаша с Христовой кровью не подкрепляет моей силы и попусту стою я перед потайной комнатой.

– Что ж, – промолвил Галахад, – если выбрала река новое русло, никому не вернуть ее на старый путь.

– Да! Да! – прошипел старик. – Только не надейся, что справедливость и добро придут с тобою. Могущество – тяжкая ноша, никому не по силам остаться добрым, когда некого бояться. И не ты победишь меня, а эта проклятая святая чаша одолеет и добро и зло в твоей душе!

Но едва раздались эти слова, рухнул старик на каменный пол, страшно почернело лицо его, и испустил он дух. Галахад же стоял в смущении, покуда не донеслась до него тихая музыка. И так прекрасна была эта мелодия, точно из сновидения донеслась она к Галахаду.

По узкой лестнице двинулся сэр Галахад туда, куда звала его дивная музыка. Порою казалось рыцарю, что сильная рука ведет его по запутанным переходам замка. Спрятанные в укромных местах самострелы выбрасывали свои упругие жала, распахивались в полах бездонные ловушки, и остро отточенные клинки обрушивались с потолка на Галахада. Но ни стрел, ни ловушек не замечал Галахад, одну только музыку слышал он, а незримая рука твердо вела рыцаря. Пролетали мимо и ломались о камни выпущенные стрелы, ударялись в пол брошенные из-под потолка клинки, а ненасытные ловушки раскрывали свои пасти не раньше, чем рыцарь перешагивал их.

Но вот оборвалась музыка, и последний звук растаял под высокими сводами. Словно бы очнулся Галахад от чудесного наваждения. И тогда огляделся рыцарь и увидел, что стоит он в небогатых покоях с крохотными оконцами под самым потолком. И хоть едва пробивался солнечный свет сквозь эти оконца, но было в зале светло, и слаще ароматов майского сада был воздух, что вдыхал рыцарь. Вспомнился Галахаду Камелот и сияние над Круглым столом, но в этом зале не было факелов по стенам. Огляделся в недоумении Галахад и увидел невысокую дверь, и такой шел от этой двери свет, как от железного бруска, когда выхватывает его кузнец из горячих углей. Но не было нестерпимого жара, и не резал этот свет глаза, напротив – так прекрасно показалось Галахаду это сияние, что сами собой шагнули ноги навстречу золотому лучу. Шагнул рыцарь – и едва не упал, потому что страшно тяжелым показался ему его меч. Немедля расстегнул Галахад пряжку на поясе, сбросил меч на каменные плиты и вошел в этот луч, как в золотую реку.

Вот уже стоит юный рыцарь перед чудесной дверью, и чудится ему, что частью золотого сияния стал он. И хочется ему коснуться двери, но сковывает руки странная робость. Тут померк волшебный свет, и загорелись на двери буквы: «Галахад, сын Ланселота, войди». Вытянул Галахад руку, но не успел коснуться двери, как сама распахнулась она ему навстречу.

– Господи! – вскричал Галахад и прижал к глазам ладони в железных перчатках, потому что испугался, что ослепнет, ибо нестерпимо ярким был свет, что лился на него. Словно тысяча солнечных восходов грянули разом над землею.

Но быстро миновал страх, и Галахад опустил руки. Посреди света и блеска, укрытая драгоценной тканью, стояла невидимая рыцарю вещь.

И понял Галахад, что кончился долгий путь из Камелота, что нынче стоит он перед Святым Граалем. Тогда рыцарь опустился на колени и молился долго и горячо до той поры, когда вдруг шевельнулась ткань, закрывавшая чашу с кровью Христа. И как уходит облако прочь от солнца, так и она сползла с возвышения, на котором стояла чаша. Ярче прежнего осветились стены вокруг Галахада, снова он услышал музыку, и так же, как накануне, мраком и тишиною окружил его сон.

Но прошло время сна, и поднялся Галахад, и огляделся в изумлении. Не было перед ним чаши, и только расшитое золотом покрывало поблескивало на полу. Однако тот же свет заливал все вокруг, лишь мягче стал он. Словно бы миновал ослепительный полдень, и остывающие золотые лучи скользили по разогретой за день земле.

Ищет Галахад, откуда льется свет, и не может найти. Распахивает двери, идет из зала в зал; точно невидимый светильник несут ему вслед – всюду заливает стены золотое сияние. Слышит Галахад гул за стенами замка, спешит к выходу, выбегает на двор. Но, видно, страшен двор Тремендоса Единственного для его подданных, шумит народ за стенами, но ни один не ступил за ворота.

Когда же вышел Галахад туда, где теснилась толпа, то подумалось ему, что все, кто ни жил в Стране Одного Замка, собрались здесь, ибо, куда ни смотрел он, везде стояли люди. Наконец приблизился к Галахаду тот из горожан, что был посмелее прочих.

– Благородный сэр, – проговорил он, – что сталось с владыкой нашим, герцогом Тремендосом Единственным? Вчера пришел ему срок объезжать свои владения, а он не вышел из замка. Ни отцы наши, ни деды не помнят такого, вот и собрались мы изо всех земель Тремендоса, чтобы узнать, неужели сыскался столь могучий боец и избавил нашу землю от Единственного?

И тогда Галахад снял шлем и сказал:

– У самых дверей замка лежит ваш владыка, и хоть нет на его теле ран, но уж не встанет больше герцог Тремендос. И как бы там ни было, похороните его без злобы и поношения.

Все же, кто был вокруг Галахада, опустились при этих словах на колени и застыли, точно в храме.

– Храни вас Господь! – воскликнул Галахад. – Разве я святой или королевскую корону увидели вы у меня на голове? Встаньте же, добрые люди.

И он нагнулся к старику-калеке, что склонился перед ним, и крепко взял его за плечи, чтобы помочь встать. Но едва он коснулся ветхой одежды бедняка, как тот распрямил скрюченную спину и легко, точно юноша, поднялся с земли. Костыли же его остались лежать рядом. Словно младенец, шагнул он с опаской, но новой, молодой силой налились его мышцы, и шаг был тверд, как у ратника, что выступает в поход. И тогда один за другим стали протискиваться сквозь толпу калеки и больные, и те, кому удавалось коснуться доспехов Галахада, уходили исцеленные, ибо переполнен был рыцарь Галахад силой Святого Грааля и одного добра хотело его сердце.

Но видит он, что мало сил у калек и убогих, и сам идет в толпу, и чем сильнее болит его сердце от жалости и любви, тем больше исцеленных остается за его спиной. Однако нет конца несчастным, что ждут исцеления, и тех, кто слаб и обижен, не сосчитать. И кажется Галахаду, что горе всего мира обступило его. Но идет рыцарь сквозь толпу, бороздит ее, подобно кораблю с могучими гребцами, и с каждым его шагом стихают рыдания и слезы высыхают на изможденных лицах.

Но вот остановился Галахад и прижал руку к своему стальному нагруднику там, где тяжко билось его сердце. Потому что с каждым шагом все сильней и сильней сжимала его боль, как будто бы страдания всего мира вбирал он в себя, как вбирает океан бесчисленные реки. И тогда Галахад взмолился о том, чтобы хватило ему сил донести благодатную мощь Святого Грааля до каждого несчастного. Но сильнее сжимает боль его сердце, и вот уже едва ступает он. И не виден его путь среди людей.

О том, как вернулся в Камелот меч Галахада

Когда настал второй день битвы Галахада с Тремендосом и разъяренные рыцари рубились за стенами замка, стали горожане возвращаться к своим домам. А возвратясь, увидели лежащего в пыли Ланселота и горько сетовали о нем, ибо считали его убитым. Тот же горожанин, жизнь которого спас клинок Галахада, позвал гробовщика и велел ему снять мерку и сделать немедля такой гроб, чтобы и самого знатного рыцаря не стыдно было отнести в нем на кладбище.

– А иначе – позор мне и моим детям!

Так сказал этот простолюдин и стал снимать с Ланселота доспехи, потому что был он человек бедный, а мертвому рыцарю, рассудил он, доспехи ни к чему. Но стоило ему расстегнуть застежки на шлеме Ланселота и снять панцирь, что стягивал грудь рыцаря, как шевельнулись ресницы Ланселота и еле слышно вздохнул он. Тут простолюдин побежал домой, и в недолгом времени они с женою перенесли могучего рыцаря Ланселота в свою лачугу и уложили его на нищую свою постель.

– Вот так-то, жена, – сказал тот горожанин, – негоже благородному рыцарю умирать в дорожной пыли, как бездомному бродяге. А жизни в нем осталось, я думаю, на несколько вздохов.

– А вот что я скажу тебе, – возразила его жена. – Негоже о живых говорить как о мертвых. Один Господь знает, жить этому рыцарю или умирать. – И с тем разумная женщина позвала умелого костоправа и посулила ему изрядную плату, если останется жив благородный рыцарь.

Много дней минуло, прежде чем сэр Ланселот раскрыл глаза и вздохнул полной грудью. Оглядел он убогую лачугу, и губы его шевельнулись. Но столь мало сил оставалось в некогда могучем теле Ланселота, что нельзя было разобрать, что говорит он. Однако заботливый хозяин понял, что какая-то тревога гнетет рыцаря, и, как умел, стал утешать его.

– Ах, благородный рыцарь, – сказал он, – теперь-то вы живы, слава богу! Но коли снова придет охота, смело можете помирать, ведь наш гробовщик сделал вам гроб точно по мерке. А уж какой красивый – хоть бы и самому Тремендосу Единственному впору.

А чтобы совсем успокоился Ланселот, приподнял он его на постели, чтобы виден был рыцарю просторный гроб, в котором они с женою устроили себе постель. Ведь места у них в домишке было совсем мало, а на единственной постели уже много дней лежал Ланселот.

Но прошел еще день, и они расслышали слова, что шептал из последних сил Ланселот:

– Ради Господа нашего, скажите мне, добрые люди, что сталось с сыном моим Галахадом?

И тогда Ланселот услышал рассказ о поединке, что длился три дня, и о том, как, переполненный силою Святого Грааля, исцелял несчастных Галахад.

– А когда разошлась толпа, – проговорил горожанин, – не было юного рыцаря нигде. И одни говорили, что он ушел на север, другие – что на юг. Третьи же твердили, что сын ваш, идя сквозь толпу, так преобразился лицом, что стал подобен ангелу небесному и попросту исчез, когда не осталось рядом с ним убогих и искалеченных. И, уж верно, держит он сейчас путь в те края, где мыкают люди горе, а всякие нечестивые правители мучают их, как им вздумается.

И проговорил сэр Ланселот, поникнув головою:

– Сын мой, сын! Недаром проломилась лодка на переправе, да только не мне было суждено пропасть в этой земле. Из тяжкой битвы выйдет доблестный рыцарь, и вылечит его раны сноровистый лекарь. Пройдет время – и снова в поисках приключений скачет он по всему свету. Но нет обратной дороги тому, кто принял в свое сердце чужое горе. Нет ему возврата, и нет исцеления!

Замолчал Ланселот и три дня не произносил ни слова. Когда же минули эти три дня, встал он с постели и отправился в замок Тремендоса. Долго бродил сэр Ланселот по пустому замку, покуда не увидел лежащий на каменном полу меч Галахада. Тогда он подобрал клинок и один, без копья и доспехов, пустился в обратный путь.

Шел Ланселот по дорогам, как простой странник, и не раз окружали его грабители, ведь богато украшен был меч Галахада, что нес рыцарь с собою. И тогда Ланселот клал его бережно на землю, и крушил разбойников голыми руками, и шлемы их разбивал кулаком, как орехи, покуда не пускались они в бегство. Своих же ран не чувствовал Ланселот и крови, что выступала на лохмотьях, не замечал.

И стала его кожа от солнца и ветра черна, а борода отросла до пояса и перепуталась, как шерсть у дикого зверя. И когда остановился рыцарь у ворот Камелота, то никто не признал его, а стражник ударил рыцаря древком алебарды. Взмахнул рыцарь кулаком – и повалился оглушенный воин, оттолкнул он другого и вошел в ворота королевского замка.

Но и тут не узнают Ланселота. Гремя оружием, обступили его рыцари Круглого стола, и вот уже отточенную сталь приставили к груди рыцаря, и у горла его холодный клинок. И, видно, такое горе жило в сердце Ланселота, что шагнул он вперед не раздумывая, и вот уже брызнула его кровь на светлую сталь.

– Великая честь для истинного рыцаря умереть в Камелоте, – прошептал он, улыбаясь, как будто не в его тело впивались отточенные клинки. И уже хотел он податься грудью вперед, чтобы истечь кровью на дворе Камелота и разом покончить со всеми своими бедами, но громкий крик раздался из окна королевских покоев:

– Безумные рыцари! Так ли вам подобает встречать доблестнейшего среди вас? Прочь оружие! А вы, сэр Ланселот, отчего вы молчите? Неужто вернулись вы в Камелот, чтобы истечь кровью и умереть неузнанным? – И такая боль была в крике Гвиневеры, точно это в ее тело впились рыцарские клинки.

Тогда опустили рыцари оружие и, вглядевшись, узнали Ланселота. Гвиневера же поспешила ему навстречу и, взяв за руку, ввела в королевские покои. И так велико было нетерпение короля Артура, что, забыв свои дела, усадил он рядом с собой израненного, в лохмотьях и запекшейся крови Ланселота, и спрашивал его, и вместе со всеми рыцарями весьма дивился тем приключениям, что выпали ему и сэру Галахаду. Когда же кончился рассказ о трехдневном поединке сэра Галахада с Тремендосом Единственным, воскликнул в изумлении племянник Артура Гавейн:

– Воистину небывалое творится на белом свете! Где видано, чтобы рыцарь столь доблестный одержал небывалую победу и запропал неведомо куда?

– Не вижу в том беды, – сказал сэр Кэй. – Не указаны рыцарю никакие пути, да только куда же он мог отправиться без меча? – И добавил негромко, чтобы слышали только те рыцари, что стояли поблизости: – Нет, благородные сэры, победой тут и не пахнет. Видно, сэр Тремендос изранил сэра Ланселота, а Галахада зарубил насмерть. Вот и помутился Ланселотов разум от горя – ведь было же с ним такое однажды.

И многие рыцари согласились с ним, ибо и помыслить не могли, чтобы рыцарь-победитель оставил свой меч и отправился неведомо куда, как монах-паломник.

Когда же сэр Ланселот повел рассказ о том, сколь многим несчастным принес облегчение сэр Галахад, громкий хохот раздался в зале. Рыцарь Мордред, приемный сын Артура и Гвиневеры, выступил вперед и проговорил:

– Полно, благородный Ланселот! Уж этим-то чудом нельзя удивить нас. Стоит мне раздать этим грязным бездельникам – землепашцам и горожанам – пригоршню мелкой серебряной монеты, как они будут счастливы и без Святого Грааля. И ездить для этого на край земли совсем необязательно. Если же вы с сэром Галахадом и вправду достигли Святого Грааля, то отчего же не привезли вы эту чашу сюда, в замок славного короля Артура? Или уже не признаете вы себя рыцарями Круглого стола и подданными короля Артура?

С великой дерзостью произнес эти слова сэр Мордред. И года не прошло с тех пор, как усыновили его Артур с Гвиневерой, а уже говорил он так, словно это он, а не Артур сидел на троне. Но многие рыцари после этих слов призадумались, потому что не могли взять в толк, что за подвиг совершил Галахад. Видно, казалось им, что чаша Святого Грааля – это что-то вроде сундука, в котором никогда не переводится золото. Ланселот же, слыша их перешептывания, поник головой и не сказал более ни слова.

Видя, что он молчит, протолкнулся вперед сэр Кэй и сказал дерзко:

– Не дай мне Бог отличиться вот так-то. Потому сдается мне, что скрылся Галахад с чашею Святого Грааля. И коли верно говорят, что небывалой силой наделяет эта чаша того, кто владеет ею, то недоброе задумал юнец Галахад. И боюсь я, не зарится ли он на трон благородного Артура?

– Опомнись, сэр Кэй! – вскричала тут королева Гвиневера. – Разве не видишь ты, как ранят твои слова благородного Ланселота? И кажется мне, что зависть мучает вас, оттого что слишком быстро оборвался ваш путь к Святому Граалю. Тебе же, сын наш Мордред, и вовсе не пристало говорить в этом собрании, ибо не смеешь ты по молодости лет судить сэра Ланселота.

И подошла леди Гвиневера к Ланселоту, взяла нежной рукой его огрубевшие пальцы и молила простить рыцарей Круглого стола. Но слишком велика была обида, что по злобе и неразумию нанесли Ланселоту рыцари. Молча поднялся он и печально и гневно взглянул на тех, кто толпился перед ним. Поклонился королю и королеве, положил на колени Гвиневере меч Галахада и вышел вон.

Вот спускается он по лестницам, выходит на двор, и в смущении расступается перед ним королевская челядь, как вдруг, гремя подковами, влетает в ворота взмыленный конь, и всадник на этом коне одет не по-рыцарски, один только добрый меч бьется у бедра, и пылью покрыто лицо его и одежда. Останавливает он коня, соскакивает на землю и бежит к Ланселоту как безумный, и желтые волосы его треплются на ветру.

– О сэр Ланселот! – восклицает он. – Мигом очутился я в седле, едва услышал, что вернулся ты в Камелот. Но отчего это рубище на тебе и почему не гремит музыка в Камелоте, раз ты вернулся?

И тут узнает Ланселот верного Динадана, и обнимаются рыцари, и глядят друг на друга в волнении. Когда же успокоились оба, то рассказал Ланселот о своих странствиях и о встрече в Камелоте, и вышли они из ворот замка и долго шли, понурившись.

Но вот прошли они две или три мили, и заговорил Динадан:

– Друг мой Ланселот, – сказал он. – Чернее драконьей крови та зависть, что поселилась в сердцах у рыцарей Артура. Любого из них можешь вызвать ты на поединок и прав будешь перед Господом. Но разве не братья все мы? И разве ты, Ланселот, не лучший среди нас? Прости их. Если же нынче трудно вернуться тебе в Камелот, то вот тебе мой совет: в одном дне пути от Лондона, на берегу Темзы, неподалеку от города Виндзора, живет в лесу отшельник. Был он некогда добрым рыцарем по имени сэр Брастиас, и, уж верно, с радостью примет он славного Ланселота до той поры, пока не забудутся его обиды.

На том рыцари и порешили.

О том, что приключилось на пиру у королевы Гвиневеры

Словно черная туча опустилась на королевский дворец, когда ушел оттуда сэр Ланселот. Почувствовали сэр Кэй и другие рыцари, что близок гнев короля Артура, – ведь это из-за их клеветы покинул королевский двор славный сэр Ланселот, – и стали они хитрить и изворачиваться, чтобы отвести от себя королевскую немилость. И пошли по Камелоту разговоры о том, что не жалует Гвиневера королевских рыцарей. Один сэр Ланселот мил ей, а отчего – бог весть. И король Артур стал хмуриться и подолгу оставался один. И не стало в Камелоте пиров и увеселений. Тихо в замке, как будто умер кто-то.

Явился тогда к королеве сэр Динадан и сказал:

– Добрая королева, об одном горюем мы с вами и ждем не дождемся возвращения Ланселота, ведь нет среди ваших рыцарей равного ему. Да только не любят обычные люди, когда день за днем удается кому-то все то, о чем они и помыслить не смеют. Оттого и копится горечь в их сердцах, и зависть прорастает в них своими черными корнями. Соберите же нас всех, благородная королева! Пусть на пышном пиру найдется у вас доброе слово для каждого. И когда смягчатся сердца рыцарей и зависть перестанет жечь их, вернется сэр Ланселот ко двору короля Артура.

Так и вышло, что вскорости задала королева пир в Лондоне для рыцарей Круглого стола. И случилось на этом пиру оказаться заезжему рыцарю сэру Мадору со своим родичем сэром Патрисом, что приехали ко двору короля Артура, чтобы рассудил он их. Ведь немалое наследство досталось Патрису и Мадору, и ждали они в Камелоте, когда придет их черед и выслушает их мудрый Артур.

На диво прекрасно был убран зал, где расселись рыцари, и каждого на столе ожидало излюбленное угощение. Когда же слуги наполнили пенистым вином высокие кубки и веселый шум пира заглушил музыку, подошел к королеве сэр Мадор и сказал:

– Прекрасная Гвиневера, велика для нас честь оказаться среди рыцарей Круглого стола, но родич мой, сэр Патрис, обидчив безмерно. И сидит он угрюм и зол оттого, что думает, будто из милости усадили нас за этот стол. Но стоит вам, благородная королева, поднести ему хотя бы вот это яблоко, как тут же развеселится сэр Патрис и не станет более омрачать ваш пир насупленными своими бровями.

– Будь по-вашему, – ответила королева.

Не знала она, что страшное коварство задумал сэр Мадор – отравить своего родича руками Гвиневеры, – и уже проколол он это яблоко отравленной иглой. А задумано это все было ради наследства.

Но вот идет королева через весь зал, и так она прекрасна, что смолкают за столом разговоры и все рыцари глядят ей вслед. А она идет туда, где, нахмурившись, сидит сэр Патрис, и говорит ему Гвиневера, ласково улыбаясь:

– Какая бы забота ни томила вас, сэр Патрис, забудьте ее сегодня, ведь для веселья и приятных разговоров собрались мы. И хоть не знаю я, каким угощением угодить вам, но хоть это яблоко прошу принять от меня.

Прояснилось лицо Патриса, и склонился рыцарь в поклоне перед королевой. Но стоило ему надкусить румяный плод, как в ту же минуту страшно исказилось его лицо, начал он пухнуть, и сердце его разорвалось.

Повскакали тут все рыцари со своих мест, стыдом и гневом разъяренные до безумия, ведь каждый из них видел, что подала яблоко несчастному Патрису королева Гвиневера. А корыстный негодяй сэр Мадор вскричал:

– Поистине не в добрый час заехали мы к вам, о рыцари Круглого стола! Ибо потерял я здесь славного рыцаря из своего рода, и без отмщения не уеду я из Камелота. – И сэр Мадор при всех назвал Гвиневеру отравительницей.

От горя и позора оцепенела королева, но не могла возразить, ведь у всех на глазах подала она яблоко сэру Патрису, а как подавал ей яблоко сэр Мадор, не видел никто.

Между тем на шум и крики явился туда сам король Артур, и весьма опечалился он, когда узнал о случившейся беде.

О том, как состоялся суд в Винчестере и как стала известна правда

Вот стоит сэр Мадор перед королем Артуром и требует суда над королевой Гвиневерой, и отвечает ему благородный Артур:

– Пусть будет суд. И если найдется рыцарь, готовый встать на защиту королевы, пусть бьется с сэром Мадором. И пусть оба бьются во всю мочь, и Бог да пошлет правому победу. Одно горько мне: должен я по своему королевскому сану оставаться справедливым судьей и не смогу поднять меч за честь моей королевы. Лишь надеяться могу, что найдется добрый рыцарь, готовый положить свою жизнь за королеву. Ведь иначе придется ей сгореть в костре, потому что в тяжком преступлении обвинил ее сэр Мадор.

Но молчали рыцари, и никто из них не вызвался отстоять в честном поединке доброе имя Гвиневеры. Ведь всякому известно, что лишь правому дарует победу Господь, а рыцари все, как один, видели, из чьих рук получил отравленное яблоко сэр Патрис. И хоть жалко им было плачущую Гвиневеру, но безмолвно стояли они, понурив головы. Король же назначил суд через четырнадцать дней на огромном лугу близ Винчестера. И все рыцари разошлись кто куда.

Горько сожалел король Артур о том, что не нашел он слов, чтобы удержать при дворе сэра Ланселота, но, подумав малое время, подозвал пажа и повелел ему немедля мчаться к замку сэра Динадана Соломенного. Ведь с тех пор как ушел Ланселот, перестал бывать в Камелоте и сэр Динадан.

Минуло три дня, и явился сэр Динадан Соломенный по зову короля Артура. Выслушал он историю с отравленным яблоком, и суров был его ответ королю с королевой.

– Сэр Артур, король мой, – сказал Динадан, – недостает вам нынче Ланселота, что мог всякую беду отвести и служил вам и королеве, как целая рыцарская дружина служить не может. Вы же слушали, как глумились над ним завистливые бароны, и не нашлось у вас слов, чтобы защитить верного Ланселота. И дивлюсь я нынче, как просите вы помощи у того, кто был всегда Ланселоту лучшим другом.

Бледная, в слезах, подошла к Динадану королева.

– Тяжелы и справедливы ваши слова, сэр Динадан, но вспомните: разве был когда-нибудь безжалостен с дамой сэр Ланселот? Даже на преступную Моргану не поднял он меча. Я же – невинна. Так неужели допустите вы, чтобы приняла ваша королева позорную смерть? – И с тем она опустилась на колени и умоляла Динадана сжалиться над нею. А сэр Динадан поспешил ее поднять и дал согласие биться за королеву.

Когда же спустилась ночь, сэр Динадан Соломенный тайно съехал со двора и, не жалея коня, пустился в сторону Винчестера, туда, где в густой дубраве жил у отшельника Брастиаса сэр Ланселот.

Все рассказал Динадан Ланселоту, и понял Ланселот, что настал его час.

– Дружище Динадан, – произнес он, – пусть все идет так, словно нет Ланселота в Англии. Не в обиду тебе будь сказано, сэр Мадор могучий рыцарь и тебе с ним не совладать.

– Воистину так, – ответил Динадан, – но позорно было бы отступить без боя.

– Вот потому-то и уверен в победе коварный Мадор. Хоть наверняка эта смерть – его рук дело. Ведь сам знаешь, друже Динадан, как быстро забывают иные о благородстве, едва дойдет дело до денег. А потому пусть сэр Мадор думает, что предстоит ему биться с Динаданом Соломенным, и легко и с охотою идет на поединок. Я же явлюсь в последний миг, и уж с Божьей помощью мы отличим правду от лжи.

И побежало время быстро, и настал наконец канун того дня, на который назначен был поединок. Съехались на лугу близ Винчестера рыцари, что были тогда при дворе, и король с королевой. И отдана была королева под стражу, а вокруг железного столба разложили поленья для большого костра, чтобы сжечь ее без проволочек, если победит в поединке сэр Мадор. И сэр Мадор перед королем под присягой повторил свое обвинение и сказал, что клятву свою готов подтвердить жизнью. Тут вышел сэр Динадан Соломенный и сказал:

– Пусть твердит что угодно заезжий рыцарь – правда на стороне королевы Гвиневеры, и я, Динадан Соломенный, готов доказать, что слова твои не стоят и ломаного гроша.

– Что ж, – молвил Мадор, – готовься к бою, и мы увидим, кто из нас прав.

Тут разошлись они к своим шатрам и вооружились. И вот выехал на поле сэр Мадор со щитом на плече и с копьем в руке и поскакал по кругу, громко вызывая сэра Динадана.

– Где же ты, доблестный болтун? Или правде твоей недостает мужества?

Но не стал отвечать ему сэр Динадан. Опустил попросту забрало и выехал на другой конец поля. И едва он укрепил свое копье в упоре, как из ближнего леса выехал рыцарь на белом коне. Забрало же у этого рыцаря опущено, а на щите никому не знакомый герб. Вот поравнялся рыцарь с сэром Динаданом и говорит:

– Прошу вас, любезный рыцарь, отступитесь от этого поединка, отдайте его мне.

И узнал сэр Динадан голос Ланселота, для прочих же он остался неузнан.

Тут окликнул его король и спросил его, кто он и знает ли, из-за чего разгорелась нынешняя распря. И ответил тот:

– Мудрено было бы не услышать, каким поношениям подвергается королева Англии на глазах у рыцарей Круглого стола! Для того и явился я, чтобы положить конец этому позору. Что же до имени моего, то лучше бы вам не спрашивать о нем, благородные сэры.

– Да будет ли конец разговорам на этом поле? – крикнул сэр Мадор. – А уж кто этот рыцарь, вскоре узнаю я, – вот только сшибу с него шлем.

И разъехались они в концы поля, наставили копья и ринулись друг на друга со всей мощью. И Мадорово копье разлетелось в куски, копье же сэра Ланселота осталось цело, и оно отбросило сэра Мадора назад и сокрушило наземь. Но проворно выпутался сэр Мадор из стремян, загородился щитом, обнажил меч и крикнул сэру Ланселоту:

– Славное у тебя копье, сэр рыцарь, а вот хорош ли клинок?

И тогда Ланселот сошел с коня, перетянул наперед щит свой и выхватил меч. И бросились они яростно в бой, и так сражались целый час, точно были они не смертные рыцари, а сказочные великаны. Ведь этот сэр Мадор был рыцарь могучий, под стать Ланселоту, и, окажись на его месте сэр Динадан, не устоял бы он.

И вот удачным ударом опрокинул сэр Ланселот сэра Мадора наземь и тут же подступил к нему, чтобы довершить победу. Но сэр Мадор откатился в сторону и ловким ударом пробил Ланселоту бедро, так что кровь брызнула струей.

– Вот оно как! – вскричал Ланселот. – Видно, с тобой миром не кончить! – И с этими словами так рубанул Мадора по шлему, что разлетелся шлем, точно глиняный горшок, и кровь хлынула потоком по лицу Мадора. Тогда запросил он пощады и сказал, что берет он назад обвинение против королевы.

– Не будет тебе пощады, – отвечал Ланселот, – покуда не откроешь ты свой черный замысел. – И он приставил клинок к горлу Мадора.

Мадор же сказал так:

– Слушайте меня все, потому что смертельным был удар, что получил я нынче, и не много сил осталось во мне. Так не стану же я лгать, когда отмерено мне жизни только до сегодняшнего заката. – И с тем сэр Мадор рассказал о своем коварстве, и кончились его силы, и умер он.

Тогда король об руку с королевой Гвиневерой подошел к победителю и просил принять от него кубок вина. Тут Ланселот снял шлем, и, узнав его, долго молчали все, кто собрался в этот час на лугу. Наконец проговорил король Артур:

– Великий нам позор, благородные рыцари, за то, что лучшего из нас завистью и подозрением выжили мы из Камелота. И нынче я, Артур, король Англии, прошу вас, сэр Ланселот, остаться при моем дворе и служить английской короне, как и прежде.

Тем и закончилось приключение с отравленным яблоком. Когда же весь двор возвратился в Камелот, король Артур призвал к себе сыновей Мадора и Патриса и поделил между ними злосчастное наследство.

О том, что задумал сэр Мордред и как принялся он за дело

Ни дня не могли провести без Ланселота король Артур и королева Гвиневера. Теперь уж ни один из рыцарей не смел хулить сэра Ланселота при короле и королеве, но только большей злобою горели от этого сердца завистников. И вот приемный сын короля Артура сэр Мордред собрал в своих покоях тех рыцарей, что завидовали Ланселоту смертельно и хулили его день и ночь. И сказал им сэр Мордред:

– Как видно, за Круглым столом останутся вскоре только трое. Королю нашему Артуру и королеве Гвиневере довольно одного сэра Ланселота. Нам же, сдается мне, придется отправиться куда глаза глядят. И вместо веселых королевских пиров и охот пуститься на поиски дурацких приключений, в которых, того и жди, сложишь голову. Нет, уж коли король был бы я, я бы не заставлял своих рыцарей то и дело пускаться во все тяжкие и скакать сломя голову неведомо куда. Впрочем, и с королем Артуром жили мы неплохо, покуда не явился на нашу голову этот безумец Ланселот.

И рыцари слушали сэра Мордреда и поддакивали ему, а когда он решил поссорить короля Артура с сэром Ланселотом, тут же принялись за дело.

Нет, не надо жалеть тех, кто не умеет искусно владеть мечом и бледнеет, заслышав шум боя. Ведь эти-то молодцы и плетут свои хитрости, как пауки паутину, и бьются в их ловушках благородные рыцари и убивают друг друга на радость трусливым негодяям.

Дивится сэр Ланселот тому, как скоро забыли свою зависть Артуровы рыцари. Даже сэр Мордред ни на шаг не отходит теперь от благородного Ланселота, и славит его, и с утра до вечера готов слушать его рассказы о подвигах и приключениях. Радуется королева Гвиневера тому, что мир воцарился под крышею Камелота.

– О сэр Ланселот, – говорит она ему, – разве может устоять черная зависть перед истинным благородством?

Когда же случалось сэру Мордреду оказаться рядом с королем Артуром, то не уставая твердил он королю о благородстве и могуществе сэра Ланселота, о его мудрости и о том, как преданно служит он королеве Гвиневере.

– Такому рыцарю впору была бы и королевская корона, – нашептывал королю Артуру лукавый Мордред. И хоть не сразу, но поселилось в сердце короля подозрение. Все чаще приходили ему в голову мысли о том, что неспроста эти разговоры и, как видно, метит на его престол сэр Ланселот. Но день проходил за днем, и забывались подозрения, потому что ни в чем не мог упрекнуть Ланселота король. И тогда сэр Мордред призвал на тайное совещание сэра Кэя и так сказал ему:

– О благородный сэр Кэй, поистине невыносимо видеть, как отвернулись от всех достойных рыцарей король наш Артур и королева наша Гвиневера. С одним Ланселотом ведут они разговоры, словно прочих баронов и вовсе нет рядом с ними. Или кровь, что проливали мы, хуже крови сэра Ланселота, или наши подвиги нынче ничего не стоят?

Долго еще вел такие речи неблагодарный Мордред, так что сэр Кэй совсем забыл о том, что ни капли крови не пролил сэр Мордред на королевской службе, а подвиги свои совершал только на пирах и шумных праздниках. Ведь этот сэр Кэй хоть и был добрым рыцарем, но без меры гордился былой своей доблестью, и хуже горькой отравы была ему чужая слава.

– Что ж, – сказал сэр Кэй, – я не прочь проучить сэра Ланселота, да только в открытом бою любого из нас одолеет он, а нападать на него из засады – это не по-рыцарски.

– Храни нас Господь от бесчестья, – сказал на это Мордред. – Да только нет в том нужды, ибо нашел я таких людей, что возьмутся за это дело, стоит лишь отсыпать им немного золота. Вы же, благородный сэр Кэй, сыщите в королевских подвалах побольше старых доспехов, и чем сильнее они будут измяты ударами мечей и палиц, тем лучше.

Так и сделал сэр Кэй, ибо с давних пор были отданы ему ключи от королевских кладовых. И вскорости явился к сэру Кэю рыцарь Мелегант, что был некогда в числе рыцарей короля Артура, но жестокостью своей и алчностью навлек на себя такой позор, что изгнан был из Камелота. Ужаснулся сэр Кэй, увидев, с кем свела его злоба и зависть. Ужаснулся, да поздно было отступать. Отдал он негодные доспехи Мелеганту, а тот погрузил их на телеги, ибо приходил он в Камелот под видом купца, из тех, кто скупает всякий хлам, и укатил неведомо куда.

О том, как королева Гвиневера выехала из Камелота и что приключилось с нею

Случилось так, что в начале мая выехала королева Гвиневера из Камелота для прогулки по лесам и лугам. Король же Артур с многими рыцарями Круглого стола был в то время далеко, потому что показались враги у северных границ Британии. Десять юношей следовали за королевой, и радостно было Гвиневере смотреть на молодые лица и слушать, как перекликаются их голоса с голосами птиц.

Скачут они веселой вереницей, минуют дубовые рощи, и медовый смолистый дух долетает к ним из сосновых боров. Как вдруг видят они впереди всадников, и с таким грохотом скачут они, точно повара всего королевства двинулись в поход и гремят своими котлами и черпаками.

– Вот так войско, – говорит королева, – не иначе как грозит нам нашествие окороков и война с паштетами. – И весело смеялись пажи в ответ на ее слова.

Однако перешло диковинное войско на рысь, и в скором времени заступило оно дорогу королеве и ее пажам. И не до смеха тут стало Гвиневере. Ибо не повара и поварята стояли перед ней, а рыцари в полном облачении, и хоть плохи были на них доспехи и пробиты и разрублены во многих местах, но свирепые глаза смотрели сквозь забрала, и грозно сверкали клинки в руках у злодеев.

Вот для чего понадобились доспехи из королевских подвалов! Шайку Мелеганта снарядил сэр Кэй. Вечный ему позор!

Когда же увидели юные пажи, что грозит королеве беда, без колебаний выхватили свои клинки и заслонили Гвиневеру.

И тогда Мелегант взмахнул клинком, и кинулись разбойники, громыхая доспехами, на несчастных пажей. Да только зря они надеялись на легкую победу. Славно рубились юноши из свиты королевы, и, хоть не было у них иной защиты, кроме сверкающего клинка в проворной руке, смело бросались они вперед и разили злодеев сквозь забрала, так что любо было посмотреть. А королева ободряла их и громко молилась о верных своих слугах.

Но недолгим был этот бой. Скоро перестала греметь сталь, а злодеи окружили королеву, и лишь один юноша-паж оставался рядом с ней, да и тот истекал кровью.

Тогда повелела королева ему опустить меч и так сказала при этом:

– Знаю я, мой юный рыцарь, что честь повелевает вам погибнуть, сражаясь за королеву, да только нужен мне хотя бы один живой слуга.

И послушался ее паж, и отдал свой меч разбойникам.

Злодеи же сорвали драгоценные украшения с убитых, отобрали все, что было у королевы, и, ругаясь между собой и похваляясь своей удалью, двинулись узкой лесной дорогой. За королевой же и за пажом следили внимательно, так что никуда они не могли деться.

Так скакали они долгое время, пока не заметила леди Гвиневера черный камень, и был на том камне высечен герб сэра Ланселота. Незаметно склонившись к пажу, прошептала ему королева:

– Настал ваш час, благородный юноша, потому что въехали мы во владения сэра Ланселота Озерного, и если сумеете вы добраться до него, то найдет он способ освободить меня, вы же немедля будете посвящены в рыцарское достоинство. – И с тем леди Гвиневера незаметно передала юноше маленький кинжальчик, что, по обычаю того времени, висел у нее на поясе. Грабители же, чья свирепость и жадность были, им на беду, куда сильней их разума, вовсе не обратили внимания на этот крохотный клинок.

Но вот расступились деревья, и уперлась лесная дорога в ворота заброшенного монастыря. И когда часть злодеев принялась отпирать ворота, Гвиневера ухитрилась подсунуть под седло своей лошади маленькую колючую ветку шиповника, которую сорвала она по дороге. Тогда от внезапной боли начал ее конь ржать, и храпеть, и вскидываться на дыбы, а разбойники принялись унимать его и виснуть на поводьях. Вот тут-то и понял паж, что настала минута. Кинжалом королевы ударил он в лицо тому разбойнику, что оставался рядом с ним, выхватил из ножен его клинок, выбил негодяя из седла и так пришпорил своего коня, что нечего было и думать нагнать его. И хоть пустились грабители в погоню и мчались с грозным гиканьем, но вернулись ни с чем. Королева же молилась о том, чтобы дал Господь сил храброму юноше добраться до Ланселота.

Тем временем распахнулись полусгнившие монастырские ворота, и злодеи ввели королеву Гвиневеру в монастырь, где, однако же, были приготовлены для нее покои, и две крестьянские девушки готовы были прислуживать ей. Но не могла королева отдыхать, ибо великая тревога сковала ей сердце.

Тем временем паж королевы скачет, не щадя коня, и то приблизится погоня, то отстанет, так что и голоса затихнут в дубраве. И кажется юноше, что играют с ним злодеи, как кошка с мышью, что гонят они его, куда им нужно. Тогда решил он придержать коня и не терзать его бока шпорами. Но тут же снова раздались голоса в чаще, и опять гремят копыта по дороге.

И так гнали они пажа, пока не заблестела впереди река, а за рекою уже виднелись башни Ланселотова замка. Тут отстали они, и благодарил паж Господа за счастливое избавление. Однако, едва он въехал в реку и поплыл, держась за конскую шею, вышли на дальнем берегу из кустов лучники с большими луками, и один из них поглядел на реку и проговорил:

– Долго ждали мы, но наконец дождались. – И с тем они наложили длинные стрелы на тетивы и пустили их так, что канули стрелы в реку, но ни одна из них не задела ни всадника, ни коня. Юноша же нырнул, чтобы уберечься от стрел. Когда же он вынырнул, то услышал, как хохочут стрелки.

– Берегитесь, негодяи, – сказал он негромко, – ибо со мною меч и конь мой плывет рядом.

Но снова запели стрелы, и снова нырнул доблестный слуга королевы. А так как река была широка, то еще не раз пришлось нырять пажу, чтобы скрыться от стрел. Когда же ни сил, ни дыхания не осталось у него и близок был опасный берег, опустили вдруг лучники свои луки, а предводитель их промолвил:

– Что ж, одноглазый Томас, настал твой черед.

И тогда вперед выступил одноглазый стрелок и так выкатил свой единственный глаз, что простился юноша с жизнью и, закрыв глаза, молился. Но вот зазвенела тетива подобно струне, и ушла стрела в воду, лишь едва оцарапав плечо обессилевшему пловцу. А конь уже нащупал копытами дно, уже вынес всадника на берег, и готов он к схватке. Да только нет никого у реки, лишь следы на мокром песке уходят в густой ивняк и теряются там.

– Так будьте же вы прокляты, малодушные негодяи! – И с тем пришпорил юноша коня и вскоре уже стучал рукояткою меча в тяжелые ворота.

– От королевы! – крикнул он, едва ворота распахнулись, и тут же выбежал Ланселот ему навстречу.

И покуда, задыхаясь от усталости, вел юноша свой рассказ, великая суета поднялась во дворе Ланселотова замка, ибо каждому из слуг стало ясно – нешуточный бой предстоит их господину.

Но все медленней речь измученного гонца. Вот уже склоняется он к лошадиной гриве, и не удержаться ему в седле. Бережно опускает его на землю Ланселот, и дивится рыцарь тому, как быстро оставляют юношу силы, ведь не видит он ни ран на его теле, ни крови на одежде. И вот прервалась речь, остановились глаза, и черная пена выступила на губах верного слуги. Разорвал тогда Ланселот одежду на юноше, и маленькую ранку от стрелы увидел он на плече его, и была та ранка черна, и исходил от нее тяжкий смрад. Понял Ланселот, что ядом была смазана стрела и что безмерно велика нависшая над королевой опасность. В тот же миг вскочил он в седло и один только щит забросил себе за спину, опоясался мечом и умчался прочь из замка.

Успел юный паж рассказать сэру Ланселоту, где скрыли королеву злодеи, и мчится Ланселот по лесной дороге, так что, окажись тут одноглазый Томас со своим луком, и он бы не смог догнать его стрелою.

Но вот показались между деревьями стены монастыря, и придержал своего коня Ланселот. Тихо опустился он на землю, проскользнул сквозь заросли и видит: ходят перед стенами туда и сюда молодцы в дырявых латах, и вооружены они как попало. А за распахнутыми воротами виден дозорный с алебардою. Понял тут Ланселот, что не с рыцарями имеет он дело, и что этой шайке все нипочем, и что не задумаются они навалиться на него скопом. Да и любой подлости можно ждать от них.

И тогда перетянул сэр Ланселот свой щит на грудь и одним прыжком оказался у стены. Страшный клич испустил он, и у многих разбойников похолодели тут от ужаса руки и зашевелились волосы. Ланселот же, не теряя времени, снес голову одному, разрубил бок другому и такого страху нагнал на всю шайку, что никто не посмел встать на пути у него. Когда же оказался рыцарь перед воротами, то с такой силою хватил дозорного кулаком по уху, что шея у него переломилась надвое. Поспешно закрывает Ланселот створки, а случившиеся во дворе монастыря бревна валит перед воротами в кучу, чтобы хоть немного укрепить их. Наконец бежит он в монастырские покои, ищет там Гвиневеру и находит ее и неловких ее служанок. Но великое отчаяние охватило Ланселота, когда увидел он королеву Гвиневеру лежащей без движения. Разъяренный, с окровавленным мечом в руке, надвинулся он на служанок, но бедные девушки упали на колени и, плача от ужаса, твердили, что леди жива, и молили пощадить их.

Наконец разглядел Ланселот румянец на щеках королевы, склонился к ней и услышал ее дыхание. И так сильна оказалась его радость, что на миг лишился чувств могучий рыцарь.

Но вернулось сознание к сэру Ланселоту, и понял он, что для радости не пришло еще время. Хоть и не были умелыми воинами те негодяи, что шумели сейчас за стенами монастыря, однако тяжко пришлось бы Ланселоту, вздумай они выломать ворота и разом ударить на него.

– Ну нет, – проговорил Ланселот, прислушиваясь к тому, как ругаются между собой разбойники, – покуда эти оборванцы придумывают, что им делать со мной, попробую-ка я еще раз, каковы они вояки. И если Бог на стороне правого, то едва ли успеют они унести ноги.

Вышел тут Ланселот на двор и принялся растаскивать бревна, что свалены были перед воротами. Разбойники же, слыша, как он трудится, притихли, и догадался Ланселот, что ждет его засада. Тогда принялся он еще пуще стучать и греметь бревнами и громко кряхтеть, словно от непосильной тяжести. Когда же не осталось перед воротами бревен, Ланселот стремительно отбежал в дальний конец монастырского двора, единым духом взобрался на стену и выглянул из узкой бойницы. Пусто было под монастырской стеною, и понял рыцарь, что ждут его все разбойники у ворот. Проворно спустился Ланселот со стены и могучими прыжками, подобно оленю, помчался к воротам. Еще миг – и обрушится сверкающий клинок на пустые головы и дырявые латы разбойников.

– На колени, злосчастные бездельники! – вскричал Ланселот и вылетел к воротам, и сверкал в его руке клинок. Взлетел меч и опустился, как будто плеснула своим крылом грозная птица. Ни души не было у монастырских ворот, только трава, примятая множеством ног, да пятна крови на ней. Далеко в лесу слышались голоса, и уже осмелевшие птицы заводили свои песни около гнезд.

В тяжком раздумье стоял рыцарь у ворот, ибо не верилось ему, что поднявшие руку на королеву окажутся столь пугливыми. Однако тихо было кругом, и вернулся Ланселот к Гвиневере. Прислужницы тем временем успели удрать, и понял Ланселот, что неспроста так глубок сон королевы. Вышел он из кельи, поймал коня Гвиневеры и натер ему ноздри несколькими каплями того напитка, что оставался в кубке королевы. Дрожь пробежала по конской спине, и опустилось животное на траву, точно застигла его внезапная смерть, но ровным было дыхание доброго коня, и горячая кровь согревала его тело.

Вернулся тогда Ланселот в келью к королеве и лег у дверей, чтобы никто не мог потревожить ее сон. Однако вскоре и сам рыцарь от великих трудов своих уснул и долго спал.

Уже забрезжило утро следующего дня, когда проснулся сэр Ланселот. Видит он солнечные лучи, что брызжут золотом своим в узкое окошко, слышит громкие голоса, что перекликаются на дворе, и кажется спросонья Ланселоту, что вернулись в монастырь разбойники. Перекрестился рыцарь, взглянул на спящую королеву и кинулся вон из кельи.

Точно сказочный великан вылетел он на двор, и уже вспыхнул солнечным огнем клинок в его руке, как вдруг услышал он гневный голос короля своего Артура:

– Воистину, лучше бы мне было не выйти живым из битвы, лучше бы потерять часть своих земель, чем дожить до такого позора! Отвечай, вероломный Ланселот, где скрываешь ты королеву Гвиневеру?

– Государь мой, – проговорил Ланселот, – ярость твоя запоздала, ибо нет более тех, кто похитил королеву. Иных зарубил я, а прочие бежали, когда поняли, что не будет им от меня пощады.

– Давно ли стали вы, сэр Ланселот, сочинителем историй? – проговорил тут племянник Артура сэр Гавейн, и голос его дрожал от ярости, а копье было нацелено в грудь Ланселоту. – Послушаешь вас, так в Британии нет другого клинка, кроме вашего, чтобы защитить королеву. Да только не слишком складно выходит у вас, ибо защищали вы королеву от злодеев, да что-то ни одного из них не видим мы здесь. А чья кровь на траве – бог весть.

Но тут король Артур поднял руку, и все замолчали, он же проговорил:

– Чему же верить, сэр Ланселот? Вашим словам о неведомых злодеях или тем девяти юношам, что лежат изрубленные в поле близ Камелота? Они-то и встали на защиту королевы, а тот, кто порубил их всех, был, без сомнения, славным рыцарем, недаром же у него на пятках золотые шпоры. Да только потерял он одну, когда увозил королеву. – И тут король Артур высоко поднял зажатую в кулаке золотую шпору, и увидел сэр Ланселот, что попался он в ловушку, как молодой волчонок, ведь была та шпора частью его, Ланселотовых, доспехов.

– Сегодня не осталось слов на твою долю, – сказал тут, усмехаясь, сэр Кэй, – потому что есть свидетель, что видел, как отъезжаешь ты с бесчувственной королевой, и выследил тебя, и, не жалея коня, помчался к благородному Артуру, ибо, как добрый христианин, не захотел терпеть столь гнусное предательство.

И тут выступил вперед сэр Мелегант и, глядя в лицо Ланселоту, лгал и похвалялся тем, как крался он по лесной чаще за Ланселотом и Гвиневерой и слышал, как поклялся Ланселот, что убьет Артура и сам станет править Англией.

– А несчастную нашу королеву, – сказал лживый Мелегант, – он опоил колдовским зельем, когда прекрасная Гвиневера попросила пить. Верно, и теперь где-нибудь неподалеку спит она.

– Смерть изменнику! – воскликнул тут кое-кто из рыцарей, а громче всех требовал смерти сэр Мордред.

Пеший, без лат, с одним щитом и мечом, стоял перед ничтожными лжецами Ланселот, и спешили закованные в железо трусы расправиться с благородным рыцарем.

Однако, хоть и тяжелы были обвинения против сэра Ланселота и не мог он ничего возразить своим врагам, немало нашлось рыцарей, кому не понравилось такое судилище, и одни из них зашумели, а другие поставили своих коней так, чтобы заслонить сэра Ланселота от мечей и копий. А рыцарь Грифлет сказал:

– Что-то суд ваш больше похож на убийство. Не так заведено в благородном рыцарстве. Пусть Мелегант с мечом в руках докажет, что говорил он по совести. Пусть честный поединок укажет виновного.

– Ну уж нет, – проговорил сэр Мелегант и спрятался поскорей за чужие спины. – Видел я, как кромсал он тех пажей, что сопровождали королеву. И клянусь чем хотите – не Господь ему дал такое умение. А кабы не опоил он королеву сонным зельем, то и она бы сейчас рассказала, сколь ужасен был рыцарь Ланселот в той схватке. Ведь рычал он, и выл по-звериному, и слизывал кровь со своего клинка, как пес.

– Воистину горе мне, – промолвил Ланселот. – Что ж, благородные сэры, дождемся пробуждения королевы. Пусть благородная Гвиневера расскажет о том, что за чудовище оказался Ланселот.

– Нечего нам ждать! – вскричал сэр Мордред. – Смерть изменнику!

Уж он-то знал, что стоит королеве пробудиться, и рухнут все россказни бесчестных негодяев. Однако весьма многие благородные рыцари не поверили Мелеганту, ибо хорошо знали сэра Ланселота. А сэр Динадан Соломенный вытянул из ножен клинок и сказал:

– О сэр Мордред, коли вам вздумается карать, начните с меня, ибо не подойдете вы к сэру Ланселоту прежде, чем моя голова скатится с плеч.

И верный рыцарь Грифлет молвил:

– Один только честный поединок решит, кто прав. А иначе – позор вам, король Артур!

Тогда сэр Мелегант заметался, как паршивая собачонка, которую застал в своем логове волк. И так он скулил и канючил, что наконец не выдержал сэр Ланселот.

– Ну вот что, – сказал он, – слушай меня, правдивый свидетель. Я выйду на бой без шлема, и левую половину тела я оставлю без доспехов. А чтобы ты смелее шел доказывать свою правоту, я и левую руку велю привязать у себя за спиною.

Тут сэр Мелегант живо протолкался вперед и закричал:

– Слышал ли это король Артур? А прочие рыцари, все слышали? Ибо я, рыцарь Мелегант, принимаю этот вызов! Так пусть же сэра Ланселота разоружат и свяжут, как он сам того пожелал.

И омрачилось лицо благородного короля Артура, потому что увидел он, как подл и низок Мелегант, но не нашел король в себе мужества и смолчал. Рыцари же, что стояли рядом с Ланселотом, обнажили ему сначала голову, а затем левую сторону тела. Левую же руку привязали ему за спиной, так что остался благородный рыцарь без щита.

Махнул король рукою, и началась схватка.

Вот заслонился сэр Мелегант широким щитом и напустился на Ланселота. И теснит он его, и рубит, и все норовит поразить мечом непокрытую голову. Однако повернулся сэр Ланселот к Мелеганту левым боком, и забыл хитрец про осторожность. Выставил он меч, подобно копью, и ринулся вперед. Но отшатнулся Ланселот в сторону и такой силы удар обрушил на затылок Мелеганта, что рассек ему голову надвое. Тем и кончился поединок, и стояли рыцари в молчании, ибо теперь одни опасались мести Ланселота, прочие же ждали, что скажет благородный рыцарь.

Однако ни слова не проронил он. Стер кровь со своего клинка, поднялся в седло и поскакал в сторону своего замка. И многие рыцари последовали за ним.

О том, как началась война между Артуром и Ланселотом

Молчал и король Артур. За весь путь к Камелоту не проронил он ни слова, лишь внимательно и печально глядел в лицо спящей Гвиневере, словно силился угадать, что скажет она, когда иссякнет сила колдовского зелья. И того же с ужасом ожидал сэр Мордред и его сообщники, ведь от одного слова Гвиневеры должна была рухнуть их ложь.

Однако изворотливы негодяи, и если не хватает им доблести, то уж хитростью своей запутают они кого угодно. Еще не кончился путь к королевскому замку, а уже новый план выдумал изворотливый Мордред и без страха следовал за королем.

Но вот прошел в Камелоте день, прошел другой, и раскрыла глаза свои королева Гвиневера. Долго оставался с нею король Артур в королевских покоях. Когда же вышел он, то повелел без промедления собрать рыцарей. И собрались рыцари и ждали королевского слова.

– Тяжкие времена пришли в Англию, – проговорил Артур наконец. – Давно ли в Камелоте была одна истина на всех и общая доблесть укрепляла нас. А нынче – не знаю, кому и верить. Ибо выходит, по словам королевы, что жестоко оскорбили мы сэра Ланселота и что был он единственным защитником Гвиневеры. Мы же смертью грозили ему. И когда закончился поединок и доказал он свою правоту, не умоляли остаться с нами и не просили забыть обиду. – И чем дольше говорил король Артур, тем сильнее слышался гнев в его словах. Но едва закончилась королевская речь, как выступил вперед сэр Мордред, и не было страха и лукавства в его лице, ведь был он умелым притворщиком.

– О благородный король, – сказал он так, чтобы слышали все, – воистину досада омрачила твою память. Уж если кто поверил лжецу Мелеганту, то уж никак не рыцари – ведь одному только королю Артуру рассказал Мелегант о том, что видел. А как же нам, верным Артуровым рыцарям, не верить тому, кому и сам король поверил?

И зашумели рыцари согласно, а сэр Кэй воскликнул:

– Божья церковь и королевское слово – нет другого закона для рыцаря!

– Воистину так! – подхватил сэр Мордред. – Да хотя бы и подползли мы к замку Ланселота на коленях – разве гордый рыцарь простит такую обиду? И те, что ушли с ним, не вернутся более ко двору Артура. Что ж, уйдут и остальные, если станет король рассказывать, как надул его нечестивый Мелегант. Кто захочет служить королю, который лучшего из своих рыцарей едва не казнил по лживому наговору?

– Боже милостивый, – проговорил тут сэр Гавейн. – Неужто и вправду так дорого придется заплатить нам за эту ошибку? Но как нам скрыть ее, чтобы сберечь и королевскую и свою честь? Ведь стоит королеве Гвиневере узнать, как жестоко оскорблен Ланселот, и не станет она молчать.

Тогда задумались все рыцари и смотрели с надеждою на короля Артура, но знал король Артур гордый нрав Гвиневеры и не нашелся что сказать своим баронам.

Вот тут-то раздался снова голос сэра Мордреда:

– Пусть простит меня благородный король Артур, ведь это он по великой своей милости усыновил меня, когда отца моего зарубили морские разбойники у северных границ Британии, да только плохим был бы я подданным, если бы смолчал сейчас. Государь, королева должна исчезнуть.

Вскочил с трона король, застыли в изумлении бароны.

– Опомнись! – вскричал король Артур. – Кто из рыцарей забудет свою честь и поднимет руку на королеву? А если бы и нашелся такой – любой из нас зарубил бы его в тот же миг.

– Что ж, – проговорил притворщик Мордред жалобно, – рубите меня, благородные сэры. А потом и друг друга рубите безжалостно. Когда не останется в Камелоте ни одного рыцаря, тогда и за честь бояться не придется. А уж новый король Ланселот вспомнит вас добрым словом.

Нахмурился тогда сэр Кэй и проговорил:

– Тяжело нам слушать рыцаря Мордреда, да только и дела наши – хуже некуда. О благородный Артур, удержите гнев в своем сердце, пусть сэр Мордред закончит свою речь.

И тогда король Артур сжал кулаки так, что побелели пальцы, и опустился на трон.

– Говори! – приказал он Мордреду, и голос его был подобен дальнему грому.

– Воистину королевское слово слышу я, – проговорил Мордред, и такое восхищение было в быстрых его глазах, что мудрено было понять, юлит он или в самом деле готов служить Артуру хитрыми своими советами. – Пусть немедля выставят меня за ворота королевского замка! – сказал Мордред и гордо поглядел кругом. – Пусть выставят меня, если по моей вине упадет с головы королевы хоть один волос. Благородные сэры, всего только и нужно нам – запереть королеву в каком-нибудь монастыре. Нет, не запереть! Как у меня и язык-то повернулся сказать такое?! Пусть до следующей весны в тихом монастыре поживет королева Гвиневера. А добрые рыцари будут служить ей. И уж верно, никто не решится похитить нашу владычицу. Когда же минет год, забудутся обиды – ведь некому будет напоминать о них. И даже благородный Ланселот, может статься, перестанет вспоминать о том, что наговорил несчастный Мелегант королю нашему Артуру. И снова воцарится в Британии мир.

Вот как хитро плел свою речь Мордред. Однако не заметили хитрости рыцари, и ярость короля миновала, ведь более привыкли они сходиться для боя в открытом поле и разить друг друга отточенной сталью, а не хитро задуманным словом. И только лукавый Мордред отлично знал, к чему ведет его хитрость.

Пришел наконец час, когда королева раскрыла глаза и поднялась со своего ложа. Тут же вошел к ней Артур, точно стерег за дверью ее пробужденье. Суровый владыка, а не любящий супруг стоял перед Гвиневерой, и поняла она, что безмолвная покорность – таков ее удел отныне. Не переча и не расспрашивая, собралась королева в путь и вышла из своих покоев.

– Одно только скажите мне, супруг мой, – проговорила она, когда уже расселась по седлам ее свита во дворе Камелота. – Отчего не вижу я среди рыцарей своего спасителя, сэра Ланселота?

Ни слова не проговорил в ответ король Артур, лишь потемнело его лицо и дрогнула рука, когда подсаживал он в седло королеву. Махнул рукою король, и пришпорили своих коней спутники королевы. А кто они: то ли свита, то ли тюремщики – никто не мог этого сказать в Камелоте.

Вот отстучали копыта по подъемному мосту, улеглась пыль на дороге, и тяжкой походкой направился король к дверям замка, и ни на шаг не отставал от него Мордред.

Не хуже королевского двор у сэра Ланселота. Ломятся от припасов его кладовые, и довольно пенистого вина в тяжелых бочках. Да только нечего праздновать рыцарям, и тихо в замке.

Нет, никто из верных друзей не корил сэра Ланселота за то, что не позволил он горькой обиде заслонить от него весь свет, и сам Ланселот не мечтал о мести. Слишком благороден был рыцарь, чтобы выйти на смертельный бой с теми, с кем еще вчера пировал за одним столом.

Судьба Гвиневеры – вот что тревожило его несказанно, ибо чувствовал рыцарь, что на страшный путь вступил сэр Мордред и никого не пощадит этот злобный завистник.

Оттого-то и посылал Ланселот верных людей в сторону Камелота и ждал вестей с великим нетерпением.

Но как-то вечером загремели колесами повозки у ворот Ланселотова замка. Купцы с заморскими товарами стояли под стенами и просили позволения раскинуть свои товары перед обитателями замка. Решил Ланселот, что не будет в том беды, и велел пустить торговцев.

Чего только не было у пришлых купцов! Запечатанные пахучей смолой глиняные бутыли с редкими винами, драгоценные меха из далеких северных стран, прекрасные клинки, что лежали в тюках, свернутые в кольцо, а стоило снять с них путы, как распрямлялись они силою своей упругости, и тогда можно было перерубить ими лучшую сталь как сухую былинку.

Вместе со всеми расхаживал перед разложенным товаром сэр Динадан Соломенный. Остановился Динадан около купца, что черен был лицом от зноя, а на голове носил диковинный убор из длинного и ловко скрученного куска драгоценной материи. В крохотной чашечке подал купец сэру Динадану густое вино.

– Испробуй, благородный рыцарь, в ваших краях не сыскать такого вина.

Тут решил схитрить Динадан, чтобы купец отдал ему вино подешевле. Он попробовал вино, понюхал его и сказал, что таким напитком рыцаря не удивить.

– Господин ошибается, – сказал купец, а чтобы рыцарь не разгневался, низко поклонился. – В семи днях пути отсюда стоит небольшой монастырь. И, клянусь Всевышним, я славно поторговал там этим вином.

Услышав это, сэр Динадан захохотал так, что купец на всякий случай отступил подальше, а собаки, что бегали по двору, попрятались кто куда.

– Ты, верно, сошел с ума от долгих своих странствий, – проговорил, насмеявшись вдоволь, Динадан. – Что могут монахи понимать в вине? Ведь они пьют одну только воду. Уж им-то ты мог продать что угодно.

– Нет, веселый мой господин, – отвечал купец твердо, ведь был он человек бывалый и не терпел, когда над ним насмехались, – не монахам я продавал вино. В том монастыре полно рыцарей. И, как говорят, они стерегут там королеву Гвиневеру.

Едва произнес купец имя королевы, смолк шум во дворе Ланселотова замка, и вот уже сам сэр Ланселот уводит его в свои покои и до поздней ночи говорит с ним.

Когда же вспыхнула заря следующего дня, выехали со двора купцы, но еще раньше покинул свой замок сэр Ланселот, и один конь нес его, а второй с пустым седлом скакал рядом.

О том, как встретились Артур с Ланселотом

Семь дней пути до монастыря посулили купцы. Не щадя коней, в три дня промчал Ланселот это расстояние. Только ночью, когда непроглядной становилась тьма, давал он отдых себе и лошадям. Даже костер забывал развести рыцарь, потому что ни холода, ни сырости не чувствовал он, и гнала его вперед мысль о Гвиневере. Недаром же он допоздна расспрашивал купца. Нет, не королевой и владычицей живет Гвиневера в монастыре. Несчастной узницей оказалась она из-за козней злобного Мордреда! Еще немного, и решится этот негодяй на самое страшное – убить королеву. О, как мешает ему благородная Гвиневера! Ведь не будь ее, пронырливый Мордред убедил бы рано или поздно короля Артура, что стал предателем сэр Ланселот. А там, глядишь, и прочих рыцарей перессорил бы между собою на горе всей Англии. И переполняет Ланселота ярость, и терзает он шпорами бока своего коня.

На третий день к вечеру остановил Ланселот коня у монастырских стен. Держась в тени деревьев, обошел сэр Ланселот монастырь и долго высматривал хоть какой-нибудь знак, чтобы отличить окно Гвиневеры от прочих. И когда в монастырской тишине зазвучали негромко струны, понял сэр Ланселот, что ждал он не напрасно. Привязал Ланселот коней, оставил на росистой траве тяжелые доспехи, а чтобы не мешал меч, укрепил его рыцарь за спиною, дождался, покуда темное облако закроет луну, и скользнул к монастырской стене. Горячо молился Ланселот в душе своей, чтобы послал ему Господь средство взобраться по высокой стене, когда же ощупал кладку, то ликование охватило его. Велики были щели между камнями в старой стене, и, когда вставил Ланселот в эту щель свой кинжал, славная получилась ступенька. Утвердился Ланселот на ней двумя ногами, отыскал место для второго кинжала, переступил на него. Распластался, как ящерица, по стене, присел, выдернул первый кинжал из стены, переставил его повыше…

Ступенька за ступенькой строил Ланселот свою лестницу; когда же доносились до него голоса рыцарей, что бродили в темноте по монастырю, замирал он, прижавшись к камням, и давал себе отдых.

Наконец оперся он о край узкого окна и бесшумно перескочил в комнату. Но едва он встал на ноги, как навалился на него дремавший у окна стражник. Несчастный глупец! Разве знал он, кого задумал скрутить.

Едва слышно вскрикнула в испуге Гвиневера, а стражник уже хрипит, и торчит у него в горле кинжал Ланселота.

Не было времени на расспросы, да и не спрашивала ничего Гвиневера. Быстро оглядел Ланселот покои королевы. Простыни, завесы над ложем, наряды – все пошло в ход, чтобы спуститься из окна. И вот уже бегут к лесу две тени, и вот уже скрылись они в зарослях.

Лишь около лошадей остановились королева и Ланселот. И тогда на короткий миг обняла королева своего спасителя и заплакала, – ведь темна была ночь, и не мог рыцарь видеть, как плачет его королева.

– Мой Ланселот, – сказала она наконец, когда слезы ее иссякли и дух укрепился, – не было в моей жизни часа счастливей этого. И не стану я решать, к добру или к худу увозишь ты меня отсюда, – ведь день с тобой, мой Ланселот, равен жизни.

И с тем поднялись они в седла и скакали день и ночь, покуда не встал перед ними замок Ланселота. Мигом распахнулись окованные железом ворота, тяжелый мост опустился на цепях, и едва живые от усталости въехали всадники во двор замка.

Только глупец и невежда станет объяснять рыцарю, с чего начинается война. Всякий знает, отчего загорается обидой сердце, отчего холодному клинку не терпится напиться живой крови, и не говорят тогда лишних слов рыцари, а готовятся к бою.

Лишь увидел сэр Динадан, как проскакали по мосту рядом Ланселот и Гвиневера, сразу понял он, что не снесет такой обиды король Артур. Тут же послал он людей разрыть плотину, что отделяла пруды от крепостного рва, чтобы водою наполнился он. А других Динадан послал по окрестным селам, чтобы ячмень и пшеницу свозили немедля в замок. Третьим же велел груды камней складывать на стенах, чтобы встретить врага, как полагается. И вот, когда в замке кипела работа, а из соседних деревень тянулись, громыхая, телеги, поднялся Динадан в зал, где сидели Ланселот с Гвиневерой. А за ним и сэр Грифлет, и другие рыцари, что последовали за сэром Ланселотом, вошли в этот зал и клялись в верности ему и королеве, хотя бы даже и решил король Артур идти на них войною со всей своей силой.

– Дивно это, – молвил сэр Ланселот, когда смолк в зале гул голосов, – дивно и радостно мне, ибо пришла беда, и вот-вот запоют тревогу трубачи на башнях, но нет печали в моем сердце, и мысль о смерти не приходит ко мне. Словно вернулись времена, когда собирались мы за Круглым столом и свет рыцарской доблести не угасал в Камелоте.

И с тем разошлись они, потому что велика была опасность и много было у них еще дела.

День за днем стерегут королеву Гвиневеру люди Артура. Только ночью позволяют ей остаться одной. Приходит полночь, и могучий стражник запирает окно в королевском покое и выходит от королевы, чтобы до рассвета сидеть под ее дверью.

Однако уже пробил монастырский колокол полночь, а свет в королевином покое все горел, и стражник не выходил оттуда. И тогда сэр Гавейн, которому Артур поручил сопровождать королеву и стеречь ее в монастыре, стукнул негромко в ее дверь. Но не дождался ответа сэр Гавейн, и снова стучал он и звал, и все было напрасно.

Тогда навалился сэр Гавейн плечом на узенькую дверь так, что сломался засов и едва не упал он на пол. Прочие же рыцари сбежались на шум и вслед за ним вошли к королеве.

Но пусто было в покое королевы. Один только стражник лежал у окна на полу, точно устал он стеречь Гвиневеру и уснул. Замерли в изумлении рыцари, но, увидев веревку, что свисала из окна, поняли все.

– Клянусь своими шпорами, – сказал сэр Гавейн, – либо наша стража годится только для того, чтобы стеречь курятники, либо все мы не годимся в подметки тому, кто проник к королеве.

И тут один из рыцарей нагнулся к убитому и вытащил у него из горла кинжал.

– Иисусе! – воскликнул он, поднимая кинжал к свету. – Взгляните, сэр Гавейн.

И когда Гавейн рассмотрел кинжал внимательно, кровь отхлынула от его лица.

– Не сыскать нам такой стражи, чтобы защититься от того, кто увез королеву. Герб Ланселота на этом клинке, рыцари. Пусть теперь же скачут гонцы к королю Артуру. И спаси нас Господь от великой распри.

Кто уверен в своих силах, не ждет врага затаившись. Спешит он вперед и сил чужих не считает. Бьется смело и о ранах своих не думает – будет время перевязать их, когда побежит враг. А настигнет смерть в бою – что ж, тогда и заботиться не о чем.

Нет в Британии рыцаря, кто посмел бы сказать, что таится сэр Ланселот от опасности, что боится взглянуть в глаза врагу. Но встал король Артур со своим войском против Ланселотова замка, и не показывается Ланселот в поле, и на стенах его не видно.

Подъезжают Артуровы рыцари к самым стенам, трусом и болтуном величают Ланселота, но тихо в замке, только рыцарские шлемы поблескивают между зубцов стены.

А в замке обступают рыцари сэра Ланселота, и лица их красны от гнева.

– Друг Ланселот, – говорит ему сэр Динадан, – будь ты один в замке, кто мог бы запретить тебе терпеть оскорбления от заносчивого сэра Кэя или от выскочки Мордреда? Однако много нас нынче собралось вокруг тебя, и не хуже королевской твоя дружина. Так неужели неведомо тебе, что не может доблестный воин терпеть, когда хулят его предводителя. А потому либо сам выйди в поле, либо нам вели проучить наглецов!

И рыцарь Грифлет, и сэр Гарет Белоручка, и все благородные рыцари, кто был там, требовали того же. Ланселот же сказал им так:

– Что ж, благородные сэры, не стану я больше испытывать ваше терпение. Но не спешите выехать в поле всей вашей силою. Ведь всякий скажет тогда, что Артуровы рыцари подняли меч на своего короля, и великий позор будет братству Круглого стола. Я же выеду назавтра в поле один, и коли захочет сэр Артур биться со мной, то пусть Господь поможет правому, ибо некому, кроме Господа, рассудить нас в этой распре. Ведь нет никакого позора в том, что бьются рыцари на поединке, хотя бы один из них был королем.

А в поле перед замком Ланселота стоит шатер короля Артура, и толпятся бароны в шатре с утра до вечера. И от зари до зари уговаривает сэр Мордред короля Артура идти на приступ.

– Видно, мало вы, сэр Артур, любите супругу свою Гвиневеру. Словно разбойник с большой дороги, похитил ее бесчестный Ланселот, а вам и горя мало! Да за такое оскорбление другой бы король всю землю вокруг залил бы кровью! – И так долго без устали твердил это сэр Мордред, что дивно было иным, откуда у него в языке столько силы.

Когда же начал король Артур поддаваться на уговоры приемного сына, вдруг раскатились по лагерю крики и копыта застучали у королевского шатра. Гонец в избитых доспехах соскочил с коня и шагнул в шатер.

– Государь! – проговорил он с трудом. – Стоило рыцарям покинуть Камелот, как нагрянули с севера корабли с великим множеством свирепых воинов. И хоть бьется с ним оставшееся войско, но не сдержать нам их лютую силу без подмоги.

Ошеломленный страшным известием, молчал король, и рыцари не знали, что сказать им. Один только Мордред не растерялся.

– Благородный король! – воскликнул он. – Неслыханный позор ляжет на вас, если простите вы своего оскорбителя и уйдете от стен Ланселотова замка. Доверьте половину войска мне, благородный король, и не успеете вы вернуться в Камелот, как уже сброшу я в море северных дикарей на радость голодным рыбам.

И хоть дивился король тому, как легко решился на такое дело сэр Мордред, но порадовался его мужеству и разрешил взять столько войска, сколько пожелает он. Из рыцарей же взял с собою Мордред только своих родичей, и половину пехоты увел он с собою.

Но ушел отряд Мордреда, бряцая доспехами, и отослал король Артур из своего шатра всех. О чем думал король, о чем молился – не ведали рыцари. Однако вышел он из шатра одетый для битвы, и взгляд его был тверд.

Живо подошел к нему сэр Кэй, ведь решил рыцарь, что прозвучит сейчас сигнал и завяжется наконец бой.

– Артур, государь мой, – проговорил сэр Кэй почтительно. – Сэр Гавейн и я хоть сейчас готовы на приступ. Скажите лишь, кому ударить на ворота, а кому биться на стенах? Связаны плоты, чтобы переправиться через ров, и лестницы сколочены давно.

А так как молчал король, то и сэр Гавейн указал ему в нетерпении на рыцарей, что готовы были ринуться в бой, и на пехотинцев с лестницами.

– Благородный король, – молвил Гавейн, – только неопытный оружейник калит клинок без меры. Хрупкость приходит на смену прочности, и от первого удара разлетается лезвие в куски. Смотрите, благородный Артур, не случилось бы то же и с войском, ибо довольно нагляделись мы на стены и башни Ланселотова замка и нечего нам больше любоваться на них. Уже не одни благородные рыцари, а и пехотинцы задумываются, отчего медлит король? Не сегодня завтра решат они, что невесть какие ужасы приготовил за стенами Ланселот и что медлит король оттого, что не знает, как ему одолеть Ланселотову силу.

И те рыцари, которые слышали слова Гавейна, кивали одобрительно, и каждый добавлял свое, так что немалый вышел шум.

Но вскинул король руку, и сверкнули его серые глаза, подобно рыцарским доспехам в пасмурный день. И стихли голоса.

– Полно вам греметь мечами и поднимать копья так, будто решили вы распороть облака на небе. Я, король Артур, решил нынче, что не пойдут друг на друга рыцари Круглого стола! Спрячьте мечи в ножны, сегодня я один выйду в поле!

– Сэр Артур, – проговорил тут Кэй, – уж коли решился Ланселот похитить королеву, так, уж верно, нет такого средства, от которого отказался бы он, чтобы избавиться от короля.

– Молчи, Кэй, – прервал его Артур, – не тебе учить Ланселота рыцарскому обхождению. Если же решится он погубить меня хитростью, то, стало быть, умерло братство Круглого стола и мне больше незачем жить на свете. – Сказав так, поднялся он в седло и выехал в поле. И был рядом с ним один герольд. Прочие же держались вдали.

Вот прозвучала труба, и провозгласил герольд, что вызывает сэр Артур сэра Ланселота, чтобы биться с ним до смерти каким угодно оружием. И едва смолк зычный голос герольда, как в ту же минуту опустился мост, распахнулись ворота и сэр Ланселот выехал в поле.

– Я, Ланселот Озерный, – проговорил он, встав перед Артуром, – обвиняю короля Англии в том, что забыл он рыцарские законы и поднял руку на госпожу мою королеву.

– А я, – ответил Артур гневно, – обвиняю Ланселота в том, что клевещет он на короля, а также и в том, что похитил он королеву и силою держит у себя в замке!

И тут рыцари опустили забрала и разъехались для первого удара.

Вдребезги разлетелись копья, когда столкнулись Артур с Ланселотом, но остались в седлах рыцари и тут же выхватили мечи. И такой пошел по полю гром и треск, точно две рати сошлись и рубятся беспощадно. Рыцари же, что стояли на стенах и в поле, увидели, что выхватил король свой славный Эскалибур из других ножен, – не было с ним чудесных ножен, что берегли его от ран. И, увидев это, иные горько жалели короля, а иные восхищались благородством Артура.

Но длится бой, и ни один рыцарь не может потеснить другого, и сила их не иссякает. Что же до ран, то бежит по доспехам кровь у обоих, но словно бы и не видят ее витязи.

– Двух рыцарей не станет нынче, – молвил тут Динадан, – ибо ни в чем не уступают они один другому, разведет же их только смерть.

И многие дамы и рыцари, глядя, как рубятся Артур и Ланселот, плакали от жалости. Одна лишь королева Гвиневера стояла безмолвно, словно оцепенела ее душа от горя. И вдруг встрепенулась она и сошла со стены.

Вот уже минует королева ворота, и сквозь ряды сверкающих доспехов проходит она. Вот бесстрашно подходит туда, где топчутся взмыленные кони и искры сыплются с клинков.

– Государь, – проговорила королева Гвиневера, – нет вам более причины биться с Ланселотом, ибо я жду вас. – И хоть негромки были ее слова, тут же опустились мечи у рыцарей, а Гвиневера продолжала: – Сэр Артур, вы заточили меня в монастыре, поверив Мордреду, сэр Ланселот освободил меня, но жестоко оскорбил вас. Однако я, королева Англии, не позволю вам нынче пролить кровь. Знайте же, что, едва один из вас упадет с коня мертвым, я тут же убью себя. – И королева выхватила из складок платья кинжал.

И тут же со стуком упали в ножны мечи, и Гвиневера проговорила:

– Как видно, ни покоя, ни счастья не суждено нам троим, так пусть хотя бы не льется кровь по нашей вине. Прощайте же, благородный Ланселот. А нас с вами, – сказала она Артуру, – ждет Камелот.

О том, что случилось тем временем в Камелоте

Великой хитростью наделил сатана сэра Мордреда. Еще только подъезжали его отряды к Лондону, что лежал в дыму от пожаров, а уже нагрянувшие из-за моря враги подались назад. И громко славили Мордреда его воины, ведь одни только родичи хитроумного негодяя знали о тех сетях, что сплел он своим лукавством для короля Артура и всей Англии.

Стремительней ветра промчались они сквозь несчастный Лондон, и злобным торжеством горели маленькие глазки Мордреда, когда вел он свое войско.

– Вперед! – кричал он своим бойцам. – Вперед! Глядите, уже враг бежит от вас.

Да разве знал кто-нибудь, что не для грабежа пришло с севера войско на кораблях, что задумал Мордред усесться с их помощью на английском троне, истребить благородное рыцарство и править страною.

Захлопнулась ловушка! На узкую лесную дорогу рушатся вековые деревья, с проклятьями натягивают всадники удила, страшно храпят боевые кони.

– Назад! Назад!

Но и сзади рушатся на дорогу стволы, а из леса, что стеной стоит по сторонам, вылетели, подобно пчелам с железными жалами, оперенные стрелы. Без устали натягивают лучники тугие тетивы, точно на смертоносных струнах играют они. И целиться не нужно – теснится на дороге войско англичан, всякой стреле находится пожива. Только туда, где застыл у завала сэр Мордред со своими родичами, не залетает ни одна стрела.

Но перестали петь тетивы в лесу, и разнесся голос Мордреда над стонами раненых.

– Англичане! – прокричал он. – Опустите ваши мечи, и копья вам теперь не помогут. Лишь тот останется жить, кто признает меня королем Англии и ударит со мною на Артура. Остальных же стрелы расклюют железными своими клювами!

Те лгут без стыда, кто говорит теперь, что не любили своего короля англичане. Дескать, предали короля Артура его воины, разом забыли гордость и мужество свое. Видно, тот, кто говорит так, не слыхал, как поет стрела в полете, не видал, как падают наземь могучие бойцы и не могут ответить на удар ударом. Ведь не смерть страшна воину, а предательство. И дрогнуло войско, когда выехал из лесу предводитель чужеземцев. Выехал на рослом жеребце, и сверкал его доспех сквозь рыжую бороду до пояса. Мордред же тронул коня шпорами и поехал ему навстречу, и приветствовал его как союзника и друга. И многие тут горевали и отводили взгляды от пронзительных глаз Мордреда, когда он с рыжебородым объезжал новое свое войско. А тех, кто и тут не пожелал служить королю-предателю, обезглавили перед войском безо всякой жалости, и кровь их вытекла на землю. Поняли воины, что этой крови не простит им благородный Артур и что один путь остался у них – с предателем Мордредом до конца.

Но не дал Мордред своему войску времени на раздумья. Еще не просохла кровь убитых, а уже ведет он свои полки на Камелот.

Страшится предатель встречи с Артуром и его рыцарями, спешит войти в Камелот раньше, чем придет туда король. «А может, и нет короля в живых? Может, схватились они с Ланселотом и лежат израненные? Или зарубил Ланселот Артура и сам идет на Камелот?» И страшно Мордреду от собственных мыслей, и терзает он шпорами несчастного своего коня.

Но, стоило башням Камелота показаться, стоило сэру Мордреду увидеть, что распахнуты ворота замка и не видно воинов на стенах, тут же дух его окреп, и въехал он в замок как владыка. Высыпали ему навстречу все, кто случился на этот час в Камелоте, и объявил во всеуслышание сэр Мордред, что нет более в живых короля Артура. Что зарублен он в схватке с Ланселотом и что ему, Мордреду, отныне владеть Англией и править ею. И войско Мордреда молчало угрюмо, прочие же никак не хотели поверить, что смертью короля закончилась их с Ланселотом распря. А священник, что служил в королевской церкви, вышел к самозванцу и бесстрашно сказал ему:

– Сэр, что задумали вы? Ведь всякому известно, что Ланселот – верный рыцарь Артура. А если и пал король в бою по воле Господа, то где же прекрасная леди Гвиневера? Уж не скажете ли вы, что и ее зарубил сэр Ланселот?

А сэр Мордред молчал и наливался злобою. И тогда продолжил священник:

– Опомнитесь, сэр Мордред, оставьте, что задумали, а иначе прокляну я вас книгой, колоколом и свечой.

– Будь ты проклят! – отвечал ему Мордред. – Делай что хочешь. – И приказал он немедля затворить ворота замка и выставить караулы.

А бесстрашный священник вошел в свой храм и прочел слова, страшнее которых нет для доброго христианина.

Вот Господь смотрит на тебя,

а ты стоишь сильный, в доспехах,

и кровь на мече твоем.

Вот нивы перед тобой,

и стада в долинах,

и правители во дворцах,

но не задумался ты

и накликал беду на них.

И отца своего предал, но не каешься,

и соратников погубил, но не горюешь.

Кто помнит Господа, тому дает он

силы покаяться и слезами облегчит

сердце его.

Твоя же сила не от Бога,

и победы твои – позор!

Будь проклят!

И голос его гремел, как майский гром, так что все войско слышало, как проклинают Мордреда. Когда же прозвучало последнее слово, священник погасил свечи, и скорбно загудели колокола, словно заживо хоронили Мордреда-изменника. И многие из войска Мордреда пали от этого духом.

О том, как змея начала битву и как кончилось все

Но недаром хитер был Мордред. Едва увидел он, как уныло его войско, тут же повелел вынести на двор сундук с серебряными монетами и горстями принялся раздавать их воинам-простолюдинам. Для благородных же рыцарей и для иноземных вождей драгоценные доспехи и клинки, острее которых нет в целом свете, вынесли из кладовых короля Артура. Но были у Мордреда в войске и такие, что не брали ни денег, ни оружия, потому что не верили в смерть Артура.

Однако кончился день, и тихо стало в Камелоте. Как хозяева расположились захватчики в королевском замке, и в королевских покоях лежат они вповалку. Когда же забрезжило утро и захлопотали у костров кашевары, крик поднялся на стенах и забегали дозорные на башнях. Тут же взбежал Мордред по узкой лестнице, приник к бойнице. Ударил ему в глаза отблеск солнца на стали. Точно частый гребень подымались перед Камелотом копья Артуровой дружины.

Так недаром же страшился Мордред-предатель! Пронесся над войском гул, точно волна накатилась на берег, и могучий Артур в светлых доспехах выехал вперед. И тогда кинулся Мордред на двор, чтобы расставить бойцов, ибо хоть и был он злокозненным негодяем, но воином слыл умелым. Подступил к нему рыжебородый северный вождь и грозно проговорил:

– Где же твоя хитрость, лукавый Мордред? Разве не сулил ты мне, что одними своими кознями погубишь Артура, что свалится тебе на голову корона, едва мы тряхнем Камелот? Отвечай мне немедленно, что теперь станет с нами? Как биться нам с могучим Артуром?

И так страшна была злоба Мордреда из-за того, что король Артур остался в живых, что не слова, а звериный рык вырвался из его груди. Отшатнулся северный воин, ибо почудилось ему, будто не человек, а ужасный оборотень стоит перед ним. Сэр же Мордред стиснул рукоять своего меча и проговорил, задыхаясь от ярости:

– Пусть одному мне достанется весь адский огонь за то, что послал я к тебе гонцов! Видно, тебе и твоим воинам только и по силам, что грабить монастыри да жечь деревни. Разве король Артур и его рыцари не из мяса и костей, подобно прочим людям? Так чего же испугался ты, рыжебородый? Вот увидишь, я не поскуплюсь при расплате!

– Нет, – проговорил северный вождь, – пусть в других местах пожива будет беднее, богатства Камелота не нужны убитым, и всего английского золота не хватит, чтобы приставить новые головы тем, кого изрубит дружина Артура. Нынче же уйдем мы к нашим кораблям. А тебе, неистовый Мордред, все равно не сносить головы, так не лучше ли уйти вместе с нами? Сдается мне, что палуба корабля для тебя теперь надежней, чем земля Британии.

– Будь я проклят, если соглашусь на такой позор, – ответил сэр Мордред. – Ты же поскорей убирайся к своим кораблям, ибо, клянусь Господом, еще немного – и все твои головорезы не спасут тебя!

И так страшно исказила ярость лицо Мордреда, что не решился ему ответить могучий северный витязь. Отошел он прочь, и скоро северное войско вышло из тех ворот Камелота, что обращены были в сторону моря.

Но едва злосчастный сэр Мордред приказал своей дружине готовиться к бою, многие рыцари стали говорить ему, что настало время думать не о битве и победе, но лишь о том, как уберечься от темниц в королевском замке, а там, глядишь, и от позорной смерти на виселице.

– Ибо непременно разобьет нас теперь король Артур, – твердили рыцари, – а с предателями разговор у него короткий.

Страшнее, чем прежде, закипел гнев сэра Мордреда, и забыл он себя и с поднятым мечом двинулся на малодушных своих рыцарей. Но не двинулись они с места, стояли понурив головы, и опомнился сэр Мордред. Забросил меч в ножны и пошел прочь.

Снова взбежал он на стену и увидел, что еще немного – и сомкнет король Артур свои войска в кольцо вокруг Камелота, и одна только смерть останется Мордреду и всем его родичам.

– Что ж, – сказал себе Мордред, – пусть сильные гневаются и грозят, нам сегодня остались одни только быстрые кони.

И тогда спустился он со стены и приказал рыцарям седлать коней. Скарб же, что возили они с собой, – их шатры и наряды для пиров, – все приказал Мордред побросать в Камелоте.

– Братья! – воззвал он к своим рыцарям. – Ежели суждено нам остаться в живых, добудем мы себе все, что ни пожелаем. Ежели нет, то на что и пестрые шатры, и одежды из тонкого полотна и мягкого бархата?

И они поднялись в седла и что было духу пустились вдогонку неверным своим соратникам, потому что одна оставалась у них надежда – бежать на кораблях подальше от английских берегов. Сэр же Мордред втайне от всех прихватил из Камелота склянку с ядом и спрятал ее под панцирем. Но ни смерти в бою, ни смерти на чужбине не боялся он, и только плена у короля Артура, приемного своего отца, страшился вероломный рыцарь.

А между тем лазутчики доблестного Артура проведали, что оставили Камелот рыцари Мордреда и разбегается из замка покинутая пехота во все стороны. Немедленно приказал Артур подняться в седла всем рыцарям и нагнать изменников. И вот уже брызнули из-под копыт камни, и могучие боевые кони помчали рыцарей, и ложится на их доспехи дорожная пыль.

Когда же кони вынесли рыцарей к морскому берегу, увидели они, что, подобно железной стене, застыла перед ними Мордредова рать, а за их спинами качается море, и далеко уже отошли от английского берега корабли чужеземцев.

– Гей, рыцари! – воскликнул сэр Кэй. – Неужто мы и дальше будем глядеть на этих предателей? Столкнем же их в море немедля!

И многие были готовы двинуться на Мордредовых рыцарей, и крепили свои копья в упорах, и ровняли строй. Но не стал спешить благородный Артур.

– Некуда нынче податься изменнику Мордреду, – промолвил он, – ибо не дождались его корабли и среди нас нет охотников до дружеских разговоров с предателями. Однако и хорек, что забрался в курятник, бросается на ловчего пса, когда некуда бежать ему. Так что сдается мне, не станут эти рыцари щадить ни себя, ни нас, и рекою будет литься наша кровь на радость врагам Англии. А потому стану я говорить с сэром Мордредом и буду его уговаривать сложить оружие и выслушать наш приговор, как подобает христианскому рыцарю. Что же до остальных его сподвижников, то пусть идут с миром, мы же не станем прибавлять к смерти смерть и лить кровь без конца. А теперь пусть герольды отправятся к сэру Мордреду, и пусть он с любым из своих рыцарей отправится нам навстречу. Со мною же будет сэр Гавейн. – И, зная коварство Мордреда, повелел Артур своим рыцарям внимательно следить, не блеснет ли меч там, где встретятся они с Мордредом. – Ведь может статься, что захочет он погубить меня обманом, – сказал Артур. – Вы же тогда ударьте без пощады на его рать, и пусть мечи рассудят все.

И вот на полпути между ратями встретились Артур с Мордредом. Обуздал король Артур свою ярость и без гнева говорил с предателем. Когда же выслушал его Мордред, так ответил он:

– Как видно, ты, счастливчик Артур, и в грош не ставишь меня и моих рыцарей. Не обнажая меча, решил добыть ты победу. Не бывать этому! Если же ты и впрямь хочешь обойтись без крови, то оставь со мною своего племянника сэра Гавейна, сам же прикажи подогнать сюда десять крепких кораблей, груженных хлебом и бочками с пресной водой. Тогда-то и уйдем мы с миром, а племянник твой останется цел и невредим. Иначе же – бой. А уж кому улыбнется счастье в бою, один Господь ведает. Ведь нет нынче с тобою ни Ланселота, ни добрых его рыцарей.

И снова сдержался Артур, потому что велико было желание короля решить дело, не проливая крови. Те же, кто говорят теперь, что не по-рыцарски вел он разговор с Мордредом, пусть себе толкуют вкривь и вкось. Вовек не понять им, что как истинный король поступил тогда Артур. Ведь не одними мечами своих рыцарей сильны мудрые правители.

– Пусть будет, как ты хочешь, – сказал он Мордреду и повернулся к Гавейну, чтобы проститься с ним.

Но в этот миг увидел сэр Гавейн, как рядом с королем из-под камня выскользнула гадюка. Забыл тогда Гавейн о том, что сказал своим рыцарям король Артур, выхватил меч и снес гадюке голову. Но едва блеснул на солнце клинок, двинулись рыцари Артура, и земля дрогнула, когда сошлись они с войском Мордреда. Перемешались две рати, и, словно в водовороте, закружились всадники друг около друга.

И тогда хитроумный Мордред подозвал своего оруженосца, юношу весьма проворного, и велел ему пробиться к Артуру и срезать у него с пояса ножны Эскалибура. Полный шлем золота и рыцарские шпоры посулил он оруженосцу, ведь покуда на боку у Артура были ножны, никто не мог даже ранить его.

А между тем бьется Артур, не зная устали, и уже не одного рыцаря поверг он на землю своим Эскалибуром. Но вот пробился к нему сквозь свалку боя оруженосец Мордреда, и, как проворный жулик срезает кошельки на ярмарке, так и он срезал волшебные ножны Эскалибура. Срезал – и невредимым добрался до своего господина. Хотел уже Мордред опоясаться этими ножнами, но накатилась на них сеча, и упал оруженосец с коня, а сам Мордред едва успел заслониться щитом.

Рубятся рыцари, своей и чужой кровью обрызганы их латы, с каждой минутой все меньше бойцов остается в седлах. Но страшный вопль раскатился над битвой, и лязг и грохот заглушил он – это благородный Артур увидел, как упал на шею своего коня Гавейн, и голова его была разрублена.

– Будь ты проклят, Мордред! – вскричал он. – Короной клянусь, что не уйдешь ты отсюда живым!

С небывалой яростью кинулся в сечу Артур. Словно могучий дровосек в густом лесу он, и валятся от его ударов рыцари, как сухие деревья, и не чувствует он своих ран. Вот уже виден ему из-за мечей и щитов шлем Мордреда, и алые перья на нем, как пламя на ветру. Но и Мордред увидел Артура. Хочет ускакать, да стеснились вокруг рыцари, и ни вправо, ни влево не шагнуть его коню. И великая злоба затопила тут сердце Мордреда, что не думал он более о собственном спасении, но лишь о том, чтобы и Артур не вышел из этой битвы. И вот достал он из-под доспехов склянку с ядом и разбил ее на лезвии своего меча. Яд же растекся по клинку и смешался с кровью рыцарей, убитых Мордредом.

– Я дождался тебя, король Артур! – крикнул Мордред своему врагу.

И вот уже прорубился к нему Артур, и высекли они искры из своих клинков. Высмотрел Мордред место на плече короля, где изрублены были доспехи и могучие мышцы виднелись из-под стального панциря. Привстал в стременах Мордред, что было сил подался вперед и впился отравленным лезвием Артуру в плечо. Король же встретил изменника страшным ударом, так что рухнул Мордред с коня, не издав ни звука.

И стихла битва, потому что мало рыцарей осталось в живых, и сэр Кэй в изрубленных доспехах подъехал к Артуру и снял его с коня, ибо начал действовать яд Мордреда и охватила короля страшная слабость. Расстегнул Кэй доспехи короля Артура, подозвал одного из тех рыцарей, что изранены были меньше других, и перенесли они несчастного владыку в часовню у самого моря. И словно бы полегчало королю.

– Кэй, – молвил он, – что за крик на поле? Разве снова съехались рыцари рубиться?

И вышел сэр Кэй из часовни и сказал, вернувшись:

– Хищные грабители и подлые воры вышли на поле и снимают с убитых рыцарей что ни есть у них ценного. И ссорятся между собой, и делят добычу с криком.

Закрыл Артур ладонями лицо, и горячие слезы побежали сквозь пальцы. Но не долго сидел он так.

– Кэй, – позвал Артур. И он снял с себя Эскалибур и подал его Кэю. – Ступай на берег и брось мой меч в воду.

И сэр Кэй отправился к морю. Но так прекрасен был благородный меч и рукоять его была так дивно изукрашена драгоценными камнями, что не решился Кэй бросить его в воду. Он спрятал Эскалибур под корнями дерева, а сам поспешил вернуться к королю.

– Что же ты видел на море? – спросил король.

– Сэр, – отвечал он, – лишь волны и ветер.

– Так, значит, солгал ты мне, – вымолвил король. – Иди же снова к морю и сделай то, о чем прошу я тебя.

И снова не решился сэр Кэй расстаться с Эскалибуром, и, как в первый раз, уличил король его во лжи.

– Дважды ты предал меня, – сказал король Артур, – так хоть на третий раз исполни мою волю. Но не медли, ибо холод уже охватил мое тело.

И снова ушел сэр Кэй и зашвырнул меч в воду, как только мог далеко. В тот же миг поднялась из волн рука, поймала меч, взмахнула им и исчезла вместе с мечом под водою.

Возвратился сэр Кэй к королю и рассказал о том, что видел. А король попросил Кэя отвести его на это место. Но не было уже у рыцаря сил, как ни бился он, ничего не мог поделать с королем. Тут застучали по берегу копыта, и вошел в часовню Ланселот. Он опустился на колени около Артура и проговорил:

– Прости меня, благородный Артур, ибо неразумным подданным оказался я и оставил своего короля в его последней битве.

– Прости и ты меня, сэр Ланселот, за то, что поверил я наветам Мордреда. И если не тяготит твое сердце обида, то сослужи своему королю последнюю службу.

Поднял Ланселот умирающего короля, точно младенца, и нес его, а слезы Ланселота падали и жгли умирающему Артуру лицо и руки.

Когда же подошли они к тому месту, где Кэй забросил в волны Эскалибур, то увидели богато украшенную лодку и прекрасных дам, что сидели в ней. И старшая из них повелела Ланселоту внести короля в лодку и положила его голову себе на колени.

– О Артур, – сказала она, – кончается твой путь, и раны твои уже остыли. Отшумели битвы, затупились мечи. Время долгого сна настало для рыцарей.

И ушла лодка, хоть не было на ней ни паруса, ни гребцов.

Оставив на берегу сэра Кэя, ушел Ланселот. Когда же наступило следующее утро и добрался Кэй до часовни, то нашел там меч Ланселота и копье, что стояло у дверей, подобно забытому посоху. Сыскался и конь Ланселота, который бродил поблизости, и только самого рыцаря с тех пор не видел никто. И одни говорили, что ушел он вслед за Артуром в те края, где находят покой богатыри и герои и где нет ни злобы, ни зависти. А другие уверяли, что пустился он бродить по свету, подобно сыну своему Галахаду. И только могилы его не видел никто.

Когда же наступают тяжкие времена и ходит по земле зло, вспоминают люди легенды и песни о доблестном короле Артуре и славном рыцаре Ланселоте. Легче тогда становится на душе у обиженных, силой наливаются руки у слабых, и нет такого могущественного негодяя, который не просыпался бы по ночам от стука копыт Артурова коня. Благородный король долго скачет, но, как бы ни был далек путь, он непременно одолеет его.

Примечания

1

Пер. А. Бродоцкой.

Content

А. П. Ефремов, пересказ
Король Артур и его рыцари

Повесть о том, как юный Артур поднялся на британский трон, и о многом другом, случившемся в ту пору

Прорицание Мерлина

Рождение Артура

Про то, как умер король Пендрагон и как сын его стал королем Британии

О том, какой праздник устроил король в Карлионе и гто из этого вышло

Как одиннадцать владык собрали великое войско и как они встретились с королем Артуром

Как прибыло к Артуру посольство от короля Риенса

Как прославились рыцарь Балин и брат его Балан

Как Артур победил Неро и Лота Оркнейского

Как снова встретились Балин и Балан

Как пошли войной на Артура пять королей

Как избежал король Артур многих бед

Повесть о славном рыцаре сэре Ланселоте Озерном и его удивительных подвигах

О подвигах сэра Ланселота и о том, как прибыл он ко двору короля Артура

Как прибыл ко двору короля Артура молодец на паршивой лошаденке

Как Ланселот попал в заточение, как выручила его девица Лионора и о турнире

Как Ланселоту достались доспехи сэра Кэя и про Гиблую часовню

Как Белоручка оставил Камелот и какие приключения выпали ему

О том, как принцесса Элейна прибыла в Камелот и чем обернулось это для Ланселота

О том, как явился в Камелот рыцарь Мархальт и как сыскался сэр Ланселот

Повесть о Святом Граале

Как вернулся в Камелот Мерлин и что напророчил он

О том, как объявился в Камелоте Галахад

О том, как ссорились рыцари на пиру и что произошло на турнире

О том, как начались приключения рыцарей на пути к Святому Граалю

Что приключилось с рыцарями дальше

О том, что рассказал рыцарям сэр Гавейн

Как встретились Ланселот с Галахадом и про бой у страшной топи

О том, как добрались рыцари до Страны Одного Замка

О том, как бился сэр Галахад с Тремендосом Единственным и как достиг он Святого Грааля

О том, как вернулся в Камелот меч Галахада

О том, что приключилось на пиру у королевы Гвиневеры

О том, как состоялся суд в Винчестере и как стала известна правда

О том, что задумал сэр Мордред и как принялся он за дело

О том, как королева Гвиневера выехала из Камелота и что приключилось с нею

О том, как началась война между Артуром и Ланселотом

О том, как встретились Артур с Ланселотом

О том, что случилось тем временем в Камелоте

О том, как змея начала битву и как кончилось все

Примечания