Соня Дивицкая

Супер-женщина (сборник)

© Дивицкая С., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

Забудьте, девушки, о своих проблемах! Я, Соня Дивицкая, иду к вам в гости. Сейчас мы будем активно снимать женские стрессы. Как? Очень просто: с моей веселой книжкой. Ее можно прикладывать к больным местам, а можно читать и получать удовольствие. Кто я такая, чтобы так уверенно говорить? Зовите меня просто Соня – с первой страницы вы поймете, что мы знакомы уже сто лет.

Соня Дивицкая

***

Советы от Сони:

• Супер-женщина не стремится понравиться публике. Глазки строят девочки из кордебалета, для этой же солистки главное – музыка, под которую танцует именно она.

• Альфа-самка никогда не дергает свою стаю по мелочам, поэтому в нужный момент все строятся по ее команде как миленькие.

• Главный совет от супер-женщины – не слушать никаких советов. По-настоящему сильная женщина думает только своей головой.

Испокон веков у русских людей пользуются уважением два типа женщин: Родина-мать и Баба-яга. За силу, за надежность. В настоящей супер-пупер-мега-женщине хорошо уживаются оба эти образа…

www.instagram.com/sonya.di

***

Не знаю, что получится из этой затеи, но я решила назвать эту книжку «Супер-женщина»[1] – точнее, супер-женщина по-русски. Потому что наша русская «супер» – это совершенно не то, что принято считать «супером» на Западе.

Смотрите сами, кто у них там зажигает на первых страницах светской хроники? Виктория Бекхэм, Ангела Меркель, Пэрис Хилтон… Принцессы, секс-бомбы и железные леди. У нас в России такие не приживаются. Наверное, потому, что климат суровый. Гламурных красоток у нас в семью не принимают, наш народ как Стенька Разин – сначала позабавится очередной секс-бомбой, а потом ее бросает в набежавшую волну.

Русским людям нравятся другие женщины – Родина-мать и Баба-яга. Да, да, да… Вспомните наших: Алла Пугачева, Людмила Гурченко, Нонна Мордюкова, Верка Сердючка… Такие разные, казалось бы, дамы. Но в каждой, заметьте, чудесно сочетаются и Родина-мать, и Баба-яга. Вот именно такую бабу народ наш русский особенно уважает. За силу и за надежность. Наша «супер» всегда гарантирует одинокому путнику и ночлег, и обогрев, и детей, а заодно может и качественно припугнуть для поддержания своего авторитета.

Спрашивается, как такую женщину правильно назвать? В глянцевых журналах ее зовут обычно альфа-самка. Если честно, не очень… Этот термин мне тоже не нравится. Альфа, да еще и самка – грубовато и попахивает биологией, учебник за девятый класс, параграф «Размножение». И все же термин точный. Альфа – первая, самка – женщина. Без размножения в этой теме тоже не обошлось, ведь у людей все как в природе: в каждой стае есть самки, одна из них обязательно рулит и может куснуть, если что.

…А впрочем, что я мучаюсь? Сейчас я кое с кем вас познакомлю, а вы решайте сами: где тут альфа, а где супер. Только сначала еще раз хочу предупредить. Супер-женщины – далеко не душки, а чаще наоборот, они бывают очень неприятны, ведут себя вызывающе и вечно лезут на пенек повыше… И все равно к ним тянет, как к теплой печке в зимний день. Почему? Попробуем разобраться. Я возьму вас с собой на охоту, мы спрячемся в засаде, поймаем несколько особей, тогда и выясним, что за зверь такой – эта могучая российская сверх-супер-мега-женщина.

Красные туфли

Сейчас я как раз наблюдаю за одной интересной дамой. Она меня не замечает, а я ее прекрасно вижу. У витрины обувного магазина она смотрит на красные туфли.

Хорошие туфли – это ее слабость, и обувные бутики, особенно в Италии и Германии. На эти красные она глядит почти что с эротическим восторгом, но чует, чует сердце мое: она их не купит.

А туфли – чудо. Известный бренд, серьезная обувь, кожа мягкая, каблук устойчивый, нос классической формы, и цвет изумительный… Я тоже хочу такие туфли, я их куплю чуть позже, когда получу гонорар за эту книжку, а пока потерплю, поохочусь за этой супер-женщиной.

Она не одна у витрины, муж рядом, он ее подождет, мешать не будет, ему известно, что у жены с туфлями сложные отношения, можно сказать, неразделенная любовь.

Ни один продавец не предложит ей померить выбранную пару. Все улыбаются и говорят осторожно: «Желаете что-нибудь… посмотреть?»

Вот и сейчас в магазине она кивнула на красные и говорит:

– Добрый день, я хочу посмотреть эти туфли.

Муж равнодушно отходит к ботинкам. Продавщица смутилась, но, как положено, спрашивает:

– Какой вам размер?

Она всегда просит тридцать восьмой. Ей принесли коробку, открыли, и она опять с восторгом, как игрушку, рассматривает эти туфли. О, вы бы видели, как она их держит! Она их гладит, как котенка, и вдыхает запах безупречно выделанной кожи… Мама мия! Пожалуй, только фетишисты или бедные женщины, у которых нет денег на такие роскошные туфли, обращаются с обувью так же нежно!

Все это длится слишком долго, муж все-таки не выдержал и подошел к ней.

– Купи! Что ты смотришь? Боже мой… Купи, и поедем!

– Зачем они мне? – усмехнулась она. – Солить мне их, что ли?

Она возвращает продавщице коробку. Деньги есть, об этом не волнуйтесь. Денег у нее достаточно, чтобы купить не одну пару в дорогом магазине. У этой дамы успешный бизнес, потому она и летает то в Германию, то в Италию. Там, в обувных бутиках, она покупает иногда то, что ей очень уж сильно понравится. В кладовке у нее стоит целая коллекция модельных туфель. Время от времени она про них вспоминает и раздаривает, а сама она туфли не носит, они ей совсем не нужны. Почему? Потому что нет ног у нее, обе отрезаны выше колена. Так что красные эти туфли она не покупает. Говорит продавцу «до свидания, спасибо», и муж вывозит инвалидную коляску из магазина.

Они гуляют дальше в торговом центре. Сегодня красавице нужен вечерний наряд. Нет, не платье, она будет в брюках, которые подберет у колен, чтоб не болтались. Низ – не важен, в данном случае главное – кофточка. Она возьмет простую, что-нибудь шелковое. Розовые кофточки она терпеть не может, ей нравится синий, на темно-синем фоне хорошо сверкают бриллианты. Сегодня можно шикануть, сегодня будет гулька в ресторане, красотка отмечает сорок пять.

Она довольно быстро нашла подходящую блузку и с ней идет в примерочную, точнее, едет и там, у зеркала, раздевается. У нее высокая шея, полная грудь и мягкие приятные руки. Волосы черные, длинные, и глаза тоже черные, большие и лукавые, как у актрисы из турецких сериалов. Она сексуальная штучка, это видно, когда она гладит тебя по плечу и говорит хрипловато: «Дорогая, успокойся…» Говорит и плавно покачивает головой, как будто хочет спеть. Вчера она мне так и сказала: «Дорогая, успокойся… Пиши про своих альфа-самок, в России это актуально. У нас всегда все держится на бабах».

Кофта ей тесновата, она выглядывает из кабинки и просит девушку принести на размер больше. Поправилась немножко в последнее время. Сидячий образ жизни, а покушать любит вкусно, и коньячка под настроение, и друзей собрать… На даче у нее специальный разделочный стол, она попросила опустить его чуть ниже, чем обычные столы, на уровне ее кресла. Ей нравится готовить, особенно пельмени, она мне говорила, что, когда в ее фирме аврал, она все бросает и лепит пельмени, это помогает сосредоточиться. Я приезжаю иногда поесть и успокоиться. Самой мне некогда лепить пельмени, ножки меня носят где надо и где не надо, поэтому руки мои до пельменей не доходят.

Так, все, кофта налезла, больше она в тряпках копаться не будет. Муж тоже прихватил себе свитер и ждет ее у кассы. Муж у нее мужчина очень привлекательный, высокий, между прочим, молодой, холеный. Продавщицы всегда ему строят глазки и очень удивляются, когда она подкатывает на коляске и берет его за руку.

– Ничего себе! – Девочки сразу начинают шептаться. – Тут с ногами замуж не берут, а эта себе вон какого отхватила!

Отхватила, да. Увела от первой жены, он так и не вернулся к той, что с ногами. А эту вывозит на парковку и сажает за руль. Он легко ее пересаживает из инвалидного кресла в машину. Водить она любит, вчера сама ко мне приехала на своем «Мерседесе», с ручным, разумеется, управлением. Я опустилась к ней на переднее сиденье, она вручила мне приглашение на свой праздник.

– Женщина не должна запираться, – сказала она мне. – Это нехорошо.

И дернула, и покатила в город по своим делам. На дороге вы бы даже не заметили, что у мадам, которая вас подрезает, нет ног.

Но вам, конечно, хочется спросить: «Где ноги?» Я расскажу. Авария случилась пять лет назад. Ее машина попала под фуру. Она сама была виновата, не увидела, вылетела на автостраду, очнулась в больнице.

У кровати сидел отец. Он как раз и учил ее ездить. Однажды, когда ей было восемнадцать, она намылилась на дискотеку и пришла к отцу просить его машину.

– Ножки стройные были тогда у меня, аппетитные. – Она свои ножки помнит. – Я была в мини-юбке, туфельки любила на шпильке… «Папа, – говорю, – можно твои ключи?» И показываю на его седан. А он мне говорит: «Нет, дорогая… Ты поедешь на другой машине». И дает мне ключи от грузовика. Ты представляешь? Я полезла в грузовик! На шпильке! В мини-юбке! И так приехала на дискотеку на фургоне!

Отец научил ее справляться с разными машинами, он за нее был спокоен. На момент аварии ее водительский стаж превышал пятнадцать лет.

Сумерки, фары, огромная фура – ничего этого она не помнила. Глаза открыла – видит, что все белое, поняла, что в палате. Узнала отца, спросила его:

– Я что, сломала ноги? Болят сильно…

– Пройдет, не волнуйся, – ответил ей отец и осторожно добавил: – Это фантомные боли.

– Какие фантомные?

– Дедушку помнишь? Ему на фронте ампутировали ногу, а потом она у него болела всю жизнь… на плохую погоду…

Отец улыбнулся как мог, он своей страшной улыбки не видел. Зато он видел, что осталось от дочкиной машины… Выбраться из такой аварии – большое счастье, тяжелые грузовики сминают легковушки как пивные банки, человек в этой каше превращается в фарш.

Подняться с кровати она не смогла, сил еще не было, только спросила:

– Да? Обе?

Ее пальцы осторожно ползли по одеялу, в то место, где должно быть бедро. Ладонь упала в пустоту, она отдернула руку, отец увидел ее глаза и нажал кнопку вызова медперсонала.

Она поняла, что туфли больше не наденешь, и начала визжать. Истерику сбили уколом. Потом она еще немножко плакала и спрашивала у отца:

– И как я теперь буду жить?

– Хорошо будешь жить, – говорил отец. – Сердце в норме, голова осталась. А что тебе ноги? Ноги для женщины не главное. Дочки взрослые у тебя, будут помогать. Муж с тобой…

Отец устал. Он почувствовал, что ему тоже нужен укол. Он выглянул в коридор и позвал зятя, а она из палаты кричала: «Папа, не пускай его!»

Муж сегодня был в ударе, вечером он встречал в ресторане гостей. Их собралось, как на свадьбе, под сотню. Там была целая куча разных женщин, в красивых и в уродских платьях, в мини-юбках и в макси, на стройных ногах и с кривыми ножонками… Некоторые из них кокетничали с мужчинами, а многие, особенно из тех, которые пришли с мужьями, молчали и лениво покуривали. Им что-то не нравилось в этой жизни, к своим сорока они заскучали и сидели за столом с кислыми мордами. Выпили по первой, начали закусывать, ждали именинницу. И вдруг она явилась. Так неожиданно и быстро, что все ахнули. Ее коляска летала по залу с такой скоростью, что волосы у нее развевались, как будто она носилась на помеле.

Она облетела все столики, каждому из гостей улыбнулась и спросила:

– Как жизнь?

– Все о’кей! – отвечали ей гости. – Все прекрасно!

Только так они ей отвечали. И сразу же забегали официанты, музыканты начали работать, и пошла веселуха.

Мы танцевали как бешеные. Я, как обычно, ногами, проверяла свои каблуки на прочность. Она вертелась на коляске перед оркестром, в кругу своих гостей, и тоже танцевала – руками, и глазами, и губами. Когда накатишь пятьдесят и запоют цыгане, совсем не важно, как и чем ты отрываешься.

За почетным столом сидел отец именинницы, это он подсказал ей спасительный принцип: «Хочешь жить – думай». Так живут все альфа-самки, несмотря на море недостатков и даже отсутствие некоторых частей тела, голова у них всегда на месте, глупых женщин в этом подвиде нет. Поэтому я вас и приглашаю кое с кем познакомиться.

Про господ психологов

[2]

Эта история грустная. Но поучительная, пожалуй, даже чрезмерно. Мою героиню будут бить резиновыми тапочками за вольнодумство, она расстанется с мужчиной, ради которого, как говорится, все побросала… Она уйдет из уважаемой профессии, которая ее кормила, и, как положено сильным женщинам на старте, – останется одна, без копейки, с двумя детьми на руках, на радость конкурентам…

Но! Все это мелочи. В финале она всех порвет.

Потому что Светлана Свиридова – настоящая русская баба, и более того, крутой психолог, хозяйка международной консалтинговой группы «Свирель». То есть женщина она очень умная. А у людей с интеллектом не бывает несчастной любви. Все беды нашего дрожащего сознания люди с интеллектом превращают в ступеньки, а потом шагают по собственным косточкам – тымс-тымс-тымс. И все это в темпе, в темпе!

С тех самых волнующих событий прошло двадцать лет, но я их упакую в один рассказец, потому что сами знаете: жизнь пролетает быстро и нюни распускать нам некогда.

Полчаса назад мадам Свиридова поднялась к себе в люкс. Как выжатый лимон она была, но видеть этого никто ни в коем случае не должен. Мать всех живущих – такой должны все знать мадам Свиридову.

Она прилегла на диван и открыла тетрадь. Это ее маленькая слабость, профессиональная, вести дневник. Хотела что-то записать, но призадумалась и, свернувшись в клубочек, заснула.

Устала женщина. Мотается все время, живет в гостиницах… По счастью, мне перепал билетик на ее супер-пупер-конференцию, иначе я бы Светлану не поймала.

Тетрадка в клеточку, сорок восемь листов, упала на пол. Сегодняшним числом появилась свежая запись, всего несколько строк, не совсем законченных, но вполне понятных. «Удивительно даже, – написала мадам Свиридова, – сколько лет мы не виделись, и столько всякого произошло за это время, и кто бы знал, какое море информации попало в мою голову, но когда я увидела Вадима, мне стало ясно, что я ничего не забыла. Когда он подошел… Да, я все помню. Но сейчас не хочу…»

Еще чуть ниже, неаккуратно, не в строчку, беглыми каракулями, мадам черкнула: «Невероятный, почти тантрический секс». Под этим она добавила еще три слова и несколько раз обвела их овалом: «Руки, взгляд, ожиданье».

Когда мадам уснула, в номер зашел симпатичный высокий мужчина. Этот худощавый парень был немного моложе Светланы, лет на пятнадцать, это муж ее, третий, если кому-то интересно. Он, видимо, не ожидал увидеть жену спящей, но раз такое дело – будить не стал, наоборот, поцеловал в плечо и накрыл одеялом.

Дневник валялся на полу, и он его поднял, естественно, и даже краем глаза заглянул… в эту раскрытую пасть женских размышлений. «Руки, взгляд, ожиданье», – прочитал он, но дальше любопытствовать не стал. Потому что мужчина этот тоже очень умный. И тоже психолог, поэтому знает: серьезные женщины не забывают мужчин, которые режут им жизнь на «до» и «после».

Он положил тетрадь под подушку и вышел из номера. Правильно, пусть госпожа психолог отдыхает. Пока я буду рассказывать эту историю, она вполне успеет выспаться.

1. Итак…

Вадима, своего учителя и сумасшедшую любовь, Светлана встретила, когда ей было двадцать восемь. Тогда ее звали Светочка, она была молодым терапевтом, муж, дети и мама – все жили под одной крышей, в старом домике с мезонином и галерейкой.

Беды, как водится, ничто не предвещало, хотя о том, что девушка она оригинальная, догадывались многие. В своей поликлинике Светочка очень любила рекомендовать закаливание. И сама, безусловно, на себе проверяла все нетрадиционные методы оздоровления.

По утрам в любую погоду она выходила во двор с ведром холодной воды и выгоняла на улицу своих маленьких детей. Трехлетние крошки выбегали босиком, в том числе и на снег. А у соседей разрывалось сердце. Соседи вызывали милицию.

Наряд подъезжает. Детишки делают зарядку: «Здравствуйте, дядя милиционер!» Светочка выливает на голову ведро и улыбается. Халатик беленький – придраться не к чему. Я врач, как хочу, так и лечу.

Вот так вот потихоньку ее пучина и засосала. Начала с обливания, потом поехала на курсы психотерапии, в итоге открыла частный кабинет. С табличкой: «Психолог, консультации по личным вопросам».

Пациентов она принимала у себя дома, на первом этаже, там, где раньше была узкая галерейка. Стол поставила, два кресла втиснула и некоторое время сомневалась, что лучше подойдет для релаксации: фикус или кактус, фикус или кактус?

В городе была жара, с дороги пыль, пух с тополей… Особнячки на улице – кирпичный низ, верх деревянный, кондюков еще не было, ставни покрасить некогда, и нервные женщины жмут на звонок. Пришлось пахать в две смены: утром – в поликлинике, вечером – на дому. Семья садилась ужинать, а Света уходила в галерейку.

Сначала это даже было интересно. Раздел имущества, муж-алкоголик, трудные подростки, начальник-сволочь, давление скачет – вот с этим обычно люди приходили.

А за окном темнело. Муж смотрит телевизор, дети в спальне рисуют на обоях. Мама на кухне варенье варит из абрикосов. Все спать готовятся, а Света разрабатывает схемы, рисует клиентам пирамиду базовых потребностей. «Что нам, собственно, надо? К какой вершине мы идем?»

И оказалось, никому ничего не надо, пирамидки рисовать никто не хочет, потому что невротики своей жизнью обычно довольны. К врачу они приходят, чтобы получить две заветных вещички: чудо и жилетку. Поплакать – и чтоб доктор сам за них все сделал.

К концу года Света придумала краткую формулу стандартного собеседования: «Итак…» – «Ну и?..» – «Вот!» Когда человек садился в кресло и поджимал лапки, она улыбалась доброжелательно: «Итак…» Понимаете, да? Чтобы пациент расслабился и начал излагать проблему. Обычно это все затягивалось, суть вещей терялась в сюжетных линиях. А время тикает. И муж включил футбол. Мама рядом с ним на кухне, раскладывает по баночкам варенье и закатывает под крышки.

– Дурит моя младшая, – вздыхает мама. – А может, и ничего? Все обойдется?

Света в это время работает с пациентом, голову склоняет набок и кивает поощрительно: «Ну и-и-и?» Это чтобы человек начал шевелиться и думать. И только к концу беседы, когда пациент самостоятельно делал какие-то выводы, она поднимала указательный палец и говорила: «Вот!»

«Итак… Ну и?.. Вот!», «Итак… Ну и?.. Вот!»… Через год ей все это надоело. Да потому что все человеческие истории очень похожи! И тошнотворно скучны. Все люди рано или поздно упираются в развилку: меняться или нет? Меняться страшно, и никто не хочет. Поэтому Светочка и лечит чужие соматические проявления. А у самой история точно такая же, как у всех ее пациентов. Сидит она и чахнет тихонечко под фикусом. Можно притащить кактус вместо фикуса, можно фикус оставить – принципиально это картину не изменит. Каждый день будет одно и то же: поликлиника – галерейка, поликлиника – галерейка… А Светочка захотела в дорогу.

Ну и… однажды вечером семье было объявлено:

– Я уезжаю. На курсы. Повышать квалификацию.

Муж промолчал, спросила мама:

– И куда ж это мы?

– В Москву, в Москву! На семинар по ораторскому искусству. «Как соблазнить свою аудиторию».

– Чего?

Родня, конечно, возмутилась. Сбежались сестры, все три – типичные бухгалтерши.

– Какой-то шарлатан языком зарабатывает, а ты ему отвалишь всю зарплату? За брехологию?

Света объяснила, но не очень внятно:

– Мне нужны единомышленники.

Единомышленники! Она любила это длинное мышиное слово. А на дворе гудели девяностые, в моду вошли другие слова, в основном на букву «б»: «бандиты», «бензин», «безработица», «бизнес»… Светочка была уверена, что это и есть самый лучший момент для поиска единомышленников.

В итоге сестры скинулись на билет. Чемодан всей семьей собирали.

– Света, возьми куртку! – кричала мама. – На север едешь. Возьми куртку…

– Какой же север, мам? Москва!

– Возьми куртку!

Дочка принесла игрушку – своего мягкого любимого Чебурашку:

– Мам, Чебурашку возьми. Чебурашка тоже в Москву хочет.

Муж яблоки набрал в дорогу. Осенние полосатые еще не созрели, но кисленького в дороге погрызть всегда приятно.

…На перроне продавали рыбу, и весь вагон вонял копченым толстолобиком. Два деда на нижних полках тянули пиво и разгадывали кроссворд. Светочка подсказывала, она все, все угадывала, и это приводило стариков в восторг.

– От ты ж какая умная попалась!

Оказалось, на верхней полке мозг работает активнее. Когда видишь всю решетку кроссворда и пересеченье букв – подбирать слова легче. «Если бы и в жизни так, – подумала Светочка. – Залез человек куда-нибудь на тридцать восьмой этаж и посмотрел сверху на все свои маршруты. А то все бегаешь, бегаешь, а куда бежишь – неизвестно. Вполне вероятно, что там, в лабиринтах, нет того, что ищешь. А может, наоборот – есть, но ты не видишь и проходишь мимо в двадцать пятый раз…»

Следующим утром она была на семинаре у Вадима Дыгало. Да, у того самого мужчины, от которого в ее последнем дневнике осталось три конкретных слова – «Руки, взгляд, ожиданье».

Громила, лысый, черные глаза, костюмчик сидит идеально… И сразу, как только этого Дыгало увидишь, на языке запляшет слово, и ты его про себя повторяешь: «тестостерон, тестостерон»… Он смотрел в зал как на женщину, которую нужно охмурить и подчинить. А это нужно делать не напрягаясь.

Вадим шагает к микрофону, поднимает руку, улыбается – и вся толпа его уже любит. Все по науке Вадим делал, не просто так он к микрофону шагнул, а в стойку полководца, с легким наклоном вперед, и руку поднял не абы куда – он направил свою энергию на зрителей.

– Добрый вечер, коллеги! – Он всем обычно так льстит, называет коллегами залы клиентов. – Рад вас видеть!

Он выходил на сцену в костюме, а заканчивал работать в одной рубашке с закатанными рукавами. Поэтому его лекции были похожи на стриптиз. Стоит, вещает публике:

– В каждом человеке живут три субъекта…

А сам как будто между прочим расстегивает свой пиджак. Да, это мелочь, но публика следит непроизвольно за его пальцами. Все наблюдают, как ловко он по пуговицам пробежался – оп-оп-оп…

Он говорит – и сразу походкой тигра переходит к флипперу, и все следят за его изящными поворотами и ждут, чего же он там такое нарисует. А ничего он не рисует, просто ставит единицу.

– Первый субъект самый противный и нудный. Это родитель. Он все время говорит «надо» и «нельзя». Так надо! Так мама делала!

Вот с этого места начинается драмтеатр. Вадим изображал все в лицах.

«Что вы делаете, мама? Опять на сливочном жарите! Это же холестерин! Это смерть, мама!» – «Да ладно! – он и за маму говорит. – Все так делали. И бабушка, и тетя Лида, и ничего». – «Да как же ничего?! Мама, посмотрите на себя в зеркало!» Вадим играет эту сценку и ослабляет узел на галстуке, как будто и правда спорит с какой-то мамой и ему жарко от ее тупости.

Светочка знала все эти приемчики, Вадим их не прятал, все они были подробно в его книгах изложены, она читала, и, несмотря на это, ей захотелось помочь ему с галстуком.

– Второй субъект – ребенок.

Вадим опять у флиппера, рисует двойку – с таким видом, как будто забивает гвоздь.

– Ребенок капризничает. Ребенок любит говорить: «Хочу!» Ребенок может вырасти и стать, к примеру, владельцем автомобильного завода. Он говорит своим инженерам: «Хочу, чтобы машина ехала быстрее». Ему объясняют: «Это невозможно. Вот чертежи. Вот паровой котел. Вот законы физики. Быстрее нельзя. Все взорвется!» Ребенок топает ногами: «А я хочу! Хочу! Хочу! Хочу!»

И Вадим топал ногами и делал капризное детское лицо. Вот тут вот где-то он снял пиджак, повесил его на плечо и перевел дыхание, как будто и правда устал топать ногами и спорить вместе с этим капризным ребенком, у которого есть свой автомобильный завод.

В зале смеялись, он тоже улыбнулся снисходительно и тут же – тут же! – сделал серьезное лицо – и хрясть пиджаком по столу!

– И вот тебе раз: двигатель внутреннего сгорания! Генри Форд сказал «хочу» – и его заводы запустили новую линию автомобилей.

В этом месте нужно зафиксировать контакт с аудиторией. Глазищи в зал – и сверлим, сверлим первые ряды, какие-нибудь случайные пару кресел выбираем по центру – и подчиняем. А там, как раз по центру, Светочка сидит, отвалила всю зарплату за десятое место в партере. «Вы хотя бы раз, всего лишь раз, на миг забудьте об оркестре, я в восьмом ряду, в восьмом ряду, меня узнайте вы, маэстро…» Нет, она не пела, она приехала учиться и добросовестно конспектировала лекцию, как в институте. Но музыка в ней звучала. Уже!

– Третий оратор. – Вадим снова в стойке. – Третий умеет помирить «родителя» и «ребенка». Он говорит: «Я могу», «Я знаю, как надо», «Я научусь». Это «взрослый». Он знает, как сделать, чтобы дитя не плакало.

Тут Вадим закатывает рукава на рубашке, как будто готовится пилить дрова или драться, и делает четкую подачу в зал – рука, синхронно с текстом, пошла наверх.

– Вся наша жизнь – служение своему внутреннему ребенку. Потому что в нем наша энергия… – Тут неожиданная пауза и теплая отцовская улыбка. – Люди! В нашем внутреннем ребенке наша жизнь. Наше счастье здесь!

На слове «здесь» он гладил себя по груди, это важный момент, это тоже отцовский поощрительный жест, не себя он погладил, он погладил весь зал, и девочки, конечно, сразу «мяу!». «Мы так далеки, как “да” и “нет”, и рампы свет нас разделяет. Но у нас одна, всего одна святая к музыке любовь. Пам-пару-рам…»

Да, все это было эффектно. Длинные смуглые пальцы на белой сорочке… Большое здоровое тело, пуленепробиваемый череп, властный нос и глаза как у матерой лисицы. Я все это видела в его учебных фильмах. Тогда Вадиму было пятьдесят, и ему тоже, как и Светочке, стало скучно. Он тоже захотел дорогу, поэтому оставил преподавание в университете и кинулся ублажать своего внутреннего ребеночка.

Вадим никогда бы не заметил белокурую худышку, пусть даже и в партере, куда билеты стоили дороже раза в два. Нет, он бы не заметил, тогда он ездил чёсом по стране, и каждый день у него был новый город, и новый семинар, и новые умницы в партере… Но на второй день семинара Светочка сама к нему подошла.

Маэстро дал собранию тест. Так… ничего кошмарного, специальные психологические штучки, чтобы люди проверили свою мотивацию. Ну… то есть кому что нужно от работы и от жизни. Одних интересует процесс и отношения с людьми, другим нужен результат, третьи жаждут власти, им нужно влияние. Из этого вытекают стратегии…

…Вы чувствуете, как я стала разговаривать? «Стратегии»! «Мотивация»! О господи! Куда ж оно пропало, это время, когда я лепетала про кофеек, про кренделек, про поцелуйчики? Эти психологи меня затерзали, запинали меня своим личностным ростом. Я не хочу! Я устала! На дачу и в гамак! Но мне уже не вырваться. Психологи мне говорят: «Расти, зараза!» «Зачем? – не понимаю я. – Ведь нету счастья на ваших вершинах!» А эти сволочи мне отвечают: «Да, счастья нет. Но если не захочешь развиваться – твой внутренний ребенок заплачет. Твое неспетое “хочу” тебя сожжет, а это чревато соматическими проявлениями и алкоголизмом». В итоге нет у меня гамака, сижу как проклятая, пишу рассказ. Про психологов! Вот так они мне все мозги проконопатили.

Короче, прошу прощения за терминологию, но Света написала тест на мотивацию. Три листа вопросов, и за каждый – баллы. И у нее по сумме баллов получается, что она четкая результативщица. Влияние и отношения ей по барабану, а за результат она порвет.

Что это значит? Вадим все тут же объяснил:

– Это значит, что люди, которые вам мешают, рано или поздно будут исключаться из вашего круга.

«Нет! – Светочка еще раз пересчитала баллы, и еще раз. – Не может быть! Ошибочка какая-то. Друзья, семья, коллеги, муж, дети – это главное, а результат… конечно, важен, но…»

Вот по этому поводу она подошла к Вадиму в перерыве. А там и без нее крутилась толпа поклонников. Вадим подписывал книжки. Светочка протиснулась и говорит:

– У меня ошибка в тесте. Я не результативщица. Отношения для меня всегда на первом месте.

Светило улыбнулось.

– А где ваш тест? – попросил он. – Покажите.

– Тест… – Она оглянулась на свое место, листов на кресле не было. – Я его куда-то…

Светочка увидела уборщицу, которая прошлась по рядам со шваброй, догнала ее, забрала у бабы корзину с мусором и начала копаться в стаканчиках от кофе, в пакетиках от чая, в пачках от сигарет, в скомканных бумажках… Она вытрясла все на пол, нашла свой тест и с этими листками вернулась к мастеру.

– Вот, посмотрите…

– Что это? – Вадим улыбнулся.

– Мой тест.

– Что это? – Он засмеялся.

Красавица растерялась:

– А что такое?

– Вы догнали уборщицу, перекопали мусор, чтобы принести мне свой опросник. И теперь мне его предъявляете. Так что же это такое?

– Результат… – прошептала она и рассмеялась. – Тьфу, тьфу, тьфу три раза! Не моя зараза!

Да, этот мелкий эпизод – не повод для знакомства. Но уже через месяц маэстро прикатил с «гастролями» в наш город. Здесь у него был тренинг для начинающих психологов. И Света, разумеется, пошла на это шоу. Она заплатила за участие половину зарплаты, несмотря на возмущение сестер.

В этот раз маэстро пригласил ее на сцену, в какую-то дурацкую игру… Вы знаете, конечно, эти фокусы, которые любят разыгрывать психологи с аудиторией. Участники на сцене изображали сказку на тему «неразборчивые связи и последствия». «Колобок» – конечно, эта сказка как раз про связи. Света была Колобком, Лису играл маэстро. Колобку поставили задачу: уйти от Лисы живым.

– Не ешь меня, – убеждала Светочка Лису, то есть Вадима. – Я тебе пригожусь.

– Что ты умеешь, Колобок? – спросила Лиса.

– Я? – Света на ходу соображала, чем удивить. – Я? Лиса, я тоже умею раздеваться. Как ты.

Она прошлась по сцене, вильнула юбкой и пальцами сделала так же ловко по кнопкам своего пиджака: оп-оп-оп. Сняла пиджак и, как Вадим, шлепнула его на стул небрежно.

– А дальше? – спросила Лиса.

– Дальше? – смутился Колобок.

– Конечно. Если стриптиз – нужно раздеваться до конца.

Колобка в итоге съели. За что? За то, что подарил надежду и не оправдал! Но девушку Вадим запомнил. И она ему действительно пригодилась. Во время кофе-брейка в шутку Света напросилась ассистенткой к Вадиму на следующий тренинг. Она шутила и, скорее всего, даже немного кокетничала, и если честно, не ожидала, что Вадим согласится.

Семья негодовала. Опять она уезжает! Муж возмущался молча, тревогу забила мама.

Она позвонила сестрам:

– Мужик женатый. Хохол. Девки! Спасайте!

Сестры заперли младшую на кухне, где мирно ароматило малиновое варенье. Горячий окровавленный таз стоял на плите. Рядом в миске пузырились воздушные пенки. Старшая опустила туда палец и облизала сладенькое.

Бухгалтерши поснимали резиновые тапочки и начали хлестать Светочку. По заднице и на полном серьезе, как в детстве.

– Из-за кого? Из-за чего ты, дура, над нами издеваешься?

– Мы зачем тебя в мединституте учили? Чтобы ты все бросила? Из-за первого встречного?

– Говори, Светка! Замутила с хиромантом?

Светочка объясняла, что это не связь, что это учеба, это работа, и вообще, она едет ассистировать всего только один раз… Но, видимо, сестры знали о ней больше, чем она сама в тот момент о себе знала, поэтому и лупили сланцами.

– Мне тридцать лет! – кричала она. – Я взрослый человек! Какое вообще вы имеете право?!

Светочка вырвалась, украла со стола пирог с малиной, схватила сумку и побежала к поезду. Вадим ждал ее в купе.

В Питер-бюрг они поехали. Одна контора, торгующая лесом, заказала тренинг для сотрудников. Точнее, шеф подумал: «Надо развиваться!» – и пригласил психологов.

Зачем? Кто ж его знает… Телевизора насмотрелся. Кричали тогда все кругом: «Сколько же еще Россия будет оставаться сырьевым придатком?», «До коих пор мы будем разбазаривать свои природные ресурсы по дешевке?», «Нужно развивать собственное производство…»

В субботу утром контора «Лесной массив» в полном составе собралась у себя в конференц-зале. Пришли человек сорок, и, как это обычно бывает по поводу корпоративных тренингов, радости никто не испытывал. Суть мероприятия, на которое шеф приказал явиться, никому была не ясна. Все крутились у столов с конфетами, пили кофе и болтали. На Светочку, которая стояла рядом с кулером и побалтывала ложечкой в стакане, никто не обратил внимания.

– Да сейчас этих психологов как собак нерезаных! – вот такое было настроение у масс.

– Откуда они все повыползали?

– Вот именно! Только курсишки какие закончит – па-ашла кабинет открывать…

– Я не пойму, кто вообще к ним ходит? Ненормальные одни. Зачем нормальному человеку психолог? У нас есть кухня, подружек позовешь, пельменей налепишь, наговоришься с ними за милую душу…

– А я была. Сходила один раз. Приятный такой мальчик оказался, психолог… Он мне говорит: «Все мы родом из детства. У нас болят детские травмы. Давайте вспомним…» А я не помню! Я и думать давно забыла, за что меня мать отлупила. В тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году. Средь бела дня. Соседская девчонка из палисадника смотрела. У них еще гвоздики такие меленькие в палисаднике росли… И помню, прям кукушка начала: «Ку-ку, ку-ку…» А мать мне наваляла. А за что – не помню…

– Мало, значит, получила.

– И вот смотрю я на этого психолога и думаю: деточка, ты что же, хочешь, чтобы я тебе про мамочку родную гадости рассказывала?

– Это еще ерунда! А вот одной моей подружке психолог посоветовал купить вибратор.

– Ты что!

– Серьезно! У нее карьера в гору, а семья разваливается, муж по две недели дома не ночует, любовник плохенький, шеф наглый, плюс дети… Все ее на части рвут. Я говорю, тебе поспать бы денька два. А психолог насоветовал: купите вибратор.

– Зачем?

– Не стоит, сказал, копить сексуальное напряжение, иначе вы не сможете вести адекватные переговоры.

– О мама!

– Да! И взяли с нее за этот совет две тысячи рублей! А ей он, тот вибратор, как козе баян. Но раз психологи сказали – надо слушать, что поделаешь, две тысячи за совет уплочено.

…Вот так вот в девяностые народ встречал психологов. Когда явился шеф, все сразу замолчали. Некоторые захотели снять шапку, начали искать ее на голове.

Звали директора Альберт. Лет сорок, настырный, три борозды на лбу. В кожаном пальто он был похож на холодильник, забитый до отказа. По образованию биолог, по темпераменту – шут, поэтому из него получился деспот. Он представил сотрудникам Вадима, и все прошли в зал, а там у них на окнах висел позолоченный бархат, аквариум стоял с пираньями, фонтан… Светочка улыбнулась. Вадим ей подмигнул:

– Последний день Помпей.

Он улыбался и даже расстегнул пиджак, когда здоровался, и Светочка кивала людям доброжелательно и ножкой покачивала, но в ответ господам психологам не прозвучало ни слова. Все пялились на шефа и боялись открыть рот, потому что в этой конторе всегда солировал Альберт.

– Я знаю, что выходной, – сказал он своему народу. – И не надо мне тут смотреть! Я хочу, чтобы эти люди, – он кивнул на Вадима, – дали вам всем большого пинка. Они гарантируют, что после этого тренинга у вас начнется взрыв энергии…

Вадим отвел на эти тезисы с броневичка минуту, прежде чем вступить. А Светочка не знала, что все идет по плану, она не выдержала и кинула в зал Чебурашку, ту мягкую игрушку, которую ей дочка запихнула в чемодан.

– Друзья! Будем знакомиться? – сказала она. – Ловите Чебурашку!

Клерки ловили игрушку, называли свое имя и должность. Когда Чебурашка падал к ним в руки, они подпрыгивали на стуле, как будто это была граната. Шеф в зале – это мешало людям расслабиться. Тогда Вадим решил немножко всех встряхнуть.

– Да, понимаю, – сказал он, – неделя была тяжелой. Я не хочу вас мучить, давайте займемся простым привычным для вас делом: будем писать список. Обычный список ваших дел.

– Блокнотики раскрыли, – подхватила Света. – Ручки взяли, и Альберт с нами вместе. Альберт, пожалуйста, вот вам бумага…

– А что писать-то? – закудахтали все.

– Один момент! – Вадим поднял руку и щелкнул пальцами. – Представьте себе, что вам осталось жить двадцать лет. Да, пришла цыганка, нагадала: двадцать лет – и ни минутой больше. Пишем план мероприятий на эти двадцать лет. Представляем свою жизнь. Что хочется сделать? Что поменять, пока есть время…

Светочка включила музыку – из похоронного репертуара Мариконе. Она присела рядом с Альбертом и шепнула ему на ушко:

– Планируйте только то, что вам действительно хочется.

Он нахмурился и ничего писать не стал. Альберт надеялся протянуть больше, чем двадцать. Двадцать лет он принял близко к сердцу и закурил прямо в зале.

Народ сосредоточился. На шефа косились, но кое-как накидали делишки по пунктам. Достроить дом, выучить ребенка… Только дух перевели, Вадим опять подсыпал в топку уголька.

– Господа! Время не остановить. Вам осталось три года. – Он это говорил, не забывая сверлить глазами. – Не так уж много, но и не мало. Еще можно кое-что сделать. Еще можно успеть самое главное. На что вы потратите свои последние три года? Поехали!

Все ахнули, бухгалтерша немножко прослезилась. На Альберта смотреть перестали, потому что некогда, три года всего осталось. А он уставился в пустой листок, ничего не писал и на Вадима смотрел с подозрением.

Только три годочка кое-как раскидали – Вадим ослабил галстук и медленно элегантно стянул его.

– Последняя неделя вашей жизни! – объявил он. – Подумайте, с кем вы ее проведете? Где? Чем будете заниматься? Что из всех ваших дел посчитаете самым главным?

Кстати, тестик интересный, особенно когда с похоронным маршем. От срока к сроку планы у людей меняются. Когда в запасе двадцать лет – все кидаются менять работу, жен, мужей, переезжают в теплые края, открывают личный бизнес… Когда лимит сжимается в три года, люди начинают судорожно доделывать все начатое, если, конечно, есть что доделывать. Про бизнес, про любовь уже сомневаются – поздняк метаться, а лучше все к чертям собачьим бросить, прикупить домик у речки, маленький, и на рыбалку. А уж когда остается жить последнюю неделю – все как один идут к нотариусу, потом к родителям в деревню. И на этом тренинге вся контора, торгующая лесом, точно по схеме засобиралась поближе к земле.

– Немножко успокоились? – спросил их всех Вадим. – Смирились с неизбежностью?

Народ закопошился, начали вздыхать:

– Ох, мама родная! Вот уж о чем не думали…

Вадим не дал передохнуть, встал надо всеми, рука вперед, глазами каждого насквозь, и приговор оглашает:

– У вас остался последний день!

– Всего один? – Это Светочка ему подыгрывать начала. – Только один день?

– Да, всего один. Последний день вашей жизни…

Люди притихли, многие закрыли глаза, чтобы лучше представить свое последнее утро. Бухгалтерша принялась строчить, но в основном никто уже ничего не писал, все только вычеркивали лишние дела из предыдущих списков. И вдруг вскочил Альберт.

– Все! – он замахал руками. – Все! Тренинг закончен! Все свободны!

Он подошел к Вадиму. Этот ходячий холодильник не доставал Вадиму до подбородка, но ведь уперся, нахмурился и начал хлопать у маэстро перед носом, как будто мух выгонял.

– Господа психологи тоже свободны! Свободны, я сказал! Дос! Ви! Дос!

Народ был в замешательстве. Это что ж такое? Только во вкус вошли, оградки себе рисовать начали, и вдруг домой. А в чем прикол? Людям хотелось узнать, к чему была вся эта нервотрепка, поэтому никто не шелохнулся. Все посмотрели на Вадима как на мессию. Запахло вечностью – а значит, шеф-кормилец не указ.

– Да как же так-то? Альберт Валентиныч? – Бухгалтерша заволновалась всеми фибрами. – Я уж местечко себе на кладбище приглядела, рядом с мамой. Я памятник себе…

– Не понял! – Альберт, естественно, начал рычать. – Все встали! Двигаем батонами!

Вадим улыбнулся, спокойно и уверенно, и каждому человеку, каждому, кто был в зале, посмотрел в лицо. Это нужно, контакт глазами – без этого никуда. Аудитория, кто бы в ней ни сидел, всегда – женщина, так Вадим в своих книжках писал, а женщина всегда пойдет за тем, кто сильнее. Сильным, соответственно, выглядит тот, кто спокоен.

– Все! – Альберт сорвался и начал орать. – Гуляй отсюда! Ты получил свое бабло? Получил. И я тобой доволен тоже. Вопросы есть?

– Вопросов нет, – ответил Вадим.

Он выдержал секунду и обратился к людям:

– Друзья… В этот зал меня пригласил Альберт Валентинович. Он здесь хозяин, и я не могу злоупотреблять его гостеприимством. Если вы считаете себя удовлетворенными – будем прощаться. Вы довольны тренингом?

Это был стандартный ход, Света знала. Вадим никогда не спорит с провокатором, он всегда направляет энергию стада на паршивую овцу, а стадо с удовольствием убирает тех, кто ему не нужен. Так было всегда в группах из свободных людей, но что будет сейчас?

Где тут свободные люди? Альберт давно затюкал своих сотрудников. Они сами сделали из него тигра и теперь боятся и при этом еще испытывают тайное удовольствие от своего мандража. Да конечно, испытывают! Людям нравится любая гадость, к которой они привыкли. Вадим их всех немножечко встряхнул, как обещал. Но теперь они ждут, что он сделает все за них. Как обычно, люди не хотят напрягаться, люди хотят чуда и жилетку. Так подумала Светочка, и поэтому, как только Альберт сжал кулаки, она выскочила и закрыла от него Вадима. Это выглядело забавно. Белокурая худышечка оказалась между танком и холодильником.

– Спасибо, Альберт! Спасибо за доверие! – она душевно рассмеялась. – Сейчас мы попрощаемся с вашим коллективом… Только, пожалуйста, одна маленькая формальность… – Она надула губки и поканючила виновато: – Подпишите нам актики! Что мы все отработали, что вы не имеете к нам претензий…

Альберт откровенно бычился:

– У меня к вам? У меня к вам претензии? У меня к инфузориям претензии?

Никаких актиков в природе не существовало, Светочка взяла со стола пачку чистой бумаги и сделала Вадиму глазами – зырк.

– Нужна ваша печать, Альберт Валентинович, – навешивала она. – Это формальность, для налоговой… Можно у вас в кабинете? Давайте вместе? Быстро сбегаем, печатьку шлепнем?..

Она взяла злодея под руку и потихоньку, потихоньку вывела из зала. Работа была ювелирной, Вадим оценил.

– Инфузории! – из коридора доносилось. – Тля! Бычий цепень!

Света бежала за Альбертом. Далеко! На другой этаж, в его кабинет, на сверкающем мраморе каблучки ох как скользили. «Все вылизано, все блестит в этой конторе, а внутри все больное, запущенное. Альберта нужно срочно спасать», – решила она.

Да, этого злобного карлика нужно было спасать. Иначе завтра все, кому интересно, узнают, что Вадим Дыгало провалил свой проект в питерской конторе. Это будет провал Вадима. И Светочкин тоже.

При таком скользящем разбеге мыслей она ухватилась за первое, что пришло ей в голову. Когда Альберт открыл кабинет и небрежно оставил в замке связку ключей, она подскочила как кошка к этим ключикам, сцапала их и положила себе в лифчик.

Да, Альберт тут же разорался грубым матом, в который иногда вставлял биологические термины:

– Ключи отдавай! Думаешь, я к тебе в сиськи не влезу? Да я тебя сейчас прямо тут!..

Но «комсомолка» отвечала смело и спокойно:

– Простите, Альберт Валентинович. Мы не можем уехать от вас просто так. Вы сами пригласили нас, потому что вам нужно меняться. Вы передумали – такое случается… Простите, но я не выйду из этого кабинета, пока вы не объясните причину.

Альберт скорчил обезьянью морду и захохотал:

– Вы клоуны! Я вас заказал! Станцевали – свободны!

– Не хотите говорить… Я подожду.

Она огляделась, выбрала место на диване под березой и улеглась. Ее ничуть не удивило, что над диваном колосится настоящая береза. Светочка вытянула ножки и посмотрела на Альберта так, как будто он был закрыт от нее стеклянным колпаком.

Толстый человек, похожий на холодильник, пляшет под стеклянным колпаком. Прелестно! И ни капли не страшно.

– Ты че тут разложилась? – заорал он так, что казалось, будто его гортань вывернулась наизнанку. – Че ты хочешь от меня? Тебе че надо? Бабла тебе мало? Нет, ты скажи, тебе бабла подкинуть? Я подкину… Я тебе сейчас бабла подкину…

Альберт бесновался, но в лифчик за ключами не полез. Шутовская натура его ликовала, молодая красивая зрительница, без сомнения, усиливала его возбуждение и подстегивала фантазии. Он открыл сейф и действительно начал швыряться деньгами. Это было весело, как в детстве, когда сестры дрались подушками. Светочка свернулась в клубок на диване, а пачки свистели у нее над головой. Ей стало любопытно, что за купюры у Альберта в пачках. Она пригляделась – Альберт швырялся сотенками. «Интересно подсчитать, – подумала она, – сколько денег в меня сегодня полетело?»

Альберт раскидал один чемодан с долларами, второго не было, второй в его сейф не помещался. После этого он успокоился, присел на полу под своей березой и спросил:

– Откуда он знает про три года?

– Какие три года? – Светочка удивилась.

– Твой психолог сказал: «Всего три года осталось». Кто слил?

– О боже мой! – она начала понимать, в чем дело. – Это же игра! Обычное упражнение, это условие, как в задачке по математике…

Оказалось, что Альберт скрывался три года и все три года в буквальном смысле не выходил из квартиры, даже в ларек у подъезда.

– Делили лес, – рассказал он. – Всех положили, всех моих друзей, с которыми я начал возить дрова. Первым Славик пошел, его сожгли в тачке. Леху в ту же неделю пристрелили в подъезде. Мишка… Мишка остался, но лучше бы грохнули. Его забивали два дня, он все равно выжил, сейчас в психушке от этих побоев. А я у Катьки отсиделся. Три года ждал, когда этих быков уберут. Пока их всех не закопали, на улицу ни шагу. Даже на балкон не выходил. Только нос в форточку – весна! Хламида монада! Так мы с Катькой и поженились. Она мне дочку родила, – он засмеялся, – а делать было не фиг, целый день в квартире.

Светочка тоже засмеялась, не смогла удержаться, победа была у нее в кармане, осталось дожать еще совсем немножко.

– Кто вас кормил все это время? – спросила она.

Альберт вздохнул.

– Катька. В Пекин моталась, все волокла оттуда. А я с дочкой пузо отъедал. – Он снова нахмурился и обиделся на Светочку за что-то. – А ты мне впаривать решила! «Все менять, все менять…» Катька меня спасла! Я за Катьку умру!

– Да, понимаю, – кивнула она.

– А Манечка мальчишку мне рожает. И че на че я должен поменять? Ты понимаешь? Че тут менять?

Альберт посмотрел на тонкие коленки, которые торчали у Светы из-под юбки, и протянул ей пачку сигарет.

– Спасибо, не курю, – отказалась она, и Альберт снова заорал:

– А че ты мне тогда втираешь? Три года! Три года! Три года жить осталось – она не курит!

Пришлось курить. И выпить тоже пришлось немножко. Смелая девушка продержала тигра в клетке до конца тренинга. Она выпустила Альберта из кабинета, только когда просветленный «Лесной массив» выходил из зала. Рубашка у Вадима была мокрой, прилипла на спине. Короче, сняли порчу. Со всей конторы. А потом была белая ночь…

«А потом была белая ночь» – так она в дневнике записала. Нет, не сегодня, а гораздо раньше. В другой тетрадке, тоже в клеточку, на сорок восемь листов. Только сейчас не найти той тетради, все теряется, все имеет свойство забываться и пропадать. А может быть, и хорошо, что все пропало в переездах… Это ее восхищенное «а потом была белая ночь» ничем не лучше зрелого простого уточнения – «руки, взгляд, ожиданье».

К тому же цвет этой ночи не имел никакого значения, потому что после тяжелого дня сил не осталось ни на романтизм, ни на прогулки по набережной… Но где-то в душе, конечно, мечталось. А как же! Кто из нас, упитанных провинциалочек, не мечтал прогуляться белой ночью вдоль решетки Летнего сада! И чтобы какой-нибудь Атлант тащил тебя на руках, и чтобы шпиль адмиралтейский поблескивал… Но не случилось ни в этот раз, ни в другие визиты – у Светы с Вадимом не оставалось времени на гулянья.

Все было просто и понятно. Поужинали на Невском, в азербайджанском ресторане. Без выкрутасов – ему шашлык, ей хачапури под красное вино. Оттуда сразу вызвали такси, в лифте он ее поцеловал, в номер к нему зашли вместе. О том, что ночь белая, никто не думал, вспоминалось только потому, что за окном не темнело и от этого совсем не хотелось спать.

А что там было? Что там было, в номере, в печально известном «Англетере»? Нам интересно, нам любопытно, и очень хочется засунуть нос в дверной проемчик. «Невероятный и почти тантрический» – она сама так написала, и больше никаких подробностей. Так жалко…

В первый же вечер они остались вдвоем и утром решили не расставаться, Вадим решил. И в этом ничего удивительного не было. Потому что «прочная любовь и хороший секс начинаются с успешного совместного сотрудничества», это я не сама измышляю, это я Вадима цитирую. А он у нас теперь, между прочим, член Академии наук.

Он тоже оставил записи после этой белой ночи, но не в частном дневнике, а в научной монографии. Лет в шестьдесят его потянуло на сексологию, я кое-что читала из его статей. И даже перечитывала. Он вывел свой закон, закон сексуально-делового партнерства, и, кстати, этим своим законом реабилитировал внебрачные связи своих коллег, которые крутили романы с секретаршами, адвокатшами, переводчицами, аспирантками…

Кому интересно, запишите, цитирую из монографии: «Совместная деятельность – это та матрица, на которой развиваются все сильные чувства, в том числе и любовь. Если мужчина и женщина успешно сотрудничают, то именно они видят друг друга в истинном свете. И если они физически и физиологически подходят друг другу, то рано или поздно окажутся в одной постели. Это закон. А законы не знают исключений».

2. Ну и?..

Светочка вернулась домой немножко другим человеком. Издержки производства! Если начинаешь менять людей, неизбежно меняешься сам. А в городе у нас все было как обычно. Опять жара и пыль, пух тополиный… Дети бросали спичку – и мягкая вата с треском расползалась, огонь пожирал этот пух за две секунды, оставляя на траве черные следы.

Мама, как обычно, колготилась с вареньем, на этот раз смородиновое было у нее в тазу. Света выложила на стол гонорар. За питерский тренинг она получила столько, сколько за два месяца в поликлинике.

Муж отвернулся, все это ему не очень нравилось, но он молчал, он вообще не любил разговаривать. Голос подала мама.

– Трубы надо менять, – напомнила она про отопление, – а то зимой все перемерзнем.

Трубы поменяли, Светочка спешила уладить все свои домашние дела до осени. От Вадима приходили письма – из Москвы, из Киева, из Риги, из Новосибирска… Он звонил почти каждый день, Светочка закрывалась в ванной с телефоном и в эти моменты была похожа на страуса, который уверен, что его никто не видит, когда он зарывается мордой в песок.

В сентябре старший сын пошел в первый класс, Света его проводила, за ручку, с букетом и шариками. И вот наконец-то на семейном обеде по этому случаю она объявила, что увольняется из поликлиники.

Семья, естественно, заволновалась. Сестры завизжали:

– Ты бросаешь работу!

– В больнице у тебя зарплата! Стабильная!

– Стабильная зарплата в три копейки, – это она на всякий случай уточнила.

– Ну и что! Тебя все уважают! Ты скоро будешь завотделением!

– А с этим… у тебя что будет?

– Гонорар, – пыталась она успокоить, – и творчество…

Про творчество никто особо не расслышал, а гонорар при всем очаровании не вызывал доверия.

– Какой-то непонятный гонорар! Сегодня он есть, этот твой гонорар, а завтра его нет!

– Завтра я вылетаю в Иркутск, – наконец-то сказала самое главное Света. – Работать.

Мама перекрестилась. Сестры поснимали сланцы. Муж не выдержал. Он хотел возразить, но передумал и вышел из-за стола.

И опять чемоданчик, и снова пакуем вещички. Куртку, туфли, Чебурашку… Муж протянул ей конверт:

– Это тоже возьми.

Света увидела конвертик и присела. Это было ее же собственное письмо к Вадиму.

И как она могла оставить письмо на столе, ей было непонятно. Ведь прятала, скрывала эту связь, ни в коем случае не собиралась с мужем разводиться. Когда Вадим приезжал в ее город, она прикрывалась, чтобы объяснить, где была ночью. И помогала на дежурстве, и вела занятие в институте, и у подружки гипертонический криз… И вдруг оставила письмо.

Она положила в карман этот конверт и ничего не сказала. Врать было некогда – за ней приехало такси.

– Я все объясню. – Это она на крыльце сказала. – Когда вернусь…

Светочка вышла за калитку к машине, и тут ее резко ударило в спину. Так сильно, что она вскрикнула и упала руками на капот. Голова закружилась от боли, она не сразу поняла, что это было. А это были всего лишь сланцы, резиновые, сложенные подошвами вместе. Муж прицелился между лопаток и метнул их с крыльца. «Спасибо, что не нож», – подумала она и покатила.

Конечно, она рассказала об этом Вадиму и показала свое письмо, неотправленное. Пока летела с пересадкой до Иркутска, все время представляла, как расскажет, как покажет синячину на спине, спросит обязательно жалобным голосом: «И что теперь делать?» Предполагала, разумеется, как отреагирует маэстро на такую новость…

Вадим рассмеялся, когда услышал про сланцы и про письмо, которое она случайно забыла на столе.

– Случайно! – Он долго хохотал. – Светочка! Случайно? Только мне не рассказывай, милая моя… Мужу расскажи, а мне не говори – случайно. Ни за что не поверю… Ты хотела от него освободиться, я это знаю, меня невозможно обмануть.

Вадим смеялся, и она смеялась. Потому что рассказала об этом не дома, не в своем городе и не в Москве в гостинице, а в Иркутске, точнее, на берегу Байкала. А до Байкала от нашего города – о-го-го сколько верст. Так далеко, что, когда сидишь в нашем городе, кажется, что нет никакого Байкала. А когда стоишь на берегу Байкала, то все проблемы, которые остались в нашем городе, кажутся маленькими-маленькими по сравнению с этим огромным северным морем.

Байкал ругался. Приходилось отскакивать от неожиданно сильной волны, но брызги попадали в лицо и на одежду. У горизонта Байкал добрел, закатные лучи резали небо, все сияло… И Светочка сияла. Она казалась себе смешной в специальном костюме – теплом, непромокаемом, который ей вручили на турбазе. Из капюшона торчали одни глаза, дождь стучал в козырек шумно, как по крыше.

«И что теперь будет?» Об этом она спрашивать не хотела. Вадим рядом, значит, все будет хорошо. Это казалось понятным.

– Вот бы увидеть себя с самолета… – Она вздыхала, прижимаясь к его плечу. – Пролистать, проглядеть все, как фильм…

– Какой запах! – Вадим потянулся с наслаждением и глубоко вдохнул. – Чувствуешь разницу? Чем пахнет твой Дон? Рыбой, тиной… Море… Море – солью и водорослями… А Байкал пахнет чистой родниковой водой…

– Да, запах сумасшедший, – сказала она и засмеялась. – Это я не про Байкал, я про уху!

Уху готовили друзья Вадима. Он всем представил девушку – «моя Светочка», и это тоже успокоило хрупкое женское сознание.

Ужинать сели в маленькой деревянной столовой. В баньке дымилась труба. За калиткой ходили лошади с жеребятами, хвостами отгоняли комаров. Гуси тянули толстые шеи и сами уходили ночевать в сарай.

Светочка дула на горячую ложку, хотелось поскорее остудить дикое мужское кушанье. Вадим спросил:

– Тебе здесь нравится?

– Да… – ответила она. – Как будто я всегда здесь была.

Короче, как говорят психологи, удаленность от проблемы значительно сокращает размеры самой проблемы. Для этого, между прочим, мы с вами и должны к концу рассказа запланировать себе нормальный отпуск. А насчет того, что будет дальше, Вадим изложил свой план. Он придумал делать свою сеть – такую структуру, с представительствами во всех крупных городах России, где будут работать психологи по его методике.

И они полетели! Три года, чесом, как артисты, по всей стране, с самолета на самолет, из города в город. Вокруг Вадима образовался широкий круг людей, у Светочки появились те самые единомышленники, о которых она мечтала. И где-то там, в этой толпе, возникла одна нехорошая женщина.

Откуда она взялась? Светлана помнила это знакомство, которое она сама и спровоцировала. Приехали на семинар в Рязань, его устроил институт МВД. После своего выступления Вадим начал отвечать на вопросы из зала. К нему поднимались люди с проблемой, и он ее на глазах у публики решал. Да, чудеса исцеления, именно это он демонстрировал.

Вышла девушка, сразу стала плакать. «Что с тобой, дитя мое?» – спросил Вадим. «Боюсь, – говорит, – защищать свой диссер». – «А чего так?» – «А потому что от волненья я начинаю сильно заикаться». – «Да? – он удивился. – Ты и сейчас заикаешься? Я не заметил».

Маэстро взял девушку за руку, потрогал пульс. «Ну, расскажи, откуда ты, какая тема диссертации?» Девушка, спотыкаясь на первых буквах, начала отвечать. Вадим покрепче взялся за ее ладонь и начал разминать ей пальцы, а сам выспрашивает: «Сейчас ты вроде бы не сильно заикаешься?» – «Да, – она заплакала. – А на публике сильно».

Вадим ей дальше зубы заговаривает и массаж не прекращает: «Сколько тебе до защиты осталось? Неделя всего?.. За неделю такие вещи не исправишь, – сказал он. – Но ты не волнуйся. Заикайся себе на здоровье. Тебе-то что? Пусть комиссия мучается. Какая разница – двадцать минут ты будешь выступать или сорок? Все потерпят. Раз тебя до защиты допустили – уже не запорют». Он отпустил ее руку и улыбнулся: «Ну вот, согрелась, деточка. И заикаться, кажется, тоже перестала?» И тут бедняжка отвечает четко и спокойно, ни разу не споткнувшись: «Да… Правда, запороть не запорют. А что же я тогда переживаю?»

И вот после этого невинного действа в перерыве подходит к Вадиму женщина в погонах и представляется: «Рязанская Академия МВД».

– В чем же научность вашего метода? – спрашивает его она и тут же начинает строить глазки. – Вы обаятельный мужчина, у вас есть сила, это видно, это ваш дар от природы. Но простите, Вадим, при чем тут психотерапия?

Светочка стояла рядом. Она в отличие от многих видела: Вадим проголодался и устал. Семь часов работы, два кофе-брейка и один поспешный обед. Вокруг было много людей, со всеми нужно было поговорить, улыбнуться и, мило попрощавшись, отъехать в ресторан на ужин. И вдруг какая-то нахалка задает маэстро глупые вопросы…

– Да, – ответил Вадим. – Вы правы, я простой шарлатан, уж простите, что избавил девочку от проблемы.

Он хотел уже отвернуться от этой стервы из Рязани, но Света этот жест его, плечом налево, не разглядела. Она устала тоже и от усталости начала совершать лишние движения.

– Минуточку, – сказала она специалистке из МВД. – Девушка заикалась, когда вышла на сцену?

– Заикалась, – кивнула специалистка.

– А ушла со сцены и перестала заикаться?

– Перестала, – улыбнулась снисходительно профура. – Но мы же все прекрасно понимаем: это временный эффект. Конечно, у нашего уважаемого доктора чудесные руки, но, к сожалению, он не сможет согревать эту барышню постоянно…

Света разозлилась, странно, но она не могла объяснить себе природу этой злости. Что это было? Предчувствие опасности? Или она сама притянула к себе беду?

– Вадим работал, – сказала она. – Вы видели, что он держал пациентку за руку и уточнял анамнез?

– Да, видела.

– И все? Больше вы ничего не заметили?

– Честно говоря…

– Так вот, если вы не увидели научного метода, это еще не значит, что он не применялся.

Хочу напомнить, законы психологии объективны и работают независимо от того, знаете вы их или нет.

– Простите. – Специалистка от чего-то просияла. – Я была невнимательна. Вадим, умоляю, извините меня за бестактность. Мне очень интересна ваша работа, и, если можно, я хотела бы вас пригласить на свой семинар в конце этого месяца…

Света шагнула вперед и взяла Вадима под руку.

– Спасибо за приглашение, – ответила она за него. – Но, к сожалению, Вадим не сможет. Потому что в конце месяца у него свой семинар. В другом городе.

Эту сценку она вспоминала тысячи раз и каждый раз себя ругала. Как могла? Вмешалась в чужой диалог. Перебивала своего мужчину. Она сама дала ему возможность разглядывать чужую бабу. И самое неприятное, что она хотела утвердиться, да, это было самое противное: какая-то маленькая провинциальная поганка, живущая внутри, дернула ее за язык, чтобы подняться с помощью Вадима.

Да глупости! Напрасно она себя изводила за эту мелкую небрежность. Инцидент не стоил трех копеек, его забыли тут же, так казалось. Пошли на ужин, с друзьями, с единомышленниками, и Света не могла припомнить, маячила эта баба где-то за соседними столиками или нет.

На следующее утро Вадим поехал в Москву, к семье, а Света – в свой город. Они и раньше расставались, недели на две, иногда на месяц. Но в этот раз немножко затянулось. У Светочки заболели дети, кажется, или мама… Семейные хлопоты, от которых она немного отвыкла, возникли все разом. Все, что можно было скинуть на мужа, теперь после развода приходилось делать самой.

И у Вадима посыпались поездки одна за другой по филиалам, которые он везде наоткрывал. Светочка могла бы выкроить время и полетать с ним за компанию, но не смогла. Потому что, самое главное, – она работала над собственным проектом. Это было ее первое независимое от Вадима соло. И она готовилась его представить на большой конференции, которая была назначена в нашем городе в университете по случаю открытия факультета психологии. Да, результат… У Светочки на первом месте оказался результат, и поэтому она занырнула в работу на два месяца. Но были письма и звонки, «люблю, целую, как я соскучился (-лась)» – все это тоже было. И наконец они снова встретились, но в этот раз, вопреки обыкновению, не в гостинице, а сразу на сцене. Вадим приехал точно к открытию конференции.

3. Вот!

Что творилось в нашем универе – страшно вспоминать. Психолог на психологе сидит и психологом погоняет. А как они друг с другом держатся – можно просто упасть. У них там намечалась небольшая драка: психологи-манипуляторы и классическая школа. Это как белые волшебники и черные. Манипуляторы работали на выборных кампаниях, в сетевых продажах и в рекламе. Их цель – продать, но не совсем честно. А классики искали пути реализации, развития, то есть строили лестницы в небо. И вот они встречаются на фуршете. Но в жизни никто друг другу бокалом в рожу не плеснет. Никто напрямую не скажет: «Вы коза, коллега, дурите мозги своим НЛП». Нет, психологи на все обвинения отвечают с улыбкой: «Да, я согласна, милочка, вы правы, правы, правы». Они соглашаются со всеми наездами, чтобы направить энергию противника против него самого. Этим людям просто так аркан на голову не кинешь. Спросите манипулятора: «А каково же вам, коллега, жить в стране с обманутым электоратом, зная, что вы сами обслуживали этот обман?» А коллега ни в одном глазу. И только извиняется: «Да, виноваты, виноваты, у нас такие ноу-хау, не удержались…» И так до опупения, кто первый в обморок грохнется. Теперь представьте, в честь открытия факультета все эти «волшебники» собрались в один битком набитый зал.

Психологию признали не просто теоретической наукой, но профессией. Дожили! Вот так вот это называлось. Вадим Дыгало был одним из ледоколов, которые рубили эту тьму. Он привез на этот слет целую команду из других городов. Когда он выходил на сцену, его встречали аплодисментами, как Аллу Пугачеву. Света, конечно, была рядом с ним.

Пиджачок у нее был застегнут на все пуговицы. Каблучок не качался игриво, как обычно, когда говорил Вадим. Она приклеила улыбку и застыла, ее вдруг очень сильно разволновало одно знакомое лицо в девятом, кажется, ряду.

Вадим уже расслабил узел на галстуке, уже закинул в зал свои крючки…

– Очень рад всех вас видеть! Тем более у нас такой отличный повод. Коллеги, вы сейчас, сами того не предполагая, подтвердили мой сегодняшний тезис. Есть только две уважительные причины для человеческого общения: производство и эротическая любовь…

Света молчала, не улыбнулась, не спросила удивленно, как было задумано: «Да, только эти причины… А на чаек?»

Вадим сам же себя и спросил:

– А на чаек? А тетя Жанна в гости пригласила? А банкет, в конце концов?.. И как же это все назвать? А вот никак! Пустое времяпровождение.

– Вадим! – крикнула какая-то рыжая из третьего ряда. – На чаек тоже приходите! Губернатор расщедрился, будет шикарный фуршетец…

– До фуршета еще нужно дожить, коллеги! Сейчас поговорим о главном. – Вадим улыбнулся и продиктовал тему своего доклада: – «Наши цели и люди, с которыми мы их достигаем». Проще говоря, по какому принципу мы формируем круг своего общения.

Светочка не слушала, что он говорил, она смотрела в девятый ряд. Девятый разделен с партером небольшим проходом, ступенька поднимается, кресла очень хорошо видно со сцены. Там сидела та самая рязанская академия со всей своей командой. Коллега улыбнулась и отправила Вадиму воздушный поцелуй.

И прямо на сцене Света открутила интересное кино. Кадр первый: Вадим приехал в город рано утром, сейчас пять вечера, они стоят вдвоем на сцене, но секса до сих пор не состоялось. В гостинице он был, оставил вещи и смылся, не заехал, не накинулся, а только отзвонился и сказал, что появилась неожиданная встреча и «обо всем потом, потом, потом»…

Второе – его последняя статья была совсем не в тему их работы: «Психолог за решеткой, или Эффективность терапии в условиях пенитенциарной системы». С чего бы вдруг маэстро потянуло в сизо?

Третье – оговорочка по Фрейду. Пару недель назад он звонил и сказал: «Я в Рязани», но тут же поправился: «В Москве! Конечно же, в Москве!» Проговорился? К сожалению, маэстро не проговаривается, маэстро оговаривается умышленно.

Ну и… четвертое. Вадим все время смотрит в девятый ряд, на новую плоть. А у нее, между прочим, челюсть бульдожья…

Пришлось вставать и улыбаться. И пиджачишко вывернуть, сорвать с себя. Красная блузка вспыхнула, и наконец все заметили, что рядом с Вадимом на сцене есть кое-кто еще.

– Кругов общения семь, – говорил Вадим.

– Как семь кругов ада. – Светочка подошла к нему ближе.

Он повернулся к ней и спросил:

– Первый круг… Это кто?

– Да здесь все просто! – усмехнулась она. – Первый круг – это мужья, жены или другие сексуальные партнеры.

Вадим подмигнул и продолжил:

– Но иногда кругом первым становится круг второй. А кто у нас там? – спросил он у зала и сам же ответил: – Там у нас коллеги, партнеры… и все те люди, от которых зависит наше дело.

– А бывает, что второй и первый круг меняются местами… – поторопилась уточнить Светочка. – Наши деловые партнеры становятся нашими сексуальными партнерами. Это хорошо, Вадим, или плохо, как вы думаете?

– Светлана! Ты же знаешь, что я сейчас отвечу! – Вадим улыбнулся и продиктовал аудитории: – Это не хорошо и не плохо. Это зачастую – неизбежно.

Света отвернулась к флипперу и быстро накидала кружочки с номерами. Флиппер стоял на сцене очень кстати – когда эта стерва в девятом ряду давила ее особенно жестко своей торжествующей рожей, Светочка убегала делать записи, чтобы спрятаться хотя бы на секунду.

– Третий круг – это дети, – сказала она, – тут все понятно…

– Один момент!

Вадим поднял руку, рукав его сорочки был завернут… И снова смуглое на белом, и пальцы длинные, и линия эта его, особенная, от узкого запястья к широкому плечу, – весь привычный набор Светочку разволновал. Захотелось целовать. Она так и подумала: «Сейчас поцелую, пусть все видят, сейчас буду целовать – или зубами вцеплюсь ему в прожилочку…»

– Это очень важно! – говорил Вадим. – Наша задача перевести своих детей из третьего круга во второй. Если, конечно, мы хорошие родители. Иначе со временем дети отойдут в круг четвертый.

– Не страшно. – Светочка вздохнула и погладила Вадима по плечу. – В четвертом круге тоже хорошо, там наши родители и друзья…

Кусать Вадима она не стала, жаль, конечно. Игриво постучала носочком черной туфельки, изображая уверенность и счастье, да и на самом деле она была немножко счастлива. Потому что понимала: ей осталось совсем недолго побыть рядом со своим монстром в белой сорочке. Сейчас, на сцене, он пока еще с ней, а ночью уйдет с другой женщиной и «Светочку свою» задвинет в круг пятый.

– А кто у нас в круге пятом, Вадим?

– В круге пятом?

Он сощурился и прикусил нижнюю губу, у него это очень сексуально всегда получалось. Света каждый раз, каждый раз попадала под это животное обаяние, которое он продавал как личную методику успеха.

– В круге пятом – все бывшие! – кивнул ей Вадим, чтобы она записала. – Бывшие жены, бывшие мужья, бывшие любимые женщины…

Светлану качнуло. Она на всякий случай подержалась за его руку, недолго, пару секунд. А хотелось повиснуть у Вадима на шее, вцепиться в него и брыкаться, кусаться и всех посторонних от него отгонять. Понятно, делать она этого не стала. А зря, могла бы и побрыкаться в свое удовольствие.

Света отпустила руку, от которой тащилась столько раз до потери сознания, от которой оставила в дневнике всего три словечка: «руки, взгляд, ожиданье». Отпустила и возбужденно засмеялась:

– Вадим! Вы уверены? Вы не могли ничего перепутать? Бывшие любимые разве бывают? Может быть, их стоит перенести сразу в круг седьмой?

Она шагнула на край сцены и объяснила залу:

– Круг седьмой. Знаете, кто там? В круге седьмом у нас – все мертвые!

Вадим поспешил подойти к ней и на всякий случай придержал за локоток.

– Ну… не такие уж они и мертвые, – успокоил он. – В этом круге все, с кем мы когда-то попрощались. Удаленность и недоступность – главные характеристики седьмого круга. И поэтому мы начинаем активно идеализировать…

– …своих мертвецов! – Светочка это почти прокричала.

Это была лучшая презентация. Весь зал не отрываясь смотрел на это танго, которое устроили господа психологи. Сорочка белая, сорочка красная, по сцене кружатся, и все слова с подтекстом… Такого не было ни на одной научной конференции.

После выступлений, на фуршете, многие хотели подойти, обменяться визитками, задать маэстро вопрос. Кое-кто даже заметил, что Вадим пропустил круг шестой, и об этом тоже хотели спросить. Журналисты настроились на интервью, все искали Вадима и его очаровательную партнершу, но в банкетном зале ни Вадима, ни Светочки, ни той специалистки из Рязани не было.

Светлана Свиридова вернулась домой одна. В доме было тепло и тесно, это было особенное осеннее тепло и добрая приятная теснота, которые остались только в старых деревянных домах. Грушевое варенье пенилось в тазу. На столе была картошка, горячая, только что с огня. Картошка дымилась, масло таяло… Мама позвала детей:

– Ребята! Кушать!

Лампа оранжевым колхозным абажуром свисала над столом. От этого всего несло таким пронзительным уютом, что захотелось умереть. На кухне стало тесно, как в гробу, как курица общипанная над газовой горелкой Светочка стояла посреди своей уютной кухни и задыхалась.

Наконец она смогла двигаться. Развернулась и отправилась в свою комнату переодеться. Расстегивала нервно, раздраженно замок на юбке, крючки на блузке, срывала, стягивала узкие резинки капроновых колготок, ей все давило, все ее душило, не хватало воздуха, потому что в доме было от души натоплено и потому что не было возможности вдохнуть поглубже и закричать. Но дети были в доме, они уже прибежали к столу, поэтому Света молчала.

«Держи себя в руках, – повторяла она, – держи себя в руках. Сначала результат – потом все остальное».

Мадам Свиридова не удержалась. Что-то случилось у нее с ногами, они стали мягкими, подкосились, и она упала. Пыталась встать, хваталась за книжные полки, подтягивалась на руках, коробки, книжки, шкатулка с пуговицами, все падало… Она не смогла подняться и тогда закричала.

– Мама! – позвала Светлана. – Мама!

А мама испугалась, когда услышала, мама даже не сразу поняла, чей это голос, кто ее зовет. Крик получился грубый, гортанный, люди орут иногда очень страшно, когда им больно, и становятся похожи на животных. А у животных случается наоборот, я видела одну собаку, которая за минуту до смерти завыла человеческим голосом.

Приехали сестры. Принесли таз с кипятком, отпарили Свете ноги, стали массировать, растирали их водкой с перцем. Несколько часов, пока Света не начала шевелить пальцами.

– Как же я завтра? – Она испугалась тогда очень сильно. – У меня проект, я упаду на сцене…

– Не упадешь, – сказали сестры и накапали ей рюмку перцовки. – У тебя шмотки на завтра есть?

На следующий день Светлана Свиридова вышла на сцену вся в белом. Белый пиджак, белая юбка, белая блузка, белые туфли на шпильке. Единомышленники, все до единого, были в курсе последних новостей и ждали: упадет она без Вадима или нет.

«Мы знаем, ты сильная баба, если рядом с тобой сильный мужик. А кто ты без него? Покажи, мы посмотрим». Знакомые лица, раскиданные по рядам, она прекрасно видела, но не совсем их узнавала. Самое страшное было то, что теперь невозможно было понять: где чужие, а где свои.

И что же это получается? Хоть ты психолог, хоть кандидат ты наук медицинских, хоть ты лошадь ломовая – от страданий нет спасенья. И не увидишь ты себя как буковки в кроссворде с верхней полочки, а будешь жить точно так же, как все, – вслепую.

Вадим сидел в девятом ряду, возле своей новой женщины, и смотрел на Светочку очень внимательно. Ни на секунду он не отвернулся и чужую руку, которая ложилась на его ладонь, не чувствовал. Он даже вытирал платком пот, проступавший на его харизматичной роже. Он волновался, как тренер, который первый раз выпускает своего ученика на бой.

Почему он оставил ее так жестко? Нет, не жестоко, мужчины уходят, и в этом жестокости нет, а именно жестко… Неожиданно, резко, оставил и вывел на бой одну против всех? Светлана не понимала, но потом вспомнила детство, как в лодке с сестрами однажды каталась на Дону, а эти три коровы взяли и выбросили ее в речку. Ей было пять лет, она хлебанула воды, испугалась, а сестры загребали веслами и на нее из лодочки покрикивали: «Светка, плыви! Светка! Плыви, а то утонешь!»

Сестры тоже сидели в зале. У каждой в руке был плакат. На каждом – всего одно слово. У старшей – «Нас», у средней – «целая», у младшей – «рать». «Нас целая рать!» – так они ее поддержать решили, только средняя иногда шалила, не поднимала свой плакат. «Жлобихи, – думала про них Светочка, – бухгалтерши, колхозницы», – и это помогало непринужденно улыбаться и шутить.

А когда у нее закружилась голова и ноги снова стали наливаться пугающим теплом, она элегантно присела на краю сцены и рассказала сказочку. Это выглядело так интимно, спокойно, что никто никакого головокружения и никакой бледности на ее лице не заметил. К тому же у них, у психологов, так принято – на прощанье травануть какую-нибудь байку с тайным смыслом. Светочка случайно по ходу пьесы вспомнила одну крошечную сказку из детской книжки, которую она читала своим детям.

– Жила-была одна умненькая девочка… – Она вздохнула и улыбнулась грустно в девятый ряд, Вадиму. – Однажды ей подарили велосипедик. Двухколесный. Она немножко на нем покаталась и заскучала. А девочка была умненькая, взяла и прикрутила к своему велосипедику еще два колеса. Потом еще два, еще два, и так она развлекалась, пока у велосипедика не стало сто колес. «Какой крутой у тебя велосипедик, – говорили ей все, – стоколесный!» Но девочке опять стало скучно, потому что она была очень умненькая. Тогда она решила убирать потихоньку колеса. Сняла сначала два, потом еще два, и так все девяносто восемь, пока велосипедик снова не стал обычным, двухколесным. На нем она еще немножко покаталась, а потом и совсем его бросила. «Почему ты не катаешься на своем велосипедике?» – спросили у нее. И девочка ответила: «Теперь я умею кататься без велосипедика».

Про колесики всем понравилось. Сказку запомнили, Светочку тоже. Только она все эти шуточки с единомышленниками не разделила, сестры помогли ей выйти на парковку, подхватили за руки у машины и отвезли домой. Она отключилась на две недели. Ноги работали, парализации, слава богу, не было, но двигаться она не могла.

Свиридова Светлана, поклонник результатов и четких аргументов, все время думала: «Почему, ну почему Вадим меня оставил?..» Эти размышления были тяжелы, и ни на что другое не оставалось сил. Она не вставала с постели, не просила есть, ее кормили с ложечки и выносили подышать во двор.

А что там было думать? Время пришло – потому и оставил. Три года – это срок, за который и бизнес, и любовь проходят один виток спирали. А дальше нужно подниматься на уровень выше или опускаться до повторов… Это не я! Это психологи так говорят. Это Светлана Свиридова так себе ответила. «Вадим – молодец, судьбоносный мужчина! – наконец-то дошло до нее. – Он меня не бросил, он опустил».

После этого она встала и полетела своей дорогой. Открыла компанию и ушла в бизнес-тренеры, ей было проще строить жизнь по четким схемам, которые приносят стабильный результат.

И хорошо! А то бы так и прыгала у маэстро на подпевках, и не было бы у нее никакой «Свирели», и страшно даже представить, в кого она могла бы превратиться, если бы ей не на чем было играть.

А Вадима она сегодня видела. Так скажем, двадцать лет спустя. И встретились опять на конференции, и снова в Петербурге. Сегодня здесь большая туса психологов. И кто, вы думаете, ее спонсирует? Конечно, Альберт, тот самый Альберт, которому когда-то Вадим со Светой промыли мозг! Он постарался, пригласил специалистов со всей России, и даже иностранных консультантов. Аллан Пиз приедет, Гандапаса обещали, а сегодня гвоздем программы был Вадим, он прилетел почетным гостем.

Это был бенефис старой лисы, хотя, чует сердце мое, у людей с интеллектом старости не бывает. Люди с интеллектом все свои мерзости превращают в харизму. Лысый череп Вадима позиционировался как стигмат, морщины стали боевой раскраской и откровением… Костюмчик, как и прежде, сидит идеально… Только в стриптиз на сцене маэстро больше не играет. Пиджак расстегнул – и хватит.

Перед тем как начать, он долго копошился у микрофона, просил поправить, ему чего-то там фонило, предусмотрительный Вадим и раньше имел привычку десять раз проверить микрофон. Потом он попросил, чтобы выключили кондиционер на сцене, а то ему продует спину. Потом напомнил, что чай ему не донесли. Сюда, на сцену, он попросил чайку, у психологов всегда все по-семейному.

– Водички тоже нет… – удивился он.

В зале начали смеяться, народ не сомневался: все это стариковское бухтенье – особый ход, очередная хитрость Вадима, так он настраивает публику на свою волну.

Я тоже там сидела, в этом зале. И мне почему-то никак не удавалось настроиться. Я давно прочитала все книжки Вадима, просмотрела все его фильмы, видела все его старые тренинги, где он отжигал… Возможно, я объелась философией развития, поэтому зевала как последняя деревня и закрывала рот ладошкой, когда он повторял свои главные тезисы.

– Хочешь быть полезным для других – живи для себя.

Это его любимая мантра, я даже прослезилась, так сильно мне хотелось спать. А раньше-то! А раньше! Сколько скрытых смыслов я находила в этом простом предложении…

– Морали нет, есть целесообразность.

И это помним, и, кстати, в свое время очень помогло. Но сейчас уже не возбуждает так сильно, как десять лет назад.

– Выполняй свои личные цели, тогда сможешь помочь тем, кто рядом с тобой.

Истинное слово! Я слушала маэстро и рисовала кораблики с пиратским флагом. На своем паруснике я написала ему эпитафию: «Все верно, Вадим, все верно! Когда нас выносило на рифы, наши корабли не разбивались, потому что там, на островах, горели ваши маяки».

Он отхлебнул чаю и снова вышел в свою обычную стойку, только руки не поднимал призывно, а сложил крестом на груди и посмотрел задумчиво, как греческий философ, куда-то в сторону. А потом говорит:

– Кондиционер не отключили. Выключите, в спину дует.

Кондюк убрали, Вадим начал бодро рисовать свои любимые лидерские стратегии. Он рисовал кружочки вместо человечков, кинул старую схемку про то, как лидер, пастух, гонит стадо. Его ладонь, отрывисто, уверенно скользившая по бумаге, притягивала мои глаза. О боже мой, как раньше все это было романтично! Чабан сзади, чабан впереди… А сейчас я зеваю, и маэстро начал меня раздражать.

Я пыталась понять: что мне не нравится? Живой Вадим, легенда психологии, стоит на сцене, породистый мужчина, любуйся, есть возможность, смотри и слушай, повторенье – мать ученья… Что не так? Я поняла. Раньше, как все невротики, я ждала от Вадима все тех же двух подарков – чуда и жилетку. Но время прошло, кое-что подлечили. Мне не нужна жилетка. А чудес не бывает, мы это выяснили. Но мне хотелось! Мне хотелось, чтобы он совершил хоть одно.

Когда Вадим разрешил задать вопросы, я подняла руку и спросила без всякой задней мысли:

– Вадим! Вы добились своих целей. Скажите, сейчас вы довольны?

Что-то ему не понравилось. Или вопрос, или моя глумливая рожа. Он ответил поспешно:

– А что? Разве по мне не видно?

Мне было не видно, я заметила только, что улыбочка его была слишком нервной для знаменитого психолога.

За мной поднялась одна клуня, сказала, что у нее нет проблем.

– А родственники цепляются, хотят, чтобы я чем-то занималась. А я не хочу ничем заниматься. Мне хорошо, у меня трое детей и муж – мне этого достаточно для счастья…

Все ожидали, что по закону жанра Вадим расскажет свою любимую притчу о талантах, о внутреннем ребеночке, который просит развития… Но нет, он ничего такого говорить не стал. Он кивнул этой девушке:

– Согласен. Детей вполне достаточно для счастья. Дети – наиболее удачное вложение сил и капиталов. Например, у меня две дочери. Успешные женщины, и они сейчас продолжают мое дело. То есть приносят мне дивиденды. Мне даже жалко, что у меня только две дочери. А если бы у меня было, к примеру, пятеро детей? И все такие же удачные, как эти две? Вы представляете, сколько дивидендов я бы получил?

Тут все похлопали, оценили метафору про «дивиденды», и Вадим мог бы перейти к следующему вопросу, но почему-то он захотел еще продолжить про детей.

– Когда мне было пятьдесят… – вспомнил он, – немного за пятьдесят, меня любила женщина. А когда женщина любит… Когда женщина любит, она бросает все. Женщина отдает за любовь все, потому что для нее это самое главное в жизни.

Он посмотрел на мужчин, сидящих в зале, поискал у них поддержки, подтверждения тому, что говорит. И мужичье кивало, соглашалось с умным видом, хотя ручаюсь, что никто из них и не имел понятия, о чем говорит маэстро.

Вадим вздохнул и за одну секунду стал умненьким и крепеньким стариканом, у которого дома набит погребок.

– …Ну а мужчина, конечно, так не может. Мужчине очень важен его статус, долг, традиция… А женщина меня любила, и у меня была возможность родить еще детей. Но тогда я сказал себе: мне уже пятьдесят два, а дети – это хлопоты, это усилия, время, затраты… Я устал в тот момент и не знал, сколько лет еще у меня впереди. Но годы прошли. Вы знаете, как быстро и легко прошли эти годы?

Народ закивал: знаем, знаем, как быстро, только из отпуска вернешься – год долой.

– Все это время я был здоров и работоспособен. И если бы тогда я решился на детей, сейчас этим детям было бы уже двадцать лет или около того. И вскоре они, наверное, начали бы приносить мне дивиденды…

Он улыбнулся, помолчал немного, неожиданно отключившись, как будто вышел из зала. Через минуту вернулся из облаков и развел руками.

– Ну а теперь уж… все.

Народ сомлел от искренних признаний, коллеги оценили тонкий ход. Кому, зачем он это говорил? Неизвестно. Мадам Свиридова ничего не слышала, в это время она вела мастер-класс этажом выше. Она увидела Вадима только на банкете.

Нет, своим правилам он не изменил, тусить до упада не собирался. Он только вышел попрощаться с Альбертом, с коллегами, а Светочка пила шампанское в окружении своей команды и молодых директоров, которых она весь день учила делегировать полномочия. В этой компании она тоже казалась свеженькой пулькой, на ней были узкие джинсы, изысканно-небрежный пиджачишко, майка с надписью «Не дождетесь». Если бы не глаза, ей можно было бы дать лет сорок, не больше… И можно было бы сказать по глупости, что «ах! Ну, надо же! Она совсем не изменилась». Но Света изменилась.

Она уже давно не Светочка, ее зовут Светлана Свиридова, мадам Свиридова, в кулуарах – «Свирель» или просто СС. Живое наглядное пособие для всех методик по лидерству и карьерному росту.

Кто-то из ее свиты заметил Вадима и поздоровался, с поклоном. Вадим ответил, так же аккуратно, склонив чело. Он посмотрел на Светочку с неожиданной обидой, как птенец на злую маму, которая не донесла ему червячка, поцеловал ей руку и пошел на выход. В его походке появилась осторожность и легкая сутулость. Его пиджак немного провисал на исхудавшей спине.

Вадима повезли в аэропорт. Мадам Свиридова улетала ночным рейсом. Он сел в такси и видел, как в это время водитель открывает дверцу ей.

Она приехала в гостиницу немного отдохнуть, пыталась по привычке что-то кинуть в свой дневник, но от усталости уснула. А встала поздно, немножко поругала мужа за то, что вовремя не разбудил. Бегом собирала вещички, два раза оглядела номер, прежде чем выйти, но свой дневник так и забыла под подушкой. Она вспомнила о нем только в самолете, и, хотя никакой ценности он не представлял, ей почему-то было жалко этой тетрадки в клеточку на сорок восемь листов.

Норковая шуба

Вот сейчас закрываю глаза и слышу знакомый голос: «Да чтоб ты сдохла! Подавись своими раками!» И на душе у меня сразу лето, и я вспоминаю запах южного рынка, там пахнет рыбой, чесноком, землей от молодой картошки… Я слышу чаек над азовскими лиманами и вижу, как поправляет шляпу легендарная Люся Натыкач.

О, люди!.. Как она визжала на колхозном рынке, когда торговка раками дерзнула ее обсчитать… Да, да, не прячьтесь и книжечку не закрывайте. Я вас предупреждала: живучие бабенки очень часто бывают противны. Ну и что? Все равно я скучаю по Люсе и сама не могу понять – почему.

1

После развода легендарная Люся Натыкач осталась одна в пустой квартире. Бывший муж забрал всю мебель и, к моему огорчению, прихватил из кухни белый кожаный диван. А я любила покурить на том диване, когда Люся варила свой кофе.

Черт его знает, как она там мухлевала в старой медной турке, но кофе у нее получался самый лучший. Я никогда не пыталась ее переплюнуть, а потому иногда сворачивала с дороги и заезжала к Люсе на чашечку.

Многие, конечно, меня не понимали.

– Как ты можешь с ней общаться? – спрашивали наши общие знакомые. – Люся невыносима. Как только ты выйдешь из ее квартиры, она сразу же выльет на тебя ведро помоев!

– Ведро помоев… – Этой ерунды я не боялась. – Ведро помоев – это мелочь по сравнению с чашкой хорошего кофе.

Кстати, про Люсин развод я узнала не сразу. Она скрывала этот факт сколько могла. А что вы хотели? Чтобы легендарная Люся взяла и призналась: «Да, господа, меня бросил муж. Импозантный Вася Натыкач променял легендарную Люсю на овцу-секретаршу»?

Нет, девушки, вы не знаете Люсю. Норка до пят, маникюрчик со стразами, причесон из салона, леопард, каблуки… Два телефона, на каждом клиенты. Одной рукой Люся с вами здоровается, другой рукой считает ваши деньги.

Она приехала с Украины «с голой жопой», открыла с мужем бизнес и за три года купила квартиру в самом модном таунхаусе. Поэтому никто не мог поверить, что история с разводом у нее всерьез.

– Да что вы? Быть не может! – все так и говорили. – Боевыми танками не бросаются!

В общем, пока у Люси оставались какие-то деньги, она сидела в своей пустой квартире одна, как мышь.

А раньше да… Раньше у Люси крутилось много народу, друзей-подруг она цепляла с легкостью, и все к ней забегали выпить кофейку, посплетничать… Но, правда, иногда случалось, что выскакивали они с ее кухоньки как ошпаренные. Люся, когда была во всем блеске славы, ни одну лахудру просто так не отпустила, а каждой прямо указала на ее несовершенство.

Куме своей она взяла и брякнула: «А кто тебя просил рожать от этого идиота?»

Бухгалтерше урезала больничный и заявила: «Не ной мне про свое здоровье! Ты посмотри, какая ты кобыла. Живешь в свое удовольствие, ни ребенка, ни котенка. С чего у тебя болит голова?»

Соседку тоже научила жизни: «Не сомневайся даже, изменяет он тебе, еще как изменяет. Куда ты вышла в этом платье? В этом платье надо идти в огород и полоть картошку».

И прочее в таком же духе, под волшебный аромат баварского шоколада.

Девушки обижались. Все, кроме меня. Я люблю черный юмор, и к тому же меня спасали наушники с музыкой. Люся варит кофе – а я курю и слушаю джаз.

– Ты посадила всех себе на шею! И муж тебя гоняет, «подай да принеси», и сын растет такой же! А ты как собачонка бегаешь между ними с подносом…

Не помню точно, что-то в этом духе Люся говорила. А впрочем, разве Люся это говорила? Может быть, она просто слышала мой внутренний голос? Поэтому я и не дергалась, тяну кофеек и киваю:

– Let my people go!

– И сама ты лахудра, – продолжала она, подставляя мне блюдце под чашку, – и муж у тебя свинья! Как-то была у вас, вижу – полотенце упало. А твой перешагнул и чешет, как будто так и надо! Он и не думал наклониться и поднять! Зачем ему? Он знает: сейчас ты вскочишь и все за ним подберешь! А я смотрю и думаю: «Да хоть бы ты, зараза, навернулся на этом полотенце!»

Я с ней была согласна на сто процентов, поэтому не спорила. Пью кофе и тихонько напеваю:

– Let my people go!

– Ты слышишь, что я говорю? – стыдила Люся. – Посадила на шею и пляшешь!

Я вытягивала ножки на белом чудесном диване и слушала музыку. А если вдруг у нас и начинались диалоги, так это не я отвечала Люсе, это мой внутренний голос ей отвечал.

– Эх, Люся! Мне проще десять раз поднять одно и то же полотенце, чем воспитывать взрослого человека!

– Ага, поэтому он у тебя и рот открыть не успевает, а ты уже с ложкой стоишь! Только руку мужик протянул, а ты ему: «Чайку извольте, господин».

– Люся, дорогая, – мой внутренний голос пытался меня оправдать, – а что нам остается? Таких, как мы с тобой, на улице полно. Женщины в наше время гроша не стоят, бабья в России навалом. А таких, как наши мужики, еще пойти и поискать. Он выйдет сейчас на дорогу, только руку поднимет – и все, подберут!

– Овца ты, – это уже не голос мой, это Люся лично от себя добавляла, – учишь, учишь тебя – все об стенку горох. Ты – женщина! Ты – звезда! И нечего ходить к нему с подносом, как служанка…

А я опять ей:

– Let my people go!

Со мной, конечно, спорили. Никто не понимал, за что я Люсю полюбила. А вот за это, за то, что однажды она сказала всем, четко и громко: «Я – звезда!», влезла на высокий пенек, и никто ее с этого пенька не скинул.

Хотя, конечно, лишний раз гостеприимством злоупотреблять не хотелось. Поэтому некоторое время мы с Люсей не виделись, примерно с полгодика. И вдруг однажды утром она мне позвонила.

2

Люся не сказала ни слова и даже не поздоровалась, а сразу заплакала в трубку. Я спрашиваю: «Что случилось?» – она не отвечает, только продолжает выть.

– Хочешь, приеду? Попьем кофейку…

– Приезжай. – Она высморкалась. – Только у меня нет кофе. И сигареты кончились.

Я все купила и прикатила к ней. Когда она открыла дверь, я не узнала Люсю, она была похожа на труп после тяжелой болезни.

Похудела очень сильно, на ней болтались спортивные брюки, которые еще сезон назад были на ней в обтяг. И постарела, рожа стала серой, щеки повисли, согнулись плечи…

Я пыталась не удивляться, но эта стервь заметила мой приоткрытый рот.

– Что? Страшная я стала?

– Да нет, не очень.

– Не падай только, – сказала она и выключила свет в прихожей. – Мы с Васей развелись.

Тут же с размахом Люся открыла шкаф. Шкаф, который раньше был набит ее шмотками, теперь был пуст.

– Все забрал! – сообщила она со злостью. – Даже шубу мою!

– И норку твою забрал! А норку зачем?

– Новой бабе своей! Этот урод недоношенный утащил мою норку своей новой бабе! Чтоб она в ней сгорела, сволочь!

Шубы не было, а без нее и сапоги на шпильке, и перчатки лайковые, и платье под леопарда превратились в дешевую бутафорию. Люся выходила на улицу в спортивном костюме. Ей, в общем, и некуда было выходить, кроме детской площадки.

Я направилась в кухню, Люся поставила турку на огонь, показала мне пустой холодильник и закричала:

– Бизнес прихапал! Машину забрал! Квартира у нас с ним в доле! Так он еще трясет меня, чтоб я скорее продавала! А ты все выкобениваешься! Мужику своему нервы мотаешь! Вот садись и посмотри, как оно живется после развода!

– О господи! – Я огляделась. Я искала белый кожаный диван.

– Дивана нет! Всю мебель вывез, сволочь.

– О, мама дорогая! – Тут даже я разволновалась. – Какой хороший был диванчик!

– А тебе все скучно! Книжки свои дурацкие пишешь! А вот не дай тебе бог оказаться в такой же жопе! Тогда я посмотрю, что ты мне там напишешь… Про любовь!

Люся открыла пакетик с баварским шоколадом, который я принесла, понюхала кофе и опять зарыдала, на этот раз тише, все-таки мой визит ее обрадовал. А я курила, сидя на табуретке, и молчала. Что я могла сказать бедной Люсе? Не знаю, я включила свой плеер.

Hello, Dolly, well, hello, Dolly…

Рядом заплакал Люсин ребенок, он увидел, что мать ревет, и тоже начал с ней за компанию.

– Ну хватит! – крикнула ему Люся. – Сколько можно выть? Ты мне еще будешь нервы мотать!

Малыш смотрел мультфильмы в той комнате, которая раньше была просторной гостиной. Пустой она казалась еще больше, из мебели там остался матрас, два стула и тумбочка под телик.

В этот раз я задержалась у Люси немного дольше обычного, она мне рассказала кучу интересного про раздел имущества, про адвокатов, которых ее супруг перекупил всех сразу с потрохами, про то, как легко, оказывается, умыкнуть у жены семейный бизнес… Все это время ребенок ныл: «Где папа, где папа?» Я кое-как терпела, наушники спасали, не выдержала Люся.

– Сейчас придет твой папа! Сейчас вломится, и будем его с ментами провожать!

Вот тут я и свинтила. Пообещала заезжать, оставила немного денег.

– Когда отдам – не знаю, – сказала Люся. – Алиментов нет. Живем на его подачки.

Я быстренько зашнуровала свои ботиночки. Спешила, разумеется, мне не хотелось встретиться с Люсиным бывшим.

Само собой, она меня спросила насчет работы:

– Поговори там с мужем, пусть возьмет меня в маркетинг. Мне все равно, какая должность, я пойду простым менеджером…

Каким еще простым менеджером? Люся была известной солисткой, а это означало, что, как только она войдет в наш офис, тут же выяснится, что все мы идиоты, работать не умеем, начнутся склоки, и это, безусловно, отразится на моей семейной жизни. Поэтому я ответила сразу:

– Да нет у нас вакансий, ты же знаешь… Но мужу я скажу…

– Давай я позвоню ему сама! – настаивала Люся. – Скажи, что я к нему заеду!

Она мне что-то говорила, но я была уже в ботинках и в наушниках. «Hello, Dolly, well, hello, Dolly…

It’s so nice to have you back where you belong».

А что вы от меня хотите? В моем сердце еще не умолкли звонкие песни из Люсиного репертуара: «Я научу вас работать! Вы у меня узнаете, что такое продажи!»

Все знакомые из бизнеса, которых у Люси было немало, ответили ей точно так же, как я: вакансий нет. Тогда она решила искать работу в городе, но в городе работы тоже не было. Какая может быть работа для бабы за сорок, которая привыкла командовать? Кого волнует, что у нее был бизнес? Это только пугает кадровиков, все ищут исполнителей, бывшая звезда – самое худшее, что можно приобрести на рынке труда. Тем временем счета за коммуналку приходили, долги росли, ребенку пришлось оставить занятия английским и танцами, а в кадровых агентствах первым делом спрашивали: «Ваш возраст?»

– Сорок три! Сорок три! – рыдала Люся, но все равно почти каждый день выезжала на собеседования.

Соседи видели ее на остановке с сыном. На жаре и под дождем она стояла там и вместе со старухами ждала трамвай. Обитатели таунхауса проезжали мимо, потому что в нашем южном трафике некогда смотреть по сторонам. Но иногда подвозили, а потом вспоминали Люсину красную тачку… Как на виду всего двора с нее срывали покрывало, как брызгали шампанским и как потом, когда супруг забрал авто, Люся визжала с балкона…

Забыть супругов Натыкач было сложно. После развода они дрались в своей общей квартире каждое полнолуние. Среди ночи приезжала полиция, соседям тоже приходилось вставать, идти понятыми… Народ устал, все ждали, когда же, наконец, Люся согласится продать квартиру и свалит куда-нибудь подальше, в хрущевку, а лучше на родину, в маленький городишко под Харьковом.

3

Время от времени она мне позванивала, иногда рассказывала про свои сражения за алименты и квартиру, но чаще просто ревела в трубку.

– Прости, я опять тебе вою, – говорила она, – но у меня никого нет! Я одна! Целый день сижу одна в этой проклятой квартире! Слово некому сказать!

– Да ладно, – отвечаю ей, – реви. Я все равно белье глажу.

– Была сегодня в магазине. Ты представляешь, килограмм моркови – пятьдесят рублей!

– Это в вашем блатном магазине. – Я знала ее магазинчик под домом. – На рынке двадцать пять.

– А я ж не в курсе! Я же раньше не смотрела на цены! У меня Вася всегда за покупками ездил! Я ж на работе весь день! Откуда мне знать, что почем? Гречка – восемьдесят! Форель… – она заплакала опять, – все, про форель забыли. Хотела сына рыбкой покормить, какая, к черту, рыбка? Сидит вон, курицу жует. А у меня одна овсянка! И суп гороховый. Ой, мама дорогая! За что мне это все? За что? Пришла, сварила супчик и реву. Тебе уже, наверно, надоело это слушать…

Меня не напрягали Люсины рыдания, в наушниках у меня был Армстронг. Иногда я ей подпевала:

– …аnd I think to myself what a wonderful world…

– Все в игрушки играешь! – задиралась она. – Играйся, играйся, пока у тебя есть такой муж! Тебе-то хорошо, ты знаешь, он тебя голодной не оставит! А чего ж с таким-то мужем книжонки не писать? А я потратила десять лет! Десять лет потратила на эту скотину! От одного идиота ушла, думала, ну хоть с этим жить буду. А ни фига! Опять вляпалась! Мамочка моя родная! И почему мне так не везет?

Откуда же мне было знать, почему Люсе не везет? Я ничего ей не отвечала, не выражала ни малейшего сочувствия, не давала никаких идиотских советов… Я пела песенки.

– Yes, I think to myself what a wonderful world…

Мой телефон лежал на гладилке, или на кухонном столе, или на полочке в ванной, я делала свои дела, а Люся, нарыдавшись, отключалась. В такой ситуации никому не нужно было говорить «пока», нас обеих такой расклад устраивал.

Поначалу Люся звонила не только мне, другим подружкам тоже. Вот они ее слушали внимательно и утешали.

– Не реви, – они ей говорили, – нужно надеяться на лучшее.

– На какое лучшее? Мне сорок три! Я без копейки в чужом городе! С ребенком, никому не нужная… На какое лучшее мне надеяться? И эта тварь еще все время ходит, кидает мне свои гроши вонючие, а потом еще и в морду мне дает! И я терплю! Потому что мне нечем кормить сына! А эта сучка у него беременная, разожралась вся как корова. А я скелет! Во мне осталось сорок два килограмма!

– Продавай хату и разъезжайся с ним, – советовали опытные женщины. – Переедешь, и фиг он тебя найдет.

– Куда я перееду? В хрущевку?

– И что, что в хрущевку? А нервы? Про здоровье подумай…

– Нет! В хрущевку ни за что! Я нажилась в хрущевках! Сама пойди и поживи в этой халупе!

Все хотели увидеть Люсю в хрущевке, ей так казалось. А может быть, и правда в прежние времена норковая шуба, красная тачка и наглая морда в модных очках раздражали массовку, которую она вокруг себя собрала. И даже теперь, когда Люся сидела голодной, ей все еще не могли простить тот высокий пенек, на который она взгромоздилась.

– Да, Люське тяжело… – обсуждали подружки, – а потому что жить привыкла на широкую ногу! Икорка, тортик, жратва из ресторана, отпуск на море, коттедж в «эквалиптах»…

– Вчера звонит и просит: «Одолжи мне денег, я куплю кровать». Звезда какая! А на полу поспать слабо?

– А мне вчера звонит и воет. «Что воешь?» – говорю. Опять от этой твари в морду получила. Он к ней как ни придет – так драка. В морду получила, че ж ей делать? Сидит и воет.

Ох, боже мой! Как быстро все забыли, что у легендарной Люси пуленепробиваемая морда. И это грустно и практически печально, но удержаться от мелкого женского злорадства девушки не смогли. Многим хотелось вернуть этой стерве старый должок.

Кума утешила, дала деньжонок и по-братски ей сказала:

– А что ты хотела? Ты сама его проводила к той бабе. Вечно лезла вперед, вечно ты умная была… А мужик, понимаешь, не хочет быть дураком, мужик хочет найти себе такую дуру, рядом с которой он всегда будет умный!

Бухгалтерша заходила, конвертик принесла для сына. Заметила у Люси седые волосы, жалела искренне:

– Да, выглядишь ты плохо, врать не буду. А что ты думала? Что будешь вечно молодая? При бизнесе-то можно, конечно. И косметолог у тебя, и парикмахер был, и по врачам чуть что… Но ничего, немножко потерпи, все-таки не девочка уже, пятый десяток…

Соседка принесла оладушков, очень вкусные были оладушки. Пекла для Люси как для себя и приласкала заодно:

– Держала ты его, держала на коротком поводке, а все равно сорвался. А ты что думала: всем мужики изменяют, а тебе нет? Э-хе-хех, дорогая… Тут хоть в халате, хоть в леопарде ходи, а мужики все в лес смотрят.

Люся жевала оладьи и рыдала. Конечно, смотреть на это было неприятно. И слушать ее телефонный вой тоже было неприятно. Представьте, вы готовите цыпленка на ужин своему семейству, кинули его в духовку, ждете мужа с работы, стараетесь глазенки подрисовать, детеныша умыть, все посещения криминальные в компе на всякий случай стерли, настроились на тихий семейный вечерок, и вдруг звонит Люся и воет вам в трубку. И трубку, естественно, хочется бросить, потому что вам неинтересно на ночь глядя слушать про жестокое обращение с бывшими женами.

Все Люсины подруги одновременно обнаружили, что страшно счастливы – по сравнению с Люсей. Оказалось, что у них прекрасные мужья, уютные дома-квартиры, всем хватает денег, и возраст – отнюдь, и отпуск на море маячит… Кстати, вы еще не решили, куда рванете отдохнуть?

В общем, трубки брать перестали. Но я снимала, потому что мне по барабану чужое горе. Я понимала: Люся рыдает – потому что ей нужно свое отрыдать, не поплачешь – не поедешь. Так что мне эти слезы были до лампочки, я Люсю слушала как блюз.

– Ты знаешь, сколько стоят детские ботинки? – решила она меня однажды удивить. – Дороже, чем мои туфли!

А я ей подпевала:

– Оnly you-u-u-u…

Люся смотрела на импортные ортопедические ботинки. Она пришла в тот же самый магазин, где еще вчера ее облизывали как хорошую клиентку. Там к ней сначала кинулись, начали предлагать приличную обувь. И как только она сказала «денег нет», ее сразу же бросили. В следующий визит она в этой лавочке была уже не любимой покупательницей, а овцой, из тех, что ходят «просто посмотреть».

Привыкать к новой жизни, без денег, очень трудно. Я это понимала, кто спорит? Раньше Люсю не парило, какая сумма лежит у нее в кошельке. Она не знала, сколько стоит хлеб, сколько молоко, она вообще не ходила в магазины, а тут вдруг увидела ценники. Ей показалось, что она многое в этой жизни пропустила. Копейки, которые она получала в качестве алиментов, не предусматривали шопинг.

Без денег оказалось страшно. Без денег можно просто окочуриться на улице. Элементарно: не на что взять такси, стоишь на солнцепеке, ждешь маршрутку, и тут вдруг хвать тебя о землю. И никто не подойдет, у нас не любят приближаться к тем, кто упал.

Без денег оказалось скучно. Зоопарк стоит четыре сотни, аквапарк – тысячу, кино и мороженое дешевле дома, перед теликом. Люся крутила ребенку одни и те же мультики. Пацан смотрел «Тачки» и не канючил. Она лежала рядом на матрасе, и в голове у нее не было ни одной перспективной идеи. Как выплывать – неизвестно.

Она смотрела в белый потолок, где вместо люстры висела голая лампочка. Хотела поплакать, но вдруг поняла, что слез у нее не осталось. А это значит, что стадия отчаяния была пройдена верным курсом.

4

И как вы думаете, что Люся сделала? Куда подалась? Церковь… Кто сказал «церковь» – тому конфетку. Да, безусловно, такие истории без церкви не обходятся.

Люся пришла в тот же храм, где они с мужем крестили своего младенца. Тогда супруги Натыкач решили, что это будет не очень хорошо – омывать наследника в одной купели с другими детьми, и заказали храм, как ресторан.

Теперь она пришла сюда без денег, просто привела ребенка в воскресную школу, чтобы он хоть немножко потусил там с батюшкой. Мальчику нужен мужчина, вы понимаете. В саду одни бабы, на детской площадке то же самое… А батюшка был колоритный, поп из казачьего полка.

Он Люсю узнал. Еще бы, раньше она моталась по храму как электровеник в своей норковой шубе, ей нужно было приложиться оперативно и к той иконе, и к этой. Иногда приходилось кого-нибудь немножко пододвинуть, толкнуть нечаянно и тут же ответить: «Ну что вы, женщина, вам тут не рынок…» Священник спросил, как дела. Но, слава богу, Люся поняла, что слез и подробностей не надо. Она свою проблему изложила кратко:

– У меня все было. И я все потеряла.

– Что именно ты потеряла? – попросил уточнить священник.

Люся задумалась. И правда, что она потеряла? Ребенок с ней, сама жива-здорова. Деньги – да, деньги она потеряла, но как тут быть? Не говорить же батюшке про деньги. И Люся брякнула:

– Я потеряла счастье.

Священник засмеялся и показал своей огромной мужичьей лапой на казино, как раз напротив храма.

– За счастьем, женщина, идите вон туда вон. А тут у нас работа. Посторонитесь, не заслоняйте людям проход.

Люся нашла местечко у дверей и оттуда наблюдала за народом. После года в пустой квартире все люди оказались хорошими. Даже дворничиха, на которую раньше Люся спускала собак, тоже была ничего себе тетка. Она прекрасно знала все Люсины долги за коммуналку, поэтому взяла и рассказала ей без всяких выдрипонов, где можно купить дешевых субпродуктов и за копейки накормить семью. Таким нехитрым образом, можно сказать путем социального воздержания, Люся допетрила: люди хороши тем, что они есть. Она мне так и говорила:

– Слава богу, хоть ты у меня осталась. Смотри, не дергай никуда. Держись за своего. А то ты, дура страшная, смотаешься, и с кем я тут останусь?

– Summertime… – напевала я.

– И не вздумай даже! А то я не на месте вся после этих твоих книжонок. Брось дурью маяться, о муже думай. Вот как с подносом бегала к нему – так и бегай дальше.

Как всегда, не вовремя у Люси заболел зуб. И если раньше такую мелочь она сносила стойко, то теперь зубная боль довела ее до трясучки. В приличную клинику обращаться было не на что, пришлось идти на удаление в районную поликлинику.

Уставшая, беззубая, больная баба, сорок четвертый год, сорок два килограмма, сидит в одной очереди со старухами – вот такие она подвела итоги. А в телефончике светились СМС от бывшего мужа: «Ты никому не нужна, ты старая и страшная! Ты сдохнешь, а сына я заберу!»

Люся усмехнулась и отпечатала ему спокойно: «Может, и правда, сдохну». В таком состоянии она отправилась на Украину, в родимый городишко, продавать родительский дом.

5

Люся приезжала на родину каждый год. Обычно все друзья и знакомые были очень рады ее видеть, потому что приезжала она с мужем, с деньгами, вся в духах, с полной сумкой подарков. Она вываливала из машины, ругалась на украинскую таможню – и начинались застолья. То у одних друзей, то у других. Но теперь, когда Люся прикатила одна, ее учтиво встретили, отпили чаю в старом Люсином доме, а к себе пускать не спешили. Потому что опасно. Это раньше Люся была сытая баба при муже, а теперь она голодная разведенка, что ей и объяснили прямым текстом:

– Никто не хочет лишний головняк.

– Так я и кинулась на ваших мужиков!

Люся обиделась. На родине она тоже осталась одна. Люся сдала ребенка тетке и пошла убираться в доме, готовить его к срочной продаже.

Подушки, тряпки – все пропахло сыростью, обои кое-как еще держались, Люся их клеила в старинные года, еще до развода с первым мужем.

– Он у меня был мент, – рассказала она мне, – больной на всю голову! Стрелял в меня из пистолета. Три пули выпустил.

– За что?

– Да говорю же! Ненормальный был.

От выстрелов остались дырки на стене, чуть выше Люсиной головы. Муж пальнул, когда выяснил, что у Люси нашелся любовник.

– Ножи в меня бросал, – смеялась она, – три ножа – ни один не попал!

От ножей тоже остались дырки – на ковре, возле кресла, на уровне Люсиных плеч.

О! Вы бы видели, с какой самодовольной мордой Люся все это вспоминала…

– Какая я была… – она блаженно улыбалась, – такая же овца, как ты. Он в меня стреляет, ножи бросает, душить меня кидается… А я!.. В тот же вечер!.. Ноги в руки – и на речку, любовь крутить. Молодая была, тридцать лет. Эх, мама родная! Верните мне сейчас хоть на денечек мой тридцатник!

Вернуть тридцатник оказалось не так уж и сложно. Телефон с пыльным диском стоял на полированной тумбочке, все тот же старый телефон, с которого она звонила своему любовнику. И номер не забыла, и голос узнала сразу, и мужчина ответил спокойно, как будто они расстались только вчера:

– Ты приехала?

– Да, у меня две недели.

– Тогда скорее, жду на нашем месте.

И Люся вскочила! Раскрасила потускневшую рожу, влезла на каблуки, и тут же эти каблуки раскидала, натянула кроссовки и побежала на речку.

Ох, как она бегала к нему на свидания! Люся вставала в пять утра, собирала на огороде клубнику, потом летела на рынок, сдавала ягоды торговцам. С рынка она прибегала в собес… Ах! Вы же не знаете… Когда-то Люся работала в собесе, дружила со старушками. В конце рабочего дня она рулила сюда, на стройку, вот в этот самый дом, который они с матерью, как две кобылы, вытягивали на себе. К вечеру ноги у нее отваливались, руки немели, потому что ведрушки с раствором она сама подавала каменщику… Но! После этого Люся пулей неслась в летний душ, в ту деревянную коробку с баком, которая до сих пор стояла во дворе. Люся смывала с себя известку, и, как только темнело, мадам выходила из дома в короткой юбке, на каблуках, с губами и с глазами. Она неслась на речку. Там было дерево, огромная ветла, а под ветлой ее ждала машина.

– И в этой тачке мы трахались полночи! – Люся сияла, когда вспоминала об этом. – Вот что я вытворяла! Вот какая я была! Не то что ты!

– La cucaracha, la cucaracha…

– А ты все пишешь глупости для пионеров. Послушай тетю! Я тебе расскажу про любовь…

Люся спала пять часов в день, но, видимо, ее любовник туго заводил пружинку, и с утра она летала по городу, и успевала сделать все дела до темноты, а мужу своему врала, что будто бы она на речке ловит рыбу с подружками из собеса.

– А он же ненормальный! На всю голову! – всегда уточняла она. – Взял и проследил за мной. Смотрю – едет на велике, псих ненормальный! Сам длинный, велик маленький… Где он взял его? Не знаю. На песке он этот велик бросил, цепь снял и на меня несется, машет цепью… «Убью, – кричит, – сейчас всех поубиваю!» А мы в тот день и правда, слава богу, с девчонками сидели, чего-то отмечали… А ему плевать, у него как полнолуние – так обострение было. Я тебе точно говорю, луна на нас влияет, я же в собесе работала: как полнолуние – так все ненормальные идут вереницей. А у меня как полнолуние – так любовь, и не могу ничего с собой поделать. Звонит – и я к нему бегу. Муж бесится… «А, ладно, – думаю, – убьет так убьет». Один раз чуть не задушил, еле вырвалась от него. Вот после этого пошла и на развод подала.

– А этот, – спросила я, – тот крендель, с которым ты мутила?

– Я не мутила! У меня любовь была, сумасшедшая. А он мне говорит: «Подожди еще два года, у меня дочка школу закончит, тогда я уйду от жены». А я ему: «Зачем ждать? Мне тоже рожать уже пора». А он дрожит, аж плачет… И что ты думаешь? Тут раз – его жена вторым беременная. Ну, я тогда взяла и замуж вышла, Натыкач меня сманил. Говорит: «Поедем в Россию, у нас там будет все. Что ты сидишь в своем собесе? Бросай ты этот дом, он ничего не стоит…» Совратил он меня перспективами.

– La cucaracha, la cucaracha…

– А этот плакал. Мы с ним всю ночь протрахались перед моей свадьбой как черти. А утром сели вместе – и давай рыдать…

Вот к этому, зареванному, Люся снова побежала на свидание. И опять под ветлой стояла машина…

– О, что там было! Что там было… – качала головой она и на меня смотрела как на маленькую девочку, – как он набросился… Боже мой! Две недели! Две недели не могли друг от друга оторваться… Я с ним лежу и думаю: «Да как же я жила все эти годы? В кого я превратилась? Больная стала на всю голову. Все бизнес, бизнес… Клиенты, трактора, бабло… А мне на самом деле что нужно было? Мне нужно, чтобы я вот так вот с ним лежала и лежала…»

– А он? Опять рыдать?

– Да, – Люся засмеялась, – опять мне говорит: «Подожди два года, младшей только десять. А я ему: «Нет, дорогой. Мне скоро сорок пять. Я бы и рада подождать, но у меня теперь год за два».

Дом Люся продала, как все прочее, она сделала это быстро и выгодно. Деньги с того домишки она получила небольшие, но сумма помогла ей продержаться. И кстати… Как, вы думаете, она потратила эти деньги? Думаете, что она рассчиталась с бывшим и переехала из таунхауса? Или, может быть, заныкала деньжонки на черный день? А ничего подобного. Первым делом Люся купила себе машину, в кредит, но точно такую же, как была. Потом, опять же в кредит, она купила норковую шубу до пят. После этого Люся сходила в салон красоты, освежила морденку и прогулялась по магазинам. Она купила себе костюм приятного, на удивление, серого оттенка. Во все это Люся облачилась, повязала на шею красный шелковый платок и покатила искать работу.

6

Решительным шагом она вломилась на завод промышленных вентиляторов, где срочно требовался помощник директора. Это была как раз та должность, которая ей подходила.

– Сколько вам лет? – спросила очередная мымра в отделе кадров.

– Девушка, – Люся положила к ней на стол свой знаменитый красный клатч, – не тратьте время, ни мое, ни ваше. Я пришла говорить с директором.

Директор оказался милым стариканом. Он сам не ожидал, что жизнь не вечна и что в один прекрасный день ему потребуется помощник. Директор мечтал передать свой престол наследникам, но просчитался. Его сын катался по территории на квадроцикле, а дочка до обеда изображала бурную деятельность, а потом бросала дела и улетала в неизвестном направлении. В общем, Люся явилась вовремя.

Слава богу, в этот раз она не стала орать, как обычно: «Я вам сделаю продажи! Я порву ваших конкурентов!»

– Мне сорок четыре. Будет скоро, – сообщила она директору. – Если это для вас не принципиально, ставьте задачу, я могу начать сегодня.

Люся была готова к отказу. Сдохнуть и отдать ребенка мужу она тоже была готова. Как говорят известные самураи, она была мертвой, и это ей помогло. Люся получила должность директора по развитию и начала наводить порядок.

Между делом уволила секретаршу, Люся не любила блондинок для интерьера. На КПП возле шефа села сама, спасала директора от праздных нытиков, а допускала к телу только после оглашения темы. Кофе тоже варила и заодно научила работать всех в отделе маркетинга. За год Люся стала правой рукой своего нового шефа и начала зарабатывать. Вот тут ей захотелось похвалиться. И тогда она мне позвонила.

Когда я услышала сытое кошачье «Аллёу», мне даже захотелось снять наушники. Я сразу поняла: сейчас Люся начнет рассказывать про бурный секс.

– Времени нет, все пашем, пашем… – замяукала она, – но что я тебе сейчас расскажу…

– Представляю…

– У меня теперь два мальчика…

– Да что ты… – я примерно это и ожидала от нее услышать. – Поздравляю.

– Н-да… Одному тридцать два, женат, в командировке закадрила. Любит меня невозможно. Второму двадцать пять, малыш, бегает за мной как теленок. И оба у меня в отделе. Сейчас проводила совещание, они сидят рядышком и смотрят на меня влюбленными глазами. А я улыбаюсь – то одному, то другому.

– Ах ты, курва старая!

– Да… – Люся потянулась в директорском креслице, – секса у меня теперь море. Но все равно я одна. Тот, которому двадцать пять, вечером едет к маме. А тот, которому тридцать два, к жене.

Тут Люся немножко обхаяла жену, а почему она должна отказываться от маленького женского удовольствия? Поругать жену любовника – милое дело, это ее снова развеселило.

– А мне плевать! Мне нужно жить! Для сына. И для себя. Нужно забить на все, рубить бабло и трахаться в свое удовольствие.

– Молодец! – похлопала я ей. – Завидую тебе, старая шалава.

– А ты не завидуй, ты спроси меня, деточка, давай, спроси: что такое настоящий мужик?

– Ну… Что такое настоящий мужик?

– Послушай тетю, объясняю. Настоящий мужик – это тот, кто приносит. Не уносит, а приносит. Вот и все. Так что сиди на жопе ровно и мужа своего береги!

В ответ я снова запела:

– Hello, Dolly, well, hello, Dolly…

Родная мать мне столько раз не говорила беречь мужа, сколько Люся Натыкач. Пришлось опять надеть наушники, без Армстронга с ней правда очень тяжело разговаривать. К тому же у Люси не было времени, она готовила свою новую контору к большой промышленной выставке. На эту выставку собирался весь бизнес региона, в том числе и Люсин бывший, Вася Натыкач.

В день открытия легендарная Люся появилась на главной аллее выставочного комплекса в сопровождении двух молодых мужчин. Норка до пят развевалась на ней как плащ полководца. Пусть видят все: Люся не сдохла! Люся – звезда!

В руке у нее был знаменитый красный клатч, которым она любила взмахнуть перед носом противника, а теперь помахивала этой сумочкой всем, кого узнавала. Бывшие партнеры, конкуренты, клиенты – все открыли рот, когда увидели Люсю. И каждый про себя подумал: «А я ведь знал, я даже никогда не сомневался, что эта баржа непотопляемая».

На стенде у Люси было полно народа. Кофеек, коньячок, разговоры, в основном про денежки. Старые знакомые вспоминали, конечно, и бывшего мужа Люси, но, к сожалению, фирма его обанкротилась, и о нем давно никто ничего не слышал. Со своим эскортом Люся прошла все павильоны, но мужа нигде не нашла. Господин Натыкач на этом мероприятии не появился.

Домой она вернулась поздно, легла пораньше, чтобы вытянуть и второй, и третий день выставки. К ней пришел сын, улегся рядом и начал читать маме сказочку на ночь. Малыш читал про заводного бегемотика, а Люся клевала носом.

– У бегемотика была заводная лягушка, – вот эту сказочку читал малыш, – она ловила заводных комаров, все они жили под заводным солнцем на заводной планете… И однажды бегемотик подумал: «А что случится, если некому будет завести пружинки?»…

– Так… – Люся вздрогнула, – все, дорогой, – сказала она сыну, – не загоняй меня на ночь.

Она поправила подушку, зевнула, только собралась уснуть, и тут, как говорится, в дверь постучали.

Мадам открыла, хотя в тот вечер никого и не ждала. На пороге стоял ее муж, бывший ее муж Вася. Заросший, седой, исхудавший, помятый. Он импозантно улыбался. А в руке у него был надувной матрас.

Люся мне так и сказала:

– Вот это, дорогая, запиши обязательно. Не забудь, я тебя умоляю: «А в руке у него был надувной матрас…»

Война на кухне

1. В тылу врага

Татьяна, моя новая соседка по даче, два года прожила под одной крышей со свекровью. «В тылу врага» – так она это приключение называла. Свекровь, в свою очередь, обозначила невестку «мой враг номер один». У девчонок были разногласия. Официальное обвинение своей невестке свекровь предъявила вскоре после свадьбы.

– Она плохая! – вот и все, долго маман не думала.

А сын, конечно, за молодую женку заступался.

– Нет, мама, – он даже возражал, и даже вслух, не раз, – нет! Она хорошая!

– Плохая! И не защищай при мне свою «эту»…

«Эту…» – свекровь всегда морщилась, когда говорила «эту». И всегда указывала пальцем на лестницу, которая вела на второй этаж, в спальню к молодым.

В спальню Татьяна пробиралась короткими перебежками. Прежде чем шагнуть на ступеньку, нужно было обязательно вытянуть шею и заглянуть из прихожей в столовую, чтобы проверить, не сидит ли в засаде маман. Но что вы… Нет! Свекровь у Танечки была не страшной, а скорее смешной. Если в двух словах – просто маленькая женщина. Или «коротышка с тяжелой попой» – так записала Татьяна в своем дневнике. Да, записала. Спустила пар на бумаге, потому что жаловаться на тяжелую роль невестки было некому.

А между прочим, у свекрови, у этой маленькой женщины, жизнь была тоже не сахар. Маленькая женщина была давно разведена, понятно, что растила малыша одна, любила сына, разумеется, возлагала надежды и, ясное дело, мечтала о внуках. Был даже момент, когда она заволновалась, почему ее сын не женится, и подкатила к ребенку с вопросом.

– Сынок, а ты не голубой? – вот так вот с утречка спросила она.

Какие были основания для дерзких эротических фантазий? А никаких. Насмотрелась ток-шоу на Первом канале и впечатлилась. От телика маман не отлипала и поэтому волновалась много по самым разным причинам. Волноваться молча она не умела, гораздо приятнее волноваться вслух.

Если бы сын у нее оказался геем, это, конечно, вдохнуло бы в ее жизнь некоторое разнообразие. Тогда бы сразу начались переживания, походы по психологам, священникам и экстренное сватовство… Но, увы, сын ответил спокойно:

– Нет, мама, я не голубой.

Он давно привык к таким оригинальным поворотам мысли своей любимой мамы и не обиделся. Ни капли. Павлуша, так ласково звала его свекровь, знал, что мать ему не переделать, и ничего от нее не ждал. Ему от мамочки нужно было только одно – чтобы она молчала.

Дело в том, что у маман было одно неприятное свойство… Она освоила простое, но очень эффективное оружие – любила повизжать. Об этом таланте знала вся улица, и Татьяна в своем дневнике сразу поставила метку – «звонкая женщина». Поэтому она и старалась проскочить к себе в комнату незаметно, чтобы лишний раз не наступать на растяжку.

По этой же самой причине, опасаясь звуковой атаки, Павлик долго не спешил знакомить невесту с семьей. Когда маман спросила: «А девушка у тебя есть?» – он улыбнулся загадочно и промолчал.

Девушка была, и более того, уже несколько месяцев Татьяна жила в одном доме с маман. Она приходила незаметно, оставалась на ночь, а утром так же тихо убегала на работу. За три месяца Татьяна ни разу не встретилась со свекровью. Это было не сложно, дом, в котором разместилось семейство, позволял.

Особняк был не маленький, общей площадью триста метров квадратных. Его соорудили в девяностые, в период безалаберных русских строек, когда дома лепили без проектов, исходя из одного соображения – подешевле надыбать кирпич и быстрее вогнать его в дело, пока все деньги не пожрала инфляция.

Дом был серым, его покрыли оцинкованным железом, крышу положили плоско, окна прорезали квадратные, маленькие, так что эта тяжелая архитектура очень напоминала тюрьму. «Дом-тюрьма», – так и обозначила Татьяна жилой объект в дневнике и заодно составила схему расположения сил противника.

На первом этаже – маман и кухня, на втором – они с Павликом, а в другой половине (дом был поделен на две равные части) жила тетя.

Вот тетя как раз и была опасна. «Тетушка ГБ» – так прозвали ее молодые за мутный взгляд и серый офисный костюм. Это она в свое время руководила строительством дома, она же и открыла бизнес, который кормил семью. Все документы, а также кое-какие драгоценности и валюта хранились в сейфе у тети. В отличие от маман, Тетушка ГБ никогда не визжала и лично в атаку не ходила, но все распоряжения к наступлению отдавала она. Это ей пришло в голову заставить Татьяну каждый раз двигать газовую плиту, чтобы вымести оттуда мусор. У нее же возникла чудесная идея перекинуть на Павлика уплату коммунальных услуг. Все это делалось тихо, под соусом благих намерений.

В пролете между этажами они столкнулись нос к носу. Татьяна шарахнулась. Сухая женщина с длинным, всегда недовольным лицом и вправду могла испугать. Много лет она лечилась от неизвестного хронического заболевания, кажется, у нее болела печень, и это придавало ее лицу оттенок праведного страдания. Тетя считала, что тянет одна и дом, и двор, и агентство грузоперевозок. В свою фирму она пристроила сестру и племянника, поэтому считала, что все вокруг ей должны. «Мне все должны» – это было написано у нее на лбу, и такую же запись Татьяна скопировала в дневник.

Она поздоровалась с тетей и наконец-то попала в свою спальню. И тут нужно было обязательно закрыть дверь плотно, потому что в доме практиковался активный шпионаж. Главной лазутчицей была бабушка, Татьяна с Павликом так и прозвали старушку: «Бабушка-Штирлиц», это прозвище тоже осталось в дневнике.

Старушка жила на одной половине с тетей, в маленькой комнате, из которой незаметно выползала во двор, якобы для того, чтобы кормить кур. Несколько наседок кудахтали в сарае, старушка с ними разговаривала, в основном о погоде, забирала из соломы теплые яйца, и это служило ей надежным прикрытием.

Бабушка-Штирлиц недавно отметила восемьдесят лет, в силу возраста она умело прикидывалась слепой и глухой, однако регулярно доносила в штаб обо всех передвижениях противника. Когда о существовании Татьяны под крышей дома-тюрьмы еще никто не догадывался, именно Бабушка-Штирлиц заметила, что в спальне у внука ночует девушка.

Молодых рассекретили жарким летом, два года назад. Тетя и мама были на службе, поэтому Павлик привел невесту для беспрепятственных наслаждений. В столовой ребятишки чудесно пообедали холодной окрошкой, инкогнито искупались в ванной и, спасаясь от жары, открыли окна своей комнаты, полагая, что бабушка спит.

Но бабушка не спала, в самое пекло она дежурила на огороде, искусно делая вид, что собирает жучков с картошки, которая, кстати, никогда не вырастала. И жучки, и картошка тоже были прикрытием, на самом деле Бабушка-Штирлиц секла.

Она услышала подозрительные крики из спальни внука, бросила банку с жуками и мигом прискакала на второй этаж. Шагов ее никто не слышал, мягкие войлочные тапочки давали ей возможность подкрадываться незаметно. Дверь заскрипела, и в последнюю секунду Татьяна успела спрятаться под одеяло.

– Кто здесь? – спросила бабушка. – Кто здесь кричит?

– Никто, – ответил внучок, не вставая, разумеется, с постели.

Тогда старушка шагнула ближе.

– Нет, я слышала, тут кричали. Я думала, тебя убивают.

– Иди к себе, бабуля, – отмахнулся он, – все в порядке, никто меня не убивает.

Бабушка поправила очки, беспардонно потянула одеяло и внимательно посмотрела на Татьяну, как будто перед ней была не голая девушка, а неодушевленный предмет.

– Здравствуйте, – улыбнулась молодка.

В тот же вечер на теткиной половине прошло совещание. Маман, конечно, сразу впечатлилась и начала переживать.

– Проститутка! – заявила она. – Ночь переспит и убегает. И кто она после этого? Проститутка!

Она повторяла это словечко вдохновенно, с растяжкой на «с», «прос-с-ститутка». Благодаря телевидению маман потеряла и без того невысокую чувствительность к гадостям. При этом она гордилась, что никогда в своей жизни не ругалась матом. Но, честное слово, уж лучше бы она ругалась.

– Кобель! – Вот так она прокомментировала новый статус сына. – Кобель! Я это вижу. Однозначно! Скажу, чтоб духу ее не было! Нам тут проститутка не нужна!

Маман предлагала одно – завизжать и прогнать молодуху, дабы проверить серьезность намерений.

– Если любит нашего мальчика, – прослезилась она, – потерпит. А сбежит – туда ей и дорога, прос-с-ститутке!

Возможно, какой-то смысл в подобной акции и был, но Тетушка ГБ наложила вето на все карательные мероприятия. Она смотрела на два шага вперед. На подворье была куча работы: картошка криво-косо, но колосилась, подходило время ее выкапывать, газон опять же кто-то должен был косить, курятник нужно чистить, теплицу ремонтировать, забор красить… Как человек рациональный, Тетушка ГБ понимала: мужчина – это ресурс, в данном случае трудовой, в ситуации открытого конфликта хитрый враг может сманить за собой ценную рабочую единицу. Чтобы этого не произошло, Тетушка ГБ предложила:

– Мы должны пойти на уступки. И встретить с распростертыми объятьями.

– Кого? – артачилась маман. – Эту прос-с-ститутку?

Ей кое-что объяснили. Оказывается, еще со времен Древнего Рима известно: всякий раб должен быть удовлетворен в своих основных потребностях, иначе он сорвется на бунт или побег.

– Забыли, – напомнила тетя, – как он дернул от нас в Америку?

Да, однажды дом-тюрьма уже остался без помощника. Сразу после университета Павлик уехал в Калифорнию по студенческой трудовой программе. Семейство ожидало, что поездка продлится только одно лето. Тетя одолжила денег, Павлик обещал поработать на конвейере с пиццей и вернуться к сентябрю. И вдруг Тетушка ГБ получает от него валютный перевод, а сам он сообщает по телефону, что в Штатах ему понравилось, что он нашел работу и квартиру, что хочет покататься по стране… Все это затянулось на три года.

С родимой мамой Павлик беседовал по скайпу, это было очень удобно. Если вдруг маман начинала активно переживать, связь тут же портилась и сын прекращал разговор. Маман просила, чтобы он «совсем-то уж не отключался», материнскому сердцу было достаточно видеть зелененький огонек и статус – «в сети». Но не тете! Тете этого было недостаточно, она как раз тогда решила построить новую теплицу. И началась агитация.

– Трудиться нужно на благо русской земли, – говорила тетя.

Павлик напомнил, что собственные тетушкины дети живут и трудятся в Голландии. На это Тетушка ГБ отреагировала точно:

– Недоглядела я, не справилась. Один ты у нас помощник остался, Павлуша…

– Возвращайся, сынок, – визжала маман, – мы без тебя истосковались!

Короче говоря, переживали. И Павлик вернулся, по собственному желанию. В Америке он понял, что для полного счастья ему нужна своя, русская девушка. Поэтому в доме появилась Татьяна.

Превозмогая душевную боль, свекровь натянула добрую материнскую улыбку, она ее подсмотрела у одной актрисы в сериале на телеканале «Россия», и в полночь вышла к столу. Молодые пили чай с жареными тостами, маман никто не ждал, поэтому Павлуша вздрогнул, а маленькая женщина держала улыбку и между делом принюхивалась.

Маман заметила, что «эта» уже воспользовалась ее новым тостером. Без спроса, что было самое обидное. «Нет бы подошли, – переживала она, – спросили: “Мама! Милая! Родная! Можно мы возьмем твой тостер?” А я бы им сказала: “Да! Конечно! Возьми, Павлуша”». И так ей захотелось включить сирену: «А-а-а! Кто взял мой новый тостер?..» Сдержалась. Сказала, как учила ставка:

– Дети! Хватит вам уже прятаться! Танечка, дочка… В добрый путь!.. Ой! Нет… Добро пожаловать! Живи у нас!

Маман распахнула объятья и, кстати говоря, предупредила сразу:

– Я человек доброжелательный. Придираться по пустякам не буду.

За спиной у маман с хлебом-солью стояла Бабушка-Штирлиц. Тетушка ГБ протянула руку невестке.

– Добрый вечер, дорогая… – она приподняла подбородок, чтобы ей подсказали имя, – добрый вечер, дорогая Таня. Рады видеть тебя в нашем просторном доме. Надеюсь, с уборкой ты справишься.

После этого приветствия тетушка обратилась к племяннику:

– Ну… Раз вы теперь такие взрослые… Коммуналка пополам!

Танечка улыбнулась. Тостик жареный так и застрял у нее где-то на полдороге, зато теперь она была официально признана обитателем дома-тюрьмы.

2. Разведка боем

Пристреливаться начали сразу, в первое же утро. На рассвете в спальню к молодым постучали, и строгий голос объявил:

– Дети, вставайте! Вам пора заниматься гигиеной.

Никто не дернулся – в воскресный день, когда хотелось отоспаться перед работой.

– Дети, – колотилась маман, – срочно в душ и к столу! Будем завтракать!

Это была мелкая провокация, на нее отвечать не стали. Танечка с мужем покорно вышли на построение.

На кухне вовсю жарилась картошка на сале, с яичницей, с лучком. Маман любила завтракать серьезно. И в этом пункте они с невесткой сразу не сошлись характерами. Танечка оказалась сторонницей здоровой пищи, она взялась готовить к завтраку обычный пионерский салатик из зеленых листьев.

– Ты его неправильно моешь, – сказала маман, – нужно тщательно промыть каждый листик, потом залить водой и держишь так минут пятнадцать, пока не всплывут червячки…

Татьяна сразу уловила: червячки – вымышленная угроза. Но пререкаться она не стала, а молча промыла каждый лист салата. Тогда маман шмальнула еще разочек. Она достала из кухонного ящика пакет, обычный пластиковый пакет из супермаркета, который Танечка туда швырнула.

– Пакеты занимают много места, – сказала мама, – смотри, дитя мое, как нужно складывать пакетики!

Ловким движением руки она свернула пакет в компактную трубочку. Танечка с интересом пронаблюдала этот мастер-класс и весело подмигнула мужу:

– Круто!

– Сейчас научит резать лук, – предупредил он ее.

Лук – дело тонкое, свекровь отобрала у молодухи ножик и посекла в мелкую труху все колечки, нарезанные для салата.

– А теперь это нужно обдать кипятком, – заявила она, – чтоб оно не горчило.

К столу спустилась Тетушка ГБ, из курятника явилась Бабушка-Штирлиц с новой партией теплых яиц.

– Все в сборе, – кивнула удовлетворенно тетка и объявила: – Сегодня у нас генеральная уборка! Татьяна моет ванны, Павлуша – на газон!

В общем, начались армейские учения. Татьяна понимала, что эти необузданные тетки сейчас ей объясняют, кто у них в доме салага, а кто реальная альфа-самка. И к счастью, все эти пакетики, лучок и червячки – все эти мелочи ее ни капли не интересовали. У девушки была серьезная цель.

– Мы должны сбежать из этого дома! – вот что она придумала.

– Из города тоже. – Павлик был согласен двумя руками.

Дом-тюрьма никого не устраивал. И город-муравейник тоже. Ежедневные пробки, мелкая грызня в магазинах, серый офис, заваленный бумагами, – все это напрягало. Да, со временем люди привыкают и отказываются замечать: «А что уж тут такого страшного!»

– Нормальный человек, – рассуждала Татьяна, – имеет потребность вдыхать чистый воздух, а не это фуфло, которым мы дышим.

– И ни в коем случае не торчать целый день на работе! – дополнял ее Павел.

Павлуша в теткиной конторе тосковал, он давно задумал убежать со склада агентства грузоперевозок, на который она его засадила.

– «Работа! Работа! Иди на работу! Ты должен думать о работе! Ты должен целыми днями сидеть и пялиться в поганый комп!» «КамАЗы» гудят, солярой воняет… И я еще должен делать вид, что все это мне нравится! Можно подумать, что эта зарплата что-то изменит в нашей жизни…

– Да, – соглашалась Танечка. – Зарабатывает только тот, кто эксплуатирует. Остальные получают жалованье.

По вечерам в своей спальне ребятишки смотрели фильмы про далекие страны и размышляли, куда бы смотаться.

Мир огромен – это Павлик понял в Америке, жить можно по-разному. На побег молодые копили деньги, поэтому снимать квартиру не хотелось, а значит, маман со всеми ее закидонами нужно было терпеть.

Татьяна старалась. Мыла плинтус за плитой, чистила ванны, полоскала салатные листочки и сворачивала пакеты в трубочку, но пороховая бочка все-таки рванула.

3. Свекровь атакует

Однажды вечером маман почувствовала себя плохо. Она увидела букет, который Павлик подарил Татьяне, и после этого ей поплохело.

Это были мелкие нежные розочки, и как назло, целая охапка. Букет забыли в столовой, а сами молодые были в спальне, они всегда были в спальне. «А нет бы спустились, – переживала свекровь, – что уж, так тяжело? Спуститься к мамочке и вместе посмотреть мои любимые сериалы?» Ей было скучно, поэтому она решила, что букет забыли не случайно, а умышленно. И, разумеется, это сделала невестка, чтобы вывести ее из равновесия.

Маман старалась не смотреть на цветы, она включила телевизор. Ей нравились истеричные ток-шоу на Первом, когда народ ругался, она сразу румянилась и добрела. Сериалы, снятые по забубенным женским романам, ей тоже очень нравились, особенно если в этих сериалах есть несчастная любовь, или смертельная болезнь, или детей из детдома вдруг разлучили… А больше всего маман вставляли новости, и особенно экстренные выпуски. Катаклизмы, войны, теракты, эпидемии, землетрясения, крушения самолетов, нападение акул на людей – от этого она тащилась.

– А у нас во Владивостоке наводнение! – сообщала она молодым.

– И чему ты радуешься?

Павлик не мог уяснить, что чужие страдания, к тому же виртуальные, – такая доступная наркота для одинокой женщины, как сигаретка, и не «посодют», и вроде кайфанула. Все это чудесно совмещалось с вечерней молитвой.

В тот вечер, когда ребята оставили в столовой букет, не помог даже телевизор. Вместе с аудиторией Первого канала маман старалась вникнуть, что заставило мужчину взять родную дочь на руки и вместе с ней броситься под поезд, но букет отвлекал. Он кричал… Букет ей кричал. «Смотри! – кричал букетик. – Этой дарят цветы, а тебе уже нет!»

А тут еще Бабушка-Штирлиц пришвартовалась в кресле и, аккуратно сложив ручки на животе, кивнула в сторону лестницы:

– Шампанское пьют.

– Раньше он мне цветы приносил, – вздохнула маман, – с первой стипендии принес, на Восьмое марта поздравлял… А теперь все этой, – она тоже кивнула на лестницу, – все этой будет таскать.

И вдруг Павлуша спустился, и сердце материнское затрепетало. Сын вышел почти голый, халат распахнулся, пот на груди блестел, и сразу было видно, что про мамочку родную он не думал.

– Что отмечаете? – спросила его мамочка.

А этот шмуль, который двадцать лет назад ходил под стол пешком и в троллейбусе, засыпая у мамочки на коленках, тянулся ручонками в сиськи, аж до пяти с лишним лет!.. Этот поганец неблагодарный как ни в чем не бывало ей сообщает:

– Расписались сегодня.

Павлик улыбнулся отвратительной счастливой улыбкой, взял из холодильника бутылку минералки и тут же развернулся, чтобы пойти назад, в спальню к «этой». Сердце материнское такого не вынесло.

– Что? – завизжала маленькая женщина. – Вы расписались?! Без меня!

Павлик вздрогнул, маман зарыдала.

– Что ж вы матери-то ничего не сказали-и-и-и-и… Сволочи вы после этого-о-о-о-о…

– Я хотел сказать, – сразу начал оправдываться Павлик. – Сейчас Таня спустится, мы вместе скажем. Мы торт купили, смотри, в холодильнике торт. Мама?

– Я не хочу ее видеть! – визжала маман. – Не хочу видеть эту! Она плохая!

«Плохая» спустилась, растрепанная и румяная, она была особенно красивой, непростительно юной, из постели выскочила только что и голяком, в одном халате, не постыдилась явиться на глаза свекрови.

– Это ты все решила! Ты отвела его в загс! Почему у меня не спросили?

Татьяна легкомысленно ответила:

– Да? Разве мы должны кого-то спрашивать?

После этого маман покраснела и начала задыхаться. Она это делала очень натурально, входила в роль молниеносно, слезу пускала с легкостью, ей удавалось изобразить даже судороги в ногах. Артистизм ее питался убежденностью, она была уверена, что по всем важным вопросам сын должен обращаться сначала к маме, и прежде всего к маме! Для нее такой расклад был естественным, бедная маленькая женщина не могла понять, как же можно иначе, ведь сын был главным мужчиной в ее жизни, и в обмен на такой эксклюзив она хотела гарантий. Мама тоже должна быть главной женщиной в его жизни! Все вопросы решать нужно с мамой, а «эту» ставить в известность по итогам голосования.

– Вы должны были со мной посоветоваться! – колотила она по стенке ногами.

– Почему? – не оценила юмор невестка.

– Потому что я мать! – Свекровь схватилась за сердце. – Сыночек! Как же я мечтала про твою свадьбу!

– Мы отказались от свадьбы, потому что у нас нет денег, – объясняла Татьяна, – и вас мы просить не стали, потому что не хотели, чтобы вы тратились.

– Молчи! Я тебя насквозь вижу! Блудливая девица! Мне люди про тебя все, все рассказали! В загс повела! Не захотела жить гражданским браком, прос-с-ситутка!

– Мама! – Павлик смог крикнуть только это, мамин тезис достоин был стать афоризмом.

– Пошел ты к черту! – замахала на него маман. – Кобель! Лучше меня не заводи!

Танечка была слишком молода и редко бывала в театрах, поэтому в такой драматический момент домашней постановки она начала задавать лишние вопросы.

– У вас претензии ко мне, зачем вы орете на сына?

– Это ты во всем виновата! Ты специально все подстроила, чтобы нас поссорить!

– Ничего подобного! Я вам не враг!

Татьяна вытащила из холодильника торт, поставила его на стол и подняла руки.

– Я не хочу войны! Я – за мир!

Именно так она и сказала: «Я – за мир!» Это было ее программное заявление, и она занесла его в дневник.

Но какой там мир! Если маленькая женщина хочет стрелять, она стрелять обязательно будет. Рикошета она не боится, потому что у нее есть щиты: благие намерения и бронированное материнское сердце.

– Зачем ты к нам вообще пришла? – кричала маман на невестку. – Тебе что, жить негде?

– Я пришла дать вам волю! – Татьяна подмигнула мужу и отправилась наверх, в спальню.

– Букет забери свой… поганый… Что ты мне его под нос поставила!

Фонтаны слез и крики «Вы меня убили!» не прекращались до самой ночи. После реплики «Сердце! Мне плохо с сердцем!» вызвали «Скорую». Кардиограмму сняли тут же, но никакой тахикардии, никакой ишемии у маленькой женщины не нашли.

Татьяне было интересно: откуда у нее такой театральный талант? Оказалось, передался по наследству. В роду маман визжали все: визжала мать ее, Старушка Штирлиц, и бабушка покойная визжала будь здоров, только тетка пошла в другую родню. Тетушка ГБ выросла молчаливой и расчетливой, как мужик. Она смекнула сразу, что под эти вопли, конечно, когда они утихнут, стоит протолкнуть одну идейку. Старая оцинковка на крыше выглядела не очень, и тетка давно задумала положить черепицу. Она была уверена, что чувство вины, которое испытывает Павлик каждый раз, когда мать во гневе, поможет ему скинуться в общий котел без малейших возражений. Так что, пока маман визжала, тетка спокойно уплетала чудесный свадебный тортик.

Тетушка ГБ была абсолютно права. Чувство вины ложилось на душу Павлику легко, как мыло в мыльницу, как зубная щетка в законный стаканчик. Он понимал, что мать ведет себя неэстетично, но все равно ее жалел.

Родители развелись, когда ему было семь лет. Мать дала сыну свою девичью фамилию и увезла его из Запорожья в Россию. Несколько лет им пришлось скитаться по съемным углам. В первое время она работала санитаркой в детской больнице, ей разрешили там жить вместе с ребенком, так что Павлуша ночевал в ординаторской вместе с мамой, а днем играл с больными детьми. Детей выписывали, они уезжали, и никаких постоянных друзей, кроме мамы, у него не было.

Эту детскую близость он и сейчас не забыл и поэтому обнял свою звонкую мать, поцеловал в макушку, и только после этого ее ладошка перестала дергаться в его руке.

– Раньше ты со мной разговаривал, – застонала она, – неужели ты не мог купить мамочке хотя бы один цветочек?

Она вцепилась ему в плечо и плакала долго, долго, долго, лишь бы не отпускать своего мальчика в спальню к «этой».

4. Дипломатические ошибки

А в это время в спальне на втором этаже Татьяна разрабатывала план побега. Она просматривала сайты недвижимости и каждый раз удивлялась.

– Страна огромная, а места нету! У меня такое ощущение, что весь мир превратился в дикую риелторскую контору. Все спекулируют жильем. Откуда эти цены? Груда кирпича не может стоить двадцати лет жизни! Только рабы согласны платить за ипотеку!

– Танечка… – попросил ее муж. – Пожалуйста, не провоцируй маму. Потерпи еще немножко… Ты знаешь, я не выношу скандалов.

Молодуха обещала быть кроткой как голубка и мудрой как змея. Утром на завтрак она пожарила картошку на сале, червячков в салате истребила и лук кипятком обдала. Маман как ни в чем не бывало смотрела свою любимую программу «Здоровье» и конспектировала советы ведущей. Вид у нее был просветленный, видимо, всю ночь она молилась.

– Сядь, – сказала она невестке, – посмотри со мной Елену Малышеву.

Это была любимая ведущая маман. «Пять признаков рака, которые женщины не замечают» – об этом была передача. И все пять признаков маман у себя тут же нашла.

– Вздутие живота! Признак рака! Кто бы мог подумать! Ох, боже, твоя воля, нужно срочно обследоваться!

– Успокойтесь, – сказала Татьяна, – вы вчера полкастрюли борща усадили…

В общем, пришлось дружить. А для дружбы, как известно, нужны совместные мероприятия. И тут идею снова подала маман.

– Ребята, собирайтесь, – сказала она, – сейчас поедем проверяться на глисты!

Здоровье было у маман второй топовой темой после катаклизмов. Народная медицина, чудесные биодобавки и прочее, вплоть до уринотерапии. В этом сезоне на пике моды оказалась тема глистов, поэтому маман была в восторге, когда нашла очередного лекаря, специалиста по паразитам.

– Мы все утопаем в глистах, – вводила она в курс, – вот у нас и нервы ни к черту. А этот врач что делает? Становишься к нему на сеточку железную голыми ногами, он тебе в руки дает два электрода, пускает ток… И у него в компьютере все сразу видно! Он тебе тут же расскажет, какие у тебя глисты и сколько их!

Глистов проверили, чего не сделаешь для мамы. Но пить лекарство отказались. Она купила у шарлатана обычную глину, один килограмм, и заплатила за нее сто евро. Лекарь называл свою глину уникальной, и маман ему верила, она всегда охотно верила любому человеку со стороны.

– Ну все, Павлуша, – сказала она, – теперь мы спасены!

– Сто евро! Мама? За кусок глины!

– Ну и что? Это же я на всех купила, все будем пить, все будем чистыми.

И тут Татьяна учудила. Взяла и брякнула:

– Я не буду пить эту глину. У меня нет глистов.

Павлик тоже головой не подумал и отказался от лечения. Маман на них смотрела как маленькая девочка, которую не взяли в хоровод.

Эх, молодость, молодость… Неужели так трудно им было выпить глины целебной, хоть по глоточку? Но нет, не уважили маму, испортили дружбу. И свекровь, конечно, снова в слезы и визжать:

– Сынок! Ты видишь? Она же хочет твоей смерти! Она нас всех угробит!

Павлик засюсюкал с опозданием: «Мама! Что ты такое говоришь?», но протаранить эту броню было невозможно. «Она плохая!» – и хоть убейся. Маман не принимала возражений, так что невестка оставалась ее врагом номер один. А врагом номер два стала кошка.

Заводить животных в доме-тюрьме было строжайше запрещено. Маман страдала аллергией и была уверена, что сын ее тоже не переносит кошачью шерсть. Танечка рискнула, протащила в дом персидского котенка, и молодые спрятали его у себя в спальне. Забыли, глупые, что Бабушка-Штирлиц не дремлет.

– Кто тут мяукает? – сунула старушка нос в спальню.

– Иди, иди к себе, бабуля. Никто тут не мяукает…

– Нет, – бабушка полезла под кровать, – я слышала, тут мяукали.

Кошку рассекретили, маман взяла носовой платок и завизжала:

– Караул! Как она могла! Принесла в дом животное! Павлуша, сынок! У тебя же страшная аллергия!

– Успокойся, мама, у меня нет никакой аллергии…

– Не спорь! Я лучше знаю! У тебя аллергия на кошачью шерсть.

– Кошка никому не мешает! – вставила Танечка.

– Она воняет!

Маман сморкалась и вытирала слезы. Ей терпеливо рассказали, что для кошки есть специальный лоток, в который насыпан специальный наполнитель, он поглощает запах, и поэтому в доме совсем не воняет. Бабушка-Штирлиц нашла этот лоток под лестницей и поднесла к носу.

– Не воняет, – сказала она.

– Воняет, – маман изобразила приступ удушья, – все равно воняет! Кошка не может не вонять!

– Воняют все, – заявила Татьяна, – если за собой не убирать неделю, все начнут вонять.

Это был намек, можно сказать, бутылка с зажигательной смесью. С тех пор как в доме появилась молодуха, тетки забыли, где у них швабра.

– Ах ты, пигалица малолетняя, – рассердилась маман, – еще будешь делать мне замечания?

На шум явилась Тетушка ГБ, она умела высекать искру из чужих энергетических вспышек.

– Ругаться некогда, – сказала тетя, – пора копать картошку.

И Танечка с Павлушей запряглись. Он выкапывал, она собирала в ведро. Урожай был не ахти, собрали столько, сколько закопали, но старую традицию никто не отменял. Картошку из года в год сажали по указанию Тетушки ГБ. Татьяна не могла понять, зачем ей нужна эта картошка, они же все равно каждую осень покупают по десять мешков на оптовом рынке? И тут до нее дошло…

«До меня дошло, – так и записала она в своем дневнике, – ей нравится смотреть, как мы корячимся на огороде. Урожай не имеет никакого смысла, ей важно показать, у кого настоящая власть».

…После каждого скандала Татьяна спрашивала мужа только об одном:

– Когда же мы отсюда свалим?

Павлик изучал варианты. Он собирал любую информацию: рынок недвижимости, выезд за границу, строительство каркасных домов, эко-поселения…

– У нас еще мало денег. – Он не хотел рисковать.

– Денег всегда будет мало, – торопила его Танечка. – Может, не надо ждать денег?

– «Продается дом на берегу реки…» – читал объявление Павлик. – Куда же мы смотаемся без денег?

– Не знаю. Нужно просто свалить, и все.

– «…дом старый, требует капитального ремонта, все коммуникации подведены…»

– Мне все равно куда! – просила Танечка. – Хоть на Гоа, хоть в деревню, я больше не могу оставаться в этом городе. Город – это рабство! Это толпы рабов, которые не представляют, как жить без этого рабства. И пусть они все говорят, что им удобно… Что все рядом, работа, школа, супермаркет…

– «Отопление печное, колодец…»

– Нужно решиться! – вдохновляла Танечка. – Главное – вырваться. И тогда что-нибудь само придумается…

А между тем кошку продолжали обижать. Кошке давали пинка, хватали за шкирку и швыряли во двор. У маман действительно была аллергия, только не на кошку, а на амброзию. Амброзия росла по всему городу вдоль дорог и в период цветения мучила половину жителей, но местные коммунальщики не успевали косить эту жуткую травку, которая вымахивала после каждого дождичка. Из-за этой амброзии вид у маман был болезненный.

– Повсюду шерсть! – Она сморкалась. – Терплю в своем же собственном доме чужое животное.

– Мама, – Павлик за кошку немного побаивался, – мамочка, нельзя же думать только о себе, иногда нужно думать и о других.

– О каких других, – она кивала на невестку, – об этой? Кто она такая? Павлуша, слушай маму, мама чего-то добилась в жизни…

– Чего вы добились? – захотела уточнить невестка.

– Я построила дом! – поставила себе первый плюсик маман.

«Хорошо, – про себя отмечала Татьяна, – предположим, ты построила дом, в котором жить невозможно».

– У меня будет пенсия! – прибавляла маман.

«Пенсия, – кивала молодуха, – хорошая, но маленькая».

– Я сына вырастила! – Это тоже ставилось в зачет.

«Какие были варианты? – Татьяна не могла понять, в чем тут заслуга. – Оставить отцу? Сдать в детдом?»

– Я уже родила в твои годы! А ты все с кошкой нянькаешься…

– Да что-то вот не получается, наверно, нервничаем много, – начала язвить молодуха. – Может, нам в деревню переехать? Там экология получше.

– В деревне нужно работать, – пугала маман, – а вы живете на всем готовом!

Татьяна захотела что-нибудь ответить, но промолчала. Она же обещала мужу не провоцировать маман, поэтому варила девушка борщец и улыбалась.

– Я преклоняюсь перед вами, – сказала она дорогой свекрови, – дайте тарелочку, я вам добавки налью.

«Куда деваться? – размышляла невестка. – Она же мать! Павлик тоже носит гены этого упрямого бычка».

«Упрямый бычок» – это осталось в дневнике у Татьяны, и дальше было пояснение:

«Она живет как умеет, как ее научили на Первом канале. Она всегда боялась выбиться из стада. Мы все боимся, нам страшно отказаться от своих оков, и мне, и Павлику, поэтому мы все это и терпим».

Налупившись до отвала, маман собралась на покой.

– Прекрасный борщ, Танечка! Все было очень вкусно!

Это Павлик сказал, пристально глядя на маму, он еще надеялся, что она сможет из себя выжать хотя бы простое «спасибо».

– Пойду, – маман не поняла намека, – навалилась на меня… – она икнула, – …какая-то душевная усталость.

– Бывает… – улыбнулась Танечка.

– Пойду к себе. Помолюсь. Почитаю книжку. Подумаю о вечном.

В комнате у маман висела икона целителя Пантелеймона.

Она читала ему молитвы по сорок минут в день, что стоило ей немалых усилий, поэтому она каждый раз сообщала с некоторым укором: «Всю ночь не спала, молилась за вас».

Не успела маман затвориться, как в столовой снова услышали знакомый визг.

– Павлуша! Павлуша! – звала на помощь мать. – Ко мне! Сюда!

– Что ж она орет-то так, после молитовки… – усмехнулась невестка.

Ребята прибежали в комнату к маман. Ничего страшного там не случилось. Просто кошка оставила мину в самом центре кровати, – видно, решила отомстить за обиды. И после этого маленькая женщина затребовала:

– Кошку надо усыпить!

По этому поводу устроили совещание на теткиной половине. Тетушка ГБ сообщила, что усыпление стоит денег. Тогда Бабушка-Штирлиц предложила повесить кошку на шнурке. Маман была добрее всех, она предложила вывезти кошку в дальние посадки и там оставить. План истребления обсуждали несколько дней, все это время кошке доставалось и тапкой, и пинком, и веником, но, к счастью, у кошки появился защитник. Дядя Вова, моряк-подводник.

5. Временное перемирие

Подводник забегал и раньше, ненадолго. Все знали, что водка в холодильнике стоит для него. И в буфете целая полка с крепким алкоголем. Для Вовы маман тушила свининку, и на некоторое время моряк-подводник отвлек ее от войны с невесткой.

Это был крепкий здоровый мужчина, в шестьдесят лет он выглядел еще моряком, и в прошлом действительно служил на флоте, а теперь заведовал охраной в транспортной компании у тетки. Дядя Вова не был женат, но имел в городе постоянную любовницу. Однако дом-тюрьма и особенно буфет с алкоголем ему понравились, поэтому он спокойно оставался у маман ночевать.

«Золотое время», – записала Таня в дневнике. Маман не визжала и даже начала делиться с невесткой, как с лучшей подругой, своими женскими переживаниями.

– Изнуряю его сексом, – шептала она на кухне, – чтобы «этой», – свекровь кивала куда-то в окно, – чтобы этой бабе ничего не досталось. Она его наколдовала. А у меня тоже есть одна бабушка…

– Колдовство – это грех, – напоминала Татьяна. – Вы же в церковь ходите…

Маман усмехнулась, она была уверена, что все вокруг только и делают, что подливают мужикам наговоренную водичку.

В это время Бабушка-Штирлиц сменила пост, теперь она секла на первом этаже, под дверью у маман. Тетушка ГБ посчитала Дядю Вову стратегической угрозой. Толку от него никакого, работать на семейство он не будет, и денег с него не возьмешь. Ах как он хитро пристроился на гостевом положении!

Так вот, этот Дядя Вова полюбил кошечку. Она садилась к нему на колени, когда он ужинал. Уходить из столовой он не спешил, ему нравилось любоваться буфетом. Дядя Вова обычно выдувал полбутылки и только после этого отправлялся в спальню.

Утром свекровь делилась с невесткой впечатлениями.

– Представь, на флоте им дают трехлитровую банку морской воды, и он должен выпить эту гадость. Иначе его не примут в подводники! Три литра! Соленой воды! А уж после этого стакан водки идет как парное молоко.

Татьяна быстро поняла, что такое материнская забота. И в дневнике она свою гипотезу записала: «Вся материнская любовь замешана на сексе. Какой бы мужик рядом ни был, муж, отец или сын, голодная самка стремится привлечь его внимание. Если она не может с этим самцом трахаться, тогда она визжит и всю свою энергию из секса переводит в скандалы. И она не заткнется, пока у нее не появится свободный самец. Отсюда вывод: нам нужно срочно сматываться».

Дядя Вова отбыл в доме-тюрьме полгода, маман подливала ему в алкоголь волшебной водички, но другая баба так и осталась его главной хозяйкой, несмотря на то что запрещала пить. Маман такое положение огорчало, она не выдержала и выставила моряку ультиматум: «Или я, или она».

Упрямый бычок решил применить свое обычное оружие – визг и слезы, но моряк-подводник на этот концерт не повелся. Он сбросил с колен пушистую кошечку и навсегда оставил дом-тюрьму. Павлику снова пришлось утешать свою бедную маму.

Сначала сорок капель валерьянки, потом измерили давление. Сто двадцать на восемьдесят, как на грех, оказалось. Но зато с каким удовольствием она протягивала руку, чтобы сын надел ей манжетку!

Павлик скачал любимой маме кучу фильмов и показал, куда вставить флешку и на какую кнопочку нажать, но мамочка звонила каждый раз по телефону и просила, чтобы сын спустился из спальни и помог. Оказывается, за компьютером она боялась двигать мышкой. Когда от нее убегал курсор, она пищала как ребенок: «Ой! Ой! Ой! Я что-то делаю не так!» Маленькая женщина боялась всего нового и, в общем-то, была нелюбопытна. Из нее получилась бы неплохая бабенка, подвернись ей вовремя какой-нибудь подводник. Но ей не повезло. А почему повезло «этой», с кошкой? Маман затосковала и снова обрушила на невестку всю свою нерастраченную нежность.

6. Армия оставляет город

Последний залп прозвучал рано утром и опять на кухне, когда молодые спустились к завтраку. Маман была на позиции, лопала оладушки и смотрела любимую программу о здоровье.

Уважаемая ведущая рассказывала публике, как правильно пользоваться унитазом. Ей помогали трое мужиков. Один из них, здоровый и лысый, показывал все на себе, как стюардесса в самолете. И при этом все в студии было страшно счастливы.

– Павлуша! – позвала маман. – Павлуша! Иди скорее сюда! Это очень важно!

В телевизоре началось что-то страшное. Там все забегали возле лысого, который сидел на унитазе, и в три горла ему объясняли, что он сейчас должен сделать. Уважаемая ведущая отдавала команды:

– Поставили локти на колени, расслабили спину – и вперед!

Павлик давно не смотрел телевизор, поэтому и пошутил неосторожно:

– Что они там все пьяные, что ли?

Маман обиделась. Она всю эту вакханалию вокруг унитаза привычно конспектировала.

– Дебил! – завизжала она. – Тут врачи в телевизоре!

После этого Татьяна поняла, что больше терпеть не сможет. Она схватила пульт и выключила телик.

– Почему вы орете на сына? – подошла она к маленькой женщине. – Кто тут дебил? Не смейте его так называть!

И все! Маман удалилась без единого слова, но через пять минут позвонила сыну и потребовала, чтобы он сию минуту явился на теткину половину.

– Штаб вызывает, – усмехнулась Татьяна и отправилась в спальню собирать свои вещи.

Совет был собран экстренно и четкой повестки не имел. Маман сумбурно повторяла, что Татьяна блудная девица, Тетушка ГБ упрекнула молодых некошеным газоном… Достаточных оснований для обвинения набрать не могли. И вдруг Бабушка-Штирлиц вытащила из-под фартука секретную тетрадь, в которой Танечка оставила свои заметки.

Дневник читала вся ставка, ничего из философских отступлений, конечно, не поняли, но личные характеристики сразу же приобщили к делу по статье «Оскорбление чести и достоинства».

– «Коротышка с тяжелой попой»! «Упрямый бычок»! «Голодная баба»! – кричала маман. – Сынок! Павлуша! Ты посмотри, что она про меня говорит!

Кстати… Последняя запись в дневнике была интересной. Ее оценила только тетя. «Человеку для счастья нужно немного, – написала Татьяна, – все наши потребности город навязывает специально, чтобы покрепче заковать нас в рабство». Тетушка ГБ почуяла, что все это пахнет побегом, а значит, какие-то деньги у молодых есть, поэтому изгонять невестку она категорически запретила.

– Ты помнишь, Павлик… – она обратилась к племяннику, – мы хотели крышу поменять? Я с мастерами договорилась… С вас сто тысяч.

Павлик, как вы уже знаете, открытых конфликтов не любил, воплей не выносил и согласно своей обычной тактике хотел развернуться и молча уйти. И вдруг, на удивление ставки, он рявкнул, громко, басом, которого семейство до сих пор от своего мальчика не слышало:

– Мартышки! Вы меня достали! Отстаньте от меня! Косите сами свой газон!

Из теткиной половины Павлик поднялся к жене и так же решительно громко спросил:

– Ну что, звезда!.. Готова жить в палатке?

Готова! Готова! Татьяна была уже давно готова к утомительным скитаниям и показала мужу свой походный рюкзачок.

Павлик начал собирать свои вещи. Бабушка-Штирлиц путалась под ногами, она пыталась выяснить, куда же собрался внучок.

– В деревню! – Этого и не скрывали.

– Вы там не выживете! – рыдала за дверью маман. – Сыночек! Она тебя угробит! В деревне надо пахать!

Кошку и комп погрузили в машину. Большой матрас, вещь ценную, прикрутили на крышу и вот так вот, с матрасом на крыше, медленно покатили по улице. Соседи с улыбкой наблюдали из окон, как Бабушка-Штириц машет платочком и как маленькая женщина, коротышка с тяжелой попой, бежит за матрасом.

– Сынок! Павлуша! Ты с этой будь потверже! На голову себе не сажай! Если что, рявкни на нее как следует! Пусть знает свое место!

Тетушка ГБ как настоящий полководец наблюдала отступление с крыльца, но вдруг она что-то вспомнила и тоже побежала догонять машину.

– Павлуша! Павлик! Подожди! – Она звала, и в голосе ее, так показалось многим, появились робкие женские нотки.

Павлик открыл окошко. Отдышавшись, тетя спросила:

– Павлуша, скажи мне… Как пользоваться газонокосилкой?

Вот так у меня появились новые соседи. Ребята купили небольшую развалюшку в нашей секретной деревне. Если честно, я немного беспокоилась, все-таки деревня у нас секретная, всего пять домов, и делить абы с кем бережок своей речки мне не хотелось. Поэтому с Татьяной мы договорились посторонним адресов не давать.

На свекровь свою она ничуть не обижалась, ведь именно благодаря маленькой женщине у нее появилась и река, и лесок, и свежий воздух. Первые дни от маман приходили сообщения: «Сынок! Ты живой?», «Павлуша, отзовись! Скажи маме хоть слово». Потом все стихло, ребята хохотали у костра, вспоминая свои кухонные войны. И вдруг однажды вечером, когда начались осенние дожди, на дороге показалась маленькая женщина в целлофановом плаще.

Женщина несла тяжелую сумку, иногда останавливалась передохнуть, а потом снова шагала через поле торопливым шагом. Из пяти домов она безошибочно определила тот, в котором поселилась молодая пара. Они как раз сидели под березой за деревянным столиком, гостей никто не ждал, поэтому от удивления Павлик даже не сообразил выйти к маме навстречу.

Маленькая женщина свалила сумку на пороге и с облегчением вздохнула:

– Ну, вот я и пришла.

Она начала выкладывать гостинцы. Колбаску привезла, апельсины, мясца, шоколад…

– Сынок, – причитала она, – как похудел! Павлуша, она тебя хоть кормит?

Среди прочего на стол был выставлен пластиковый контейнер с готовой едой, к тому же завернутый в фольгу, чтобы тепло сохранилось. Когда маман его открыла, мы с Танечкой не сразу поняли, что за пудинг она принесла. Мы не узнали бледно-желтую массу, а Павлик узнал, он улыбнулся:

– Запеканка!

Маленькая женщина приготовила для своего сына обычную запеканку, из яиц, муки и творога, такие готовят в детских садах и в наших больницах на полдник. И в той больнице, где Павлик с мамой спали вместе на тесном диванчике в ординаторской, там тоже давали такую запеканку. Когда он был маленький, это было его любимое блюдо.

Голодная женщина

Свершилось. Минувшим вечером Нино купила фаллоимитатор. И ничего смешного в этом нет, вибратор – вещь незаменимая в хозяйстве, особенно когда идет десятый год совместной жизни. Поэтому платочки теребить не будем, стыдливо глазки опускать не будем тоже. Ручками похлопали, ножками потопали, и давайте вместе, дружно поздравим женщину с покупкой.

Тем более!.. Тем более что секса у Нино не было уже полгода. И даже психолог, который консультирует ее по личным вопросам, давно говорил: «Купите. Не стоит копить сексуальное напряжение. В таком состоянии вы не сможете вести переговоры». Имелись в виду переговоры с мужем.

Брак у Нино умирал на глазах. А у кого он только не умирал! Среди наших знакомых пошла активная волна разводов. Девятый вал, ругались все! Нино терзала своего психолога: «Ну почему все так? Ну почему?» Он объяснил как дважды два: «Семья – это дорога к бесконечным горизонтам деградации. Это такой же организм, как человеческое тело, он болеет и стареет. Если сегодня плохо – радуйтесь, завтра будет еще хуже».

Молодец, успокоил. Нино все тезисы психолога печатала и вешала на холодильник. А с вибратором тянула, в секс-шоп даже не заглядывала. «Вибратор – это финиш, – так она считала, – если я куплю вибратор, значит, я признаю, что у нас все кончено».

1. Домашняя кухня

Каждый вечер муж засыпал в своем кабинете. Нино стучалась, в порыве гнева кидалась драться. Как-то встала среди ночи и отпечатала воззвание: «Нет секса – нет семьи». Но этот манифест она не стала вешать на холодильник. Разводиться Нино не хотела, и, чтобы успокоиться, она себе немножко привирала: «Просто у нас трудный период».

Трудный период тянулся уже… уже третий год. Или больше? А ну и что! Врать можно годами. Врать можно десять лет, и вообще всю жизнь можно врать. «Влегкую!» – говорила себе Нино. «Зачем?» Об этом она себя тоже спрашивала и сама же себе отвечала: «Да потому что семья – это не только спальня, это еще и прихожая. Мне надо, чтобы я пришла домой, ввалилась среди ночи, гляжу – а там стоят ботиночки мужские. Да, муж спит у себя в кабинете, а ботинки на месте. Пусть смотрит порно, пусть трахается с кем угодно… Зато он рядом, и я себя чувствую в безопасности».

Вы, может быть, подумали, что Нино у нас толстая старая грымза? Жрет сало на ночь? Не просыхает неделями? Нет, это было бы слишком просто, и я бы не стала рассказывать вам про Нино. В том и фокус, что Нино у нас – успешная красавица во цвете лет.

Блондинка, фигура, улыбочка – все в норме у Нино. Улыбку контролирует отличный стоматолог, прическу – стилист, не какой-нибудь вам парикмахер, за лицом следит наш лучший косметолог, за бицепсом – известный тренер.

Смотрите сами, недавно в центре города растянули огромный баннер, на нем висит Нино – лицо телекомпании «Гусь». А сама она рулит мимо этого баннера на черном «Мерседесе», и в машине у нее на всю катушку орет Шнур.

Нино постоянно крутит в машине Шнура, ей нравится его заросшая рожа, и песенки посоромные с русскими матюками ей тоже нравятся. Нино всегда любила грязных бандюганов, но замуж почему-то вышла за хорошего мальчика. Муж у Нино – мужчина в белом: белая майка, белый пиджак, и ботиночки любит белые. Намедни он купил обеденный стол, и поэтому Нино опять посетили пустые надежды.

Этот хай-тековский стол на шестнадцать персон Нино заметила в мебельном салоне, но мотануться и купить ей было некогда. И вдруг муж сам его привозит, собирает… Поэтому она и размечталась: «Если стол купил, значит, планирует за ним обедать».

Все карты в этот вечер складывались. Нино приехала домой пораньше, не в полночь, как обычно, а около девяти. Ребенок спал, нянька его уложила. Эта женщина работает у Нино четвертый год и каждый раз волнуется при встрече с хозяйкой. Ее пугает суровая рожа Нино, и камеры, которых в доме понатыкано, держат ее в напряжении. Она и знать не знает, что Нино сама весь день в таком же напряжении, и вокруг тоже камеры, и что рожа у нее не суровая, а просто уставшая. Нянька трусливо улыбается, когда получает свои деньги, губы улыбаются, а глаза дрейфят. Нино это видит, но разряжать атмосферу ей некогда. «Мне пофиг, – так она думает, – я хорошо ей плачу».

Так вот, Нино отпустила няньку, муж принял душ и вышел к ужину, благоухая. Нино пожарила кусманчик мяса, за новым столом они его съели и оттуда перешли в спальню, к большому телевизору. Предлог для встречи был чудесный – смотреть кино, как раз тот фильм, который оба давно планировали оценить. Они поставили «Левиафан» Звягинцева.

Нино подкрадывалась к мужу как кошка. Сначала голову на плечо, потом погладила живот и осторожно прошмыгнула пальчиками в пижамные штаны. И все там было хорошо, в штанах, но…

– Пуся… Мы же смотрим фильм.

Она сто раз такое слышала. И сотню раз муж перекладывал ее руку со своего живота на одеяло. Раньше в таких случаях Нино не сдавалась. Она насиловала, нагло, цинично, и отрубалась, как мужик после быстрого жесткого секса. А если изнасиловать не получалось, Нино орала от возмущения: «Кто ты вообще такой? Ты что тут развалился? Ты занимаешь чужое место! Вали отсюда к маме!»

Поговорить спокойно, обсудить проблему на партнерских позициях, как советовал психолог, не получалось. Нино пыталась, что вы думаете?.. Конечно, спрашивала мужа, и не раз:

– Почему у нас все так?

– Как – так? – отвечал он.

– Почему мы не трахаемся?

– Мы трахаемся.

– Мы мало трахаемся.

– Нормально мы трахаемся.

– У тебя есть баба?

– Нет у меня никакой бабы.

– Тогда почему мы сейчас не трахаемся?

– Я устал.

После «устал» у Нино всегда сносило крышу. Она начинала орать: «Отчего ты устал?! Это я пашу как лошадь! На мне работа! На мне ребенок! Отчего устал ты?»

В общем, Нино решила: больше никаких переговоров. Потому что это бесполезно! Нино поняла: «Мужики не колются». Ты задаешь вопрос мужчине, но хочешь, чтобы тебе ответил его член. А член молчит, член отвечает только той бабе, которую хочет.

Весь фильм актеры пили водку и ругались, Нино хотела тоже накатить и разораться. Представьте, как ей было сложно лежать, вытянув руки по швам.

Она смотрела в большое зеркало, там тоже было все как в кино, то есть вызывало сомнение в реальности происходящего. Она увидела фильм про себя, про сильную красивую молодую женщину, которая лежит на кровати в дорогой шелковой пижаме, а рядом мужчина, муж, с которым она трахается, только если оба пьяные в хлам.

Шелковая спальня, какие-то пуфики, комодики, а-ля рококо… «Это что вообще такое? – сама себя спросила Нино. – Разве я этого хотела, когда была голодная и никому не нужная? Неужели это я? Вот эта вот тоска, с перекошенной рожей, в пижаме на все пуговицы?» – «Да, это я», – сама себе ответила Нино и широко зевнула.

Она еще раз положила руку мужу на штаны, но только для того, чтобы убедиться: руку снова уберут. Убрали. Нино отступила.

А можно, можно было соблазнить, содрать пижаму с родного тела и облизывать, пока ему не станет все равно, кто это делает. Кончить во здравие на сон грядущий было не сложно… Только Нино не стала соблазнять и облизывать. «Почему? – спросила она сама себя и сама себе ответила: – А задолбало унижаться!» Нино не хотела мужа, точно так же как и он ее не хотел.

Она не досмотрела Звягинцева, ушла в детскую, от греха подальше. Обняла ребенка и уснула, возле маленького тельца она засыпала спокойно. «Счастье не в сексе, – решила Нино, – счастье в чем-то другом. Я не знаю пока еще в чем. Это позже выяснится».

…И даже после этой постной ночи Нино в секс-шоп не собиралась. Проснувшись рано, первым делом, еще в туалете, она написала у себя в «Фейсбуке», что фильм Андрея Звягинцева ей не понравился и ничего поганее она давно не видела. Потом Нино почистила зубы, накрасила рожу и распечатала новую мантру: «Я женщина, и этого достаточно для счастья. Я не обязана быть лучшей, я могу быть собой». Это она повесила на холодильник и принялась готовить завтрак.

Яичница с сыром и помидорами – так любит ее муж. Нино так тоже любит, но, к сожалению, у нее осталось только два яйца, пришлось пожертвовать. А ей и некогда было рассиживать за столом, проснулся маленький, она пошла с ним нянчиться, но чашку чая успела выпить, и даже с удовольствием.

Нино смотрела на новый стол и улыбалась, стол очень удачно вписался к ней в кухню. Полы в черно-белую клетку, зеленый фартук на стене, лиловый вереск на подоконниках – все это придумал дизайнер. Нино хотела стены под кирпич, деревянные балки, дубовую мебель, но ей сказали, что охотничья тема – это колхоз, который давно уже вышел из моды, и она согласилась на французский модерн.

К половине восьмого явилась нянька. Пошла к плите готовить кашу для ребенка. Проверила, что новенького можно почитать на холодильнике.

«Я буду принимать своего мужчину таким, какой он есть» – эту мантру Нино никогда не снимает. А в это нянька вникала долго: «Если мой мужчина убежден в чем-то, я поддержу его мнение, даже если думаю иначе, ибо он имеет право на отличное от моего мнение».

Нино заметила, как недоверчиво добрая женщина разбирает ее манускрипты.

– Да знаю я, знаю, что все это фигня… – она улыбнулась, – но помогает.

Нянька от такой психологии была в шоке, она подозревала, что дело движется к разводу. С малышом на руках испуганная женщина подошла к окну и с удивлением смотрела на своих хозяев. «Молодые, красивые, богатые, все у них хорошо, – думала нянька, – но что-то я не понимаю: то ли это люди, то ли манекены?»

Во дворе на парковке Нино обычно целует мужа, губы не чувствуют вкуса, только звук – чмок-чмок-чмок. Она спешит к своей машине, на ней узкая юбка и высокие каблуки, поэтому она вышагивает быстрыми короткими шажками – топ-топ-топ.

– Нино! – окликнул муж.

– Да, зая… – Она улыбнулась, мантры помогли.

– Нино, ты не забыла про мои ботинки, – спросил он, – сорок третий размер, белые, полоска красная… Помнишь?

Нино пообещала купить ботиночки, она запомнила те самые ботинки, которые муж мерил в магазине, но почему-то сразу не купил, а потом ему захотелось взять именно те, белые, с красной полоской. Она кивнула: «Да, зая, все помню, все куплю», и уже в машине подумала: «Трындец! До чего мы стали щепетильны ко всякому говну!»

Так начинается каждое утро. Ворота поднимаются. Черный «Мерседес» и белый разъезжаются в разные стороны. Не все так плохо, если уж подумать, целый день они свободны друг от друга. Поэтому вибратор подождет.

С утра Нино и думать не хотела ни про какой вибратор, она врубила Шнура и покатила на работу. В тачке у нее гремело:

Ты называешь меня говнюком,

Да, я все время бухой…

2. Завтрак

В восемь у Нино планерка. Это быстро, она своих корреспондентов долго не терзает. Нино заранее известно, кого и на какой репортаж она отправит, какие вопросы журналист будет задавать на интервью и какие ответы получит. Сенсаций на канале «Гусь» нет, телекомпания принадлежит государству и честно работает на хозяина.

– Пикет на «Никеле», – сообщают ей, – очередной! Уже восьмой, наверно, или десятый…

Нино кивает, телекомпания давно освещает строительство завода по добыче никеля, местные жители против вредного производства, пикеты проводят регулярно, а заводик строится. Нино прекрасно знает, кто его лоббирует, поэтому пикет покажет, но глубоко копать не будет.

– Дальше, – погоняет она.

– Перформанс в центре города. Голый мужик рисует картины.

– Ок, – Нино не против голых мужиков, – только снимайте со спины.

– Танки на станции, – это ей сообщил новенький оператор, – вчера отсняли, как их грузят, штук пятьдесят, уехали в южном направлении…

И про это Нино тоже в курсе. Танки были на станции вчера, сегодня их нет, и она не собирается выяснять, откуда они приехали и куда их повезли, маленькая телекомпания большой политикой не занимается.

– Карту памяти мне, – она протянула к оператору свою холеную руку и улыбнулась, – и вторую, вторую… Давай побыстрее.

Нино не пустит этот репортаж в эфир, но оператор – мальчик симпатичный, расстроился и смотрит на нее как маленький обиженный теленок. Нино его прекрасно понимает: и у нее горели щечки десять лет назад, когда удавалось найти что-то остренькое. А теперь Нино семейная женщина, у нее есть и муж, и ребенок, она не ищет неприятности там, где их искать невыгодно. Нино улыбнулась, все-таки этот шустрый мальчик ей немножко нравится, и закрыла глухую тему:

– Все, проехали. Дальше!

– Спектакль с матом.

Спектакль классный, в местном камерном театре работает талантливый режиссер, Нино очень хочет сходить на этот спектакль и журналистов на премьеру отправит обязательно, но снимать они будут не режиссера, а губернатора в партере. Спектакль, по мнению зрителей, очерняет российскую действительность, а губернатор, который его спонсирует, соответственно, русофоб, такой она получила заказ и выполнять его будет.

– В жилом районе дикая собака…

Это сказала молоденькая журналистка, новая девочка, которую Нино не очень любит, сама не знает даже почему. Нино рассматривает сладкую мордашку и мысленно сравнивает со своим портретом. Не так давно у нее появилась эта привычка – сравнивать себя с девушками помоложе, веселая игра: «Найди десять отличий». Малышка этот жесткий фейсконтроль проходит, пока что все отличия в пользу Нино. Харизма и стиль побеждают юную кожу.

– И что нам эта собака? – нахмурилась Нино.

– Это же кавказская овчарка, – голосок у малышки дрогнул, – люди жалуются. Она живет у них на помойке. Копается в мусорных контейнерах. Двоих уже куснула. Жильцы звонили коммунальщикам и в МЧС… Собака огромная! Она и загрызть может.

– О’кей, дорогая, – Нино все поняла, – езжай на помойку и сама там давай разберись с этой собачкой.

На столе у Нино есть фотография в рамочке, заваленная, правда, бумагами, задвинутая компом. На этом фото она с лопатой, в резиновых сапогах, сажает в парке тополя. Это было на субботнике лет пятнадцать назад, когда Нино была простой молоденькой корреспонденткой. «Что тут делает это фото? – спросила Нино сама себя и сама себе ответила: – Нужно помнить, чтобы не зажраться».

Так многие делают. Директора держат на столах старые фото – кто с метлой, кто с лопатой, кто на танке… Никто на эти фото не смотрит, даже уборщицы стирают пыль с красивых рамочек автоматически. И Нино не смотрела лет сто и забыла давно себя прежнюю: дерзкую, лохматенькую, в драных джинсах. Тогда она еще не была никакой Нино, у нее было другое имя.

В детстве бабушка с дедушкой звали ее Нинушкой. Она росла у них в деревне, бегала по травке, чумазенькая, в ситцевом платье. Потом родители забрали ее в город и стали звать Нинок. Это имя помнили только старые друзья, не связанные с ней работой, правда, таких друзей у Нино почти не осталось, в спешке они растерялись, точно так же, как лишняя буковка на конце. Она отрезала эту лишнюю «к» и сделала себе стильное грузинское имя, теперь все зовут ее Нино, а Нинок и Нинушка забылись. И кто она на самом деле, до конца не ясно, скорее всего, три в одном.

Психолог и на эту тему дал установку. «Вернитесь к себе, – сказал он, – ваш имидж вошел в конфликт с вашей натурой, вы напрягаетесь, отсюда у вас постоянный дискомфорт».

Сейчас Нино попробует, сейчас она немножко собой побудет. Пока ее команда обсуждает танки и собаку, Нино набирает СМС. «Твои глаза меня заводят», – это сообщение она отправила новенькому оператору.

В прошлую субботу Нино малыша совратила. Инцидент произошел у нее на даче, там она собрала свою компанию на шашлык. Когда все нахлестались и муж заснул в гостиной на диване, Нино отвела этого парня на кухню.

Варили кофе. Из кухни было видно и диван, и мужа на диване, он свернулся в комок и чмокал губами во сне. Это Нино возбудило. Дверь закрывать она не стала.

Нино была голодной, и как голодный человек не помнит, как же так он слямзил все конфетки, так и Нино не могла вспомнить: как же так? Целовались, целовались, а потом вдруг она нечаянно расстегнула этому парню джинсы, потом набросилась и стала наслаждаться. Она все время краем глаза смотрела в гостиную на спящего мужа, от этого ей было особенно приятно.

Как это называется? А плевать она хотела на все названия. Распущенность? Разврат? Не угадали. Прямолинейность это называется. Увидела, захотела, подошла и взяла.

Да, многих пугал темперамент Нино. И муж говорил ей частенько: «Ты ведешь себя как мужик». Оно и к лучшему, Нино считала, на то и существует естественный отбор.

Нино все это вспомнила, когда мальчишка набирал ответ, и отчего-то застеснялась. Она всегда так: сначала изнасилует, потом стесняется. «Давай позавтракаем», – написал он ей, она кивнула, незаметно, одними глазами.

С завтраком решили не затягивать, купили блинчиков и поехали в рощу. Ближайшая за городом роща была известным местом для тех, кому некогда.

Черный «Мерседес» свернул с дороги и медленно пополз по влажной колее вдоль березок, Нино искала местечко, где лучше занориться. А в это время из кустов показался белый «Мерседес» и двинулся навстречу. Нино узнала и машину, и мужа, и что-то рыжее успела заметить на переднем сиденье. Машины поравнялись в узком месте, супруги посмотрели друг на друга и аккуратно разъехались. Как воспитанные люди, без единого слова.

Нино поставила машину на место, которое только что освободил супруг, в удобный карман между деревьями, и несколько минут сидела молча, смотрела на прикатанную травку.

Пацан открыл горячую коробку, свернул ей блинчик в трубочку.

– Кушай, кушай.

Нино отказалась.

Настроение у нее испортилось, аппетит пропал. Она взяла из бардачка бутылку с коньяком, хлебнула из горла и опустила окно. Запахло сыростью от влажных листьев. Нино заметила, что на улице похолодало, и подумала, что завтра вполне уже можно прийти на работу в сапожках. Она включила музыку, опять Шнура, все ту же песню.

Да, ты права, я дикий мужчина,

Ты права, я дикий мужчина,

Ты права, я дикий мужчина,

Яйца, табак, перегар и щетина.

Мальчик кушал блинчики, Нино курила и подпевала.

– Тарам-парам! Тарам-парам! Это песня про меня, – сказала она.

Пацан улыбнулся. Моргнул испуганно длинными телячьими ресницами.

«Он меня боится, – поняла Нино, – но почему? Почему? Я не могу понять их, этих мужчин. Если бы я была мужиком, я бы вообще ширинку не застегивала. Я бы оттащила бабу в кусты и трахала там до тех пор, пока комары не сожрут мне всю задницу».

Нино взяла салфетку и вытерла мальчишке губы, испачкался, дите, вареньем. Она вспомнила свое же СМС «Твои глаза меня заводят» и усмехнулась: «Совсем крыша съехала с голодухи».

И только было собралась она понаблюдать, как тает дым в осеннем воздухе, как листья медленно ложатся на сверкающий капот, но тут же вспомнила, что в десять совещание в мэрии, какой-то идиотский комитет, в котором она непонятно зачем заседает. Лицо ее сразу стало серьезным, грусть и лирика испарились, она завела мотор и отдала указание:

– Надо ехать. С завтраком мы обломались.

3. Обед

Говорильню в мэрии растянули на два часа. За длинным столом сидели странные люди в костюмах, издалека казалось, что все они без глаз. Тяжелые подбородки упирались в тесные воротники сорочек, снизу конструкцию подпирал узел галстука, создавалось впечатление, что и шеи у этих людей тоже нет. Все морды были неподвижны, они не выражали никаких эмоций, только изредка, как по команде кивали такой же морде во главе стола. И наша бедная Нино сидела среди этих туш, слушала монотонную речь непонятно о чем и про себя стонала: «Мама мия! С кем я диффузицирую! Я скоро стану таким же мясом, как они». А впрочем, если приглядеться, и в этой могиле можно было заметить кое-какие признаки жизни.

Прямо напротив Нино сидел мужчина, лысый, крупный и такой же тяжелый, как все за столом, но этот человек немного отличался от прочих членов комитета. Полоски на его рубашке были чуть тоньше, чем у других, и пиджак его был не строгий, но форму держал, и портфельчик выбивался из правил – у этого чела был фиолетовый портфель, купленный в нездешних магазинах, и очки были в тонкой оправе, что немного облагораживало его монументальную рожу. Все эти мелочи Нино заметила примерно год назад, когда они впервые встретились на таком же нудном совещании. Тогда он подмигнул ей и сказал, наклонившись, в самое ушко: «Я – маньяк». Нино это жутко понравилось, она ответила: «Я тоже».

Мужик был хитрый, властный, поэтому Нино и загорелась, ей стало интересно: что будет, если в одной постели окажутся два маньяка. Но, конечно, очень быстро выяснилось, что никакой он не маньяк. Этот чел был из бизнеса, он кормил эту власть и сам кормился у власти. Весь свой темперамент и все свои природные «мощностя» он тратил на возню у кормушки. Любовниками они не стали, но иногда встречались, и обязательно в сауне, за это Нино прозвала его Банщик.

После этого заседания они тоже поехали в любимую сауну Банщика. Он прикатил туда первым, в целях конспирации. Нино припарковала свою машину за его «чемоданом». У входа, как всегда, дежурил охранник Вася.

– На самом деле он не Вася, – сообщил Банщик. – Но мне не важно. Моего первого охранника звали Вася. Его подстрелили, и после этого я всех зову Вася.

Нино просила отпустить охранника, ей было неприятно знать, что кто-то стоит на воротах, пока она изгаляется в спальне. На это Банщик не согласился. «Под меня копают», – сказал он, хотя Нино прекрасно знала, что никто под него не копал.

Банщик сидел в бассейне. На столе только чай и коньяк. Нино отломила кусочек шоколадки и разделась по-военному быстро, без всяких турецких выкрутасов. Она спустилась в воду и приплыла в загребущие лапы.

– Соскучился. – Банщик слегка приобнял. – Все хорошеешь…

Он имел особенность говорить отрывисто и кратко, как будто в прямом эфире думает о чем-то о своем, а слова выпрыгивают из общего потока мыслей, как рыбки из реки, подышать.

– Утром смотрю – ты висишь, – это он вспомнил про баннер с фото Нино. – Встал сразу, – это про член. – Думал, кинула, – это про звонки, на которые Нино не отвечала. – Судьба, – это про встречу на совещании.

Нино подержалась за широкие мясистые плечи и поболтала ножками в воде.

– Я голодная как собака, – сказала она. – Некогда поесть, с утра в бегах…

– Сейчас пообедаем, – обещал Банщик. – Шашлык заказал. Тут хороший шашлык.

Он шлепнул Нино тяжелой крупной лапой, подгоняя ее из воды.

– Давай, давай, давай…

Спальня была на втором этаже. Нино поднималась по лестнице первой, непроизвольно повиливая голым задом, над которым, кстати сказать, трудились лучшие массажисты города. Банщик шел за ней, ступеньки под ним скрипели.

– Петя Стальной подъедет, – сказал он на ходу, – кое-что порешать.

– Когда? – Нино обернулась.

– Есть время, есть.

Еще на первом свидании Банщик объявил: «Я – консерватор». Нино поняла, что это значит. Это значит подушка под задницу и никакого вам куннилингуса. Нино не любила подушку, она любила, чтобы ноги сами поднимались на плечи. Но Банщик был вынослив и что-то даже бормотал на ушко, поэтому иногда она заезжала к нему попариться. А в этот раз, когда он закатил глаза и застонал, она вдруг поняла, что ей все надоело, и, будучи еще придавленная тушей, Нино решила, что больше в эту баню не приедет.

В душевой на полке лежали красные полотенца. Нино взяла одно, ей показалось, что оно уже было использовано.

Банщик развалился у стола на диване. Налил две стопки коньяка, кивнул Нино, чтобы она присоединялась. Он отвечал на звонок, Петя Стальной говорил, что уже на подходе. Официантка принесла шашлык на длинном серебряном блюде, нарезку светофором из разноцветных овощей, тарелку с зеленью, грибочки… Нино была голодной, но поняла, что в этой сауне поесть не сможет. Она швырнула полотенце на пол и начала торопливо одеваться.

– Спешишь? – спросил Банщик. – А пообедать?

– Ничего, – Нино кряхтела, застегивая узкую юбку, – обойдусь без обеда.

Она куснула мясца, торопливо вытерла губы и, пережевывая на ходу, кинулась на выход. Охранник Вася, официантка и администратор примолкли, когда она пронеслась.

Нино была на нервах, она прыгнула в тачку и закурила, выпуская дымок отрывисто вверх. И, кстати, ни единой мысли про вибратор у нее не возникло. Нино хотела закопаться в подушки в детской спальне у себя дома, обнять ребенка и тихо с ним уснуть. Она позвонила сыну, в трубочку ему посюсюкала, спросила у няньки, все ли в порядке, и снова вернулась на работу.

Спать было некогда, Нино спешила на запись своей программы. По пятницам она читает итоговые новости за неделю и что-то даже комментирует.

Года три назад она сама писала эти комментарии, сейчас все делает редактор, Нино идет в эфир автопилотом и даже не пересматривает программы. А поначалу она любила свою рожу на экране. Ей было приятно, когда узнавали на улицах. При знакомстве она всегда представлялась: «Нино, ведущая телекомпании “Гусь”».

Однажды она вломилась в кабинет к гинекологу, разумеется, без очереди, она всегда ломилась без очереди, и повсюду ее пропускали, когда узнавали лицо. А тут оказалось, что доктор телевизор не смотрит. Нино ему пыталась объяснить: «Нино, ведущая…» Врач спросил фамилию и пригласил на кресло: «Раздевайтесь». Нино стояла без штанов и все ему пыталась втолковать, что она не обычная пациентка, что она Нино, ведущая телекомпании «Гусь». Потом она долго сама над собой смеялась. Сегодня и это ей уже не смешно.

В студию Нино заходит как к себе на кухню и читает с первого дубля про каких-то людей, до которых ей нет никакого дела. Ей плевать на «Никель», плевать на экологическую катастрофу, на бешеную псину в жилом районе, на голого художника тем более плевать, и на спектакль с матом некогда пойти, и то, что губернатор никакой не русофоб, она прекрасно понимает… Нино все надоело, об этом она тоже говорила своему психологу: «Моя жизнь превратилась в автопилот. Я не живу, я еду по накатанной. Моя работа давно не творческая, я стала администратором. Это мой потолок, дальше расти мне некуда».

А что психолог? Чем он тут поможет? Он ей сказал: «Да вы же сами все себе и объяснили. Нет удовлетворения, почему? Потому что села в машину, и она тебя везет, а если мы желаем кайфа, придется управлять своей машиной».

Нино зашла к монтажерам, увидела себя на мониторах и с раздражением подумала: «Зачем я все это делаю? Надо посадить в эфир эту новенькую, пусть кукарекает».

На столе лежала коробка с недоеденной пиццей, монтажеры сожрали все, оставили один малюсенький кусочек.

– Сто раз просила не раскидывать тут жратву!

Нино немножко поругалась, тоже на автопилоте, потом взяла этот случайно уцелевший кусочек пиццы и быстро запихала его в рот.

4. Ужин

А между прочим, в кабинете мадам поджидал букет. Да, да, да. Белые розы и записка: «Поздравляю, Людвиг».

Этого Людвига Нино немножко знала, точнее, не знала совсем. Друг друга, хозяин сети магазинов «Цветочки», «Ауди»-«шестерочка», женат. Людвиг всегда уговаривал женщин цветами, благо розы доставались ему по оптовой цене, и всегда он писал на карточке «Поздравляю», в расчете, что удивленная дама перезвонит ему и спросит: «Людвиг, с чем ты меня поздравляешь?» Жаль, что Нино была слишком голодной и слишком нервной, чтобы умиляться армянским шуткам. Звонить и спрашивать как дура: «Хи-хи-хи! Какой сегодня праздник?» – она тем более не собиралась. И тем не менее, когда Людвиг не выдержал и сам позвонил, на бокальчик вина Нино согласилась.

– Когда заехать за прекрасной леди? – спросил пушистый Людвиг.

– Я на своей поеду, – прохрипела Нино, – адрес?

Белый букет не прибавил ни капли романтизма. По пути на свидание Нино остановилась возле прачечной, сдала в чистку белый мужнин пиджачок. Когда заныло в животе, она притормозила у мясной лавки, купила свиную вырезку и швырнула ее в багажник небрежно, как старые башмаки. На светофоре позвонила мужу, узнала, а не скоро ли вернется.

– Не скоро, – ответил муж.

– И я немножко задержусь, – вздохнула она.

– Нино, ты помнишь про мои ботинки?

– Конечно, помню. Только о них целый день и думаю.

Нино обязательно что-то делает по пути, а когда стоит на красном, вспоминает, что еще нужно успеть, и всегда барабанит немножко нервно на руле под музыку. Шнур у нее поет:

Ты называешь меня говнюком,

Да, я все время бухой.

И твою жопу при людях хватаю

Своей волосатой рукой…

Нино хотела, чтобы ее хватали волосатой рукой, была робкая надежда, что Людвиг сможет это сделать. Она врубила музыку громче и открыла банку пива, не так уж сильно ей хотелось выпить, просто Нино не любила ждать.

Приехали в «Бархат», в этот модный дорогой бар в центре города у набережной. Вид из окна хороший, но местечко скучное, здесь тусит в основном администрация, банки и бизнес.

– Музыка тихая, – заметил Людвиг, – можно поговорить…

О чем? Разговаривать Нино не хотела. Она смотрела на Людвига как на горькую таблетку и понимала: вряд ли ей поможет эта пилюля, но выпить нужно. «Чем хуже, тем лучше», – решила Нино, ей захотелось окончательно испортить себе день.

Людвиг изучал винную карту и рассказывал, какое хорошее вино он делает у себя дома, из своего винограда и ничуть не хуже, чем в Армении, и в ближайшее время он обязательно угостит Нино своим вином. Он заказал полусладкое, Нино остановила официантку и поменяла заказ.

– Женщинам обычно нравится… – Людвиг улыбнулся.

– Обычно да. А мне водчонки. И фреш апельсиновый.

Ничего хорошего от этой встречи Нино не ждала, ей было известно заранее, что будет через час в гостинице. Людвиг придавит ее пушистым брюшком, немножко подрыгается, отвалит с довольной улыбкой и скажет, что все было супер. И все равно отменять мероприятие Нино не собиралась, ей нужна была статистика. Она хотела убедиться в том, что секс – бесполезное занятие, что нормальных мужчин просто так на дороге не снимешь, а счастья ждать придется сотню лет, и где-то на краю могилки оно, возможно, улыбнется. А пока нужно молча работать, чтобы потом было на что себе вставить красивые зубки.

Пушистый милый Людвиг честно пытался шутить, он был уверен, что развеселит суровую Нино.

– Ты знаешь? В этом баре встречаются взяточники и те, кто дает. Взяткодатели и взяткобратели…

Людвиг причмокнул, это был его старый каламбурчик, обычно женщинам он нравился, одна Нино сидела как бревно и не моргала. Пришлось добавить еще огонька.

– Сейчас мы, может быть, даже увидим, как кто-то с кем-то договаривается. У тебя с собой нет скрытой камеры?

«Русские бабы испортили армян, – размышляла Нино, глядя на подвижные брови Людвига, – мы всегда голодные, нас легко купить вонючим букетом, нам можно вешать на уши любую пургу… Он уверен, что я такая же овца, как все, кого он трахал по дешевке. – Она через силу заставила себя улыбнуться, и в голове промелькнуло: а черт его знает… Может быть, он и прав».

– Ты не голодная? – спросил Людвиг. – Хочешь, поедем куда-нибудь ужинать?

– Поехали в гостиницу, – скомандовала Нино.

Эрекция у нее пропала окончательно, но планы менять она не любила.

И тут, что называется, смеркалось. В маленький дешевый мотель на окраине города Нино зашла в темных очках, и, если честно, в номере она их тоже снимать не хотела. Нино прижалась к шерстяному брюшку, послушно развернулась к Людвигу спиной… Но тело ее, уставшее за день от всяких глупостей, осталось напряженным и холодным. Хорошо хоть, Людвиг был в восторге. Он быстро получил свое кошачье удовольствие, лег на спинку, закинул руки за голову и кивнул на свой член.

– Если ты над ним немного поработаешь, он тебя еще порадует.

И что вы думаете, Нино тут же вспомнила про вибратор? Нет. Нино подорвалась с постели.

– Так, все, харе, – сказала она.

– А как же ужин? – Людвиг ничего не понял.

Нино надела темные очки, схватила сумку…

– Пролетели мы сегодня с ужином!

Она убежала из номера и снова нервно застучала каблуками, перебирая мелко в узкой юбке – тук-тук-тук. И снова спряталась в своей машине, как в танке, и рванула по шоссе.

«Что ж так погано мне, – плевалась про себя Нино, – что ж так воротит-то меня?»

Она глотнула пива, пытаясь заглушить неприятное гадливое чувство. Ей показалось, что белье в гостинице было плохо выстирано. Пиво, разумеется, не избавило Нино от брезгливости, не помог даже Шнур на всю катушку, и жвачка тоже не помогла. И ничего не помогает в подобных случаях.

Нино подумала сначала, что тошнота ее связана с голодом. Потом предположила, что это совесть ее мучает, что жалкие остатки какой-то непонятной морали в ней еще живы… Но нет, мораль к таким моментам никакого отношения не имеет. Все было гораздо проще. Если женщина убежала из постели недовольной, у нее остается отвращение к случайному любовнику. А если баба выползает из кровати счастливой, то никакие угрызения совести ее не терзают и никакой тошноты и брезгливости нет. Что, конечно – и вместе с Нино мы должны обязательно это заметить! – случается крайне, крайне редко. И этот эксперимент, который голодная Нино весь день над собой проводила, ни в коем случае не стоит повторять, так же как, например, глотание шпаги или хождение по углям.

5. Шопинг

В восемь вечера Нино прикатила в торговый центр. До закрытия оставалось около часа, толпа шопоголиков стремительно переплывала из магазинов в кафешки. Первым делом Нино побежала за ботинками для мужа, схватила те самые, белые с красной полоской, и после этого решила проскакать еще немножко по магазинам для себя.

Шопинг Нино отвлекает. От чего? От всего. Это копание в тряпках, эти микроцели и микровопросы… Что выбрать: белое в черный горох или черное в белый горох? Все это занимает мозг на некоторое время, а нам того и надо, мы будем ковыряться в очередных трусах, носках, колготках, джинсах, майках, сапогах, лишь бы только не думать о своих настоящих проблемах. В этом торговом центре Нино проводила кучу времени, по выходным она приезжала сюда вместе с мужем, и это позволяло им не оставаться тет-а-тет, не упираться носом в хроническую неудовлетворенность.

Нино прекрасно знает, где какие шмотки, где какие скидки. Она бежит по галереям, как будто за ней гонятся, как будто ей дали задание проинспектировать каждый бутик. Она как обезьянка цепляет юбки, кофты, платья, которых и без того у нее куча, потом ждет очередь в примерочную и там рассматривает себя в зеркале и не может понять: радует ее новая тряпка или не радует.

Большую часть того, что надергала с вешалок, Нино оставляет в кабинке, кое-что пробивает на кассе. Дома она все это снова меряет и удивляется: «Как я могла купить такую жесть?»

В следующий выходной Нино привозит половину барахла обратно в магазин. И в тот вечерок она прихватила пижаму, очередная пижама неделю провалялась у нее в машине, она принесла ее возвращать.

– Почему? – спросила продавщица.

– Великовата, – объяснила Нино. – Это размер L, а я ношу М.

– Но ведь это пижама? – Продавщица удивилась, хотя и не ее это было дело, удивляться. – Вам не все равно, в какой пижаме спать?

– Да, в общем, все равно… – Нино задумалась. – Я вообще люблю спать голая, сама не знаю, зачем я стала покупать пижамы?

Нино сдала пижамку, но тут же прикупила новую сорочку на тоненьких бретельках, и прихватила пару стрингов, и померила лифон, который, к счастью, ей не подошел.

В галереях стемнело, бутики закрывались, последние шопоголики толпились у эскалатора. Нино никогда не стояла на эскалаторах, она всегда бежала, это было выше ее сил – стоять и ждать, пока тебя дотянет медленная лента. Она подхватила пакеты и направилась к лестнице. Вот там-то, под лестницей, к вашему сведению, она как раз и светилась – неприметная вывеска с красными буквами «Интим». Нино уперлась в нее носом, и, только тогда вспомнив про вибратор, она шагнула в эту пропасть.

Магазин оказался пустым. В смысле, покупателей в нем не было, если не считать одну молодую мать с коляской. Женщина развернула младенца лицом к выходу, а сама пробивала на кассе покупку.

– Мужу подарок! – хохотала она. – Он так удивится, так будет смеяться…

У кассирши на лице не дрогнул ни один мускул, она заворачивала в черную бумагу коробку с резиновой женщиной с таким же видом, как в гастрономе заворачивают колбасу.

Вместе с кассиршей в зале работали еще два продавца, формат сотрудниц Нино удивил. Это были крепкие бабцы, в теплых жилетках и пушистых гамашах, такие же точно, как торговки на рынке где-нибудь у лотка с мандаринами или селедкой.

Девочки закрывались, кассирша пересчитывала деньги, две другие сидели за низким столиком посреди зала. В честь какого-то праздника они накрыли себе полянку: сальце, черный хлеб, картошечка, огурчики соленые… Все это мило размещалось в окружении фаллосов, плеток, развратного белья и прочей страсти.

Толстуха, похожая на бандершу, заметила Нино с неудовольствием.

– Хотели что-то? – небрежно кивнула она.

А две другие даже и не повернулись! Бабехи жрали. Именно что жрали. Они глотали розовое сальце, набивали щеки черным хлебом, жадно кусали вареную картошку и хрустели огурцом. В желудке у Нино заурчало, она сразу вспомнила, что за целый день ни разу по-человечески не поела, и решила, что тоже, как только приедет домой, сварит себе картошечки.

– Я просто посмотреть, – сказала она и подошла к стеллажу с вибраторами.

Их там стояла сотня, сотня членов, которые выглядели почти как натуральные и даже лучше. Какой купить? Нино не знала, и никто не кинулся ее консультировать, продавщицы молотили и внаглую болтали о своем.

– …она мне говорит: «Что делать-то? Что делать?!» А ей говорю: «Не знаю! Раздавай все бедным!»

Должно быть, это было очень смешно, все трое весело заржали. Нино поняла, что где-то рядом с закуской у них припрятана и бутылка. Она решила не задерживать трудовой коллектив и обратилась к бабцам:

– Помогите!

Бандерша, опираясь на мощные коленки, неохотно встала.

– У меня как-то был один… – Нино покраснела, – давно, лет десять… Простой такой, на батарейках, я уже его и не помню…

– Индустрия развивается, – насупилась бандерша.

Она достала из кармана ключик и открыла стеклянную витрину. Нино еще раз удивилась: почему они запирают витрину на ключ, неужели были случаи похищения экспонатов?

– Кибер-кожа, – бандерша кивнула на свой товар, – в процессе эксплуатации… – она неожиданно громко чихнула, – …в процессе эксплуатации впитывает тепло человеческого тела, имеет несколько режимов работы, вибрация максимально имитирует фрикции…

Нино улыбнулась, все это звучало как инструкция к пылесосу. Она заметила, что индустрия и правда шагнула вперед, и теперь все вибраторы были оснащены пультами управления, присосками и прочими гениталиями, это были уже целые развлекательные комплексы, заменяющие мужчину. Все они были натурального телесного цвета и отличались только размерами.

– Какой? – спросила бандерша.

Нино посмотрела на «Кинг», но выбрала тот, что скромнее, он ей даже чем-то напомнил родного мужа. Бандерша взяла его с полки и сунула в руки Нино.

– Потрогайте.

Нино потрогала. Спросила для порядка:

– Сколько у него скоростей?

– Шесть, – ответила бандерша не без гордости.

И тут же с этим членом она пошла к столу, за которым ужинал трудовой коллектив, немного сдвинула закуску и со всего маха шлепнула вибратор в центр стола. Он плотно сел на присоски и задрожал. Девушки прекратили жевать, бандерша взяла пульт управления, отступила на шаг, и начались испытания.

На первой скорости вибратор плавно покачивался из стороны в сторону. На второй начал круговые вращения. На третьей – мама мия! – ускорил темп и начал дергаться вверх и вниз. На четвертой прибавил мощность и заработал как отбойный молоток. До шестой Нино не дошла, на глаза навернулись слезы.

– Все поняла, – сказала она, – покупаю.

Бандерша занималась упаковкой, Нино смотрела, как она заворачивает в целлофан ее нового друга. По привычке она сама себя спросила: «Как же так, Нино?» И сама же себе ответила: «А вот так. Все думают, что у меня куча друзей и любовников. На самом деле я очень одинокий человек».

Она расплатилась наличными, чтобы не светить на кассе свою фамилию, ей все время казалось, что сейчас ее кто-то узнает и начнет смеяться: «Нино! Звезда! Секс-бомба! Покупает вибратор! Позор ей! Позор! У нее нет настоящего члена!»

Это была паранойя на нервной, как вы догадались, почве. Продавщицы не узнали Нино. Да, лицо показалось знакомым, и баннер в центре города они тоже видели, а напрягаться, узнавать Нино никто не пытался, все хотели, чтобы эта клиентка быстрее свалила из магазина и не мешала честным женщинам продолжать корпоратив.

– Спасибо за покупку, – процедила бандерша, – приходите еще.

Нино подобрала свои пакеты с ботинками, с вибратором, плюс тряпки и продукты…

Она пыталась захватить удобнее всю эту груду, но вот не вышло… Барахло рассыпалось, и в этот момент Нино рассыпалась тоже. Она заревела и сама не могла объяснить почему. Такие слезы приходят без причины, как неожиданный оргазм.

Бабцы взглянули на нее внимательно, это был профессиональный взгляд, он позволяет отличить нормального клиента от пациента психдиспансера. Профсоюз признал Нино дееспособной, кассирша подрезала сальца и спокойно, с набитым ртом, пригласила ее к столу.

– Угощайтесь.

Бандерша наклонилась за прилавок, там, как и предполагалось, стояла бутылка водки. Нино вытерла слезы и достала из пакета вторую.

В машину она садилась в полночь, пьяная в уматень. Тачка виляла с одной полосы на другую, потому что Нино за рулем танцевала. Окна были закрыты, но музыка орала так громко, что Шнура было слышно на улице.

Ты называешь меня говнюком.

Да, я все время бухой…

Уставшая, но довольная, как говорили классики детской литературы, она вернулась домой. Открыть входную дверь не получилось. Нино прицелилась, но ключик в дырочку не попадал.

Она звонила, не открывали слишком долго, и это раздражало. Нино хотела писать, она могла бы облегчиться тут же, на лужайке, но почему-то вдруг решила, что это не совсем прилично и кто-то обязательно ее узнает. Однако природа взяла свое, Нино присела у крыльца и удивленно посмотрела на звезды. В эту ночь они были необычайно яркими.

Открылась дверь, Нино качнуло, не шутка – целый день на каблуках. Она пыталась рассмотреть, а кто это такой стоит тут на пороге и делает такие противные морды.

Муж фыркнул:

– Опять ты пьяная!

Нино моргнула и с размаху заехала ему в челюсть кулаком.

Муж, конечно, ужасно обиделся, закричал на нее:

– Ты ведешь себя как мужик!

– Ботиночки купила…

Она споткнулась, пролетела вперед головой и четко приземлилась на диванчике в прихожей.

Зона дискомфорта

1. Колючка

Инна очень хотела в тюрьму. В основе романтизма лежала личная причина. Младший брат загремел по сто пятой, сел за убийство, но об этом в своих запросах на учебную практику она не распространялась.

«Студентка, пятый курс пединститута, пишу диплом на тему “Трудные подростки…”». Таких заявок она отправила по разным адресам штук двадцать, ответили из одной-единственной колонии, которая находилась в нашем городе. И пришлось ей пиликать к нам из Томска, а это, между прочим, три дня на поезде.

С нашего вокзала в поселок с детской зоной отправлялся маленький чумазый автобус. Инна спросила, идет ли он до колонии. Кондукторша утвердительно кивнула, оторвала билет, и тут же любопытные бабки спросили у Инны, зачем ей в колонию. Она объяснила:

– Учительница, еду на практику.

– А не боисси? – спросили бабки. – Там же хулиганы?

И сами же прекрасно за нее ответили:

– А че их там бояться? Там они под охраной. Это нам надо бояться, у нас тут ночью нос не высунешь.

Да, так и было. В начале девяностых даже в нашей районной газете регулярно выходила криминальная хроника. На вокзале крутилась шпана, так что по вечерам молоденьким девушкам появляться в этом районе настоятельно не рекомендовалось.

Свободных мест в автобусе не было, бабки с узелками и школьники забили весь салон, мужики в ондатровых шапках и женщины в нелепых вязаных беретах держались за поручни. Инна тоже держалась и с нетерпением смотрела на дорогу. Она ждала, когда же появится колокольня.

Старая колокольня – это был главный ориентир. Как часто случается, тюрьму разместили в монастыре. От него осталось несколько построек, часть стены и колокольня. Инна ее увидела, как только проехали речку и свернули в поселок.

Водитель неожиданно затормозил, и весь салон качнуло. На дорогу выскочил матерый кабан, поэтому пришлось остановиться. Пассажиры были страшно рады этой встрече, все полезли к окнам смотреть на кабана. А он минутку постоял, взглянул на водителя и побежал в лесок.

Лес был рядом, воздух в поселке был свежий, сосновый, но от этой свежести становится еще тоскливее, когда посмотришь на серый забор с колючей проволокой. Поздняя осень – не самое лучшее время для экскурсий в тюрьму.

На КПП у Инны проверили документы, перетряхнули сумку, железные двери одна за другой закрылись, холодные стены зажали красавицу в узком проходе, и лязгнул засов. Этот звук за спиной, металлический, впечатляет многих, кто приходит в тюрьму на денек, на часок. Люди знают прекрасно, что вечером будут спать дома, но все равно оглядываются. Неприятно, когда тебя замыкают. Инна не заметила этот засов, нервишки у нее были крепкие, она спешила увидеть тюрьму своими глазами. Ха! Она еще не знала, что останется в зоне на всю жизнь. И даже замуж выйдет за одного заключенного, за Германа, с которым она как раз и встретилась в нашей колонии.

Ее провели к начальнику. Он сидел в мрачном кабинете, обшитом лакированными досками. Черненький, стрижен коротко, глазки бегают, губы нервные… Когда он встал, Инна заметила, что рядом с ней он просто коротышка. «Крошка Цахес, – первое, что пришло ей в голову, – чифирит и ворует по мелочи».

– Ведите в школу, – сказал начальник мальчикам в погонах, – к директору.

И натянул такую значительность на рожу, как будто отдал приказ войскам наступать.

Школа располагалась в серой коробке. Полы блестели, несмотря на дождь, воняло хлоркой, и все люстры качались. Их раскачивал парень в черной робе. Белые шары он доставал деревянной шваброй и гудел на весь коридор:

– Землетрясение! Зем-ле-тря-се-е-е-е-ние!

Из кабинета выглянул мужчина. Брови в кучу, галстук, чубчик… Это и был директор школы. Воротник его джинсовой рубашки был прихвачен медными уголками, так было очень модно на колхозных рынках в начале девяностых. За джинсы и за волнистый чубчик Инна его окрестила «Гармонист».

– Колесников, – сразу рыкнул директор на клоуна со шваброй, – в рапорт хочешь?

Пацан потупился и сожмурился изо всех сил – чтобы показать, как ему страшно. Швабру он держал на весу, как ружье. Рожа у него была хитрая, кошачья, Инна сразу поняла: под дурочка он косит.

– Работай, сука! – приказал директор. – Чтоб все блестело!

Люстры еще качались, это действительно было смешно. Инна улыбнулась. Поганец сразу заметил ее раскосые северные глаза и моментально придумал кличку, которую подхватили все пацаны, – «Чукча».

– Про что диплом? – спросил директор.

– «Трудные подростки. Влияние колонии на мировоззрение…»

Гармонист отмахнулся и снял соринку у Инны с пиджачка.

– Послушай, девочка, вот что я тебе скажу… Какое, к черту, у них мировоззрение? Они все сволочи. От рождения. И родились сволочами…

– Да, вероятно… – согласилась Инна. – Только я приехала, чтобы это опровергнуть.

Гармонист усмехнулся и почесался в откровенном месте. Такая крошка, приехала чего-то там опровергать… А щечки розовые, нежные, косметики ни грамма, и глазки северные у нее враскос. «Чукча», – подумал директор точно так же, как заключенный Колесников.

– Откуда будем? – он спросил.

– Из Томска.

– Из Томска! – Гармонист присвистнул. – Ненормальная! Поезжай домой. Сходи на танцы. И голову себе ерундой не забивай!

Инна улыбнулась и попросила его:

– Познакомьте меня, пожалуйста, с мальчиками.

2. Мальчики

Ей было двадцать два, и до сих пор никаких мальчиков она отродясь не видела. Где она их увидит в своем пединституте? И вдруг ее привели знакомиться в лучший класс.

Попробуйте представить лучший класс в детской исправительно-трудовой колонии, к тому же в момент расцвета нового русского бандитизма. И пусть вас не смущает слово «детской». В старшем классе многим давно исполнилось восемнадцать. Одни ждали освобождения, другие пересылки на взрослую зону. За партами сидели крепкие слоники, после работы на производстве они еще по два часа занимались в качалке.

Инна вошла – и в глазах у нее потемнело. Черные робы, серые стены, сначала все смешалось в одну депрессивную лужу…

– Педагог, – представил ее директор, – из Томска приехала, с вами знакомиться…

В классе заржали. Инна навела резкость. За первыми партами сидели бугры, а это уже интересно.

Бугор Алексеев, сто семнадцатая, изнасилование. Красавчик, из таких вырастают самодовольные самцы. Сейчас глава администрации в одном уездном городе.

Бугор Васильев, кличка Вася. Разбой, участвовал в преступной группировке. Красавчик еще тот, по слухам, стал авторитетом, но в лицо его давно никто не видел.

Бугор Ромашин, сто седьмая, убил одним ударом, не рассчитал. Тоже красавчик, похож на доброго бычка, женился сразу после освобождения, таких расхватывают быстро, сейчас отец троих детей, владеет сетью тренажерных залов.

Бугор Гузнаев, тот самый Герман. «Убийство группой лиц без предварительного сговора». Нет, этот красавчиком не был. Какая-то размазанность была в его лице, и сразу в нем читались и воля слабая, и психоз, маниакально-депрессивный, и подхалимство… Зато улыбочка мягкая и светлая. Он был любимчиком учителей, особенно литераторши.

Она как раз вела урок. Обычная учительница – лет тридцать пять, завивка, губы… Щека опухла, должно быть, флюс, а может, просто карамельку во рту гоняла. Как только вошел Гармонист, в смысле директор, литераторша сразу нырнула в классный журнал – директор ее регулярно покусывал за плохое ведение документации.

Эта самая литераторша Инне про Германа все объяснила: «Вот что значит обаяние! Ведь видишь: и дурак, и сволочь, и подлец… А улыбнется – и все ему прощаешь».

Герман стал рецидивистом, как Инна ни старалась. Но тогда, в ноябре девяносто второго, она была полна энтузиазма.

– Ребята, – сказала она классу, – я буду работать в вашей колонии три месяца. Все это время мы с вами будем готовиться к освобождению, к свободе. Она не за горами…

На задних партах снова заржали. Бугор Ромашин обернулся, и там моментально заткнулись: все знали, какой у него тяжелый кулак.

Инна обратилась с вопросом к первому, случайному, как ей показалось, на кого глаза попали, она спросила Германа:

– Сколько тебе осталось?

Он не ответил, но улыбнулся, уклончиво и мягко. Герман отсидел всего три года из десяти, ждал перевода на взрослую зону, и даже при самом хорошем раскладе ему предстояло сидеть еще три-четыре. На досрочное освобождение он очень надеялся.

– Ну… сколько бы ни оставалось… – продолжала Инна, – а дело в том, что свобода всегда настигает человека врасплох. Поэтому мы вместе с вами попробуем сделать так, чтобы ваша адаптация прошла успешно. А пока… Можно я вас кое о чем попрошу? Возьмите листочки и напишите, пожалуйста, в свободное время в двух словах – что такое счастье.

– Не понял? – это Гармонист спросил.

– Что для вас счастье, – повторила Инна. – Как вы его представляете. Это поможет мне с вами немножко познакомиться.

Литераторша тоже слушала Инну и все время гоняла за щекой карамельку. Только оказалось, что во рту у нее была не конфета, а большая черная пуговица. Она ее с утра засунула, перед тем как идти на работу, потому что накануне прогуляла, а директору сочинила, что у нее страшный флюс. И вдруг, когда Инна сказала про счастье, женщина задумалась, случайно вытащила эту пуговицу изо рта и положила на стол, рядом со стопкой тетрадей.

Директор как-то подозрительно на эту пуговицу взглянул и спрашивает:

– Как ваш флюс?

Коллега пошарила во рту языком и ответила:

– Спадает… Кажется, спадает.

В классе раздался ехидный смешок. Мальчишки сами подсказали литераторше этот фокус, а потом прозвали любимую учительницу Пуговицей.

На следующий день заключенный Колесников по кличке Колесо, тот самый, что раскачивал люстры, целый день бегал по классам и спрашивал учителей, в чем счастье.

– В чем счастье? – спросил он у исторички.

Пенсионерка по кличке Тортилла любила поговорить о Великой Отечественной войне. Колесо по этому поводу нарисовал смешную карикатуру. Виселица, Тортилла с петлей на шее стоит на табуретке, рядом фашист, и у него реплика: «Еще одно слово про войну, и стул упадет».

– Не мешай, я контрольные проверяю, – ответила Тортилла, – что, не видишь? Счастье в работе.

Колесо побежал к математичке. У этой было все по полочкам, и даже троечники у нее решали задачи из сборника Сканави.

– В чем счастье? – спросил математичку Колесо.

– В деньгах, – сказала она, не сомневаясь ни секунды.

Он покатился в кабинет литературы, пристал там к Пуговице:

– Говори, говори скорее, в чем счастье?

Литераторша улыбнулась и закатила глазки.

– В любви!

С этими результатами Колесо прибежал к Инне. Ей предоставили маленький закуток в лаборантской кабинета литературы. Там был хлам, старые учебники, портреты Ленина и Брежнева с пририсованными рогами…

– Ничего не понимаю! – сказал Колесников. – Тортилла говорит – счастье в работе, математичка – в деньгах, Пуговица – в любви. Ты что думаешь? В чем счастье?

Инна ответила сразу:

– В детях. – Материнский инстинкт у нее всегда превалировал над остальными.

Колесо оглядел несчастные три метра лаборантской и снова торопливо забубнил:

– Говори, что надо! Говори, что надо!

Инна взглянула на старую раму и подумала:

– Может, окно здесь покрасить?

Он тут же пригнал к ней двух шнырей, нашел им краску, кисточки и покрикивал точно так же, как Гармонист:

– Работайте, суки! Чтоб все блестело!

3. КПП

Свою конурку Инна использовала, только чтобы оставить пальто и бросить там сумку, весь день она крутилась по зоне, ходила на уроки и в отряд.

– Свобода – это не подарок, – она везде толкала свою программку, – не день рождения, не красный день в календаре… Свобода – это образ мышления. Позитивное оно у нас? Или негативное?

Абстрактную лексику не все понимали, но Инна старалась, объясняла попроще:

– Что мы думаем о людях? Они хорошие или плохие? Это важно. Если мы будем считать, что все кругом сволочи, тогда мы пропали! Потому что наши глаза будут видеть одних сволочей.

В отряде, то есть в казарме, там, где стояли кровати, была стерильная чистота. Зэки драили палубу круглосуточно. И цветочки у них были на подоконниках, и рыбки в аквариуме, и канарейки, и хомяки… Хомяков разводил Колесо, они у него плодились в диком темпе, он раздавал их учителям, так что у каждой учительницы дома жил хомяк.

Колесо любил животных, он получил свои два года за поросенка: пошел работать на свиноферму и там его спер, хотел откормить и продать как большую свинью. Он хорошо рисовал, и тоже всегда только животных, причем очень подробно, в мельчайших деталях – если птичка, то он прописывал ее до последнего пера. И книжки читал только Сетона-Томпсона. Это вообще-то было неплохо для двоечника, поэтому Пуговица ему разрешала рисовать зверушек на уроках литературы.

Гармонист это творчество как-то заметил, устроил разнос, но, когда приехала комиссия с проверкой, он приказал повесить рисунки в коридоре и отчитался: «Кружок анималистов, создали силами педколлектива».

Обедала Инна тоже вместе с мальчишками в колонийской столовой и даже стырила оттуда две металлические шконки – хорошая посуда, в пионерском лагере у нас была такая же.

– Что давали? – спрашивали ее коллеги в учительской.

– А вы не знаете? Вас разве столовая не кормит?

– Да он же сдохнет, – сказала ей математичка, – если нам будет хорошо.

Она имела в виду Крошку Цахеса, начальник школу не любил. Каждый день из колонии выезжал автобус, отвозил молоко для его мамы. Учителя в это время топали домой по дороге, автобус был пустой, но проезжал мимо.

В конце дня вместе с другими коллегами Инна проходила через КПП, в это время зэки маршировали на плацу. И всегда кто-то один, как только заметит, что учителя выходят из зоны, вдруг начинает из строя орать:

– Крысы!

И весь отряд за ним выкрикивает:

– Крысы! Терпила! Ковырялки!

Инна еще не знала тюремный жаргон. Ей объяснили, что такое терпило.

– Терпило – этот тот, кто от тебя терпит. В зоне тебя считают крутым, если у тебя есть терпило.

Один голосишко звенел громче всех. Это был маленький Вовчик. Он сбежал из дома, потому что отец много пил и сильно дрался. Вовчик уехал в Москву и там умудрился целый год прожить в одном кафе, инкогнито. Зашел случайно, взял пирожок, заметил, где вход, где выход, а вечером вернулся и спрятался в бытовке. Отличное место для ночевки, тепло, и всегда есть покушать. Днем он уходил в город на мелкие кражи, а ночевать возвращался в кафе. За целый год его не засекли, он попался, когда поставили сигнализацию, сработал датчик движения. Вовчика отлупили, выкинули на улицу. Он попробовал воровать из машин магнитолы, но и там его подвели сигналки. В зоне Вовчик был чушкой, у таких, как он, терпил не бывает, зато в строю он орал громче всех, пока патруль его не затыкал.

На следующий день этот Вовчик вместе с другим таким же чушкой прибежал в кабинет литературы и как ни в чем не бывало стал лебезить: «Где прибрать? Что помыть?»

Пуговица оставила пацанов подметать. С задних рядов в проход между партами вылетели кульки, свернутые из тетрадных листков. Поганцы гоняли их вениками и ржали.

– Что это? – спросила Инна про эти кульки.

– А… – Пуговица брезгливо сморщилась, – не обращай внимания, – и цыкнула на чушек: – Да не пылите! Неужели ума не хватает взять и веник намочить!

Это были кульки для спермы, самые тупые на задних партах разряжались, пока Инна рисовала им все прелести свободной жизни. Новая женская плоть в мужской зоне, еще и молоденькая, – это, конечно, событие. Она об этом думала, поэтому одевалась как монашка, свободный пиджак скрывал все лишние женские подробности.

Но нет, не в потолок, не голым стенам она толкала свои идейки про свободу. В те времена на зонах еще встречались мальчики с интеллектом. Они читали книжки, благо в колонии была хорошая библиотека, туда выписывали кучу периодики, которая у нас на спадающей волне гласности еще была популярна. Все интересное, что появлялось в журналах, мальчишки приносили обсудить с Инной.

Был там один черненький, в очках, все звали его Еврей за то, что хорошо учился. Он принес ей статью про гумилевскую теорию пассионарности. Инна в своем пединституте об этом еще и не слышала, а тут вдруг в зоне ей приносят статью и с жаром объясняют, что именно взрыв энергии и является одной из причин, по которой парни попадают в криминал…

А мальчик, кстати, тот Еврей, был симпатичный. В университет поступать готовился, уж лучше бы она в него тогда влюбилась, чем в этого… Родители приличные опять же. И мама, и папа, оба весь день пропадали в каком-то московском НИИ, а сын в это время с друзьями грабанул районную сберкассу. С родителями Инна познакомилась, когда они приехали на свидание.

Трехдневные свидания проводили в бараке, он был похож на коммуналку: четыре комнаты, общий зал с телевизором и кухня. Это было сразу возле КПП, Инна выходила домой и на улице встретила маму Еврея. Женщина гладила большого черного терьера и плакала.

– Мы специально приехали с собакой, – рассказала она Инне, – чтобы сын повидался. Он ее вырастил, она его очень любит, скучает, в его комнате спит… Я просила, чтобы ее пустили на минуту, чтобы он только увидел… Но говорят, с собаками нельзя. Я просила: «Тогда его отпустите, всего на минутку, он ее только погладит…»

Собака весь день просидела в машине, женщина вышла за колючку ее прогулять. И то ли по запаху, то ли еще каким-то чувством собака поняла, что хозяин рядом, за железной дверью КПП. Она все время подходила к этой двери и виляла хвостом, а женщина плакала.

Проблема не стоила трех копеек, так подумала Инна. Пацанов отпускали из зоны не раз. Совсем недавно они поехали в город на соревнования по футболу, команду сопровождал всего один воспитатель. Забрать их обратно колонийский автобус не приехал, и зэки пошли пешком, по дороге воспитатель свернул к себе домой, и дальше парни добирались сами. Футбольная команда зэков в черных робах протопала по городу без всякой охраны. На КПП так удивились: «Откуда вы? Ого, вас сколько!»

Инна побежала уговаривать охрану, чтобы собаку пустили, но там ей показали козью морду. Собаку в зону – нельзя, зэка из зоны – тем более. Таков порядок и указание начальника.

Инна вышла расстроенной к матери этого парня.

– Абсурд, – сказала она.

И женщина с ней согласилась:

– Да, абсурд.

И тут собака подошла к железной двери и постучалась лапой, как человек. Собака села и начала долбить настойчиво, она не понимала, почему ее не пускают к хозяину.

Да потому, что с собаками нельзя! Инна эту систему потом раскусила. В тюрьме можно многое, можно купить водки, сигарет, можно выслужить у начальника послабление режима… Нельзя только одно – нельзя просто так взять и подарить человеку немного счастья, человека нужно обязательно продавить, чтобы он за свою жалкую радость унизился. Так устроена зона, и за колючкой иногда случается примерно та же песня.

4. Елочка

Новый год Инна встретила в колонии. Елка, концерт, угощенье… все было. Зона блестела. Крошка Цахес получил полковника, стал носить высокую папаху, хотя по уставу она была совсем не обязательна. К нему приехало московское начальство, он водил их по зоне с довольной мордой, его колония считалась образцовой.

Елка в актовом зале была шикарная. Игрушки сделали сами, просто взяли и расписали масляными красками старые лампочки – вот тебе шарик. Это придумал учитель физкультуры, пацаны расписывали лампочки, когда погода была не ахти для футбола. Гармонист, конечно, заметил, сделал выговор физкультурнику, но когда приехала московская комиссия, он тут же отчитался:

– В колонии работает кружок прикладного творчества, силами педколлектива…

Инна пришла в актовый зал на генеральную репетицию. На сцене уже погнали отрывок из «Пиковой дамы», самую смачную сцену, там, где «тройка, семерка, туз».

– Фраер хочет отыграться, – объявила Пуговица и от себя добавила: – Царство Небесное Александру Сергеевичу.

Главную роль, Германна, играл как раз таки Герман, но в зале его не было, на репетицию он почему-то не пришел. Инна спросила: «Где у нас Герман?» Колесо ей шепнул с ехидной усмешкой: «А может быть, он у начальника? Пошел УДО зарабатывать». И тут же снова закосил под дурачка и в торопливой своей манере начал бубнить:

– У тебя одежды мало. Смотри, как все сегодня нарядились. Директриса каждый день наряды меняет, а у тебя ничего нет.

Он беспардонно на пальцах пересчитал весь ее гардероб.

– Пиджак вот этот – раз, джинсы – два, юбка длинная – три, свитер вязаный и рубашка черная… Мало!

Инна побежала искать Германа. В приемной у начальника она, к своему удивлению, обнаружила секретаршу. Вообще-то никакой секретарши у Крошки Цахеса не было. Но когда приезжали высокие гости, он сажал на телефон одну молоденькую учительницу, географичку. Для того случая та надевала платье с блестками и беспощадно красилась. Синие тени, красная помада, румяна… Инна посмотрела на нее и улыбнулась: «Буфетчица».

– А где… – спросила она.

– У кинологов, – ответила фальшивая секретарша.

«Буфетчица» сияла как елочка. Свои временные обязанности она выполняла с радостью, ей было приятно подыгрывать начальнику, носить кофе его гостям, отвечать на звонок загадочно «он занят…». И если раньше, до приезда в зону, Инна полагала, что любая иерархия создается силой, что шестерки становятся шестерками по своей слабости, то теперь у нее промелькнула догадка: «А может быть, это не паханы создают себе шестерок, а шестерки выбирают себе паханов?»

В колонии был свой питомник, там разводили немецких овчарок. Собак обслуживали отдельный повар, ветеринар и кинологи. Днем собаки патрулировали забор, на ночь их спускали. Это были страшные звери, однажды дворовый пес из поселка умудрился сунуть нос в какую-то жалкую щель в заборе, так зоновские немцы отгрызли ему морду.

Начальник любил свою псарню и лично приходил отрабатывать команду «фас». Инна застала его с московским полковником в предзоннике, так называли территорию между двумя заборами – один основной, там, где вышки, и за ним шел второй, чуть ниже, с колючкой. Расстояние между ними полсотни метров, на этом отрезке и занимались натравкой собак. Для этого брали кого-то из зэков, обычно тех, кто проштрафился, или любого, кто случайно подвернулся под руку.

Инна подошла к забору и увидела в предзоннике Германа, ему надели грязный ватник и толкнули в спину. Овчарки рычали, рвались с поводка, начальник оскалился: «Сейчас я дам ему просраться». Собак спустили, Герман побежал.

Он не дошел до второго забора, овчарки догнали его и начали рвать. Конечно, загрызть человека им не давали, кинологи собак оттащили, а Герман, немножко покусанный, поднялся и начал отряхиваться от грязного снега. Инна отвернулась, он ее не заметил. И не знал, что она тоже видела, как бугор Гузнаев драпает от собак.

Крошка Цахес сиял. Папаха съезжала ему на нос. Он пошел дальше показывать свое подворье, бычков, овец, гусей и баньку, а Инна отправилась готовить праздничный стол.

Новогоднее чаепитие устраивали учителя. Они приносили из дома что могли: печенья, конфеты отсыпали из новогодних кульков у своих детей… Из магазинов у нас тогда пропали и «Белочка», и «Мишка на Севере», со своей учительской зарплаты они могли разориться только на карамельки. И тут заходит Инна и приносит ведро пирожков и торт. Это были шедевры, не казенная продукция, не сушка-челночок, а настоящие пышные домашние пироги, с запахом печеного теста и яблок. А торт…

– Это не торт, – сказала старуха Тортилла. – Это мой сердечный приступ!

Пацаны уставились на этот торт и замолчали, им было страшно подойти, многие никогда не видели домашних тортов.

– Н-наполеон? – спросил Колесников.

– О господи! – воскликнула Пуговица. – Она еще и готовит! Мальчишки! Как вам повезло! Хоть на одну нормальную девку полюбуйтесь!

Маленький Бабка подошел за пирожком последним. Он откусил кусочек, посмотрел на Инну и прошептал:

– Я на ней женюсь.

– Куда тебе? – засмеялась математичка. – Она смотри, какая высокая, а ты-то… шкет.

– Вот и хорошо, когда жена большая, – сказал Бабка, быстро уминая пирог, – тогда детишки будут высокие.

Этот маленький Бабка на зоне был чушкой, поэтому всегда держался в стороне и в классе сидел один на задней парте, потому что сидеть рядом с чушкой западло. Он всем прислуживал, мыл туалеты, помогал учителям убирать в классе, чинил им сапоги, вязал носки, за носки его и прозвали Бабкой. Он делал это за хлебушек, за лучок, за банку варенья…

Бабка любил вышивать, старая Тортилла тоже любила, она принесла ему пяльцы, нитки и разрешила вышивать на своем уроке. Гармонист засек, потрепал старушке нервы, но когда в колонию нагрянула проверка из министерства, он тут же засветился: «Вышивка, индивидуальный подход к учащимся, отстающим в развитии. Силами педколлектива…»

Пару дней назад к Бабке приезжала мать, он ждал ее очень и даже прибегал к Инне показывать ее фотографии. Их было две, Инне показалось, что на этих фото совсем разные женщины.

– Вот тут она еще не сильно пила, – Бабка ей объяснил, – а вот тут уже начала…

Его история была обычной для детей алкоголиков. Бабка с матерью и младшим братом жил в Москве. Когда мать начала пить, он бросил школу и пошел торговать на рынок. Продавал там всякую мелочь: жвачки, зажигалки, шоколадные батончики…

«Вы знаете, как я хорошо зарабатывал! – рассказывал он с гордостью, серьезно, как старушка. – Я имел пятьдесят рублей в день. Нам с братишкой хватало и на еду, и мамке на водку. А потом она очень сильно стала пить. Она продала нашу квартиру, и мы приехали сюда». Сюда – это в соседнее село, в хибарку с печкой. В этом селе Бабка срезал провода, в пункте приема металлолома его и забрали.

Инна пошла вместе с ним на свидание, хотела поговорить с его матерью. Это оказалась запущенная женщина, в треухе, в телогрейке… Бабка кинулся ее обнимать, засюсюкал как маленький: «Мама! Мама!..» Она совала ему вокзальный чебурек в промасленной бумажке и буробила что-то совсем бессвязное. Приехала пьяная, поговорить не удалось.

После этой алкашихи у Инны сдали нервы. Она подумала, что нужно срочно закругляться с практикой и быстро убегать из этого кошмара в институт, на кафедру, в чистенькое. Сначала она так подумала, но потом прошлась через лес, подышала там сосенками, завернула в «сельпо», купила на свои гроши яиц, муки и до полуночи крутилась с пирогами.

5. Концерт

В шесть вечера в колонию подъехал автобус, набитый нарядными девчонками. Инна узнала, что в зону девок привозили регулярно по всем великим праздникам. На Восьмое марта, на Новый год и даже на день рождения Владимира Высоцкого. Девочки из медучилища ломились в колонию как ненормальные. Вы бы видели эти мини-юбки! Шифон прозрачный, лифчики все светятся… Челку лаком залила и почесала благоухать на всю тюрягу.

Гармонист, то есть директор, открывал концерт. Он вышел на сцену со своим аккордеоном, тряхнул чубом, и пацаны запели: «Не вешать нос, гардемарины! Дурна ли жизнь иль хороша…»

Концертики всегда заканчивались дискотекой. Начальник разрешал даже светомузыку, горели только гирлянды и зеркальный шарик. Пацаны заводили один медляк за другим и терлись штанами по юбкам. Девушки висели у них на плечах. Учителя жевали свои сушки и вроде бы смотрели за порядком.

После этих вечеринок старая Тортилла с ужасом замечала у бугров свежие засосы. Парни не хотели слушать про Великую Отечественную, они обсуждали, кто и куда к этим девкам залез. Расстегнуть лифчик считалось плевым делом, самые ловкие пробирались в трусы. И, разумеется, после этих встреч начиналась переписка в традициях жанра. Были особые умельцы расписывать открытки цветными ручками вычурным шрифтом. Лучшие тексты тиражировались многократно, но девушки влюблялись все равно. Потому что на воле, что в пед-, что в медучилище, влюбляться было не в кого, а не влюбляться было невозможно.

Среди девчонок были те, кто мотался в зону постоянно, у бугра Алексеева была своя девушка, в углу за колонкой он делал ей такую миостимуляцию, что Буфетчица, то есть географичка, не выдержала.

– Ты посмотри, какая сволочь! – сказала она Пуговице. – Сидит за изнасилование, а целомудренную ему подавай!

Это она вспомнила анкеты, которые Инна раздавала пацанам. Она их попросила написать, какие качества они хотят увидеть в своей будущей избраннице.

Какие качества? Какая еще будущая избранница? Что эти сволочи могли понимать в женщинах? На свободе они кидались к первым встречным шалавам: где больше очередь – туда и мы. Что писать, никто не знал. Только хитренький Герман посмотрел на Инну и сделал список из трех пунктов: 1) целомудренная; 2) образованная; 3) красивая. Все передрали и сдали одинаковые анкеты.

У Германа тоже была постоянная девушка, она танцевала с ним на газете. Вы знаете этот препохабнейший конкурс? Когда пара танцует на развороте, потом газету сворачивают до тех пор, пока не остается четвертушка, и тогда партнершу приходится поднять на руки. Как же можно не устроить такой конкурс в зоне? Конечно, устроили. Герман тискал свою медсестричку на нашей районке. По приказу начальника, который водил дружбу с редактором, газету выписывал каждый зэк.

В десять вечера занавес опустили. Девчонок загрузили обратно в автобус, пацанов увели на отбой, учителя отчалили до дома пешкодралом. А Крошка Цахес пригласил гостей еще немножко выпить у себя в кабинете.

Инна тоже была там, ее затащили в качестве цветка в мужское общество. «Чина! Чина луговая!» – лыбился пьяненький Гармонист, по совместительству он вел ботанику.

Фальшивая секретарша притащила кофе и конфетки. Подняли тост за прекрасных дам, московский полковник расслабленно улыбался – он ждал, когда за ним пришлют машину. И вдруг явились два лейтенанта, они привели зэка.

Парень был очень высокий, худой, сутулый, он совсем согнулся, когда увидел Крошку Цахеса.

– Машина приехала, – сказал начальник своим гостям. – Вас проводят. А мне придется еще задержаться, – он стал натягивать черные кожаные перчатки, – я должен немного поработать с этим мальчиком…

Мальчик совсем сдулся, и все гости тоже поняли, что у начальника съезжает крыша.

– Хороший мальчик, – улыбнулся московский полковник.

– Да, – неожиданно взвизгнул начальник, – это очень хороший мальчик. Только он пишет домой плохие письма. Он написал, что ему тут плохо. Теперь я должен объяснить ему, что у нас хорошо! У нас образцовая колония!

Москаль поморщился, как будто своей перчаткой Крошка Цахес прошелся по его щекам. Но вмешиваться не стал.

«Неужели кто-то читает письма? – соображала Инна. – Даже если это положено по режиму, вряд ли найдется человек, который будет делать это добросовестно. Тогда откуда информация? Откуда он знает, что было в письме?» Тут до нее наконец-то дошло, что зэки сами стучат начальнику, и после этого она стала осторожнее в переписке со своим братом. На всякий случай, потому что зона не ищет причины, чтобы ударить человека, зона эти причины создает.

6. Щенок

Первая смена в школе заканчивается в час, вторая начинается в три. На эти два часа здание замыкают. Мальчиков выводят на обед, потом на перекличку… Перекличку часто пропускали, в столовой и так было видно, кто на месте, а кого нет. И вдруг однажды, когда Инна спокойно доедала тефтели в томатной подливке, завыла сирена. Объявили тревогу, все забегали сразу: «Облава! Облава! Бугор Алексеев сбежал!»

Всех построили, спросили, кто видел Алексеева в последний раз. И кому-то сразу пришло в голову открыть школу. Алексеев был там, в маленькой лаборантской у Инны, вместе с учительницей географии, с Буфетчицей.

Ах, какое страшное нарушение режима! Зэка сразу потащили к начальнику, Буфетчица пошла писать объяснительную директору. Она сказала, что проводила дополнительное занятие, увлеклась работой… А зэк, конечно, с потрохами сдал ее и написал подробно, как часто и в какой позе проводились занятия.

Географичку уволили, на ее место директор взял свою племянницу. В учительской все вздрогнули. Свой шлифень был у многих женщин… Шлифень – этот тот, кто шлифует, шестерит и льстит одновременно, так объяснили Инне. Фавориты из мальчиков были и у жены начальника, и у жены директора. Дамы кокетничали с буграми все по той же причине, что и студентки медучилища: на свободе мужчин не было. Да и свободы тоже не было, вся жизнь этих теток проходила в зоне, больше выдрипываться было негде. Но вся эта внеклассная работа держалась строго в рамках козлиного флирта, сорвалась только бедная незамужняя Буфетчица. За это ее все жалели:

– Совсем потеряла голову! Ведь она с ним не первый раз закрывалась…

– Я не верю. В лаборантской нет условий…

Инна краснела от таких разговоров и выходила из учительской. Она спешила к мальчишкам в отряд и снова заводила свою пластинку про свободу.

– Ребята! Вы должны понять одну простую вещь… – говорила Инна, рассматривая хомячков в деревянной клетке, – свобода потребует определенных навыков, вполне конкретных, практичных… И вот тогда вы и начнете сразу думать: «А что мы, собственно, умеем?» У меня есть интересный тест на профориентацию…

Она раздавала листки, Колесо на этом тесте рисовал, опять, разумеется, животных. Медведь и утка в эротической позе. Медведь с лицом Алексеева, утка очень смахивала на Буфетчицу. И подпись: «Бывают в жизни злые шутки, – сказал медведь, слезая с утки».

После этого инцидента в своей лаборантской Инна все равно не соглашалась с Гармонистом в том, что все зэки сволочи и сволочами родились. Она постоянно вела с ним внутренний спор. «Нет, уважаемый директор, они не рождались сволочами, сволочами их делает система. Если кто-то стучит, то прежде всего потому, что его сломали».

Ломали не всех. Бугор Ромашин не сломался. Его не дергали к собакам в предзонник, его уважали и зэки, и режимники. Учителя тем более. Был случай, все с тем же Колесом. Тот рисовал зайчат на уроках математики, а когда подошли экзамены, испугался сдавать. Уперся: «Не пойду на экзамен», – и все. Математичка позвала Ромашина. Он отвел Колесо в раздевалку. «Ну что, Колесо, – сказал он, – боишься контрольную?» Ромашин не был садистом, он бил всегда только один раз, и многим это очень помогало. После того разговора Колесо написал контрольную аж на четверку.

Инна забрала у этого художника похабную картинку. Герман тоже протянул ей листок, это были стихи. Нет, слава богу, не про любовь. Чего-то там такое начиналось, про раму оконную…

Скрипела рама… Мрачность серых стен…

…И канарейка в клетке скачет шустро,

Она глупа, ей безразличен плен.

Беспомощные низкие постройки

Как будто вниз придавлены к земле,

А на виду в дымящейся помойке

Ворона лапой роется в золе.

Все так привычно! Глазу и уму!

Как будто затянувшаяся кома

Надоедает мозгу моему.

И кажется, вся эта панорама

Царапает оконное стекло.

Скрипит все так же сдвинутая рама,

И в душу лезет мокрое тепло.

Инна этот стих прочитала сразу же в классе. Ей показалось, что-то в этом есть, что-то просвечивает, как лифчик через кофточку, в этих мутных строчках.

– Какая у тебя статья? – спросила она Германа.

– Сто пятая, часть вторая.

– Начал бить и не смог остановиться…

– Смотрели мое дело?

– Нет, догадалась.

Такая же история случилась с ее братом. Ему было шестнадцать. Вышел зайчик погулять, выпил с друзьями, началась драка… Брат ударил человека ножом, а виноватой считала себя Инна.

С рождения брат был у нее на руках. Когда он падал в лужу, доставалось ей, и спали они вместе – когда он писался, ее ночнушка была мокрой. Она ему читала Винни-Пуха… А потом Инна уехала в город учиться, увлеклась своей жизнью и не заметила, что младший вырос. Она увидела его в суде в клетке вместе с подельниками. Родственники погибшего парня кричали на них:

– Сволочи! Убивать таких надо! Душить! Скоты поганые, толпой одного забивали…

Инна не могла поверить, что все это про него, про ее родного брата. Она же знала: он хороший, и с ним случилось что-то страшное на том потерянном отрезке времени между Винни-Пухом и судом. Она захотела понять, что происходит, поэтому и поехала в зону. Практика закончилась в конце января, но Инна задержалась и только в начале марта поехала домой готовиться к защите своего диплома.

А в городке у нас растаял снег, вся гадость, все бумажки, окурки и прочая дрянь, которую мы набросали за зиму, вылезла наружу. Автобусы стояли, не было бензина, и до вокзала Инна топала пешком, вместе с Колесом.

Заключенный Колесников освободился. На нем уже не было тюремной робы, учителя его одели, нашли штаны и куртку. Колесо был детдомовский, за ним никто не приехал, и никто его на свободе не ждал. Он долго пялился на расписание поездов, Инна спросила:

– Куда ты едешь?

– Поеду в Питер. У меня друг в Питере.

Колесо соврал, точнее, придумал. Никакого друга в Питере у него не было.

И как вы догадались, диплом у Инны был лучшим на потоке, она сдала экзамены в аспирантуру и поехала домой, в деревню, к маме отдохнуть.

На огородик вышла, дернула морковку и грызла ее, сидя на бревне. К ноге прильнул щенок, новый, неизвестный, он сразу ей не понравился. Трус и подхалим был этот пес, он кидался на Инну, а мужикам соседским облизывал кирзачи. Такой запустит в дом любого – от страха или за кусок колбасы. И спрашивается, откуда подлость у собаки? От природы, другого ответа Инна не нашла. Щенок родился сволочью в отца своего, соседского Тузика, и вдобавок ко всему еще и заразился чумкой, после болезни он стал плохо видеть и слышать. Этот уродец потерся возле Инны и кривенько заковылял по стежке на проезжую дорогу.

Вдалеке показалась грузовая машина, Инна ее уже заметила, а пес еще не слышал и медленно чухал на середину асфальта. Машина приближалась, уродец направлялся прямо под колеса. Инна спокойно наблюдала за этим, ей не хотелось щенка останавливать. Когда грузовик проехал, она спокойно вышла на дорогу, подняла собачий труп на лопату и закопала в канаве за огородом.

Помыла руки из железной лейки, сорвала огурчик… У нее осталось неприятное чувство от только что увиденной смерти, пусть даже собачьей, и опять она начала мысленно спорить с директором: «Да, Гармонист. Закопать нелюбимую собаку легко. А вот смириться с тем, что человек родился сволочью, трудно. Особенно если он твой брат».

И все, через неделю Инна снова была в поезде, везла огурцы и ведро пирожков. Поехала в колонию проведать, как там они без нее.

7. Адресок

В августе вся зона была в цветах. На сером асфальте вспыхнули клумбы, и были в этих клумбах не какие-то городские задохлики, а пышные кусты хризантем.

За цветами следил садовник – старый дед, неизвестно какого года рождения. Во время войны он попал в фашистский концлагерь, потом из немецкого плена – в советские лагеря, а после освобождения пошел завхозом в колонию, так что вся его жизнь прошла за решеткой. Он срезал букет для Инны, она увидела цветы и заплакала.

– Что ты плачешь? – спросил дед.

– Соскучилась.

– Шутница! – засмеялся он. – Ох и шутница!

В учительской Инну встретили как родную дочку и сообщили новости.

– У нас ЧП! Со стрельбой! Бугор Васильев… Помнишь, Вася? Красавец такой… в коме!

Инна развернула свои пирожки и засмеялась, только история была совсем не веселая.

В колонию прибыли два парня из Мордовии. По-русски говорили быстро и смешно, за это к ним цеплялись, звали туземцами, поэтому держались они всегда вдвоем. Бугор Васильев начал их прижимать, вымогал деньги, требовал, чтобы им присылали из дома. Парни решили его убить. Подвернулся удобный момент, когда все зэки ушли на работу, а Вася остался в отряде один. Он спал, мордовские ударили его лопатой по голове, пробили череп и снесли лицо. Парня отправили в больницу, говорили, что останется овощем, что рожу ему не восстановить, но травмы оказались не смертельными.

– Нет! Это еще не все! – спешила Пуговица. – Через неделю появился папа!

После нападения в колонию приехал отец Васильева. Начальник не только пустил его в зону, что, как вы знаете, запрещено, но еще и устроил папе экскурсию. Папа захотел увидеть, в каких условиях жил его сын.

– Мы папу видели! Такой весь мрачный! Весь в наколках!

– Начальник говорил, что это очень хороший человек.

Папа был рецидивистом, стаж отсидки – двадцать лет. Его сентиментальность не показалась начальнику странной, он разрешил ему очную ставку с мордвой и устроил это у себя в кабинете. Когда пацанов привели, папа достал пистолет. Одного убил сразу, на втором пистолет дал осечку.

– И самое смешное! – Тут Пуговица перешла на шепот. – Нашему, в папахе, орден дали! За отвагу! Вроде бы он выбил пистолет и обезвредил преступника.

– А к нам приехала еврокомиссия, – подвела итоги математичка. – И наших дебилов научили писать доносы на учителей. Теперь ему и слово не скажи! Хамят на уроке, когда у нас такое было? А чуть что – сразу морду такую поганую сделает и вопит: «Не трогайте мою маму!»

В колонии начались проверки. Начальник про вымогательства впервые слышал. Дело замяли, но до учительской дошли слухи, что не только Васильев, но и другие бугры занимались вымогательством, и не случайно в ночь после инцидента их всех отправили на взросляк.

– А мы-то, дуры, ругали Германа за то, что он отбирал у чушек посылки! А они тут такое ворочали…

– Мы-то им, как детям, то конфетку, то блокнотик…

– Вы представляете, ко мне подходит шнырь один и говорит: «Стукачок ваш Герман…»

– Его тоже перевели? – спросила Инна.

– Не знаем, – ответили ей шепотом. – Говорят, попал в дизо.

В дизо сажали за драку, за воровню и вообще за что угодно. Изолятор располагался в тех постройках, где раньше были монашеские кельи. Это были настоящие катакомбы, толщина стены – два метра. Монахи выбили ниши в этих стенах и в них спали. Зэки тоже спали в этих нишах, человек там лежал придавленный камнем сверху и снизу, почти как в гробу. В катакомбах не топили, там было холодно даже летом. Инна поежилась, когда увидела, как Герман там корячится в стене под телогрейкой.

– Почему ты здесь? – спросила она.

Он не ответил. Улыбнулся приятно и светло, как будто только что отлично выспался в чистой постели.

– Как хорошо, что вы приехали… Не ожидал.

Они болтали два часа. Герман рассказывал даме про кроликов. Детство этот мальчик провел в общем дворе городского микрорайона, там, в гаражах, пацаны разводили кроликов. Они поставили клетки, рвали траву, кролики у них расплодились, они их даже продавали на рынке… Потом кому-то из жильцов кролики стали вонять, и клетки убрали. Но мальчики все равно собирались в гаражах, и появился старший дружок, Вася Трофимов, он научил играть на гитаре, с ним пили водку, дрались немножко…

– После суда… – припомнил Герман, – самое трудное было… смешаться с толпой. Казенная одежда, все строем… Встаешь в шесть утра, работа каждый день, тупая…

В колонии Герман собирал пружинные кровати, иногда пацаны глотали эти пружины, чтобы не выходить в цех, с пружинами в животе их отправляли в медчасть.

– А теперь ничего… Я привык.

– Не привыкай! Привыкать нельзя!

– Вы идите. – Герман опять улыбнулся. – Вам пора, вы тут замерзли, у вас платье тонкое…

– Я тебе адрес оставлю. – Инна протянула ему бумажку. – Если что… напиши.

Утром Германа уже не было в колонии. Ночью его перевезли на взрослую зону. Это всегда происходило неожиданно и всегда среди ночи, человека будили и сажали в машину. Герману не разрешили зайти в отряд и забрать свои вещи. Впрочем, вещей особых и не было, если не считать писем от матери, их забрала Инна.

«С твоими друзьями не могло быть хорошего конца, – читала она. – Трофимов пел вам песни о прекрасной жизни в зоне, а вы слушали, разинув рты. Ты наказан за глупость. Тяжело тебе, я понимаю. Ты никогда не работал. Но смирись, полюби свой токарный станок, от него зависит твоя жизнь. И моя тоже».

Мама была простая. Может быть, только раз ей пришла в голову забавная фантазия, которая случается иногда у крестьянок: дать ребенку необычное имя, она назвала сына Германом в честь любимой певицы, в честь польки Анны Герман.

8. Свадебка

Через год в той же самой учительской Пуговица зачитала вслух письмо, в котором сообщалось, что Инна с Германом зарегистрировали брак. Реакция на эту новость была, конечно, бурной. Старая Тортилла сразу расшумелась:

– Я не пойму, как он ее охмурил? Письмами! Да что ж он там наплел? Она же знает, как пишутся все эти письма!

– Серьезная девка, – усмехнулась математичка, – и такие фортеля выкидывает…

– Нет, ну с ним все понятно… – Пуговица очень за Инну расстроилась. – Герман у нас как белочка делает заначку, чтоб зимой ему было что погрызть. А ей зачем все это? Я не могу понять, ей-то зачем нужно такое говно?!

Оказалось, нужно. Смотрите сами. Как жила серьезная девушка Инна? Никак. Она не жила, она пахала. Читала лекции в институте, защитила кандидатскую, готовила докторскую, запустила свою программу на ТВ, про трудных, опять же, подростков, в девяностые это было модно… Чтобы тянуть такие проекты, тоже нужна заначка, в одном кармане – отдушина, в другом – маячок. У Инны была отдушина – письма от Германа. И маячок у нее был – свидания. Хорошим девушкам, как оказалось, для счастьица совсем немного нужно. Жене полагается трехдневное свидание раз в полгода, ради этого они и расписались.

И никакого вам белого платья. Джинсы и теплый свитер, зимой в бараке было холодно. Бутылку шампанского забрали на КПП, но Герман купил другую тут же, в зоне. Тетку из загса Инна привезла сама, вытащила ее из суда и затолкала в такси. За свидетелей расписались два охранника, и молодых отпустили в комнату.

Три на три, темные стены, две кровати на сетках, воняет хлоркой, старыми матрасами, и кажется, что за дверью подслушивают. Но можно закрыть глаза, и уши можно закрыть ладонями друг другу, и тогда может даже показаться в один случайный вырванный у системы моментик, что не так уж и важно, где стоит кровать.

Герман уснул, а Инна на него смотрела. Дотронулась, по голове погладить захотела… Он сразу дернулся и открыл глаза. Сощурился как дикое животное, а потом улыбнулся:

– Думал, опять подорвали.

Напряжение его не отпускало даже во сне, Инна это поняла, и сразу мысли девичьи, наивные, пошли, как гуси к водопою:

– Бедный мальчик, бедный мальчик… Все будет хорошо, поспи… Я тебя вытащу…

Уснул. Потом, когда Герман вышел на свободу, это были ее любимые минуты: он спит, она смотрит. Когда он спал, она была спокойна.

…Со свидания Инна поехала домой, три дня на поезде, не забывайте. Вернулась, а там ее поджидает коллективное письмо от педагогов детской колонии. «Поздравляем тебя, бедная ты наша девочка! Какую ношу ты на себя взвалила! Ты же понимаешь, что психика у него сорвана, когда закончится весь ваш тюремный романтизм, начнутся страшные проблемы…»

«Нет! – отвечала Инна. – Он не сломается, я его вытащу!»

Да, дура девка оказалась темная. Зато в итоге производительность ее трудов заметно возросла. Чтобы пробить командировку из Томска в Москву, которая обходится факультету недешево, нужно очень хорошо поработать, вот она и старалась, завоевывала себе положение. А из Москвы всегда была возможность свинтить на свидание в тюрьму.

9. Потолок

Герман отсидел еще три года и вышел по УДО. После всех мытарств и стараний ребятишки прожили вместе в маленькой клетушке общежития, которое Инне предоставил университет, не очень долго и не очень счастливо – всего один год.

Поначалу это было не сложно. Инна весь день была в институте: лекции, съемка программы, конференции… Герман метался по городу, пытался найти работу. К вечеру он приходил домой, готовил ужин. Кулеш варил, с тушенкой, денег в молодой семье не хватало. Инна похлебку хвалила, говорила, что это лучшая еда в ее жизни, и каждый раз с надеждой спрашивала:

– Ну что?

А ничего. Интересной работы для Германа не было, и откуда было ей взяться, в те времена никто не мог найти работу. Со стройки он сбежал через неделю, охранником его не взяли, немного посидел на ксероксе… Все это было не то.

Он гулял по городу, заглядывал в новые коммерческие магазины, которых раньше не было, и вдруг они все появились, и Герман там глазел на всякий хлам, который он не мог себе позволить… Топтался у ресторанов, которых тоже понаоткрывали, и ему хотелось зайти и заказать небрежно какой-нибудь «Кровавой Мэри» и заодно деваху с длинными ногами на коленки посадить.

Инна оставляла ему кучу книжек, говорила, что нужно готовиться в институт, что она поможет и вообще – мир прекрасен… Только он ничего не читал, у Германа началась депрессия. Он был мрачен, много спал, готовить перестал, ел ножом тушенку из банки и бухал.

«Мы живем как на качелях, – писала Инна в колонию, – энтузиазм, поиски работы, Герман легко окрыляется, но при первой же неудаче сдается, и все у нас падает вниз».

Она купила видеомагнитофон, на некоторое время игрушка Германа отвлекла. Он смотрел голливудские фильмы и заодно крутился на пятачке возле студии звукозаписи с крепкими ребятишками в черных кожанах. Инна возвращалась домой и непременно видела на экране знакомые лица – Терминатор и Рембо, фильмы про них ее муж любил больше всех.

– А я сегодня имела разговор с одним замполитом, – делилась Инна впечатлениями из другого мира. – Ну о-очень интересные мысли высказывает, начальник, заметь, по воспитательной работе. Все зэки сволочи. Их нужно бить! Душить!.. А я-то с ним не спорила! Я все это уже слышала! Просто руки опускаются, когда видишь работника ИТУ с развитием два двадцать…

«Два двадцать» – ей нравилось это выражение. Два двадцать – такова была стандартная высота потолков в Советском Союзе. И людей, которые не растут выше своего «потолка», Инна тоже называла «два двадцать».

В это время она заканчивала диссертацию, что-то там такое про «адаптацию после заключения». Иногда она просила Германа заполнить кое-какие анкеты, записывала, как меняется его настроение, просила его рассказать о своих ощущениях… Все это он послушно делал и поначалу в шутку замечал: «Я чувствую себя подопытным кроликом». Сначала в шутку. А потом его стало бесить… Все! Нищета, тупая работа, которую он презирал, и правильные разговоры. Особенно вопрос: «Ну, что ты делал сегодня?» Что делал он? Курил траву, варил пельмени и пулился в телик.

В тот день, когда его прогнали с очередной стройки, Герман сорвался.

– Ты хорошо устроилась, – начал он истерить, – свои делишки делаешь, карьера у тебя… Ты молодец. Только тебе рожать пора, ты сильно карьерой не увлекайся. Роди от кого-нибудь, кто поумнее, а я у тебя в шестерках буду…

Инна смотрела на Германа с ожиданием, она ждала его улыбку, которая все грубое смывала.

– Прости, – сказала она. – Больше никаких анкет и никаких вопросов. Только последний…

– Последний!

– Да… – Инна вздохнула. – Герман, скажи мне… Почему вы даете себя развратить?

– Развратить! – засмеялся он, в тот вечер у него была хорошая трава. – Ты это для науки спрашиваешь? Или тебе самой интересно?

– Я просто спросила…

– Любопытная, да? Тогда пойди на зону, не в гости за решетку, а помотай там треху…

После этого скандала Герман сбежал в первый раз. Инна искала его в студии звукозаписи, спрашивала о нем в ближайших пивных ларьках. Она заметила, что продавщицы из пивнушек улыбались ей как-то странно, оказалось, что многие из них были с Германом хорошо знакомы, глупые девки были ему приятнее умной жены. Он начал уходить из дома на ночь, на пару дней, и у ларьков Инна его всегда находила. Там же состоялся их последний разговор.

Неделю ее не было дома, она уехала в Одессу, на семинар по телефонам доверия. Вернулась – а Германа нет, и она побежала к пивнушкам, с заднего хода туда подошла и услышала, как он развлекает публику.

– Такая баба – и сама ко мне! Нет, вы прикиньте… Вы знаете, она какая? Умная! Образованная! Целомудренная!

Продавщицы заржали, одна захихикала:

– Чего-чего?

– Молчи, овца! – заткнул он девушку и пошел на второй разворот. – Такая баба! И сама ко мне! А кто я? Посмотрите на меня. Я же маленький! Противный! Злой!

Инна вышла к нему и прикрикнула, как мать на ребенка, который загулялся:

– Ты не маленький! Пойдем домой!

Герман, как всегда, улыбнулся, он был в хлам, поэтому улыбочка не очень удалась.

– Приехала… Ну, как там? Море теплое? Подзагорела, я смотрю…

– Пойдем…

– Нет, не могу! – начал он издеваться. – Я маленький! Мой потолок – два двадцать!

Он повесил клешни на пьяную мамзель, и та его чмокнула и скорчила Инне козлиную морду. Инна всю эту мелкую жестикуляцию даже не заметила и не стала орать, как орут все обычные несчастные женщины, когда мужья у них напиваются у грязных ларьков. Инна была не обычная женщина, она была мать Тереза. Она протянула Герману руку:

– Пойдем.

Не пошел он и в ответ промычал еще:

– И-и н-на!

…На следующий день вечером, когда Инна вернулась с работы в свое общежитие, дверь в ее комнату была открыта, из замка торчал ключ, его оставил Герман. Он приходил, когда ее не было, забрал свои вещи, заодно и видик, и телик, и кое-какие денежки. Инна про эти мелочи не говорила «вынес» или «украл», она говорила «забрал».

Больше она его никогда не видела, если не считать фотографии, ей передали ее спустя три года после расставания. Герман на этом фото сидел в какой-то тачке в модном костюме и улыбался. Этот снимок Инне прислал бывший воспитанник колонии, маленький Бабка, он снова сел за кражу и в тюремной больнице встретил Германа.

«Он меня там пригрел, – написал Бабка, – он приносил мне еду, мы много с ним разговаривали, вспоминали колонию. Герман сказал, что это было лучшее время в его жизни. В зоне у него все хорошо, но его там никто не любит».

Второй срок Герман опять получил за убийство, на этот раз ему дали пятнадцать лет. Инна тоже так и мотается всю жизнь по лагерям, по детским тюрьмам… Она занимается правозащитной деятельностью, но об этом я рассказывать не буду, в таких историях мне всегда интересно только начало, тот самый момент, когда женщина бросает свою теплую кухоньку и добровольно уносится в зону дискомфорта.

Звезда

1

В здравом уме он ни за что бы к ней не поехал, тем более на ночь. По бабам он не шлялся, спал всегда дома с женой, и вообще жизнь его была безупречной, как белая бухгалтерия. Но тем не менее вечером в субботу он сам ей позвонил и для себя решил вполне конкретно: «Сейчас приеду и сразу ей вгоню».

«Буду минут через двадцать» – это прозвучало как распоряжение, потому что звонил он с работы, из своего кабинета, а здесь он привык говорить четко. Потом он вспомнил, что она ему не секретарша, и добавил: «Если можно». Но не было сомнений, что ему ответят: «Сережа! О чем ты говоришь? Конечно, буду рада». Именно так она и ответила.

Зовут Анна, тридцать лет, сыну три года, постоянно ищет мужа и работу – вот и все, что он знал про нее, но даже эта информация для него была лишней. У мальчика был свой заводик, он разрабатывал системы спутниковой навигации, и ни на что другое места в голове не оставалось.

Аннушка была подружкой его жены, в последнее время он часто видел ее в своем доме, обычно на кухне за чаем. На ней всегда была прямая юбка по колено и водолазка под горлышко. Она носила светлое каре, прямое, за ушки. Когда он смотрел на эту вертикаль в экологических тонах, ему сразу вспоминалась песня «Синенький скромный платочек». И нос ее, всегда немного красный на кончике, к кокетству не располагал.

Иногда она оставалась на ужин, за столом обращалась к нему с каким-нибудь вопросом, в основном по работе, хотела получить экспертный совет от умного мужчины. Жена великодушно разрешала: «Спроси Сережу, он все знает. Он еще летом сказал, что евро скакнет…»

Аннушка излагала свою проблему спокойно, как на совещании, руками не размахивала, в лицах никого не изображала. Отдел ее сократили, она горбатится за всех, зарплату урезали, жизнь проходит, возможности упускаются… «Хочу уволиться и что-нибудь придумать. Только не знаю, сразу уволиться или сначала попросить повышение зарплаты?»

Его все звали с уважением – «шеф», и несмотря на это, советы он давать не любил. Он отвечал коротким уточняющим вопросом. «Тебе нужна именно эта работа?» – спрашивал он что-то в этом духе и добавлял что-то простое и наводящее.

– Есть вариант – газуй, – жена читала его мысли, – никто тебя с толчка заводить не будет.

К счастью, Аннушка была воспитанной, надолго не задерживалась, а ему всегда очень нравились люди, которые умеют вовремя выметаться.

– Хорошая девушка! – сказал он однажды, как только Аннушка исчезла за дверью.

– Да, хорошая девушка, – согласилась жена, – свободная самка в активной фазе репродуктивного периода. Если я отвернусь, она начнет тебя клеить.

– Звезда моя! – рассмеялся он. – Какая ты циничная!

– Я не циничная! – Звезда обиделась, она не любила, когда ее называли циничной. – Это вообще никакой не цинизм! Это природа. Где ты видел цинизм в природе? Ты видел когда-нибудь циничную кошечку? Или циничную собачку?

– А как же ваша дружба?

– Дружбе это не мешает совсем. Просто друзья всегда немножко врут друг другу, а в биологии все честно.

До биологии не доходило. Аннушка не клеила. Но вопросики время от времени подкидывала. Они приходили по скайпу. Отвечать было некогда, но боковым зрением Сережа между делом замечал: абонент «Аннушка2000» снова в сети. Если честно, он даже не помнил, как она попала к нему в контакты.

2

Кстати! Месяц назад, в декабре, она была у него на работе. Приехала с женой и попросила, чтобы его кадровичка помогла ей составить убойное резюме.

В офисе как раз нарядили елку и привезли подарки для клиентов – двадцать ящиков шампанского. Он подарил ей фирменную бутылку со своим логотипом: жеребец и три любимых слова – «Движение. Скорость. Точность». Хорошее было шампанское, он специально заказывал в Абрау-Дюрсо.

Аннушка крутила головой по сторонам и улыбалась:

– Спасибо! Я слышала, конечно, какой у тебя модный офис… Но чтобы так!

Комплимент был в тему. Ремонт только что закончили, вбухали кучу денег, две дизайнерши занимались проектом, и каждой он в темечко долбил: «Движение, скорость, точность. Движение, скорость, точность – это должно быть видно, как только зайдешь».

Все сделали. Синий мрамор на полу. Потолок с металлическим блеском. Колонны из белого камня. Лестницы в воздухе висят. Свет – отдельная песня, стоило нажать пару кнопок – и офис превращался в ночной клуб. Но главная фишка была у него в кабинете. Лошади, большое панно во всю стену, они висели в нише над диваном, в стекле, с подсветкой, как раз напротив рабочего стола.

Фото он выбрал сам: большой табун красивых белых лошадей несется вдоль реки. Копыта, брызги, небо – все сверкает. Табун ведет центровой жеребец, и у него глаза с таким прицелом, что кажется, сейчас пробьет стекло и ломанется в город.

Аннушка посмотрела на эту скачку и задала вопрос, который тогда показался ему наивным и детским:

– Ты не боишься, что они тебя затопчут?

Ох, если бы у него было время думать про такие глупости!

– Не затопчут, – успокоил он, – меня не затопчут.

Секретарша принесла девочкам кофе. Жена залезла в бар, накапала ликера и закружилась по офису. Всех поздравляла с наступающим, раскидывала по креслам свои перчатки, шарф, пальто и сумочку, она смеялась, и весь офис хохотал вместе с ней.

Пока жена звездила, Аннушка изучала рабочую библиотеку молодого бизнесмена. Подборка была амбициозной: мемуары Форда, история Рокфеллеров, Билл Гейтс, Стив Джобс, история космонавтики, мотивация, лидерство, словари английские, словари немецкие… Аннушку все это вдохновило. Она захотела сказать речь.

– Сергей, – начала она торжественно, – я смотрю на тебя, на твой прекрасный офис… И у меня в голове сразу рождается легенда.

Он снисходительно улыбнулся, как добрый воспитатель в детском садике, «Ладно, детка, так и быть, я послушаю твой стишок, а потом тебя заберет мама».

– Да, легенда, – она потрогала себя за ушко, – жил-был хороший умный мальчик. Играл в футбол, учился в университете. В Кембридже или в Оксфорде? Здесь у тебя попахивает чем-то английским, наверно, потому, что мебель дубовая… Так вот, мальчик изучал законы экономики. Хорошо изучал. Потом он вырос и сделал бизнес по всем правилам, по всем законам из своих умных книжек, и… Что удивительно – у него получилось!

Сергей слушал Аннушку и делал вид, что совсем не замечает непроизвольной лести. Но, судя по тому, что его подбородок немного округлился, эта песнь была ему приятна. На прощание нужно было девушке ответить что-то ласковое, и он ответил, по своей привычке, двумя словами:

– Интересная история!

– Да! – Анечка не поняла, что нужно закругляться. – Сергей! Я посидела в твоем кабинете всего пять минут – и уже начала верить в себя. Теперь мне понятно, откуда возникает весь наш пессимизм… От незнания!..

Жена спасла. Вернулась вовремя. А резюме он не смотрел. Для него там не было ничего интересного. Плевать он хотел на ее опыт работы. В свой бизнес он брал только коней, все знали основные требования шефа: движение, скорость, точность. К тому же тощая лошаденка – совсем не его типаж. Он любил других женщин, таких, как его Звезда.

Жена была ядреной кобылицей, из тех, что в конце банкета пляшут цыганочку на столе. Ему это нравилось, жена четко вписалась во все его представления о жизни и о бизнесе. Сильный жеребец выбирает строптивую лошадь – хорошие девочки достаются моральным импотентам. В этом и во всех других своих кредо он был уверен еще в минувший понедельник, до обеда. А сразу же после обеда в его отполированную жизнь вмешался форс-мажор.

Он узнал, что жена его обманула, что утром она не поехала в командировку, в Москву, как ему говорила, а бросила свою тачку на подземной парковке супермаркета. Там она пересела в другую машину, к мужчине, с которым встречалась уже целый год. Все это несложно выяснить для человека, который занимается спутниковой навигацией, и тем не менее новость была неожиданной.

Он вспомнил, как минувшим утром жена ему сказала: «Прощай! Я больше не вернусь, люблю другого. И не ищи меня!» Но кто же мог поверить в этот театральный юмор? Звезда шутила, безусловно, она шутила, но по глупости или в спешке оставила в машине навигатор. В обеденный перерыв он примчался на парковку и собственными глазами увидел там машину своей жены. «Ты где?» – позвонил он ей сразу же. «Я в Туле, на заправке», – ответила его Звезда.

Весь год, пока она любила на два фронта, он ничего не замечал. Она целовала его точно так же, как раньше, и он не мог подумать, что за час до этого она целовала другого мужика. Когда она ему ответила: «Я в Туле» – он понял, что правду от вранья отличить практически невозможно, это и выбило его из привычной системы координат. Где юг, где север – он с точностью сказать не мог. После этого он и начал разговаривать с Аннушкой.

3

В тот жуткий понедельник Сережа вспомнил про подружку и решил, что сейчас она ему пригодится. Когда он подумал, что Аннушка может знать некоторые подробности из жизни его жены, в груди у него началось жжение, как будто он выпил большой глоток водки, а эта водка оказалась кислотой. Он начал задыхаться, не фигурально, а по-настоящему. Галстук распустил, расстегнул рубашку и все равно понял, что говорить с Аннушкой не сможет. Он отправил ей сообщение: «Привет, Анюта. Ты тоже будешь делать из меня идиота?»

Она не отвечала минуты две, он был уверен, что она совсем уйдет из сети, но Аннушка откликнулась: «Что-то случилось?»

Он помог ей совсем немного, чтобы она не чувствовала себя предательницей. Сказал, что вся информация у него уже есть, что развод – дело времени и показания Аннушки никакой роли в его конфликте с женой не играют, а к ней он обращается лишь потому, что хочет убедиться: есть в этом мире хотя бы один человек, которому он может доверять, или нет такого человека?

– Я не могу тебе врать, – ответила Аннушка, – я слишком сильно тебя уважаю.

Она всегда так говорила, прямо, честно, без кокетства. Но боже мой! Как же он хотел, чтобы она его обманула! Он хотел, чтобы Аннушка засмеялась, назвала его параноиком, чтобы врала, не уважая его ни капли, врала от страха или из милости, это ему было не важно.

Когда она сдала все пароли и явки, он ее возненавидел. И даже пожалел немножко свою несчастную жену. Все хитрила, циничную из себя строила, а подружке болтала про новую любовь, не могла удержаться. Но теперь он ей скажет, теперь он точно объяснит своей Звезде: в мире нет ни одного человека, которому можно доверять, ни одного.

Он выяснил все, что ему было нужно, и замолчал. От Аннушки посыпались сообщения: «Прости меня, я не должна была ничего говорить». «Я тебя понимаю, ревность – это очень больно, я не хотела тебе причинять…»

Он не понял, о чем она. Ревность? Это что-то из сериалов… Он не знает, что такое ревность. Он знает, что такое боль. Кто там говорил про душевную? Его боль была физической на сто процентов. Кислота выжигала его изнутри, и на ребра ложилась тяжелая конская туша. Он не мог ее скинуть, он застыл в своем кресле, как замирает человек от страха, когда его жизни угрожает опасность.

Он смотрел на своих лошадей, и ему показалось, что кони бегут на него. Центровой жеребец прицелился копытом и ударил в грудь. Он упал на свой письменный стол и подумал: «Боже мой… Неужели меня так легко затоптать?»

4

Анестезийку захотелось сразу. За водкой он поехал в ближайший супермаркет и долго отирался там среди людей. Возил пустую телегу и вроде бы даже смотрел на какие-то йогурты, на колбасу, подвешенную дубинками, на мандарины, на куриное филе, смотрел на молоко, не совсем понимая, что это и зачем оно. В свою телегу он ничего не бросал, в отделе с готовой едой взял коробку оливье и две сардельки, оказалось, что ему ничего больше не нужно.

У стенда с сыром улыбнулась девушка-промоутер. Она протянула тарелку для дегустации, он проглотил кусочек и как глухой проехал дальше.

Молодой татарин завис на полке с алкоголем, не знал, какой вискарь его устроит: двенадцать лет выдержки или восемнадцать. Он тоже пил это виски и на вкус различал, где двенадцать, где восемнадцать. Но теперь ему было до лампочки, он взял бутылку водки и рядом с ней поставил банку огурцов.

У холодильника с морскими деликатесами стояла бабка, сощурившись, пыталась что-то вычитать на банке с красной икрой. Старуха была маленькая, в клоунских кроссовках, кошачьи брови нарисованы черным карандашом, на голове красная спортивная шапка. Старуха задрала нос и толкнула Сергея под локоть.

– Ты что ж идешь, не остановишься? Ты разве не видишь? Я же старый человек, мне восемьдесят четыре года. Как ты думаешь, могу я что-нибудь тут без очков увидеть? А ну-ка, прочитай мне – это дальневосточная икра или не дальневосточная?

– Левак, бабуля, – сказал он ей про икру и улыбнулся.

Бабка была ржачная, на секунду она отвлекла от болевых ощущений. Но, видно, старушенция была еще и глуховата, поэтому настырно положила банку в свою корзину.

За кассой сидела маленькая женщина непонятного возраста, ее грудь размера 3XL не помещалась в форменный жилет, и он автоматически уставился на это великодушное бюстье. Кассирша фыркнула с презрением и, пробивая покупки, под нос себе бурчала: «Мужичье поганое, как я вас всех ненавижу…»

Кассирша не спешила, очередь двигалась медленно, и он впервые из-за этого не раздражался. Бабку с красной икрой пропустил вперед, и на кассе подтвердилось, что икра у нее никакая не дальневосточная.

– От ты ж собачье мясо! – старуха разразилась. – Кругом обман! Вот Горбачев собака!..

Она отказалась брать подозрительный товарец, но чек уже пробили. Непроницаемая кассирша резко вскинула руку и трубным голосом пропела на весь торговый зал:

– Контролер! Обнуляция!

Раньше Сергей с трудом переносил такие форс-мажоры, он привык высоко ценить каждую минуту своего времени и поэтому избегал очередей и вообще магазинов. Но теперь ему было все равно. Он даже улыбнулся и потом уже, сидя в машине, повторил: «Контролер! Обнуляция!»

За рулем он всегда расслаблялся. Его машина позволяла сбросить стресс. Мощность двигателя – пятьсот лошадиных сил. За три секунды разгоняется до сотни. Проходит трассу за пять минут, уходит под виадук и сразу сворачивает направо в свой поселок. А если разогнаться до двух сотен и направить руль в бетонную опору моста – смерть наступит мгновенно. Больно не будет, даже не успеешь ничего почувствовать, главное – вовремя нажать до упора и прицелиться точно в бетон. Эта мысль успокоила, первый раз он подумал ее в понедельник и потом всю неделю пристреливался к этому мосту, так было легче терпеть эти новые приступы. Боль для него была открытием, раньше он не знал, что есть и такая форма жизни.

Его именьице, еще не обнесенное монументальным заборищем, было видно с дороги. Дом был украшен новогодними гирляндами с головы до ног. Уличная подсветка горела у него весь день. Он увидел гирлянды и подумал, что жена сейчас дома, а все, что он сегодня узнал, – это просто глюк, который он поймал от переутомления. Радость продлилась секунду, потом он заметил темные окна и вспомнил, что гирлянды забыли выключить утром, когда разъезжались в разные стороны.

Дом был мертвым. А с дороги казалось – конфетка, и хотелось зайти, посмотреть на счастливых людей с хорошим вкусом.

Возвращаться домой одному в тишину и потемки было непривычно, как будто пришел не к себе. Он включил свет, сначала в прихожей, потом и в ванной, и на кухне. Скинул костюм, завернулся в халат, поставил сардельки в микроволновку. Пока они разогревались, он выпил первые пятьдесят.

С бутылкой водки и тарелкой оливье он перешел в свой кабинет, там сел за комп, полистал новостишки, покликал соцсети и проглотил вторые пятьдесят.

Курс рубля резко падал, и это означало, что расходы его фирмы возрастут почти в два раза. «Плевать», – подумал он и выпил третью.

После третьей захотелось поговорить с душевным человеком – о том, что в этом мире все оказалось очень скользким. Икру подделывают, рубль падает, жены убегают, и на зимней дороге очень легко влететь в бетонные столбы, даже на самой крутой тачке. Все это захотелось обсудить. С друзьями он не мог, друзей, то есть тех, с кем можно блевать в один тазик, у него не осталось. Скорость его личного роста была так высока, что старые приятели за ним не успевали. Свой ближний круг он аккуратно заполнял полезными знакомствами и деловым партнерством. В зоне доступа оставался только один абонент «Аннушка2000». От нее пришло сообщение: «Прости меня, Сережа. Я не хотела».

«Видела, как евро скаканул?» – отпечатал он ей.

«Да, жесть».

«Понимаешь, что это значит?»

«Примерно…»

Объяснять в печатной форме было лень. Он проглотил стаканчик и позвонил.

– …все это означает, – начал он говорить, закусывая сарделькой, – что в нашей жизни ни с деньгами, ни с бабами не может быть никаких гарантий. Ты будешь гнаться за ними всю жизнь и соблюдать, как идиот, законы экономики, но в один прекрасный день тебе скажут: «Приехали, дорогой! Обнуляция!»

– Успокойся. – Аннушка поняла, что он пьян, и спросила: – Ты пьяный?

Он энергично подчистил салатик с тарелки и ответил:

– Я мертвый!

Аннушка засмеялась, он слишком аппетитно ел для мертвеца. Она рассказала ему про свою обнуляцию, про то, как осталась одна с ребенком, и к тому же без денег. А разве можно сравнивать успешного предпринимателя с беременной девушкой без копейки?

– И ничего… – сказала она, – растем. Три года уже. А у тебя и подавно все устаканится.

– Да, устаканится. – Он налил себе еще и спросил: – Аня, скажи… Тебе было больно?

– Еще как!

– Нет, я имею в виду: физически тебе было больно? У меня постоянно в груди что-то жжет и тяжесть…

– Это соматика… – со знанием дела заявила она. – Со мной такого не было. Сейчас уже не помню. Я за ребенка волновалась, беременная была, старалась спать побольше…

– Это все вообще пройдет когда-нибудь?

– Пройдет, – заверила она без колебаний, – у меня прошло. У всех проходит.

– И что, я после этого смогу нормально жить?

– Сможешь. Ты сильный человек. Боль вообще-то идет на пользу…

Да, он был сильный. И никогда не сомневался в этом. Жена всегда напоминала: «Ты сильный, поэтому я с тобой и живу. Даже если бы я захотела свинтить от тебя – не смогла бы. Потому что настоящая волчица всегда выбирает только сильного самца. Со слабым она долго не протянет, она его сожрет».

Все это было правдой до понедельника. А теперь, когда Звезда все-таки свинтила, он перестал верить во все ее байки. И выяснилось, что на самом-то деле он никакой не сильный человек, и не вожак, и никакой он не успешный бизнесмен… На самом деле он – всего лишь маленький раздавленный карлик, которого топчет табун лошадей, и он готов согласиться на многое, лишь бы кони его не били. Об этом он не стал рассказывать даже Аннушке.

– Спасибо за хорошие прогнозы, – сказал он ей.

И хлопнул еще пятьдесят, как микстурку.

– Не пей слишком много, – по-свойски пожурила его Аня, – завтра тебе на работу.

А он и не пил слишком много, он выпил сколько нужно, перебрался на диван, повалился на живот, поджал ногу и уткнулся в подушку. Колено и рука висели, пальцы шарили по полу и нащупали под диваном что-то гладкое. Это были туфли, красные туфли его Звезды. Он вытащил одну и приложился к ней пьяными солеными губами.

5

Спасибо Аннушке. С ее помощью он продержался в рабочем режиме до конца недели. Каждое утро, несмотря на похмелье, он был на месте, как всегда, ровно в восемь. Да, голова болела и сам он был слегка помят, но в конторе оставался допоздна, закапывался в работу по горлышко и только часиков в семь или восемь вдруг замечал, что шея затекла и спина устала.

В это время в офисе было темно, свет горел только в его кабинете, и в клиентском зале мерцала новогодняя елка. На территории тоже никого не было, охрана выпускала овчарок, он слышал с улицы их резкий хриплый лай.

В это время все болевые симптомы возвращались, и опять ему казалось, что лошади хотят его растоптать. Он смотрел в глаза тому жеребцу, который вел на него табун, и сжимался в ожидании удара.

От лошадей он прятался в машине, за рулем кони его не доставали. Он убегал от них по трассе и вспоминал свое спасительное средство: «Две сотни – и в бетон». Перед мостом, на дороге к дому, он набирал скорость, а метров за сто начинал тормозить. Под мост въезжал плавно и поворачивал направо, к себе.

Его дом так и светился огоньками, он каждый вечер вспоминал, что нужно отключить иллюминацию, и тут же забывал об этом. С водкой и салатом оливье он садился за комп, абонент «Аннушка2000» каждый вечер была на посту.

Она искала работенку на фрилансе, он тыкался по ленте новостей. У нее в кружке был мятный чай, он наливал себе водку. «Как прошел день?» – спрашивала она его. Он отвечал вопросом: «Не звонила?» – «Нет, не звонила», – честно признавалась Аннушка, и после этого оба старались больше не говорить про Звезду.

Аннушка развлекала его своими историями о тяжелой женской доле.

– Ты представляешь? Я сегодня у себя в шкафу обнаружила платье. Я его сто лет не носила, потому что думала, что оно мне мало. А сегодня посмотрела – а оно мне не мало!

После этой милой женской болтовни его немножко отпускало, он начинал говорить простые человеческие глупости, от которых отвык в своей стремительной фирме:

– Ан-нечка! Ты чудесная женщина! Ты умная! Красивая! Я не понимаю, куда мужики смотрят?

– Не знаю, тебе лучше знать, куда они смотрят. Мужчинам нравятся звезды.

– И ты звезда! – сообщил он ей великодушно.

– Я? – Аннушка подняла аккуратные брови. – Нет, я не звезда. Мне не хватает… наглости. Или уверенности… Не знаю, чего именно. Чего у них больше, у звезд? Наглости или уверенности?

– Звезда ты, Аннушка! – убеждал он ее настойчиво. – Поверь мне, Аня!.. Ты – звезда!

– А может быть! – хихикала она. – Кто его знает? Меня ведь если приласкать да покормить… А? И чем я не звезда?

Аннушка ждала, когда ее приласкают. Он это понял по глазам. Она смотрела на него с экрана скайпа, как человек с табличкой в аэропорту, который разглядывает прилетающих и пытается угадать: ко мне это или не ко мне. Его жена была другой, в ее глазах сомнения не было: «Ко мне! Конечно, все ко мне!»

Он вспомнил, как Звезда явилась к нему в первый раз. «Я голодная, – сказала она, – и грязная как свинья». На улице был дождь, она промокла и замерзла. Он налил ей остатки куриной лапши, повесил джинсы на батарею. Она сидела за столом в полотенце и нахваливала его жиденький супчик. Когда наелась, упала на диван и позвала его ножкой. Звезда не ждала, пока ее приласкают, она всегда была щедра на нежности. «Даже слишком», – подумал он и налил еще.

С Аннушкой он растягивал бутылку часика на три и после этого уходил на диван.

Она не обижалась, что он не пожелал «спокойной ночи», и вообще вела себя как сотрудница горячей линии: всегда на связи и всегда спокойна. И даже в пятницу, когда он задержался до полуночи, она его ждала и не ложилась. Аннушка грузила в сеть свои новые фотографии.

Оказалось, что у этой скромной девушки есть портфолио, которое сделал профессиональный фотограф. Это была серия в красном платье. Аннушка стояла на снегу босиком в соблазнительной тряпочке на тоненьких бретельках. Кровавая помада и красная тряпица ему понравились, и сразу захотелось сделать комплимент, но сформулировать не получалось. Он написал ей коммент, как привык, двумя словами: «Красивая фотография!»

– Тебе понравилось? – перезвонила она. – Это мы сегодня снимали. Представь, как я замерзла! Босиком по снегу бегала… А ты как? Не обанкротился еще?

– Да все нормально, – ответил он, вытряхивая из бутылки последнее.

– А где ты был? – спросила она и засмеялась. – Я же волнуюсь! Да, а как ты думал? Я за тебя волновалась…

– Не стоило. Все как обычно – зашел с друзьями в ресторан, немножко выпили…

Он действительно был в ресторане со своими парнями из офиса. Гоблин, Труба, Пупс и Хомяк, он знал их давно, это были те люди, с которыми можно забухать, поехать в баню, в стрип… В ресторане, когда парни ругали своих жен за то, что те звонили им как дуры через каждые пять минут, он тоже очень захотел поругать свою. Он захотел все рассказать, спихнуть хоть на минуту с души эту конскую тушу, которая мешала ему дышать, но делать этого не стал. Он же понял, еще в понедельник, что в этой жизни никому и ничего рассказывать нельзя, даже Хомяку или Гоблину. Потому что и они тоже могут лягнуть копытом. Не от злости и не от зависти. А потому что биология не врет. Добивай слабых – так говорит биология, и он не хотел показывать слабость. Для того чтобы жаловаться и ругать Звезду, у него была Аннушка. Вдвоем им удалось прожить неделю, осталось самое страшное – выходные.

6

Утром в субботу он опять поехал в офис, больше ему деваться было некуда. С документами и прочей чепухой он просидел до четырех, без перерыва и обеда. Он проверял скрупулезно свои расходики, доходики, рекламный бюджет, премиальные, себестоимость, скидки и прочий кошмар. Голова болела, соображал он медленнее, чем обычно, поэтому приходилось останавливаться, делать кофе, а потом опять возвращаться к бумажкам и самому себя проверять. Но зато под ребром ничего не болело и кислотой не жгло.

К пяти часам он устал, но по привычке еще пытался вспомнить, не забыл ли он сегодня сделать что-то важное. Да нет же, лапочка! Ничего ты не забыл! Вот они стопкой лежат – проверенные отчеты, вот они рядом – проиндексированные прайсы, чтоб они сгорели!.. И указания ты составил, и счета оплатил… Иди домой, поспи.

Нет, он не уходил, и ему все казалось, что он не успел, что он забыл о чем-то важном и что-то упустил… Что? Что ты упустил, скажи мне, мальчик? Деньги? Время? Счастье?

Про счастье он подумал: «Где же счастье? Что это вообще такое? Кто придумал этот идиотский бренд?» И оказалось, что счастье у него было, и много, целый склад, но это счастье не искрилось, не фонтанировало, оно лежало тихо, как денежки в сейфе, так что о нем он не всегда и помнил. А теперь, когда сейф вынесли и жеребец заржал… Теперь он пожалел о счастьице своем и, согнувшись от нового приступа, застонал: «О господи! Как же она меня любила! До меня только сейчас дошло, как же она меня любила!»

Жена его любила. Ей говорили: «Не выходи за него. Ты звезда, ты найдешь себе лучше. Кто он такой? Ни кола ни двора». Она не слушала, Звезда никогда никого не слушала и обращалась с ним как с царем Соломоном еще тогда, когда он сдавал бутылки, чтобы пообедать.

Звезда целовала ему ручки, ножки, ушки, яйца, массировала спинку, пяточки, вылизывала, как собака своего щенка… «Ты красивый!» – это была ее любимая поговорка. «И высокий!» – это была ее любимая шутка. Его рост был метр семьдесят три, через пять лет после свадьбы он как-то взял померился – и оказалось, что вырос на два сантиметра. Рука у Звезды была легкой. «Я чувствую запах твоих миллионов, – она его так вдохновляла, – они летят к нам, я мысленно уже потратила немножко». После таких заклинаний бизнес действительно начал расти. Он тогда и придумал все эти рекламные штучки с лошадками: «Движение, скорость, точность», «Движение, скорость, точность». И теперь эти лошади неслись на него с картинки, и ведущий жеребец ржал и, сволочь, снова целился копытом в грудь.

Пожалуй, Аннушка была права, эта фотография с табуном оказалась слишком опасной и слишком большой. Она его задавила, она ему надоела… Он взял со стола пепельницу, мраморную, увесистую, и бросил ее с размаха в самый центр табуна. Стекло разбилось, лошади заржали, а подсветочка ничего, так и горела.

После этого он позвонил Аннушке. Она, разумеется, была в сети. Ее новое фото в красном платье висело в качестве аватарки. «Приеду и вгоню», – об этом он подумал, когда смотрел на платье. И сам над собой засмеялся: «Каждый дурачок любит красный колочок».

7

Он вырубил свой комп, собрал ключи, бумажник, телефон… Достал пальто из шкафа, взял портфель, собрался запереть на ключ свой кабинет, но передумал, оставил вещи на диване и зашел в туалет. Там, перед зеркалом, он расстегнул джинсы и освободил свой член. Звезда великодушно говорила, что у него он самый лучший на всем постсоветском пространстве. В это он тоже верил, и не было оснований сомневаться, пока она не нашла себе новый.

«Приеду и вгоню, приеду и вгоню», – разжигал он себя методично, кончил быстро и сразу же после оргазма рассмеялся. Смеялся некрасиво, уродливо смеялся и вспомнил глупые слова своей Звезды: «А в биологии все честно!» – «А в биологии все честно!» – хохотал он… Когда истерика прошла, он посмотрелся в зеркало, умылся и заметил у себя седые волосы. В понедельник их еще не было.

Из офиса вышел около шести. Щелкнул брелком, ему ответила машина, охранник предусмотрительно обмел с нее снег. И дорожку к парковке ему облизали, и прочистили выезд от порога до самой трассы. Особой необходимости в этом не было, бульдозер, который обслуживал территорию, чистил подъезд два раза в день, но специально для шефа охранник решил пройтись еще разок, хотя его об этом не просили. Сережа был здесь главным, ему прислуживали добровольно.

Три овчарки выскочили из-за угла и кинулись к нему. Все дали голос, тоже для показухи. В двух шагах от шефа собаки остановились. Две суки легли на снег и повернулись животами кверху, кобель присел на хвост и стал ловить снежинки, клацая зубами. Собаки тоже признавали в Сергее начальство. Не за жратву, он никогда их не кормил, просто в его глазах была власть, ее замечали и люди, и собаки. Все замечали, кроме собственной жены. «Ты у меня маленький котик, – говорила она ему, – все думают, что ты монстр, и никто не знает, какой ты у меня беззащитный».

Охранник вышел попрощаться и зачем-то сообщил прогноз погоды.

– Сергей Петрович! На завтра двадцать пять обещали…

Он не ответил, сел в машину и дернул. По трассе растянулись фонари, реклама всех автомобильных брендов светилась на пару километров, заправка, пост ГАИ, развязка, поворот на город… Он пролетел все это за минуту, перед своим мостом снова разогнался и вовремя притормозил, на глаз определяя расстояние до бетонной опоры: десять метров. Он поежился, на скользком шоссе даже его идеальная тачка удлиняла тормозной путь.

Он забыл, что ему не нужно сворачивать в свой поселок, а нужно ехать прямо в город, к Аннушке, но он уже свернул и увидел свой коттедж. Дом радостно светился, огонечки разбегались так приветливо, как будто в этом доме всю неделю шло веселье. Он снова вспомнил, что нужно отключить гирлянды, и тут же об этом забыл. «Сука! Истеричка! Шалава! Потаскуха! Пьянь! Тварь! Ненавижу!» – обругал он жену и развернулся, выплевывая снежные комья из-под колес.

А в это время Аннушка стояла перед зеркалом и не знала, что делать. Как встречать крутого мужичка? Как себя вести с чужим еще пока мужем? Что надеть и нужно ли вообще переодеваться?

«Возможно, это шанс, – предполагала она, – да, хоть и маленький, но шанс хорошо устроить свою жизнь. Тогда нужно взять кофточку белую а-ля рюс и юбочку длинную? Встретить его в домашнем, как хорошая девочка? А может быть, лучше то самое красное платье на тонких бретельках? Так сказать, с места – в карьер. Тогда с чулками или без?»

Аннушка бросилась натягивать на свои длинные ножки черные чулки с красными резинками, но вовремя остановилась. «Нет! Это смешно! – Она все спрятала обратно в шкаф. – Я не собираюсь подменять ему жену! Меня уже достало это все!.. “Звезда! Звезда! Моя Звезда!..” Я знаю, почему она звезда! Потому что у нее есть крутой мужик. А без Сережи она – говно!»

В дверь позвонили. Аннушка замазала свой покрасневший нос тональным кремом и открыла дверь, такая как есть – в своей обычной юбке до колена, и водолазочка опять была под горлышко.

Он стоял на пороге, от пальто веяло холодом, пушистый воротник блестел, снежинки таяли… Аннушка погладила мех и пошутила, чтобы спрятать неловкость:

– Чи енот? Чи не енот?

Улыбочка получилась вороватой, в душе ей казалось, что она немножко подворовывает у Звезды. Конечно, это было совсем не так.

8

Он обнял ее сразу, с порога, как собирался. Прижал к стене, оперативно залез под юбку и погладил. Рука его была холодной, но Аннушка терпела, а он агрессивно внедрялся к ней в рот языком, и когда она ответила, взяла его язык губами, он раздвинул ей ноги коленом… И тут логично было продолжать, не важно где: в прихожей или в комнате, а можно было и на кухню переползти на маленький диванчик. Но Аннушка переползать не стала.

– Я не могу так сразу… – Она отстранилась.

– Почему? – Он тоже удерживать ее не стал.

Аннушка объяснить не смогла, она отправила волосы за ушко и сбежала на кухню.

– Проходи! Раздевайся! – кричала оттуда. – У нас тут жарко.

Он не спешил проходить, он остался в прихожей, где его оставила Аннушка. Он остыл моментально. Он всегда остывал очень быстро ко всем игрушкам, которые ломались, к своим уволенным сотрудникам, которые не выполняли его задачи, к друзьям, которые не успевали за ним угнаться… Почему она не может «так сразу» – его уже не интересовало. Он спросил по привычке. «Почему?» – это был любимый вопрос его жены. Звезда никогда не утруждала себя анализом чужих комплексов, она всегда возвращала все проблемы их владельцам, как глупые письма отправителю, не читая.

Лампочка в прихожей светила тускло, захотелось уйти, но идти было некуда. Он посмотрелся в зеркало и пригладил волосы к затылку. Аннушка накрывала легкий ужин в главной комнате, которая ей служила и гостиной и спальней. Принесла кастрюльку, сказала нежным голосочком:

– Есть супчик. Диетический.

А сама вдруг стала одеваться, накинула дубленку, прыгнула в сапожки.

– Ты кушай, отдыхай… А я за сыном сбегаю… Я быстро, он тут рядом, у соседки.

Захотелось выпить. Тогда он только и вспомнил, что приехал с пустыми руками и совсем забыл по дороге заскочить в магазин. Он достал кошелек, вытащил деньги.

– Пожалуйста… – попросил он Аннушку, – если не трудно… купи что-нибудь… выпить… и еще что-нибудь… все равно.

Дверь хлопнула. Он снял пиджак. В комнате было душно и тесно. Детская кровать, диван и шкаф занимали почти все пространство. В углу стояла елка, она казалась слишком большой для этой тесноты. Дом был старым, высокие потолки намекали на минувшую роскошь, к чему-то обязывали, но будуар из коммуналки не получился. Нагромождение вещей сделало комнату похожей на гостиничный номер, в котором надолго не остаются. Большой желтый чемодан был заброшен на шкаф, Аннушка была готова собрать его в любую минуту. Осталось только дождаться того мужчину, который скажет: «Поехали ко мне».

Он снова вспомнил про жену. Звезда не ждала приглашения, она сама пришла в его первую съемную хату, села в драное кресло, закинула ногу на ногу и заявила: «Мне здесь нравится. Я буду сюда приходить». Нет, это была не наглость, как могла бы подумать Аннушка, это был выбор, в котором Звезда не сомневалась.

Супчик Аннушка сварила вермишелевый, без вкуса и без красок. Не еда, а питание. Но он был голоден и всю тарелку съел. Как только в желудке потеплело, в груди опять началось неприятное жжение. Приступы всегда так начинались, без предупреждения. За неделю он к ним привык. Лошади догоняли его быстро, сбивали в снег и начинали бить. Тогда он сжимался и начинал ругать жену: «Кобыла! Овца! Эгоистка! Звезда! Да кто ты такая?! Жопа и сиськи! Так взял бы тебя, суку, за шкирку – и раздавил».

Аннушка вернулась быстро, привела ребенка. Мальчик подошел здороваться, протянул по-мужски маленькую руку. Сергей ему улыбнулся: «Дружище, привет!» – но никак не мог припомнить этого ребенка. Да, он знал, что малыш регулярно появлялся в его доме, возился где-то там в игрушках с его детьми, но он его не замечал. Чужие дети его не умиляли. Хотелось выпить.

Аннушка купила водку и мартини. Вытащила закуски из пакета, открыла кошелек.

– Вот сдача… – Она достала деньги и положила рядом чек.

Он не ответил, отвернулся к телевизору. Ребенок включил себе мультики, это были диснеевские «Тачки». Малыш схватил свою любимую машинку и закрутился с ней по комнате, шепелявя что-то непонятое.

– Что он говорит?

– Я – скорость! – перевела Аннушка и улыбнулась. – Обожает «Тачки».

– Я с-с-с-скорость! Я – с-с-с-скорость! – Малыш рычал как заведенный.

Аннушка пропала на минутку и вышла к столу в домашнем: белой кофточке и в длинной красной юбке.

– А-ля рюс? – Он подмигнул ей.

– А-ля рюс! – Она впервые за этот вечер рассмеялась.

Он открыл водку, пересыпал оливки в стеклянную вазочку. Аннушка порезала колбаску, старательно кромсала сыр… Он огляделся, нет ли рядом полки с бокалами. Аннушка не спешила, добросовестно резала длинный огурец. Юбка сидела на ней уютно, мягкая ткань облегала выпуклость бедра, и ему захотелось повторить эту линию. Он оглянулся на ребенка и погладил Анну по бедру. Нож в ее руке остановился на секунду и снова застучал по досочке.

– А где у нас бокалы? – спросил он и сам же их увидел.

В серванте они стояли. Он намешал на глаз мартини с водкой. Аннушка добавила в коктейль оливку и спросила:

– За что мы пьем?

О господи! Как надоело это все! Как надоел ему этот вечный вопрос: за что мы пьем? За лошадей! За свой табун, который догоняет нас и скоро копытами перетопчет в фарш.

– За тебя, Аннушка! – улыбнулся он. – Я хочу, чтобы у тебя было все хорошо.

– И за тебя, – вздохнула она. – У тебя уж точно все будет хорошо.

– Да ладно… – Он попробовал свой коктейль.

– Да! – И она пригубила. – Ты сильный, целеустремленный, ты очень… Как это сказать…

Он загадочно улыбался и гладил ее по мягкой половинке, пока Аннушка ему внедряла, какой он целеустремленный. Мягкая ткань скользила под пальцами, он искал резинку от трусов, но пальцы не прощупали резинку.

– …Я хочу сказать, что ты очень концентрированный… нет! – она засмеялась. – Я хочу сказать, что ты очень сосредоточенный человек. Да! Ты никогда не распыляешься, у тебя есть очень тонкое чувство своей траектории. Это не часто встречается…

Коктейль показался ему слабоватым, он добавил водки, нетерпеливо посмотрел на Аннушку. «Как у нее все медленно», – подумал и помог ей закруглиться.

– Ты чудесная женщина, Аннушка! Спасибо тебе за все. Ну, за тебя!

– И за тебя… – Она глотнула. – Сережа… Ты – идеальный мужчина!

– Да что ты… – Он посмотрел, чем закусить, бросил в рот кусочек сыра. – Я не идеальный. Я холодный, грубый, зануда… Да, я зануда страшный! Поэтому она и сбежала.

– Вернется, – кивнула Аннушка. – Куда ж она денется…

Сыр застрял на зубах, он пытался его сковырнуть языком. А мальчик так и бегал возле телевизора и повторял одно и то же: «Я – с-с-скорость! Я – скорость!» И чемодан лежал на шкафу, желтый, кожаный, пустой.

Ох, мама родная! Какая же тоска! Какая же убогость ощущений! Свет, наверно, здесь тусклый, нужно лампочки поменять. И почему он вдруг решил, что эта женщина ему поможет? А ведь могла бы! Неужели сложно – заржать в неподходящем месте? Звезда умела делать шоу из любых подручных материалов. Звезда умела быть шикарной даже в тот момент, когда на жопе у нее ползли колготки. Она доставала монеты небрежно, как мусор, и никогда не приносила никакую сдачу, к тому же с чеком, жена транжирила все, до копейки.

Он налил себе еще – чистой водки, без мартини. Лимоном закусил и сморщился. Аннушка улыбнулась. Он посмотрел на розовое ушко, вспомнил ее фотографию в красном. «Все они одинаковые, по большому счету, – подумал он, – из любой комсомолки можно сделать звезду».

– Ты очень красивая женщина, – сказал он ей и еще раз погладил по спинке и ниже.

Ничего на ней нет, наконец-то понял он, сидит без трусов, ждет счастья. Он закинул ногу на ногу и придумал игру.

– А знаешь что, Анютка? – заявил он. – Переезжай ко мне.

– Вот так вот прямо? Встанем и поедем?

– Да. Поедем и встанем! Места у меня много, все поместимся. Хочешь, прямо сейчас? Поехали! Не бойся.

Он был еще не очень пьян, когда ей это предлагал. «Ну, поиграй со мной! – на это он надеялся. – Пожалуйста, играй! Вставай, возьми со шкафа свой желтый чемодан, кидай туда свое тряпье, одень ребенка, смейся! Помоги! Я не могу терпеть! Ты что, не видишь, что ли, лошадиные морды? Да вот же они, в твоем окне…»

Малыш случайно подвернулся под руку, он погладил его по светлой макушке и зарычал:

– Я – скорость! Я – с-с-скорость!

Аннушка не играла. Она смотрела на него серьезно, как на платье в магазине, соображала: примерить или нет, дороговато или потянет?

– Ты знаешь, Сережа… – Она начала говорить обстоятельно, как будто заранее продумала ответ. – У нас действительно много общего. Ты обладаешь всеми качествами, которые я хотела бы видеть в мужчине. Ты для меня идеал мужчины. И ты мог бы стать для меня идеальным мужем. Я тоже, мне кажется, вполне могла бы стать для тебя идеальной женщиной…

Аннушка разволновалась, поэтому ее заклинило на этом слове – «идеальный». Она его пинала, как пустую коробку.

– Мы могли бы стать идеальной парой, но…

– Но? – немножко ускорил он ее.

– Но сначала тебе нужно разобраться со своей женой, – выдала Аннушка и снова отправила за ушко волосы.

Он вздохнул разочарованно, как ребенок, с которым не стали играть в паровозики.

– Серьезный ответ взрослого человека.

– Вы были идеальной парой… Так казалось, во всяком случае… Я думаю, вам нужно поговорить…

– Да, да, конечно… – кивнул он. – Ты не могла бы дать мне зарядник? Телефон садится.

Телефон поставили на зарядку. Детенышу дали молока с печеньем. Бокалы обновили. Она пила мартини, без водки. Он пил водку, без мартини. Смотрели мультик. Ни о чем не говорили. Оба ждали, когда позвонит Звезда.

В десять ребенок наконец-то отрубился. Свет погасили, малыша уложили в кроватку, себе разложили диван и хором спели для надежности колыбельную песню «Степь да степь кругом». Аннушка запевала: «Ты, товарищ мой, не попомни зла», а он подтягивал: «В той степи глухой схорони мня».

Ребенок засопел, они немножко полежали, прислушиваясь к удаленным звукам: дверь у соседки, на улице собака, петарды в парке… Потом он резко притянул Аннушку к себе и целовал в нос, в губы, в шею, быстро, крепко, наваливаясь всем своим отяжелевшим пьяным телом. Когда он повернулся на живот, она спустилась вниз и начала стараться.

Он понимал: старается, и от ее усердия на него накатила страшная жалость к этой женщине, которая живет на чемодане. Он захотел укрыть ее одеялом, уложить ее спать, чтобы она отдохнула, чтобы не пела ребенку грустные песни. Он взял ее за плечи, остановил, чувствуя себя виноватым за то, что ему оказались совсем не нужны все ее старания.

– Не волнуйся, – прошептала она. – Ты просто слишком много выпил.

– Ляг на спинку, – повернул он ее. – Я хочу, чтоб ты кончила. Ляг на спинку.

– Не надо, ты пьяный, Сережа…

– Я хочу, чтоб ты кончила.

– Лучше ты…

– Ляг на спинку.

Он тоже начал стараться. Видел, что она вся сжата, как пружина, и никак не может разогнуться, но все равно старался. Аннушка лежала на спине, ей было слышно улицу и лестничную клетку. На перекрестке завизжали тормоза, кто-то не вписался и сбил дорожный указатель. Металлический столбик зазвенел на асфальте. Два раза ругнулись. И все стихло. Когда Сережа неожиданно всхрапнул, она поняла, что он спит.

Под утро его разбудила духота и сушняк. На цыпочках он пробрался в кухню, нащупал чайник, попил из горлышка. Свет не включал. Смотрел в окно. Его машину занесло, она стояла в белом чехле из снега. Снега было полно, весь город утопал в снегу, и перед домом Аннушки выросли белые горы. Казалось, что зима будет вечной, и счастья больше не жди.

В прихожей он достал кошелек, выгреб все деньги и положил на трюмо. Одевался тихо, чтобы никого не разбудить. Ногу просовывал в джинсы медленно, молнию тянул осторожно, как будто воровал свои штаны. Как встала Аннушка, он не заметил и вздрогнул, когда она включила свет.

В глазах у нее были слезы, она не давала им тут же пролиться, но покрасневший нос обиду выдавал.

– Я проститутка? – Она кивнула на трюмо, на деньги. – Или нищая?

– Извини… – зашептал он. – Новый год… Ребенок… Подарок…

Она повернула ключ в замке, сняла цепочку, открыла дверь. Он быстро выскочил на лестницу, неловко обернулся. Аннушка крикнула в спину:

– Идите вы в жопу! Оба! И ты! И твоя Звезда!

9

По белой улице с мигалками один за другим ползли трактора, чистили дорогу. Он тоже взял щетку, скребок и начал чистить стекла своей машины. Снежинки падали на воротник и неприятно таяли за шкиркой. В парке моргали гирлянды, и резиновый Дед Мороз со скрипом качался от ветра. На аллее задымился снег, и снова послышался знакомый топот лошадиных копыт. Он бросил щетку в багажник, быстро сел в машину и выехал из сонного города на трассу.

Ночью дорога была пустой. Асфальт поблескивал как ледяная горка. У заправки под фонарями стояли темные фуры, их габаритные огни залепило снегом, они светились еле-еле.

Перед мостом у своего поселка он опять решил проверить тормоза и разогнался. Впереди тащилась мертвая «семерка», никто не ждал ее тут, среди ночи. Он начал обгонять, увидел фары встречной… До моста оставалось немного, когда ему моргнули, он выжал газ, но понял, что все равно не впишется.

И было не страшно! Так быстро все случилось, что испугаться не успел. Дернул влево, обошел «семерку», но ледяная борозда помешала вернуться обратно в свой ряд, на дороге его закрутило, он вывернул руль и улетел в поле.

Сердце стучало так громко, что он его слышал. Голова закружилась, но никакой боли в своем теле он не ощущал. Подушка безопасности его зажала, он попробовал шевелить пальцами, сначала руками, потом в ботинках. Иногда проезжали машины, их фары, как волчьи глаза, шмонали его салон.

Зазвонил телефон, он услышал его под сиденьем. На мониторе забегали буквы: «Вас вызывает абонент Звезда». Достать телефон он не мог, и вызов сбросить тоже не получилось, руль оказался слишком далеко, сиденье при ударе отъехало назад. Автоматически включилась система громкой связи.

– Сережа! Где ты? – раздался голос. – Мне Аннушка звонила! Она сказала, что ты заболел, что с тобой?

Он ничего не отвечал и все еще зачем-то шевелил пальцами в ботинках. Жена, как настырный ребенок, непременно хотела, чтобы он ей ответил.

– Скажи мне что-нибудь! – кричала она. – Скажи мне что-нибудь!

– Я не могу говорить, – сказал он. – Меня нет. Я мертвый.

Это было, конечно, неправдой. Минут через десять к нему в окошко постучала рука в кожаной перчатке, и человек спросил:

– Мужик, ты живой?

И тому он ответил как было:

– Живой.

За первой тачкой останавливались и другие машины, их собралось штук десять, и все водители первым делом спрашивали: «Живой?» И отвечали вновь подъехавшим: «Живой он, все в порядке». Он сказал, что помощь ему не нужна, вызвал свой бульдозер и остался ждать его один, в поле.

Машина села задом, нос торчал из кювета, фары светили в небо, хотя никакого неба в ту ночь и не было. Снег и поле смешались в одну густую тьму, из этой темноты выходили кони, они шагали медленно, опустивши головы и подергивая ушами. Лошади разбредались по полю и мирно паслись на снегу. Топтать его копытами они уже не хотели, но боль, которая обычно возникала вместе с ними, явилась снова, только теперь он ее не боялся. Он наслаждался болью, она ему давала такое ясное ощущение жизни, которого он раньше не испытывал. Он смотрел на центрового жеребца с благодарностью. «Спасибо, – подумал он, – после лошадей мне уже ничего не страшно».

Его коттедж так и светился, как новогодняя елка, он наблюдал его из своей опрокинутой тачки. В какой-то момент все огни погасли, дом утонул в темноте, а в машине под сиденьем снова зазвонил телефон. И опять побежали в мониторе желтые буквы: «Звезда, Звезда, вас вызывает абонент Звезда». Отвечать не хотелось, он смотрел, как гуляют белые лошади на черном снегу и как зажигаются окна в его доме – сначала в прихожей, потом в ванной, на кухне, в гостиной и в спальне.

Тошнота

На Сейшелы Алена полетела в жуткой похмелюге. Утром заехали друзья, Макс и Сашуля. Да, те самые, парочка геев, они ее и разбудили, и затолкали под холодный душ, и сразу же в такси открыли фляжечку.

– Душа моя, отпей глоточек, полегчает.

Это Сашуля предложил, тот, что черненький, в голубой маечке. От коньяка Алена отказалась. Говорить было сложно, поэтому она отрицательно качнула головой. И как только она качнула, ей в затылок стрельнули, а потом еще жестко схватили за горлышко.

– Ох, а бледная какая!

Это Макс заметил, тот, что светленький, в розовой маечке. Он посмотрел на Алену внимательно, как медик. Заглянул в зрачки, потрогал лоб, проверил пульс и спросил:

– Дорогая, ты хоть скажи нам, почему так надралась?

Вопрос был сложный. Алена не смогла ответить, только своей крепкой ладонью в сторону повела. И как только она повела, за окошком на улице все люди быстро побежали, ручки в стороны развели и полетели, полетели, полетели…

– Все понял, дорогая, – улыбнулся Макс, – тогда терпи.

Голова раскалывалась, и, хотя в желудке было пусто, тошнило страшно. Аленушка страдала все триста километров до самого Домодедова. Там у терминала F троица вышла. Таксист открыл багажник и выставил чемоданы. Два больших забрали мальчики, третий, маленький, покатила Алена.

До рейса оставалось пару часиков, друзья присели в баре, Аленушка лизнула виски, но даже запах вискаря был ей противен. Она отставила бокал и сморщилась.

– Да что с тобою, мать моя? – Сашуля начал беспокоиться. – Ты сама на себя не похожа.

– По-честному скажи, – опять спросил Максюша, – ты почему так надралась?

Почему она так надралась? Потому что вчера Алене стало скучно. А мальчики ей говорили: «Нечего там делать, на этих встречах с одноклассниками». Только Алена никого не послушала и все равно пошла. «Посижу немножко, – подумала она, – все-таки двадцать лет выпуска… «Мы снова мальчишки, мы снова девчонки…»

Гулянку организовали троечницы, те, что остались в маленьком городе и всю жизнь просидели дома, с детьми. Для них это было серьезное мероприятие, одна явилась даже в вечернем платье. А ресторан был ужасный, и винище сладкое, поэтому пила Алена водку. С мальчишками, одного из которых она когда-то лупила портфелем по голове.

– Ты у нас все летаешь… – Раиса, классная, ее приветила, – все мотаешься, лягушка наша, путешественница.

Одноклассники следили за передвижениями Алены по Интернету и видели все фото из путешествий: и на слоне, и на верблюде, на квадроцикле, на рикше, на лыжах, с аквалангом, с парашютом… Мальчиков рядом с Аленой тоже видели, и Макса, и Сашулю.

– Завтра в отпуск, лечу на Сейшелы, – похвалилась Алена.

– Да… – вздохнули троечницы, – а мы вот только в Анапу ездили. Пятнадцать лет назад.

И тут пришла одна отличница. Заскочила на минутку, потому что дома у нее остался грудной младенец. Отличница сияла от счастья и тут же сделала доклад:

– Говорю как терапевт. Первый ребенок в тридцать восемь – это нормально. Слава богу, я успела! И ты не тяни, – посоветовала она Алене, – на пятый десяток не хотелось бы это дело откладывать…

Все похлопали. Раиса одобрительно кивнула, пережевывая жуткую сухую котлетку.

– Пять баллов! А то что ж это за жизнь без ребенка? Без ребенка что жила, что не жила!

И после этого началось: «дети, дети, наши дети»… Все вытащили фотографии своих детей, пошли хвалиться, у кого дите поет, у кого рисует… Одноклассники спокойно пили отвратительное сладкое вино, заедали его мешанинкой с майонезом, трындели про своих детей и были счастливы. Даже мальчики. Тот, которого Алена била по голове портфелем, тоже не выдержал:

– А у меня шпана растет! Так иногда хочется пинка ему двинуть. Вот размахнешься и думаешь: «За что ж мне его лупить? Он ведь точно такой же, как я!»

У Алены детей не было, и заводить их она зареклась. Поэтому и не могла понять: «С чего их прет-то так? Ведь если посмотреть – коровы! Пообдетились после школы и ничего за двадцать лет не увидели, ничего не узнали… Чему они могут научить своих детей? Они ведь даже с парашютом не прыгали ни разу!»

– А как же ты-то, – сунулась к ней троечница, та, что в вечернем платье, – ты-то как, Алена? Все одна да одна?

– Ой, одна, – захныкала уже немножко пьяненькая Алена, – вот прям пришла домой, сажусь и плачу! Одна-а-а!..

Раиса, классная, развернулась к ней и пристыдила:

– Да неужель уж ты не можешь… Найти себе мужичка, хоть какого-никакого… Да родить от него, пока не поздно? Что ж ты все вожжаешься с какими-то педиками!

Алена улыбнулась из последних сил, упреки в бездетности ее порядком достали.

– Друзья мои… – решила выступить она, – кто-нибудь из вас прыгал с парашютом? Никто не прыгал. Правильно. Потому что вам это не нужно. Вам нужно другое. Вам нужны ваши дети, которые вырастут и ручкой вам помашут. Ваши семьи нужны вам, которые вы всю жизнь лепите, и все равно половина в разводе. И мужички ваши, какие-никакие, вам очень нужны, хоть чучелко, а лишь бы было. Пеленки, сопли, грязные тарелки, вонючие носки – все это вещи очень важные, я понимаю, вам они необходимы. А мне оно зачем?

Алена сделала народу козью морду и замахала черным вампирским маникюром.

– Нет, нет, нет… Спасибо – это не мой случай!

Вот после этого ей стало скучно, тем более что водка кончилась. Она спустилась к банкомату, чтобы снять наличные и заказать еще.

Пробила сумму, банкомат заурчал, отсчитывая денежки, и выплюнул кредитку, Алена попросила троечницу в вечернем платье:

– Быстрее! Забери карточку! Скорее! А то он ее проглотит.

Сама она этого сделать не могла, маникюр в три сантиметра не позволяет пальчикам захватывать мелкие предметы.

– А как же ты одна-то к банкомату ходишь? – удивилась троечница.

Алена забрала деньжонки и буркнула:

– С пинцетом.

Провинциальному бомонду все это было дико: и ногти ястребиные, и постоянные разъезды, и работа в ночном клубе, и педики в друзьях…

– Ребята, как я вчера намучилась, – рассказывала Алена в Домодедове. – Это невозможно было слушать! Через пять лет после школы они говорили про памперсы. Через десять – про уроки. Через пятнадцать – переходный возраст. Сейчас уже о внуках начали мечтать! И ни одна! Ни разу! Не попробовала прыгнуть с парашютом!

– Все, все, – Макс погладил ее по плечу, – успокойся. Мы такую сняли виллу… Мама дорогая! Увидишь – все забудешь.

Вилла была шикарной. Стояла прямо в джунглях, на холме. Белый мрамор, огромные спальни, у каждого ванна как цветочная чаша, террасы с колоннами и – океан…

Жаль, что приехали поздно и вся красота утонула во мраке. Никаких фонарей, кроме тех, что освещали виллу, поблизости не было. Дорога, по которой уехал трансфертный автобус, растворилась. И эта тьма океаническая была густой, как пар в нашей бане. Влажность на острове оказалась дикая, одежда прилипала к телу за каких-нибудь десять минут.

– Шикарно! – Макс поднялся на высокую лестницу. – Ален, скажи, шикарно?

– Я понимаю, что шикарно… – Она задумалась. – Но… Макс! Сколько ты за это отвалил?

– Да, отвалил немножко. А что такое деньги? Деньги – это ветер, мы все равно их спустим, не тут, так где-нибудь еще.

Вот это точно, Алена была транжирой. Это была одна из причин, по которой она не могла завести ребенка: у нее просто не было суммы, которая позволила бы ей продержаться без работы хотя бы год. Однако на прекрасном острове не стоило думать о деньгах и о каких-то фантастических детях. На столе гостей дожидался теплый ужин от туроператора, горели свечи, под блестящими крышками изнемогала жареная рыбка, корзина с фруктами стояла, шампанское… Правда, шампанское ребята не любили. Лед из ведерка они швырнули в виски. Все трое собирались от души напиться, как всегда они делали в первый день отпуска. Лучшего средства против стресса не было, если не считать прыжки с парашютом.

Все застолья обычно вытягивала Алена, она удачно разбавляла этот мужской союз, который просто необходимо было разбавить. Парни были вместе пятый год, и к этому сроку у них, как в любой паре, накопилась усталость, раздражение и прочие издержки совместного проживания. Может быть, поэтому они полюбили Алену. Нет, не в этом смысле… Она была для них скорее пионервожатой… Или старшей сестрой. Или младшей… То ли мамой, то ли дочкой… Понять было сложно, ни Макс, ни Сашуля не могли объяснить, почему им приятно общество этой женщины. «Она нам подходит, – так они оба решили, – не напрягает и всегда веселая».

Только на этот раз Алена была не в ударе. Перелет выдался тяжелым. Она осторожно откусила рыбку и сморщилась, выпив виски. Кто-то пощекотал ее по ноге, Алена посмотрела вниз и завизжала. Под столом пробежала ящерица размером с крысу. Ящерица метнулась в угол, прошуршала по стене и остановилась на потолке.

– Геккончик! – обрадовался Макс. – Алена, не бойся, они не кусаются.

Непонятно откуда появился второй такой же геккон, а за ним выскочил и третий.

– Да сколько их тут! – сощурилась Алена.

– Тоже, наверное, – прикинул Сашуля, – два мальчика и одна девочка.

Алена эту мелкую шуточку пропустила. Легкая тревожность, которая всегда догоняет человека в незнакомом месте, держала ее в напряжении. Отчасти причиной этого беспокойства была тишина. Вилла стояла в дальней части маленького острова, поселок находился за горой, и никакие звуки оттуда не долетали. Ничего: ни сигнала машины, ни смеха, ни музыки… Только непонятные шорохи из леса заставляли постоянно прислушиваться.

Алена к такой тишине была не готова, в городе она забыла, что это вообще такое, и вдруг ее бросили в незнакомую субстанцию. Она о чем-то задумалась, рассматривая позолоченные канделябры.

– Сидит как мышь, – Сашуля усмехнулся, – дорогая, приморилась, что ли?

– Пугает, что вокруг темно, – поежилась Алена.

– Вообще-то ночь. – Сашуля заглянул под крышку и понюхал рыбку. – Прелесть!

– …и тихо…

– Ночь!

– А где поселок? Я хоть магнитики куплю?

– Магнитики! Магнитики! Магнитики! – рассмеялся Макс. – Алена, отдыхай! Расслабься!

И тут же, чтобы потом не забыть, он позвонил своей маме.

– Мы долетели! Не волнуйся, все хорошо…

Макс поднялся со стула, как обычно, созваниваясь с мамой.

– Мама! Ты мне лучше скажи, как он там? Скучает? Плачет? Мамуля, дай я с ним поговорю…

Макс спрашивал про своего щенка, про крошку чихуа, которого мальчишки завели совсем недавно.

– Ой, бедненький! Он плачет… Деточка моя! Не плачь! Папа за тобой вернется!

– Скажи, чтоб молоко ему не давали, – напомнил Сашуля, – с молока его проносит.

– «Папа вернется»! – усмехнулась Алена.

Она завела глаза к потолку и вздрогнула, увидев там трех гекконов.

– Да… – Макс засмущался. – Он у нас как ребенок.

– Умоляю, только не про детей… Я сейчас усну…

Алена не хотела говорить про детей, но разговор как раз таки зашел именно о детях. Макс начал в шутку, он паясничал:

– Ален, а может быть, тебе как раз пора? Ты такая хорошая! Тебя должно быть много, размножайся!

Алена вопреки обыкновению отшучиваться не стала, она ответила серьезно:

– Что я буду делать с ребенком? Я его угроблю! Я же командирша, я же строить начну по каждой фигне! «Уроки учи, суп доедай, не реви, не ори, опять испачкался…» Кому оно надо, такое счастье?

Мама всегда говорила Алене: «Только не забеременей, даже не вздумай. Если ты залетишь – считай, что ты меня убила». Имелось в виду, не забеременей рано и без мужа.

Алене было семнадцать, она как раз закрутила любовь со своим первым. Черненький, стройный, высокий… Если поставить в шеренгу всех последующих Алениных мужчин, то станет понятно, что все они выбирались по его образу и подобию.

Он приехал в город на полгода, в отпуск к родителям. Ему было всего двадцать два, он работал на Севере, добывал там нефть, цель визита в родной город была определенной – отдохнуть и найти невесту. Алена до сих пор не знает точно, влюбилась она в нефтяника или нет, но когда он позвал ее замуж, она согласилась.

И как-то вечером в маленький домик, где Алена жила вдвоем с мамой, прикатили гости. Жених, его родители и старшая сестра, она достала из спортивной сумки миски с салатами и развернула кастрюлю с котлетами.

Мама растерялась, хотела было вытащить из горки трофейную посуду, которая еще от бабушки досталась – так и стояла на почетном месте с сорок пятого. Но нет, фарфор немецкий оказалось жалко, да и дочку тоже. Алена только окончила школу, только поступила в институт, тащиться на Север неизвестно с каким мужиком ей было явно рановато.

Сестрица жениха подошла к магнитофону. Там стояла кассета, мамина любимая. «На ковре из желтых листьев в платьице простом…»

– Есть чёньть повеселее? – спросила будущая родственница.

И началось! «Есаул, есаул, есаул, что ж ты бросил коня…»

Мероприятие называлось «пропивать невесту». Жениховская родня надрывалась: «За невесту!», «За тещу!», «За здоровье молодых…» Их выгоду можно было понять. Когда у молодого мужчины есть рядом женщина, за него меньше волнуешься, особенно если он живет на Севере, где можно бухнуть и замерзнуть в сугробе. Аленина мама этот ход просекла, и когда сваты разошлись, она кое-что объяснила своей дочке.

– Ты с ним уедешь. Оставишь меня одну. Условия там тяжелые, климат суровый, выйти некуда… А если ты там еще и родишь – тогда все, считай, что жизнь твоя пропала. Тебе надо учиться. К чему тебе замуж? Куда спешить так рано? Вот пусть на следующий год приезжает, тогда посмотрим…

– Неужели послушала маму?

Это Сашуля спросил, на его памяти Алена никому ни разу не уступила.

– Угу, – ответила Алена.

– Что, прям взяла и в пояс поклонилась?

– А как иначе быть могло? Я мать свою любила и очень ее боялась…

– Да-да, – кивнул Максюша. – Я тоже боялся маму, я ее до сих пор боюсь…

– Лупила, что ли? – Сашуля все еще не верил, что Алена может кого-то бояться.

– Да нет, – вздохнула Алена. – Ей и не нужно было лупить. У нее был характер… Не то чтобы жесткий… Но соскочить не удавалось.

– Да! И моя! – аж подскочил Макс. – И моя такая же была! Пока здоровье позволяло…

– Вот, например, – вспомнила Алена. – Я ненавижу суп и никогда супы не готовлю. Потому что, когда я была маленькой, мама наливала мне полную тарелку супа. Я должна была съесть все, она не выпускала меня из-за стола, пока я не съем всю тарелку. Она не кричала, не лупила, но так на меня смотрела… И не разговаривала со мной, пока я не съем этот суп. Я могла сидеть три часа над тарелкой… А мать не пробьешь, у нее терпение было адское. У меня слезы в этот суп капают, меня тошнит, но я давлюсь и ем.

– Господи! – Сашуля разлил всем еще по глоточку. – Прям оральное изнасилование какое-то…

– Домашний садизм, – согласился Макс.

– Какой садизм? – Алена прикрыла ладонью свой бокал. – Мне хватит. Вы что, забыли? Это обычное воспитание. Когда мы росли, считалось, что ребенок должен быть послушным. Послушные дети жрут все, что им дали. Да, знала мать, что я не голодная… Просто ей было нужно, чтобы я ее послушалась.

– А при чем тут вообще нефтяник? – не понял Макс. – Нефтяника кинули, и правильно. Я бы тоже в жизни не поехал куда-то на Север… Кто был после него?

– После нефтяника… – задумалась Алена, – после нефтяника был космонавт.

«Космонавт», – сказала она и на минуту зависла. Ей показалось, что в темноте в густых зарослях у террасы летает что-то странное. И странное действительно летало. Сначала зашуршали крылья, а потом черная морда с клыками выскочила прямо на Алену.

– Мама! – завизжала она. – Господи! Что это? Макс! Ты видел?

Огромная летучая мышь, которая напугала Алену, появилась снова, размах ее крыльев был около метра, она возникла на секунду, мелькнула в свете фонаря и пропала в зарослях.

– Видел! – крикнул Макс. – Я ее видел! Это летучие лисы! Их тут много, ты не бойся!

– Кровь не пьют, – успокоил Сашуля, – мы про них читали в Интернете.

Алена поднялась из-за стола, она действительно была утомлена.

– Все, мальчики. Я баиньки.

– Какие баиньки? – Макс начал хныкать. – Ты нас бросаешь?

– А космонавт? – спросил Сашуля. – Что у тебя было с космонавтом-то?

– Потом, – Алена сморщилась. – Что-то плохо мне… Мутит.

– Акклиматизация, – сказали ей, – это пройдет, это акклиматизация!

Алена поспешила в ванную, там ей пришлось немного повисеть над чашей раковины, и мутить перестало. Она открыла окна и с облегчением улеглась в кровать.

В спальне было прохладно, холод шел от мрамора. На большой королевской кровати Алена потерялась и стала маленькой под белыми простынками. Ей захотелось, чтобы рядом оказался мужчина, не пара мальчишек-геев, а один нормальный. Она ворочалась. Некстати вспомнился нефтяник. «И хорошо, – подумала она, – что мама с ним не отпустила, а то бы мерзла сейчас в Сургуте где-нибудь».

Утром разбудили попугаи. Они свистели, трещали, каркали и визжали как черти. Спать в этом шуме было невозможно. Алена вышла на террасу и увидела океан.

Да, господа, теперь мы знаем, там все точно как в рекламе: вода лазурная, песочек белый и пальмы высокие. Алена видела это по телевизору – и все равно ей вставило. Забылся сразу и долгий перелет, и тревожная тишина, и тошнота, и влажные простыни.

На пляж она спускалась через сад, и там, в тропических кустах, увидела большую черепаху, которая паслась на травке. Панцирь был твердым как камень, Алена постучала, конечно, – как не постучать в этот домик размером с хорошую собачью будку? Черепаха доверчиво вытянула голову – просила, видимо, чтобы ее погладили.

– Покатай меня, большая черепаха!

Алена вспомнила любимый детский мультик и погладила теплую старушечью шею.

А мальчики уже купались, они махали ей с большого утеса. Он торчал из воды метрах в пятидесяти от берега. Утес был черный, гранитный, и весь остров оказался одной большой гранитной глыбой.

– Плыви сюда! – звали парни. – Вода тепляк!

– Я без купальника! Я еще не оделась!

– Тут никого!

На целый километр не было ни одного человека, этот остров был предназначен для любовников и для отшельников. Алена доплыла до утеса и оттуда посмотрела на берег.

Красота была неимоверная. Ей захотелось показать и белый песок, и высоченные гибкие пальмы, и гигантское дерево у воды, которое корнями вползает в океан, и на этих корявых щупальцах можно лежать как на диване и прятаться от солнца… Все это захотелось показать, но не просто выложить в сеть новые фото, а показать кому-то близкому, сказать: «Смотри, малыш! Какая красота!»

Но в данный момент… только в данный, не будем включать похоронную музыку… В данный момент у Алены никого рядом не было, кроме Макса и Сашули. Пионерская дружба, которая у нее с мальчишками возникла, бесила всех ее мужчин. И каждый Малыш (всех любовников Алена называла Малышами), каждый Малыш, как только узнавал, что Алена тусит с геями, тут же начинал плеваться: «Что у тебя общего с этими педиками? Чтоб я больше о них не слышал!» – «Ой, ой, ой. Как страшно, – пугалась Алена. – Легко изображать Кинг-конга. Стой, рычи и бей себя кулаками в грудь. А машинку девушке купить стиральную слабо? Наша-то совсем раскололась…» В общем, Малыши менялись, ни один не оставил после себя даже имени, а педики так и оставались рядом.

– Вы мне объясните, куда я попала? – спросила Алена на черной скале: – Шезлонгов нет. Зонтов нет. Людей нет. Музыки нет. Пиво не продают. Массаж не предлагают. Телика нет. Интернета нет. Небо. Вода. Солнце. И все…

– И все? – Сашуля хмыкнул. – Родная, ты в раю, неужто не въезжаешь?

– Ах, я в раю! – Алена повернулась к солнцу задней частью своего фюзеляжа. – А кормить у вас будут, в раю?

…У океана нужно кушать рыбу. За ней пошли в поселок. Он был крошечный, с десяток магазинчиков жались вокруг тесной площади, и никаких магнитиков там не продавали.

В поселке была единственная достопримечательность – башня с часами, которая когда-то служила маяком. Башня была простая, кирпич в голубой известке, и часы были самые обычные: белый циферблат, черные стрелки. Ценность состояла лишь в том, что и часам, и башне было черт-те сколько лет. Часы то и дело ломались, их чинили, но никому не приходило в голову их поменять.

– Дорог нет, света нет, ничего нет, – ворчала Алена на местных жителей. – И они еще гордятся, что сохранили первозданную природу!

Рыбный рынок был на пляже, точнее, весь пляж был рынком, и все вокруг воняло рыбой. Ее продавали с лодок, свежий улов выгружали прямо в песок. Тут же на деревянных поддонах эту рыбу разделывали, а все, что в еду не годилось: кишки, чешую и прочее, – бросали в воду или просто в кучи. За пару часиков на солнцепеке рыбьи кишки начинали тухнуть, на вонь слетались мухи, густо покрывали эти тухлые кучи и копошились, как в муравейнике.

– Какая антисанитария! – сморщилась Алена.

– Родная моя! – Сашуля как раз был в восторге от этого рынка. – Ты сюда не за мухами пришла, ты на рыбу смотри.

Алена смотрела, и в глазах зарябили тунцы, тунцы, тунцы… Экземпляр килограммов на пять считался тут мелочью, на крюках, как поросята, висели тушки по десять и по двадцать килограммов. Их покупали местные, креольцы, экзотику вроде акулы брали туристы.

Рыбы было вагон, и вся нереально живая. Какой-нибудь скат шевелил тонким хвостом, лупили глазищи огромные окуни, какая-то красная сволочь скалила острые зубы.

– Мама! – шарахнулась от нее Алена. – Кто это?

– Окунечек озверевший. – Макс сфоткал эти челюсти.

Сашуля ждал встречи с этой океанической рыбкой. Он стал шеф-поваром в своем ресторане, выкурил с этого места бездарную бабу, но очень скоро банкеты, которые он обслуживал, ему надоели. В стандартном меню Сашуля быстро заскучал, поэтому к океанической рыбе у него был огромный профессиональный интерес, на острове он решил приготовить все, что увидит.

– Кого будем брать? – спросил он. – Для начала…

– Купите устрицы! Сеньор, купите устрицы! – позвал его торговец. – Ваша дама будет счастлива!

Через секунду продавец заметил Макса, его сладкие коллагеновые губы и перестал предлагать устрицы. Он понял, что даме все равно ничего не достанется, и улыбнулся ей. С сочувствием.

Алена привыкла к таким улыбкам. Два молодых сатира и черная амазонка – это трио всегда привлекало внимание. В разных странах, в разных городах. Нет, гей-пара никого не удивляла, но многих занимал вопрос: что с ними рядом делает такая привлекательная женщина? Даже здесь, на острове, куда съезжается куча всякого сброда, на Алену смотрели с любопытством.

«Почему рядом с тобой нет нормального мужчины? Может быть, и у тебя не все в порядке?» – вот так она перевела улыбку торговца устрицами, но вряд ли он об этом хотел ее спросить. Алена скорчила ему противную морду и мысленно ответила:

«Да! И со мной не все в порядке. Я командирша, рядом со мной всегда пионеры».

Устрицы купила силиконовая женщина. У этой артистки было все из силикона: и губы, и грудь, и попа. Задницу скроили неудачно, прокладки выпирали под тонким платьем чрезмерно, но даму это ничуть не беспокоило, она прошла по рынку важно, как королева. Маленький лысый мачо семенил позади.

«В мире живет куча разных рыб, – подумала Алена, – многие из них съедобны, есть ядовитые… Многие очень странные, как этот черный скат, а некоторые вообще похожи на водоросли… И нереально превратить всю рыбу на этом рынке в селедку иваси. С таким же успехом сделаешь всех людей одинаковыми. И не надо спрашивать все время, почему у меня нет детей!»

Ее качнуло, должно быть от солнца или от вони, которая казалась невыносимой до такой степени, что она зажимала нос пальцами.

– Надень панаму. – Сашуля взял ее под руку. – Мать моя, не бережешься!

А не такой уж страшный, я скажу вам, был запахан на этом рынке. Все нюхали – и ничего. Тут же, на пляже, рыбу жарили, и ароматный чад из мангалов тухлятину забивал.

Сашуля следил внимательно, как местные готовили тунца, круглые острые мачете с одного удара перебивали толстые хребты и рассекали рыбину, как сливочное масло, на порционные кусочки. Эти кусочки заворачивали в банановые листья и кидали в горячее оливковое масло. В огонь вместо угля креольцы закладывали сухое волокно кокосов, дымок из-за этого был очень аппетитным.

– Как можно такое не попробовать? – уговаривал Сашуля. – Это нужно есть именно тут…

– С песком? И с кровью? – Алена по-прежнему воротила нос.

– А если мухи? – испугался Макс.

– Вы что, не русские? Вы что, хотите, чтоб я вам рассказал, что творится в наших ресторанах?

Компания молодых креолок остановилась перекусить, у столиков они и ели, и танцевали под легкую музыку, покачивая неторопливо роскошными телесами.

– Какие задницы… – Сашуля сразу зашевелил усами. – Стакан поставишь – не расплескает.

Он потешался над этими креолками весь отпуск. Веселил контраст: слишком пышные задницы, слишком узкие плечи и маленькая грудь. Внизу – полно, вверху – ноль. Ах-ха-ха! Как забавно!

– А ты пойди, скажи им, что женщина должна быть девяносто-шестьдесят-девяносто, – пробасила Алена. – Засмеют!

– Жалко, нет вай-фая…

Макс надеялся поймать, он никогда не расставался со своим айфоном, ему не терпелось выложить в сеть фотографии и подписать: «Мы на Сейшелах». Тут он увидел большую акулу и побежал ее снимать.

Эта акула, весом под центнер, была похожа на дохлую распухшую свинью, и так же неприятно колыхался ее жир, и так же отвратительна была мертвая отупевшая морда. Ее тянули из лодки трое тощих жилистых рыбаков, они же вспороли ей брюхо, и оттуда вывалилась куча смердящих внутренностей.

Алена отвернулась и заткнула нос. Ее затошнило, и так сильно, что она посмотрела на ближайшие заросли.

– Мальчики… Вы тут сами… Я домой.

Она побежала через пляж, хотела дотянуть до виллы, до своего туалета, всего минут десять нужно было потерпеть, но ей не удалось. Она свернула в джунгли.

Когда Алена разогнулась, ей показалось, что на нее кто-то смотрит. Она подняла голову, на нее действительно смотрели. Попугай, черный, как наша ворона, только клюв у него был длинный и красный…

Сашуля пожарил тунца и придумал подать его с кислым соусом из лайма. О, это был восхитительный соус!

– Вещь! – Этот соус очень понравился Алене. – Вот этого мне не хватало!

– Угодил? – Сашуля улыбался. – Балдеешь, радость моя?

Он обожал, когда его хвалили. Официанты в его ресторане предупреждали об этом клиентов – и тогда в награду за комплименты им доставалось что-нибудь этакое от шеф-повара. Но как же мало, как же мало было в провинциальном ресторане ценителей настоящего творчества! Одной клиентке, на вид приличной даме, Сашуля сделал восхитительный фруктовый десерт и подал его в высоком бокале, чтобы не прятать цветовую гамму. Мадам сделала умную рожу и спросила: «У вас не хватает посуды?» – чем, конечно, еще раз подкрепила его уверенность в том, что женщины в большинстве своем грубые невоспитанные идиотки.

Аленушка наворачивала кисленькое прямо из соусника.

– Намешай мне побольше такого, – попросила она, – этот эликсир меня спасет.

Геккончики дрались на потолке, двое загнали третьего в угол и пытались его покусать.

– Интересно, они съедобные? – поинтересовалась Алена.

– Тебе пожарить, душа моя?

– Да, я бы съела… – кивнула Алена. – Кого я только не ела в Тае! Крокодилов ела, саранчу ела, лягушек ела, гусениц ела, и тараканов… О, мамочка! Какие были тараканы! Такие хрустящие! Сейчас бы с пивом…

Сашуля подошел к столу с овальным блюдом, на котором дымились кусочки тунца, и улыбнулся:

– Алена, скушай рыбки.

Макс вышел к столу весь в белом. Он вытащил из холодильника две бутылки прекрасного местного рома. Сегодня уж точно он хотел надраться от души и усадил Алену на ее законное место во главе стола.

– Так… Дорогая, на чем мы вчера остановились?

– Нефтяник уехал… – напомнил Сашуля, – прилетел космонавт.

– Космонавт, да… – приготовилась Алена. – У нас есть еще лаймы?

– Лаймы есть, – успокоил ее Сашуля. – Ишь как тебя на кисленькое потянуло!

– Тьфу, тьфу, тьфу. – Алена постучала по мраморной столешнице.

Космонавт закончил военное училище и тоже, как нефтяник, приехал в отпуск к родителям, погулять и выбрать невесту. Его направили служить на Байконур, обещали квартирку, если приедет с супругой, так что долго ухаживать было некогда.

Он прошелся по местным девушкам с тем очаровательным голодом и напором, который встречается только у молодых военных. Космонавт осчастливил понемножку всех Алениных подружек, а на ней задержался подробно.

– Он был монстром, – сообщила Алена. – Он мог трахаться по три часа без перерыва. Жалко, я была тогда слишком тормозная… я от него уставала, не понимала, какой это супер.

– Вот видишь, – воскликнул Максюша, – три часа!

– Да, и маму, конечно, все это пугало. Говорила: «Хорошие девочки по ночам не пропадают, ты от него залетишь, я этого не переживу…»

Алене было только девятнадцать, какой может быть Байконур? Мама ей все объяснила, обняв Алену, как маленькую:

– Дочка, послушай, раньше, в мое время, это было очень престижно – выйти замуж за военного. Все только об этом и мечтали! Но сейчас совсем другое дело. Армия у нас на грани, прежних денег теперь там не платят… И ты не представляешь, что такое Байконур! Это не космос – это деревня. Условия тяжелые, климат жесткий, выйти некуда… Он там будет гулять и пьянствовать, а если ты еще и родишь – то все, считай, что жизнь твоя пропала.

Алена провожала космонавта на поезд. Они сидели в привокзальной забегаловке и пили водку. Водку в пивнушке подавали в граненых стаканах, Алена сжимала свой стакан в руке и все время, пока не объявили поезд, спрашивала себя: «Могу я не послушать маму или нет?» А космонавт шутил, говорил, что украдет Алену, затолкает в поезд и увезет с собой.

– Прикиньте, – усмехнулась Алена, – стакан у меня в руке треснул.

– Нормально, – кивнул Сашуля. – Тебе стакан сломать – как в воду плюнуть.

Алена видела сто раз в дешевых фильмах про суровых мужиков, как ломаются в руках граненые стаканы, и думала, что в жизни таких банальностей не встретишь. Поэтому она очень удивилась, когда в ее пальцах хрустнуло стекло, и не было ни капли больно, только неприятно оттого, что к ранам прилипала бумажная салфетка и кровь капала на кафель…

– И что? – спросил Сашуля. – Всплакнула хоть?

– Нет… – Алена попыталась вспомнить, но не смогла. – Что плакать? Я поняла, что маму не смогу оставить.

Алена закурила, курить ей очень хотелось, но из-за влажности и жары на этом острове все сигареты стали невкусными. К тому же Макс намешал ром и колу, от этой сладкой бурды ее немножко мутило, она икнула и, сморщившись, приложила руку к горлу.

– Выпьем за маму, – предложил Макс. – Космонавтов в жизни будет много, а мама у нас у каждого одна!

Сашуля усмехнулся и запел:

– «И снится нам не рокот космодрома! Не эта ледяная синева!..»

Космонавт уехал, а через пару недель мама задала неприятный вопрос:

– У тебя давно нет месячных, я правильно поняла? Сколько задержка?

Алена удивилась уже не в первый раз, какая же внимательная у нее мама. И соврала, чтобы себя и ее успокоить:

– Неделя.

– Врешь, я думаю, больше.

Мама сделала строгое лицо и начала говорить шепотом. Она всегда говорила тихо, когда чего-нибудь боялась или очень злилась.

– Я тебя предупреждала: будь осторожна. Тебе вообще не нужен секс, ты не можешь сейчас себе это позволить. Ты меня не послушала, теперь имей в виду – если ты забеременеешь…

Она покраснела, как будто собралась плакать, но не заплакала.

– Если ты беременная – все, считай, что ты мне не дочь.

Алена ушла в свою комнату, в которой ничего не менялось со времен детского сада. Висели книжные полки со сказками, и мягкие игрушки никто не убирал, и детские рисунки были приклеены к старым обоям. Две иконы стояли на шифоньере, старинные иконы в тяжелых окладах – остались от прадеда-священника. «Дедуля, помоги», – попросила Алена, других молитв она не знала.

Прадед был расстрелян в семнадцатом году, и после этого в его семье патриархат закончился, дальше род продолжался без мужчин. Его дочка, бабуля Алены (рядом с иконами висел ее фронтовой портрет), замуж не выходила, из этого дома она ушла на войну, а в сорок пятом вернулась сюда, живая и беременная, с трофейным немецким сервизом. Таких отчаянных и беременных девок с фронта вернулось немало. Никто, конечно, не швырял им под ноги цветы, никто не ликовал: «Ура! Ура! Слава женщинам-победительницам!» Бабуле это было и не важно. А важно было то, что в сорок пятом родилась Аленина мама. Бабка радовалась живому ребенку, потому что на войне она видела много мертвых детей.

Мать тоже родила Алену без мужа, в тихое мирное время, но именно тогда и стали замечать в этом статусе матери-одиночки какую-то ущербность. И мама заметила, что женщины, у которых есть мужья, чем-то выгодно отличаются. Поэтому она всегда Алене говорила: «Будь хорошей девочкой».

Алена никак не могла понять, кто такие хорошие девочки. Хорошие девочки не трахаются, не рожают в девках, не шляются по дискотекам, не курят, не ругаются матом – их вообще не видно и не слышно. Хорошая девочка не должна двигаться, потому что любое движение, каждый шаг в этот загадочный мир влечет за собой преступление. Выйдешь вечером на танцы – обязательно бухнешь и кого-то снимешь. Хорошая девочка – мертвая девочка, получается так.

В ту ночь, после разговора с мамой, Алена кое-что придумала. Она постелила себе белую простыню, надела новую рубашку и легла спать. В детской своей комнатушке, через стенку от мамы, она решила: «Если утром не начнутся месячные, пойду на вокзал и брошусь под поезд».

Сейчас, на Сейшелах, с бокальчиком рома, вспоминать об этом было весело. Мальчишки, которые, понятно, были далеки от этих девичьих проблем, замолкли и смотрели на Алену, не моргая. Было слышно, как булькает ром, который Сашуля разлил по бокалам. Алена улыбнулась и затанцевала на шелковой обивке выдрипистого стула: «И снится нам не рокот космодрома, не эта ледяная синева…»

Мальчики выпили молча, Макс нервно зачмокал губами и подул себе на лицо.

– О господи! – застонал он. – Я не могу представить это! Алена, маленькая, в постель легла, ручки на груди сложила, как в гробике… Мать через стенку, ничего не знает… О господи, прости меня за все!

– Вы прикиньте, – усмехнулась Алена, – как мне сразу полегчало, когда я так решила. Спала всю ночь как убитая.

– Да знаю, знаю, – кивал с глубоким пониманием Макс. – У меня у самого был пузырек с таблетками, нитроглицерин отцовский. Я его года три с собой таскал, на всякий случай, если трояк получу…

– А какая у меня была перина! – вспомнила Алена. – Перина настоящая, от бабушки досталась. Она такой мне мягкой показалась! Лежу и думаю: «Какая у меня обалденная перина!» На полном серьезе, лежу и думаю: «Я сплю на своей перине в последний раз». И, слава богу, утром, еще глаза не открыла, чувствую: все в порядке. А то бы правда под поезд кинулась…

На лбу у Сашули появились три поперечные морщины, он взял салфетку, вытер пот.

– Вы в гроб меня загоните. Уроды! Один с собой отраву носит, отличник хренов. Другая под поезд кидаться надумала… С вами дурочка с ума сойдет!

Он держал в руке пустой бокал и шарил по столу глазами.

– Макс, где бутылка? – спросил он с раздражением.

Вторая бутылка, которую только открыли, со стола исчезла. Ее спрятал Макс. Он решил, что Сашуля пьет слишком много. В последнее время это его беспокоило все чаще. Когда язык любимого начинал заплетаться, Макс принимался рассуждать о вреде алкоголя.

– Сашуля, успокойся! – начал он, как обычно. – Сядь! Тебе уже хватит!

– Где ром? – Сашуля повторил вопрос, он знал уже про эти фокусы с исчезновением бутылки. – Куда заныкал?

И начались кровавые стенания.

– Алена! Ты посмотри на него! Ну зачем он так много пьет?! Он же высадил бутылку, ну куда ему вторая? Он же в хлам!

– Кто в хлам?! – разозлился Сашуля. – Куда ты спрятал ром?

– Алена! Ну скажи ему! Он себя убивает! О господи! Прости меня! Я не могу смотреть на это!

Сашуля выглядел вполне прилично, особенно в сравнении с Максом, который напивался раньше Сашули и начинал разглагольствовать, Алена попыталась все уладить.

– Макс… – улыбнулась она, – успокойся, отдай бутылку. Ты же знаешь, как это ужасно, когда человек на отдыхе решил расслабиться, а ему помешали…

Макс ее не слушал, он кинулся на друга и завопил:

– Не пей, Сашуля! Меня достало твое бухло! Тебе не надо больше пить! Ты что, не видишь? Я уже в говно!

Сашуля скрутил своего друга, и Алена поняла, что ей остановить веселье не под силу. Она затушила противную сладкую сигарету и попрощалась с мальчишками.

– Так, все, ребята. Вы отдыхайте… Пошла я книжечку читать.

– Ты нас бросаешь, Алена? – закряхтел обездвиженный Макс. – Алена! Что с тобой? Ты так рано уходишь? Ты нас больше не любишь! Алена!

Ей снова стало плохо, тошнота накатила резко, возможно, от сигареты, так что снова пришлось бежать в ванную. И вся рыбка под кислым соусом, свежайший тунец, пожаренный по оригинальному креольскому рецепту, полетела в унитаз.

Такого с ней давно не случалось, для акклиматизации это было слишком. Алена пыталась сосредоточиться над унитазом, но мальчики мешали. Макс колотился в дверь.

– Алена! Ты меня бросаешь? Что с тобой?

– Мне плохо! – крикнула Алена. – Не орите!

– Где ром? – рычал Сашуля.

Он оттаскивал Макса от двери, но тот схватился за ручку и визжал:

– Ей плохо! Это все твой тунец! Она отравилась твоим тунцом!

– Мой тунец! – Сашуля рванул его за рубашку. – Ты что сказал? Мой тунец!

– Да! Твой тунец! – Макс отбросил его с неожиданной силой. – Она отравилась!

Сашуля выкатил черные свои глаза и заорал:

– Она на сносях! Ты что, не видишь? Ее тошнит! Кислое просит! Мужиков вспоминает! Это беременность! Ты что, не видишь, медик хренов?

Макс присел у Алены под дверью и аккуратно постучался.

– Алена! Дорогая! Признавайся! Ты беременная?

Сашуля снова кинулся на друга, прижал его коленкой к полу и начал прессовать:

– Где ром? Гони бутылку, пьянь!

В этот момент Алена открыла дверь и вылетела на улицу.

Темнота на остров спустилась страшная, но час был еще не поздний, по дорожке через заросли Алена спешила в поселок. Площадь с магазинчиками еще светились, многие были закрыты, но кое-где болтались двери-вертушки. Алена искала на вывесках зеленые медицинские кресты и спрашивала, как помнила на английском: «Сеньора! Веариз зе кемистри?»

Ей указали в переулок, она свернула, и там два черных парня закрыли ей дорогу. Они уставились на нее, почти раздетую (на Алене ничего не было, кроме белой короткой туники). Один из аборигенов потянул к ней руку и, как мартышка, цепко схватил за плечо.

Алена быстро стряхнула с себя черную лапу, сделала змеиные глаза и прошипела:

– Спокойно.

Аборигены выполнили команду и отступили в тень. Алена не боялась почти ничего, ей так казалось, она умела ставить на место пьяных мужиков, рулить на квадроцикле, плавать с аквалангом, и на коне скакала, и с парашютом прыгала, но почему-то возле двери с зеленым крестом ей стало страшно. Она подошла к окошечку и поняла, что не знает, как по-английски «беременность», потом сообразила, что есть другое слово, и спросила провизора:

– Ду ю хев беби тест?

Последний раз такую занятную штуку она покупала лет десять назад, и точно так же неприятно холодело у нее в желудке. Алена не мечтала о ребенке, как это делают обычно девочки. И не любила куклы, и не заглядывалась на коляски, не заходила в магазинчики с игрушками, не нянькала чужих детей…

В двадцать лет все подружки побежали замуж и кинулись рожать как ненормальные от кого ни попадя. Каждое воскресенье в церкви было венчанье, женихи и невесты стояли в шеренгу, за один раз венчали сразу несколько пар. Алена стала профессиональной свидетельницей на свадьбах. Обряд она знала не хуже батюшки. Отец Василий замечал ее на очередной церемонии и кивал, как старой коллеге: «А… Это снова ты». Она рулила на чужих свадьбах, раздавала указания, кому держать венцы, куда нести кольца. Однако смысл происходящего был ей не ясен.

Как можно выйти замуж за Балабаева, например? Балабаев надрался в первый же вечер после регистрации в загсе и на следующее утро в церковь, к венчанию, проспал. Алена приехала будить молодых. Оба вылезли из бани, при этом у невесты под глазом был недурственный синяк. Алена замазала ей рожу, накрутила причесон. Балабаев в это время пил квас, его костюмчик был помят, а балабаевская мама хохотала:

– Вот пусть отец Василий тебя за вихры натаскает, а мы с дочкой будем смеяться.

Все эти свадебки – с юными женихами, которые были похожи на ушастых кузнечиков, с невестами в клоунских платьях, с толпой сумасшедших родственников, которые начинали ругаться сразу за столом, – Алену забавляли, но самой оказаться в центре этого цирка ей не хотелось.

Тем временем мама начала волноваться: «Все выходят замуж, а ты еще нет. Может, у нас венец безбрачия?» Тогда Алена предъявила мужа. Темненький, высокий, стройный… Морячок. Он был представлен постаревшей и немного присмиревшей маме, чтобы она не дергалась.

Нет, брак был не фиктивным. Алена честно старалась быть хорошей девочкой. У морячка была уютная чистая квартирка, кастрюлька с борщецом и свежие котлетки. Он менял рубашки дважды в день: одну надевал утром, вторую после обеда, как привередливый директор, хотя он не был никаким директором, деньги в дом приносила Алена. И даже через восемь лет, когда ей все это ужасно надоело, она старалась все равно, поддерживала видимость. Не для морячка, для мамы.

«Постель должна быть свежей», – говорила мама, и Алена после работы стирала белье крепкими сильными руками без всякой машинки. Ей даже в голову не приходило, что такими глупостями можно не заниматься. Но как только мама умерла, Алена эту лавочку прикрыла.

В тридцать лет она оказалась на свободе, и первое, что пришло ей в голову, – парашют. Преодолеть свой страх, зависнуть в воздухе и оторваться от земли с ее вечными долгами. «Ты должна доесть суп», «Ты должна выйти замуж», «Ты должна быть хорошей девочкой», «Найди себе мужичка какого-никакого и рожай от него, пока не поздно…» Алена сиганула с парашютом, и после благополучного приземления ей стало ясно, что никому она ничего не должна.

С беби-тестом она вернулась на виллу. Парни все еще дрались, катали друг друга по полу и даже не заметили, как она пробежала в ванную. Она была спокойна, даже когда увидела положительный результат. Две полоски, и что? Эта новость ничего не означала, кроме некоторых неприятностей, которые придется потерпеть по возвращении из отпуска. Волноваться было не о чем, но стало обидно, что она сама по небрежности напоролась на эту проблемку и подпортила себе отдых.

Алена вышла в холл, присела к столу, закурила. Пацаны были в стойке. Макс заорал на Сашулю:

– Педик! – и двинул ему в челюсть.

– Сам ты педик! – Сашуля накатил в обратную.

Мальчики съездили друг другу по роже, и это немного успокоило обоих. Они подошли к своей подружке. Макс одернул белую рубашечку.

– Как ты нас терпишь…

– …таких идиотов.

Сашуля скинул на пол разодранную майку. Алена посмотрела на потолок. Гекконы суетились. Двое совсем закусали третьего, он убежал от них и замер в углу.

– Наверно, муж, – сказал Сашуля. – Его обижают. А он все время сидит и молчит.

Макс увидел полоску с тестом, которую Алена покрутила в пальцах и швырнула в пепельницу. Он посмотрел на нее недоверчиво, как будто Алена этот тест украла или подделала.

– Что, правда? – удивился он. – Ты беременна?

– Что?! – Сашуля почему-то страшно обрадовался. – Я угадал? Да, мать моя? Я угадал быстрее, чем этот хренов медик? Где ром? – Он дернул Макса за воротник и спросил у Алены: – Тебя поздравлять? Поздравлять или нет?

– Зачем мне дети… – насупилась она, – мне скоро сорок лет…

– Так поздравлять или нет?

– Не знаю! – крикнула Алена и разревелась.

Парни еще не видели, как плачет амазонка. Первый раз она перед ними расплакалась, и это парней удивило. Сашуля нахмурился и отошел курить в сторонку, а Макс собрал свои волосы в маленький хвостик и заявил решительно:

– Все! Завтра мы бросаем пить!

– Уверен? – усмехнулся Сашуля.

– Да… – Макс замялся, – хотя бы на некоторое время.

…Алена по привычке решила почитать на сон грядущий, но «Дьявольские куклы мадам Манделипп» ей не лезли. Она все время думала про эти две несчастные полоски, про того Малыша, от которого она забеременела, и ей не очень-то хотелось думать об этом всю неделю отпуска. Хотелось отвлечься, но чем? На почти необитаемом острове это не так уж и просто. Здесь не нужно бегать по сувенирным лавкам, не нужно ехать за очередными достопримечательностями на экскурсионном автобусе, не нужно таскаться по ресторанам… В суету здесь не спрячешься, на острове каждый имеет только то, что взял с собой. Тревожность не давала уснуть Алене. И влажные простыни прилипли к телу, и кто-то щекотал по спине. Алена дернулась, включила свет и чуть не заорала снова. В постели у нее сидел огромный черный таракан.

Она сбежала в сад, там за кустами на траве дремала большая черепаха. Алена постучалась в панцирь, погладила черепашью шею, а потом стала делать странные вещи. Она уперлась ногами в газон и пыталась эту черепаху то ли приподнять, то ли перевернуть. Панцирь весил три сотни килограммов, поднять его Алена не могла при всем желании. Она ухватилась руками снизу, но даже сдвинуть черепаху она была не в силах и только кряхтела от натуги.

За этим занятием ее застукал Сашуля. Он тоже не спал, он бродил по кухне со стаканом чая и между делом заглядывал в ящики, искал пропавшую бутылку рома.

И Максу тоже не спалось, его терзала жажда, он взял из холодильника бутылку колы и вышел на террасу.

– Прекрати! – вдвоем закричали парни. – Спину сорвешь! Алена! Остановись!

Она не слушала, еще сильнее упираясь ногами в траву. Друзья спустились вниз и оттащили девушку от животного. Алена вырывалась, но парни держали ее крепко. Макс подул ей на горячее вспотевшее лицо.

– Ненормальная? Что делаешь?

– Она не хотела меня рожать. – Алена выдохнула и начала говорить шепотом. – Она сама мне рассказала, что ходила на аборт, но опоздала. Меня спасло ее вечное разгильдяйство…

– Успокойся, – сказали ей. – Родная, успокойся, не бузи.

– Так что вы думаете? – Алена засмеялась. – Она поперлась в баню и там напарилась до дури… Но баня тоже ей не помогла.

– Конечно, баня не поможет. – Макс кивал и поправлял Алене растрепавшиеся волосы. – Какие глупости…

– Она таскала воду. По два ведра. Прыгала с лестницы…

– Господи, – Сашуля сел на траву, – что ж меня так колбасит!

– Это все потому, – Макс поднял указательный палец, – что мы слишком резко бросили пить!

Алена рассмеялась, то ли над шуткой, то ли от нервов, и продолжала шептать, но уже громче:

– А потом она меня полюбила! Когда я родилась, она меня полюбила страшно! Она всегда была со мной! И у меня все было в детстве! Те же шмотки! Та же еда, как у всех! Игрушек сколько было! А книжек сколько! Моя мать всех детей на улице читать научила, все прибегали к нам на крыльцо, и она читала. А шмотки для меня она искала на рынке! – Алена высморкалась в майку. – У бабок покупала или в уцененном магазине, там можно было за копейки найти приличное пальто и сапоги… И в жизни ты не догадаешься, откуда эти шмотки!

Алена все это рассказала и опять заплакала. Макс, умница, быстро придумал, как ее успокоить.

– Я знаю! – сказал он. – Аленушка! Я знаю, что тебе нужно! Деточка моя, завтра поедем покупать тебе платьишко!

Утром компания собралась на паром, чтобы переправиться на большой остров с нормальными магазинами. В восемь утра парни были готовы, но Алену пришлось подождать, она опять застряла в туалете.

Макс вальяжно раскинулся в кресле, закинул ногу на ногу и потягивал колу из пластиковой бутылки. Он посмотрел на потолок, проверить, как там гекконы. Двое спали в углу, обнявшись. А третий полз по стенке, хвоста у него не было.

– Ой, ты смотри-ка! – расстроился Макс. – Нашему-то! Нашему! Хвост оттюкали!

– Я ему говорил: «Не высовывайся…»

Сашуля стоял у плиты и варил кофе, его еще немного волновала пропавшая бутылка рома, час назад он обошел всю виллу, но нигде ее не нашел.

– Я готова… – Алена появилась в черном сарафане с пиратскими черепушками. Она вдохнула чудесный запах кофе…

– Нет, нет, нет! – развернул ее Макс. – В таком виде ты не поедешь. Мы все должны быть в одном стиле. Смотри: мы все в цветочек.

Да, парни были в шелковых рубашках, в зелененькой и розовой, с мелкими цветочками. Аленин черный сарафан с черепами в этот ансамбль не вписывался.

– Макс, – зевнула Алена, – отвали… У меня нет ничего в цветочек.

– Не важно, снимай эту мерзость, у тебя есть белая туника. Возьмешь мою красную шляпу…

Он тут же начал работать. Содрал с Алены сарафан, кинул ей тунику, завертел ее как куклу, накинул ей на плечи цветастый платок, надвинул шляпу на брови.

– Красный тебе безумно идет, смотри, как сразу порумянела. А?

– Прелесть! – отозвался Сашуля. – Мать моя, не спорь с ним, отдайся покорно. Ты прелесть!

В общем-то, Алене было все равно, в чем ехать, но, несмотря на известную экстремальность, ей всегда было трудно принять то, к чему она не привыкла, поэтому Алена и упиралась.

– Подо что мне красная шляпа?

– Под зеленую сумку! – немножко прикрикнул Макс. – Ты что тормозишь? Оставь этот страшный рюкзак, возьми зеленую сумку, я зачем тебе ее подарил…

– И буду я как попугай! Зеленое! Красное! Цветочки!

– Дорогая моя…

Макс собрал в хвост волосы – подумал, не лучше ли спрятать их под шляпу, но передумал и снова распустил.

– Дорогая моя! Кто тебе сказал, что ты должна все носить в один тон? Под красную шляпу? Красную сумку? Красную обувь? Ты что, официантка, что ли? Родная, запомни: в одежде главное – фактура! Не цвет, а фактура.

– Подо что мне зеленая сумка? – тупила Алена.

– Не подо что! – Макс разозлился. – Что ты вечно зажимаешься? Неужели ты не можешь даже в таком говне себя отпустить? Я не пойму: над тобой что, стоит тетка с кувалдой? И что ты вечно ждешь, что она тебя огреет? Нет тетки, оглянись! Ты свободная баба! Носи что хочешь, трахайся, рожай… Расслабься!

Он глотнул своей колы и попросил Сашулю:

– Сашуля, милый, сделай фреш этой кошелке. Она меня сегодня выведет…

– Ах так! – обиделась Алена. – Ах это я кошелка?

– Смирись, дорогая, – Сашуля зажужжал блендером, – смирись.

– Да! – Макс закрутил покрепче крышку на бутылке. – Кошелка ты закомплексованная!

– Да это вы! – Алена включила басы. – Это вы оба тут закомплексованные! Вы же из дома не можете выйти в мятой майке! Вы от каждого пятна в обморок падаете!..

– Алена! – строго сказал ей Макс. – Мы опоздаем на паром!

– Я с вами никуда не поеду.

Алена взяла у Макса бутылку, отвинтила крышку и залпом глотнула.

– Что ты делаешь! – закричал на нее Макс. – Не пей! Тебе нельзя! Там же алкоголь!

– Тут кола…

Алена посмотрела на бутылку с удивлением. Сашуля тоже подошел, попробовал.

– Тут кола? – улыбнулся он. – Что вы говорите…

– И кола тоже тут, – признался Макс.

В бутылке был ром. И совсем немножко колы. Макс попивал все утро свой коктейль и поэтому был весел и все проблемы решал легко. На пароме, когда переплывали океан, его вдруг осенило, что ребенок – это вариант для всех троих, потому что и его, и Сашулю родители совсем запилили внуками.

– Мы всем предъявим твоего ребенка, – вот что он придумал. – Я своим скажу – мой, а Сашуля скажет – от него.

– Круто! – Алена усмехнулась. – Да ты ловкач!

– Родная моя, – Сашуля погладил ее по спинке, – я надеюсь, ты не от негра у нас залетела?

– А вы меня спросили? Мне оно надо?

– Да! Точно! – Макс оживился. – Алена, все сходится! У нас есть деньги, у тебя здоровье…

– Хорошо! – засмеялась Алена. – Я согласна!

И вот так вот они щебетали, шутили и проплыли далеко за гранитный утес, и шляпа красная Алену освежала, и платьишко Макс выбрал ей чудесное, и даже не одно, а пару, со свободной талией – такие, в которых можно ходить беременной.

Прогулочка Алену успокоила, и в сувенирную лавку она побежала с легким сердцем. И парни смеялись:

– Магнитики! Магнитики! Магнитики!

Обратный вылет, как обычно, задержали. Самолет пришлось ждать шесть часов. В аэропорту Алена сразу замерзла, потому что на улице было плюс пятьдесят, а внутри плюс пятнадцать, а все шмотки уплыли в багаж. Парни обняли ее с двух боков и уснули.

Алена согрелась рядом с друзьями, посмотрела на них, улыбнулась, и что-то даже сентиментальное, такое женское и глупое мелькнуло у нее в голове на секунду. «Надеюсь, это девочка», – подумала она. Или: «Лишь бы только не мальчик…» Точно неизвестно, что именно она успела подумать, потому что даже сама Алена эти ускользающие полумысли, полуощущения не держала, они испарились за пару секунд, как будто их сдуло холодным ветерком из кондиционера.

Она достала телефон, набрала своего гинеколога, сообщила, когда прилетает, и назначила срочный прием.

– Что случилось? – спросил гинеколог.

– Нужен аборт, – сказала Алена. – И побыстрее.

Похороните бабушку!

Сегодня утром мне позвонила Люся Натыкач. Как будто носом чуяла, что я целый день только о ней и думаю. Похвалилась успехами, успехи есть. Люся отвоевала квартиру у бывшего мужа, закатила ремонт, купила мебель…

– А что у вас? – спросила она. – Как муж?

– Да все в порядке.

– Чем занимаетесь?

– Да как обычно…

– Все ясно, – вздохнула Люся разочарованно. – У него бизнес, у тебя книжки. Так и живете, он в своем углу, ты – в своем…

И тут я начала искать свои наушники, мне захотелось срочно послушать джаз. Я поняла совершенно отчетливо: меня утомили сверхженщины. Я устала от этих легендарных женщин. Когда я вижу такую, в моих ушах звучит командирский окрик: «Не спать! Все в строй!» Альфа – слишком крепкая женщина, в больших дозах она опасна. Мне захотелось подружиться с серой мышью, с такой же мямлей, как я. Мы бы с ней засели вдвоем за пяльцы… Но как только Люся отсоединилась, вместо серой мыши мне позвонила лучезарная Нино.

– Ты в курсе, Маргарита умерла? – спросила она.

И вот что удивительно, мне ни секунды не потребовалось, чтобы вспомнить, кто такая Маргарита. Маргарита Ивановна, Марго, была простой учительницей, русский язык и литература, но теперь-то я знаю, что это была настоящая альфа. Женщина, имеющая влияние. И ей, как настоящей доминантной даме, для этого не нужно было ни должности, ни денег.

– Похороны завтра, – сказала Нино. – Я поеду.

И как всегда, по своей привычке делать попутно несколько дел, она добавила:

– Там губернатор будет. Он, оказывается, тоже у нашей Марго учился. Мы его поснимаем немножко в родной станице…

– Он же у вас русофоб?

– Теперь он у нас русофил. Мы получили новый заказ: «Губернатор-русофил скорбит у гроба любимой учительницы».

И тут я поняла: пора прощаться, пора идти своей дорогой и прощаться с сильными женщинами, пока не поздно. Поэтому сейчас мы все отправимся на кладбище. Да, понимаю, что вам не очень хочется. А надо! Мы должны закончить эту книжку и проводить супер-женщину в последний путь.

***

Черный катафалк выбирался из города лениво и медленно, как старый удав. В пасхальную субботу на каждом кольце собиралась пробка, в последней стояли уже полчаса.

В гробу лежала старуха… Ах нет! Она меня растерзает за то, что я посмела назвать ее старухой. В гробу лежала пожилая дама, для покойницы она выглядела прекрасно: ни одной морщинки, красное платье, и даже веер, черный, свернутый, был вложен в бледную холодную руку.

Хоронить повезли в родную станицу, от места на городском кладбище мадам отказалась. «Я не хочу лежать одна! Везите на родину, там все мои друзья», – такова была воля бабушки. Бабушка… Так называли покойницу внуки, но мягкость и нежность этого слова были обманчивы, на самом деле в семье она была главной.

Гроб сопровождали две женщины, молодая и постарше. Молодуха со здоровым аппетитом жевала пирожок, это была жена единственного внука покойной. Та, что старше, была дочерью Марго, она все время сморкалась в платочек и вытирала красные глаза, опухшие от слез. Мать звала ее Тома, хотя она давно уже была Тамарой Ивановной, лет ей было немало, а именно пятьдесят, но рядом с гробом матери она походила на маленькую девочку, которая потерялась в большом магазине.

– Боюсь, опоздаем, – волновалась она.

– Туда все успеем, – отозвался водитель.

Молодуха предложила ему пирожок:

– Бабушка приказала, чтобы мы были на кладбище ровно в двенадцать.

Водитель усмехнулся и рванул на мигающий желтый. На перекрестке и без него был затор, все ругались на катафалк, загородивший дорогу, сигналили… Но бабушка сказала быть на кладбище в двенадцать – значит, надо успевать.

Из города ушли, по трассе было еще на два часа езды. Тома смотрела в окно, на черные поля, на свежие посадки, зазеленевшие к весне, и придорожные таблички. «Чай, пирожки», «Мед, разнотравье», «Русский квас», «Гнездо 2 км», «Зизифус лечит астму» – прочитала она и с ужасом посмотрела в гроб, на покойницу.

– Господи! – Тома схватилась за сердце. – Мы же губы ей не накрасили!

От волнения она нервно встряхнула кистью, как будто обожглась, и спросила невестку:

– У тебя есть помада?

Молодуха лениво покопалась в сумочке, нашла там тюбик с темной, почти что черной помадой.

– Вот, в самый раз для кладбища.

– Нет! – Тома снова затряслась и закричала водителю: – Остановите где-нибудь! У магазина! Бабушке нужна красная помада!

– А ей не все равно? – спросил водитель.

– Да вы что! – Молодуха принялась за новый пирожок. – Бабушка у нас любит классику.

Притормозили у какого-то «Сельпо», женщины побежали искать красную помаду. Купили что-то более-менее подходящее и снова прыгнули в катафалк. Тома открыла тюбик и посмотрела на строгое лицо своей матери. Рука у Томы задрожала.

– Нет, я не могу. – Она отдала помаду невестке. – Давай ты.

Молодуха смелым движением нарисовала бабушке губы. Потом достала маленькое зеркальце и сама тоже накрасилась.

– И мне, – попросила Тамара, – а то я бледная как смерть.

И так все трое, с яркими красными губами, они поехали дальше к родному кладбищу.

А мы-то заждались! Мы истомились, выглядывая на дорогу. Нино с мальчишкой-оператором стояла у ограды, она закрыла свое лицо большими темными очками. Алена наша, профессиональная консуматорша, запарковалась у часовни и подошла вся в черном на высоченных каблуках. Она недавно бросила работу в ночном клубе и открыла агентство обрядов и церемоний. На поминки ее пригласили чем-то вроде тамады, а это означало, что между первой и второй перерывчик будет небольшой.

– А это что за звезда? – Она кивнула на одну фигуристую девушку в широкой черной шляпе.

Эта девушка тоже примыкала к нашей процессии, она держала большой венок со странной надписью на траурной ленте: «Движение. Скорость. Точность».

– Племянница, – предположила я. – За ней бы надо последить, говорят, что она, как напьется, лезет танцевать на столе.

Нино осмотрела мой букет, она очень вовремя заметила на ленточке фирменную надпись магазина «Цветочки»: «Поздравляю! Людвиг».

– Нино… – решила я ей сообщить на всякий случай. – Я тут книжку задумала, про сильных теток. Давай ты будешь главной сверх-женщиной?

– Какая, к черту, сверх-ж?! – отшила она меня сразу. – Не вариант вообще. Я не хочу быть «сверх».

– Но почему?

Нино задумалась и объяснила все почти стихами. С ней такое бывает. Сначала грубит, а потом ее тянет на лирику.

– Я хочу встретить такого мужика, которого не испугает звон моих железных яиц. И тогда… в награду… он услышит чудесную музыку моих волшебных колокольчиков.

На дороге появилась еще одна машина, помятая со всех сторон, как старая жеваная шляпа. Это был красный «Мерседес» нашей общей подруги Матильды. Из окна у нее громыхала не совсем подходящая для ситуации музыка. Это был Шнур, Нино узнала и сразу начала крутить плечами.

Тарам-парам! Тарам-парам! Та-та-та тарам-парам! Тарам-парам!

– Матильда, а ты здесь как? – спросила я у нее. – Ты что, тоже знала Марго?

– Да, мы же жили с Маргаритой в одном подъезде! Такая женщина была душевная… Так мне помогала!.. Она мне как-то говорит: «Матильда, что ж ты так орешь? У меня собака писается. Ты когда в следующий раз орать начнешь, подойди к зеркалу и посмотри, какая ты страшная, когда орешь…» Я посмотрела. И больше ни-когда!

Подметая кладбищенскую дорожку полами норковой шубы, к нам приближалась Люся Натыкач. Ей было жарко, но она терпела и ни в какую не хотела прятаться в тени. Я заметила, как по-кошачьему она сощурила глаза, и поняла, сейчас начнет хвалиться.

– Да я его уже сто лет не видела, мне до лампады, как он там… Пришел, стоит как бомж… А в руке у него… Девчонки! Вы прикиньте! А в руке у него – надувной матрас!.. Что ж ты пришел-то как бомж, говорю! Явился он, смотрите на него, как нюня с надувным матрасом…

Катафалк Марго приближался к родной станице. Тома достала бумажку с текстом, на листке стоял заголовок: «Прощальная речь у могилы матери». Эту речь нужно было выучить наизусть, бабушка написала ее сама и даже попросила Тому прочитать ее вслух, с выражением. «Не торопись. Делай паузы, – указывала она. – Вот тут, после слов «дорогие дети», вздохни и так немножко улыбнись. Немножко так…» – Она показывала, как именно Тома должна улыбнуться.

По дороге, пока было время, Тома решила эту речь повторить. «Дорогие дети, – она вздохнула и подтянула губы в грустную клоунскую улыбку, – похороните бабушку и живите как вам заблагорассудится». Что означают эти слова, она не понимала и понять не стремилась, ей было важно не споткнуться на длинном слове – «за-бла-го-рассу-дит-ся».

С того дня, когда скончалась бабушка и начались приготовления к погребению, Тома пребывала в постоянном трансе и никак не могла сосредоточиться, она боялась, что забудет исполнить все приказания покойной матери.

«Эх, Томка! Что ж ты не в меня!» – этот упрек она слышала часто и даже сейчас, испуганно поглядывая на гроб, боялась на него нарваться. Казалось бы, откуда страхи? Тамара Ивановна была серьезной самостоятельной женщиной, главный бухгалтер в троллейбусном депо, трое внуков, есть деньги, есть отдельная хата… И вы не поверите, но, даже покупая новое пальто, она задавала себе неизменный вопрос: «Что скажет мама?»

Впрочем, насчет похорон она волновалась напрасно. Многое из необходимого Марго устроила сама. Памятник заказала лично. Обычный крест на постаменте, а под ним из черного камня – шляпка, точь-в-точь ее любимая, с широкими полями… Шляпу она завещала отдать в школьный музей, надевать ее в гроб не решилась. Гроб тоже выбрала сама, по каталогу. «Обивка плюш – вчерашний день!» – сказала она и взяла себе лакированный. «И никаких гвоздей, пожалуйста. Я не выношу резких звуков. Не надо мне долбить по крышке молотком. Пусть меня элегантно закрутят на винтики».

Умирать Марго собиралась лет десять, обещала, что «скоро уже, не долго вам терпеть меня осталось». При этом она не отказывалась посещать свадьбы племянников, юбилеи коллег и поминки старых приятелей. На Девятое мая она ежегодно выходила на сцену городского Дома культуры выступать вместе с хором ветеранов и вообще была в форме, с прической, подтянутая, в строгом костюме с розой в петлице. Однако уверяла всех настойчиво, что за восемьдесят переваливать не собирается, рассказывала, что родная мать ее умерла в семьдесят девять, и ей тоже этого вполне достаточно.

Здоровье позволяло прокоптить и дальше, но Марго не стремилась продлить свое пребывание на земле. Семья полагала, что бабушка просто упрямится… Пожалуй, нет.

Марго, скорее, не хотела терять свое влияние и силу, она боялась лишиться разума, подвижности или каким-то другим путем потерять свою независимость и статус главной женщины.

Как по заказу, в семьдесят девять с половиной у нее подскочило давление. Пришла медсестра, вколола димедрол с папаверином, и во сне Марго умерла. На Пасхальной неделе, по теплу, под выходные. «Хочу на Пасху, – она говорила, – на Пасху все приедут в станицу, к родителям. Пойдут на кладбище. А тут и я подъеду, в черном катафалке, под звон колоколов. А то потом уж никого не соберешь…»

…Все собрались. И только прикурили, как показался черный катафалк. Мы с Нино побросали сигареты в кусты кладбищенского терна. Это вышло само собой, так было в детстве, когда Марго ловила нас за школьным туалетом. Мы все еще боялись, что строгая учительница нас застукает. Выскочит из гроба, сделает железное лицо и скажет: «Мерзавцы! Вы не свое здоровье губите! Вы губите мое здоровье! Вы сейчас не цигарки свои поганые запалили – вы наплевали мне в душу!» В общем, затушили. Посмотрели на время, было ровно двенадцать. В храме закончилась служба, зазвонили колокола. Тома вышла из машины и с облегчением вздохнула. Все нормально, все как бабушка хотела, «под звон колоколов».

Денек был солнечный. В березовой роще у кладбища вовсю пели птицы, и сирень, и тюльпаны давно распустились. Могилки прибрали в честь Пасхи, кресты и оградки покрасили, яйца и куличи разложили на белых салфетках. Старые односельчане, которые знали Марго с детства, сидели по лавочкам у своих родных памятников и ждали: сейчас привезут. Свежая куча мокрой земли выросла рядом со старыми крестами родителей Марго, любимый и единственный внучок организовал бабушке просторную могилу.

И духовой оркестр пригласили, и бойкие подружки из хора ветеранов степенно вылезали из автобуса. Губернатор тоже был на месте, стоял наготове с трехлетним саженцем. Его пресс-служба одобрила проект «Губернатор сажает рябинку на могиле любимой учительницы». Да что там губернатор! Даже первый зять Марго специально прилетел из Сургута, только ради того, чтобы увидеть в гробу свою тещу.

Своих зятьев, а их у нее было четверо, Марго нещадно браковала по одной простой причине: у мальчиков не было высшего образования. Мужчину без вузовского диплома она не считала полноценным и не могла такому доверить единственную дочь.

Первый зять исхитрился и увез Тамару с ребенком в Сургут. Но и там Марго его достала. Она писала зятю письма. «Молодой человек, – он все эти письма сохранил, – вы не убедительны. Ваше рвение к работе похвально, однако при отсутствии диплома я сомневаюсь в ваших перспективах. Если для вас так сложно окончить вуз, что говорить о прочем? Мне очень жаль, что моя дочь связалась с неудачником». Переписка тещи с зятем велась около трех лет, и в один прекрасный день бабушка нагрянула в Сургут и забрала свою дочь и внука.

И каждый раз, когда Тома приводила избранников знакомиться с мамой, первым делом Марго задавала вопрос: «Молодой человек, у вас есть высшее образование?» Как назло, женихи не имели диплома. Тома никак не могла найти в своем троллейбусном депо выпускников университета, она понимала, что провал неизбежен, но все равно приводила будущих мужей на закланье. Шансов не было, но очень хотелось получить «пятерку» от мамы.

Последнего, четвертого, зятя Марго даже не пустила в квартиру. Ей надоело тратить время на бесполезные разговоры. Да и о чем говорить с мужчиной, который не окончил вуз?

– Высшее образование? – спросила она на пороге.

Водитель троллейбуса виновато, как троечник, улыбнулся. И дверь захлопнулась у него перед носом. Как и прочие, этот муж возле Томы продержался недолго, без материнского благословения все ее чувства к мужчинам очень быстро сходили на нет.

На кладбище явились все четверо. Зятья подняли гроб с настырной тещей и понесли. А самый первый, из Сургута, смахнул слезу и прошептал у изголовья: «Маргарита Иванна! Я получил высшее образование!» Эти слова он хотел сказать ей при жизни, и теперь ему было грустно, что не успел. Но нет, ни в коем случае он не желал своей теще гореть в аду. И трое коллег его тоже не желали. Всем было ясно: альфа-самка следит за родом, и у нее есть право выбирать, какой самец достоин размножения, а какой нет.

Достойным самцом Марго считала только одного – своего покойного мужа. И с этим казаком никто не мог сравниться. Мало того, что он с отличием окончил аграрный университет, так потом еще и сражался геройски всю Великую Отечественную войну, и в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году, по року судьбы девятого мая, за полгода до рождения дочери, трагически погиб, спасая детей при пожаре.

Портрет отца-героя в золотой раме висел на почетном месте в той комнате, где Марго принимала гостей и учеников. Многие годы Тома слушала истории про своего доблестного папу и каждый год, девятого мая, она вместе с матерью возлагала цветы к его портрету.

– Вот таким должен быть настоящий мужчина! – говорила бабушка и дочери, и внуку, и невестке, и всем своим знакомым.

Лет десять назад, когда к постели умирающей вызвали «Скорую помощь», молодой докторишка прошел в квартиру и остановился у портрета.

– О! Это очень редкая фотография Марка Бернеса, – заметил он, – у моей бабушки есть точно такая же.

Изумленная Тома судорожно начала перебирать все подвиги своего отца. И сразу вспомнилась история про вертолет. Когда фашисты сбили вертолет отца, он выпрыгнул с парашютом, отстреливаясь из последних сил, уничтожил немецкий диверсионный отряд и, раненный, вышел к своим через лес. Однажды на уроке истории любимый внук Марго рассказал эту байку про дедушку-вертолетчика, от себя способный мальчик добавил деду титул Героя Советского Союза. Ребенка, внука почтенной учительницы, выслушали с уважением, испугавшись гнева Марго, спорить не стали, но кое в чем усомнились: «А разве были вертолеты во время Великой Отечественной?» – «Были, но секретные», – ответил внучок, Марго научила его отвечать уверенно и четко на любые вопросы.

Об этом Тома даже не заикнулась. Упрекнуть родную мать во лжи было хуже измены Родине, поэтому она и дальше продолжала возлагать цветы к портрету Марка Бернеса.

Другого мужа у Марго не было. Как многие, она конкурировала с мужчинами, но если случалось влюбиться, по молодости лет, Марго уходила в любовь как в море, как в Баренцево море, ледоколом. Удовлетворить ее темперамент было сложно. А темперамент был, и азарт… Все это пряталось, и мало кто знал, что втихаря от семьи Марго отводила душу за картами. Однажды она проиграла, – к счастью, собственному внуку, – все свои сбережения.

Внучок был, пожалуй, единственным членом ее оппозиции. Он не хотел учиться в двенадцать лет и убегал с уроков разносить газеты. Как-то раз у него выдался удачный день, он заработал четыре сотни, что составляло на тот момент приблизительно одну оплату всех коммунальных услуг за месяц, включая газ, свет, воду и прочее. С этими денежками он прибежал к родимой бабушке, и Марго предложила: «Сыграем в картишки?»

Играли в подкидного, и с самого начала Марго не фартило. «Мухлюешь! Мухлюешь!» – говорила она внучку и проверяла его карты. Малыш не мухлевал, он выигрывал честно и ставочки делал не детские. А бабушка хотела отыграться. И можете представить, они просидели за картами до четырех часов утра! В эту ночь Марго продула не только пенсию, но и все, что было у нее на книжке. Сумма проигрыша была равна стоимости одной отечественной машины. Больше ставить было нечего, и в пять утра бабуля прилегла отдохнуть.

Марго могла бы влегкую списать этот проигрыш и, как имеют обыкновение делать учителя, могла бы просто отругать ребенка за любовь к азартным играм. Но в половине восьмого она встала и начала одеваться. «Карточный долг – святое дело», – так она сказала внуку, пошла в сберкассу, сняла со счета все, что было, и отдала. Забрал, поганец малолетний… Все забрал. Какое счастье, что до самой смерти Марго не узнала, что ее любимый и единственный внук так и не получил высшего образования!

И вот теперь похоронная процессия торжественно тянулась по главной аллее кладбища. Оркестр играл траурный марш, и мне послышалось что-то знакомое в этой музыке. Я узнала старую песню из репертуара Аллы Пугачевой:

Когда я уйду далеко, далеко,

Не мучаясь и не тревожась,

Быть может, вздохнет кто-то очень легко,

А кто-то заплачет, быть может.

Пугачева была любимой певицей Марго, в общем-то, мы с ней смогли нормально общаться только после того, как встретились на ее концерте. До этого момента Марго безжалостно ставила мне трояки. Но после концерта она стала читать мои сочинения вслух, чем, вероятно, и толкнула на кривую дорожку. «Настырная, противная и дерзкая, – так она про меня говорила, – поставлю «пять». И вот ведь вспоминаю сейчас ее пятерки, и мне опять приятно. Чего же требовать от бедной Томы, которая всю жизнь свою пребывала в зависимости от материнских оценок?

Тома споткнулась на кладбищенском гравии и начала допускать непростительные ошибки. Во-первых, она забыла речь у гроба и оставила текст в катафалке. «Дорогие гости, – сказала она, вместо “дорогие друзья”. Потом ее и вовсе занесло. – Мама просила передать вам привет и наилучшие пожелания. Ей очень хочется скорее встретиться со всеми вами, но она подождет… Она сказала, что подождет…»

Тома заплакала, с ужасом глядя в гроб, платок в ее руках затрепетал, и губернатор, который стоял наготове с трехлетним саженцем, протянул бедной женщине сигарету. Тут Тома промахнулась во второй раз. То ли оттого, что привыкла не спорить с начальством, то ли от волнения она взяла у губернатора сигарету и практически на глазах у собственной пусть уже и мертвой, но еще не погребенной матери закурила первый раз в своей жизни.

Оркестр грянул и остановился на душераздирающей ноте, а трубач взял повыше и выдал странное:

– Па-па па-рам, па-па-пам!

Бабки из хора ветеранов, не дожидаясь команды Алены, начали любимую песню покойницы:

Наш паровоз вперед летит.

В коммуне остановка.

Другого нет у нас пути —

У нас в руках винтовка…

Подошли казаки, они вообще-то поминали атамана в другом конце кладбища, но как только прознали, что на погосте губернатор, тут же поднесли ему чарочку. Присели на скамейку за соседней оградкой. В руке у Тамары оказался стакан.

– Будем! – поднял губернатор.

Тома выпила залпом у могилы родной матери, чего при жизни Марго она никогда себе не позволяла.

Началось прощание, к гробу потянулись люди. Алена продиралась через толпу к губернаторской компании и помахала мне, чтобы я не терялась. Казаки наливали, а губернатор вспоминал покойную учительницу.

– …Любила, чтобы все по-честному. Вранье терпеть не могла! Так прямо нам и говорила: «Справедливость и честность – это, друзья мои, самое главное в жизни…»

Нино стояла рядом, она оценила кадр и скомандовала оператору: «Снимай!» – без единого слова, одними бровями.

– Диктант! – продолжал губернатор. – Так что она делала? Берет свой стул, ставит его на стол, на учительский, и с этой верхотуры смотрит, чтоб никто у соседей не списывал. А молодая была, мы ее Маргариточкой звали и все пытались к ней под юбку заглянуть… Какая женщина была! – он закачался. – За вихры меня таскала…

Марго не зря его таскала. Был троечник, а вырос большим человеком. «Справедливость и честность!» – это был его первый рекламный лозунг, правда, с ним он тогда провалился на выборах.

Какая-то знакомая до боли старуха, маленькая, смешная, в красной шапке, собрала кружок из старых учителей. Старуха задрала курносый нос и неспешно вещала, выразительно приподнимая нарисованные брови:

– …Приходят к ней ученики: «Маргарита Иванна, помогите! Мы цену стираем». Она насторожилась сразу: «Какую цену?» А дети были честные, Марго свой класс во-о-от так вот, в кулаке воспитывала! Взяли и прямо признались: «Да вот сервиз купили, Римме Михайловне на Новый год, а то всем тройки в четверть выставит. Фарфоровый купили в универмаге, а цена не стирается». Марго, конечно, сразу разъярилась, аж покраснела вся. И что ты думаешь? Схватила она этот сервиз – и в учительскую. Подходит – и бросает Римке под ноги. Да, да, прямо под ноги ей и швырнула. И при всех на нее: «Римка, ты хабалка!»…

Трубачи тянули грустную мелодию как горячее стекло и обрывали с надрывом, барабанщик отмерял глухие удары по натянутой коже, звонко заплакали женщины, громче защебетали птички, где-то рядом высморкалась Нино и заскулила собака. Это была любимая такса бабушки. Она тоже испытала на себе жесткую власть альфа-самки.

Каждую весну природа звала безалаберную таксу в объятия к соседскому сеттеру. Но ни разу бедная такса не посмела к нему приблизиться. Она стояла у забора и временами дергалась вперед всем корпусом, но тут же оборачивалась на хозяйское окно. Собака знала, что Марго следит за ней и каждый раз громко стучит по стеклу костяшками пальцев. «Если я не размножаюсь, значит, не размножается никто», – вот что означал этот стук по стеклу.

Такса повиновалась, для собаки в таком раскладе не было ничего обидного, в природе доминантные суки никогда не подпускают кобелей к безмозглым слабым сучкам. В тот день, когда хозяйка умерла, бедная такса подняла страшный вой с причитаниями, и когда гроб заносили в катафалк, она ухитрилась прыгнуть в машину и всю дорогу сидела смирно, так что ее и не сразу заметили. Теперь молодуха вела бедную таксу за гробом. Собака взвыла, в этот момент оркестр остановился, и труба снова выдала странное соло: «Па-па па-рам! Па-па-пам!»

Солнышко распалило, очередь к гробу начинала редеть, а маленькие дети, правнуки Марго, устроили беготню за таксой и дергали взрослых за рукава:

– Похороните бабушку! Похороните бабушку!

И некому было приструнить непослушных детей. Никто не мог наладить дисциплину так, как это умела покойная Марго.

Четыре зятя закрыли элегантно крышку гроба и опустили его в могилу на белых полотенцах. Тома держалась, пока не закопали, слезы нахлынули с небольшим опозданием, когда вступил оркестр, и губернатор посадил-таки рябину. Он заметил, что женщина плачет, быстренько деревце притоптал и отошел утешить скорбящую дочь.

Нино кричала оператору: «Не снимай! Не снимай!» – без звука, одними руками. А Тома снова допустила промах. В первый раз в жизни, на свежей могиле собственной матери, как это ни прискорбно, она поцеловалась с женатым мужчиной.

На поминальной тризне скорбящая дочь не появилась, а села с губернатором в его машину, и они умчались с кладбища, с мигалками и с казачьими песнями.

Мой миленочек вареничков хочет.

Мой миленочек вареничков хочет.

Навари, милая!

Навари, милая!

Навари! О-хо-хо! Моя черногривая!

Утром Тома проснулась в гостиничном номере. Ее постель была усыпана деньгами, а за окном светились буквы – «казино Азов-Сити». Как она там очутилась, Тома не помнила, но денежки пересчитала. В ночь после погребения она выиграла в рулетку неплохую сумму. Чтобы оправдать себя за этот неожиданный срыв, она придумала, что это мама ей подсказывала, на что поставить.

За свое безнравственное поведение Тома переживала очень сильно, и сын, и невестка ее уверяли, что все прошло нормально. «Что скажет мама, – плакала Тома, – если она узнает, как я слетела с катушек… Все! Мне не жить!»

А ничего страшного! Вот что я вам скажу. С нами тоже случилось подобное, когда Марго ушла на пенсию. Наш класс считался лучшим в школе, но без ее железной руки мы стали отщепенцами. Уроки срывались, все бросили учиться, директриса долго не могла подобрать нам достойного классного руководителя… Все получилось как в волчьей стае, когда из нее уходит вожак. Или как в государстве, когда диктатор умирает.

На девять дней Тома поборола стыд и пришла на кладбище. Она увидела, что рябинка, которую сажал губернатор, засохла. «Мама ругается!» – решила Тома и перестала спать. Ночи напролет она извинялась перед матерью. От волнения она это делала вслух, быстрым шепотом, как будто молилась перед иконой.

– С кем она разговаривает? – спросили как-то дети.

– С бабушкой, – ответила их мать. – Будешь баловаться, бабушка Марго придет к тебе и поставит двойку.

И не было человека, чтобы вовремя уложил малышей спать. Дети играли в похороны, загоняли в коробку бедную таксу и кричали:

– Похороните бабушку! Похороните бабушку!

– Да! – Тома неожиданно очнулась и вспомнила слова из прощальной речи. – Она ведь так и написала: «Похороните бабушку и живите как вам заблагорассудится».

Эти слова, как и прочие материнские установки, подействовали на нее магически. Вскоре Тома успокоилась. Последний претендент на звание мужа был пущен в дом, хотя и не имел, к сожалению, высшего образования. А еще через пару месяцев любимая такса Марго принесла четверых щенков.

Примечания

1

Слово «супер-женщина» дается в авторской орфографии.

2

Ранее этот эпизод Соня Дивицкая издала как рассказ в составе сборника под названием «Господа психологи» и под псевдонимом Ирина Крицкая. (Прим. ред.)

Content

Соня Дивицкая
Супер-женщина (сборник)

Красные туфли

Про господ психологов

Норковая шуба

Война на кухне

Голодная женщина

Зона дискомфорта

Звезда

Тошнота

Похороните бабушку!

Примечания