Разведчик в Вечном городе. Операции КГБ в Италии

Л. Колосов

Кто есть кто?

(Вместо предисловия)

Пути Господни неисповедимы. Вряд ли кто будет оспаривать сию библейскую истину. И тем не менее, да простит мне Всевышний такое сравнение, далеки они от воистину неисповедимых путей разведки…

Представьте себе Рим, куда, как утверждают, ведут все дороги. 1972 год. 12 мая. Остается уже не так много до отъезда на родину собственного корреспондента газеты «Известия» в Италии Леонида Колосова, то бишь вашего покорного слуги, которому во дворце Сант-Анджело[1] в этот день вручается медаль «Золотой Меркурий», действительно из чистого золота высокой пробы. Событие, в общем-то, неординарное, ибо впервые обладателем столь престижной награды становится советский журналист за значительный, как сказано в официальном протоколе, вклад в укрепление дружеских связей между Итальянской республикой и Советским Союзом. Награду преподносит председатель Совета министров Италии Джулио Андреотти. На торжестве присутствует Альдо Моро. Тот самый блестящий итальянский политик Альдо Моро, весть о трагическом убийстве которого в марте 1978 года потрясла весь мир и в гибели которого западная пресса почти единодушно поспешила обвинить «мастеров мокрых дел» из советских спецслужб…

Думаю, что вряд ли кто из присутствовавших в то время на торжестве и тепло аплодировавших новому обладателю награды знал, кто стоит в этот момент перед ними. И, наверное, никогда не узнал бы, если бы не целый ряд событий и обстоятельств. Во всяком случае, через два десятка лет, 11 июня 1992 года, приглашенный в Рим за «круглый стол» итальянского телевидения, посвященного обсуждению проблем терроризма, все тот же Леонид Колосов был представлен почтеннейшим коллегам по дискуссии и всем итальянским телезрителям как подполковник бывшего Первого главного управления (внешней разведки — Л. К) бывшего Комитета государственной безопасности бывшего Советского Союза. И, конечно же, как бывший экскорреспондент «Известий» в Италии с многолетним опытом. Не удивился, а скорее сделал вид, что не удивился, лишь сидевший рядом со мной начальник СИСМИ[2] — итальянской контрразведывательной службы — генерал Федерико Умберто д’Амато[3]. «Дорогой подполковник, — добродушно усмехнувшись, сказал он, обращаясь ко мне перед началом телепередачи, — я просмотрел Ваше дело перед этой встречей. Оно довольно объемистое и весьма любопытное. Нас кое-что смущало в Вашей прежней деятельности. Но не было явных признаков шпионажа, ибо журналистика — самое хитрое прикрытие для людей вашей профессии. Вас очень много печатали в «Известиях», и все, что Вы делали, в целом шло на пользу и Италии, и СССР. Кроме того, вы работали, вероятно, с очень надежной агентурой. Никто Вас не заложил за столько лет пребывания на Апеннинах. Кстати, завтра мы смогли бы с Вами пообедать, а потом я бы мог показать досье бывшего собственного корреспондента Леонида Колосова…» — «Я очень благодарен Вам, генерал, за любезное приглашение, — отвечал я, — но завтра в десять утра мой самолет улетает в Москву…» — «Жаль, очень жаль. Тогда в качестве приятного сюрприза к отъезду открою еще один давний секрет: наша служба визировала в свое время награждение Вас «Золотым Меркурием»…»

Не подумайте, ради Бога, что я раскрылся за «круглым столом» на итальянском телевидении. Все произошло немного раньше, и в Москве. Вообще профессиональному разведчику не положено обнародовать свое инкогнито, за исключением тех случаев, когда он или проваливается, или же отбывает в мир иной. Что же толкнуло меня на этот неординарный шаг? Скажу прямо: то шоковое состояние, которое я испытал, увидев на телевизионном экране, как под улюлюканье распоясавшейся толпы, возглавляемой новоявленными «демократами», с пьедестала сорвали статую Феликса Дзержинского. Только отупевшие вконец люди могут обращаться подобным образом со своей историей. Вспомним, что даже разгневанные древние римляне оставили памятник Нерону, который, как известно, сжег Рим. Почему? Потому что Нерон был личностью. Дзержинский тоже был личностью. Конечно, может быть, не стоит спешить с памятниками вообще. Бездарностям их ставить вряд ли следует, особенно при жизни.

Далее, на внешнюю разведку, я подчеркиваю — на внешнюю разведку, с легкой руки тех же самих мертворожденных «демократов» полилось столько клеветы и грязи, что я просто не выдержал. С полной ответственностью и чистой совестью утверждаю, что разведчики, которых я знал и которые работали не только в Италии, но и в других странах, не были ни наемными убийцами, ни стукачами, ни продажной сволочью. Имелись, разумеется, отдельные исключения. Но где их не бывает? Конечно, внешняя разведка не богодельня, но многие из нас придерживались древнего гиппократовского постулата — «не навреди»… Если можно, конечно.

Из тринадцати полных лет, прожитых в Италии, девять из них проработал я как сотрудник советской внешней разведки. Прибыл я в Италию в звании старшего лейтенанта, а уехал подполковником. Внеочередные звания присваивались, как вы сами понимаете, не за красивые глаза. Но я вел всегда — повторяю, всегда — честную игру и ничего мерзостного не сделал стране, в которой работал как разведчик и журналист. Поэтому, когда стащили удавкой «железного Феликса» с пьедестала и пришло решение рассказать о перипетиях моей деятельности, в которой не было ни убийств, ни доносов…

А тут еще случай подвернулся. Василий Кикнадзе — ведущий известной телепрограммы «Золотая шпора» — что-то и от кого-то узнал о моем «двойном дне», тем более что на голубых экранах и в печати пробежала волна мемуаров бывших разведчиков. У меня тоже истек срок давности и явилось желание поведать всю правду о себе в назидание разномастным врунам и молодому поколению. Так вышла в телеэфир передача «Риск в жизни разведчика», ибо и сама жизнь, и работа моя были не совсем ординарными. Попал я в разведку не по своей воле, а в результате «партийного набора в органы» после расстрела шефа госбезопасности «английского шпиона» Лаврентия Берии и ликвидации его аппарата, и ушел тоже необычно. Бывший главный редактор «Известий» Лев Толкунов был близким другом председателя КГБ СССР Юрия Андропова и однажды попросил его отпустить «по-доброму» способного газетчика, чтобы дать ему подольше потрудиться на ниве журналистики. Мой уход из органов тоже стал своего рода легендой, ибо, как утверждала бытовавшая среди нас поговорка, «из КГБ уходят двумя путями: или в наручниках, или вперед ногами в красном гробу».

Мне как кандидату экономических наук, темой диссертации которого была итальянская экономика, повезло и в том отношении, что сфера деятельности в римской резидентуре была весьма обширна и затрагивала наиболее невралгические точки внешней и внутренней жизни Италии.

На другой день после выхода в эфир «Золотой шпоры» ко мне в гости пожаловали московский корреспондент итальянской газеты «Стампа» Джульетте Кьеза и представитель РАИ — итальянского радио и телевидения — Джан-Пьеро Симонтакки. После частичного удовлетворения своего интереса к «собственному корреспонденту КГБ в Риме» они-то и организовали совершенно фантастическую мою поездку в вечный город и выступление за телевизионным «круглым столом»…

Поместили меня по прибытию в Рим в роскошном отеле «Рафаэль» неподалеку от знаменитой своими фонтанами площади Навона. Сразу же ко мне был приставлен «хвост» — мне его без труда удалось вычислить, уж очень невнимательно он читал газету в вестибюле. Да и, переодеваясь ежедневно, не мог, конечно, изменить свою яркую внешность. Думаю, что это был один из добрых знаков гостеприимства моих хозяев. Два дня из четырех я был предоставлен самому себе. На второй день собкор «Известий» Миша Ильинский повез меня «поздороваться» с морем в местечко Фриджене, что в полусотне километров от Рима. Боюсь, за этот день мой телохранитель получил нагоняй — мы ушли от него. Температура воды была около пятнадцати градусов, не больше, но я не мог отказать себе в удовольствии окунуться в давно забытые волны Адриатики. Тут откуда ни возьмись примчался спасатель и обругал меня сочным итальянским матом за опасное, по его мнению, несезонное купание. Я ответил ему тем же, но, естественно, на свой манер. «А, русский», — сказал разочарованно спасатель и, махнув рукой, ушел… А потом был день работы с итальянскими телевизионными журналистами и сам прямой эфир «круглого стола» с очень популярным в Италии ведущим — красавцем Коррадо Ауджасом, который, услышав мой итальянский, авторитетно заявил, что мне абсолютно противопоказан переводчик. Мне задали очень много вопросов. Особенно интересовались именами агентов, с которыми я работал в Италии. Я ответил, что в свое время клятвенно обещал каждому унести их имена с собой в могилу и клятвы не нарушу. Другое дело — операции, особенно нашумевшие и не только на Апеннинах… Да, а затем третий день моих «римских каникул» стихийно перешел в четвертый. По русскому обычаю, после окончания телепередачи я угостил оставшихся привезенной из Москвы «Столичной». Наша водка, да еще в экспортном исполнении, да еще в бутылках по 0,75 литра, — это вам не какое-то «Кьянти» или «Фраскати». Мы разошлись очень веселые и только в два ночи. Как говорят, хорошо посидели. А в шесть утра я вышел из отеля и побрел пешком к Ватикану, на его знаменитую площадь. Нежным перезвоном начали свою утреннюю песню колокола собора Святого Петра. Вставало солнце. Я прощался с Римом здесь. Arrivederci Roma, до свидания, Рим. А может быть, прощай, кто знает?

Я очень люблю Италию. Ее древнюю землю, рафаэлевское небо, синие волны всех четырех морей, омывающих Апеннинский сапог, и, конечно же, ни на кого не похожих певучих жителей его. Может быть, я люблю Италию не меньше, чем Россию. Может быть, ибо отдано было ей около пятнадцати лучших и самых сложных лет жизни.

А потом пришло время засесть за мемуары, ибо кто расскажет о том, что сегодня и мне самому кажется фантастикой. Еще раз повторю, что отнюдь не тщеславие двигало мною. Я собирался оставаться тем, кем был, вернее, тем, за кого меня принимали. Вот, кстати, как представлял меня популярный журнал «Столица», когда в эксклюзивном порядке напечатал отрывок одной из первых глав моих мемуаров:

«Журналист-международник Леонид Колосов достаточно известен читающей публике. Много лет он был собкором «Известий» в Италии. Лауреат премии Союза журналистов, дважды лауреат премии КГБ СССР в области литературы и кино (за книгу «Совершенно секретно» и двухсерийный кинофильм «Досье человека в «Мерседесе»», поставленный по мотивам его политического детектива «Прощайте, господин полковник!»), лауреат престижной итальянской премии «Золотой Меркурий» — за вклад в дело укрепления дружественных связей между тогда еще Советским Союзом и Италией. Автор и соавтор более трех десятков книг, киносценариев и пьес… Подполковник внешней разведки КГБ СССР Леонид Сергеевич Колосов был известен лишь весьма ограниченному кругу людей из Первого главного управления Комитета госбезопасности…»

Но речь в этой книге пойдет не только обо мне. За три десятка лет журналистской работы, которая, как вы уже поняли, оказалась надежной «крышей» и для моей разведывательной деятельности, мне довелось писать о достаточно широком круге известных и менее известных советских разведчиков — как тех, с которыми довелось встречаться, так и тех, чьи судьбы остались лишь на страницах досье и иных архивных материалов. Помогло в раскрытии «шпионской тематики», разумеется, и то обстоятельство, что я был «своим» и мне редко отказывали в помощи коллеги из «Детского мира», так в шутку и ныне называют в народе здание КГБ…

Ким Филби и Рихард Зорге, Джордж Блейк и Шандор Радо, Рудольф Абель и Конон Молодый, Ван Энгеланд и Харро Шульце-Бойзен со своими соратниками из трагически погибшей в Берлине разведывательной группы «Красная капелла»… Многим знакомы эти имена. О всех них написаны были мною в «застойные времена» репортажи, очерки и повести, в которых основным побудительным мотивом смертельно опасной работы моих героев была неистребимая верность марксизму-ленинизму и, конечно же, горячая любовь к великому Советскому Союзу вместе со всеми его вождями. Я, как автор, прекрасно понимал, что все это вранье. В той или иной степени, но вранье, без которого ни одна из публикаций не проскочила бы через сито кагэбевского пресс-бюро с его железными цензорами.

Ну, кто бы пропустил трагический монолог разведчика-интернационалиста Шандора Радо (шеф нашей внешней разведки Ян Берзин присвоил ему ласковый псевдоним «Дора»), когда он, сидя напротив меня, рассказывал с глазу на глаз о своей несчастной судьбе? За три дня до начала Отечественной войны Радо сообщил на основании материалов, полученных через агентуру из канцелярии Гитлера, что она начнется ранним утром 22 июня, он передал затем массу ценнейшей информации из своего разведцентра в Швейцарии, а вернувшись в Советский Союз за заслуженными наградами, угодил в концлагерь, где просидел до самой смерти Сталина, который и санкционировал его арест как ненадежного агента… «Был бы был жив Джугавшвили, — завершил Шандор нашу беседу, — я бы плюнул в кошачьи усы этого убийцы за искалеченные человеческие судьбы и неверие в людей…» Как вы сами понимаете, эта фраза осталась неиспользованной в моем журналистском блокноте… Ну, кто бы поверил в те времена, когда я писал о Рихарде Зорге, что тот же великий вождь всех времен и народов отказался спасти от петли легендарного разведчика, хотя японцы предлагали обменять его на одного из своих резидентов, которого изловили наши славные чекисты. А ведь именно Зорге, он же «Рамзай», еще 6 марта 1941 года отправил в Москву копии секретных документов — телеграмм Риббентропа немецкому послу в Токио о запланированном нападении Германии на Советский Союз во второй половине июня, 19 мая сообщил точные данные о сосредоточении на западных границах СССР 150 немецких дивизий, а 15 июня, за неделю до нападения, буквально рискуя жизнью, сумел переправить в Центр короткое, но фатальное сообщение: «Война начнется 22 июня». Но товарищ Сталин не поверил и этому донесению. А потом, конечно же, не мог простить никому своей ошибки. О Рихарде Зорге начали говорить уже после смерти Иосифа Виссарионовича и то неохотно. Смущала любовная связь «Рамзая» с американской журналисткой Агнесс Смедли, которая вроде бы работала на секретную службу США…

В какой-то из недавних телевизионных передач об асе британской секретной службы и полковнике советской разведки Киме Филби прозвучали из уст ведущего новые нотки о странной судьбе этого человека, обосновавшегося после своего провала в Бейруте в 1963 году до конца своих дней в Москве. Глубоко разочарованный в том, что получилось из социализма в России, Филби не скрывал этого в своем последнем интервью. Он умер странно в 1988 году, то ли покончив жизнь самоубийством, то ли, согласно официальной версии, от сердечной недостаточности на почве неумеренного злоупотребления спиртными напитками. Выяснилось из интервью, что и советская секретная служба не до конца доверяла Киму Филби, считая его чуть ли не «двойником»… Кто знает? Большую часть собственных тайн любой разведчик уносит с собой в могилу. Мне довелось с одним из своих коллег из «Известий» брать интервью у «Тома» (таков был псевдоним Филби) незадолго до его загадочной смерти. И тогда разговор получился невеселым. Наш собеседник сетовал на «непонимание и недоверие» своих советских коллег. На мой вопрос, какая разница между двумя в общем-то родственными дефинициями — разведчик и шпион — грустно промолвил: «Можно ответить или очень кратко, или спорить до бесконечности. Так вот, если в двух словах, то для Советского Союза я — разведчик, а для Англии, моей родины, — шпион». Во время разговора мы спросили в шутку у старого маэстро шпионажа, приходилось ли ему, подобно Джеймсу Бонду, стрелять на вскидку и с обеих рук одновременно по многочисленным врагам своим. Филби, помню, грустно улыбнулся и сказал: «Разведчик, если он настоящий разведчик, стреляет лишь один раз в жизни. Когда у него нет иного выхода…»

Разочарование — не такое уж редкое явление у людей, особенно на закате жизни. У разведчиков оно страшнее, ибо постоянный риск, в котором проходит большая часть их жизни, должен быть чем-то оправдан. Но что могли сказать на обломках социализма, кроме матерных слов, и Рудольф Абель, и полковник бельгийской разведки Иоганесс Ван Энгеланд, которому наша контрразведка подсунула девицу, ставшую затем, вопреки всем хитрым интригам наших чекистов, его верной женой. Я встречался с ними и, конечно же, не мог написать тогда, что разуверились эти люди и в Марксе с Энгельсом, и в Ленине со Сталиным, а самое главное — с нескрываемой горечью предсказывали тот бардак, который неизбежно, по их мнению, должен был начаться в любимой, по-настоящему любимой ими России. Собственно, так оно и произошло…

Мне так и не удалось пока опубликовать шесть очерков о моем друге — замечательном разведчике-нелегале полковнике Кононе Молодом. Я не обмолвился: именно друге, ибо пять лет мы проучились вместе в бывшем Московском институте внешней торговли и очень дружили, но тогда он уже был разведчиком и пополнял свое образование для будущей нелегальной работы, а я готовился стать экономистом. А потом наши дороги пересеклись, когда Конон, который проходил по учетам КГБ под кличкой «Бен», а в Великобритании был известен как преуспевающий бизнесмен Гордон Лонсдейл, был арестован в Лондоне и приговорен к двадцати пяти годам тюрьмы. Через пять лет его обменяли на английского разведчика Гре-вилла Винна, завалившегося в Советском Союзе, и Конон вернулся в родную Москву. Я уже тоже работал в Первом главном управлении КГБ, но сидел под «крышей» в газете «Известия», готовясь к выезду за рубеж. Мне и поручили взять первое интервью у старого друга. Молодый уже знал, что я стал его коллегой. «Не миновала, Ленька, и тебя чаша сия, — начал он разговор после крепких объятий. — Смотри, не обмишурься. После неудачи на тебя смотрят косо, да и вообще ты никому уже не нужен, особенно после того, как побывал к тому же в руках чужой контрразведки». Мы долго сидели в тот первый вечер. Никакого интервью не получилось. Какое там, к черту, интервью. Мы просто сидели и разговаривали.

— Ты удовлетворен своей судьбой? — спросил я друга. — Той двойной жизнью, которую прожил в опасностях и постоянных тревогах… Да и ради чего ты все это делал?

— Знаешь, Ленька, не буду ханжить, хотя ты и коллега. Но я тебе верю, как старому институтскому товарищу. Не ради светлого коммунистического будущего играл я в нелегальную рулетку, а ради самого себя, ибо работа моя была тем наркотиком, без которого нынешнее существование кажется мне нудным и никчемным. Впрочем, не внимай столь серьезно крамольным речам моим. Тебе еще трудиться. Поэтому, если нет идеала, создай его себе сам. И помни, что разведчики редко умирают своей смертью, ибо самый любимый разведчик для нашего начальника — разведчик мертвый, к тому же если он еще и завалился…

А примерно через месяц поздно ночью позвонил мне домой наш общий приятель с институтских времен и сиплым от горя голосом сказал: «Сегодня умер Конон…» — «Как?!!» — «Гулял в подмосковном лесу с женой, нагнулся и упал, то ли с инсультом, то ли с инфарктом. Врача ведь рядом не было».

И вспомнилось, как рассказывал мой покойный друг о некой знаменитой лондонской хиромантке, которая на одном из великосветских раутов, взяв его ладонь, предрекла ему недолгую тюремную отсидку, возвращение в страну, где он родился, а также внезапную смерть, которая может прийти и не естественным путем. Унес свои тайны и Конон Молодый, не все и не до конца раскрыла ему хиромантка.

И я, грешный, верю предсказаниям. У меня тоже была на заре туманной юности своя хиромантка, которая явилась, правда, в образе старой цыганки при весьма банальных обстоятельствах. Но об этом в следующей главе.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1. Легенды и Были Вечного города

…Представьте себе Актюбинск, захудалый казахский городишко, куда в начале 1942 года эвакуировали невесть зачем московский рентгеновский завод, размещавшийся напротив знаменитой Елоховской церкви. В эвакуацию пришлось отправиться и нашей семье, поскольку мой отец работал на заводе главным бухгалтером и считался по тем временам «номенклатурой». В Актюбинске родитель продолжал вести финансовые дела предприятия, а я, шестнадцатилетний шалопай, уже вкалывал фрезеровщиком пятого разряда, поражая своего мастера-учителя необыкновенной сообразительностью в обработке всяких заумных деталей, требующих высокой квалификации и опыта…

В тот мартовский день мы, компания молодых «ударников-производственников», получили премию за выполнение срочного оборонного заказа и, распив несколько бутылок самогона, отправились в приподнятом настроении на местный базар — единственное место для развлечений горожан, заменявший собой и эстрадный театр в лице разножанровых бродячих музыкантов и певцов, а также цирк «Шапито», ибо изобиловал высококвалифицированными жуликами, которые могли бы дать сотню очков вперед любому фокуснику даже европейского класса.

На рынке было полно цыганок, и одна из них, старая, замызганная бабка в разноцветных лохмотьях, привязалась к нашей подвыпившей компании, предлагая погадать и достоверно рассказать любому из нас о его прошлом, настоящем и будущем. Мы решили испытать правдивость гадалки, хотя по тем временам не верили никому, кроме вождя всех народов и великого полководца товарища Сталина, который убедил даже бывших уголовников, составлявших ядро квалифицированной рабочей силы нашего рентгеновского предприятия, получившего секретное название «завод № 692», что враг будет разбит и победа будет за нами… Выбор в качестве объекта предсказаний пал почему-то на меня, видимо, из-за веселости характера, и, отвалив старой цыганке целую пачку потрепанных советских дензнаков, мои дружки сунули под ее горбатый нос мою мозолистую ладонь с въевшейся под кожу и не смываемой даже бензином производственной грязью. Горбоносая гадалка, внимательно изучив линии ладони, почмокала губами и довольно печально посмотрела на меня.

Прошлое твое, касатик, вижу не бедным и не богатым. Ты — единственный и любимый сын у родителей. Мать тяжко болела, а отец очень заботился о ней и никогда не изменял своему супружескому долгу. Господь призовет ее первой к себе из вас троих. Ты обязательно вернешься в то место, где родился, и поступишь в благородное учебное заведение. А жизни отведено, сынок, судьбой немало. До семидесяти точно доживешь, как тот долгожитель, чья душа переселилась в тебя. А был он мореходом и жил в одной заморской стране, где доведется побывать и тебе в зрелом возрасте. Две законных жены обретешь, и родят они троих дочерей, несмотря на то, что по бабам бегать будешь, как мартовский кот. Скрасят дочери старость твою, не бросят и не забудут. Жизнь предстоит интересная, но беспокойная и опасная. Близко около смерти-матушки ходить будешь. Но все обойдется. А доживать дни доведется в окружении любящих людей, не в нищете, но в болезнях… А теперь иди с Богом, касатик, и спасибо, что не обидел старуху щедростью своей.

— Спасибо и тебе, бабуся. Но скажи мне, пожалуйста, а чего мне больше всего бояться в жизни?

— Бояться? Да ничего не бойся. Только вот в карты не играй. А то не только без денег, но и без порток останешься.

Цыганка хрипло засмеялась, заржали и дружки, ибо знали пристрастие мое к карточной игре, особенно в «двадцать одно», в которой слыл я непревзойденным асом. Игра-то примитивная, для дураков, вообще. Но мне всегда везло. Просто так везло, без всякого шулерства. Каким-то седьмым чувством знал я, какие карты находятся у моего супротивника и какая пойдет ко мне. И вот однажды, после моей встречи с цыганкой-гадалкой, сел играть против меня бывший политзэк Кузьма Иванович. Еще в мирное время он как-то в нетрезвом виде неуважительно высказался о вожде всех народов Иосифе Виссарионовиче, выступая с речью на кухне коммунальной квартиры. Возмездие, как тогда бывало, последовало незамедлительно. И оказался Кузьма Иванович в конечном итоге, после отсидки, разумеется, на нашем оборонном предприятии… Проиграл я ему в «очко» все наличные деньги, гордость свою — карманные часы с цепочкой, затем зарплату за месяц вперед…

«Вот что, малый, — сказал после моего тотального поражения Кузьма Иванович, — дам я тебе возможность отыграться. Ставь свои новые портки на кон (а я их купил на базаре за бешеные по тем временам деньги) против всего твоего проигрыша. Возьмешь банк, я все верну. Продуешь — пойдешь домой с голой задницей. Идет?» Я открыл двадцать очков. У Кузьмы Ивановича оказалось очко, то есть двадцать одно. И вот дождливым осенним вечером побрел я домой без штанов…

Мать била меня палкой, и очень долго. Я не сопротивлялся, ибо чувствовал свою вину. Отец за меня не заступился. Я его тоже понял. И с тех пор ни разу в жизни не взял в руки карты. Кстати, вспомнил я и шутливое предостережение старой гадалки. Тогда по легкомыслию я решил, что это всего лишь случайное совпадение. А вот сейчас поражаюсь тем давним предсказаниям вещуньи и о моем прошлом, и о настоящем, и о будущем, которое ныне тоже стало прошлым.

Но начну все-таки с прошлого. Когда я начинаю вспоминать о детстве, перед глазами неизменно возникают две маленькие фигурки в освещенном январским морозным солнцем Собиновском переулке. Раньше он назывался Малым Кисловским переулком, кривым коленом, соединявшим Арбатскую площадь с улицей Герцена. А начало ему давало высокое здание, которое по довоенным меркам можно было бы назвать небоскребом в низкорослой Москве. В народе его прозвали «Моссельпром», по имени торгового объединения, занимавшегося производством и реализацией сельскохозяйственных и промышленных товаров. Именно о нем написал Владимир Маяковский такие слова: «Нигде, кроме как в «Моссельпроме»». Известно, что знаменитый поэт был большим мастером и торговой рекламы. Ему, кстати, приписывают еще один рекламный шедевр в стихах: «Если хочешь быть сухим в самом мокром месте, покупай презерватив в Главрезинотресте». Правда, шедевр нигде почему-то не напечатали…

«Моссельпром», корабельным килем обращенный к Арбату, дает жизнь трем ручейкам-переулкам: слева и справа от Малого Кисловского берут начало Калашный и Нижний Кисловский. Но они не конкуренты Малому Кисловскому. На нем в тогдашние времена, помимо «небоскреба», размещались театральное училище имени Луначарского, два посольства — Латвии и Эстонии, музыкальная школа при консерватории, а в конце переулка, выходящего на улицу Герцена, — театр Революции, в котором восходила звезда артистки Бабановой… Но самой уникальной достопримечательностью на Кисловском был небольшой двухэтажный особняк, окруженный столетними кленами, в котором долгие годы жил великий русский тенор Леонид Витальевич Собинов. Потом клены спилили, особняк снесли, и на его месте выросла казарма для жизнерадостных пожарников, которых очень любили розовощекие и толстозадые молочницы с Арбатского рынка…

Разломав последнее прибежище гениального певца, люди, видимо, пожалели о содеянном и переименовали переулок в Собиновский… Но я еще застал и особняк Собинова, и Малый Кисловский переулок. Все детство с самого рождения прошло здесь. И мама — Елизавета Станиславовна — подарила мне жизнь в родильном доме на Арбате у «Грауэрмана», как называют это учреждение и ныне — по имени известного профессора-акушера, и первые шаги сделал я в школьном саду, примыкавшем к музыкальной школе при консерватории, и первые мальчишеские баталии происходили здесь, на Среднем Кисловском — еще одном Кисловском переулке, на который выходит своим задним фасадом Московская консерватория. Мальчишки и девчонки называли переулок «Вниз по матушке», ибо зимой булыжная мостовая переулка превращалась в хорошую накатанную горку, по которой можно было лихо промчаться на санках, лыжах или коньках…

Я вместе с папой Сергеем Григорьевичем — главным бухгалтером Московского рентгеновского завода, и мамой — бывшей вышивальщицей мастерских Большого театра, жил в коммунальной квартире старого, но крепкого дома, на четвертом этаже. Раньше эта квартира принадлежала известному в свое время врачу-педиатру Овсянникову. После революции врача уплотнили, оставив его дочери с семьей две комнаты. Еще в двух комнатах разместился парикмахер Евлампий Сидорович с многочисленными чадами и домочадцами, остальные занимали по комнате — всего семь семей. Жили на редкость дружно. Овсянникова-дочь всех лечила, парикмахер стриг, бывший генеральский повар Арсений Никитич готовил удивительные блюда по всяким торжественным случаям. Его жена Анна Яковлевна пекла вкусные пироги, а моя мама всем что-нибудь вышивала. Все это делалось бесплатно, на основе, так сказать, взаимного обмена услугами…

А тогда, в солнечный январский день, мы с моим другом детства и соседом по коммуналке Лелькой Овсянниковым решали проблему: идти играть в «казаки-разбойники» или приступить к чтению книги дореволюционного издания, которая неодолимо влекла меня своим кожаным переплетом с золотым тиснением, весьма любопытными иллюстрациями и подозрительно осторожным отношением к книге родителей. Решив, что «казаки» нас подождут, мы с Лелькой уселись на полу, прихватив том с золотым тиснением. На титульном листе книги красивым шрифтом было начертано: «Огюст Форель. Половой вопрос. Издание… 1905 год». Вначале мы с большим интересом просмотрели необычные картинки с обнаженными мужчинами и женщинами и отдельными фрагментами их организмов, а потом приступили к чтению вслух. Особенно увлекла нас глава о способах любви у примитивных племен и народов, которую гнусавым голосом, захлебываясь от волнения, читал забывший воспользоваться носовым платком Лелька. Мы настолько увлеклись, что совершенно упустили тот момент, когда вошла в комнату вернувшаяся с базара мать. «Вы что же это делаете, голубчики?» — зловеще произнесла она, поняв суть нашего прилежного сидения на полу. Я получил жесточайшую трепку немедленно. Лелька, интеллигентной бабушке которого все тут же было рассказано, — десятью минутами позже. Мрачность положения усугубляло высочайшее обещание рассказать все отцу. Этого я боялся пуще всего на свете. Забегая вперед, скажу, что отец ни разу в детстве меня пальцем не тронул. Наверное, потому, что все конфликтные проблемы мы разрешали с матерью до его прихода с работы. А тут предстояло что-то новое. Я ожидал рокового вечера с чувством приговоренного к смертной казни. Как ни странно, отец подчеркнуто спокойно отнесся к темпераментному монологу моей матушки, требовавшей немедленной расправы надо мной при помощи отцовского ремня.

— Дурачок, ты не то читаешь. Дойдет дело и до Фореля. А сначала полистай-ка вот эту…

Порывшись в своем книжном шкафу, он вытащил потрепанный том. Книга мне сразу не понравилась. Прежде всего — толстая, потом фамилия у автора труднопроизносимая — Джованьоли, да и заголовок непонятный — «Спартак». «Если про футбол, — недоуменно подумал я, — то почему так много?»

Книгу читал я взахлеб. Резко упала успеваемость, и дневник запестрел тройками. Но книжку у меня не отбирали, пока не была перевернута последняя страница. Усидеть дома и не рассказать о римских гладиаторах было просто невозможно.

Поначалу разновозрастная братия с нашего двора весьма скептически восприняла мое горячее желание изложить в конспективной форме произведение Рафаэлло Джованьоли «Спартак». Мальчишки и девчонки были увлечены выступлением Володьки Киру по прозвищу Жиган — верховода и драчуна. Жиган сидел на приступке парадного входа в дом и, терзая одну-единственную струну балалайки, надрывно пел о том, как «мать свою зарезал, отца свово убил, сестренку-комсомолку в колодце утопил…» Жиган явно тяготел к уголовщине. Задумчиво ковырявшая в носах аудитория с одобрением отнеслась к новому песенному шедевру Жигана. Размягченный успехом, он милостиво разрешил: «Пусть Сова — такое прозвище мне дал Володька — рассказывает. Если будет неинтересно, то нос ему расквашу».

Нос мой в тот раз не пострадал. Я рассказывал историю необыкновенного фракийца ровно три дня. И после того, как начала подозрительно сморкаться Лидка Кротова, она же Мотыга, допущенная в мужскую компанию за то, что бесстрашно лазила на крышу по пожарной лестнице, а также безвозмездно снабжала Жигана отцовскими набивными папиросами с необычно длинными мундштуками и медово пахнущим табаком, наш предводитель взял слово. «Отныне, — твердо заявил он, — Сову можно лупить только с моего разрешения. Все мальчишки будут делиться на легионеров и гладиаторов, а Лидка будет зваться не Мотыгой, а Валерией…» Мне как первооткрывателю удивительной истории предстояло перевоплотиться в Красса, а за собой Володька Киру оставил роль Спартака. Но, как безапелляционно заявил он, в битве буду побеждать не я его, а он меня. В противном случае Жиган опять-таки обещал «расквасить» мой многострадальный нос.

Наши «битвы» продолжались долго, очень долго. В игру втянулись мальчишки и девчонки из других домов и дворов, пока в один прекрасный день ее не прекратило активное вмешательство участкового, которого все время подзуживал наш дворник Тихон, яростно невзлюбивший древнеримскую историю. А потом началась война…

22 июня 1941 года… Было воскресенье, но не просто воскресенье. В этот день маме исполнилось тридцать пять лет. Соседка Анна Яковлевна с утра поставила тесто для пирогов, отец ушел на Арбатский рынок, чтобы снабдить Арсения Никитича сырьем для «генеральского» жаркого. Мне же поручили сбегать в магазин «Гудок» на улице Герцена — купить сахару и разных конфет для гостей, которые должны были прийти на торжество. И вдруг заговорили все репродукторы на улицах и площадях. Такое случалось только по праздникам, но это был, увы, не праздник…

Как-то очень быстро опустел двор. Кто уехал в эвакуацию, кто в деревню, подальше от начавшихся бомбежек. В августе я сдал вступительные экзамены в Московский электромеханический техникум, но учиться не пришлось. В сентябре учебное заведение эвакуировали куда-то за Урал, и я пошел работать на отцовский рентгеновский завод учеником фрезеровщика. Запомнилось 13 октября 1941 года. Вернувшись с работы, я застал мать за странным занятием: она сжигала в нашей голландской печке гениальные произведения вождей Великой Октябрьской революции товарищей Ленина и Сталина, а также другие книги и брошюры социалистического содержания, включая работы Карла Маркса и его верного коллеги Фридриха Энгельса. Я был потрясен кощунственным отношением моей принципиальной в вопросах этики родительницы к работам классиков марксизма-ленинизма.

— Мам, ты что же, родная, делаешь?!!

Мама оторвалась от своего инквизиторского занятия и растерянно посмотрела на меня:

— Ты ничего не знаешь, сынок?

— Нет, ничего нового…

— Немцы под Москвой… Могут занять город и нас всех расстреляют за эти книжки. А так, если ничего не найдут крамольного, может и уцелеем…

— Мама, ты что, с ума сошла? Наша Москва устоит, обязательно устоит. Товарищ Сталин сказал, что победа будет за нами…

— Дай Бог, чтобы товарищ Сталин оказался прав. Вся Москва бежит.

— А мы не побежим! Вот придет отец, он тебе даст за сожжение его библиотеки.

Отец, к моему удивлению, одобрил действия матери. «Осторожность никогда не мешает, сын, — сказал миролюбиво он. — Нам, видно, придется остаться в Москве. Надо быть готовыми ко всему…»

Приятели со двора разъехались кто куда. Жигана посадили за воровство, и он, как стало потом известно, погиб под Москвой в штрафном батальоне. Я же вкалывал по десять часов на заводе, гордо отдавая зарплату матери, и проявлял все больший интерес к противоположному полу, чему в немалой степени способствовала Лидка Кротова, оставшаяся вместе с родителями в Москве и позволявшая в редкие минуты свиданий залезать ей под юбку…

А потом разгром немцев под Москвой и неожиданная сенсация, принесенная в феврале 1942 года моим отцом: «Мать, надо срочно собираться. Завод эвакуируют в Актюбинск. Я ведь в номенклатуре, надо ехать».

Так мы и поехали в поезде, который добирался до Актюбинска почти целый месяц. Вот тут-то я и получил на всю жизнь глубокое отвращение к железной дороге. Здесь, в вагоне, поймал первых вшей, познал унижение, стоя в очереди около единственного сортира, когда подпирало так, что хотелось убить всех впереди стоящих. Единственную книгу взял. В далекое и мучительное путешествие я взял с собой книгу, которая меня спасала от всех бед и грустных мыслей. Вы, конечно, догадались, какую… Правильно! Это был «Спартак» Джованьоли. О, как мне помогла эта книга! В ночную смену в цехе, где я работал, как вы уже знаете, фрезеровщиком, довольно часто вырубали электроэнергию, и бывшие зэки, собравшись вокруг меня, с увлечением слушали о подвигах и любви сентиментального римского гладиатора. От уголовников и я, в свою очередь, набрался полезных житейских премудростей, которые потом оказались небесполезными в моей будущей разведывательной работе. При помощи незатейливой железяки я научился открывать довольно сложные замки, не раздумывая, бить первым, когда нависала угроза быть избитым даже превосходящими силами противника, не предавать друзей, если они оказывались не совсем порядочными людьми, обязательно отдавать долги, особенно карточные, и самое главное, я научился каким-то шестым чувством отличать порядочного человека от фраера, то бишь сукиного сына. А сие чрезвычайно важно в разведывательной работе — сразу же почувствовать, с кем ты работаешь: с честным агентом или с подставой контрразведки противника. А жизнь между тем преподносила все новые и новые сюрпризы. Подцепил я в Актюбинске тропическую лихорадку, и местные эскулапы сказали отцу, что излечить меня от этого изматывающего недуга сможет лишь перемена климата. И вот отец, используя свои старые связи, добился от министра электропромышленности товарища Алексина перевода меня с оборонного предприятия № 692 в городе Актюбинске на оборонное предприятие НИИ-627 в городе Москве, что находилось неподалеку от метро «Красные ворота». Научно-исследовательский институт работал над усовершенствованием турелей, а проще говоря — вертушек с пулеметами для самолетов-бомбардировщиков, и разрабатывал всякие хитрые штуковины для оборонной промышленности. Приехав в Москву в марте 1944 года, мы с матерью поселились у моего деда Григория Петровича, частного сапожника, в его подвале и опять же в Собиновском переулке. Комнату в коммунальной квартире заняла в наше отсутствие семья разбомбленных москвичей, и вернуть ее не удалось. Мама пошла работать в свои производственные мастерские Большого театра и скоро стала основной кормилицей, ибо была великолепной мастерицей по художественной вышивке, водила дружбу с тогдашними великими певицами, и особенно тесную — со знаменитой меццо-сопрано Марией Петровной Максаковой. Я специально упомянул ее, ибо имел совершенно удивительную встречу много-много лет спустя с ее дочерью Людмилой, ставшей драматической актрисой Вахтанговского театра, и не где-нибудь, а в сказочной Венеции. Но об этом немного позже…

Мой друг детства Лелька Овсянников вернулся с флота, где проходил службу в должности юнги. Был он весь израненный и не просыхал от пьянства, пропадая целыми днями в компании таких же, как и он, алкашей-фронтовиков. Наши пути разошлись в основном потому, что он потерял ко мне всякий интерес. Лидка Кротова, она же Мотыга-Валерия, моя детская любовь, исчезла куда-то из Москвы вместе со своей семьей, и мои взоры обратились на ее подругу Вальку, которая была года на три постарше меня. Мы быстро нашли общий язык и начали регулярно поздними вечерами в укромном уголке под лестницей ее парадного заниматься любовью. Я преуспел в амурных делах еще на рентгеновском заводе в Актюбинске, где большинство работающих были тридцатилетние женщины, отправившие своих мужей и женихов на фронт. Смазливый и темпераментный юноша с неустоявшимися моральными принципами пришелся им по вкусу. «Ах ты наша проституточка», — ласково говорила очередная пассия, передавая меня после кратковременного, но интенсивного использования своей ближайшей подруге. Очередь была неиссякаемой, учитывая значительное расширение производственных площадей нашего оборонного предприятия. Дело дошло до того, что измочаленный моими соратницами по постели до предела, я решил податься в монахи. Впрочем, намерение это прошло с приездом в Москву.

А Валька, между тем, в перерывах между любовными утехами начала заводить крамольные разговоры о том, что мечтает вместе со мной создать крепкую советскую семью и иметь много-много детей. Я очень испугался такой перспективы и стал нахально пропускать наши нежные свидания под лестницей. Валька обиделась, вышла замуж за инвалида Великой Отечественной войны и навсегда покинула наш дом. Я же с тех пор, знакомясь с очередной подружкой, в первый же дебют любовных игр елико возможно трогательно и нежно говорил: «Лапушка моя, я тебя безумно люблю, но жениться мне абсолютно противопоказано районным врачом-психиатром. Учти это и на меня не рассчитывай». Срабатывало сие безотказно. Подружка или быстро сматывалась от меня, либо, махнув рукой на все и вся, бросалась в омут грешной любви.

Дела мои в научно-исследовательском институте шли неплохо. Я вкалывал в опытном цехе фрезеровщиком шестого, высшего, разряда, обрабатывая уникальные штампы для всяческих оборонных изделий, и получал уже в два раза больше матери, что было немаловажно, ибо отец все еще оставался в Актюбинске на заводе, где не могли найти нового главного бухгалтера ему на замену. Мы с матерью жили дружно, душа в душу, без скандалов и склок, я огорчал ее лишь своими частыми ночными отсутствиями по причине амурных похождений. Кроме того, я начал играть в джазе, ибо обнаружился нежданно-негаданно талант ударника. Лимит времени урезался еще и тем, что я, как активный комсомолец, вел большую общественную работу в институтской многотиражке и начал заканчивать свое неполное среднее образование в вечерней школе рабочей молодежи, которая размещалась рядом с НИИ-627 в одном из небольших переулков около Красных ворот. Три недостающих класса закончил я за полтора года — тогда такое было возможным. А потом — неожиданный и опять же «гадалкин» поворот судьбы. В августе сорок шестого года райком комсомола направил меня, «передовика-производствен-ника», на учебу в Московский институт внешней торговли, то бишь, как говорила цыганка, в «благородное учебное заведение», правда, со сдачей вступительных экзаменов, хотя комсомольская путевка сыграла тогда не последнюю роль, ибо, сдав все экзамены на «пятерки», по иностранному немецкому языку схватил я все же «тройку». Плохо знал я немецкий…

Да, это было великолепное, я бы сказал, элитарное, учебное заведение, готовившее внешнеторговых специалистов высокой квалификации. Находилось оно в тихом Бабушкином переулке между Красными воротами и Елоховской площадью. Позднее институт, хорошо не подумавши, вместе с уникальными профессорами и преподавателями. «влили» в качестве одного из факультетов в Московский государственный институт международных отношений.

Итак, август 1946 года. Абитуриенты — люди не очень юные. Подавляющая часть — бывшие фронтовики и те, кто годы войны, прервав учебу, работал на заводах, заканчивая среднее образование в вечерних школах рабочей молодежи. Конона Трофимовича Молодого, уже тогда разведчика, я заприметил сразу, хотя он ничем особенным не отличался от других ребят. Вот только имя его поначалу поразило. «Конон», — представился он, когда мы по какой-то необъяснимой взаимной симпатии быстро познакомились и сразу же сдружились.

«Как?» — изумился я, думая, что ослышался. «Конон, — повторил он, широко улыбаясь. — Так назвал меня отец в отместку за то, что его в свое время нарекли банальным именем Трофим…»

А в остальном он ничем особенным не отличался. Невысокий, скуластый, черноволосый, с неизменной смешинкой в раскосых глазах, одет в поношенные гимнастерку, галифе и не раз чиненные армейские сапоги. Только вот орденских планок было у него побольше, чем у других. «Храбрый, должно быть, парень», — сразу подумал я. А храбрый парень так же, как и все мы, грешные, дрожал мелкой дрожью перед входом к одному очень «жестокому», как все утверждали, экзаменатору. Был этот экзаменатор на вид вполне милым и респектабельным старичком с бородкой клинышком. Когда очередной кандидат в студенты начинал тонуть в волнах собственной неосведомленности, старичок вскидывал голову и грозно переспрашивал: «Как? Как?! Как?!!» После этого уже никакое чудо не могло спасти обреченного на «неуд» абитуриента. А экзаменатор переходил на ехидно-ласковый тон: «Молодой человек, вы умеете кататься на велосипеде? Умеете. Очень хорошо. Так вот, идите и катайтесь. В вуз вам поступать рановато. Займитесь лучше спортом. Может быть, чемпионом станете».

У нас с Кононом обошлось, слава Богу, без грозных «как». Мы сдали экзамены и были зачислены на первый курс, правда, на разные факультеты: он — на юридический, я — на валютно-финансовый. Однако это не помешало нам продолжать дружить. Мне нравилась в нем неунывающая натура с налетом веселого цинизма, умение вовремя, без навязчивости прийти на помощь именно в тот момент, когда ты в этом здорово нуждался, нравилось его бескорыстие и удивительный оптимизм. Впрочем, стоп. Моему незабвенному другу я посвящаю отдельную главу.

…На втором курсе института я женился. Прожил я с Евой, своей супругой, более четверти века. Как и предсказывала гадалка, родила она мне двух прекрасных дочерей — Ольгу и Ирину. А потом мы развелись. Не скажу, чтобы для этого были веские причины. Помню, вычитал я у знаменитого сексолога Огюста Фореля, что среднюю продолжительность супружеской жизни между мужчиной и женщиной Мать-природа ограничила двумя десятками лет, чтобы, дескать, не появлялось на свет физиологически ущербное потомство… Черт его знает, может быть, это и так, а, может быть, и нет. Ева прошла со мной, как говорится, через огонь, воду и медные трубы. И ничего, кроме глубокой благодарности за верность и самоотверженность во всех перипетиях моей очень неспокойной жизни, я не испытываю к этой почти идеальной женщине с очень твердым характером.

Но я несколько нарушил хронологию событий. Годы учебы в институте пронеслись быстро, очень быстро. Во время учебы на валютно-финансовом факультете преуспел я зело в этих мудреных науках и очень пришелся по душе профессору Федору Петровичу Быстрову, читавшему нам основной курс. После сдачи государственных экзаменов профессор забрал меня в Валютное управление Министерства внешней торговли СССР и сделал меня сразу же старшим консультантом с весьма неординарным для молодого специалиста окладом. А через несколько месяцев Федор Петрович вызвал меня в свой кабинет и произнес: «Мы тут посоветовались и решили направить вас в краткосрочную загранкомандировку. Через неделю вы поедете в…» «В Италию», — неожиданно для самого себя выпалил я. — «Правильно, в Италию»— удивленно отреагировал начальник. — А откуда вы знаете? Кадры, что ли, проболтались?»

Да не кадры. Ведь сказала же моя гадалка, что поеду я в страну того морехода, душа которого переселилась в меня. А какой еще страной могла она быть, кроме Италии?

Приехал я в Вечный город, помню, к вечеру. Встречающих на вокзале было более чем немного. На перроне стоял один лишь завхоз Торгпредства. Покосившись на мой потрепанный чемодан, он произнес, на мой взгляд, очень непонятную фразу: «И почему же тебя принесло именно в воскресенье?»

— Я в этом не виноват, и не сердитесь на меня, ради Бога, такой достали билет. Если можете, то возьмите мой багаж и покажите дорогу к Колизею. Очень мне хочется посмотреть на него.

Моя страсть к незамедлительному посещению исторических памятников не вызвала, однако, у завхоза никакого энтузиазма, хотя и мог он с легкостью от меня избавиться. Подозрительно посмотрев на меня, завхоз подумал и, махнув рукой, сказал:

— Ну, ладно, все равно день пропал. Поедем, покажу я тебе этот кошкин дом…

Темная громада древнего цирка казалась таинственной и прекрасной. Выйдя из автомобиля и подходя к нему, я невольно ускорил шаги. Воображение породило в ушах звуки фанфар, рев диких зверей, звон мечей… Но внутри цирка было сыро, темно и тихо. В лабиринте обвалившейся замшелой арены суетливо шмыгали оголодавшие кошки и голодно мяукали. В голову начали приходить разные философские мысли: о падении, о времени, которое есть субстанция необратимая.

— Ну что, насмотрелся, чай? Поедем в гостиницу, ужинать пора.

Да, завхоз, конечно, не был романтиком…

Моя командировка проходила в Торгпредстве на улице Клитунно, 46. До сих пор помню адрес! Задание своего шефа я выполнил хорошо. Одновременно написал экономический обзор по Италии за полугодие, чем очень обрадовал торгпреда Павла Ивановича Соловьева, который ровно через три месяца затребовал меня к себе в качестве старшего экономиста. Я, естественно, не сопротивлялся.

Четыре года работы в Торгпредстве, конечно же, не прошли даром. Я еще больше полюбил Италию. Мне довелось принимать участие практически во всех больших и малых торгово-экономических переговорах, познакомиться со многими государственными и политическими деятелями, банкирами, капитанами итальянской индустрии, в том числе с удивительным человеком, президентом мощного итальянского нефтеметанового общества ЭНИ Энрико Маттеем, чью жизнь много лет спустя я попытался спасти, уже работая в Италии под двумя «крышами».

Не скрою, что в этот период итальянской своей жизни привлек я внимание тогдашнего резидента, очень милого, но абсолютно неграмотного в итальянских делах человека. На доверительной основе, а иногда приглашая в ресторан поужинать, Пал Николаич получал от меня бесплатные консультации по самым сложным экономическим и особенно валютно-финансовым проблемам, которые ему поставляли итальянские источники, то есть агенты.

Кстати, именно от него получил я первый урок, который пригодился мне в последующей работе. «Самое главное у разведчика — это интуиция, — поучал он меня, раздобрев от выпитого вина. — Какие бы проверки ни были, но только интуиция поможет тебе разобраться, кто же кандидат на вербовку: порядочный, честный человек или провокатор и сволочь». Интуиция, видимо, подсказала ему, что имярек — порядочный человек, и он, добрая душа, дал на меня наводку в тогдашнее Министерство государственной безопасности, вернее, в его отдел кадров.

Именно представитель «кадров» — товарищ Акулов — вел со мной задушевную беседу с глазу на глаз в помещении парткома Министерства внешней торговли. Сначала он подробно рассказал мне мою биографию, особенно отметив как положительный фактор отсутствие евреев в моих трех поколениях как по линии матери, так и по линии отца. Затем заявил, что я хороший, грамотный внешнеторговый работник, примерный член КПСС с истинно пролетарским происхождением, активист и общественник, безотказный помощник «органов» за рубежом и вообще «свой» парень. Далее товарищ Акулов поведал мне о бедственном положении государственной безопасности после расстрела английского шпиона, злодея и развратника Лаврентия Берии с его «опричниками».

— У нас плохо с кадрами внешней разведки, товарищ Колосов… Не хотели бы вы поработать в нашей «конторе»?

— В качестве кого?

— Ну, скажем, заместителя торгпреда в Италии с исполнением, естественно, ваших прямых обязанностей…

— Можно подумать несколько дней? Мне хотелось бы посоветоваться со своим начальством.

— Зачем? Министр Патоличев уже подписал бумагу о вашем переходе в наше ведомство. Может, вы имеете что-то против?

— Нет, но…

— «Но» будет потом. А сейчас готовьтесь к учебе в нашей разведшколе.

Кадровики потом мне говорили, что в советскую разведку не берут тех, которые или очень хотят, или, наоборот, очень не хотят работать в секретной службе. Я, видимо, оказался «золотой серединой» и поэтому весьма пришелся по душе товарищу Акулову.

В разведшколе № 101 я окреп нравственно и физически, научился стрелять из пистолета и других видов оружия, безболезненно и даже нахально водить автомашину, «уходить» от наружного наблюдения, фотографировать во всех вариантах, открывать отмычкой сейфы, относиться с иронией к социалистической законности (советский гомосексуалист — это плохо, а «голубой» — кандидат в агенты — это хорошо), горячо любить всех членов Политбюро ЦК КПСС, целомудренно относиться к советским женщинам и особенно — не желать жены ближнего своего, не бояться тратить крупные суммы казенных денег — лишь бы шли они на дело «строительства коммунизма», прикидываться этаким рубахой-парнем, которому море по колено, беречь, как зеницу ока, своих немногих, но проверенных долгими годами истинных друзей и даже прыгать с парашютом, правда, с существовавшей тогда любительской вышки в Парке культуры им. Горького.

Попал я по распределению в один из европейских отделов Первого главного управления КГБ СССР и сразу же понял, что завет моего наставника из 101-й школы: «Чем меньше знаешь, тем дольше живешь» — очень правильный. Даже самая говенная бумажка несла на себе гриф «совершенно секретно», не говоря уже о страшных документах «особой важности», то бишь делах зарубежных агентов, «телег» на ненадежных советских граждан (потом их назовут диссидентами) и так далее. Зато уж здесь я приучился к «немецкому» порядку: попробуй забудь что-нибудь, где-нибудь, или, не дай Бог, потеряй… Дружба в КГБ между сотрудниками — вещь весьма специфическая. Бытовал такой анекдот. Встречаются два друга после очень долгой разлуки. Один спрашивает другого: «Где пропадал?» — «Сидел в тюряге». — «Из-за чего?» — «Из-за лени… Понимаешь, рассказал антисоветский анекдот соседу по квартире, он раньше меня на полчаса прибежал в КГБ…»

Я активно готовился к защите диссертации. Опубликовал несколько статей о политике и экономике Италии, в том числе во «Внешней торговле» и «Известиях». Однажды вызвал меня в свой кабинет начальник отдела. Перед ним на столе были разложены ксерокопии моих статей.

— Мой дорогой, вы, оказывается, обладаете еще и журналистскими способностями?

— Да, пописываю кое-что. Вот диссертация…

— О диссертации потом. А что, если вам поехать в Италию корреспондентом «Известий»? Алексей Аджубей — мой добрый приятель.

Через неделю я сидел в кабинете главного редактора «Известий» и зятя Никиты Сергеевича Хрущева (что было весьма немаловажно) Алексея Ивановича Аджубея. Разговор состоялся для меня неожиданный и стремительно короткий, как автоматная очередь.

— Мы читали ваши статьи по Италии…

— Большое спасибо.

— Плохие статьи, унылые, не для широкого читателя.

У меня отвисла челюсть, но Аджубей вдруг широко улыбнулся.

— Хотите опять в Рим? Собственным корреспондентом «Известий»?

Я промычал что-то нечленораздельное.

— Завтра выходите на стажировку в отдел. Я уже дал соответствующее указание. Стажировка будет максимально короткой. В августе вы должны быть в Риме. Пишите о политике, скандалах, мафии и даже о проститутках. Это же колоссальная социальная проблема в Италии…

— О проститутках?!

— Возьмите интервью у какой-нибудь достаточно яркой и интересной. Заплатите ей. Расходы мы возместим. Но только интервью, понимаете? Использовать ее по назначению запрещаю. Иначе положите партбилет. С Богом…

Первое свое интервью я брал у хорошенькой и молоденькой проститутки на «аллее любви» неподалеку от Олимпийского стадиона. Дело происходило после полуночи, когда полиция не очень шурует среди представительниц первой древнейшей. Я посадил молоденькую красавицу в только что купленную корпунктовскую «Джульетту» и сразу же заплатил целиком названный ею «гонорар». А затем, отъехав, по ее указанию, в укромное место, попросил рассказать о том, как она попала на панель. Мариза — так она себя представила — очень удивилась, но рассказала трогательную историю своего «падения». «Ну, вот и все, — сказал я, закрывая блокнот, — куда тебя отвезти?» — «Ты что, ошалел? — голос Маризы дрожал от гнева. — А фар аморе?» — «Заниматься любовью будем завтра, — успокоил я ее, сам находясь в возбужденном состоянии. — Ты профессионалка, да? И я профессионал. Мне к утру репортаж передать надо. Так что целая ночь работы. Нельзя расслабляться». — «Хорошо, отвези меня на старое место, — обиженным тоном произнесла девушка. — Только пожалеешь об упущенном удовольствии».

Я отвез Маризу на прежнее место. Она вышла из «Джульетты» и, скорчив презрительную мину, бросила напоследок: «Ты все-таки кретин, милый! Или импотент…» Потом, подумав, добавила уже с интересом: «А может, ты русский?»

Репортаж напечатали в «Неделе» — воскресном приложении к «Известиям». Назывался он «Выброшенные на панель». Будучи в отпуске, зашел в кабинет к Алексею Ивановичу. «Леонид Сергеевич, скажи честно (Аджубей называл меня или Леня, на «вы», или Леонид Сергеевич, на ты»), ты тогда м-м-м… употребил эту интервьюируемую?» — «Нет, Алексей Иванович. Ей-Богу, нет!» — «Врешь, наверное?» — «Честное слово, не вру…» — «Ну, ладно, не болтай ерунды… Иди». Я не болтал и не врал. Действительно, ничего тогда не было. Я очень боялся «наружки», хотя Маризу помню до сих пор…

Но, помимо проституток, политических скандалов и мафиозных дел, мне надо было уже заниматься своей основной работой. Я получил в наследство от своих уехавших коллег нескольких уже работавших с нами, проверенных итальянских агентов. Но нужно было искать и вербовать новых. Основное направление мне было определено в нескольких, так сказать, ракурсах. Государственные и политические деятели страны, их окружение. Экономика, внешняя и внутренняя политика. «Итальянское социальное движение», то бишь неофашисты. Левые экстремисты и терроризм вообще. Мафия, ее связи и даже масоны.

Я работал со многими итальянскими агентами, некоторых из них завербовал лично. Многие умерли за долгие годы, пролетевшие с того момента, когда я поставил точку на своей разведывательной деятельности, некоторые еще живы. Самым первым моим делом по приезде в Италию было восстановление связи с членом итальянского парламента от социалистической партии по кличке «Немец». Он числился в нашей сети как уже завербованный агент, но постоянно нарушал правила конспирации, не являлся на условленное место — у древней статуи «Водоноса» на маленькой улочке Лата в самом центре города.

Обсудили мы с резидентом создавшееся положение и решили, что, проверившись хорошо в городе, я позвоню «Немцу» по телефону и зайду к нему, дабы восстановить прерванные отношения. Я так и сделал, представившись корреспондентом «Известий». Сухо, официальным тоном он ответил, что ждет меня дома примерно через полчаса. Встретил он меня почему-то в трусах и майке, привел на кухню, объяснив: «Мне надо попарить ноги, а то болят очень». В кухне действительно стояла маленькая ванночка, из которой шел пар и воняло каким-то экзотическим зельем. «Слушаю вас», — процедил сквозь зубы депутат, опустив ноги в ванночку. Вначале я поблагодарил его за прежнюю работу, сказав, что переданная им ранее информация дала нам возможность более объективно оценивать внутриполитическое положение в Италии. «Кому это нам?» — побледнев, настороженно спросил «Немец». «Заинтересованным кругам», — ответствовал я. Затем я попросил его, небезвозмездно, разумеется, написать для меня материал о противоречиях, раздирающих итальянскую социалистическую партию. Он согласился. Самую большую помощь оказал он нам во время переговоров советской делегации с концерном «Фиат» о строительстве автомобильного гиганта на берегу Волги в будущем городе Тольятти, а также во время встречи главного редактора «Известий» с папой Римским. Об этом в хронологическом порядке пойдет речь дальше.

Глава 2. Папа и зять

Пусть вас не смущает, дорогие читатели, заголовок этой главы. Речь пойдет отнюдь не о банальной семейной истории. Под папой подразумевается его Преосвященство папа Римский Иоанн XXIII, в миру Анджелло Джузеппе Ронкалли, под зятем — Алексей Иванович Аджубей, в миру просто Алеша, бывший главный редактор газеты «Известия», ставший таковым в значительной степени из-за того, и он сам этого никогда не отрицал, что был зятем бывшего Первого секретаря ЦК КПСС и председателя Совета министров СССР Никиты Сергеевича Хрущева.

Я сохраняю по сей день глубочайшее уважение и к Иоанну XXIII, и к Алексею Аджубею, этим, конечно же, разнозначимым в нашей общечеловеческой истории, но пo-своему неординарным личностям, а рассказать хочу всего лишь об одном эпизоде из их богатой всяческими событиями жизни — о неофициальной встрече в Ватикане, которая состоялась в марте 1963 года, и о том, что ей предшествовало, хотя предвещала она революцию в отношениях со святым престолом. В изданной еще при жизни Алексея Ивановича Аджубея его книге «Крушение иллюзий» несколько страниц посвящено этому событию, но о нем рассказывается в допустимых по тем временам рамках, без той «кухни», на которой готовились различные варианты предстоящей встречи. В книге все выглядит логично и просто. Алексей Аджубей приезжает в Рим по приглашению общества «Италия — СССР». Но это формальность. На самом деле задача его состоит в том, чтобы выяснить реальные возможности визита Н. С. Хрущева в Италию, о котором высокопоставленный тесть уже давно думает. В это время Иоанн XXIII созывает в Ватикане пресс-конференцию специально приглашенных итальянских и зарубежных журналистов. Вот как это все преподносится в книге: «Вместе с моим коллегой Леонидом Колосовым, в ту пору постоянным корреспондентом «Известий» в Италии, я очутился через несколько дней среди заинтригованной толпы газетчиков в апартаментах Иоанна XXIII. Это было для меня большой удачей, ведь именно отношение Ватикана к его возможному визиту в Италию беспокоило Хрущева… Ко мне обратился один из служителей государственного секретариата Ватикана. «Святой отец просил приветствовать приход в его дом журналистов из России, — сказал он бесстрастным тоном, затем отвел меня в сторону и добавил: — Если изъявите желание, может состояться и личная аудиенция…» В ответ на утвердительный кивок сообщил: «Вам все станет ясно во время церемонии»… Иоанн говорил тихо и спокойно, без аффектации, скорее беседовал. Он даже подался вперед, чтобы быть ближе к слушателям; казалось, вот-вот сойдет со своего трона и сядет рядом с нами… Неожиданно из-за спины ко мне по-русски обратился священник в черном: «Я — Александр Кулик, сотрудник папского Восточного института. Если вы хотите получить аудиенцию, мне поручено проводить вас к святому отцу и быть переводчиком. Задержитесь в зале после завершения церемонии».

Все было так, хотя и не совсем… Пролетело уже много лет, и теперь я, наверное, вправе раскрыть некоторые детали этой встречи, то, чего не мог сделать Алексей Аджубей по вполне понятным причинам. Ну, хотя бы потому, что он не решался, когда вышла его книга «Крушение иллюзий», написать, что корреспондент «Известий» в Италии Леонид Колосов был в то время старшим лейтенантом внешней разведки КГБ СССР и за помощь главному редактору «Известий» в трудоемкой «работе» с Иоанном XXIII даже получил внеочередное звание. Но прежде чем поведать вам, читатель, о «тайнах ватиканского двора», разрешите, елико возможно, рассказать о Ватикане, работа против которого входила в сферу моей разведывательной деятельности. Сегодня я, конечно, взял бы слово «против» в кавычки.

…Неохватная площадь Святого Петра, выложенная серой брусчаткой, делает человека маленьким, а толпу безликой. Может быть, так и была задумана эта площадь, окруженная знаменитой трехрядной колоннадой Бернини, смыкающейся на древнем Соборе, чтобы подчеркнуть недолговечность человеческого существа и неподвластность разрушительному Времени сросшихся с землей массивных колонн и самой обители Божьей, кажущейся незыблемой скалой и воздушным мраморным облаком одновременно. Кто знает, может быть…

Есть такое удивительное место на площади, с которого три колонны вдруг сливаются в одну единственную. Так было задумано одним из самых талантливых певцов архитектуры Вечного города скульптором Бернини. Мираж? В общем-то, как и сама католическая религия, которая, тем не менее, существует уже не один десяток веков. А вот государство Ватикан — это уже не мираж, а объективная реальность. И в том месте, где несмыкающиеся объятия колоннады открываются в сторону римской улицы Кончильяционе, меж ними проведена по асфальту белая полоса — граница этого карликового государства с 44 гектарами площади и населением немногим более тысячи человек. Но если верить ватиканской статистике, 18 процентов всего населения нашей планеты — католики. В разных странах-государствах находится более четырехсот тысяч священников и монахов и более миллиона монахинь. Сие, так сказать, людские резервы Ватикана, государства, находящиеся вне его границ, но исповедующие католицизм и подчиняющиеся католической церкви. Если соединить воедино земли всех монастырей, соборов, церквей, миссий, благотворительных обществ, учебных заведений, принадлежащих Святому Престолу, получится не столь уж малое государство, обладающее к тому же солидной экономической базой. Данные о бюджете Ватикана, его доходах и расходах, хранятся в строжайшем секрете. Но сами итальянцы считают, что одни только «святые» вклады в банках достигают огромной суммы, равной примерно всему годовому бюджету Италии. Если прибавить к этому крупную земельную собственность, принадлежащую Ватикану, его участие в различных финансовых и промышленных предприятиях, то получится, что «Акционерное общество Ватикан», как образно называют Святой Престол на Апеннинах, может свободно соперничать по своей финансово-экономической мощи с любым европейским государством. На сорокачетырехгектарной территории государства Ватикан разместились папская резиденция, собор Святого Петра, вокзал Ватиканской железной дороги длиною в 700 метров, почта и телеграф.

Святой Престол имеет свою радиостанцию, телестудию, свои газеты и иные средства информации, а также тюрьму, в которой отбывают заключение за несвятые дела подданные государства. В папской резиденции разместились апартаменты папы, помещения папской гвардии, центральные учреждения католической церкви, библиотек архив, бесценные картинные галереи с шедеврами самых знаменитых мастеров всех времен и народов. Вход в Ватикан охраняют два стражника из швейцарской гвардии в экзотических костюмах, сшитых в свое время еще по эскизам Рафаэля. У дверей собора Святого Петра тоже стражники, но уже в гражданском платье. Они внимательно следят, чтобы в храм Божий не проникли миряне в шортах, мини-юбках, то бишь голоногие или голоплечие туристки. А они все же пытаются проникнуть на реставрированную «Пьету» Микеланджело, которую пытался разбить молотком австралийский сумасшедший. Мне довелось увидеть изуродованную статую и плачущего папу Павла VI, который незамедлительно прибыл на место трагического происшествия. Папы, оказывается, тоже плачут…

Плачут еще и потому, что весьма озабочены тем, как сохранить церковь, когда летают спутники, когда Луна перестала быть божественно нетронутым телом, когда догму о непорочном зачатии Христа научно и на практике опровергают школьники начальной ступени, презирающие презервативы, а легенда об «абсолютной непогрешимости» пап не выдерживает даже малейшего соприкосновения с историей.

Итак, заглянем и мы ненадолго в историю католической церкви. На правом берегу Тибра в те времена, когда он еще утопал в зелени, а чистота его вод могла сравниться разве что со слезой младенца, возвышался холм, который был любимым местом прогулок юношей и девушек, назначавших здесь любовные свидания. Но не только их страстные признания тревожили ленивый сон вечнозеленых пиний и платанов. Облюбовали этот холм и римские жрицы — предсказательницы будущего, которых называли ватикиниями. Влюбленным всех эпох — далеких и близких — всегда ведь интересно знать, что ждет их в будущем. Ватикинии пользовались этим извечным любопытством не безвозмездно, разумеется, гадая на линиях рук и расположениях звезд. Не уверен, будет ли кто-либо утверждать, что этот холм был назван Ватиканским в честь ватикиний. И, конечно, не эти древние жрицы предсказали, что в 756 году расположившаяся на Ватиканском холме резиденция папы — главы католической церкви — станет центром папского государства. Но тем не менее… Легенда, на то она и есть легенда. А вот что пишет по этому поводу итальянский историк Карло Ботта: «Когда Рим перестал быть резиденцией государей, жители Рима начали обращаться со своими нуждами к папам. Христианские епископы, начиная с Ш века, стали называться папами от греческого слова «папас» — отец. Затем это звание осталось лишь за римским епископом, и наконец, только за главой католической церкви, который в конце концов стал главным лицом в Риме. Мало-помалу все свыклись с мыслью, что жители Рима были его подданными, и на него стали смотреть как на правителя…»

Чтобы усилить и абсолютизировать власть римского епископа над всей христианской религией, был придуман миф о том, что все римские папы есть не кто иные, как всамделишные преемники апостола Петра, который по указанию самого Иисуса Христа явился к христианским мученикам в Рим и основал там первое епископство. Но обратимся к книге французского философа Поля Гольбаха «Галерея святых», который почти два века тому назад писал: «Ученые критики доказали, что путешествие Св. Петра в Рим вымышлено и что история его мученичества при Нероне основана только на недостоверном предании… и на некоторых легендах, которые здоровая критика вынуждена отвергнуть… А так как эти легенды и недостоверные слухи соответствовали политическим целям и интересам римских епископов, то они делали все возможное, чтобы внушить доверие к ним. Очевидно, они считали выгодным выдавать себя за преемников Св. Петра, тем более что в принятых у христиан Евангелиях они вычитали, что этот апостол был первым служителем Христа, его правой рукой во всех начинаниях, хранителем его тайн».

Тайн было не так уж много, и основная заключалась в том, чтобы любыми средствами, начиная от красивых сказок и кончая кострами инквизиции, сохранять власть католической церкви и приумножать ее богатства. Христианство, возникшее как религия рабов и вольноотпущенников, как религия угнетенных и обездоленных, как бессильный протест рабов, землевладельцев и городской бедноты против насилия сильных мира сего, превратилось в итоге в основной инструмент этого насилия. Христианство, как вы знаете, отличается от католицизма большей, скажем так, мягкостью нравов. Но при всей кажущейся строгости католической религии: обязательности безбрачия, воздержания и так далее, которые церковь пытается объяснять «нравственными мотивами», сие есть не что иное, как сказка для простачков. Папа Григорий VII, установивший в конце XI века целибат — безбрачие католического духовенства — руководствовался отнюдь не моральными, а чисто экономическими соображениями, ибо не хотел допускать дробления церковного богатства, то есть, короче говоря, упразднил институт наследования. Что же касается «чистоты жизни» и «воздержания», то история донесла до наших дней описания безобразных оргий, которыми «прославились» монастыри, как женские, так и мужские, превратившиеся в бастионы пьянства и разврата. Да и сами папы не отличались «святой» жизнью. У них были и жены, и любовницы…

Вот так. А ведь на протяжении многих веков римские папы всеми силами добивались признания за ними «абсолютной непогрешимости». И это более чем понятно. Как можно совместить служение Богу с грязью и развратом, которые сопутствовали жизни многих пап? Они хотели быть вне критики, но этому противились не только светские власти, но и сами рядовые католики. И только в 1870 году в Ватиканском Соборе под яростным нажимом представителей ордена иезуитов был принят догмат о папской непогрешимости…

А вот Вечный город, местожительство пап, в Средние века продолжал оставаться одним из крупных центров проституции. «До такого состояния дошла жизнь священства, — писал римский викарий Ботта, — что нет ни одного, который не имел бы сожительницы или проститутки». Ульрих фон Гуттен, яростный борец против пап, едко высмеивал в своей сатире против Рима нравы, царящие в этом городе: «Три вещи приносят с собой странники из Рима: нечистую совесть, расстроенный желудок и пустой кошелек… Тремя вещами торгуют в Риме: Христом, священническими местами и женщинами… Три вещи ценятся особенно дорого в Риме: женская красота, превосходные лошади и папские грамоты… Тремя вещами занимаются праздные люди в Риме: прогулками, блудом и играми… Тремя вещами подчиняет себе Рим все: насилием, хитростью и лицемерием… Три вещи в избытке в Риме: проститутки, священники и писцы…»

В 1870 году папское государство было ликвидировано. В Риме началось народное восстание против власти папы. Итальянский король, опасаясь, что бунт может разрастись, ввел свои войска в Вечный город, лишил папу светской власти, а территорию Ватикана присоединил к королевству. Папа Пий IX проклял всех, кто имел отношение к свержению его со «святого престола» и лишению светской власти, удалился в Ватиканский дворец и объявил себя «узником». Папского государства не существовало 59 лет. И только в 1929 году нуждавшееся в поддержке католической церкви фашистское правительство Муссолини подписало конкордат, или так называемые Латеранские договоры, с папой Пием XI, по которым на территории Вечного города, на Ватиканском холме, вновь создавалось государство Ватикан. Папа опять-таки был объявлен неограниченным владыкой мини-государства. Италия взяла на себя обязательство выплатить Ватикану за потери, понесенные им в 1870 году, 750 миллионов лир наличными деньгами и передать пакет ценных бумаг стоимостью в 1 миллиард лир. Конкордат узаконивал господствующее положение католической церкви в стране. Во всех школах было введено обязательное религиозное обучение. Между Муссолини и Святым Престолом наладились вполне джентльменские отношения. Ватикан поддерживал тесный союз и с Гитлером.

В 1939 году папский престол занял Пий XII, он же Евгений Пачелли, бывший нунций, то бишь ватиканский представитель в Германии. Его имя и деяния — одна из не очень симпатичных страниц истории католической церкви, если смотреть на нее из вчерашнего и даже нынешнего дня. Именно Пий XII благословил мятеж Франко, который обернулся большой кровью для испанского народа. «С большой радостью мы обращаемся к вам, дражайшие сыны католической Испании, с тем, чтобы по- отечески поздравить вас с благословенным миром и победой, — писал папа новому испанскому диктатору, — которыми Господь соблаговолил увенчать вас». Католическая церковь отпускала авансом грехи гитлеровским солдатам, убивавшим стариков, женщин и детей на оккупированной территории бывшего Советского Союза. Пий XII ни разу не поднял своего голоса в защиту миллионов людей, которых душили в газовых камерах и сжигали в крематориях фашистских лагерей смерти. И тот же Пий XII не постеснялся призвать к милосердию по отношению к главным военным преступникам, попавшим на скамью подсудимых в Нюрнберге… Антикоммунистическая и профашистская позиция Ватикана во Второй мировой войне не прибавила авторитета всей папской верхушке не только в глазах рядовых католиков, но и всех людей планеты, особенно после окончания войны. Вот почему в условиях резкого падения престижа католической церкви явилась острая необходимость пересмотра позиций Святого Престола по целому ряду не только теологических, но и социальных проблем.

…Всех этих деталей, конечно же, не знал главный редактор «Известий» Алексей Аджубей, которого мы встречали на римском вокзале Термини в один из мартовских дней 1963 года. Он приехал вместе со своей женой Радой — дочерью Хрущева — и небольшой свитой разных официальных лиц (тогда о них писали: «…и другие сопровождающие лица»). На перроне высокого гостя приветствовали посол Семен Козырев, довольно пронырливый карьерный дипломат с весьма скандальным характером, вместе со своей второй, молодой, женой Татьяной, под стать ему ужасно злющей (видимо, по причине возрастной разницы с супругом), мой резидент в должности советника посольства, несколько посольских дипломатов высшего ранга, почти весь наш дружный журналистский корпус и итальянские представители общества «Италия — СССР», по приглашению которого прибыл в Рим главный редактор «Известий». После коротких церемоний на вокзале Аджубея отвезли в уютную гостиницу неподалеку от нашего посольства, где он, холодно попрощавшись с послом, которого почему-то сразу же невзлюбил, попросил «товарищей газетчиков» немного задержаться. Рада Никитишна ушла в другую комнату номера отдохнуть с дороги, а Алексей Иванович, раскрыв один из чемоданов, достал из него несколько бутылок «Московской» в экспортном исполнении по 0,7 5 литра и марочного армянского коньяка, две небольшие круглые коробки «кремлевской» селедки специального посола и баночки с черной икрой. Консервного ножа ни у кого не оказалось, хлеба — тоже. Заказывать хлеб Аджубей запретил. Посему открывал селедочные банки я при помощи перочинного ножа. Рюмки и фужеры нашлись в серванте номера, посему никаких проблем не возникло. Мы расстелили на столе многополосный номер свежей коммунистической газеты «Унита», взяли каждый в руку по селедке, наполнили фужеры, и импровизированный пир начался… Пили за великий Советский Союз, нашего дорогого Никиту Сергеевича, за Кузькину мать (любимое выражение Хрущева) и, конечно же, за талантливейшего газетчика Алешу Аджубея. Нагрузились все основательно. «Дорогие друзья, — сказал наконец главный редактор «Известий», — завтра тяжелый день… Идите-ка вы все к… отдыхать. А вы, Леня, останьтесь»…

Аджубей называл меня или «вы, Леня», или «ты, Леонид Сергеевич» в зависимости от быстро меняющегося настроения. Вдвоем, когда не было посторонних, мы обращались друг к другу на «ты», и он предложил мне называть его «просто Алешей». Алексей Иванович по-своему любил меня и елико возможно защищал от всяких неприятностей. Я тоже очень ценил этого хотя и сложного, но, безусловно, талантливого человека и сохраню мое искреннее восхищение им, несмотря ни на что, до конца дней своих.

— Леня, теперь несколько слов о политической обстановке и самом папе Иоанне. Только не надо длиннот с ненужными подробностями, а более частные проблемы мы обсудим (он показал пальцем на стены и потолок, где наверняка были вмонтированы подслушивающие устройства) с тобой во время прогулки. Об Иоанне XXIII я расскажу вам, читатели, немного подробнее, чем тогда главному редактору «Известий», поскольку папа, в общем-то, основная фигура моего повествования.

…Папа Иоанн XXIII был 258 по счету кормчим Ватикана, взошедшим на престол в совершенно новой политической обстановке, в которой старые, испытанные методы правления предшественников уже не могли дать ожидаемых результатов. Действительно, как можно заставлять верить людей в «божественные чудеса» на земле, загробную жизнь, рай и ад и в то же время признавать не противоречащую божественной истине техническую революцию?.. Как можно заставлять верить в «добрые начала» капитализма и в то же время сокрушаться по поводу «социальной несправедливости», безработицы и нищеты миллионов тружеников планеты? Как можно было примирить утверждение папы Пия XII о том, что якобы сам Бог предназначил Соединенным Штатам быть руководителем мира, с кровавыми делами американских солдат в шестидесятых годах на вьетнамской земле, с планами мирового господства американских монополий?

Иоанн XXIII вошел в историю как «добрый папа». Заметим, может быть, в качестве парадокса, что это имя носил в 1410 году бывший морской разбойник и пират, пробравшийся путем хитроумных интриг на папский престол. Это не помешало ему председательствовать в 1414 году на церковном соборе в Констанце и отправить на костер Яна Гуса, обвиненного в ереси…

В апреле 1963 года папа Иоанн XXIII подписал одну из своих наиболее популярных энциклик «Пацем ин террис» («Мир на земле»). В этом документе папа особо подчеркивал рост значения трудящихся классов в современном мире, участие женщин в общественной жизни и утверждение принципа равенства всех людей, независимо от их расовой принадлежности. Большой раздел энциклики был посвящен вопросам отношений между государствами. Папа Иоанн XXIII выражал тогда озабоченность в связи с продолжающейся гонкой вооружений, на которую «затрачивается духовная энергия многих людей и огромные материальные ресурсы». В результате гонки вооружений, продолжал папа, «люди все время живут под постоянным страхом, ожидая смертельного урагана, который может разразиться в любой момент…»

Отвергая, по существу, точку зрения тех, кто говорит об обеспечении мира лишь путем равновесия вооруженных сил, папа заявлял: «Справедливость, мудрость и гуманность требуют, чтобы была прекращена гонка вооружений, чтобы были одновременно и параллельно сокращены уже существующие вооружения, чтобы было запрещено ядерное оружие и чтобы наконец-то было осуществлено разоружение в соответствии с общим согласием и под эффективным контролем… Критерий мира, основанного на равновесии вооружений, должен быть заменен принципом, согласно которому подлинный мир может быть установлен лишь на основе взаимного доверия».

Осенью 1962 года папа Иоанн XXIII собрал Вселенский собор, о котором и не помышляли после первого Ватиканского Вселенского собора, разрешившего папам не созывать соборы. Но Иоанн XXIII, решивший провести много реформ, умер, когда шла лишь первая сессия собора. Его преемником стал Джованни Батиста Монтини, вошедший в историю папского престолонаследия как Павел VI. Кстати, когда Монтини был еще государственным секретарем Ватикана, Иоанн XXIII называл своего будущего преемника «его преосвященство Гамлет». Действительно, папе Павлу VI были свойственны сомнения, колебания. И не только это. Папу Иоанна XXIII назвали добрым, а Монтини ушел как человек, оставшийся загадкой. И, может быть, не такой уж неожиданной сенсацией стала нашумевшая в свое время статья прогрессивного американского журналиста Стэнли Карноу, который раскрутил историю о том, как Центральное разведывательное управление США снабжало деньгами Павла VI, когда он был кардиналом Монтини и возглавлял антикоммунистическое движение молодых итальянских католиков. Но это уже, как говорится, совершенно другая история.

…А тогда в гостиничном номере я в телеграфном стиле рассказывал Алексею об Иоанне и политической обстановке в Италии. Она была весьма сложной, ибо уже начинала набирать темпы предвыборная кампания. Все без исключения политические партии, а их, как известно, очень много на Апеннинах, на чем свет стоит обвиняли друг друга во всех смертных грехах, возможных и невозможных. Коснулась критика и папы. В печати в начале марта 1963 года появились взбудоражившие всех сообщения о том, что Анджело Джузеппе Ронкали, то бишь Иоанну XXIII, будет присуждена престижная премия Э. Больцана «За мир и гуманизм» и что папа решил с благодарностью принять ее. Папу поносили практически все газеты, кроме коммунистических и социалистических, ибо в поступке Иоанна XXIII усматривалось отступление от наиважнейшего правила всех предыдущих пап: никогда и ни от кого не принимать мирских наград. «Оссерваторе романо», основная ватиканская газета, и та, в мягкой форме, правда, упрекала Владыку в некотором отступлении от вековых традиций. Но папа не сдавался.

…А потом мы вышли из гостиницы на вечернюю прогулку с Аджубеем, ибо предстоял секретный разговор. Дело в том, что примерно за неделю до приезда зятя Никиты Хрущева совпосольство и римская резидентура КГБ получили указания выяснить возможность аудиенции Аджубея у папы римского. Резидент поручил мне заняться этим делом. Я, в свою очередь, задействовал двух моих агентов. Один — видный итальянский политический деятель — был тесно связан с ватиканскими кругами, другой активно сотрудничал с газетой «Оссерваторе романо» — основным печатным органом Святого Престола. Оба они уже передали очень важную информацию. Алексей Иванович начал разговор сразу же, как мы вышли из отеля.

— Леня, тебе говорю об этом первому в Риме. Поручение, которое мне дал Никита, гораздо сложнее, чем вам сообщили. Мне необходимо выяснить не только возможность визита нашего Генерального в Италию и его встречи с папой, но и договориться, если это представится возможным, о заключении международного соглашения с Ватиканом и взаимного открытия посольств в Москве и Риме. Позиции Хрущева в Политбюро ухудшаются, ему нужно сотворить что-то из ряда вон выходящее. Понимаешь?

— Понимаю. По-моему, это очень сложно, Алеша. Пока мои агенты выяснили только то, что Иоанн согласен тебя принять. Но разговор будет сложным. Папа намеревается просить Никиту о прекращении преследования униатской церкви на Украине и вообще о смягчении всего режима отношений между нашим государством и православной церковью.

— Так… Тоже сюрприз. А как будем договариваться об аудиенции?

— Один из вариантов разработали. Сначала ты встретишься с личным представителем папы Виллибрандтом. Он голландец и служит во внешнеполитическом ведомстве Ватикана. Вполне приличный, как мне сказали агенты, человек, один из самых близких к Иоанну людей. По нашим данным, ни на какую разведку не работает…

— На нашу тоже? — Аджубей, конечно, шутил.

— Естественно… С ним можно будет договориться о всех деталях предстоящей аудиенции. Во всяком случае, как ее представляет сам папа.

— Место встречи?

— Мой корпункт. Он находится неподалеку от нашего посольства на тихой римской улочке Виа Лаго ди Лезина. Его только что проверяли наши технари…

— Что-нибудь нашли?

— Нет.

— Странно.

— Просто не успели поставить. Ведь итальянские контрразведчики, как все итальянцы, довольно легкомысленные люди. Впрочем, мы предпримем кое-какие меры защиты. Ребята дали мне обстоятельный инструктаж.

— Дай-то Бог… Когда встреча?

— Послезавтра, в два часа дня. Если ты согласен, я передам подтверждение Виллибрандту.

— Хорошо. Только ты должен находиться безотлучно при мне. Встречаться будем втроем. Пусть твоя жена приготовит обед в русском варианте: водка, черная икра, селедочка с луком и так далее, включая гречневую кашу.

— Слушаюсь, товарищ главный. Только вот мой резидент приказал ежедневно находиться при нем.

— Пошли на хер своего резидента… В мягкой форме, естественно. Кстати, какое у тебя звание?

— Старший лейтенант…

— Как?! Собственный корреспондент «Известий» в чине районного участкового милиционера? Ну ладно, мы это дело поправим, Леня…

Забегая вперед, скажу, что буквально дней через десять после отъезда Аджубея из Италии в резидентуру пришла короткая шифровка из Центра, в которой сообщалось о присвоении товарищу Лескову — таков был мой псевдоним — внеочередного воинского звания — капитан. Впрочем, поработал я тогда, честно говоря, неплохо, да и вообще трудился неплохо, ибо мне присваивалось внеочередное воинское звание…

Я привез Алексея Ивановича в свой корпункт на Виа Лаго ди Лезина примерно за час до встречи на новой «Джульетте» — быстроходной автомашине знаменитой компании «Альфа Ромео», которая была куплена тоже благодаря доброму отношению ко мне главного редактора «Известий». Моя жена уже все приготовила. На столе, накрытом на троих, красовались истинно русские блюда, как названные Аджубеем, так и изобретенные фантазией моей супруги, включая студень, клубнику со сливками и клюквенный кисель из настоящей клюквы, привезенной из отпуска и хранившейся в морозильной камере на случай экзотического приема. Помимо этого, в меню имели место быть суточные щи из квашеной капусты и баранья нога с гречневой кашей. Алексей Иванович все очень одобрил. «Спасибо вам за инициативу, — растроганно сказал он, обращаясь к жене. — Оригинальнее не придумаешь. Одна лишь еще просьба к вам. Извините, конечно, ради Бога, но мы не можем пригласить вас за стол вместе с нами. Уж больно серьезный будет разговор. Да к тому же иезуиты терпеть не могут женщин».

— Я все понимаю, Алексей Иванович, поэтому и стол накрыт на три персоны, — скромно ответствовала жена. — Не терзайте свою душу сомнением, тем более что и мой муженек не всегда сажает меня за стол, когда встречается с коллегами.

Посмеялись. А затем ровно в два часа раздался звонок в дверь корпункта. Приехал монсеньор Виллибрандт. Я сразу же присвоил ему псевдоним «Аскет». Высокий, худой, с сухощавым, абсолютно бесстрастным лицом, он вошел в цивильном черном костюме и только странная, тоже черная блуза с ослепительно белой стойкой воротничка, облегавшей его тонкую шею, видимо, должна была свидетельствовать о принадлежности нашего гостя к церковному сану.

…Забыл я сказать еще об одном таланте незабвенного Алексея Ивановича. Он умел вовлечь в застолье любого, даже самого праведного трезвенника. Не миновал чаши сей и монсеньор Виллибрандт. Уходил он от нас нетвердой походкой. Мертвенно-бледное вначале лицо его порозовело и обрело вполне человеческое и даже, я бы сказал, благодушное выражение. Не буду приводить стенографическую запись беседы между Виллибрандтом и Аджубеем, которая пошла шифротелеграммой Хрущеву, остановлюсь только на основных договоренностях. Их было три. Встреча с Иоанном XXIII состоится в его личной библиотеке, куда после пресс-конференции папы с журналистами по поводу вручения ему премии «За мир и гуманизм» будут приглашены синьор Алексей Аджубей и его супруга синьора Рада Хрущева. Это— во-первых. Во-вторых, разговор будет идти об условиях заключения межгосударственного соглашения между Ватиканом и Советским Союзом, а также о возможном визите в Италию Никиты Хрущева. В-третьих, встреча и особенно ее результаты не будут преданы огласке в печати.

Потом, через два дня, когда я на своей «Джульетте» отвез Раду и Алексея на пресс-конференцию папы Иоанна XXIII, все развивалось по заранее обговоренному сценарию. Сама встреча подробно описана Аджубеем в его книге. Папа принимал супружескую пару в своей личной библиотеке. Я остался ждать Алексея Ивановича и Раду в Тронном зале. Алексей Иванович передал папе поздравительное послание Хрущева. Иоанн XXIII вручил ответное послание Никите Сергеевичу. Аджубей вышел из личной библиотеки папы радостно возбужденным.

— Срочно едем, Леня. Подробности потом. Никому ни слова о встрече. Ты знаешь, что мне сказал Иоанн устно? «Надеюсь, — так он сказал, — что когда господин Хрущев посетит Рим, мы оба найдем время, чтобы побеседовать с глазу на глаз. Ведь я уверен, что и Хрущев не побоится такой встречи…» Понимаешь, как поворачиваются дела? Но суров папа и хитер, хитер… А теперь срочно в посольство. Надо отправить шифровку тестю… Если мы заключим соглашение с государством Ватикан, этот факт войдет в мировую историю и поднимет невероятно политический авторитет Никиты.

Опять же втроем выехали мы на «Джульетте» из ворот Ватикана. Я был за рулем, Аджубей сидел рядом со мной, Рада — на заднем сиденье. Машину окружила толпа журналистов. Я притормозил. В окошко просунулась взлохмаченная голова моего друга, талантливого журналиста из прокоммунистической вечерней газеты «Паэзе сера» Уго Маннони. «Леонида, — завопил он, отбиваясь от своих конкурентов, — дорогой мой, только одно слово! Была ли встреча твоего главного с папой? Мы задержали весь тираж в типографии в ожидании этого сообщения. Умоляю тебя!»

— Чего он орет? — строго спросил Аджубей.

— Это мой друг, Алексей Иванович, из «Паэзе сера». Он насчет встречи с папой. Они притормозили выпуск газеты. Что сказать? Он мой очень, очень хороший друг…

— Ты что, охерел, что ли? Скажи, что никакой встречи не было. Просто мы с Радой задержались, чтобы осмотреть картинную галерею Ватикана.

Все это я сказал Уго Маннони от имени синьора Аджубея, и он, благодарно кивнув головой, молниеносно удалился, чтобы дать несколько строк своего короткого интервью с главным редактором «Известий». А Иоанн не сдержал своего слова.

В газете «Оссерваторе романо» было опубликовано очень маленькое и совершенно неконкретное сообщение о его встрече с Алексеем Аджубеем.

На другой день рано утром в корпункте зазвенел телефон. Я сразу же узнал голос моего друга Уго Маннони.

— Леонида? Чао, дорогой! Слушай, как на русский переводится слово «путана»?

— Путана? Ну, проститутка или в просторечье блядь…

— А какая между ними разница?

— Разница? Точно не знаю, но в народе говорят, что проститутка — это профессия, а блядь — это свойство характера.

— Да? Так вот, ты настоящая блядь, Леонида…

О, сколько у меня ушло представительских бутылок водки, чтобы убедить Уго, что я тут ни при чем и что журналистика вообще профессия очень противная…

А в тот день мы писали шифровку о результатах встречи с папой Иоанном. Это, конечно, был триумф Аджубея. Хотя мне он сказал по секрету: «Вообще-то папа поставил очень жесткие условия перед Никитой в плане заключения межгосударственного соглашения: максимальное расширение религиозных свобод в Советском Союзе в обмен на трехсотмиллионную армию католиков, которая будет бороться за мир. А вообще игра стоит свеч. А тебе, Леня, большое спасибо за помощь. И не бойся гнева своего резидента после моего отъезда. Он сам тебя будет бояться».

Межгосударственное соглашение между Советским Союзом и Ватиканом не состоялось. Этому помешали, на мой взгляд, два обстоятельства: смерть папы Иоанна XXIII в июне 1963 года и снятие Н. С. Хрущева со всех постов в октябре 1964 года. А жаль. Потому что государство Ватикан — это очень серьезный партнер, дружеские отношения с которым были бы далеко не лишними для России…

Иоанн XXIII умирал очень тяжело от рака печени. Умирал в сознании и диких болях. Умирал, запретив делать себе обезболивающие уколы, ибо хотел доказать смертным, что и папы принимают на себя мирские страдания, так как ничем не хотят отличаться от простых людей. Плачущим над ним близким он сказал перед смертью: «Не горюйте так… Что такое жизнь? Это длинный коридор, по которому идет человек. А потом, в конце коридора, поворот. Направо или налево. И вот зашел человек за угол, и его нет. Смерть это? Не знаю. А может быть, его просто не видно, потому что он повернул за угол и продолжает шагать в бессмертие…»

Мог зайти за этот самый угол и я, правда, без твердой уверенности, куда пойду: направо или налево. Хотя пострадал за святое дело и я, грешный. Пострадал, правда, прикрыв собой Аджубея, ибо целились в него. Договоренности между Иоанном XXIII и главным редактором «Известий» не всем пришлись по душе. Определенные круги, а к ним относились правые христианские демократы, неофашисты и, как ни странно, левые экстремисты, назвали позицию папы «прокоммунистической», а его самого окрестили даже «агентом Москвы». Мои же настоящие агенты, помогавшие в подготовке всей ватиканской операции, забили тревогу, ибо получили сведения о том, что итальянские спецслужбы намерены осуществить целый ряд активных мероприятий, чтобы испортить успешно начавшуюся советско-католическую обедню, тем более что и американское ЦРУ серьезно забеспокоилось «поведением» папы Римского. Через некоторое время после встречи с папой Иоанном Аджубей, возвращаясь из своей очередной командировки, вновь оказался в Вечном городе. В Риме он провел всего два дня, поэтому мы решили обойтись без всяких официальных встреч. Мой газетный шеф привез очередную сенсацию. «Ты знаешь, — шепнул он мне, — видимо, мне предложат кресло министра иностранных дел». «А не лучше ли оставаться главным редактором «Известий» и зятем Никиты?» — засомневался я. «Дурачок вы, Леня, — перешел он вдруг на «вы». — Ничего не понимаете. Вам же присвоили внеочередное звание за Ватикан? Присвоили. Вот и мне полагается за то же самое».

…Самолет, на котором Аджубей должен был возвратиться в Москву, вылетал рано утром с римского аэродрома Фьюми-чино. Была ночь, когда я уходил из гостиницы, где остановился Алексей Иванович. Договорились, что в аэропорт он поедет в автомашине посла, а я последую за ним в эскорте провожающей посольской и журналистской братии. Однако не успел вернуться в свой корпункт, как задребезжал телефон. В трубке раздался голос Аджубея.

— Ты, знаешь, Леня, я, пожалуй, поеду в твоей машине.

— Но посол обидится. Ведь он же хочет проводить по протоколу.

— Пускай обижается. Наплевать мне на протокол. Ты не загоняй, пожалуйста, автомобиль в гараж. Подъедешь к гостинице пораньше, мы еще немного поболтаем о делах.

Я оставил «Джульетту» на улице. Оставил на всю ночь, хотя должен был прекрасно знать, что мой телефон прослушивается и что вообще разведчик не должен оставлять машину без присмотра. Не знаю, почему я так сделал, ей-Богу, не знаю. Может быть, потому, что даже представить не мог, что на жизнь моего главного могут посягнуть…

А утром узнал, что Аджубей все же поедет вместе с послом и его женой. Мы славно проводили Алексея Ивановича. Он расцеловался со всеми совжурналистами, а мне в качестве сувенира вручил килограммовую банку черной икры и несколько бутылок водки и коньяка. Вдохновленные поистине царским подношением, мои коллеги решили собраться после проводов в корпункте «Известий», чтобы просто так посидеть и потрепаться, благо, что и повод был налицо.

Моя «Джульетта» резво бежала вслед за правдинским «ситроеном» по неширокой автостраде Виа дель Маре (морская дорога), которую в народе прозвали «Виа дель Морти», то бишь «дорога смертников», за очень большое число аварий, на ней происходящих. Настроение было прекрасное, стрелка спидометра прыгала где-то между 130–140 километрами в час, по приемнику передавали полюбившийся мне новый американский шлягер «Хей, хей, Паула». Потом меня неожиданно и неумолимо потянуло влево, я ощутил сильный удар и куда-то полетел…

Словно из тумана перед глазами появилось доброе лицо в белой шапочке, с роговыми очками на носу. Грустно улыбнувшись, врач укоризненно произнес: «О, дотторе, зачем же надо было так торопиться? Ведь жизнь прекрасна, когда она течет медленно…». И вновь все растворилось в тумане наркоза.

Технари из резидентуры, осмотревшие разбитую «Джульетту», констатировали, что в умело подрезанную покрышку левого переднего колеса автомашины была вставлена специальная стальная шпилька, которая должна была проткнуть камеру при движении с большой скоростью. При ударе о дерево меня выбросило из автомобиля, и я оказался на шоссе с переломанными ногами, многочисленными ушибами и разорванными вдрызг штанами.

Автомобильная катастрофа, как вы сами понимаете, готовилась не для меня, хотя и предсказала «опасную жизнь» и «смертельную опасность» моя цыганка-гадалка. Резидент сразу же дал в Москву не очень ясную телеграмму: «По возвращении с аэродрома Фьюмичино на 13-м километре от Рима на автостраде Виа дель Маре разбился корреспондент «Известий» Леонид Колосов…» Это послание Алексей Иванович получил в тот же день, когда заехал с аэродрома в редакцию газеты. Позднее мне рассказали, что, прочитав шифровку, Аджубей очень расстроился. Правда, сначала произнес много нецензурных слов, а затем уже уронил слезу. Вызвал моего приятеля из иностранного отдела и дал задание срочно подготовить некролог. Он начинался так: «Мы его звали просто Леней за простоту, скромность и душевную щедрость. Трагическая и нелепая смерть вырвала из наших рядов талантливого журналиста, собственного корреспондента «Известий» в Италии, погибшего в автомобильной катастрофе…». Приехав в отпуск, я читал черновик своего несостоявшегося некролога и плакал от безмерной любви к самому себе. А Алексей Иванович радостно, как говорят, смеялся, когда на другой день стало известно, что газетчик Леня Колосов остался жив, и самым решительным образом отказался отозвать меня из Италии на предмет лечения в Москве, чего тайно добивался мой резидент, которому я, видимо, надоел своими выкрутасами. Я проработал на Апеннинах еще пять лет, хотя ноги мои нынче болят ужасно, напоминая о злополучной «Джульетте». Скандала, разумеется, поднимать не стали. Авария как авария… И все же скажу я вам, что помирать в автомобильной катастрофе не страшно. Не нужно, конечно, но не страшно и не больно. Другое дело, когда гложет неизлечимая болезнь, та, которая свела в могилу папу Иоанна…

Кстати, когда я открыл глаза на операционном столе, где хирург наложил швы на рваную рану над левой бровью, подумал, как это ни странно, о том, что уже больше никогда не увижу Рима, Вечного города, который я люблю и по сей день больше всех городов на свете, в которых побывал или которые мелькали документальными кадрами на голубом экране телевизора.

Всего их было тринадцать лет, отданных Вечному городу. Число «13» считается в Италии счастливым. На этот день в календаре откладываются самые ответственные дела, юноши объясняются в любви тем девушкам, во взаимности которых не совсем уверены, владельцы домов под номером тринадцать взимают с жильцов повышенную плату, а кассиры в железнодорожных, авиационных и пароходных кассах берегут билеты со «счастливыми» местами только для близких друзей или друзей друзей или же тех любителей этой цифры, которые имеют обыкновение «приносить благодарность» в денежной форме. Тринадцать лет. Много это или мало? Судя по количеству опубликованных газетных и журнальных статей, а также написанных книг, вроде бы и много, а вот по тому, что сумел рассказать за эти годы людям, наверное, мало. Рассказать, естественно, как журналист и уж сегодня как бывший разведчик.

Сократовское изречение «Я знаю лишь то, что ничего не знаю» часто приходило мне в голову за время тринадцатилетнего познания Италии во всех ее больших и малых ипостасях. Чем глубже я занимался теми или иными проблемами, тем непонятнее они становились. В самом начале моей журналистской работы познакомился я как-то на одном приеме с удивительно симпатичной, несмотря на годы, американской журналисткой Алисой Моатс, которая, по проверенным данным, оказалась давним агентом ЦРУ. Она исколесила полмира и наконец осела в Вечном городе, видимо, уже навечно, отказавшись от семьи, детей, словом, от всего того, что могла бы иметь… Впрочем, это ее дело. Видимо, «двойная жизнь» мешала создать семью.

— Вы только что приехали в Италию? Тогда немедленно садитесь писать книгу.

— Почему?

— Потому что потом вы ничего не напишете, ибо окончательно запутаетесь в калейдоскопе неразберих этой дьявольски беспокойной страны. Я-то знаю. Мой коллега из «Нью-Йорк таймс» приехал сюда на три дня как турист и по возвращении в Штаты тиснул книгу. Другой знакомый журналист пробыл две недели, но его впечатлений хватило только на очерк. Я живу здесь почти два десятка лет, но даже очерка у меня не получится.

Тогда мне показались странными слова Алисы. Однако позже я понял, что она в чем-то права. Конечно, старая журналистка преувеличивала. Но я убедился на собственном опыте, что скоро и легко можно рассказать об Италии, только скользя по поверхности. Апеннинский полуостров совсем не простая земля. Хотя бы потому, что здесь сосуществуют три государства в одном: Итальянская Республика, Ватикан и маленькая страна, за почтовыми марками которой охотятся филателисты всего мира — республика Сан-Марино, во взаимоотношении которых имеется много нюансов. Италия — страна резких контрастов и сложной политической ситуации. Север и юг, бедность и богатство, развитый государственный капитализм и сохранившиеся на юге феодальные пережитки, высокоразвитая культура и такое уже совсем ныне не оригинальное явление, как сицилийская мафия, попирающая на острове все законы — и человеческие, и государственные…

Мне всегда казалась обреченной на провал попытка писать о стране, не полюбив ее землю и небо, ее историю и искусство и, самое главное — ее народ. Можно изъездить вдоль и поперек Апеннинский полуостров, посетить все или почти все большие и малые города, обойти самые знаменитые музеи и галереи, прослушать оперные премьеры в легендарном Ла Скала, но не увидеть более того, что рассказано об Италии в путеводителях. Не увидеть, если не получить пропуск в человеческие души… Кажущаяся легкость, с которой итальянцы знакомятся с тобой и начинают рассказывать о «делах и о себе», — весьма и весьма иллюзорна. Вам никогда не откроют душу те, кому покажется, что вы неискренни, или, подавляя зевок, проявляете фальшивый интерес к собеседнику. И потом, нельзя, конечно, сбрасывать со счетов «Его Величество счастливый случай». Если он не столкнет с интересными людьми, тогда пиши пропало: никакие газеты, журналы, книги и каталоги уже не помогут. Страна, в которой работаешь, так и останется для тебя вежливо-холодной «вещью в себе». Наверное, мне повезло. Не знаю уж, располагал или не располагал я к себе итальянцев, но вот «счастливых случаев» на мою долю выпало немало за время журналистской и, естественно, разведывательной работы в Италии. А Италия, как известно, начинается с Рима, а Рим — с легенды.

Легенда… Возникнув, она не всегда повторяет историю в ее классическом варианте. Но никто уже, например, не спорит с далекими предками римлян, решившими однажды, что именно 21 апреля 753 года до нашей эры вскормленные волчицей Ромул и Рем заложили первые камни Вечного города. Легенда? Конечно. Но к ней привыкли, как привыкли к тому, что жаркий, как правило, апрель делает Рим бело-лиловым. Распускаются глицинии, акации, миндаль… Зелеными островками вспыхивают среди моря асфальта тщательно оберегаемые газоны. Их осталось, в общем, не так уж много.

Древним римлянам, конечно же, дышалось куда свободнее, чем нынешним. Кислорода было больше. Приближение к итальянской столице вы почувствуете еще задолго до того, как замелькают покрытые лесами новостройки в стиле «модерн», по тому грязно-желтому облаку, которое неподвижно висит в небе. В Вечном городе более двух миллионов автомобилей отечественных и иноземных марок, которые, подобно гигантскому пчелиному рою, визжа тормозами и рявкая клаксонами, растекаются по узким римским улочкам, заполняя их бензиновой гарью. Кто мог подумать, что экипаж на четырех колесах с дизельным мотором, созданным на благо человека, поставит перед ним столько сложных проблем? Представители санитарной службы римского муниципалитета в изумлении пожимают плечами, поражаясь выносливости обитателей нижних этажей, которые как-то ухитряются дышать адской смесью воздуха с окисью углерода и не так уж часто попадают в психиатрические лечебницы от превышающего все допустимые для человека нормы городского шума. До чего же беспредельно велика у горожанина способность к адаптации! Иное дело камни. Они уже не выдерживают ни смога, ни шума. С невиданной быстротой стали разрушаться памятники, дворцы, фонтаны — все эти беломраморные реликвии Вечного города.

Колизей… Вернемся еще раз к этому излюбленному месту туристов, да и некоторых моих встреч с агентами. Рассказывает легенда, что варвары, завоевавшие в свое время погрязший в распутстве Рим, хотели взорвать Колизей, заложили в выдолбленные в его стенах углубления порох… Откуда у варваров мог быть порох? Действительно, откуда? Разве что подзаняли у китайцев… Короче говоря, завоевателям не удалось разрушить древнего цирка, хотя они и ободрали его, сняв плиты из белого мрамора, которые держались на этих углублениях. С тех давних времен пошла, видно, поговорка: «Пока цел Колизей, стоит и Рим». А цирку, между прочим, грозит опасность. И дело даже не в подземных водах и настырной травке, которая произрастает в расселинах между камнями, а в сотрясении воздуха. Бесконечный поток автомашин создает разрушительную вибрацию, которая грозит и Колизею, и давно нуждающемуся в капитальном ремонте Капитолию, и одряхлевшим от времени стенам римского Форума. А смог? Он еще страшнее. Ему все нипочем: ни мрамор, ни чугун, ни бронза. На знаменитой Троянской колонне, украшенной эпизодами из походов и побед императора, уже ничего не разобрать. Она закоптилась и выщербилась, как старая фабричная труба. Еще хуже обстоит дело с памятником императору и философу Марку Аврелию, что сидит на своей бронзовой лошади посреди Капитолийской площади. Говорят, что достаточно сильного порыва ветра — и конь вместе с всадником, с которых сошла позолота, может спрыгнуть с каменного пьедестала. А старая римская притча гласит, что «когда с Марка Аврелия сойдет последняя блестка позолоты, придет день Страшного суда». К сожалению, только этим и могут ныне угрожать представители ведомства изящных искусств итальянскому министерству финансов. «Если вы нам не дадите денег, — взывают они, — то через десяток лет и Колизей, и памятники Форума превратятся во всамделишные развалины, а через полвека исчезнет и само понятие «римская архитектура». Нельзя, конечно, сказать, что итальянскими финансами заправляют совсем уж жесткосердные люди. Все дело в том, что у них просто мало денег…

Впрочем, у итальянского ведомства по изящным искусствам есть один выход. Им бы заглянуть на площадь Виктора Эммануила, где в старинной стене сооружен весьма оригинальный памятник, тоже, между прочим, нуждающийся в ремонте. На мраморной плите, охраняемой двумя пузатыми чудовищами, выбиты непонятные знаки. Согласно легенде, тот, кто их расшифрует, получит чрезвычайно простую формулу изготовления золота в неограниченном количестве. В прошлом не одна сотня алхимиков пыталась разгадать таинственную формулу, да все безуспешно… Шутка, конечно. Но горькая.

Впрочем, «алхимиков» на Апеннинах развелось ныне более чем предостаточно. Золото они добывают буквально изо всего. Из мыла, вина, минеральной воды и так далее. Один из скандалов, разразившихся как-то в столице, больше напоминал легенду. Группа ловких дельцов закупила по дешевке огромную партию старого туалетного мыла. Для чего? Оказалось, для того, чтобы извлечь из него оливковое масло, которое в связи с неурожаем сильно поднялось в цене. Разница между стоимостью купленного мыла и ценой проданного «первосортного» масла составила такую громадную сумму, что мошенникам удалось за миллиардную взятку подкупить строгих служителей Фемиды, которые «закрыли» это дело. В Италии бытует не то шутка, не то поговорка: «Если украдешь апельсин, тебя посадят в тюрьму, а если своруешь миллиард — назначат министром»…

А знаменитое итальянское вино? Древние римские судьи сурово карали нерадивых виноторговцев за недолив и разбавление вина водой. Нынешние бизнесмены считают недостойным для себя столь примитивный способ выколачивания барышей. Теперь в перебродивший виноградный сок добавляется сложный набор химикалий, которые придают ему необычный вкус, красивый цвет и удивительную стойкость. Разлитое по бутылкам с яркими этикетками, оно может стоять годами, не скисая и не мутнея. Естественно, что и цена бутылки внушает невольное уважение и доверие потребителя к винодельческой фирме. А что до человеческих желудков, так пойди разберись, почему так много жителей Вечного города страдает хроническими колитами и гастритами. Кстати, на любом сосуде с минеральной водой, которую «вкушал» или «сам» Микеланджело, или знаменитый римский поэт Джузеппе Белли, вы обязательно найдете перечень доброго десятка тяжких человеческих недугов, которые сия вода «чудодейственно» исцеляет, даже если своим происхождением она обязана древнему римскому водопроводу, питающему большие и малые фонтаны Вечного, города, на каждом из которых вы обязательно прочитаете четыре таинственных буквы «S. Р. Q. R.». Их увидишь написанными на автобусах, троллейбусах, высеченными на пьедесталах цезарям и на плитах древней Аппиевой дороги… Более двадцати веков тому назад «единение» республиканского сената и народа означалось четырьмя словами «Сенатус Популос Ке Романус», начинавшимися с этих четырех букв. Правда, уже упоминавшийся нами Джузеппе Белли, которого Гоголь назвал истинно народным поэтом, расшифровал эти четыре буквы в одном из своих двух тысяч сонетов по-своему: «Только папы царствуют здесь». Белли, как и основной герой его стихов — римское простонародье, мягко говоря, недолюбливал духовенство. Впрочем, что же тут странного! Костры инквизиции и многовековой грабеж народа с именем Христа на устах вряд ли имели что-либо общего с демократическими традициями римлян. Ведь только не многим более века тому назад, в 1870 году, берсальеры генерала Ламар-мора, ворвавшись в брешь, пробитую в воротах Порта Пия, лишили папу Римского светской власти и отобрали у него город Рим. В память того знаменательного события и высится перед воротами бронзовый памятник «Берсальеру». На пьедестале памятника тоже выбиты четыре древние буквы. Правда, после падения папской власти так и не восстановилось былое «единение» между «сенатусом» и «популосом». Всевозможные правительственные комбинации многих лет от «левого» до «правого» центра ничего не принесли итальянскому народу. По-прежнему велика безработица, все так же растут цены, намного опережая то небольшое увеличение зарплаты, которое трудящимся удается вырвать у монополий в жестких классовых схватках, как и раньше, богатые становятся богаче, а бедные — беднее. Уже не в страшных сказках, а наяву те римляне, которых итальянская статистика определяет как «граждан с доходом ниже прожиточного минимума», мясо едят только по праздникам, да и то по очень большим.

…Когда над Римом опускается жаркий июльский вечер, а узкие улицы древнего города проветриваются спасительным ветерком с гор, над Трастевере — одним из самых популярных районов Вечного города — вспыхивает зарево от тысяч разноцветных лампочек. Давным-давно это римское «Замоскворечье» по левую сторону от обмелевшего нынче Тибра было далекой окраиной. Именно тогда и родился здесь праздник «Феста де Ноантри», который в переводе звучит несколько странно: «Праздник нас других». Впрочем, жители Трасте-вере всегда подчеркивали свое отличие от римлян: «Мы — другие, мы — из-за Тибра». «Ноантри», пожалуй, самый древний из праздников. Историки утверждают, что впервые его отметили в 1487 году в связи с религиозной процессией в честь какой-то мадонны и традиционно празднуют уже в продолжение почти что пяти веков. Впрочем, жителей Трастевере мало интересует историческая подоплека этого праздника (а она, кстати, начисто утратила свой религиозный смысл), они веселятся и все тут. Прямо на улицу из всех ресторанов, тратторий и кафе вынесены столы. За ними сидят целыми семьями, пьют вино и едят поркетту — запеченного на древесных углях поросенка вместе с разными пахучими травками. Бдят экономно. Маленький кусочек мяса — и большой ломоть хлеба. Цены на мясо очень высоки. В рестораны обитателям здешних кварталов вход заказан. Двери открыты лишь для заезжих туристов с туго набитыми кошельками и местных богатеев. Только в святой праздник выносят хозяева столы на улицы, снижая чуть-чуть цены для «своих». Впрочем «чужие» поркеттой брезгуют. Туристов, особенно американских, интересуют другие «лакомства». Сюда приезжают, чтобы скупать старые дома. В новоприобретенных древних постройках ломают все внутри, а иногда и снаружи и перелицовывают древнеримский стиль на американский «модерн». А ведь здесь, в Трастевере, постройки времен императоров Веспасиана, Каракаллы, и им цены нет…

Кстати, с тех древних времен осталась и традиция устраивать большой базар во время праздника, торгующий до самой поздней ночи. Буквально на каждом шагу — палатки с разной разностью. На квадратных брусках льда лежат куски ярко-красных арбузов, желтых дынь, белые дольки кокосовых орехов. Бешено вращая ручку своей адской машины, безостановочно накручивает на палочки сахарную паутинку здоровенный парень с белым колпаком на голове. Он — кумир всех ребятишек… Но пройдем дальше по базару. Палатки и палатки. Воздушные шары, куклы, посуда, подержанные вещи и даже траурные флаги по случаю очередного проигрыша национальной сборной Италии по футболу. Кажется, все мелкие торговцы Вечного города съезжались на улицы Трастевере. Но плохо ныне итальянским торговцам и в праздники, и в будни. Каждый день газеты помещают длинные списки разорившихся магазинов. Проходя по улицам, вы увидите массу объявлений: «Распродажа в связи с закрытием», «Полная ликвидация в связи с банкротством»… Трудно не только потому, что стало меньше покупателей, беда в другом — давит крупный капитал. Ну, разве под силу маленькому магазинчику справиться с такими гигантами торговли, как «Ринашенте», «ЧИМ», «УПИМ»? Они все наступают и наступают. Вот и используют мелкие коммерсанты каждый праздник, чтобы хоть что-нибудь продать. «Куклы, самые лучшие куклы в Италии!» — хрипло надрывается тучный «коммерчианте», потрясая двумя куклами местного производства, зажатыми в огромных волосатых кулачищах. Ничего не поделаешь, реклама — двигатель торговли. А вот еще одна реклама. На огромном щите на все лады расхваливается оливковое масло «Данте». Стоит толпа молодежи. Хохот. Подхожу. Парень с длинными волосами читает стихи. Оказывается, по поводу рекламы фирмы «Данте». Вот они, эти стихи, да простят мне читатели несовершенство перевода:

Он умер, убежденный, будто Данте Был из семьи почтенных фабрикантов.

И что не поэтическая слава Его чело навечно увенчала.

Он верил до конца и очень стойко.

Что Данте был хозяин маслобойки.

Жители Трастевере любят стихи и песни. Здесь, в этом районе, родился знаменитый итальянский поэт Трилуссо. Поэт ядовито высмеивал тех, кто много говорит, а мало делает:

Я мира хочу, — утверждала пчела,—

Но жало храню, вдруг начнется война?

Кстати, итальянские правящие круги очень много говорят о своем желании покончить с безобразиями в торговле, объявить смертельную войну спекулянтам и жуликам, но что-то эти благие пожелания так и остаются на бумаге…

Неуправляемая и практически бесконтрольная сфера обращения создает райские условия для всякого рода спекулянтов и мошенников, наживающихся на инфляции, разъедающей экономику страны. Ну, совсем как сейчас у нас. В царствование императора Диоклетиана тоже были безобразия. Историки откопали фрагменты из эдикта Диоклетиана к народу, в котором, обосновывая свой закон о замораживании цен, он еще в 301 году так клеймил барышников и спекулянтов: «Яростная жадность разгорается без удержу и безо всякого уважения к роду человеческому… Единственное желание этих ненасытно жадных людей состоит в полном пренебрежении к общему благу». Вот именно! Почему бы, скажем, правящим кругам вместо того, чтобы пытаться заморозить заработную плату беднейших слоев населения, не заморозить цены, как это давно уже предлагают коммунисты? Император Диоклетиан не побоялся же пойти на такой шаг…

Легенды, были… Канувшие в лету века связали из них удивительное кружево смешного и печального, фантастического и правдивого. Говорят, что в древние времена отличить истину от лжи было очень просто. Под портиками старейшей римской церкви Санта Мария ин Космедин до сих пор сохраняется как реликвия вделанный в стену большой мраморный круг с изображением оскалившейся пасти тритона. Человека, в правдивости которого возникали сомнения, заставляли класть руку в «пасть правды» и повторять свои показания. Если он лгал, то лишался руки. Дети и туристы до сих пор боятся совать руку в «пасть правды» — чем черт не шутит…

Нынче палачей не существует, да и ко лжи относятся сильные мира сего как к осознанной необходимости. Чего только не наслушаешься во время предвыборных митингов от политических лидеров! Юродствующий чернорубашечник сулит в случае прихода к власти неофашистской партии установить «социальную справедливость», «классовый мир». «Великий» финансовый комбинатор из либералов обещает стабилизировать цены и заставить миллиардеров платить «справедливые налоги». Католический блюститель морали обещает своим избирателям долгожданный закон о разводе. Представитель «партии-призрака» (так в Италии называют небольшую партию республиканцев) критикует всех, но не по существу, а вообще… Проходит предвыборная горячка, и все забывается. Фашистские молодчики вновь принимаются за грязные провокации, стоимость жизни продолжает расти, число несчастных семей увеличивается, критический пыл республиканцев остывает… Если подняться от церкви Санта Мария ин Кос-медин вверх к площади Венеции, то там найдете небольшую улочку Боттеге Оскуре, о которой римляне сложили много легенд. Знаменита она ныне еще одной легендой — здесь находилось помещение Центрального Комитета Итальянской коммунистической партии, тоже ставшей легендой в наши дни. Правда, коммунисты остались и настоящие, и те, которые, как и у нас в многострадальной России, перекрасились под демократов. Они, конечно же, участвуют во всех митингах, демонстрациях и маршах протеста, которыми всегда славились Италия и ее горячий народ. Мне особенно нравились митинги, которые начинались или заканчивались на самой большой в Вечном городе площади — Пьяцца дель Пополо, то бишь Народной площади. Эта римская площадь напоминает огромную мраморную чашу. По вечерам здесь спокойно и немноголюдно. Из раскрытых окон кафе «Канава» несется мелодия знакомой песенки: «Рим, не будь глупым в этот вечер, дай мне руку и открой свои тайны…»

С тайнами Вечного города лучше знакомиться поздним вечером, когда затихает многоголосый шум, когда ласковый весенний ветерок доносит запах цветущего миндаля и когда маленькие римляне, рагацци — так называют на Апеннинах и девочек, и мальчиков, — уже спят в своих кроватях и видят сны, навеянные легендами древнего города. А были им придется создать самим, ибо они — будущее Италии. Что ждет их? Может быть, они спасут Рим от разрушения, которое несет автомобильное нашествие. Впрочем, стоп. К автомобилям в Италии у меня отношение особое. Одна из моих операций, которую потом окрестили «сделкой века», имела, так сказать, автомобильный характер.

Глава 3. «Фиат» лучше «Рено»

«Фиат» я возненавидел всеми фибрами души своей. Нет, не «фиат» вообще, как гордость итальянского автомобилестроения, а вполне конкретный громоздкий темно-синий «фиат-1400», который достался мне от моего предшественника и отдыхал во дворе корпункта «Известий» на тихой римской улочке Лаго ди Лезина.

Его прежний хозяин, сотрудник советской внешней разведки, работавший под «крышей» собственного корреспондента «Известий», не справился с журналистскими обязанностями и к тому же завалился по линии оперативной работы. Посему его быстро отозвали из Италии по взаимному и доброму согласию как Первого главного управления (ПГУ) КГБ СССР, так и самих «Известий». Корпункт пустовал, пока судьба в лице начальника Пятого отдела ПГУ не обратила на меня, только что пришедшего в отдел после окончания разведшколы и опубликовавшего несколько статей по итальянским проблемам в связи с защитой диссертации, своего благосклонного внимания.

— Товарищ Колосов, вы, оказывается, еще и писать умеете? Я читал ваши статьи в «Правде», «Известиях», в журналах «Новое время», «Внешняя торговля» и где- то еще… Очень недурственно, вы понимаете, и вполне по-журналистски.

— Спасибо. Я, в общем, пописывал на экономические темы. А последние статьи опубликовал всеми правдами и неправдами по необходимости. Они были крайне необходимы для защиты диссертации.

— Диссертация — это ваше личное дело, а вот умение писать — это уже полезно для нашей службы. Мы тут посоветовались и решили, что вам лучше ехать в Италию не заместителем торгового представителя, по линии вашей бывшей «чистой» работы во Внешторге, а собственным корреспондентом правительственной газеты «Известия», где главный редактор — мой друг и зять Никиты Сергеевича Хрущева Алеша Аджубей. У нас горит в Италии место собкора, и на данный момент вы единственная подходящая кандидатура на это место. Завтра пойдете на прием к товарищу Аджубею, я с ним договорился.

— А если у меня ничего не получится? Ведь я же никогда не выступал в роли журналиста…

— Вы теперь разведчик, Леонид Сергеевич, и поэтому должны себя чувствовать одинаково вольготно и в роли журналиста, и в роли дворника, если этого потребует наша партия…

…Я не буду рассказывать все перипетии уже известной читателям моей беседы с Алексеем Ивановичем Аджубеем, благодаря которому я стал журналистом. Не буду говорить и о полной всяких неожиданностей, приятностей и неприятностей стажировке в иностранном отделе газеты, где не всем понравился внезапно появившийся «марсианин», претендующий непонятно почему на место собкора в прекрасной Италии. Потом были быстрые сборы и пьяные проводы, ибо закатил я шикарнейший прощальный банкет в ресторане «Арагви», чтобы елико возможно задобрить моих будущих кураторов, редакторов и просто завистников.

…Короче говоря, рано утром 5 августа 1962 года электровоз плавно замедлил свой бег у платформы римского вокзала Термини, белокаменного сооружения с огромным железобетонным козырьком над центральным входом, где даже при большом количестве приезжающих и отъезжающих никогда не бывает вавилонского столпотворения. На перроне стояла группа моих новых коллег — корреспондентов «Правды», ТАСС, АПН, Радио и Телевидения. Из всех журналистов я был знаком лишь с правдинским корреспондентом Володей Ермаковым, с которым очень дружил и даже пытался писать совместные статьи в мой «чистый» внешторговский период работы в Италии и который предсказал в один из наших загулов мое «журналистское» будущее. Он уже по второму заходу трудился несколько месяцев в Риме от своей родной «Правды». Володя стоял на перроне в желтой рубахе с короткими рукавами, холщовых голубых штанах, в сандалиях на босу ногу, с неизменными черными очками на носу. Он первым заграбастал меня в свои объятия, расцеловал и, сказав: «Ведь я же говорил тебе, старик, что вернешься в Рим журналистом», начал представлять будущим коллегам, с которыми предстояло работать в Вечном городе…

Редко случается так, что журналист остается верным одной стране, в которой побывал однажды, а потом неоднократно возвращался туда вопреки объективным закономерностям и субъективным частностям. Володя проработал на Апеннинах собственным корреспондентом «Правды» десяток лет, а когда оказался в других странах, в его очерках и корреспонденциях продолжала звучать «итальянская нотка» — то древнеримской пословицей, то сопоставлением с событием, происшедшим на апеннинской земле. Он знал большие и маленькие «секреты» жизни в Италии, большие и маленькие «сфуматуры», то бишь частности языка этой страны. Потому-то и не были редкостью его пяти- и шестиколонные подвалы с очерками и репортажами из Италии.

Владимир Ермаков был журналистом-международником в самом широком смысле слова, и его последняя должность — политического обозревателя АПН — как нельзя лучше соответствовала его возможностям и способностям, его знаниям политических аспектов европейских проблем.

Наверное, самое тяжелое для журналиста — писать о безвременно ушедшем друге, с которым делил горести и радости, удачи и неудачи. С другой стороны, кто же напишет, как не ты, знавший его как журналиста и как человека лучше, чем другие?

Дружба наша была сложной. Мы ссорились и мирились, расходились и сходились, любили и не любили друг друга, чего только не случалось на длинной дороге жизни, в которую вошел и «итальянский» период, и «московский»… В Италии, правда, мы встречались чаще, в Москве — реже. И только по нашим детям да новым клочкам седых волос замечали, до чего же быстро бегут годы. Мне и сейчас кажется, что вот-вот зазвонит телефон и в трубке раздастся его голос, всегда очень бодрый и самонадеянный, несмотря ни на что.

— Привет, Леонида (это на итальянский манер), привет, каро мио (то бишь дорогой мой)! Как твое ничего?

— Ничего. А ты где прыгаешь?

— На кровати…

— В больнице лежу, сердечко прихватило что-то…

— Серьезное что-нибудь? Я приеду завтра.

— Да ерунда. Свидимся, когда выпишусь…

Это был наш последний разговор по телефону. Тогда, много уже лет назад, у нас не прихватывало сердец, седина не лезла в бороду. Почему-то наши знаменательные встречи приходились на август.

То был август 1954 года. Я сидел в маленькой комнатушке на последнем этаже Торгпредства и, мучаясь от нестерпимой жары, сочинял под свист двух вентиляторов обзор для глубокоуважаемого управления торговли с западными странами Министерства внешней торговли. Если бы я знал тогда, что мои творческие муки, воплощенные после руководящих замечаний товарища торгпреда в восьми десятках страниц тонкой «папирусной» бумаги, попадут на стол еще более юному, чем я, экономисту управления, который будет читать их лишь на предмет составления подробных замечаний по обзору, я бы, конечно же, так не старался. Оказавшись после загранкомандировки на работе в управлении, я, как и мой предшественник на этом месте, выуживал из восьмидесяти страниц очередного обзора несколько основных абзацев и цифр, которые, как правило, умещались на полутора страничках машинописного текста…

Но это было потом, а в тот августовский день я старался вовсю и, конечно же, не очень обрадовался неожиданному визиту римского корреспондента «Правды» Владимира Ермакова. Вот как напишет он об этой встрече много лет спустя:

«Я мучительно искал тему для «солидной» статьи. Идея пришла неожиданно, будто квитанция на уплату штрафа за давно забытый автоинцидент. Напишу-ка я статью об итало-советской торговле: полезно, с одной стороны, и солидно — с другой. Чтобы строчки об этих важных делах зазвучали для московского редактора более веско, мне показалось тактически и дипломатически выигрышным найти соавтора. «Вот бы торгпреда, — мечтал я, — или, на худой конец, его зама…» Но пришлось довольствоваться экономистом, кажется, тогда еще даже не старшим. Звали его Леонид Колосов. Встретил он меня не то чтобы любезно; правда, усадил в широкое кресло, которое застонало всеми своими пружинами, жалуясь на старость. Л. Колосов показывал мне колонки цифр и о биржевых бюллетенях говорил, как о стихах Превера…». В тот день Ермаков мне так и сказал: «Ты рассказываешь о биржевых бюллетенях, как о стихах Превера».

Стихов Превера я никогда не читал, и упоминание имени незнакомого поэта показалось ненужным пижонством. «Ишь, как выпендривается», — подумалось мне. Но Володя и не думал ставить меня в тупик. Просто он был энциклопедически образованным человеком, чем не так уж часто могут похвастаться представители нынешнего молодого журналистского племени. Из извилин своей памяти он вытаскивал перлы удивительные и неожиданные. Он не боялся встреч ни на каком уровне и с легкостью находил не только общий, но и профессиональный язык со смотрящими на все свысока звездами кино, с привыкшими к запаху крови циниками-хирургами, с отрешенными от всего земного астрономами и просто… с простыми людьми.

Дело заключалось вовсе не в Богом данной цепкой памяти, а в том, что Ермаков терпеть не мог праздного безделья и никогда не расставался с книгой — будь то французский роман на французском, трактат по истории религий на итальянском или книжка о врачевании на русском. «Для того, чтобы выплеснуть что-то на полосу из копилки, — любил повторять он, — надо сначала туда что-то положить. Нечто не возникает из ничего…»

Пишу и думаю, как бы не получился у меня Володя уж очень безоблачным персонажем. Нет, не потому пишу так, что «о мертвых хорошо или ничего». Просто знал его лучше, чем другие. Знал, скажем, что за кажущейся легкостью, с которой он знакомился с людьми, скрывалась не без усилий преодолеваемая врожденная застенчивость. В дружбе он был надежен и широк. Отнюдь не из-за того, что первым хватался за бумажник, пока другие подозрительно долго рылись в карманах, а потому, что умел прийти и помочь именно тогда, когда в иные моменты жизни вокруг тебя вдруг образовывалась пустота.

Мы попадали с ним и в автомобильные аварии на провинциальных дорогах, и под дубинки полицейских во время разгона демонстраций в неспокойном Вечном городе, и под проливной дождь в открытом море, когда на утлой лодчонке с подвыпившим гребцом-итальянцем пытались попасть на остров Иф, где «томился» рожденный фантазией Дюма граф Монте-Кристо. Мы попадали, повторяю, в разные переделки, и никогда, ни разу не усомнился я в его мужестве. Случались другие жизненные коллизии — без аварий, дубинок и дождя. И здесь друг не оставлял в беде, хотя, может быть, сомневался в твоей правоте и не всегда одобрял тебя.

Помню, как помчались мы из разных концов Рима осенней дождливой ночью навстречу очередной сенсации (наш общий друг из газеты «Паэзе сера» позвонил и сообщил, что в местечке Гротта Росса нашли мумию «фанчуллы», маленькой девочки, появившуюся на свет божий через двадцать веков после захоронения), и Володя приехал раньше. Раньше получил первую информацию и… отдал ее мне. «Старый, я уже не успеваю в номер, а у тебя есть «Неделя», ты сможешь дать побольше».

Конечно, будь у него время в запасе, он бы меня, безусловно, обскакал. Такое случалось не раз, и никто на это не обижался. Здоровая журналистская конкуренция — явление не только нормальное, но и желательное. Я говорю о другом: о чувстве локтя, о взаимопомощи, о том, чтобы вовремя предотвратить ошибку коллеги или ткнуть его носом в провороненную тему. Володя этим чувством локтя обладал в полной мере, и оно было особенно ценно в работе за рубежом.

«Что дало нам возможность так долго сохранить хорошую журналистскую дружбу? — писали мы в очерке «Жили-были два собкора». — Наверное, то, что никогда не пробовали попасть в рай на чужом горбу, говорили в лицо то, что думали, не шептались тет-а-тет с начальством по темам, касающимся нас обоих, не клялись в любви после того, как засиживались у виноделов, не обращали внимания на отношения между нашими женами и детьми и никогда, никогда не врали друг другу — даже тогда, когда, казалось, «святая ложь» была лучше правды… Мы продолжали спорить и в Москве. У нас очень часто не совпадали ни точки зрения, ни мнения по одному и тому же вопросу. Но мы все же не теряли надежды сесть вместе за стол и написать большую книгу об Италии…»

Мы написали вдвоем две книги. Они остались как вечная память о моем друге в истинном понимании этого слова. Не знаю, как у других, но у меня друг был один — Володя. А вообще журналистская дружба — субстанция весьма непростая. Но нам, «римлянам», видимо, повезло. В течение долгих лет небольшой журналистский корпус в Риме был единой, сплоченной, работящей и веселой семьей. О «двойной» жизни и работе собкора «Известий» знал только Володя. Остальные «чистые» журналисты, может быть, и догадывались о моей несколько нервной жизни с необычно продолжительным для журналиста рабочим днем, но делали вид, что сие в порядке вещей. Ермакову я сказал все, что можно было сказать, но в делах своих его не использовал и вообще старался оберегать от знакомых мне по работе стукачей из контрразведывательной службы, которые набивались ему весьма назойливо в друзья.

Впрочем, пардон, был еще один человек с «двойным дном», который некоторое время проработал простым корреспондентом в корпункте ТАСС. Но был он фигурой бесцветной и как-то не прижился в нашей компании. Имел он прозвище «Нежный», ибо пребывал постоянно в полупьяном состоянии и все время лез ко всем целоваться. Вообще, у всех нас были свои прозвища. Меня звали «Кисой», видимо, за врожденную ласковость характера, Володю Ермакова — «Аристократом», ибо отличался он изысканностью манер, корреспондента Всесоюзного радио и телевидения Илью Петрова — «Заикой». Он феноменально чисто вел свои репортажи, а вот в обыденной жизни не мог произнести с одного захода слова «мама».

Но продолжу свое повествование. Итак, в наследство от моего предшественника я получил небольшую квартирку на Лаго ди Лезина, арендованную под корпункт, с отключенными за давние долги газом и электричеством, и уже упоминавшийся мною «фиат-1400», который я невзлюбил с первых же дней. Это был совершенно сногсшибательный автомобиль. Даже при самом осторожном включении сцепления он прыгал, как лягушка, и первые десяток метров катился, дрожа, как конь после купания в ледяной реке. Кроме того, «фиат-1400» не укладывался ни в какие нормативы по потреблению бензина, и у него плохо функционировал ножной тормоз: при нажатии на педаль, которая проваливалась куда-то в чрево машины, колеса неумолимо продолжали катиться вперед. Какие фокусы выделывал на нем мой предшественник — одному Богу известно. Скорее всего, он просто был профаном в автомобильном деле, а наемного шофера разведчику не полагалось. Промучившись с «фиатом» и попав в несколько катастрофических ситуаций, я послал телеграмму в редакцию: «Автомобиль, принадлежавший корпункту «Известий» в Риме, марки «фиат-1400», купленный несколько лет назад, пришел в полную негодность. У него не работают тормоза, изношен мотор и не включается задняя скорость. Если вы не хотите в ближайшее время публиковать некролог по поводу безвременной кончины вашего нового собственного корреспондента, прошу выслать мне необходимую сумму денег для приобретения новой автомашины».

Автомашина, как и жена, — друг журналиста, особенно зарубежного, да еще «не чистого», то бишь с исполнением основных функций по линии внешней разведки. Без четырех колес существовать представителю нашей профессии просто невозможно. Но когда автомобиль есть, его нужно уметь водить. Причем не просто водить, а быть виртуозом, почти циркачом. Я, разумеется, говорю о Риме. В таком старом городе при населении примерно в два с половиной миллиона человек разъезжает по узким улочкам примерно столько же автомашин. Когда вечером я ставил в гараж свой темно-синий «Фиат», хозяин, внимательно оглядев машину, всплескивал руками и удивленно восклицал: «Мамма миа! Вы сегодня без единой царапины!» Его эмоции были вполне искренними. Согласно официальной статистике, в стране от автомобильных катастроф погибает каждый час полтора человека, а количество раненых или получивших увечье достигает в год несколько сотен человек. И дело заключается не только в неуемном итальянском темпераменте. Просто половина шофе-ров-любителей в Италии знают только, куда заливается бензин, и, честно говоря, попросту не умеют водить машину. Получить автомобильные права — плевое дело. Сунул взятку — и права в кармане. Никаких экзаменов сдавать не надо…

Повседневная автомобильная сутолока на римских улицах меня тоже очень утомляла и выводила из равновесия, тем более что приходилось еще следить за тем, чтобы сзади не было «хвоста» итальянской контрразведки. Единственная отдушина — выразить свои эмоции громко на родном языке, не боясь быть понятым окружающими, — тоже однажды подвела. Весьма пожилая дама с белыми кудельками настойчиво пыталась как-то раз вывернуть свой шикарный «мерседес» из крайнего левого ряда вправо, вопреки указательному знаку да и вообще элементарной логике. И, конечно, синьора чуть было не въехала мне в крыло. Скорее интуитивно, чем сознательно, я притормозил свой «фиат-1400». Обретя дар речи, я до конца опустил стекло:

— Да куда же ты, старая дура, едешь? Совсем охренела, что ли?

Кудельки внимательно выслушали мою страстную тираду и, мило улыбаясь, произнесли на чистейшем старорусском языке:

— Как приятно, сударь мой, услышать на чужбине родные слова. Спасибо, хотя вы тоже, простите, большой хам…

С тех пор я стал шептать разные слова про себя. Но все это было потом, когда из редакции пришли деньги на новый автомобиль. А тогда, на следующий день после моей отчаянной телеграммы, в телефонной трубке прозвучал голос редактора по иностранному отделу Михаила Александровича Цейтлина: «Телеграмму получили. У вас, Леня, есть чувство юмора. Попробуйте себя в жанре политической сатиры». Намек я понял. Со статьями дело обстояло неважнецки. Меня все тянуло по старой привычке на экономику. Но Михаил Александрович был добрым человеком и дружески относился ко мне. Поэтому деньги перевели очень быстро, тем более что о нужде газетчика Лени Колосова узнал также и Алексей Аджубей, строго приказав выслать нужную сумму в долларах. Я, конечно же, пренебрег частным автомобильным концерном «Фиат» и купил элегантную скоростную автомашину с романтическим названием «Джульетта-ТИ», которую только что начала выпускать государственная автомобильная компания «Альфа-Ромео». Правда, мне с нею тоже не повезло, ибо итальянские спецслужбы совместно с американскими подстроили аварию, в которую должен был влипнуть Аджубей. Но он сел в «мерседес» посла, а не в мою «Джульетту» и избежал всех тех неприятностей и переломов, которые достались мне, грешному. Но об этом я уже рассказывал.

Конечно же, я никогда не думал, что воспылаю к «Фиат» настолько горячей любовью, что она потребует от меня максимум хитрости и изворотливости, дабы спасти «сделку века», которая воплотилась в строительство автомобильного гиганта на Волге и в миллионы «Жигулей», бегающих ныне по нашим российским, а также другим близким и дальним зарубежным автомагистралям и проселочным дорогам.

Весна 1966 года. По внешнеторговым каналам идет зондаж в отношении возможностей заключения научно-технического соглашения с «Фиат» о строительстве автомобильного завода в Советском Союзе. Место еще точно не определено, но мне по линии «ПР», то бишь «политической разведки», дано задание выяснить, каково финансовое состояние итальянского автомобильного гиганта, как относится к нему Конфиндустрия — Конфедерация итальянских промышленников, представляющая крупный капитал Италии, правительство, премьер-министр и сам президент республики. Еще с давних времен, работая в нашем советском торговом представительстве, познакомился я с тогдашним генеральным директором «Фиат», профессором Витторио Валеттой, очень энергичным, умным человеком и весьма хитрым политиком. Но как к нему подъехать в нынешней обстановке, когда крупные специалисты шушукаются в отношении возможной «сделки века» в верхах и им нельзя мешать? И вот неожиданно фортуна поворачивается ко мне своим прекрасным лицом. Передав однажды в «Известия» очередной репортаж об очередном скандале в парламенте, я услышал мелодичный голос нашей «старшенькой» по известинскому телефонному узлу, моей долголетней симпатии Зоиньки: «Ленечка, не бросай трубочку. С тобой хочет поговорить главный». Я, естественно, весь внимание. Беру авторучку и раскрываю блокнот, куда записываю самые срочные дела. Новый главный редактор Лев Николаевич Толкунов редко разговаривает по международному телефону с собкорами газеты. Гадаю, что будет: очередной втык или благодарность за нашумевший очерк о герое Италии Федоре Полетаеве, Поэтане, истинное имя которого мне удалось открыть с помощью бывшего шефа фашистской военной разведки генерала Джакомо Корбони (об этом уникальном случае я расскажу позже). Голос Льва Николаевича, самого любимого мною из всех главных редакторов «Известий» (а среди них были, помимо Толкунова, Аджубей, Степанов, Алексеев, Лаптев и Голембиовский), был как всегда спокоен и ровен.

— Леонид Сергеевич, ваш очерк о Полетаеве хорош. Поздравляю. Кстати, вам знакома наша знаменитая русская писательница Мариэтта Шагинян?

— Разумеется. Я читал ее захватывающий детектив «Месс-Менд» (больше я ничего не читал и вообще ничего не знал о русской знаменитости с нерусской фамилией).

— «Месс-Менд» — это не детектив, а приключенческая повесть, — мягко поправил меня Лев Николаевич. — Она член-корреспондент Академии наук Армянской ССР и вообще очень незаурядный человек, несмотря на то, что родилась в 1888 году. Так вот, она приезжает к вам в Италию. Оказать ей максимальное внимание, повозить по стране — она скажет, какие города хочет посетить, — денег особенно не экономить, а мы пока освободим вас от обычной журналистской работы. Да, чуть не забыл. Мариэтта Сергеевна очень хочет посетить автомобильные заводы «Фиат». У вас есть возможность организовать приглашение писательнице?

— Конечно, Лев Николаевич. Я лично знаком с генеральным директором Витторио Валеттой.

— Однако… То есть я хотел сказать, что весьма достойный уровень. Значит, встречайте Мариэтту Сергеевну послезавтра. Прямой вагон «Москва — Рим».

«Господи, — подумал я, положив трубку телефона. — Неужели посылают на разведку Джеймса Бонда в юбке, да еще под восемьдесят лет? Мой резидент, когда я ему доложил о телефонном разговоре с главным редактором, тоже не был в курсе. «Черт его знает, — сказал он меланхолично, — мне известно лишь то, что она знаменитая писательница и ее очень любят в ЦК КПСС. Так что выполняйте…».

Знаменитая бабка, которую я встречал на римском вокзале Термина, мне сразу не понравилась. Во-первых, внешне: волосы на подбородке, усы под носом, злое лицо и резкий, как у вороны, каркающий голос. Во-вторых, она тут же, невнятно поздоровавшись, начала мною командовать: «Носильщика не берите, у меня нет на него денег. Донесите чемоданы сами, ведь вы же здоровый малый. Мы поедем в тот отель, который я выбрала сама (она назвала какое-то заведение, доселе мне неизвестное). Завтра отправимся в Венецию — у меня там живет мой дальний родственник Гриша Шилтьян. Он художник. Затем в Турин, на «Фиат», а затем далее… Я надеюсь, вы уже договорились о визите?»

— Мариэтта Сергеевна, рад вас приветствовать в Вечном городе. Насчет носильщика не беспокойтесь — все будет оплачено не за ваш счет. Кроме того, я мог бы предложить вам очень хорошую гостиницу неподалеку от моего корпункта. Расходы по проживанию в ней я беру на себя. И, наконец, последнее. Я уже договорился на послезавтра о визите на фиатовские заводы, а завтра мы посмотрим Рим. После «Фиат» я отвезу вас в Венецию с большим удовольствием, ибо тоже знаком с блестящим художником Георгием Ивановичем Шилтьяном и даже опубликовал о нем очерк в «Известиях».

Бабка удивленно пошевелила усами и внимательно посмотрела на меня.

— Хорошо. Пусть будет по-вашему. Но в гостиницу мы поедем именно в ту, которую я вам назвала. Она очень недорогая, а государственные деньги тоже надо экономить.

С большим трудом, при помощи многочисленных полицейских, около которых я останавливался, чтобы спросить, как мне ехать по запутанным римским улочкам, мы наконец добрались до так называемого отеля, у которого даже не было названия. При ближайшем ознакомлении им оказалось дешевое заведение типа борделя для солдат и неимущих любителей женщин. Комната, которую предложили знаменитой русской писательнице, была без туалета, не говоря уже о ванне. Все «удобства», так сказать, находились в конце коридора, где топтался какой-то тип, видимо, только что закончивший заниматься любовью… Но Мариэтта Сергеевна оказалась непреклонной. «Я переночую здесь, — твердо изрекла она. — Это даже интересно…»

А через два дня мы отправились в Турин на моей новой быстроходной автомашине французской фирмы «Ситроен» (я все еще не доверял продукции, выпускаемой «Фиат»). У товарища Шагинян, кстати, члена КПСС с 1942 года, моя шикарная машина вызвала некоторое раздражение. «Надо быть скромнее, — пробурчала она, плюхаясь на заднее сиденье, — нельзя так расточительно бросать народные деньги. Ваше ландо могло бы быть поскромнее».

— Мариэтта Сергеевна, — ответствовал я, елико возможно ласково, — «ситроен» не предмет роскоши, а средство передвижения. Автомобиль очень быстроходен и надежен в эксплуатации. А это весьма немаловажно в моей (я сделал ударение на слове «моей») журналистской работе.

Но писательница, видимо, ничего не знала о моей «журналистской» работе. «Кстати, нам совершенно незачем мчаться сломя голову, — продолжала бурчать она, — я, хоть и русская, но совершенно не люблю быстрой езды, несмотря на то, что наш великий Гоголь утверждал обратное». И все-таки мы помчались. Великолепные амортизаторы «ситроена» съедали скорость, и она была абсолютно неощутима. К тому же я привык бегать от итальянской «наружки», и стрелка спидометра всегда болталась где-то далеко от отметки 100 километров в час. Бабка успокоилась, воцарилось молчание. Я включил приемник. Из динамиков зазвучал сладкий голос, воспевавший прекрасный Неаполь. Шагинян опять заерзала на сиденье.

— Выключите эту гадость, пожалуйста!

— Это не гадость, Мариэтта Сергеевна, а прекрасный итальянский певец Марио дель Монако.

— Я, к вашему сведению, училась в Германии и люблю только баварские песни. А эти ваши итальянские леденцы вызывают у меня изжогу…

— Вы учились в Германии?

— Да. И окончила там медицинский факультет. А потом революция, и мне пришлось стать писательницей.

— Пришлось?

— Конечно. Я не могла пройти мимо великих революционных событий. Кстати, вы, наверно, не знаете, что в жилах Ленина текла еврейская кровь?

— Как?

— А вот так. Когда я писала тетралогию «Семья Ульяновых», в моих руках находилось много архивных материалов, из коих я узнала, что по линии матери в роду Владимира Ильича были евреи. Конечно, тогда об этом было грешно говорить, ибо меня наверняка бы ожидал расстрел за антисоветскую деятельность.

— А сейчас?

— Сейчас другое время. Вы знаете, когда этот идиот Хрущев собрал представителей интеллигенции, среди которых была и я, и стал нас упрекать в том, что мы зря едим государственный хлеб с маслом, ваша покорная слуга встала из-за стола и, сказав: «Тогда жрите вы хлеб с маслом сами», — уехала домой.

— И что было потом?

— Ничего. Вскоре сняли Хрущева, а я вот у вас, в Италии…

И в этот момент перед носом моего бешено мчавшегося по автостраде «ситроена» оказалась выскочившая невесть откуда бродячая собака. Секундный взгляд в зеркальце назад, где я увидел висящий у меня на хвосте «мерседес», подсказал мне единственно правильный выход — не тормозить… Раздавленная собака осталась лежать на шоссе, «мерседес» спокойно обогнал меня по всем правилам слева и полетел дальше, а бабка начала вопить. «Вы убийца, — орала она, — вам на живодерне работать, а не журналистом». Выждав, пока закончится трагический монолог, я спокойно сказал: «Дорогая Мариэтта Сергеевна, если бы я затормозил, «мерседес» врезался бы в нас со страшной силой и мы с вами, возможно, приветствовали бы Святого Петра…». Молчание в машине длилось недолго. Писательница его просто не выносила.

— Вы верите в бессмертие души, Леонид?

— Я — коммунист, Мариэтта Сергеевна…

— Это ничего не значит. Возможно, в убитой вами собаке жила переселившаяся в нее душа какого-нибудь итальянского мореплавателя, который погиб во время кораблекрушения.

— Почему именно мореплавателя?

— Потому что Италия — морская страна. Так вот, мореплаватель, возможно, был нехорошим человеком, и ему не дали прежнюю земную оболочку.

— Вот видите, сделали мореплавателя собакой…

— Ничего не вижу. Убивать нельзя никого. Вот мне уже за семьдесят, но я не боюсь смерти, так как моя душа станет другой Мариэттой, ибо я всю жизнь творила только добро…

— Дай-то Бог!

В Турин мы приехали уже к вечеру, довольно подуставшие от слишком однообразной автострады и пережитых волнений. Итальянскую автомобильную столицу я знал хорошо, мы сразу же нашли очень приличный отель, против которого Мариэтта Сергеевна возражать не стала, ибо она уже знала, что за все заплатит редакция моей газеты.

Утром нас принял профессор Витторио Валетта, генеральный директор мощнейшего автомобильного концерна. Здесь я сделаю небольшое и отнюдь не лирическое отступление.

Шестидесятые годы в Италии были ознаменованы поисками новых путей во внутренней политике. Ими занялись прежде всего те круги итальянской буржуазии, которые были связаны с наиболее развивающимися отраслями промышленности, приносившими огромные сверхприбыли, что позволяло подкупить определенную часть трудящихся и профсоюзы. Не удивительно поэтому, что политическими новаторами от класса буржуазии выступили круги, группировавшиеся вокруг концерна «Фиат», с одной стороны, и государственного нефтеметанового объединения «ЭНИ» — с другой. Могу с уверенностью утверждать, что такие лица, как Витторио Валетта и президент «ЭНИ» Энрико Маттеи, стали отцами новой политики итальянской буржуазии. А конкретную форму ей придали люди типа Фанфани, Моро, Румора, Андреотти, Коломбо, принадлежавшие к старому поколению политических деятелей страны, вовремя изменивших политическую ориентацию в свете новых требований народившегося монополистического капитала. Эта новая политика, получившая с 1962 года название «левого центра», ибо означала собой союз христианских демократов с социалистами, социал-демократами и республиканцами, действительно была сдвигом влево…

Профессор Валетта узнал меня сразу: «А, дотторе, рад вас видеть. Что, переквалифицировались из коммерсанта в журналиста?» Я не стал развивать тему о смене моей профессии и поспешил представить Мариэтту Сергеевну, подробно перечислив все ее титулы и звания, добавив, что она в данный момент является «самой известной советской писательницей». Профессор церемонно поцеловал руку моей скандалезной бабке и предложил для начала объехать на открытой машине самые невралгические центры «Фиат». В результате трехчасового путешествия вместе со специально выделенным гидом Мариэтта Сергеевна узнала, что «Фиат» родился немного позже, чем она, — в 1899 году. Что ежегодно его заводы со 143 тысячами занятых выпускают полтора миллиона автомобилей, а сие составляет 80 процентов всего автомобильного производства Италии. Кроме того, Мариэтте Сергеевне стало известно, что «Фиат» производит наиболее дешевые «народные» автомашины, которые доступны по цене простому человеку, что фиатовские рабочие получают одну из самых высоких заработных плат в стране, что дети этих рабочих имеют бесплатные ясли и детские садики, а также семилетние школы, что наиболее талантливые ребята направляются на учебу в университеты и технические учебные заведения, в том числе и за рубеж на полном обеспечении концерна, а затем, окончив их, возвращаются на заводы концерна, занимая должности инженеров, бухгалтеров, специалистов по рекламе и так далее. «Да это же полный социализм!» — воскликнула вконец ошарашенная писательница, но затем, подумав, добавила убежденно, обращаясь ко мне: «И все-таки ваш Валетта типичный эксплуататор!»

А затем был шикарный обед с «эксплуататором», во время которого Мариэтта Сергеевна и генеральный директор «Фиат» обнаружили, что оба прекрасно говорят по-немецки. Я-то знал, почему. Во время войны Валетта работал на немцев, выпуская для них и специальные автомобили, и другую оборонную технику. Ну, а Шагинян, как нам уже известно, окончила медицинский факультет в Германии. Короче говоря, мои услуги переводчика сразу же оказались ненужными. После обеда мы перешли в кабинет Валетты, где старики продолжали оживленно болтать по-немецки, а я, удобно пристроившись в старинном кресле, даже задремал. И вдруг мой блаженный покой нарушился басовитыми, почти мужскими рыданиями Мариэтты Сергеевны. Я открыл глаза. Писательница обнимала вышедшего из-за стола профессора Валетту, у которого из глаз тоже текли слезы.

— Что с вами, Мариэтта Сергеевна?

— Не суйте свой нос куда не надо, Леонид! Потом все расскажу. Это замечательный человек, замечательный! Как вы, журналист, могли пройти мимо такого исторического персонажа?

— Я всегда с большим уважением относился к профессору Витторио Валетте и его роли в становлении итальянского автомобилестроения.

— Помолчите уж лучше.

Я замолчал. Валетта вернулся за письменный стол, вынул из красивой рамки свою фотографию, сделал на ней теплую (я потом прочитал) надпись и отдал растроганной бабке. А потом нам вручили сувениры. Писательница получила большую картонную коробку, с содержимым которой она меня так и не познакомила, а я — маленькую коробочку, в которой находился изящный швейцарский будильник. Когда мы тронулись, Мариэтта Сергеевна поведала мне удивительную историю, которую я впервые рассказываю моим читателям.

Конец апреля 1945 года. Уже расстрелян Муссолини и вместе со своей любовницей Клареттой Петаччи повешен вверх ногами на железной балке одной из бензоколонок на площади Лорето в Милане. Освобожден партизанами и Турин, где арестованы некоторые инженеры с «Фиат», в том числе и главный инженер Витторио Валетта, которые «сотрудничали с немецкими фашистами». Итальянские товарищи быстренько приговаривают их к расстрелу. Но приговор должен утвердить кто-либо из руководства Сопротивления. Список, к счастью, попал в руки заместителя командующего корпусом добровольцев Освобождения Луиджи Лонго. «Вы что, совсем рехнулись? — грозно спросил товарищ Лонго у партизан. — А кто будет автомобили производить в послевоенной Италии? Разве можно уничтожать цвет инженерной мысли? Освободить немедленно инженера Валетту и иже с ним…»

Ты понимаешь, Леонид (бабка заметно помягчела ко мне и стала называть на «ты»), коммунист спас жизнь капиталисту, да еще пособнику гитлеровцев. Разве это не удивительнейший парадокс нашей жизни? И с тех пор они дружат между собой: генеральный директор «Фиат» и генеральный секретарь итальянской компартии. И ты знаешь, но это страшный секрет, когда коммунистам бывает туго, Валетта помогает им деньгами. Вот молодец! Я просто влюбилась в этого человека. Ну и очерк я отгрохаю о нем и его концерне…

И отгрохала. Его, не посоветовавшись со мной, опубликовали «Известия» в тот день, когда, по призыву Всеобщей итальянской конфедерации труда и коммунистов, по всей стране была объявлена всеобщая забастовка. Подключились к ней и фиатовцы. И вот тут-то к ним на митинг, как мне рассказывали позже, вышел профессор Витторио Валетта с газетой «Известия» в руках. Он с выражением прочитал перевод статьи Мариэтты Шагинян о том, каким великолепным является концерн «Фиат», какие изумительные на нем трудятся рабочие и инженеры и какие замечательные автомобили они выпускают. «У нас, вероятно, предстоят серьезные переговоры с советскими товарищами по поводу строительства в СССР автомобильного гиганта, — заявил в заключение генеральный директор, — а вы мне подкладываете такую свинью этой совершенно вам не нужной стачкой». Сказал и ушел с митинга. И заработали конвейерные линии «Фиат», и не получилось в Италии всеобщей забастовки. Об этом написали все итальянские газеты. А орган итальянской компартии газета «Упита» поместила передовую статью за подписью члена ЦК компартии Джанкарло Пайетты, в которой выражалось удивление по поводу того, как может «Известия» — правительственная газета — держать в Италии в качестве собственного корреспондента такого идиота, как Леонид Колосов, который не только ни хрена не смыслит в классовой борьбе, но и подыгрывает итальянскому монополистическому капиталу в лице эксплуататорского концерна «Фиат». Затюканный партийными делами член ЦК не удосужился выяснить имени автора известной статьи и перепутал Мариэтту Шагинян с Леонидом Колосовым. Но наше посольство в Риме сработало молниеносно. Во всяком случае, утром в телефонной трубке зазвучал необычно сухой голос главного редактора, моего любимого Льва Николаевича.

— Леонид Сергеевич, я прекрасно понимаю, что произошла досадная ошибка. Вам нужно немедленно найти товарища Джанкарло Пайетту и попросить его официально заявить, что он перепутал автора известной вам статьи. Иначе я не смогу спасти вас…

Я был знаком с Джанкарло, очень хорошо знаком. Мы были даже на «ты». В ЦК на улице Боттеге Оскура, куда я сразу не дозвонился, мне сказали, что «компаньо» Пайетта отбыл на аэродром Фьюмичино, откуда должен улететь в Париж, рейсом таким-то в полдень. Времени оставалось в обрез. В этот день я, вероятно, установил мировой рекорд по скорости на своем «ситроене». Мне дико повезло. В зале ожидания я сразу же нашел Пайетту. Увидев меня, он отвернулся.

— Джанкарло, дорогой! — завопил я отчаянно. — Статью писал не я, а старая ведьма Мариэтта Шагинян, наша знаменитая советская писательница. Меня даже не предупредили о том, что ее фиатовский панегирик собираются печатать!

— Как?! Разве не ты автор этого бреда? — Пайетта побледнел. — Какого же дьявола мне не назвали автора? Но я был в полной уверенности, что это ты напакостил нам!

— Ты что же, меня за ренегата считаешь, Джанкарло! Да я скорее себе х… отрежу!

— Что же делать, Леонид?

— Ты можешь мне написать на листочке, что перепутал автора статьи о «Фиат» в «Известиях», которую ты совершенно справедливо критиковал? Иначе меня вытурят из Италии.

— Давай блокнот…

Джанкарло вытащил авторучку и написал в моем блокноте: «Официально заявляю, что допустил ошибку, критикуя автора известной вам статьи Леонида Колосова, который никакого отношения к указанному материалу, как оказалось, не имеет. Приношу товарищу Колосову свои искренние извинения». Далее следовала подпись моего друга Джанкарло. Расцеловав его, я помчался обратно в Рим, срочно вызвал Москву, продиктовал текст записки, попросил срочно ее перепечатать, быстро отнести к главному редактору и оставить меня на связи с редакцией. Пока я разговаривал с иностранным отделом, бухгалтерией и прочими службами, все было сделано. Меня соединили со Львом Николаевичем. Голос его заметно потеплел.

— Записку, Леонид Сергеевич, храните, как зеницу ока. Кстати, подпись на ней есть?

— Собственноручная. Джанкарло тоже был искренне огорчен. Его подвела секретарша.

— Очень хорошо. Я сегодня все доложу по инстанции. Работайте спокойно.

— Спасибо.

— Это вам спасибо за оперативность…

Возвращаясь из Парижа, Пайетта заехал в Москву.

Его, между прочим, спросили в международном отделе ЦК КПСС, писал ли он записку в защиту собственного корреспондента «Известий». Он все подтвердил. Честный был компаньон, то бишь товарищ Джанкарло Пайетта.

…А через некоторое время в Риме начались переговоры о строительстве на Волге автомобильного завода, основную роль в котором должен был играть «Фиат», и о предоставлении им солидного кредита Советскому Союзу. Главные роли в переговорах исполняли министр автомобилестроения СССР Тарасов и почетный президент концерна «Фиат» профессор Витторио Валетта (его к этому времени повысили в звании). Обстановка была сложной и снаружи, и внутри. В разгаре была «холодная война», и американцы всеми силами пытались помешать развитию советско-итальянских отношений. И политических, и экономических, тем более что премьер-министр Альдо Моро начал проводить вроде бы антиамериканскую политику и делать заметные шаги к сближению с Советским Союзом.

Я не буду рассказывать о всех перипетиях переговоров. Они были достаточно сложны и скучны для рядового читателя. Вопрос стоял о строительстве завода по производству легковых автомобилей на Волге, в том месте, которое потом будет названо городом Тольятти, с привлечением, помимо «Фиат», ряда смежных предприятий. События приняли трагический характер, когда речь зашла о предоставлении нам кредита. Вернее, не о самом кредите, а о процентной ставке по нему. На итальянском финансовом рынке процент по кредиту колебался между 7–8 процентами годовых. Именно 7 процентов потребовала итальянская сторона, заявив, что не может сделать ни одного шага назад. Председатель Совета Министров СССР Алексей Николаевич Косыгин со своей стороны установил для нашей делегации крайний предел в 5 процентов с небольшим резервом. Переговоры зашли в тупик. Министр Тарасов заявил, что он вынужден будет собирать чемоданы и ехать в Москву. И вот тогда-то наступила моя очередь. Резидент вызвал меня и прямо поставил вопрос: «Чем можешь помочь? Какие люди у тебя есть в окружении президента, премьер-министра и самого Валетты? Те, естественно, которые могут повлиять на переговоры…».

Таких людей у меня было двое. Сенатор-социалист Лелио Бассо, бывший участник Сопротивления, видный итальянский политический деятель, умерший в декабре 1978 года. Сегодня я могу раскрыть его имя, ибо был он искренним и бескорыстным, я повторяю, бескорыстным, другом Советского Союза и всегда помогал нам в самые тяжелые минуты, особенно, когда не было других, кроме него, источников срочно необходимой конфиденциальной информации. Имя второго агента, депутата парламента, я пока раскрыть не могу. В наших скрижалях он проходил под псевдонимом «Немец» и имел большие связи в тогдашнем правительстве «левого центра».

С Лелио Бассо я увиделся вечером на другой день после разговора с резидентом, вызвав его на встречу условным телефонным звонком. Объяснил ему ситуацию. Сенатор горестно покачал головой. «Трудное положение», — сказал, подумав. И тут у меня родилась в голове крамольная мысль. «Сенатор, — горячо затараторил я, — у Тарасова есть запасной вариант. Если итальянская сторона не пойдет на уступки, он через некоторое время начнет переговоры с французской фирмой «Рено». Неужели вы допустите, сенатор, чтобы такой колоссальный заказ перешел к французским лягушатникам? Я, например, если бы был итальянцем, просто не простил бы себе этого. Ведь «Фиат» лучше «Рено»…»

То, что я сказал сенатору, было абсолютным враньем, но он воспринял мой монолог очень серьезно. «Хорошо, — ответствовал Бассо, — попробуем что-либо предпринять. У меня неплохие личные отношения с президентом Сарагатом, еще лучше — с премьер-министром Моро, да и Валетту я знаю очень давно. Но мне нужен весь завтрашний день. Встретимся утром послезавтра. А Тарасов пускай потянет переговоры и не рвется в Париж».

С «Немцем» я встретился в тот же день, но уже ночью. Он был деловым человеком и сразу все понял. Его тоже обеспокоила моя липовая версия о возможности ухода к французам. «Этого ни в коем случае нельзя допустить, — грозно заявил он. — Такой заказ! Это же новые рабочие места для тысячи наших трудящихся. («Немец» тоже был социалистом, правда, правым — Л. К). У меня неплохие связи в нынешнем правительстве, а некоторые министры вообще числятся в друзьях. Встретимся послезавтра утром». — «Давай лучше после полудня», — предложил я, памятуя об утренней встрече с Лелио Бассо.

Резидент моментально довел мою информацию до сведения министра Тарасова. Переговоры, если я хорошо помню, были прерваны на один день. А на утренней встрече с Ле-лио Бассо он с нескрываемой радостью сообщил, что в высшем эшелоне принято решение пойти навстречу советской стороне и снизить «в разумных пределах» процент по кредиту. «Тарасов может занять твердую позицию», — убежденно сказал мне сенатор на прощание. А тремя часами позже я уже встречался с «Немцем». Он был более конкретен, ибо достал из бокового кармана небольшой листочек бумаги. «Это совершенно секретное решение правительства о том, что итальянская сторона в крайнем случае может согласиться на 6 процентов годовых по кредиту, — сказал «Немец». — Но Тарасову надо самым нахальным образом настаивать на 5 процентах. Это мой самый настойчивый совет». На мои глаза даже слезы навернулись. «Друг мой, мы никогда не забудем твоей услуги и щедро отблагодарим тебя». Я опять превысил свои полномочия насчет щедрости. «Это было бы очень кстати», — скромно ответствовал «Немец». Мы действительно отблагодарили. Щедро. Но немного позднее. А тогда я помчался к резиденту с ценнейшей информацией. Выслушав мое донесение и прочитав секретный листочек, он аж онемел от изумления. «Ну и молодец ты, «Киса», — впервые упомянул он мое прозвище. — Я бегу срочно докладывать информацию, а ты исчезни на время, чтобы не засветиться. Исполняй только свои журналистские обязанности. Никаких встреч с агентурой, понял?»

А дальше события покатились как по маслу. На ближайшем заседании двух переговаривающихся сторон министр Тарасов с железной твердостью потребовал от итальянцев 5 процентов годовых по кредиту. После некоторых колебаний и всяческих словесных баталий итальянская сторона согласилась на 5,6 процента. «Сделка века» была заключена. Это случилось, если память мне не изменяет, 16 августа 1966 года.

А на другой день состоялась пресс-конференция почетного президента «Фиат» профессора Витторио Валетты, подписавшего генеральное соглашение о научно-техническом сотрудничестве в строительстве в СССР завода легковых автомобилей. Я пробился поближе к профессору. Он заметил меня, поманил пальцем. Я подошел, и он тихо-тихо сказал, хитро улыбаясь: «Ты прав, журналист, «фиат» лучше «Рено». Кстати, передай сердечный привет моей дорогой Мариэтте Шагинян».

А потом Валетта сделал заявление, которое было напечатано в «Известиях»… «Речь идет о колоссальном деле, в котором будут участвовать итальянские и советские специалисты, — сказал он. — Я очень доволен тем, что произошло, но прекрасно отдаю себе отчет и в той ответственности, которую мы на себя взяли. Перспективы сотрудничества между Италией и Советским Союзом самые грандиозные…»

А в резидентуре, куда я забежал в тот же день, меня ожидал еще один сюрприз. Шеф встал из-за стола и крепко обнял меня. «Это я выполняю просьбу министра Тарасова. Вчера он мне сказал буквально следующее: «Обними и расцелуй того парня, который принес информацию и по возможности щедро награди. Он сэкономил нашему государству 38 миллионов долларов». Целовать я тебя не буду, а вот насчет награды чего-нибудь придумаем».

Дня через три после этого волнующего события из Центра пришла телеграмма с текстом приказа за № 1075.

«За умелую работу с агентом, в результате которой была получена ценная экономическая информация, принесшая большую выгоду советскому государству» приказом руководителя нашего Ведомства тов. Лесков (таков был, напомню, мой псевдоним в бывшем Первом главном управлении КГБ) награжден ценным именным подарком». Подарок я получил, приехав в отпуск, от бывшего Председателя КГБ СССР товарища Семичастного. Великолепную двустволку ручной работы 12-го калибра с серебряной именной монограммой. На охоте она неизменно вызывала нескрываемую зависть егерей. Еще бы! Стоила-то она 38 миллионов долларов плюс внеочередное воинское звание товарищу Лескову.

А через два с половиной года итальянский еженедельник «Астролябио» от 5 января 1969 года поместил очень пространную и весьма любопытную статью, озаглавленную «Что происходит в городе Тольятти?», которую я цитирую с некоторыми сокращениями. «Легко понять, — писал еженедельник, — что в Советском Союзе с энтузиазмом говорят о «Фиат», даже с излишним энтузиазмом, если учесть, что пару лет назад газета «Унита» вступила в бурную полемику с серией статей, опубликованных в «Известиях» (это все Мариэтта Сергеевна Шагинян. — Л. К.), официальном органе правительства Москвы, в котором «Фиат» представляли как своего рода рай для трудящихся. В то же время «Унита» постаралась не критиковать условия контракта, хотя повод для этого можно было бы найти… Известно, что деньги предоставляются на международном рынке примерно из 5,6 процента годовых и что именно столько Москва была готова заплатить. Однако известно также, что в Италии деньги стоят дороже: в 1966 году, когда был подписан контракт, они стоили более 7 процентов годовых. Так вот, разница в 1,4 процента годовых с 320 миллионов долларов составляет около 4, 5 миллионов долларов в год. Если эта сумма выплачивается в минимальный срок, то есть за восемь с половиной лет, а именно на такой срок формально предоставлен кредит, то это означает 38 миллионов долларов, которые сэкономили наши партнеры…

Следует сказать, что «Фиат» действует с полной гарантией как благодаря любезной помощи, которую ей предоставило государство, так — и это следует признать — благодаря ловкости своих управляющих. Что касается последних, то следует напомнить, что в период подписания контракта профессор Валетта предоставил Советскому Союзу скидку в сумме нескольких миллионов долларов…

Если фирма «Фиат» заключила выгодную сделку, то следует признать также, что и Советский Союз заключил неплохой контракт. Поэтому цена, о которой была достигнута договоренность, кажется справедливой, и если стоимость будет больше, то это будет зависеть только от плохой работы советских органов…»

Ну, вот и все. Я очень люблю Италию, в которой проработал много лет. И хорошо, что по нашим дорогам и автострадам ближнего и дальнего зарубежья, как принято сейчас говорить, бегают миллионы «жигулей»-«фиатов». Есть в этом большая заслуга моих бывших агентов и какая-то толика моего участия в «сделке века». Разбил недавно злодей-механик, чинивший мой старенький, шведской марки «СААБ», автомобиль и остался я без колес, с двумя опять же в Италии переломанными во время подстроенной автомобильной катастрофы ногами. Долларов на покупку «фиата» у пенсионера-подполковни-ка внешней разведки нет. Миллионы рублей на «жигули» тоже отсутствуют. Может быть, скинетесь, синьоры-управляющие «фиат» и господа-руководители ВАЗа, на автомобиль бывшему разведчику, даже не бесплатно, а по соответствующей его пенсии цене, а? Ведь если бы не пришла в голову крамольная идея, может действительно место «Фиат» заняла бы французская компания «Рено»? Впрочем, можете принять это за шутку, тем более что шуток в моей жизни было много, особенно с женским полом. Нам категорически запрещалось заниматься блядством «просто так». В ПГУ КГБ, то бишь во внешней разведке, существовала даже сверхсекретная служба контрразведки, которая следила за нашей нравственностью и поведением вообще. Правда, когда «бабский» вопрос был связан с нашими делами, то мораль отходила на второй план. Об этом мой следующий почти юмористический рассказ.

Глава 4. Пардон, мадам…

Генуя. 1964-й год. Март месяц. Для Италии это уже даже не весна, а самое настоящее лето. Ярко светит солнце, распустилось и расцвело все вокруг. Изумрудная трава, лиловые глицинии и белые, как хлопья снега, цветы миндаля.

Из окна гостиницы, что выходит на Центральную площадь Генуи, виден памятник Христофору Колумбу. Он родился здесь, в этом городе, чтобы потом открыть Америку. Великий Данте почему-то не любил генуэзцев. В «Божественной комедии» имеются такие строки: «О, генуэзцы, эти ненормальные люди, преисполненные ужасными пороками, почему вы до сих пор не исчезли с лица земли?». А вот в XVIII веке архангельский мужик Михайло Ломоносов писал о том, что придет время, когда «…Коломбы русские будут прокладывать дорогу в неведомое». Не потому ли Генуя одной из первых наградила своей высшей премией — «Золотой каравеллой» — Юрия Гагарина, первооткрывателя Вселенной? И в те мартовские дни шестьдесят четвертого года город тоже стал первооткрывателем, ибо здесь впервые распахнула свои двери советская торгово-промышленная выставка. Впервые. Потому что в те горячие годы «холодной войны» в Италии вообще не было никаких советских выставок. Я не беру слово «советских» в кавычки, так как в 1964 году Советский Союз еще существовал и считался Великой Державой, с больших букв «В» и «Д». Выставку открывал Алексей Николаевич Косыгин. По сему случаю торжество проходило на высочайшем уровне. Приехали видные политические и общественные деятели, представители соцреалистической литературы, народные артисты и команда красивейших манекенщиц, которые вообще впервые в истории русско-итальянских отношений, начиная со времен Христофора Колумба, должны были потрясти видавших виды генуэзцев достижениями советской моды, начиная с легких платьев и кончая великолепными меховыми шубами. С этого-то все и началось. Нет, не с шуб, а с манекенщиц. Вернее, с одной из них, которую звали Лиля. После вечернего показа мод, прошедшего, честно скажу, просто с грандиозным успехом, я вместе с моим другом, корреспондентом «Правды», уже известным вам, читатели, Володей Ермаковым ринулись брать интервью у руководительницы команды «русских красавиц», как окрестила вся итальянская печать, и не без основания, наших манекенщиц. И вот тут появилась она, то бишь Лиля, уже без макияжа и лисьей шубы, коей повергла в обморок генуэзских модниц. Она была очень красива, уже переодетая, в своем скромном платьице. «Извините, Леонид Сергеевич, — молвила Лиля, скромно потупив глаза, — я попросила разрешения у нашей руководительницы обратиться к вам. Дело в том, что моя подруга и ваша московская знакомая Тоня попросила передать небольшую посылочку». Мы отошли в сторону, в то время как Володя продолжал активно брать интервью. Лиля протянула небольшой сверток, в котором оказались буханка черного хлеба, бутылка водки «Московская» и маленькая записочка. Писала действительно Тоня — жена одного моего давнего приятеля, которая в свое время работала в Доме моделей. «Дорогой Ленечка, — читал я в записке, — посылаю тебе с близкой подругой небольшой сувенир вместе с пожеланиями успехов в работе и счастья в жизни. Покажи Лиле, если сможешь, город Геную и его окрестности…» Лиля выжидающе глядела на меня своими наивными серыми глазищами, опушенными длинными ресницами.

— А когда Вы свободны?

— Завтра утром.

— Хорошо, я заеду за Вами в гостиницу, скажем, к девяти утра. Ждите меня на улице. Только вот… В общем, Вам не попадет за «связь» с советским журналистом?

— Что Вы, — улыбнулась Лиля, — я в хороших отношениях с нашей главной. Так что не волнуйтесь. И потом, извините, можно, я поеду со своей подругой Региной? Вас это не обременит?

— Нет. Ради Бога…

— Ой, большое спасибо. И нам вдвоем будет сподручнее, да и спокойнее для Вас… Итак, до завтра.

Лиля пожала мне руку, повернулась и ушла, грациозно покачивая бедрами. Володя, закончив интервью, подошел ко мне.

— Что это у тебя в руках?

— Буханка черного хлеба и бутылка водки, которые привезла сия красавица от одной моей знакомой из Москвы.

— Прекрасное дополнение для сегодняшнего ужина в гостинице. Но ты с ней слишком долго разговаривал. О чем, не секрет?

— Нет. Завтра Лилю и ее подругу Регину нужно немного поразвлечь, повозить по окрестностям Генуи.

— Да?! Возьми меня в компанию, Ленечка, будь другом. Я дам своего шофера Марио, чтобы у нас были свободными руки.

Из Генуи Володе нужно было передать для родной газеты несколько репортажей о первой в итальянской истории советской торгово-промышленной выставке, а мне, помимо репортажей, предстояла тайная встреча с очень ценным нашим агентом, видным итальянским политическим деятелем. А тут вот неожиданная просьба манекенщицы. А друг между тем не унимался:

— Возьми меня, старик, не пожалеешь. И место я придумал потрясающее. Неподалеку обосновался здесь городок Портофино. Удивительнейшее место, скажу тебе. Даже легенда такая существует. Однажды Господь Бог распределял, где кому жить на Апеннинском полуострове. Портофино он оставил себе. Но когда все было распределено, оказалось, что одному маленькому племени ничего не досталось. Пощелкал языком Господь от досады за свою промашку и, махнув рукой, сказал: «Бог с вами, владейте этим райским уголком, а я как-нибудь обойдусь…» Представляешь, старик, какая там красота!

— Ну ладно заливать-то, Володька! Черт с тобой, поехали вдвоем. Только никому ни-ни…

Я знал, что в составе советской делегации находился один из представителей нашей контрразведывательной службы, которых в народе называли «искусствоведами в штатском». Знал его даже в лицо, хотя забыл по давности имя-отчество. Что-то этакое простое и исконно русское, вроде как Василий Иванович. Мне было известно, что Василию Ивановичу в связи с важностью мероприятия была придана группа агентов — «стукачей», которые должны были особенно внимательно работать по «женской» линии. Но, честно говоря, я понадеялся на то, что и Василий Иванович знал, кто такой собственный корреспондент «Известий». Ну, подумал тогда, в крайнем случае, договоримся, если что случится…

…Ранним утром на другой день серебристый «фиат- 2300», принадлежавший корпункту «Известий», подкатил к гостинице, где проживали члены советской делегации. Лиля и Регина уже ждали нас на тротуаре. Увидев Регину, Володя потерял дар речи. «Мамма мия…» — только и сумел промолвить он. И мы по узкому шоссе, бегущему по скалистому берегу Лигурийского побережья, покатили в Портофино. За рулем сидел шофер корпункта «Правды» Марио Мольтони, рядом с ним я, а на заднем сиденье с двумя прелестными манекенщицами по бокам расположился уже обретший дар речи и не умолкавший всю дорогу сладкоречивый Володя Ермаков.

Господь Бог был прав. Удивительно красивый этот городок Портофино. С крутых холмов, окружающих плотным кольцом пятиугольник бухты, тесными рядами сбегают среднеземноморские сосны — пинии. От лазурного неба, голубой воды залива, зелени растений зеркало воды отливает всеми цветами радуги, а сосны-пинии кажутся издалека синими. Кокетливая церквушка, десяток кафе, несколько ресторанов и пансионатов, почта и единственная бензоколонка завершают пейзаж райского местечка. Сюда не долетает ветер с материка, не бывает бурь и наводнений. Здесь удивительно насыщенный йодом и кислородом воздух, который лечит самых безнадежных туберкулезников (Володя, кстати, страдал туберкулезом) и надолго сохраняет молодость у стариков. Публики здесь немного. Не очень наездишься по дороге, где через каждые двести метров — крутой поворот, а в самом широком месте с трудом могут разъехаться два автобуса. Так и превратился Портофино в курорт. В курорт для очень, очень богатых людей. Мы этого, к сожалению, не знали.

Выйдя из автомобиля и оглядевшись вокруг, наши прелестные спутницы выдохнули одно лишь слово: «Ох!!!». Да и мы, признаться, были тоже потрясены… Побродив немного по окрестностям и прокатившись на яхте, вся наша компания осела в небольшом, уютном ресторанчике на берегу залива. Володя под ласковым взором кареглазой Регины стал диктовать программу нашего обеда элегантному официанту: спагетти «а ля маринара», то бишь с морскими обитателями, свежие устрицы, креветки на вертеле, лангусты, спигола (самая дорогая рыба в ресторанном меню), салат, ананасы в лимонном соке, мороженое с клубникой, коньяк «Наполеон» в качестве аперитива и коллекционное вино «Вердиккио», рождения 1958 года. У меня как-то нехорошо екнуло сердце, но обед прошел очень мило, и мы, благодушно развалясь в удобных креслах, ожидали элегантного официанта, чтобы расплатиться. Он не замедлил появиться и поставил тарелочку со счетом перед Володей. Судя по выражению его глаз, после того как он проштудировал весь счет, произошло что-то непоправимое. Но он улыбнулся. «Марио, бери наших девушек и выводи их на воздух, — произнес он беспечно. — А мы с Леонидом сейчас рассчитаемся и догоним вас…» Ничего не подозревающие девушки выпорхнули из ресторана вместе с шофером корпункта «Правды». Володя сурово посмотрел на меня.

— Сколько у тебя наличных денег, старик?

— Тысяч тридцать… (по тем временам это было не так уж мало).

— И у меня тридцать… А ты знаешь, сколько насчитали за обед?

— Пока нет.

— Семьдесят пять. Ну и суки. Воспользовались тем, что мы иностранцы и с красивыми дамами. Что будем делать?

— Платить, разумеется…

— Чем, мой дорогой друг?

— У меня есть чековая книжка…

К счастью, прихватил я с собой чековую книжку Римского банка, где у меня был открыт счет для оплаты расходов по содержанию корпункта. Выписав чек, который официант принял без удовольствия, но потом смягчился, получив щедрые чаевые наличными, мы вышли из ресторана.

— Слава Всевышнему, — промолвил Володя. — Молодец ты, Ленька. В Риме рассчитаемся. Да плевать на эти деньги, черт с ними, что-нибудь соврем потом супругам… Ты смотри, светит солнце, плещут волны, а впереди нас — два прелестных создания.

В автомобиле, чтобы двинуться в обратный путь, мы расселись уже по иному: Володя с Региной заняли заднее сиденье нашей просторной машины, а мы с Лилей пристроились, тесно прижавшись бедрами друг к другу, на переднем сиденье, рядом с шофером. Настроение было лирическое. Нам всем вдруг показалось, что мы с девушками знакомы уже много, много, много лет. Из динамиков приемника неслась располагавшая к любви страстная мелодия модной тогда песни «Онли Ю» — «Только ты». Володя с Региной (она через несколько лет покончит жизнь самоубийством по причине любовной трагедии с известным скульптором Эрнстом Неизвестным) застыли в вечном поцелуе, я доложил трепетную длань на упругую грудь Лили… Хуже всех чувствовал себя Марио. От наших страстных, хотя и невинных, поцелуев, взыграл его итальянский темперамент. Пот градом катился по его лицу, и глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит. Я уже не говорю о джинсах, которые в определенном месте грозили вот-вот лопнуть… А тут еще сплошные пробки на узкой автостраде. В результате мы немного опоздали к «сфилате» — показу мод. Девушки занервничали. Я их успокоил: «Быстро бегите переодеваться, мы с Володей все уладим». Володя пошел смотреть «Шоу мод», а я разыскал, как вы сами, конечно, догадались, Василия Ивановича.

— Извините, Василий Иванович, тут произошла небольшая накладка. Видите ли, Лиля — одна из манекенщиц — моя давняя московская знакомая, и я покатал ее с подругой Региной по окрестностям Генуи. Попали в автомобильную пробку и задержались немного. Вы уж по-товарищески защитите их от начальницы. Виноват во всем я.

Василий Иванович широко улыбнулся и ласково погладил меня по плечу:

— Ах ты, баловник! Я в курсе, что вы с Ермаковым катались в Портофино — завидую. Ничего, не волнуйся, друг, все будет в порядке и никто ничего не узнает. Выход девочек передвинули на конец показа мод. А вот ты мне помоги. У меня тут список разного барахла (он вытащил из кармана мелко исписанный листочек бумаги, где, как сейчас помню, было 36 ширпотребовских позиций), которое нужно купить родным на мои командировочные. Может, сходишь со мной в магазин завтра утром, а?

— Какие могут быть вопросы, Василий Иванович, конечно, помогу. Все сделаем в самом лучшем варианте.

— Ну и отлично. А теперь беги досматривать нашу модную программу. Твои красавицы выступают в финале.

Что ж, они действительно были в ударе — Лиля в своей шикарной лисьей шубе и Регина в изумительном серебристом платье с таким декольте, которое тогда еще в бывшем Советском Союзе не одевали даже самые смелые женщины… А поздним вечером мы предложили нашим девушкам посидеть в обычной траттории, в которую ходит простой народ. «Нет, — ответили наши прелестницы, — на этот раз мы приглашаем вас в наш номер в гостинице, где мы обитаем вдвоем. У нас имеются разные московские вкусности, по которым вы наверняка соскучились в вашей благословенной Италии». И отправились мы в гостиницу.

Такого чудного, домашнего, уютного, ласкового вечера у нас с Володей не было уже давно. «Пир духа», — как сказал однажды разрушитель Государства Советского, политический хамелеон Михаил Горбачев. Кстати, с этой дефиницией произошел смешной казус. После одной из театральных премьер во МХАТе Олег Ефремов пришел на другой день на работу очень расстроенным. Собрал своих самых близких коллег, грустно сказал: «Пьеса завалилась. Вчера, после премьеры, прорвался через охрану к Горбачеву, который сидел в правительственной ложе со своей мадам Раисой, спрашиваю: «Какое ваше впечатление от спектакля, Михаил Сергеевич?». А он посмотрел на меня рыбьими глазами и говорит: «Это не спектакль, а пердуха…» Я с тем и ушел… Только потом выяснилось, что красноречивый, но до сих пор находящийся в неладах с дикцией бывший генеральный имел в виду хвалебные слова: «Пир духа». Но это так, как говорится, к слову…

А тогда, после нашего «Пира Духа», ушли мы от девушек около четырех часов утра. Потихоньку ушли, на цыпочках, озираясь по сторонам. «Знаешь, старик, — восторженно произнес Володя, когда, как показалось, мы, никем не замеченные, выскользнули на улицу, — это просто фантастика! Давай поспим часа два, а потом рванем на рынок и купим два букета роз. И бросим их на постели нашим лапушкам, а?» У меня вновь что-то засвербило на сердце, но я согласился.

С двумя роскошными букетами белых роз мы снова пробрались в гостиницу. Дверь номера девушек оказалась незапертой. Тихо вошли. Лиля и Регина мирно посапывали в своих кроватях. Положив розы в ноги девушкам, мы неслышно удалились…

А двумя часами позже я уже шастал с «искусствоведом» Василием Ивановичем по генуэзским магазинам и рынкам. Ему надо было купить много и подешевле. На последние пять пунктов, приходившиеся на тещу, у Василия Ивановича не осталось денег. Он грустно и растерянно посмотрел на меня: «Да, просчитались маленько. Теща мне этого не простит». «Ничего, не огорчайтесь, — сказал я бодро, доставая бумажник. — Я не обеднею, а тещу обижать нельзя». Мне показалось, что Василий Иванович вот-вот заплачет и станет меня обнимать. Но он сдержался. Когда «тещина программа» была перевыполнена, мой спутник произнес прочувственные слова: «Леонид Сергеевич, дорогой, я тебе этого никогда не забуду. Особо отмечу, когда вернусь в Москву, твое активное участие в оперативной работе во время выставки и отличную помощь нам, чекистам». Нагруженные пакетами, мы дотащились до гостиницы, внесли покупки в номер Василия Ивановича и распрощались. «Преогромное тебе русское спасибо, — еще раз произнес он, крепко пожимая мне руку. — Будешь в отпуске в Москве, заходи обязательно. Ты меня найдешь во Втором главке».

Ну, а я, побродив довольно долго по Генуе, дабы убедиться, что за мной нет «наружки» — наружного наблюдения итальянской контрразведки, пошел на встречу с ценным агентом. Получив сведения от сенатора, а именно такого уровня был мой агент, я отправился восвояси. Как стало потом известно, добытая мною политическая информация была срочно доведена до сведения аж самого Алексея Николаевича Косыгина и получила, как мне доложили, его благосклонное одобрение.

Лилю и Регину, щедро одаренных нашими сувенирами, мы провожали в Москву, что называется, со слезами на глазах — так нам понравились прелестные манекенщицы. Лиле я даже посвятил такие вот декадентские вирши:

Я вытащил из памяти занозу

В пересеченьи бесконечных линий,

Мне в Портофино видятся березы,

А ты в Москве… Стоишь у синих пиний.

А потом закрутилась обычная жизнь. Утром — экстренное чтение наиболее престижных газет, чтобы не проворонить важных событий, потом — быстро состряпанная информации или статейка для газеты (редакция вызывала меня каждый день в 9 утра по итальянскому времени), которые практически каждодневно диктовал я по телефону нашим милым и терпеливым стенографисткам, затем — также почти что ежедневные встречи с агентурой, которые вместе с проверкой занимали часа три-четыре, а то и все пять. А в заключение — бдение в резидентуре допоздна, чтобы обработать полученную информацию, написать шифротелеграммы и получить: или «ЦэУ» — то бишь ценные указания резидента на ближайшее и отдаленное будущее, или очередной втык. Было, естественно, и то и другое вместе с небольшой лекцией о необходимости вести нравственную и скромную жизнь, достойную коммуниста и чекиста.

В отпуск, в Москву, я отправился, помню, в июне, с неплохими, кстати, результатами по оперативной работе. Имелись также перспективные заделы на будущее. Явившись в «контору» с «омаджиками», то есть сувенирами для приятелей из нашего Пятого (тогда) отдела, я предстал в тот же день перед своим шефом-начальником. Принял он меня суховато, хотя и похвалил за «достигнутые успехи». А после часовой беседы молвил: — Леонид Сергеевич, вам надлежит завтра явиться на заседание парткома ПГУ в 11 часов 15 минут.

— Зачем?

Мой вопрос был, конечно, не только наивным, но и глупым. Начальник презрительно поглядел на меня:

— Не знаю, товарищ Колосов. На парткоме вам все объяснят.

Членом парткома от нашего отдела был доброй памяти Валя Каванов, мой приятель. Он работал одно время в Италии по линии «Гэ Пэ» — «Главный Противник», но нарвался на «подставу», то есть на провокатора итальянской контрразведки, и ему пришлось срочно «мотать» из Италии. Такое случалось в нашей разведжизни не так уж редко. Я нашел Валю в отделе.

— Старик, зачем меня тянут на партком?

— Вот ты, кстати. А я тебя искал, чтобы спросить, в чем дело… В повестке записано кратко: «Об аморальном поведении в Генуе т.т. Колосова и Ермакова (корреспондента «Правды») во время торгово-промышленной выставки». Большего мне выяснить не удалось. Вы что, трахнули там кого-нибудь?

— Да нет. Возили только в Портофино двух знакомых манекенщиц. А потом посидели у них в номере гостиницы.

— Посидели или полежали?

— Посидели, клянусь. Ничего серьезного не было, сам же понимаешь, какая там была обстановка.

— Понимаю, понимаю… — Валя явно засомневался. — Но ты, старик, лучше говори всю правду. Там у них на вас с Володенькой телеги лежат преогромные, со всеми подробностями. Ты знаешь наших контрразведчиков. Им только попадись — душу вымотают. Ведь надо же отработать командировочные… Сколько было баб?

— Две. Но они очень порядочные…

— Понятно. А сами они не могли проболтаться? Своим близким подругам, например.

— Не думаю. Они не впервые в загранпоездках.

…Секретарь парткома глядел на меня ласково и улыбался весьма добродушно. Перед ним лежала папка, видимо, с «телегами» на меня и Ермакова вместе с прочими оперативными бумагами.

— Леонид Сергеевич, вы, как тут мы прочитали, прекрасный оперативный работник, хороший семьянин. У вас высоконравственная жена, которая активно помогает и в наших делах, двое прелестных дочерей. Какого черта потянуло вас на этих!… девушек в Генуе? Вы что, очень большой любитель женщин?

Я решил продолжить разговор в шутливо-доброжелательном тоне.

— Нет. Но, в принципе, я их предпочитаю мужчинам.

Секретарю, видимо, не понравилась моя шутка. Глаза его потускнели, голос приобрел металлический тембр.

— Никто но утверждает, что вы гомосексуалист. А вот на бабника вы походите, судя по вашим поступкам. Ваши… м-м-м… девушки все рассказали своим подругам, а среди них были агенты контрразведки. Нам известно все: и о вашей поездке в Портофино, и о том, что вы провели ночь в постелях с двумя манекенщицами, и о том, что сделали им богатые подарки в ущерб вашим семейным бюджетам, между прочим. Известно также, что инициатором поездки и всей любовной авантюры был корреспондент «Правды» Ермаков. Он тоже характеризуется не совсем положительно по своим моральным качествам. Он и вас использовал для того, чтобы прикрыть, на всякий случай, свои грехи.

И тут я понял, что подставляют под топор Володькину голову. Может быть, для того, чтобы смягчить удар по мне, грешному.

— Товарищи! Вы можете думать обо мне что угодно. Но Владимира Ермакова не трогайте, ибо именно я вовлек его в, как вы ее называете, «любовную авантюру» с манекенщицами. Кстати, одна из них была моей московской знакомой…

— Значит, он уже блядовал и в Москве, — не очень удачно, на мой взгляд, пошутил один из присутствующих на парткоме.

— Нет, не блядовал в Москве, — скромно возразил я. — И в Генуе не было никакого блядства. Просто мы сделали жест гостеприимства, показали девушкам окрестности Генуи и потом не пролежали с ними всю ночь в постелях, а просидели несколько часов в креслах номера.

— В креслах тоже можно… — опять, на мой взгляд, неудачно пошутил под общий смех все тот же член парткома.

Председательствующий грозно посмотрел на шутника, стукнул ладонью по столу.

— Хватит хохмить, дело серьезное. Так у вас, товарищ Колосов, не было половых отношений с манекенщицами?

— Не было. Абсолютно не было.

— А почему же тогда вы с Ермаковым, которого выгораживаете неизвестно почему, утром принесли в спальную девочкам по охапке роз? За что?!

— Просто так. Из симпатии. В благодарность за прекрасно проведенный вечер…

— Вот видите, товарищи, как неискренне ведет себя Леонид Сергеевич. Нет, чтобы честно признаться: так, мол, и так, виноват, согрешил… Какие будут предложения? У нас есть мнение объявить товарищу Колосову строгий выговор по партийной линии с занесением в учетную карточку и поставить вопрос перед руководством ПГУ об отзыве его из загранкомандировки.

— По-моему, достаточно строгого выговора, — предложил «шутник» — член парткома. — У нас и так не хватает оперативных сотрудников в Италии. Так зачем же из-за каких-то, простите, блядей ломать молодому разведчику жизнь?

И тут встал Валя Кованов. Он долго и горячо говорил о том, какой я хороший и как благородно и жертвенно поступил по отношению к женщинам и товарищу Ермакову. Кроме того, он обратил внимание на большое число перспективных агентурных «разработок» у меня на будущее и помимо всего прочего отметил, что я кандидат наук, прекрасно знаю итальянский язык и умею располагать к себе широкий круг возможных кандидатов на вербовку, начиная от манекенщиц и кончая сенаторами. «Я предлагаю, — взволнованно закончил свой страстный монолог Валя, — строго указать товарищу Колосову на недопустимость такого поведения в сложной оперативной обстановке без занесения в учетную карточку».

На том и порешили. «Как мне расценивать происшедшее?» — спросил я Валю Кованова, когда мы остались вдвоем. — «Как легкое землетрясение, — ответил он, грустно улыбаясь. — Но больше не блядуй. Да еще так примитивно».

Валя когда-то учился вместе с Володей Ермаковым в Институте международных отношений. Видимо, он ему рассказал по секрету о «тайной парткомовской вечери». Во всяком случае, когда мы набирались с Володей наедине, он обнимал меня и, роняя крупные слезы, говорил всегда одну и ту же фразу: «Я все знаю, старик, если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее». «Иди ты к дьяволу, Владимир! — ответствовал, как правило, я, — не передирай фразы из чеховской «Чайки». И потом, зачем мне твоя жизнь?

Живи вечно». Не получилось. Тяжкая болезнь унесла Володю, едва ему минуло полсотни. Последний раз, когда я его видел в Кунцевской больнице буквально за три дня до смерти, он напомнил: «А помнишь Лилю с Региной? Как молоды мы были, старик, а?».

Конечно, помню и по сей день. И еще. Другой близкий моему сердцу человек, ныне покойный, начальник нашего «итальянского направления» Леня Морозов показал некоторое время спустя мои генуэзские «телеги». Одну написал Василий Иванович. Более эротического «сценария» о нашей с Володей «генуэзской истории» я не читал в своей жизни вообще. Куда там Мопассан… Другую «телегу» настрочила агент Василия Ивановича, манекенщица из той генуэзской группы, которая сумела «откровенно» поговорить с Лилей и ее подругой в Москве, передавшей ту самую злосчастную посылку. Так вот эта, последняя, то бишь Тоня, будучи женой моего друга и «хорошо зная меня лично», сообщила агенту «массу интересных подробностей». Например, о том, что я «не пропускаю мимо ни одной более или менее симпатичной женщины», что «товарищ Колосов очень нескромен в быту и постоянно употребляет спиртные напитки» и что, наконец, имярек вообще «уже в конец разложившийся и аморальный человек». Так что вот, не доверяйте, читатели, женам друзей. Даже самых близких, коим был тот, которого я очень любил. Не буду, разумеется, называть его имени, хотя его уже нет в живых. Он тут ни при чем и по-прежнему дорог мне своей памятью.

…Супруге своей я ничего не рассказал о «легком землетрясении», и мы спокойно уехали отдыхать в кагэбешный санаторий в Кисловодске имени товарища Дзержинского, препоручив своих двух дочек дедушке, поскольку бабушки уже не было в живых. Вернувшись в Рим, я напрочь забыл о своих генуэзских похождениях и с головой окунулся в работу.

…В ноябре месяце посольство СССР, как всегда, устраивало шикарнейший прием по случаю очередной годовщины Великой Октябрьской революции, на который тратилась, как правило, половина всех средств, выделяемых совпослу на целый год. Водка и шампанское лились рекой, столы ломились от семги, красной и черной икры, заливной осетрины, копченой севрюги и прочих ныне даже не известных молодежи яств. Жена моя болтала в кругу могущих «представить интерес» иностранных женщин, я бродил по залу с фужером виски в руке, в котором позванивали многочисленные кусочки льда. Приемы для нас, оперативных сотрудников римской резидентуры, тоже были «работой». Наш резидент даже придумал формулу на этот случай: «Чем меньше опрокинутых рюмок, тем больше будет интересных знакомств». Устав от бесполезных поисков, я остановился у одного из столов, нацелившись на еще пока девственное блюдо с заливным поросенком. И как раз в этот решающий момент увидел я свою жену, приближающуюся с двумя прекрасно одетыми дамами — старушкой с седыми волосами и примерно сорокалетней красавицей с роскошными черными волосами, распущенными по обнаженным покатым плечам.

— Познакомься, Леня, — жена заговорщицки подмигнула одним глазом, — это наши русские, хотя и американки: Милица Сергеевна и…

— Элена Смайле, — сама представилась черноволосая красавица, подавая руку. — Ваша супруга сказала, что вы постоянный корреспондент «Известий» в Италии. О, это интересно. — Она говорила с легким английским акцентом. — Вы, журналисты, прогрессивные люди. Поэтому я пошла смело знакомиться с вами, хотя являюсь дочерью бывшего царского генерала, а моя тетя — его родной сестрой. Вас не будет смущать наше знакомство? Вам не попадет, как это называется? Ах, да! По партийной линейке.

— По партийной линии, — поправил я свою собеседницу. — Нет, не попадет. Вы же наша соотечественница как-никак. А как же вы оказались в Риме, мадам, или, простите, мадемуазель?

— Мадам. Я в разводе. Мадам Элена Смайле… Очень просто оказались. Прилетели самолетом из Вашингтона. Я там работала после развода и вот послали вновь на работу в американское посольство…

— Это интересно?

— Как вам сказать? Работа хлопотная. Я секретарь американского военно-морского атташе…

У меня вновь, как тогда с манекенщицами, сильно екнуло сердце. У жены непроизвольно полезли вверх брови, и она под каким-то предлогом поспешила увести бабусю в другой конец зала. Жена ведь тоже помогала мне в «охоте». Мы остались вдвоем с Эленой. Обычная биография. Отец — белогвардейский генерал. Вдовец.

Последнее место службы — армия Колчака. Потом разгром. Бегство в Маньчжурию. Жизнь в Харбине. Там Элена, уже после окончания войны и смерти отца, познакомилась с американским офицером, вышла за него замуж и переехала в Вашингтон вместе с теткой. Знание языков и стенографии позволили после развода поступить на работу в военное ведомство. И вот — Рим.

— Мой дорогой, — говорил взволнованно резидент после того, как я ему рассказал о новом знакомстве, — это Господь вознаграждает тебя за все грехи. Немедленно направим запрос в Центр. Если «золотая рыбка» не подстава, то это просто сокровище. А ты пока развивай дальше знакомство на семейной основе. Денег не жалей.

Я начал развивать… Семейные обеды, коллективные походы в театры и кино, уикэнды на природе с настоящим «кавказским» шашлыком… Элена и Милица Сергеевна были очень довольны. «Мы как будто бы вновь обрели семью, — щебетала старушка. — Вы такая чудесная семейная пара… С вами так легко и хорошо. А главное, можно свободно поговорить на русском языке по душам».

Только однажды Элена, когда мы на короткое время остались вдвоем, спросила, пристально уставившись в мои глаза: «Льеня, почему ты не интересуешься моими делами? Тебе не любопытна, чем я занимаюсь?» «Нет, — ответствовал я не моргнув глазом, — меня не интересует твоя работа. Я журна-лист, а не шпион». «Слава Богу, — обрадовалась она. — А я думала, что твой интерес ко мне чисто профессиональный».

— Что ты, Элена! Ты мне очень нравишься как женщина…

Нет, я, ей-богу, не врал…

Между тем из Центра пришла бумага о том, что Элена Смайле не числится в списках сотрудников американской разведки и что с ней товарищу Лескову, то бишь мне, грешному, надобно самым активным образом развивать отношения и готовиться к вербовке «этого ценнейшего источника», которому присвоили псевдоним «Лада».

— Мой дорогой! — резидент был торжествен и строг. — Отправляй жену в Москву на зимние каникулы к детям, а сам начинай любовную интригу. Как только затащишь ее в постель, заставишь носить копии секретных документов. Судя по всему, она в тебя влюбилась. Ведь в этом бальзаковском возрасте бабе мужик — да еще русский — вот как нужен! Если состоится вербовка — это будет блестящей твоей операцией.

Тут уж возмутился я. Вспомнил свое «генуэзское позорище» и позорное «битье» на парткоме Первого главка.

— Шеф, — начал спокойно я, — как же так получается? За невинный флирт с манекенщицей вы всаживаете мне «строгача», а за любовные утехи с белогвардейской дамой вы мне сулите орден! А если узнает моя жена? Значит, развод и прощай семейная жизнь?! А вы подумали о моих малолетних детях?!!

— Перестаньте молоть чепуху, капитан (я еще был капитаном), — резко оборвал меня резидент. — С женой, если что случится, мы переговорим, и она поймет, что интересы Родины превыше всего. И потом вам уже давно пора начать отличать блядство от дела. Вот к последнему и приступайте…

Жена моя уехала в Москву к дочкам. Я ей намекнул на обстоятельства, и она все поняла. Тоже ведь была образцовым членом КПСС и считала интересы Родины превыше всего. Все ведь тогда такими были. Или почти все. Странно, но Элена тоже отправила свою престарелую тетку в Вашингтон. Об этом она мне сообщила, позвонив в корпункт буквально дня через два после отъезда моей жены. «Когда встретимся?» — спросила Элен. Я знал, что мой телефон прослушивается контрразведкой, и назвал ей место встречи, которое ни у кого не вызвало бы никаких подозрений. «Завтра в восемь вечера в ресторане «Эст, эст, эст». «Хорошо, договорились», — Элен повесила трубку. Послышался характерный щелчок телефонного автомата. Видимо, звонила с улицы, во время разговора были к тому же слышны гудки автомобилей. «Молодец», — подумал я тогда. Ресторан я выбрал очень дорогой — в самом центре Рима, на площади Святых Апостолов. Народу там собиралось не так много, и среди присутствующих или вновь входящих нетрудно будет выявить «наружку». Между прочим, у ресторана, вернее, у его названия, очень любопытная история. В 1111 году в свите императора Генриха IV, направлявшегося в Рим, был вельможа, считавший Бахуса главным своим божеством. Он посылал слугу впереди кортежа, приказывая ему ставить на винных лавках с хорошим вином слово «Эст!», то бишь «Есть!». Слуга, прилежно исполнявший волю своего хозяина на всем пути, вдруг исчез. Вельможа забеспокоился, но в небольшом местечке Монтефиасконе, уже под самим Римом, увидел на двери невзрачного винного погреба огромными буквами: «Эст! Эст!! Эст!!!» А в самом погребке возле наполовину опорожненной бочки сладко храпели пьяные в доску хозяин погребка и слуга вельможи. С тех самых пор, говорят, римский ресторан «Эст, эст, эст» и угощает своих респектабельных посетителей только монтефиасконским вином. Во всяком случае, так уверяет его хозяин. Вино действительно преотличное. Во время ужина мы с Элен болтали о всякой всячине. Она была очаровательна в этот вечер. Она вообще была очаровательной. Высокая, стройная, длинноногая, зеленоглазая, с короной роскошных волос. Только один раз она спросила, пристально поглядев мне в глаза:

— Тебя не смущает, что я работаю в американском военном атташате?

— Конечно, нет. Ведь я все равно не буду брать у тебя интервью, нет у меня никаких вопросов, кроме одного…

— Я тебя люблю, — прервала меня Элен. — Такое происходит со мной впервые в жизни. Чтобы так, сразу… Едем ко мне.

«Вот и пробил мой смертный час», — подумал я, но тут же вспомнил строгие глаза моего резидента: «Если ты, мой дорогой, затащишь Ладу в постель, она тебе сразу же начнет таскать копии секретных документов от своего морского атташе. Потому что ничто так не привязывает к мужчине стареющую женщину, как интимные отношения».

Поднявшись на третий этаж красивого особняка в уютную квартиру, где обитала Элен, мы, не сняв плащей, сразу стали целоваться. Что делать! Я был молод и горяч, а Элен опытна и красива. «Подожди меня в гостиной, — прошептала она, выскальзывая из моих объятий. — Я быстро вернусь». Из ванной комнаты она вышла в роскошном пеньюаре, с распущенными волосами. «Милый мой, — сказала печально, — фейерверка не получится. У меня тут начались всякие женские дела. Мы просто измучаем друг друга в постели. Отложим торжество плоти дня на четыре. Ты ведь приедешь ко мне опять?» «Конечно, приеду». Сказать, что я был очень обрадован таким поворотом событий, было бы нечестно. В тот момент мне очень хотелось наплевать на разведку.

Было далеко за полночь, когда я собрался уходить.

— Элен, лапушка, у меня к тебе одна просьба. Понимаешь, мне надо срочно передать в «Известия» статью о скандале, который разразился вокруг строительства секретных военных баз на Сардинии для ваших атомных подлодок. Ты не могла бы что-нибудь найти у своего морского атташе? Поверь, это чисто журналистская просьба. Сможешь — хорошо! Не получится — тоже не беда…

Пауза была довольно долгой. Элен опять внимательно поглядела в мои «наивные» глаза.

— Постараюсь что-нибудь найти. Ну, как не помочь советскому… журналисту.

— И давай встретимся послезавтра вечером под портиками Санта Марии ин Космедин. Около «Головы тритона». Знаешь?

Под портиками старейшей римской церкви Санта Мария ин Космедин до сих пор сохраняется как реликвия вделанный в стену большой мраморный круг с изображением оскалившейся пасти тритона. В древние времена человек, в правдивости которого сомневались, независимо от того, был он обвиняемым или свидетелем, должен был, сунув руку в «Пасть правды», повторить свои показания. Если человек лгал, он лишался руки. Дети и наивные туристы и сейчас боятся сунуть руку в «Пасть правды» — чем черт не шутит… А вот истинные римляне, те — нет. Они-то знают, что в давние времена за стеной с изображением тритона стоял всамделишный палач и отрубал руки тем, в чьей виновности у судей уже не было никакого сомнения…

Между прочим, идеальное место для встреч с агентурой и моментальных передач — это «Пасть правды». Всегда полно туристов — легко затеряться в толпе. А если подойти с агентом к «Тритону» и сунуть руки ему в «пасть», то можно незаметно передать микропленку или какой-нибудь небольшой секретный предмет, умещающийся в ладони…

Резидент был доволен ходом разработки «Лады», хотя пожурил меня за просьбу о документах. «Немного торопишься, мой дорогой. Надо было подождать, когда у нее кончится менструация, и уж потом… Ну ладно, тебе пока везет. Если все получится, можешь вертеть дырку в лацкане пиджака для очередного ордена».

Дырки вертеть не пришлось. Ровно в восемь часов вечера Элен была у «Головы тритона». Жутко расстроенная, в огромных зеленых глазах стояли слезы.

— Я ничего тебе не принесла, Льеня… У меня большое несчастье. Пришла телеграмма из Вашингтона — тетя при смерти. Она у меня единственный родной человек. Мне срочно заказали билет на самолет. Приедешь проводить?

«Мой дорогой» был очень огорчен. Даже не меньше, чем я.

— Вас наверняка засекла американская служба контрразведки. Ведь я же говорил тебе, мой дорогой, что не надо торопиться. Ах, какая досада! Но ты не приходи в отчаяние, мой дорогой. Разведка — это игра. Чет-нечет, выиграл-проиграл… Конечно, журналистская жизнь легче и престижнее. Но тебя же никто не тянул за хер в нашу службу?

Нет, тянул. Но я, в общем-то, никогда не сожалел об этом периоде моей жизни.

…С букетом кроваво-красных роз я примчался в аэропорт Фьюмичино. Элену провожала небольшая группа друзей и знакомых. Подождал, когда попрощается с ней последний. Подошел, положил ей в руки охапку роз. Глаза Элены наполнились слезами: «Прощай, дорогой…» Ну, что я ей мог ответить?

— Пардон, мадам…

Я был очень искренен в тот момент. Честное слово. Я всегда был искренен с женщинами и даже немного их боялся. Особенно в «разведывательный» период моей жизни. Однажды, например, я очень испугался итальянской актрисы Клаудии Кардинале, когда она была очень молода и не очень знаменита. А произошло все следующим образом.

В начале 1964 года на итальянские экраны вышла слабая, прямо скажем, кинолента режиссера Коменчини «Девушка Бубе». Заглавную роль в ней играла малоизвестная тогда молодая актриса. Но поскольку картина была о трагической любви итальянского партизана-коммуниста и простой деревенской девчонки, на нее откликнулась газета «Известия» большой статьей своего собственного корреспондента, то есть вашего покорного слуги. Статью перепечатали многие газеты, и фильм купили почти все бывшие социалистические страны по совету советского министра культуры Екатерины Фурцевой. Так или иначе, но капелькой своей дальнейшей популярности Клаудия стала обязана советской правительственной газете…

И вот однажды в римском корпункте «Известий» зазвенел телефон. Его хозяин пребывал в это время в приятном холостяцком одиночестве.

— Это Клаудия Кардинале, — зазвучал в трубке характерный хрипловатый голос актрисы. — Синьор Колосов, можно к вам заглянуть на несколько минут?

— Конечно. А вы знаете адрес?

— Да. Мне его сказали в вашем посольстве. Я еду…

Минут через пятнадцать в корпункт явилась подъехавшая на автомобиле элегантнейшая Клаудия. В руке она держала черную продолговатую коробку. Я пригласил ее в гостиную. Она открыла свою ношу. В коробке на красном бархате лежала черная бутылка французского коньяка. «Это коньяк наполеоновских времен, — гордо заявила Клаудия. — Этот сувенир вам в подарок за прекраснейшую рецензию в «Известиях» на мой фильм. Она мне очень помогла, эта рецензия…»

Потом была традиционная чашечка черного кофе, сваренного мною впопыхах, затем рюмка-другая выдержанного армянского коньяка с черной икрой на закуску, затем… Затем наступила неловкая пауза. Клаудия смотрела на меня подбадривающе и выжидающе одновременно. А я, честно говоря, думал о том, не приехала ли за ней итальянская «наружка» и не придут ли нас проведать, если мы с актрисой окажемся вдруг в моей спальне. Выручил телефон. Я взял трубку. Дежурный посольства срочно требовал меня к послу. Это, вообще-то, был условный сигнал. Меня просто (так оно и оказалось на самом деле) добивался резидент, чтобы дать очередное задание.

— Я очень сожалею, Клаудия, но меня требует к себе посол. Надо ехать. Он у нас человек очень строгий.

— Действительно посол? — она насмешливо посмотрела на меня. — Как же не вовремя звонят эти советские дипломаты. Ну что ж, поедем… Тебя (после коньяка мы перешли на «ты») подвезти?

— Нет, зачем же. Я тебя провожу…

Садясь в лимузин, она вновь насмешливо взглянула на меня: «Мне кажется, мой друг, что второго такого случая не будет…»

Несколько лет спустя я встретился со звездой итальянского кинематографа на приеме по случаю «недели советских фильмов» в Милане. Клаудия Кардинале стояла в кругу своих многочисленных поклонников с бокалом шампанского в руке.

— О, Леонид! — Она вышла из кольца своих воздыхателей. — Какими судьбами? По-прежнему корреспондент «Известий», да? Простите, господа, но мне нужно поговорить с этим синьором с глазу на глаз.

Мы отошли в угол зала. Она опять насмешливо, как тогда в корпункте, посмотрела на меня:

— Скажи, Леонид, только честно скажи… Почему ты тогда удрал от меня?

— Ты же слышала телефонный разговор, Клаудия. Меня вызвал посол. Действительно было чрезвычайно спешное дело.

— Правда? А я, грешница, подумала, что ты просто струсил…

Что ж, может быть, и струсил. Всякое бывает… Но повторю еще раз: я всегда считал женщину совершенней мужчины и никогда не прощал никакого хамства и насилия по отношению к ней.

Глава 5. Не убивайте женщину…

Дети есть дети. Они разные и одинаковые. Разные потому, что отличаются цветом кожи, глаз и волос. Одинаковые потому, что первым словом, которое произнесут, будет слово «мама». Единственная и неповторимая, самая святая Женщина на земле. У россиян она навеки осталась в образе Рублевской Божьей Матери с младенцем на руках, у итальянцев застыла неразгаданной улыбкой Джоконды на полотне Леонардо да Винчи, у французов — в совершенно очаровательном «Материнстве» импрессиониста Ренуара…

Поэты посвящали ей самые вдохновенные строки, философы пытались проникнуть в тайны ее миропонимания, мастера кисти и скульптуры тщетно искали в красках, мраморе и бронзе всемирный эталон женской красоты. Искали и не находили. Не находили потому, что женщина тоже очень одинаковая и очень разная. Разная по цвету кожи, глаз и волос. Языку, обычаям и традициям. И удивительно одинаковая. Ибо всегда и везде, во всех уголках нашей измученной техническим прогрессом планеты она дарит человечеству новую жизнь.

«Женщины более мудры, чем мужчины, — утверждал английский философ Стефенс, — потому что они знают меньше, а понимают больше». Может быть, хотя мне лично по душе то, что написал о Женщине еще один гениальный англичанин — Вильям Шекспир в одном из своих сонетов:

Мы вянем быстро, так же, как растем.

Растем в потомках, в новом урожае,

Избыток сил в наследнике твоем

Считай своим, с годами остывая…

Вот мудрости и красоты закон.

А без него царили бы на свете

Безумье, старость до конца времен,

И мир исчез бы в шесть десятилетий…

Но существует на земле то, что страшнее увядания. Это войны. Они не щадят никого. Ни старость, ни женщин, ни детей. И нет врага войны более яростного, чем женщина, потому что она дарит жизнь. А войны были не такими уж редкими гостями человечества, особенно на нашем континенте. Один швейцарский ученый подсчитал, что за пять с половиной тысяч лет европейцы жили в мире менее трехсот. Из пятнадцати тысяч войн больших и малых, что вспыхивали на нашей планете, — более половины пришлось на Европу. Зайдите в любой исторический музей и всегда или почти всегда рядом с примитивной ступкой для размельчения зерен вы обязательно увидите боевую палицу, рядом с веретеном — лук и стрелы, рядом с плугом — длинноствольную пищаль, рядом с ткацким станком — скорострельный пулемет. Дым войны рассеивался над Европой ненадолго. В XII веке войны погубили 3,3 миллиона европейцев, в XIII — уже 5,4 миллиона, в XIX — 5,7 миллиона. Во время Первой мировой войны погибло около десяти миллионов человек. Вторая мировая война унесла более 50 миллионов человеческих жизней, а может быть и больше.

…Есть священное место у Кремлевской стены. К нему несут венки со всех уголков земного шара. Здесь — могила Неизвестного солдата, того, который олицетворяет собой более двадцати миллионов сыновей и дочерей нашего народа. Десять убитых россиян на одного убитого немца в Великой Отечественной… День Победы? Нет, это поистине, как поется в песне, «праздник со слезами на глазах»…

Война, любая война, всегда была связана с какой-либо личностью. И этой личностью, за редким исключением, был мужчина. Личность и История. Может быть, и с нами кто-то сыграл злую шутку? Не самый интеллектуально развитый «перестроечник» Горбачев — ныне любимец американских и иных недругов русского народа — всего лишь за год сумел развалить Великую Державу, которую после победного 1945 года и боялись, и уважали. А где же были вы, другие умники-политики, которые ведь не верили в то, что «процесс пошел», как любил выражаться не совсем грамотный лидер. Как же вы допустили, что пошел по миру великий народ, а на его территории появились никому не понятные карликовые государства со своими доморощенными президентами, наделенными неизмеримыми амбициями? И что же вы строите, господа демократы, где самым лихим действом стало повальное воровство, прикрытое ловкой демагогией? Куда вы идете и что строите, что оставляете вашему будущему, тем мальчишкам и девчонкам, у которых украли самые простые человеческие идеалы, если самой большой доблестью считается ныне набить любым способом кошелек и как можно скорее сесть за руль нового «мерседеса»…

А может быть, пришла пора вернуться к матриархату и дать всю власть женщинам, которые не станут, во всяком случае, убивать и воровать? Ведь правильно сказал английский философ, что «женщины более мудры, чем мужчины». И хочется верить, что придет время, когда исчезнут памятники «неизвестным солдатам» и вместо них земляне воздвигнут прекрасный монумент Женщине, символу постоянного обновления жизни, жизни на мирной нашей планете. Я в это верю и глубоко презираю тех представителей сильного пола, которые совершали или совершают любое насилие над женщиной. Именно за это деяние один из доблестных героев итальянского Сопротивления, коммунист, стал самой ничтожной личностью для меня, когда открылись некоторые подробности из его «боевой» жизни.

…Он сидел напротив меня в римском корпункте «Известий» и обливался горючими слезами. Выглядел беспомощным, с горестно опущенными плечами и осунувшимся, очень постаревшим за время, прошедшее с первой встречи, лицом. Этот почти легендарный человек, бравые фотографии которого обошли когда-то почти все газеты мира. Как же! Полковник итальянского Сопротивления Вальтер Аудизио, или «Валерио», — таково было его «номе ди батталья», а если проще, партизанская кличка, собственноручно расстрелял Бенито Муссолини, а заодно и его любовницу Кларетту Петаччи, которая оказалась рядом.

Поэтому и плакал бывший пожизненный сенатор-коммунист Вальтер Аудизио, заочно приговоренный к смертной казни прежними и новыми сторонниками убиенного дуче и вынужденный по сему случаю жить практически на нелегальном положении в своей родимой Италии, каждодневно ожидая или пули в затылок или ножа в бок…

— Нет, я не боюсь смерти, Леоне, — говорил, вытирая слезы, мой гость. — Но опять прокатилась газетная волна разных небылиц, в которых меня обвиняют в убийстве женщины, чья вина заключалась лишь в том, что она спала в одной постели с Муссолини… Мне уже не под силу это перенести. Я не мог убить женщину, понимаешь, женщину, клянусь тебе Богом, чертом, памятью своей матери и своей честью, наконец! Это была трагическая случайность, роковое совпадение обстоятельств.

— Но послушай, Вальтер, она все же была расстреляна. Может быть, не тобой, а другим сопротивленцем. Ведь вас же была целая группа исполнителей приговора. Кстати, ее имя упоминалось в приговоре, вынесенном самому Муссолини?

— В том то и дело, что нет. Но автоматную очередь она получила из моих рук. В последний раз рассказываю тебе, как все происходило, и эта версия — самая правдивая из всех, которые известны по сей день. А было это так… Мы нашли дуче вместе с Петаччи в крестьянском доме деревни Джулино ди Медзагра, неподалеку от швейцарской границы. Нам было известно, что представители американской и английской разведок получили строжайший приказ взять во что бы то ни стало Муссолини и сохранить ему жизнь. Этого нельзя было допустить. Луиджи Лонго (тогда заместитель командующего корпусом добровольцев освобождения, а затем Генсек «славной» итальянской компартии. — Л. К) категорически заявил мне: «Или ты расстреляешь Муссолини, или мы расстреляем тебя, Валерио». Приказ был абсолютно ясен для меня: Италия должна была сама, без посторонней помощи, перестать быть фашистским государством путем свершения акта высшего возмездия. Кстати, Лонго и подписал смертный приговор бывшему дуче…

— Но причем же тут Петаччи? Он что-нибудь говорил о ней?

— Да. «В крайнем случае ликвидируешь и эту потаскуху», — так прозвучали его последние напутственные слова уже мне вдогонку…

Так вот, продолжаю далее… Отряд союзников, когда мы прибыли на место, шел буквально по нашим следам. Времени не было. Мы усадили Муссолини и Петаччи в машину и привезли их к каменной ограде виллы Бельмонте в той же деревне. К воротам виллы поставили только Муссолини. Петаччи осталась у каменной ограды. Я крикнул ей: «Уходи отсюда куда глаза глядят! Ты нам не нужна, уходи…» Она стояла неподвижно, глядя на Муссолини, который трясся от страха и бормотал что-то несвязное. Я прочитал слова приговора: «По приказанию генерального командования корпуса добровольцев мне поручено осуществить акт справедливости от имени итальянского народа…» Бывший дуче зарыдал навзрыд и стал умолять сохранить ему жизнь. Я поднял автомат, и в это время как метеор сорвалась с места окаменевшая до того Кларетта Пе-таччи. «Умри, как мужчина, Бенито», — закричала она, пытаясь прикрыть своим телом Муссолини… Попала под автоматную очередь вместе с ним… Остальное ты знаешь. Но для меня ее смерть — проклятие на всю жизнь. Я не мог, понимаешь, не мог убить женщину, ибо это ниже достоинства и чести мужчины… Ты веришь мне, Леоне?

— Верю, Вальтер, конечно, верю. Хотя ничем не могу тебя утешить. Может только тем, что виновата она сама, а поступок ее у меня вызывает глубокое восхищение. Прости меня, конечно.

— У меня тоже. Не всякая женщина способна на такую жертву, и это тем более тяжко для меня.

Мы обнялись. Я на минуту представил себя в роли Вальтера Аудизио и мне стало до того жутко и до того жалко этого человека, что я сам чуть было не заплакал. Это была наша последняя встреча, где-то в семидесятых годах, когда уже заканчивалась моя командировка в Италии в качестве, так сказать, собственного корреспондента «Известий». А первая встреча состоялась в начале 1965-го…

Я сел в «рапидо» — скорый поезд в Ливорно, куда приехал, как помню, на одно из заседаний сторонников мира, чтобы вернуться в Рим. Конференция закончилась быстро. В городе — стоянке американских военных кораблей, куда пришлось въезжать по специальному пропуску министерства обороны, — особых достопримечательностей не было, да и, честно говоря, ужасно надоели мне неотступно топавшие за мной два «ангела-хранителя» из итальянской контрразведки. К тому же дул пронзительный северный ветер, который вышибал слезу и вызывал неодолимое желание укрыться в теплом помещении. Я так и сделал. Зашел в бар «Четыре мавра», выпил стаканчик горячего рома на мандариновом ликере и отправился на вокзал.

Пассажиров в «рапидо» было немного, но во всех вагонах, которые я проходил уже на ходу поезда, плавали облака табачного дыма. Я тщетно искал «некурящее» пристанище и только в самом конце поезда обнаружил наконец свободное от дыма жизненное пространство. В углу купе сидел один-единствен-ный пассажир, который дремал, положив газету на колени. Он открыл глаза, неприязненно посмотрел на меня, достал пачку сигарет и мрачно закурил. Но я уже знал, что ни за какие коврижки не уйду отсюда, даже если будет дымить махоркой целый взвод солдат. Пассажир, который сидел в углу, был… вы, конечно же, догадались — «Валерио», то бишь сенатор Вальтер Аудизио, которого я узнал по виденным фотографиям.

Вы сами понимаете, что значит для журналиста встретиться с живой легендой. К тому же компаньо, а по-русски товарищ, Аудизио не очень часто появлялся в обществе. Несмотря на многие лета, которые прошли с момента окончания войны, «Валерио» приходилось соблюдать, как вы уже знаете, довольно жесткую конспирацию из-за людей, которые хотели отомстить ему за казнь дуче… А о самой казни, кстати, я уже знал бесчисленное множество всяческих версий, иногда самых фантастических. Предо мной был первоисточник. Я понимал, что несколько покушений, совершенных на Вальтера, не очень-то располагают его к общению с незнакомым собеседником. Но делать было нечего и я, как говорится, сразу же взял быка за рога.

— Сенатор, я корреспондент «Известий». Встреча наша — просто случайное совпадение. Для меня она к тому же просто журналистская удача…

«Валерио» повертел в руках мою визитную карточку:

— Откровенно говоря, надоело мне давать интервью, рассказывать и пересказывать. Но столько появилось всякой чепухи в печати, что, может быть, стоит вернуться к тем событиям, чтобы рассказать о них читателям «Известий». Но для этого мы встретимся у тебя в корпункте завтра, скажем, в семь вечера. Я на пару дней задержусь в Риме. Идет?

— Очень буду рад, сенатор, принять вас в своем прибежище на улице Лаго ди Лезина. Кстати, что вы больше любите — водку или коньяк?

— И виски тоже. А теперь давай поговорим о женщинах. Тебе какие больше по душе: толстые или худые?

Встреча состоялась. Очень теплая. Здесь я привожу с сокращениями все, о чем рассказал сенатор в тот вечер, добавив то, что удалось прочитать в некоторых итальянских источниках.

Итак, апрель 1945 года. Конец войны не за горами. Трещит по швам и разваливается гитлеровская военная машина.

Фюрер уже принял решение покончить жизнь самоубийством, чтобы удрать от ответственности за содеянное. В минуты просветления Гитлер говорит своей любовнице Еве Браун: «Если мы попадем в плен, нас выставят в клетке в Московском зоопарке»…

Мечется, как затравленный волк в своем прибежище на берегу озера Гарда, и «кровный брат» фюрера — Муссолини. Нет, жизнелюбивой натуре дуче и в голову не приходит мысль о самоубийстве. Он хочет жить, жить любой ценой: или же сдавшись в плен союзникам, или же договорившись с комитетом национального освобождения Италии, или же бежав в нейтральную Швейцарию…

Нет, конечно же, Муссолини не очень рассчитывает на успех переговоров своих эмиссаров с представителями комитета национального освобождения. Список его преступлений слишком велик… Дуче больше верит в возможность побега в Швейцарию. Недаром в последние месяцы он с таким усердием набивает свою личную казну золотом, долларами, фунтами стерлингов и швейцарскими франками. До Гитлера, видимо, дошли слухи о тайных намерениях президента «республики Сало». Но фюрера отнюдь не устраивал дуче-эмигрант, ему не хотелось, чтобы «итальяшка» перехитрил его и вышел из игры живым.

И вот в один из апрельских дней 1945 года в ставку Муссолини в городе Гарньяно, лежащем на берегу озера Гарда, неофициально прибыл из Берлина гауптштурмфюрер СС. Он встретился с капитаном СД Отто Киснатом, который возглавлял специальное подразделение автоматчиков, выделенное для охраны Муссолини. Беседа между эсэсовцем и Отто Кис-натом была короткой и, как выяснилось уже после окончания войны, имела форму устного совершенно секретного приказа начальнику охраны Муссолини. «По приказу Берлина, — заявил гауптштурмфюрер, — Муссолини не должен ни под каким предлогом выезжать за границу. Если он попытается проникнуть в Швейцарию, вы должны помешать этому вплоть до применения оружия». От себя берлинский визитер добавил, что в случае невыполнения приказа Кисната ждет виселица.

Муссолини, естественно, не знал об этом разговоре. Но кое-что ускользнуло и от глаз капитана СД. Как раз в тот день, когда он получал устные инструкции в отношении дуче, последний собрал министров своей скороспелой республики Сало в помещении министерства внутренних дел. Под расписку каждому члену «совета министров» были вручены крупные суммы в иностранной валюте и золоте. Никто ни о чем не спрашивал, никто ничего не объяснял. Все было ясно и без слов, особенно после краткой информации о том, что советские войска вступили в Вену, а американцы и англичане форсировали Рейн. На этом же совещании было решено постепенно перебираться всем в город Милан, тем более что началось наступление партизан, которое волей-неволей заставило Муссолини и его свиту бежать из Гарньяно. В тот день, когда машина дуче подъезжала к Милану, командующий эсэсовскими войсками в Италии, находившийся в Берлине, спустился в бункер к Гитлеру. Он доложил своему фюреру о положении на итальянском фронте, хотя и умолчал, что дал указание военному коменданту Милана — полковнику Рауффу — договориться с представителями Комитета национального освобождения об условиях капитуляции гитлеровских войск в Италии…

Катастрофическое положение, сложившееся на Севере, было очевидным. В понедельник 23 апреля 1945 года Муссолини было доложено, что немецкое командование начало переговоры с англо-американцами о конкретных условиях сдачи гитлеровских войск. Одновременно пришли известия о том, что Генуя и Парма в руках партизан. Муссолини вызвал личного телохранителя своей любовницы Кларетты Петаччи лейтенанта Шпеглера. «Я вам доверяю, — сказал дуче, — поэтому решил обратиться к вам со следующей просьбой — попытаться передать вот это письмо Черчиллю. Не спешите с ответом, сначала прочитайте письмо».

Шпеглер взял письмо в руки. «Ваше превосходительство, — писал Муссолини, — события, к сожалению, подгоняют. Бесполезно игнорировать переговоры, которые ведут Соединенные Штаты и Англия с Германией. Исходя из условий, в которых оказалась Италия после пяти лет борьбы, мне не остается ничего другого, как пожелать успеха вашему личному участию в переговорах. Хотел бы тем не менее напомнить вам ваши же собственные слова: «Италия — это мост. Италия не может быть принесена в жертву…» Вряд ли есть смысл напоминать вам, какова моя роль в истории. Нет, я не прошу милосердия, а только справедливого суда и возможности справедливой защиты. Но даже сейчас сдача безо всяких условий невозможна, потому что столкнет победителей и побежденных. Пошлите ко мне Ваше доверенное лицо. Вас, видимо, заинтересуют документы, которые я могу передать в связи с опасностью, надвигающейся с Востока. Судьба будущего в значительной части зависит от вас. Да поможет вам Бог».

Шпеглер дочитал до конца. Дуче посмотрел ему в глаза:

— Вы возьметесь за это поручение?

— Да, эччеленца.

Муссолини еще пытается купить себе жизнь и свободу. Даже пробует в очень деликатной форме пошантажировать Черчилля наличием документов, которые могут скомпрометировать британского премьера перед Востоком…

После конфиденциальной беседы со Шпеглером Муссолини попросил прийти к нему капитана Кисната. Дуче прохаживался около огромной карты Италии, висевшей на стене.

— Капитан, Вы не получали никаких указаний из Берлина в отношении места, куда я должен скрыться в случае опасности?

— Нет. Знаю только, что германские власти настаивают на вашем пребывании там, где находится немецкое посольство. Сейчас оно переехало из Фасано в Мерано, и мы должны последовать за ним.

— Хорошо. Дорога туда проходит неподалеку от границы со Швейцарией. Если положение станет критическим, я смог бы быстро найти убежище в этой стране.

— Немецкие власти настаивают на том, чтобы вы ни в коем случае не уезжали в Швейцарию. Кстати, швейцарцы не дадут вам убежища.

— Значит, никакой Швейцарии… Нет, это только была моя идея. Конечно, я пока останусь здесь.

Через несколько дней в связи с приближением войск союзников к Милану Муссолини вместе с министрами и другими фашистскими иерархами, забрав всю казну и документы, в спешке покидали город, сопровождаемые эскортами СД и СС.

Когда кортеж легковых и военных машин, покинув предместья Милана, помчался с максимальной скоростью по шоссе на север к озеру Комо, американский офицер, переодетый в штатское, постучал в один из домов на миланской окраине. Там его ждала семья «друзей», среди которых один был высококвалифицированным радистом. Он быстро установил на крыше дома антенну и наладил аппаратуру. По радио ожидался приказ о захвате Муссолини в плен живым со всеми принадлежавшими ему документами…

В Комо шел дождь. А в семи километрах от Комо остановился на ночлег «кариссимо амико» — самый дорогой друг Муссолини генерал СС Карл Вольф. Перед тем как отправиться в постель, полномочный представитель Гиммлера в Италии отдал приказ своему адъютанту майору Веннеру подписать любой акт о капитуляции, который будет предложен командованием итальянского Сопротивления и американо-английских войск.

А потом началось паническое бегство. Муссолини метался вдоль левого берега озера Комо, пытаясь найти щель, чтобы улизнуть от 52-й Гарибальдийской бригады, которая сжимала клещи вокруг сдававшихся в плен гитлеровцев. Впереди колонны ехал бронеавтомобиль, за ним «Альфа-Ромео-2500» Муссолини, затем «мерседес» капитана Кисната, продолжавшего «охранять» дуче, за ним автомашина офицеров СС, потом 26 грузовиков с немецкими солдатами и, наконец, около десятка автомобилей с министрами рухнувшей «республики Сало» и фашистскими иерархами…

Над озером Комо занималась заря 27 апреля 1945 года. Неподалеку от городка Граведона немецкая колонна была остановлена патрулем Гарибальдийской бригады. Партизаны заявили, что они пропустят гитлеровцев (после сдачи ими оружия) по направлению к городу Донго в том случае, если ими будут выданы представителям Сопротивления все лица итальянской национальности, которые должны пройти особый партизанский контроль.

Муссолини вместе с Петаччи, которая, несмотря на все уговоры, отказалась покинуть дуче, перебрались из своего лимузина в бронированный автомобиль. Дверца его неожиданно открылась, и солдат-шофер громко позвал капитана Кис-ната. С ним желал говорить дуче.

— Капитан, мне нужны немецкие мундир и фуражка, чтобы сойти за вашего солдата во время проверки в Донго.

— Великолепная идея, дуче!

Через некоторое время немецкий солдат постучал в дверь бронированного автомобиля. Дверца открылась, и он бросил туда охапку обмундирования. Минут через десять из двери вылез Муссолини в мундире солдата геринговского «люфтваффе». Вновь подошел Киснат с несколькими эсэсовскими офицерами. Они окружили дуче, чтобы загородить его от глаз любопытных. Дуче устроился в кабине одного из грузовиков рядом с шофером…

Один из партизан, запыхавшись, прибежал к заместителю командира подразделения 52-й бригады Урбано Ладзаро, носившего партизанскую кличку «Билл».

— Билл, ге ки эль крапун! (Здесь обжора — так прозвали в народе Муссолини.)

— Тебе что, приснилось?

— Нет, правда!

— Где?

— В кабине грузовика. Переодет немцем.

«Билл» подошел к грузовику, открыл дверцу. Немцы отвернулись. Муссолини сидел, сжавшись, с надвинутой на нос фуражкой.

— Камерат!

Так фашисты называли друг друга.

Молчание…

— Эччеленца!

Молчание…

— Кавалер Бенито Муссолини!

Дуче дернулся всем телом. «Билл» снял с него фуражку, очки, взял с колен немецкий автомат.

— Именем итальянского народа вы арестованы!

— Я не сопротивляюсь…

Муссолини вылез из кабины и вместе с Петаччи пошел впереди «Билла» вдоль колонны. В десяти метрах стоял капитан Киснат и группа эсэсовцев. Проходя мимо них, дуче бросил по-немецки: «Так и отдаете меня?». Киснат положил руку на кобуру, потом опустил ее. Для него война кончилась. Через несколько часов у префектуры Комо остановился «взмыленный» грузовик. Прибыли «Валерио» — Вальтер Аудизио — и несколько партизан…

— Остальное ты, вероятно, знаешь, Леоне. По приказу, вернее, приговору, подписанному Луиджи Лонго, я расстрелял Бенито Муссолини. Это произошло 28 апреля 1945 года в 16 часов 10 минут.

— А потом?

— Потом в этот же день в городке Донго на берегу озера были расстреляны пятнадцать высших фашистских руководителей, пойманных вместе с Муссолини. Поздно вечером того же дня их трупы были привезены в Милан на площадь Лорето, где народ их повесил вверх ногами на железных сваях одной из бензоколонок. Я там не был…

Нет, тогда я ничего не спросил у Вальтера Аудизио в отношении Петаччи. Все-таки очень деликатный вопрос, и к тому же мне показалось, что сенатор может помочь мне в моей нежурналистской работе. Я не ошибся. Не часто, но довольно регулярно получал я от него весьма конфиденциальную информацию, особенно о положении дел в крайне левом коммунистическом движении, которое получило потом название «красных бригад». Он вывел меня на некоего экономиста Джузеппе Реджиса, который открыл мне источники финансирования маоистских экстремистских групп. Да, денежки тогда текли не с секретных счетов ЦК КПСС, а от китайских товарищей и американского ЦРУ. Вскоре, кстати, Реджис стал казначеем маоистского течения и порвал со мной уже ставшие конфиденциальными отношения. А несколько позже я получил информацию о том, что главного казначея «случайно» застрелили в Китае. Впрочем, не совсем случайно, ибо, как сообщил один из моих источников, Реджис стал со временем путать свой карман с партийной кассой…

Вальтер Аудизио познакомил меня с любопытной личностью — адвокатом Эрнесто Таттони, тоже активным участником итальянского Сопротивления. Сначала адвокат рассказал мне удивительнейшую историю о том, как в июле 1943 года английская военная разведка сорвала террористическую акцию против Муссолини, когда он встречался с Гитлером на «Вилле Гаджа» неподалеку от городка Беллуно на севере Италии. Там действовала с 1941 года антифашистская группа молодежи, которую возглавляли адвокат Флавио Муле и профессор латыни Кончетто Маркези. Входил в группу и Татто-ни. Именно он принес в июле 1943 года всех взбудоражившую весть, что в ближайшие дни в семи километрах от Беллуно, на «Вилле Гаджа», состоится встреча между фюрером и дуче. План был прост: поскольку виллу охраняло небольшое подразделение эсэсовцев, в самый разгар секретной встречи ворваться туда группой боевиков из четырех десятков человек, которая была специально подготовлена из антифашистской молодежи, и забросать виллу гранатами. Приказ о начале акции должен был дать профессор латыни Маркези через своего посыльного. Его ждали с нетерпением. Он наконец примчался, весь потный, с головы до ног покрытый пылью. Соскочив с велосипеда, прохрипел, задыхаясь:

— Быстрее, ребята, уже три часа как заседают. Известие пришло с запозданием… Быстрее, как можно быстрее.

Быстро собралась боевая группа. Проверили гранаты и помчались на велосипедах к заросшему густым лесом холму, на котором стояла «Вилла Гаджа». Велосипеды оставили на опушке леса, по-пластунски добрались до опушки виллы. Всех поразила удивительная тишина на «Гадже». Двое парней перемахнули через забор. Через некоторое время вернулись бледные: «Ребята, вилла пуста. Никого, кроме обслуги…»

Гитлер и Муссолини с сопровождающими их немцами уехали. А на следующее утро газеты на первых полосах сообщили: «Вчера в одном из северных городов Италии состоялась конфиденциальная встреча дуче и фюрера. Во время переговоров были затронуты вопросы военного характера…»

— Скажите, адвокат Таттони, а что же помешало акции?

— Что помешало операции? Посыльного направлял профессор Маркези. Перед смертью он признался, что специально задержал посыльного, ибо решил в последний момент, что план обречен на провал. А еще позднее мы узнали, что наш профессор латыни с самых юношеских лет был агентом Ин-теллидженс сервис, то есть английской разведки. Видимо, англичане решили не проводить акции. Впрочем, кто знает, где истина? Вот совсем недавно мне стало известно, что мой друг Аудизио пристрелил Кларетту Петаччи, не имея на это никакой санкции. Вы что-нибудь слышали о Петаччи? Это любовница Муссолини.

— Как?!

— А вот так. Впрочем, я вам ничего не говорил.

Наши отношения с адвокатом Таттони становились все более близкими. Он стал снабжать меня на неофициальных встречах очень любопытной информацией о положении в социалистической партии, которая к этому времени уже раскололась. Я уже начал придумывать псевдоним для своего нового друга, и вот на одной из встреч в парке Боргезе мой адвокат вдруг ошарашил меня неожиданным сюрпризом.

— Компаньо Колосов, меня вчера вызывали в контрразведку и провели со мной профилактическую беседу о слишком частых и подозрительно конфиденциальных встречах с вами. Так что нам лучше пока разойтись по своим углам.

— Конечно, мой друг Таттони. Я не хочу быть причиной каких-либо неприятностей для вас. Спасибо за все. Арриве-дерчи…

Мой резидент был весьма встревожен моей информацией о неудачной разработке перспективного кандидата в «друзья».

— Ничего не поделаешь. Придется на время замереть, мой дорогой, и на всякий случай собрать чемоданы. Дело очень серьезное…

Я замер. И довольно надолго. Но кругом все было спокойно. У нас были свои довольно надежные связи в итальянской контрразведке. Очень осторожно, но удалось выяснить, что адвокат Таттони никаких бесед в секретной службе не имел и вообще его считают большим болтуном. Да, видимо, струсил адвокат и меня напугал до смерти… Но реплики его в отношении Вальтера Аудизио я не забыл. И вот после последней, покаянной беседы с «Валерио» напросился я на беседу с президентом итальянской компартии (ИКП, как для краткости ее называли) Луиджи Лонго. Она была потом напечатана в «Неделе» аж на полутора полосах под рубрикой «Страна Советов в вашей жизни» в № 31 за 1972 год…

В ожерелье небольших городков, окруживших итальянскую столицу, одинаково гостеприимных, но до удивительности не похожих друг на друга, Дженцано, пожалуй, может показаться менее интересным. Здесь не побродишь по древним развалинам канувших в вечность цивилизаций, не услышишь многоголосого хора дивных фонтанов Тиволи, не выпьешь золотистого «Фраскати», чьим гордым именем не очень сведущие в делах Бахуса чужеземцы именуют все белые итальянские вина… Да и само название города как-то не стало объектом пристального внимания историков. Некоторые утверждают, что оно родилось от двух слов: «дженте» и «сана», то бишь «здоровый люд», который в античные времена покинул развратное урочище римских цезарей, чтобы в поте лица зарабатывать хлеб свой насущный на девственных равнинах и холмах Лацио. Кто знает, может быть, так и было на самом деле? Во всяком случае, дженцанцы всегда отличались завидным трудолюбием и крепким здоровьем.

Вот здесь-то и расположилась вилла ныне покойного председателя ИКП Луиджи Лонго, примерно такого же архитектурного стиля, который характерен для обиталищ некоторых нынешних наших демократов из президентского или бывшего президентского окружения, а также ряда отставных или действующих генералов и маршалов. Построил эту виллу якобы на свои средства некий скромный доктор-коммунист, отгрохавший потом себе шикарную частную клинику, где лечились в те времена члены ЦК ИКП, а также члены советской колонии в Риме. Кстати, такую же виллу, помимо клиники, сотворил тот же самый «дотторе-профессоре», как его называли, и для себя в том же Дженцано. Но если порыться в архивных документах хозуправления международного отдела ЦК КПСС, то наверняка найдется бумажка, подтверждающая, что денежки на виллы пришли опять-таки из хозуправления ЦК КПСС, то бишь, бывшие и действующие еще товарищи-коммунисты, из нашего кармана. Ну, да Бог с ними…

Хозяин виллы очень домашний и совсем не похожий на того, которого я привык видеть на парламентской трибуне, конгрессах, митингах и дипломатических раутах. Выслушав нудное повествование коммунистического старца о том, как он встречался с Владимиром Ильичем Лениным на IV конгрессе Коминтерна в Москве в 1922 году, как переживал горечь по-ражений интернациональных бригад в Испании, где находился под именем «товарища Галло», как боролся с фашизмом в родимой Италии и как, наконец, он обожает Советский Союз, я собрался с духом и задал мучивший меня вопрос:

— Компаньо Лонго, извините меня, пожалуйста, но то, что я спрошу, представляет для меня чисто личный интерес.

— Пожалуйста. Рад ответить на любые ваши вопросы.

— Скажите, вы лично отдавали приказ расстрелять вместе с Муссолини его любовницу Кларетту Петаччи?

Лонго как-то сразу напрягся, добродушная, отеческая улыбка моментально слетела с его лица.

— Почему вас интересует эта женщина?

— Потому что она — женщина. Мне рассказывал главный исполнитель приговора полковник Вальтер Аудизио, что именно вы дали ему устный приказ ликвидировать вместе с дуче его любовницу.

— Это абсолютная ложь! — голос президента ИКП сорвался на фальцет. — Я наоборот сделал выговор Аудизио и его группе за ту позорную вакханалию, которую они устроили с расстрелянными фашистами и особенно с Петаччи на площади Лорето в Милане…

Вакханалия была действительно позорной. Убив Муссолини и Петаччи, бравые ребята Вальтера Аудизио бросили их окровавленные трупы в кузов грузовика и помчались в городок Донго на берег озера, где зверски, повторяю, зверски, без суда и следствия перестреляли еще пятнадцать бывших фашистских руководителей примерно в том же стиле, как наши «славные чекисты» перешлепали несчастную семью Николая II. Нагруженный убиенными, грузовик понесся в Милан на площадь Лорето, где осатаневшие от крови «товарищи» повесили вверх ногами на железной перекладине свои жертвы, не пощадив труп Кларетты Петаччи в разодранной до бесстыдства одежде. И все это происходило под улюлюканье и громкие аплодисменты рехнувшейся от жажды мести толпы. Посмотрите на сохранившийся у меня снимок, сделанный американским фоторепортером (сами синьоры итальянцы ныне стыдятся этого фотодокумента). Ну не скоты ли те, кто устроил этот людоедский шабаш, на котором, оказывается, присутствовал и сам «герой» — полковник «Валерио»…

Ах, Вальтер, Вальтер, зачем же было врать? Или совесть действительно загнала твое сердце в угол, а потом не выдержало, сведя тебя в могилу от инфаркта миокарда? Открываю страницу 3151 двенадцатого тома «Истории Италии», выпущенной издательством «Фрателли Фаббри Эдитори». Там говорится о том, как в помощь Вальтеру Аудизио, вернее, в его распоряжение, прибыл некий ответственный партизан по кличке «Педро». Читаю: «В городке Донго полковник «Валерио» срочно приказал вызвать к себе «Педро» и сразу же сказал, что он прибыл сюда для того, чтобы расстрелять Муссолини и пятнадцать пойманных фашистских руководителей. «Педро» высказал несколько возражений против такой поспешности, заявив, что надо подождать еще дополнительных указаний от высшего командования комитета национального освобождения. «Здесь командую я», — резко заметил полковник Аудизио и стал читать список захваченных пленников, ставя крестик против тех фамилий людей, которые должны быть расстреляны. Такой же крестик «Валерио» поставил, вписав фамилию Кларетты Петаччи. «Ты хочешь расстрелять женщину?! Она же ни в чем не виновата!» — не выдержав, закричал «Педро». «Валерио» резко его оборвал: «Не я их приговариваю к смерти. Она уже была приговорена»… Муссолини и Петаччи высадили из автомобиля. «Давай, пошевеливайся, — заорал на пленников полковник. — Поставьте их рядом к воротам». Прозвучали две автоматные очереди. Первая очередь перерезала Петаччи, затем прошитый пулями упал Муссолини…».

Кларетта Петаччи — очень красивая женщина. О ней мне лично известно очень мало. На странице 51 второго тома «Истории шпионажа», изданной в Италии Географическим институтом Агостини, указывается: «В определенный момент ОВРА — итальянская секретная полиция — получила возможность быть в курсе любого шага или сокровенных мыслей Муссолини благодаря его любовнице Кларетте Петаччи, которая стала осведомителем заместителя министра внутренних дел страны Гуиди Буффарини. Впрочем, сама она была искренне уверена в том, что это спасает дуче от разных неприятностей и опасностей».

Что ж, и такое может быть. Но за это имел право набить морду Кларетте только сам Бенито…

Да, преступники должны нести наказание. Был же Нюрнбергский процесс, и самых главных нацистов повесили. Но среди них не было ни одной женщины. Женщину можно наказывать, но ее нельзя убивать и, тем более, глумиться над ее трупом. Бесчеловечно было сжигать Жанну Д’Арк, отрубать голову Марии Стюарт или вешать Зою Космодемьянскую… Женщина — носительница жизни на земле. Такое предназначение дал ей Господь Бог. Хорошая она или плохая, но она продол-жительница рода человеческого.

Конечно, жизнь не стоит на месте. Буквально на наших глазах меняется мир, становятся другими люди, трансформируются их взгляды на историю. За примерами не надо далеко ходить. Совсем, совсем недавно кто-то из оставшихся в живых «славных чекистов» города Екатеринбурга, самодовольный старый пердун, похвалялся перед пионерами «историческим» маузером, из которого он расстрелял «Николашку Кровавого» вместе с его женой и детьми. А сегодня? Сегодня последний российский Император и все члены его загубленной семьи причислены к лику святых великомучеников (на самом деле — страстотерпцев). Имена же палачей-чекистов окружены всенародным презрением, прокляты Православной Церковью и вряд ли стряхнут с себя пыль позора в грядущих веках, даже если их позорный подвиг будет просеян Временем через самое дырявое сито Истории.

Совсем, совсем недавно юные ленинцы, те, которые с восторгом внимали косноязычным речам «дяди с маузером», брали пример еще с одного выдающегося советского персонажа — «бессмертного пионера» Павлика Морозова. А ныне кто вспоминает без презрения этого сопливого стукача, предавшего отца своего?

А может быть, дело не во времени? Если бы тогда, в мае 1965 года, я был абсолютно уверен, что полковник «Валерио» отнюдь не случайно убил Кларетту Петаччи, которая к тому же не упоминалась даже в наскоро начирканном Луиджи Лонго приговоре, то я бы выгнал Аудизио из своего корпункта, несмотря ни на что. А сегодня, когда я знаю, что ты, Вальтер Аудизио, еще и плясал на трупах врагов на площади Лорето и вешал за ноги убиенную Кларетту Петаччи, я без омерзения не могу вспоминать твою «скорбную» рожу в корпункте. Нет, не герой ты Италии, а обыкновенный, тщеславный лжец. И трус к тому же.

Куда порядочнее бывшего полковника-коммуниста оказался бывший генерал-фашист, с которым мне тоже довелось встречаться в оные времена все в том же корпункте «Известий».

Глава 6. Генерал нашел солдата

Как начинался рабочий день у оперативного работника римской резидентуры, сидевшего под «крышей», или, более элегантно — под «прикрытием» — собственного корреспондента «Известий»? Как правило, весьма однообразно, за исключением редких выходных или более частых командировок в другие города. Подъем в шесть часов утра. Обязательная зарядка, к которой приучили в разведшколе, и холодный душ, чтобы очухаться. Разница между Москвой и Римом — два часа. Когда в Риме шесть утра, в Москве восемь, а в десять по-московски зазвонит телефон и нужно передать в родную газету что-нибудь стоящее, которое имеет шанс попасть на газетную полосу. Следовательно, за два имеющихся в распоряжении часа надобно выпить чашку кофе и что-нибудь проглотить для восстановления сил, сбегать в любимый газетный киоск, где хозяйничает мой друг, большой «поддавальщик» Ренато, которого я регулярно снабжаю отечественными поллитровками с сорокаградусной, взять у него приготовленную пачку свежих газет и журналов, все пересмотреть за письменным столом корпункта, настрочить что-нибудь завлекательное, продиктовать (тогда не было иных средств связи) все написанное известинской стенографистке, матерясь на итальянских телефонисток за неизменные провалы в связи (кстати, мои нецензурные «шедевры» слышали иногда и связистки на Центральном телеграфе, выражая моим девчонкам из газеты неизменное восхищение «богатством» великого русского языка у «итальянца» Леонида Колосова). А дальше повседневный кру-теж: встречи с агентурой, обработка информации, написание шифровок на основании полученных данных, а затем вечерние встречи — легальные и нелегальные. В общем, нелегкий хлеб у журналиста-двойника.

Так вот стандартно начинался и один из февральских дней 1964 года. В Риме мерзкая погода: идет мокрый снег и тут же тает. К тому же трещит башка после вчерашнего приема в болгарском посольстве у славянских братушек. Раздается телефонный звонок. Нет, это еще не «Известия». Слишком рано.

— Пронто… — (то бишь «алло» или «слушаю» — как угодно).

— Здравствуйте, с вами говорит генерал Карбони…

У меня не очень хорошо екает сердце — генерала еще не хватает. Но что делать? Голос мой теплеет, я сама вежливость и галантность:

— Здравствуйте, синьор генерал… Чем могу вам служить?

— Я написал статью о проблемах мирного сосуществования и необходимости запрещения ядерного оружия, которую хотел бы опубликовать в «Известиях». Вас не затруднит принять меня в вашем корпункте минут через тридцать? Я на машине, в центре города, судя по телефону, неподалеку от вас. Кстати, уточните ваш адрес, который любезно предоставили мне в советском посольстве.

— Ради Бога, синьор генерал… Жду вас с нетерпением.

Я диктую адрес корпункта, с сожалением констатируя, что не успеваю посоветоваться с моим шефом резидентуры. «А может быть, не надо, — успокаиваю я себя, — черт его знает, что это за генерал? Может быть, из итальянского Сопротивления, там ведь тоже были полковники и генералы…»

Генерал оказался высоким, худым стариком, не потерявшим, однако, военной выправки.

— Очень рад видеть вас, синьор генерал.

— Генерал в отставке… Меня зовут Джакомо Карбони, может быть, слыхали? Я начинал свою карьеру еще при Бенито Муссолини. Был начальником СИМ. Что это такое? Так называлась тогда «Служба военной информации», а проще говоря, военная разведка.

Челюсть моя непроизвольно падает вниз, как стрелка барометра перед бурей. Генерал между тем положил мне на стол аккуратненькую папочку, в которой находилась статья о проблемах мирного сосуществования.

— Простите, генерал, но я не буду сразу читать статью, а попрошу разрешения угостить вас хорошим армянским коньяком и чашечкой кофе по-русски.

— Даже так? Что ж, с удовольствием…

Просидели мы с семидесятилетним генералом часа два с половиной. Я экономлю место и перехожу от диалога к телеграфному изложению фактов.

Итак, Джакомо Карбони. Выходец из богатой семьи, избравший военную карьеру. Быстро шагал по лестнице должностей и званий, опережая многих своих сослуживцев. В начале 30-х годов Карбони занял пост начальника службы военной информации, то есть, как мы уже говорили, военной разведки Италии. В этом качестве он в 1939 году отправляется в Берлин, имея личные и «деликатные» поручения Муссолини выяснить через конфиденциальные источники «соответствие планов Гитлера по завоеванию мирового господства с реальными возможностями Германии». В строго секретном докладе, представленном дуче, генерал сделал весьма пессимистические выводы в отношении перспектив победы германского оружия в мировом масштабе и в осторожной форме посоветовал Муссолини не впутываться в совместную глобальную авантюру. «Неверие» Карбони пришлось не по душе дуче, и генерала сняли с поста начальника разведки, хотя и оставили в секретной службе… А в сентябре 1943 года Джакомо Карбони сыграл не последнюю роль в освобождении Рима от гитлеровцев. Сам он сказал об этом так: «Когда в те трагические сентябрьские дни 1943-го я понял, что нацистский генерал Кес-сельринг собирается штурмом взять Рим и нет реальной силы противостоять немцам, я отдал распоряжение открыть римские арсеналы и раздать оружие гарибальдийским отрядам Сопротивления, которые в конечном итоге и спасли Вечный город от тотального разрушения. Правда, за этот приказ некоторые считают меня до сих пор предателем…»

Все сказанное выше — краткое изложение того, что генерал рассказал о себе в ту первую встречу. А расставаясь, он задал мне неожиданный вопрос: «Кого вы считаете, мой юный друг, самым выдающимся разведчиком в мире?». «Мата Хари», — выпалил я под влиянием недавно увиденного старого боевика о супершпионке времен Первой мировой войны. Карбони саркастически улыбнулся: «Глубоко заблуждаетесь, мой друг. Мата Хари была всего лишь авантюристической потаскушкой, которая получала липовую информацию в постелях у разнокалиберных разведчиков. А гением шпионажа всех времен и народов был и остается англичанин сэр Лоуренс, которого мечтали иметь в своих сетях многие разведывательные службы… Кстати, в следующий раз я кое-что расскажу о нем. Моя мечта — написать мемуары о Лоуренсе и других настоящих разведчиках. Могла бы получиться неплохая книга».

Замечу, кстати, что мечта генерала Карбони заразила и меня, грешного, хотя честолюбивым замыслам пока не удалось сбыться. Но с легкой руки генерала мне удалось собрать довольно много материалов о секретных службах разных стран и именно по его «наводке» обзавестись пятитомным изданием «Истории шпионажа» на итальянском языке, которое в наше время стало абсолютно уникальным, во всяком случае, в бывшем Советском Союзе. А с Карбони мы назначили встречу через четыре дня.

…Изучив данные о новом «приобретении», мой резидент, вызвав меня на беседу, заявил безапелляционно: «Незачем тебе тратить время на этого старого пердуна. С ним уже занимались наши соседи — военные. Никаких перспектив в оперативном плане. Абсолютно отработанный материал. Кроме того, он в сорок третьем, спасая свою жизнь, переметнулся к американцам и имел тайную встречу с генералом Тейлором — специальным уполномоченным Эйзенхауэра. Они вместе и разработали акцию против Кессельринга, раздав оружие партизанам. Вполне возможно, что Карбони пенсионер в агентурной сети ЦРУ. Зачем тебе это нужно?». Мне, в принципе, это не было нужно, но с генералом я журналистских отношений не прервал.

Итак, на следующей встрече генерал рассказал довольно любопытные подробности о полковнике Лоуренсе, о котором бы мне хотелось кое-что рассказать. Дело в том, что деятельностью «Лоуренса Аравийского» на Ближнем Востоке интересовались немецкая и итальянская секретные службы. И в одной, и в другой на него были заведены подробные досье. Генерал Карбони имел оное в своем личном сейфе и поддерживал соответствующий обмен агентурной информацией с немецкими коллегами. «По «линии» Лоуренса, — особо отметил Карбони, — оперативную разработку вел бывший германский консул в Персии Вассмус, которому, кстати, покровительствовал кайзер Вильгельм II. Именно по его распоряжению Вассмус стал главным агентом германской секретной службы, руководителем военного и политического шпионажа по всему Персидскому заливу. Так же, как и Лоуренс, проникавший в арабские племена, Вассмус будоражил персидские, чтобы мешать продвижению британских войск. Мы знали, что Вассмус охотился за Лоуренсом, мы знали, что они даже встречались на предмет секретных переговоров, но кто из них вышел победителем из этой дуэли — неизвестно. Впрочем, последний период жизни Лоуренса был вообще весьма загадочен… Что же касается Вассмуса, то он после окончания Первой мировой войны вернулся в Берлин, работал в министерстве иностранных дел и в начале 1915 года был вновь отправлен в Персию, чтобы продолжать тайную борьбу против англичан. Однако его миссия закончилась полным провалом, он был отозван в Берлин, где и умер в 1932 году.

Впервые о «Лоуренсе Аравийском» я, честно говоря, услышал в 1960 году, когда, будучи мобилизованным в органы государственной безопасности как специалист по Италии, проходил, как вы уже знаете, одногодичный специальный курс в разведшколе № 101, в «лесу», как мы ее между собой называли. В кратком курсе истории мирового шпионажа, который читал нам какой-то «профессор» из КГБ, был упомянут и сэр Томас Эдвард Лоуренс, «шпион и лазутчик, слуга британского империализма на Среднем Востоке». Раскрыв в нескольких абзацах «коварные интриги против прогрессивного арабского народа нечистоплотного интригана из Интеллидженс сервис», наш профессор заключил свой пассаж о полковнике британской разведки неожиданной фразой:» К тому же он был педерастом… Если кто хочет познакомиться с ним поближе, в школьной спецбиблиотеке есть две книжки: «Полковник Лоуренс», автор Лиддель Гарт, и мемуары самого Лоуренса «Восстание в пустыне». Но это сплошное вранье и апологетика…»

В нашей школе существовала прекрасная библиотека. В ней можно было найти все, что было запрещено для простых советских читателей, включая произведения Троцкого, Бухарина и других как отечественных, так и зарубежных «писак — врагов советского народа», а также разную порнографическую литературу, которую я ранее и в глаза не видел. Мне удалось отыскать и две указанные профессором книги. Первая была выпущена в 1939 году Воениздатом, а вторая — Московским издательством в 1929 году. Прочитал я взахлеб эту «апологетику» и даже выписал в тайный блокнот фразу, которую Лоуренс сказал о себе в мемуарах: «Я, в общем-то, похож на ловкого пешехода, который увертывается от автомобилей, бегущих по главной улице с двусторонним движением».

А все последующие материалы я нашел, как уже сказал, в Риме. Одни из пятитомника «История шпионажа», другие из уст и печатных материалов генерала Карбони. Я хочу специально рассказать о полковнике Томасе Эдварде Лоуренсе, профессионале высочайшего класса, ибо, как мне думается, не было и нет пока равных ему среди мастеров мирового шпионажа. Несмотря ни на что. И еще. «Знакомство» с разрывом в десятилетия с полковником лишний раз подтвердило мой спорный тезис о том, что разведчик — это все же не столько профессия, сколько свойство характера. И талант, который дается не каждому. Итак, начинаю свой рассказ…

Маркиза Маргерит д’Андюрэн считала себя самой красивой женщиной в Каире. Возможно, она была и права. Высокая, стройная, с короной золотистых волос и многообещающим взором загадочных карих глаз, она неизменно привлекала вынимание разновозрастных представителей сильного пола, где бы только ни появилась. «Если хотите лицезреть маркизу, — зло шутил глава Арабского бюро британской военной миссии в Каире генерал Клейтон, — ищите наибольшее скопление самцов. Она обязательно будет в центре».

Однако в тот душный вечер генералу, устроившему дипломатический раут в одной из шикарных гостиниц города, было не до шуток. Только что вспыхнувшая мировая война сделала англичан и французов союзниками, респектабельными союзниками в том, что касается европейского театра военных действий. Но здесь, на Ближнем Востоке, британской короне союзники не нужны. Британской короне необходимы колонии, и ими она не хочет делиться ни с кем, в том числе и с французами. Поэтому безработными выглядели на том важном приеме только женщины. Впрочем, тоже не все…

Маркиза Маргерит д’Андюрэн, вызывавшая всеобщее вожделение «рыцарей» не только своей красотой и шармом, но и весьма легкомысленным отношением к святости брака, была в тот вечер чем-то сильно озабочена. На прием она пришла без мужа. Маркиз Пьер д’Андюрэн, преподнесший своей молодой жене не только благородный титул, но и весьма приличное состояние, давно уже махнул рукой на ее любовные шалости. Значительная разница в возрасте все больше и больше трансформировала его чувства к Маргерит в отцовские. Война застала супружескую пару в Египте, и маркиз не очень торопился возвращаться в родные пенаты. Маркиза тоже не торопилась в Париж, поскольку богатая коллекция ее поклонников пополнилась еще одним экспонатом, на сей раз молодым, стройным и высоким английским офицером. А Маргерит страшно любила высоких мужчин.

…Он стоял в углу зала, держа в руке фужер с сельтерской водой, в котором позвякивали кусочки льда. Белокурые волосы над высоким лбом, голубые глаза, сухое, до синевы выбритое лицо. И голос. Какой-то гипнотизирующий. Маргерит уже решила для себя, что не будет сопротивляться этому обворожительному мужчине. Выждав, когда от маркизы отлетел рой воздыхателей, он подошел к ней со скучающим выражением на лице и, тихо шепнув: «Я жду вас в номере на втором этаже», — незаметно выскользнул из зала.

Это было самое странное свидание в богатой любовными авантюрами жизни Маргерит. Офицер не целовал рук, не стоял на коленях, не пытался увлечь красавицу на необъятное ложе под балдахином из тончайшего шелка, оказаться под которым она была уже внутренне готова… И не говорил страстных слов. Он вежливо попросил ее присесть около туалетного столика, заняв кресло напротив. И сказал очень просто, как будто бы они были знакомы много-много лет и уже неоднократно беседовали на эту тему:

— Моя дорогая маркиза, помогите, ради Бога, Британии.

— Я?! Но каким образом, сэр?

— Нам крайне необходимо, чтобы вы познакомились с Саид Пашой и стали бы, по возможности, его интимным другом.

— А как я с ним познакомлюсь?

— Инструкции вы получите от генерала Клейтона. Он примет вас завтра. Ну как, согласны?

Нет, маркиза действительно не могла устоять перед странной, гипнотизирующей обворожительностью его голоса и… согласилась. Через некоторое время Маргерит д’Андюрэн стала любовницей одного из влиятельнейших вождей арабских племен и начала более или менее регулярно поставлять британской секретной службе нужную секретную информацию.

Военный разведчик Лоуренс получил из Лондона благодарность за очередную вербовку ценного агента. Она была одной из наиболее трудных для него — эта вербовка. Дело в том, что Лоуренс очень не любил женщин. Патологически и физиологически не любил их всю жизнь.

В нашумевшем английском фильме «Лоуренс британский», который обошел все мировые экраны, есть эпизод, где героя, попавшего в турецкую тюрьму, насилует турок-надзиратель. Это печальное событие, по мысли авторов киноленты, и сделало Лоуренса гомосексуалистом. Однако его биографы склонны утверждать, что сей порок был врожденным и особенно сильно проявился во время учебы в Оксфорде. Впрочем, это ведь не самое главное в нашем повествовании…

…О Лоуренсе писали книги, ставили кинофильмы, высказывали самые разнополюсные суждения, в которых слову «гений» противопоставлялся антипод в виде отнюдь не джентльменского существительного «интриган». Впрочем, и шекспировского Яго нередко называли «гением злодейства». Лоуренс был, конечно же, абсолютно неординарным военным разведчиком своей эпохи. Он прекрасно знал арабский язык и наречия многих бедуинских племен, изучил не только их быт и нравы, но и религию. Еще до начала Первой мировой войны он исколесил практически всю Аравию, установил тесные связи с вождями наиболее крупных арабских племен, знал как свои пять пальцев их слабые душевные струны, что и позволило ему в конечном итоге выдвинуться в первые ряды организаторов арабского восстания против турок. Именно такой актер был нужен Британии на подмостках аравийского театра войны.

Что привязывало английские войска к столь неудобному плацдарму, где приходилось не только вести военные действия, но и вкладывать немалые деньги в создание коммуникаций и баз? Прежде всего — стратегическое значение этого района, ибо здесь проходили Генджасская и Дамасская железные дороги — основные артерии снабжения турецкой армии в зоне Суэцкого канала. Воевать с турками, используя регулярные войска, привязанные к своим базам, было очень неудобно.

Возникла необходимость в небольших мобильных отрядах, привыкших к длительным переходам по безлюдной пустыне, которые могли бы неожиданно появляться в тылах турецких войск и совершать диверсии на железных дорогах. Поэто-му-то пришла в голову английскому генеральному штабу идея воспользоваться антитурецкими настроениями арабов, чтобы сколотить из них именно такие «летучие» партизанские соединения. Дело было за человеком, который вошел бы в доверие к корыстолюбивым вождям арабских племен и направил их действия в единое русло, чтобы дать возможность Британии воевать с Турцией чужими руками, не отвлекая дополнительных сил с западного фронта. Так появился в поле зрения английской разведки полковник Лоуренс…

Мы тщетно будем искать в биографии этого человека какие-то сверхчеловеческие черты характера, сделавшие его «супершпионом». Отметим лишь сильно выраженное честолюбие, врожденную склонность к авантюризму, удивительное упорство в достижении поставленной цели и редкую способность к изучению иностранных языков. Отметим сие, чтобы лучше понять калейдоскоп жизненных передряг, через которые прошел Лоуренс. В отличие от многих своих коллег по профессии, он был равнодушен не только к женщинам, но и к деньгам. А так, в общем-то, нормальный человек с обычной биографией.

Томас Эдвард Лоуренс родился 15 августа 1888 года в Северном Уэльсе в довольно бедной семье, которая после длительных скитаний по Шотландии и Британии осела в Оксфорде. Здесь Эдвард начал учиться. «Школа, — напишет он впоследствии в своих мемуарах, — была бесполезным и отнимавшим много времени занятием, которое я ненавидел всеми фибрами моей души». Времени действительно не хватало. Не хватало для чтения книг о крестовых походах и археологических находках. Мальчишеская увлеченность историей древних и средних веков переросла позже в серьезное увлечение археологией. Уже будучи в университете, Лоуренс написал дипломную работу «Влияние крестовых походов на средневековую военную архитектуру Европы», получившую первую премию. Высокая оценка работы Оксфордом была отнюдь не случайной. Прежде чем отдать работу на профессорский суд, Томас побывал в Сирии, где изучил практически все известные развалины замков крестоносцев.

«Моя бедность, — вспоминал Лоуренс, — позволила мне изучить те слои людей, от которых богатый путешественник отрезан своими деньгами и спутниками. Я окунулся в самую душу масс, воспользовавшись проявлением ко мне их симпатий… Среди арабов не было различия ни в традициях, ни этнических различий, за исключением неограниченной власти, предоставляемой шейху. Арабы говорили мне, что ни один человек, несмотря на его достоинства, не смог бы быть их вождем, если бы он не ел такой же пищи, как и они, не носил бы их одежды и не жил бы одинаковой с ними жизнью».

Культуру древних и жизнь современных арабов Лоуренс изучал не один. Им руководил известный археолог профессор Хоггарт, сыгравший не последнюю роль в резком повороте судьбы подававшего большие надежды молодого историка. Дело в том, что Хоггарт был профессором не только в археологии, но и в шпионаже, которым занимался долгие годы, работая на британскую секретную службу. Готовясь к мировой войне, Англия постоянно держала на границе Турции с Египтом ту или иную «экспедицию», которую неизменно возглавлял профессор. Лоуренс проработал бок о бок с ним с 1910 по 1914 год, неоднократно выезжал по его заданиям в Сирию и Палестину для сбора необходимых английской разведслужбе сведений и установления перспективных контактов. Начав карьеру в географическом отделе военного министерства, Лоуренс был переведен затем в филиал Интеллидженс сервис, постоянно действующий в Каире под названием Арабского бюро, возглавлявшегося уже упоминавшимся нами генералом Клейтоном, которое с началом Первой мировой войны превратилось в координационный центр британской разведки на Арабском Востоке.

Английскими и неанглийскими историками написана не одна сотня страниц, посвященных тому, как Лоуренс — «друг» арабов — стал незаменимым человеком при свите саудовского короля Хуссейна, а затем вторым «я» одного из его сыновей — Фейсала, под властью которого находились многие племена. Как удачно и вовремя брошенный призыв к объединению арабов для борьбы с Турцией, воевавшей в союзе с Германией против стран Антанты, позволили Фейсалу — Лоуренсу, этому беспрецедентному дуэту, поднять восстание среди местного населения, сплотить его воедино и создать вполне боеспособную армию, состоящую из диверсионных отрядов и доставлявшую много неприятностей и беспокойств турецким войскам. До самых последних дней войны полковник Лоуренс находился при армии Фейсала в должности военного советника и офицера связи арабского фронта со ставкой английского командования на Среднем Востоке.

Итак, «друг» арабов… Почему бы нет? Хороший актер отличается от плохого тем, что он искренне верит в то, что играет в данный момент. Лоуренс был хорошим актером. И, как заботливый друг, сотворил совершенно секретную инструкцию по обращению с арабами для своих коллег-разведчиков под названием «Двадцать семь заповедей». Прочитаем некоторые из них, которые не потеряли своей актуальности и сегодня.

— Сгладить плохое начало трудно, а между тем арабы составляют мнение о человеке по наружному виду, на который мы не обращаем внимания. Когда вы влились во внутренний круг племени, вы можете делать с собой и с ними все, что захотите…

— Добейтесь доверия вождя и удерживайте его доверие. Укрепляйте престиж вождя перед другими за свой счет. Никогда не критикуйте тех планов, которые он захочет предложить. Всегда одобряйте их, а похвалив, изменяйте эти планы мало-помалу, заставляя незаметно самого вождя вносить новые предложения до тех пор, пока эти планы не будут совпадать с вашими собственными. Чем менее заметным будет ваше вмешательство, тем большим будет ваше влияние…

— Маскировка не рекомендуется… В то же время, если вы, находясь среди арабов, сумеете носить их одеяние, вы приобретете такое доверие и дружбу, какие в военной форме вам никогда не удастся приобрести. Однако это и трудно, и опасно. Поскольку вы одеваетесь, как арабы, они не будут делать для вас никаких исключений. Вам придется чувствовать себя как актеру в чужом театре, играя свою роль днем и ночью, не зная отдыха и с большим риском…

— Нередко вам придется участвовать в дискуссиях по религиозным проблемам. Говорите о ваших убеждениях что угодно, но избегайте критиковать их взгляды…

— Не следуйте примеру арабов и не участвуйте в слишком фривольных разговорах о женщинах. Это столь же трудный вопрос, как и религия. В этом отношении взгляды арабов настолько не похожи на наши, что безобидные, с английской точки зрения, замечания могут показаться для них фривольными — так же, как и некоторые из их заявлений, переведенные буквально, могут показаться неприличными для нас.

— Весь секрет обхождения с арабами заключается в непрерывном их изучении. Будьте всегда настороже, никогда не говорите ненужных вещей, следите все время за собой и за своими коллегами. Внимательно следите за тем, что происходит, доискивайтесь действительных причин событий. Изучайте характеры арабов, их вкусы и слабости и держите все, что вы обнаружите, при себе… Ваш успех будет пропорционален количеству затраченной вами на это умственной энергии…

Полковник Лоуренс сам всегда скрупулезно выполнял свои заповеди. «Только в лоне Арабского бюро Лоуренс смог до конца раскрыть свой талант интригана. Он был по-лисьи хитер, дьявольски ловок, не считался ни с кем и плевал на начальство, чем восстановил против себя почти весь британский генеральный штаб. Лишь небольшая группа экспертов ценила его феноменальные энциклопедические знания и непревзойденное никем умение вести дела с арабами. Лоуренс знал, что у него имеются влиятельные друзья в Лондоне. Поэтому он, не стесняясь, гнал от себя тех, которые мешали или просто не нравились ему. Самоуверенный и дерзкий, мечтательный и надменный, Лоуренс в двадцать лет стал офицером филиала Интеллидженс сервис в Каире, лучше всех изучил арабов и имел наиболее разветвленную и хорошо организованную агентурную сеть на территориях, занятых турками. Замкнутый, тщеславный, обожающий преклонение перед собой, он был хладнокровен и отважен перед лицом опасности и авантюристичен до предела… Лоуренс превратился в настоящего кочевника, носил одежду бедуинов, прекрасно ездил на верблюдах, был неприхотлив в еде, аскетичен, абсолютно равнодушен к женщинам и превратился в конце концов в руководителя арабских повстанческих отрядов, которые весьма эффективно боролись против турок…»

Так написано о полковнике Лоуренсе в материалах итальянского института «Агостини», занимавшегося исследованием архивных документов многих секретных служб времен Первой и Второй мировых войн и выпустившего уже упоминавшийся мною уникальный пятитомник «История шпионажа». В нем немало страниц посвящено «Лоуренсу Аравийскому». Вот, например, взятое из этого многотомного труда свидетельство майора Старлинга, одного из офицеров связи со штабом британских войск. «Прибыв в Абу-Эль-Лиссал, я нашел Лоуренса, только что возвратившегося из успешного набега на железную дорогу, в его палатке, сидящим на великолепном персидском ковре, реквизированном из какого-то турецкого поезда. Он был одет как обычно, в белые одеяния с золотым кинжалом Мекки за поясом. Снаружи, развалившись на песке, находилось несколько арабов из его охраны, занятых чисткой винтовок… Охрана была весьма необходимой предосторожностью для полковника, так как его голова была оценена в 20 тысяч фунтов стерлингов, а арабы, как известно, вероломны и весьма падки на деньги. Но в данном случае любой человек из охраны Лоуренса с восторгом отдал бы за него жизнь… Что же позволяло ему властвовать и держать в своем подчинении арабов? Частично это может быть объяснено тем, что Лоуренс выглядел как ярый сторонник освободительного движения арабов. Они понимали, что он вносил живительную струю в их дело, что он стоял наравне с шейхами или потомками пророка, что эмир Фейсал обходился с ним как со своим братом, как с равным…»

Так ли это? В уже упоминавшейся нами «Истории шпионажа» ставится под сомнение утверждение самого Лоуренса о том, что поднятое им восстание было «средством осуществления великой задачи создания арабского государства». Скорее всего, утверждается в исследовании, это движение явилось средством для превращения арабских земель в британские колонии, что, собственно говоря, и удалось сделать после окончания Первой мировой войны, используя мандаты Лиги наций. Правда, английский историк Лиддель Гарт смотрел на эту проблему несколько иначе, считая, что британская мандатная система спасла арабский мир. «Таким образом, — писал он, — Британия была в состоянии дать блестящее подтверждение того, что идея, лежащая в основе мандата, может быть проведена в жизнь и по духу, и по букве. Честь Лоуренса также была восстановлена. Для арабов он приобрел значительно больше того, на что рассчитывал сам. Он завоевал возможность для арабов встать на собственные ноги и воспользоваться этой возможностью соответственно их желаниям и талантам. Большего он сделать не мог. Создание британского государства в Ираке, связанного симпатиями с Британией, было главной целью Лоуренса…»

Таким образом, по Лидделю Гарту получается весьма привлекательная картина. Арабы добились того, чего хотели. Британия осталась удовлетворенной. Лоуренс стал героем. Так ли это? Смотря как и с какой стороны смотреть на эти события.

Что получили арабы? Фейсал сел на трон Ирана, его брат Абдулла занял трон Трансиордании, чтобы постепенно при активной помощи Британии свести на нет национально-освободительное движение арабов.

Что получила Великобритания? Новые колонии: Ирак, Палестину, Геджас, военно-морскую базу в Хайфе, нефть и так далее. Короче говоря, англичане надежно закрепили свое господство над Аравийским полуостровом.

Что получил Лоуренс? Моральное удовлетворение, утверждает Лиддель Гарт. Может быть… Именно моральное, ибо арабское восстание, идейным вдохновителем которого считал себя английский военный разведчик, не оказало никакого влияния на исход послевоенных мирных конференций, определивших судьбу Оттоманской империи и ее арабских областей. На совещании союзников Антанты в итальянском курортном городке Сан-Ремо, а оно состоялось в апреле 1920 года, мандаты были окончательно распределены. Под давлением Франции Англия вывела свои войска из Сирии, и французы заняли Дамаск, куда в сентябре 1918 года с небольшим отрядом арабов на верблюдах первым вошел Лоуренс, воспользовавшись отступлением турок. Лучший «друг» англичан Фейсал, свергнутый с трона, осыпал проклятиями своего вероломного «брата» полковника Лоуренса. Но причем тут полковник, спросите вы. Действительно, причем? Как военный разведчик, Лоуренс с любой точки зрения блестяще выполнил возложенную на него задачу и занялся другими делами. Правда, бытует еще одна версия. Некоторые исследователи считают, что Лоуренс, будучи глубоко оскорбленным хамским обращением со своими арабскими друзьями, разругался вдрызг с Интел-лидженс сервис и удалился от практических дел. Но это всего лишь версия…

В 1921 году Уинстон Черчилль, возглавивший министерство по делам колоний, предложил разведчику пост политического советника в новом управлении по делам Среднего Востока. Когда встал вопрос о денежном содержании, Лоуренс запросил тысячу фунтов в год. Черчилль, заметив, что это была самая скромная просьба, с какой к нему когда-либо обращались, назначил новому советнику зарплату в сумме 1600 фунтов. На конференции в Каире в марте 1921 года Лоуренсу удалось убедить Черчилля в том, чтобы посадить на трон Ирака, подпавшего под мандат Англии, изгнанного из Сирии Фейса-ла. Таким образом, полковник оплатил свой старый долг бывшему «брату». Лоуренс всегда платил долги. Понятие о чести было у него достаточно высоким. Возможно, это был его последний крупный долг, который бередил душу британского разведчика. Как только Фейсал занял трон, полковник Лоуренс подал в отставку и, несмотря на уговоры Черчилля, оставил министерство по делам колоний. А в августе 1922 года он неожиданно идет рядовым в британский воздушный флот под фамилией Росса. Сам полковник объяснил свой поступок следующим образом: «Каждый англичанин должен или сам поступить в авиацию, или помогать ее развитию». Правда, имеются сведения о том, что британская разведка попыталась внедрить Лоуренса под вымышленным именем в авиацию для его дальнейшего использования по специальности. Однако Лоуренс не смог сохранить свое инкогнито. Один из офицеров подразделения, где служил новоиспеченный авиатор, кстати, старый недруг Лоуренса, раскрыл его истинное имя на страницах одной бульварной газетки. Разразился скандал и рядовой авиации, он же полковник Интеллидженс сервис, исчез. На время, естественно, ибо примерно через год в поселке Мирам-шах на границе между Индией и Афганистаном в английском авиационном подразделении появляется бортмеханик Шоу, который, знакомясь с индусами, представляется весьма церемонно: Пир-Карам-шах…

Это опять наш неутомимый герой занялся своим любимым делом. На афганском троне сидит эмир Аманулла, который очень не любит англичан. А они его, естественно, за стремление проводить антиколониальную политику. Нужно найти альтернативу Аманулле, и Лоуренс — Пир-Карам-шах — ее отыскивает среди одного из самых жестоких предводителей басмачей. Это — Бачайи Сакао. Лоуренс обладал удивительным талантом делать из любых нужных людей своих верных друзей. Он сулит Сакао трон эмира. Что необходимо для этого предпринять? Немногое. Выполнить все пункты инструкции, которая разработана «братом» Пир-Карам-шахом. Вот она: «Что надо в первую очередь сделать? Развернуть среди населения агитацию против реформ Аманулла. Идеи, которые могут вызвать недовольство людей, состоят в следующем. Во-первых, Аманулла отвергает ношение чалмы, которая узаконена пророком. Он хочет, чтобы все носили шляпы. Во-вторых, Аманулла отвергает исламские одежды, которые носили предки афганцев. Он отдал распоряжение всем женщинам снять чадру. В-третьих, он повелел женщинам и девушкам ходить в школы. Он решил, что мужчинам необязательно носить усы и бороду. В-четвертых, он усматривает добро в пренебрежении к религии. Аманулла отправляет наших жен за границу учиться хорошим манерам, что противоречит установленным традициям. В-пятых, он хочет, чтобы мы лечились у врачей. Он уничтожил лунное исчисление…»

Бачайи Сакао воспринял этот инструктаж как приказ действовать. Через неделю-другую пламя ненависти к Аманулле, как при хорошем ветре, уже перекидывалось от кишлака к кишлаку. Начались бунты, выступления с оружием в руках против правительства. В феврале 1929 года Бачайи Сакао захватил Кабул и провозгласил себя эмиром Афганистана. Действуя по совету Пир-Карам-шаха, новый эмир, кстати, развернул бурную деятельность против Советской Республики. Около двух десятков тысяч басмачей, находившихся в северных районах Афганистана, приступили к активным вооруженным нападениям против советских среднеазиатских республик. И вот тут-то трон Бачайи Сакао закачался. И Лоуренс понял, что пора уходить. И был прав, ибо в октябре 1929 года новоиспеченного эмира сбросили с трона, а затем казнили…

В Лондоне, куда вернулся полковник Лоуренс, о нем вспомнили, когда вышла книга его мемуаров «Семь столпов мудрости». Интересная книга. Я читал ее в итальянском переводе, а презентовал мне ее на одной из встреч генерал Карбони.

Кстати, он рассказал мне и о смерти Лоуренса. Это случилось 19 мая 1935 года на одной из провинциальных дорог неподалеку от Лондона. Никто не видел, как произошла авария мотоцикла, на котором мчался сэр Томас Эдвард Лоуренс, 47 лет… Свидетели подоспели, когда мотоциклист был уже в коме, а его «железный конь», буквально развалившийся на части, валялся в кювете. Генерал Карбони прервал на минуту свое повествование, сделал многозначительную паузу…

— Ты знаешь, мой молодой друг, зачем поехал Лоуренс из пригорода, где обитал, в Лондон? Он поехал на центральную почту, чтобы послать закодированную телеграмму в Берлин. Что там было написано? Лоуренс давал свое согласие на личную встречу с Гитлером, который, как нам стало известно, предложил ему пост шефа диверсионного отдела Абвера. Как видишь, те его контакты с Вассмусом, о которых я тебе рассказывал ранее, не прошли даром. Бывший британский разведчик не захотел спокойной жизни, тем более что он стал еще к тому же лучшим другом фюрера английских фашистов Освальда Мосли. Оба они, между прочим, были врожденными авантюристами. Добавлю, что мотоцикл Лоуренса развалился на обратном пути из Лондона, когда телеграмма о согласии на встречу была уже отправлена, а ее следы остались в личном деле Лоуренса, хранившемся в моем архиве. Ты спрашиваешь, почему «развалился» мотоцикл? Не знаю. Может быть, потому, что кому-то не захотелось, чтобы состоялась встреча между Лоуренсом и Гитлером…

Сэр Томас Эдвард Лоуренс был похоронен в лондонском соборе святого Павла среди британских военных героев и артистических знаменитостей. Сие было делом нелегким, ибо некоторые знаменитости через своих живущих на этом свете потомков запротестовали против того, чтобы среди них лежал мужчина с гомосексуальными отклонениями. Потребовалось личное вмешательство сэра Уинстона Черчилля, авторитет которого был и тогда очень велик.

А теперь еще об одном добром деле, которое сделал для России бывший генерал-фашист. Джакомо Карбони нашел в архивах итальянской контрразведки, где у него остались приятели, истинное имя русского солдата, того единственного русского, которому была присвоена самая высокая на Апеннинах воинская награда — звание Героя Италии. Но сначала немного предыстории.

…Нет места более располагающего к раздумьям, чем кладбища. Наверное, потому, что здесь особенно остро чувствуешь необходимость уважать необратимость времени спешить, чтобы начать задуманное и завершить начатое. Пройдите по грустным и тихим аллеям последнего пристанища землян, и эпитафии поведают о том, чего хотели и чего не сделали ушедшие из мира сего, или, наоборот, заставят живущих что-то дорассказать за них…

На генуэзское кладбище Стальено я попал не потому, что оно упоминается в туристических каталогах как одна из достопримечательностей на Апеннинах. Действительно, вряд ли найдешь еще место, где было бы собрано такое великолепие мраморных памятников, сработанных руками талантливых итальянских скульпторов. Но летом 1962 года меня заинтересовала на Стальено скромная могила русского партизана, захороненного в одном из уголков генуэзского «кампо санто» — так итальянцы называют свои погосты, где спят вечным сном бойцы итальянского Сопротивления, погибшие в боях с нацистами перед самым окончанием войны — в начале 1945 года. На плите были выбиты имя, отчество и фамилия русского, звучащие довольно странно: «Фиедар Александер Поэтан (Фиедар); место и дата смерти: Канталупо Лигуре 2. 2. 1945». Сверху на надгробии стояли еще два слова: «Медалья д’Оро», означавшие, что тот, кто лежит под ним, награжден Золотой медалью за военную доблесть.

Золотая медаль — очень высокая награда. Ее кавалеру при посещении казарм оказываются такие же почести, как и президенту республики. Кавалера Золотой медали обязаны приветствовать первыми высшие чины итальянской армии, независимо от того, является он офицером или же простым солдатом. Всего лишь несколько десятков человек в Италии имеют эту награду. В их числе единственный в то время иностранец — наш русский.

В Ассоциации генуэзских партизан мне показали правительственный декрет, которым Итальянская республика наградила советского солдата своим высшим воинским отличием. «Являя собой пример дисциплинированности и мужества, — говорилось в нем, — зная, что идет на верную смерть, Фиедар Поэтан во время атаки противника ринулся в гущу врагов и открыл огонь. Нападение было столь внезапным и смелым, что противник растерялся и был вынужден сдаться. Немцы понесли большие потери, было захвачено много пленных. Во время этого героического эпизода, изменившего в тот день весь ход событий, Фиедар Поэтан пал смертью героя во имя идеалов свободы народов».

В архиве Института истории Сопротивления в Лигурии сохранился документ, в котором говорится, что «Фиедар По-этан, оказавшийся в Италии в лагере военнопленных, узнав, что неподалеку в горной местности действуют партизаны, вместе с группой своих соотечественников сумел ночью бежать из немецкого концлагеря. Организовав внезапное нападение на часовых, он позаботился о том, чтобы захватить у них как можно больше оружия».

— Я прекрасно помню, как Федор появился в нашей бригаде. Пришел он не один. Всего их было девять оборванных и голодных русских парней: Саша Кириков, Онуфрий, Афанасий, Виктор, Василий, Сергей, Степан, Иван и Федор — огромного роста, прямо богатырь, мы его потом прозвали «гигантом». Представляясь, он отчетливо произнес имя: «Федор» и тише — фамилию, вроде как «Поэтан». Наш писарь так и внес ее в боевой список дивизии. Говорите, что странная фамилия? Может быть, вполне это допускаю. Многие ваши фамилии звучат странно для итальянского уха. А тогда, кстати, было не до уточнений. Есть имя — и хорошо, а какое оно геноме ди батталья, то бишь партизанская кличка, или то, которым нарекли мама с папой, — никого не касалось. Каждый день люди рисковали жизнью, и лучшей визитной карточкой партизана была та, которую он демонстрировал в бою, а не за бутылкой вина…

Так говорил о Федоре командир Гарибальдийской дивизии «Пинан-Чикеро» Аурелио Феррандо, или «Скривил» («Молния») — так звали его партизаны, когда мы встретились с ним в Ассоциации партизан.

— Обстановка тогда была очень сложной. Зимой 44— 45го годов из 25 дивизий немецкого генерала Кессельринга 16 были брошены против партизан, которых было в десять раз меньше. Мы не только выстояли, а, спустившись с гор, освободили Геную, Турин, Милан и заставили гитлеровцев сложить оружие еще до прихода англо-американцев. В этой нашей победе была заслуга и Федора, совершившего свой бессмертный подвиг 2 февраля 1945 года. Он не мог поступить иначе. Помню, послали мы в глубокую разведку друзей Федора: Афанасия, Степана и Ивана, наших «призраков» — так их называли за умение незаметно проскочить под самым носом у фашистов. А в тот раз, случилось это 16 декабря 1944-го, не повезло нашим разведчикам. Попали они в окружение и были схвачены живыми. Долго мучили их эсэсовцы. Мы нашли их тела: выколоты глаза, отрезаны уши, перебиты пальцы. Потрясенные стояли партизаны и плакали от ярости и горя. Потом один из бойцов спросил, почему, мол, они ничего не сделали, чтобы спасти себя. Все промолчали, а Федор так сказал: «Потому что русские и жить, и умирать привыкли не на коленях, а стоя». Что ж, у него слова не расходились с делом, и это он доказал последним часом своим… Утром 2 февраля отряд гитлеровцев, прорвавшись в освобожденную партизанами зону, занял деревню Канталупо. На нас была возложена задача с фланга и тыла ударить по немцам и уничтожить их отряд, который ставил под угрозу срыва план наступательных операций дивизии. Одна из групп, в которую входил и Федор, залегла примерно в километре от Канталупо около дороги, по которой должен был двигаться гитлеровский отряд. Вскоре показались две колонны фашистов. Мы открыли огонь. Враги бросились врассыпную и залегли по другую сторону покрытой снегом дороги. Перестрелка затягивалась. Начало смеркаться. Надежда на то, что гитлеровцы отойдут обратно к деревне, где их ждала засада, не оправдалась. Тогда мы решили обойти немцев с двух сторон. Федор и партизан Альпино пошли по правой стороне дороги, пятеро других из группы — по левой. Немцы заметили их и открыли огонь. Положение складывалось очень тяжелое. И вот тогда-то Федор выпрыгнул на дорогу и с криком «Хенде хох!» ринулся в самую гущу врагов, строча из своего автомата. Появление партизана было настолько внезапным и ошеломляющим, что многие из нацистов, повыскакивав из укрытий, бросили оружие и подняли руки вверх. Огонь на мгновение прекратился. Этого момента было достаточно, чтобы мы одним броском смяли и обезоружили врага. Тогда-то и раздался последний в том бою выстрел. Федор стал медленно оседать на снег… Разоружив немцев, мы подбежали к Федору, думая, что он ранен. Я встал на колени, поднял голову. Глаза Федора были закрыты. Он был мертв. Пуля угодила в шею, и по снегу тянулась узкая полоска крови, почти не отличавшаяся от красного гарибальдийского шарфа, с которым Федор никогда не расставался.

— А фамилию свою он никогда не называл?

— Фамилию? Нет, не называл. Федор и Федор, все к этому привыкли. Мы слыхали, что и в ваших архивах такой фамилии не обнаружили. Печально, конечно. Но как помочь?

Помог генерал Джакомо Карбони. Однажды он принес мне копию со списком русских, участвовавших в Сопротивлении и погибших в боях за освобождение провинции Лигурии. Там-то я и обнаружил все необходимые данные. Фамилия: Полетаев Федор сын Андриана, то есть Андрианович. Дата смерти: 2 февраля 1945 года. Место захоронения: кладбище Стальено в Генуе.

Получив столь бесценную информацию, я сообщил ее в наше посольство и в Ассоциацию итальянских партизан. А затем срочно подготовил статью с заголовком «Так значит ты, — Федор Полетаев» и продиктовал ее сразу же в газету. И тут же начались очень странные вещи. Через два часа меня вызвала Москва и редактор по иностранному отделу незабвенный Михаил Александрович Цейтлин, который все свои статьи подписывал русской фамилией Михайлов. «Леня, — сказал он своим скрипучим голосом, — по-моему, вы очень торопитесь. Источник ваш весьма ненадежен. Поэтому надо все внимательно проверить. Не надо торопиться ни вам, ни нам…» — «Михаил Александрович, — возопил я отчаянно, — но ведь это же сенсация! Даже если допущена какая-то ошибка, хотя все сходится, это даст импульс к поиску имени русского солдата Героя Италии…» — «Не возбуждайтесь, Леонид Сергеевич, — сухо прервал меня Цейтлин. — Престиж газеты превыше всего. Она не должна ошибаться. Я все проверю через свои возможности».

И проверил. Милейший Михаил Александрович, как я выяснил позднее, не нашел ничего более мудрого, чем отдать мой очерк своему близкому другу, писателю Сергею Смирнову, который как раз в это время занимался поисками пропавших героев. Смирнов ринулся, естественно, в архивы Главного разведывательного управления Министерства обороны и нашел подтверждение моему открытию. В газете «Правда» появился огромный подвал о Федоре Полетаеве, подписанный Сергеем Смирновым, а через несколько дней в «Известиях» появилась подвергнутая истинно иудейскому обрезанию моя, ставшая абсолютно невразумительной, заметулька на ту же тему. «Что же вы, еб вашу мать, делаете?» — забыв про этикет, кричал я в телефонную трубку при очередном разговоре с Михаилом Александровичем. Мой непосредственный газетный шеф остался невозмутимым. «Ленечка, — проворковал он нежно, — все получилось как нельзя лучше. Вам большая благодарность от всех инстанций. Родина и «Известия» вас не забудут…»

Восстановили справедливость бывшие итальянские партизаны. Я получил приглашение от Генуэзской ассоциации явиться на торжественное заседание в связи с очередной годовщиной Сопротивления, где мне под аплодисменты собравшихся была вручена «Гарибальдийская звезда» третьей степени как первооткрывателю истинного имени Героя Италии Федора Андриановича Полетаева. Кстати, такой же звездой был награжден в свое время Пальмиро Тольятти за идейное вдохновение движения Сопротивления в Италии, хотя в самые тяжелые времена с 1940 по 1944 год он жил в Москве. Тогда же я еще раз побывал на могиле Федора Полетаева. Ему уже было присвоено звание Героя Советского Союза.

По морям и океанам уже плавал танкер «Федор Полетаев», построенный для Советского Союза руками генуэзских судостроителей, это имя было присвоено площадям и улицам, на мраморной надгробной плите все надписи были приведены в соответствие с исторической правдой. Идя к выходу по немноголюдной в тот день галерее с беломраморными изваяниями, увидел я около одного из них небольшую группку туристов. Молоденькая девушка-гид, старательно грассируя на парижский манер букву «р», рассказывала историю монумента, автор которого — известный в Италии скульптор Оренго — прославился не столько оригинальностью своего творения, сколько необычностью полученного им заказа. Сам памятник — приземистая старушка в мраморных кружевах — вряд ли интересен, а история действительно курьезная… Я прослушал ее до конца из уст бойкой девушки-гида. Жила-была в конце прошлого столетия некая Катарина Камподонико — кладбищенская лоточница, которая всю свою долгую жизнь копила деньги на собственное надгробие. Ведь придет же такая идея человеку! Не доедая куска хлеба, Катарина откладывала в чулок заработанные на свечках и крестиках лиры только для того, чтобы увидеть свое мраморное факсимиле прежде, чем покинуть этот лучший из миров. Она успела осуществить свою голубую мечту. Скульптор Оренго, получив сполна гонорар, продемонстрировал лоточнице ее заветный камень…

Конечно, все люди смертны. По дороге с кладбища вспомнилось мне, как один не лишенный юмора петербургский книгоиздатель завещал высечь на своем памятнике не очень оригинальную, но весьма философскую мысль, облеченную в такую стихотворную форму:

Прохожий, бодрыми ногами,

И я бродил здесь меж гробами.

Читая надписи вокруг,

Как ты теперь мою читаешь,

Намек ты этот понимаешь?..

Все это верно. Только есть ли смысл в жизни генуэзской лоточницы, прожившей ее ради куска мрамора, который грядущие поколения сохранят или как один из экспонатов произведений незаурядного итальянского скульптора, или как анекдотический курьез? Человек обретает свою личность, свою индивидуальность — такую же неповторимую, как и отпечатки его пальцев, — лишь общаясь с другими людьми. И если он всю жизнь думал только о том, чтобы запечатлеть свою индивидуальность в мраморе или стихах, он и в жизни, и в смерти будет более одиноким, чем Робинзон Крузо, потому что герой Даниэля Дефо, который, кстати, сотрудничал с французской разведкой, никогда не терял надежды выбраться со своего необитаемого острова, вернуться в общество себе подобных и быть ему полезным…

Когда Федор Полетаев пошел навстречу смерти, он, конечно, не думал ни о памятнике, ни о золотых звездах. Что толкнуло советского сержанта на свершение высшего человеческого подвига на чужой ему апеннинской земле? В декрете Итальянской республики есть слова: «…пал смертью героя во имя идеалов свободы народов». Именно так. Эти идеалы всегда были неотделимы от русского характера. Русский характер… Несет он в себе до удивительности неиссякаемый запас патриотизма и интернационализма, особенно в острые и драматические моменты борьбы за свободу тех, кто поднимал высоко ее знамя в разные времена и эпохи. Патриотизм и интернационализм… Вроде бы, на первый взгляд, два сухих, наукообразных слова. Да, верно, когда их произносят слишком часто или не к случаю.

Но именно патриотизм и интернационализм привели передовых русских демократов под знамена Гарибальди, когда итальянцы в 1860 году поднялись на борьбу против австровенгерского владычества за объединение Италии. Рисорджи-менто — возрождение, обновление — так назвали этот период историки. Когда зародились эти удивительные узы истинно братской дружбы между русскими и итальянцами? Может быть, во времена Киевской Руси или позже, когда Петр I посылал россиян постигать ремесла, науки и искусства в итальянские города? Есть что-то общее в характере обоих народов, взаимодополняющее и взаимообогащающее. «И только что я поставил ногу на итальянскую землю, — писал А. И. Герцен, — меня обняла другая среда, живая, энергетическая, вливающая силу и здоровье. Я нравственно выздоровел… я обязан Италии обновлением веры в свои силы и в силы других, многие упования снова воскресли в душе…» Почему пробудились столь высокие чувства в душе великого русского революционного демократа? Потому что Италия находилась на пороге великого шага в борьбе за свое освобождение и воссоединение, потому что революционное брожение в гуще итальянского народа было сродни тем процессам, которые начали созревать в глубинках русского общества. Что же удивительного в том, что русские и итальянские революционеры подавали друг другу братскую руку помощи. «Бесконечная благодарность судьбе за то, что я попал в Италию в такую торжественную минуту ее жизни, наполненную тем изящным величием, которое присуще всему итальянскому, — дворцу и хижине, нарядной женщине и нищему в лохмотьях». Это — тоже слова А. И. Герцена.

История сохранила грядущим поколениям имена некоторых из тех русских, которые сражались и погибали на итальянской земле за дело свободы и независимости близкого по революционному духу народа. Имеются сведения о том, что в одном из многочисленных походов Гарибальди принимал участие Ф. П. Комиссаржевский, ставший потом известным актером. Знаменитый ученый, географ Л. И. Мечников был зачислен в штаб Гарибальди по его личному указанию, получил тяжелое увечье в одном из боев и на всю жизнь остался инвалидом. Русский офицер Н. П. Трубецкой, находясь в. Италии, обучал гарибальдийцев артиллерийскому делу. Писательница А. Н. Толиверова ухаживала за ранеными солдатами Гарибальди как сестра милосердия. Она стала близким другом итальянского полководца. Надо сказать, что русские женщины были не редкостью в войсках карбонариев. «В армии Гарибальди было немало русских, не только мужчин, но и женщин», — писал в свое время русский общественный деятель Н. В. Шелгунов, отмечая, что участие в освободительной борьбе Италии лучших представителей России скрепило узы братства и дружбы между русской и итальянской демократией, которые с новой силой проявились в жестокой схватке с фашизмом. История связала две эпохи, связала два поколения, ибо в основе ее была борьба за свободу. Не случайно же многие современные историки отмечают необычно тесную связь между Риссорджименто и Сопротивлением, которые, несмотря на разделяющую эти два периода сотню лет, несут в себе черты общего, черты глубоких истоков дружественных связей, издавна объединяющих русский и итальянский народы в особенно острые и драматические моменты истории.

«Русские умирают стоя…» Федор не бросал красивых слов на ветер. Когда пришел его час, он пожертвовал своей жизнью ради общей победы над нацизмом. Итальянский поэт Джованни Сербондини писал:

«Федор! Слышишь мое «Спасибо!»?

Я тебе благодарен, Федор,

Что ты выбрал нашу Италию.

Чтоб из вражьего плена уйти.

Я, конечно, знаю отлично,

Сколько встреченных на пути

Понимающей улыбкой,

Исподлобья брошенным взглядом

Указали опасность тебе.

Сколько раз усталый, голодный

Ты стучался в лесные избенки.

Сколько раз тарелкою супа

Итальянцы делились с тобой.

Федор! Нынче твоя годовщина!

Федор! Слышишь мое «Спасибо!»?

Вся Италия вместе со мною

Говорит Спасибо тебе».

Я исколесил немало итальянских дорог, побывал в больших и малых городах. И не так уж редко мелькал на перекрестке шоссе или сельском кладбище каменный обелиск с лаконичными надписями: «Партизан Саша», «Партизанка Таня»…

Их незабываемые подвиги, занесенные в золотые страницы итальянского Сопротивления, еще ждут своего исследователя. Нет, не только для Истории, но и для нынешнего поколения итальянцев, потому что вновь зашевелились на Апеннинах наследники дуче и иже с ними, пытающиеся опять посягнуть на демократические свободы, завоеванные в кровавых схватках с наци-фашизмом.

Вообще, жизнь полна парадоксов. Действительно, как мог я даже во сне увидеть бывшего генерала-фашиста, который помог найти имя советского солдата, боровшегося с итальянскими фашистами и ставшего Героем Италии. Еще более удивительная вещь случилась тогда, когда один из бывших боссов мафии передал в руки советской разведки подробные данные о готовившемся правыми в глубокой тайне государственном перевороте на Апеннинах.

Глава 7. Мафия оставляет следы

Многие десятилетия и даже века считалось, что мафия следов не оставляет. Находились только ее жертвы, а исполнителей приговоров жестокой и таинственной организации прикрывала «омерта» — круговая порука, — их имена оставались, как правило, неизвестными. Да и в самом слове «мафия», которому некоторые лингвисты приписывали арабские корни, звучит якобы некая неопределенность: «не было», «не существовало», «не появлялось»…

Я, правда, придерживаюсь несколько иной точки зрения в отношении происхождения этого странного слова. В конце XIII века на Сицилию пришли французские завоеватели, и в огне освободительной борьбы родился естественный и понятный всем лозунг: «Смерть французам, захватчикам, убийцам». Возьмите первые буквы его в итальянской версии: «Morte ai francesi invasori assasini» — и получите слово «mafia», которое вошло во все более или менее известные энциклопедические словари…

Да, мафия родилась как тайный союз для защиты свободы и интересов бедняков, а затем, к XIX столетию, она переродилась в организацию, о которой известный итальянский историк и социолог Гаэтано Моска писал так: «Сфера деятельности организаций сицилийской мафии настолько разнообразна, что для сведения ее к общему знаменателю потребовались бы многие страницы специальных исследований. Поэтому ограничимся самым общим определением. Итак, конечная цель мафии — получение незаконным путем максимальной прибыли от общества с использованием таких средств и методов, которые ставят в тупик следствие и правосудие. Мафия разработала свою специфическую технологию преступлений. Она не останавливается перед самыми изощренными убийствами из-за угла, она похищает и пытает свои жертвы, если ей кажется, что это необходимо для того, чтобы спасти от провала одну из организаций мафии или посадить на ответственное кресло нужного человека, когда ему мешают конкуренты…»

Конечно же, Гаэтано Моска сказал не все, хотя сие вряд ли можно поставить ему в вину. Поэтому сделаем несколько добавлений. Прежде всего, мафия уже давно перестала быть только «сицилийским феноменом» и расползлась наподобие раковой опухоли по многим странам- государствам. Это во-первых. Во-вторых, цель мафии — это не только получение максимальной прибыли от общества незаконным путем. Нынешняя мафия переступила границы разбойного бизнеса. Она активно вторгается в политику, проникает во все сферы, где господствуют крупнейшие монополии, сотрудничает с секретными службами крупнейших государств и даже с неофашистами, которые весьма активизировались как в самой Италии, так и в ряде других европейских государств.

Нынешнюю мафию иногда называют «новой». Действительно, за несколько веков своего существования она претерпела значительную трансформацию, превратившись из средства борьбы против поработителей в оружие порабощения. В эпоху феодализма она стала наемным убийцей у крупных латифундистов, на заре капитализма предложила свои услуги владельцам заводов и фабрик для борьбы с забастовщиками, в настоящее время создала свое государство в государстве. Не в отдельных сенсационных похищениях или жестоких убийствах проявляется в Италии «новая» мафия, а в конкретных взаимоотношениях с политической властью. Руководители мафии самым непосредственным образом связаны с представителями правящих кругов. Отношения эти обычно развиваются на экономической основе, но в случае надобности они приобретают и политическую окраску. В течение нескольких столетий мафия была признанной властью на Сицилии. Сегодня она — невидимая власть во всем западном мире.

Сицилийский писатель Джузеппе Фава утверждал: «Основная причина существования мафии в беспросветной нищете, в нищете, что собирает воедино неграмотность и болезни, суеверие и ханжество, отсталость и насилие… Корни мафии — нищета, но ее катализатор — погоня за богатством. У мафии горы денег, но ей этого мало, ей надо еще и еще. Даже когда кажется, что мафия ведет политическую борьбу, скажем, за голоса избирателей, она на самом деле борется за деньги: за подряды, которые депутат от мафии сможет гарантировать, за рекомендации, которые он способен дать, за секретную информацию, лицензии на строительство, государственные заказы. Настоящие мафиози — избранная раса, защищенная сотнями друзей, тысячами алиби, покровительством сильных мира сего, кучей денег, на которые можно купить все, начиная с «понимания» государственного чиновника и кончая беспрекословным подчинением наемного убийцы…»

Можно соглашаться или не соглашаться со страстным монологом сицилийского писателя. Нищета? Да, это одна из причин жизнестойкости мафии на Сицилии. Алчная погоня за золотым тельцом? Да, деньги — бог этой организации. За них убивают не только посторонних синьоров, но и самих членов мафии, тех, которые пошли против боссов, где-то сболтнули лишнее или хапнули больше, чем положено по чину. Все это, безусловно, правильно, но… Мафия не только «зарабатывает» деньги, но и «работает» на те круги, которые дают возможность заниматься ей подпольным бизнесом. Она все более активизирует, расширяет сферу своей деятельности. Она создает крупные промышленные корпорации, проникает в государственные организации, политические партии. И все это направлено на дестабилизацию положения в стране, потому что именно она — дестабилизация — является самой благоприятной средой для мафиозных дел любого масштаба.

А каков он сам, синьор мафиозо? Что из себя представляет тот человек, к которому относятся с почтительным страхом? Ни один итальянский криминалист, социолог или полицейский не сможет дать исчерпывающего определения. Попытки западных кинематографистов, даже самых талантливых, вывести обобщенный тип бандита в виде этакого зловещего сицилийца с усами, в кепке с длинным козырьком и с крупнокалиберной двустволкой за плечами далеки от действительности.

Мафиозо многолик. Деклассированный бродяга и наследный князь, неграмотный землепашец и модный адвокат, пастух и рафинированный аристократ, профессиональный убийца и министр. Они будут стоять на разных ступенях иерархической лестницы мафии и выполнять разные ее поручения, но все они — мафиози. Иногда на один день, иногда на всю жизнь…

Да, можно смело утверждать, что прежняя мафия уже умерла. Она перестала быть не только сицилийским, но и итальянским феноменом. Она перешагнула границы государств, горы, моря и океаны, обосновалась в Соединенных Штатах под именем «Коза Ностра», обрела специфические формы и в Японии, и во Франции, и в Турции, и, наконец, в бывшем Советском Союзе беспомощные болтуны, типа Тимура Гайдара и его команды, возомнившие себя демократами, открыли такие шлюзы для организованной преступности, которые и не снились в Италии…

И все же повсеместно эту могущественную преступную организацию по привычке называют мафией. Случайность или закономерность? Вполне вероятно, что можно уже говорить о некоем международном картеле по подпольному бизнесу. Во всяком случае, в таких областях, как торговля наркотиками, отмывание незаконно нажитых капиталов, игорные дома, тайные операции с драгоценными камнями, золотом и недвижимостью…

Впрочем, не объять необъятного. Моя задача скромнее, тем более что она ограничена рамками очередной главы моего повествования. И потом, я всегда предпочитал рассказывать лишь о том, что видел своими глазами, слышал собственными ушами и трогал опять же своими руками. Посему речь пойдет об итальянской мафии, самой древней, самой, на мой взгляд, организованной, тем более что она является родоначальницей, так сказать, всех прочих мафиозных структур. Утверждает древнеримская поговорка, что для того, чтобы узнать вкус моря, достаточно попробовать каплю его воды. Оттолкнемся и мы от мудрости древних. Итак, итальянская мафия. С ней я столкнулся дважды. Один раз случайно, работая совсем-совсем молодым человеком в советском Торгпредстве в Италии, в другой раз я специально искал пути, чтобы познакомиться поближе с этой криминальной организацией, когда возвратился на Апеннины в качестве собственного корреспондента газеты «Известия», вернее, под «крышей» корреспондента, ибо был уже сотрудником внешней разведки и моей основной работой была уже, увы, не журналистская… Но все же, по-моему, нужно начать с первого случая и по законам хронологии, да и потому, что мое знакомство с сицилийской мафией было неординарным.

Итак, начало пятидесятых годов. Рим. Тихая улочка Кли-тунно, где в небольшом, обвитом фиолетовыми глициниями особняке обосновалось советское Торговое представительство. И я, тогда совсем молодой, хотя уже и старший экономист Торгпредства, собирающийся вместе с представителями объединения «Продинторг» в первую ответственную командировку на Сицилию, а точнее — в портовый город Катанию, где предстояли переговоры с фирмой «Микеле Спина», торгующей плодами цитрусовых. Микеле Спина одним из первых сразу же после окончания войны начал коммерческие дела в Советском Союзе, и москвичи преклонного возраста наверняка помнят до удивительности ароматные и сочные апельсины и лимоны с маркировкой «Микеле Спина», конечно же, ни в какое сравнение не идущие ни с алжирскими, ни с аргентинскими и тем более с кубинскими плодами, на которые ввиду их относительной дешевизны переключились позднее наши внешнеторговые организации. Но это уже, как говорится, иной разговор… А тогда, в конце сороковых годов, старый Микеле Спина быстро сколотил на торговле с «совдепией» солидный капиталец и передал все дела своему сыну Джузеппе.

Он нас и встречал в Катании — элегантный синьор Джузеппе Спина на своей шикарной автомашине. На другой день после переговоров молодой Спина предложил прокатиться в сицилийскую столицу Палермо, чтобы осмотреть достопримечательности города. Выехали мы, помнится, из города ранним утром и свернули на довольно узкое и не очень хорошо заасфальтированное, пустынное провинциальное шоссе, чтобы насладиться в покое экзотическими сицилийскими пейзажами. Дорога была разбитая, машину бросало из стороны в сторону. Вдалеке показалась какая-то деревенька. Задумчиво молчавший Спина вдруг заговорил:

— Уважаемые господа, если автомобиль остановят люди с ружьями, ради Бога, не пугайтесь и делайте то, что буду делать я.

— А что будете делать вы, синьор Спина?

— А то, что попросят эти люди. Например, отдать бумажник, снять пиджак или кольцо… Меня просто не знают в этой деревне. Здесь другая община производителей цитрусовых. Потом они все вернут. У нас на этот счет существует полная договоренность с главой общины, старым приятелем моего отца…

— Синьор Джузеппе, — робко спросил я, — эти, с ружьями, могут быть людьми мафии?

— Мафия? Ну что вы, дотторе (в Италии человека с высшим гуманитарным образованием называют «дотторе», то бишь «доктор». — Л. К), какая мафия! Это слово исчезло из нашего обихода. Мафия была раньше давным-давно: благородные джентльмены, которые жили по законам справедливости и заставляли других соблюдать эти законы. А сейчас какая мафия? Иногда это преступники-одиночки или же политические мошенники, торгующие голосами избирателей.

…На обочину шоссе вышли двое, вроде бы в охотничьих костюмах. За спинами лупары — крупнокалиберные двуствольные охотничьи ружья, заряженные волчьей картечью, из которых, как я знал из итальянских детективов, мафия издревле по традиции приводит в исполнение свои смертные приговоры…

— Сохраняйте полное спокойствие, синьоры.

Джузеппе Спина остановил свою «Альфа Ромео» у обочины шоссе, вышел из машины и приблизился к охотникам. Разговор был очень коротким. Незнакомцы сняли потрепанные шляпы и низко поклонились Спине. Мы поехали дальше.

— Они знают имя моего отца, — прервал молчание синьор Джузеппе. — Он ведь один из уважаемых коммерсантов по цитрусовым. И ради Бога, не вертите, пожалуйста, головой. У нас на Сицилии не принято оглядываться назад…

Я вспомнил об этом давнем эпизоде, когда, начав работать под «крышей» корреспондента «Известий», оказался в Палермо на шикарном дневном приеме, который был устроен сицилийской Ассоциацией производителей цитрусовых. В просторном зале фешенебельного ресторана встретил знакомого итальянского журналиста, работавшего в коммунистической тогда газете «Унита». «Вот уж здесь, наверняка, собрался весь цвет сицилийской мафии», — пошутил я, обращаясь к стоявшему рядом со мной коллеге. Он, однако, даже не улыбнулся и, позвенев льдинками в своем фужере с виски, произнес шепотом, наклонившись к самому моему уху: «Если не все, то «теста дель серпенте» присутствует». Если перевести с итальянского на русский сказанное моим приятелем- журналистом, получится «голова змеи». Так на Сицилии за глаза называют самого верховного главу, то бишь «капо дей капи» всей мафии. «А где же он?» — спросил я у коллеги. Он молча указал глазами на президента Ассоциации, который на другом конце длиннющего стола произносил тост за развитие многосторонних связей между сицилийцами и всеми другими жителями планеты. Седые волосы, умные голубые глаза, прекрасно сшитый «классический» темный костюм, безукоризненный английский язык, привезенный из Кэмбриджа, на котором звучал спич, чтобы было понятно всем присутствующим. Обаяние, мягкость, доброжелательность… Теперь уже я наклонился к уху корреспондента из «Униты»:

— Ты шутишь?

— Нисколько… Я могу лишь ошибаться в том, является ли этот синьор самим «капо дей капи» или одним из заместителей. Это станет известно лет через двадцать после его смерти.

А поздним вечером того же дня мне довелось попасть вместе с нашим торгпредом на более узкий, домашний, прием человека, который произносил спич на английском языке. Мы переходили из одной залы в другую роскошной виллы, любовались личной коллекцией картин хозяина дома, который слыл богатейшим человеком на Сицилии. Всамделишные голландцы, французы, испанцы и даже русские художники прошлых и не очень прошлых веков. Подлинники Рембрандта, Ренуара, Гойи, Шагала… А меня все подмывало спросить у седовласого синьора насчет мафии, что он думает о ней. Тем более что был подходящий повод для этого: все газеты пестрели сенсационными первополосными заголовками об аресте главаря «новой» мафии Лючиано Лиджо по прозвищу «Примула росса», то бишь «Красный колокольчик», известного своими кровавыми преступлениями на Апеннинах.

И все-таки я спросил, что думает владелец столь уникальных полотен о мафии вообще, о «новой» мафии в частности и о «Красной примуле» с точки зрения, так сказать… Спросил, когда мы ненадолго остались втроем: хозяин виллы, его сын и я.

— Новая мафия? — высоко поднял он брови. — Это все выдумки журналистов. Не верьте им. Лючиано Лиджо «капомафия»? Пустые слухи. Какой он «капо»? Неграмотный батрак, неожиданно разбогатевший, что не так уж редко случается в нашем безумном мире. Почему он вас так интересует? Впрочем, как говорит наша пословица…

И он произнес не очень длинную фразу на диалекте, которую я не понял. Когда же седовласый синьор отошел к гостям и мы остались вдвоем с его сыном, я попросил перевести эту пословицу на нормальный итальянский язык.

— Она непереводима, — улыбаясь, сказал сын. — А означает, что с этим человеком, о котором вы говорили с отцом, не надо встречаться на узенькой дорожке… Да и вообще, я вам советую, дотторе, от всего сердца советую не ворошить древние сицилийские традиции.

Я, как вы сами понимаете, не мог последовать совету симпатичного наследника редких картин.

Оказавшись в Риме в августе 1962 года под «крышей» собственного корреспондента самой популярной тогда газеты «Известия», я, естественно, не сразу приступил к разведывательной работе. Нам давался определенный, вполне разумный срок для «свободного творчества» без обязательного ежедневного заезда в посольство, где находилась резидентура внешней разведки. Надо было, чтобы итальянская контрразведка привыкла к новому корреспонденту, к его не очень спрессованному по времени распорядку дня, посчитала его «чистым» журналистом и сняла бы назойливую «наружку», то бишь слежку, которая обычно работает круглосуточно в течение двух-трех недель, а иногда и больше…

Однако время «свободного творчества» кончилось, и в один из солнечных осенних дней я предстал пред строгими очами своего резидента. В конце трехчасовой беседы, в которой были поставлены передо мной ближайшие и далеко идущие задачи, мой шеф сказал:

— Есть еще одна проблема, над которой вам придется поработать. Это — итальянская мафия, самая законспирированная и мощная организация в этой стране. Ее люди внедрены в окружение президента, в правительственные, политические и общественные организации. В руках сего тайного клана весь подпольный бизнес, начиная с наркотиков и кончая тайными борделями. Нам нужны люди оттуда, ибо они оказывают влияние не только на внутреннюю политику, но иногда определяют и внешнеполитический курс государства, включая даже и Ватикан. А это так важно в нынешней ситуаций…

— А как проникнуть в эту организацию? Может быть, есть агенты, которые располагают соответствующими связями?

Резидент посмотрел на меня, как удав на кролика, в голосе его появился металл.

— Если бы, Леонид Сергеевич, у нас что-нибудь было, я не стал бы тратить время на наш разговор о мафии… Попробуйте поискать. Под вашей журналистской «крышей» это сделать легче, чем под любой другой.

Шеф словно в воду глядел… Мой добрый, мой незабвенный друг Феличе Киланти, талантливейший писатель и журналист, чьи изящные новеллы я пристраивал в «Известиях» и «Неделе»… Нет, он не стал агентом. В этом просто не было необходимости. Существует такое понятие в разведке — доверительная связь… Мы во всем доверяли друг другу. И если Феличе узнавал, что через три дня разразится правительственный кризис, об этом тут же узнавал и я. Киланти очень любил мой корпункт. И потому, что был одинок и относился ко мне как к «младшему брату», и потому, что у меня в холодильнике всегда стояла бутылка «Столичной», которую старый журналист предпочитал почему-то всем остальным многонациональным алкогольным шедеврам. А если к тому же оказывалась баночка черной икры, то радости не было предела… Но в тот памятный вечер Феличе был чем-то озабочен.

— В чем дело, дружище? Почему ты такой встревоженный?

— Да странно все это…

— Что «это»?

— Понимаешь, сижу вчера один в своей холостяцкой квартире, не то чтобы очень трезвый, но и не пьяный. Ведь у меня дверь никогда не запирается, а тут, как назло, ни одной живой души. И вдруг звонок. Радостно ору: «Входи, дорогой друг, у меня не заперто». Заходят трое синьоров, вроде бы сицилианцы. Один довольно стар и весьма элегантен, двое — молодые с усами, смахивают зело на гангстеров. Приглашаю садиться. Двое молодцов остаются на ногах, старичок устраивается в кресле. «Никола Джентиле, — представляется он, — кровный брат Аль Капоне. Я сейчас на пенсии и собираюсь написать книгу о мафии, серьезную, честную книгу о нашем «почтенном обществе» и ее достойных людях, которых нынешние щелкоперы представляют чуть ли не карманными воришками». — «Пишите, — говорю я как можно вежливее, — кто же вам мешает…» — «Мне никто не может помешать, — сделав многозначительную паузу, отвечает гость. — Но писать книгу будете вы, а я — рассказывать. Вы получите весь гонорар за книгу и еще двойной от меня лично. Почему я выбрал именно вас? Отвечаю: мы читали ваши публикации о мафии. Они легковесны, но у вас хороший стиль. Решайтесь. Я зайду за ответом через три дня в это же время». — «А если я откажусь?» — спрашиваю, мгновенно отрезвев. «Не советую», — тихо говорит старичок, и все трое уходят…

— Ну и что же ты решил?

— Что? Думаю пока…

— Если надумаешь, то возьми меня с собой на первое интервью, а?

— Хорошо, Леонида, если удастся, то возьму и тебя, обязательно возьму…

Я с огромным нетерпением ожидал дальнейшего развития событий. И вот примерно через две недели ранним утром в корпункте раздался телефонный звонок. «Чао, Леонида, — прохрипел в трубку Феличе, — старик ждет нас на своей вилле под Палермо. Билеты на самолет у меня. Вылетаем завтра утром».

Я не буду описывать, как мы летели, как нас встретили на аэродроме, как принимали на вилле, какая была морская охота на зубатку и какой вкус был у «дзуппа ди пеше» — вкуснейшего рыбного супа. Когда дело дошло до дела, я спросил у коммендаторе Джентиле (так называют очень богатых и уважаемых людей на Сицилии):

— Коммендаторе, я смогу опубликовать мое с вами интервью?

— Конечно, сын мой.

— А если я напишу о мафии так, что вам не понравится?

— Эго дело моей совести, фильо мио (сын мой. — Л. К)

— А «лупара» мне не грозит в этом случае?

— Конечно, нет, сын мой. Ибо, как бы ты ни написал о мафии в своей газете, это будет нам хорошей рекламой. Ведь о нас так мало знают в России…

Слово «джентиле» переводится как «вежливый». Ничего не скажешь, Никола Джентиле был вежливым человеком, а в облике его не было ничего злодейского. Этакий аккуратный старичок-пенсионер со слезящимися глазами. Правда, как по секрету сообщил мне Киланти, на совести «пенсионера» с десяток убийств. Но о них Джентиле предпочел не вспоминать. По его словам, он «всегда соблюдал законы, справедливость и честь». Конечно, эти категории старый ас мафии рассматривал несколько специфически…

Вот он и поведал мне о том, какова организационная структура мафии. Ее первичная ячейка — «десятка», во главе которой стоит полновластный хозяин — «капо».

Десятки объединены в более крупные сообщества. Их называют в Сицилии по-разному, но чаще всего именуют «семьей». Глава семьи командует мафией селения, города, провинции. На случай своего отсутствия, болезни или отсидки в тюрьме он самолично назначает своего заместителя из высоких и почтенных братьев. Руководители десяток, входящих в семью, занимают посты «советников». Олимп власти возглавляет «капо дей капи», или «король» — неограниченный диктатор. Руководитель десятки выбирается тайным голосованием. Главу семьи избирают «капи», а короля — главы семей и их заместители.

— Да, сын мой, мафия — это семья. Большая семья со своими традициями и понятиями о долге, справедливости и чести. Расскажу тебе один случай, который произошел еще в конце двадцатых годов, когда я работал в Америке с самим Аль Капоне. Его называли «королем Чикаго». И не зря, потому что это был настоящий джентльмен, уважавший законы нашего дела, никогда не подводивший своих братьев, но и не прощавший им предательства. Когда один из них стал осведомителем полиции и, разоблаченный нами, бежал за границу, Аль Капоне поклялся найти его и нашел. Я участвовал в этой операции. Мы отыскали предателя в Европе, когда он собирался отбыть из Парижа в вагоне международного экспресса. У нас тоже оказались билеты в тот вагон. Не случайно, конечно. Мой шеф взял все на себя. Ночью он вошел в купе отступника, около часа беседовал с ним, пытаясь выяснить и понять причины его поступка, а потом перерезал ему горло… Жестоко? Нет, сын мой, такова жизнь в нашей семье. Кстати, никто из высшей иерархии мафии не умер спокойно в своей постели, во всяком случае, за тридцатилетний период между Первой и Второй мировыми войнами. Все «короли» погибли от рук киллеров, ибо не умели достойно нести бремя предоставленной им высшей власти. Свирепый Тото д’Акуила еще до Первой мировой войны погиб от руки Массария, который занял место «короля». Но и Массария перестарался в одной из операций по продаже контрабандного виски и был убит Аль Капоне, моим шефом… Да, сын мой, мафия родилась не сегодня и не завтра умрет. Потому что у нее везде корни и она никому ничего не прощает. Однако я немного утомился и поэтому пожелаю удачи в твоей журналистской деятельности…

Так завершилось мое первое интервью, которое я брал у восьмидесятилетнего ветерана мафии Никола Джентиле на его вилле. Кто такой Никола Джентиле? Итальянец, эмигрировавший в Америку и ставший одним из ближайших соратников босса американского филиала сицилийской мафии, известного под названием «Коза Ностра», то бишь «Наше дело». Дела итальянских мафиозных эмигрантов стали особенно широко разворачиваться в двадцатых годах. В период «сухого закона», введенного американцами, мафиози молниеносно наладили изготовление спиртного, зарабатывая на его тайной продаже баснословные деньги. Затем пришла очередь наркотиков, тайных притонов, шантажа, насилий. Достоянием американской полиции стал своеобразный прейскурант, который гангстеры предлагали своим клиентам, желающим расправиться с противниками. Итак: «Избиение — 2 доллара; два подбитых глаза — 4; сломанный нос и разбитая челюсть — 10 долларов; отрыв уха — 15; сломанная рука или нога — 19; пуля в ногу — 25; ножевая рана — 25; «крупная работа» — 100 долларов». Прейскурант, кстати, был изобретен «семьей», которую возглавлял Аль Капоне. К 1928 году гангстер завоевал в уголовном мире огромную популярность. «Король Чикаго» весил в те времена 130 килограммов, носил специальные костюмы, в карманах которых незаметно умещались два пистолета, принял участие и организовал за несколько лет 215 убийств. Одновременно, как утверждают исследователи уголовного мира, он был «удивительно деликатным» человеком и приходил в обморочное состояние при виде шприца, которым ему должны были сделать укол…

Ну а Никола Джентиле? Проработав в «Коза Ностра» многие годы, он возвратился уже после окончания Второй мировой войны в родные сицилийские края, чтобы доживать свои годы «на пенсии», как сказал старый мафиозо. Есть, оказывается, и такое понятие в мафиозной семье… Но для того, чтобы заработать «пенсию», нужно соблюдать законы «семьи». Такова неписанная демократия мафии. Правда, главы десяток и сам король официально занимают посты только тогда, когда фактическая власть уже находится в их руках. А путь к власти в мафии — путь через трупы. И этого никоим образом не скрывал Никола Джентиле, когда делился богатым опытом из своего американского периода жизни.

Убирать с дороги конкурентов может только тот, кто договорился об этом с Ассамблеей мафии. Есть у нее такой нелегальный парламент, куда входят представители наиболее могущественных группировок. Ассамблея приговаривает к смерти ослушников и неугодных людей (после вынесения смертных приговоров их называют «обреченными»), она дает согласие на совершение больших и малых дворцовых переворотов. Тот, кто пытается игнорировать Ассамблею, рискует потерять голову.

— Убивали, чтобы стать капо, — тихим голосом рассказывал при нашей очередной встрече Никола Джентиле, — или чтобы сохранить за собой место, или для того, чтобы исключить возможность вендетты, чтобы убрать с дороги возможного претендента, чтобы ликвидировать свидетеля совершенного преступления, наконец, просто из антипатии. Правда, эту роскошь могли позволить себе только те, кто обладал абсолютной властью… Нет, мафиози не знают спокойной жизни. Смерть всегда рядом с ними — когда они дома в постели и когда они в гостях у своих братьев за банкетным столом. К этому привыкаешь…

Никола Джентиле показал мне два любопытнейших старинных документа на полуистлевшей бумаге. Один — тайный устав мафии, другой — описание ритуала приема нового члена в «онората сочиета» (в «почтенное общество») и текст его клятвы. Старый мафиозо не разрешил их сфотографировать или хотя бы переписать их текст дословно. «Ты сделаешь это потом», — строго сказал он. Привожу эти документы так, как записал потом в своем журналистском блокноте.

Итак, вот что написано в уставе:

— безотказно помогать друг другу в осуществлении кровавой мести за оскорбление любого члена братства;

— не жалеть ничего для освобождения любого брата, попавшего в руки правосудия, используя лжесвидетелей, подкуп полицейских и судей;

— справедливо распределять между братьями по решению главы семьи все, что заработано и получено в виде любых ценностей законными и незаконными путями;

— быть верными данной клятве и сохранять все секреты семьи, помня, что любое отступление от законов братства будет караться неизбежной смертью в течение двадцати четырех часов.

А вот как обставлялся ритуал приема нового брата в члены семьи. Сделав ножом надрез на своей правой руке и сжигая над свечой клочок бумаги с нарисованными на нем черепом и перекрещенными костями, кандидат в «братья» говорил: «Клянусь своей честью быть верным братству, так же как и братство будет верным мне. Как превращается в пепел это изображение и уходят безвозвратно капли моей крови, так и я обязуюсь отдать всю мою кровь братству. Как не может пепел вновь превратиться в бумагу, так и я не смогу никогда выйти из рядов братства…»

Мои встречи с Никола Джентиле, уже без Феличе Килан-ти, стали более или менее регулярными. Скорее, конечно, «менее», чем «более», ибо часто появляться в Палермо я не мог. Но тем не менее «Дед» (такой псевдоним мы ему придумали в разведке) Никола проникся ко мне большой симпатией, особенно после того, как я подарил ему старинную русскую икону для коллекции, так сказать…

На одной из встреч между нами состоялся такой вот странный разговор, который начал сам Джентиле.

— Ты работаешь только на газету, сын мой?

— Разумеется, коммендаторе (я даже глазом не моргнул — врать, смело глядя в глаза собеседнику, меня научили еще в разведшколе). Ни на что другое у меня просто не хватает времени.

— Предположим. Хотя очень жаль, ибо мог бы сообщить тебе много интересного не для газеты. Понимаешь, сын мой, я очень не люблю американцев, ибо они все время мешали нам в бизнесе, в нашем бизнесе. А теперь вот все настойчивее и настойчивее лезут во внутренние дела Италии, как и в ваши тоже, между прочим… Ты знаешь, почему у нас так часто меняются правительства?

— Из-за политической неустойчивости, — ответствовал я простодушно. Никола саркастически улыбнулся.

— На первый взгляд, да. Да, это так. Действительно, где еще в Европе найдешь столь многоцветную радугу, как в нашем итальянском парламенте? Взгляни на этот амфитеатр, где слева направо восседают посланцы всех возможных в наше время политических партий, и станет ясно, что ни один расклад в этом пасьянсе не может быть прочным. Даже малочисленные, хотя и крикливые республиканцы, которых мы называем призраками, и те в любой момент могут вызвать правительственный кризис, положив или не положив на чашу политических весов свою микроскопическую гирьку голосов. А социалисты с их метаниями слева направо в поисках свободных министерских кресел? А все эти бесконечные комбинации различных центров? Левых, правых, левоправых и право-левых? Тебе никогда не казалось, что эта политическая чехарда напоминает плохой водевиль?

— Нет. Скорее, трагедию. Политическая неустойчивость породила экономическую неразбериху, открыла шлюзы терроризму, развязала руки неофашистам…

— Все это верно, но не в этом дело. Не смена кабинетов создает политическую неустойчивость, а жонглирование этой неустойчивостью меняет правительства… Когда это необходимо по тем или иным соображениям, разумеется.

— Вы хотите сказать, что «неустойчивость» управляема? Но кем?

Сарказм Джентиле достиг предела:

— Правительством. Только не теми болтунами из сменяющих друг друга многопартийных коалиций, а настоящим правительством, тем, которое иногда называют «теневым кабинетом». Оно было, есть и будет.

— Простите, это мафия?

— Мафия? Нет. Мы этими играми занимаемся весьма редко. Ты никогда не слыхал, сын мой, о масонах?

— Слыхал, вернее читал. Франкомасонство, или «вольные каменщики», как они себя величали.

— Так вот, моей страной с 1945 года правят эти «вольные каменщики», или, если хочешь, тот самый «теневой кабинет», на который иногда намекает наша всезнающая печать…

Не скрою, тогда я был поражен откровением старого мафиозо. Верить в то, что он говорил, было нелегко, сомневаться в его словах — в общем-то тоже. При всем своем политическом цинизме человеком он был знающим и не бросающим слова на ветер…

— Но простите, коммендаторе, то, что вы говорите о «теневом кабинете», больше напоминает водевиль, чем чехарда со сменой кабинетов.

— Водевиль? Нет, мой уважаемый друг. Этот «водевиль» кончится когда-нибудь взрывом, поверь мне. Ты знаешь, кто входит в масонскую ложу?

— Нет, не знаю.

— Крупные промышленники и финансисты, влиятельные чиновники из министерств и духовные пастыри, высокопоставленные военные чины и руководители разведывательных служб, политические деятели и люди мафии, полицейские и преступники. Все вместе, но подчиненные высшему масонскому руководству, находящемуся далеко отсюда. Ты никогда не обращал внимания на то, с какой легкостью преступники совершают у нас самые сложные преступления и с каким трудом правосудие распутывает самые примитивные?..

Нет, тогда все сказанное Никола Джентиле я воспринял всего лишь как необычную информацию, достойную изучения. Лишь значительно позже, когда на Апеннинах громыхнул невиданной силы политический скандал, связанный с тайной деятельностью масонской ложи «Пропаганда-2», или «П-2», как обозвали ее для краткости, лишь тогда я понял, до чего же ценной была информация «Деда»… А в тот день меня крайне обеспокоила и, признаюсь, сильно встревожила другая информация, полученная от Джентиле. Глядя мне пристально в глаза, он сказал: «Это не для газеты, сын мой, а для тебя, вернее, для вас… В Италии готовится государственный переворот. Действующие лица — правые вместе с нынешним Президентом Сеньи, который продался американцам.

Исполнители — начальник итальянской разведки и контрразведки (СИФАР) генерал де Лоренцо со своим ближайшим окружением и парни из ЦРУ. Это все…»

Именно эта информация пошла по назначению. Наша внешняя разведка приняла свои меры. Через агентуру мы получили дополнительные сведения. Несколько позже «Дед» рассказал о «сценарии» переворота. Нашей службой были предприняты широкие активные мероприятия, в том числе через влиятельных политических деятелей и итальянскую печать, где у нас были свои люди… Но расскажем по порядку, обратив в первую очередь внимание на основную фигуру готовившегося путча — генерала де Лоренцо.

«Нет ничего странного в том, что Италия имеет свою службу информации и контрразведки, странное заключается в том, что эта служба вышла из-под контроля правительства и направила свое острие деятельности в вопросы внутренней политики… Это совершенно недопустимо, чтобы служба военной информации в демократической стране вела слежку за политическими и государственными деятелями, не информируя об этом правительство…».

Так писала о деятельности секретной службы Италии реакционная итальянская газета «Коррьере делля сера», имея в виду события 1964 года, когда впервые стали достоянием гласности странные дела СИФАРа. Поэтому перенесемся и мы в Вечный город тех времен. Стоял жаркий и душный («как никогда», утверждали римляне) июль.

В стране начался глубокий политический кризис. Ушло в отставку первое левоцентристское правительство (куда наряду с демохристианами, социал-демократами и республиканцами впервые вошли представители социалистической партии). Социалисты сопротивлялись нажиму христианских демократов, пытавшихся свести на нет основные положения программы, на базе которой был создан тогда четырехпартийный левый центр. Лидер социалистов Пьетро Ненни в туманной форме намекал журналистам на возможность прихода к власти профашистских сил. Президент Сеньи проводил слишком частые, не свойственные для занимаемого им поста консультации с высшими военными чинами, в частности, с генералом де Лоренцо, бывшим начальником СИФАРа, назначенным к тому времени на пост командующего войсками карабинеров, то бишь военной жандармерии… А потом вдруг наступила разрядка. Социалисты пошли на широкие уступки демохристианам. Было создано второе правительство с участием социалистов, и колесо левого центра завертелось в заданном ему направлении. Генерал де Лоренцо получил новое повышение. Он был назначен начальником генерального штаба всех сухопутных войск… Все вроде бы пришло в норму. Но итальянцы находились в абсолютном неведении в отношении того, что творилось у них за спинои, в кулуарах разведки, в штабах жандармерии.

Кто же такой генерал де Лоренцо — «человек с моноклем», как его за глаза называли? Он — основной персонаж намечавшегося на июль 1964 года военного переворота. Как утверждали некоторые члены тогдашнего правительства, никто даже не предполагал, что готовится заговор против Республики и что генерал де Лоренцо держит его нити в своих руках. Однако ЦРУ об этом знало, потому что генерал уже давно был «своим человеком» у американских разведчиков. Все события, связанные с ним и с деятельностью СИФАРа, всплыли на поверхность значительно позже, в начале 1967 года… На смену генералу Алла-вена, занявшему после де Лоренцо место начальника СИФАРа, пришел адмирал Хенке. Во время акта сдачи-приема дел адмирал вдруг обнаружил пропажу двух десятков документов. Этими документами оказались… досье на видных и «виднейших» государственных и политических деятелей Италии. Ничего не подозревавший Хенке обнаружил, что ставшая подведомственной ему служба уже давно занимается тайной слежкой внутри страны, подслушиванием телефонных разговоров, не ставя об этом в известность ни министра обороны, ни правительство в целом. На страницах итальянских газет замелькал один и тот же вопрос: на кого же работает СИФАР и почему так много знает о внутренних итальянских делах американское ЦРУ? Назревал большой скандал. Занимавший в то время пост министра обороны демохристианин Тремеллони назначил комиссию для расследования «непонятной» деятельности СИФАРа. Комиссия работала более трех месяцев, изучила тысячи дел и всевозможных досье, допросила под присягой около сотни старших и младших офицеров, занимавших более или менее ответственные посты в СИФАРе. Генерал Аллавена сначала отказался отвечать перед комиссией, затем объявил себя больным. Однако под нажимом властей генерал наконец заговорил. Он признал, что изъял некоторые досье из архива СИФАРа, а затем уничтожил их, «чтобы ликвидировать документы, содержавшие информацию или сведения, не относящиеся к компетентности службы информации». Некоторые из допрошенных офицеров отказались дать какие-либо показания комиссии, другие же их давали… Так, например, полковник Менегуццер показал, что он по приказу бывшего начальника разведки генерала Аллавена изъял из архива СИФАРа несколько досье на видных политических деятелей Италии. Полковник Филиппи заявил, что он занимался «делом» президента республики Сарагата, но отказался сказать, по чьему приказу он это делал. Подполковник Буоно показал, что он «по специальному поручению» выезжал в город Равенну с чемоданом, содержащим 30 миллионов лир, чтобы подкупить часть сторонников бывших республиканцев, а потом монархиста Пач-чарди и вынудить их проголосовать в пользу лидера итальянской республиканской партии Ла Мальфа, которому грозила опасность остаться в меньшинстве на съезде партии…

В начале апреля 1967 года генерал Беолкини, возглавлявший комиссию, названную потом его именем, вручил министру обороны Тремеллони доклад о расследовании деятельности СИФАРа. Через несколько дней после этого премьер-министр Моро собрал секретное совещание совета министров, на котором присутствовали не все министры. В то утро, это было 15 апреля, дворец Киджи, где проходило совещание, был окружен усиленным нарядом полиции. Министр Тремеллони зачитал коммюнике о работе «комиссии Беолкини» и предложил тут же снять с занимаемых постов генерала де Лоренцо и его ближайшего коллегу генерала Ведовато. О чем же говорил министр Тремеллони? «Комиссия осудила деятельность генерала Аллавена, который незаконным путем уничтожил ряд досье… Она наложила дисциплинарные взыскания на ряд офицеров, но не за совершенные ими служебные проступки, а за неправильное поведение перед комиссией… Комиссия вскрыла нарушения, совершенные СИФАРом с 1956 года, которые достигли своей кульминационной точки в 1959 году, когда руководителям периферийных служб было вменено в обязанность собирать биографические данные на видных людей: депутатов, сенаторов, промышленников, лиц, занимающихся политикой, экономикой, культурной и артистической деятельностью, и, наконец, на священников, архиепископов, представителей разных монашеских орденов с целью получения сведений об их политической ориентации, материальном положении, фривольных увлечениях и низменных наклонностях. Комиссия установила, что досье комплектовались по распоряжению начальников службы, но без соответствующей директивы или приказа ответственных политических деятелей…»

Но дело заключалось не только в «нарушениях», допущенных итальянской разведкой, и не только в ее тесной дружбе с американским ЦРУ. Американская секретная служба не только давала советы, поставляла подслушивающие аппараты и «подбрасывала» крупные суммы СИФАРу на «деликатную» работу. Американские разведчики разработали схему, по которой должна была разыграться итальянская трагедия, получившая название «плана Соло», который передал советской разведке старый мафиози Никола Джентиле.

В один из июльских дней 1964 года подполковник воздушно-десантных войск Роберто Подеста должен был явиться на прием к премьер-министру и инсценировать на него покушение. После своего «ареста» подполковник в показаниях должен был заявить, что его подослали коммунисты. Это создало бы, по мысли авторов заговора, достаточный прецедент для начала репрессий против левых сил. Ночью того же дня специальные команды из карабинеров, переодетых в штатское, снабженных списками лиц, подлежащих аресту, и дубликатами ключей от их квартир, должны были начать одновременно в Риме, Милане, Турине и Палермо массовые операции… Для перевозок будущих арестованных были подготовлены транспортные средства — воздушные и морские, разработаны эвакуационные маршруты и отведены места для концлагерей на острове Сардиния.

Днем 26 июня 1964 года в кабинете начальника генерального штаба войск военной жандармерии генерала Пиккиотти было созвано секретное совещание начальников штабов жандармерии Рима, Милана, Турина и Палермо с участием представителей итальянской разведывательной службы — ее начальника полковника Аллавена и подполковника Бьянки. Генерал Пиккиотти проинформировал собравшихся о напряженном положении в стране и сообщил, что по приказу командующего, то есть генерала де Лоренцо, специальные подразделения жандармерии должны быть готовы к осуществлению массовых арестов по спискам, подготовленным СИФАРом. После этого Аллавена и Бьянки раздали присутствующим «голубые пакеты», которые должны были служить руководством к действию в Риме, Милане, Турине и Палермо, то есть в наиболее крупных итальянских городах. Затем участники совещания были приняты генералом де Лоренцо. Он предупредил их о необходимости быть готовыми к «чрезвычайным действиям» и сообщил, что имеет «чрезвычайные полномочия от самого президента Сеньи». Генерал предупредил, что приказ о введении чрезвычайного положения отдает лично он сам. Заметим здесь, что вся подготовка к перевороту проводилась, как выяснилось, без ведома министерства внутренних дел, втайне от целого ряда ответственных лиц и являлась в связи с этим заговором в нарушение самых элементарных конституционных основ.

Приказа генерала де Лоренцо не последовало. Причины? Их несколько. Подготавливая заговор в Италии, правые силы страны и американское ЦРУ прекрасно отдавали себе отчет в том, что они столкнутся с яростным сопротивлением народных масс. Перед ними маячила альтернатива создания народного фронта в стране. С другой стороны, резкое «поправение» социалистов, сползание их на социал-демократические позиции открыли возможность найти общий язык и столковаться с левым центром по всем проблемам как внутриполитического, так и внешнеполитического характера. Альтернатива левоцентристского правительства показалась правым итальянским силам и ЦРУ менее рискованной. Переворот был отложен…

Казалось бы, были соблюдены все правила конспирации, но все же сведения о готовившемся перевороте просочились в печать: два журналиста из буржуазного еженедельника «Эспрессо» — Скальфари и Януцци — не без помощи советской разведки, опубликовали на его страницах разоблачительные документы, которые не оставляли сомнений в серьезности могущих произойти событий. Начался шумный скандал, который вылился в судебный процесс, который генерал де Лоренцо возбудил против «Эспрессо». Он обвинил журналистов в клевете на него лично и на всю секретную службу в целом. Когда ныне покойный генерал начинал процесс, он был уверен, что на поверхность ничего не выплывет, поскольку на всех материалах стоял гриф «совершенно секретно». Видимо, генерал получил кое от кого и гарантии своей неприкосновенности. Однако многое все же всплыло во время разбирательства. Основываясь на документах, опубликованных еженедельником, прокурор Витторио Оккорсио, хороший знакомый вашего покорного слуги, имел все основания заявить в своей заключительной речи в суде: «В июне-июле 1964 года в связи с правительственным кризисом генерал де Лоренцо подготовил «чрезвычайный план», не поставив об этом в известность компетентные органы, и тем самым превысил свои полномочия… СИФАР составил списки лиц, подлежащих аресту, которые по распоряжению де Лоренцо были переданы командованию войск карабинеров вместе с приказом быть готовыми к арестам и содержанию в концлагерях упомянутых лиц… Проводились секретные совещания с участием высших военных чинов, во время которых генерал де Лоренцо говорил о наличии сложной политической ситуации и необходимости принятия чрезвычайных мер». Громовая речь прокурора вылилась, однако, в совершенно неожиданный финал, который можно было сравнить лишь с заключительной немой сценой из Гоголевского «Ревизора». После семичасового совещания римский уголовный суд вынес решение осудить «за клевету» журналистов Скальфари и Януцци соответственно на 17 и 16 месяцев тюремного заключения. Кто-то приложил немалые усилия и вложил большие средства, чтобы свести процесс на нет. Парламентская неприкосновенность — к тому времени они были избраны в парламент — спасли Скальфари и Януцци от тюрьмы. Но она же прикрыла и генерала де Лоренцо, которого протащили в парламент от неофашистской партии.

Общественное мнение было возмущено, прокурор Оккорсио тоже. Он решил продолжить расследование. Но ему позарез нужны были свидетели, особенно из СИФАРа — итальянской разведывательной службы.

…Выстрела никто не слышал. Когда Лауретта Мандзини, секретарь синьора Рокка — главы небольшой коммерческой фирмы, пришла на вечернее дежурство, она нашла своего хозяина лежащим на полу в проходной комнате. От правого виска Рокка по светлому паркету растекалась лужица крови. Потрясенная секретарша вызвала полицию. Растерянные сыщики из отдела по уголовным преступлениям, приехавшие на улицу Барберини, где находилась фирма, уже, естественно, ничем не могли помочь ее хозяину. Поэтому, наскоро составив протокол и забрав труп, ретировались, оставив дежурного. А через полчаса у подъезда дома остановилась черная «Джулия», из которой выскочили несколько молодых людей в штатском. Предъявив удостоверения СИФАРа дежурному полицейскому, они ворвались в апартаменты синьора Рокка, молниеносно вскрыли его личный сейф, забрали оттуда документы и, прихватив полуобморочную секретаршу, укатили в неизвестном направлении…

Если посмотреть на улицу Корсо, соединяющую две красивейшие площади — пьяцца Венеция и пьяцца дель Пополо, сверху со смотровой площадки памятника Виктору Эммануилу II — не очень почитаемому итальянскому королю, то она, эта улица, покажется прямой, как стрела. Она и на самом деле такая. Будто кто-то одним ударом разрубил пополам массив мрачноватых дворцов и старинных зданий этой аристократической части города. По обеим сторонам Корсо глядят на вас вывески крупнейших итальянских банков, известных акционерных обществ и агентств с громкими титулами, сверкают на черном бархате ювелирных магазинов бриллиантовые поделки, в вычурных позах стоят за стеклом витрин манекены мужского и женского пола в ультрамодных костюмах, в шубах и платьях без цен — чтобы не отпугивать покупателей. За всем этим шиком и блеском мало кто обращал внимание на скромную вывеску общества «СИАТИ», которое в переводе звучало как «Итальянское акционерное общество по промышленнотехническим изысканиям».

Название фирмы не было известно ни в крупных, ни в мелких коммерческих кругах. В толстенном регистре итальянских акционерных обществ с полной и ограниченной ответственностью в разделе на соответствующую букву «СИА-ТИ» было отведено три строки, одна из которых говорила о более чем скромной сумме номинального капитала фирмы, а две других о том, что ее главой и единственным акционером является некто инженер Роберто Рибери, который основал свое «дело» в конце сороковых годов. Может быть, прошло бы еще очень много лет нешумной деятельности «СИАТИ», если бы не случай.

В начале 1967 года во время одного из бурных заседаний сената, на котором, как уже читатели знают, обсуждались антиконституционные дела итальянской разведывательной службы, выступил сенатор-демохристианин Мессери. Имя сенатора уже широко прошло по страницам газет и журналов в связи со всевозможными махинациями как СИФАРа, так и ЦРУ. Мессери, видимо, решил на всякий случай скомпрометировать своего давнего неприятеля, или, как итальянцы любят говорить, «дорогого недруга» — бывшего министра обороны социал-демократа Роберто Тремеллони. Сенатор в весьма ехидной форме сделал министру запрос о характере деятельности отдела «РЕИ» — основного отдела контрразведывательной службы по борьбе с промышленно-экономическим шпионажем, который, как подчеркнул Мессери, «черт знает чем занимается, то ли экономическим контршпионажем, то ли внутриполитическим шпионажем». Удивленный министр ничего не ответил тогда сенатору, ибо, видимо, был не в курсе дел этого отдела. А клубок между тем стал быстро разматываться. Сенсации следовали одна за другой. Оказалось, что «РЕИ», или отдел по промышленно-экономическим исследованиям, и акционерное общество с ограниченной ответственностью «СИА-ТИ» — одно и то же юридическое лицо, а во главе сей двух-именной организации бессменно стоял полковник СИФА-Ра Ренцо Рокка, прикрывшийся именем Роберто Рибери. Да, полковник Рокка много лет бессменно руководил одним из наиболее деликатных отделов СИФАРа, потому что был лов-ким службистом, доверенным лицом всех тех христианских демократов, которые занимали пост министра обороны страны, констатировала в те дни итальянская печать. Он был лично известен советникам по крайней мере двух президентов республики — Гронки и Сеньи. Полковника никто не трогал с его поста, потому что он являлся обладателем самых больших секретов из истории республики, в частности, совершенно секретных данных об экономических и политических связях христианско-демократической партии с наиболее мощными монополистическими кругами итальянского делового мира. Что ж, нет ничего удивительного в том, что социал-демократ Тремеллони, заняв пост министра обороны, познакомился с полковником тогда, когда его карьера уже закончилась. Ну а отдел «РЕИ», какое место он занимал в СИФАРе? Краткую историческую справку на этот счет дал в свое время буржуазный еженедельник «Эспрессо»: «Промышленно-экономический отдел СИФАР действительно был когда-то создан как отдел по борьбе с промышленным шпионажем. Однако очень быстро он переродился в основной центр внутриполитического шпионажа в стране. Связанный с наиболее влиятельными экономическими и военными кругами НАТО и США, этот отдел располагал сетью своих информаторов, не последнее место среди которых занимали крупные итальянские промышленники и руководители государственных предприятий. «РЕИ» стал своего рода СИФАРом в СИФАРе. В то время как генерал де Лоренцо и его сподвижники собирали компрометирующие данные на политических и государственных деятелей, составляли «черные списки» врагов тоталитарного режима, «РЕИ» под руководством заговорщиков создавал политических деятелей, формировал политические течения, определял большинство во время съездов политических партий, устраивал их расколы и объединения, их стратегию и тактику. При избрании Сеньи на пост президента республики вмешательство «РЕИ» было решающим. Чтобы осуществлять эту сложную деятельность, полковник Рокка имел конспиративную резиденцию, которая находилась вне официальных учреждений СИФАРа на улице Корсо под вывеской «СИАТИ».

Полковник Рокка формально подчинялся начальнику разведки де Лоренцо и его преемникам на этом посту. Но у него так же, как и у генералов, был еще один хозяин — Конфедерация итальянской промышленности или Конфиндуст-рия — главный штаб частномонополистического капитала Италии. Впрочем, мы не будем злоупотреблять словом «хозяин». Итальянская разведывательная служба послевоенного периода всегда служила двум хозяевам: дяде Сэму и крупным монополиям Италии…

Итак, полковник Ренцо Рокка не был слугой одного господина. Кроме того, он слишком много знал. И уволенный с поста начальника отдела «РЕИ» после скандала с СИФА-Ром и несостоявшегося государственного переворота в июле 1964 года оставался потенциальным свидетелем тех событий. Видимо, имея в виду эти обстоятельства, итальянский официоз — газета «Мессаджеро» — озаглавила статью о загадочной кончине Ренцо Рокка так: «Бывший полковник СИФАРа убит выстрелом из пистолета». Убит, хотя полицейские представили происшествие как самоубийство. Впрочем, позднее появилось короткое официальное сообщение о том, что экспертиза не обнаружила на «Беретте» — пистолете, из которого якобы застрелился полковник, отпечатков его пальцев… Но эта информация прошла незамеченной, ибо иные сенсации заполнили первые полосы официальных и неофициальных изданий. Один за другим начали исчезать свидетели, которые могли бы пролить свет на многие неясные вопросы, связанные с заговором… Вслед за Ренцо Рокка скончался при невыясненных обстоятельствах заместитель командующего корпусом карабинеров генерал Джорджо Манес, который вел расследование «дела СИФАР» и составил совершенно секретный доклад, из которого сразу же по приказу министра обороны были сделаны 72 исключения. Только три человека, кроме министра обороны, читали полный, без изъятий, текст доклада: генерал Чильери, прокурор Витторио Оккорсио и председатель христианско-демократической партии (занимавший в то время пост премьер-министра) Альдо Моро. Чильери погиб в очень подозрительной автомобильной катастрофе в 1970 году. Ок-корсио был убит неофашистами в 1976 году. Моро похитили и расстреляли террористы из «красных бригад» в 1978 году…

Но это произошло значительно позже, и к этим фактам и персонажам мы еще вернемся. А чтобы закончить тему провала государственного переворота в Италии, напомним еще раз, что часть разоблачительных документов, касавшихся «Плана Соло», итальянские журналисты получили от советской внешней разведки, через соответствующую агентуру, через людей, которым они доверяли. А начал всю историю доброй, скажем так, памяти коммендаторе Джентиле.

Кстати, старый мафиозо так и не издал своих мемуаров. Мне позвонил в один из осенних дней грустный Феличе Киланти.

— Чао, Леонида. Мемуары Никола не состоятся…

— Что-нибудь случилось?

— Именно. Старик умер.

— Как?

— Говорят, что от инфаркта, ведь ему было под восемьдесят.

— Что ж, мир праху его…

— Не знаю, мир ли? Мне по секрету сказали, что в тот день, когда случился инфаркт со стариком, на вилле у него стреляли.

А мне вспомнилось, как, прощаясь со мной после последней нашей встречи, Никола Джентиле задумчиво сказал:

— Нет, сын мой, мафия родилась не сегодня и не завтра умрет. Потому что у нее везде корни и она никому ничего не прощает… И еще потому, что она — образ нашей жизни.

Вот именно.

Я уже не говорю о самом Никола Джентиле. Совсем недавно в Палермо был убит вместе с женой судья Джованни Фаль-коне, посвятивший всю свою деятельность борьбе с мафией, которая считала его своим врагом «номер один». А через месяц после этого убийства опять же в Палермо погиб от рук мафиози еще один борец с преступным кланом — судья Паоло Борсалино. Его тоже неоднократно «предупреждали»… Метод мафиозной расправы повторился. Так же, как и в случае с Фальконе, мощнейший заряд взрывчатки при помощи дистанционного управления разнес вдребезги автомашину Борсалино вместе со всеми, кто в ней находился.

Да, мафия стала оставлять следы. Кровавые следы…

Итальянские масоны, кстати, тоже не отстают от своих коллег по преступному бизнесу.

Глава 8. В тени масонских лож

Масоны, как и разведчики, окружались ореолом таинственности во все времена и эпохи. Впрочем, если о масонах ныне говорят как о призраках в давно прошедшем времени, то разведчики, вернее их дела — прошлые и настоящие — не сходят со страниц мировой печати, со сцен театров и экранов телевизоров. Солдаты «невидимого фронта» с незапамятных времен или превозносились до небес, или обливались потоками грязи. Именно они в первую очередь и становились жертвами своего времени. Древние, Средние века, Ренессанс изобилуют примерами секретной деятельности людей, которые иногда решали судьбу не только отдельных битв, но и импе-рий. Но в одних случаях их называли героями, в других — презренными изменниками. Испокон веков слово «разведчик» было окружено почитанием и глубоким уважением, а слову «шпион» история придала весьма нелестный оттенок.

Император Франции Наполеон был категоричен в определении человека, занимавшегося тайным ремеслом. «Шпион — это естественный предатель», — говорил он. Но вот еще одно его императорское изречение: «Верьте мне, анализируя исходы военных баталий, я невольно пришел к выводу, что не столько храбрость пехоты или отвага кавалерии и артиллерии решали судьбы многих сражений, сколько это проклятое и невидимое оружие, называемое шпионами…»

Ну, с Наполеоном и его эпохой разобраться легче. А вот как сейчас обстоят дела со шпионами и разведчиками, когда исчезло такое направление в нашей внешней разведке, как «ГП», то бишь Главный Противник, а более конкретно — Соединенные Штаты, когда наши ветераны-разведчики, когда-то тайно работавшие в США, ныне бывают в гостях у своих коллег из ЦРУ и с умилением рассказывают с телевизионного экрана, какие у них были милые агенты-американцы, работавшие на советскую разведку? Конечно, все мы понимаем, что меняется мир, устанавливаются новые отношения, рождаются бурные потоки невиданного доселе доверия, и все же… Все же, хотим мы этого или не хотим, служба шпионажа существовала, существует и будет существовать даже накануне еще одного Всемирного потопа или ядерного Апокалипсиса. Говоря иными словами, профессия разведчика, именно профессия, так же бессмертна, как и само человечество, пока оно существует…

Но разведчик, как бы его не обзывали, не сможет работать, если у него нет надежных агентов, достающих ему секретные данные, начиная от окружения президента и кончая пенсионером из мафии, каким был покойный Никола Джентиле.

Существует достаточно много способов вербовки агентов. Тут может быть или единство взглядов и идейная близость (что ныне практически исчезло в цивилизованных странах), или личная симпатия, или наличие у «кандидата» таких слабостей, как любовь к деньгам, женщинам, азартным играм, зависть, ненависть и так далее… Но твой агент, проверенный в делах, тот, которому ты поверил, должен стать для тебя роднее родного брата, ибо это та ценность, которая не имеет цены. Впрочем, пардон: не имеет цены в смысле источника информации, но рыночную цену может иметь, ибо ты ему платишь деньги. Не будем закрывать глаза на нынешнее положение вещей — большинство агентов работает за деньги, ибо давно испарились общечеловеческие ценности, начиная от Иисуса Христа и кончая Карлом Марксом, но остался реальный мир с его рыночной экономикой.

Конечно, бывают исключения. «Дед» Никола Джентиле раскрыл мне тайные пружины готовившегося на Апеннинах государственного переворота и рассказал о масонах, потому что ненавидел американцев и итальянское правительство, мешавших ему в наркобизнесе. Агент «Тит» передал мне ценнейшие материалы о деятельности итальянской масонской ложи «Пропаганда-2» («П-2») и ее магистре Личо Джелли, с которым он находился в тесных отношениях, ибо я платил моему «другу» довольно неплохой гонорар, а он был не очень богатым человеком. Кроме того, мы сразу понравились друг другу: он — журналист, и я «журналист». Он любит быструю езду, и я тоже. Он читал Пушкина, и я обожал своего языкотворца. Он слыхал, что Пушкина застрелил масон Дантес, и я имел в руках материалы из комитетских архивов о том, что нашего Александра Сергеевича пытался завлечь в масонскую ложу «некий» Геккерен, а когда поэт начал подтрунивать над ложей, была спровоцирована дуэль, на которой гомосексуалист Дантес — «жена» Геккерена и отличный стрелок из пистолета — убил «русского Данте»… Но это особый разговор. А когда я надоел «Титу» просьбами написать статью о внутренней политике Италии для «Известий», он мне сказал очень просто и открыто: «Я напишу о том, чего вы не знаете и что угрожает моей стране. Это не для газеты, а для твоей секретной службы. Ты наверняка работаешь и на нее. В моей порядочности можешь не сомневаться. Я знаю, чем рискую. Вы люди суровые. Но мне нужны деньги за мою работу…»

«Тит» меня не подвел. Он работал аккуратно и честно много лет. А теперь перейдем к масонам, итальянским масонам, о которых я пишу на основании когда-то «совершенно секретных» материалов, переданных мне незабвенным другом.

Мы не преувеличим, сказав, что история возникновения масонских лож где-то напоминает историю рождения ячеек мафии. И те и другие появились как средство защиты и протеста против насилия и мракобесия, с той лишь разницей, что мафия родилась на Сицилии в XIII веке, а масонские ложи — в конце XVI века в Англии. Слово «mafia», как я уже писал, родилось от первых букв лозунга «Морте Ай Франчези Инвазо-ри Агрессори» («смерть французским поработителям»), слово «масон» — от английского слова «mason», то бишь каменщик. Да, именно в Англии, когда развернулось широкое строительство каменных дворцов и соборов, длившееся долгие годы, начали складываться устойчивые артели строителей — каменщиков, державших в тайне секреты работы, рецепты изготовления строительных материалов и сами орудия труда. Кстати, последние хранились в специальных сараях «Loge» — «ложах», где и собирались сами каменщики, чтобы обсудить свои дела, так сказать, без посторонних глаз и ушей. Шло время. В «братство каменщиков» стали входить уже не только строители, но и просвещенные люди, которые искали пути для борьбы против засилья церкви и абсолютизма. Первоначальный символ масонских лож — циркуль, угольник и мастерок, определявшие профессиональное единство людей, — стал восприниматься как стремление к свободе, равенству и братству. Не случайно, что первый лозунг французской буржуазной революции «Свобода, Равенство и Братство!» был взят у одной из масонских лож, которые к началу XVIII столетия широко распространились сначала во Франции, затем в Италии, а потом по всей Европе. «Вольные каменщики» оставили свой след в истории целого ряда освободительных движений. Масонами были русские декабристы. Масоном был Джузеппе Гарибальди.

А потом с «вольными каменщиками» произошла та же история, что и с мафией. Сицилийские летучие отряды сопротивления, боровшиеся с иноземными завоевателями, перешли на содержание к крупным феодалам для охраны поместий и обширных земель, для борьбы против зарождавшихся крестьянских движений. Масонские ложи, утратившие революционно-демократические черты, стали служить иным целям. Вступление в масоны, обставлявшееся таинственным ритуалом, стало мостом для проникновения в высшие эшелоны власти, средством интриг, заговоров, личного обогащения…

Реакционная сущность масонства была наиболее четко сформулирована на шестом заседании Коминтерна, состоявшемся 29 июля 1920 года. Именно тогда было внесено такое предложение: «Партии, входящие в III Интернационал, должны исключить из своих рядов тех своих членов, которые примыкают к франкмасонству как мелкобуржуазной организации; это значит, что товарищи, входящие в III Интернационал, в особенности на Западе, не имеют права принадлежать к масонам. Это предложение внесено т. Серрати…»

Несколько позже по указанному вопросу выступил представитель итальянских социалистов Гроциадеи. Он сказал: «Я просил слова для обсуждения вопроса, который был уже поднят, между прочим, т. Серрати. Но так как при той форме, в которой поставил этот вопрос т. Серрати, дискуссия была невозможна, я использую свое слово, чтобы внести предложение о добавлении к тезисам, предложенным Конгрессу, еще следующего тезиса: «Всякая партия, желающая принадлежать к Коммунистическому Интернационалу, должна запретить своим членам примыкать к франкмасонству. В действительности, франкмасонство во многих странах является политической организацией, которая как своим отвлеченным, формальным и мелкобуржуазным пониманием общественных отношений, так и самим своим составом служит буржуазному строю как в национальном, так и в международном масштабе. Его влияние может быть еще более опасно в виду того, что она является тайной организацией.

Достаточно прочесть текст, чтобы понять мою мысль. Этот вопрос не интересует русских, но имеет громадную важность в латинских странах, в Англии и в Америке. Франкмасонство пользуется большим влиянием в этих странах. Оно является политической организацией, стремящейся к завоеванию и удержанию власти, оно группирует чиновников, ученых, дельцов. Эта организация основывается на мировоззрении, резко противоречащем социалистическому, марксистскому мировоззрению. Франкмасоны пытаются затушевать различия между классами и нациями, прикрываюсь абстрактной и формальной концепцией теоретических прав. Вдобавок это организация тайная, и так как во многих странах мы еще не имеем нелегальных организаций, то по отношению к франкмасонству мы находимся в худшем положении: товарищи, примыкающие к франкмасонству, могут нас контролировать, в то время как мы не имеем возможности, в свою очередь, контролировать их в их организации».

Об опасности масонства предупреждал Георгий Димитров, занимавший пост Генерального секретаря Коминтерна с 1935 по 1943 годы. В статье «Масонство — национальная опасность», опубликованной в 1943 году, говорилось: «Часто общество удивляется, что известные общественные деятели быстро и совершенно необоснованно меняют свои позиции… или говорят одно, а делают совершенно другое — противоположное. Если наблюдать подобное явление на поверхности, то оно представляется нелогичным и совершенно непонятным. Однако, когда известно, что они действуют как члены различных масонских лож, то вопрос становится достаточно ясным. Данные деятели, как члены масонских лож, обыкновенно получают внушения и директивы от соответствующей ложи и подчиняются дисциплине, в ней существующей, вразрез с интересами народа и страны…»

Заметим, кстати, что Владимир Ильич Ленин ничего никогда не сказал о масонах. Видимо, его или совсем не интересовал или очень интересовал сей вопрос…

Георгий Димитров не зря предупреждал об опасности масонства. Оно не умерло. Отнюдь нет. И наиболее активно это движение развивалось в Соединенных Штатах Америки. И не случайно. В общественно-политической жизни этой страны огромную роль играют лобби, то есть «группы давления». И масонские ложи с их организационной структурой — кастовой замкнутостью и строгой конспирацией — очень удобная форма защиты интересов крупного капитала путем создания теневых правительств, то есть мощных групп, действующих исподволь, из-за кулис. Масонами в Америке были многие президенты, начиная от Вашингтона и кончая Трумэном. Впрочем, нет, не кончая. В масонах ходил президент Форд, ходили слухи, что к масонам примыкали Кеннеди и Картер, не говоря уже о государственных и политических деятелях более мелкого калибра. Крупнейшие промышленные и финансовые американские тузы имеют близких друзей в ложах, настойчиво проводящих идею «всемирного братства масонов». Она удобна, эта идея, для американского империализма, претендующего на мировое господство, и дает возможность использовать ложи различных стран для оказания нужного США влияния на их правительства, политические партии и отдельных деятелей.

Наиболее перспективным американским агентом в Италии оказался Личо Джелли — глава тайной масонской ложи «П-2». Что он за человек? Масоны не любят публиковать свои биографии. Но из материалов «Тита» и после скандала с разоблачением антигосударственной деятельности ложи «П-2» и ее «великого магистра» жизненный путь Джелли предстал в более или менее полном варианте. Пройдем и мы быстро по этому не отмеченному добрыми делами пути.

Родился в городе Пистойе в апреле 1919 года. В учебе не преуспевал, в связи с чем был изгнан из школы. Решил разбогатеть на войне — отправился в качестве наемника в Испанию, где воевал на стороне испанских фашистов. Вернулся в родной город Пистойю убежденным чернорубашечником. Несмотря на незаконченное среднее образование, стал редактором фашистского еженедельника «Ферруччио». Почувствовав наступление конца фашизма в Италии, пытался завязать отношения с партизанами. Его услуги были, естественно, отвергнуты. Над Джелли нависла реальная угроза расплаты за сотрудничество с фашистами. И побывать бы ему у расстрельной стенки перед дулами партизан, если бы не союзники. Они вошли в Пистойю 8 сентября 1944 года. «Война кончена, ребята, — сказал английский офицер, выпуская Джелли из кутузки. — Не трогайте его». И Джелли исчез на несколько лет. А потом он появился в Риме в качестве компаньона главы фирмы «Пермафлекс» по производству пружинных матрасов. «Только на наших матрасах вы сможете спать спокойно», — кричала реклама фирмы. Но Джелли не спалось. Он рвался к деньгам и власти. Вернее, в основном к власти, потому что деньги у него уже завелись от успешной торговли пружинными матрасами. И вот тогда-то на горизонте появилась масонская ложа «Пропаганда-2», отпочковавшаяся от старейшей и в свое время могущественнейшей в Италии ложи «Великий Восток». Личо Джелли стал ее членом, а потом и магистром.

…Когда в пятницу 20 марта 1981 года группа сотрудников финансовой гвардии произвела тщательный обыск на вилле «Ванда» в окрестностях небольшого городка Ареццо, то она искала не ее владельца — главу масонской ложи «П-2» Личо Джелли, а его друга — сицилийского банкира Микеле Синдо-ну, тесно связанного с мафией и обвиненного во многих финансовых аферах как в Италии, так и в Соединенных Штатах. Но ни Синдоны, ни Джелли гвардейцы не обнаружили. Зато были найдены папки и опечатанные конверты со списками членов ложи и секретной документацией, ознакомление с которыми положило начало крупнейшему в послевоенной истории Италии политическому скандалу.

Списки и документы были переданы итальянским следственным органам. Получил их от «Тита» и я. Просматривая эти документы, следователи впервые получили возможность реально прикинуть, какого рода «потенциал» стоит за плечами у Джелли. Вот имена, значившиеся в одном из двух списков: Вито Мичели, генерал (Рим); Луиджи Биттони, генерал (Флоренция); Роберто Маньелло, полковник (Перуджа); Никола Пичелла, заведующий секретариатом президента республики (Рим); Фауто Муссо, генерал финансовой гвардии (Больцано); Ренцо Аполлонио, генерал, командующий тосканозмили-анским военным округом (Рим); Джованни Чикколо, адмирал (Специя); Джино Биринделли, адмирал, заместитель командующего войсками НАТО в Южной Европе, потом — депутат парламента от неофашистской партии (Рим). Луиджи Саму-эле Дина, начальник отдела министерства обороны (Рим); Этторе Бруско, руководящий работник государственного телевидения, ответственный секретарь редакции последних новостей (Рим), и так далее. Кто они? Представители секретной службы, армии, полицейского аппарата, административных органов, политические и государственные деятели. Но все эти имена стали известны лишь летом 1981 года, точнее — 15 июня, когда в результате громовых разоблачений ложа Джелли была объявлена «тайной ассоциацией, созданной вопреки статье 18 Конституции Итальянской республики».

…Дело происходило в Риме, в огромном зале дворца конгрессов во время празднования 100-летия присоединения столицы к Итальянскому королевству 20 сентября 1870 года. С тех пор эта дата, — дата окончательного воссоединения страны, — свято празднуется всеми приверженцами светских принципов власти, в том числе масонами. Так было и на этот раз. Но некоторые «братья» из левых течений с изумлением обнаружили, что среди приглашенных находится кучка неофашистов из ультраправой группировки «Эуропа-чивильта». Группировка эта возникла в 1968 году в результате слияния кружка нацистского идеолога Юлиуса Эволы с группой правых демохристиан, пользовавшихся покровительством воинствующего реакционера и мракобеса кардинала Оттавиани. Легко представить себе поэтому шок, вызванный этим «открытием».

Делегацию католиков-фашистов привел в зал, как выяснилось позже, Эльвио Шубба, неофашист и высокопоставленный масон, а в мирской жизни — генеральный инспектор казначейства и председатель компании, издающей ежемесячный журнал весьма правого толка «Инконтро делла дженти», орган некой Ассоциации взаимопомощи «средних слоев». Еще примечательней состав самой делегации. В нее входили среди прочих: основатель «Эуропа-чивильта» Лорис Факки-нетти, упоминающийся во множестве судебных дел и террористических акциях чернорубашечников; террорист Бруно ди Луйя, замешанный вместе с братом в убийстве студента-со-циалиста Паоло Росси в Римском университете в 1966 году; Бруно Стефано, четыре года спустя обвиненный в убийстве начальника политического отдела Миланского полицейского управления Луиджи Калабрези, но успевший скрыться от ареста; боевик неофашистской группы «Авангуардия национале» Флавио Кампо, который через каких-нибудь два с небольшим месяца будет среди путчистов «черного князя» Валерио Боргезе (полиция арестует его в 1981 году в подпольной типографии, где печатались фальшивые доллары); Чезаре Перри из руководства «Авангуардия национале»; Стефано Серпь-ери, осведомитель контрразведки (побывавший едва ли не во всех легальных и подпольных кружках правых экстремистов и тоже участник неудавшегося путча Боргезе).

Ошеломленному взору робких поборников масонской «свободы мысли» и антифашистов в фартуках «вольных каменщиков» был предъявлен, таким образом, едва ли не весь «цвет» неофашистов, участников проведения в жизнь «стратегии напряженности».

Организатором этой манифестации чернорубашечников на собрании масонов был, как уже говорилось, Эльвио Шуб-ба. Со страниц своего ежемесячника «Инконтро делле джен-ти» Шубба еще задолго до того обратился к молодежи, тяготевшей к «Эуропа-чивильта» и Юлиусу Эволе, с призывом объединиться вокруг идеи «черного масонства», слив воедино мистику фашизма и догматы католиков-интегралистов. Для осуществления замысла такого рода требовалась немалая поддержка, и Шубба нашел ее в лице отставного генерала Джузеппе Пьеша, сохранившего связи и кое-какой авторитет в определенных офицерских кругах армии и секретных служб.

Кто такой генерал Пьеш? Познакомимся и с этим персонажем. Он начал свою карьеру в ОВРА — тайной полиции Муссолини — в качестве рядового карабинера. В 1937 году был откомандирован в Испанию в качестве помощника генерала Роатта, начальника военной контрразведки. Из Испании он вернулся уже с повышением, получив лично от Муссолини задание «контролировать» различные шпионские службы. В июле 1944 года, после разгрома фашизма, в результате чистки государственного аппарата Пьеш остался не у дел, но ненадолго.

Вскоре же после прихода к власти демохристианина де Гаспери Пьеша снова извлекают на свет божий и назначают начальником пожарной службы полиции. Его действительная роль уже тогда заключалась совсем в другом: он занимался сколачиванием воедино разрозненных неофашистских групп и кружков и засылкой осведомителей в ряды левых партий. При министре полиции Шельбе (том самом, который «прославился» кровавыми расправами с манифестациями трудящихся и завел досье на всех поголовно деятелей левого лагеря) генерал Пьеш получил задание реорганизовать центральную политическую картотеку министерства внутренних дел. Генерал, таким образом, имел как раз такое прошлое, какое требовалось в кругах «черного масонства», глава которого, Эльвио Шубба, мечтал о возврате к «старым добрым временам»…

Итальянская Фемида, включая и службу борьбы с терроризмом, накопила внушительный объем информации относительно истинной роли Джелли и его ложи. Однако вплоть до начала 1981 года правосудие не предприняло никаких мер против масонов. Привести в действие заржавевший механизм юстиции не смог даже такой вопиющий документ, как памятная записка, которую представил в марте 1977 года бригадный генерал Сиро Россетти, консультант начальника разведывательной службы Италии Вито Мичели в 1971–1974 годах. В своем меморандуме Россетти (родившийся в 1919 году в Ареццо и командовавший партизанским отрядом в годы Сопротивления) дал подробный, тщательно выверенный анализ деятельности ложи «П-2» в период с 1971 по 1974 год. Разбору подверглись как сам Джелли, так и деятельность созданной им организации, ее связи в сферах высшей власти. Генерал Россетти сам состоял, не без тайного умысла, в ложе «П-2», куда он вступил в июне 1970 года, и даже участвовал в работе ее руководящего совета. Целью его было проверить изнутри, чем же занимаются «братья» закрытой ложи, «учитывая, что в их числе были руководящие работники разведки, высшие офицеры вооруженных сил и полиции, высокопоставленные деятели правосудия». Вот почему особо важен тот раздел меморандума, в котором Россетти излагает причины, побудившие его выйти из ложи и официально потребовать ее запрещения.

Уже со второй половины 1972 года существовали как бы две ложи «П-2». Одна, официальная, была, как и полагается, подконтрольна исполнительной джунте «Великого Востока». Во второй, тайной, безраздельно хозяйничали Джелли и его подручные. Именно в этот период «по личной рекомендации Личо Джелли», как отмечает Россетти, в «П-2» был принят начальник разведывательной службы Вито Мичели.

«Мичели, — вспоминает Россетти, — был одним из тех, кому я высказал свою озабоченность по поводу роста влияния такого подозрительного человека, как Джелли. Однако, несмотря на мою ясную, недвусмысленно негативную оценку этого персонажа, Мичели пошел на установление тесных личных отношений с ним». И не только он. В 1974 году в ложу был принят генерал корпуса карабинеров Джулио Грассини, будущий начальник службы гражданской безопасности. Напомним, что 1974 год был годом еще одной попытки государ-ственного переворота, так называемого «белого путча», замышлявшегося бывшим либералом Эдгаром Соньо и другими реакционерами. Это был также год эскалации «черного терроризма» (бойня, учиненная неофашистами в мае в городе Брешиа, и взрыв поезда «Италикус» в августе), раскрытия подрывной организации армейского офицерства «Роза ветров». Во всех заговорах и преступлениях, несущих на себе отпечаток участия зарубежных шпионских служб и международных центров неофашизма, неизменно обнаруживалось присутствие главы «П-2». Россетти характеризует его следующим образом: «Джелли нарочито не скрывал свои широкие возможности проникать в самые различные сферы власти и диктовать свою волю на самых различных уровнях: от секретариата того или иного министра до президентского дворца (Джелли открыто говорил, что Джованни Леоне был избран президентом благодаря ему), от парламента до национальных и международных дипломатических кругов».

Подводя итоги своим наблюдениям, Россетти формулирует следующую оценку лидерам масонов. Это «лица, заинтересованные прежде всего в том, чтобы, спекулируя на проповедуемой ими солидарности братьев-масонов, извлекать из этого выгоду лично для себя». Что касается Джелли, добавляет он, то «очевидна неслучайность его отношений с лицами и группами, так или иначе причастными к подрывной деятельности и неизменно связанными с правыми, неофашистскими кругами. Об этом же свидетельствует его подлинная роль в целой веренице подозрительных уголовных дел. Все это побуждает исключить в качестве мотивов его действий просто склонность к интриганству, жажду обогащения или непомерное честолюбие, но заставляет предположить наличие связей со значительно более крупными центрами власти международного характера. Под этим углом зрения, в частности, заслуживает внимания его утверждение о нажиме, оказанном им на органы правосудия США в пользу банкира Синдоны». Во всяком случае, подчеркивает Россетти, не вызывает сомнения, что только «включение Джелли в некий сложный механизм чрезвычайно обширных размеров» позволило главе «П-2», даже при его весьма «скромных личных задатках, обзавестись необъяснимой в ином случае способностью не только проникать в любые сферы и на любые уровни, но и оказывать там нажим, граничащий с шантажом».

Дальнейшие события развивались следующим образом. В конце октября 1974 года генерал Мичели был арестован в Риме по распоряжению судьи Тамбурино, который вел в Падуе следствие по делу подрывной организации «Роза ветров». «Неопровержимые улики, собранные в ходе следствия, — указывал в обосновании решения судья Тамбурино, — свидетельствуют о наличии тайной организации, составленной из военнослужащих. Один из членов этой организации, подполковник Амос Спьяцци, как следует из материалов, получил задание установить контакт с правыми экстремистами, в том числе уже судимыми, и способствовать снабжению их финансовыми средствами ради достижения целей, которые со всей очевидностью противоречат нормам и принципам действующей конституции».

В конце ноября того же года кассационный суд принимает решение передать дело, которое вел Тамбурино, двум римским судьям. Последние в марте 1975 года подписывают постановление об освобождении Мичели из-под стражи на том основании, что сам он «не принимал участия в преступном заговоре», а лишь оказывал ему покровительство. В материалах этого следствия (как, впрочем, и других, например, по делу о «белом путче» Эдгара Соньо в Турине) судьи то и дело наталкиваются на масонов. Получив вызов к следователю, «Великий мастер» Сальвини отправляется на допрос со своим доверенным адвокатом и делает все возможное, чтобы выгородить Мичели.

В очередном послании «братьям» в июне 1975 года Саль-вини вспоминает одно из положений старинной «конституции» масонов, гласящее: «Если один из братьев станет бунтовать против государства, ему следует не содействовать в этом, а скорее сострадать, как глубоко несчастному человеку. Однако этот брат не может быть исключен из ложи, а узы, связывающие его с нею, остаются нерасторжимыми». В заключение этого пассажа Сальвини добавляет, что «таков вот уже на протяжении 252 лет наш основополагающий закон и таким он будет до тех пор, пока будут существовать правительства».

Иными словами, поскольку современные власти не всегда дружественно расположены к масонам, масоны имеют право плести заговоры ради установления более благоприятного для них режима.

Следствие по делу о взрыве поезда «Италикус» подошло к завершению в августе 1980 года, когда была подложена новая бомба на вокзале в Болонье. И вновь сотни людей пролили кровь: 85 человек погибло, 200 получили увечья. Римский судья Велла написал тогда в своем докладе о деятельности ложи «П-2»: «Выявленные обстоятельства и факты позволяют сделать обоснованный и закономерный вывод, что перед нами — организация, которая, вопреки собственным уставным целям, представляет собой самый оснащенный арсенал действенных и потому опасных орудий подрывных политических акций».

Заместителю Генерального прокурора Рима Доменико Сике было дано задание проследить связи масонской ложи «П-2» с международными шпионскими центрами. Во время допроса начальника одного из отделов итальянской разведки полковника Антонио Вьеццера, которому было предъявлено обвинение в том, что он передал Джелли копии секретных досье на политических деятелей, руководителей профсоюзов, журналистов и промышленников, ему был задан вопрос относительно шпионской деятельности Джелли в пользу иностранных государств. При этом Сика ссылался на статьи, напечатанные в свое время в журнале «Оссерваторе политико» («ОП»), владельцем которого был Мино Пекорелли, убитый террористами весной 1979 года на пороге редакции своего журнала. Опубликованные им материалы стали своеобразным завещанием погибшего журналиста. Среди статей Пекорелли есть одна, от 12 января 1979 года, озаглавленная «Правда о достопочтенном мастере масонской ложи «П-2»». В ней он утверждал, что «итальянское масонство представляет собой организацию, подчиненную ЦРУ». Далее Пекорелли писал: «Промышленники и финансисты, политические деятели, генералы и судебные чиновники, принося клятву в верности масонству, тем самым становились на службу ЦРУ США, чтобы любым путем преградить коммунистам доступ к власти».

О чем же предупреждал журналист в своих последних материалах, написанных незадолго до смерти? В одной из статей Пекорелли можно прочесть: «В Италии 90 процентов высшего руководства государством, а также крупные промышленники и банкиры принадлежат к масонству».

Из полученного мною от «Тита» донесения вскрылось еще одно обстоятельство. С 1963 года в Италии действовала масонская ложа, предназначенная для офицеров НАТО. Ее отделения были созданы в Неаполе, Ливорно и Вероне. Существует ли до сих пор ложа НАТО? Говорят, что еще существует и действует. Кстати, именно она пыталась в 1969 году создать под вывеской масонства подрывную организацию, которая должна была способствовать радикальному повороту в итальянской политике. Эта роль отводилась ложе «П-2», активно действовавшей в среде предпринимателей и финансистов.

Вторым по влиянию деятелем в области национальной безопасности Соединенных Штатов (после Генри Киссинджера) был тогда Александр Хейг. Будущий верховный и главнокомандующий объединенными вооруженными силами НАТО в Европе, а впоследствии Государственный секретарь США, установил в тот период целый ряд контактов с итальянскими «предпринимателями».

Небезынтересно отметить, что в течение 70-х годов, когда в Италии и получила широкий размах «стратегия напряженности», в Соединенных Штатах разразился уотергейтский скандал, и с политической арены ушли все те деятели, которые способствовали реализации плана, разработанного в 1969 году. Однако приход к власти Рейгана возродил надежды на возможное восстановление связей с влиятельными деятелями США, «друзьями» ложи «П-2». Во всяком случае, многие итальянские генералы и полковники с энтузиазмом приветствовали возможность назначения Александра Хейга на важный пост в администрации Рейгана в случае его победы на выборах. Фамилии многих из этих военных позднее обнаружились в длинном списке членов ложи «П-2». Следует отметить, что итальянские масоны начали проявлять энтузиазм и оптимизм по поводу возможного назначения Хейга на руководящий пост, по крайней мере, за четыре месяца до выдвижения кандидатуры Рейгана на пост президента съездом республиканской партии и за девять месяцев до назначения Хейга Государственным секретарем США. И еще: сенсацией стал поспешный визит главы итальянской военной разведки и контрразведки генерала Сантовито в Вашингтон буквально через несколько дней после назначения Хейга на пост Государственного секретаря.

Между прочим, известно, что французские масоны обвинили ложу «П-2» в том, что она является орудием «трехсторонней комиссии» (неофициальный консультативный орган, основанный в 1973 году, в состав которого входят видные представители монополистических кругов и политические деятели Северной Америки, Западной Европы и Японии. — Л. К.) и ЦРУ. Еще в 1944 году в одном из документов Управления стратегических служб (предшественника ЦРУ) от 15 сентября 1944 года за № 9а-32199 указывалось, что итальянские правые силы хотят обеспечить масонское прикрытие террористическим группировкам, чтобы дискредитировать компартию. Этот план поразительно предвосхищал события, которые произошли в Италии с 1965 по 1979 год.

Видимо, еще слишком рано утверждать, что все известно в этом запутанном деле. Много моментов остаются неясными в сети заговоров, которую плел Личо Джелли. Кстати, в моем архиве сохранилась визитная карточка Личо Джелли. Нет, он не был агентом советской разведки, а я, естественно, тайным членом «П-2». С магистром я познакомился на одном из приемов как с крупным промышленником. А многие его знакомые — политические и финансовые деятели — продолжают отрицать свою причастность к ложе «П-2», несмотря на то, что обнаружены даже номера их членских билетов. Другие допускают, что состояли в тайной масонской ложе, но клянутся в верности государству. Кое-кто продолжает отмалчиваться. Но стали достоянием гласности скандальные факты. И чем полнее вырисовывается картина, тем явственнее становится та опасность, которой подвергались демократические институты в Италии. А может быть, подвергаются до сих пор.

Кстати, не выяснены, в частности, все источники финансирования преступной деятельности масона-фашиста, находящегося где-то в бегах. Но данные об этом поступают. Не так давно стало известно, что большие суммы Джелли получал от управляющего крупнейшим частным банком Италии «Амбро-зиано». Вернее, бывшим управляющим.

…Над Темзой только-только рассеивался туман, когда случайный прохожий обнаружил тело человека, повешенного на веревке, конец которой был привязан к мосту Блэкфрайерс. Из документов следовало, что покойник был банкиром Роберто Кальви, бесследно исчезнувшим из Рима в связи со скандалом, разразившимся по поводу краха частного банка «Амбро-зиано» в результате финансовых афер. В кармане дорогого серого костюма Кальви помимо документов были обнаружены 20 тысяч долларов. После того, как происшествие стало достоянием печати, итальянские журналисты обратили внимание на странное стечение обстоятельств. Название моста в переводе с английского звучит как «мост черных братьев». А члены ложи «П-2», к которой принадлежал Кальви, одеваются в черное и называют друг друга «фрайере»… Английская полиция выдвинула версию о самоубийстве проворовавшегося банкира. В Италии практически все сказали: «Кальви был убит. Он слишком много знал о «П-2»».

Последний раз его видели улыбающимся. Последний раз — это 29 мая 1982 года. Тогда он еще был управляющим «Банко Амброзиано» и носил усы. Потом неожиданно исчез.

Первым о таинственном исчезновении Кальви заявил во Дворце правосудия его адвокат Грегори. В версию похищения мало кто верит. Почти все убеждены, что Кальви сбежал. Некоторые предполагают, что это нечто среднее между бегством и похищением, а точнее — инсценированное исчезновение. Иными словами, Кальви хотел бежать, но не был волен скрыться, где ему вздумается. Прежде чем «насладиться» традиционными прелестями положения беглого банкира, ему предстояло уладить кое-какие финансовые неприятности за рубежом. К тому же он продолжал оставаться управляющим «Амброзиано» и его подпись многое значила. Однако судебные органы интересуют не предположения, а следы. И они их нашли.

До того, как исчезнуть, Кальви связался по телефону с Луиджи Меннини из Ватиканского банка, компаньону по «Амброзиано» и финансовым авантюрам в Перу. Кальви звонит ему, чтобы отменить назначенное ранее деловое свидание. Вот и все. Затем банкир исчезает. Сбрив усы, чтобы его не узнали, он с фальшивым паспортом летит в Венецию, оттуда отправляется в пограничный Триест, а далее в Австрию. Там его ожидает частный самолет, принадлежащий члену «П-2», владельцу недвижимости на Сардинии Флавио Карбони, за штурвалом которого сидит еще один член ложи — Паоло Умберти. Он, судя по всему, и доставил Кальви в Лондон…

29 мая 1982 года Роберто Кальви читал заключение генерального прокурора Рима по делу масонской ложи «П-2», в котором многие ее члены были оправданы. По мере чтения Каль-ви все более убеждался, что вроде и ему удалось выпутаться из этой грязной истории. Он не мог тогда предположить, что спустя каких-нибудь пятнадцать дней его имя будут связывать с трупом человека, подвешенного под одним из мостов через Темзу. Одним словом, тогда он чувствовал себя еще спокойно. Однако эта иллюзия длилась недолго, всего 48 часов. 31 мая Кальви получил пространное письмо из Итальянского банка. По форме это был ультиматум. Его империя, говорилось там, трещит по швам. Руководство Итальянского банка дает понять, что ему известно о финансовом крахе «Амброзиано» за рубежом, особенно в Южной Америке, где дочерние филиалы «недосчитались» 1 миллиарда 400 миллионов долларов, и требует объяснить с предельной точностью, как это произошло. Каль-ви не может больше увиливать, как раньше. На сей раз Итальянский банк намерен серьезно разобраться с «Амброзиано». Но он не может предать гласности список людей, имеющих свои интересы в зарубежных филиалах компании.

Так начинается финал авантюристической жизни мошенника-банкира, правой руки «великого магистра» Личо Джелли.

Но Кальви связан также тесно с другим человеком. Это — Бруно Тассан Дин, директор административного совета крупнейшего в Италии печатного издательства «Риццоли-Коррьере делла сера», член ложи «П-2», которого, как и многих других масонов, обвиняют в мошенничестве. Скандал подобен землетрясению, эпицентром которого стали самые влиятельные в стране частный банк и издательство. Это землетрясение еще напомнит о себе множеством других толчков, которые скажутся на и без того нестабильном финансовом и, конечно же, политическом положении в Италии. Многие партии и по сей день охвачены паникой. Те, кто вел свою игру на деньги, полученные в «Банко Амброзиано», знают, что вскоре это обнаружится. Те, кто пытался прибрать к рукам «Риццоли-Коррьере делла сера», видят, как лопнули их мечты. Те, кто надеялся на благоприятное завершение судебного расследования тайной деятельности главы «П-2» Личо Джелли и его друзей-масонов, просчитались.

В течение долгого времени Кальви не отвечал на настойчивые запросы Итальянского банка. Он, конечно же, не хотел выдавать тайны своих зарубежных филиалов. Он сопротивлялся до последнего, чтобы скрыть свои темные махинации, сложные финансовые операции, благодаря которым ему удавалось удержаться на поверхности. Приходилось идти на обман. Но Итальянский банк все-таки завладел реальной информацией и в том самом письме от 31 мая предъявил Каль-ви счет. Практически это был приказ уничтожить всю его финансовую систему, созданную более чем за десятилетний срок правления в «Амброзиано». А чтобы управляющий не решил все, как всегда, сам, проконсультировавшись с другими руководителями «Амброзиано», Итальянский банк приказал Кальви собрать административный совет и представителей профсоюза служащих, дабы проинформировать их об ультиматуме. Для банкира это было равносильно бомбе с часовым механизмом, обезвредить которую было крайне трудно.

С этого момента Кальви стал слишком обременительной, неудобной для всех, легкоуязвимой фигурой. Это сразу же поняли его политические покровители. Он еще об этом не знает, но социалисты и в особенности христианские демократы уже считают его «хромой лошадью», которую надо срочно заменить. С их точки зрения, это необходимо сделать, чтобы создать новую, более прочную линию защиты их тайных интересов в банке. И вот в административном совете уже найден человек, готовый столкнуть его со сцены. Это Орацио Баньяско, финансист с мало кому известным прошлым, но обладающий большим весом в Швейцарии, с недавнего времени заместитель управляющего «Банко Амброзиано». Он имеет влиятельных знакомых среди политиков.

Днем 7 июня 1982 года собирается административный совет «Амброзиано». Кальви, внешне стараясь показать свое почтительное отношение к директивам Итальянского банка, зачитывает текст ультиматума. Однако в заключение своего выступления он дает понять, что следовало бы проявить особую осторожность в выполнении требований вышестоящей инстанции. Баньяско вскакивает с места — он понял, что пробил его час, — и, размахивая письмом Итальянского банка, требует от Кальви подробного отчета о положении дел в зарубежных филиалах. Более того, он хотел бы изучить интересующие его документы дома, вне стен банка. Кальви протестует: «Если хотите ознакомиться с ними, пройдите в архив, но дома — нет. Документы носят секретный характер, мы рискуем нарушить банковскую тайну». Вопрос ставится на голосование. Победу в соотношении 11 к 4 одерживает Баньяско.

Плотину прорвало. Для Кальви это конец. Он остается практически в одиночестве, потерпев поражение на всех фронтах.

В свое время финансовый авантюрист Синдона, с которым Кальви был тесно связан, предупреждал: «Самое худшее для финансиста, который считает себя еще влиятельным, это когда политики, только вчера оказывавшие столько внимания, не хотят принять его. Это — предзнаменование конца». Точно так и произошло с Кальви. Когда 9 июня он приехал в Рим, многие двери закрылись перед ним. Рядом остался Фла-вио Карбони. Он торгует недвижимостью и владеет издательством на Сардинии, вхож в политические круги, знаком со многими влиятельными лицами. Например, с заместителем министра казначейства Джузеппе Пизану. Он встречался с политическим секретарем христианских демократов Чириако де Митой, пытался снискать покровительство Армандо Короны, нового «великого мастера» итальянского масонства, к которому обращался и Кальви в. надежде заручиться поддержкой «братьев» по ложе, в особенности в Лондоне и Нью-Йорке. Карбони, правда, уже ничем помочь не может, но у него есть собственный самолет, на фюзеляже которого красуется название компании «Аэркапитал». Весь следующий день Кальви проводит в беседах со своими адвокатами. Он детально излагает им все свои неразрешенные проблемы с судебными властями. Это прежде всего апелляционный суд, назначенный на 21 июня в Милане. Ранее он был приговорен к 4 годам тюремного заключения за незаконный вывоз валюты. Кроме того, в Милане шли два следствия. Одно — по делу о мошенничестве с валютой, другое — в связи с запутанной махинацией, относящейся к 1971 году. В ней были также замешаны Спидона и «один руководитель ватиканского «Института религиозных дел», личность которого следовало установить. Еще больше неприятностей ожидало Кальви в Риме, где одновременно проходили пять различных судебных процессов, на которые ему нужно было явиться. Обвинения обычные: мошенничество, использование служебного положения в целях личной наживы, коррупция, нарушение закона о финансировании политических партий. Кальви с горечью признавался своим близким знакомым, что ему не удается добиться аудиенции у бывших политических покровителей. А если кто-нибудь из них и принимал его, то это не приводило ни к каким конкретным результатам. «Я встретился на днях с Андреотти, — рассказывал Кальви одному своему другу, — но так и не смог понять, чего он хочет». Итак, результаты поездки в Рим еще раз убедили его: пора бежать. И он исчез.

…За день до того, как тело Кальви было обнаружено в Лондоне, его личная секретарша выпрыгнула из окна четвертого этажа конторы банка в Милане. Она оставила записку: «Будь трижды проклят Кальви за тот ущерб, который он причинил банку и его служащим».

Так закрылась еще одна страница в толстой книге заговоров против Итальянской республики. Но, естественно, не последняя…

Глава 9. Смерть в сундуке

Мауро де Мауро. Сицилийский журналист, корреспондент палермской газеты «Ора». Это имя известно почти каждому итальянцу, ибо это был неистовый газетчик, который неожиданно расцвел на страницах итальянской печати и таинственно исчез из жизни. Его судьба напоминает мне чем-то трагическую жизнь Димы Холодова из «Московского комсомольца», зверски убитого пока не пойманными нашими славными контрразведчиками подонками…

Мауро де Мауро лез в самые горячие точки бурной внутриполитической жизни Италии: разоблачал возрождающийся неофашизм, раскрывал секреты преступлений мафии, боролся с терроризмом, как правым, так и ультралевым, был непримиримым врагом организованной преступности и коррупции. Мы познакомились с ним в Риме на каком-то бурном митинге, который проходил на самой вместительной Народной площади в Вечном городе. Я пригласил его в мой корпункт, и затем наше знакомство переросло в настоящую дружбу. Я бывал у него в Палермо, мы встречались в других городах, и интуитивно мне всегда казалось, что Мауро в любой ситуации останется верным товарищем. Он очень доверял мне, я — ему. Его помощь с течением времени становилось все более и более значительной. И в какой-то момент мы оба поняли, что видеться нам в ряде случаев лучше не на глазах почтеннейшей публики, а конфиденциально. Последний раз я его должен был увидеть в Палермо 16 сентября 1970 года, но увы… Он не вышел на назначенную встречу, а 18 сентября палермские газеты, а вслед за ними и все другие средства информации сообщили, что Мауро де Мауро бесследно исчез…

В сферу моей разведывательной работы входило и изучение ситуации внутри ИСД — партии Итальянского социального движения, то бишь неофашистов. Мауро де Мауро во многом помог мне открыть те тайные пружины, которые приводили в действие механизм, запущенный последователями Бенито Муссолини. Но буду рассказывать все по порядку, стараясь придерживаться хронологической логики.

Черепа и кинжалы, перекрещенные кости и факелы могильщиков. На знаменах, мундирах и кокардах. Обратите внимание — все символы фашистов воспевают смерть. Игра в устрашение? Нет, программа… Через насилие и кровь — к власти. Прошло почти три десятилетия с тех пор, как умолкло эхо последнего выстрела последней мировой войны. Смешался с пылью Нюрнберга прах нацистских убийц, в глубоких стариков превратились те, кто, прикрывшись чужим именем или воспользовавшись купленным милосердием, сумели избежать возмездия за газовые камеры и крематории Освенцима, Май-данека, Дахау… Для нынешнего поколения молодых уже потеряли свое страшное звучание названия этих городов, где работали фабрики смерти, где кости чудовищно умерщвленных людей перемалывались в муку, содранная кожа натягивалась на абажуры для торшеров, а волосами женщин и косичками девчонок набивались солдатские матрацы.

Не все из того, что стало Историей, имеют право забыть или простить люди. Нет, не только потому, что это было бы грубым оскорблением памяти миллионов человеческих душ, загубленных фашистами, но и по другой причине. Вновь поднимают голову те, кто вытащил из сундуков черные рубашки, те, кому сумели привить вкус к убийствам, поджогам и насилию, те, кто орут фашистские гимны, проповедуют расовую ненависть, раздувают огонь фашистского террора, пытаются объединиться в «черный интернационал» для того, чтобы попробовать возвратить Европу к временам нацистского мракобесия.

В Федеративной Республике Германии — это группировки, в которых нашли приют остатки неонацистской партии НДП; во Франции — распущенная, но не исчезнувшая организация «Новый порядок», тесно связанная с террористами из ОАСа; в Австрии — «Зеленые береты», в Греции, Испании и Италии — легальные фашистские партии.

Особую тревогу вызывает сегодня Италия. Именно сюда переместился центр террористической активности фашистских и правоэкстремистских сил. Именно здесь сегодня развиваются опасные процессы, которые вышли за рамки отдельных провокаций, превратились в стратегию. В «стратегию напряженности», которая имеет целевую направленность — свержение существующего республиканского строя на Апеннинах и установление фашистской диктатуры. Почему выбрана Италия? Нет, отнюдь не потому, что она является «слабым звеном» в цепи западноевропейских буржуазных государств. Как раз наоборот. Здесь — арена наиболее жарких классовых схваток. Здесь растет и ширится демократическое движение за выход страны из НАТО, за ликвидацию на апеннинской земле иностранных военных баз. Именно поэтому Италия стала основным местом действий международной фашистской реакции, связанной с империалистическими разведками и наиболее агрессивными кругами НАТО, не оставляющими надежд на упрочение здесь своих позиций.

Международная федерация участников движения Сопротивления опубликовала в свое время документ «Неофашизм в Италии». В предисловии к нему говорится: «Среди приверженцев прошлого особое место занимает итальянский неофашизм. Опасность, которую он представляет, возможно, недооценивается за рубежом из-за неосведомленности… Неофашизм в Италии отнюдь не новое явление. Уже через несколько месяцев после войны он снова всплыл на поверхность. Поэтому возникает вопрос, не следует ли назвать его просто «фашизм», а не «неофашизм»?

«Итальянское социальное движение» (ИСД) — фашистская партия, основным ядром которой явились недобитые чернорубашечники, родилась в Вечном городе в самом конце 1946 года. В числе ее основателей находились бывший секретарь римских фашистов Артуро Микелини и выдававший себя за внебрачного сына Муссолини некто Пино Ромуальди.

В стране, где фашизм господствовал более двух десятилетий, где его приверженцам предоставлялись немалые льготы и где оставшиеся не у дел чернорубашечники усматривали в возврате к прежней диктатуре единственную возможность вернуть утраченные привилегии, создание новой партии должно было, естественно, найти определенный отклик. И действительно, в ИСД потянулись вылезшие из нор приспешники Муссолини, мелкие государственные служащие, лавочники, ремесленники и разный сброд — от мелких жуликов до профессиональных сутенеров. Нет, до поры до времени они не показывали зубов, старались держаться немного правее крайне правого крыла правящей христианско-демократической партии, выдавали себя за «представителей порядка», которые имеют одну-единственную цель — «преградить путь левым», защитить демократический строй, который-де фашисты «очень уважают». Это пришлось по вкусу правящим кругам. Перед неочернорубашечниками открыли зеленый свет. Им предоставили возможность включиться в политическую жизнь страны, добиться признания в качестве оппозиционной партии, существующей в соответствии с конституцией. На первых после вступления в силу республиканской конституции всеобщих выборах, состоявшихся 18 апреля 1948 года, ИСД получила около 527 тысяч голосов. Это пока немного. Всего лишь около 2 процентов от общего числа избирателей. Но в списках итальянского парламента уже официально числятся семь синьоров, представляющих «итальянское социальное движение». Из них шесть занимают кресла в крайнем правом углу амфитеатра палаты депутатов, один — в сенате… Они, естественно, не носят в петлицах фашистских значков и стараются избегать черного цвета в одежде, но они — фашисты… На следующих выборах в 1953 году ИСД получило втрое больше голосов. В палате депутатов уже сидят 24 и в сенате 11 представителей «социального движения». У них заметно прибавляется нахальства. Они «официально» высказывают мнение по всем наиболее важным экономическим и политическим проблемам страны, как и полагается «респектабельной» партии, находящейся в оппозиции. Правда, пока еще не слышно разговоров о необходимости «нового порядка» в Италии. Усиливается лишь антидемократический вой неочернорубашечников, который опять-таки приятно щекочет нервы некоторым представителям итальянской промышленной и финансовой олигархии и кое-кому за рубежом. В самой партии идет глухая борьба между Артуро Микелини, который поставил ИСД в услужение христианско-демократической партии, и Джорджо Альмиранте — представителем «твердолобых», призывающих к открытому и систематическому насилию. Схватка закончилась неожиданно. Не подготовленный к длительным идеологическим дискуссиям старый бухгалтер Микелини, страдавший к тому же сердечной недостаточностью, отправился в июне 1969 года вслед за обожаемым им Муссолини. Альми-ранте занял пост секретаря ИСД. Голос его немедленно приобретает металлический тембр. «Мы — та партия, которую ждала антикоммунистическая Италия, — изрекает он на митингах. — Мы получим голоса не только тех, кто недоволен, но и тех, кто охвачен возмущением и гневом… Называя нас фашистами, они делают нам комплимент. Мы — фашисты и боремся за спасение Италии от пагубных последствий демократии». Ближайшие сподвижники итальянского нового фюрера выражаются менее замысловато: «Демократия — зараза, и ее надо задушить». Это уже что-то из арсенала Бенито Муссолини. Пятьдесят с лишним лет тому назад, готовя поход чернорубашечников на Рим, он орал, потрясая кулаками и брызгая слюной: «Мы ответим тем, что переломаем всем кости, беспощадно, как хирурги».

Альмиранте иногда деликатничает. На IX съезде ИСД в конце 1970 года он всего лишь «намекнул» на то, что «партия готова к выступлениям на улице и в парламенте». Деликатность вызвана тем, что приближаются внеочередные парламентские выборы.

Тогда, в мае 1972 года, неофашисты рассчитывали добиться 100 депутатских мест в парламенте. Итоги оказались более скромными. Списки «национальных правых сил» получили всего 56.

Итоги выборов обсуждались на X съезде ИСД в конце января 1973 года. Сборище чернорубашечников проходило в обстановке острых разногласий. «Умеренное» крыло партии, то есть сторонники покойного Микелини, обвинили Альми-ранте в том, что он слишком рискованно заигрывал с экстремистскими группами, чем отпугнул «умеренных правых», экстремистское же крыло выразило крайнее недовольство тем, что лидер «слишком нерешителен», чтобы приступить к операции «длинных ножей», что он надел «смирительную рубашку» на ударные фашистские отряды, которые-де рвутся в бой. Но распри распрями, а неофашистская опасность продолжает нарастать…

Ныне в Италии уже никто не сомневается в том, что «социальное движение» стоит во главе широкого «черного заговора» реакции. Используя внутриполитическую неустойчивость и экономические неурядицы, характерные для Италии последних лет, ИСД путем террора пытается усилить напряженность в стране, посеять страх и неуверенность среди населения. Террористические группы неофашистов нападают на забастовщиков, совершают налеты на помещения профсоюзных и демократических организаций, провоцируют выступления наиболее отсталых, деклассированных элементов во всех уголках Апеннинского полуострова.

Когда итальянские неофашисты перешли от отдельных провокаций к массированному осуществлению стратегии напряженности? Известна точная дата — апрель 1969 года. Сначала прогремели взрывы бомб на Миланской ярмарке, затем, через неделю, — в здании Падуанского университета. Далее, в августе, последовала целая серия железнодорожных диверсий в районах Виченцы, Пескары, Венеции и других городов. Год закончился кровавым преступлением в Милане…

12 декабря 1969 года. На площади Фонтана в Милане только что открылись после обеденного перерыва двери Сельскохозяйственного банка. В 16 часов 30 минут в вестибюле раздается ужасающей силы взрыв. Прибывшие полицейские подводят трагический итог: 16 человек убито, 88 ранено. Среди них старики, женщины, дети. Через двадцать пять минут срабатывает «адская машина» в подземном переходе Трудового банка, но уже в Риме. Машины «скорой помощи» увозят 16 тяжелораненых. Неофашистская пропаганда немедленно заявляет, что преступления — дело рук «красных». Полиция с удивительной готовностью подхватывает эту провокационную версию и арестовывает анархиста Пьетро Вальпреда… Но в итальянской разведке сидят люди, которым прекрасно известно, что кровавые террористические акты в Милане и Риме — дело рук неофашистов. Более того, они располагают документом, который неопровержимо доказывает это. Но об этом документе узнают всего лишь через пять лет… Почему? Очень просто.

1969 год вошел в итальянскую историю как год небывалого подъема демократического движения по всей Италии. Рабочие наиболее крупных предприятий, таких, как «Фиат», «Пи-релла», «Альфа Ромео», «Сименс», начали мощные забастовки, почти 5 миллионов рабочих и служащих готовились к заключению новых трудовых соглашений. Все экономические и политические проблемы, накопившиеся за годы правления христианских демократов, обострились до предела. Бурлили университеты. Протест молодежи отражал и всеобщее недовольство. Левые силы все более решительно разоблачали сущность режима. В этих условиях правящие круги, воспользовавшись преступлениями неофашистов (или спровоцировав их), свалили вину за кровавые беспорядки на левые внепарламентские группы (обвинять коммунистов они побоялись — слишком уж нелепо выглядела бы такая версия), чтобы вызвать хаос в стране и попытаться сместить вправо ось ее политической жизни. Главный прокурор республики отстранил от расследования дела о взрывах в Милане и Риме одного из следователей, который уверенно пошел по следу неофашистов. Целый ряд высших полицейских чинов не дали представителям судебных органов никаких дополнительных материалов, хотя имели в руках абсолютно неопровержимые доказательства, снимавшие обвинение с анархиста Вальпреды. Он оказался в тюрьме. Левые внепарламентские группировки были официально обвинены в терроризме. Неофашисты, почувствовав, что их не только не трогают, но даже оберегают, начали готовиться к более серьезным акциям…

Весна 1970 года… В окрестностях Турина мощным зарядом динамита выведена из строя высоковольтная линия электропередач. Террористические акты, мелкие и крупные, нарастают, как снежная лавина. Напряженность все более усиливается. Руководитель одной из наиболее активных внепарламентских групп неофашистов «Новый порядок» князь Валерио Боргезе собирает силы для государственного переворота. Боргезе, или «черный князь», как его называют в Италии, командовал во время войны фашистским соединением «X флотилия МАС», тесно сотрудничавшим с эсэсовцами. В 1946 году Боргезе был осужден как военный преступник, но уже в 1949 году вышел на свободу. Большие деньги и «мягкосердечные друзья» помогли «черному князю» вновь возглавить ряды неочернорубашечников. Заговор против республики Борге-зе начал готовить еще весной 1969 года, когда в Генуе собралось секретное совещание неофашистов, на котором присутствовали «некоторые представители» крупных финансовых и промышленных кругов провинции Лигурия. «Черный князь» потребовал тогда денег на «подготовку государственного переворота с целью установления националистического режима или президентской республики». Деньги Боргезе, взявший на себя руководство переворотом, получил. Вооруженное выступление было назначено на 8 декабря 1970 года. Но что-то помешало «князю». В полночь с 7 на 8 декабря в спортивном зале на улице Элеанно в Риме, где собралось около пяти сотен заговорщиков, появился запыхавшийся Боргезе и приказал расходиться в связи с тем, что «переворот не может состояться из-за непредвиденных обстоятельств и поэтому переносится на 19 марта следующего года на день праздника Святого Джузеппе».

В феврале 1971 года министр внутренних дел Италии официально заявил в парламенте о готовящемся государственном перевороте. «Черный князь» без особых трудов покинул пределы Италии. Сначала он оказался в Греции, затем нашел приют в Испании. Но его сторонники не унимаются. На политической карте внепарламентских правоэкстремистских организаций появились новые группировки: «ДЖЕРСИ», «Роза ветров», «Джустициери д’Италия» и «Восемнадцатый легион». Они присоединились к ранее существовавшим группам, течениям и кружкам профашистского толка, таким, как «Новый порядок», «Национальный авангард», «Группы национального действия», «Молодая Италия», «Молодая Европа», «Оролод-жио», «Эуропа-чивильта», «Добровольцы ИСД» и т. д. «Необходимо нанести прямой удар по руководителям различных партий», — гласила листовка, подписанная «Розой ветров», которая была распространена в Падуе в конце марта 1971 года.

«Крещендо» преступлений продолжается…

Но вернемся еще раз к документу о взрывах в Милане и Риме. Три странички машинописного текста, озаглавленных просто, но неясно: «Приложение № 2», поступили в римское полицейское управление 17 декабря 1969 года, то есть через пять дней после кровавых событий, и затем несколько лет они пропылились в архивах разведки. Совершенно случайно о документе узнал миланский следователь Джерардо д’Амброзио, которому удалось заполучить его в руки. О чем говорили три листочка?

О том, что взрывы бомб в Милане и Риме — дело рук неофашистской организации «Новый порядок» и ее двух руководителей — Франко Фреда и Джованни Вентура. Оба чернорубашечника находились в тюрьме с апреля 1971 года, но следствие по их делу до сих пор не закончено, поскольку миланской прокуратуре, которая его ведет, не хватает «доказательств». Дело в том, что Фреда и Вентура были арестованы на основании устного признания одного из их друзей, некого Гуидо Лоренцон, о том, что они в свое время посвятили его в планы террористических операций и даже показывали часовые механизмы для адских машин, которые должны были взорваться в Милане и Риме. Оба неофашистских руководителя, естественно, полностью отрицали свою причастность к преступлению. Теперь, когда следствию удалось заполучить разоблачительный документ, дело вступило в свою завершающую стадию…

Беспрецедентный факт сокрытия разоблачительного документа органами итальянской безопасности не единственный в своем роде. Через месяц после секретного совещания «черного князя» Боргезе с лигурийскими промышленниками и финансистами в апреле 1969 года, когда он просил денег на готовящийся государственный переворот, командующему корпусом карабинеров была вручена докладная записка о подробностях этой встречи. Но и она была сдана в архив безо всякой резолюции. О ней вспомнили только в марте 1971 года, когда началось расследование дела о подготовке «князем» римского путча. «Запись этой встречи в Генуе, — заявили в римской прокуратуре, — могла стать решающей уликой для обвинения неофашистов во главе с Боргезе, а также его сообщников, освобожденных из-за недостатка доказательств». И еще…

Утром 16 октября 1973 года прокурор города Падуя Альдо Фаис продиктовал обвинительное заключение по делу об участии помощника комиссара полиции Соверио Молино в новом, только что раскрытом заговоре неофашистов, который имел целью свержение в Италии республиканского строя. Главный штаб заговорщиков находился в небольшом городке Ортанова. В него входили пять видных фашистов: Джанкарло де Марки — бывший солдат «черной бригады», «отличившийся» наиболее зверскими методами расправы с партизанами в конце Второй мировой войны; Джанпаоло Казуччи — бывший доброволец нацистских ВМС; Эудженио Риццато — один из руководителей марионеточной «республики Сало» — последнего прибежища Муссолини; Сандро Рампаццо — член неофашистской организации «Новый порядок» и Сандро Се-дона — бывший член ИСД. Все пятеро главарей этой террористической группы были самым тесным образом связаны с Валерио Боргезе. Я подчеркиваю — террористической, потому что путч должен был начаться с убийств.

Премьер-министра Италии должны были арестовать в начале 1974 года и расстрелять в горном местечке Аспаго, где он обычно проводит отпуск. Председателю палаты депутатов предстояло погибнуть от бомбы, брошенной в его автомобиль. Министра внутренних дел предполагалось убить у дверей его собственного дома в Генуе. Секретарю итальянской социалистической партии смерть была уготована в его родном городе Неаполе… На вилле Джанкарло Казуччи были найдены: список 1627 человек, включая и перечисленных выше, которые подлежали смертной казни в первый же день путча (депутаты-коммунисты, социалисты, бывшие командиры Сопротивления, судьи, прогрессивные журналисты и даже президент «Фиат»); план грабежей банков с целью финансирования переворота; программа будущего фашистского правительства (запрещение партий и профсоюзов, «социализация» предприятий, установление режима сильной власти во главе с Боргезе); копии пяти листовок с призывами к вооруженным силам начать мятеж. В заговоре должны были принять участие уже знакомые нам четыре неофашистских организации: «Джерси», «Джустициери д’Италия», «Роза ветров», «Восемнадцатый легион», руководители которых были тесно связаны между собой. Все новые члены этих террористических групп проходили обучение в специальных тайных лагерях, расположенных в Лигурии, Ломбардии, Венете и Лацио. Наиболее «способные» практиканты направлялись для изучения «теоретического курса» в специализированные школы «Стального шлема» в Баварии…

Почему же к следствию по делу террористов был привлечен помощник комиссара полиции Молино? В июне 1969 года он проводил обыск на квартире уже упоминавшегося нами неофашиста Эудженио Риццато. Были найдены пистолет, фашистские листовки, портреты Муссолини и, что самое главное, — досье с перечнем примерно 400 адресов политических деятелей, подлежащих физическому уничтожению, а также списком казарм и укрепленных пунктов, подлежащих занятию в первую очередь.

В своем служебном рапорте Молино упомянул о найденном пистолете, но умолчал о досье. Более того, он предупредил одного из руководителей «Нового порядка» Франко Фреда о том, что его телефон прослушивается полицией. После того, как Соверио Молино был обвинен в «сокрытии улик», разгневанный министр внутренних дел лишил его всех званий и регалий. Это было сделано, естественно, не только для того, чтобы наказать нарушившего присягу сотрудника полиции, но и вернуть, как писал еженедельник «Панорама», силам правопорядка утраченное доверие общественности, узнавшей, что многие служащие полиции и министерства внутренних дел замешаны в неофашистских преступлениях. Среди них карабинеры, утаивавшие улики против чернорубашечников, агенты секретных служб, которые сотрудничали с фашистскими провокаторами, работники прокуратуры и судов, делавшие все возможное, чтобы не предавать виновных суду…

Сенатор Террачини, выступая по поводу фашистских провокаций в одной из южных провинций страны, говорил: «Жгучей проблемой современности является не Калабрия, а фашизм. Причем не неофашизм, а просто фашизм без маски. Если сейчас не будут приняты все необходимые меры, чтобы нанести удар по тем центрам, которые организуют акты насилия и фашистские провокации, если не будет сделано все для того, чтобы разбить эти орды, запретить их выступления и добиться их роспуска, то народу придется самому расплачиваться за преступное попустительство».

Утверждают, что избирательная база ИСД относительно невелика. Может быть. Но она расширяется за счет наиболее отсталых в экономическом отношении районов страны, где особенно высок процент неграмотности и безработицы. Недаром же говорят, что на сей раз фашизм «наступает на Апеннины с юга». Неочернорубашечники — ловкие демагоги, включая их главаря — бывшего военного преступника Аль-миранте. Они обещают «порядок» в стране, «классовый мир», «всеобщее благосостояние». Конечно, только политическим слепцам не ясно, что в основе «нового порядка» Альмиранте и его приспешников лежат старые догмы бесславно закончившего свои дни дуче. «Порядок» — с помощью полицейской дубинки и «классовый мир» — путем уничтожения демократических институтов в стране.

Но политически незрелых людей в Италии не так уж мало. ИСД стала четвертой по величине политической партией. Ныне она располагает в палате депутатов 56 мандатами. Конечно, нельзя сравнивать Италию двадцатых годов и нынешнюю Италию, прошедшую через горнило антифашистской борьбы. Было бы абсурдом предположить, что итальянское социальное движение может захватить власть в нынешних условиях. Но факт существования ИСД — это постоянно действующий катализатор беспорядков и нагнетания напряженности, это потенциальная «пятая колонна», на которую делают ставку определенные силы, не теряющие надежды повторить «греческий эксперимент», вошедший в историю как путч «черных полковников», или чилийскую мелодраму с генералом Пиночетом в главной роли, или свой, отечественный, так сказать, вариант. Во всяком случае, неофашисты с симпатией относятся к мафии, а та, в свою очередь, очень дружит с итальянской масонской ложей. Этот «триумвират» был автором многих кровавых дел. Одно из них — убийство Энрико Маттеи, президента крупнейшего в Италии и одного из крупнейших в Европе нефтеметанового общества ЭНИ.

В середине пятидесятых годов мне, тогда еще работнику нашего торгового представительства в Риме, довелось присутствовать на беседе с президентом ЭНИ. Речь шла о первых крупных закупках Италией советской нефти. «Надо освободить Европу от владычества нефтяных картелей, — говорил тогда Маттеи. — Сколь долго можно терпеть их грабительскую политику?» Наверное, тогда ему впервые пришла идея о возможности строительства гигантского газопровода, который мог бы снабжать Италию советским газом. Сегодня, когда успешно реализуется «сделка века» между советскими внешнеторговыми организациями и ЭНИ о поставке в Италию сибирского метана в обмен на стальные трубы для газо- и нефтепроводов, рассчитанная на двадцатилетний период, все кажется простым и естественным. Тогда же, в разгар «холодной войны», покупка советской нефти и смелые идеи инженера Мат-теи вызвали бурю негодования у нефтяных королей. «Маттеи продался коммунистам», «Президент ЭНИ разрушает нефтяной рынок» — кричали заголовки некоторых буржуазных газет. В потоке почты, которая ежедневно ложилась на стол инженера, все чаще и чаще стали попадаться анонимные письма с угрозами. Пилоту Бертуцци приходилось каждый раз перед вылетом тщательно осматривать личный самолет Маттеи…

Октябрь 1962 года. От одного из своих агентов мне удалось узнать, что на Маттея готовится покушение. Авторы — разгневанные монополисты из «Семи сестер», исполнители — люди из ЦРУ и мафии: американской «Коза Ностра» и сицилийской. Я срочно вылетел в Палермо под предлогом получения интервью у «нефтяного короля» Италии и большого друга нашей страны. Но Энрико Маттеи только посмеялся над моими опасениями. «Катиська ты, Леонида, к… в Рим, — сказал он, хохоча. — Чего ты выдумываешь? Меня охраняют лучше, чем членов вашего Политбюро». И я покатился в Рим. А 31 октября 1962 года «Известия» напечатали мой некролог «Энрико не вернулся». Его самолет, личный самолет с верным пилотом у штурвала, взорвался в небе между Палермо и Миланом от подложенной бомбы с часовым механизмом…

Имя прогрессивного итальянского кинорежиссера Франческо Рози широко известно как на Апеннинах, так и за рубежом. Его киноленты отличают не только высокая художественность и политическая заостренность, но и поразительная для избранного им жанра документальность, стремление не только рассказать о событии, но и раскрыть его. Правда, в тот раз, около двух лет назад, после просмотра для узкого круга лиц премьеры фильма «Энрико Маттеи» Рози на мой вопрос о причинах трагической гибели президента нефтеметанового общества ЭНИ лишь безнадежно пожал плечами:

— Я хотел еще раз привлечь внимание общественного мнения к обстоятельствам его смерти, обстоятельствам, которые мне не удалось выяснить по некоторым, не зависящим от меня причинам…

Кинокартина начинается и заканчивается одним и тем же эпизодом. Окутанные предрассветным туманом, молчаливо стоят деревья на лесной поляне. Ковш экскаватора поднимает из глубокой ямы, наполненной жидкой грязью, обломок фюзеляжа реактивного самолета. Карабинеры несут что-то в простыне. Люди, окружавшие место катастрофы, отворачиваются. В простыне то, что осталось от инженера Маттеи, его личного пилота — героя Сопротивления Бертуцци и американского журналиста Уильяма Мак Хейла, который в это время заканчивал биографическую книгу о президенте ЭНИ. Так оно было и на самом деле. Фильм рассказывал об этом незаурядном человеке, начавшем самостоятельную жизнь с мытья тарелок в неаполитанской траттории «Тетка Тереза», отважно сражавшемся в рядах Сопротивления и возглавившем в конце сороковых годов крупнейшее государственное объединение страны. Да, Маттеи представлял интересы национальной буржуазии, и на этот счет ни у кого не возникало никаких иллюзий. Но он был антифашистом и патриотом своей родины. Именно он доказал возможность создания в Италии национальной нефтеметановой промышленности, освобождения ее от кабалы, навязанной после войны международным нефтяным картелем, именуемым «Семью сестрами», куда входят Стандарт ойл оф Нью-Джерси, Сокони мобил ойл, Стандарт ойл оф Калифорния, Тексас ойл, Галф ойл, Бритиш петролеум компани, Ройал датч Шелл. Союз американских, английских и голландских нефтяных королей в течение десятилетий диктовал цены на нефть и нефтепродукты на европейских рынках, определял условия нефтяных концессий. Маттеи первым пробил брешь в нефтяной блокаде «сестер» сначала на Апеннинах, а затем и в некоторых ближневосточных странах, где он предложил более выгодные для развивающихся государств условия распределения прибылей…

В фильме Франческо Рози есть эпизод, когда некий заокеанский бизнесмен, тщетно пытавшийся уговорить президента ЭНИ не портить отношений с нефтяными королями, оставшись наедине со своим доверенным лицом, бросает запоминающуюся фразу: «Я удивлен, что мистер Маттеи еще жив». И еще один эпизод. Президент ЭНИ должен срочно улететь из сицилийского города Катания в Милан. Его пилот неотлучно дежурит у самолета. Неожиданно его вызывают к телефону в аэропортовский бар. Бертуцци тщетно пытается выяснить, кто с ним говорит. А в это время к самолету подходят двое в комбинезонах и один в полицейской форме… Так было и на самом деле. Только этих людей, побывавших у самолета, никто потом ни найти, ни опознать не смог…

Поздно вечером в субботу, 27 октября 1962 года, неожиданно заработали телетайпы редакций всех итальянских газет, и дежурные срочно засели за переверстку подготовленных на утро первых полос, хотя полученное сообщение занимало всего несколько строк: «Милан, 27-е. Самолет инженера Маттеи упал в местечке Баскапе провинции Павия. Сообщение получено от представителей миланского аэродрома Ли-нате».

Вот уже более трех десятков лет остается незавершенным «дело Маттеи», незавершенным потому, что никто официально не решается заявить, погиб президент ЭНИ в результате несчастного случая или по злому умыслу. Франческо Рози, хотя и намекнул в своем фильме на то, что авиационная катастрофа не была случайностью, однако не поставил всех точек над «i». Нет, отнюдь не потому, что ему не хватило мужества. Сценарий фильма писал человек, который обещал режиссеру предоставить документальные данные о причастности к гибели Маттеи агентов ЦРУ и киллеров (профессиональных убийц) из сицилийской мафии, действовавших по поручению нефтяного картеля. Но сценарий так и не был завершен…

Январь 1968 года. В течение нескольких дней трясет землю в западной части Сицилии. Восемьдесят три подземных толчка, сила которых доходила до 9 баллов, стерли с лица земли 14 городов и населенных пунктов. Более 10 тысяч разрушенных домов, сотни убитых, на 200 миллиардов лир убытков. Таков был итог январского землетрясения.

Я прилетел в Палермо на другой день после трагедии. Первый визит, естественно, к коллегам — итальянским журнали-стам из прогрессивной газеты «Ора». В редакции сизым туманом стоит табачный дым. Многие работники не спали всю ночь. Готовили экстренный выпуск газеты, организовывали автоколонну с продовольствием и лекарствами для районов бедствия. В коридоре сталкиваюсь нос к носу с Мауро де Мауро.

— Чао, Леонида, чао, дорогой. Ты за репортажем для «Известий»?

— Да, Мауро, только за этим. Личное задание от главного редактора.

— Молодец. Напиши о сицилийской трагедии и обязательно упомяни об этих сволочах, которые хотят заработать даже на смерти.

— О каких сволочах, амиго?

— О моих «друзьях» мафиози… Сотни погибших, а они цены на гробы подняли, подонки. Ни стыда, ни совести у этих скотов. Кстати, знаешь, я решил продолжить расследование о гибели Энрико Маттеи, которое начал кинорежиссер Франческо Рози. Я даже обещал ему написать сценарий для второй серии фильма «Энрико Маттеи». Кстати, есть кое-какой материал и для тебя. Одной из активных фигур в подготовке убийства Маттеи был Лючиано Лиджо. Это один из главарей «новой мафии». Может, пригодится тебе для работы? Подожди минутку…

Мауро побежал в свой кабинет и вернулся с папкой отпечатанных на машинке материалов. «Почитай, — сказал Мау-ро, — тут все достоверно. А теперь чао, я срочно выезжаю в эпицентр землетрясения. Может, там увидимся. А так звони, если что нужно, чао…»

У нас был обусловлен условный телефонный звонок с ничего не означавшим разговором. Это означало, что через три дня он выходит вечером в 9 часов на условленное место на окраине Палермо. А сейчас вновь вернемся к убийству Энрико Маттеи и тем, которые его готовили.

Итак, Лючиано Лиджо. Родился в 1925 году. Социальное положение — батрак. Образование — никакого… Судимостей — много. Первую Лиджо имел в 19 лет, когда попался на краже скота. Отсидев год в тюрьме, он решил трудоустроиться в качестве управляющего поместьем, принадлежавшем крупному феодалу Каррадо Карузо. Место управляющего очень ценится на Сицилии, ибо дает возможность безнаказанно обирать крестьян-арендаторов. То обстоятельство, что место это было уже занято, не смутило Лиджо. Он пришел наниматься к доктору Карузо на другой день после того, как его прежнего управляющего, Станислава Пунцо, нашли убитым в придорожной канаве.

Став в двадцать лет управляющим поместья, Лиджо сколотил вокруг себя банду киллеров и начал терроризировать население Корлеоне. Резко полезла вверх кривая ограблений и убийств. От пуль бандитов погиб в марте 1948 года председатель местной палаты труда, коммунист Плачидо Риццотто. Он вел непримиримую борьбу против феодалов и мафии, во главе которой стояли в то время директор корлеонской больницы Микеле Наварра и его правая рука Лючиано Лиджо, получивший к тому времени у жителей городка прозвище «Красная примула», то бишь «колокольчик». Плачидо Риццотто был убит возле городка Брузимба. Случайным свидетелем преступления оказался тринадцатилетний пастушонок Джузеппе Летиция. Потрясенный увиденным, он прибежал домой и в горячечном бреду рассказал родителям о зверской расправе над человеком. Отец Джузеппе повез сына в больницу и рассказал о причине заболевания доктору Наварре. А через два часа мальчонка умер. Вскрытие показало, что кто-то ввел ему в вену сильнодействующий яд. Кто-то… Хотя всем было ясно, что сделал это доктор Наварра, которому нужно было спасти «Красную примулу» — убийцу Риццотто. Но жители Корлеоне молчали. Омерта — круговая порука, закон молчания, закон мафии…

А дружба между Наваррой и Лиджо начала между тем остывать. «Красной примуле» стала не по душе чрезмерная власть своего босса и покровителя. К тому времени бывший пастух неслыханно обогатился на спекуляциях краденым скотом. Он решил расширить сферу своей деятельности и перешел к другим аферам. Но на пути встал Наварра. Первая схватка между боссами началась из-за строительства плотины на реке Бе-личе, которая должна была дать воду окрестным плантациям цитрусовых. Лиджо заинтересован в строительстве плотины, ибо он — владелец огромного парка грузовых машин и надеется заработать на перевозках стройматериалов. Наварра же — против. В его руках распределение воды в этом районе, где она ценится на вес золота и где мафия за каждый литр дерет с крестьян три шкуры. Начинается напряженная политическая борьба. Лиджо выставляет на выборах кандидата либеральной партии, который в случае успеха обещает «Красной примуле» принять решение о строительстве плотины. Но в Корлеоне побеждает демохристианин, человек Наварры.

Лиджо отнюдь не собирается складывать оружия. И вот в один из августовских дней 1958 года, когда Наварра ехал из Палермо в Корлеоне, на его пути оказался грузовик. Как только он притормозил свою автомашину, из грузовика раздалась автоматная очередь… А через некоторое время среди бела дня на центральной улице Корлеоне неизвестные перебили всех друзей Наварры, всех его «солдат». После этого Лиджо стал неограниченным повелителем Корлеоне. В этом сразу же убедились представители властей, когда они появились в городке после боя банд Наварры и Лиджо. Никто из 20 тысяч жителей Корлеоне, конечно, не слышал выстрелов, никто не видел бандитов и никто не смог сказать, куда же девался сам Лючиано Лиджо. Омерта — круговая порука, омерта — закон молчания.

Но однажды «Красной примуле» не повезло. Дело в том, что бандит в связи с тяжелой болезнью — туберкулезом костей — был вынужден время от времени ложиться в больницу. Там его и схватили полицейские. Газеты писали, что острый приступ болезни помешал Лиджо протянуть руку к лежавшему на тумбочке пистолету. Когда в палату ворвались служители правопорядка, он крикнул: «Не стреляйте, перед вами беспомощный калека». Но как только «калека» стал чувствовать себя лучше, он бесследно исчез из клиники… Каковы же подлинные причины этой поистине необычной недоступности «Красной примулы» из Корлеоне, который сумел использовать свой единственный арест для того, чтобы подлечиться в одной из лучших клиник Рима и затем спокойно и беспрепятственно бежать в неизвестном направлении? Известно, что именно Лиджо был убийцей известного бандита Сальваторе Джулиано. Его устранение было выгодно некоторым влиятельным политическим деятелям того периода, ибо оно обеспечило молчание о действительных вдохновителях расправы с батраками, учиненной бандой Джулиано 1 мая 1947 года в Портелла делле Джинестре на Сицилии. Эти вдохновители, хотя некоторые имена произносились шепотом (в частности, имя бывшего тогда министром внутренних дел Марио Шель-бы и имя министра внешней торговли христианского демократа Бернардо Маттарелла), не были ни разоблачены, ни осуждены. Почему Лиджо, несмотря на все его преступления, не был арестован? Говорят, именно потому, что он знал слишком много секретов. Ходили слухи о памятной записке, которую он якобы спрятал в надежном месте. Почему Лиджо охраняли в тюрьме солдаты финансовой гвардии, когда его все-таки арестовали и посадили? В чем дело? Наиболее вероятный ответ: опасаются какого-нибудь «непредвиденного» вмешательства, которое могло бы заставить навечно замолчать опасно-го свидетеля. Именно это произошло в феврале 1974 года с бандитом Гаспаре Пишотта, который умер в карцере Палермо, выпив чашку кофе, в который подсыпали стрихнин. И совсем не случайное совпадение: Пишотта, бывший помощник Джулиано, которого, вероятнее всего, застрелил Лиджо, угрожал разоблачить тех, кто был вдохновителем массовой бойни, учиненной в Портелла делле Джинестре.

Заговорил ли «Красная примула», находясь в своей «суперкамере»? Нет, не заговорил. Почему? Да потому, что очень много знал Лючиано Лиджо. Он убивал не только своих конкурентов и не только по собственному выбору, но и по заказу. Таинственное исчезновение моего друга журналиста Мауро де Мауро и убийство генерального прокурора Палермо Пьетро Скальоне, как в этом уже никто не сомневается на Апеннинах, — дело рук Лиджо. А имена этих двух жертв связаны с попыткой раскрытия крупнейшего политического преступления в Италии — таинственной гибели президента нефтеметанового объединения ЭНИ Энрико Маттеи.

Впрочем, таинственной ли? Бывший подполковник итальянской военной контрразведки Энцо Сальчиоли, замешанный в провалившемся заговоре против Итальянской республики в июле 1964 года и бежавший сначала в Западную Германию, а затем обосновавшийся в Швейцарии, писал в своих мемуарах, изданных в конце семидесятых годов: «В моем распоряжении есть документы, касающиеся гибели Энрико Маттеи. Он проводил политику, которая не устраивала некоторые крути как в Италии, так и вне ее. Его особые отношения с нефтедобывающими странами Востока были как бельмо на глазу. Но его погубило не только это. Маттеи мечтал о президентском кресле. Как только стало известно, что он со своими демократическими замашками может стать серьезным претендентом на это место, ему был вынесен смертный приговор. Влиятельные политические деятели приказали его убрать, поручив это дело мафии. В самолет была подложена бомба с часовым механизмом, которая взорвала самолет Маттеи, когда он находился в воздухе»…

Добавим, что Энцо Сальчиоли, тесно связанный с ЦРУ, занимал в свое время пост начальника генерального штаба в нелегальном «правительстве» Италии, находящемся в эмиграции и еще надеющемся на устранение тоталитарного режима на Апеннинах. Добавим также, что особые отношения антифашиста Энрико Маттеи с нефтедобывающими странами заключались в том, что он предлагал им более выгодные условия сотрудничества, чем межнациональные нефтяные монополии, и стоял как кость поперек горла американским, английским и другим промышленно-финансовым тузам, проводя независимую экономическую политику, в том числе и политику тесного сотрудничества с Советским Союзом и другими социалистическими странами.

Сам Лючиано Лиджо уже ничего не расскажет. Его тоже убрали. Но он(?) был виновен в гибели Мауро де Мауро, к трагической судьбе которого я и возвращаюсь.

Мне по своей оперативной работе были нужны материалы о внутриполитическом положении на Сицилии. Как и было оговорено с Мауро де Мауро, я позвонил ему в Палермо утром 13 сентября 1970 года. Ничего не значащий приятельский разговор. Но мы оба знали, что встретимся в заранее обусловленном месте 16 сентября вечером. Я приехал на своем автомобиле в Палермо. Но в день обусловленной встречи Мауро не пришел. А утром 18 сентября все газеты сообщили, что журналист Мауро де Мауро бесследно исчез. Понял и я, что надо срочно сматываться из Палермо и мне. Подробности таинственного события стали известны мне позже из разных источников.

…16 сентября 1970 года Мауро де Мауро позвонил из редакции домой и сказал, что немного задержится на работе. Около десяти часов вечера он вышел из здания редакции, поболтал несколько минут со швейцаром, сел в свой автомобиль и медленно, вместе с потоком машин, которыми в эти часы были перегружены неширокие магистрали Палермо, двинулся к своему дому. На углу улицы Пиранделло журналист остановил свой автомобиль, зашел в ближайший бар, купил пачку сигарет и бутылку вина. Когда он подъезжал к своему дому, у парадного входа стояла его дочь с женихом. Оставив дверь открытой, они поднялись в квартиру. Подойдя к открытому окну, дочь де Мауро услышала громкий голос отца, который что-то объяснял стоявшим около его машины людям. Судя по разговору, все они были знакомы между собой. Затем де Мауро сел за руль, рядом с ним и на заднем сиденье разместились трое его собеседников. Автомашина на большой скорости скрылась за поворотом улицы.

С тех пор де Мауро бесследно исчез.

На одной из палермских окраин полиция нашла к вечеру следующего дня брошенный автомобиль журналиста с неначатой пачкой сигарет на сиденье и забытой бутылкой вина.

«Мауро де Мауро, — взывала в те дни к сицилийцам первая полоса газеты «Ора», — отсутствует уже пять дней. Он был украден на ваших глазах. Помогите нам. Это призыв к каждому из вас. Полицейского расследования далеко недостаточно. Примите участие в наших поисках. Даже самый незначительный факт может оказаться бесценным». Было бы неправдой сказать, что итальянцы не откликнулись на трагический призыв газеты. Сицилийского журналиста искали повсюду: в его родном городе, по всему острову, по всей Италии и даже за рубежом. Но все было тщетно…

Примерно через год после исчезновения журналиста в итальянской печати проскользнула очередная сенсация. Один из сицилийских священников, имя которого названо не было, сообщил полиции содержание исповеди некоего Джузеппе П., киллера палермской мафии, предполагаемого похитителя де Мауро. Вот как развертывались, согласно исповеди, события того сентябрьского вечера 1970 года. Когда де Мауро вышел из машины рядом со своим домом, к нему приблизился Джузеппе П., который давно был знаком с журналистом. Он представил ему двух своих друзей, заявив, что они располагают уникальными материалами по «делу Маттеи». Де Мауро сразу же согласился поехать на дом к одному из трех, чтобы посмотреть «товар» и столковаться о цене. На квартире, куда привезли де Мауро, журналисту насильно ввели наркотики. Потом во время допросов и пыток их вводили ему регулярно. Что пытались узнать киллеры? Об этом исповедывавшийся не сказал. В Палермо на одной из конспиративных квартир мафии де Мауро держали 19 дней. Затем в санитарной машине, за рулем которой сидел все тот же Джузеппе П., журналиста перевезли в рыбацкий домик на одной из окраин города Агридженто. Там его продержали трое суток. На рассвете 8 октября де Мауро привезли на пустынную пристань и посадили на рыбацкую шхуну. Здесь его (мертвого или в бессознательном состоянии — этого никто не знает) «упаковали» в железный сундук, набитый камнями, и бросили в открытое море…

Новость, пошумев на первых полосах итальянских газет, была вскоре забыта из-за очередной сенсации. Ни имени сицилийского священника, ни фамилии киллера, укравшего де Мауро, так никто и не узнал.

Для читателей вряд ли представит интерес официальная биография бывшего генерального прокурора Палермо Пьетро Скальоне, у которого я однажды брал интервью для своей газеты. Я подчеркиваю слово «официальная», потому что о личной жизни прокурора было известно очень немного, ибо, как истинный сицилиец, он не любил рассказывать о себе. Родился Скальоне 2 марта 1906 года в небольшом местечке Леркара-Фридди и был убит 5 мая 1971 года на окраине Палермо. Вся жизнь прокурора была связана с Сицилией и преступлениями мафии. Небезынтересно, что за первые пятьдесят дней после того, как он был назначен на свою должность, в Палермо было совершено 56 убийств, в которых были замешаны крупнейшие враждующие между собой группировки сицилийской мафии. Скальоне знал многое, хотя немало дел, которые он вел, ложились на архивные полки с пометкой: «Следствие прекратить за недостаточностью улик…»

За несколько дней до своей смерти прокурор на небольшой пресс-конференции сделал сенсационное заявление. Он пообещал не только выяснить «в самое ближайшее время», кто украл де Мауро, но и доказать связь между исчезновением журналиста и таинственной гибелью президента ЭНИ. Утром 5 мая Скальоне вышел из своего дома на улице Маркезе Уго вместе с сыном Антонио и сержантом карабинеров Себастьяно д’Агостино. Они сели в автомобиль и поехали в центр города. Там сын и карабинер вышли. Прокурор же направился на кладбище «Дей капуччини», куда он приезжал почти каждое утро, чтобы возложить на могилу своей жены букет свежих цветов. Обратно автомашина Скальоне возвращалась по Виа дей Чипресси — одной из окраинных и пустынных улочек. Полиции удалось найти всего лишь одного свидетеля происшествия — 11-летнего мальчишку. Вот его рассказ: «Голубому «фиату» (машина Скальоне) неожиданно преградил путь белый «фиат» (машина неизвестных), из которого вышли двое. Еще двое людей показались из дверей одного из домов (какого — он не помнит). Все четверо вытащили пистолеты и стали стрелять в голубой «фиат». Потом сели в белый «фиат» и уехали…» Прибывшая на место происшествия полиция нашла мертвого шофера и истекающего кровью прокурора, который умер от одиннадцати огнестрельных ран по пути в госпиталь. Мальчишка-свидетель, допрошенный вторично, сказал, что «фиат» незнакомцев был не белого, а черного цвета, а сколько было преступников, он уже не помнит.

Где-то в конце 1972 года в Италии вышла книга прогрессивного журналиста Рикардо де Санктиса «Преступления рядом с властью», где он собрал весьма любопытные материалы о загадочной смерти Маттеи, де Мауро и Скальоне. «Я ни минуты не сомневаюсь в том, — заявил он на пресс-конференции в римской Ассоциации иностранных журналистов, — что все три преступления совершены с участием мафии и американской секретной службы». Конечно, ни мафия, ни ее американский филиал «Коза Ностра», ни ЦРУ не оставили своих визитных карточек. Но связь между гибелью Маттеи и трагической судьбой двух людей, пытавшихся пролить свет на эту историю, более чем очевидна. Итальянский специалист по расследованию деятельности мафии историк Микаеле Панталеоне привел неопровержимые данные о том, что один из главарей «Коза Ностра» Карлос Марчелло (он же Калоджеро Минакори), известный под кличкой «Малыш», принимал участие в секретном совещании американских нефтепромышленников в Тунисе в октябре 1962 года. После его окончания он срочно вылетел в Мадрид и затем вернулся в Катанию, вернулся за два дня до трагической гибели Энрико Маттеи. «В августе 1970 года, — пишет в своей книге де Санктис, — в Палермо прибыл один из представителей американской службы, который был знаком с де Мауро еще с 1943 года. Агент ЦРУ неоднократно пытался встретиться с сицилийским журналистом. Мы не знаем, правда, состоялись эти встречи или нет. Но бесспорным остается факт срочного отъезда американского «гостя» из Палермо через четыре дня после таинственного исчезновения де Мауро».

Конечно, никто не сомневается в том, что Мауро де Мауро нет в живых, хотя формулировка «бесследно исчез» остается до сих пор официальной версией финальной точки в жизни отважного итальянского журналиста. Многие его предсказания сбылись. Сколько раз говорил он мне при встречах: «Поверь мне, амиго, в Италии уже родился преступный концерн, в который входят мафия, масоны, фашисты и террористические группы, даже если и называют себя «красными бригадами». Они работают за деньги, особенно за доллары. А на них не скупятся бравые ребята из Лэнгли, когда ЦРУ надо кого-нибудь скомпрометировать или убрать…»

Я вспомнил слова моего ушедшего в неизвестность друга, когда на Апеннинах произошло самое мерзкое злодеяние — убийство Альдо Моро, одного из самых выдающихся итальянских государственных и политических деятелей послевоенного времени.

В тот весенний день, а на календаре стояло 16 марта 1978 года, в Рим пришла летняя погода. Распустились акации, поползли по стенам домов гроздья глициний. Ярко-зеленым ковром покрылось все, что осталось незаасфальтированным. Ярко светило солнце.

Было около десяти часов утра, когда Альдо Моро, председатель Национального совета христианско-демократической партии, занимавший в разные годы наиболее высокие посты в итальянском правительстве, включая пост премьер-министра, вышел из своего дома. Он сел в синий «Фиат-130» на заднее сиденье с правой стороны. За рулем был старший капрал корпуса карабинеров Доминико Риччи, рядом с ним — фельдфебель Оресте Леонарди, на протяжении многих лет телохранитель бывшего председателя совета министров. В сопровождавшей машине марки «Альфетта» находились три других охранника: заместитель бригадира полиции Франческо Дзидзи и полицейские Джулио Ривера и Рафаэле Йоццини.

Нападение произошло на перекрестке между улицами Фани и Отреза. Белый «Фиат-128» с дипломатическим номером внезапно резко затормозил перед машиной Моро. Ехавшая сзади машина с охранниками тоже была вынуждена затормозить. В следующее мгновение двое людей в штатском выскочили из белого «фиата». Одновременно еще четыре человека в темно-синих костюмах авиакомпании «Алиталия» с автоматами и пистолетами в руках рванулись с тротуара к машинам и сразу же открыли огонь. Неизвестные действовали хладнокровно. На «Альфетту» обрушился шквал автоматных очередей. В «фиат» председателя ХДП стреляли только из пистолета. Цель террористов была ясна: убить охранников и захватить живым Моро. Никто не успел даже спохватиться, за исключением полицейского Йоццини. Он выпрыгнул из автомобиля и выстрелил три раза. Возможно, ему удалось ранить одного из нападавших: на белом «фиате» и другой машине, которую использовали для побега и позже нашли в противоположном конце города, были обнаружены следы крови. Йоццини убили двумя выстрелами в голову. В течение нескольких секунд бойня закончилась. Были убиты все, за исключением Моро и заместителя бригадира полиции Дзидзи, который скончался позже под скальпелем хирурга в госпитале «Джемелли». Моро волоком вытащили из машины и повели к Фиату, который стоял наготове с включенным двигателем и сразу же исчез. Оставшиеся террористы сели в белый и голубой «фиаты». Двое других, по показаниям очевидцев, исчезли на мотоцикле марки «хонда».

Десятки человек услышали выстрелы и сразу же позвонили в полицию. Но в этом не было необходимости. Тревогу поднял патруль одной из дежурных машин, которая находилась неподалеку. Между похищением и началом розыска прошло несколько мгновений, но это были роковые мгновения. Прибыв на место преступления, полицейский патруль начал передавать срочные радиосообщения. В воздух поднялись семь вертолетов, десятки полицейских автомобилей заняли посты в квартале, вдоль улиц, ведущих из Рима и при въезде на автострады. Но похитителей и след простыл.

Немного позже вскрылись странные детали, которые не могли не свидетельствовать о существовании заранее продуманного плана с участием многочисленных сообщников-террористов. В районе похищения была блокирована связь. Телефонная компания СИП, правда, отрицала возможность саботажа, но главный прокурор Джованни де Маттео в беседе с журналистами заявил тогда, что отключение телефонов — свидетельство тщательно подготовленной акции. Кроме того, целый поток ложных сообщений обрушился на газеты, центральный дежурный пункт корпуса карабинеров, министерство юстиции. Создавалось впечатление, что различные члены подпольной организации получили задание дезориентировать власти и прежде всего — силы общественного порядка. Анонимные звонки сообщили о перестрелке во Фьюмичино, взрыве бомбы в городском автобусе, об убийстве на площади Венеция, о взрывном устройстве, якобы оставленном на месте похищения в одном из автомобилей и наконец о многочисленных столкновениях перед школами, которые никогда не происходили ни до, ни после похищения.

На месте преступления были найдены 77 гильз, фальшивые усы, темно-синяя фуражка, потерянная одним из нападавших, переодетых в форму стюардов авиакомпании «Алиталия», сумка с надписью этой компании.

Террористы недолго сохраняли инкогнито. «Мы из «Красных бригад», мы украли Моро», — раздался первый телефонный звонок в римскую префектуру. А потом начались торги. Пятьдесят четыре дня террористы, маскирующиеся под «красных», шантажировали межминистерский комитет по вопросам безопасности и все демократические силы страны, требуя в обмен на жизнь Моро освобождения тринадцати членов организации, находящихся в заключении или под судом за совершенные преступления: убийства, грабежи, похищения с целью вымогательства денежного выкупа.

Требования террористов были отвергнуты. «Мы не можем опуститься до переговоров с людьми, которые хотят уничтожить демократию, которые без колебаний убивают, похищают и угрожают новыми убийствами. Любые переговоры или любые уступки означали бы прежде всего оскорбление памяти погибших сотрудников сил порядка и других жертв, оскорбление их семей. Далее, всякая уступка лишила бы нас возможности требовать от сил правопорядка выполнения их долга на службе республики, демократии, безопасности граждан. И наконец, любые переговоры перечеркнули бы возможность разорвать цепь шантажей террористов по отношению к государственной власти. Ведь в этом случае открылась бы брешь, получил бы признание принцип, гласящий, что убийцы и похитители могут выторговать взамен все, что хотят, — признание и даже награду. Именно так рассуждали мы, коммунисты, выразив тем самым то всеобщее чувство элементарной справедливости, которое питает каждый гражданин. Это чувство отражает не бессердечие, ибо мы, разумеется, не чужды соображениям гуманности, а прежде всего стремление защитить конституционный порядок от посягательств подрывных элементов». Такую позицию заняли итальянские коммунисты. Не самую лучшую, на мой взгляд, но она была поддержана практически всеми политическими партиями страны, которые, кстати, выразили единодушное мнение о том, что «Красные бригады» и другие подобные им организации стали отныне врагами не только трудящихся, их партий, борцов-антифашистов, но и всех граждан поголовно.

…Через пятьдесят четыре дня шантажа и угроз тело Моро, убитого в спину из автомата, было найдено за задним сиденьем автомашины «рено», припаркованной к тротуару небольшой римской улочки Каэтани, в самом центре города.

Почему именно Моро стал жертвой террористов? Ответ не сложен. Он был крупнейшим государственным и политическим деятелем своей страны, который лучше других понимал необходимость сделать шаг вперед в сторону сотрудничества с рабочим движением, способствовал созданию парламентского большинства даже с участием коммунистов. Так о Моро сказали сами итальянские коммунисты. Моро был трезвым и дальновидным политиком. Одним из первых он начал диалог с социалистами и пошел на создание правительственной коалиции с их участием. Единожды высказавшись за разрядку международной напряженности, Моро уже не сходил с твердо занятой позиции, и именно его подпись стоит под Заключительным актом общеевропейского совещания в Хельсинки. Он был сторонником всемерного расширения советско-итальянских отношений, и в том, что они в последние годы непрерывно развивались по восходящей, доля его труда… И ни для кого не секрет — ни в Италии, ни за ее пределами, — что если руководство ХДП согласилось в конце концов впервые за три десятилетия на образование в стране парламентского большинства с участием коммунистов, то это произошло в определенной степени благодаря позиции Моро, несмотря на окрик из-за океана о нежелательности участия ИКП в управлении государственными делами на Апеннинах.

Напомним, что террористы похитили Моро, убив пятерых его телохранителей, в тот день и в те часы, когда рождалось новое парламентское большинство. Подчеркнем то обстоятельство, что автомобиль с прошитым пулями телом Моро был оставлен в той точке, которая находится на примерно одинаковом расстоянии от здания ЦК Итальянской компартии и штаб-квартирой национального совета ХДП… Что это, случайность? Вряд ли. Вероятней всего, намек на нежелательность диалога между коммунистами и христианскими демократами.

Стрелять в безоружного жестоко. Убивать за убеждения — бесчеловечно. Расправа с Моро к тому же бессмысленна. Не потому, что в ней не было тайного умысла, а бессмысленна для ее авторов и исполнителей, потому что вызвала обратный эффект — не страх, не хаос, на который рассчитывали, но бурный протест итальянского народа, который еще раз воочию убедился, что какие бы «цвета» ни надевали террористы, их считают и будут считать врагами, пытающимися самыми гнусными средствами помешать Италии идти по пути демократического развития. Их деяния не имеют ничего общего с политической борьбой и тем более — с действиями революционеров, борющихся за благо людей.

Убийцы Моро оставили свою визитную карточку. Не остались безымянными и те, кто стоял за террористами. «Италия как идеальная почва для выращивания бациллы терроризма, — писал в те дни буржуазный еженедельник «Экспрессе», — как идеальная почва для развертывания «стратегии напряженности»? Италия как колония, где иностранные секретные службы действовали и действуют с необычайной развязностью, плетут заговоры, которые будут раскрыты лишь в ходе истории? Многие неясности, касающиеся прошлого, причем не столь отдаленного, нашей страны, уже выявлены. Отныне ни для кого не секрет (уже столько было написано черным по белому в докладе американского конгрессмена Пайка и в документах комиссии Конгресса США, расследовавшей деятельность ЦРУ), что, по крайней мере, до появления «левого центра», правительства, официально формировавшиеся в Риме, в действительности формировались в Вашингтоне. Более 150 миллионов долларов, предоставленных Трумэном де Гаспери, финансирование центристских и правых партий (65 миллионов долларов за 20 лет), раскол социалистов в 1948 году, раскол профсоюзного единства, — вот первые этапы этой стратегии. В те годы отделение ЦРУ в Риме было одним из самых активных

При президенте Кеннеди, судя по всему, курс изменился, начали поговаривать о «левом центре»: снят запрет с социалистической партии. Но эта операция, как свидетельствуют многочисленные документы, — всего лишь смена наряда. Ее цель все та же, но под другой этикеткой — расколоть левые силы, пытаясь перетянуть на сторону центра социалистов, чтобы еще больше изолировать коммунистическую партию.

В 1969 году, при президенте Ричарде Никсоне и Генри Киссинджере, в Рим прибыл в качестве посла США Грэхем Мартин, занимавший пост посла в Сайгоне, откуда ему пришлось бежать за несколько минут до вступления патриотических войск. Как указывается в «конфиденциальном интервью», которое Мартин дал сотруднику Канзасского университета Роберту Леонарди и сотруднику Станфордского университета Алену А. Платту, он оценивал средства вмешательства США в пользу антикоммунистических партий в таком порядке: политическое поощрение, финансовая поддержка и активная помощь. Судя по формулировкам, даже военное вмешательство в политику, включая государственный переворот, считалось вполне допустимым, если бы все остальные попытки остановить продвижение коммунистов к власти потерпели «неудачу».

Неужели вмешалось одно лишь ЦРУ?

Нет, скажем мы. Но ЦРУ было организатором, провокатором «стратегии напряженности». И еще одним активным агентом американской секретной службы, непосредственно замешанным в похищении и убийстве Альдо Моро, оказался человек, имя которого замелькало на первых полосах многих газет весной 1981 года. Это — Личо Джелли — магистр масонской ложи «Пропаганда-2» или «П-2», как для краткости назвали ее позже. Но о нем мы уже рассказали.

Мне всегда были противны политические убийства. И как разведчику, и как журналисту, и как человеку, наконец. Но однажды и я чуть было не влип в одну историю…

Глава 10. Авторучка для Каудильо

В Риме осень. Правда, в октябре ртутный столбик термометра не падает здесь так резко, как иногда в Москве. Но тем не менее — осень. Она — в первых желтых листьях на тротуарах, немного поблекших красках римского неба и запахе жареных каштанов, которые готовят на своих маленьких печурках бойкие уличные торговцы.

У меня на полдень назначена встреча с агентом — одним из итальянских политических деятелей старшего поколения. Социалист, активный участник Сопротивления. В нашей агентурной сети значится под псевдонимом (у нас в обиходе менее деликатное слово — «кличка») «Вест». Работает на советскую внешнюю разведку давно. Мне его передали, если не ошибаюсь, уже из третьих рук. Приносит довольно любопытную, иногда конфиденциальную информацию о внутриполитическом положении и межпартийных дрязгах в многочисленных группах и течениях страны. Вхож в окружение президента. В 1966 году, а именно об этом периоде пойдет речь, им был социал-демократ Джузеппе Сарагат.

«Вест» аккуратен, неплохо соблюдает правила конспирации, донесения приносит на маленьких листочках, исписанных бисерным почерком, и отдает их по всем классическим канонам разведки в конце встречи, чтобы не завалить в случае чего своего советского друга. Но мой почтенный агент уже стар и серьезно болен. Посему встречаемся мы с ним два-три раза в месяц и не в очень отдаленных уголках Вечного города, хотя он пока еще довольно уверенно сидит за рулем своей старенькой «Альфа-Ромео». Но тем не менее… Предусмотрен, правда, закодированный телефонный звонок на случай экстренной встречи, но мы к нему пока еще не прибегали. Увидеться на сей раз мы должны на ближней римской окраине, в конце улицы Номентана, если ехать от центра города.

Есть такая знаменитая улица, может быть, не очень красивая, но наверняка одна из самых зеленых и широких улиц итальянской столицы. Знаменита она тем, что здесь расположен шикарный особняк, который Бенито Муссолини в оные времена подарил своей любовнице Кларетте Петаччи, а после окончания войны в нем разместилось советское консульство. Имеется тут и небольшой скверик, великодушно названный Парком Паганини, хотя неизвестно, почему ему присвоили имя великого итальянского скрипача. Так он и называется:

Парк Паганини — с большой буквы. Но наша встреча с «Вестом» не здесь, потому что на противоположной стороне Номентаны, немного наискосок, — ворота нашего консульства…

На встречу я выезжаю в десять часов. Надо провериться, хотя мой зеленый «ситроен» — «лягушка», как его ласково называют римляне, — не редкость на улицах и благодаря стараниям моих итальянских друзей ходит под обычным римским номером. Но «наружка», то бишь наружное наблюдение местной контрразведки, время от времени сопровождает меня на предмет «профилактики». Я катаюсь по городу, заезжаю в супермаркет, где покупаю какую-нибудь ерунду по заданию жены, потом еду в старую часть Рима — там много узких переулков с поворотами, и автомобиль итальянской «наружки», если он крутится за тобой, легко обнаружить. Вроде все чисто. Есть еще один мною изобретенный и любопытный способ проверки. Выбираю широкую улицу и стараюсь ехать до ближайшего светофора так, чтобы попасть под желтый свет. Когда он переключается на красный, я рву из переднего ряда на полной скорости. Если никто не устремляется за мной — это еще одно подтверждение, что я чист. Итальянцы не любят платить штрафы, ну а мне в случае чего все компенсирует любимая редакция «Известий» или резидентура. Так, без хвоста, я подъезжаю к месту встречи, оставляю «ситроен» в укромном уголке, а сам иду не спеша пешочком еще метров восемьсот, с удовольствием вдыхая не очень загаженный здесь бензиновой гарью осенний воздух.

«Вест» сидел на скамейке с газетой «Аванти» в руках. По его горестно опущенным плечам я почувствовал, что случилось что-то неладное. Мы поздоровались, он обнял меня как-то по-отечески.

— Что-нибудь случилось, онореволе? (Так называют здесь членов парламента. — Л. К).

— Да, мой юный друг. К сожалению, случилось. Ты же знаешь, что меня одолевают всяческие хвори. Я практически не выходил из дома все это время, кроме визитов в клинику, разумеется. Посему ничего не принес тебе.

— Так чего же страшного, дорогой онореволе? Подождем, когда вы будете чувствовать себя получше, тем более что никаких экстраординарных событий на арене римского политического «Колизея» не происходит.

— Страшного вообще ничего нет в жизни, кроме смерти. А она, к сожалению, уже ходит за мной по пятам. Буду краток, мой юный друг. У меня обнаружили рак печени, и жить мне осталось от силы полгода. Это со всей откровенностью объявил старый друг, профессор-онколог. Мы всегда говорили друг другу только правду…

Я, наверное, сразу побледнел от неожиданной горестной вести. Мне так безумно жалко стало старика, что подступил комок к горлу. Агента нужно любить и беречь пуще глаза. Еще в разведшколе пенсионеры из внешней разведки, приезжавшие к нам на встречи, внушали одну и ту же заповедь: «Сам сгорай, а агента спасай». Я порывисто взял холодные тонкие руки «Веста» в свои.

— Онореволе, дорогой друг, может, это ошибка? Может, все обойдется?

— Нет, не ошибка. Подозрения существовали давно, но я все откладывал клиническое обследование. Не огорчайся, Леонида, — он грустно улыбнулся. — Надо быть философом. Еще великий Данте сказал, что «жизнь — это всего лишь быстрый бег к смерти». Да и потом, нужно ли ее бояться, старуху с косой? Кстати, еще один наш классик, но уже более современный, Джакомо Леопарди, успокоил человечество весьма кратким афоризмом: «Только два прекрасных момента существует в жизни — любовь и смерть». Любовь прошла, а вот перед смертью хотелось бы что-нибудь сделать для вас значительное…

— Простите, онореволе, — решил и я блеснуть своей эрудицией, — а вот я почему-то вспомнил старого циника Ницше. Он говорил, что «каждый день своей жизни нужно воспринимать так, как будто бы он первый и последний…»

— Ницше был гениальным философом. Так вот, слушай меня внимательно. В молодые годы я довольно долго жил в Испании и там познакомился с неким Франко Баамонде Франсиско. Он немного был постарше меня. Нас сблизили социалистические идеи, и вскоре знакомство переросло в крепкую и пылкую дружбу, ну, как у ваших Герцена с Огаревым. А потом я уехал, но дружба сохранилась. Сегодня он враг испанского народа, предатель и мой личный враг. Но он же не знает об этом, и если я появлюсь у него в гостях, он примет меня, как старого друга. Можно было бы для начала возобновить с ним переписку, где я представлюсь промышленником, ведь я на самом деле один из директоров крупной фирмы. Понимаешь, каудильо стал тормозом тех демократических процессов, которые назревают в родной и для меня Испании. Если бы не он, на Пиринеях давно бы была восстановлена республика и начался процесс борьбы за построение социализма… Короче. Я готов совершить акт возмездия. Для этого мне нужно особое оружие. Ну, например, специальная авторучка. Я тут видел по телевизору какую-то чепуху про Джеймса Бонда, ну, этого идиотского агента 007. Так вот, у него была стреляющая авторучка, понимаешь?

Моя челюсть непроизвольно упала до самого узелка галстука, который вдруг стал стягивать шею, как удавка у приговоренного к повешению. Я тупо уставился на «Веста»:

— Вы серьезно, онореволе?

— Более чем. Моя смерть не будет бесполезной! Ведь понесли же наказание Гитлер, Муссолини, их коллеги-преступники, включая и японцев. Почему же Франко должен выйти сухим из воды? Ведь вы же не считаете, я надеюсь, его другом Советского Союза?

— Конечно же, нет, онореволе! Но надо все тщательно продумать, нужно время…

— Согласен, мой друг, но надо спешить, если эта идея всем подходит. Мои силы тают с каждым днем. Когда встретимся?

— Через неделю на этом же месте. В полдень.

— Договорились…

Мы расцеловались. Глаза «Веста» горели каким-то лихорадочным огнем. Он ушел первым шаркающей, старческой походкой. Бывалый конспиратор тоже прятал свою «Альфа-Ромео» где-то за углом.

…Челюсть резидента тоже наподобие моей упала на узелок галстука, когда я доложил ему о предложении «Веста».

— Мой дорогой, а старик случайно не рехнулся? Вы не заметили странностей в его поведении?

— Нет, шеф. Он вел себя спокойно, говорил логично, с большой убежденностью и верой в правоту своего дела.

— Надо срочно дать информацию в Центр. Ты когда назначил ему очередную встречу?

— Через неделю на том же месте, в то же время.

— Правильно… Хотя место встречи и время надо было изменить. Впрочем, не это самое главное. Не сочтут ли нас с тобой сумасшедшими там, в Центре?

…Ответ из Центра пришел через четыре дня. Резидент срочно вызвал меня к себе из корпункта условным телефонным звонком из нашего посольства. В своей каморке в резидентуре, защищенной от любых подслушиваний, где помещались только стол шефа и несколько стульев, он показался мне необычно серьезным и торжественным.

— Леонид Сергеевич, Центр заинтересовался нашим предложением. Пришла шифровка. — Он вынул из папки расшифрованную телеграмму и стал пересказывать мне ее своими словами. — В общем так. Нужно начать серьезную психологическую подготовку «Веста». Встречи сделать более частыми и еще более конспиративными. Не выступать ни от какого имени конкретно. Будешь говорить от себя лично, иногда употребляя слово «мы». Скажи, что все расходы по поездке ты берешь на себя. Перед отъездом в Мадрид ты вручишь ему компенсацию для семьи. Особенно следи за состоянием его нервной системы. Спроси, может быть, ему нужны какие-либо редкие лекарства. Все… Докладывать мне о дальнейшем развитии событий, связанных с делом «Перо», немедленно. Кстати, джеймсбондовская авторучка воспринята тоже положительно, поэтому и назовем операцию «Перо». Ею займутся наши технические службы. Ну, а остальное (он перевернул третью страницу шифротелеграммы) касается лично меня. Желаю успеха, Леонид Сергеевич.

…Подходя на следующей встрече к заветной скамейке, я уже издали заметил «Веста», который быстро поднялся и засеменил в мою сторону. Он был очень возбужден и, забыв поздороваться, взял меня под руку.

— Давай пройдемся, Леонида. Ты не представляешь, какая удача! Я ведь тоже не терял времени даром. Старые друзья помогли мне поговорить с Франсиско по телефону. Представляешь, он узнал меня, вспомнил и пригласил в любое время посетить его на правах друга юности. Ну, а вы-то согласны?

У меня, честно говоря, екнуло сердце. «Мать твою… — подумал я без всякого энтузиазма, — а ведь дело принимает действительно серьезный оборот». В порядке лирического отступления скажу, что я непримиримый противник убийства человека вообще, а в разведке — в частности. Хотя для разведчика заповеди «не убий» не существует. Этому нас учили в разведшколе… Я изобразил радостное удивление на своей физиономии.

— Онореволе, поздравляю! Это колоссальный успех. Что касается вашего вопроса в отношении нашей стороны, то я полностью согласен с планом операции, и мы будем готовить ее с вами вдвоем. Необходимые средства для поездки и соответствующую компенсацию вам предоставят…

— Леонида, друг мой! Какие средства и какая компенсация?! Ведь я же очень не бедный человек. Ничего не нужно, кроме необходимого устройства и небольшой тренировки с ним… Впрочем, я был бы очень рад, если бы ты слетал со мной в Мадрид и подождал финала. Как считаешь?

У меня второй раз екнуло сердце… Резиденту нужно докладывать все или почти все, что касается оперативных дел, особенно столь экстраординарных. Утаиваются лишь романы с бабами и семейные неурядицы. Я дословно воспроизвел резиденту свой разговор с «Вестом» и его «скромное» пожелание. Резидент как-то сразу погрустнел. Он, в общем-то, хорошо относился ко мне, хотя и недолюбливал немного за «пижонство», «интеллигентность» и пристрастие к похабным анекдотам, от которых его коробило, хотя рассказывал их я, по-моему, мастерски, чем снискал уважение своих коллег, любивших посмеяться в грустные минуты.

— Сообщу в Центр срочно, Леонид Сергеевич. Вообще-то, конечно, риск большой и что-то мне не нравится в этой затее. Но Родина (он перешел на шутливый тон) тебя, конечно, не забудет… Так что продолжай интенсивно работать с «Вестом» и будь предельно внимателен к динамике его психического состояния.

Ответ из Центра пришел очень быстро. Резидент опять пересказал его, заглядывая в недоступную для меня шифротелеграмму:

— Центр согласен, чтобы ты сопровождал «Веста» в Мадрид. Ксиву тебе сделают на имя итальянского репортера через наши возможности. Устроишься в той же гостинице, что и «Вест»… И будешь ждать конца. Возьмешь какое-нибудь интервью — у нас там есть человек, который тебе поможет. Короче, дорогой Леня, вся ответственность ложится на тебя. Ты автор проекта и его исполнитель, понимаешь? Да, потребуется еще немного времени, чтобы подготовить техническое снаряжение и документы. Так что ты мягко сдерживай порывы агента.

…Мои встречи с «Вестом» участились. Он пребывал постоянно в сильном нервном напряжении и таял буквально на моих глазах. Только на посеревшем лице горели лихорадочным огнем глаза. Потом меня смутило еще одно обстоятельство. Мой агент вдруг ударился в воспоминания, много рассказывал о Франко, об их юношеской дружбе, и где-то в его словах я начал улавливать нотки какой-то скрытой симпатии, перемешанной с юмором, к молодому Франсиско…

После одной из встреч, мучаясь одинокой бессонницей в своей корпунктовской спальне (жена находилась в Москве по семейным делам), я вдруг с необыкновенной ясностью представил такую вот картину.

Мы с «Вестом» благополучно, преодолев все сложности, прилетаем в Мадрид и устраиваемся в гостинице. Мой агент назначает встречу с каудильо, а я остаюсь в номере и, включив телевизор, жду экстренного правительственного сообщения. А в шикарном кабинете Франко, встав из-за стола, обнимает своего давнего друга, может быть, даже со слезами на глазах. Сердце «Веста» не выдерживает, он тоже плачет и говорит: «Дорогой Франсиско, прости меня, грешного, что приехал к тебе со злодейскими намерениями. В отеле «Виктория» сидит под личиной итальянского корреспондента один мудак из советской разведки и ждет, когда я выстрелю в тебя из этой авторучки. Кстати, возьми ее себе на память…» Видение было настолько ясным, что я с самого утра, не передав в родную газету обязательной информации, ринулся к резиденту. Он внимательно выслушал мой не очень связный монолог.

— А ты не струсил, Леонид Сергеевич?

— Нет, шеф. В разведку идут работать не для того, чтобы разводить цыплят. Я готов ко всему, меня ничего не пугает. Но представляете, какой разразится скандал, если сработает мой сценарий. И как пострадает авторитет не только нашей службы, но и государства. Уж лучше тогда я поеду один с «бомбой» для диктатора.

— Не говори глупостей, Леонид. Дело очень серьезное, и твои соображения заслуживают самого пристального внимания. Я срочно запрошу начальство. Завтра приезжай с утра.

Ответ из Центра пришел. Я это понял сразу по выражению глаз моего шефа, когда назавтра явился к нему.

— В общем, Леонид Сергеевич, последнее слово за тобой. Никаких претензий к тебе не будет. Советуют не спешить, еще раз все взвесить и, самое главное, не ошибиться в оценке душевного состояния «Веста» и его здоровья, естественно. Докладывай мне все, что еще надумаешь, в любое время суток.

Встречи с «Вестом» продолжались. Мне, честно говоря, все больше не нравилось ни его физическое состояние, ни психологический настрой. Он как-то сник и тоже вроде бы перестал торопиться в Мадрид, но мы тем не менее продолжали разрабатывать различные варианты и детали предстоящей поездки. Однажды «Вест» не вышел на очередную встречу. Не состоялась она и на другой день как «запасная». На третий день я, проверившись, позвонил из города по телефону ему домой, приготовив специально закодированный по сему случаю текст. Но меня не стали слушать. Грустный женский голос произнес в трубку: «Онореволе скоропостижно скончался вчера от обширного инфаркта миокарда. Похороны на римском кладбище Тестаччио».

Нет мест печальнее на земле, чем кладбища. Наверное, потому, что здесь пересыхают ручейки человеческих жизней и находится та последняя остановка, после которой не бывает уже ничего. Ничего, кроме истории. Пройдешь по любому городу мертвых, и эпитафии поведают о том, чего хотели и что сделали ушедшие из мира сего. Я не знаю, какую эпитафию высекли на памятнике «Веста», которого хоронили на небольшом римском кладбище Тестаччио, где покоятся вечным сном многие знаменитости. Но я знал, чего он хотел и чего не сделал в последние мгновения своей жизни. И может быть, к лучшему. Резидент категорически, но в очень мягкой форме запретил мне идти на похороны. «Засветишься, дорогой мой, — сказал он. — А сейчас это уже ни к чему».

Но я пошел. Было много народу и полиции. Я не стал подходить близко к месту траурного действа. А так, издалека, снял шляпу и поклонился низко до земли тому, кто был «Вестом». Защемило сердце. Я любил старика. Он чем-то напоминал мне моего отца, какой-то внутренней черточкой характера. Ну, а дело закрыли. О нем больше никто не вспоминал.

И вот сейчас думаю: может быть, я действительно струсил тогда? Но в общем-то я не трус. И в автомобильных авариях побывал, и стреляли в меня, и «наружка» хватала за задницу, и несколько раз собирал чемоданы, чтобы смотаться из Италии, ибо новый агент вел себя как «подстава» контрразведки. Нет, не трус. Но, может быть, подсознательно сработала вдолбленная в далеком детстве бабкой Авдотьей, постоянно таскавшей меня в церковь, заповедь «не убий». Я ее запомнил из всех других заповедей на всю жизнь, забыв о некоторых других.

А теперь перенесемся в год 1969-й… Я возвратился из Италии в Москву, и Первое главное управление КГБ оставило меня под «крышей» газеты «Известия» как перспективного «журналиста». Новый главный редактор газеты Лев Николаевич Толкунов, побывавший у меня в гостях на Апеннинах и даже написавший совместно со мной три больших очерка об итальянских делах, очень благоволит к бывшему собкору и даже назначает его заместителем редактора газеты по иностранному отделу. Но «контора» очень мешает мне работать. Я веду номер, а мне звонит шеф Пятого отдела или его заместитель и требует немедленно прибыть в «Детский мир», ибо пришла из Италии очередная шифроабракадабра, в которой никто не может разобраться. Или следует безоговорочное указание: немедленно на партсобрание отдела, или еще что… Ну, кому объяснишь, что ты подневольный кагэбешник, должен подчиняться приказу, хотя горит международная полоса. Я издергался вконец. Но кому пожалуешься?

Сижу однажды в кабинете, правлю очередную статью какого-то собственного корреспондента. Звонок по внутреннему телефону. Говорит помощник главного, мой друг, покойный Коля Иванов: «Леня, зайди срочно ко Льву Николаевичу». Вхожу в кабинет, Толкунов выходит, прихрамывая, из-за необъятного стола и садится напротив меня за длинную «заседа-тельницу» для членов редколлегии.

— Леонид Сергеевич, как у тебя (наедине он со мной на «ты») с французским?

— Это был мой основной язык в институте внешней торговли. В принципе, говорю, читаю, перевожу. Но итальянский знаю лучше.

— Итальянский не надо. Поедешь со мной в Женеву на международный симпозиум по средствам массовой информации?

— С удовольствием, но…

— «Но» уже устроено, через Международный отдел ЦК.

…Мы со Львом Николаевичем в Женеве. Я не буду рассказывать о симпозиуме, ибо это было очень скучно. Моя роль свелась к тому, что я с хорошим прононсом зачитал по бумажке какое-то заявление на французском языке, которое составили для Толкунова в Международном отделе ЦК. А потом были разные визиты. Один из них организовал я. Мы пошли в гости к местному заместителю резидента советской разведки, с которым я работал в Риме. Прием был по-западному скромным — с обилием выпивки и минимумом закусок. Льву Николаевичу мой коллега явно не понравился.

— Тусклый какой-то человечек и, видимо, очень жадный, — говорил он мне, когда мы прогуливались близ Женевского озера. — У вас все в КГБ такие жмоты?

— Нет, Лев Николаевич. Он просто очень изменился с римских времен. Видимо, здесь жизнь дороже, а денег платят меньше.

— Слушай, Леонид, — вдруг переменил тему главный, — а тебе не надоела твоя «контора»? Ведь ты же способный журналист, и мне докладывали, как тебя дергают с Дзержинки. Мотай-ка ты оттуда, пока не поздно…

— Лев Николаевич, скажу тебе честно, как на духу. Из «конторы» уходят лишь двумя путями: или в наручниках, или ногами вперед.

— Есть третий путь. О нем я скажу тебе в Москве.

— И потом у меня патологическая склонность к авантюризму.

— Вот это другое дело, — оживился Лев Николаевич. — Раз ты такой Джеймс Бонд, то слушай. Меня попросили некоторые ответственные круги в ЦК найти толкового журналиста, чтобы он смог выбить себе визу в Испанию. Франко уходит с политической арены, в стране нарастает демократическое движение, хотя неизвестно, кто придет к власти. Нам нужно знать объективную обстановку. Ты мог бы взяться за эту миссию?

— Мог бы.

— Вот так сразу?

— Да, Лев Николаевич. Но для этого мне нужно слетать в Рим. Там работает один ответственный человек из испанского посольства.

— Кто же он?

— Заместитель консула. А вообще-то профессионал из испанской разведки. Мы с ним очень дружили. Он любил водку и антисоветские анекдоты, а я херес и испанские песни, которые он классно исполнял с гитарой в руках. Но мы сразу же поняли друг друга и не стали приставать со взаимными нескромными предложениями. Просто дружили. Даже семьями.

— Когда ты можешь вылететь в Рим?

— Хоть завтра, если мне оформят визу и дадут денег.

Лев Николаевич все устроил. Из Женевы я вылетел в Рим. Мой давний друг — испанский замконсула — встретил меня с распростертыми объятиями.

— Амиго Колосов, какими судьбами?

— Обычными. Ведь все дороги ведут в Рим.

— Тебе что-нибудь здесь нужно?

— Да. Мне необходимо получить визу в Испанию. Можно это?

— Нельзя. У нас же нет дипломатических отношений. А зачем тебе нужно в Испанию, что ты там забыл?

— Есть идея установить с твоей родиной дипломатические отношения. Для этого я встречусь с разными людьми и напишу серию доброжелательных очерков об Испании, которые обязательно будут опубликованы в «Известиях».

Мой знакомый ничего не ответил и пригласил меня в ресторан отобедать. Я сказал, что это я приглашаю его отобедать в самое шикарное — знал я такое — римское заведение. После застолья, когда мы прощались, испанский коллега промолвил, положив мне руки на плечи:

— Хорошо, Леон. Я тебе верю. Завтра приходи с шестью фотографиями. Заполнишь документы, и я попробую закрутить это дело. Каудильо действительно стал слаб.

Мой доклад Толкунову после недельной командировки в Рим не вызвал никакой бурной реакции. Шеф (любимый, кстати, шеф) был очень спокойным человеком. Он улыбнулся своей обаятельно-хитрой улыбкой:

— Хорошо, Леонид Сергеевич. Посмотрим, что получится, а пока иди спокойно работать и держи язык за зубами, особенно в своей «конторе».

…А через девять месяцев из Франции пришла телеграмма о том, что спецкору «Известий» господину Колосову следует срочно вылетать в Париж, явиться в испанское посольство и получить визу сроком на месяц для журналистской поездки по Испании. Тут уж забегал сам Лев Николаевич. «Леонид Сергеевич, я тебя освобождаю от всей работы в редакции. «Контору» тоже можешь не посещать. Через час мы едем на прием к Борису Николаевичу Пономареву (секретарь ЦК КПСС, заведующий Международным отделом. — Л. К.). Затем у тебя сегодня же визит к заведующему первым Европейским отделом МИДа Ковалеву, который даст тебе ряд инструкций, а на послезавтра мы планируем твой вылет».

Академик Пономарев принял нас с Главным в своем кабинете и сразу же приступил к делу. Мои задачи, помимо журналистских, сводились к четырем основным направлениям:

узнать, что происходит с Франко и каков настрой у его ближайшего окружения;

выяснить внутриполитическое положение и степень влияния коммунистов на демократическое движение;

постараться взять «интервью» у кого-либо из молодых деятелей нынешнего правительства;

выяснить, какова роль влиятельной католической организации «Опус деи» в нынешних политических процессах.

— Борис Николаевич, — сказал в заключение встречи Толкунов, — я вам уже говорил, у Леонида Сергеевича немного специфическое положение — он пока еще является офицером нашей внешней разведки…

— Я об этом знаю, — жестко отрезал Пономарев. — Товарищ Колосов выполняет ответственное задание ЦК, и поэтому он не обязан идти с докладом к своему руководству. Желаю удачи.

…Я доложил на всякий случай о своей миссии начальнику ПГУ КГБ Александру Михайловичу Сахаровскому. «Да, я знаю о вашем задании, — как-то вяло промямлил он. — Выполняйте. Посмотрите, что и как, и самое главное — приложите все усилия, чтобы вас не взяли за задницу. Она у вас одна, хотя и о двух половинках…»

…Начальник Первого европейского отдела Анатолий Гаврилович Ковалев произвел на меня гнетущее впечатление. Я с ним сталкивался еще несколько раз и могу с уверенностью сказать, что более тупого человека в своей жизни я не встречал. Говорят, что он был до удивительности ловким царедворцем и всегда вилял хвостом перед начальством именно тогда, когда по логике вещей должен был бы гавкнуть.

…В течение двух часов «Гаврилыч» рассказывал мне о внутриполитическом положении в Испании, в основном по материалам нашего ТАССа, которые я уже читал. Затем около получаса он поучал меня, как в осторожной форме в разных кругах я должен настойчиво проводить мысль о том, что «Советский Союз не имеет никакого отношения к золотому запасу Испании, который якобы республиканцы вывезли к нам».

А дальше все пошло как по маслу. Меня снабдили приличной суммой долларов на прожитие, на то, чтобы взять напрокат автомашину, на представительские расходы, вручили кучу сувениров, включая палехские шкатулки и матрешки, водку в экспортном исполнении и паспорт с французской визой. А самое главное — дали человека, который должен был помочь мне в Мадриде, ибо там, кроме беспомощного и всеми напуганного представителя агентства Черноморского пароходства, никого не было. Этим надежным человеком оказался руководитель мадридской фирмы «Ваймер» Хезус Сантивери Калдевила. Вы помните, в Москве вдруг появились испанские рубашки? Так вот, их продавала нам полулегально по клирингу (бартеру — прим. ред.) компания «Ваймер» в обмен на советские тракторы. На него, сказали мне, я могу рассчитывать почти во всем.

…Лечу самолетом «Аэрофлота» в первом классе, то бишь с выпивкой и обедом с красной икрой на закуску. В салоне практически пусто. И вдруг знакомое лицо. Господи Боже! Так это же Майя Плисецкая. Представляюсь. Она не по-«звездному» проста со мной. Летит в Париж кого-то хоронить. Обедаем вместе, пьем пятизвездочный коньяк. «Ах, как бы я хотела побывать в Испании, да еще с таким обаятельным спутником, как вы, — вздыхает она. — Как же вам повезло! Вернетесь в Москву, милости прошу на любой спектакль в Большой». «И вам повезет, Майя, — разгоряченный коньяком, отвечаю я. — Испания будет у ваших прекрасных ног!» И ведь как в воду смотрел. Работает Майя в Испании. Ну чем я не оракул?

В Париже все было просто, тем более что я не в первый раз в Париже. Быстро нашел испанское посольство, представился, подождал немного, сдав свою «синекожую книжицу». Принял меня консул. Вручая паспорт с испанской визой, торжественно произнес: «Мы вам разрешаем путешествовать по Испании безо всяких ограничений и закрытых пунктов, ибо вы едете как журналист. А посему единственная просьба к вам — написать о моей стране объективно». Выдержав паузу, я елико возможно проникновенно произнес: «Господин консул, клянусь, что напишу об Испании честно. Мои читатели соскучились по стране Сервантеса».

Мадрид открылся мне поздним вечером из окна иллюминатора «Каравеллы». С высоты птичьего полета загадочная для меня столица была похожа на фантастическую брошь из светящегося изнутри янтаря. Оказалось, что неоновые фонари в Мадриде практически все желтые.

Испанский таможенник долго вертел в руках мой загадочный служебный паспорт, а затем меня встретил уже упоминавшийся представитель агентства Черноморского пароходства, чья единственная услуга заключалась в том, что он подбросил меня в отель «Виктория». Да, да, в ту самую «Викторию», где мы собирались остановиться с покойным «Вестом». Бывает же такое совпадение! А следующим утром за мной приехал шофер фирмы «Ваймер» и повез меня на свидание к синьору Хезосу Сантивери Капдевила. Им оказался черноволосый, очень симпатичный человек, говоривший прилично по-итальянски. Я откровенно изложил ему все мои пожелания, прикрыв их, естественно, журналистскими интересами.

— Хорошо, — подытожил нашу беседу Сантивери. — Постараемся все устроить. Для этого потребуется некоторое время. Поэтому мы хотим поначалу устроить вам ознакомительную поездку по стране. Вы можете посетить даже военную базу в городке Паломаресе, где недавно американский самолет потерял атомную бомбу, хорошо, что без взрывателя… Кстати, как у вас с транспортом?

— У меня есть деньги на аренду автомобиля. Имеются международные водительские права и десятилетний стаж дружбы с рулем.

— Отлично. Какую бы марку вы предпочли?

— «Ситроен ДС-24». Я на нем катался в Италии.

— Договорились. Завтра будет «ситроен». В поездке вас сопровождает один из советников нашей фирмы. Он поможет вам установить контакты с интересующими лицами и покажет большие и малые города нашей страны…

Синьор Сантивери замолчал, пристально посмотрел на меня, встал из-за стола, подошел к окну кабинета и поманил пальцем. Я подошел к нему вплотную. Он наклонился к самому моему уху, прошептал: «Синьор Колосов, ваш компаньон по поездке только вчера стал советником нашей фирмы. Имейте это в виду».

Ну, конечно же, мы сразу унюхали друг друга с моим спутником. Но он оказался славным малым. Не приставал ко мне, а я не приставал к нему. Один день я сидел за рулем, другой — он. Один день я его кормил, другой — он меня. Прямо-таки по-братски. Неделю длилось наше путешествие. Мы проехали около двух тысяч километров по испанской земле, побывали в десятке больших и малых городов: Валенсия, Бильбао, Сарагоса, Гвадалахара, Барселона… Поговорили официально и, так сказать, по душам (мой коллега знал итальянский, французский и был прекрасным переводчиком) с деловыми людьми и журналистами, с правительственными чиновниками, кинематографистами и даже с художником Карлосом Веласкесом — одним из далеких потомков великого Веласкеса.

По возвращении в Мадрид меня ожидали три сюрприза. Во-первых, несколько статей о моей персоне (с фотографией и даже карикатурой) в испанских солидных газетах. Одна из них, от 27 октября 1970 г., озаглавленная «Леонид Колосов, корреспондент «Известий». Русский бродит по Испании», писала, что чудной он, Колосов, малый. То ли посланец мира, то ли шпион. Но очень симпатичный журналист, все время твердит о своей большой любви к нашему народу и все время улыбается. Во-вторых, для меня имелось приглашение на прием, который устраивал Франко для иностранных журналистов в своем дворце. В-третьих, со мной изъявил горячее желание побеседовать проживающий в Испании нацистский преступник, «человек со шрамом» Отто Скорцени, с моей точки зрения, очень талантливый разведчик, который самым фантастическим способом вызволил Бенито Муссолини из плена уже в конце войны. Ему захотелось рассказать советскому журналисту всю правду о своей авантюристической жизни. И, наконец, в-четвертых, меня ожидал на предмет дружественной беседы шеф пресс-бюро «Опус деи» Хавиер Айеста, организации, которая, по словам Сантивери, «осуществляет в настоящее время фактический контроль над властью в Испании».

Советоваться было не с кем. Мне помогли элегантно избежать приема у «кровавого диктатора Франко». Я не откликнулся на предложение Отто Скорцени, хотя очень хотелось его повидать, и оказался в кабинете монсеньора Хавиера Айеста…

Прервусь ненадолго. У меня было много встреч в Испании. Но далее я буду излагать все в телеграфном стиле и только то, что имело прямое отношение к заданию товарища Пономарева.

Итак, Хавиер Айеста, молодой, между 30–35 годами, человек в черном костюме и ослепительной белой рубашке с ярким галстуком. Говорит на чистейшем итальянском языке. Беседа длится около двух часов. Резюме: «Опус деи» — сугубо религиозная организация, не имеющая отношения к политической борьбе. Но сейчас критическая ситуация, вызванная ослаблением власти каудильо. Поэтому католики примут все меры, чтобы сохранить гражданский мир. Кстати, если к власти в Испании придут коммунисты, «Опус деи» постарается наладить эффективные контакты и с ними». Последнюю мысль монсеньор повторил мне несколько раз во время беседы.

…Встреча с генеральным директором управления торговой политики министерства торговли Мигелем Сантамария. Резюме: «Для испанской внешней политики характерны четыре главных направления: Соединенные Штаты, проблемы Средиземного моря, «общий рынок» и отношения с социалистическими странами. Испанский торговый баланс хронически пассивен. Основная часть дефицита ложится на США и страны «общего рынка». США ведут протекционистскую политику по отношению к испанским товарам. Нужны рынки сбыта, а СССР и Испания совсем забыли друг друга».

…Заместитель комиссара по планированию Габриэль Соле Вильялонга, который пригласил меня на неофициальный завтрак, сказал: «Нам удалось устранить разруху, в которой оказалась страна после гражданской войны за счет выполнения двух четырехлетних планов. Откуда капиталовложения? Нет, не от дяди. Наше движение вперед основывалось на самофинансировании и определенной политике, которую проводил Национальный институт промышленности. Что за политика? Поиск партнеров и рынков сбыта. Неужели в Советском Союзе не понимают, что Пиренеи сегодня — это уже не горы, и их легко преодолеть не только альпинистам, но и дипломатам? Многие говорят, что наладить отношения нам мешает режим.

Но эти понятия не стоят на месте. Они меняются, сближаются, или, если хотите, сближаясь, меняются».

Политический обозреватель барселонской газеты «Вангуардия эспаньола» Дель Арко на мой вопрос, в чем заключаются нынешние трудности, ответил: «Дело в том, что в какой-то момент Время остановилось для Испании… Потом оно побежит, обязательно побежит, ибо Время — отец чудес. Это придумал не я, а француз Пьер Корнель, великий француз, который хорошо знал, что такое Время и романтика. Именно поэтому мы любим Дон-Кихота и его верного слугу Санчо Панса. Мы все немного донкихоты и в нас есть что-то от Санчо Пансы. Но вам следовало бы обратить внимание на современных донкихотов. Они перестали воевать с ветряными мельницами».

После более чем трехнедельного пребывания я улетал, набитый по горло информацией, из Испании. А она проплывала под крылом самолета, освещенная желтым цветом солнца, разрисованная желтой палитрой наступающей зимы. Мне вообще показалось, что испанцы неравнодушны к желтому цвету. Он — в неоновых фонарях городов, в одежде их обитателей и в стихах замечательного поэта Гарсиа Лорки:

На желтой башне

Колокол звенит.

На желтом ветре Звон

Плывет в зенит.

Над желтой башней

Тает звон.

Из пыли Бриз мастерит

Серебряные кили.

«Молодец, — прокомментировал мой краткий рассказ о поездке Лев Николаевич. — Молодец, что не пошел на прием к Франко. Это был бы скандал. А вот в отношении Скорцени — это ты дал маху. Прошляпить такую сенсацию!»

Главный сразу же по прибытии засадил меня за составление памятной записки для ЦК. Копия ее сохранилась у меня до сих пор. «В Испании, — начиналась она, — все более настойчиво пробивает себе дорогу идея о развитии торговых и об установлении дипломатических отношений с Советским Союзом. Эти пожелания высказываются открыто не только деловыми и коммерческими кругами, непосредственно заинтересованными, в советском рынке, но и некоторыми крупными чиновниками, входящими в нынешнее правительство, не говоря уже о министре иностранных дел Испании Лопесе Браво, которого считают инициатором «диалога с Востоком»…»

Главного редактора «Известий» похвалили в ЦК КПСС. Еще больше отблагодарил он меня. Во-первых, в экстренном порядке были опубликованы в «Известиях» три моих обширных очерка «Встречи с Испанией», которые широко перепечатали за Пиренеями в разных газетах и снабдили добрыми комментариями. Во-вторых, Лев Николаевич нашел «третий путь». Однажды он вызвал меня в кабинет.

— Ты действительно хочешь стать «чистым» журналистом?

— Да. Но из этой затеи ничего не выйдет, Лев Николаевич.

— Тогда слушай.

Он снял трубку «кремлевки» и набрал какой-то четырехзначный номер. «Юрий Владимирович, здравствуй. Ты помнишь, я тебе говорил о Колосове? Так отдашь мне его? А то ведь погубите талантливого журналиста… Что? Конечно, конечно, поможем с кадрами. Спасибо, до встречи».

Мой главный был очень хорошим другом председателя КГБ СССР Юрия Владимировича Андропова… Через неделю меня уволили в запас «по состоянию здоровья». Так я ушел из внешней разведки без наручников и не в белых тапочках. Нет, не жалею. Но с благодарностью вспоминаю годы, проведенные в рискованной работе. Все-таки я авантюрист. Наверное… Прошло ли все для меня бесследно? Не совсем…

В 1970 году Лев Николаевич вновь направил меня собственным корреспондентом «Известий» в Италию. Но встреча с любимой страной длилась недолго, хотя работа «чистым» журналистом показалась мне немного пресноватой. В семьдесят втором году в Англии сбежал бывший советский разведчик, предатель Олег Адольфович Лялин, с которым я имел несчастье учиться в 101-ой разведывательной школе. Собственного корреспондента «Известий» Леонида Колосова КГБ, естественно, срочно отзывает из Италии под предлогом, конечно же, его «личной безопасности». Но главный редактор Толкунов не бросает меня в беде. По возвращении в Москву назначили меня сначала специальным корреспондентом иностранного отдела «Известий», затем редактором отдела международной жизни воскресного приложения газеты «Неделя» и, наконец, даже заместителем главного редактора еженедельника. Дела шли неплохо, но выезд за рубеж, даже в социалистические страны, был наглухо закрыт. Особенно усердствовали по обеспечению моей безопасности двое коллег по бывшему Первому главному управлению КГБ. Они еще бродят по грешной земле, два пенсионера от разведки. Почему они мне так пакостили? Ей-Богу, не знаю. Из прирожденной подлости или от зависти, кто скажет?

И опять помог незабвенный Юрий Владимирович Андропов. Написал ему опальный подполковник отчаянное письмо, и повелел тогдашний председатель КГБ во всем разобраться. И разобрались. Сначала открыли ворота для служебных командировок в социалистические страны, потом в капиталистические. А в 1984 году уехал ваш покорный слуга «чистым» собственным корреспондентом «Известий» в Югославию почти на целых пять лет.

А потом, по возвращении, продолжал заниматься журналистикой вплоть до того момента, когда пришла идея засесть за мемуары. Впрочем, все, что я хотел рассказать о себе, я рассказал. Теперь, во второй части, напишу о некоторых своих коллегах.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 11. Не давайте руку хиромантке

Свое повествование я начну не в хронологическом порядке. Первым моим героем будет Конон Трофимович Молодый. Почему? Наверное, из эгоистических побуждений. Конон, как вы уже знаете, был моим другом и в добрые, и в недобрые времена. Поэтому было бы поистине странным, чтобы свидание с ним на этих страницах я оставил напоследок. Но это еще не все. И в его, и в моей жизни встретились две предсказательницы судеб: ему — великосветская хиромантка, мне — старая замызганная цыганка-гадалка. И что самое странное: обе оказались правы в предвидении наших судеб. У одного — в меньшей, у другого — в большей степени. Но тем не менее… И, наконец, я возвращаю долг Конону в виде тех публикаций, которые не осуществил, ибо не сумел проскочить сквозь цензурные сети дорогих коллег моих из пресс-бюро бывшего КГБ.

Итак, в самом начале книги я расстался с Кононом Молодым в стенах «благородного», как мне предвещала моя цыганка-гадалка, учебного заведения, коим был институт внешней торговли. Конон, уже будучи разведчиком и имевшим псевдоним «Бен», учился на своем юридическом факультете, готовясь, в принципе, к «нелегалке». Учился он легко и хорошо. Ребята и девчонки как- то сразу и единодушно признали в нем вожака. Во всяком случае, с первого по пятый курс был он бессменным секретарем партийного бюро своего факультета. Правда, столь высокий по институтским масштабам общественный пост не мешал Конону довольно часто и безбоязненно нарушать моральный кодекс коммуниста, что повергало меня в совершеннейшее изумление и, не скрою, придавало куража в разных амурных делах. С грустной улыбкой вспоминаю сегодня один случай, не единственный, разумеется, в нашей институтской эпопее.

Конон поймал меня в перерыве между лекциями.

— Ленька, как ты насчет баб?

— Нормально. А что, имеются предложения?

— Имеются. Понимаешь, моя родительница отбыла в отпуск. Хата свободна, и сегодня вечером ожидается визит трех юных дев, правда, замужних. А нас с приятелем Юрой только двое. Так вот, не возьмешь ли на себя третью?

— Хорошо. А что, можно без церемоний?

— Разумеется. Цели визита обговорены заранее. Им просто надоели их мужья и хочется острых ощущений.

Девы оказались не очень юными. Мне досталась дама с лошадиным лицом и ростом баскетболистки. Быстро выпив и закусив, Конон и Юра — тоже мой приятель с юридического факультета — забрали двух симпатичных дам и разошлись по комнатам. Я со своей несимпатичной остался в столовой. К нашим услугам был диван, но воспользоваться им так и не пришлось. То ли я не пришелся по вкусу «баскетболистке», то ли она не вызвала у меня необходимого вожделения. Во всяком случае, все отпущенное на любовные утехи время мы провели в нудной беседе об импрессионистах. «Баскетболистка» оказалась художницей. Проводив дам после любовных утех и «посошка», Конон с хитрой улыбкой посмотрел на меня:

— Ну как?

— Ничего не получилось, старина. Мы друг другу явно не подошли.

— Ишь, какой капризный у нас Ленечка! Ведь я же просил тебя выручить нас с Юрой. Мы тоже не ждали эту лахудру. Ее навязали Леля и Надя нам в нагрузку, а ты вот подвел…

— Да не смог я переступить через себя.

— Ну ладно, в другой раз переступишь. Если партия приказала — надо выполнять. Ты же член партии…

Конон, конечно, шутил. Впрочем, в другой раз получилось. И вообще, если партия прикажет… Но не надо впадать в крайности. Пьянки и блядки имели место, но основное время отнимала учеба. Такая была тогдашняя сталинская эпоха.

Я не буду рассказывать о пяти годах учебы в институте. Тянулись эти годы довольно долго… Но вот наконец государственные экзамены. Последний из них мы сдавали вместе, в один из июньских дней 1951 года. Большинство будущих молодых специалистов уже знали о том, куда поедут и где будут работать. Мне мой приятель сказал, что сам попросился на работу в один из приграничных с Китаем городов, где находился крупный таможенный пункт.

Счастливые и довольные, с дипломами в карманах возвращались мы с ним пешком домой. По дороге он вдруг предложил:

— Слушай, старина, выпьем напоследок по кружке пива?

— А что, давай.

Потом на перекрестке двух улиц мы расстались. «Я позвоню тебе через недельку», — сказал он, крепко пожимая мне руку.

Но ни через неделю, ни через две он так и не позвонил. Я отправился по профсоюзной путевке в подмосковный дом отдыха и, вернувшись, сам решил напомнить о себе. Трубку взяла его мать. Я сразу узнал ее по голосу

— Это ты… А Конон уехал… Разве не знаешь? Да, да, уехал по распределению на работу в таможню два дня назад.

— А вы не знаете его адреса?

Она помедлила с ответом, потом тихо сказала: «Пока не знаю. Но просил тебе передать, что напишет сам, как только устроится».

Писем от Конона я так и не дождался. Что поделаешь? Мало ли какие причины бывают у людей, чтобы не писать писем…

Только однажды пришлось вспомнить о моем стародавнем друге. Как-то встретил в компании своего сокурсника, и он, отведя меня в уголок, таинственным шепотом поведал одну историю.

— Ты знаешь, я был недавно в командировке за границей и на парижском Бурже, где делал пересадку, вдруг вижу, стоит в окружении нескольких иностранцев знаешь кто? — и он назвал имя нашего приятеля.

— Да ты что! — заинтересовался я. — Неужели он? Ну и что, что дальше?

— А дальше все было очень удивительно, если не сказать невероятно. Я к нему, значит, с распростертыми объятиями. «Здравствуй, — говорю по-русски, — дорогой Конон, как ты сюда попал?» А он смотрит какими-то потусторонними глазами, как на доисторическое ископаемое. Я оторопел. Спрашиваю, заикаясь, по-английски: «Простите, сэр, вы разве не Конон Молодый?» А он опять же на чистейшем английском: «Нет. Вы, вероятно, обознались».

Я хотел его еще раз переспросить, а он вдруг тихо на чистейшем русском прошипел: «Катись ты к е….й матери, кретин…»

— А ты?

— Покатился к этой самой матери…

— А может, ты все-таки обознался?

— А черт его знает! Если в мире две как капли воды похожие одна на другую физиономии и дважды встречаются совершенно одинаковые голоса, тогда я обознался. Только зачем он тогда матерился?

Честно говоря, и у меня в душу закралось сомнение. Действительно, зачем же материться? И потом вспомнил я, что слово «кретин» было любимым у Конона…

В один из январских дней 1961 года, уже работая под «крышей» в редакции «Известий», я просматривал итальянские газеты. На первой полосе «Мессаджеро» натолкнулся на сенсационный заголовок: «В Лондоне арестован советский разведчик Гордон Лонсдейл». Была помещена и фотография этого человека. Что ж, сомнений уже не осталось никаких — на меня глядели грустные глаза институтского товарища. Сразу же вспомнился рассказ о случае на аэродроме. Значит, это был действительно Конон.

А еще через несколько лет он стоял в дверях своей московской квартиры на площади Восстания и улыбался. Постаревший, погрузневший, ставший совсем седым, мой товарищ, старый друг, к которому я приехал брать интервью. Мы как-то привыкли считать, что люди этой опасной, требующей большого мужества и прочих редчайших качеств профессии должны во всем быть необыкновенными и «из другого теста». И в моем сознании в первые минуты тогдашней встречи не укладывалось, что он — Лонсдейл. И все-таки это было именно так. Передо мной стоял всамделишный разведчик-нелегал. Когда председатель английского суда объявил приговор — 25 лет одиночного заключения, — Лонсдейл мысленно приплюсовал эти двадцать пять к своим годам. Выходило, что из тюрьмы он мог освободиться, когда бы ему стукнуло далеко за шестьдесят. Но он верил, что фортуна не повернется к нему задом. Так и случилось. Англичане согласились обменять советского разведчика Лонсдейла на английского разведчика Гревилла Винна, который был арестован в Советском Союзе. Иногда труд разведчиков сравнивают с трудом актеров. По-моему, это не очень точное сравнение. Разведчик — актер весьма специфический. Такой актер, перед которым никогда не закрывается занавес, и кто, как правило, не слышит аплодисментов и не получает букетов цветов с восторженными записочками от поклонниц. Кстати, известность к разведчику приходит, как правило, в сугубо пенсионном возрасте.

Мы долго сидели в тот вечер с моим старым институтским товарищем. Интервью, конечно, не получилось. Какое там, к черту, интервью. Мы просто сидели и разговаривали. Я его спросил, действительно ли имел место тот случай на аэродроме.

— Да, — ответил Лонсдейл, — был такой случай. Прет на меня бывший однокурсник, как орясина, вижу, хочет обласкать и облобызать. Конечно, он не виноват. А мне что делать? Пришлось обматерить. На войне как на войне… Что касается интервью, то ты пока не спеши, а помоги мне устроить просмотр одного кинофильма. «Мертвый сезон» называется. Его только что отсняли, а на широкий экран пускать чего-то не решаются. Поэтому, если можешь, посодействуй в организации закрытого просмотра в вашем кинозале хотя бы для моих родственников и знакомых. А то ведь может случиться так, что никто не увидит…

— А что это за фильм?

— Да, в общем, обо мне. И о моих коллегах. В главной роли Банионис. Очень на меня похож. Вернее, я на него…

Работал в «Известиях» замечательный человек — заместитель главного редактора Григорий Максимович Ошеверов, и было у него по Москве превеликое множенство друзей и приятелей во всех почти ведомствах — больших и малых. Организовал он просмотр кинофильма «Мертвый сезон» для узкого круга журналистов, родственников и друзей Конона Молодого, а с него я взял слово, что первое эксклюзивное газетное интервью появится только на известинских полосах. Пока в небольшом редакционном зале крутили кино, мы сидели сначала в кабинете Григория Максимовича, затем в кабинете его «лучшего друга» — директора еще не реставрированного тогда ресторана «Баку» на улице Горького и, наконец, дома у Ошеверовых. «Тала, — позвонил он жене из ресторана где-то около трех часов ночи, — не ругайся. Я тебе привезу такого замечательного человека, которого ты даже во сне не видела».

Мы просидели до шести часов утра.

— Конон, — торжественно заявил Григорий Максимович, — я освобождаю Колосова на три дня от работы в редакции, а вы расскажите ему несколько обыкновенных новелл из вашей необыкновенной жизни. Пусть их будет, скажем, пять. Договорились?

— Договорились, — Молодый обаятельно улыбнулся. — Только я боюсь, что у вас ничего не получится с интервью.

— Почему?

— Не все со мной так просто. Вот даже фильм, который основан, в общем-то, больше на художественном вымысле, и тот притормозили…

— Фильм — может быть. А интервью не притормозят. Кстати, в вашем ведомстве у меня много хороших друзей.

Притормозили. И надолго. На целых двадцать лет. Вежливый начальник в штатском сказал лично мне, как автору, возвращая гранки очерков: «Не пойдет. Не такое сейчас время, чтобы писать о советских разведчиках — нелегалах, тем более провалившихся. Публикуйте о наших героях до 1945-го… А гранки лучше уничтожить».

Нет, я их сохранил. Как память о товарище и замечательном советском разведчике-нелегале Кононе Молодом. И вы их прочитаете в том виде, как они были принесены с машинки и собственноручно им выправлены. Но сначала — несколько абзацев о Кононе из его, так сказать, биографии. То, что мы слышали вместе с Григорием Максимовичем во время того незабываемого бдения.

Биография разведчика, и тем паче разведчика-нелегала, — субстанция весьма сложная, — начал Конон. — Даже я уже не знаю, какую версию рассказываю вам, ибо моя «легенда» стала и обязана была стать моей жизнью настолько цепко, чтобы никакие случайности и «детекторы лжи» не могли бы меня поймать ни во время бодрствования, ни во время сна… Кстати, о случайностях. Представьте себе ночную Вену. По тротуару бодро шагает советский разведчик-нелегал, успешно трансформированный в западного бизнесмена. А навстречу ему пьяный малый в кожаной куртке. Он останавливается и этак вежливо спрашивает: «Простите, а где здесь можно поссать?» Разведчик также вежливо отвечает: «Поссать? К вашим услугам любая подворотня, дорогой». И только когда парень исчезает в подворотне, наш герой с ужасом осознает, что спрашивали его по-русски и отвечал он тоже на родном языке. Провал? А вы знаете, сколько стоит подготовить одного нелегала? И если он заваливается на такой вот бытовщине, то… С кем это произошло? Может быть, со мной, а может быть, с моим «крестным отцом» и старейшим советским разведчиком Рудольфом Абелем? Кстати, в начале фильма «Мертвый сезон» он, как бы вводя зрителей в курс событий, рассказывает о трудной работе своих коллег за рубежом, а потом уже начинают разворачиваться события, имеющие отношение к моей биографии или почти к моей. А она, в общем- то, и простая, и сложная одновременно. Итак, до войны я жил с родителями в Германии. Отец был там в служебной командировке, я учился в немецкой школе. Отсюда — хорошее знание немецкого языка. Когда началась война, семья уже вернулась в Союз и я успел закончить в Москве десятилетку. В начале августа 1941 года пошел в военкомат и был направлен в диверсионную школу. Там быстренько научился прыгать с парашютом, закладывать взрывчатку, стрелять из автомата и другим премудростям, а в сентябре группу уже выбросили в окрестностях города Гродно. Всех нас разбросало ветром, и я, оставшись один, быстренько попал в руки немецкого патруля как подозрительная личность, не успев совершить ничего героического. Эта мысль терзала меня больше всего, когда я оказался с глазу на глаз с абверовским офицером, который сидел за столом, развалившись в кресле, под большим портретом Гитлера в гродненской комендатуре. Офицер повертел в руках мой аусвайс, настолько липовый, что даже ребенку это было ясно, и насмешливо уставился на меня. Я, в общем-то, представлял весьма жалкое зрелище: рваный ватник, дырявые портки и опорки, грязная рожа с нечесанными волосами. В таком виде нас забрасывали в гитлеровский тыл. «Партизан?» — спросил абверовец. «Нет», — ответил я, скромно потупив взор. Офицер вышел из-за стола, сгреб меня за шиворот, протащил мимо часовых на крыльцо и, дав сильнейшего пинка под задницу, крикнул вслед на ломаном русском языке: «Иди, дурак…» Я полетел кубарем с крыльца, поднялся и пошел, не оглядываясь, ожидая пули в спину. Но выстрела не последовало…

А теперь представьте себе парк для прогулок верхом на лошадях в Вашингтоне. Пятидесятые годы. Я — канадский гражданин с паспортом на имя Гордона Лонсдейла, выправленном в городе Ванкувере. Как это удалось сделать? Очень просто. В 1927 году во время сильнейшего наводнения в городе Ванкувере погибли муж с женой и грудной ребенок. Об этом сообщили тогда местные газеты, и факт этот был зарегистрирован в документах мэрии. А почему не предположить, что младенца спасли двое бездетных супругов, которые увезли его потом в Австралию, где, воспитав до совершеннолетия, отпустили парня на родину, снабдив приличной суммой денег, чтобы он смог начать самостоятельную жизнь? По такой схеме, или «легенде», выражаясь профессиональным языком, я стал канадским гражданином. Правда, это стоило огромных мозговых усилий со стороны моих коллег. Но сие уже другая история…

Итак, вашингтонский парк для верховых прогулок. В точно обозначенное время в одной из боковых аллей парка я должен встретиться по заданию Центра со своим шефом, то бишь нашим резидентом по США и Канаде, чтобы познакомиться с ним и согласовать первую совместную операцию. У нас точно оговорены визуальные и словесные пароли. Еще издали я заметил джентльмена, который соответствовал всем условиям предстоящей встречи. Поравнявшись, я приподнял котелок и вдруг узнал в джентльмене весьма постаревшего абверовца из города Гродно. Он признал меня тоже и вместо слов пароля растерянно спросил: «Господи, неужели партизан?» «Да», — обалдев от неожиданности, растерянно ответствовал я. Потом мы, естественно, обменялись замысловатыми фразами словесного пароля и некоторое время простояли с открытыми ртами, держа в руках снятые котелки. Так второй раз я встретился с моим «крестным отцом» полковником Рудольфом Ивановичем Абелем. Говорите, как в кино? Нет, в кино до этого еще не додумались, хотя мы и хотели с Абелем включить этот эпизод в «Мертвый сезон». Но режиссер фильма был категорически против. «В жизни это может случиться, — мотивировал он свой отказ, — а в киноленте — нет. Зрители не поверят».

— А кем вы, Конон, были в той своей нелегальной жизни? — спросил Григорий Мксимович.

— В течение двенадцати лет я был преуспевающим бизнесменом. Сначала директором по сбыту автоматов по продаже музыки и тетрадей, шариковых ручек и вина, воды и сэндвичей. Потом совладельцем одной такой фирмы, потом двух, а затем хозяином сразу четырех фирм по продаже автоматов.

Я стал миллионером. У меня были восемь автомашин лучших марок, вилла в лондонском пригороде, несколько номеров в престижных гостиницах английской столицы, снятых на долгий срок, и прочие атрибуты богатого бизнесмена. А на самом деле ничего этого у меня не было. Я довольствовался более чем скромным денежным содержанием, полагающимся полковнику советской разведки. Все мои расходы находились под строгим финансовым контролем. Ничего лишнего, особенно на личные цели

— Ну, а если вам необходимо было сделать дорогой подарок, например, любимой женщине? — продолжал любопытствовать Григорий Ошеверов. — И вообще, как решался «женский вопрос» в вашем положении?

— Действительно, проблема не из простых. Нелегал видит свою жену в лучшем случае один раз в году. В лучшем случае. Если же, находясь за границей, он в своем обществе ведет аскетический образ жизни и гордо не замечает женщин, могут начать ходить слухи о том, что сэр такой-то, видимо, имеет склонность к гомосексуализму. А это уже, если не скандал, то факт, достойный пристального внимания. А разведчику ни в коем случае нельзя выделяться из окружающих его людей. Но самое страшное — это настоящая, все испепеляющая любовь. Да, да, не смейтесь! Сколько великолепных профессионалов прошлого и не столь далекого прошлого погорели в постелях с любимыми женщинами. Поэтому если она, единственная и неповторимая, — не законная жена разведчика, скажем, в должности радистки резидентуры, то Центр ни одной минуты не потерпит вашего присутствия за рубежом. Лучше всего не заводить никаких прочных связей.

— То есть как?

— Какой вы настырный, Григорий Максимович! Ну, представьте себе, что вы уезжаете на месяц в санаторий. Без жены. Что ж, вы наденете на себя наручники? Кстати, о наручниках. Однажды на одном из приемов, где среди процветающих бизнесменов был ваш покорный слуга, появилась очень интересная, хотя и не очень молодая леди, которую представили как хиромантку. Может, в шутку, а может, всерьез, черт его знает! Короче говоря, в виде милой шутки она начала рассматривать ладони близстоящих от нее кавалеров. Попалась ей на глаза и моя ладонь — неудобно было отказаться. Поглядела она на меня довольно серьезно и молвила: «А вас, сэр, ждут наручники. Но не надолго». После последней фразы она опять заулыбалась. А мои знакомые весело заржали: «Точно. Гордон наверняка прогорит со своими музыкальными автоматами…» Тогда музыкальные автоматы были еще в диковинку.

…Свою последнюю встречу, с двумя агентами — мужчиной и женщиной, — я проводил в тихом переулке на одной из лондонских окраин. Это была экстренная встреча, ибо чувствовал, что вокруг меня начали происходить какие-то странные явления, и все время не покидало ощущение надвигающейся беды. А разведчики, в общем-то, верят в предчувствия. Агенты были очень ценные, и я решил предупредить их о временном замораживании наших отношений. Когда он и она появились на противоположной стороне переулка, я просто ахнул от досады. Он нес портфель с очередной порцией секретных документов. По условиям экстренной встречи на нее надо было приходить абсолютно пустыми. Но было поздно. С двух сторон нас заблокировали автомашины английской контрразведки с включенными фарами. Ко мне подошел пожилой чин в штатском. «Как давно я искал тебя, сынок», — произнес он ласково, положив мне руку на плечо. «А где наручники?» — спокойно спросил я его, вспомнив прорицательство той симпатичной хиромантки. Контрразведчик несколько удивился моему спокойствию. «Будут и наручники, — несколько удивленно произнес он. — Но вы-то понимаете, молодой человек, что мы повезем вас сейчас в Скотланд-Ярд?» Я это понимал еще в Москве, когда мы проигрывали возможные варианты моего провала. Не понял я только одного: почему мне дали двадцать пять лет тюрьмы, хотя обвинитель просил всего семнадцать. Воистину непостижимо британское правосудие! Впрочем, как и предсказала моя знакомая- хиромантка, просидел я «недолго» — всего пять лет. И еще раз я вспомнил о ней добрым словом, когда меня обменивали на английского разведчика Гревилла Винна…

Мы возвращались от Григория Максимовича, когда уже начало работать метро и первые ранние москвичи спешили на работу.

— Скажи, Конон, а вот второе предостережение хиромантки, насчет коллег… Оно сбылось?

— Ты знаешь, Ленька, коллеги — это отнюдь не друзья, они на то и коллеги, чтобы их остерегаться. Вот некоторые, например, громогласно заявляют, что я завалил двух ценнейших агентов в силу своей якобы беспечности и нарушения условий конспирации. Зачем они это делают? Зависть, дорогой мой, зависть… А другие коллеги все время советуют мне лечиться, хотя я абсолютно здоров. Вот недавно опять направили на медицинское обследование. Эскулапы прописали курс инъекций. Всю задницу искололи. А вот что колют, не знаю. Утверждают, что от спазмов сосудов, а башка стала болеть чаще и сильнее…

— А вообще, ты удовлетворен своей судьбой? Той двойной жизнью, которую прожил в опасностях и постоянных тревогах… Да и ради чего ты все это делал?

— Дорогой друг мой! Не буду ханжить, ибо ты, хотя и коллега, но я тебе верю как старому институтскому товарищу. Не ради светлого коммунистического будущего играл я нелегальную рулетку, а ради самого себя, ибо работа моя была тем наркотиком, без которого нынешнее существование кажется мне до удивительности нудным и никчемным. Впрочем, не внимай столь серьезно моим крамольным речам. Тебе еще трудиться. Поэтому, если нет идеала, создай его сам. И помни, что разведчики редко умирают своей смертью, ибо самый надежный разведчик для начальства — разведчик мертвый… Ну, а теперь прощай и не забудь позвонить мне, когда получишь разрешение на публикацию наших очерков.

Разрешения на публикацию очерков, как уже знают читатели, я не получил. Но решил тогда не огорчать друга Конона этим грустным известием, тем более что на другой день после официального ответа инстанции должен был утром лететь в Париж, чтобы получить там визу для весьма непростой своей командировки в Испанию, с которой в те времена еще не были установлены дипломатические отношения. А поздно ночью мне позвонил наш общий товарищ еще с институтских времен Виктор Петненков и сиплым от горя голосом сказал: «Сегодня умер Конон…» — «Как?!!» — «Гулял в подмосковном лесу с женой, нагнулся и упал то ли с инсультом, то ли с инфарктом. Врача ведь рядом не было…».

На могилу Конона я попал уже после испанской командировки. Она на Донском кладбище в одной из тенистых боковых аллей. Положил цветы, поклонился праху своего безвременно ушедшего друга. Будоражили память разные слухи, которые ходили в связи с неожиданной смертью Конона. Вспомнился и его рассказ о хиромантке. «Остерегайся больше всего на свете своих коллег», — сказала она тогда. А я, грешный, верю хироманткам. Впрочем, наверное, лучше все-таки не давать им ладони, изборожденной линиями судьбы. Пусть будет как будет, без всяких предсказаний. Так легче и спокойнее жить, по-моему…

А теперь я возвращаюсь окончательно к Конону Молодому, вернее, к его рассказам.

Холодным ноябрьским днем 1951 года, когда солнце торопливо катилось по выцветшему бледно-голубому немецкому небу, уже не грея, а как бы завершая свой последний предзимний смотр, на старом аэродроме Франкфурта-на-Майне приземлился рейсовый американский самолет, прилетевший из столицы одного из соседних государств.

Вместе с другими пассажирами из него вышел среднего роста мужчина, одетый в добротный темно-серый габардиновый плащ и такого же цвета ворсистую шляпу с кисточкой — головной убор, обожаемый немецкими молодыми людьми. Прошагав вместе со всеми по бетонированной дорожке, он вошел в здание аэропорта и занял место возле ленты транспортера, который должен был через несколько минут выкатить ему темно-коричневый кожаный кофр — солидный багаж уважающего себя делового человека.

Получив чемодан, он тут же сдал его в камеру хранения и направился к выходу, задержавшись на секунду перед зеркалом, чтобы поправить шляпу.

В зеркале он увидел в меру загорелое, в меру обветренное, аккуратно выбритое округлое лицо, главной отличительной чертой которого была разве что его абсолютная банальность — типичная физиономия немецкого молодого человека из неплохо обеспеченной семьи.

Придирчиво осмотрев себя, мужчина нашел, что ничем — ни одеждой, ни прической — не выделяется из окружающих его людей.

Как и во всех аэропортах мира, у окошка справок толкались пассажиры и встречающие, так же важно шествовали через зал носильщики, а радио металлическим голосом вещало об очередных отлетах и прилетах.

Никто, ну ровно никто, из этих сотен занятых делом или скучающих в ожидании самолета людей не обращал на него внимания. Во всяком случае, никому не пришло в голову посмотреть на него дважды.

Стряхнув с истинно немецкой аккуратностью несуществующую пылинку и поправив шляпу так, чтобы кисточка висела строго вертикально, Гордон — это был он, хотя в его паспорте значилось другое имя, — зашагал к выходу.

Колючий ветер злорадно мазнул его по лицу, выжал слезу и заставил сразу же схватиться за шляпу. По немецким понятиям, было страшно холодно. В такую погоду вся Европа поднимала воротники и кутала шеи шерстяными шарфами. Так полагалось поступить и ему. Так он и поступил, потому что на долгие десять лет был отчужден теперь от своих прежних привычек и приязней.

Гордон увидел перед собой чистенькую площадь, где уже выстраивалась очередь на такси, острокрышие домики окраины, к которым подползало от аэродрома обсаженное деревцами шоссе. По нему важно катили весело раскрашенные в ярко-желтый и голубой цвета тяжелые грузовики. Пестрые рекламные щиты призывали по-английски и по-немецки покупать автопокрышки «Файрстон» и посещать дом Гете во Франкфурте. На углу притулился газетный киоск, завешанный пестрыми журналами так, что не было видно продавца. В общем, все выглядело именно так, как ему неоднократно рассказывали в Центре.

Он стал в очередь и терпеливо ждал, пока возле него не остановился старенький, аккуратно заштопанный «опель», за рулем которого восседал важного вида таксист в кожаной восьмигранной фуражке.

— Кайзерштрассе, 17,— небрежно бросил он, усаживаясь, как и полагалось здесь, не рядом с водителем, а на заднее сиденье.

Таксист важно кивнул, не удостоив его взглядом. Потом завел мотор и тронул так мягко и незаметно, как это может сделать лишь беспрекословно подчинивший всю свою жизнь разного рода правилам и уложениям немецкий мужчина. Он вел машину не спеша, редко прибегая к тормозам и используя каждый уклон, чтобы пустить ее накатом. И эта манера езды тоже была знакома.

Знакомы были и здания, мимо которых они неторопливо катили: мрачноватый, старой постройки, городской вокзал, выдержанная в провинциально-традиционной классике колоннада Оперы, торжественно-солидные дома биржи и банков. И даже бесчисленные пустыни от сожженных во время американских налетов строений — на их месте кое-где уже поднимались новые сооружения из стекла и алюминия — не вызывали у него ни удивления, ни интереса.

Он попросил таксиста остановить машину именно там, где должен был ее остановить, — в двух шагах от маленького гастхауза — пивной, где ему полагалось пообедать и осмотреться. Еще в Москве он знал, какую примерно сумму покажет счетчик и сколько он должен подбросить «на чай» шоферу. Вынув из портмоне пару бумажек, он прибавил к ним несколько монет, ровно десять процентов того, что набил счетчик, — и, получив традиционное «данке», зашагал к пивной.

Он заказал себе салат и кружку светлого пива, с удовольствием отметив, что все сорта пива и все блюда, которые значились в карте меню, были ему знакомы.

Салат оказался невкусным, но, заметив, как едят за соседним столиком, он заставил себя съесть все до последней крошки. Хлеба, как и полагалось, подавали очень мало. Он выпил чашку черного кофе и, полистав утреннюю газету, расплатился с официантом.

Было без десяти три, когда он вышел из пивной. До встречи с Рольфом оставалось двадцать минут — несколько больше, чем нужно было на дорогу.

Он хорошо знал план Франкфурта, специально изучал маршрут к дому Рольфа и прошел пару километров так, словно бывал здесь не раз: безошибочно сворачивал там, где полагалось свернуть, и переходил улицы там, где их надо было перейти. Город еще носил на себе следы войны. Но не только обгорелые стены и груды кирпича, во многих местах уже собранного в аккуратные штабеля, напоминали во Франкфурте о войне. То и дело ему попадались болезненного вида люди, с впалой грудью, потухшим мертвым взглядом. Было много инвалидов. Кое-кто из них, оглянувшись, чтобы не заметил полицейский, хриплым шепотом выпрашивал сигарету или несколько пфеннигов на кружку пива. На одном из перекрестков безногий парень в пестром свитере сунул ему в руку аккуратную карточку с адресом дома, где, шепнул он, ждут весьма опытные в любовных делах девицы.

Проверившись, то есть убедившись, что за ним никто не наблюдает, Гордон вышел проходным двором прямо к дому Рольфа — пятиэтажному темно-серому зданию довоенной постройки, фасад которого был расчерчен ровными рядами почти квадратных окон. Дом был хорошо знаком ему по фотографиям.

Он нажал на кнопку звонка под табличкой с фамилией Рольфа, выведенной перед дверью в парадное, и тут же услышал, как сухо щелкнул магнитный замок. Дверь парадного слегка приоткрылась. Его ждали.

Он вошел в подъезд, и его обдало особым запахом немецкого дома — тонким ароматом кофе и мебельного лака, которым аккуратные фрау ежедневно подновляют свои гарнитуры. По стерильно чистой лестнице, на площадках которой стояли горшки с комнатными цветами и вьющимися растениями, он поднялся на третий этаж, где его уже ждала мило улыбавшаяся и вытирающая руки о накрахмаленный передник жена Рольфа, предупрежденная, что к мужу должен заглянуть родственник одного из друзей.

— Дома ли господин Герстенмайер? — спросил Гордон.

— Да, пожалуйста, проходите. Я его жена. Пальто можно повесить здесь…

Она приоткрыла шкаф, встроенный в стену, и достала оттуда вешалку. Гордон обратил внимание на ее светло-голубые, как незабудки, глаза. Волосы у фрау Герстенмайер были темные, почти черные.

Что касается Рольфа — он вышел в прихожую поприветствовать гостя, — то внешность его не вызвала у Гордона никаких эмоций — она была достаточно изучена им еще в Центре: сухопарый, коротко остриженные седые волосы, типичная прусская выправка. Войну Рольф провел в абвере — гитлеровской военной разведке. Московский начальник Гордона в свое время привлек Рольфа к сотрудничеству, и тот оказался одним из самых ценных его агентов.

— Я Карл Вольф, — представился Гордон. — Мой друг господин Плайшингер из Кельна просил навестить вас…

Рольф кивнул, показал рукой на кабинет.

— Проходите…

Фамилия Плайшингер — пароль — подтвердила ему, с кем он имеет дело. О предстоящем прибытии Гордона Рольф был предупрежден.

Войдя в кабинет и подождав, пока хозяин прикроет дверь, Гордон негромко сказал:

— Наш общий знакомый господин Плайшингер просил взять у вас мемуары фон Папена.

— Я в курсе дела, — сдержанно улыбнувшись, ответил Рольф. — Прошу садиться.

Он снял с полки толстый том и, не говоря ни слова, вручил его Гордону. Полистав книгу, тот обнаружил меж ду 22-й и 28-й страницами открытку с видом на Рейн.

Сомнений больше не было никаких — встретились те, кому было нужно встретиться.

— Господин Плайшингер будет очень доволен, — просияв, ответил гость, вставая с кресла и обмениваясь с Рольфом дружеским рукопожатием.

— Надеюсь, что и вы тоже… С благополучным прибытием.

Рольф был профессионально сдержан: никаких вопросов, никаких лишних слов. Он уже знал, что должен будет помочь Гордону получить разрешение на въезд в США. В то время раздобыть подобную бумагу было делом нелегким. Для этого нужны были либо влиятельные связи, либо родственники в самой Америке. Иначе дело могло тянуться до бесконечности.

— Сколько понадобится времени на это? — поинтересовался Гордон.

— Если все пойдет гладко, месяца два-три. Не меньше… Пожалуй, вам лучше будет пожить первое время у меня, знаете, с гостиницами сейчас трудно. А потом что-нибудь придумаем…

— Спасибо, наверное, я последую вашему совету. Но как вы объясните мое присутствие жене?

— Пусть это вас не беспокоит. Квартира у нас большая, две-три комнаты всегда пустуют… Жена будет рада заработать несколько марок.

— Питание будет входить в оплату? — с легкой улыбкой спросил Гордон.

— Конечно, если хотите, — серьезно ответил Рольф. — Во всяком случае, проблем с завтраком у вас не будет…

Фрау Герстенмайер не проявила никакого удивления, когда муж сообщил, что гость поживет у них некоторое время. С практичностью немецкой женщины она сама тут же назвала цену, произведя в уме хитроумные расчеты, включающие и стоимость завтрака для гостя, и дополнительные расходы на электроэнергию и прочее…

— Одиннадцать марок вас устроит? — назвала она цену.

— Вполне.

— Вы пообедаете с нами сегодня?

— Спасибо, я уже подкрепился.

— В таком случае, — сказал Рольф, — приглашаю вас на вечернюю кружку пива…

— Охотно пойду с вами…

По дороге в «свою» пивную — она была расположена довольно далеко от дома — Рольф рассказал, как он думает достать Гордону документы.

Один из его знакомых неплохо зарабатывал, организуя подобные разрешения. У него был напарник в США, который за известное вознаграждение, конечно, находил американца немецкого происхождения, готового (опять же за приличную плату) приобрести нового «близкого родственника» в Западной Германии и оформить сие событие у нотариуса. После этого добывалась соответствующая справка здесь, в Германии. Это не было делом особенно сложным, ибо всегда «оказывалось», что нужный для справки архив сгорел во время войны, а значит, было достаточно свидетельских показаний. Ну, а свидетели, естественно, находились без особого труда.

Когда вся документация была готова, а при отличной организации дела это занимало несколько недель, нужно было подать прошение американским властям, приложив к нему максимальное количество документов. После чего оставалось терпеливо ждать.

Если учесть, что среди «документов» не было ни одного настоящего, а лишь всяческие показания и подтверждения, то вполне возможен был и отказ. Но знакомый Рольфа прекрасно знал свое дело и недаром брал солидные деньги за услуги.

Он был в отличных отношениях с одним влиятельным американским чиновником. Забегая вперед, скажем, что когда прошение Гордона было отправлено в США, в уютной обстановке одного из многочисленных баров Франкфурта американцу была «положена на лапу» соответствующая сумма, после чего разрешение на въезд в США было получено с минимальными проволочками.

Путь за океан был открыт…

В этом нью-йоркском «жилом» отеле Гордон прожил почти год. Для человека одинокого здесь были немалые выгоды, ибо владельцы представляли и мебель, и посуду. Персонал охотно оказывал разные мелкие услуги. Он много дал, этот год, для изучения быта, нравов, привычек того самого среднего сословия американцев, к которому Гордону отныне нужно было принадлежать. Наконец удалось подыскать подходящую по всем статьям однокомнатную квартиру в одном из пригородов Нью-Йорка.

Дом, где поселился Гордон, находился на улице, которую даже при самой богатой фантазии никак нельзя было отнести к разряду залитых «бледным светом неоновых огней». По обе стороны асфальтовой ленты жались друг к другу однотипные четырехэтажные коробки. Время безжалостно выкрасило их стены в серовато-грязный цвет, местами они облупились, покрылись паутиной трещин. Когда-то, видимо, весь дом занимала одна состоятельная семья. Но потом такие семьи перебрались в пригороды подальше от городской копоти и суеты, — а дома были разделены на небольшие квартирки, по 2–3 на каждом этаже. Их модернизировали — появились горячая вода, газ, телефон, ванны. Квартплата за них была ниже, чем в домах современной застройки, и модернизированные квартиры становились долговременным пристанищем для одиночек или бездетных супружеских пар.

Гордон вскоре понял, почему даже в «приличных» районах города в подобных домах неохотно селятся семьи с детьми: вокруг ни малейшего свободного клочка земли — все заковано в серый, шершавый асфальтовый панцирь. Тем не менее он считал, что с жильем ему повезло. Без особых затрат удалось снять вполне приличную квартирку, опять-таки из тех, в которых живут средние американцы. После решения, что он отныне принадлежит к сему сословию, Гордон стремился всячески подтвердить это окружающим его людям. Тем более что для американцев жилье — отнюдь не мелочь. Искушенный за океаном человек, узнав твой домашний адрес, сразу точно определит, «сколько ты стоишь», как идут твои дела, прочно ли держишься на поверхности.

Потянулись размеренные, однообразные дни. Гордон уходил рано утром, возвращался поздно — это избавляло от излишних встреч с соседями.

Квартира хорошо отапливалась, и Гордон обычно приоткрывал на ночь окна. Окно было как в наших старых вагонах — вверх поднималась вся нижняя половина рамы. Форточек в Америке еще не изобрели. Как-то утром он подошел к окну, чтобы закрыть его. По давно установившейся привычке внимательно осмотрел улицу. Утреннее солнце ярко освещало дома на противоположной стороне. Все было спокойно, и он уже было решил отправляться по делам, как окно дома напротив вызвало неясные подозрения. Его прямоугольник был задернут кисейной занавеской. Сноп солнечных лучей пробил кисею и лег на стену в глубине комнаты. Получилось что- то вроде экрана в театре теней. А на экране был отчетливо выписан мужской силуэт. Мужчина держал в руках небольшой предмет. Вот он поднес его к лицу, и солнце, неожиданно ставшее союзником Гордона, отпрыгнуло от предмета двумя веселыми зайчиками. Оказывается, мужчина подробно исследовал комнату Гордона в бинокль.

«Грубовато работаешь», — иронически подумал Гордон и отошел от окна. Все это утро он вел себя так, как обычно, стараясь не показать, что обнаружил наблюдение. Позавтракал, полистал газеты, навел порядок на столе. И в то же время тщательно анализировал свою работу за последние месяцы: где, в чем совершена ошибка? А ошибка должна быть. Иначе почему вдруг появился этот, с биноклем? Гордон предположил, что его обласкала своим вниманием контрразведка. В Америке не очень-то много надо для того, чтобы попасть в поле ее зрения: одно неосторожное слово, встреча, показавшаяся кому-то подозрительной, а иногда просто поездка по маршруту, который по тем или иным причинам контролируется контрразведчиками. Посему он деловито и сосредоточенно искал ту «соломинку», за которую ухватился противник. Немного удивляло, что тот, в окне напротив, работал так непрофессионально: опытный агент обязательно принял бы в расчет солнце, выбрав другую точку для наблюдения.

Все было загадкой. Но Гордон не торопился делать выводы: слишком мало для этого было фактов. Он знал, что в США слежка за людьми стала составной частью образа жизни. В стране расплодились тысячи частных сыскных агентств. Работы у них по горло. Банки дотошно выуживают сведения о своих клиентах, заимодатели — о должниках. Фирмы «присматривают» за служащими, монополии — за профсоюзами. Одни предприятия пытаются похитить промышленные секреты у других, те принимают ответные меры. Не менее развита слежка и в частной жизни. Чтобы собрать доказательства для развода, супруги тоже нанимают сыщиков. Ревнивые любовники устанавливают слежку за своими подругами, те, в свою очередь, не остаются в долгу. Частный сыщик, эта колоритная фигура американского общества, может действовать и по собственной инициативе, чтобы собрать сведения для будущего шантажа. Недаром в Америке популярно утверждение: «Побеждает тот, кто знает больше».

Учитывая все это, было почти невозможно догадаться, кто и почему заинтересовался им. В день, о котором идет речь, Гордон покинул дом в обычное время и поехал по обычным делам. Но выполнение заданий пришлось приостановить. Можно было предположить, что слежка установлена не только за квартирой, но и за самим Лонсдейлом. Однако Гордон так и не заметил «хвоста», хотя очень и очень тщательно проверялся.

Он опять подошел к окну только на следующее утро. День выдался пасмурным, и все-таки за занавеской в доме напротив можно было различить неясный силуэт муж чины с биноклем. Тот торчал на своем наблюдательном пункте минут пятнадцать, потом оделся и хлопнул дверью. Вскоре из подъезда появился пожилой мужчина, одетый так, как одеваются мелкие служащие. Он сел в автомобиль и уехал.

Так продолжалось несколько дней. К тому времени у Гордона уже был готов план действий, к осуществлению которого он и приступил. Предстояло выяснить, по крайней мере, два обстоятельства: кто этот мужчина и почему его тянет заглядывать в чужие окна. В ходе своего контрнаблюдения Гордон установил, что незнакомец почти каждый вечер заходил в расположенную поблизости лавку и покупал сигареты. Однажды Гордон появился в лавке сразу же после того, как незнакомец покинул ее. Здороваясь, Гордон по-приятельски сказал лавочнику:

— Мне кажется, я встречался с этим джентльменом в Чикаго. Он работает коммивояжером в одном крупном издательстве…

— Что вы, сэр! — возразил торговец. — Это же мистер Уай-ден. Он уже много лет покупает у меня сигареты. А работает на Мадисон-авеню.

— М-да… Похоже, что я обознался, — сокрушенно признал Гордон.

Итак, фамилию незнакомца он раздобыл. Можно предположительно назвать и его профессию. На Мадисон-авеню и окрестных «стритах» находились бесчисленные рекламные бюро. Это район, где делается реклама. «Реклама — двигатель торговли», — вспомнил Гордон полуиронический афоризм, слышанный еще дома. Только в Америке он убедился, что это действительно так: на рекламу расходуются ежегодно баснословные суммы. Заниматься рекламой — дело прибыльное, и Гордону было понятно почтение, с которым лавочник говорил о мистере Уайдене

Теперь предстояло получить подтверждение собранным сведениям, Гордон решил навести справки в полиции. Зайдя в будку автомата, он набрал нужный номер телефона.

— Добрый день! Я хотел бы обратиться за помощью… О нет, ничего ужасного. Вчера автомобиль, — он назвал номер, — повредил крыло моей машины, которая стояла на улице перед домом. С кого мне взыскать убытки?

Дежурный полицейский попросил подождать несколько минут — он посмотрит картотеку.

— Предъявляйте счет мистеру Уайдену, — вскоре посоветовал он. — Это его авто… Вот вам адрес…

Теперь все встало на свои места. Некто Уайден уже давно проживал по указанному адресу, гораздо дольше, чем Гордон в Нью-Йорке, и, следовательно, к контрразведке явно не имел никакого отношения. Тогда, черт возьми, к чему ему это подглядывание в чужие окна? Гордон считал нужным выяснить все до конца: иногда ведь даже самая малая оплошность или упущение может совершенно неожиданно иметь далеко идущие последствия.

На следующее утро он вышел на улицу минут за десять до того, как незнакомец обычно появлялся в окне. Он отыскал взглядом свои окна — в них было темно. Но вот рядом вспыхнуло яркое пятно — зажегся свет в соседней квартире. С улицы в этих окнах ничего не было видно, но со второго этажа дома напротив (а там-то и обитал мистер Уайден), несомненно, открывался полный обзор. Обстановка прояснялась — следили за соседней квартирой. Но почему и зачем? Предстояло выяснить и это. Если только там творится что-нибудь недозволенное властями, придется съезжать с квартиры — такое соседство разведчику ни к чему…

Гордон поднялся к себе. Встал за дверью. Ждать пришлось долго. Прошло больше получаса, когда, наконец, щелкнул замок соседней квартиры. Секунд через тридцать Гордон деловито вышел на лестничную клетку. Впереди него шла молодая женщина с весьма впечатляющей фигурой.

Как раз во время, когда случилась вся эта история, в Америке на смену плоскогрудым звездам пришли актрисы типа Мерилин Монро. Некоторые кинокритики даже назвали этот период «эпохой грудной железы». Мода заразней любой эпидемии. И американки, до этого изводившие себя упражнениями, диетами и лекарствами, дабы сохранить плоскую, без особых выпуклостей фигуру, вдруг стали требовать средства, способствующие появлению приятной пышности форм, впрочем, без излишней полноты. Немедленно появилась масса шарлатанов, предлагавших всевозможные мази, кремы, пилюли. «Пятнадцать долларов — и ваш бюст, как у Венеры Милосской!» Во имя моды американки отваживались и на отчаянные шаги: делали пластические операции в специальных клиниках, впрыскивали в грудь парафин и что-то там еще. Стоило это баснословно дорого. Дама обладала вполне мод-ной фигурой. На ней был отлично сшитый костюм, выгодно оттенявший все, что следовало.

Так вот оно что! Досточтимый мистер Уайден оказался всего-навсего вульгарным «подглядывающим Томом». Так в англосаксонских странах называют любителей заглядывать в чужие окна. Там это явление довольно распространенное. Сентиментальные англосаксы сложили даже на этот счет соответствующую легенду. В 1040 году лорд Ковентри наложил на своих йоменов тяжкие поборы. Его прелестная и сердобольная супруга, леди Годива, умоляла алчного лорда облегчить участь крестьян. Лорд согласился, но при условии, что леди обнаженной проедет на коне через весь город. Леди Го-дива поймала его на слове и совершила такое путешествие. Тогда лорд сдержал свое обещание. Когда леди Годива ехала, решительная в своей наготе и стремлении облегчить участь бедных йоменов, все жители Ковентри попрятались в своих домах и опустили ставни. Лишь один портной по имени Том стал подглядывать в окошко. Ему пришлось дорого заплатить за подобную непорядочность — он тут же ослеп. С тех пор в английском обиходе появилось выражение «подглядывающий Том», а у жителей Ковентри — традиция: ежегодно здесь проводится церемония поездки леди Годивы…

С точки зрения разведчика, все люди делятся на две категории: те, с кем устанавливаются так называемые «нейтральные связи», то есть не представляющие ни интереса, ни опасности, и все остальные. «Остальных» не так уж много, но именно на них сосредоточивается главное внимание разведчика. Зачастую он явно рискует, вступая в контакты с ними, и все-таки стремится установить эти контакты.

«Подглядывающий Том» не относился к искомой категории, и поэтому Гордона он больше не интересовал, тем более что через некоторое время он должен был перебраться в Лондон…

* * *

Как и всегда, он точно рассчитал свой маршрут и, когда до начала занятий оставалось двадцать минут, уже был в двух шагах от университета. «Пора звонить Патрику», — решил Гордон и вошел в телефонную будку. Набрав номер, долго ждал ответа. Наконец услышал хрипловатый баритон Патрика — голос его он знал хорошо, хотя самого Патрика никогда в глаза не видел.

— Слушаю вас, — как показалось Гордону, несколько раздраженно произнес Патрик.

«Спал, наверное», — подумал Лонсдейл.

— Будьте добры мисс Маргарет Джеймс, — попросил он.

— Ее нет дома, — неожиданно тепло и обрадованно ответил голос. — Что передать?

— Ничего.

— Она будет в пять…

— Спасибо.

Гордон повесил трубку.

Все в порядке. В пять вечера Патрик вынет очередную почту из тайника. На этот раз там будут имена двух немецких ученых, которые ведут сейчас в Англии разработку бактериологического оружия, и еще кое-какие документы, на опубликовании которых военное ведомство Англии едва ли станет настаивать… Донесение заканчивалось так: «Приступил к выполнению задания. Все складывается нормально».

«Ну, что ж, студент Лонсдейл, аванс ты выдал, пора двигать на занятия…», — сказал он себе, выходя из будки и направляясь в университет. Он представлял собой огромную, серую, напоминавшую египетский обелиск, потемневшую от копоти мрачноватую глыбу. Возможно, на архитектора этого не очень старинного сооружения повлияла богатая египетская коллекция расположенного рядом знаменитого Британского музея. Корпуса факультетов, или, как их называют в Англии, колледжей и школ, разместились рядом с глыбой. В одном из них, построенном в современном безликом стиле, разместилась школа африканистики и востоковедения, где и предстояло заниматься нашему герою.

В первую среду октября 1955 года — день, когда начинаются занятия в Лондонском университете, стояла обычная для осеннего Лондона погода — хмурое, застиранное постоянным дождем небо, налитый сыростью воздух, из-за которого температура в десять градусов кажется достаточно низкой. Гордон Лонсдейл, по паспорту тридцатилетний уроженец канадского города Ванкувер, как и большинство остальных студентов, демонстрируя традиционную британскую сдержанность, не пытался познакомиться со своими будущими однокашниками, а убивал время, читая объявления в вестибюле. Потом их пригласили в зал на собрание. Это было довольно темное и запущенное полуподвальное помещение с беспорядочно расставленными банкетками, которые безбожно скрипели. В зале было пыльно и душно. Может быть, поэтому всем — и студентам, и преподавателям — явно хотелось побыстрее покончить с этой формальностью и выбраться отсюда.

Но у Лонсдейла настроение было прекрасное. Успешно завершался первый, пожалуй, самый трудный, этап его задания. Он выходил на английскую сцену, утверждая себя в новой роли студента той самой знаменитой школы африканистики и востоковедения, которая, по традиции, питает кадрами секретные службы Ее Величества.

Через несколько минут после «организационного» собрания первокурсников он уже был в аудитории, отведенной их группе. Постепенно там собрались его будущие однокашники. Они входили по одному, сдержанно кивнув в дверях, и, без особого любопытства окинув взглядом небольшую светлую комнату с тремя рядами столов, садились на деревянные, отполированные штанами не одного поколения их предшественников стулья.

Гордон сразу отметил про себя, что их группа отличается от других. Тут не оказалось ни одного азиата или африканца, хотя в зале на общем собрании их было много. Средний возраст студентов был, по крайней мере, лет на десять выше. Наконец, почти все они были одеты в традиционную «форму» английских служащих: черный пиджак, черные брюки в серую полоску, белую сорочку с темным галстуком, черный котелок. Бегло оглядев своих подчеркнуто аккуратно одетых однокашников, Лонсдейл понял, что поступил правильно, оставив дома в шкафу пиджак из грубошерстного твида и серые брюки — большинство английских студентов одевались именно так, и было соблазнительно одеться на подобный манер, чтобы сразу же раствориться в общей массе. Именно такой костюм носил и он во время поездок по городу. Но, поразмыслив немного, Лонсдейл решил отказаться от твида — будущие соученики, узнав, что он канадец, могли бы счесть его одеяние дешевой попыткой сойти за англичанина или даже некой формой подхалимажа, чего сыны Альбиона не уважают.

Одежда разведчика — далеко не всегда он сам, его вкусы, привычки. Как ни странно, но эта профессия, как никакая иная, подчиняет личность человека своим зачастую даже необъяснимым, а порой и совершенно противоречивым требованиям. Человек, носивший имя Гордона Лонсдейла, не любил яркой или броской одежды. Профессиональные навыки заставляли одеваться так, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Но сие вовсе не означало, что, когда это диктовалось обстоятельствами, он не следовал самой последней моде.

Итак, в тот сырой октябрьский день Лонсдейл был в костюме английского производства, который он предусмотри-тельно купил в Канаде незадолго до выезда в Европу. Это был строгий темно-серый костюм. Такие костюмы из «гладкого», без полосок, материала были весьма модны среди американских и канадских бизнесменов, и он рассудил, что это именно та одежда, которая нужна ему на первый период жизни в Англии. Впоследствии он, конечно, перешел на английскую манеру одеваться, перешел тогда и так, чтобы его знакомые смогли отнести эту перемену за счет благотворного влияния «старой доброй Англии».

Главные, да и, пожалуй, единственные источники, формирующие наше представление о профессии разведчика — кино и литература, — давно уже выработали определенный штамп: сложенный, как древнегреческий бог, молодой человек с чеканными сверхволевыми чертами лица, обладающий поразительной находчивостью и острым, как лезвие бритвы, всезнающим умом. Естественно, никакие козни противника не могут поставить его в тупик. Чем коварнее враг, тем изобретательнее такой разведчик. О, конечно же, у него самые высокие вкусы в искусстве. Он знаток музыки и литературы. На все случаи жизни у него есть свое мнение и готовое безошибочное решение. Словом, этот «голубой герой» современного детектива хорош всем, кроме одного — он выдуман от начала до конца.

Что касается Лонсдейла, то у него типичная внешность разведчика. Типичная в том смысле, что она маловыразительна и неприметна. И это надо понимать буквально: он человек без особых примет. Все у него как бы среднее: рост, телосложение, полнота, нос, глаза… И даже красота — она тоже как бы «средняя». И особо красивым его не назовешь, и некрасивым считать нельзя. Если вечером вы познакомились с ним, а наутро вас попросят описать его, почти наверняка вы не сможете этого сделать. В памяти останется только ощущение чего-то округлого и еще — приятного. Впрочем, обаяние — это уже его сугубо личная черта.

Внешность его лишена каких-либо ярких национальных черт. Он легко может сойти и за англичанина, и за скандинава, равно как и за немца, славянина или даже француза. Правда, уже после его ареста известная английская журналистка Ребекка Уэст нашла, что Лонсдейл «похож на славянина и ни на кого более…». На что другой английский журналист Патрик О’Донован едко ответил ей, что, может быть, Лонсдейл действительно похож на славянина, однако об этом почему-то догадались только после его появления в зале суда…

Естественно, поэтому Лонсдейл не был особенно удивлен, когда один далеко неглупый человек, познакомившийся с ним уже после его освобождения из тюрьмы и возвращения на Родину, разочарованно протянул:

— Подумать только, ведь вы совсем не похожи на разведчика…

— Как вы думаете, сколько бы я проработал, будь я похож? — резонно ответил ему Гордон.

Но до дня, когда имя Лонсдейла впервые появится на страницах газет, пройдет еще целых семь лет. Сейчас же — октябрь 1955 года, первый день занятий в Лондонском университете. Отнюдь не интерес к китайскому языку был причиной его поступления сюда. Школа африканистики и востоковедения субсидируется министерством обороны Великобритании. В ней учатся редким языкам сотрудники специальных служб. Для выполнения поставленной перед ним задачи — выявить разведчиков и контрразведчиков противника и затем заняться ими — ему лучше всего попасть в одну группу с ними.

Но как определить, в какую именно? Вполне резонно предположить, что по возрасту эта группа будет старше остальных. За неделю до начала занятий Гордон зашел на кафедру. Вопрос о его приеме уже решен, остается узнать, где он будет заниматься. Оказывается, профессор Саймонс, заведующий кафедрой китайского языка, собирается зачислить его в группу молодых студентов. Профессор исходит из того, что Лонсдейл уже немного знает язык (так оно и есть на самом деле) и что, следовательно, ему полезнее будет заниматься вместе с молодежью, программа которой более интенсивна.

— Джин, — говорит Лонсдейл с наигранной мольбой в голосе хорошенькой секретарше профессора, сообщившей ему эту новость, — и вы хотите, чтобы такой старый ворон, как я, сидел на одном дереве с этими птенцами… Сжальтесь!

В глазах его — почти ужас.

Джин ценит шутку. Милостиво улыбнувшись, она находит мотив убедительным. Имя Лонсдейла вносится в список «переростков». Впрочем, возможно, ее сговорчивости способствует и то, что этот милый студент запомнил ее имя и, кроме того, преподнес ей флакончик французских духов, купленных в Париже…

Но все это уже позади, а сейчас — первая лекция…

…Подняв воротник макинтоша и на этот раз с удовольствием вдыхая сыроватый воздух, Гордон зашагал домой. Как и большинство студентов, он жил не в общежитии — попасть туда было чрезвычайно трудно, да и не входило в его планы, — а снимал однокомнатную квартирку в огромном гостиничного типа здании, известном всему Лондону под именем «Белого дома». В войну там жили американские летчики, приезжавшие по делам или на отдых в столицу Великобритании.

Втиснувшись в свою крохотную кухню, он высыпал содержимое одного из пакетиков, купленных по пути домой в магазине, в кипящую воду, добавил туда пару свежих помидоров и несколько стручков фасоли и, помешав ложкой, даже не пробуя — фирма справедливо гарантировала высокий вкус, — снял кастрюльку с огня. На второе он приготовил отбивную, гарнир — горошек и морковь — взял из консервов. Третьего не было, к сладкому он был равнодушен.

Потом Гордон накрыл на стол и включил приемник — недурно помогавший ему в работе английский «Буш», так называемая «колониальная модель» с одним средневолновым и девятью «растянутыми» коротковолновыми диапазонами, рассчитанными на прием с дальнего расстояния. Поймав первый попавшийся джаз, сел обедать. Опуская ложку в суп, он вдруг вспомнил официально замкнутые лица своих новых однокашников и поймал себя на том, что все время где-то там, внутри, не отдавая себе отчета, думает о них, интуитивно сортируя на тех, кто «мог бы быть оттуда» и на тех, кто «явно не тот».

И так как на данном этапе это было делом довольно бессмысленным, он вскоре стал думать о чем-то другом, отметив все же про себя двух-трех однокурсников, которые явно были «оттуда»: пухленького, лет сорока шатена с серыми глазами, высокого брюнета, с большим, тонким, похожим на ручку от бритвы носом — ему тоже было явно за сорок и держался он с подчеркнуто армейской выправкой.

Потом он вскипятил себе чашку черного, почти без сахара кофе и, удобно устроившись в кресле, придвинутом к окну, полистал свежие газеты, отметив про себя пару интересных для его работы событий и имен, затем раскрыл толстый массивный том китайско-английского словаря и погрузился в хитрую, непостижимо запутанную для европейца вязь иероглифов. Так он работал, не зажигая света, пока не стемнело.

В шесть вечера, одев темный плащ, он направился в кинотеатр «Одеон». По дороге «проверился». Сзади никого не было. Гордон шагнул в переулок и открыл дверцу стоявшей здесь будки телефона-автомата. Как и во всех будках Лондона, на специальной полочке стояли четыре тома телефонного справочника. Вытерев платком мокрое от дождя лицо, он снял с полки третий том, быстро перелистал, задержавшись на П7-й странице. Самая нижняя фамилия на этой странице была слегка подчеркнута ногтем, что означало: Патрик или другой неизвестный ему коллега благополучно изъял из тайника донесение.

Фильм оказался довольно нудным. Не высидев до конца, Гордон вернулся домой и лег спать… Так и потянулись дни его вторичной «студенческой» жизни. Солнечные и пасмурные, забитые до отказа лекциями, сидением в университетской библиотеке или неожиданно свободные от всяких дел, но по большей части скучновато однообразные, лишенные каких-либо ярких событий. Для Лонсдейла задача конкретно формулировалась так: выяснить, кто из студентов школы африканистики и востоковедения — сотрудники специальной школы, по возможности установить, какой именно службы, получить их анкетные данные, изучить личные качества.

На быстрый успех он не рассчитывал, так как знал, что англичане редко идут на сближение с людьми чужого круга, особенно с иностранцами. Оставалось только набраться терпения и уповать на «его величество случай», который, как известно, чаще всего приходит к тем, кто его заранее подготовил и умеет ждать…

* * *

Он встал в семь утра — достаточно поздно по английским понятиям, несколько минут делал «статическую зарядку» — этого вполне хватало, чтобы держать себя в форме, принимал холодную ванну и, проглотив, стоя, поскольку в его кухне нельзя было поместить даже табуретку, пару бутербродов или тарелку овсянки (тогда он еще не знал, что четыре года подряд будет питаться только овсянкой, составляющей основу рациона в тюрьмах Ее Величества), садился за карточки, на которых были выписаны китайские иероглифы. Час-полтора он занимался грамматикой, просматривал конспекты и без пятнадцати десять шел в университет. Лекции занимали время до обеда. Потом он обедал в университетской столовой. Цены в ней, как и качество блюд, были удивительно низкими. Он попытался было перейти на вегетарианский стол, который готовили специально для студентов-индусов, но быстро понял, что такая пища не для него… В конце концов он решил проводить время обеденного перерыва в так называемой «младшей общей комнате», где был небольшой буфет с чаем и печеньем, читая газеты или играя в китайские шахматы.

Лекции после обеда бывали нечасто. Обычно в три часа он уже выходил из университета и мог заниматься своими прямыми обязанностями. На первых порах это было изучение города и обстановки в нем.

Что касается непосредственного задания, то тут он шел к цели шагами, которые нельзя было назвать семимильными. Лишь на пятый день занятий Гордон впервые получил возможность познакомиться со своими однокурсниками. Познакомиться — и не более того!

В перерыве между лекциями, когда все вышли в коридор — длинную, освещенную люминесцентными лампами щель между двумя грубо оштукатуренными, выкрашенными светлой краской стенами — Гордон оказался рядом с высоким парнем, одетым в твидовый пиджак и светло-серые брюки. Его одежда говорила о том, что парень мог быть либо американцем, либо канадцем.

— Вы не американец случайно? — как бы невзначай бросил Лонсдейл.

— Слава Богу, пока нет, — ответил тот, довольно агрессивно окидывая его взглядом. По тому, как парень проглотил букву «р», слегка при этом «окая», Лонсдейл легко определил, что это либо канадец, либо житель Новой Англии — северо-восточного уголка США, граничащего с Канадой.

— Вот и отлично. Я тоже канадец, — сказал, примирительно улыбнувшись, Лонсдейл. — Из Ванкувера. Вы, видимо, с востока?

— Совершенно верно. Из Оттавы. Том Поуп. — Он протянул руку.

Знакомство, как говорят в Англии, «сломало лед», и вскоре Лонсдейл пожал руку еще нескольким стоящим рядом с ними англичанам. Разговор незаметно перешел на тему о том, почему они решили изучать китайский язык. Говорили, разумеется, всякое… Что касается Лонсдейла, то он объяснил, что изучает язык в надежде получить выгодную работу в одной из канадских фирм, торгующих с Китаем.

— Видимо, это будет хороший бизнес, раз вы решили на три года погрузиться в «китайскую тушь?»— с доброжелательной улыбкой спросил Том Поуп.

— Да, да, — поспешил согласиться Лонсдейл. — В данном случае цель вполне оправдывает средства…

О том, каким будет бизнес, на какие средства он собирается жить в Англии, никто его не спрашивал. Подобные вопросы считались недопустимо неприличными. Во всяком случае, за восемь лет его «английской жизни» никто этим так и не поинтересовался.

Вечером, листая сделанные на первых лекциях записи, Гордон мысленно прошелся по аудитории, перебрав, стол за столом, всех пятнадцать своих однокурсников. Для начала он разбил их на три группы: иностранцы — канадский дипломат Томас Поуп, американец Клейтон Бредт, дипломат из Израиля Цвий Кедар и он сам — бизнесмен из Канады Гордон Лонсдейл. Во вторую группу вошли «черные пиджаки» — лица в чиновничьей форме. Скорее всего, это были сотрудники военной разведки и контрразведки. Было известно, что именно такое партикулярное платье носят английские офицеры. Третья группа — это были те, кто выдавал себя за сотрудников Форейн офис, что также было довольно известной традицией Сикрет интеллидженс сервис, как официально именуется английская политическая разведка.

Ему уже было ясно, что ни Поуп, ни американец не имеют никакого отношения к секретной службе. Иное дело — израильтянин. Интуиция подсказала Гордону, что он не тот, за которого выдает себя. «Надо будет сойтись с ним поближе, — подумал он, поднимаясь, чтобы приготовить себе ужин. — Явно интересный парень».

Кедар оказался весьма общительным человеком и охотно согласился на приглашение Лонсдейла позаниматься вместе.

Жил он недалеко от Гордона и в этот же вечер нанес ему визит. Они выпили по рюмке вермута и, прежде чем погрузиться в таинства древних китайских иероглифов, как и полагалось по всем английским традициям, несколько минут беседовали о всякой всячине.

— У вас чудесный вид из окна.

— Возможно, — согласился Лонсдейл, наливая второй «мартини».

— Вы не любитель городских пейзажей?

— Во всяком случае, не настолько, чтобы не отходить от окна, — протянул руку гостю Лонсдейл.

— Когда живешь в таком городе, чувствуешь себя крохотной молекулой, — заметил Кедар.

— Вы родились в Израиле или эмигрировали туда?

— Израильтянин чистых кровей. Родился и вырос в Палестине.

— Почему-то думал, что вы араб…

— Не один вы, — усмехнулся Кедар. — Арабы тоже иногда принимают меня за своего. Их язык я знаю с детства.

Он слегка нажал на слово «иногда», как бы намекая, что с ним связаны какие-то интересные события из его жизни.

— Видимо, это третий по счету, которым вы владеете?

— Нет, четвертый. Кроме древнееврейского, английского и арабского, я изучал немецкий… Но, по-моему, все вместе они не сравнятся по трудности с этим чертовым китайским. Поэтому я благодарен вам, Гордон, за помощь. Знаете, когда в сорок лет садишься за эти «цзянь» и «тянь» — это не вдохновляет…

— Зачем же насиловать себя?

— Вы бизнесмен, и понять вам это трудно. Я же — на службе. Дипломат. Мне предлагают выгодную работу в Пекине, и я, естественно, не отказываюсь.

Намечавшаяся дружба требовала ответного визита. И они договорились, что Лонсдейл зайдет к Кедару в субботу вечером. Как и Гордон, тот снимал небольшую меблированную квартиру, но чуть дальше от университета. Встретил он его очень радушно и, даже не дождавшись, пока Гордон повесит мокрый от очередного дождя плащ, предложил ему выпить.

— Считайте, что вам сегодня повезло, — воскликнул он, приглашая рукой Лонсдейла пройти в комнату. — Я угощу вас не виски и не джином, а удивительным, неизвестным вам напитком. Сегодня вы сделаете для себя важное открытие…

Тут он открыл холодильник и достал бутылку… «Столичной».

— Что это такое? — спросил Лонсдейл, с явным интересом глядя на знакомую этикетку.

— Лучший напиток в мире. Русская водка, — ответил Ке-дар, открывая бутылку. — При этом не какая-нибудь подделка, а «Штолышна», из России.

Он налил небольшой фужер водки, поставил на стол блюдечко с хрустящим картофелем и посадил Лонсдейла в кресло. Пили, как это принято в Англии, крохотными глотками, и Гордон недовольно поморщился.

— Это вы с непривычки, — заметил Кедар, увидев его гримасу. — Привыкнете, увидите, что за прелесть.

Оставалось только согласиться.

Как ни странно, но для многих из нас самый лучший собеседник не тот, который умеет говорить, а тот, который умеет слушать, не перебивая, лишь изредка вставляя вопрос — так, чтобы показать, что он весь внимание.

В этом смысле Гордон был отличным собеседником. Ке-дар же оказался на редкость словоохотливым, и через несколько таких дружеских встреч Лонсдейл уже знал, что имел в виду его гость, когда говорил об арабах, иногда принимавших его за своего… Во время войны 1948 года его не раз забрасывали в Египет и Сирию, где он успешно вел разведывательную работу.

Вполне понятно, что это очень заинтересовало Лонсдейла, и он попытался выяснить как можно больше деталей, искренне удивляясь про себя, что Кедар охотно посвящает в них в общем-то малознакомого человека.

Все, что так неожиданно откровенно рассказывал израильтянин, было важно, полезно, но это был тот самый крем, которым можно украсить, а можно и не украшать пирог. А вот самого пирога не было.

Недели складывались в месяцы, давно уже на дворе стояла хмурая «осенняя» лондонская зима, и газеты в отделе занимательных наблюдений резонно сообщали, что дело уже идет к весне, а Гордону так и не удавалось завязать дружеских отношений ни с кем из англичан. Правда, как-то им предложили заниматься не менее часа в день в лингафонном кабинете — небольшой светлой комнате, где на столах стояли специальные аппараты для прослушивания грампластинок с записью урока на китайском языке. Это вынудило всех задерживаться после занятий и посещать трапезную. Получая пластинки в одной библиотеке, работая в одном кабинете и потом обедая в одной столовой, они были вынуждены больше общаться между собой. И Гордону удалось установить сносные отношения со студентами, выдававшими себя за сотрудников Форейн оффис. Сносные, но не более того. Видимо, этому способствовало отсутствие «чиновничьей формы» и кастовой замкнутости, присущей английским офицерам. Словом, дальше «здравствуй» и «прощай», «хорошая погода сегодня» дело не шло.

Вечера «чиновники» проводили в «своих», как говорят в Англии, клубах.

У Лонсдейла были все основания считать главным противником не английскую контрразведку, а не менее известную традиционную британскую сдержанность и еще английские клубы. Впрочем, была одна категория клубов, которая хотя и не носила этого имени, но выполняла примерно те же функции. И Лонсдейл, как и любой другой человек, оказавшийся на английской земле, имел туда доступ — полный и беспрепятственный.

Клубами этими были пивные.

Они-то и стали тем заведением, в котором Лонсдейл мог найти общий язык и с «чиновниками», и с джентльменами из Форейн оффис.

А было это так.

Среди преподавателей школы одной из самых ярких, заметных фигур был Саймонс-младший. Китайский язык он знал хорошо и преподавал его умело. К студентам группы Лонсдейла (они были одного возраста с ним) относился как к равным.

И вот как-то на уроке грамматики китайского языка Саймонс-младший вполне резонно заметил, что большинство присутствующих явно потеряли нить его рассуждений.

— Джентльмены, я чувствую, нам надо немного отвлечься, — произнес он тоном искушенного преподавателя. — Все мы — люди взрослые и отлично понимаем, что знание одного китайского языка не делают из человека синолога. Не так ли?

Обрадованные переменой темы, студенты дружным хором согласились с ним, хотя еще и не поняли, куда он ведет дело.

— Так вот, господа, — продолжал Саймонс, — всем вам необходимо факультативно изучать текущие события в Китае и в Юго-Восточной Азии, знакомиться с китайским искусством, обычаями, традициями и тому подобным. Короче, я предлагаю раз в неделю проводить семинары, каждый раз приглашая «именитого гостя», который будет проводить вводную беседу. После беседы организуем обсуждение. Как вы на это смотрите?

Идея Саймонса-младшего понравилась, и вскоре вся группа собралась после занятий в «старшей трапезной», а проще говоря, столовой для преподавателей — небольшом полуподвальном помещении, где в два ряда стояли длинные, человек на двадцать, столы. Один из них был заранее накрыт для чая, для чего с каждого из студентов было собрано по два с половиной шиллинга. Рядом стоял такой же, но не накрытый стол, за который все уселись. Саймонс и приглашенный лектор профессор Хони — специалист по Вьетнаму — заняли место во главе стола.

Среди докладчиков в «трапезной» бывали сотрудники Форейн оффис, госдепартамента США, известные специалисты по странам Юго-Восточной Азии… Однажды перед ними выступил английский разведчик Форд, в свое время арестованный в Тибете за шпионаж. Правда, на семинаре его представили как бывшего сержанта войск связи, который после окончания войны поступил на работу к далай-ламе. Форд вернулся в Англию незадолго до встречи со студентами школы, и в то время газеты еще продолжали много писать о нем, полностью отрицая его принадлежность к английской разведке. В конце беседы, когда все задавали вопросы докладчику, Лонсдейл тоже спросил:

— А где вы работаете сейчас?

Форд, не задумываясь, ответил:

— Как где? Конечно в Форейн оффис!

Гордон не мог не заметить, как при этом на лицах многих студентов невольно пробежала ироническая улыбка — с каких это пор стали работать в Форейн оффис бывшие сержанты войск связи?

После дискуссии (все на семинаре шло по строгому регламенту) студенты переходили за накрытый стол и продолжали беседовать за чаем. Однако самое притягательное для всех начиналось после семинара, когда большая часть его участников дружно отправлялась в одну из расположенных поблизости пивных. Возглавлял это шествие Саймонс-младший. Первый раз они пошли туда сырым и неожиданно теплым зимним вечером. Туман не спеша наползал на Лондон, придавая городу вид фантастический и даже праздничный. Знакомые дома обрели новые, более мягкие и трогательные очертания, фонари светили ласково и маслянисто, а желтые фары автомашин сияли, как маленькие солнца. Они шагали по мокрым плитам мостовой, перекидываясь шутливыми замечаниями и предвкушая впереди приятный вечер. «Радуюсь, — отметил про себя Гордон, — как мальчик, летящий на первое свидание…».

Жарко горел камин, приглашая протянуть к огню озябшие руки, поблескивала никелем стойка. Массивные кружки, сияя чистотой, выстроились наготове.

— Я заказываю, — безапелляционно заявил маленький джентльмен, служивший, как полагал Лонсдейл, в военной контрразведке. — Что будете пить, джентльмены?

— Мне светлого.

— То же самое.

— А я буду бледный эль.

— Темного.

Гордон попросил полкружки темного — он не питал особой приязни к пиву, после него побаливала печень.

Бармен в белой рубашке с темным галстуком-«бабочкой» и в белой курточке, сияя улыбкой и напомаженным пробором, ловко налил им полтора десятка кружек — традиционный английский «круг».

«Пивопитие» началось.

После двенадцатой кружки один из «чиновников», носивший фамилию Ватсон, неожиданно утратил обычную для английских офицеров манеру растягивать слова и заговорил на простонародном лондонском «кокни». Стоявший рядом с Лонсдейлом Венабле — тридцатилетний парень с аристократическим лицом, каковым в Англии считается вытянутая, похожая на лошадиную физиономия, украшенная крупными зубами, любивший кстати и некстати упоминать, что его отец — член королевского яхтклуба (позднее Гордон установил, что Венабле был капитаном контрразведки), — повернулся к нему и с презрительной усмешкой шепнул: «И эта серость недавно получила «майора»!». А так как в английских вооруженных силах в различных родах войск установлены различные наименования воинских званий, то этих слов было достаточно, чтобы понять, что Ватсон служит в армейской разведке или контрразведке…

Еженедельные посещения пивной помогли завязать неплохие отношения с однокурсниками и кое-что узнать.

Словом, пивная сблизила студентов. Еще больше этому способствовал канадец Том Поуп.

— Слушай, Гордон, — как-то обратился он к нему перед лекциями, — что ты скажешь, если сегодня я приглашу тебя на «пати»?

— Скажу «отлично», если, конечно, ты пригласишь меня, а не меня вместе с бутылкой виски…

— Ну, этого ты можешь не опасаться, — несколько загадочно усмехнулся Поуп. — С виски все будет в порядке. Я думаю собрать всех ребят…

— Во сколько?

— В восемь вечера.

— Идет.

— Захватим с собой фотоаппарат. Сделаешь нам снимок на память…

Гордон видел, как в перерыве между лекциями Поуп старательно обошел вех сотрудников и некоторых преподавателей, приглашая каждого на «пати» — своеобразный «мальчишник».

Канадский дипломат жил на широкую ногу и снимал шикарную квартиру в посольском районе к северу от Кенсингтонского дворца на улице Порчестер террас. Квартира занимала часть первого этажа небольшого особняка с садом.

Будучи дипломатом, Том мог покупать виски и другие напитки с большой скидкой. И все же когда Гордон прибыл к нему, он был поражен обилием спиртного. Бутылки стояли не только в баре, но и на полу, загромождая один из углов зала. Рядом возвышался открытый термос в виде бочонка, набитый льдом. На специальных подставках выстроились небольшие бочата с пивом и крепким сидром. Закуска, если не считать хрустящего картофеля, жареных орешков и соленой «соломки», практически отсутствовала.

Лонсдейл знал об обычае пить, не закусывая, и плотно поужинал, прежде чем идти к Тому.

За стол не садились — да и незачем: все равно есть было нечего. Гости вначале стояли небольшими группками, разговаривали, потягивая виски или джин, разбавленные содовой водой или апельсиновым соком. Постепенно, по мере поглощения спиртного, общество стало более шумным, а темы разговора более разнообразными: политика, женщины, погода, предстоящие скачки и закончившийся футбольный матч с участием Стенли Метьюза. Но больше всего делились воспоминаниями, ибо все участники «пати» уже успели объехать полсвета. Чего тут только не вспоминали…

— Это был отличный парень, он работал со мной в Гонконге, — рассказывал какую-то историю, связанную с похождениями его агента, один из «чиновников».

— Это лысый, в очках? Когда быстро говорит, начинает слегка шепелявить? — уточнял портрет другой гость.

— Верно. Ты с ним знаком?

— Он был у меня на связи до пятьдесят второго…

Гордон не имел ни малейшего желания влезать в разговор. Он молчал, подливая себе в бокал содовой, и слушал. Это стоило запомнить…

— Ты помнишь историю с этим старым индусом, который никак не хотел умирать, — слышал Гордон, когда переходил к другой группе. — Наши парни сыпали ему яд в рис, стреляли из автомата по окнам. Устроили маленькую аварию, когда он полз на своем «додже», а он все был жив… И знаете, как его убрали? Чистый смех…

Что ж, это тоже стоило запомнить.

Лонсдейл чувствовал себя превосходно, все складывалось как нельзя лучше.

— Гордон, — тронул Лонсдейла за рукав хозяин, — тебе не скучно?

— Нисколько.

— Фотоаппарат взял?

— По-моему, да.

— Неси скорее…

Однокурсники уже знали, что фотографирование — страстное хобби Лонсдейла, и никто не удивился, увидев у него фотоаппарат и электронную вспышку. За этот весьма веселый и далеко не последний вечер он сделал несколько десятков снимков, пообещал всем прислать фотографии. А так как было это в последний день семестра, то и записал адреса присутствовавших.

Словом, это был тот невероятный случай, когда рыба сама прыгала на сковородку рыбака. Оставалось только подливать масла.

Со временем однокурсники Лонсдейла все меньше и меньше придерживались своих легенд и постепенно удалось узнать их звания, специальные службы, к которым они принадлежали, и даже их предыдущую карьеру, чему во многом способствовал, сам того не подозревая, Том Поуп, — он по-прежнему регулярно устраивал вечеринки. Иногда это были «мальчишники», иногда встречи, на которые приходили с женами. Таким образом, в альбоме Гордона (и, разумеется, в Центре) появились и фотографии некоторых из «разведдам».

В конце учебного года Том опять пригласил всех к себе. Один из «чиновников» сказал, что он уже позвал к себе знакомого с женой и поэтому не сможет прийти. Гостеприимный Том тут же предложил ему прийти со своим знакомым, что тот и сделал. Познакомившись с этим человеком на вечеринке, Лонсдейл пришел к выводу, что, судя по его поведению и связям, он, скорее всего, сотрудник какой-либо специальной службы, а посему на всякий случай сфотографировал его и записал фамилию. Потом он совсем забыл и об этом случае, и о существовании господина Элтона. Каково же было его изумление, когда, уже находясь в тюрьме, он неожиданно узнал его — именно Элтону контрразведка поручила вести дело Лонсдейла, которого он, кстати, как выяснилось, даже не запомнил.

После выпускных экзаменов студенты в соответствии с традицией устроили прощальный вечер, для чего был выбран большой китайский ресторан, принадлежавший известному в свое время боксеру Фредди Миллсу. Вечер закончился изъявлениями взаимных дружеских чувств, все отъезжающие на свои посты за границу обменялись адресами с остающимися. Большинство не удержалось от того, чтобы не похвастаться новыми назначениями, поскольку почти все получили повышения.

Несколько человек отправлялись в Пекин. Многие ехали в Гонконг. Американец Клейтон Бредт возвращался в США.

— А ты, Гордон? — спросил он Лонсдейла.

— Пока поживу здесь, потом двинусь в Китай.

— Что ж, может быть, еще увидимся.

— Вполне…

Бредт знал, что как американца в группе его недолюбливали, и поэтому общался главным образом с Лонсдейлом и Поупом — канадцы были как бы двоюродными братьями и англичанам, и американцам.

— Слушай, Гордон, хочу поделиться с тобой открытием, — начал он, чуть покачиваясь и стараясь глядеть ему прямо в глаза. — Только об этом — ни-ни…

— Хорошо…

— Так вот, кроме нас с тобой, все тут, в этой группе… Догадываешься?

— Студенты…

— Разведчики! Вот кто.

— Ты уверен в этом?

— Как в том, что сейчас со мной беседуешь ты, а не Мери-лин Монро…

И он стал приводить различные доводы в подтверждение своего открытия. Гордон же упрямо продолжал настаивать, что это не так.

— Повторяю, Гордон, что, кроме нас с тобой, здесь все из разведки.

Бредт, разумеется, был не совсем точен, однако Лонсдейл не мог сказать ему, в чем заключалась его ошибка. Американец наверняка сам узнал об этом много лет спустя из газет. Тем не менее, Гордон не мог не быть довольным тем, что этот, как оказалось, весьма наблюдательный человек ни в чем не подозревал его. И уж если Бредт, который часто сталкивался с канадцами, без колебаний принимал его за канадского коммерсанта, прожившего много лет в США, то англичан можно было не опасаться

Акклиматизация была закончена. Он стал настоящим лондонцем. Через несколько дней Лонсдейл вместе с поздравлением по случаю успешного окончания университета получил из Центра новое задание.

* * *

Вот и все, что успел поведать мне Гордон Лонсдейл — Ко-нон Молодый. Это, повторяю, не роман, не повесть, а живые рассказы моего покойного институтского товарища, а ныне одного из признанных, наконец, талантливейших советских разведчиков, чей лик был недавно увековечен в серии почтовых марок вместе со своим «крестным отцом» Рудольфом Абелем, о котором — следующий рассказ.

Из немалого числа разведчиков, с которыми довелось встречаться, разговаривать и даже брать у них интервью, Рудольф Иванович Абель менее всего походил на представителя «первой древнейшей» профессии. Даже мне, профессионалу, не верилось, что этот человек, какой-то домашний, мягкий и неразговорчивый, столько лет просидел нелегалом, да еще в Соединенных Штатах, где, как известно, контрразведывательная служба работает совсем неплохо. «Завалил» полковника Абеля один из его агентов, которому советский разведчик передоверился. Я не знаю, много или не очень много свершил подвигов Рудольф Иванович на своем поприще, ибо во время интервью он больше рассказывал о своей родословной и американском адвокате Джеймсе Доноване, который защищал в суде провалившегося советского разведчика. Одни говорят, что Абель был всего-навсего «почтовым ящиком» для сбора и переправки в Центр разведывательной информации, полученной от разной агентуры, другие утверждают, что он возглавлял всю «американскую нелегальную резидентуру». Кто прав? Кто знает! Во всяком случае, все или почти все тайны оперативной деятельности Рудольф Иванович унес с собой в могилу. Американцы оценили «вред», нанесенный им безопасности США, на среднем уровне. Да и до генерала не дослужился Абель за столько лет работы. Так и остался полковником. Впрочем, стать нелегалом и акклиматизироваться в стране со столь сложными условиями — это почти что подвиг. Только один раз обмишурился нелегал — хранил письма в виде микрофильмов от своих жены и дочери в номере своей гостиницы, где проживал, да так хранил, что агенты ФБР без труда нашли их. Это уже непростительная оплошность для разведчика.

С чего же начать? Давайте сначала ознакомимся с той характеристикой, которую дал Рудольфу Абелю его адвокат Джеймс Донован: «Абель — культурный человек, великолепно подготовленный как для той работы, которой он занимался, так и для любой другой. Он свободно говорил по-английски и прекрасно ориентировался в американских идиоматических выражениях, знал еще пять языков, имел специальность инженера-электрика, был знаком с химией и ядерной физикой, был музыкант и художник, математик и криптограф… Рудольф — человек, обладающий чувством юмора. Как личность его просто нельзя не любить…»

Заметим, столь высокую оценку дал Рудольфу Ивановичу не кто-нибудь, а человек, по тем временам из враждебного нам лагеря, волею случая оказавшийся почти на пять лет связанным с судьбой советского полковника-нелегала. И постольку, поскольку мне придется еще не раз цитировать Донована — автора книги «Незнакомцы на мосту. Дело полковника Абеля», — позволю себе в нескольких словах набросать и его биографический портрет.

Когда Донован впервые встретился с Абелем, этому преуспевавшему совладельцу солидной адвокатской нью-йор-ской фирмы было сорок лет. За плечами опыт: на Нюрнбергском процессе над фашистскими военными преступниками он занимал пост помощника главного обвинителя со стороны США. Попал тогда Джеймс Бритт Донован в Берлин не просто так. В беседах с Абелем он как-то признался, что прошел большую школу под мудрым руководством своего однофамильца, генерала Уильяма Донована — шефа Управления стратегических служб (УСС), то есть первой в истории Соединенных Штатов шпионской службы, созданной в июне 1942 года. Она явилась предшественницей нынешнего Центрального разведывательного управления США. И хотя кто-то в Вашингтоне сплел вокруг УСС «ширму» — легенду о том, что, дескать, сие ведомство являлось сборищем слабоумных ученых из колледжей, бизнесменов-неудачников, фокусников и актеришек из Голливуда, разорившихся банкиров с Уолл-стрит, жуликоватых барменов из Чикаго, отставных футболистов и миссионеров, никудышных адвокатов и завзятых авантюристов, все эти типажи верой и правдой отрабатывали доллары во благо власть имущих Америки. И Дж. Донован, вышедший из недр УСС, — не исключение, хотя он защищал в силу своего официального, да еще определенного самим федеральным судом статуса интересы подзащитного Абеля.

А теперь перейдем к существу повествования и покажем, что многие политические аспекты в этой истории просто перекликаются с днем сегодняшним.

Думается, мало кто не помнит киноленту «Мертвый сезон» — одно из кинопроизведений, реалистически выверен-но показавших тяжелый, требующий колоссального нервного напряжения труд советских чекистов безо всяких упрощений и выкрутас. И тот, кто смотрел эту картину, конечно, запомнил первые документальные кадры, своего рода увертюру к дальнейшему киноповествованию: советский разведчик полковник Абель неторопливо, хотя и не совсем понятно рассказывает о специфике работы своих коллег. Некоторые зрители тогда посчитали, что фильм повествует о самом Абеле. Но это не так. «Мертвый сезон» был создан на основании отдельных эпизодов из жизни и деятельности друга Рудольфа Ивановича Конона Молодого, или, как его называли на Западе, Гордона Лонсдейла, о котором я уже рассказывал. Дело в том, что судьба Молодого оказалась где-то схожа с его собственной многотрудной жизненной дорогой. Начиналась она так.

— Можно считать, — повествовал Абель, — что ваш покорный слуга получил революционную закваску уже в детстве. Я родился и вырос в семье рабочего-металлиста, участника «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Все, кто окружал отца, отличались жизнерадостностью и неистощимой энергией. Они были людьми идейными, бескорыстными, честными. Особенно мне нравился Василий Андреевич Шел-гунов. С ним отец работал еще в девяностых годах прошлого столетия. Несмотря на утрату зрения, Шелгунов обладал стойкостью, живо интересовался всем, что происходило вокруг. Я восхищался тем, что этих людей постоянно окружает ореол таинственности в каждодневно совершаемом подвиге. Они своим примером воспитали во мне уважение к старшим, любовь к труду, преданность делу. Немалое значение имела также служба в Красной Армии, куда я ушел по призыву в 1925 году. Ну и, наконец, должен подчеркнуть влияние старых чекистов, с которыми я начинал работу в ВЧК. Среди них были самые разные люди, в том числе и участники Гражданской войны. Да и сказать откровенно, в органы я двинул не только по идеологическим соображениям, надо было на что-то жить, а там неплохо платили.

— После того, как Абель стал профессиональным разведчиком, обогатился необходимыми знаниями, опытом, которые он приобрел во время войны, ему поручили работать в Соединенных Штатах Америки. Работал я в США не под одним именем, а под тремя, — рассказывал Рудольф Иванович. — В отеле «Латам» я числился как Мартин Коллинз. Появлялся я там нерегулярно, претензий ко мне со стороны гостиничной администрации не было. А постоянно, с конца 1953 года, я проживал в Бруклине, на Фултон-стрит, 252 под именем Эмиля Голдфуса. Хозяин знал, что я профессиональный художник, и отвел мне традиционный застекленный верхний этаж, где разрешил оборудовать для работы и заработка мастерскую. Иногда я прирабатывал фотографией. За угол платил исправно, с соседями ладил. Они иногда заходили посмотреть новые этюды, которые я делал преимущественно в кварталах бедняков. Был у меня и псевдоним — Марк.

— А почему, Рудольф Иванович, вы для студии выбрали район Бруклина?

— Причина, точнее, объяснение, примитивно простое: там ютилось великое множество порой безвестных художников, поэтов-самоучек. Они были скромны и застенчивы от природы, несчастны и одиноки от собственной бедности. Я старался ничем не выделяться: одевался скромнее скромного, питался под стать остальным, жил без семьи.

Случилось так, что в круг связей Абеля проник предатель Рейно Хейханнен, который многое знал о работе полковника. Во всяком случае, он мог сказать там, где этого ожидали, откуда Рудольф Иванович приехал и что он — кадровый советский разведчик. Источник своей осведомленности Абелю выдали сами агенты Федерального бюро расследований, когда нагрянули в его номер нью-йоркской гостиницы «Латам».

…В ту ночь, с 21 на 22 июня 1957 года, Мартин Коллинз решил заночевать в гостинице. Но долго не ложился спать. За окнами во влажной духоте астматически тяжело дышал город-муравейник. Где-то внизу, в черном мареве, нервно вспыхивали, гасли, неслись в адской пляске огни реклам, по тротуарам спешили парочки — кто домой, кто для ночных развлечений. Зазывалы увеселительных заведений жадно вглядывались в лица прохожих. Хлопали двери многочисленных баров. Предлагали свои услуги девицы легкого поведения, откровенно называя почасовую плату за любовь. За четыре года Абель привык к этой ночной круговерти города небоскребов и зловонных трущоб. Он мог с полной достоверностью рассказать, что происходит в этот поздний час не только в Бруклине. Мог сыграть роль безупречного гида или болтливого попутчика, которого любой американец принял бы за своего, за сторожила. Но сейчас его занимали иные мысли: он ждал очередного сеанса радиосвязи с Центром. И никому из обитателей отеля в голову не могло прийти, что происходит в его номере, кроме тех, кто находился в соседнем. Там уже шла подготовка к операции, ее вели агенты ФБР, наведенные на след Хейханненом.

Окончив сеанс связи, Рудольф Иванович не спеша разделся, еще раз пробежал глазами полученную радиограмму и решил, что пора отдохнуть. Все запланированные на минувшие сутки дела были вроде бы сделаны.

А утром Абеля разбудил резкий стук в дверь 839-го номера. Он вскочил. Из коридора грубо окликнули: «Мартин Коллинз?» — «Он самый», — ответил Абель и приоткрыл дверь. И тут произошло непоправимое: сильный удар отбросил его к стене, в комнату ворвались три крепких молодца в штатском. Один из них сказал, усмехаясь:

— Ну что, полковник, теперь-то мы знаем, что вы делаете в нашей стране. Пора знакомиться!

Предложив Абелю опуститься на кровать, они представились: агенты ФБР. Затем последовал допрос. Абель хладнокровно молчал. «В наших руках имеется достоверная информация о том, кто вы есть на самом деле. Мы давно следим за вами. Лучший для вас выход — немедленно дать согласие на сотрудничество с нами. В противном случае — арест».

Абель наотрез отказался от сделки с агентами. Видимо, ФБР предполагало такой вариант и для подстраховки включило в операцию сотрудников службы иммиграции и натурализации. До нужного момента эти люди ждали за дверью номера. Они вошли в нее лишь тогда, когда Абель спокойно и твердо повторил: «Мне не понятно, о каком сотрудничестве вы говорите. Я не могу ничего добавить к тому, что уже сказал».

Американцы чувствовали себя хозяевами положения и торжествовали победу, предъявив по существу беспомощному в такой ситуации Рудольфу Ивановичу незаконный ордер на арест. Основание? Иностранец, нелегально въехавший в страну и находящийся на территории США, не зарегистрированный в службе иммиграции. Затем они приступили к бесцеремонному обыску.

Находчивость не изменила полковнику, оказавшемуся в окружении шестерки профессионалов. Попросив разрешения сходить в туалет, чтобы привести себя в порядок после сна, он ловко избавился там от своего шифра и полученной накануне радиограммы. Однако некоторые другие предметы, свидетельствующие о его профессиональных занятиях, все же оказались в руках агентов ФБР, в том числе и письма из России.

Примерно через час после обыска на Абеля надели наручники и вывели из гостиницы на улицу, где его поджидала специальная машина. По дороге, в тесном окружении охранников из ФБР, ему надо было во что бы то ни стало изъять из зажима для галстука микропленку с очень важным материалом. Но как? Абель сделал вид, что поправляет галстук, хотя в наручниках осуществить этот маневр было не так-то просто. Охранник мгновенно «засек» его движение, выхватил зажим из рук Абеля, и стал изучать. Ему даже удалось открыть тайничок, но… крошечная пленка легко выпорхнула, никем, кроме самого хозяина, не замеченная. «Вы слишком подозрительны», — улыбнулся Абель, когда ему возвратили заколку.

Сперва на специальном самолете «ДС-3», а затем на машине в субботу 22 июня Абеля доставили в федеральный лагерь иммиграционной службы в городе Мак-Аллен (штат Техас) и бросили в одиночку. Допросы продолжались ежедневно. Через три дня, 25 июня, Абель не выдержал и сказал, что он — Рудольф Иванович Абель, гражданин Советского Союза. Версия о том, как он оказался в США, звучала примерно так: случайно после войны нашел в старом блокгаузе крупную сумму американских долларов. Перебрался в Данию, где приобрел фальшивый американский паспорт и через Канаду в 1948 году въехал в США. Пойди проверь!

Однако было бы неразумно отрицать тот факт, что он в течение ряда лет жил под вымышленными фамилиями, что проживал на территории Соединенных Штатов незаконно. И иммиграционные власти тут же ухватились за признания: арестованный объявил себя иностранцем и тем самым лично подтвердил нарушение закона об иммиграции и гражданстве. Абеля спросили, в какое государство он предпочел бы выехать после освобождения. Ответ прозвучал однозначно: в СССР.

Но это не устраивало ФБР. Дело продолжало раскручиваться. Вновь и вновь Абелю предлагали «сотрудничество» во имя его же «выгоды», сулили всякие блага. Несогласие Рудольфа Ивановича бесило агентов, и тогда с их стороны последовал демарш: 7 августа 1957 года ему предъявили еще один ордер на арест и сообщили, что по его делу подготовлен обвинительный акт. Правда, этот документ Абелю так и не показали, причем не случайно: в нем не было никаких конкретных улик ни по первому, ни по второму пункту (из трех), вменяемых Абелю в вину. Выглядела резолютивная часть акта так: 1) заговор с целью передачи Советской России атомной и военной информации; 2) заговор с целью сбора такой информации; 3) заговор с целью пребывания на территории США в качестве агента иностранной державы без регистрации в государственном департаменте.

Что сие означало по американской шкале мер наказания?

По первому пункту — смертный приговор. По второму — десять лет тюрьмы. По третьему — пять лет заключения. После того как Абелю это разъяснили, его познакомили с адвокатом. Им стал Джеймс Бритт Донован.

Абель, разумеется, тогда не мог знать, что 14 октября 1957 года на здании федерального суда Восточного округа Нью-Йорка было вывешено объявление, оповещавшее, что здесь слушается дело № 45094 «Соединенные Штаты Америки против Рудольфа Ивановича Абеля». Он лишь знал, что председательствовать будет окружной судья Байерс, знал состав обвинения и защиты.

Абель был осведомлен и о том, что в ходе всей предварительной возни вокруг его дела агентами ФБР, иммиграционными властями, персоналом тюрем, наконец, следственными и судебными органами чинилось беззаконие за беззаконием. «Наша величайшая трудность, — признавался потом Донован, — бесспорно состояла в том, что речь шла не об обычном гражданине, арестованном у себя дома. Дело касалось полковника Рудольфа Ивановича Абеля. И все же правовой вопрос был абсолютно одинаковым: по конституции Абель обладал точно такими же правами, что и я». Иными словами, Донован, сам будучи американцем, рассуждал о равенстве всех и каждого перед законом, но фактически признавал, что это было в какой-то мере фикцией.

Обратите внимание: первыми в гостиничный номер Рудольфа Абеля проникли агенты ФБР. Тогда это ведомство находилось в руках Гувера. Он считался одной из наиболее влиятельных фигур в американской системе государственной власти. Иногда задаются вопросом: каким образом Гуверу удалось «пересидеть» в своем кресле семерых президентов? Секрет прост: в правило его игры входил один беспроигрышный прием — пальцем не трогать элитарные эшелоны, а также гангстеров, мафию. С простыми смертными он не церемонился, а тем более с иностранцами. Факт остается фактом: ФБР вело и продолжает вести великолепно поставленную и до мелочей отработанную борьбу с преступностью и розыскную работу. В штаб-квартире этого ведомства, его неисчислимых местных отделениях на отдельных граждан и различные организации заведены тысячи и тысячи досье. Его детективы вскрывают частные письма, перехватывают телеграммы, собирают самую подробную информацию о жизни и взглядах бесчисленного количества людей. Так, на всякий случай. А вдруг и они будут заподозрены в каком-либо преступлении. Правда, как отмечала однажды «Вашингтон пост», «Конгресс тоже должен нести ответственность за подобную деятельность со стороны ФБР». Но увещевания газеты ими и остались. ФБР на то оно и ФБР, чтобы методы его работы не ушли в лету.

Приведу еще одно высказывание Донована, который, оценивая показания Хейханнена, писал: «Его утверждения были расплывчаты и не подкреплялись твердыми данными, датами, указанием времени, точного местонахождения и конкретных лиц». Фактически показания осведомителя подтвердили лишь третий пункт обвинительного акта. Не лучше выглядели и другие свидетели. И все же тучи над Абелем сгущались. Судья Байерс, обвинитель Томпинке прилагали максимум усилий, дабы в нужном им направлении обойти все острые углы дела № 45094, манипулируя статьями конституции и кодексов.

Много лет спустя, когда однажды мы весенним воскресным днем прогуливались с Рудольфом Ивановичем по тихим Арбатским переулкам, он вдруг остановился, запрокинул голову и через линзы своих очков взглянул на затянутое сиреневой дымкой небо.

— А ведь сейчас, пожалуй, хлынет первый осенний дождь, — заметил он и продолжал: — Помню, как предателя Хейханнена на суде мой адвокат озадачил, попросив уточнить время одного рассказанного им эпизода. Хейханнен ответил, что это, дескать, произошло весной, а для пущей важности пояснил: «Ибо шел дождь». Спустя секунду-другую выпалил: «Впрочем, это могло быть и осенью», так как осенью «тоже идет дождь». Вот так! — Рудольф Иванович улыбнулся. А нам нужно возвращаться домой. Во-первых, потому, что скоро разразится весенний дождь, а во-вторых, потому, что мне еще предстоит сегодня поработать. Воскресенье — это для молодых…

Абель любил на досуге порассуждать о человеческом возрасте. По его мнению, здоровье определяется резервами организма человеческой особи, запасом прочности организма. А прочность достигается тренировкой. Однако любой «прочности» может прийти конец, ибо даже стальные мосты и те рушатся. С годами организм изнашивается, и конец фатален. Однако Абель отвергал сугубо пессимистические воззрения на проблему старения. Он признавал, что «убежать» от старости никому еще не удавалось, да и вряд ли удастся. А вот «отодвинуть» ее елико возможно дальше — можно… Способы? Ну, они разные, это — особая тема для разговора. Тут нужно принимать во внимание действия самого индивидуума, его работу.

Однако давайте мысленно вернемся в зал федерального суда, в грохочущий, перенасыщенный ядовитыми парами выхлопных газов автомобилей Нью-Йорк Выносится вердикт присяжных: Абель виновен. А затем судья приговаривает Абеля к 30 годам тюремного заключения. Американская Фемида добилась своего. Впрочем, доказательств было достаточно. Но стойкость советского разведчика буквально потрясла местную общественность. Вот что писал о Рудольфе Ивановиче американский публицист И. Естен в книге «Как работает американская секретная служба»: «…В течение трех недель Абеля пытались перевербовать, обещая ему все блага жизни… Когда это не удалось, его начали пугать электрическим стулом… Но и это не сделало русского более податливым. На вопрос судьи, признает ли Абель себя виновным, он, не колеблясь, отвечал: «Нет».

Добавим: от дачи показаний Абель заранее отказался.

«Вынесение приговора, — писал Донован, — заняло всего 16 минут. Приговор был объявлен, и Абеля вывели из зала суда. Я смотрел ему вслед и думал… Для человека в 55 лет 30 лет тюремного заключения означали пожизненное заключение… Прощаясь, он протянул мне руку, и я пожал ее. Для человека, готовящегося отбывать тридцатилетний срок заключения в иностранной тюрьме, полковник Абель обладал поразительным спокойствием».

Во время интервью я спросил Рудольфа Ивановича: — О вас слывет молва, что вы совмещаете в себе мастерство художника с прекрасными знаниями математики и криптографии. Существует ли связь между искусством и точными науками?

Он немного задержался с ответом, на какую-то долю секунды прикрыл глаза и четко ответил:

— Если угодно — да, существует. В криптографии, в математике, в живописи можно обнаружить общее явление: процесс кодирования. Шифровать — значит кодировать. Математическая формула есть код, то есть предельная сжатость информации. А возьмите древних художников, которые создавали наскальные росписи где-нибудь в Китае или на Цейлоне. Если всмотреться в линии контуров людей, животных, начертанных древними живописцами на стенах примитивных храмов, жилищ, то ведь это также передано в спрессованной форме, в форме видения того или иного предмета. Иными словами — кодирование. Вообще контур, мне думается, и в современной живописи, рисунке — это как бы выделение, выпячивание основного элемента сюжета на холсте или картоне. Техника оконтуривания помогает зрителю ухватить главное. К ней прибегали художники эпохи классицизма, ее не чураются и деятели современного искусства. А что такое шифр, код? Передача информации в сжатом виде. Код облегчает читающему не расплываться «мыслию по древу», а быстро «выуживать» существо вопроса. Хотя, разумеется, шифровальщик существует еще и для того, чтобы посланное им донесение смог прочитать лишь тот, кто знает ключ для его расшифровки. Шифровальщик работает с секретными документами…

«Полковник был на редкость своеобразной личностью, — вспоминает адвокат Донован. — Его съедала постоянная потребность в духовной пище, свойственная каждому образованному человеку. Он жаждал общения с людьми и обмена мыслями».

А теперь попробуем сопоставить некоторые события, происходившие в США до, во время и после ареста Абеля. Попытаемся, так сказать, спроецировать их на действия американской администрации.

В конце февраля 1956 года в северо-западном районе Вашингтона, в рабочем кабинете шефа Центрального разведывательного управления Аллена Даллеса состоялось не совсем обычное заседание. Помимо хозяина на нем присутствовали: начальник генштаба ВВС генерал Натан Туайнинг, представитель исследовательского института ВВС подполковник Хем-лок и член экспертного совета космического комитета полковник Превитт. Даллес, окинув всех быстрым взглядом, бросил: «Разведка, которую мы вели над территорией восточного блока с помощью воздушных шаров, провалилась, господа. Нужны новые средства. Разрешите предоставить слово полковнику Превитту».

Превитт поднялся, достал из вместительного саквояжа фотографии и чертежи самолета, которого никто из присутствующих прежде не видел. Конспективно пояснив технические данные новой машины, полковник подчеркнул: «Этот самолет сможет подниматься выше 21 километра. На такой высоте он будет неуязвим для русских ракет, а тем более истребителей. Автор проекта — главный конструктор фирмы «Локхид» Клиренс Джонсон. Опытный образец изготовлен на заводах этой корпорации».

Слово снова взял Даллес: «Необходимо тщательно координировать наши усилия. В рамках ЦРУ подготовкой серии разведывательных полетов будет заниматься отдел 10–10. Самолет уже имеет кодовое название У-2».

Между тем Даллес нервничал: как сохранить конспирацию, как уйти от утечки информации об истинных целях, для которых предназначался новый самолет? В редакции газет из кабинетов ЦРУ полетела направленная дезинформация: появился, мол, самолет с высокими техническими данными для метеонаблюдений, а также для измерения радиоактивности высших слоев атмосферы и исследования инфракрасного излучения… Но позже, когда несколько машин У-2 в разных регионах потерпели аварии, один из иностранных журналистов с предельной ясностью написал: «Конечно, это самолет для метеоисследований. Но вместе с тем было бы нелепо полагать, что его нельзя использовать и для разведывательных целей…»

Принимая во внимание, что в октябре 1957 года в СССР был запущен первый искусственный спутник земли, и сознавая в этой связи, на каком уровне находится советская наука и техника в области создания таких кораблей, в Вашингтоне еще в большей степени стали раскручивать маховик антикоммунистической пропаганды. А к тому дню, когда Абелю был вынесен приговор, уровень шпиономании в США дошел до предельной грани, в том числе в верхних эшелонах власти.

Наступил март 1958 года. Незадолго до этого апелляционная жалоба Абеля, пройдя сквозь жесткое бюрократическое сито, наконец попала в апелляционный суд Второго округа Нью-Йорка.

Особенно тяжко Рудольф Иванович, по его словам, в те дни переживал запрет на переписку с семьей. И тогда Донован предложил ему переговорить лично с Даллесом. Он встретился с ним в штаб-квартире ЦРУ — Лэнгли. Вряд ли стоит пересказывать всю затянувшуюся беседу. Приведем лишь одно высказывание шефа ЦРУ. Обращаясь к Доновану, он сказал: «Я хотел бы, чтобы мы имели таких трех-четырех человек, как Абель, в Москве…» Переписку Абелю разрешили, но поставили ее под строжайшую цензуру. Еще при обыске в номере гостиницы были обнаружены шесть микрофильмов с письмами Абелю от его жены и дочери. И этот факт, конечно, стал «вещдоком» в деле полковника.

— Рудольф Иванович, я понимаю, что до ареста вы были поглощены выполнением заданий, передачей информации в Центр. Но хоть какое-то время вам удавалось выкроить, так сказать, для души?

— Любил бывать на концертах в «Карнеги-холле». Как-то слушал там песни в исполнении русского американца Ивана Ассура. Его судьба сложилась довольно неординарно. Он родился еще до войны в Латвии. Отец преподавал историю. В 1940 году пришли большевики и отца сразу же арестовали: не подчинился новой власти, не перестроился в педагогическом процессе. Через год пришли немцы. Они расстреливали евреев, да и русских тоже. А когда гитлеровцев изгнали, матери и ему доставалось еще больше, ибо отец был репрессирован. Решили уехать на Запад. Все это я вычитал в программке концерта хора донских казаков под управлением С. А. Жарова. В его хоре состояли казаки, ушедшие на Запад с Белой армией. Популярность коллектива росла изо дня в день. Но в нашей стране его просто не признавали, запрещалось произносить даже имя Жарова. Ведь он отказался служить в Красной армии и, оказавшись в плену у белоказаков, так и остался в их рядах. Жаров записывал на диски песни, а в Советском Союзе продолжали его замалчивать. Кстати, Иван Ассур вынашивал заветную мечту: построить на заработанные доллары русскую православную церковь в память о людях, невинно погибших в годы сталинских репрессий, включая своего отца-мученика… И такая церковь была построена в штате Орегон.

Да, Абель не относился к числу завзятых ортодоксов. Но если дело касалось его редкой профессии, то здесь он был сугубо принципиален:

— Иные высказывают мысль, что разведчик, оказавшись под угрозой провала и последующего ареста, мирится с этой мыслью и может потерять чувство осторожности. Я себе этого как-то не представляю, хотя в сознании постоянно пульсировала мысль об угрозе опасности. Ведь солдат тоже привыкает к постоянной смертельной угрозе в бою. Вот и разведчик свыкается с реальностью летального исхода. Что же касается лично меня, то прежде всего я думал, взвешивал, оценивая, как лучше, чище с пользой для дела выполнить задание Центра.

— Рудольф Иванович, извините за отнюдь не деликатный вопрос: за свою деятельность разведчика-нелегала вы не совершили ни одной оплошности?

— Живет в нашем народе глубокая, даже философская мудрость: «Не покраснев ни разу — лица не износишь». Оплошности совершал. Мне надо было, например, более тщательно присматриваться и проверять свое окружение. Взять хотя бы того же Рейно Хейханнена, который меня предал… В этом печальном эпизоде я виню только самого себя.

— Теперь вопрос иного плана. В своих записках Донован уделил вам немало лестных слов. Чем вы смогли «подкупить» этого своеобразного человека? Может быть, адвокат унюхал в вас коллегу по определенному ведомству, то ли…

— Однажды Донован разоткровенничался со мной в тюрьме и показал отпечатанную на машинке свою лекцию-исследование об американской разведке. Один из разделов материала посвящался вопросам информации. Попросил, чтобы я высказал свое мнение. И я высказал. Но как? Раскритиковал. В письменном виде.

— И что вы написали?

— Могу процитировать: «Вам, как юристу, известно, насколько тяжело составить подлинное представление о событиях на основе свидетельств этих событий. Насколько же труднее должна быть задача оценки политических событий, когда источниками информации являются люди, политические взгляды которых накладывают определенный отпечаток на то, что они говорят. Одна из опасностей в деле оценки информации заключается в том, что сами люди, занимающиеся этой оценкой, могут истолковывать ее в соответствии с собственными взглядами и предубеждениями». Донован поблагодарил меня. Он остался искренне доволен такой оценкой. А ведь в этой сфере он справедливо считал себя докой…

— Думается, что в данном случае адвокат усмотрел общность профессиональных оценок — собственных и ваших, — что и вызвало соответствующую положительную реакцию.

— Вы правы. Вот пример совершенно из иной области. Донован, как у нас говорят, «на общественных началах» заведовал Бруклинским музеем искусств, являлся членом художественного совета Нью-Йорка. Зная пристрастие заключенного под № 80016 к рисованию, он частенько вызывал меня на споры, использовал в качестве лакмусовой бумажки. Обычно дискуссии разгорались вокруг современной живописи. Я никогда не отступал, за что удостоился примерно такой оценки: Абель проявляет себя прекрасным, но весьма едким критиком модернизма. Возможно, мои художественные наклонности натолкнули Донована на мысль подсказать тюремному начальству в Атланте о моем назначении на должность заведующего мастерской прикладного искусства…

— Рудольф Иванович, где вы сочиняли свои письма домой? Камера, очевидно, не лучшее место для эпистолярного творчества…

— Я бы так сказал: творить можно везде, даже на заборе… — он лукаво подмигнул. — Мне же повезло — тюремные бонзы «подарили» полковнику КГБ свободную камеру, которую я переоборудовал в мастерскую. Для создания скульптурных монументов она оказалась слишком мала: не случайно в нашем языке прилагательное «камерный» происходит от слова «камера». Вот я и писал свои послания в «камерных» условиях «художественной студии».

А теперь снова обратимся к записям адвоката Донована: «Обвинение приняло решение зачитать отрывок из одного письма, стремясь доказать, что полковник приезжал домой осенью 1955 года. Это позволило им, в свою очередь, огласить все письма. И хотя обвинение протестовало против ознакомления присяжных с «письмами личного характера, не имеющих отношения к содержанию обвинительного акта», судья Байерс отклонил это возражение.

Письма были очень теплыми и гораздо лучше, чем могла бы это сделать защита, рассказали о том, каким преданным мужем и заботливым отцом был человек по имени Рудольф Абель. За исключением одного, все письма дочери Эвелины были написаны по-английски, а жены Абеля Эли (или Елены, как она подписывала некоторые письма) — по-русски.

Некоторые журналисты в своих статьях отметили, что у Абеля вспыхнуло лицо, когда зачитывали эти письма, значившие для него так много, что он не решился их уничтожить, совершив, естественно, непростительную для разведчика ошибку. Представитель одного журнала, освещавший процесс, писал: «В то время как адвокаты монотонно читали письма, стальная броня самодисциплины Абеля дала трещину. Его лицо покраснело, в проницательных глазах блеснула предательская влага».

Однако были и такие люди, которые полагали, что письма являются шифровками. Однако через несколько лет ФБР признало, что после тщательного исследования письма признаны подлинными и не содержащими каких- либо инструкций.

Дебевойс — юрист, помогавший Доновану, — зачитал присяжным два последних письма от дочери Абеля. Он сказал впоследствии, что, как ему показалось, у одной или двух жен-щин-присяжных на глазах были слезы, добавив: «Впрочем, так же, как и в моем голосе».

Вот эти письма.

«Дорогой папа, я была очень рада получить от тебя весточку и теперь знаю, что наше письмо наконец до тебя дошло, хотя только одно, первое. Мы получили твою посылку в мае, большое тебе спасибо… Мы посадили уцелевшие гиацинты, и три из них уже дали ростки…

Так хочется, чтобы ты был с нами. Тогда все было бы намного легче. Я так скучаю по тебе. Сначала я думала, что мой муж в какой-то мере может заменить тебя, но теперь вижу, что ошибалась…

Любящая тебя Эвелина».

«Дорогой папа, поздравляю тебя с днем рождения. Огромное спасибо за посылку, которую ты прислал. Все это нам подошло. Папа, дорогой, как мне тебя не хватает. Ты не можешь себе представить, как ты мне нужен. Вот уже четыре месяца я замужем, а кажется, что прошла целая вечность… В общем, он хороший парень, но он не ты и даже отдаленно на тебя не похож. А я уже привыкла к мысли, что все люди должны в чем-то напоминать мне тебя…»

Семья всегда отмечала день рождения Абеля, хотя он и был далеко от родных. Но как-то Эли Абель не упомянула в своей весточке об этом дне, и полковник в письме спросил, как семья провела 2 июля. Жена ответила: «Ты хотел бы знать, как мы отметили твой день рождения. Испекла пирог с черной смородиной и кремом, который ты любишь. Лилия (Эвелина. — ЛК.) принесла бутылку хорошего рислинга, и мы подняли бокалы за твое здоровье и нашу встречу. В тот день все мои помыслы были с тобой».

Письмо Эли Абель, написанное 21 июня, содержало поздравление ко дню рождения. Она не могла знать, что это письмо станет судебным документом и будет распечатано в газетах для тысячи американцев.

«Мой дорогой, наконец мы получили твою маленькую посылку. Все доставило нам большую радость: как обычно, все, за что ты берешься, ты делаешь прекрасно, с заботой и вниманием.

Спасибо тебе, мой хороший. Мы были также очень рады узнать, что у тебя все хорошо. Очень жаль, что ты так долго не получал от нас писем. Я их послала тебе несколько. (По очевидным причинам, доставка писем Абелю задерживалась. Нужно было сделать микрофильм и затем передавать письма от курьера к курьеру, пока они не попадали в «тайник» где-то в Бронксе).

Поздравляем тебя в твой день рождения. Помни, в этот день мы поднимаем тост за твое благополучие и за обещанное скорое возвращение домой».

Когда чтение писем было закончено, в зале суда воцарилась тишина, как если бы сцену закрыл тяжелый занавес…

Из речи Донована в суде 24 октября 1957 года:

«Многоуважаемый суд, дамы и господа присяжные. Как вы помните, в начале процесса я говорил о высокой ответственности присяжных. Долг вашей совести — определить, виновен ли на основе представленных доказательств этот человек по имени Абель в совершении конкретных действий, в которых он обвиняется судом. Теперь вы ознакомились со всеми доказательствами обвинения, вы слышали всех свидетелей. Давайте предположим, что этот человек является именно тем, кем его считает правительство. Это означает, что, служа интересам своей страны, он выполнял чрезвычайно опасную задачу. Из специальных ведомств нашей страны мы посылаем с такими же заданиями только самых храбрых и умных людей. Вы слышали, как каждый американец, знакомый с Абелем, невольно давал высокую оценку моральных качеств подсудимого.

Вчера нам зачитали письма от родных этого человека. Вы могли составить свое мнение об этих посланиях. Совершенно очевидно, что они рисуют образ преданного мужа, любящего отца. Короче говоря, прекрасного семьянина, подобного тем, какие есть у нас в Соединенных Штатах.

Таким образом, с одной стороны, считая, что все сказанное здесь правда, нельзя не сделать вывод, что перед вами очень мужественный человек, выполнявший чрезвычайно опасную военную задачу в интересах своей страны, который все эти годы мирно жил среди нас.

С другой стороны, вы слышали, как два других человека выступали в качестве главных его обвинителей.

Хейханнен — ренегат с любой точки зрения. Первоначально о нем говорили как о человеке, который «остался на Западе». Можно было представить себе человека с высокими идеалами, который «выбрал свободу» и так далее. Но вы видели, что он собой представляет: ни на что не годный тип, предатель, лжец, вор.

За ним последовал человек, который, насколько мне известно, стал единственным солдатом в истории Америки, признавшим, что продавал свою страну за деньги (речь идет о втором свидетеле обвинения — сержанте Роудсе, работавшем ранее в Москве, в американском посольстве).

Вернемся к Хейханнену. Обвинитель скажет вам, что для того, чтобы обвинять таких людей, нужно использовать именно таких свидетелей. Однако я хотел бы, чтобы вы, оценивая показания этого человека, спрашивали себя, говорит ли он правду или лжет и готов лгать сколько угодно, лишь бы спасти собственную шкуру. Если этот человек шпион, то история, несомненно, обогатится еще одним рекордом, потому что он — самый ленивый, самый неумелый и незадачливый агент, которому когда-либо поручали задание.

Каковы же остальные свидетельские показания?

Все вы видели сержанта Роудса. Все вы могли понять, что это за человек: распущенный пьяница, предатель своей страны. Поистине трудно представить глубину падения человека. Вспомните: Роудс утверждал, что никогда не встречался с Хей-ханненом, никогда не слышал о нем. Он никогда не встречался и с подсудимым. В то же самое время он подробно рассказал нам о своей жизни в Москве, о том, что всех нас продавал за деньги. А какое это имеет отношение к подсудимому? Эти события в Москве произошли за два года до того как, по утверждению Хейханнена, Абель послал его, чтобы найти человека но фамилии Роудс.

И вот на основе такого рода свидетельских показаний вам предлагают вынести в отношении этого человека обвинительное заключение. Возможно, отправить его в камеру смертников…

Прошу вас помнить об этом, когда вы будете обдумывать ваш вердикт. Дамы и господа присяжные, если вы решите это дело, пользуясь критериями высшей истины, с тем, чтобы покинуть здание суда с чистой совестью, вы, без сомнения, вынесете по первому и второму пунктам обвинения вердикт «не виновен».

Благодарю вас».

…1 мая 1960 вода в 4 часа 30 минут по московскому времени Фрэнсис Гэри Пауэрс, 30-летний американский летчик, уроженец города Паунд, штат Виргиния, поднял в воздух самолет У-2 с аэродрома Пешавара в Пакистане и взял курс на советскую границу. Пауэрс уже сделал на этом самолете 27 вылетов, пробыв в воздухе 500 часов, но перед вылетом через территорию Советского Союза, как Пауэрс признал позже, он нервничал, ему было как-то не по себе.

Находясь в 20 милях к юго-востоку от Свердловска, он изменил курс, сделав поворот на 90 градусов влево. В это мгновение он услышал какой-то шум, увидел вспышку, и самолет, клюнув носом, стал падать. Пауэрс выбросился, не попытавшись взорвать самолет (соответствующая кнопка была рядом с креслом) и не воспользовавшись препаратом для самоуничтожения (который ему предоставили, хотя жестких указаний на этот счет не было). После приземления на парашюте Пауэрс был схвачен и через несколько часов был доставлен на допрос в Москву.

В ответ на советские обвинения в том, что Соединенные Штаты намеренно осуществляют шпионские действия, посылая самолеты-разведчики У-2 в полеты над советской территорией, президент Эйзенхауэр на пресс-конференции посоветовал русским вспомнить дело Рудольфа Ивановича Абеля.

Фотографии Абеля и статья о нем вновь появились в газетах по всей стране. Через шесть недель после того, как Верховный суд вроде бы поставил точку в этом деле, оно вернулось на первые страницы газет… В своей редакционной статье газета «Нью-Йорк дейли ньюс» предложила обменять Абеля на Пауэрса.

«Можно с уверенностью предположить, что для нашего правительства Абель не представляет больше ценности как источник информации о деятельности красных. После того, как Кремль выжмет из Пауэрса всю информацию, какую сможет… такой обмен был бы вполне естественным», — говорилось в статье.

Из воспоминаний Донована.

«… 10 февраля 1962 года я проснулся в половине шестого утра и с трудом упаковал вещи. Шел восьмой день моего пребывания в Берлине, и, если все пройдет хорошо, он будет днем последним… После завтрака я отправился в американский военный лагерь. Из маленькой гауптвахты с усиленным караулом, где Абеля содержали в особо охраняемой камере, были удалены все арестованные.

Когда я вошел, Абель поднялся мне навстречу. Он улыбнулся, протянул руку и, к моему удивлению, сказал: «Здравствуйте, Джим». Ранее он всегда называл меня «мистер Донован». Он выглядел худым, усталым и сильно постаревшим. Однако он был, как всегда, с усмешкой: «Этого мне будет не хватать».

Нашу беседу ничто не стесняло. Я спросил, не возникает ли у него опасений в связи с возвращением домой, и он быстро ответил: «Конечно, нет. Я не сделал ничего бесчестного».

Мы проехали на автомобиле по безлюдным улицам Западного Берлина, направляясь к мосту Глиникер-брюкке, месту нашей встречи. И вот мы уже на «своей» стороне темно-зеленого стального моста, который ведет на оккупированную Советским Союзом Восточную Германию. На той стороне озера был Потсдам, справа на холме виднелся силуэт старого замка.

На другой стороне моста, названного в 1945 году американскими и русскими солдатами «Мостом свободы», виднелась группа людей в темных меховых шапках. Выделялась высокая фигура одного из советских официальных представителей в Восточном Берлине, с которым я вел переговоры об обмене заключенными. Теперь трем правительствам предстояло завершить этот обмен.

По нашей стороне Глиникер-брюкке прохаживались американские военные полицейские.

Позади остановились два автомобиля вооруженных сил США. Окруженный здоровенными охранниками, появился Рудольф Абель, изможденный и выглядевший старше своих лет. Пребывание в тюрьме в Америке оставило на нем заметный след. Теперь, в самый последний момент, он держался только благодаря выработанной им внутренней самодисциплине.

В августе 1957 года Абель попросил «назначить ему защитника по усмотрению ассоциации адвокатов». Выбор пал на меня. На процессе 1957 года я просил судью не прибегать к смертной казни, поскольку помимо прочих причин «вполне возможно, что в обозримом будущем американец подобного ранга будет схвачен в Советской России или в союзной ей стране; в этом случае обмен заключенными, организованный по дипломатическим каналам, мог быть признан соответствующим национальным интересам Соединенных Штатов».

И теперь на Глиникер-брюкке должен был состояться именно такой обмен во исполнение договоренности, достигнутой «после того, как дипломатические усилия оказались бесплодными», как написал мне президент Кеннеди.

На другой стороне моста находился пилот самолета У-2 Фрэнсис Гэри Пауэрс. В другом районе Берлина, у контрольно-пропускного пункта «Черли», должны были освободить Фредерика Прайора, американского студента из Йеля, арестованного за шпионаж в Восточном Берлине в августе 1961 года. Последней фигурой в соглашении об обмене был молодой американец Марвин Макинен из Пенсильванского университета. Он находился в советской тюрьме в Киеве, отбыв 8-летний срок заключения за шпионаж, и даже не подозревал, что в скором времени его освободят.

Когда я дошел до середины Глиникер-брюкке и завершил заранее обговоренную процедуру, можно было, наконец, сказать, что долгий путь завершен. Для адвоката, занимающегося частной практикой, это было более чем судебное дело, — это был вопрос престижа.

Я был единственным посетителем и корреспондентом Абеля в США в течение всего 5-летнего пребывания его в заключении. Полковник был выдающейся личностью, его отличал блестящий ум, любознательность и ненасытная жажда познания. Он был общительным человеком и охотно поддерживал разговор. Когда Абель находился в федеральной тюрьме Нью-Йорка, он взялся учить французскому языку своего соседа по камере — полуграмотного мафиозо, главаря рэкетиров.

Приближалось время расставания. Он пожал мне руку и искренне сказал: «Я никогда не смогу полностью выразить вам мою благодарность за вашу напряженную работу и прежде всего — за вашу честность. Я знаю, что ваше хобби — собирать редкие книги. В моей стране такие сокровища культуры являются собственностью государства. Однако я постараюсь все же сделать так, чтобы вы получили не позже следующего года соответствующее выражение моей благодарности».

…Во второй половине 1962 года по моему адресу в Нью-Йорке на Уильям-стрит были доставлены конверт и пакет. В конверт было вложено следующее письмо:

«Дорогой Джим!

Хотя я не коллекционер старых книг и не юрист, я полагаю, что две старые, напечатанные в XVI веке книги по вопросам права, которые нам удалось найти, достаточно редки, чтобы явиться ценным дополнением к вашей коллекции. Примите их, пожалуйста, в знак признательности за все, что вы для меня сделали.

Надеюсь, что ваше здоровье не пострадает от чрезмерной загруженности работой.

Искренне ваш Рудольф».

К письму были приложены два редких издания «Комментариев к кодексу Юстиниана» на латинском языке.

…Рудольф Иванович вспоминал, что в начале мая 1960 года он, по стечению обстоятельств, оказался на несколько дней в тюрьме г. Льюисберга (штат Пенсильвания). 7 мая в субботу кто-то просунул через маленькое окошечко в двери камеры свернутую трубочкой газету. Первое, что бросилось в глаза, — это набранный огромными буквами заголовок: «Над Свердловском, СССР, сбит самолет У-2». Ниже, помельче, было напечатано: «Г. Пауэрс, пилот, схвачен русскими. Ему грозит суд как шпиону».

Конечно же, Абель в тот момент не мог даже и предположить, что минует еще какое-то время, его обменяют на американца Пауэрса, и настанет долгожданный день возвращения на Родину, к своей семье. Я сказал Рудольфу Ивановичу, что присутствовал на судебном процессе, который проходил в Колонном зале Дома союзов в Москве 17 августа 1960 года, где слушалось дело Пауэрса под председательством генерал-лейтенанта Борисоглебского. Шпиону грозила смертная казнь, но советский суд ограничился сравнительно мягким приговором — десятью годами лишения свободы. А через полгода Пауэрс получил помилование и был обменен на полковника Абеля.

Рудольф Иванович, обаятельный и мудрый человек, которого уважали и которым восхищались даже недруги, умер в 1971 году на 69 году жизни. Но у меня остались записи разговоров с ним, наспех сделанные заметки о встречах, когда он говорил раскованно и неординарно. Вот некоторые из его мыслей: «Самоотверженность предполагает высокую сознательность человека, чувство долга и ответственности перед обществом за свои действия. Храбрость — это способность преодолевать страх. Однако храбрость бывает разная. Случается безрассудная, показная. Но есть храбрость и отвага, основанные на чувстве долга, на трезвом учете обстановки и возможного риска. Чувство долга, умение правильно оценить обстановку — качества, которые также воспитуемы, и каждый человек может в повседневной жизни найти возможности проявлять эти качества и закалять их в себе…

Храбрость и отвага требуются от работников самых разных профессий. Эти качества необходимы и верхолазу, и альпинисту, летчикам, космонавтам, цирковым артистам, пожарным, охотникам и многим, многим другим. Никто из людей, работа которых связана с определенной опасностью, не пойдет на риск, если в этом нет необходимости. Это было бы безрассудством, а иногда даже преступлением. Для таких профессий опасность является «нормальным компонентом» работы, и каждый профессионал приучает себя к разумному поведению и принимает нужные меры, чтобы свести риск до минимума. Усилием воли можно подавить в себе страх, приучить себя выполнять работу, связанную с определенной опасностью. Развить и укрепить свою волю может каждый человек путем настойчивой работы над собой.

Работа разведчика изобилует моментами, когда ему приходится проявлять находчивость, инициативу, смекалку. Под бдительностью мы понимаем довольно сложный комплекс. Он включает в себя постоянное изучение обстановки, в которой работаешь, наблюдательность, самокритичность по отношению к своим поступкам и словам, тщательное продумывание всех своих действий, относящихся не только к работе, но и ко всему, что связано с окружением, обычаями и нравами людей.

Однажды в США я навестил одного знакомого бруклинского художника. Был он очень беден и, хотя живописец был неплохой, никак не мог продать свои картины. В момент моего прихода у него оказалось несколько его друзей, а сам хозяин с повязанным вокруг головы шарфом маялся от зубной боли. Выяснилось, что у него несколько дней болит зуб, а к врачу он пойти не может, ибо нет денег. Я тут же вытащил бумажник и вручил ему двадцать долларов, посоветовав немедленно идти к стоматологу.

Казалось бы, что в этом поступке особенного? Но в действительности он вызвал большое недоумение у друзей моего знакомого, да и у него самого. Среди большинства американцев не принято предлагать деньги, если тебя прямо об этом не просят, да еще без расписки и не оговорив сроки возврата. Такая, казалось бы, мелочь может кончиться для разведчика плачевно. К счастью, в данном случае все обошлось благополучно, если не считать, что в дальнейшем мне пришлось немало потрудиться, чтобы сгладить неблагоприятное впечатление от своего промаха…»

Как-то в одной из бесед я спросил у Рудольфа Ивановича о судьбе предателя Хейханнена, который провалил нашего нелегала. «После суда он запил, — сказал Абель. — А потом… Потом я прочитал в газете «Нью-Йорк Джорнел Америкен», что «главный свидетель по делу советского шпиона полковника Абеля погиб в таинственной автомобильной катастрофе…» Это случилось, по-моему, в середине февраля 1964 года. А несколько позже умер и мой адвокат Донован. Мир праху его…»

На одной из боковых аллей Донского кладбища неподалеку друг от друга стоят два памятника. Один — Конону Трофимовичу Молодому, другой — Рудольфу Ивановичу Абелю, «крестному отцу» Конона. Правда, Абель никогда не рассказывал эпизода, когда он, внедренный в фашистскую полицейскую службу, спас жизнь партизану Молодому. Может быть, это была одна из тайн, которую унес с собой Рудольф Иванович. Кто знает…

Глава 13. Я предупреждал Сталина

Все началось с телефонного звонка где-то в середине августа 1982 года, когда я уже находился в запасе внешней разведки Комитета государственной безопасности и занимал кресло заместителя главного редактора «Недели» — воскресного приложения «Известий». Звонил знакомый венгерский журналист с предложением встретиться с Шандором Радо, замечательным разведчиком-интернационалистом, отмотавшим порядочный срок в наших концлагерях по личному указанию товарища Сталина. Но поскольку к этому времени с культом личности отца всех народов было покончено, я взял на себя смелость встретиться с легендарным, не побоюсь этого слова, человеком, приехавшим погостить из Венгрии.

Шандор Радо пожелал беседовать со мной наедине и приехал без сопровождения в редакцию, где я встретил его в проходной вестибюля, у «милиционеров», как мы ее называли. Передо мной предстал невысокий, добродушный на вид толстый человек в роговых очках на носу и с объемистым портфелем в руках. Поздоровавшись, поднялись на пятый этаж, где находился мой кабинет. Мой необычный гость разделся и удобно устроился в кресле напротив меня. Наступила небольшая пауза, которую я прервал самым стереотипным образом:

— Вам кофе или чай?

— Предпочтительнее коньяк…

В те времена в моем сейфе вместе с разными бумагами стояли две заветные бутылки — одна с водкой, другая с коньяком, лежала начатая коробка шоколадных конфет и пачка крекера. Всего этого нам оказалось вполне достаточно.

— Как устроились, товарищ Радо?

— Лучше, чем в сталинском концлагере… Кстати, не удивляйтесь моим сентенциям и учтите, прежде чем начать беседу, что я стал самым заклятым антисталинистом. Да, да, не удивляйтесь! Если бы был жив Сталин, я сказал бы ему, что он наиболее великий кретин всех времен и народов. Вы только представьте себе такую ситуацию: за неделю до нападения Германии на Советский Союз я дал шифровку в Главное разведывательное управление Красной армии о том, что война начнется 22 июня 1941-го… А 22 мая 1945-го меня по указанию этого усатого параноика упрятали на восемь лет строгого режима за то, что я оказался прав. Так что смотрите, стоит ли со мной общаться, уважаемый товарищ Колосов…

— Конечно, стоит. Каждый человек имеет право на свое мнение. Тем более вы, которого все считают человеком-легендой. Я журналист, и мне очень интересно услышать всю правду из уст не только очевидца, но и активного участника тех событий. А то ведь ходит столько всяких небылиц. Наш самый популярный детективщик Юлиан Семенов изобрел некоего советского разведчика Исаева-Штирлица, который запросто дружил с Шелленбергом и Мюллером, воровал секреты из-под носа у Гитлера и вообще был своим человеком в Третьем рейхе, а некоторые сочинители докатились до утверждения, что руководитель гитлеровской партийной канцелярии, то бишь Мартин Борман, способствовал передаче в «третьи руки» совершенно секретных сведений, касающихся войны Германии с СССР, с тем, чтобы они были доведены до сведения советского правительства…

— Это стопроцентная чушь. Все обстояло значительно проще. Со мной работал один человек, который добывал интересующие нас сведения через лиц, примыкавших к скрытой антигитлеровской оппозиции в самой Германии, а также от немцев, эмигрировавших в Швейцарию.

— Это был Штирлиц? — я, естественно, шутил.

— Нет, это был антифашист Рудольф Ресслер. Псевдоним «Люци».

— Значит, Юлиан Семенов…

— Фантазер и болтун.

— Но вы рисковали жизнью, начав работать на советскую военную разведку. Ради чего?

— Тогда я считал себя интернационалистом и был до фанатичности наивным человеком. Фашистские орды топтали Европу, пытались уничтожить первую в мире страну социализма. Тогда, я подчеркиваю — тогда, для нас, антифашистов, не было цели более святой, нежели помочь Красной армии. Тогда многие разведчики-интернационалисты отдали свои жизни. Нет, не за Сталина, как писали многие ваши трепачи-историки, а за общее дело свободы. Кстати, многие интернационалисты уже тогда знали истинную цену Верховному Главнокомандующему. К сожалению, я не относился к их числу, хотя в моих руках были материалы, касающиеся «черных дыр» в биографии большевика Джугашвили. Но тогда я им не поверил…

Наша беседа была долгой и до удивительности доброжелательной. Но только часть ее мне удалось опубликовать в «Неделе» с большой порцией марксистско-ленинского вранья. И только сейчас я восстанавливаю всю истину. А тогда интервью проходило по обычной схеме.

— Товарищ Радо, а с чего все началось?

— С того, что я родился. Это случилось в 1899 году. Как видите, я пришелец из прошлого века. О длинной жизни лучше рассказывать коротко. Поэтому анкетно отвечу на вопросы, касающиеся моей биографии. Семья была бедной, жили мы в Уйпеште — это на одной из окраин Будапешта. Гимназию окончил с отличием. Учился, надо сказать, с удовольствием, особенно хорошо давались иностранные языки. Выйдя из гимназии, я уже весьма прилично знал немецкий, французский и английский языки, а позднее изучил итальянский и русский. Затем призвали в армию. Но я продолжал учиться. Заочно, естественно. В Будапештском университете на факультете юридических и государственных наук. Когда изучал право и экономику, в руки попали труды Маркса и Энгельса… Мир, в котором жил, предстал уже несколько в другом свете, по наивности, конечно. Поэтому не было ничего удивительного в том, что, когда мне исполнилось 19 лет, я был уже полноправным и дисциплинированным членом Венгерской коммунистической партии. А дальше жизнь покатилась по прямой дороге. Во время венгерской революции был политкомиссаром артиллерийской колонны дивизии. После падения Венгерской советской республики эмигрировал в Австрию, затем в Германию. В 1924 году приехал в Москву, работал во Всесоюзном обществе культурных связей с заграницей, затем ученым секретарем Института мирового хозяйства Коммунистической академии. В 1926 году вновь выехал в Германию, где занимался научной работой. Потом, после прихода к власти фашистов, переехал сначала в Австрию, а спустя некоторое время во Францию. В Париже мне удалось открыть агентство печати «Инпресс», в рамках которого мы начали вести активную антифашистскую пропаганду. А в августе 1936 года в Женеве на рю де Лозанн, неподалеку от здания Лиги наций, в доме № 114 на шестом этаже я открыл картографическую фирму «Геопресс». Но это была уже не просто фирма, а разведывательная организация, которая должна была начать работу в случае возникновения непосредственной военной опасности для Советского Союза. Я получил псевдоним «Дора». Знаете, как мне его выбрали? Очень просто. Один из руководителей советской военной разведки сказал так: «А чего мудрить-то? Как фамилия товарища? Радо. Так давайте переставим две последние буквы в начало. Что получится? «Дора». Пусть так и будет…» Весной 1938 года в Женеве состоялась моя первая нелегальная встреча с гостем, приехавшим из Москвы. Это был представитель Центра, который сообщил о том, что я назначен руководителем разведгруппы в Швейцарии.

Что, говорите? А, слишком телеграфно и не совсем ясно, как я оказался в советской разведке? Что ж, расскажу поподробнее. Только уж наберитесь терпения…

Итак, после тридцать третьего года политическая жизнь в Европе стала очень тревожной. Нетрудно было предвидеть, что захватившая власть команда Гитлера не ограничится подавлением демократических сил внутри Германии и направит со временем свою агрессию против других стран. Такова природа фашизма. И тогда, осенью тридцать пятого года, в этом уже нельзя было сомневаться. И вот передо мной вновь остро встал вопрос: полностью отдать свои силы борьбе с лютым врагом или же отойти в тень, погрузиться в одну лишь любимую науку? Собственно, моя жизнь до сих пор давала верный ответ: научная деятельность может и должна сочетаться с борьбой за свободу, против агрессивных сил империализма. Разведкой, однако, заниматься не приходилось… Но что, по сути дела, означает для меня это новое поприще? Только перемену форм борьбы. Социальная и политическая же ее сущность остается прежней.

Да, прав был Эрнст Тельман, сказав, что Гитлер — это война. Муссолини — это тоже война… Фашистская Италия напала на Эфиопию. Лига наций объявила Италию агрессором, но что это изменило? Чернорубашечники и не собираются уходить с чужой земли. Агрессор не внемлет словам и уговорам. Он считается только с силой. Но где она, эта противоборствующая сила? Одна только антифашистская пропаганда не сможет, очевидно, серьезно повлиять на изменение политической атмосферы в Европе. Теперь настало время искать и другие методы и средства антифашистской борьбы — более эффективные и менее уязвимые в условиях повсеместного наступления европейской реакции. То, что мне предлагают, один из методов этой борьбы. Советский Союз, его Красная армия — единственная реальная сила, способная противостоять агрессорам. Если уж участвовать в борьбе против этой, должно быть неизбежной, войны, то так, чтобы твой вклад был серьезен, весом.

Да, без сомнения, работая в такой солидной организации, как советская военная разведка, я сумею принести гораздо большую пользу, нежели в качестве журналиста-антифа-шиста… Ну а как ученый что смогу сделать в этом плане? Почти ничего. В Германии гибнут лучшие люди. На моей родине хортисты задушили все живое, прогрессивное. Пусть другие, кого не мучит совесть, кому безразличны такие понятия, как человечность, свобода, мир, — пусть они уходят в «чистую» науку. Я свой путь выбрал. Наверное, он будет нелегким, но это достойный и честный путь.

Решение это круто изменило мою жизнь.

…Венгерский журналист, с которым мы беседовали в гостинице, привел меня в какую-то московскую квартиру. Здесь я познакомился с Артуром Христофоровичем Артузовым, одним из руководящих работников разведывательного управления РККА. Он сообщил, что со мной хочет встретиться начальник управления Семен Урицкий, опытный подпольщик, большевик с дореволюционным стажем; в Гражданскую войну на Царицынском фронте он возглавлял штаб и оперативный отдел 12-й армии. Артузов говорил о нем с большой симпатией как о талантливом, умном и образованном военачальнике.

С Урицким мы встретились в той же самой квартире.

В комнату вошел моложавый, плотного сложения военный с широкими скулами. На его гимнастерке блестели два ордена Красного Знамени. Спросив о том, долго ли я пробуду в Москве по своим научным делам и хорошо ли устроился в гостинице, Семен Петрович перешел к конкретному разговору. Он не тратил времени на знакомство. Обо мне он, безусловно, имел полные сведения.

— Я слышал, — сказал, присаживаясь к столу, Урицкий, — у вас неприятности с вашим агентством?

— Да, работать сейчас очень трудно. А если в Европе начнется война, «Инпресс», очевидно, вообще закроют. — И я подробно рассказал о положении нашего агентства.

Урицкий задумался, трогая двумя пальцами усики и поглядывая на меня проницательными глазами. Его раскинутые брови сошлись на переносице, собрав кожу складкой.

— Хорошо, — сказал он, подытоживая какие-то свои мысли. — Мне сообщили, что вы готовы помогать нам. Но для вас, по-видимому, нужно подобрать другую страну. Нам следует подумать, где вы могли бы закрепиться в случае войны.

Урицкий встал, закурил папиросу, прошелся по комнате.

— Я хочу, чтобы вы ясно представляли себе цель и задачи нашей работы. Мы знаем, вы не новичок в подпольной работе, поэтому и пригласили вас. Но хорошая конспирация — еще не все для советского разведчика. Нужно уметь быстро ориентироваться в сложной и изменчивой политической обстановке. Вообще разведка — дело политическое. Мы должны сначала точно определить вероятного военного противника на данном этапе, а уж только потом привести в действие против него наш аппарат.

Урицкий опять сел за стол, аккуратно погасил папиросу.

— Ну, это, так сказать… для общего взгляда на вещи, — произнес он. — А теперь давайте решать, куда вам надобно переселиться. Вы, насколько я знаю, владеете несколькими европейскими языками… Так вот, куда бы вы сами хотели отправиться и в каком качестве?

— Мне кажется, — ответил я, — лучше всего открыть частное научно-картографическое агентство. Обосноваться можно в Бельгии или в Швейцарии. Швейцария, по-моему, вряд ли будет втянута в войну, однако в Бельгии, на мой взгляд, получить разрешение властей на открытие агентства легче. А мне при необходимости проще будет перебраться оттуда в Швейцарию.

Из дальнейшей беседы с Урицким и Артузовым мне стало понятно, что в будущем они видят наибольшую угрозу со стороны нацистской Германии и фашистской Италии: оба государства ускоренно перевооружаются, разжигают в народе дух реваншизма и ведут яростную милитаристскую и антикоммунистическую пропаганду. Возможно, эти агрессивные державы в случае войны станут главными противниками Советского Союза. Поэтому необходимо внимательно следить за всеми их действиями на международной арене и заблаговременно раскрывать тайные планы фашистских правителей.

Моя задача как разведчика будет состоять именно в этом. Жаль, конечно, что меня нельзя послать в саму Германию — прожив там много лет, я прекрасно изучил страну, есть опыт подпольной работы в немецких условиях. Но это исключено: нас с женой нацисты хорошо знают и схватят тотчас же. Придется избрать другой вариант. Поселиться в какой-нибудь соседней с Германией стране, хотя бы в той же Бельгии или Швейцарии, как я предполагаю, и оттуда вести сбор нужной информации. А источники информации следует искать не только на месте, но и на территории гитлеровского рейха. Так что если Германия и Италия в конце концов решатся развязать войну, я смогу продолжать работу, не опасаясь подставить себя под удар германской контрразведки или гестапо: в нейтральной стране я буду вне досягаемости их агентов…

Итак, я обосновался в Швейцарии. Прошло около полугода, и курьер доставил мне первые указания из Москвы. «Дорогая Дора, — говорилось в письме, — в связи с общей обстановкой, которая вам вполне ясна, ставлю перед вами задачу самого энергичного развертывания нашей работы… для получения ценной военной информации и привлечения интересных для нас лиц».

Ну, а затем, когда грянула война, началась активная разведывательная работа.

Кстати, уже после войны обо мне и моей группе было написано много разной литературы, я имею в виду буржуазную печать. Подчеркиваю: разной, в том числе и явно дезинформационной. Были, например, и такие авторы, которые утверждали, что без «большой антигитлеровской шпионской агентуры» в Швейцарии исход Второй мировой войны мог бы быть иным… Что ж, могу со всей откровенностью сказать, что они преувеличивают, и не без злого умысла, нашу роль. Я ведь историк помимо всего прочего. И как оный могу засвидетельствовать, что разведчики не выигрывают войн, они лишь помогают тем, кто с оружием в руках борется за правое дело. Судьба Второй мировой войны решалась под Москвой и в Сталинграде, на Курской дуге и под Ленинградом. Антифашистская коалиция, и прежде всего Советский Союз, его армия, освободили Европу от фашистского набега, уничтожили «коричневую чуму»… Много легенд ходит и о моих помощниках. Писали, например, что они были даже в канцелярии Гитлера. Нет, это не так.

К сожалению, Штирлица, как вы его назвали, у меня не было. Были преданные нашему общему делу антифашисты. И среди них, в первую очередь, упомянутый мною Рудольф Ресслер. Некоторые страницы из его биографии не совсем ясны для меня и сейчас, хотя прошло уже немало лет и многое прояснилось. Но вот до сих пор я так и не смог выяснить, от кого Ресслер получал информацию в Германии и Швейцарии, представлявшую большую ценность. Можно только предполагать, что среди знакомых мужественного антифашиста были лица, находившиеся в тайной оппозиции к Гитлеру. Они добывали сведения и незамедлительно сообщали их Ресслеру по известным только им зашифрованным каналам.

Я прерву на минуту рассказ Шандора Радо для одной справки. Дело в том, что из последней моей командировки в Италию я привез совершенно уникальное издание — «История шпионажа» в пяти томах, выпущенное Географическим институтом Агостини. Иногда в дальнейшем я буду ссылаться на этот пятитомник, ибо в нем есть подтверждения и дополнения к тому, о чем рассказывал Шандор Радо и другие советские разведчики… А теперь вновь вернемся к моему собеседнику. Воспользовавшись паузой, я задал Шандору вопрос:

— А кто же он, этот таинственный доктор Ресслер?

— Человек, яростно ненавидящий фашизм, много сил отдавший борьбе с гитлеризмом. Он сразу же, как стал работать со мной, категорически отверг саму мысль о каком-либо вознаграждении… Я мог бы сказать, что найти Ресслера мне помог счастливый случай. Но работа профессионального разведчика и заключается в том, чтобы превратить случайности в закономерность. А для нас закономерность — это создание таких условий, при которых возможность провала сводится до минимума. Конечно, никто не застрахован… Но строжайшая конспирация и основанная на практическом опыте интуиция помогали ограждать разведгруппу от проникновения в нее вражеской агентуры и разного рода провокаторов. Если бы не существовало Ресслера, был бы кто-нибудь другой. Я его искал, именно такого человека, он был крайне необходим для работы. В группе работали люди совершенно разных профессий и убеждений, но объединенные одним чувством — ненавистью к фашизму, сплоченные одним убеждением: только Советский Союз сможет остановить и уничтожить коричневую чуму в образе гитлеризма. О каждом из них можно было бы написать роман, но у нас, к сожалению, мало времени… Вот, например, Отто Пюнтер, швейцарский журналист, директор информационного агентства ИНСА, которое находилось в Берне. У него были широкие связи… Большую помощь моей группе оказала по указанию Центра другая советская разведгруппа, которой руководила Рут Вернер, — о ней, о «Соне», недавно вышла книга. «Соня» помогла мне наладить устойчивую радиосвязь с Москвой. В группе Рут работал антифашист-интернационалист Леон Чарльз Бартон. «Джон» — так нарекли его — занимался сбором информации, касающейся фашистской Германии. Поскольку речь зашла о разведгруппах, скажу еще об одной. Рашель Дюбендорфер, или «Сиси», получившая швейцарское гражданство, работала в Международном бюро труда. Вместе со своими коллегами она занималась сбором необходимой информации. Помимо этих товарищей мне удалось привлечь к антифашистской борьбе Эдмонда Хамеля. Эдмонд прекрасно разбирался в радиотехнике. Лучшего радиста для группы трудно было найти. Кстати, его жена Ольга, выступавшая под псевдонимом «Мауд», тоже стала радисткой. Позднее я доверил еще одну рацию и Маргарет Болли — «Розе», дочери итальянского антифашиста, бежавшего из своей страны от преследования контрразведки Муссолини. Случались дни, когда все три передатчика работали одновременно. В Центр шла срочная информация. Абверовская служба радиоперехвата, пытавшаяся запеленговать эти передатчики, даже приклеила к ним кодовый ярлык «Красная тройка»…

Могу еще сказать, что получение некоторой информации мне удалось наладить даже из филиала швейцарской военной разведки, который назывался «Бюро Ха». Он находился в небольшом швейцарском городке Люцерна…

Рудольф Ресслер тоже жил в городе Люцерна. Там с ним и познакомился наш человек, которому Рудольф заявил о своем желании безвозмездно помогать Советскому Союзу в его борьбе против фашистской Германии. Конечно, мы проверили Ресслера, прежде чем привлечь его к сотрудничеству с нашей группой. Он был на два года старше меня — родился в Баварии в 1897 году. Получил прекрасное образование. Сотрудничал во многих газетах и журналах, считался хорошо осведомленным журналистом, был известен среди своих коллег антифашистскими настроениями. Это, собственно, и заставило его эмигрировать вместе с женой из Германии, когда там к власти пришел Гитлер. Возможно, что он сотрудничал со швейцарской разведкой, которая, в общем-то, сохраняя «нейтралитет» с гитлеровскими секретными службами, тайно помогла союзникам, в частности Англии. Но это только мое предположение…

А теперь несколько абзацев из упоминавшегося мною пятитомника «История шпионажа»: «…Командующий швейцарской армией Анри Гуизан прекрасно понимал, что лучшей защитой страны в начавшемся военном конфликте является нейтралитет. Поэтому он должен был сохранить видимость отношений как с Западом, так и с Востоком, хотя ему было ясно, что самой реальной угрозой агрессии является угроза со стороны Третьего рейха. Вот почему он не только закрывал глаза на активную деятельность агентов секретных служб союзников, но и максимально увеличил штаты швейцарской военной разведки, шефом которой был назначен полковник Роже Массон. Перед ним была поставлена задача сбора достоверных разведывательных данных, касающихся ближайших планов Гитлера. В руках Массона была прекрасно укомплектованная разведывательная сеть: «Бюро Ха» во главе с капитаном Хансом Хауземанном и группа «Викинг», которой руководил майор Макс Вайбель… Сам Массон поддерживал широкие связи с дипломатами иностранных посольств, резидентами их разведок и даже с представителями французского Сопротивления… И вот тут-то в поле его зрения попал Рудольф Ресс-лер. Этот малозаметный человек проживал со своей женой Ольгой в одной из скромных вилл Люцерны. Из дому выходил лишь по делам — в том же городе у него было небольшое издательство «Вита-Нова», которое выпускало небольшими тиражами антифашистские книги и брошюры. Никто не знал, что скромный и неразговорчивый издатель внимательно следит за развитием внутриполитической обстановки в Германии, ведет обширную переписку с друзьями, оставшимися на родине… Никто до поры до времени не знал, что Ресслер обладает огромной картотекой (более 20 тысяч карточек), в которых содержится колоссальный информационный материал о событиях, людях и фактах, касающихся фашистской Германии, ее военного потенциала, положения на фронтах. Впрочем, нет, один человек все же знал о картотеке. Им был ближайший друг Ресслера и его компаньон Хави Шнипер, который уже давно сотрудничал с «Бюро Ха». Он-то и свел Рудольфа Ресс-лера сначала с капитаном Хауземанном, а затем и с полковником Массоном. Ресслер стал давать им информацию о том, что происходит внутри Германии, о ее военных, политических и иных акциях…» У нового «друга» швейцарской разведывательной службы были поистине широчайшие связи, включая генеральный штаб вермахта и штаб-квартиру Гитлера… А несколько позже в издательстве «Вита-Нова» у Ресслера появился новый служащий — бывший сотрудник Международного бюро труда Христиан Шнейдер, он же «Тейлер». Оба антифашиста, они быстро нашли общий язык. Шнейдер познакомил Рессле-ра с Рашель Дюбендорфер, а та через некоторое время передала его в руки Радо… Когда 22 июня 1941 года Гитлер, разорвав дипломатические отношения с Россией, напал на нее, в Москве за 48 часов до этого уже была получена следующая шифровка: «Дора Директору. Через Тейлора. Нападение Гитлера на Россию окончательно назначено на 22 июня. Это решение Гитлер принял два дня назад. Информация получена сегодня по дипломатическим каналам от Генерального штаба Швейцарии. Дора».

Исследования, которые велись после окончания войны, подтвердили, что источником этой сенсационной информации был Рудольф Ресслер.

…Установлено, что Рудольф Ресслер тесно сотрудничал со швейцарской разведкой, снабжая ее военной информацией о Германии. Об этом свидетельствуют различные архивные материалы, а также в какой-то мере показания самого Ресслера на суде, устроенном над ним уже после войны властями конфедерации.

На процессе 2 ноября 1953 года, выступая в свою защиту и объясняя смысл своей деятельности, Рудольф Ресслер говорил: «Меня называют шпионом. Но, как известно, шпион — это такой человек, который, нарушая признанные нормы ведения войны, вводит в заблуждение противника, например, переодевшись в его форму, пробирается на территорию врага или же вообще путем обмана, а иногда и насилия, получает важные секретные данные. Однако даже в обвинении не утверждается, что я проводил такую или подобную этой деятельность».

В этой связи профессор истории Базельского университета Эдгар Бонжур в своем докладе о внешней политике Швейцарии во время Второй мировой войны, подготовленном им по поручению швейцарского правительства и опубликованном в «Нойе цюрихер цайтунг», говорил, в частности, что Ресс-лер, Шандор Радо и их единомышленники… «не могут быть названы шпионами в буквальном смысле этого слова. Сами они не занимались шпионской деятельностью, а собирали, систематизировали и оценивали полученную от их агентов информацию, которую затем частично по радио, а частично по почте направляли по назначению». Далее в докладе Бонжура приводятся слова, сказанные Ресслером на судебном процессе: «Я с чистой совестью могу сказать, что не желал, чтобы возможные последствия моих действий нанесли ущерб внешним связям Швейцарии». Профессор Бонжур справедливо заключает: «Ресслер вправе был так заявить, тем более что Швейцария и СССР не противостояли друг другу в период войны, и то, что он сообщил русским, не наносило ущерба стране, в которой он жил».

Сперва агентурная сеть Ресслера, безусловно, обслуживала только швейцарский генштаб. Потом, когда вспыхнула война, доступ к сведениям Ресслера получили разведки стран антигитлеровской коалиции. И нужно признать, что эта информация, исходившая из правительственных и военных кругов Германии, была довольно ценной. По утверждениям авторов некоторых книг, изданных в западных странах, Ресслер заблаговременно известил швейцарскую разведку о подготовке нападения Германии на Польшу, о предстоящем вторжении вермахта в Бельгию и Голландию с целью обходного маневра и удара по англо-французским войскам, что завершилось, как известно, капитуляцией Франции; он также сообщил швейцарскому генштабу о немецких планах войны против СССР и о многих других крупных военных акциях гитлеровской Германии.

Конечно, таким информатором очень дорожили. Руководители швейцарской разведки поручили немецкому эмигранту ответственную работу в своем ведомстве — анализировать и оценивать весь материал по Германии, который стекался в люцернское «Бюро Ха» из различных источников. Кроме донесений агентуры сюда включались показания дезертиров, контрабандистов, беженцев из Германии и оккупированных стран, данные, полученные в беседах с ранеными немецкими солдатами и офицерами, прибывшими с фронтов в швейцарские госпитали. Ресслер мог сравнивать весь этот материал с сообщениями своих источников, делать необходимые выводы и обобщения.

Таких людей берегут. И Рудольф Ресслер пользовался особым покровительством военных властей. Ему был выдан документ, в котором генеральный штаб швейцарской армий предписывал всем чиновникам и частным лицам оказывать его предъявителю всяческую помощь и содействие. Начальник швейцарской секретной службы Роже Массон со своей стороны тоже предпринял меры, чтобы избежать каких-либо нежелательных случайностей. Он приказал контрразведывательной службе охранять Ресслера круглосуточно. Люди в штатском ходили за немецким эмигрантом по пятам, днем и ночью, стерегли его дом, дежурили возле издательства «Вита-Нова», где Ресслер ежедневно работал в качестве директора.

Желая победы Объединенным Нациям, ибо только это могло спасти страну от германской оккупации в будущем, полковник Массон не препятствовал своим подчиненным устанавливать связи с агентурой союзников. С его молчаливого одобрения «Бюро Ха» позволило Рудольфу Ресслеру передавать сведения по Германии англичанам и американцам. Как известно, интересы разведки США в Европе представлял Аллен Даллес (ставший после войны директором ЦРУ), который прибыл в Швейцарию в ноябре 1942 года как глава дипломатической миссии. По всей видимости, люди Даллеса, так же, как и агенты английской Интеллидженс сервис, имели доступ к информации Ресслера.

Но вернемся вновь к беседе с Шандором Радо. Меня интересовал вопрос о том, знал ли он о тех переговорах с гитлеровцами, которые тайно начал в Швейцарии Аллен Даллес…

— Знал ли я о миссии Аллена Даллеса? Знал. Но, к сожалению, всю собранную информацию не удалось своевременно передать в Центр. Мне стало известно, правда, с некоторым запозданием, что Аллен Даллес — специальный уполномоченный правительства США, имевший «непосредственные поручения и полномочия Белого дома», прибыл в Швейцарию в конце 1942 года. Мы получали информацию, что с января по март он встречался с германскими эмиссарами князем Гоген-лоэ и доктором Шудекопфом, являвшимися агентами гитлеровской службы безопасности. Даллес выступал под конспиративной фамилией Балл, Гогенлоэ фигурировал как доктор Паульс. Документы, содержащие записи бесед Даллеса, были после разгрома гитлеровской Германии найдены в делах отдела Главного управления имперской безопасности. На основании этих документов явствует, что в беседах были затронуты важные вопросы, касающиеся Австрии, Чехословакии, Польши, Румынии, Венгрии, и, что особенно важно, вопрос о заключении с Германией сепаратного мира.

В этой беседе А. Даллес (Балл) заявил, что «никогда впредь не будет допущено, чтобы народы, подобно германскому, были вынуждены на отчаянные эксперименты и героизм из-за несправедливости и нужды. Германское государство должно остаться существовать как фактор порядка и восстановления. О разделе его или об отделении Австрии не может быть речи». Касаясь Польши, Даллес (Балл) заявил, что «…путем расширения Польши в сторону востока и сохранения Румынии и сильной Венгрии следует поддержать создание санитарного кордона против большевизма и панславизма». Далее в записи беседы отмечается, что «М-р Балл более или менее согласен с государственной и промышленной организацией Европы на основе больших пространств, полагая, что федеративная Великая Германия (подобная США) с примыкающей к ней Дунайской конфедерацией будет лучшей гарантией порядка и восстановления Центральной и Восточной Европы». Даллес (Балл) также заявил, что он вполне признает притязания германской промышленности на ведущую роль в Европе.

Что ж, совершенно очевидно, что переговоры были проведены в одностороннем порядке, чем правительство США нарушило элементарное требование союзнического долга и союзнических обязательств…

Теперь я приведу несколько эпизодов из книги К. Данна и Б. Эдвардса «История главного шпиона» (Аллен Даллес): «Беседуя с немцами, Даллес постоянно ссылался на президента Рузвельта. Но фактически он развивал идеи, абсолютно чуждые Рузвельту. Указанных обстоятельств достаточно, чтобы убедиться в том, что г-н Даллес злоупотреблял доверием Соединенных Штатов в ущерб их союзникам и грубо обманывал Англию. Учитывая все это, мы не можем расценить его миссию в Швейцарию как триумф… Однако, чтобы охарактеризовать его как фиаско, мы должны продолжить наш рассказ и дополнить его некоторыми, до последнего времени мало известными, фактами».

Какими фактами? Известно, что Гиммлер искал контактов с американцами не один, а в альянсе, так сказать, с шефом отдела Главного управления имперской безопасности Шелленбергом. Именно он, по свидетельству авторов книги, убедил Гиммлера в том, что необходимо поссорить союзников для того, чтобы выиграть войну уже не военными (для Шелленберга было ясно, что война проиграна), а дипломатическими средствами. «План Гиммлера, — написано далее в «Истории главного шпиона», — в общих чертах заключался в следующем: пришло время убрать Гитлера; как это произойдет — не имеет значения; после этого всей полнотой власти будет обладать Гиммлер; он получит поддержку генералов, поскольку предоставит им возможность расправиться с Гитлером; нацистская партия тоже поддержит его потому, что Геринг разжирел и разленился, а Гесс находится в Англии; в самой организации СД у Гиммлера не было соперника — единственный соперник Гейдрих был устранен Гиммлером, организовавшим с этой целью ложный «партизанский» налет; Германия начнет переговоры с Западом; все оккупированные территории на Западе придется отдать; границы 1939 (или 1914) года будут восстановлены, но это будет означать продолжение войны на Востоке.

Таков был план «политического решения» Гиммлера. Шелленберг и его секретная служба занялись претворением его в жизнь, Аллен Даллес был просто находкой для Гиммлера, ибо он не только не исключал создания «Великой Германии» после «компромиссного мира», но и не возражал против сохранения нацизма. Одновременно с миссией Даллеса аналогичную миссию осуществлял американский дипломат Авраам Хьювитт».

Об этом тоже знал Шандор Радо:

— По имевшейся у меня информации, личный массажист Гиммлера финский врач Керстен был и доверенным лицом фюрера в политических махинациях. Нам стало известно, а это происходило в конце 1943 года, что в доме шведского промышленника Гроффмана состоялась встреча между Керстеном и американским дипломатом Хьювиттом, во время которой шел разговор о возможности заключения «компромиссного мира» в связи с «опасностью с Востока». Хьювитт предложил программу, состоящую из семи пунктов, которая вполне устроила Гиммлера. Устроила, потому что в самом конце 1943 года в Стокгольме появился Шелленберг, который встретился с Хьювиттом для уточнения отдельных пунктов программы «компромиссного мира»…

Кстати, бригаденфюрер СС Альтер Шелленберг, будучи начальником отдела по деятельности за рубежом Главного управления имперской безопасности, держал под контролем деятельность нашей разведгруппы. Он несколько раз ветре-чался с полковником Роже Массоном и в самой Швейцарии, и на территории Германии и всячески его уговаривал дать задание швейцарской контрразведке начать работу против советских разведчиков. Массон не мог долго сопротивляться давлению своего «коллеги». Уже в конце 1942 года швейцарская полиция и контрразведывательная служба начали охоту за моей группой. Массон дал указание сформировать специальный радиопеленгационный отряд, который начал действовать. Командовал им швейцарский разведчик лейтенант Трейер…

— А что было потом, товарищ Радо?

— Потом начались провалы. Ночью 14 октября 1943 года во время сеанса радиосвязи были арестованы Ольга и Эдмонд Хамели. Все доказательства были налицо. В руки полиции попали и радиопередатчик, и некоторые радиограммы, и программа связи. После ареста женевских радистов я срочно выехал в Лозанну, где работал еще один передатчик. Радист передал в Центр срочную радиограмму с информацией о случившемся. Незамедлительно пришел ответ на мое имя: «Работу группы временно прекратить». Таким образом, мне пришлось уйти в глубокое подполье. А примерно через полгода служба Массона арестовала и Рашель Дюбендорфер. Впрочем, я забыл сказать, что Рудольфу Ресслеру мы дали псевдоним «Люци» по аналогии с городом, в котором он работал — в Люцерне…. Когда полковник Массон установил, что «Люци» и Ресслер — одно и то же лицо, он дал приказ арестовать его. Ресслер был заключен в лозаннскую тюрьму…

Еще один пассаж из пятитомника «История шпионажа»: «Рудольф Ресслер был арестован 19 мая 1944 года. Полиции не удалось найти в его доме никаких компрометирующих материалов. Все было уничтожено, включая знаменитую картотеку. Во время следствия Ресслер заявил, что он работал исключительно на швейцарскую информационную службу. Он просидел в тюрьме всего три месяца и был выпущен под залог. В 1945 году состоялся суд над Ресслером, который признал его виновным в нелегальной деятельности. Однако в соответствии со статьей 20 швейцарского Уголовного кодекса он был оправдан судом, ибо сумел доказать, что занимался разведкой в пользу Швейцарии и имел исключительные заслуги перед информационной службой этой страны».

— И все же, как сумел уйти от гестаповских ищеек Рудольф Ресслер? — спросил я у Шандора Радо.

— Я думаю, что в этом большая заслуга полковника Массона. Он не хотел терять одного из своих лучших источников информации. На Западе писали, что, упрятав Ресслера в тюрьму, Массон приказал оборудовать у него в камере приемно-передаточную станцию. Ресслер продолжал получать по своим каналам разведывательную информацию из Германии и передавал ее швейцарской секретной службе. А та, в свою очередь, делилась ею с коллегами из соответствующих подразделений союзников. Ведь перед ними полковник Массон тоже имел свои обязательства… Конечно, не все из той обширной информации, которую «Люци» получал от своих источников, имело ценность. В том калейдоскопе всевозможных цифр и данных, которыми оперировал Ресслер, встречались и ошибки, связанные и с изменением планов гитлеровцев, ибо иногда соответствующие поправки и корректировки вносились в последний момент, и о них источники «Люци» узнавали значительно позже. Но тем не менее работу Ресслера нельзя, конечно, недооценивать. Он сделал очень много для нас.

Мне не довелось больше встречаться с моим помощником. Когда окончилась война, он, по слухам, погиб в автомобильной катастрофе. Случайность? Может быть. А может быть, и нет. Разные бывают автомобильные аварии… Ну, а я, отсидев в сталинских лагерях, вернулся в Будапешт и вновь окунулся в любимую мной научную работу, связанную с географией. Свой военный долг я выполнил, можно было переходить к мирным делам…

— Вы ничего не сказали о своей подруге жизни, товарищ Радо.

— О Лене? Это отдельный рассказ. О ней можно говорить и много, и мало. Ей было двадцать лет, когда мы познакомились в Вене. А потом шагали вместе по ступенькам нашей не очень легкой жизни, то расставаясь по партийным делам, то воссоединяясь вновь. В моей швейцарской разведгруппе она выполняла функции связной под псевдонимом «Мария»…

— Она разделяла ваши нынешние взгляды в отношении Сталина?

— Если бы она была жива, то наверняка поддержала меня. Ведь разочарование наступило позже, значительно позже, уже после окончания войны. Находясь в заключении, я понял, что Сталин глубоко продумал акцию по превращению своего народа в послушное стадо, готовое из страха подчиниться любому приказу сверху. Твердили о социализме, а создавали худшее из всех видов рабства. Владельцами движимого и недвижимого имущества, и прежде всего миллионов жизней людей, были Сталин и его преступное окружение — уголовные преступники. Сталин мог делать все, что считал нужным. И никто из его подручных, в том числе, как это ни постыдно, коммунистов так называемой ленинской гвардии, ему не посмел перечить.

Но самая большая ошибка социалистического тирана заключалась в том, что он не поверил разведчикам-интернационалистам: ни мне, ни Рихарду Зорге, ни многим другим, что война начнется в июне 1941-го… Поэтому бессмысленно были погублены миллионы жизней советских бойцов. Этого ему простить нельзя…

Прощаясь, Шандор Радо передал мне папку материалов. «Это то, что я сумел собрать о моем злейшем враге Иосифе Джугашвили. Возьмите. Может быть, когда-нибудь пригодится». Пригодилось сейчас, тем более что в руках у меня оказался пятитомник «История шпионажа». Там я нашел кое-что очень интересное об отце всех времен и народов, что было неизвестно даже Шандору Радо. А мой венгерский друг умер от инфаркта в Будапеште после нашей встречи. Так вот в память о нем я и хотел бы познакомить с некоторыми любопытными материалами о жизни и деятельности Иосифа Виссарионовича Сталина.

В материалах Шандора Радо я нашел упоминание о том, что Сталин являлся агентом царской Охранки. Тогда я этому не поверил. А позже обнаружил в «Истории шпионажа» фотокопию архивного документа, датированного 12 июля 1913 года за № 2898, который беспокоил «отца народов». Правда, несколько мелковат шрифт, хотя все строки читаются от начала до конца. На всякий случай привожу текст целиком, исправив лишь старую орфографию. Итак: «Милостивый государь Алексей Федорович! Административно высланный в Турухан-ский край Иосиф Виссарионович Джугашвили-Сталин, будучи арестован в 1906 году, дал начальнику Тифлисского Г. Ж. Управления ценные агентурные сведения. В 1906 году Н-к Бакинского Охранного отделения получает от Сталина ряд сведений, а затем, по прибытии Сталина в Петербург, Сталин становится агентом Петербургского Охранного отделения.

Работа Сталина отличалась точностью, но была отрывочная. После избрания Сталина в Центральный Комитет партии в г. Прага, Сталин по возвращении в Петербург стал в явную оппозицию правительству и совершенно прекратил связь с Охранкой.

Сообщаю, милостивый государь, об изложенном на предмет личных соображений при ведении Вами розыскной работы.

Примите уверения в совершеннейшем к Вам почтении».

Письмо подписано заведующим Особым отделом Департамента полиции А. М. Ереминым и направлено на имя начальника Енисейского Охранного отделения А. Ф. Железняко-ва. Так что же это за документ? Фальшивка? Вполне возможно. Кое-кто из нынешних наших историков уверен в этом на все сто процентов. Не будем спорить. Но ведь слухи о связи Джугашвили с царской Охранкой циркулируют не одно десятилетие. Упоминал об этом факте, хотя и очень осторожно, Никита Хрущев, когда отважился на комиссию по разоблачению культа личности Сталина, не говоря уже о многих писателях и публицистах как у нас, так и за рубежом, которые не единожды возвращались к «двойной игре» Кобы во времена его ранней революционной деятельности. Не бывает ведь дыма без огня…

Что же написано по сему случаю в «Истории шпионажа»? Довольно много. Остановимся на основных моментах.

Впервые фотокопия документа о связи Джугашвили-Сталина с Охранкой (здесь и далее я даю сокращенный перевод текста из «Истории шпионажа») появились в книге И. Дон Левина «Самый большой секрет Сталина», которая была издана в Соединенных Штатах в 1956 году. В книге говорится, что копия письма А. М. Еремина к А. Ф. Железнякову была получена профессором Головачевым (занимавшим пост заместителя министра в белогвардейском правительстве) от полковника сибирской жандармерии Русьянова, который имел доступ к секретному архиву с делами агентуры Охранки. После победы революции в России Головачев эмигрировал в Соединенные Штаты, увозя с собой среди прочих архивных документов и тот, который касался Джугашвили. Это же самое подтвердил в своих заметках и Шандор Радо.

«Потребовалось пятьдесят лет, — читаем мы далее в «Истории шпионажа», — чтобы письмо полковника Еремина вновь стало достоянием людского любопытства. Этому в немалой степени способствовала кропотливая работа американского историка и разведчика Эдварда Эллиса Смита, который в течение нескольких лет работал «под крышей» дипломата в американском посольстве в Москве и именно здесь впервые собрал сведения о «самом большом секрете» Сталина. Вернувшись в США, Смит тщательно изучил архивы Охранки, которые хранятся в библиотеке Гуверовского института (Станфордский университет, Калифорния). Они были переданы туда бывшим русским послом в Париже Василием Маклаковым после того, как большевики пришли к власти в России. Архивы хранились в шестнадцати деревянных ящиках, опечатанных личной печатью Маклакова. Они были вскрыты только после его смерти, и через три месяца, потребовавшихся для их изучения, у Э. Смита не осталось никаких сомнений в том, что Сталин действительно был агентом Охранного отделения царского Департамента полиции. Практически во всех документах Охранного отделения, имеющих отношение к Джугашвили-Сталину, он проходит под кличкой «Рябой»…

В материалах Э. Смита, касающихся Сталина и его окружения, есть, например, подробная история о жизни и революционной деятельности «видного большевика» Малиновского, который был одним из ловких агентов, подосланных Охранкой. В архивных документах царской полиции он проходил под кличкой «Портной» с ежемесячным сторублевым вознаграждением, характеризовался, как «энергичный человек, прекрасный информатор и перспективный кандидат в Думу…» Много подробностей, почерпнутых из упомянутых выше царских архивов, приводится о таких деятелях, как небезызвестный провокатор Азеф, начальник Охранного отделения Белецкий, уже упоминавшийся нами заведующий особым отделом Департамента полиции (царская контрразведка) Еремин и начальник Енисейского Охранного отделения Железняков и многие, многие другие.

Остановимся лишь на основных моментах «двойной жизни» Джугашвили-Сталина, которые вызвали наибольший интерес у американского историка и разведчика Эдварда Э. Смита, а также, добавим, у Шандора Радо, который, видимо, имел возможность с ними ознакомиться.

…По мнению Эдварда Э. Смита, основанному на анализе архивных документов, Иосиф (Сосо) Джугашвили был завербован Охранкой летом 1899 года, после того, как его исключили за «политические интриги и непослушание» из Духовной семинарии в Тифлисе. Местные жандармы «пригрели» беспокойного юношу и внедрили его в среду подпольщиков, которые группировались вокруг одного из сподвижников Ленина — социал-демократа Курнатовского. Сосо очень быстро стал его ближайшим другом. 22 марта 1901 года агенты Охранки арестовали Курнатовского и всю его подпольную группу. Единственным человеком, избежавшим тюремной камеры, оказался Джугашвили… Месяцем позже в Тифлисе произошли кровавые столкновения с полицией. Опять массовые аресты и опять Сосо выходит сухим из воды, хотя Лаврентий Берия напишет позже в одной из своих книг, что «Сталин был руководителем революционных волнений в Тифлисе в апреле 1901 года», то бишь именно в тот период… Уцелевшие социал-демократы, видимо, потерявшие доверие к Сталину, прекращают с ним всякие отношения, и он перебирается в Батуми для продолжения «революционной» работы. Здесь он вновь входит в доверие к местным социал-демократам, провоцирует схватку с полицией. Результат — несколько десятков убитых и раненых, сотни арестованных. Сталин вновь на свободе, хотя и ненадолго. Охранка, видимо, смекнула, что надо «прикрыть» своего агента, чтобы окончательно не скомпрометировать его в глазах единомышленников. Арест, тюрьма, ссылка в Сибирь, затем через малое время побег и возвращение в Тифлис. И вот в этом эпизоде Э. Смит категорически не соглашается с официальной версией биографии будущего «отца народов». Да, арест был, да, в тюрьму сажали, но (цитируем): «…Сталин в этот период не ссылался в Сибирь и не бежал оттуда. Легенда о ссылке была придумана Охранкой для дальнейшей успешной работы с агентом, который оставался на свободе, получая деньги на существование из «черной кассы» полиции…»

«Действительно, — продолжает Э. Смит, — как мог «…опасный преступник» присутствовать на конференции большевиков в финском городе Тампере, беспрепятственно проехав около пяти тысяч километров по железным дорогам России, миновав все контрольные пункты с фальшивыми документами, покрыв неизвестно из каких средств совсем немалые расходы по столь дальнему и длительному путешествию».

Далее следуют новые «неожиданные» аресты и «дерзкие» побеги. Эдвард Смит приводит свою хронологическую таблицу этих событий в жизни Сталина: 5 апреля 1902 г. — первый арест в Батуми; конец 1903 г. — фальшивая ссылка в Сибирь; январь 1904 г. — фальшивый побег из Сибири; 1905 г. — арест после «побега» (указан в архивах Охранки, но отсутствует в официальной биографии); 25 марта 1908 г. — третий арест в Баку; 24 июня 1909 г. — побег из административной ссылки в России; 23 марта 1910 г. — четвертый арест в Баку и новая ссылка в России с проживанием в Вологде; 6 сентября 1911 г. — тайный отъезд из Вологды; 9 сентября 1911 г. — пятый арест в Петербурге, высылка в Нарым; 2 июля 1913 г. — после ареста в Петербурге высылка в Туруханский край; март 1917 г. — возвращение в Петербург.

Когда же Сталин прекратил сотрудничество с Охранным отделением? Американский исследователь не дает на этот вопрос точного ответа. Во всяком случае в 1906-м, а затем в 1907 годах Коба свободно приезжает в Стокгольм, затем в Лондон и в апреле того же года оказывается в Берлине, где «…состоялась тайная встреча между Лениным и Сталиным, встреча, о которой никто из официальных биографов двух партийных лидеров нигде и никогда не упоминал». Эта секретная встреча, по мнению Э. Смита, была посвящена обсуждению плана ограбления Тифлисского банка для пополнения скудной партийной кассы большевиков. Организатором операции стал Джугашвили, непосредственным исполнителем — боевик Камо. Операция провалилась. Номера всех «взятых» в кассовом мешке 750 казначейских билетов по 500 рублей были тут же обнародованы в печати, едва лишь поступило сообщение о грабеже. Деньги нельзя было реализовать ни внутри страны, ни на зарубежных валютных биржах. Охранка, как предполагается, была в курсе всей акции, а может быть, и ее соавтором. Вместе с Джугашвили…

«В древнем грузинском диалекте слово «джуга» означает «железо», а «вили» переводится как «сын», — читаем мы далее в «Истории шпионажа». — В общем, если соединить эти слова воедино, получится «сын железа». А превращение «железа» в «сталь» не такой уж сложный процесс. Так и родился «человек из стали», который никогда более не изменял своего имени. Только самые близкие друзья имели право произносить имя «Коба». Да и то лишь до 1930 года… Превратившись в Сталина, Коба в очередной раз вернулся в Петербург в феврале 1913 года. 23 февраля он был арестован в шестой и последний раз. Ссылка в Сибирь продолжалась более четырех лет. Может быть, Охранка разочаровалась в своем подопечном? 2 марта 1917 года русский царь был свергнут, а 12 марта Сталин возвратился в Петроград. Но Охранка уже была упразднена. Это случилось 27 февраля 1917 года. Круг замкнулся. Чрезвычайная Комиссия заняла место царской тайной полиции».

На этом кончается раздел из пятитомника «История шпионажа», посвященный самой тайной странице из жизни самого кровавого тирана во всей истории человечества. Поставим точку и мы. А может быть, многоточие. Самое разумное — это ничего не утверждать. И ничего не отрицать. Все может статься в нашей наипарадоксальнейшей жизни. И даже если документ о причастности Джугашвили-Сталина к Охранке есть всего лишь ловко сработанная фальшивка, то сам факт того, что Коба мог быть ее агентом, — не самое тяжкое преступление, которое он совершил в своей неправедной жизни.

Несколько позже на Западе появилось другое исследование о некоторых аспектах деятельности Сталина. Но и в нем утверждалось, что будущий «отец народов» являлся осведомителем Охранки, получал за свои услуги деньги. Это во-первых. Во-вторых, мы находим там основанные на документах сведения о взаимоотношениях Сталина с Максимом Горьким, писателем Степаном Злобиным, Иваном Козловским.

Горький, как известно, уехал за границу не только по состоянию здоровья. Его постоянно преследовал один из руководящих деятелей Петрограда. Впоследствии Сталин от имени правительства направил ему телеграмму с предложением навсегда вернуться в Россию. Сталину как воздух нужен был живой русский, советский классик В 1928 году Москва восторженно встречала Горького. Начался буквально необузданный культ писателя. Все шло нормально. Но когда Горький заступился за Бориса Пильняка, вождь проявил нервозность, негодование.

Многие годы писатель собирал фигурки из дерева, слоновой кости, бамбука. Для реставрации коллекции он частенько приглашал мастеров-специалистов. В тот злополучный день у Горького работали сотрудники Исторического музея. После обеда Алексею Максимовичу вручили запечатанный пакет из Кремля. В нем оказалась фарфоровая бонбоньерка кроваво-красного цвета, наполненная первосортными шоколадными конфетами. Время от времени Сталин любил напоминать о себе щедрыми подарками. Горький угостил реставраторов конфетами и удалился в свой кабинет. Спустя некоторое время он зашел в гостиную посмотреть, как продвигается работа… На его крик сбежались домочадцы: на полу лежали трупы обоих рабочих. Подарок, конечно, предназначался «родоначальнику социалистического реализма», великому русскому писателю, при жизни ставшему классиком.

В книге «Дневник моих встреч» художник Юрий Анненков приводит любопытное высказывание Льва Троцкого: «Горький не был ни конспиратором, ни политиком. Он был добрым и чувствительным стариком, защитником слабых, чувствительным протестантом. Во время голода и двух первых пятилеток, когда всеобщее возмущение угрожало власти — репрессии превзошли все пределы, — Горький, пользовавшийся влиянием внутри страны и за границей, представлял собой серьезную опасность и, в особенности, не смог бы вытерпеть ликвидацию старых большевиков, подготовлявшуюся Сталиным. Горький немедленно запротестовал бы, его голос был бы услышан, и сталинские процессы так называемых заговорщиков оказались бы неосуществимыми. Была бы также абсурдной попытка предписать Горькому молчание. Его арест, высылка или открытая ликвидация являлись еще более немыслимыми. Оставалась одна возможность: ускорить его смерть при помощи яда, без пролития крови. Кремлевский диктатор не видел иного выхода».

За несколько дней до смерти писателя с ним приехали проститься члены правительства. Умирающий Горький тихо проговорил: «Сталина видеть не хочу. Не пускайте его ко мне!»

Так что мнения о «великом вожде» великого пролетарского писателя и выдающегося разведчика-интернационалиста сошлись на финише жизненного пути и того, и другого. Все-таки оба умерли своей смертью. Максим Горький не скушал отравленную конфетку, а Шандора Радо не успели расстрелять. Впрочем, для многих советских разведчиков хуже смертной казни было ничем не оправданное забвение. Только через несколько десятков лет после окончания Второй мировой войны и смерти самого главного «конспиратора» Сталина узнали мы о трагической судьбе группы разведчиков, работавших под боком у Гитлера на советскую секретную службу, вошедшей в историю под названием «Красная капелла». И руководители, и рядовые ее члены погибли задолго до того, как кончилась война.

Глава 14. Трагедия «Красной капеллы»

За три десятка лет, которые я проработал в «Известиях», лучше всех из главных редакторов газеты относился ко мне Лев Николаевич Толкунов. Может быть, сочувствовал моей «двойной» жизни, а возможно, считал, что как журналист я выгляжу более перспективно, чем как разведчик. Но тем не менее самые двусмысленные задания с неопределенным исходом он поручал все же мне. Так случилось и в тот раз, когда помощник главного, мой хороший приятель Николай Иванов попросил меня по внутреннему телефону срочно предстать перед начальственными очами.

— В чем дело, Коля? — спросил я, оказавшись в приемной на шестом этаже еще старого здания «Известий».

— А черт его знает, Ленька, — отвечал Иванов. — Но настроение у шефа мрачное.

Лев Николаевич действительно выглядел необычно встревоженным. Поздоровавшись, он прошел несколько раз вдоль длинного стола, за которым обычно восседали члены редколлегии газеты, а затем присел на краешек одного из стульев.

— Вам никогда не приходилось слышать о разведгруппе под названием «Красная капелла»?

— Да вроде нет.

— Вот и мне не приходилось. Понимаешь, в самом начале войны действовала в Берлине некая «Красная капелла», так ее окрестили гитлеровцы. То ли ее создала наша секретная служба, то ли она родилась сама по себе, ей-Богу, не знаю. Группа провалилась в конце 1942 года, и все ее участники или почти все были казнены по личному приказу Гитлера. А теперь вот товарищ Ульбрихт обратился лично к товарищу Брежневу с просьбой наградить некоторых героев-антифашистов из «Капеллы» советскими орденами. Уже готовится соответствующий указ. А вот нам повелели подготовить и опубликовать об этих пока неизвестных героях статью… или две. Так что вам перо в руки, так сказать, в плане второй профессии…

— Спасибо, Лев Николаевич, за доверие. Перо у меня есть. А вот где взять исходные материалы?

Главный сел за свой необъятный письменный стол и что-то нацарапал на листочке из отрывного блокнота.

— Здесь телефон одного учреждения. Позвоните срочно, назовите свою фамилию и вам подробно объяснят, что к чему. Желаю успеха. И самое главное — обязательно постарайтесь вернуться в родную редакцию…

Лев Николаевич довольно ехидно улыбнулся и похлопал меня по плечу…

Номер телефона, начертанный на листочке, начинался с цифр 224… Короче говоря, в тот же день имярек очутился в Комитете государственной безопасности на Дзержинской площади. Встретивший в вестибюле вежливый чекист, после тщательной проверки моего редакционного удостоверения, провел в тесный кабинет, усадил за письменный стол, на котором лежала солидная стопка папок.

— Здесь вы найдете все, касающееся деятельности разведывательной группы немецких антифашистов: копии последних документов, их перевод на русский язык и соответствующие фотографии. Отберите все нужное для вашей работы. А вот вам подробный перечень вопросов, которые вы должны осветить в вашем материале. Учтите, что в нем не должно упоминаться имя Леопольда Треппера, который якобы руководил «Красной капеллой». Это во-первых. Во-вторых, не должно быть никакого намека на то, что «Красная капелла» была создана в Германии нашим ведомством. Перед публикацией вашу статью, естественно, покажете нам.

Лев Николаевич расщедрился. «Известия» напечатали целых три очерка под названием «Бессмертие павших». В центральных газетах было помещено сообщение о награждении советскими орденами «Группы немецких граждан за активное участие в борьбе против фашизма, помощь Советскому Союзу в период Великой Отечественной войны и проявленные при этом мужество, инициативу и стойкость».

Так кто же они были, эти немецкие граждане, герои-антифашисты? Попытаюсь рассказать о них не по тем газетным статьям, которые написал в 1969 году под контролем товарищей с Лубянки, а используя уже без ограничений заготовки и документы, которые два с лишним десятка лет назад остались, так сказать, за бортом. Итак, начинаю свой рассказ о том, как сражались и как погибли антифашисты берлинского подполья, во главе которых стояли офицер разведотдела штаба геринговского Люфтваффе Харро Шульце-Бойзен и советник гитлеровского министерства экономики Арвид Харнак. И какую роль играл во всей этой истории «большой шеф» Леопольд Треппер, агент Главного разведывательного управления Красной армии, имя которого до самого последнего времени находилось под строжайшим запретом для всей советской печати.

…29 декабря 1942 года. Ледяной ветер пляшет на берлинских улицах. Если бы не война, жители столицы справляли бы Рождество по всем традиционным канонам. Да и погода соответствующая: глубокий снег в парках, затянувшиеся льдом озера и прозрачное, как стекло, без единого облачка голубое небо. Но кончается четвертый год войны, и все более очевидными становятся казавшиеся случайными симптомы приближающейся катастрофы…

Сводки генерального штаба фюрера продолжают еще кричать о молниеносных и грандиозных победах, но почтовые ящики тысяч немецких домов каждодневно наполняются желтыми извещениями высшего командования вермахта, в которых содержатся сообщения о погибших на Восточном фронте… Самолеты союзников каждую ночь бомбят германские города. В самый разгар зимы ощущается нехватка топлива и продовольствия. Столица Третьего рейха зажата мертвой хваткой холодов. На льду озера Ванзее никто не катается на коньках, не видно лыжников в пригородных лесах, с Унтер-ден-Линден уже давно исчезли парочки влюбленных…

Пожилая женщина, изящная, с аристократическими чертами лица, пересаживаясь из трамвая в трамвай, объезжает городские тюрьмы: из Плетцензее в Моабит, затем в Центральную тюрьму гестапо на Принц-Альбрехтштрассе… Повсюду она обращается к тюремщикам с одной и той же просьбой: передать пакет с рождественскими подарками ее сыну, лейтенанту Люфтваффе Харро Шульце-Бойзену. Но везде холодный отказ. Измученная мать попадает наконец в здание верховного суда рейха и умоляет о встрече с прокурором Манфредом Редером, одним из самых близких к фюреру стражей «нового порядка». После нескольких часов томительного ожидания Редер приглашает ее в кабинет и, не давая женщине даже приблизиться к письменному столу, цинично бросает: «Ваш сын был казнен вчера по приказу фюрера. Так что гостинцы ему вроде бы ни к чему…»

Харро Шульце-Бойзен был повешен за двенадцать часов до этого разговора в тюрьме Плетцензее, а его жена Либертас гильотирована несколькими минутами позже. С ними и после них взошли на виселицу или были обезглавлены многие подпольщики. Казнь завершила беспрецедентный по своей быстроте и секретности судебный процесс над членами «Красной капеллы», антифашистской группы Сопротивления, действовавшей в Берлине. Дело «Красной капеллы» даже после гибели значительной части участников организации оставалось государственной тайной. Гестапо пригрозило родственникам казненных смертной карой, если они сообщат кому-нибудь о трагической гибели своих близких. Гитлер и его окружение были страшно перепуганы. Действительно, впервые открытое сопротивление нацизму проявилось вне традиционных схем. Кое-кто попытался, причем не без успеха, подорвать рейх изнутри… Врагами стали не молодые анархисты и не генералы, озабоченные тем, чтобы вместе с проигрышем войны не проиграть и свою воинскую честь. Враги на этот раз представляли собой организацию борцов, глубоко убежденных в том, что только военное поражение в состоянии окончательно похоронить нацизм и его фюрера. Это убеждение стало основой их деятельности, помогло проникнуть в секретные и важные организации Третьего рейха…

Истории известны примеры, когда завоеватели всех мастей и эпох, пытаясь унизить непокоренных, давали им всевозможные прозвища. Вспомним, например, испанских конкистадоров, которые в далеком XVI веке окрестили борцов за свободу Фландрии «гезами», то бишь нищими. Но народ, поднявшийся на святую борьбу против поработителей, превратил уничижительный ярлык в высокое звание, коим гордо именовались повстанцы.

Нечто подобное произошло с названием «Красная капелла», под которым стала известна всему миру разведывательная группа антифашистского Сопротивления Харро Шульце-Бойзена и его соратников. Ее настоящее название было «Коро».

Офицеры абвера, гитлеровской военной контрразведки, называли на своем профессиональном жаргоне «музыкантами» или «пианистами» запеленгованные подпольные радиопередатчики, работавшие на территории Германии или оккупированных фашистами стран и поддерживавшие связь с участниками антигитлеровской коалиции. В тех случаях, когда они приходили к выводу, что несколько передатчиков работают в рамках единой подпольной организации, их называли «оркестром», то бишь по-немецки «капеллой». Осенью 1942 года, когда начались аресты членов берлинской подпольной организации, один из абверовских контрразведчиков, капитан Пипе, предложил называть ее в служебных документах «Красной капеллой». Так наименование «Красная капелла» появилось сначала в документах абвера, затем гестапо и уже оттуда перекочевало на страницы мемуаров и исторических исследований. Одним из первых, кто придал этому имени новое, гордое звучание, был ныне покойный участник подполья, известный немецкий писатель Гюнтер Вайзенборн, избежавший смертного приговора благодаря мужеству своих друзей-подпольщиков, которые не выдали его на допросах.

В западной, прежде всего в западногерманской, историографии освещение деятельности берлинской подпольной организации быстро обрастало легендами разного характера и разных оттенков. Что ж, в этом не было ничего странного. Офицеры абвера, выслеживавшие подпольщиков, и гестаповцы, истязавшие их на допросах, в большинстве своем довольно благополучно пережили войну и весьма быстро акклиматизировались в новых условиях после разгрома фашистской Германии. Почувствовав себя в безопасности, все они в один голос заявили о том, что «Красная капелла» была всего-навсего звеном агентурной сети, созданной советской военной разведкой, а ее участники либо старые немецкие коммунисты, «всегда готовые бороться» по приказу из Москвы, либо авантюристы, люди отнюдь не робкого десятка, для которых «шпионские связи диктовались честолюбивыми замыслами».

Так началась полная неразбериха с освещением деятельности «Красной капеллы»…

В этой кампании мемуаристов принял участие и бывший гитлеровский прокурор Редер, и председатель палаты военного суда Крэль, скреплявший своей подписью смертные приговоры подпольщикам. Мать Шульце-Бойзена писала в мемуарах, что до конца дней своих не забудет цинизм и холодную жестокость палачей. Редер, который и после войны не скрывал своих нацистских убеждений, использовал любой случай, чтобы вновь и вновь оправдать свою жестокость по отношению к антифашистам.

«Тот, кто полагает, — писал прокурор в своих мемуарах, — что «Красная капелла» была антигитлеровской организацией Сопротивления, совершает самую жестокую историческую ошибку». Редер утверждает, что руководящая верхушка организации состояла из сексуальных психопатов, в их среде царило неприкрытое распутство, что в конечном итоге и привело к провалу организации. Харро Шульце-Бойзен имел многочисленных любовниц как в самой своей организации (Ода Шотмюллер, графиня Эрика фон Брокдорф, жена активного участника Сопротивления скульптора Курта Шумахера Элизабет…), так и в министерстве авиации, где он служил. Его жена Либертас была, по свидетельству Редера, лесбиянкой и часто, переодевшись проституткой, искала случайные половые связи с «клиентами» на улицах Берлина. Бывший прокурор утверждает, что попав после ареста в тюрьму, она выболтала своей сокамернице Гертруде Брейтер — «подсадной утке» гестапо — неизвестные дотоле имена участников подпольной организации. Когда запахло смертным приговором, Либертас отдалась тюремному надсмотрщику — молодому эсэсовцу, чтобы забеременеть и таким образом избежать гильотины. По свидетельству итальянского прогрессивного еженедельника «Вие нуове», многие родственники казненных участников «Красной капеллы» обвиняли после войны Либертас в предательстве…

Те из немногих уцелевших участников берлинского подполья, которые после войны поселились в Западной Германии (в частности, социал-демократы Гримме и Вайзенборн), пытались дать отпор авторам некоторых мемуаров. Но тщетно доказывал Вайзенборн, что главная цель антифашистов состояла в быстрейшем окончании войны, которая неизбежно должна была завершиться поражением Германии, что могло сохранить жизнь миллионам немецких солдат. Впрочем, на что было рассчитывать социал-демократам, когда Панцингер, начальник отдела в гестапо, возглавлявший следствие по делу «Красной капеллы», получал до самой смерти крупную пенсию, а непосредственно проводивший следствие гестаповец Штрюбинг до 1963 года (!) занимал видный пост в боннской контрразведке «Ферфассунгсщутц», где по-прежнему занимался слежкой за «инакомыслящими». Более того, бывшие абверовцы и гестаповцы сделали все возможное, чтобы задним числом дать свою версию о деятельности подпольщиков, бросить тень на их поведение на допросах, на мотивы их поступков и так далее.

Уже в первые годы после окончания войны в кампанию по выяснению «исторической правды» включились и буржуазные историки во главе с бардом германского милитаризма профессором Гиттером, который процветал и при Гитлере. Возрожденному на Рейне германскому капиталу необходимо было для поднятия своего престижа в послевоенной Европе говорить, естественно, только о таком Сопротивлении, к которому «красные» были бы не причастны. Но, воздавая должное мужеству тех очень немногих участников заговора 20 июля 1944 года, которые действительно доказали его на деле, и прежде всего полковнику Штауффенбергу, в искалеченной руке которого были сосредоточены и подготовка, и непосредственное осуществление заговора против Гитлера, следует сказать, что по своим целям, по идейной убежденности, по накалу антифашистской борьбы и наконец по ее результатам организация Шульце-Бойзена и Харнака так или иначе превосходит офицерский заговор 1944 года. Не говоря уже о том, что немецкие военные попытались перейти от рассуждений к делу, когда судьба фюрера была предрешена, суть их программы сводилась к тому, чтобы, убрав правящую нацистскую верхушку и оставив в неприкосновенности государственную и военную машину рейха, выйти из войны на Западе с наименьшими потерями, на Востоке сохранить, по возможности, «приобретения» Гитлера и во всяком случае продолжать борьбу, добиваясь выгодного мира. Отвлекаясь от того, насколько реальна была тогда подобная постановка вопроса, можно смело сказать, что именно в ней и крылись роковая нерешительность и бездействие генералов-заговорщиков после неудачного покушения, совершенного Штауффенбергом. Больше всего на свете военные боялись подлинного восстания в армии и народе, которое могло бы приблизить всю Германию к антифашистской революции. Вот почему «люди 20 июля», которые, занимая командные посты в вермахте, располагали большими возможностями и которых сама профессия, казалось бы, толкала к решимости, пребывали в бездействии в самые решающие часы. Вот почему они упорно отвергали все предложения «красного» подполья о совместных акциях против Гитлера. Известно, что контакты с офицерами, будущими участниками заговора 20 июля, были, в частности, у самого Шульце- Бойзена, который по своему происхождению и по положению в штабе Люфтваффе имел доступ в высшие военные круги. Немудрено, что миф о представителях германской армии в роли единственных носителей антигитлеровского Сопротивления в Германии вполне устраивал некоторых боннских политиков, и точно так же никого не удивит, что они до последнего времени старались очернить антифашистов-подпольщиков.

«Красная капелла», вне всякого сомнения, играла наиболее весомую роль в антифашистском Сопротивлении не только потому, что ее члены действовали в наиболее трудных и драматических условиях, непосредственно в «волчьем логове», но и в силу самого состава организации, в которой оказались смелые, решительные люди, и в первую очередь их руководитель Харро Шульце-Бойзен. Он родился 2 сентября 1909 года в Киле. Отец его был родственником адмирала фон Тирпица, мать происходила из семьи известных адвокатов и посещала самые аристократические салоны Киля. Харро, воспитывавшийся в консервативной, монархической семье, тем не менее не усвоил ее традиций. Более того, его политические взгляды все более расходились с представлениями того круга людей, в котором ему приходилось вращаться. В 1930 году Харро переехал в Берлин и поселился в пролетарском районе Веддинг, который называли «немецким Выборгом». Контакты с рабочими сдвинули влево политические взгляды Шульце-Бойзена. В 1932 году он становится редактором журнала «Гег-нер», то есть «Противник», который выражал взгляды всех недовольных немцев. Харро не очень доверяет коммунистам, он ищет «третий путь», но с его приходом в журнал резко меняется ориентация издания, становится более жестким и непримиримым отношение к национал-социализму, ибо главный редактор все более отчетливо начинает понимать, что спасение Европы от фашизма будет в значительной степени зависеть от Советского Союза.

«Гегнер» продолжал свою борьбу с фашизмом и после прихода Гитлера к власти — вплоть до 1933 года, когда власти окончательно прикрыли журнал. В тот же день, когда инспектор полиции вручил Шульце-Бойзену и его двум ближайшим соратникам — Турелю и Эрлингеру приказ о конфискации помещения редакции, эсэсовцы в штатском предъявили им ордер на арест. Турель, как швейцарский гражданин, вскоре был выпущен на свободу. А Шульце-Бойзен и Эрлингер попали в один из «перевоспитательных» концлагерей. История сохранила любопытный эпизод. Однажды друзей вывели во двор, где в две шеренги стояли пьяные эсэсовцы с плетками в руках. Предстояла одна из «воспитательных» экзекуций. Каждый из двух пленников должен был трижды пройти сквозь строй. Эрлингер не выдержал пытки и, истерзанный плетьми, умер тут же во дворе. А Харро прошел трижды сквозь строй звероподобно орущих палачей, потом выпрямился и, сказав: «Полное повиновение. Приказ исполнен, теперь сверх программы — круг почета», зашагал между ошарашенными эсэсовцами в четвертый раз.

Девять лет спустя, перед тем, как Шульце-Бойзена переведут из тюрьмы на Принц-Альбрехтштрассе в Плетцензее для приведения в исполнение смертного приговора, он напишет стихотворение и спрячет его в одну из щелей камеры. Потом, после окончания войны, этот листок найдут в развалинах гестаповской тюрьмы:

Кто сказал, что веревка и топор

Самые убедительные аргументы?

Кто сказал, что сегодняшние судьи —

Это судьи Истории?

Она еще произнесет

Свой окончательный приговор…

…А тогда, в тридцать третьем, мать Харро пустила в ход все свои связи и знакомства, чтобы освободить сына и записать его наконец в национал-социалистическую партию. Шульце-Бойзен возвращается в родительский дом в Бунсбург. Там 14 мая 1933 года он получает заказное письмо от руководителей СС вместе с ключами от редакции «Гегнера». Но ключи Харро больше не нужны. Теперь он знает, как нужно бороться и победить. Необходимо слиться с окружающими, заставить их забыть о своем прошлом, проникнуть в высшие круги нового германского государства. Ему удается поступить в авиацию, где благодаря блестящим способностям и великолепному знанию семи иностранных языков ему начали поручать специальные и весьма секретные задания…

Харро становится блестящим офицером. Его прошлое забыто, его месть, как он любил говорить, запрятана в самый дальний уголок души. Он постоянно вращается в самых высших берлинских кругах, участвует в состязании яхтсменов на Ванзее. Именно во время таких соревнований он и познакомился в 1935 году с Либертас Хаве Хейс, внучкой одного из наиболее любимых фаворитов Вильгельма II. Либертас — активный член национал-социалистической партии, пишет стихи, пока еще не решила, кем стать — журналисткой или кинематографической дивой. У нее много поклонников. Мать Либертас, графиня Тора фон Ойленбург, поддерживает дружеские отношения с рейхсфюрером Герингом, для которого иногда играет на фортепьяно. В июле 1936 года Харро и Либертас становятся мужем и женой. Геринг — посаженый отец у них на свадьбе. Он затем открывает перед Шульце-Бойзеном двери министерства авиации рейха и «советского отдела» Исследовательского института Германа Геринга, выполнявшего функции контрразведки в Люфтваффе. Для Харро наступает время действий…

В 3 часа 58 минут ночи 26 июня 1941 года один из радистов станции абверовского перехвата в предместье Кенигсберга поймал неизвестный вызов. После позывных «К К-РТХ. 2606, 03, 3032 14» последовал текст зашифрованной телеграммы из 32 групп по пять цифр в каждой. Передача завершалась сигналом: «АР 50385 К К-РТх». Радист, который в этот ночной час обычно ловил шифровки передатчика норвежских партизан для Лондона, подготовил соответствующий рапорт своему начальству о новой, ранее неизвестной передаче. Начальство незамедлительно переслало рапорт в Берлин. Вечером того же дня генеральный штаб абвера направил всем станциям радиоперехвата вермахта следующую телеграмму: «Установить часы передач РТХ. Частота ночных передач 10.363. Частота дневных передач неизвестна. Степень срочности выполнения IA. Самое срочное». Это самое срочное из срочных. Абсолютное предпочтение. Постоянный зеленый свет.

Так началось дело, которое нарушило спокойный сон Адольфа Гитлера и превратилось в страшное привидение как для шефа абвера адмирала Канариса, так и начальника секретной полиции Третьего рейха рейхсфюрера СС Гиммлера.

Эксперты-криптографы не смогли расшифровать донесения из Кенигсберга. Но они высказали твердую убежденность в том, что передача предназначалась для Москвы. По приказу Канариса лихорадочно заработали все станции радиоперехватов. За две недели были обнаружены 78 передатчиков, которые тайно работали на союзников, а к концу 1942 года их насчитывалось уже 325. Абверовская контрразведка и тайная полиция могли их слушать, но не имели возможность расшифровать передаваемые телеграммы. Передатчик РТХ продолжал между тем работать. Его сеансы длились иногда по пять часов, а временами он замолкал на несколько дней. Нерегулярность передач мешала службе контрразведки локализовать местонахождение тайной радиостанции. Хотя гитлеровским контрразведчикам стало очевидно, что «пианист» или «пианисты» находятся в самом сердце Германии — в Берлине… Тогда-то и родилась у уже упоминавшегося капитана Пипе идея назвать подпольную антифашистскую сеть «Красной капеллой».

Гитлер, получив информацию от Геринга и Гиммлера о том, что у него под носом, в столице, действует некая подпольная группа, пришел в неописуемую ярость. Он приказал немедленно обнаружить и ликвидировать «шпионскую сеть». Но это было не так просто… Поскольку в случае с «Красной капеллой» лучшие дешифровальщики абвера оказались бессильными, гитлеровская контрразведка стала охотиться за неуловимым «пианистом» при помощи специальных машин с пеленгаторами…

Но вернемся, однако, к 1938 году. Харро Шульце-Бой-зен занимает важный пост в министерстве авиации, работает в «советском отделе» Исследовательского института Германа Геринга…

Нередко получает он и личные задания от рейхсфюрера, делает аналитические обзоры о вооружении и огневой мощи Красной армии… Короче говоря, Харро полностью слился с окружающей средой и начал свою тайную борьбу. Постепенно он восстанавливает связи со старыми друзьями, чтобы приступить к организации антифашистского Сопротивления.

Обер-лейтенант Шульце-Бойзен по характеру своей работы получает доступ к наиболее секретным политическим и дипломатическим документам рейха. Для него становятся все более и более очевидными те катастрофические последствия, к которым может привести Германию и ее народ авантюристическая политика нацистского диктатора.

Харро не только предвидит мировую войну, но и ясно понимает, что она должна вызвать неизбежные изменения в соотношении сил на международной арене. Что ж, романтик-идеалист превращается в романтика-стратега. И в этом нет ничего удивительного. Такова диалектика, такова жизнь. Его основная забота теперь — не дать застать себя неподготовленным к борьбе, когда разразится военная катастрофа, ибо он твердо уверен, что только полное поражение рейха сможет покончить с Гитлером и его камарильей.

После выхода из эсэсовского лагеря «перевоспитания» и трагической гибели там друга, Шульце-Бойзен встретился однажды со своими старыми знакомыми — скульптором Куртом Шумахером и его женой Элизабет. Оба они коммунисты. В круг близких приятелей Харро попадают также только что вышедший из концлагеря бывший редактор коммунистической газеты «Рурэхо» Вальтер Кюхенмейстер, врач Эльфрида Пауль, член коммунистической партии с 1923 года, несколько позже — дочь видного немецкого дипломата Гизела фон Пелльниц, работающая в берлинском отделении агентства «Юнайтед пресс», и писатель Гюнтер Вайзенборн. Так рождается ядро «Красной капеллы», в которой на место идейного вдохновителя, стратега и тактика единодушно назначается обер-лейтенант Люфтваффе Харро Шульце-Бойзен.

Нет, группа Шульце-Бойзена была не единственным антифашистским подпольем, которое родилось в столице Третьего рейха. Почти одновременно в Берлине начинают действовать еще две патриотические организации. Одну из них возглавляет чиновник германского министерства экономики Арвид Харнак, другую — писатель-коммунист Адам Кукхоф. Обе организации станут позднее неотделимой частью «Красной капеллы». А пока они действуют самостоятельно…

Арвид Харнак — типичный представитель буржуазии. Он доктор философии и юриспруденции, глубоко образованный и эрудированный человек, революционер-интернационалист. Еще до прихода Гитлера к власти Харнак выступает с лекциями и докладами по научному социализму, ведет непримиримую борьбу с нарождающимся фашизмом, выступает за дружбу с Советским Союзом. Он создает семинары и кружки. Вокруг него постепенно образуется ядро антифашистов, товарищей по борьбе. Это, в первую очередь, жена Харнака Мильдред, инженер одной из германских фирм Карл Берент, журналисты-коммунисты Ион Зиг и Вильгельм Гуддорф, секретарь-машинистка Роза Шлезингер и многие другие. Арвид Харнак прекрасно понимает, что для борьбы недостаточно лишь идейной убежденности. Необходимо занять такое место в рейхе, которое давало бы возможность быть в курсе замыслов гитлеровских авантюристов и сама антифашистская деятельность не вызывала бы подозрений у гестаповских агентов. Харнак, ни минуты не сомневаясь, вступает в члены НСДАП, а в 1935 году его назначают на пост начальника одного из отделов имперского министерства экономики. Никому, естественно, не приходит в голову, что образцовый министерский службист, «верный» слуга рейха уже установил тесный контакт с писателем-коммунистом Адамом Кукхофом и его группой, что оба антифашиста вместе со своими единомышленниками начали борьбу.

Адам Кукхоф… Сын богатого германского фабриканта. В семье царит дух наживы. Деньги, деньги и еще раз деньги. Любыми средствами, любым путем. Юноше предстоит пополнить ряды капиталистов. Но он мечтает о другом. О гуманитарных науках, поэзии. Ему хочется стать писателем. В семье его не понимают, окружают презрением. И он уходит из дома. На совсем. Годы скитаний, лишений и раздумий. Нет, не только о своей судьбе. Что нужно сделать для того, чтобы не богатела кучка богатеев и не беднели миллионы простых людей, чьими руками и потом строятся дома, прокладываются железные дороги, добываются руда и уголь, варится сталь, выращивается хлеб? Диалектика поисков приводит Кукхофа к коммунистам. В 1932 году он вступает в компартию. Несколько позже состоялась его первая встреча с Харнаком. Писатель-коммунист приходит не один. С ним вместе его друзья: коммивояжер Иоганнес Грауденц, балерина Ода Шоттмюллер, инженер Ганс Генрих Куммеров, помощник директора одного из берлинских предприятий Эрхард Томфор, машинистка Эрика фон Брокдорф и, наконец, Хорст Хайльман, оказавшийся после призыва в армию в контрразведывательной службе гестапо.

Единомышленники-антифашисты, конечно же, не могли не встретиться. В 1939 году, накануне войны, все три подпольные группы объединяются. Рождается активное антигитлеровское подполье. Рождается «Коро», то бишь «Красная капелла».

Еще в 1937–1938 годах, когда Шульце-Бойзен работал в специальном штабе генерала Вильдберга, координировавшего акции по поддержанию французского мятежа в Испании, Харро сделал свой первый шаг. В руки обер-лейтенанта Люфтваффе попали совершенно секретные данные о засылке гестаповской агентуры в ряды интернациональных бригад. И он предпринял все возможное, чтобы списки провокаторов стали известными республиканцам… С объединением разрозненных подпольных антифашистских групп в единую организацию значительно расширилась ее пропагандистская и антигитлеровская деятельность.

С началом войны и особенно после нападения гитлеровской Германии на Советский Союз разоблачающая сила листовок и лозунгов, появляющихся ночью на стенах домов, все более возрастает. Курьеры организации устанавливают контакты с антифашистским подпольем Гамбурга. Шульце-Бойзен и его друзья проявляют неистощимую изобретательность в пропагандистской работе и ведут ее непрерывно, ежедневно рискуя жизнью. В приговоре имперского военного трибунала был упомянут случай, когда Харро в офицерской форме, с пистолетом в руках «прикрывал группу лиц, расклеивавших листовки». Вскоре после нападения Гитлера на Советский Союз, когда угар первоначальных военных успехов еще туманил головы обывателей, подпольщики распространили листовку Шульце-Бойзена: «Народ озабочен будущим Германии». Как утверждали гитлеровские судьи, эта «листовка в самых резких тонах агитировала против германского правительства, война в ней объявлялась проигранной, будущее — преисполненным отчаяния». Вскоре после этого в Берлине была распространена листовка «Организуем массовую революционную борьбу». Этот призыв к активным действиям против Гитлера читали рабочие берлинских заводов и солдаты размещенных в Берлине и Потсдаме резервных частей.

Значение, которое Шульце-Бойзен, Харнак, Кукхоф и их товарищи придавали пропаганде — этой активной форме политической борьбы против нацизма, — видно уже из того, что созданная ими организация Сопротивления в годы войны чуть ли не до последних дней своего существования постоянно усиливала деятельность в этом направлении, все более широко распространяла нелегальную антифашистскую литературу.

Большую ценность представляла также и информация, получаемая Харнаком в министерстве экономики. Сеть тайных связей организации непрерывно ширилась. К началу 1942 года организация располагала источниками информации в большинстве центральных военных политических и экономических ведомств и инстанций гитлеровского рейха. В эти месяцы своей боевой жизни герои-антифашисты получили особенно много важных данных о новых образцах немецкой боевой техники. Этим организация была обязана прежде всего Грауденцу и инженеру Куммерову, вошедшим в ряды подполья. Грауденц, будучи уполномоченным авиационной фирмы, имел широкие связи в военно-промышленных кругах и в министерстве воздушного флота. С его помощью подпольщики получали сведения о размещении военных предприятий, о заказах на боевую технику. Талантливый ученый Куммеров добыл немало сведений об изобретениях в области производства взрывчатых и отравляющих веществ.

Хорошо зная о мистических настроениях, распространенных в высших военных и чиновничьих кругах, Харро поручил графологу Анне Краус, входившей в организацию, выступать в роли гадалки-прорицательницы. Пожилая женщина с мастерством играла свою роль. Ее посещали десятки офицеров, особенно отправлявшихся на Восточный фронт, жаждавших познать превратности своей будущей военной судьбы. Но куда более существенные вещи узнавала от них Анна Краус, незаменимая участница подполья…

Шульце-Бойзен и его друзья прекрасно понимали, что важнейшая информация, поступающая в их руки, останется «вещью в себе», если она не попадет в Москву, если о ней не узнают те, кто принял на свои плечи всю тяжесть борьбы с гитлеровской Германией. Нужна связь. Нужен радиопередатчик, нужен радист. И его в конце концов находят не без помощи советской разведки…

Когда слухач абверовской станции радиоперехвата в предместьях Кенигсберга поймал незнакомую шифровку, и после этого началась «большая охота» абвера и гестапо за «пианистом», никто, конечно, не предполагал, что им окажется берлинский токарь, коммунист Ганс Коппи. Это был сухощавый паренек с рыжими волосами, веселый и жизнерадостный, с неизменными очками на длинном носу. У него, еще ребенка, буквально на глазах двое штурмовиков убили отца — старого революционера. Ганс вырос в рабочем квартале Берлина. В 1935 году Коппи отсидел год в тюрьме за распространение антинацистских листовок. Встреча с Шульце-Бойзеном быстро переросла в крепкую дружбу, и он до последнего часа жизни оставался самым близким и преданным сподвижником руководителя «Красной капеллы». Когда потребовалось, Ганс молниеносно освоил неизвестную ему ранее профессию радиста и стал «пианистом» группы. Именно его и засек впервые слухач под Кенигсбергом. Именно его многие месяцы безуспешно разыскивали абверовские и гестаповские агенты на своих радиопеленгационных автомобилях. Ганс каждый раз менял место передач, изменял дни и часы радиосеансов. Однажды в конце сентября 1941 года Коппи направлялся с чемоданчиком, где находился радиопередатчик, в одно из своих тайных убежищ. Вдруг он заметил неподалеку от него группу людей в полувоенной форме, которые копались на дороге. Его смутила одежда рабочих. Ганс сел на трамвай и поехал в другой конец города, где была запасная радиоквартира. Неподалеку от нее он опять столкнулся с ремонтниками. На этот раз, проходя мимо, он поймал краем уха, как один из «рабочих» сказал, обращаясь к другому: «Есть, господин майор». Радист подошел к одному из «рабочих», находившихся рядом с брезентовым шалашом, и попросил прикурить. И тут он услышал характерное попискивание радио, доносившееся из-под тента. Сомнений не было. Ищейки напали на след радиопередатчика «Красной капеллы». Коппи поспешил на место обусловленной встречи с «Коро» — так стали звать Шульце-Бой-зена подпольщики.

Эта встреча состоялась в доме Эрики фон Брокдорф-Ран-цау. Харро приказал ему временно прекратить передачи, пока обстановка не прояснится… РТХ замолчал. Но абвер и гестапо продолжали его искать. Они ловили позывные радиостанций, предназначенные для РТХ. Однако передатчик «Красной капеллы» молчал… Гитлеровские контрразведчики пришли к выводу, что «пианист» обнаружил пункты радиоперехвата с «рабочими» и ушел в глубокое подполье…

Абвер заказал у фирмы «Леве-Опта» миниатюрные радиопеленгаторы, которые можно спрятать под пальто. Десятки переодетых агентов абвера и гестапо, оснащенных новыми приборами, рассыпались по Берлину. А Ганс Коппи, переждав некоторое время и не видя больше скоплений подозрительных людей в местах своих радиосеансов, опять начал свои передачи. Он не знал, что его уже засекли и дают работать только для того, чтобы выявить все связи «пианиста» «Красной капеллы»…

Антифашистская группа Шульце-Бойзена, Харнака, Кукхофа и их товарищей только за первый год Великой Отечественной войны собрала и сумела передать в Москву много ценной информации. Но их смелые действия и самоотверженная борьба в самом логове Гитлера, конечно же, не могли не остаться незамеченными, тем более что подпольщики не имели достаточного опыта в конспирации. Заброшенный к ним на помощь шифровальщик — немецкий антифашист, политэмигрант Альберт Хесслер прибыл слишком поздно, чтобы восстановить прерванную радиосвязь и помочь «Красной капелле» в организационном плане. Абвер и гестапо уже взяли след борцов Сопротивления, вместе с которыми был арестован и погиб в гестаповских застенках Альберт Хесслер. Утверждают, что при допросах шифровальщика присутствовал сам Гиммлер. С Хесслера палачи сдирали кожу. И он не выдержал. Раскрыл шифровальные таблицы…

Но помощь, оказанная берлинской группой антифашистов Советской армии, принесла свои плоды. В уже упоминавшейся «Истории шпионажа» приводятся некоторые телеграммы Шульце-Бойзена, которые были дешифрованы абвером и сохранились в архивах гестапо.

«От Коро. Источник Мария. Тяжелая артиллерия направлена из Кенигсберга по направлению к Москве. Батареи береговой артиллерии сняты из Пилау и перебрасываются туда же…»

«От Коро. Источник Густав. Потери германских танковых соединений достигают в количественном отношении одиннадцать дивизий».

«От Коро. Источник Арвид. Гитлер отдал приказ взять Одессу не позднее 15 сентября. Запоздание в действиях южного фронта заставило изменить план германского наступления».

«От Коро. Источник Мортиц. План № 2 начал осуществляться три недели назад. Предполагаемая цель: достигнуть линии Архангельск — Москва — Астрахань до конца ноября. Все передвижения войск осуществляются в соответствии с указанным планом».

«От Коро. Источник О. К. В. через Арвида. Восточный фронт. Большинство немецких дивизий, понесших потери, утратили моральный дух. Полностью укомплектованных дивизий осталось очень мало. Пополнения состоят из солдат, прошедших всего четырех-шестимесячную подготовку».

Таких телеграмм были сотни. Телеграмм, содержавших важнейшую информацию о готовящихся операциях гитлеровских соединений, о материальных резервах и моральном состоянии войск, об экономическом потенциале, о запасах и производстве горючего для самолетов, танков…

…30 августа 1942 года. Воскресенье. В Берлине солнечный день. Горожане рассыпались по паркам и пригородным лесам, на время забыв об ужасах войны, которая входит в свою заключительную фазу. Члены «Красной капеллы» под видом банкета проводят очередное заседание. Харро Шульце-Бой-зен дает новые задания по получению информации, намечает план послесталинградского этапа борьбы. Но его не будет, этого этапа… В течение последующих двадцати четырех часов основные члены антифашистского подполья окажутся в руках гестапо.

Гестаповские и абверовские контрразведчики не только установили адреса радиоквартир Копли… Дешифровальная служба привлекла к работе известного германского математика Вильгельма Фаука, и с его помощью ей удалось прочитать одну из перехваченных телеграмм «Красной капеллы». В ней оказались три берлинских адреса. Контрразведке не составило большого труда установить, что они соответствуют адресам обер-лейтенанта Харро Шульце-Бойзена, высокопоставленного чиновника министерства экономики Арвида Харнака и писателя Адама Кукхофа…

На секретнейшем заседании руководителей абвера и гестапо, которое проводил адмирал Канарис, было принято решение о создании специальной группы гестапо по разработке трех антифашистов под руководством Фридриха Панцингера, начальника отдела безопасности рейха. Отныне телефоны подпольщиков прослушиваются денно и нощно, ни один их шаг не остается без контроля.

Принц-Альбрехтштрассе. Унтерштурмфюрер СС Иоганн Штюбинг находит в архивах дело Шульце-Бойзена, относящееся к 1933 году. (Позже Гиммлер попытается использовать это досье для того, чтобы дискредитировать Геринга в глазах фюрера.) Вместе со Штюбингом работает Хоре Хайльман, член «Красной капеллы». В день, когда Штюбинг нашел досье Шульце-Бойзена, а это случилось в субботу 29 августа 1942 года, Хайльман, поняв, какая опасность грозит руководителю подпольщиков, позвонил ему домой. К телефону подошла служанка, сказав, что Харро нет дома, поскольку он отправился на соревнования яхтсменов, которое проводилось в тот день на Ванзее. Хайльман оставляет свой служебный телефон с просьбой срочно позвонить, когда появится Шульце-Бойзен.

В понедельник утром, вернувшись домой, Харро находит записку своей служанки. Имени абонента, которому нужно позвонить, нет. Шульце-Бойзен набирает номер телефона. Трубку берет Штюбинг.

— Слушаю…

— Говорит Шульце-Бойзен.

— Кто, кто?

— Шульце-Бойзен. Простите, видимо, я перепутал номер телефона. Вероятно, ошиблась моя служанка.

Штюбинг моментально докладывает о состоявшемся разговоре Панцингеру. В тот же день, вызвав под благовидным предлогом Шульце-Бойзена из здания министерства авиации, Панцингер с эсэсовцами в штатском арестовывают руководителя «Красной капеллы» прямо на улице. Коллегам Харро по министерству сообщается, что он срочно командирован с секретной миссией в одну из дальних стран. Жену Шульце-Бойзена арестовывают в поезде, когда она возвращается из Бремена в Берлин. Арвида Харнака и его супругу берут тремя днями позже.

…С 30 августа по 26 сентября 1942 года черные машины гестапо носились по улицам Берлина и других германских городов, разыскивая членов «Красной капеллы».

Подпольщик Хорст Хайльман, работавший в военной контрразведке до самого последнего часа, пока его не схватили эсэсовцы, делал все для того, чтобы предупредить оставшихся на свободе товарищей о нахлынувшей как снежная лавина смертельной опасности. Сам он передал своей соседке по дому, актрисе Риве Холси, чемодан с антинацистскими брошюрами и листовками. Актриса — старый и верный друг Хайльмана, она все понимает и не выдаст… Мать и жена Ганса Коппи сумели незаметно вынести радиопередатчик и, вдребезги разбив его, рассеять обломки в развалинах разбомбленного дома. Запасной передатчик они выбрасывают в Шпрее.

Те, кому удалось незаметно избавиться от явных улик причастности к берлинскому подполью, сначала было вздохнули свободно. Но надежды избежать арестов оказались иллюзорными. Гестапо и абвер засекли всех или почти всех. Вместе с членами «Красной капеллы» на эшафот Плетцензее попадут даже те, которые были просто знакомы с руководителями подполья. Бежать из Германии практически невозможно. Лишь Хорст Хайльман, пока еще находящийся вне подозрений, имеет в кармане загранпаспорт. Но он отвергает этот единственный шанс ради спасения своих друзей.

27 сентября в казематах гестапо томятся уже 118 человек, прямо или косвенно связанных по антифашистской борьбе с «Красной капеллой»… Но пока никто ничего не знает. Шуль-це-Бойзен ходит по тюремным коридорам в форме обер-лейтенанта Люфтваффе со всеми своими регалиями. Графиня Эрика фон Брокдорф рассказывает смешные истории, чтобы поддержать бодрый дух у сокамерников. Балерина Ода Шоттмюллер проделывает ежедневные экзерсисы и танцует в своей камере, чтобы не утратить профессиональной формы…

Когда все берлинское подполье оказалось в гестаповской тюрьме, Геринг приказал имперскому прокурору Редеру вес-ти процесс в абсолютной секретности, намекнув также на то, что Гитлер оставляет за собой право определить меру наказания основным руководителям «Красной капеллы».

Блицпроцесс над участниками берлинского подполья заканчивается 19 декабря. Редер требует для всех смертной казни. Трибунал тем не менее приговаривает четырех антифашистов к длительному тюремному заключению. Но Гитлер возвращает судьям «мягкий», по его мнению, приговор, требует его пересмотра. Воля фюрера молниеносно исполняется. Теперь все руководители «Красной капеллы» приговорены к смертной казни. Для четверых из них: Шульце-Бойзена, Харнака, Коппи и Кукхофа фюрер требует виселицы — самой позорной и самой мучительной казни. На виселицах Плетцензее люди умирают медленнее, чем от топора гильотины… Гитлер об этом знает.

Итак, процесс закончился 19 декабря. Но с 24 декабря по 6 января в рейхе по традиции не приводятся в исполнение смертные приговоры. Рождество. Гитлеровские палачи сентиментальны. В данном же случае не до сантиментов. Фюрер и его подручные не могут примириться с мыслью, что антифашисты увидят зарю нового года. 21 декабря Гитлер отказывает в помиловании приговоренным и генеральный прокурор отдает приказание подготовить к 22 декабря все для казни «особо опасных преступников». В полдень 21 декабря приговоренных переводят из гестаповских застенков в тюрьму Плетцензее. В трех десятках метров от камер смертников несколько плотников сооружают какое-то подобие виселицы. В рейхе применяли в основном гильотину. Поэтому гитлеровское нововведение заставляет срочно искать палача, умеющего обращаться с намыленной веревкой. Одновременно готовят гильотину. В камерах смертников антифашисты пишут последние письма своим родным и друзьям. Адам Кукхоф не отказывается побеседовать с тюремным капелланом. «Я не сожалею ни о чем, — спокойно говорит он ему. — Я умираю убежденным антифашистом». Балерина Ода Шоттмюллер говорит своим друзьям: «Ну и что? Я никогда не хотела стареть. Что хорошего в постепенном превращении в мумию?» Графиня Эрика фон Брокдорф в ответ на предложение тюремного священника Ома исповедоваться и принять перед смертью причастие, с улыбкой ответила: «Зачем, святой отец? Какое это имеет значение, если через несколько часов мое тело превратится в кусок мыла…»

Казнь назначена на 5 часов утра 22 декабря 1942 года. Всю ночь в камерах смертников горит свет. В четыре часа в Плетцензее приезжают представители военного трибунала, гестаповцы, эсэсовцы и прокурор Редер. В 4 часа 10 минут помощники палача, «ассистенты», как их здесь называют, совершают последний туалет приговоренных: обрезают им волосы вокруг шеи и переодевают в длинные серые рубашки. В 4 часа 45 минут подпольщиков выводят в коридор и выстраивают в две шеренги: мужчин и женщин отдельно. Колонна начинает двигаться к месту казни. Впереди ее спокойно идет Харро Шульце-Бойзен. Капеллан подходит к подпольщику со словами утешения. Харро улыбается и отрицательно качает головой. Потом наклоняется к уху священника и шепчет ему стихотворение, которое только что спрятал в своей камере:

Кто сказал, что веревка и топор

Самые убедительные аргументы?

Кто сказал, что сегодняшние судьи —

Это судьи Истории?

Она еще произнесет

Свой окончательный приговор…

Рядом с дверью, ведущей в помещение для казни, приоткрыта еще одна дверь — во двор, где на земле лежат сосновые гробы для еще живых людей. На крышках черной краской выведены их имена. Немецкий порядок… Председатель военного трибунала зачитывает приговор, Харро Шульце-Бойзен — первый. Он подходит к трем «господам» в черных костюмах, цилиндрах и белых перчатках. Спрашивает палачей: «Где?» Они кивают ему на черную занавесь. Харро должен пройти мимо гильотины. Здесь уже стоит корзина, в которую упадет позже голова его жены Либертас. Вместе с Шульце-Бойзеном идут Харнак и Коппи. На импровизированной виселице — горизонтальной свае — три крючка для мясных туш. На них висят три петли. Подпольщики отказываются от повязок на глаза и сами поднимаются на табуреты, которые «ассистенты» палача выбивают у них из-под ног…

Когда Либертас ведут на гильотину, еще будет качаться в петле труп ее мужа. Но она не успеет ничего осознать. Блестящий пятидесятикилограммовый топор упадет с трехметровой высоты, и белокурая голова Либертас скатится в корзину. Прокурор Редер срочно вызывает двух патологоанатомов, чтобы те вскрыли живот у обезглавленной женщины. Они скажут, что у Либертас нет следов беременности. «Значит, она врала, эта потаскуха, — цинично скажет прокурор. — Хотела спасти свою жизнь мнимым материнством…»

…Казнь окончена. Трупы подпольщиков укладывают в гробы. Подходит машина. Останки антифашистов увозят в неизвестном направлении.

От них, ставших уже легендой, остались письма, которые они писали в последний день, в последний час…

Харро Шульце-Бойзен (из письма родителям): «Пришло время проститься. Через несколько часов я расстанусь со своим земным «я». Я совершенно спокоен и прошу вас воспринять все с самообладанием. Сегодня, когда в мире совершается столько важных событий, одна угасшая жизнь значит не очень-то много. Все, что я делал, я делал по воле своего разума, по велению своего сердца, по собственному убеждению, и потому вы, мои родители, зная это, должны считать, что я действовал из самых лучших побуждений. Прошу вас об этом… Я не только надеюсь, я верю, что время смягчит ваше горе. А я, с моими отчасти еще смутными стремлениями и желаниями, был на этом свете всего лишь временным жильцом. Верьте же вместе со мною, что придет та справедливая пора, когда взойдет посев…

Окажись вы сейчас здесь, невидимо проникни сюда, то увидели бы, что я смеюсь в глаза смерти. Я давно уже поднялся выше ее. Может статься, что мы были всего лишь горсткой чудаков, но перед самым концом все-таки имеешь право питать хоть крошечную надежду, что и ты оставил какой-то след в Истории.

А теперь протягиваю вам всем руку и окропляю это письмо 1 (одной-единственной) слезой; пусть она скрепит его как печать и послужит залогом моей любви к вам».

Либертас Шульце-Бойзен (из письма к матери): «…Все потоки моей яркой жизни сливаются воедино, сбудутся все желания, я навсегда останусь в вашей памяти молодой. Мне уже больше не надо расставаться с моим Харро. Мне больше уже не надо страдать. Мне дано умереть как Христу — за людей! Мне было дано еще раз пережить все, что вообще может пережить человек. И так как никто не умрет раньше, чем выполнит свою задачу в жизни, то и я смогу, преодолев двойственность своей натуры, именно такой смертью свершить великое деяние… Я люблю весь мир, во мне цветет вечная весна! Не печалься о том, что еще, быть может, могло быть сделано, — судь-ба требует моей смерти. Я сама желала ее. А если хочешь еще что-нибудь сделать для меня, прижми всех, кто дорог мне, к своему сердцу…»

Арвид Харнак (из письма к близким): «Через несколько часов я ухожу из жизни. Я хотел бы еще раз поблагодарить вас за всю вашу любовь, которую вы проявили ко мне, причем именно в последнее время. Мысль о вас сделала для меня все тяжкое легким. И вот я спокоен и счастлив. Думаю о величественной природе, с которой чувствую себя так сильно связанным. Сегодня утром я громко сказал себе: «А солнце светит, как и раньше…» Но прежде всего я думаю о том, что человечество находится на подъеме. Все они, три источника моей силы… Сегодня вечером я еще устрою маленький праздник, рассказав сам себе рождественскую сказку. А потом наступит момент ухода. Как хотелось бы мне еще раз увидеть вас всех. К сожалению, это невозможно. Но мысли мои — со всеми вами, и я не забываю ни о ком, пусть это почувствует каждый из вас и особенно мать».

Эрика фон Брокдорф (из письма к мужу): «Моя единственная любовь! Знаю, имей ты десять жизней, ты их все бы отдал за меня. До последнего вздоха я буду благодарна судьбе, что она дала мне счастье прожить с тобой семь лет, что у нас был ребенок. Не знаю, наверное, в жизни моей сбылось все, и большего, вероятно, нечего было ждать. Я мысленно беседую с тобой наедине, мой любимый. Ты пообещай мне вот сейчас, что не будешь долго печалиться, — иначе я лишусь того душевного покоя, который все-таки нужен мне, раз мне суждено пройти через мрачные врата. Никто не может сказать обо мне, если он не лжец, что я плакала, цеплялась за жизнь и дрожала. Смеясь, я завершаю свой жизненный путь, так же, как смеясь, я любила жизнь больше всего на свете и продолжаю ее любить. А теперь я хочу проститься с тобой. Прими мой последний привет, любимый».

Курт Шумахер (из записок, найденных в тюремной камере): «…Человек отличается от животного тем, что способен мыслить и действовать по собственной воле. Ужасна судьба человеческого стада овец, которое гонят на бойню неизвестно за что… По профессии я скульптор, резчик по дереву… Почему, спрашивается, я не вел отрешенную жизнь художника, в стороне от всякой политики? Потому что тогда искусство имело бы лишь небольшую ценность, не стало бы бессмертным, вечно живым. Я умираю, так и не пожив беззаботной жизнью многих, слишком многих. Зато у меня, по крайней мере, была великая цель. Я делал, что мог, до последнего и погибаю за свою идею, а не за чужую, враждебную. Я знаю, моя дорогая, наша идея победит, даже если мы, маленький авангард, падем. Мы хотели избавить немецкий народ от самой суровой участи. Наша маленькая горстка боролась мужественно и храбро. Мы боролись за свободу и не могли быть трусами…»

…Их осталось много, этих последних писем и записок — бессмертных свидетелей необыкновенного мужества и железной стойкости отважных немецких подпольщиков-антифашистов.

Тридцать один мужчина и восемнадцать женщин были казнены в тюрьме Плетцензее, в Галле, Бранденбурге и на стрельбище в берлинском районе Тегель. Семеро подпольщиков были убиты гестаповцами еще во время следствия. Еще семеро отправлены в исправительные концлагеря. Двадцать пять антифашистов из «Красной капеллы» гитлеровские палачи приговорили более чем к 130 годам каторги, восемь были отправлены для «искупления вины» на фронт…

Один за другим принимали мученическую смерть герои-подпольщики, истерзанные, но не сломленные и по-прежнему убежденные в правоте своего дела. С эшафота в каторжной тюрьме Плетцензее, из-под эсэсовских автоматов, с мученической каторги уходили участники подпольной антифашистской организации в бессмертие, которое потом засекретят на долгие годы. Адольф Гримме, далекий от симпатий к коммунизму политик, бывший министр социал-демократического правительства Пруссии в годы Веймара, писал после войны: «Это была лучшая кровь Германии, подлинная ее элита, элита и по своим личным качествам, и по политическим талантам, и по дальновидности, и по истинно национальному самосознанию».

Адмирал Канарис, бывший шеф нацистского абвера, сказал так: «Даже участники покушения на Гитлера в июле 1944 года во главе с полковником Штауффенбергом не нанесли такого политического и морального ущерба Германии, какой причинила ей шпионская организация, вошедшая в историю Второй мировой войны под названием «Красная капелла»». Что ж, на сей раз один из самых коварных мастеров дезинформации, видимо, был до конца искренен…

…Лишь несколько лет тому назад стало известно имя еще одного советского разведчика-интернационалиста. Спорное имя. Одни называли его героем, другие — предателем. Посему расскажу о нем отдельно, на основании имеющихся у меня документов и материалов, не претендуя, естественно, на истину в последней инстанции. Это — Леопольд Треппер, польский еврей.

Он родился в Польше в 1904 году в семье мелкого торговца. В двенадцать лет остался без отца, без денег, чтобы продолжать образование, и пошел, что называется, в люди. Работал штукатуром, маляром, подсобником на сталелитейном заводе. Вступил там в коммунистическую ячейку и за «враждебную агитацию» попал в тюрьму на восемь месяцев. Выйдя на свободу, оказался в Варшаве, где при помощи одной из сионистских организаций эмигрировал в Палестину, а там стал членом Центрального комитета Палестинской коммунистической партии. Идет 1928 год. Трепперу 24 года, и он вновь попадает в тюрьму. На этот раз его арестовывает английская полиция. В 1930 году он объявляет голодную забастовку и тюремные власти освобождают своего беспокойного подопечного. Леопольд едет во Францию, о которой мечтал с самого детства, где, помыкавшись в поисках работы, находит пристанище у французских коммунистов. Превратившись в «рабочего корреспондента» газеты «Юманите», Треппер оказывает немалые услуги подпольной организации коммунистов, имеющей связи с представителями советской военной разведки. Французская полиция благодаря предательству одного из членов сети арестовала почти всех ее членов. А вот Леопольд Треппер находит надежное убежище в советском посольстве…

Начало тридцатых годов. В Европе попахивает войной. Новый шеф Разведупра, то бишь разведывательного управления РККА, Иван Терентьевич Пересыпкин получает задание расширить и укрепить шпионскую сеть агентов в европейских странах. С этой целью в ряд государств направляются разведчики-нелегалы, воевавшие в составе интернациональных бригад в Испании. Во Францию едет лейтенант Антон Данилов, в Голландию — капитан Константин Ефремов, в Бельгию — лейтенант Михаил Макаров, который якобы приходился внуком аж самому наркому иностранных дел Вячеславу Молотову. С их помощью будут созданы три европейских разведывательных центра. В Берлине — «Коро», или «Красная капелла», во главе с Харро Шульце-Бойзеном, в Копенгагене — «Хильда», которую возглавит Антон Винтеринк, в Брюсселе — «Кент» с Виктором Соколовым-Гуревичем в качестве резидента.

Я никоим образом не могу настаивать на подлинности этих имен и фамилий. У разведчиков их бывает довольно много. Леопольд Треппер в разные времена был известен, например, как «Отто», «Эдди», «Дядя», «Бауэр», «Генерал», «Жильбер»… Кстати, я его оставил в нашем повествовании укрывшимся за оградой советского посольства в Париже. Там он пробыл недолго. Его тайно переправили в Москву. Итак, идет 1932 год. Трепперу 28 лет. Он становится слушателем Военной академии РККА и в течение двух лет регулярно посещает лекции генерала Орлова — крупного специалиста по военной разведке. После окончания академии Леопольд занимается журналистикой и культурной деятельностью в еврейских обществах. В 1937 году в Москву приезжает старый приятель Треппера по работе в подпольной организации французских коммунистов, помогавших Москве, по фамилии Бир. Он отсидел несколько лет в тюрьме и предлагает Леопольду отправиться в Париж с целью найти и разоблачить провокатора, который продолжает работать на французскую полицию и портить настроение газете «Юманите». Миссия Треппера заканчивается успешно. Предатель разоблачен. Им оказался коммерсант — еврей голландского происхождения, который постоянно работал во Франции, сотрудничая одновременно с представителями советской и американской разведок, а также с французской контрразведкой. В общем, агент-«тройник»…

Авторитет Леопольда Треппера неизмеримо вырастает в глазах советского Разведупра. Его направляют в 1938 году в Бельгию, где он расширяет агентурную сеть разведгруппы «Кент». Затем в Берлине Треппер встречается с Харро Шульце-Бойзеном и договаривается о сотрудничестве антифашистского подполья с советской секретной службой. И, наконец, он активизирует работу группы «Хильда» в Голландии. Контакты с Москвой поддерживаются пока через советские посольства в соответствующих странах. Позже все разведывательные группы: «Коро» — «Красная капелла», «Кент» и «Хильда» получают радиопередающую и принимающую аппаратуру, шифры и шифровальщиков. Главное разведывательное управление РККА назначает Леопольда Треппера директором-резидентом агентурной сети Западной Европы…

А пока 1939 год. Начинается Вторая мировая война. Треп-пер в Париже. Он — свидетель поражения Франции, присутствует при торжественном марше колонн гитлеровцев через Триумфальную арку в столице. И вот тут-то он приводит в жизнь одну из своих блестящих афер по созданию «крыши» для своей разведывательной деятельности. При помощи друзей из французских и бельгийских деловых кругов, симпатизирующих антифашистам или каким-то образом привлеченных к разведывательной игре, Треппер создает солидную экспортно-импортную фирму под названием «Симэкско», которая начинает сотрудничать с нацистской военно-строительной организацией Тодта. На Елисейских полях Леопольд, превратившийся в месье Жильбера, открывает шикарную контору, где наряду с представителями деловых кругов останавливаются агенты разведывательной сети, связники и другие полезные люди, располагающие необходимой информацией. Фирма «Симэкско» поставляет организации Тодта цемент, машины и оборудование для строительства оборонительных сооружений на Атлантическом валу. Высшие гитлеровские чиновники очень довольны сотрудничеством с «месье Жильбером», оформляют ему специальный паспорт, дающий возможность свободно разъезжать по Европе.

В течение всего 1940-го и первой половины 1941-го годов Треппер и его соратники снабжают Москву важной информацией — что называется из первых рук. Вот что передавали, например, из Брюсселя:

«От Пьера. Вооруженные силы Германии насчитывают на данный момент 412 дивизий. Из них 21 расквартирована во Франции. Однако их число быстро сокращается. Самые лучшие части отправляются на Восток…»

«От Эмиля. Мы получили материалы о новых отравляющих веществах, изобретенных в Германии. Ниже даем их химические формулы и описания боевого эффекта…»

«От Хосе. Неподалеку от Мадрида, примерно в 10 километрах от города, находится немецкий центр радиоперехватов, который работает против американцев, англичан и французов. Центр работает под прикрытием коммерческой фирмы «Штурмер». Испанское правительство знает о существовании центра и охраняет его».

Существование и деятельность разветвленной сети разведывательных точек, конечно же, не остались вне поля зрения гитлеровской контрразведки. Как я уже отмечал, первой жертвой абвера, гестапо и эсэсовцев стала группа «Коро», то есть «Красная капелла». Затем были раскрыты гитлеровскими секретными службами группы «Кент» и «Хильда». Леопольд Треп-пер был арестован в Париже 27 ноября 1942 года в 13 часов 45 минут. Когда в его кабинет вошли эсэсовцы, он поднял руки и спокойно произнес: «Я не вооружен». Затем добавил: «Я офицер Советской армии. Поэтому прошу обращаться со мной достойно». Начались допросы и пытки. Не все их выдерживали. Некоторые разведчики-интернационалисты (и среди них Треппер) согласились сотрудничать с нацистами. Отныне их секретные передатчики начали отстукивать в Москву шифровки с дезинформацией. И вот здесь я должен сделать паузу или поставить многоточие… Утверждают некоторые источники, что перед арестом, чувствуя нависшую опасность, Леопольд Треппер послал шифровку в Москву с предупреждением, что последующие радиосеансы могут быть ложными, проходить под контролем гитлеровцев и им не надо верить.

…Утром 13 сентября 1943 года Леопольд Треппер, которого эсэсовцы считали уже своим верным агентом, попросил охранника Берга съездить с ним в аптеку, чтобы купить таблетки от головной боли. На одной из парижских улиц Треп-пер зашел в аптеку и больше не вышел из нее. Напрасно гестапо в течение нескольких месяцев разыскивало своего «друга». Для них он исчез навсегда. Леопольд Жильбер был не из тех людей, которые дважды попадают в одну и ту же ловушку.

В Москве Треппер появился после окончания войны. Отсидев десять лет в сталинских лагерях, он после смерти Сталина и Берии уехал в Польшу. Однако там не захотели сделать его национальным героем, и старый разведчик отбыл в Англию, а затем в Израиль. После более чем тридцатилетнего молчания вышла книга его мемуаров. Но я не стал цитировать ее, ибо мемуары разведчика — это, как правило, не очень объективная история жизни и деятельности человека, в биографии которого больше легенд, чем былей. Я располагал своими материалами, среди коих значительное место заняли фрагменты из «Истории шпионажа». Уже сколько раз убеждался ваш покорный слуга, что это очень объективная работа итальянских исследователей.

«История — это свидетель эпох, луч правды, жизнь памяти, посланница минувшего». Старик Цицерон был так же глубок в своих определениях, как и поэтичен. История… Протекая через сито времени, она не только теряет половину лжи, но и приобретает зерна истины. Может быть, какие-то зерна истины удалось посеять и мне в этой главе. А впрочем, для того, чтобы история стала Историей с большой буквы, конечно, нужно время. Впрочем, нужно оно и тогда, когда общаешься с живым героем своего повествования, коим оказался Ян Петрович Крикман, старый чекист-пенсионер…

Глава 15. Почему утонула «Щука»?

Я приехал в Болгарию по приглашению тамошнего Союза журналистов. В те времена еще практиковались такие дружеские обмены профессиональными визитами. Помимо обычных встреч, застолий и подношений, мне приготовили поистине царский сюрприз — встречу с Иваном Винаровым, который отдыхал в Варне. Кто такой Винаров, спросите вы. О, это, можно сказать, реликтовая личность. Он был одним из первых агентов советской разведки, завербованных легендарным началькиком Разведуправления РККА Яном Карловичем Берзиным, впоследствии расстрелянным по личному указанию Сталина как враг народа. Винарову удалось избежать столь печальной участи и пережить многих военачальников, товарищей из Коминтерна и так далее…

— Иван Цолович Винаров, — отрекомендовался, пожимая мне руку, пожилой поджарый мужчина. — Очень рад с вами познакомиться.

Так началась наша многочасовая и, не скрою, интересная беседа. Первый мой вопрос был самым что ни на есть примитивным:

— Как вы, товарищ Винаров, оказались в нашей стране?

— Мне исполнилось ровно девятнадцать, когда я был призван в армию. Я видел, что многие мои товарищи выступают против войны. Я тянулся к ним. А потом произошла Октябрьская революция. Я очень хотел перебраться в Россию и отдать служению ей всего себя. Мечта сбылась. После побега из тюрьмы с помощью товарищей я добрался до Москвы. По тем временам дорога была просто опасной. В столице болгарские представители в Коминтерне сказали мне, что о нашей подпольной деятельности и о моем аресте здесь уже знают. Я спросил: «Кто?» Ответили односложно: «В Генеральном штабе Красной армии». А на другой день меня принял в своем кабинете начальник управления Генерального штаба Ян Карлович Берзин. Он выслушал меня внимательно, заинтересованно, задавал вопросы, а потом подытожил: «Мы видим в болгарских товарищах своих верных боевых друзей».

В тот день беседа Берзина с Иваном Винаровым затянулась неспроста. Обсуждая ситуацию в Болгарии, прислушиваясь к трезвым оценкам Винарова той или иной конспиративной операции, начальник управления старался определить его личные возможности, взвесить деловые качества. Итог встречи оказался для Винарова неожиданным: ему предложили работать в разведке. Берзин без обиняков сказал: «У вас честные руки рабочего, пламенное сердце. Для нас это очень важно. Важно и то, как я понял, что вы искренне любите Советскую Россию…»

Шли годы. Винарову снова пришлось побывать с боевым заданием в Болгарии. А вернувшись в Москву, он немедленно возобновил контакты с Берзиным. «Школы при ЦК РКП, сиречь Свердловский университет, — улыбнулся Берзин, — ты не закончил. Знаю, не по своей вине; Оторвали неотложные дела. Хочу предложить другое учебное заведение». Среди преподавателей в специальной школе в основном были практики — люди, прошедшие испытание в борьбе с контрреволюцией, привыкшие к самым невероятным переплетам.

— В ту пору, — говорит Винаров, — я познакомился с одним из помощников Берзина — Григорием Салниным. С именем и делами этого человека у меня связаны весьма насыщенные годы жизни… Как-то декабрьским холодным днем 1925 года, будучи в управлении, я встретился с Я. К. Берзиным. Не изменяя своему правилу, он сперва внимательно выслушал меня, задал несколько уточняющих вопросов, а потом сказал примерно так: «Ну, Ванко, а теперь перейдем к делу. Тебе придется поехать в Китай…»

Можете понять мое удивление! Я сразу мысленно представил себе эту огромную страну, многодневный путь до Пекина по Транссибирской магистрали, неведомый язык, иные бытовые условия. Но главное, что встревожило, — справлюсь ли я? Меня направляли в миссию Блюхера военным советником!

Ян Карлович говорил просто и убедительно: «Западные разведки вовсю орудуют в Китае, используют любые средства. Там и американцы, и англичане, и французы, и японцы. Врагов бесит, что эта четырехсотмиллионная страна может выйти на мировую арену как независимое в экономическом и политическом планах государство». Я знал, что Китаю грозила смертельная опасность. Его терзали внутренние и внешние враги. И тогда вождь этой революции Сун Ят Сен обратился к Советской России за помощью. Он убеждал своих соотечественников: «Наш взгляд устремлен к России. В дальнейшем, если мы не последуем примеру России, революция не сможет закончиться успешно… Мы должны учиться у русских…»

Ян Карлович не преминул порадовать меня: «Твоим непосредственным начальником будет Григорий Салнин, а твоя жена, Галина Лебедева, тоже, разумеется, поедет в Китай и будет выполнять роль шифровальщицы. На подготовку и сборы — не более двух месяцев. Время торопит».

И вот в начале 1926 года мы прибыли в Китай. Не буду распространяться о многосложной обстановке тех лет. Заговоры, подрывные акции компрадоров, свары между генералами… В задачу нашей маленькой группы входил сбор стратегически важной информации в стане противника и ее передача в управление Берзина. Прикрытием нам служил импортноэкспортный бизнес, что позволяло и Грише Салнину, и мне свободно передвигаться по стране, заводить знакомства, заниматься разведкой. Заодно с промышленными товарами, получаемыми из-за границы, мы ввозили для китайских друзей оружие, выступали с популярными лекциями перед крестьянами, рабочими.

В начале 1929 года мы выполнили непростые задачи Центра, Берзин лично поздравил нас: «Благодарю за все, возвращайтесь домой!» В Москву мы ехали с чувством радости и удовлетворения. В те годы Советское правительство не только помогало китайскому народу, но и было вынуждено принимать меры по укреплению своих дальневосточных границ от японских милитаристов и китайских генералов-реакционеров. В это дело мы внесли свой посильный вклад…

Но разведчику Ивану Винарову, как вскоре выяснилось, пришлось опять собираться в обратную дорогу. Дальневосточные события, резкое осложнение обстановки в Китае выдвигали задачи, для решения которых требовались опытные специалисты. В. К. Блюхер, И. Винаров, Г. Салнин и некоторые другие товарищи входили в их число. Однако обратимся к истории.

В начале нашего столетия, еще до Русско-японской войны, на карте Китая появилась ниточка только что проложенной железной дороги (КВЖД). Ее участки связывали Читу с Харбином, Мукденом; Владивосток и Благовещенск с Чанчунем… КВЖД была единственной магистралью на суше между Советским Союзом и Китаем, а потому имела очень важное значение для стран-соседей. До победы Октября КВЖД считалась собственностью России, которая фактически построила ее на свои средства. Советское правительство предложило Сун Ят Сену создать смешанное русско-китайское управление КВЖД и эксплуатировать линию смешанным персоналом.

Весной 1929 года китайские генералы-революционеры внезапно захватили дорогу, разграбили Харбинскую штаб-квартиру КВЖД, учинили бандитский налет на советское консульство в Харбине, бросили в концлагеря свыше 200 советских граждан, многих казнили без суда и следствия.

Москва отреагировала на эти бесчинства, беззакония и произвол нотами протеста, призвала китайские власти к разуму, требовала освободить ни в чем не повинных людей, предлагала решить все недоразумения за столом переговоров, но все это осталось без ответа. Более того, с благословения США, Англии и Японии чанкайшисты летом 1929 года начали лихорадочно готовиться к военным провокациям, планировали развязать вооруженный конфликт в районе дальневосточной границы, захватить Хабаровский край, Приморье и Забайкалье. Уверенная в безнаказанности своих преступных планов милитаристская клика уже намеревалась провозгласить в этом регионе так называемую «независимую Дальневосточную державу».

И вот тогда Советское правительство было вынуждено принять экстренные меры: в начале августа 1929 года была сформирована специальная армия. Она получила название ОКДВА — Особая Краснознаменная дальневосточная армия. Командармом стал Виталий Константинович Блюхер. В задачу ОКДВА входило нанесение удара по китайской контрреволюции и защита границы СССР.

— Ян Карлович Берзин сказал нам на прощание: «Блюхер просил Центр выслать ему в помощь тех людей, с которыми он уже работал в Китае. От него вы и получите на месте конкретные указания. А теперь, друзья, в путь!» — Иван Винаров задумался и продолжал: — Мы встретились с В. К. Блюхером в Хабаровске. На петлицах его гимнастерки поблескивали четыре ромба. Последний он получил за отличные операции в Китае. Беседа носила исключительно дружеский, доверительный характер. Очень ясно представляю себе его скромный рабочий кабинет, висящую на стене карту. Он подошел к ней и прочертил карандашом линию по трассе КВЖД, отметил, что по КВЖД постоянно перебрасываются вооруженные отряды чанкайшистов, доставляются оружие и боеприпасы в стратегические пункты, примыкающие к Забайкалью. «Ваши связи и знание обстановки в Маньчжурии, — подчеркнул Блюхер, — нам теперь крайне необходимы. Вы ведь бывали в Мукдене, Харбине, Цицикаре, знакомы со многими китайскими патриотами. Думается, нам придется, опираясь на них, выводить из строя, но не уничтожать полностью отдельные участки дороги, взрывать, уничтожать укрепления чанкайшистов, их склады и другие военные объекты».

Я задал Виталию Константиновичу несколько уточняющих вопросов. На Григория Салнина Блюхер возложил обязанность старшего группы первого и последующих рейдов. В нее входили два русских разведчика, я и один китаец. На рыбацкой лодке нас переправили черной ноябрьской ночью через полноводный Амур на китайский берег. Там группу уже ждали местные бойцы из военной организации города Цицикар…

В обусловленный вечер мы опять собрались на отлогом берегу Амура на месте высадки. Задание командования было выполнено… В результате активных мер, принятых всеми подразделениями ОКДВА, благодаря героизму, стойкости бойцов и командиров, противнику были нанесены сокрушительные удары. Чанкайшисты были разгромлены наголову, пленных насчитывалось порядка десяти тысяч человек.

Именно в те грозные дни судьба первый раз свела меня, правда косвенно, с Константином Константиновичем Рокоссовским. Та подготовительная разведочно-диверсионная работа, которую мы вели против белокитайских бандитов, способствовала, по мнению выдающихся красных командиров, боевым успехам 5-й отдельной Кубанской кавалерийской бригады, которой командовал Рокоссовский, действиям 1-й Тихоокеанской дивизии, 9-й кавбригады и другим частям. «Шашки к бою!» — мы помним эту команду. Мы помним грозный голос Рокоссовского, раздававшийся и над Аргунью, в боях за город Чжалайнор, и в боях за другие укрепленные районы, находившиеся в руках белокитайских бандитов. Победа над врагами доброй вестью облетела всю страну Советов, ушла далеко за ее пределы. В те дни, пожалуй, впервые столь громко заговорили о военном таланте, храбрости комбрига Константина Рокоссовского. На его груди тогда появился третий орден Красного Знамени.

Наша группа выполнила еще ряд заданий, и я вернулся в Москву, где меня тоже ждал радостный сюрприз — меня наградили орденом Красного Знамени. А ромб в петличках мне вскоре привинтили друзья. Для меня, болгарина, это был двойной праздник.

Прошло некоторое время, и 22 декабря 1929 года в Хабаровске состоялось подписание советско-китайского соглашения. Оно восстанавливало нормальное положение на дальневосточной границе и на КВЖД.

— Товарищ Винаров, вы упомянули, что в национальнореволюционной войне испанского народа 1936–1939 годов принимали участие и болгары. Известно, что многих из них отправлял за кордон Берзин. А вам случайно не приходилось встречаться в Москве с Львом Петровичем Василевским или его близким другом по испанским событиям Григорием Сыро-ежкиным, которого в Испании называли Григорием Грандэ?

— Как же, как же! — вскинул голову Винаров. — Первоклассные были разведчики! Но я лично знал лишь Василевского. От него я слышал немало теплых слов о Грише.

…Лев Василевский появлялся в редакции «Известий» как свой, всеми уважаемый человек. Особенно часто проводил час-другой в международном отделе. Да иначе и быть не могло: заслуженный разведчик, публицист и переводчик зарубежной литературы, Лев Петрович хорошо знал международные проблемы. Да и все свои документальные повести автор посвятил самым острым проблемам разных лет.

Родился Василевский в 1903 году в Курске. Трудовая жизнь началась в 14 лет: слесарь, подручный электромонтера, смазчик. В 1927 году был направлен в ОГПУ, уехал служить в погранвойска на турецкую границу. Закончил авиационную школу, а позже — курсы комсостава и повышения квалификации при Военно-воздушной инженерной академии имени Жуковского. После учебы его направили в пограничную авиацию Казахской ССР.

В начале испанской национально-революционной войны Василевский подал рапорт о зачислении летчиком-добровольцем и в мае 1937 года был откомандирован в Испанию. Но летать в небе этой страны ему не пришлось. В чем причина? Думается, лучше всего предоставить слово самому Василевскому, который много рассказывал о своих ратных делах Ивану Винарову и нам, его друзьям-известинцам. Мы попытались «скомбинировать» эти воспоминания Льва Петровича, ибо очень многое связывало Василевского не только с Вина-ровым, но и с другими болгарскими патриотами-разведчиками, оказавшимися рядом с ним в Испании. Лев Петрович называл их побратимами. Так, например, он, обращаясь памятью к походу на подводной лодке С-4 поздней осенью 1938 года по приказу Сыроежкина на Балеарские острова, с огромной теплотой отзывался о болгарине Таба: «Отважный, милый и мудрый человек!» Его, кстати, знал и главный герой этой главы — Иван Винаров.

— Таба не дожил до дня Победы — он после Испании сражался в рядах французского Сопротивления и геройски погиб на одной из парижских улиц в августе 1944-го, — поведал нам Винаров.

Существуют и другие факты из жизни разведчика Василевского, которые подтверждают его симпатии к болгарским коллегам по профессии, тем, кого не раз напутствовал Иван Винаров на сложные и опасные операции. Да, собственно говоря, с самых первых шагов по испанской земле Лев Петрович оказался в одной обойме с болгарскими разведчиками. Они были не схожи характерами, неоднозначно относились к своим командирам (жизнь есть жизнь!); одним в любой ситуации было «море по колено», другие придерживались иного правила — «семь раз отмерь…» Однако, оказавшись вдали от Родины, на полях сражений, где лилась кровь, они не пасовали, может быть — за редким исключением.

— Лев Василевский, правда, никогда на моих соотечественников не жаловался, — рассказывал Иван Винаров, — но я ведь знал чуточку больше, чем он… Вот, например, ему не были известны имена тех болгарских разведчиков, с которыми он случайно встретился на станции Портбу, я их даже инструктировал. Но это не вина Льва Петровича…

Зададимся еще одним вопросом: с чего же начался испанский «дневник» Василевского? Разумеется, его Иван Винаров лично не инструктировал, но следил за деятельностью Льва Василевского и Григория Сыроежкина с пристальным вниманием. Итак, слово Василевскому.

— Мы ехали в Испанию по железной дороге через гитлеровскую Германию и Францию. Красный паспорт с испанской визой, моя сильно загоревшая под жарким южным солнцем физиономия и вообще весь вид человека, не привыкшего носить штатский костюм, привлекли пристальное внимание нацистских чинов разных рангов и ведомств в Германии. Зато во Франции, в Париже, где в то время проходила очередная Всемирная выставка, на меня и моего попутчика-радиста никто не обращал внимания.

Но вот последняя французская станция — Сербер. Здесь Пиренеи обрываются скалистым мысом в море. Дальше начинается Испания.

Вот и первая испанская станция — Портбу. В станционном здании со стеклянной крышей, сильно поврежденной воздушной бомбардировкой, было пустынно. Здесь не пахло сдобными булками, как в Сербере. Ко мне подошли молчаливые спутники. Их было семеро: англичанин Даниэль (он пал потом в бою под Брунете), двое латышей — Вилли и Герт (они попали в 11-ю интербригаду, и последний раз видел я их в бою под Гвадалахарой) и четверо болгар (их я больше не встречал). Мы не знали друг друга, но чувство доверия между нами возникло сразу.

Подъезжая к Валенсии, мы увидели итальянские бомбардировщики. Черные клубы дыма поднимались над городом. Слышались глухие разрывы, частая стрельба зенитных орудий. Шофер подвез меня к отелю «Мажестик», где размещались советские военные советники. Здесь я и познакомился с Григорием Сыроежкиным.

Я сразу обратил внимание на постоянную смену выражения его глаз. То озорные, то задумчивые, то по-детски наивные, они заставили меня залюбоваться им. Буйная русая шевелюра, мужественное лицо, словно вырубленное из гранита. Высокий и широкоплечий, он говорил слегка глуховатым, как бы простуженным голосом. Держался просто, скромно, даже чувствовалась в нем какая-то застенчивость, делавшая его еще более обаятельным. Сыроежкин был старшим советником 14го партизанского корпуса испанской республиканской армии, и я поступил в его распоряжение. Испанцы называли его Гриша Грандэ — Гриша Большой. Это прозвище привилось и среди советских товарищей. Для испанцев было непостижимо, как человек, занимающий высокое положение, не чванится, не придает никакого значения внешним атрибутам, по-простецки разговаривает со всеми и ничем не походит на генералов, знакомых им по старой Королевской армии.

Еще до того, как я впервые увидел бесстрашного разведчика Григория Сыроежкина в Испании, мне довелось много слышать о его славных делах. Вокруг его имени ходили легенды. И вот стою я перед ним, совсем не «легендарным».

Прежде чем начать со мной разговор, Сыроежкин, как бы прицеливаясь, раза два посмотрел на меня. Затем достал из кармана затрепанную записную книжку, полистал ее и сказал:

— Хочешь поехать в Мадрид командовать интернациональным разведывательно-диверсионным отрядом? Испанцы называют эти отряды «герильерос», по-нашему — партизаны. — Он затушил недокуренную сигарету и добавил — Они действуют там.

Жест его не оставлял сомнения, что речь идет о тылах противника. Правая рука у него выпрямилась не до конца, по-видимому, была сломана и неправильно срослась. Что ж, Мадрид при всех условиях был местом, куда многие мечтали попасть: о героической обороне испанской столицы говорил весь мир.

…Мадрид угадывался по вспышкам разрывающихся снарядов. Навстречу нам изредка попадались машины с потушенными фарами. Минуя безмолвные темные окраины, мы въехали на авениду Алькала, идущую к центру города. Когда проезжали парк Ретиро, Григорий сказал:

— Здесь стоит зенитная батарея, и фашисты часто обстреливают парк.

И как бы в подтверждение его слов где-то вблизи парка упал снаряд. С воем пронеслись осколки.

— Мадрид приветствует тебя, — смеясь, сказал Сыроежкин и, похлопав меня по плечу, совсем уж добродушно и очень спокойно добавил — Скоро привыкнешь…

…Утром Гриша Грандэ повез меня в отряд, занимавший в пригороде Лас-Вегас две брошенные владельцами виллы с небольшими садами. Я попросил у него разрешения остаться в отряде и прожил там несколько дней. Нужно было познакомиться с людьми. Их было тогда человек полтораста. Половина бойцов — испанцы, главным образом андалузские батраки, прекрасные, отчаянные люди, но основательно зараженные анархическим духом. Остальные — интернационалисты: болгары, немцы, французы, англичане, американцы, канадцы и три латыша. Сам Сыроежкин обладал замечательным даром располагать к себе людей, с которыми работал. Бойцы его очень любили. Гриша Грандэ был для них образцом безупречного, справедливого человека. «Правильного», как они говорили.

Сыроежкин не засиживался в тылу (хотя понятие тыла в то время в Испании было весьма относительным). Под властью республиканского правительства находилась меньшая часть Испании, целиком доступная вражеской авиации. В городах при каждом удобном случае проявляли себя в диверсиях и вредительстве подпольные вражеские группы, так называемая «пятая колонна».

Приезжая в отряды, Григорий часто отправлялся с группой на выполнение заданий. Перед этим он обязательно сам изучал местность, переходил с одного наблюдательного пункта на другой и безошибочно определял, где безопаснее перейти линию фронта, а ночью шел с группой «на ту сторону». Чего только не случалось с нами в этих походах!..

— В июне 1937 года, вскоре после гибели на фронте под Уэской командира 12-й интернациональной бригады генерала Лукача, то бишь венгерского писателя Матэ Залки, — продолжал Василевский, — мы с Григорием выбирали на Гвадалахарском фронте место для ночного перехода одной из наших групп. Мы переезжали с одного наблюдательного пункта на другой, пока не оказались на французском шоссе, проходившем по плоскогорью между двумя долинами, расположенными восточнее деревушки Гаханехос.

Местность была совершенно открытой, и с дальних высот противник просматривал участок шоссе, примыкавший к передовой. Игнасио поставил машину за полуразрушенным домом, а мы пешком прошли к наблюдательному пункту. Заметив наше возвращение, он вывел машину на шоссе и поджидал нас. В этот момент послышался выстрел 83-миллиметровой немецкой пушки, затем — свист приближающегося снаряда, а за ним, несколько в стороне от дороги, его разрыв, примерно на уровне домика дорожного мастера. Едва мы тронулись с места, как вражеская батарея открыла беглый огонь. Снаряды стали рваться с обеих сторон шоссе. В моем сознании со всей отчетливостью возникла обстановка недавней гибели Матэ Залки.

Я взглянул на Григория, сидевшего рядом со мной. Он спокойно закуривал сигарету. Затем локтем руки уперся мне в грудь, заставляя распрямиться. Оказывается, слыша свист летящих снарядов, я машинально нагнулся.

— Закури, это успокаивает, — сказал он и, помолчав, усмехаясь, добавил: — Раз родились, все равно умрем…

Я замечал, что на войне некоторые избегают разговоров о смерти, другие, наоборот, слишком часто говорят о ней, но каждый втайне надеется, что его-то она минует.

Однажды был у нас разговор о храбрости. Говорили об одном товарище, который в любой обстановке якобы не испытывал страха. Некоторое время Григорий молча слушал и не принимал участия в общей беседе. Но на его лице все больше проявлялось выражение досады и недовольства. Наконец он заговорил:

— Людей, которые не чувствовали бы страха, не существует. По-моему, все дело в том, что некоторые люди — а их немало — умеют преодолеть его то ли из сильно развитого чувства долга, то ли из нежелания показать другим свой страх…

Все мы ждали, что он скажет дальше. И вот после недолгого молчания он добавил:

— Иногда в опасной, рискованной ситуации человек совершает поступки интуитивно, как бы несознательно… — Он усмехнулся, вспоминая что-то, и закончил — Так не раз бывало и со мной. Но вот какая штука получается. Потом, ночью, мне казалось, что это был не я, а кто-то другой…

…Неслись дни, недели, месяцы. Мы могли одновременно посылать в тыл противника по несколько групп на разных участках обширного Центрального фронта. Группы взрывали в тылу врага мосты, линии электропередач, минировали дороги, брали пленных, устанавливали связи с надежными людьми, оставшимися на территории, захваченной мятежниками. Не обходилось без стычек, и порой мы несли потери в людях. Это была война…

В декабре 1937 года республиканские войска успешно начали наступление на Леванте и взяли город Теруэль. Как всегда, Франко срывал злобу на Мадриде, подвергая его жестокой бомбардировке и обстрелу.

В эти дни Сыроежкин приехал в город.

По обыкновению, он явился без предупреждения в самый разгар артиллерийского налета, длившегося уже вторые сутки.

— Давайте обедать или ужинать. Как хотите?… — предложил он, когда вошедший за ним Пако положил у дверей сумку с продуктами, привезенными ими из Валенсии.

Снаружи все продолжало грохотать. В наступивших сумерках разрывы вспыхивали, как зарницы, над крышами домов…

Перед тем, как сесть за стол, Григорий сказал:

— Там, у подъезда, я встретил Симону. Пригласим ее? — и, не дожидаясь нашего ответа, вышел из комнаты.

Через несколько минут он появился вновь в сопровождении Симоны Гринченко, московской переводчицы военного советника 11-й испанской дивизии Энрике Листера. Очень красивая, совсем еще молодая девушка с насмешливыми глазами была общей любимицей.

Именно 11-я дивизия после ожесточенных боев взяла Теруэль. В декабре 1937 года в Теруэльских горах стояли необычные для Испании морозы, температура упала до минус 20. Молодые бойцы дивизии жестоко страдали от непривычного холода, среди них было много обмороженных. Поднять людей в решительную атаку было в этих условиях совсем нелегко. И вот Симона Гринченко пошла вперед с пистолетом и гранатой в руках, увлекая за собой обмороженных бойцов. Она первой ворвалась в Конкуд, ключевую позицию фашистов у Теруэля. В период Великой Отечественной войны Симона сражалась в тылу у гитлеровцев, в прославленном отряде Дмитрия Медведева. Это она в лесу нагретым на костре топорищем гладила отважному советскому разведчику Николаю Кузнецову немецкий офицерский мундир, который он носил, проникая в стан врагов.

В тот вечер в Мадриде Симона шутила, заразительно смеялась, а когда мы попросили ее рассказать об атаке на Конкуд, она очень коротко ответила:

— Уж очень холодно было, нужно было разогреться, пробежать эти двести метров до окопов фашистов. Вот и пришлось вспомнить Москву, где я брала призы в беге на короткие дистанции…

Слушая Симону, глядя на ее милое, веселое лицо, мы переждали обстрел, засидевшись до глубокой ночи.

Вспоминается мне еще одна страничка жизни Григория Сыроежкина.

Кадровый английский разведчик Сидней Рейли, опасный, непримиримый враг, упорный и настойчивый организатор диверсий и террористических актов, не раз нелегально появлялся в нашей стране и, сделав свое дело, благополучно уходил за кордон.

Но пришла и его очередь. Попался он на тонко разработанную ОГПУ легенду и вновь в 1927 году нелегально отправился в Советский Союз. Через реку на границе с Финляндией его на спине перенес чекист-пограничник товарищ Петров — Тойво Вяхя, по национальности финн, игравший в этом деле роль советского пограничника, якобы работавшего на финскую и английскую разведки. Тойво Вяхя долго вез Рейли по лесам в объезд пограничных железнодорожных станций. Так он довез его до станции Парголово, вблизи Ленинграда, и сдал в вагоне двум чекистам, поджидавшим их. Одним из этих чекистов был Григорий Сыроежкин, доставивший английского шпиона в Ленинград.

Григорий отозвался о нем как о человеке, у которого за душой не было ничего святого. Он говорил, что знаменитый английский разведчик был, в общем-то, трусом: попав в руки чекистов, Рейли сразу же продал своих хозяев, предложив ОГПУ свои услуги, и рассказал все, что было ему известно о деятельности английской разведки против нашей страны.

На следующее утро я поехал проводить Гришу до французской границы. Все время в Испании мы были рядом. Сколько пережили вместе! Ночи в горах Сьерра-де-Гвадаррамы под высокими соснами, у костров, в окружении таинственного лесного мрака или среди выжженных солнцем гор и пыльных холмов Альбаррасина; споры в Мадриде, в моей комнате в «Гэйлорде» или неторопливые беседы за скромной трапезой. Тревожные дни и ночи.

У Мальграта, где шоссе сворачивает от моря в горы, он приказал остановить машину. Здесь, у самой дороги, находилась маленькая вилла, брошенная владельцем. В ней размещалась промежуточная база одного из отрядов 14-го партизанского корпуса. Несколько раз мы прошлись по тенистой аллее. В густых зарослях гнездились птицы. При нашем приближении они с писком вылетали из кустов.

— Не провожай дальше… Простимся здесь, — сказал Гриша.

Мы крепко обнялись. Несколько секунд Сыроежкин не отпускал моей руки, а затем толкнул ладонью в плечо, вложив в этот жест столько невысказанных чувств.

Рядом шумело море, начинался шторм, и упругий ветер срывал пенные верхушки прибоя. Гриша сел в свой «паккард», и верный Пако помчал его в последний раз по испанской земле. Я стоял на дороге и смотрел им вслед, пока машина не скрылась за дальним поворотом, — завершил свое повествование Лев Василевский.

Иван Винаров напоминает, что у Льва Петровича имелось много творческих замыслов. Он переводил с французского, испанского рассказы, эссе, сам писал. Примечательно и то, что осенью 1936 года Ян Карлович Берзин оказался в Испании на посту главного военного советника под псевдонимом «Гришин». Василевский и Сыроежкин оказались в числе его ближайших помощников.

— Я знал, с какой любовью он относился к людям, — говорил Винаров. — Находясь в Москве, Берзин заботился о семьях тех, кто, оказавшись на чужбине, постоянно рисковал жизнью. В Испании он прежде всего ценил в разведчиках твердость духа, силу воли, неподкупность. Но он не был человеком с душой нараспашку. Его отличала постоянная требовательность к себе и подчиненным. Об этом мы не раз вспоминали на встречах с Василевским…

— Астрономы считают 22 июня первым днем лета, — говорит Винаров. — Но в то утро солнце над Москвой не появилось, оно утонуло в мрачных тучах совсем не летнего неба. Я, как обычно, проснулся рано и, перед тем как отправиться на работу — меня назначили преподавателем Военной академии имени М. В. Фрунзе, — зашел к себе в импровизированную мастерскую, под лестничной клеткой. Неожиданно с испуганным лицом вошла жена. Галина сказала: «Война. Началась война. Вторглись немцы. От Балтики до Черного моря… Что же будет, Ванко?» Я погладил ее по щеке, как мог стал успокаивать…

…Москва, сентябрь. Кто мог подумать несколько месяцев назад, что танковая армада Гудериана будет угрожать Москве? Но мощная бронированная лавина с каждым днем все ближе походила к столице. Москва становилась фронтовым городом. По ее улицам громыхали пушки и танки, шагала пехота. Тысячи москвичей вышли на строительство укреплений. «Чем ты помог фронту?» — плакаты с этими словами расклеены на фасадах домов, на заборах. «Чем ты помог фронту?» — это определяло в те грозные дни смысл жизни.

Я имел к началу войны с Германией звание полковника Красной армии, — продолжает свой рассказ Иван Винаров. — Мне, Христо Боеву и Цвятко Радойнову было поручено собрать всех находившихся в Москве и ее окрестностях болгарских политэмигрантов. План предполагал часть этих людей включить в состав бригады для обороны Москвы, а остальных забросить со спецзаданиями в тыл к немцам. «Наш главный интернациональный долг, — напутствовали нас, — теперь состоит в том, чтобы сделать все возможное для оказания помощи советскому народу». Мы в считанные дни составили список людей, годившихся для перехода через линию фронта в Болгарию…

В те дни переброска групп в немецкий тыл по воздуху представляла огромную опасность. Оставался морской путь. Но и на Черном море гитлеровцы рыскали во всех направлениях. И все же Винаров, Боев и Радойнов предпочли этот вариант. Советское командование тоже согласилось с ними.

…Варна. Наша машина сворачивает с шоссе на узкую проселочную дорогу, рассекающую огромный прибрежный зеленый массив. Прямая, как стрела, она неожиданно переходит в крутой серпантин. Чувствуется дыхание моря, сквозь ветви деревьев просвечивают песчаные отмели реки Камчия, которая здесь впадает в море. Поворот, еще поворот, и водитель тормозит «газик» возле белокаменного обелиска, поднявшегося над клумбами алых цветов.

— Это памятник болгарским героям. Их было четырнадцать. Четырнадцать болгарских патриотов. Руководил группой близкий друг Ивана Винарова Цвятко Радойнов. Вышли с базы в открытое море на советской подводной лодке Щ-211 под командованием капитан-лейтенанта Александра Девятко. Темная ночь окутывала просторы. На то был свой расчет — чтобы не угодить под обстрел или бомбежку фашистских кораблей или «мессершмидтов». На подходе к болгарским берегам Щ- 211 оказалась в зоне минного поля. Однако умелым маневром экипаж вывел лодку из смертельной ловушки. Правда, дальнейшие события разворачивались не самым лучшим образом: взошла луна, поднялся шквальный ветер, забушевали волны, мешавшие высадке группы на берег. И все же патриоты сошли на родную землю. Но большинство людей из десанта были схвачены и впоследствии расстреляны.

Нам в послевоенные годы довелось встречаться лишь с двумя оставшимися в живых болгарскими подводниками — генерал-майором Иваном Мариновым и видным общественным деятелем Кириллом Видинским. Они были в чрезвычайном десанте бесстрашного Цвятко Радойнова на борту советской подлодки Щ-211, и им просто чудом удалось уйти из рук гитлеровцев.

Забегая вперед, скажу, что в Москве мне довелось связаться с уцелевшим подводником лодки Щ-211 — капитаном второго ранга в отставке Григорием Ефимовичем Рядовым, который рассказал, что павшие смертью храбрых болгарские товарищи прошли очень серьезную и большую школу борьбы. И лишь когда им стала угрожать смертельная опасность от преследования болгарской охранки, они перебрались в Советский Союз. Многие из них проявили чудеса героизма на баррикадах республиканской Испании. После нападения гитлеровской Германии на Советский Союз эти замечательные люди добровольно вызвались уйти на фронт, чтобы помочь своим советским братьям отстоять Родину, разгромить ненавистного врага. И вот тогда было принято решение направить их для активного участия в движении Сопротивления на болгарской земле. Так начался рейс подлодки Щ-211 с группой Цвятко Радойнова, которая взяла курс на Болгарию и всплыла южнее устья реки Камчия…

…Ее обнаружили на тридцатидвухметровой глубине рыбаки с болгарского траулера «Алка» в каких-нибудь 15 милях от берега в районе Бяла. Спустившиеся на эту глубину смельчаки были поражены увиденным: то, что прежде принималось рыбаками траулеров за коварную подводную скалу, на которой рвались самые прочные сети, оказалось… боевой рубкой затонувшей подводной лодки. Спустя несколько дней, когда на место происшествия прибыли советские и болгарские спасатели, стало ясно, что на морском дне покоится подводная лодка Щ-204, входившая, как и Щ- 211, в 1-ю бригаду подлодок Черноморского флота. Под разными номерами бороздили морские дали и выполняли сложнейшие боевые задания в годы войны эти лодки. Подводники прозвали их «щуками». Во фронтовых сложнейших условиях, отчаянных схватках с гитлеровскими фашистами по-разному сложились судьбы неутомимых «щук» и их экипажей. До самых последних дней море сурово хранило тайну исчезновения и Щ-204.

Из биографии Щ-204. Подлодка вступила в строй в 1935 году. На третий день войны вышла с базы с задачей разведки и уничтожения транспортов и боевых кораблей фашистов. Выполнив задачу, благополучно вернулась на базу 8 июля. Через две недели Щ-204 снова вышла в море для несения дозорной службы в район Мангалия — Тузла. В третьей декаде ноября 1941 года Щ-204 с тем же заданием вышла из Туапсе в район Варна — Бургас под командованием капитан-лейтенанта Ивана Гриценко. 5 декабря экипажу было приказано оказать немедленную помощь подорвавшейся на мине Щ-205. С задания «щука» не вернулась… В начале весны 1942 года Щ-204 была официально исключена из списков Черноморского флота.

Из биографии Ивана Гриценко. Капитан-лейтенант Иван Гриценко родился в Ставропольском крае. В 1925 году он ушел добровольцем в Красную армию. Радостное событие произошло для молодого человека в 1931 году, когда его приняли в партию большевиков. Верность военному долгу, превосходная подготовка, мужество, патриотизм — так написано во всех аттестациях Ивана Гриценко, которому командование доверило Щ-204. На ее борту было сорок два члена экипажа, находились и «пассажиры» — боевые разведчики.

Из документации, обнаруженной на борту Щ-204. В операции по исследованию затонувшей «щуки» принимали участие советские и болгарские водолазы. Моряки прежде всего обратили внимание на огромное число пробоин на бортах лодки. Создавалось впечатление, что тело «щуки» прошили из какого-то фантастического пулемета. Капитан-лейтенант Виктор Дон — смелый и опытный советский подводник — первым проник в центральный пост. На спасательное судно были подняты изъеденные водой обрывки штурманской кальки. Однако на ней можно было разобрать карандашный набросок боевого курса «щуки» на 21 ноября 1941 года; в журнале гидрометеонаблюдений запись на 6 декабря гласит: «Курс — 90 градусов, скорость — 5,5 узлов, ветер — северо-западный, 1 балл, море — штиль, видимость — 1 миля».

Судя по всему, экипаж лодки до последней минуты нес боевую вахту. Там, куда с огромным трудом и риском для жизни удалось проникнуть водолазам, помимо документов найдены останки семи советских моряков, истлевшие форменки, обувь, дыхательные аппараты с кислородными баллонами, до которых так и не дотронулись погибшие, индивидуальные спасательные средства. Корабельные часы, снятые с лодки, безмолвно свидетельствуют навечно остановившийся для героического экипажа бег времени: 20 часов 45 минут.

Из документов Центрального военно-морского архива. Сигнальщики — старшина 2-й статьи Е. Дмитриев и старший матрос И. Кислый — в ходе одной из операций Щ-204 обнаружили гальваноударную мину. Ее уничтожил точным попаданием артиллерист В. Косьяков. Безупречно нес службу на флоте торпедист Щ-204 главный старшина А. Шульга…

— Долгие годы, — комментирует И. Винаров, — подводная лодка Щ-204 считалась пропавшей без вести. И вот теперь, когда стальную израненную «щуку» обнаружили у болгарских берегов, естественно, возник ряд вопросов. Какова причина ее гибели? Кто остался из близких или родственников погибших краснофлотцев и где проживает? Что могут вспомнить о других «щуках» живые свидетели их дерзких, рискованных, но столь нужных для победы над врагом походов?

Как часто случается в реальной жизни, на одни вопросы ответить легко, другие, при всей скрупулезности исследования документов, тщательности изучения прямых и сопутствующих материалов, вещественных доказательств, остаются в густой тени неведомого, требуют новых и новых проверок.

Находясь в Болгарии, а затем вернувшись из командировки в Москву, я задался целью хотя бы в предварительном порядке разобраться в тайне гибели Щ-204, попытаться выяснить и другие причастные к ней загадки, которые не могли не оставить нам четыре года тяжелой кровопролитной войны с гитлеровцами на суше, в воздухе и на море.

Начнем с того, что удалось выяснить. Из названных в репортаже некоторых членов экипажа нашлись родственники: у погибших капитан-лейтенанта И. Гриценко, главного старшины А. Шульги, старшего краснофлотца И. Кислого. Нельзя исключить возможность при дальнейшем поиске выявления адресов и имен других родственников и друзей моряков с подлодки Щ-204. Думается, что в этом благородном деле примут участие и наши юные следопыты-школьники. В первую очередь это относится к тем ребятам, которые живут в районах Киева, Севастополя и других мест Украины. Известно, что многие краснофлотцы потопленной врагом «щуки» призывались на флот в этих областях.

Что же касается причины гибели Щ-204, то на этот счет существует несколько версий. Безусловно одно: в момент нападения лодка была в надводном положении и, судя по тому, что возле артиллерийского орудия был найден снаряд, моряки приготовились к отражению атаки фашистов. Не лишен логики и другой вариант оценки катастрофической ситуации: «щука» оказалась по каким-то причинам в районе мелководья, где параллельно береговой линии стояли минные заграждения гитлеровцев. Подорвавшись на одной из мин, лодка всплыла и готовилась принять артиллерийский бой с противником. Что же произошло потом? Возможно, повинен шквал артогня с корабля немецких фашистов или сработала другая мина… Но здесь я хотел бы рассказать об интересной встрече на тихой улочке села Бялы с Штерю Тодоровым. Выяснилось, что 78-летний крестьянин хорошо помнит тот декабрьский день в военном 1941 году, когда с моря донеслись сильные взрывы, как люди, работавшие в поле, сперва услышали гул самолетов, а затем увидели вдали взлетающие ввысь фонтаны воды…

— После этого прошел слух, что так была разбомблена фашистами советская подводная лодка, принявшая бой с гитлеровцами, — пояснил старик. — Наши сельские парни, которые стали партизанами, делали попытки найти ее следы, но глубина была очень большой, тайна так и оставалась неразгаданной. Сами понимаете, война…

Соседка Штерю — бабушка Магда, которая была связной у партизан, тоже помнит историю гибели подлодки и теперь вместе с мужем, детьми и внуками внимательно следит по болгарским газетам за тем, как обнаружили «щуку», как ведутся поисковые работы.

— Если будете писать об этом, — сказала Магда, — передайте всем, кто знал погибших советских моряков, что болгары склоняют свои головы перед подвигом героев…

Штерю тоже оказался связным партизанского отряда, которым командовал будущий капитан первого ранга Пожарский.

— Он мой родственник, двоюродный брат, — с гордостью заключил Штерю.

Мои родители тоже хорошо его знают, — вступил в разговор сопровождавший меня старшина Георги. — В нашем доме, в селе Кипра около Варны, находился явочный пункт. Мои родители были связными отряда имени Васила Левского. Музей боевой славы теперь открыт в нашем старом доме. Хранятся там и материалы о героях-подводниках, о легендарных рейсах экипажей советских лодок.

…Мы стояли на высоком холме и глядели на безмятежную гладь моря. Там, в пятнадцати милях от берега, в непроницаемой темноте покоится стальной саркофаг героев-под-водников. Много лет минуло с того трагического дня, пожелтели похоронки, полученные родными и близкими погибших моряков, но осталась вместе со старыми фотографиями светлая память о них, не подвластная всеразрушающему времени, продолжающая жить в детях, внуках и правнуках, в неиссякаемой памяти народа.

«Похоронен в море…» Так сообщалось о тех, кто воевал на воде и под водой, кто не вернулся на берег. Смерть есть смерть. Даже на войне, самой жестокой и кровопролитной, привыкнуть к ней трудно. И все же когда идешь в атаку по полю, то помогает мать-сыра земля. Под ногами твердь, над головой бездонное небо и дышишь воздухом родной страны, за которую жизнь отдаешь. В подводной лодке, пожалуй, страшнее, особенно когда ее смертельно ранили. Она уже легла на дно и умерла, а ты еще живешь последними глотками кислорода, угасающим мерцанием агонизирующих лампочек, бронированной тишиной наглухо задраенных люков. Когда пуля — и наповал, когда вспышка взрыва — и небытие — это все же, согласитесь, легче, чем медленное удушье в абсолютной темноте и леденящей тишине.

Я не знаю, как умирали подводники со Щ-204. Водолазам удалось проникнуть в центральный пост и один из отсеков, где были найдены лишь семь скелетов. Только кости… Почти все остальное съело море и безжалостное время, которое необратимо… А остальные? Там, за задраенными отсеками…

…Мы постояли молча на высоком холме, низко поклонились праху тех, кто жизнью своей дал жизнь новым поколениям на русской и болгарской земле. Да, «щуки» тоже тонут…

— Ну, а мне так и не пришлось тогда поработать в немецком тылу, — улыбается Иван Винаров. — Штаб отдельной мотострелковой бригады особого назначения срочно отозвал меня из Севастополя в Москву. Бригада в октябре — ноябре 1941 года имела одну задачу — стоять на обороне столицы. Ею командовал полковник М. Орлов. Командиром интернационального полка, входившего в бригаду, назначили В. Гриднева, а комиссаром — меня. А руководил я диверсионными акциями.

Наша полоса обороны проходила через Бабушкино и Химки, с глубиной до самого Садового кольца. Штаб бригады находился в Доме союзов. Вместе с нами на сооружении блиндажей и укрытий трудились ополченцы, школьники, женщины. Мы не знали отдыха. Помимо всего прочего в обязанность специального подразделения полка входило нанесение ударов по центрам связи гитлеровцев и их штабам, мы должны были поджигать склады, взрывать поезда, мосты, вести разведку. В те далекие дни обороны столицы мне довелось увидеть командарма Рокоссовского — он по каким-то делам приезжал в Москву. А командовал он тогда знаменитой 16-й армией на одном из самых важных участков на подступах к Москве. Части армии К. Рокоссовского «оседлали» основную магистраль, ведущую к столице, — Смоленск— Вязьма. А потом было Волоколамское шоссе, герои-панфиловцы, оборонительный рубеж в десяти километрах от Истринского водохранилища… И везде подразделения 16-й армии стояли насмерть.

После разгрома гитлеровцев под Москвой бригада особого назначения приступила к выполнению специальных акций. Мы отправлялись в тыл немцев, где участвовали в партизанских рейдах, сражениях, диверсионных вылазках. Мне тоже приходилось переходить линию фронта, помогать товарищам в формировании партизанских отрядов, вести разведку. Конечно, на войне как на войне. На войне убивали. Гибли солдаты, командиры, политработники. Вражеская пуля не щадила ни ветеранов, ни молодых. Смертью храбрых пали многие мои боевые друзья. Вечная им память!

…Наступал март 1944 года. Советская армия уже провела ряд блестящих операций, шаг за шагом освобождая израненную русскую землю от оккупантов. Иван Винаров по-прежнему служил в интернациональном полку, постоянно совершал перелеты в тыл захватчиков. Однажды его вызвали на подмосковную дачу и предложили срочно перебраться в Софию. Наступало время решительных действий и на болгарской территории. В них вместе с товарищами принял участие и Иван Винаров.

— Революция победила у нас в сентябре 1944 года. Однако проблем еще оставалось немало, — подчеркивает мой собеседник. — Надо было укреплять власть Отечественного фронта. Меня избрали членом ЦК партии и поручили руководство военным отделом. Первая задача, как сейчас помню, заключалась в установлении прямой связи с командующим 3-м Украинским фронтом маршалом Ф. И. Толбухиным. В кабинете маршала я неожиданно встретил своего друга, с которым когда-то работал в управлении, — Рогова. Здесь он возглавлял штабную военную разведку. Выполнив задание командования, я распрощался с Ф. И. Толбухиным и вернулся в Софию, где меня ждали другие оперативные дела. Их в моей жизни всегда хватало. Но я никогда не раскаивался в том решении, которое принял несколько десятилетий назад, дав согласие моему другу и учителю генералу Берзину стать советским разведчиком…

Я не знаю, право, что бы сейчас сказал о своем решении Иван Винаров, после развала Советского Союза, а вместе с ним и социалистической Болгарии. Может быть, разочаровался бы в совершенных им бесполезных подвигах. А может быть, нет. Человеком он мне показался при встрече твердокаменным. А такие не признают своих ошибок, даже если они очевидны…

Глава 16. У расстрельной стены

Что чувствует и как ведет себя человек, приговоренный к смерти, когда наступает этот трагический миг ухода в мир иной? Философы, писатели и поэты, каждый по-своему, старались как-то успокоить человечество: одни с юмором, другие — с невозмутимым спокойствием. Французский философ Готье, например, сказал очень коротко и ясно: «Рождение — это всего лишь начало смерти». И тем не менее… Наверное, важно, из-за чего умирает человек. За непростительное преступление, из-за ошибки судей или за идею. Мне кажется, что чем мерзостнее человек, чем больше зла он натворил за свою жизнь, тем трусливее ведет он себя перед фатальным мгновением. Свидетели утверждают, что патологический бабник Лаврентий Берия, погубивший множество человеческих жизней, буквально валялся в ногах у исполнителя своего вполне заслуженного смертного приговора, умоляя оставить его в живых. А вот человек, судьба которого однажды находилась в руках у Берии, встретил свой смертный час достойно и спокойно, ибо знал, что умирает за идею, в которую верил. Тогда верил, уже много, много лет тому назад…

Его поставили к тюремной стене последним, последним из двенадцати венгерских партизан, приговоренных фашистами к смертной казни. Одиннадцать трупов еще лежали неубранными на земле в неестественных позах, которые придает людям только внезапная или насильственная смерть. «Хорошо, что не виселица, — подумал человек с седыми, как лунь, волосами и бородой. — Ведь приговорили к повешению, а заменили расстрелом. Видно, торопятся…»

Неярко светило ноябрьское полуденное солнце. Слышался гул артиллерийской канонады. Наступавшие части Советской Армии были совсем близко. Да, конечно, спешили расправиться с партизанами хортистские жандармы… К седому человеку подошел старенький священник.

— Желаете ли исповедаться, сын мой?

— Нет, батюшка, спасибо. Я ведь неверующий, и все мои грехи уйдут вместе со мной в землю. Есть одна большая просьба. Перешлите, пожалуйста, моей семье в Москву вот это письмо, если, конечно, представится такая возможность.

Старик-священник незаметно взял сложенный вчетверо листочек и спрятал его в рясе. Он оказался очень порядочным человеком, этот тюремный служитель культа. Письмо дошло до Москвы и хранится в архивах сына казненного. Я держал в руках этот пожелтевший клочок бумаги с мужественными словами, начертанными красивым почерком и твердой рукой.

…Старик-священник отошел в сторону. Раздались слова команды, грянул нестройный ружейный залп… Утверждают, что перед смертью, в последнюю минуту, в голове человека с молниеносной быстротой прокручивается вся его жизнь. А она началась в небольшом курортном местечке Геркулесовые ванны, что неподалеку от города Темишвар, в бывшей Австро-Венгерской империи, когда в семье простого мадьярского труженика Владислава Патаки 1 декабря 1892 года родился сын, нареченный Ференцем. Отец был, как говорится, мастером на все руки: и пекарь, и столяр, и садовник, и маляр… Но денег в семье все равно не хватало. Посему и матушке Патаки приходилось работать у чужих людей то белошвейкой, то поварихой, то экономкой. Звали ее Берта Ференцевна, а родом она была из сербского города Нови Сад. Но все равно семья, в которой помимо Ференца была еще дочь Ирма, на тринадцать лет старше своего брата, жила дружно и весело. А потом в дом пришла беда. Умер отец, а через три года за ним последовала и мать, не пережившая тоски и материальных невзгод. Шестилетний Ференц и девятнадцатилетняя Ирма остались круглыми сиротами. Девушку взял на воспитание дядя. Вскоре она вышла замуж за молодого архитектора, и след ее затерялся в водовороте быстротекущей жизни. Во всяком случае, сестра с братом так больше и не повстречались. С Ференцем судьба обошлась более сурово. Его определили в городской приют. Здесь было совсем несладко. Но зато мальчишка научился штопать, стирать, сапожничать и даже выпивать. И потом, никогда не оставлять недоеденным кусок хлеба. Эта привычка осталась на всю жизнь. Заболел в приюте туберкулезом и, чтобы выжить, начал усиленно заниматься спортом. Утренняя зарядка стала такой же необходимостью, как чашка чая на завтрак. Физическая закалка и выносливость, а также отличные успехи в учебе обратили на себя внимание приютского начальства. За казенный счет муниципалитета города Темишвара Ференца определили в учительскую семинарию…

В то время Темишвар, входивший в территорию Австро-Венгрии, имел до ста тысяч населения. Городом он был многонациональным, с быстро развивающейся экономикой. В нем проживали мадьяры, сербы, немцы, румыны, словаки, болгары и представители других национальностей. Мадьяр было большинство, они пользовались тогда некоторой самостоятельностью в управлении провинцией, предоставленной им Австро-Венгерским правительством. Проходя курс в учительской семинарии, Ференц пытливо ко всему присматривался, вращаясь в этой многонациональной среде, знал ее быт, нравы и обычаи. В юношеские годы у него стали проявляться бунтарские наклонности. Его бесили такие проявления, как разделение на богатых и бедных, угнетение одной народности другой, национализм, проявляемый мадьярскими городскими заправилами. В последний год учебы в семинарии Ференц стал уже в открытую поносить националистический шовинизм мадьяр и мракобесие католической церкви. Он начал демонстративно уклоняться от участия в церковных церемониях, прекратил посещение богослужений, церковных служб, перестал посещать уроки вероучения. Об этом узнала дирекция семинарии. На студента-бунтаря стали поглядывать косо, с опаской. Особенно ополчился на Ференца ксендз, которому пришлись не по нраву богоотступнические высказывания семинариста. Нависла серьезная угроза исключения из богоугодного заведения. Но на защиту Ференца Патаки встала часть прогрессивной интеллигенции города, и благодаря ее ходатайству он в 1911 году, будучи допущенным к конкурсным испытаниям, летом блестяще сдал выпускной экзамен и получил диплом учителя начальной школы. «Теперь в Будапешт, продолжать учебу», — решил Ференц.

Однако жизнь в Будапеште оказалась нелегкой и несладкой. Прежде всего нужно было подумать о заработке. Пришлось на первых порах пойти учеником в кустарные мастерские. Довелось побывать и в чернорабочих. И лишь значительно позднее — устроиться на один из заводов подмастерьем. Работая в мастерских и на заводе, продолжал бороться за социальную справедливость, высмеивал фискалов, доносчиков, некоторых мастеров, раболепствовавших перед хозяевами. Рисовал на них карикатуры и раздавал их по рукам. Тут, видимо, кто-то из социал-демократов левого крыла обратил на него внимание и втянул Ференца в один из политических кружков. В мае 1912 года он принял участие в вооруженном столкновении с войсками и полицией во время всеобщей забастовки. Не бросал учебы. Освоил в совершенстве немецкий и английский языки. В то же время не замыкался в себе, был жизнелюбом, весельчаком. Тогда же, в 1912 году, ему наконец удалось сдать государственный экзамен на учителя средней школы. После этого некоторое время учительствовал у разных состоятельных лиц, а затем получил место преподавателя в средней школе. Одновременно поступил в университет и принялся изучать юридические науки.

В 1913 году Ференца Патаки призвали на военную службу, зачислили вольноопределяющимся в 8-й Гонведский полк, а затем откомандировали в офицерскую школу. Учеба в университете и работа учителем, естественно, оборвались. Грянула первая империалистическая война. В сентябре 1914 года, после окончания офицерской школы, в звании младшего офицера Патаки направляется на фронт, в свой 8-й пехотный Гонведский полк. С этим полком и попал он затем в город Перемышль, считавшийся в то время одной из сильно укрепленных крепостей.

Потекли, сменяя друг друга, беспокойные дни фронтовой жизни. Долгие месяцы в мокрых окопах. Грязь, вши. Издевательства офицеров над солдатами. В Перемышле во время осады солдаты голодали, а офицеры и прочее начальство пьянствовали и развратничали, что все более убеждало молодого офицера Патаки в несовершенстве социального мироздания.

После известного Брусиловского наступления и падения Перемышля Ференц Патаки вместе с другими солдатами и офицерами в марте 1915 года попал в плен к русским. Вначале был направлен в лагерь военнопленных в Симбирск, где пробыл до середины октября 1915 года, а затем вместе с другими был этапирован в крупный сибирский лагерь воєнно-пленных в Красноярске. Здесь содержалось около пятнадцати тысяч рядовых солдат и более трех тысяч офицеров военнопленных разных национальностей: немцы, австрийцы, венгры, чехи, сербы и другие. Обстановка, особенно для рядового состава, была тяжелой. В общем, лагерная жизнь в условиях полной разрухи. Офицеры обособились от солдатской массы, жизнью своих рядовых не интересовались. Ничем не занимались, бездельничали, жили только сегодняшним днем, махнув на все рукой. Ференц Патаки не поддался общему настроению. Упорно занялся самообразованием. Присматривался к людям. У него создались широкие связи с солдатами и с наиболее революционно настроенными людьми из офицерской среды.

А дальше жизнь закрутилась в бешеном ритме. Первое знакомство с русскими революционерами. Чтобы лучше понять их, начал изучать русский язык. На всю жизнь запомнился мартовский день 1918 года, когда был принят в члены Российской Коммунистической партии (большевиков) и стал гражданином революционной России. Какое бурное, трагическое и прекрасное время!

Первое испытание на твердость духа — плен у Колчака и «эшелон смерти», в котором везли в Читу на расстрел. И потом неожиданная, ослепившая лучами солнца, ворвавшимися в распахнутые красными партизанами двери теплушек, свобода… Случилось это неподалеку от шахтерского городка Черемхово. Здесь же черемховские большевики доверили ему ответственный пост — назначили начальником штаба рабоче-крестьянских дружин. Первая награда — именное оружие — за участие в пленении Колчака и его министров. Но что самое главное — удалось захватить «золотой поезд» адмирала, в котором находились ценности и валюта на 651 миллион рублей в золотом исчислении.

Потом опять борьба с контрреволюцией и экономической разрухой… Октябрь 1920 года. Начинается работа в ВЧК. Сначала рядовым сотрудником, потом начальником отдела по борьбе с бандитизмом. Опытных людей было мало. Поэтому Патаки выполнял еще обязанности помощника начальника контрразведывательного отряда. В то время неспокойно было на границах молодой республики, и в докладной записке на имя Феликса Эдмундовича Дзержинского изложил он несколько предложений по реорганизации пограничной охраны и ее усилению. Через несколько дней вызвал к себе Феликс Эдмундович. Улыбаясь, молча протянул докладную. На ней была начертана резолюция: «Очень хорошо. Прошу представить проект декрета СНК. В. Ульянов (Ленин)».

Феликс Эдмундович, подождав, пока пройдет минута радостной неожиданности, сказал коротко: «Владимир Ильич просил не задерживать с составлением документа».

4 декабря 1921 года Патаки составил по этому вопросу проект декрета и представил его руководству ГПУ. Проект был доложен на заседании СНК и принят единогласно.

Помимо своих прямых обязанностей как сотрудник ВЧК—ОГПУ Ференц Патаки вел и общественную работу. В 1922 году он был избран от одного из батальонов войск ВЧК членом Московского Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов. Одновременно являлся членом фракции РКП(б) Моссовета. Однако все пережитое в 1917–1920 годах в Сибири, длительное пребывание в красноярской тюрьме, «эшелон смерти», черемховский период подполья и потом чрезвычайно напряженная работа в органах ВЧК — ОГПУ, конечно, не могло не сказаться на здоровье Ференца Патаки.

В апреле 1923 года его, согласно личной просьбе, освободили от работы в органах и откомандировали в распоряжение ЦК ВКП(б). В связи с этим начальник контрразведывательного отдела (КРО) ГПУ Артур Христианович Артузов дал Ференцу Патаки характеристику. В ней говорилось: «Знаю т. Патаки по работе с 1920 года как весьма энергичного, неутомимого работника, дисциплинированного и обладающего большой личной инициативой, прекрасного товарища. Тов. Патаки принадлежит значительная доля заслуги в ликвидации бандитизма в Республике как начальнику отдела ГПУ по борьбе с бандитизмом. Исключительно болезнь и нервное переутомление заставили т. Патаки сделать большой перерыв в работе ГПУ. Артузов».

С этого времени для Ференца Патаки начался бурный период деятельности в гражданских и общественных учреждениях. Партийная, хозяйственная и общественная работа, в том числе и в высших учебных заведениях. Так, в мае 1923 года по заданию ЦК ВКП(б) Патаки едет в Среднюю Азию, в Ташкент, где становится заместителем председателя Комитета по сооружению гидростанции на Бозсу и заместителем председателя «Туркмануфактура» по строительству текстильной фабрики в Ташкенте. С апреля 1924 года он уже на ответственной работе в ВСНХ СССР в Москве — председатель Ревизионной комиссии по угольной, текстильной и другим отраслям промышленности. Одновременно исполняет обязанности председателя Ревизионной комиссии ВСНХ Туркменской ССР.

В 1925 году был председателем Ревизионной комиссии по Пензенскому, Тамбовскому и Ульяновскому суконным трестам. В 1927 году — старшим экономистом мобилизационно-планового Управления ВСНХ СССР. В декабре 1927 года ЦК ВКП(б) направлен заместителем ректора Коммунистического университета трудящихся Востока по административно-хозяйственным вопросам. В период чистки рядов партии Ференц Патаки парторганизацией характеризовался так: «Тов. Патаки является прямолинейным партийцем, ленинцем-большевиком. Вполне выдержанный». В 1930 году его послали на учебу во Всесоюзную Торговую академию, а в 1931 году по мобилизации ЦК ВКП(б), прервав учебу, он идет на работу в Кинематографический комитет, где занимает разные руководящие должности вплоть до 1936 года.

В 1930 году Патаки встретил свою будущую жену — Наталию Иосифовну Горбань, с которой прожил до конца жизни.

В апреле 1932 года решением Краснопресненского райкома ВКП(б) Москвы Патаки был введен в состав постоянного совещания по вопросам литературы и искусства при РК ВКП(б). Тогда же в состав этого совещания вошли известные в то время деятели литературы и искусства: Серафимович, Безымянский, Мате Залка, Мейерхольд и некоторые другие. С 1936 и по конец 1937 года Патаки использовался по линии профсоюзов, потом некоторое время работал в Коминтерне и наконец — заместителем директора химического завода им. Баранова.

Идет 1938 год. Болезни заставляют Ференца Патаки бросить работу и серьезно заняться лечением. И тут следует очередной жестокий удар судьбы. В стране продолжается охота на «врагов народа». Судят очередную жертву сталинского произвола. В ходе следствия выясняется, что партийную характеристику ему дал в 1935 году Ференц Патаки. Жертву приговаривают к высшей мере наказания, Патаки же исключают из рядов партии. Это был конец для верного ленинца-чекиста. Вне партии Ференц Патаки себя не мыслил. Он попробовал обратиться в КПК (Комиссия партийного контроля — прим. ред.) и в ЦК ВКП(б) с просьбой об отмене казавшегося чудовищным решения. Но все было тщетно. Формула «Партия не ошибается» работала железно. Но Патаки все же не теряет надежды на восстановление его в рядах большевиков. Он по-прежнему считает себя коммунистом, членом «дорогой для него Коммунистической партии», с которой связана вся его сознательная жизнь. Вне ее он не мыслит своего существования. Все чаще приходит мысль о самоубийстве, но старый чекист ее отвергает. Пробует бороться до конца. Преодолев болезнь, идет на «беспартийную» работу. На этот раз его прибежищем становится Всесоюзная сельскохозяйственная выставка. В 1939 году Главный выставочный комитет за «ударную работу» Ференца Патаки объявляет ему благодарность. А через несколько дней коллеги в штатском глубокой ночью арестовывают Патаки, и после недолгого следствия и скорого суда он оказывается за колючей проволокой в лагере строгого режима. Там же он встречает известие о начале войны…

Мне, конечно, не дано знать, что пережил и о чем думал ленинец-чекист, потерял ли он веру в «вождя всех народов» и в светлые идеалы коммунизма. Известно лишь, что было еще много заявлений и в ЦК ВКП(б), и в Наркомат обороны, и в НКВД с просьбой использовать его опыт для диверсионной работы в тылу гитлеровцев. Но все эти заявления, видимо, не перешагнули через колючую проволоку, кроме одного, самого последнего и отчаянного. «Или расстреляйте меня, — писал Ференц Патаки, — или дайте возможность помочь моей второй родине. Я готов с любой группой разведчиков развернуть диверсионную борьбу на территории оккупированной Венгрии, где у меня сохранились многочисленные связи…»

Письмо попало в руки Лаврентия Берии. «Очень любопытный тип, — сказал лучший друг Сталина. — Надо дать ему группу людей из заключенных венгерских уголовников. Следует особо подготовить одного человека, который должен уничтожить Патаки, если он окажется предателем… Сначала переговоришь с ним ты, потом встречусь с ним я. Действуй…» Последние слова относились к начальнику одного из спецотделов Наркомата государственной безопасности, который находился в кабинете Берии.

…Москва. Июль 1942 года. Гитлеровцы отброшены от столицы, но положение на фронтах тяжелое. Впереди еще без малого три года кровопролитнейшей войны. Поздний вечер. Небо в аэростатах воздушного заграждения. В одном из кабинетов печально известного всем здания на Дзержинской площади разговаривают двое.

— Я вас понимаю, гражданин Патаки. Понимаю, что вы не можете сидеть сложа руки, когда сражается весь народ. Нам нравится ваша идея о необходимости организации групп Сопротивления в Закарпатье и в тылу противника…

— Может быть, вы имеете что-нибудь против моей кандидатуры?

— В принципе, нет. Вы — подходящая кандидатура, товарищ Патаки. Кстати, сколькими языками вы владеете?

— Венгерским, сербским, английским, немецким, немного французским и румынским.

— Вот видите. Плюс к этому ваш огромный опыт подпольной и чекистской работы. В прошлом. Но вам, Ференц Владиславович, уже пятьдесят. Как ваше здоровье? Вопрос не праздный: ведь придется прыгать с парашютом, стрелять и уходить от врага, иногда бегом, в случае необходимости.

— Ничего, выдюжу…

— Взвесьте все внимательно, Ференц Владиславович, и с вами встретятся еще раз.

…Прошло еще несколько дней. Снова один из кабинетов в здании на площади Дзержинского. На этот раз в главном. Человек в пенсне с брезгливо оттопыренной губой молча рассматривает введенного двумя сотрудниками пожилого человека. Потом он жестом предлагает Ференцу Патаки сесть напротив себя. Опять пауза…

— Вот вы какой, Ференц Владиславович Патаки. Примерно так я вас и представлял. Ну, здравствуйте:

— Приветствую вас, Лаврентий Павлович.

— Как доехали?

— Благодарю. Нормально.

— О семье не спрашиваю. Знаю, что все разбросаны.

— Такое время.

— Да, время тяжелое. Явился по вашему вызову.

— Заявления ваши рассмотрены. Намерения не изменились?

— Нет. Прошу ускорить направление в тыл врага.

— Время действительно горячее и попусту тратить его нельзя. Но все в свое время.

— Я понимаю, нужна подготовка.

— Конечно. В ближайшие дни вас познакомят с членами диверсионной группы. Мы присвоили ей псевдоним «Закарпатье». Вы согласны?

— Лучше не придумаешь.

— Не смущайтесь, что они были в тех же учреждениях, что и вы. Мы им доверяем. И вам доверяем. Вы не обижаетесь на партию?

— Нет, товарищ Берия. За нее готов умереть. Всякое бывает. Как говорит русская пословица, «лес рубят, щепки летят».

— Правильно мыслите, товарищ Патаки. Вам предоставляется возможность еще раз доказать свою верность нашему Верховному Главнокомандующему… Кстати, как вас будем называть?

— Фери Бачи. То есть дядя Бачи…

— Дядя Бачи? Что ж, пусть будет дядя.

…После разговора в кабинете прошло несколько недель. Ференц Владиславович начал срочно готовить свою группу, получившую название «Закарпатье», к заброске в глубокий гитлеровский тыл. В нее вошло несколько человек, имевших опыт нелегальной работы, сидевших в лагерях ГУЛАГа и владевших украинским, венгерским и другими языками.

…18 августа 1943 года самолет вышел в заданный квадрат Закарпатья. Летчик подал сигнал к выброске. Первым прыгнул Ференц Владиславович, за ним все остальные члены группы. Самолет сделал еще один круг и выбросил мешки с грузом. Группа приземлилась не совсем удачно. Один из ее участников сломал обе ноги. Грузовые парашюты (а в мешках находились две рации, запасные части к ним, гражданская одежда, продовольствие и другое снаряжение) сильным ветром были отнесены к поселку Лисковец, где находился венгерский жандармский пост. Груз обнаружили. Поэтому рано утром жандармы окружили место вероятного приземления.

Ференц Владиславович — Фери Бачи (буду и я называть его так) — предвидел такой поворот событий. По горным тропинкам он отвел свою группу на восточный склон горы Менчул. Тяжелораненого несли на руках. Густые карпатские чащобы укрыли членов группы, раненого пристроили у надежных людей, и Фери Бачи сразу же взялся за выполнение заданий Центра. Уже 26 августа в Москву было передано первое разведдонесение.

К концу 1943 года разведывательная группа Фери Бачи насчитывала 107 человек, имела 3 автомата, 25 винтовок, 26 пистолетов, 1 легкий пулемет, 106 ручных гранат, 10 тысяч патронов, две рации. А в первые месяцы 1944 года она выросла уже до 190 человек. Была создана большая разветвленная организация, охватывавшая много сел, несколько районов и городов. Проводилась агитационная работа по сколачиванию сил для активной борьбы с фашистами. Но главной целью была разведывательная деятельность. Появилось немало добровольных помощников в Хустском, Севлюшском и в Мукачевском районах, в городе Кошице. Здесь, в частности, при штабе 8-й Гонведской дивизии служил ефрейтором (вольноопределяющийся) Николай Сокач. Он регулярно сообщал сведения военного характера и доставал копии секретных штабных документов. Проживавший в Мукачево учитель Василий Жупан снабжал группу информацией о составе и передвижении немецких и венгерских войск. Сотрудница почтового отделения в городе Хусте Анна Сирко сообщала сведения о находящихся в Карпатах воинских частях, о численности сил и о сооружениях на укрепленной линии «Арпад».

Сам же Фери Бачи начал, как это и было предусмотрено полученным в Москве заданием, готовиться к переезду в Будапешт. Перед самым отъездом он сбрил бороду и преобразился в типичного будапештского жителя. Вместе с руководителем пошли еще два члена группы, через которых предполагалось наладить руководство работой оставшихся в Закарпатье.

Перебравшись в Будапешт и устроившись на жительство, Фери Бачи стал разворачивать разведывательную деятельность и в венгерской столице. Отсюда руководил он созданной им организацией. Основными связными между ним и Закарпатьем были отважная разведчица, коммунистка с 1924 года Елена Гандера и старый подпольщик Уйфалуши, тоже коммунист, достававший разведчикам через своих доверенных людей необходимые документы для проживания в Будапеште.

Конец февраля 1944 года. Обе группы разворачивают активную работу. Но вот начинается полоса неудач… Одна из конспиративных квартир находилась в городе Хусте. Теперь уже точно установлено, что жандармы узнали о ее существовании от предателей. В ночь с 27 на 28 февраля группа полицейских окружила плотным кольцом этот дом. Завязалась ожесточенная перестрелка. До последнего патрона сопротивлялись подпольщики. Когда стрельба прекратилась и жандармы ворвались в дом, они обнаружили лишь шесть трупов. «Уголовники», как их обозвал Лаврентий Берия, не подвели…

Несколькими днями позже были арестованы многие подпольщики и патриоты, связанные с разведывательной группой «Закарпатье». Венгерская контрразведка начала расследование дела закарпатских партизан. Угрозы, шантаж, подкуп, избиения, изощренные пытки — все было пущено в ход подручными Хорти. Но информация, полученная ими, была более чем скромной. Удалось лишь установить, что руководителем разветвленной сети антифашистского Закарпатского подполья является высокий человек с бородой и усами, которого зовут по-разному: Фери Бачи, Дядя Федя, Федор Владимирович, Федор Круг и даже Попович… Только и всего. Но Фери Бачи сбрил бороду и усы, когда еще собирался в Будапешт… Адресов его конспиративных квартир не знал никто, а места встреч и явок были известны только ближайшим соратникам. Опытный подпольщик неукоснительно, несмотря ни на что, соблюдал первую и самую святую заповедь разведчика — строжайшее соблюдение конспирации.

Но кто знает, откуда придет беда? После очередного радиосеанса за городом радист группы возвращался в Будапешт с небольшим чемоданом, в котором была спрятана рация. В воскресный день из пригорода на центральный базар тянулось много разного люда: кто с чемоданами, кто с кошелками и тележками. Но радист неважно знал обычаи столицы. Еще до стародавних времен таможенники, обосновавшиеся на площади при въезде в город, взимали пошлину с любого груза, который превышал установленную по весу норму. Чемодан радиста потянул немного больше. Старый таможенник почуял что- то неладное.

— Открой чемодан…

— У меня нет ключа.

— А что там?

— Не знаю. Чемодан моего хозяина. Он просил отвезти его в город, своему родственнику.

— Хорошо, приезжай с ключом или с хозяином, тогда получишь чемодан.

Весь этот бесхитростный диалог радист пересказал на экстренной встрече с командиром. «Шляпа, — только и молвил Фери Бачи. — Никому ничего не предпринимать без моего ведома. Будем уходить к югославским партизанам. Ждать моих указаний».

Но радист решил по своей инициативе исправить оплошность. Переждав пару дней, он отправил за чемоданом одного из связных группы — молодого паренька… Чемодан уже был открыт, содержимое его говорило само за себя. Вместо таможенников связному сразу же пришлось «беседовать» с контрразведчиками. Видимо, он не выдержал пыток… Почти сразу же арестовали радиста, затем несколько человек, связанных с группой, и, наконец, на одной из явок — самого Фери Бачи.

Но практически ничего не удалось узнать от него хортистским контрразведчикам, несмотря на зверские избиения и пытки. То, что Фери Бачи, Дядя Федя, Федор Владимирович, Федор Круг и Попович — одно и то же лицо, стало очевидным. Но никаких новых имен, адресов, подробностей деятельности — вот этого выбить жандармам не удалось. Правда, по архивам контрразведки тюремщики установили еще одну деталь. То, что Фери Бачи есть прапорщик бывшей австро-венгерской королевской армии Ференц Патаки, попавший в плен к русским в 1915 году и впоследствии перешедший на сторону Октябрьской революции. Так и судили его за «нарушение присяги»…

30 августа 1944 года военный трибунал приговорил Ференца Патаки к смертной казни через повешение. Суд состоялся в ужгородской тюрьме, куда перевезли «особо опасного заключенного». Между тем продолжалось стремительное наступление Советской армии. Ференца Владиславовича вместе с группой патриотов и подпольщиков вывезли как заложников в небольшой венгерский городок Шопрон. Незадолго до освобождения Венгрии погиб Фери Бачи — Ференц Патаки, отважный чекист, оставшийся, несмотря ни на что, верным сыном своей второй родины.

…Я сижу вместе с Владиславом Ференцевичем Патаки, сыном Фери Бачи. На столе фотографии, газеты, журналы, письма. «Весь этот архив об отце, — говорит мне Владислав Ференцевич, — который я собираю много лет».

Два письма, две семейные реликвии показал сын Ференца Патаки. Одно было написано перед самым вылетом на задание со Внуковского аэродрома. Датировано оно 18 августом 1943 года.

«…В последние часы перед отправкой в далекий и опасный путь я всеми мыслями своими неразрывно связан с вами… Мне очень о многом надо было бы написать сейчас, ибо вся наша жизнь проходит перед моими глазами со всеми ее радостями и горестями… Но ведь мы разлучаемся не навсегда, потому что скоро, а может быть, и очень скоро увидимся вновь, чтобы никогда уже не разлучаться. Поэтому не буду много писать. Лучше в эти часы подумаю о вас так же, как буду думать всегда в далеких краях, куда судьба и дело защиты Родины, защиты вас, защиты моих идеалов, за которые всю жизнь борюсь, меня забрасывает.

Думаю о вас, и мне хорошо, легко на душе, как никогда. Знаю, что ваши лучшие мысли, пожелания будут всегда со мной, будут помогать в работе и борьбе…»

Второе письмо. То самое, которое за несколько минут до смерти Фери Бачи передал тюремному священнику. Пожелтевший от времени лист бумаги, потертый от долгого ношения в карманах на сгибах. Уверенный, красивый почерк…

«Сегодня меня судил военный трибунал. Приговорил к смертной казни. Я ожидал такого приговора. Может статься, что это последние строчки, которые я вам пишу. Не думайте обо мне с печалью, хотя бесконечно жаль, что не увижу вас более. В таком случае проживите свою жизнь и за меня. Делайте все так, как делал бы я, когда жизнь требовала полной отдачи всего сердца и чистой, смелой души…

Если скоро придется умереть, то спокойно встречу эту минуту. Будьте тверды и бодры, любите друг друга и вспоминайте обо мне…»

Таков был Ференц Владиславович Патаки — Фери Бачи, проживший не очень длинную, но полную тревог, опасностей и разочарований жизнь бойца, бойца-интернационалиста. Его имя ныне навеки высечено на одной из мраморных плит будапештского мемориала — Пантеона героев венгерского революционного движения.

Когда я отдыхал в венгерском Доме журналистов на берегу озера Балатон, то съездил в Будапешт и посетил Пантеон Героев, чтобы положить букет традиционных красных гвоздик на символическую могилу Ференца Владиславовича Патаки. А вернувшись в Москву, приложил немало сил, чтобы добиться присвоения герою венгерского революционного движения звания Героя Советского Союза. Правда, ничего у меня из этой затеи не получилось. А жаль. Венгр Ференц Патаки заслужил высокое звание так же, как заслужил и получил его немец Рихард Зорге. Конечно, легче всего писать о жизни человека, а тем более разведчика, по документальным материалам или воспоминаниям родных, ибо не боишься ошибиться — архивные материалы, они на то и архивные, что на них всегда можно сослаться. Труднее, когда перед тобой сидит живой человек, разведчик чужой страны, который перешел на нашу сторону. Для нас он, в общем-то, герой. А вот для той страны, из которой ушел?

Глава 17. Иоганнес становится Иваном

Мой добрый приятель из Второго главка, то бишь из нашей контрразведки, занимавший там должность начальника одного из отделов, и ныне, к сожалению, покойный, продолжал дружить со мной и после того, как я ушел из «органов».

Как я уже писал, уважаемые читатели, произошло это в результате дружеской договоренности между председателем КГБ Юрием Владимировичем Андроповым и главным редактором «Известий» Львом Николаевичем Толкуновым. Поскольку мой «перевод» из внешней разведки в правительственную газету осуществлялся «по-доброму», без всяких осложнений, то и отношения со знакомыми и незнакомыми сохранились дружественными. Во всяком случае, как журналиста они использовали меня довольно часто, тем более что занимаемая мною должность заместителя главного редактора «Недели» и долголетняя работа в «Известиях» могли очень серьезно помочь в осуществлении «контрпропагандистских», как их тогда называли, мероприятий.

Так случилось и на сей раз. Мой друг — полковник из Второго главка — позвонил по телефону и предложил встретиться на бульварчике за кинотеатром «Россия». Мы все еще продолжали играть в конспирацию. Тогда на бульварчике находился пивной ларек с выносными столиками, где мы и уселись вдвоем, вооружившись двумя кружками холодного «Жигулевского» пива и какой-то соленой снедью.

— Леня, к нам перешел натовский полковник, который работал в военном атташате посольства Бельгии в Москве.

— Как перешел?

— Ты чего, не понимаешь, что ли, едрена мать! Завербовали мы его. Кстати, уже более года назад получили от него шифры, секретную информацию… А потом он задымился. Раскололи его контрразведчики из атташата, и ему пришлось мотать. То есть он в Москве, но живет на конспиративной квартире под нашей охраной. И тут явилась идея написать о нем серию очерков и заодно долбануть НАТО.

— А как завербовали?

— На классическом треугольнике: тщеславие, любовь, деньги…

— Не очень понятно, мой друг…

— А чего непонятного-то, Леня? Ты же профессионал. Обошли нашего полковника по службе, несправедливо обошли, и он затаил глубокую обиду на свое начальство. Затем мы ему подставили красивую бабу, и он влюбился в нее. И вот здесь произошла осечка. Она тоже его полюбила и родила дите. Они уже поженились, несмотря на все наши усилия. И деньги. Ведь не может же новая советская семья жить без средств. Платим ему как полковнику.

— Очень интересно. Я согласен сделать серию очерков о нем.

— Прекрасно, мой друг. Только учти, что мотивов его «мужественного поступка» должно быть три: симпатия к советскому народу, борющемуся за мир; горячее желание предотвратить ядерный апокалипсис; любовь к русской женщине. Это для романтики…

— Все понятно. Хотя треугольник стандартный. Могу поменять местами три составляющие?

— Ладно, меняй. Но основной причиной работы на советскую разведку должна быть ненависть к империалистическим поджигателям войны.

— Хорошо. Я смогу увидеть этого человека?

— Ты встретишься с ним на его квартире. Запасись временем, терпением и магнитофоном. Кстати, он тоже кое-что написал и передаст копию своего повествования. Мы его видели. В принципе, бред сивой кобылы. Но может пригодиться. Потом вернешь мне этот материал. Кстати, он задумал даже написать книгу о своей жизни и мужественном поступке. Ты его поддержи в этом начинании. Итак, до встречи. Я тебе позвоню, когда все будет готово. Да, забыл сказать, что он неплохо говорит по-русски…

Я тоже начал готовиться к встрече. Шли восьмидесятые годы… И чтобы принять столь трудное для иностранного разведчика решение, нужны были очень веские основания. А может быть, действительно, здорово поработали советские контрразведчики?

Где и в чем вся правда? Древнейший китайский философ Конфуций дал жизнь весьма хитрому афоризму: «Не правда делает человека великим, а человек делает великой правду». Натовский полковник прекрасно понимал, что совершает предательство по отношению к своей стране. И в то же время он нашел для себя достаточно убедительные причины, которые оправдывали совершенный им поступок и вроде бы не терзали совесть тяжкими угрызениями. Как постичь правду? Французская пословица с присущим этому народу юмором гласит: «Истинную правду можно узнать лишь от трех категорий людей: от детей, сумасшедших и пьяных».

Мой собеседник, к которому мы приехали в гости на его московскую квартиру, не относился ни к одной из категорий людей французской пословицы. И я предлагаю читателям самим разобраться в правдах и неправдах судьбы этого человека, ибо привожу его жизнеописание без всяких цензурных изъятий — как говорится, из первых уст… Во всяком случае, оно очень отличается от серии очерков, которые были опубликованы в «Неделе» под заголовком «Прощайте, господин полковник».

— Здравствуйте, раздевайтесь, проходите… Давайте знакомиться: Иван Иванович Ван Энгеланд. Немного странно звучит, не правда ли? Но зато абсолютно точно. Так переводятся с французского на русский мои имя и отчество — Ван Иоганнес…

Ну что ж, пусть будет Иван Иванович. Ибо мало что в его облике выдает иностранца. Волнистые русые волосы, серые со смешинкой глаза, немного курносый нос и мягкий, напоминающий прибалтийский, акцент, когда он говорит… Утверждают, что, придя в дом к незнакомому человеку, можно сразу же составить о нем довольно точное представление: стоит лишь пройти по квартире. Может быть, да, а может быть, и нет… Во всяком случае, если бы я не знал о военном прошлом Ивана Ивановича, то, наверное, подумал, что здесь живет человек, посвятивший себя одной из муз. Весь коридор и половина стен заставлены шкафами и стеллажами с книгами по искусству. На остальных стенах — множество картин… Впрочем, есть одна зацепка — строгая дисциплина обстановки. От этого квартира кажется очень простой, хотя мебели в ней немало.

— Виски, коньяк?

— Лучше чай. С утра вроде бы несподручно.

Иван Иванович смеется:

— Все зависит от привычек и отношений с Бахусом. Один из моих непосредственных шефов в бельгийской разведке, бывший штурман бомбардировочной авиации майор Лио-нард считал, например, что рабочий день должен начинаться обязательно с аперитива.

— А как же работа?

— Работу делали мы, а он руководил. Правда, не очень долго… Впрочем, мы отвлеклись. Насколько я понимаю, вы ждете от меня рассказа о моей жизни и прочем?

— С гораздо большим нетерпением, чем чая.

— Что ж, тогда начнем, пожалуй…

— …Сегодня мой день рождения. Мне исполнилось… Впрочем, скажем так: мне за пятьдесят. Не так уж мало, верно ведь? Во всяком случае, даже по самым оптимальным нормам я прошагал большую половину отпущенного Господом пути, который, как всякому известно, не бесконечен… И наверное, нет ничего удивительного в том, что появилось желание пофилософствовать. В человеческой жизни не может не быть коллизий — больших или малых, ибо столкновение добра и зла, хорошего и плохого — это та неизбежная диалектика, которая не минует никого. Самое главное — попытаться отыскать ответ на сакраментальный вопрос: почему? Тогда легче. Страшно то, что необъяснимо. Когда умерла мать — это было трагедией. Но люди не научились еще бороться с раковыми опухолями, особенно тогда… Когда через три месяца после ее кончины не стало отца — это тоже стало трагедией. Когда в далекой юности угасла нежданно-негаданно первая любовь, это воспринялось по малолетству концом света.

Никто не может заменить умерших родителей. А вот умершую любовь сменяет другая. Не всегда, если только очень повезет. Она пришла ко мне через много лет, в вашей стране. Сегодня, вернувшись пораньше домой, чтобы подготовиться к семейному торжеству, я совершенно случайно обнаружил подарок, спрятанный моей женой. Она преподнесет его вечером, когда соберутся друзья и знакомые… Я знаю, что лежит в этой небольшой коробке, перевязанной шелковой лентой. Но обязательно удивлюсь «неожиданному» презенту, так необыкновенно умело выбранному моей подругой. Подаркам надо удивляться всегда. Они ведь не так часты в нашей жизни…

Еще один из них, кстати, вручил мне сегодня начальник паспортного стола. Вот он, этот документ, удостоверяющий, что я — гражданин Советского Союза.

Разрешите все же еще раз представиться: Иоганнес — теперь уже Иван Иванович — Ван Энгеланд, бывший помощник бельгийского военного атташе. Люди моей профессии, как правило, не раздают визитных карточек, во всяком случае, таких, где указано истинное место работы. А трудился я последние четверть века в учреждениях, которые имели прямое отношение к разведывательным службам НАТО. Итак, военный разведчик, отказавшийся от своей профессии и порвавший с хозяевами, которым служил. Почему? Ответить на любой вопрос однозначно очень трудно. Тем более — на такой. Ведь можно взглянуть на то или иное явление с одной стороны, можно — с другой, а иногда — и с третьей. Все зависит опять же от точки зрения…

В одной из шекспировских трагедий есть странная на первый взгляд мысль, что зло, совершенное человеком, живет и после его смерти, а добро зачастую следует за ним в могилу. Не так уж парадоксально, как кажется! Подлые дела и поступки имеют активную тенденцию к инерции, как однажды начавшийся оползень. Желание же творить добро требует неустанной борьбы, безжалостной траты сил, ибо без этого любая, самая прекрасная идея превращается лишь в пустозвонное эхо, в мертвую и никому не нужную иллюзию. Что греха таить, нелегко было мне порвать с привычным миром, пренебречь карьерой и пережить презрение некоторых из бывших коллег. Ведь понятие добра и зла у разных людей отнюдь не одинаковое.

Как пришел я к трудной победе над самим собой и предрассудками, об этом мне и предстоит рассказать. Тогда, видимо, не нужно будет задавать банального вопроса «Почему?».

Но сначала немного о себе…

Родился я в 1924 году в небольшом бельгийском городке, что запрятался среди сосен Кампэна, между журчавших ручейков и прозрачного, словно хрусталь, озера, которое казалось мне огромным, как море. У каждого из нас что-то оседает в памяти от далекого детства. У меня — это терпкий запах сосновой смолы и ломящая зубы, холодная, до удивительности вкусная вода, которую пил из ручейков. Я очень любил лес, он начинался сразу же после нашего дома, который был самым крайним в городе. И лес отвечал мне такой же искренней любовью. Во всяком случае, он ни разу не запутал меня в лабиринтах своих чащоб, не подставил под лоб злого сучка и не топил в коварной трясине. А ручьи и наше «огромное, как море», озерцо сразу же доверили мне сокровенные тайны. Никто из сверстников не ловил такого количества лещей и плотвичек, как я. От зависти они прозвали меня колдуном. А мне хотелось быть Тилем. С Шарлем де Костером, нашим бельгийским Толстым или Достоевским, а может быть, и тем, и другим одновременно, я познакомился очень рано. С тех пор «Легенда об Уленшпигеле» стала моей настольной книгой на всю жизнь. Иногда в трудные моменты я листаю ее страницы, нахожу ответы на вопросы, черпаю силы и оптимизм. Правда, по тем мальчишеским временам мне и моим сверстникам были еще не совсем понятны «странные» отношения Тиля с Неле. Мы вообще девчонок в нашу компанию не принимали. А вот гимн гезов доходил до самой души.

Бей, барабан войны,

Бей, барабан! Да здравствуют гезы!

Кто из нас, бегавших по лесным тропинкам с деревянными мечами и фанерными щитами, мог предполагать, что война уже стояла на пороге нашего государства, кровопролитная война…

Детство между тем кончилось. В нашем городке имелась только восьмилетняя школа, директором которой до самой своей смерти был отец. Кстати, это обстоятельство делало меня самым несчастным человеком. За прогулы или плохо отвеченный урок мне доставалось не только в школе, но и дома, причем в условиях домашнего очага весьма чувствительно…

Так или иначе, но надо было думать о будущем. И родители после долгих споров и раздумий отправили меня в колледж в город Терноут, где я поселился в интернате. Но, к сожалению, учиться мне так и не довелось. Как сейчас помню прекрасное весеннее утро 10 мая 1940 года. Я проснулся очень рано от далеких раскатов грома. «Наверное, надвигается гроза», — подумалось мне. Но в окно светило яркое солнце с абсолютно безоблачного неба. А потом в спальню прибежали взволнованные воспитатели, велели всем быстро одеваться и выходить во двор. Когда мы собрались, вышел директор. Он был весь в черном. Черный котелок, черный костюм, черный галстук, черные туфли. Так наш мэтр появлялся только по воскресеньям, когда ходил в церковь. Он снял котелок, вытер платком лоб, сказал: «Дети мои, случилось нечто ужасное. В четыре часа утра Германия напала на Бельгию и уже подвергла бомбардировке несколько городов. Это война, дети мои… Но прошу вас, сохраняйте присутствие духа. Немедленно соберите все самое необходимое и как можно быстрее возвращайтесь домой, любым способом. Нужно проявить мужество, ибо транспорт уже не работает, большинство мостов взорвано или будет разрушено в ближайшее время. Так что торопитесь…»

И вот я на улице с тяжелым чемоданом, один среди толпы мечущихся в панике людей. До дома около четырех десятков километров. В шестнадцать лет мне еще трудно было ассоциировать слово «война» с реальностью. В тот миг она предстала в далеких раскатах орудийного грома и растерянных лицах мужчин и женщин, которые бежали навстречу, обгоняли или оставались позади… Я прекрасно понимал, что произошла трагедия. На память пришел Тиль, вернее, песня Тиля:

Пепел Клааса стучит в моем сердце —

В нашу страну ворвались палачи…

Смерть живодерам! Бей, барабан,

Бей, барабан войны!

Да здравствуют гезы! Бей, барабан!

Есть у нас ядра, порох и пули,

Шары из железа и чугуна… С нами Господь…

У нас были ядра, порох и пули. И Господь был. У тех, кто в него верил. А вот король Лепольд Ш — главнокомандующий бельгийской армией — не верил ни во что. 28 мая 1940 года он подписал акт о капитуляции, объявив себя «военнопленни-ком немцев», то есть, короче говоря, совершил отнюдь не благородный поступок по отношению к стране и народу. Однако подлинные патриоты не сплоховали. Наши храбрые гезы сороковых годов вписали немало мужественных страниц в историю Сопротивления. Но об этом немного позже…

А тогда, 10 мая, где пешком, где на попутных машинах я к вечеру добрался домой. Родители были настолько ошарашены случившимся, что даже не спросили меня, как я доехал. На семейном совете стали обсуждать, что делать: бежать или оставаться. Мама плохо чувствовала себя. Страшная болезнь уже начала свою тайную разрушительную работу. Отец вспоминал о тех страданиях, которые выпали на их, молодой супружеской пары, долю, когда они в 1914 году, после начала Первой мировой войны, эмигрировали в Англию. «Нет уж, — сказал после долгого молчания отец, — пускай уходят молодые. А нам оставаться, если уж суждена смерть, то пусть в стенах родного дома…»

Моя сестра ждала ребенка. Ее муж был призван в армию, и от него не было никаких вестей. Она сказала, что остается… А я? Я решил бежать во Францию.

Через несколько дней волна беженцев унесла меня за сотни километров от родного дома. Время стирает увиденное когда-то. Но трудно забыть вой пикирующих бомбардировщиков с черными крестами, взрывы, запах гари и труп молодой женщины, рядом с которой, словно окаменевшая, сидела, скрестив руки, маленькая девочка с огромными, пустыми глазами…

Несколько месяцев нас продержали во французском лагере для перемещенных лиц на берегу Средиземного моря. Опять бомбежка, стрельба, убитые… Капитулировала Франция. Лагерное начальство объявило, что все беженцы могут вернуться в свои страны и что немецкие оккупационные войска не сделают-де им ничего плохого. Были сформированы поезда, чтобы отвезти нас домой. Однако многие из них по пути были переадресованы в рейх… Гитлеровцы обманули. Им нужна была дешевая рабочая сила. Тех, кто не согласился работать, расстреливали или отправляли в концлагеря, многие погибли от бомбежек, многие умерли от голода и непосильного труда…

Мне повезло. Я попал в «хороший» поезд, который гитлеровцы для пропаганды своих «добрых намерений» доставили в Брюссель. Наша столица в те трагические дни изменилась до неузнаваемости. Она оказалась грязной и зловонной, кишащей крысами и солдатами в серозеленых мундирах.

Радость моих родителей была неописуемой. Не всем удалось вновь увидеть своих детей. А жизнь наша изо дня в день становилась все более тяжелой.

То, что можно было забрать, гитлеровцы забрали. Не было хлеба, а уж о мясе вообще не вспоминали. В нашем городке исчезли все кошки и собаки. Говорили, что они превратились в колбасу, которую спекулянты продавали за большие деньги на черном рынке. Мои старики жили впроголодь. А помочь я им ничем не мог. Потому что большую часть времени приходилось отсиживаться в лесу. Немцы регулярно прочесывали наш городок, и всех молодых, которые попадали к ним в лапы, немедленно отправляли в Германию — на заводы. В дом я приходил тайком поздним вечером. Однажды совсем было собрался уйти в горы, к партизанам — в то время гремела слава о партизанском батальоне, которым командовал Жан Коллар, или «Жорж», — да помешала одна встреча. Встреча в лесу…

Они появились совершенно бесшумно за моей спиной, когда я, сидя на корточках, пек в маленьком костре несколько картофелин, которые захватил ночью из дома. Говорят, что иногда человек чувствует спиной чужой взгляд. Я тогда ничего не почувствовал. Просто кто-то тихо и деликатно покашлял сзади. Их было трое, с автоматами на груди. Одного я узнал сразу. Конечно, «Жорж»! Его портрет гитлеровцы расклеили на стенах домов нашего городка. Полмиллиона франков обещали они за голову неуловимого партизанского командира.

— Бонжур, — сказал он, насмешливо улыбаясь. — Решил пообедать?

— Да, мосье… Если хотите…

— Спасибо. Лучше скажи, эсэсовцы еще в городе?

— Нет, ушли вчера…

— А ты почему здесь прячешься?

— Они могут вернуться…

— Что ж, логично. Не правда ли, Эжен?

Широколицый партизан добродушно улыбнулся.

— Конечно… — его произношение выдавало иностранца. — Значит, немцев нет?

— Нет…

— Тогда прощай.

Трое повернулись, чтобы уйти. Мне вдруг стало необыкновенно тоскливо.

— Можно с вами?

— Куда с нами?

— К партизанам…

— А почему раньше не пошел?

— Больные родители. Я у них один остался…

— А сейчас они поправились?

— Нет…

— Тогда чего же кипятишься?

О Жане Колларе и его партизанах ходили легенды. Это были настоящие гезы! Они уничтожали коллаборационистов, взрывали склады с боеприпасами, спускали под откос поезда с гитлеровскими солдатами. Всем своим сердцем я, мальчишка, был с бельгийскими патриотами. Я не мог пойти в услужение к врагу, стать предателем.

И сегодня, перешагнув свой пятидесятилетний рубеж, я еще раз обнажаю голову перед мужеством участников бельгийского Сопротивления, перед светлой памятью бойцов, расстрелянных или замученных гитлеровцами в лагерях. Это они, используя благоприятную обстановку, сложившуюся в результате поражений немецких войск на советско-германском фронте, освободили при помощи восставшего народа Антверпенский порт и весь Льежский район.

Только потом, значительно позже, узнал я, что спутниками Жана Коллара были русские. Узнал, когда геройски погибли и сам Коллар, и его друзья.

Советские люди тоже боролись за освобождение моей родины, куда они были завезены гитлеровцами на каторжные работы. При помощи бельгийцев многим из них удавалось бежать. Они уходили в арденнские леса и горы, где создавали свои собственные партизанские группы или же вливались в группы патриотов Бельгии. Специальное соединение советских партизан действовало и в отряде Коллара. Давая характеристику советским солдатам, их бесстрашию, смелости и отваге, «Жорж» говорил: «О, с русскими ребятами можно работать! Они самому дьяволу башку оторвут!»

И «Жорж» действительно умел работать с русскими ребятами. Тех, двоих его спутников, которых я повстречал в лесу три десятка лет назад, звали Евгений Доценко и Алексей Девяткин.

Евгений Доценко попал в плен к гитлеровцам в первые дни войны. Тяжело раненного, его отправили в концлагерь, находившийся в городе Мюльтейме. Отсюда вместе со своими друзьями он бежал в июне 1942 года. После двухмесячных блужданий Евгений оказался сначала на территории Голландии, а затем Бельгии. В районе Льежа Доценко связался с бельгийскими патриотами, которые переправили его в отряд Жана Коллара. Они стали большими друзьями.

В начале апреля 1944 года Евгений Доценко отправился в район Вербомон, где у него была назначена встреча с одной из групп советских партизан и несколько позже — с Жаном Колларом. Но по пути он натолкнулся на эсэсовскую засаду и, отстреливаясь, стал прикрывать отход своих товарищей. Фашисты ранили Доценко, схватили его, подвергли зверским пыткам и затем, размозжив голову отважного партизана прикладами, бросили труп на берегу реки Амблев…

В тот же день в перестрелке с немецким патрулем был убит и сам Жан Коллар.

А четырьмя с небольшим месяцами позже погиб и третий из моих лесных знакомцев — советский партизан Алексей Девяткин. Знали, что родом он из-под Куйбышева, что работал до войны трактористом. Потом первые июньские бои 1941 года. Ранение, плен, бельгийские шахты, побег, партизанский отряд… Алексей был прирожденным конспиратором. Появлялся и исчезал он наподобие призрака. Поэтому, как правило, именно ему поручали распространение антигитлеровских листовок и воззваний. Если уж Алексей Девяткин брался за дело, можно было не сомневаться в том, что листовки появятся на стенах больших домов… В небольшой городок Вил-лет Алексей приходил несколько раз. И так уж случилось, выследил его местный торговец Мишель Массу, который был агентом гестапо. За Девяткиным началась настоящая охота. В середине августа 1944 года три эсэсовца, переодетые крестьянами, набросились на Алексея, когда он расклеивал листовки на городской площади. Завязалась схватка. Один из гитлеровцев выпустил по Девяткину автоматную очередь. Смертельно раненного партизана эсэсовцы затащили в ближайшее кафе и начали зверски пытать… Алексей не сказал ничего. Ему выбили зубы, переломали все пальцы на руках, вырвали волосы. Но он молчал. Труп Девяткина заперли в кафе, хозяина увезли с собой. Спустя несколько часов в городок примчались партизаны, чтобы спасти товарища. Но было поздно… Партизана похоронили в лесу. А потом, после войны, гроб его перенесли в Виллет и похоронили на местном кладбище с воинскими почестями.

Иногда случаются в жизни странные события. Трое в лесу. Бельгиец и два русских. Общность целей борьбы и общность судеб. И так совпало, что в конце августа 1984 года попал я в небольшое селение Комблен-о-Понте, стоящее как раз на слиянии двух речушек — Урт и Амблев. И там услышал из уст супругов Жоржа и Леоны Амуар историю борьбы и гибели трех моих лесных знакомцев. В годы войны эти двое простых людей отдали свой дом партизанам. Здесь находили убежище бежавшие из гитлеровских лагерей русские, отсюда уходили они в горы. Здесь слушали голос Москвы, и отсюда он, размноженный в тысячах листовок, звучал в окрестных городах и селениях. Здесь Леона сшила красное знамя для партизанского полка Коллара, отсюда ее муж Жорж перевозил добытые для патриотов оружие, продовольствие, одежду. Здесь жил и работал Евгений Доценко, отсюда ушел он на последнюю встречу с партизанами, неподалеку от этого дома принял он неравный бой и погиб, прикрывая отход своих товарищей.

Я знаю, что после войны супруги Амуар перевезли останки Евгения Доценко из города Льежа и похоронили его на кладбище в Комблен-о-Понте. На народные деньги был поставлен партизану памятник у полотна железной дороги, там, где он принял свой последний бой…

Вам могут показаться странными, на первый взгляд, отклонения от основной темы. Но смысл того, что я рассказывал, не в необычайности встреч с героями Сопротивления — моим соотечественником и двумя русскими, а гораздо более важном и глубоком. Может быть, тогда впервые у меня, еще мальчишки, мелькнула мысль, вернее, вопрос о том, почему так бесстрашно отдают свои жизни советские партизаны за свободу другого народа. Ведь именно после встречи в Комблен-о-Понте записался я добровольцем в Королевские военно-воздушные силы Англии, чтобы внести свою частицу борьбы в разгром гитлеризма. Но так уж сложилась судьба, что пришлось сначала работать переводчиком, а затем вернуться в Бельгию, чтобы продолжить карьеру военного — сначала в одном, а затем в другом ведомстве… Конечно, тогда я еще ничего не знал о зверствах Сталина и его заплечных дел мастеров из особых отделов по отношению к своим солдатам, попавшим в плен к гитлеровцам. Советский Союз был идеалом свободы, а его граждане — братьями всех народов.

Уже работая в бельгийской разведке, встретился я с моими «лесными братьями» еще раз — в объемистом досье о Сопротивлении, которое хранилось в архиве. Нет, там не было описания их подвигов. Просто сухие формуляры о датах рождения и гибели, о том, в каких отрядах числились и где воевали. И фотографии всех трех, тогда еще живых, среди множества других фотографий патриотов и партизан, которые спасали мою страну и мир от фашизма. И сегодня, обнажая голову перед памятью десятков миллионов погибших в прошедшей войне лучших сынов и дочерей России, я могу с чистой совестью сказать, что причисляю себя к бельгийцам, которые боролись за освобождение от черной нечисти и долгожданный мир. Я причисляю себя к тем бельгийцам, ибо ради памяти павших за правое дело я, в конце концов, ушел из лагеря натовских любителей военных авантюр. Во всяком случае, это обстоятельство сыграло не последнюю роль в повороте моей нелегкой судьбины…

А теперь, возвращаясь к основной теме повествования, должен заранее предупредить, что в моей карьере военного разведчика не было ни бешеных автомобильных гонок, ни стрельбы навскидку из двух пистолетов сразу, как это иногда показывают в детективных фильмах. Жизнь разведчика и сложнее, и проще, нежели хотят ее видеть некоторые сценаристы и авторы авантюрных романов. Так вот, я не был на дружеской ноге ни с Даллесом, ни с Геленом, ни с шефом английской МИ-6 сэром Диком Голдсмитом Уайтом, ни с их более поздними преемниками, хотя имел среди своих знакомых немало натовских разведчиков. О том, как союзники грызлись между собой и подсиживали друг друга, разговор еще впереди. И читателям, наверное, будет небезынтересно узнать и о методах подрывной работы натовских разведок, и о том, как они собирают секретные сведения, вербуют агентуру в Советском Союзе и в других сопредельных странах военные и прочие атташе, а также их ближайшие сотрудники. Об этом речь пойдет дальше…

Как я оказался в бельгийской разведке? Мне нередко задают этот вопрос. И каждый раз отвечаю на него предельно кратко: случайно. Действительно, случайно. Меня, конечно, как и всех людей в нежном возрасте, волновали умопомрачительные авантюры танцующей шпионки Маргарет Целле, больше известной под именем Мата Хари, чья трагическая судьба стала сюжетом многих книг и кинофильмов, немеркнущая слава английского археолога и разведчика сэра Томаса Эдварда Лоуренса, чей столь высоко ценившийся в Интеллид-женс сервис профессионализм в обеих областях до сих пор является непревзойденным образцом тайной работы в истории мирового шпионажа… Но тем не менее я никогда, даже во сне, не видел и не представлял себя в роли разведчика — профессии, столь заманчиво звучащей для романтически настроенных юношей и обывателей.

Впрочем, именно это обстоятельство, видимо, и сыграло решающую роль в выборе моей кандидатуры для работы в одном из отделов секретной службы Бельгии. Когда я стал «своим» в бельгийской разведке, один из сотрудников отдела, занимающегося подбором кадров, раскрыл мне за рюмкой аперитива секрет моей столь легкой проходимости в «святая святых». «Мон шер, — сказал он, — наши шефы всегда придерживались железного правила — не принимать на работу тех, кто или очень хотел, или, наоборот, не хотел переквалифицироваться в кадровых разведчиков и осесть в нашей конторе. Ты оказался золотой серединой, которая устраивала всех: не очень рвался к нам и не очень сопротивлялся, когда позвали. И поэтому ты здесь».

Что ж, может быть, оно и так. Но вернемся, как говорят французы, к нашим баранам. После приезда из Англии, где я служил в Королевских военно-воздушных силах, меня назначили в одно из подразделений министерства национальной обороны, занимавшееся подготовкой военных летчиков, которых Бельгия, в соответствии со своими обязательствами перед НАТО, должна была поставлять для военно-воздушных сил Атлантического союза. Американцы держали под контролем нашу службу. Мне довольно часто приходилось сталкиваться с заокеанскими инспекторами, чувствующими себя хозяевами положения. Я, как правило, докладывал им сводки о подготовке пилотов, которым предстояло затем отправиться в США на стажировку. Особенно нам досаждал один американский полковник из МААГа (консультативная группа по вопросам военной помощи), который наведывался к нам чаще других. Его терпеть не мог мой шеф. Едва завидев из окна вылезающую из автомашины нескладную фигуру полковника в ковбойской шляпе с широкими полями и с неизменной сигарой во рту, он бросал мне на ходу: «Беседуй с ним сам. А что касается меня, то меня нет», — и надолго исчезал из кабинета.

Прошло уже много лет, а я до сих пор помню презрительную ухмылку, изжеванную сигару в углу рта, скрипучий, как несмазанная дверь, и до удивления противный голос американского полковника, как будто наша последняя встреча состоялась вчера.

— Хелло, молодой человек! Мне нужен ваш шеф.

— Одну минуточку, посмотрю, на месте ли господин полковник.

Я уходил из приемной, топтался около двери пустого кабинета моего начальника, громко стучал в дверь и через несколько минут возвращался назад.

— Простите, но полковник вышел.

— Куда?

— Не могу знать.

— Это черт знает что! Вы работаете или развлекаетесь в борделе?

— Мы не были предупреждены о вашем визите.

— Я не обязан вас предупреждать. Надо сидеть на месте и заниматься делом!

Американец усаживался в кресло и клал ноги на мой стол. Говорят, что в капле воды можно увидеть море. Может быть. Но я твердо убежден, что нельзя по одному человеку судить о народе. Существует мнение, что все американцы кладут ноги на стол. Видимо, это не так. Ну, а если кладут, то, наверное, не в присутствии незнакомых людей и не в официальной обстановке. Ноги американского полковника на столе действовали на меня, как красная тряпка на быка. Приходилось всеми силами сдерживать неодолимое желание двинуть по его роже с раздвоенным подбородком. Но нужно было соблюдать субординацию.

— Может быть, я могу быть чем-нибудь полезен?

— Мне нужны сводки прохождения подготовки бельгийских курсантов.

— Они в вашем распоряжении.

— Да? Ну, тогда докладывайте.

Я делал подробный обзор тренировочных полетов и оценок теоретической подготовки наших ребят. Американец, сняв ноги со стола, что-то помечал в своем блокноте.

— Доложите вашему шефу, что я приеду завтра в это же время. Пусть ждет и никуда не выходит… Кстати, вы неплохо говорите по-английски, молодой человек, и могли бы работать в МААГе. Подумайте над моим предложением. Разумеется, получать вы будете значительно больше, чем в вашей паршивой конторе, черт побери! Гуд бай!

— Хорошо, я подумаю, господин полковник…

«Черта с два, — думал я про себя, смотря в спину удаляющемуся американскому инспектору, — ни в какой МААГ я не пойду ни за какие деньги. А вот за верность в моей работе шефу неплохо было бы дать мне надбавку в зарплате». Но просить надбавку не пришлось. Вскоре меня вызвал начальник секретариата министерства национальной обороны. «Завтра к трем часам дня, — сказал он, — вам надлежит явиться в отдел кадров министерства». «Зачем?» — спросил я вместо обычного «слушаюсь»… Начальник, ничего не ответив, пожал плечами, что могло означать и «ничего не знаю», и «не задавай дурацких вопросов».

Впрочем, мой непосредственный шеф поставил тот же «наивный» вопрос, когда я доложил ему о вызове. «Не знаю. Господин полковник мне ничего не объяснил». — «Странно. Но, надеюсь, вы не искали протекции, чтобы сбежать на другую работу?» — «Нет, уверяю вас. Я сам в полном неведении, о чем пойдет речь…»

Речь пошла именно «о другой» работе. Какой? На это не дал ответа и майор, перед которым лежало мое личное дело. Сначала он задал мне тьму вопросов в отношении моих предков, начиная с третьего колена, потом выразил удовлетворение от того, что я говорю на некоторых европейских языках, затем снял телефонную трубку и набрал трехзначный («Следовательно, внутренний», — отметил я про себя) номер телефона.

— Привет, Шарль. Ты помнишь наш вчерашний разговор? Да… Он у меня. Думаю, что подойдет… Ты тоже? Ну и хорошо. Когда он должен явиться к тебе? Так, договорились…

Разговор шел обо мне, но я ничего не понимал. Майор явно забавлялся моим ошарашенным видом и растягивал паузу.

— Не волнуйтесь. Возможно, вам предложат более интересную работу. Вы ведь не против?

— Какую работу?

— Это объяснит майор Мартенс, к которому вы придете завтра к десяти часам утра вот по этому адресу. — Он протянул мне маленький листок из отрывного блокнота и встал из-за стола, давая понять, что визит окончен.

— Простите, месье, где работает майор Мартенс?

— Узнаете завтра. Желаю удачи.

Я вышел из кабинета, зажав в руке маленький листочек с адресом. Французский философ Блез Паскаль высказал как-то грустную мысль о том, что «человек — всего лишь тростинка, причем самая слабая в природе». Моя голова стала лихорадочно соображать: «Другая работа. Более интересная. Чего же тут плохого? Ведь не письма меня пошлют разносить, в конце концов, со знанием четырех языков, хотя в нашем странном мире случается и такое… Но почему столько таинственности и недомолвок?» На память пришло еще одно из изречений великих (я их коллекционировал всю жизнь) — на сей раз Иммануила Канта, которое очень любил мой отец: «Мысль без содержания пуста, интуиция без концепции слепа». Адрес на листочке ничего не говорил моим мыслям, а концепция разговора с майором ничего не подсказывала моей интуиции. «Подождем до завтра, — подумал я, — утро вечера мудренее».

На следующее утро без пяти минут десять я нажал кнопку звонка у входа в здание, адрес которого был указан на листочке. Дверь открыл дежурный в военной форме. «Вы к кому?» — «К майору Мартенсу». — «Ваши документы». Дежурный посмотрел список, затем дал мне бланк, который я должен был заполнить: фамилия, цель визита, с кем встреча, число, месяц и время заполнения бланка. Написав все, что требовалось, я вернул бланк. «Идите за мной», — сказал дежурный.

…Майор Мартенс оказался очень высоким и сухопарым человеком с вкрадчивым голосом. Он предложил мне сигарету и задал несколько вопросов, из которых сразу стало очевидным, что моя биография ему известна так же, как и мне, во всех тонкостях. Поговорив затем о погоде и последних кинофильмах, майор вдруг спросил: «Хотите у нас работать?»

Скажу прямо, мне давно осточертела работа по подготовке пилотов, не столько из-за конфликтов с нашими ребятами, которым приходилось обучаться в трудных условиях, сколько из-за скандалов с американскими инспекторами. Я постоянно был перегружен, не получая взамен ни морального, ни материального удовлетворения. Может, рискнуть? А майор, между тем, бесстрастным голосом начал перечислять те блага, которые я мог со временем получить.

— Господин майор, я, право, не знаю, чем мне нужно будет заниматься. Но исходя из того, что вы сейчас сказали, мне пока в принципе возразить нечего.

— Вот и отлично. Значит, договорились. Работа несложная. Вы будете моим помощником в некоторых делах, которые потребуют вашего знания иностранных языков и умения держать язык за зубами. Это не каламбур. Вы начинаете свою карьеру в «Ж. И.», что означает «служба безопасности и разведки». На прежней работе своему начальству пока ничего не говорите. Они все узнают в свое время.

Майор увидел, что я внимательно рассматриваю большую, во всю стену, карту Восточной Европы, висевшую над его головой, которая вся была усеяна красными, зелеными и белыми точками.

— С этой картой вы еще встретитесь, как только мы закончим некоторые формальности. До скорого свидания.

«Формальности» заняли не так уж много времени. Примерно через неделю мой авиационный полковник получил секретный приказ. Сказать, что он очень обрадовался моему «продвижению», было бы преувеличением. Я бы сказал даже, что он был крайне недоволен, даже взбешен фактом потери специалиста со знанием иностранных языков.

— Черт знает, что творится в нашем государстве! Вот почему шла вся эта мышиная возня с вами… А вы тоже хороши! Не могли сказать заранее — я бы отстоял вас от «гестапо».

Меня поразило столь непочтительное отношение полковника к нашей разведывательной службе.

— Почему «гестапо»?

— А вы думаете, что разведка — это пансион благородных девиц? Увидите, там зря денег не платят.

Шеф, теперь уже бывший шеф, не подал мне руки, хотя я вежливо и почтительно сказал ему: «Прощайте, господин полковник». Где мне было знать, что эту фразу я повторю слово в слово еще раз, через много лет, в других обстоятельствах и с другой интонацией…

…Зимой 1951 года я перешел на новое место работы. Майор познакомил меня со всеми офицерами службы. Многие из них не очень пришлись мне по душе. Молчаливы, неприветливы, подозрительны. Все на одно лицо. А вот майор нравился мне с каждым днем все больше и больше. Обаятелен, демократичен. Никаких начальственных ноток в голосе, никаких признаков высокомерия. И свое «отцовское» напутствие, когда мы однажды остались тет-на-тет, он произнес непринужденно, как будто шутя, хотя речь шла о вещах довольно серьезных.

— Дорогой Иоганнес, поскольку вы отныне полноправный «акционер» нашей конторы, разрешите дать дружеский, а если хотите — начальнический совет. Все, что здесь услышите, увидите и прочитаете, имеет гриф «секретно» или «совершенно секретно». Простых дел и бумаг у нас, как правило, не бывает. Поэтому никому, даже самым близким людям, не следует говорить о том, чем вы занимаетесь. Я не хочу запугивать вас, но слишком откровенные беседы одного из бывших наших офицеров со своей болтливой женой на служебные темы кончились тем, что ему пришлось пустить себе пулю в лоб. Вы себе представить не можете, как мы, его коллеги, огорчились, узнав об этом. А супруга покойного огорчилась еще больше, когда ей сообщили, что она даже пенсии за мужа не будет получать.

«Неплохо для начала, — подумал я. — А не лучше ли мне было оставаться на прежней работе?» Нет, мой новый шеф явно читал мысли на расстоянии. Словно отвечая на мой тревожный вопрос, он сказал:

— Кстати, о работе. Нас интересует все, что имеет отношение к авиации: военное оборудование, характеристики самолетов, аэродромы, наземные гражданские и военные сооружения, личный состав и размещение военно-воздушных сил во всех странах мира.

— Во всех?

Майор внимательно посмотрел на меня.

— Да, во всех. Конечно, в первую очередь нас интересуют исчерпывающие данные о военно-воздушных силах Советского Союза и его сателлитов. Но неплохо знать и о том, что делается за забором у друзей, особенно тех, что отделены от нас Атлантическим океаном. Они не очень откровенны, хотя, может быть, и нельзя требовать этого от великой державы, ведь она нас угощает шампанским, а не мы ее…

— Дружба, родившаяся за бокалом вина, проходит вместе с похмельем.

Я попытался поразить майора знанием старинных немецких пословиц. Но Мэртенс оказался на высоте:

— Иногда бывает и запой. Цицерон по этому поводу сказал точнее: крепкой может быть дружба между равными. Но все это из области лирики. Для начала вы ознакомитесь с некоторыми тематическими досье, а потом будете дополнять их, используя шифровки и документы, присылаемые нашими военными атташе.

Майор Мэртенс держал меня в стороне от дел, которые не имели ко мне непосредственного отношения. Может быть, проверял меня, присматривался. Во всяком случае, шифровки на тонкой папиросной бумаге от наших резидентов за рубежом, которые хранились под семью замками, он стал давать мне не сразу. А когда эти материалы стали ложиться на стол каждодневно, передо мной начала вырисовываться весьма странная картина работы бельгийской разведки, основным направлением которой явились Советский Союз и его союзники. В официальных и служебных документах они именовались «потенциальными противниками НАТО»…

Прошло некоторое время после моего официального зачисления в кадры бельгийской разведки, и майор Мэртенс поручил мне первое самостоятельное и «ответственное» (так он сказал) дело. Вы помните, я говорил о карте с цветными точками, которая висела в кабинете майора? Так вот, мне нужно было нанести на нее последние уточнения о наличии в тогдашних социалистических странах военных аэродромов. Для этого я получил доступ к совершенно секретной картотеке, которая постоянно пополнялась сведениями от военных атташатов и зарубежных источников. Мне дали задание проверить соответствие имеющихся на карте объектов с данными картотеки. Теперь уже стало ясно назначение цветных точек. Красная, например, означала аэродром с бетонированной взлетнопосадочной полосой длиной свыше 2000 метров; зеленая — с более короткой полосой; белая — вспомогательный аэродром, не имеющий взлетно-посадочной полосы с твердым покрытием. Другой раздел картотеки был посвящен размещению авиационных частей. В каждой карточке указывался номер полка, дивизии, воздушной армии, типы и количество самолетов. Заносились в карточки имена тех военных, которые имели генеральские звания, и тех, кто был рангом пониже, если занимаемые ими должности заслуживали внимания.

Позднее я получил возможность работать с разведывательными сводками, которые майор хранил особенно тщательно. В них содержалась информация, полученная от агентов. Каждый из них имел свою кличку, или псевдоним, как более деликатно выражаются литераторы. «Шарль», «Альфа», «Браво», «Квебек»… Несмотря на конспирацию, многим были известны настоящие имена тех, кто стоял за этими псевдонимами. О некоторых из них знали и американцы. На моей памяти — скандал, разыгравшийся между бельгийской и американской секретными службами из-за одного очень ценного агента, который всегда поставлял очень точную информацию. Янки попытались перевербовать агента, посулив ему значительно большее денежное вознаграждение, нежели он получал. Агент сообщил о попытке перекупить его шефу службы, и тот отправил американским коллегам гневный меморандум. История эта, правда, не получила своего развития, потому что американцы весьма недвусмысленно дали понять о нежелательности продолжения дальнейших разговоров на эту тему.

Постепенно у меня все больше и больше открывались глаза на характер работы. Я не был настолько наивным человеком, чтобы считать, что служба в разведке является благотворительной деятельностью по оказанию помощи пострадавшим от землетрясения, отнюдь нет. Но я был вначале убежден, что тружусь, так сказать, на благо национальной обороны. Однако практика постепенно развеяла мои иллюзии. Вся структура бельгийской разведки (а ее структура стала ясна мне буквально через несколько месяцев) была подчинена не проблемам национальной безопасности, а выполнению многочисленных заданий штаб-квартиры НАТО, которые на три четверти состояли из запросов, касавшихся экономики, политики, состояния вооруженных сил Советского Союза и его партнеров. А поскольку в штаб-квартире хозяевами были американцы, то именно от них приходили всевозможные циркуляры, начинавшиеся весьма категорично: «Штаб верховного главнокомандующего объединенными вооруженными силами НАТО в Европе настаивает, чтобы…», «Разведывательный отряд настоятельно советует…» и т. д.

Однажды в наш отдел пожаловал из Парижа американский генерал Джон Швейцер. Ему надо было перепроверить данные о строительстве аэродромов около Гросс Дельна в ГДР. Судя по информации, которую мы получили от одного из оперативных отделов службы, в этом районе работали два агента, которые давали разноречивую информацию по одним и тем же вопросам. Когда приехал американский генерал, шеф попросил меня принести досье «Гросс Дельн» и оставить их вдвоем. На другой день майор сказал: «То, что мы сообщили штабу верховного главнокомандующего, представляет чрезвычайный интерес. Кстати, советую развивать вам личные связи с американцами, они знают больше нас».

Вообще-то наши офицеры из различных служб поддерживали довольно тесные контакты с военными атташе и другими имеющими отношение к разведке лицами из союзнических стран, чтобы выудить максимум сведений по проблемам, о которых мы были мало информированы. При этом использовался метод «Ты — мне, я — тебе». Правда, каждая из сторон старалась обойти партнера. Вспоминаю одну забавную историю, когда бельгийскому офицеру, сообщившему важные сведения американскому коллеге, последний подкинул под видом «агентурного донесения» перепечатку статьи из какой-то американской газеты.

К этому времени был назначен новый директор нашего управления — полковник Марго, который положил конец «торговле секретами», особенно с американцами. «Я ненавижу америкашек, — говорил он в узком кругу, — потому что они выжимают нас как лимон, а взамен — ничего, кроме беспокойства и неприятностей. Так что вместо того, чтобы давать себя обманывать, старайтесь быть похитрее с этими гангстерами. Или же отделывайтесь от них. Я не хочу давать им больше того, что им полагается».

Иногда полковник любил прихвастнуть. «Недавно я встречался с шефом немецкой разведки, — сказал он как-то моему начальнику. — Мы договорились, что ценная информация о Советском Союзе будет направляться к нам».

Страны — члены НАТО — в принципе обмениваются информацией. Но в мою бытность в Бельгию поступали лишь те сведения, которые, по мнению руководителей американской разведки — истинных хозяев разведывательных служб НАТО, нам положено было знать. Зачастую они содержали старые, уже известные факты и данные. Американцы, в свою очередь, требовали, чтобы все разведки стран — членов Атлантического Союза — направляли им «для обобщения» еженедельные отчеты, касающиеся в основном сухопутных, военно-воздушных и военно-морских сил Советского Союза. Там эти данные объединялись, проверялись и затем в виде аналитических обзоров с выводами ЦРУ и РУМО (разведывательное управление министерства обороны США) рассылались партнерам по НАТО.

Между тем пришло время расстаться с моим «учителем» — Мэртенсом. Его повысили в звании и перевели в стратегическую авиацию на оперативную работу.

На место Мэртенса назначили бывшего штурмана бомбардировочной авиации Лионарда. Он отличался от других ярко-рыжим цветом волос и резким запахом какого-то ядовитого одеколона, который, однако, не мог перебить дух винного перегара, который исходил от него и ранним утром, и поздним вечером. Майор Лионард был железным человеком с железной логикой. Перво-наперво он считал, что работа не волк и что, во-вторых, питие определяет сознание. Он неплохо относился ко мне, потому что я к тому времени уже весьма квалифицированно составлял разведсводки. Ему оставалось лишь подписать их и отправить в секретариат службы как свое собственное творчество.

Рабочий день «Рыжего» складывался весьма своеобразно. На работу он приходил с получасовым опозданием, чтобы был ясно виден временный барьер, отделяющий «начальство» от «рядовых». До 11 часов он читал газеты и беспрестанно курил трубку. Затем отправлялся в бар, возвращался к 12 и отбывал сразу же домой обедать. После его ухода я открывал настежь окна, чтобы избавиться от запаха, более ужасного, чем автомобильная гарь. Возвращался Лионард только через час после окончания обеденного перерыва. Лицо его напоминало очищенную свеклу, и распахнутые окна уже не помогали… Бравый майор до окончания работы успевал еще два-три раза спуститься в бар и иногда добирался до своей машины походкой матроса, сошедшего на берег после длительного плавания. Начальство знало, что Лионард пьет, но почему-то не трогало его. Впрочем, дело делалось. Я работал за двоих, и майор поэтому весьма ценил мое усердие, регулярно представляя меня к поощрениям.

Шло время… Я все больше и больше убеждался в том, что наша служба — небольшой винтик в огромном натовском корабле, все рычаги управления которого находятся в руках американских капитанов. Думал я и о своей жизни. «Три главных события переживает человек, — говорил французский просветитель Жан де ля Брюйер. — Он рождается, живет и умирает. Но он не чувствует, когда рождается, страдает, умирая, и не успевает осмыслить свою жизнь, пока живет».

Человеческая жизнь, что она такое? Для чего я живу? Ради денег? Но разве могут они продлить мою жизнь? Ради счастья? Но я не определил, что важнее для меня: собственное эгоистическое счастье или счастье всех других. Человеческая жизнь, отдельная человеческая жизнь — это лишь маленькая искорка из гигантского костра мироздания. Она загорается и гаснет. Но как? Забирая тепло себе или отдавая тепло другим? Вот какой искоркой быть в этом костре — мне и предстояло решить, хотя решение это пришло значительно позже.

Часто у меня спрашивают, когда впервые зародилось сомнение в правильности выбранного пути. Положа руку на сердце — не сразу. Это сейчас понятно всем, что Советский Союз первым не начнет войны. Просто не сможет этого сделать в силу целого ряда политических, экономических и социальных причин. А тогда, в разгар «холодной войны», я не раз находился под влиянием психоза неизбежности военного столкновения между двумя мировыми системами. Понадобилось время для прозрения. Впервые я почувствовал, что мы идем куда-то не туда, получив указание принять участие вместе с работниками сектора «психологической войны» в организации курсов по подготовке следователей для допроса «советских военнопленных». Директива по этому «мероприятию» последовала от руководящих органов НАТО. Для этой цели были взяты на учет все военные, говорившие по-русски. Отдел кадров получил приказ подготовить для нас списки выходцев из русских семей, проживающих в Бельгии. Через несколько недель «курсы» начали свою работу.

Обучение будущих «следователей» состояло из двух частей — теоретической и практической. Программа была составлена по «следователю», кроме имени, года рождения и личного номера… Запомнивший эту «биографию» курсант помещался в темной комнате. Внезапно загоралась сильная лампа, направленная прямо в лицо, и допрос начинался…

К этому времени я уже долго занимался изучением русского языка и достиг, надо сказать без ложной скромности, немалых успехов, что, кстати, и заметил подполковник Колперт. И вот как-то мне предложили попробовать роль «пленного». Мои успехи превзошли все ожидания. На некоторое время я превратился в профессионального «подследственного». Вживаясь в «биографию» моих ролей, я обратил внимание на то, что все советские военнослужащие попадают в «плен» почему-то в русских городах. «Кто же агрессор в таком случае?» — спрашивал я себя. Впрочем, возможно, и в русских спецподразделениях таким же точно образом проходили тренировочные «допросы». Кому же, в конце концов, хочется воевать на своей территории? Лучше на чужой…

«Лучше один раз увидеть, чем сто раз прочитать», — кажется, так утверждал Марко Поло, предпочитавший книгам путешествия. Я решил при случае попросить начальство направить меня в Советский Союз для стажировки. Мне не терпелось познакомиться с народом, который одолел казавшийся несокрушимым Третий рейх, который первым послал в космос человека и о котором столько шумела западная пропаганда…

Однако удобного случая для разговора на эту тему как-то не представилось. Но, как говорит старая восточная пословица: «Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе». Он, этот «Магомет», явился ко мне в образе подполковника Кол-перта, с которым я встретился однажды уже после прекращения работы курсов в кабинете моего рыжего шефа.

— Ван, подполковник Колперт назначен военным атташе в Москву. Он неплохого мнения о тебе.

— Очень приятно. Поздравляю вас, господин подполковник.

— Спасибо.

— Но ему нужен помощник, разбирающийся в авиации.

— Чем могу служить?

— Тем, что ты поедешь в Москву. Как, подполковник, подходит наша кандидатура?

— Конечно, подходит. Если я не ошибаюсь, он производит впечатление славного малого. — Потом, обращаясь ко мне, добавил: — Я буду доволен, если вы согласитесь. Ваше знание языков, особенно русского, мне очень помогло бы.

Итак, вроде все складывалось самым наилучшим образом. Фортуна подкинула мне из своего рога изобилия неожиданный и приятный сюрприз в лице подполковника Колпер-та, который согласился взять меня в Москву. Наконец-то появилась реальная возможность увидеть столицу таинственной страны за «железным занавесом». Но я никогда не верил в легкие решения сложных проблем. «Где больше ума, там меньше везения, где больше везения, там меньше ума». Примерно так звучит в переводе с древнегреческого одно из изречений Аристотеля. Я не считал себя любимцем фортуны и поэтому решил еще раз переговорить с глазу на глаз с Колпертом, чтобы получить от него подтверждение ранее данного обещания. Такой разговор состоялся через несколько дней после нашей встречи у «Рыжего».

— Разрешите, господин подполковник?

— Заходите, Ван Энгеланд. Чем могу служить?

— Я хотел бы вернуться к нашему разговору в отношении Москвы. Если вы не передумали и не подобрали другого человека на место, обещанное мне, то я готов ехать.

— Нет, у меня не возникло за это время никаких сомнений по поводу вашей кандидатуры. Более того, я уже говорил о вас с генералом. Так что подавайте рапорт. Я вас поддержу.

Поблагодарив подполковника, я, не теряя времени, принялся за составление прошения о предоставлении должности помощника бельгийского военного атташе в Москве и через три недели получил официальное уведомление об удовлетворении моей просьбы.

Наступили лихорадочные дни. Честно говоря, я не знал, с чего начать: то ли с теории, то ли с практики. Читать ли книги и справочники по Советскому Союзу, или шить меховую шубу на случай сибирских морозов?

И вообще, что брать с собой, имея в виду такие незнакомые мне понятия, как русская зима, гастрономы, рубли, несоизмеримость масштабности расстояний и образа жизни по сравнению с бельгийскими мерками. Между тем подполковник Колперт уехал на несколько дней в Москву, чтобы на месте ознакомиться с обстановкой своего будущего «хозяйства». Я с нетерпением ожидал его возвращения, чтобы посоветоваться, так сказать, со свежим «москвичом». Однако его впечатления от командировки внесли в мою душу больше сомнений, чем ясности. Впрочем, может быть, потому, что подробной беседы у нас не получилось — подполковник куда-то очень торопился, да и настроен он был весьма агрессивно. «Не знаю, что вам посоветовать, — ворчливо говорил он. — В магазинах не густо. Если не хотите тратить валюту, запасайтесь консервами до очередного отпуска… Я уже не говорю о носильных вещах и других предметах обихода. Цены в магазинах и на рынках «фантастические»… Короче говоря, в аэропорт я приехал экипированный не хуже, чем Амундсен накануне экспедиции на Северный полюс.

…«Каравелла», подпрыгнув, оторвалась от бетонной дорожки брюссельского аэродрома. Светило щедрое мартовское солнце. В салоне самолета, где мне было отведено место, находилось двенадцать пассажиров. Хорошо, что не тринадцать. Мне это число не нравилось. В общем-то я не суеверен, особенно, когда стою на земле, а вот в небе, рядом с Богом… За время работы в авиации пришлось видеть всякое. «А не так уж много летит желающих посетить Страну Советов», — подумал я. Неподалеку сидела симпатичная девушка, строгая и молчаливая. Она явно намекала своим поведением на то, что не желает ни с кем заводить знакомство. Наверное, сотрудница какого-нибудь советского учреждения в Брюсселе. Кстати, и подполковник Колперт говорил мне, что русские до удивительности нелюдимые и подозрительные люди. Я ошибся. Таинственная незнакомка оказалась новой стенографисткой бельгийского посольства в Москве Сильвией Стерке. Ей, между прочим, потом подложил большую свинью военный атташе, нет, не Кол-перт, а приехавший вместо него полковник Годе. Но об этом особый разговор… Никаких загадок не представляли двое веселых пассажиров, которые сразу же после взлета вытащили бутылку виски и начали к ней активно прикладываться. С каждым глотком лихие американцы становились все более шумливыми. К посадке в Варшаве они явно перебрали и смогли подняться со своих кресел только после третьей попытки. По сравнению с «Рыжим» они, конечно, были слабы. Я вспоминал о своем бывшем шефе с большой теплотой. Он дал отличную характеристику на меня начальнику разведуправления, с которым довелось побеседовать за день до отъезда в Москву.

— Желаю вам успехов на новом поприще. Надеюсь, что вы оправдаете наше доверие.

— Благодарю вас, господин генерал. Мне бы хотелось уточнить один деликатный вопрос, касающийся моей будущей работы.

— Да, пожалуйста.

— Я еду в Москву как помощник военного атташе или для другого дела?

— Нет, «делом» будет заниматься подполковник. Это его прямая обязанность. Ваша же задача — заниматься всей его канцелярией. Обрабатывать материалы, составлять отчеты, вести переписку. Не беспокойтесь, подполковнику даны подробные указания на ваш счет… В общем, в чужие дела не суйтесь, мой друг, хватит своих.

Начинало смеркаться. Самолет подлетел к Москве. Зажглись световые табло: «Пристегнуть ремни», «Не курить». На французском, английском и немецком языках стюардесса объявила, что температура в городе минус девять градусов. «Прохладно для конца марта», — подумал я. Через иллюминатор было видно, что на земле лежит снег. «Каравелла» побежала по обрамленной сигнальными огнями посадочной полосе, затем замедлила бег и начала подруливать к отведенному месту стоянки. Когда самолет остановился, я взял ручную кладь и пошел к выходу, где уже стояли два советских пограничника. Один из них взял мой паспорт, внимательно посмотрел на меня и знаком разрешил пройти. Спустившись по трапу и войдя в здание аэропорта, я столкнулся нос к носу с седовласым человеком, который внимательно смотрел на меня. Он заговорил по-французски:

— Месье Ван Энгеланд?

— Да, это я.

— Дюбюрк, из бельгийского посольства. Рад вас приветствовать. Машина ждет снаружи. Сейчас покончим с формальностями и поедем.

Встречавший меня оказался в «ранге» швейцара. Уже потом я узнал, что работники посольства, включая и самого посла, весьма недоброжелательно отнеслись к назначению военного атташе и его помощника, поскольку считали, что они причинят им дополнительные хлопоты. Поэтому на аэродром и послали швейцара…

На следующий день — это было 1 апреля — начался мой первый официальный день в бельгийском посольстве. Он целиком ушел на знакомство с сотрудниками, которые, разумеется, надавали мне сразу кучу «полезных» советов. Самый главный из них — не заводить несанкционированных знакомств с русскими и другими людьми из стран за «железным занавесом». Мне так и сказали: «Если вы хотите быстро получить обратный билет на самолет, вам достаточно показаться в обществе советских людей». Конечно, это предостережение касалось «чистых» дипломатов и других посольских сотрудников. Нам с Колпертом это, естественно, не грозило. Хотя докладывать о всех контактах с советскими гражданами нам тоже ставилось в обязанность. Тем не менее, мне не раз доводилось быть свидетелем неожиданных и досрочных отъездов моих бывших знакомых. Правда, как я уже заметил выше, есть категории дипломатов, которым не только не запрещается, а, наоборот, весьма рекомендуется заводить связи среди советских людей…

На дипломатических приемах и различных раутах по торжественным случаям они резко выделяются из многоликой массы гостей с микронной точностью подогнанными парадными мундирами, обилием аксельбантов, крестов и медалей и, естественно, бравой выправкой. Представители военных атташатов легко знакомятся, безбоязненно направо и налево раздают свои визитные карточки и вообще ведут себя, как простецкие «рубахи-парни», которые сразу же, без оглядки готовы отправиться хоть на край света с «приятным» собеседником…

В Большой Советской Энциклопедии на букву «А» написано просто, конкретно и ясно: «Атташе военные» военно-морские, военно-воздушные — должностные лица дипломатического представительства, представляющие соответствующие рода войск своей страны перед вооруженными силами государства пребывания и оказывающие помощь дипломатическому представителю по всем военным вопросам. По своему положению военные А. приравниваются к дипломатам, входят в состав дипломатического корпуса и пользуются дипломатическими привилегиями и иммунитетами».

Следовательно, «оказывающие помощь дипломатическому представителю». Посольство и другие дипломатические институты одной страны находятся на территории другой обычно до тех пор, пока отношения между этими государствами развиваются нормально. Они, эти отношения, могут быть более или менее дружественными, но, вероятно, исключением из правил является тот посол, который занимает сей высокий пост для того, чтобы специально портить установившееся дружеское «статус-кво». Более логично считать, что его основная функция — развитие и улучшение взаимопонимания между народами. Имеется в виду, что военные атташе — одни из важных помощников послов в этом деле. Но много ли они положили кирпичей в фундамент мира и дружбы? Этот вопрос я задавал себе не раз. И каждый раз отвечал кратко и категорично: нет! Конечно, они по-разному понимали и выполняли свои функции, но находились на одном корабле, курс которого прокладывали ЦРУ и РУМО. Военные атташе всех родов войск, их помощники и сотрудники стремились использовать любую возможность, чтобы попасть в районы расположения военных объектов и другие запретные зоны.

Ничем не отличался от них и подполковник Колперт, мой непосредственный шеф. Еще в Бельгии он заявил, что прибудет в Москву не самолетом, а на автомашине, чтобы посмотреть по дороге, «что к чему в Советском Союзе». Такая была у него натура — сразу же пустить пыль в глаза начальству своим особым рвением к порученной работе. Я был в курсе всех дел Колперта, поэтому и начну свой рассказ с него.

Итак, Эрнест Анри Жорж Колперт. Насколько я помню, родился он в 1911 году в городе Дижоне, окончил королевское военное училище, потом служил в первом велосипедном полку. К началу Второй мировой войны, как он сам говорил, командовал ротой. Но воевал недолго — пришлось сдаться в плен. Просидел в нацистском лагере для военнопленных вплоть до 1945 года и был освобожден советскими войсками. (Позже, находясь в Москве, Колперт будет всем встречным и поперечным рассказывать на приемах с пьяной слезой умиления, что «выучил русский язык в знак преклонения перед советским народом-освободителем»). По возвращении в Бельгию Колперт работал в отделе кадров при председателе комитета начальников штабов, затем был назначен на должность начальника разведотдела штаба сухопутных войск. В 1962 году он занимал пост офицера связи по линии НАТО в ФРГ. Здесь в 1962 году состоялось одно из его вербовочных дел. Я излагаю это «дело» так, как мне рассказывал о нем сам Колперт и потом его преемник — полковник Годе. Кстати, Годе не питал, мягко говоря, дружеских чувств к Колперту и поэтому добавил некоторые детали, о которых тот в свое время по вполне понятным причинам умолчал.

Некто Вольфганг Экке, уроженец города Виттенберга, крупный специалист по мелким кражам, выехал из ФРГ во Францию с целью вступить во французский легион и поискать удачи не в карманах соотечественников, а в заморских авантюрах, когда можно было грабить в открытую, не боясь полиции. Однако медицинская комиссия не пропустила Экке в связи со слабостью его здоровья, и он, вернувшись в Страсбург, случайно попал в поле зрения сотрудника французской спецслужбы Дюмонта, который и завербовал искателя легкой жизни, установив ему месячное содержание в 300 западных марок. Основная работа Экке заключалась в сборе шпионской информации для разведывательных служб НАТО. По служебной необходимости Дюмонт познакомил как-то своего агента с бельгийским представителем в НАТО Эрнестом Колпертом, и тот решил сразу же проявить себя. «Слушай, милый, — сказал он Экке, встретившись с ним в пивной, — какой смысл работать на французов и всю эту контору? Тебе сейчас платят 300, а я дам 400 марок, но добытую информацию ты будешь передавать мне». Бывший уголовник как-то даже растерялся от такого нарушения джентльменских законов и, думая, что его проверяют, рассказал обо всем своему французскому хозяину. Началось выяснение отношений. Французская разведка через штаб НАТО предъявила бельгийской «сестре» обвинение в неродственном отношении к общим интересам. Перепалку замяли, но Колперт все же не успокоился. «Напрасно ты все рассказал Дюмонту, — по-отечески журил он агента. — Бельгийцы никогда не боялись французов. И ты их не бойся, сынок. Отныне я буду тебе платить 1000 марок, но, кроме меня, ни с кем не связывайся и никому ничего не говори». По требованию Колперта Экке перебрался в Восточную Германию, откуда должен был сообщать о передвижении советских военных частей и подразделений немецкой Народной армии. Но работа у агента не клеилась. Он опять переехал в ФРГ, где был арестован как «агент Востока» полицией, которая не забыла и его уголовные дела. Но вернемся все же к Колперту, поскольку он пока главный герой повествования. Свою деятельность в качестве военного атташе в Москве Колперт начал, когда седина щедро посеребрила его виски, а каждодневные возлияния и чревоугодие заметно округлили фигуру. В штатском костюме Колперт походил на этакого благодушного бюргера. Но под маской доброты скрывался эгоист и скряга. Путем постоянного нытья о «недостаточности престижа у советских властей» подполковнику удалось в скором времени выклянчить в

Брюсселе новый чин… Он стал полковником. Все русское, точнее советское, вызывало у него ненависть. Все, с его точки зрения, было плохо в этой стране. Все следовало стереть с лица земли. Из-за этой слепой ненависти полковник терял минимальное чувство меры и объективности. И это, естественно, сказывалось на донесениях, которые он отправлял в министерство национальной обороны.

Чего же хотел господин Колперт? Вот почти дословный текст его разговора с одним из сотрудников посольства, при котором довелось присутствовать и мне.

— Я со всей ответственностью заявляю вам, что война будет обязательно. Она необходима, потому что существует Советский Союз и другие страны под его эгидой, которые должны быть ликвидированы. Это во-первых. Она неизбежна, потому что люди размножаются так же быстро, как тараканы, и нет никакой возможности, да и целесообразности, кормить такую массу двуногих. Они голодают, и голод толкает их на войны.

Сотрудник был явно ошарашен подобной точкой зрения.

— Но простите, полковник, такую же теорию проповедовали в свое время нацисты… И разве на войну их толкнул голод?

— Конечно! Догитлеровская Германия находилась в тяжелом экономическом положении. Гитлер дал работу миллионам немцев, начав гонку вооружений, но не подумал о рынках сбыта… Война же давала решение этой проблемы.

— Следовательно, надежды людей на мир напрасны?

— Конечно. Ничто не в силах предотвратить войну.

— Зачем же тогда существуют посольства, усилия дипломатов?

— Не горячитесь. Вы спросили: будет ли война? Я вам ответил — да, потому что так действительно думаю. Если бы я был пессимистом, то сказал бы, что война будет через год. Но поскольку все считают меня оптимистом, то допускаю, что война будет развязана через несколько лет, но обязательно будет развязана!

Вот с какими взглядами начал работу в России мой шеф. Какими идеями мог он руководствоваться в своей работе? Конечно, идеями подготовки к войне. На кого работал полковник Колперт? Во-первых — на свою, так сказать, «родную контору». Во-вторых, на американцев, англичан и кого угодно, если того требовали интересы НАТО и приносили дополнительные командировочные полковнику Колперту. «Всю собранную мной информацию, — откровенничал он со мной, — я передаю в первую очередь Фитцджеральду (американский военный атташе того времени в Москве). Он, в общем-то, человек своеобразный, на близкую дружбу не идет, старается показать, что только он один работает успешно… Но «благодарит» за работу более чем щедро и при случае подбрасывает кое-что из своей информации и нам».

Впрочем, и тем, и другим, своим и чужим, полковник Кол-перт поставлял не всегда достоверную и оперативную информацию. «Дорогой друг, — поучал он меня, — всегда нужно помнить о том, что о нашей работе в Советском Союзе судят в Центре по количеству страниц в получаемых от нас отчетах, поэтому не будем скупиться на писанину».

В поездках по Советскому Союзу Колперт сочетал приятное с полезным, то есть почти всегда включал в свои вояжи какой-нибудь туристский город, где можно было спокойно отдохнуть. Он, как правило, брал с собой жену, и, нужно отдать ей должное, она помогала ему во время этих поездок. Например, когда Колперт предполагал, что за ним следят, она отвлекала внимание, притворялась заинтересованной какой-нибудь казармой, которая ее мужем была заранее намечена для осмотра. Я знаю, что многие военные атташе (вместе со своими семьями) уезжают «по делам» по нескольку раз в год в Волгоград, Ленинград, Владимир, Ярославль, Сочи, Ялту и во многие другие города. Можно с полной уверенностью сказать, что у военных ведомств — членов НАТО — сложились обширные и подробные сведения по целому ряду районов Советского Союза, так же, как и крупные счета к оплате… Учитывая, что эти материалы так или иначе сосредоточиваются в одном месте, избираемые туристские маршруты, к которым питают особую слабость западные военные дипломаты, пройдены и описаны уже сотни раз…

Тем не менее мой шеф хотел, чтобы его отметили среди других за качество и количество сведений, направляемых в службу. Для этого он всегда плутовал, дописывая в отчеты всякие небылицы. Вот как в общих чертах полковник подготавливал свои «миссии» — так он любил называть поездки по СССР… Вместе с женой они разрабатывали маршрут и определяли места остановок в пути. Затем начинался период «сбора документации». Жена отправлялась в московские гостиницы за проспектами «Интуриста». Он шел в книжные магазины или поручал мне купить книги о городах, которые собирался посетить. Поскольку шеф оплачивал путевые расходы за счет конторы, то мог позволить себе многое. Когда, вернувшись из «миссии», он отдавал мне счета для подготовки справки о возмещении затрат, я всегда убеждался в его «щедрости» за счет казны короля. Однажды бухгалтерия указала ему даже на «несоответствие целям миссии» расходов на театр, цирк, гида из «Интуриста» и так далее. Колперт в объяснительной записке попытался оправдаться, заметив, что если он иногда и оказывается вынужденным посещать какие-то «жалкие» спектакли или бывать в «унылых» окрестностях того или иного города, то он делает это исключительно «в интересах службы, чтобы как можно лучше изучить образ мышления жителей данного района и их условиях жизни…»

Мне столько раз доводилось обрабатывать материалы шефа, в которых со всеми подробностями рассказывалось о способах сбора им разведывательной информации во время поездок по СССР, читать его отчеты, готовить для него блокноты и карандаши для ведения записей, слушать хвастливые рассуждения о том, как с «большим риском» для себя ему удалось перехитрить «коварных» русских, что уже не приходилось сомневаться, кто такой полковник Колперт. Нет, отнюдь не защитник интересов безопасности маленькой Бельгии, а участник большой игры, которую ведет разведобщество НАТО…

Полковник Колперт немало путешествовал по Союзу.

Но его поездки проходили по одной и той же раз и навсегда заштампованной схеме. Менялись названия городов, длина маршрутов и способ передвижения, все же остальное можно было предугадать. Поэтому, читатель, вернемся на несколько лет назад в город Таллин. Сразу же скажу, что я не был вместе с Колпертом в этом прибалтийском городе и таллинский вояж полковника описываю так, как мне рассказывали о нем сам Колперт и его супруга, которым я помогал по возвращению составлять отчет по этой поездке.

Итак, Таллин. На одной из пустынных улиц, где находится некое военное учреждение, на тротуаре стоит грузный мужчина в макинтоше. Засунув правую руку в карман, он судорожно перебирает там что-то. Мужчина — мой шеф Колперт. А занимается он «визуальной разведкой». В кармане у него — небольшой блокнотик с отрывными листами, на которых он незаметно (так ему кажется), не вынимая руку из кармана, записывает специально укороченным карандашом номера машин, подъезжающих к военному учреждению, и звания офицеров, входящих и выходящих из него.

По противоположной стороне улицы фланируют две ассистентки господина полковника — его собственная жена

Марта Колперт и супруга советника посольства Госсенарус Гельтмайер, которую хитроумные супруги-шпионы взяли с собой для отвода глаз: все же она жена «чистого» дипломата. Женщины ненадолго останавливаются около книжного магазина, делают вид, что рассматривают витрину, затем, отпрянув от нее, начинают с изумлением смотреть в серое небо, будто увидели там по меньшей мере летающую тарелку с инопланетянами. По идее, они должны страховать полковника от неприятностей. На самом же деле своим более чем странным поведением они привлекают внимание даже самых индифферентных прохожих… Побродив по городу с обязательным заходом в церковь, вся троица возвращается в гостиницу. Госсенарус, не привыкшая к шпионской жизни и переполненная эмоциями, отправляется на дрожащих ногах к себе в номер. (Насколько я помню, всегда сдержанный полковник в этой части своего рассказа даже вспылил немного, раздраженно упомянув что-то в отношении бестолковости карьерных дипломатов и их жен, которые, находясь за границей, только и знают, что пить виски на приемах, вести светские беседы да скупать в комиссионных магазинах картины и меха.)

Заперев дверь, супруги усаживаются за стол, чтобы провести оперативное совещание. Они раскладывают на столе фотокопию карты Таллинна с нанесенными на ней военными объектами и начинают составлять перспективный план. Дело в том, что на этот раз моему шефу и его супруге предстоит выполнить весьма деликатную операцию, связанную с изъятием документов из тайника, заложенных туда агентом. Затем Кол-перты обрабатывают материалы, полученные в течение первого дня пребывания в Таллинне. Сначала делается работа для себя. Из отрывных листочков, с которыми полковник манипулировал в кармане, в записную книжку переносятся номера автомашин, количество офицеров и других военнослужащих, встреченных на улицах, и так далее. Затем наступает очередь путеводителя по Таллину и любезно принесенной горничной телефонной книги. Колперт записывает «стратегические данные» и сверяет их с записями в блокноте, сделанными им перед отъездом в Таллинн.

На следующее утро после завтрака мои земляки оказываются на Ратушной площади. Женщины заходят в один магазин, другой, а полковник, держа в левой руке газету, следует дальше по улице к антикварному магазину. У его входа стоит невзрачно одетый человек с газетой в левой руке. Сигнал принят. Колперту ясно, что в тайник, расположенный в парадном подъезде дома № 17 на улице Косперта, будет заложена информация. И вот назавтра полковник, уже только в обществе своей жены, едет в новый жилой массив. Они долго бродят по улицам и, убедившись, что на них никто не обращает внимания, отправляются на такси в привокзальный район. Там, зайдя в нужный подъезд, Марта Колперт забирает в тайнике документы и стрелой несется на улицу. Да, в такой ситуации, вероятно, есть причина для волнений. Оказавшись в номере, она разжимает потную руку и извлекает из варежки три небольших рулончика серовато-белой бумаги, исписанной мелким почерком. Радость полковника неописуема. Бегло просмотрев материалы, Колперт возвращает их своей жене, и она тотчас начинает раздеваться… Извините, читатель, но я вынужден говорить и об этих подробностях, потому что помимо обязанностей жены мадам Колперт выполняла еще функцию ходячего сейфа для секретных документов своего супруга. Колперт страшно гордился своей женой. Рассказывая о ее героизме, он говорил: «Вы знаете, Ван, ей просто Нобелевскую премию нужно дать за изобретательность!»

О, скольким женщинам с врожденной склонностью к авантюризму не давала покоя скандально-трагическая судьба супершпионки Мата Хари. Марта Колперт совершенно искренне поклонялась этому шпионскому идолу. Знакомясь, она проглатывала букву «р» в своем имени, и получалось этакое элегантное «Ма…та». Мадам Колперт любила не только идола, но и деньги. Поэтому не за страх, а за совесть помогала своему супругу. Она аккуратно записывала в блокнотик диктуемые полковником номера военных машин, попадавшихся во время путешествий по дороге, места расположения воинских частей, без устали щелкала затвором фотоаппарата, запечатлевая на память пейзажи, в которые обязательно вписывались или казарма, или подъездные пути к военному объекту, или же, на худой конец, обнесенный оградой завод. Но ценность новоиспеченной Мата Хари заключалась не в этом.

Мы с вами остановились на том моменте, когда мадам Марта начала раздеваться… Дело в том, что, находясь с мужем в командировках, она хранила все секретные материалы в некоторых интимных предметах своего туалета… Я хорошо помню, что открытие мадам Колперт произвело среди жен западных военных атташе настоящий фурор. У нее нашлись десятки последовательниц. Действительно, рассуждали они, кому придет в голову искать секретные материалы под юбкой жен иностранных дипломатов или в других неожиданных местах. Представляю, как в брюссельской конторе наши коллеги, получая подлинники донесений, недоумевали, почему струится столь тонкий аромат французских духов от присланных документов…

Полковник был изобретательным человеком. Однажды он долго убеждал своего коллегу, что военный атташе должен быть хотя бы один раз «пойманным для шумихи за не очень серьезное нарушение советских порядков». «Зачем?» — спросил у него удивленный собеседник. «Для карьеры, разумеется. Кто же откажет в лишней звездочке потерпевшему во имя отечества?» Полковник очень хотел быть генералом и в этой связи разрабатывал свой план «несерьезного» нарушения советских законов. В один из осенних дней Колперт проник в расположение солдатского клуба в городе Владимире, Он, естественно, думал, что его, как Орлеанскую деву, сразу же потащат на костер инквизиции. А казнь не состоялась. Сначала его вежливо попросили покинуть территорию клуба, потом, видя, что полковник не понимает, чего от него хотят, пригласили милиционера. Служитель порядка, правда, не знал французского языка. Но все же ему удалось в конце концов растолковать на владимирском диалекте настырному интуристу, как добраться до центра города…

С подвигом у полковника ничего не получилось, а рисковать по-настоящему он больше не хотел — приближался срок его возвращения в родные края. Незадолго до этого события между нами произошел такой диалог:

— Я не намерен выращивать тюльпаны после того, как уеду из этой свинской страны. В разведке штаба НАТО скоро откроется вакансия, и это место мне по душе. Оно стоит немало — сорок тысяч бельгийских франков с месяц. Разве можно такими деньгами пренебрегать? Добавьте их к моей пенсии, и получится весьма кругленькая сумма.

— Неужели?

— Да, дорогой. Освобождается место «специалиста по СССР». А это — моя стихия. Я много лет занимался Советами, прекрасно знаю историю России и коммунизма, плюс опыт, накопленный в качестве военного атташе. У меня, видимо, есть шансы на успех.

— Возможно, но поверьте, дело не простое. Будут и конкуренты.

— Не волнуйся. Папаша Колперт не дурак и знает, в какую дверь постучать.

За несколько месяцев до отъезда из Москвы полковник практически перестал выезжать в длительные путешествия по стране для выполнения заданий по сбору разведывательной информации.

Впрочем, для этого имелись вполне реальные основания. Из Советского Союза были выдворены некоторые западные военные атташе и другие дипломаты, занимавшиеся недипломатической деятельностью. Мой шеф явно отсиживался. Из Брюсселя пришла телеграмма, в которой выражалось недоумение по поводу неожиданно родившейся у полковника привязанности к Москве. Я находился в кабинете, когда он читал это послание.

— Много они понимают, сидя там, — буркнул шеф. — Прочитайте, Ван, и подготовьте ответ в том смысле, что мы перед отъездом заняты обобщением опыта работы как нашей, так и наших коллег. Черт их побери! У меня же нет страховки на случай объявления «персоной нон грата».

— А разве подобная страховка существует?

— Разумеется. Мне однажды предложили такой вариант наши английские коллеги. И не только предложили, но и дали письмо с адресом одной лондонской страховой компании, пришедшее на имя их сотрудника майора Эйлвина, которому оно вроде бы не понадобилось… Я лично страховаться не хочу, ибо не имею в виду уезжать как «персона нон грата»… А вот письмо сохраните. Оно может пригодиться для будущих поколений…

Письмо компании «Т. Стивенс Пул лимитед» сохранилось. Оно пролежало несколько лет среди моих дневников и некоторых документов, оставленных Колпертом при отъезде. Разбирая их перед тем, как сесть за мемуары, я вновь натолкнулся на сей любопытный документ. Он не очень многословен. Вот его текст: «Страховой полис № X 62103622 на случай признания «персоной нон грата». Дорогой сэр, настоящим ставим Вас в известность, что срок указанной выше страховки истекает через год. Нам доставило бы удовольствие получить от Вас указания в отношении ее дальнейшего продления».

Полковник Колперт явно не хотел страховаться. «Берут они вроде бы недорого, — объяснил он мне, — всего 105 долларов в год, а выплатить в случае досрочного отъезда обещают три тысячи. Но все равно, неприлично такое страхование для профессионального разведчика. Он должен думать о работе, а не о том, сколько заработать на провале, как это делают англичане». Меня несколько удивила резкость полковника по отношению к англичанам, ибо поначалу, насколько я знаю, он очень дружил с британскими военными и довольно активно им помогал. Затрудняюсь сказать, какая кошка пробежала между ними, но он не упускал случая поиронизировать над сотрудниками тайной службы Ее Величества. Один коллега рассказал мне такой эпизод.

— Вы слышали о пожаре в английском посольстве?

— Да, господин полковник. Там загорелось восточное крыло здания, по-моему, из-за старой электропроводки.

О подробностях пожара и причинах, его вызвавших, я уже был проинформирован помощником американского военного атташе Ливером, но хотелось знать, что скажет Колперт на этот счет.

— Дело не в старой электропроводке, а в том, что они потеряли чувство меры. Вы, наверное, знаете, что английская разведка имеет специальное подразделение (штаб правительственной связи. — Прим. автора), которое занимается добыванием разведывательной информации путем негласных радиоперехватов. Так вот, один из основных центров этого подразделения находится в Москве, в английском посольстве, в восточном крыле, которое и загорелось. Там было установлено огромное количество радиоэлектронной аппаратуры для перехвата этой информации, которая передается русскими по эфиру и очень интересует СИС вместе с военной разведкой.

— Какой информации?

— Самой необходимой. Ну, скажем, такой, как организация противовоздушной обороны СССР или структура оборонной промышленности, или производство вооружения и военной техники… Помещение, где размещался этот пост в восточном крыле, было строжайше закрыто для посторонних. До пожара о нем знали, видимо, только американцы. Обслуживают его военные и гражданские специалисты, направляемые из Великобритании… В общем, дело поставлено не так, как в нашей конторе, где работников можно сосчитать по пальцам на одной руке. Вот так-то, Ван. А вы вот при нашей бедности отказываетесь мне помочь хотя бы тем, чтобы сесть за руль автомобиля.

Шеф опять попытался пробудить у меня желание заняться оперативной работой.

— Господин полковник, на этот счет у нас имеется с вами твердая договоренность и приказ нашего генерала. Зачем еще раз поднимать этот вопрос, тем более перед Вашим отъездом? Но вы не закончили рассказ о пожаре…

— Ах да, о пожаре. Англичане, видимо, перестарались, включили в один из дней всю аппаратуру одновременно, провода не выдержали нагрузки и загорелись.

Ливер сообщил некоторые любопытные детали. «Вы можете себе представить, — говорил он, — что осталось от шедевров английской техники после того, как советские пожарники полили ее из брандспойтов. Правда, нет худа без добра. Пожар помог им перестроить заново весь центр радиоперехвата, получить для него дополнительное помещение в основном здании посольства и оснастить более совершенной аппаратурой».

Американские военные дипломаты, как я заметил, тоже почему-то не любили англичан. Особенно те из них, которые активно занимались разведывательной деятельностью в Советском Союзе и имели тесные контакты на этот счет с моим шефом. Это военный атташе США Фитцджеральд, военно-морской атташе Гркович, военно-воздушный атташе Николас, помощник военного атташе Ливер… Я думаю, что их дружба с Колпертом была, конечно, не платонической. Известно, что американская разведка располагает специальным фондом, за счет которого оплачиваются услуги по сбору информации об СССР военными атташе и дипломатами некоторых стран, имеющими возможность посещать те районы Советского Союза, куда американцам пробраться трудно. Колперт был одним из тех, кто довольно часто пользовался этим источником дополнительных доходов. Во всяком случае, обобщая опыт работы западных разведчиков в СССР, он всегда с особенной похвалой отзывался о деятельности американских союзников, особенно по визуальной разведке. «Просто и гениально, — говорил мой шеф. — Важно только выбрать нужный маршрут, собрать хорошую компанию и достать билеты в мягкий вагон. Один из окна купе фотографирует объекты, другой, находящийся рядом, записывает в блокнот название места, время проезда и другие сведения, третий подстраховывает своих коллег. К сожалению, нам для такой работы не хватает персонала. Правда, можно кооперироваться с другими… Но те, кому веришь, обходятся своими силами, а с теми, у кого мало сотрудников, работать опасно… Нет, американцы — вне конкуренции. Посмотрите при случае на крышу их посольства. Чего там только нет! И обычные антенны, и специальные, целый комплекс другой аппаратуры новейших образцов, упрятанной в деревянных будках. Контроль за работой радиопередающих средств, а также радиорелейных линий, по которым идут междугородные телефонные переговоры, у них поставлен куда лучше, чем у англичан, а уж о нас и говорить не приходится… В общем, пора собираться домой. С нашей техникой и возможностями далеко не уедешь».

В последний месяц своего пребывания в Москве полковник Колперт потерял душевное равновесие. Он все время твердил мне, что обязательно явится объектом провокации со стороны русских. Во всем, что у него не ладилось, он видел руку красных. Задержка с доставкой контейнеров для того, чтобы отправить в Бельгию багаж, не состоявшийся из-за порчи международной телефонной линии разговор с Брюсселем, внезапно открывшийся насморк у мадам жены, — короче говоря, большие и мелкие неурядицы он выдавал за злонамеренные действия советских контрразведчиков против его персоны.

Видимо, именно поэтому он не пригласил никого из советских граждан, с которыми поддерживал отношения по линии МИД, Министерства обороны, Управления по обслуживанию дипкорпуса и так далее на свой прощальный коктейль, что обычно делают другие дипломаты. Пришли только знакомые полковника Колперта из представительств западных стран, каждый из которых принес по традиции бутылку шампанского. Во дворе на Донской под открытым утренним небом и состоялось прощание. Все говорили полковнику и его жене дежурные комплименты, а мой шеф посматривал на часы. «Уже десять, — тихо сказал он мне, — пора отправляться». Колперт пошел к машине, где сидела его жена (они решили ехать домой на автомобиле), помахал всем рукой, и они тронулись в путь. Вслед за ним разъехались и гости. Я поднялся в кабинет, чтобы привести там все в порядок, поскольку на следующий день к работе должен был приступить полковник Годе, который уже неделю как приехал в Москву и жил в гостинице «Варшава», ожидая отъезда своего предшественника. С самой первой встречи он не поладил с Колпертом, и эта неприязнь была взаимной. Кстати, полковник при отъезде надул своего преемника, продав ему втридорога оставшиеся напитки и бельгийские деликатесы, которые решил с собой не брать… Впрочем, не хочу вмешиваться в их личные отношения. Скажу лишь, что один полковник стоил другого.

С Годе мне пришлось работать меньше, чем с Колпертом. Новый шеф поначалу вроде бы повел себя иначе, чем прежний. «Я приехал не для того, чтобы играть в бойскаутов или шпионов, — заявил он мне в одной из первых бесед. — Главное, что надо сделать, — это исправить оплошности, совершенные Колпертом, и то свинство, которое он допустил по отношению к русским, не пригласив их на прощальный коктейль. Вы мне поможете, Ван Энгеланд». Коктейль мы устроили. И на этом благие пожелания моего нового шефа развивать дружеские отношения с советскими коллегами окончились. В своих симпатиях он отдавал предпочтение англичанам. Особенно его восхищала их активность в сборе научно-технической информации.

«Вы знаете, сколько людей занимается у них этим делом? — спрашивал он у меня. — Нет? Кроме военных разведчиков, еще целый отдел посольства. Англичане как-то говорили, что отдел посольства по науке почти целиком укомплектован служащими Объединенного разведывательного бюро министерства обороны. Эти джентльмены живут, как лорды. Они заключают контракты с английской разведкой на разработку той или иной темы и спокойно трудятся, поскольку их положение позволяет им заниматься разведкой практически открыто. Они стараются получить доступ в советские научноисследовательские учреждения, познакомиться с ведущими специалистами, у которых пытаются выуживать нужную им техническую информацию. Используют они и отдельных ученых, приезжающих в Россию на разные симпозиумы и конгрессы».

Насколько можно было понять из рассказов Годе, СИС тоже имеет свои виды на этот отдел, считая его хорошим прикрытием для проведения разведывательной деятельности, особенно в вопросах, связанных с выявлением потенциальных агентов из числа советских граждан, имеющих доступ к важной информации.

Коллизии возникают у всех. В разведке они бывают особенно острыми, имея в виду специфику работы и разные задачи, которые стоят перед теми или иными тайными службами страны. СИС, как политическая разведка Великобритании, больше интересовалась расширением возможностей для приобретения новой агентуры, чем техническими новинками, и для этого пыталась как можно шире использовать базу отдела науки английского посольства. Против такого вмешательства в их внутренние дела категорически возражали представители военной разведки, полагая, что и отдел науки, и его сотрудники должны заниматься исключительно научными проблемами и не ставить себя под угрозу провала, влезая в политику.

Среди друзей Годе, с которыми он поддерживал особенно тесные отношения, были такие активно работавшие английские военные разведчики, как военный атташе Великобритании Чарлз Харпер, военно-воздушный атташе Рой Даттон, помощник военно-воздушного атташе Стенли Вильямс и некоторые другие. Кстати, один из помощников военно-воздушного атташе в английском посольстве — Джон Мэдок осуществлял (и он этого не скрывал сам) специальные контрразведывательные функции, то есть, короче говоря, следил за английскими временными дипломатами, особенно за их контактами с советскими людьми. Я вспомнил о нем потому, что полковник Годе тоже через некоторое время стал отдавать предпочтение контрразведывательной работе, причем на уровне гестаповского провокатора. Годе был ленив или труслив, а может быть, и то и другое вместе, чтобы заниматься активной разведкой. (На моей памяти он совершил лишь одну поездку с американцами — в Архангельск: ему поручили собрать максимум сведений о железнодорожных сооружениях. Вернувшись, он переписал все данные из справочников и старых отчетов Кол-перта, хранившихся в делах.) А хлеб свой надо было чем-нибудь оправдывать. Вот он и выдумывал всякие небылицы.

Вы помните мое упоминание о том, что Годе подложил «большую свинью» мадемуазель Сильвии Стерке, той самой, которая летела со мной из Брюсселя? В посольстве она стала работать стенографисткой. В Москве встретила однажды сту-дента-бельгийца, который обучался в Ленинградском университете. Они стали дружить. Когда студент приезжал на каникулы, Сильвия помогала ему деньгами, продуктами и в общем-то ни от кого не скрывала своих отношений. У студента, между тем, были разные истории с другими девушками, он пьянствовал, дебоширил, и дело кончилось тем, что его исключили из университета. Однако Годе усмотрел в этом происшествии нечто большее. Будучи в Брюсселе, он наговорил столько небылиц о девушке, которая-де явилась причиной выдворения студента, что ее сразу же отозвали из Москвы и отстранили от работы, требующей «особой ответственности». Может быть, она до сих пор не знает, кто лишил ее высокооплачиваемой работы…

Конечно, поворот в моей судьбе произошел не потому, что Колперт был человеконенавистником, Годе — иезуитом, а мои коллеги из западных военных атташатов — разведчиками, наносившими ущерб делу мира. Работа есть работа. Я тоже ею занимался. Но вот во имя чего?

Не скрою, с каждым годом мне все больше и больше нравились русские люди, они мне становились все ближе и понятнее по духу и помыслам. Никогда за все годы пребывания в стране, которая стала теперь для меня второй родиной, я не чувствовал на себе выражения ненависти или недоброжелательства. Я с тоской думал о том моменте, когда придется возвращаться обратно в Бельгию… Меня не раз обходили по службе, и дальнейшего продвижения я не ожидал. Значит, впереди — пенсия и печальный закат жизни человека, который так ничего и не совершил заметного на своем пути.

А чем можно оправдать всю прожитую жизнь, если ты не сделал добра людям? Конечно, я колебался, пребывал в нерешительности, прежде чем сделать окончательный выбор. Но мне помогли… американцы. Один из моих коллег (имени его называть не буду) передал мне копию выдержек из совершенно секретного справочника, который, как он сказал, «соответствует моему профилю». Это был оперативный американский «план 10-1», составленный Пентагоном на случай, если вооруженным силам НАТО в Европе в «будущей» войне придется развертывать на нашем континенте диверсионную борьбу с применением атомного, биологического и химического оружия. Об этом плане не знали тогда даже самые близкие союзники США и НАТО… Это был совершенно людоедский документ, предусматривающий проведение стратегии «выжженной земли» на случай военных неудач натовских войск…

Верховный главнокомандующий вооруженными силами НАТО в Европе (американец) ежегодно передает свой «список пожеланий» в отношении объектов для уничтожения атомным оружием штабу американской стратегической авиации в США, находящемуся в Омахе, штат Небраска. Там разрабатывается «план накрытия» объектов с помощью различных средств доставки атомного оружия к цели. Одним из результатов этой разработки для американских военно-воздушных сил в Европе и явился справочник «Требуемые ядерные мощности». В перечне объектов для атомного нападения имеется, например, город Киль, который фигурирует в списках несколько раз. Объекты нападения классифицированы в справочнике в зависимости и от того, как их целесообразно уничтожить — взрывом на земле или взрывом бомбы в воздухе. Особая таблица приводит нужную высоту взрыва для бомб мощностью от 2,5 килотонн до 1,4 мегатонны. Эта последняя во много раз мощнее той, которая была сброшена на Хиросиму… Я не был в Хиросиме, не имел возможности познакомиться с американским летчиком, нажавшим кнопку бомбосбрасывателя, — он, кажется, сошел с ума, — но мне довелось видеть фильм, по сравнению с которым киноленты Хичкока — не более чем страшные сказки для детей. Сгоревшая земля, испарившиеся от адской вспышки люди, оставившие лишь тени на каменных стенах, и сотни тысяч несчастных, что были обречены на мучительную смерть от ожогов и белокровия. Неужели я, Иоганнес Ван Энгеланд, должен стать хоть маленьким, но соучастником подготовки новой страшной ядерной трагедии. Ведь кнопку бомбосбрасывателя нажал не американский президент, а простой летчик из американских военно-воздушных сил, который слепо повиновался приказу. А если попробовать не подчиниться приказу? Бороться за мир можно только делом, а не благими пожеланиями. Конечно же, я не мог прийти к русским с пустыми руками. Все необходимые секретные и совершенно секретные документы, справочники и шифры были переданы моим новым советским друзьям как мой вклад в борьбу за мир и всеобщее разоружение. Естественно, что никто не знал об этом…

В связи с приездом моего преемника я начал как ни в чем не бывало готовиться к возвращению в Бельгию. Служебную квартиру уступил новому помощнику атташе, а сам переехал в гостиницу «Будапешт». За день до намеченного отъезда я собрал все свои дневники, записи, бумаги и, приехав в гостиницу, сел писать письмо полномочному посланнику, чтобы объяснить все… Закончив его, вышел на улицу, взял такси и доехал до Хлебного переулка. Там бросил послание в почтовый ящик посольства и пошел пешком по вечерним московским улицам. Столица как будто бы изменилась. Может, это произошло потому, что я стал смотреть на дома, улицы, площади и людей другими глазами. Ведь Москва навсегда должна стать моим родным городом…

Рано утром в номере зазвонил телефон. Подняв трубку, узнал голос нашей переводчицы.

— Алло, господин Ван Энгеланд?

— Да, слушаю вас.

— Полковник беспокоится, почему вас до сих пор нет на работе. Вы случайно не больны?

— Нет, я абсолютно здоров, и полковнику это прекрасно известно. Передайте ему, что я все объяснил в письме нашему полномочному посланнику.

— Подождите, не вешайте трубку, с вами хочет говорить господин полковник!

В трубке что-то щелкнуло, затем раздался яростный крик Годе:

— Я прочитал твое проклятое письмо! Ты делаешь глупость! Подумай еще раз, ведь…

— Зачем? Все решено. Прощайте, господин полковник!

За окном пасмурно. А на душе… Нет, вы, конечно, не поверите, если скажу, что радостно и светло. Впрочем, я так и не скажу. Это было бы не совсем точно. Скорее всего, мне легко, как человеку, сбросившему с плеч тяжелую ношу. Вы, конечно, ждете рассказа о моей любви к русской женщине. Этого не будет. Может быть, советская контрразведка помогла мне обрести прекрасную жену и верного друга. Может быть… Но это уже наше сугубо личное дело. Я счастлив. У меня крепкая, дружная семья, ибо жена подарила мне двоих детей, и вполне обеспеченная жизнь даже по западным меркам. Вероятно, кто-то в Бельгии назовет меня предателем. Но сие меня не волнует, ибо я — гражданин Советского Союза…

Вот и все, дорогие читатели, об Иване Ивановиче, бывшем бельгийском разведчике Иоганнесе Ван Энгеланде. Ему сейчас — по дамскому, как говорят, счету — за семьдесят. Я не знаю, где он и жив ли вообще. Поверили вы его рассказу? Я, например, не во всем. Что касается детства — абсолютно нет никаких возражений. А вот что касается мотивов перехода на нашу сторону — все довольно сомнительно. Я вообще мало верю разведчику, который предает свое царство-государство, на которое он работает. Разведка — дело тонкое. Разведчик — тоже человек особого склада, который не может быть слугой двух господ. Ибо тогда, повторюсь, он уже не разведчик.

Ради чего?

(Вместо послесловия)

То, что я собираюсь сказать, в общем-то, больше тянет на послесловие. С другой стороны, вроде бы неудобно заканчивать книгу без последней главы, в которой надо что-то обобщить и ответить на самый главный для меня вопрос. Действительно, ради чего работают в поте лица своего люди, которых называют разведчиками, профессии не очень распространенной и весьма засекреченной?

Я, елико возможно, честно рассказал в своих мемуарах о себе и о некоторых коллегах по опасному ремеслу, о которых знал больше, чем другие. Рассказал, естественно, не все, ибо остались нераскрытыми определенные тайны, которые ушли с ними и так же уйдут со мной. Я не претендую на истину в последней инстанции и, так сказать, абсолютную объективность, ибо ничего абсолютного в нашем быстро меняющемся мире не существует.

Мне показалось необходимым немного порассуждать вместе с вами, многоуважаемые читатели, хотя ничего нового мы, может быть, и не откроем, хотя известно, что все новое — не что иное, как хорошо забытое старое. Итак, никто не будет возражать, что разведка есть явление историческое. Как ремесло она является, может быть, не первым древнейшим, но уж наверняка вторым… Многообразие взглядов различных историков на социальный характер разведки и шпионажа объединяет одно — все они сходятся на том, что секретные службы существуют не менее тридцати трех столетий. Точнее говоря, они родились тогда, когда начались войны. В любом военном столкновении, будь то первобытное побоище или Вторая мировая война, в той или иной степени, разумеется, имеет место тактическая хитрость, рассчитанная на обман противника. Но чтобы обмануть и победить врага, необходимо его знать. Будучи явлением историческим, разведка и шпионаж так же, как и войны, в различные времена принимали различные формы. Типы и характеры разведчиков и шпионов меняли свою окраску в зависимости от общественного и государственного строя, которому они служили. История складывала века в свою копилку. На смену одним формациям приходили другие, и время меняло само понятие секретной службы, а вместе с нею существо военной и государственной тайны. Трансформировалось и отношение общества к тем, кто посвящал свою жизнь опасному ремеслу. С одной стороны, на них смотрели как на героев невидимого фронта, с другой — как на презренных наемников. Испокон веков слово «разведчик» было окружено почитанием и глубочайшим уважением, а слову «шпион» история придала весьма нелестный оттенок.

Я не буду брать на себя смелость причислять всех моих героев и себя грешного ни к одной, ни к другой категории. Разведчиками становятся все же люди с особым характером, для которых, да простят меня читатели, несколько стираются грани между подвигом и предательством. Возьмем в руки для убедительности толковый словарь выдающегося знатока русского языка Владимира Даля.

Читаем: «Подвиг… Доблестный поступок, дело или важное, славное деянье. Воинские подвиги шумят и блестят, гражданские темны и глухи…» Читаем далее: «Предательство… Предательское дело. Всякая крамола первую неудачу свою сама готова приписать предательству». Вот так-то… И подвиг, и предательство — суть дело, поступок, на который надобно решиться. Во имя чего? Вот это уже другой разговор…

Обратимся, например, к библейской книге преемника пророка Моисея — царя Иисуса Навина. В ней рассказывается о том, как он послал тайно соглядатаев в город Иерихон с заданием «осмотреть» его. То были двое молодых разведчиков, которые остановились на ночлег в доме иерихонской блудницы по имени Раав. Между тем царю Иерихона донесли о том, что на его землю пришли двое израильских соглядатаев и собирают тайные сведения. В городе начался повальный обыск и были обещаны щедрые награды тем, кто найдет или выдаст непрошенных визитеров. Однако блудница спрятала своих «гостей» в снопах льна, разложенных на крыше ее жилища, а пришедшим стражникам солгала, что видела, как израильские шпионы убежали по направлению к городу Иордану. Раав потребовала вознаграждения у двух молодых иудеев за свою ложь и взяла с них слово, что ни она сама, ни ее семья не пострадают, если будет разрушен во время войны родной город. Так оно и случилось. Шпионы вернулись к своему царю с ценнейшими сведениями об укреплениях Иерихона. Иисус Навин разрушил его до основания, уничтожил всех жителей, а блудницу Раав с ее семьей пощадил, как и было обещано. Что ж, вот вам налицо и разведка, и шпионаж, и предательство по древнебиблейски…

А вот еще одна историческая байка. Бог Аполлон наделил дочь троянского царя Приама Кассандру, в которую был влюблен, даром пророчества. Но, став обладательницей этого дара, она насмеялась над искусителем. Аполлон не имел возможности взять свой подарок обратно. Однако он присовокупил к нему ту оговорку, что пророчествам Кассандры никто не будет верить. В результате ее предсказание о том, что похищение Елены принесет гибель Трое, и ее предостережения о знаменитом троянском коне никто не принял во внимание. Суть? Эту легенду, пожалуй, можно считать одной из первых записанных «обманных» операций. А вот еще. Греки перед великим походом 480 года (до нашей эры), как сообщает нам Геродот, заслали в Персию трех шпионов, чтобы они выяснили, как велико войско Ксеркса. Шпионов поймали и собирались казнить. Но Ксеркс повелел показать шпионам свое войско и отпустил лазутчиков. Он надеялся таким образом напугать греческих полководцев, вполне сознательно подарив им все данные о своем войске. Но греки не испугались и не захотели сдаваться без боя…

Древние, Средние века, Ренессанс изобилуют примерами секретной деятельности людей, которая иногда решала судьбы не только императоров… Могущество Римской империи основывалось на тщательно организованной полицейской секретной службе. В Европе Церковь в течение многих веков через монастыри и приходы получала тайную информацию по всем вопросам, касавшимся настроений, действий и побуждений верующих. Венеция торжествовала победы в значительной степени благодаря ловкому шпионажу своих послов и огромным денежным фондам, которыми они располагали для подкупа «нужных людей». В XVI веке Великий Могол укрепил свое владычество в Индии, прибегая к услугам тысяч шпионов, которые информировали его о настроениях в этой необъятной и неустойчивой империи.

Древняя Русь подозревала шпиона в любом заезжем иностранце. Китай обнес себя стеной, чтобы внутрь страны не мог проникнуть ничей чужой взор. Государственной тайной было окружено все: общественный строй, форма правления, примитивная экономика, вооружение, обряды. При таком положении каждый человек становился носителем секретов. С другой стороны, любой путешественник в чужие земли превращался в разведчика, шпиона. И ему знали цену в самые, самые древние времена.

Еще за шестьсот лет до нашей эры китайский философ Сунь Цзы написал книгу об искусстве шпионажа, которая называлась «Происхождение стратегии — искусства войны». В ней автор, в частности, утверждает, что нельзя обладать тем, что называется предвидением через духов и богов, через изучение аналогий истории и через собственные размышления. Только люди могут дать это, люди, знающие, что делается у врага… Судя по Сунь Цзы, нужно различать пять категорий шпионов: местные, внутренние, обращенные, обреченные, прижившиеся. Когда эти пять категорий шпионов начинают действовать, никто не в состоянии раскрыть их секретную систему. Но нужно держать в своих руках всю сеть. На этом зиждется могущество владыки. Местные шпионы — это те, которые действуют среди населения того или иного района. Внутренние шпионы, как правило, — люди, занимающие определенные посты в различных организациях противника. Обращенные шпионы — это шпионы врага, используемые в целях, направленных против него. Обреченные — те, кто работает открыто в целях обмана противника, сообщая ему заведомо ложные сведения, в которые, как мы того хотели бы, он должен поверить. Прижившиеся — это те, кто приносит нам информацию из вражеского лагеря… В войске необходимо поддерживать самые тесные отношения со шпионами и вознаграждать их работу с щедростью. Никакая другая деятельность не должна осуществляться с такой строгой секретностью, как шпионаж. Нельзя работать со шпионами, не обладая собственной тонкой интуицией, которая помогла бы разбираться в преданности этих людей… Так писал наидревнейший китайский философ…

Что ж, приходится только удивляться, насколько актуальны его постулаты и по сей день. Не знаю, как вам, но мне лично всегда нравился английский писатель Редиард Киплинг, тот самый, который создал любимейшую всеми детьми сказку «Маугли» и которого с легкой руки какого-то нашего партийного идеолога окрестили «певцом британского империализма». Но я любил Киплинга во все времена нашей запутанной и заплеванной лжецами всех мастей истории. И не только как отличного писателя, но и как удивительного поэта. Я приведу только небольшой отрывок из его стихотворения «Марш шпионов».

Не там, где летит эскадрон,

Не там, где ряды штыков,

Не там, где снарядов стон

Пролетает над цепью стрелков,

Не там, где раны страшны,

Где нации смерти ЖДут,

В честной игре войны,—

Место шпиона не тут…

Не хочет ли он обмануть?

Не в засаде ли он сидит?

Что ему преградило путь?

Выжидает ли он, иль разбит?

Не слышно его почему?

Не отступает ли он?

Узнай, проберись к нему!

Вот твое дело, шпион!

Не правда ли, актуально? Особенно сейчас, когда скороспелые российские «демократы» развалили Великую Державу, которую совсем, совсем недавно уважали и боялись. И с каким наслаждением они же, господа «демократы», стали поносить советскую внешнюю разведку и гнать принародно в шею профессиональных разведчиков, работавших под «крышами» министерства иностранных дел, других министерств, прочих ведомств и учреждений и особенно из средств массовой информации. Да какими же надо быть идиотами, чтобы разрушить то, без чего не может существовать ни одно государство! Не надо иметь много извилин в голове, чтобы понять, какую ценность представляет профессиональный разведчик, который к тому же обладает божьим даром журналиста. Такому цены нет в любом царстве-государстве. В любом, кроме нашего! Скольких разведчиков-журналистов потеряли безмозглые «обновители» государства российского, да еще под злорадные интервью некоторых министров-временщиков, один из которых даже набрался наглости утверждать, что-де Агентство печати «Новости», то бишь АПН, кагэбешники превратили в «гнездо советских шпионов»…

Кстати, вернемся еще раз к Редьярду Киплингу. Вот его строки о могуществе печати:

Интердикты Папа пишет зря,

Зря декреты волнуют умы,

Вот пузырь раздут — и нет пузыря,

Это делаем только мы!

Помни о битве, она страшна,

И троны должны признать,

Что Королева гордыни одна:

Печать — Печать — Печать!

Мне довелось в течение немалых лет совмещать в очень непростой стране Италии обязанности сотрудника советской разведки и журналиста-международника в лице собственного корреспондента газеты «Известия». Мне не стыдно за эти прожитые в трудах годы. Как вы уже прочитали в книге, я сделал кое-что значительное для своего государства как разведчик и не уронил достоинства газеты, которую представлял как собственный корреспондент. Нет, я не был последовательным марксистом-ленинцем и не любил практически всех генеральных секретарей ЦК КПСС, как этого настоятельно требовали еще в разведшколе. Я работал не на партию, а на свою страну, на свой народ. Работал за деньги, которые получал от своего ведомства. Бесплатно, бесперспективно, опираясь только на голый большевистский фанатизм, я бы так надрываться не стал. Нашел бы более спокойное место. Мне не в чем себя упрекнуть. Вкалывал я во все тяжкие. Знакомый врач после глубокого изучения моих медицинских показателей, закурив сигарету, безо всякого юмора сказал: «Ты, мой дорогой, израсходовал все ресурсы, которые природа дает нормальному человеку». Ну и слава Богу! Я пошел во внешнюю разведку не только из-за денег, возможности пожить за границей и из-за перспективы получить повышенную пенсию. Зудело во мне неистребимое свойство характера, — видимо, Богом данная склонность к авантюризму. А отсюда и родилось собственное определение сущности разведчика.

Разведчик — это, как мне кажется, не только профессия, но и свойство характера. Это — особый талант, который даруется не каждому смертному. Это — верность стране, на которую работаешь, вне зависимости от смены ее правителей. Это — равноудаленность от всех политических партий. Это — абсолютная честность при выполнении задания. Это — незабвенная заповедь Гиппократа: «Не навреди». Если можешь, конечно…

Ну, а теперь, наконец, можно поставить точку. Впрочем, и многоточие тоже…

Работа под крышей

Одно из последних интервью с Леонидом Колосовым. Беседа с «золотым пером» советской журналистики и асом шпионажа была опубликована в газете «Спецназ России» в январе 2007 года. За год до смерти легендарного разведчика.

Надежной «крышей» для разведчиков во всем мире считается журналистика. О том, чем удобна она для прикрытия работы разведчика, в этом интервью рассказывает бывший сотрудник ПГУ КГБ СССР, проработавший долгое время в советской резидентуре в Италии «под крышей» собственного корреспондента газеты «Известия», Леонид Сергеевич Колосов

— Леонид Сергеевич, как Вы попали на работу в разведку?

— На работу в разведку я попал случайно, а секреты приемов этой службы мне раскрыл мой учитель, когда я обучался тайнам этой сложной, но весьма увлекательной и интересной работы в подмосковном городе Балашихе в 101-ой школе этого города. В этой школе был одногодичный и трехгодичный курс подготовки разведчиков. Я попал на одногодичный курс. До зачисления в школу мне довелось пять лет проработать в Италии, в экономическом отделе Торгового представительства СССР, на должности руководителя Экономической группы, в которой было всего три сотрудника, включая меня и секретаршу. Во время этой командировки у меня наладились хорошие связи среди делового мира этой страны, я объездил всю Италию, был знаком с президентом «Фиата» Витторио Валлетой еще в то время, когда наша страна заключала с ним разные экономические соглашения. Когда я вернулся из своей пятилетней командировки, меня сразу взяли на работу в Министерство Внешней торговли, в Управление по работе с западными странами. Я работал старшим консультантом в группе, которая была создана еще при Микояне. И вот однажды секретарь нашего парткома Тутушкин, мой хороший знакомый по работе в Италии, где он возглавлял Торговое представительство, позвонил мне по телефону и попросил зайти к нему в кабинет, сказав, что со мной один на один хочет поговорить человек из органов безопасности. И этот человек, по фамилии Акулов, обрисовав сложное положение во внешней разведке после расстрела председателя МГБ Берии, спросил меня, не хотел бы я перейти на работу в это подразделение, поскольку у них плохо с кадрами. Естественно, что я, не ожидая подобного предложения, растерялся и спросил у него: «А что же я у вас буду делать?»

Он мне ответил, что меня всему научат. А когда я попросил время на раздумье, он сказал: «А, что собственно думать-то, вы согласны или нет?».

При этих словах его глаза посерели, и сам он стал каким-то суровым. И я понял, что нет, лучше ему не говорить. После чего он объяснил мне, что я поеду в Италию под «крышей» заместителя Торгового представительства СССР и работать буду на ПГУ КГБ СССР, а министр Внешней Торговли Патоличев уже дал согласие на мой переход в разведку и подписал мое назначение, поэтому он мне советует долго не думать. На что я Акулову ответил: раз так, будь по сему. После чего было сказано, что 30-го августа мне надо подъехать к одной из станций метро, где будет стоять автобус, который отвезет меня по месту назначения, в разведшколу, где я буду учиться один год. Причем он мне сообщил, что режим у них в разведшколе свободный и есть даже бар, где можно выпить, только не увлекаться, потому что за этим строго следят.

Мою биографию Акулов мне рассказал подробнее, чем я ее знал. И самое главное для них было то, что у меня по линии отца и матери не было евреев, а это считалось очень важным фактором при принятии на работу в разведку. Так же сыграло свою роль мое вступление в партию в молодом возрасте.

Оклад мне обещали оставить такой, какой был у меня в министерстве Внешней торговли. Чему я крайне обрадовался, поскольку в группе при Микояне нам платили больше, чем другим служащим нашего министерства. Когда же он поинтересовался моим званием, а я после окончания института был лейтенантом, то сказал, что повысить они мне его не смогут, добывать следующие звания себе я буду сам. И за девять лет я от лейтенанта дослужился до подполковника. Кстати, присваивали их мне через одно.

В разведшколе, поскольку там был свободный режим, я организовал драматический кружок. Учились мы в школе в течение недели, а на выходные дни нас отпускали домой. Дисциплины все я знал прекрасно, к тому же был кандидатом экономических наук. Кроме итальянского языка, я свободно владел французским, а преподавательница по итальянскому языку говорила, что я его лучше знаю, чем она. После окончания разведшколы, которую я закончил с отличием, один год проработал в аппарате ПГУ КГБ СССР.

И в тот же год, как кандидат экономических наук, я стал писать экономические статьи в разные газеты. В частности, в «Правде» у меня публиковались статьи по Италии. Некоторые мои работы печатались в «Огоньке» и в «Комсомолке». Однажды меня вызвал начальник моего отдела и, показав мне мои статьи, сказал: мол, за каким чертом мне ехать в Италию торговым представителем, лучше мне воспользоваться «крышей» журналиста, ибо, по его убеждению, это лучшая «крыша» для разведчика. Я ему возразил, что серьезно журналистикой никогда не занимался. Он же, сняв трубку с аппарата правительственной связи, называемого «вертушкой», позвонил тогдашнему главному редактору «Известий» Алексею Аджубею. Называя его Алешей, поскольку они дружили семьями, сказал, что у него есть «кадрик», а у нас место в Италии пустует, так не мог бы Аджубей аккредитовать меня в международном отделе своей газеты. Я уже на следующее утро был в газете, перед Аджубеем на рабочем столе лежали газеты с моими статьями. Он хорошо отозвался о моем журналистском труде, но заметил, что статьи мои скучноваты, и сообщил, что я через месяц поеду в Италию от международного отдела его газеты. Но в отделе не всегда любят чужаков, а претендентов на поездку в Италию было много, поэтому он посоветовал мне не пожалеть денег и будущих коллег угостить в ресторане. Я последовал его совету, после чего у меня с ними установились хорошие отношения, и никто не позавидовал тому, что через месяц я уехал в Италию собственным корреспондентом «Известий». А перед отъездом мне Алексей Иванович рассказал, что у них уже был опыт предоставления журналистской «крыши» разведке. Под этой «крышей» до меня работал парень, который не писал, и итальянская контрразведка быстро его раскрыла и выслала из страны. Поэтому мне надо о себе заявить. У него газета правительственная, все знали, что его тесть — Генеральный Секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущев. Газета была смелая, ей много разрешали, и Алексей Иванович сказал, чтобы я по прибытию в Италию взял интервью у проститутки, поскольку в этой стране эта тема была остро социальной, а в СССР в это время было показано много художественных итальянских фильмов на эту тему.

И мне надо было взять интервью у представительницы этой древнейшей профессии, чтобы она рассказала, как попала на панель. Аджубей предупредил меня, чтобы я не вздумал прибегнуть к ее услугам, а то могу положить свой партийный билет ему на стол. Это предложение главного редактора «Известий» вызвало огромное удивление у моего резидента. Правда, он сказал: если сам Аджубей приказал, то делай, но смотри, чтобы тебя с ней служба наружного наблюдения не засекла.

И я, действительно, сделал интервью с проституткой, заплатив ей деньги. Когда она спросила у меня, кто я, то ответил ей, что поляк, и заплатил в кредит ее стоимость — 20 долларов. Она мне рассказала о своей банальной судьбе. Когда интервью было закончено, она меня спросила: а как насчет любви? Я ей ответил, что поскольку целую ночь буду писать, то на это времени у меня нет. А вот в другой раз, когда я приеду в Италию, мы с тобой ею займемся.

На что она мне, когда вышла из машины, заметила, что я либо импотент, либо ненормальный. А мое интервью с представительницей древнейшей профессии было напечатано в газете «Неделя» на целом развороте, под названием «Выброшенные на панель». И после того, как это интервью перепечатали все итальянские газеты, ко мне, как к советскому журналисту, в Италии стали хорошо относиться. И за все годы моей работы в этой стране «под крышей» собственного корреспондента «Известий» ее контрразведке не удалось меня раскрыть.

— Леонид Сергеевич, на какие направления делилась работа советской разведки в Италии, и какой ее участок лег на Ваши плечи?

— В те годы было несколько направлений нашей разведки. Было направление «Г. П.» — Главный противник. Это, когда наш сотрудник в любой стране работал против американцев. Направление «П.Р.» — Политическая разведка — занималась подбором агентуры против ЦРУ, готовя против него разные акции. В ней-то и работал Ваш покорный слуга. Мы занимались сбором данных о том, что происходит в Италии. В стране была сильная коммунистическая партия, и мне сказали, что ею я заниматься не буду. Коммунистов мы не вербовали, у нас с ними были только дружеские отношения. Мне удалось взять интервью у Генерального секретаря коммунистической партии Италии Пальмиро Тольятти, после чего у меня с ним установились самые доверительные отношения. И даже скажу больше, мы стали друзьями. «П.Р.» включала в себя работу с правительством, я работал с его левым центром. Следующее мое направление было — террористические организации. В те годы были «Красные бригады», неофашисты. Тогда во главе неофашистской партии стоял мой неплохой знакомый Альмиранте, с которым я официально, как корреспондент «Известий», делал интервью. Он рассказывал мне о том, что хочет его партия, я с ним спорил по поводу его убеждений о вреде и опасности коммунизма. Более того, мы с ним обменялись подарками, я ему подарил несколько бутылок водки «Столичной», а он мне подарил несколько бутылок итальянских вин «Кьянти» и «Проскатти». И еще мое направление включало в себя работу по проникновению в мафию. Резидентура нашей разведки никак не могла в нее проникнуть, эта организация была в этой стране для нас закрытой, а мне помог случай, и я стал первым из разведки СССР, кто смог в нее проникнуть.

— Каким же образом Вам удалось это сделать и под каким псевдонимом Вы работали в Италии?

— Начну отвечать со второй части вашего вопроса. Мой псевдоним был Лестков — Леонид Сергеевич Колосов. Две первые буквы от имени, одна от отчества и от фамилии. А в итальянскую мафию я попал случайно. Среди моих не агентурных, а доверительных связей был один итальянский журналист, Феличе Келанти. Он работал в прокоммунистической газете «Пасесесере», которая финансировалась коммунистами, а проще говоря, нашей разведкой, которая передавала деньги из ЦК КПСС итальянской компартии. Эта газета публиковала наши статьи и печатала нужные нам материалы по линии отдела Дезинформации ПГУ КГБ СССР. И как сейчас помню, им руководил Агоянс Иван Иванович. А Келанти, о котором я Вам сказал выше, работал в этой газете, мы с ним познакомились на приеме в нашем посольстве и сдружились. Он очень часто заезжал ко мне в корпункт, к тому же ему очень нравилась наша водка «Столичная», а она у меня была в изобилии. Он был очень добрый, но несчастливый в личном плане человек. В свое время он был женат на какой-то графине, но она его бросила, и после этого он стал выпивать. Как-то он написал серию разгромных статей о мафии. После чего к нему ночью заявились три человека, один из которых представился как Николо Джентили — друг Аль Капоне, того самого знаменитого чикагского бандита и наркобизнесмена. С Николо Джентили было два телохранителя, а история его самого такова: после войны он приехал в Италию, где и осел. Его жена умерла, его дети от него ушли.

Заявившись к Келанти, он сказал, что хочет написать книгу о мафии. Но поскольку он не грамотен, то хочет, чтобы под его диктовку за очень приличный гонорар ее написал журналист, но книга должна выйти под именем Николо Джентили. Поскольку Келанти в тот момент был выпивши, то осмелился спросить, а что будет, если он откажется? На что Джентили ему ответил: «Я вам не советую этого делать».

И вот, через три дня они с Джентили должны лететь на Сицилию, где у Николо своя вилла, и он именно там будет диктовать книгу. Я попросил Келанти взять меня с собой. Он был в полнейшем недоумении, не зная, как это сделать. Я ему посоветовал сказать мафиози, что корреспондент газеты «Известия», его приятель, журналист из СССР, хочет написать статью о мафии. Приятель спросил: «А если тебя там пристрелят?»

На что я ему ответил, что это не его забота! А на другой день он мне перезвонил и сказал: все в порядке, Леня, тебя со мной ждут. Николо Джентили согласился дать тебе интервью, летим на Сицилию, жить там будем три дня на его вилле, билеты за его счет. После этого разговора я пошел к резиденту, у которого я в то время был заместителем, и пересказал ему мой разговор с Келанти. Он меня спросил, понимаю ли я, куда лезу? А если меня убьют? Затем, назвав меня авантюристом, предложил такой вариант: если меня убьют, то он ничего о моей поездке не знает, а если задуманное мной, получится, делим пирог успеха пополам.

Я, естественно, полетел на Сицилию в гости к Николо Джентили. В аэропорту в Палермо нас с Келанти встретили люди Николо Джентили, те самые крепыши, что приходили к нему ночью. Они привезли нас на виллу к своему хозяину, там я впервые встретился со стариком Николо. Я ему объяснил, что в нашей стране никто не знает, что такое мафия, но все наперебой о ней говорят, а я хотел бы объяснить читателям своей газеты, что же это такое? На что он мне ответил: «Сын мой, ради бога! Я тебе все расскажу, можешь мне задавать любые вопросы, но завтра, а сегодня вы с Келанти покатаетесь на яхте, половите рыбу, одним словом, отдохнете».

А на следующий день началось мое знакомство с Николо Джентили. Он мне рассказал массу интересных вещей. Начал с объяснения, что напрасно их многие считают чуть ли не карманными ворюгами и бандитами. Что такое мафия для них? В 14-ом веке это был лозунг борьбы итальянских освободительных отрядов, боровшихся с французскими корсарами, когда те высадились на Сицилии. А переводилось это так: «морте» — смерть, «ай» предлог, «франчези» — французским, «инвозори» — захватчикам, и «ассассине» — убийцы. Вот от этого пошло название их организации. Потом все менялось, у них выработался свой образ жизни, свой устав. Их организация соблюдает библию, правда, в ином варианте, нежели у нас. Мафиози не должен желать жены ближнего своего, в случае нарушения этого завета его ждет смерть. Соблюдается заповедь «не укради». Имеется в виду, что воровать можно у государства, а не у своего ближнего. Если воруешь у ближнего, то тебя тоже ждет смерть. Убивать можно полицейского, но только не мафиози. Он мне показал устав мафии. Я переписал его и клятву вступающего в нее.

Мафия, по его объяснению, это большая семья. Ее разветвленная структура имеет информацию обо всем, ни одна разведка мира такой информацией не обладает. В мафии есть ее глава, у него три заместителя, которые друг друга не знают. И у каждого из них свои разветвления, которые работают в разных областях экономики, строительства, финансов и в правительстве. Я очень приятно провел время на вилле у Николо, расстались мы с ним тепло, а когда я позже приезжал на Сицилию, он об этом узнавал, и мне предоставляли лучшие номера в отелях этого города. Правда, когда я собирался уезжать от него, то предупредил его, что газета «Известия» советская и написать о нем очень хорошо я не смогу, но постараюсь писать объективно. На что он мне ответил: «Сын мой, пиши так, как тебе бог на душу положит!». На мой вопрос: «А меня не пристрелят в Италии, когда выйдет моя статья?», он мне ответил, что в СССР никто не знает, что такое мафия, и я им сделаю рекламу. И, действительно, когда я привез ему перевод, то он мне сказал спасибо. Так я проник в сицилийскую мафию и познакомился с ее уставом.

— Что, по Вашему мнению, важнее в деле разведчика: заполучить в свои сети источник информации в спецслужбе противника — или воспользоваться услугами лидера какой-либо из партий парламента, чтобы через него влиять на формирование политики в стране?

— Нет, в основном мы работали против разведки. У меня, в итальянской контрразведке «Сифари», был агент, который давал мне сведения о тех, кого наша разведка вербовала. Я сообщал ему имя кандидата на вербовку, а он узнавал в своем ведомстве, не подсунули ли нам подставу с целью дезинформации. Это была весьма опасная работа, которой в нашей итальянской резидентуре занимались только два человека. И когда меня, после моего рассекречивания как разведчика, шесть лет назад итальянцы пригласили выступить у них на ТВ, по теме «Терроризм и борьба с ним», чтобы выяснить, помогали ли мы «Красным бригадам», то рядом со мной в студии сидел генерал Делаклеза. Он тогда возглавлял итальянскую разведку и контрразведку, называемую службой информации «Сефро». И он мне сказал, что насчет меня у его службы были подозрения, поскольку я много ездил по стране, но их убивало то, что меня каждый день публиковали «Известия». Аджубей знал, что меня надо прикрывать. Но, как дальше сказал генерал, я им принес много пользы тем, что много писал о культуре и обо всем, что происходило в Италии. И их анализ моей работы дал ответ, что я им принес больше пользы, чем вреда.

Еще при помощи моей агентуры было положено начало выпуска автомобиля «Жигули». Благодаря нашей работе СССР получил кредит от автомобильной фирмы «Фиат» при постройке завода в Тольяти. За что я получил в награду за эту операцию ружье и внеочередное звание.

Еще я работал с тем, что происходило внутри политических партий Италии. В частности, в лево-центристском правительстве у меня были чудные отношения с премьер-министром Море, который был застрелен «Красными бригадами». От него я получал уникальную информацию, он считал меня хорошим журналистом, не догадываясь, что я разведчик. В мою агентуру входили руководители партий социалистов. Но у нас, повторюсь, был запрет на работу с коммунистами.

— Вы сказали о премьер-министре Италии Море. Он не знал, кто Вы на самом деле, считая Вас лишь журналистом. Как же Вы от него могли получать информацию?

— Во время моих интервью с ним я задавал ему разные сложные и даже хитрые вопросы, ответы на которые потом анализировались. Он возглавлял левоцентристское движение, а у этого движения было много противников. Против него в сенате выступали и фашисты, и в какой-то степени социал-демократы, и христианские демократы. Мне же где-то удавалось повлиять на них в их отношении к коммунистической партии. Узнать о задачах возглавляемой Море партии, и о том, как он смотрит на увеличение экономических связей Италии с СССР. Ведь сделки СССР и итальянских фирм «Мотей» и «Фиат» — это сделки века. Мы давали им наш газ, а они нам трубы. Трубопровод был построен итальянцами, несмотря на закон «БЕТЛА», по которому США запретили Италии продавать СССР стратегические товары. А итальянцы продали их нам благодаря моим разговорам с Море. Через свою агентуру я знал все его наклонности, а это было крайне важно для нашей службы, которая устраивала его визит к нам на Родину.

А за предотвращение в 1964 году в Италии государственного переворота я получил орден «Красной Звезды».

— Вы не могли бы рассказать об этом поподробнее и ответить на вопрос, кто же дал Вам информацию о подготовке переворота?

— Первые данные о том, что нечто подобное готовится, я получит от мафиозо Николо Джентили во время очередного моего визита к нему на Сицилию. «Центр», для укрепления связей с ним, прислал мне для него икону. Он коллекционировал иконы. В КГБ все ахнули, узнав о том, что отец мафии, сам того не зная, работает на советскую разведку. И «Центр», как я вам выше сказал, прислал мне икону для закрепления с ним связей. Он меня спросил: «Сын мой, ты действительно только журналист и работаешь на газету?». Он, видимо, что-то чувствовал. Я ответил: конечно, я работаю на газету и хочу написать книгу. Николо сказал, что речь у него со мной пойдет не о книге, а он просит меня сообщить нашему послу о подготовке у них в стране государственного переворота с участием ЦРУ и крайне правых партий Италии. Такой блок создан ими против Море и левого центра, которого боятся по той причине, что, не без помощи разведки СССР, он стал находить взаимопонимание с коммунистами, набирая политическое влияние в Италии.

А план переворота шел под названием «Пьяно Соло» — «Единственный План». Во главе его стояла военная верхушка с генералом Де Ларенце. Начальник контрразведки и военная хунта получили согласие от президента Италии Ценье, который, кстати, был потом отравлен при загадочных обстоятельствах. А тогда он был согласен на проведение переворота с установкой примерно такого режима, какой был при Бенито Муссолини — режим диктатуры военных и блока неофашистов. Переворот уже был назначен на четвертое июля 1964 года. План его был таким: на прием к премьер-министру Море должен был прийти офицер военно-воздушных сил и выстрелить в него. Но не убить, а лишь ранить. А на суде заявить, что он это сделал по заданию коммунистов и ультралевого крыла для того, чтобы коммунисты взяли власть в свои руки. А уж после этого начнутся аресты коммунистов. И к этим арестам готовы уже специальные лагеря, а после арестов установится власть военной диктатуры. Естественно, при помощи американцев. После этого рассказа я спросил Джентили, зачем он мне все это рассказал? На что он задал мне прямой вопрос: «А вы что, любите американцев?» Я ответил, что нет, а он признался, что их ненавидит, потому что они ему весь наркобизнес сорвали и в США, и в Италии. И это им его месть. Все услышанное от Джентили я сообщил резиденту. Он мне сказал, что за такое сообщение можно получить по мозгам, но шифровку в Москву мы все-таки отправили.

Потом мы и сами видели, что к столице Италии Риму началось какое-то движение войск. От коммунистов к нам шли сообщения, что в итальянском сенате происходит что-то непонятное. И мы приготовили на эту тему две статьи, написанные по данным нашей службы. Через нашу агентуру мы передали их в печать. Начался колоссальнейший скандал, Море сразу же арестовал Де Ларенце. И благодаря этому скандалу переворот был сорван.

— Леонид Сергеевич, а были ли случаи, когда Вам, в силу каких-то причин, не удавалось выполнить приказ из «Центра», и если да, что это были за причины?

— Был такой случай. В разведшколе я учился вместе с Олегом Лялиным, подполковником советской разведки, ушедшим к англичанам вместе с Гордиевским. Лялин играл в том самом драматическом кружке, что я организовал во время учебы в нашей школе разведки. К нам в итальянскую резидентуру пришла на него разработка, меня вызвал мой резидент и, показав мне его фото, спросил, знаю ли я, кто это? Я, естественно, ответил, что это Олег Лялин. А я еще не знал о том, что он смотался к нашим врагам. Из Москвы сообщили, что он приговорен к высшей мере наказания за измену Родине, и есть сведения, что он через неделю будет во Флоренции и остановится по такому-то адресу. Резидент дал мне «вальтер» без номера и за устранение Лялина обещал мне Орден Боевого Красного Знамени. Ехать во Флоренцию необходимо было именно мне, потому что я знал его. Я поехал, взяв «вальтер», но предупредил, что попробую его перевербовать. Он появился в гостинице, где я его ждал, только через сутки. Для неузнаваемости Лялин сделал себе пластическую операцию. Он шел через пустынный двор, я за ним с «вальтером» в кармане. Это было ранним утром, никого вокруг, а я иду и думаю: а что, если это не он. Пока думал, он свернул в переулок, а я в другой, потеряв его из вида.

Вернувшись в Рим, я все рассказал резиденту.

Это был все-таки Олег Лялин, из-за которого я просидел в Москве шесть лет. Но когда я написал письмо тогдашнему председателю КГБ Юрию Владимировичу Андропову, то он велел в этом деле разобраться. Во время разбора этого дела мы узнали, что Лялин выдал 120 известных ему сотрудников КГБ. Но моего имени он почему-то не назвал. После этого Андропов вызвал меня для личной беседы и спросил: «А почему Лялин Вас не выдал?» Я ему ответил, что, наверное, даже у подлецов в душе могут сохраниться дружеские отношения, или же он просто забыл обо мне.

— А кто руководил «Красными бригадами» и что это было за движение, держащее в страхе всю Италию своими террористическими актами? И было ли у ПГУ КГБ СССР агентурное проникновение в него?

— «Красные бригады» — это китайское порождение, у меня в них был один агент, который являлся их главным финансистом. Именно через него китайцы осуществляли их финансирование. Они стояли за коммунизм, но извращенного диктаторского свойства, сращенного с фашизмом. Потом мой агент своровал крупную сумму денег из их казны, и в Пекине их спецслужбы его за это убрали. После того, как со стороны китайцев к «Красным бригадам» ослабло внимание, к ним подошли сотрудники ЦРУ и фашисты. В результате в Италии сформировался мощный ультратеррористический кулак. А у ЦРУ была задача с их помощью уничтожить мощный развивающийся левый центр. В чем им еще помогали некоторые крупные промышленники, которые мечтали вернуться к временам фашиста Бенито Муссолини.

— Как шла Ваша работа против «Красных бригад»?

— Работа против них шла через отдел активных мероприятий. Через него информация о «Красных бригадах» попадала в прессу, где сообщалось, что они из себя представляют и кому служат. И все это делалось на основании добытых через агентуру документов. У меня было два агента, которые были активными членами «Красных бригад». Они работали на меня за деньги.

— А были у Вас, как у журналиста, встречи с эмигрантами из среды интеллигенции?

— После моего ухода из разведки, из-за аварии в 1963 году, подстроенной в Италии Аджубею, когда убийцы надеялись, что он сядет в мою машину, а он поехал в машине с послом, меня, как одного из лучших пропагандистов, по состоянию здоровья перевели в идеологическое Пятое управление КГБ СССР.

Так вот, в последний год жизни поэта и эмигранта Галича я съездил в Париж, чтобы вывезти из Франции в Россию и Александра Галича, и писателя Виктора Некрасова. У нас появились сведения, что Галич сильно запил и все время в беседах говорил: я вернусь в Россию и на осколках бутылок поползу к церквям, поклонюсь матушке России и попрошу у нее прощения. Не могу я больше жить в Париже. Эта была база для его вывоза в СССР. Что же касается Некрасова, то он тоже страшно пил. Его там не публиковали, и в связи с этим он находился в страшнейшем кризисе. С Некрасовым у меня была беседа, в которой он мне задал вопрос, чем я могу ему гарантировать неприкосновенность и прощение на Родине? Я ответил, что своим честным словом. Сказал, что ему возвратят его лауреатство, а так же создадут условия для работы. Но у меня случился срыв этой операции потому, что за три дня до моего приезда Галич умер. Американцы сразу подняли шум, что его убила советская разведка, хотя она в моем лице хотела сделать ему предложение вернуться в СССР. Но я встретился с его женой, она мне рассказала, что он приехал из Бонна в Париж, где они жили, расстроенный и спросил у нее, есть ли у них выпить?

Она ему ответила: «Саша, выпить есть, а закусить нечего!» и на пятнадцать минут выбежала в магазин. Когда же его жена пришла, то увидела, что он лежал, сжимая руками антенну, а голыми ногами упирался в батарею. А антенна была включена в сеть, где было 220 вольт. Скорее всего, это было самоубийство, хотя его жена мне рассказала, что антенну ему подарили американцы. Во всех газетах было сообщение, что Александр Николаевич Галич умер от неправильно включенной антенны. А может быть, это ЦРУ с ним разделалось, поскольку по радиостанции «Свобода» стали гулять слухи, что Галич собирается вернуться в Советский Союз. И жена Галича тоже не исключала этой версии. А с Некрасовым у меня беседа состоялась, меня с ним свел еще с царских времен эмигрант, который впоследствии стал работать на нашу разведку. Он Некрасова курировал и привел его на встречу со мной. И я вам хочу рассказать одну историю, связанную с Некрасовым, еще в моей студенческой жизни. Когда я учился в институте Международной торговли, то у нас был студенческий театр, известный на всю Москву, и мы поставили первую пьесу, которую написал Некрасов, называлась она «Опасный путь». Про то, как после войны советский офицер вернулся на Родину, и как ему на Родине стало плохо. Автор был у нас на премьере. И я ему, когда он в Париже в семидесятых пришел ко мне на встречу, будучи страшно пьяным, напомнил о нашей первой встрече в студенческом театре. Он меня вспомнил и заплакал, а я ему сказал: «Виктор, давай с тобой перейдем на ты, и возвращайся в СССР, тебя там помнят и любят!» Он спросил меня, кто же я? Я ответил: «Я журналист, но меня попросили тебе передать приглашение компетентные органы, которые ты так не жалуешь». Он спросил, а где гарантия? А я ответил: «Мое честное слово, что тебе все вернут!». И мы с ним договорились, я взял ему билет на самолет, но накануне отлета мне позвонил тот человек, который нас свел и сказал, что Некрасов лежит на диване в стельку пьяный, и говорит: если не дашь выпить, я умру. И через три месяца он умер. Вот, какая трагическая история, которая могла бы закончиться более радостно. Когда я вернулся в СССР, то рассказал своему начальству, что сделать ничего в этой своей поездке не смог.

Беседу вел Илья Тарасов

Примечания

1

Речь и, дет о Замке Святого Ангела («от. Castel Sant'Angelo, англ. Castle of the Holy Angel) — высоком круглом замке, возвышающимся над Римом, чей облик хорошо запоминается и вы, деляется на панораме города. Также известен как Мавзолей Адриана (ит. Mausoleum of Hadrian), иногда называемый Печальный Замок. Замок Святого Ангела долгое время играл центральную роль в римской жизни, так как являлся папской резиденцией. Сейчас эта крепость выполняет роль архитектурного памятника, внутри которого функционирует музей и временные выставки (Примеч. ред.).

2

SISMI (Служба информации и военной безопасности) — была создана в 1978 году и в 2002 году была ликвидирована в ходе реформ спецслужб. Состояли из четырех дивизионов: внешняя разведка, контрразведка; обработка информации (аналитика) и борьба с оргпреступностью (Примеч. ред.).

3

Федерико Умберто д’Арато (1919 — 1 июля 1996 года) никогда не был руководителем СИСМИ. С 1957 года по 1974 год он занимал высокий пост в МВД Италии (Примеч. ред.).

Content

Разведчик в Вечном городе. Операции КГБ в Италии
Л. Колосов

Кто есть кто? (Вместо предисловия)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1. Легенды и Были Вечного города

Глава 2. Папа и зять

Глава 3. «Фиат» лучше «Рено»

Глава 4. Пардон, мадам…

Глава 5. Не убивайте женщину…

Глава 6. Генерал нашел солдата

Глава 7. Мафия оставляет следы

Глава 8. В тени масонских лож

Глава 9. Смерть в сундуке

Глава 10. Авторучка для Каудильо

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 11. Не давайте руку хиромантке

Глава 13. Я предупреждал Сталина

Глава 14. Трагедия «Красной капеллы»

Глава 15. Почему утонула «Щука»?

Глава 16. У расстрельной стены

Глава 17. Иоганнес становится Иваном

Ради чего? (Вместо послесловия)

Работа под крышей

Примечания