Аркан Карив, Антон Носик

Операция "Кеннеди"

© Аркан Карив

© Антон Носик

All rights reserved

DISCLAIMER

Сюжет настоящей книги является художественным вымыслом. Все персонажи, герои, действующие физические и юридические лица являются плодом воображения авторов. Любое совпадение или сходство имен и обстоятельств, упоминаемых в данной книге, с реальными лицами и событиями является чистой случайностью.

ACKNOWLEDGMENTS

Авторы выражают признательность Эли Куранту, Виталию Чиркову и Михаилу Шейтельману за идею; Александру Авербуху, Алану Ароловиичу (Chumka), Сергею Барбарашу (Sgt), Маргарите А. Бушелевой (missx), Марку Галеснику, Gin-Ger'у (Михаилу Крелину), Алине Креймер (ALishka), Андрею Кочурскому (Papa Padlo), Анатолию Лившицу, Зинаиде Селецкой (zinchik), Герману Шпигелю (gera) и другим читателям сырых начатков этой книги в рукописи и электронной форме — за потраченное время и ценные замечания по существу; Михаилу Генделеву — за блестящий разбор недостатков этого сочинения; Славе и Климу — за дешевые пельмени и блинчики, без которых эта книга никогда не была бы написана; Гонконгской туристической ассоциации и госпоже Винни Чанг — за помощь в изучении Длинного острова; Биллу Х. Гейтсу III — за хронический General Protection Fault, сопутствовавший написанию этой книги. Антон Носик выражает отдельную признательность Элине Романовне Некрасовой за то, что она есть.

.כי בימים ההם אין מלך בישראל ואיש הישר בעיניו יעשה

И в такие дни нет царя над Израилем, и всякий муж делает то, что правильно в глазах его.

Книга Судей, 17:6, 21:25

We are arrant knaves, all, believe none of us. Go thy way.

Шекспир, "Гамлет", акт 3, сцена 2

"В бесконечной Вселенной возможно все, — сказал Форд, - даже выживание".

Дуглас Н. Адамс, "Ресторан на краю Вселенной"

История, рассказанная ниже, правдива. К сожаленью, в наши дни не только ложь, но и простая правда нуждается в солидных подтвержденьях и доводах. Не есть ли это знак, что мы вступаем в совершенно новый, но грустный мир? Доказанная правда есть, собственно, не правда, а всего лишь сумма доказательств. Но теперь не говорят "я верю", а "согласен".

И. Бродский, "Посвящается Ялте"

Уважение к человеческой жизни — это святая святых нашей национальной культуры. Поэтому позвольте пожелать вам, чтобы эта святыня нашла выражение и в ваших произведениях.

Премьер-министр Израиля Шимон Перес в Обращении к израильским писателям,

18 ноября 1995

Эх, полным полна параша!

Нам ее не расхлебать!

Не минует эта чаша.

Не спасти Отчизну-мать.

Тимур Кибиров, "Послание Льву Рубинштейну"

Кто даст правильный ответ —

тот получит десять лет...

Из советского фольклора

ОСТРОВ ЧУНГ ЧАУ, ГОНКОНГ

26 декабря 1995 года

23:15

Их было двое, спрятавшихся в высоких зарослях тропической осоки, возле самого забора, в зеленых маскхалатах с бурыми пятнами, десантных сапогах и высоких капюшонах. Они сидели так уже довольно долго — не меньше четверти часа, прижавшись к земле, не решаясь выйти из своего укрытия. Амир, уставившись в экран, наблюдал за ними с того самого момента, как они спрыгнули с забора и распластались в траве. Другие охранники тоже заметили на мониторах это странное движение — две тени, скользнувшие вниз по белой поверхности забора и замершие внизу.

Наконец, тени начали шевелиться. Амир следил за тем, как они медленно, пригибаясь к земле, движутся в сторону главного здания усадьбы. Лунный свет ярко освещал дорожку, ведущую от центральных ворот к крыльцу здания, так что здесь незваные посетители вряд ли рассчитывали остаться незамеченными. Впрочем, они, видимо, и не собирались воспользоваться парадным входом: еще не достигнув стены главного здания, гости изменили направление своего движения и начали пробираться к небольшому павильону, в котором располагались система автономного питания и коммутатор связи всей усадьбы.

Амир почесал в затылке. С одной стороны, его распирало любопытство. Зачем пришли эти люди? Что им нужно? Кто их послал? С другой стороны, в его обязанности ответственного за внутреннюю безопасность выяснение подобных вопросов не входило. Он должен был проследить, чтобы эти люди — зачем бы они ни пришли — умерли здесь и сейчас. Амир поднялся из кожаного кресла, приладил глушитель к стволу снайперской винтовки и, не сводя глаз с монитора, подошел к зарешеченному окну.

Глядя сверху, он не сразу различил их в траве, возле самых дверей павильона. Поймав один из зеленых капюшонов в крестовину оптического прицела, Амир выстрелил. Сухой хлопок потерялся в стрекоте тропических цикад и монотонном свисте неизвестной экзотической птички. Первый из гостей навзничь повалился в траву. Второй обернулся, взглянул на товарища и, возможно, успел даже понять, что произошло, перед тем, как раздался второй хлопок, и разрывная пуля седьмого с половиной калибра вошла ему в темя... Амир отошел от окна, взял со стола "Моторолу", поднес ее к губам и сказал в микрофон:

— Ли, Энди, проверить участок!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ИЛЬЯ

I

Матвей звенел и подпрыгивал: "А Шхем ни в коем случае нельзя отдавать! Ты что, отец! С катушек съехал?! Для того мы его в шестьдесят седьмом завоевывали, чтобы теперь этим засранцам отдавать?! Они там, в Израиле, без нас размякли, конечно: Дизенгоф, девчонки, то-се. Вон, в последнем "Мевасере" полстраницы рекламы одних секс-шопов. Ясное дело, жопу подставлять под арабские камни, а тем более пули, при такой клевой жизни в тылу никому уже не хочется. Но ничего. Мы, брат, внесем им свежую струю. Дай только доехать. Я лично, как приеду, сразу иду в десант записываться. Красный берет под погоном — и все тель-авивские телки у моих ног..."

Трясясь в такт прыгающей картинке шхемских улиц, вставленной в зарешеченное ветровое стекло моего джипа, я размышлял о том, как изменились мы с Матвеем за какие-нибудь десять-двенадцать лет. Ну в самом деле, разве это так много для человеческой жизни и судьбы — десять лет? Микеланджело свой Сан Пьетро, кажется, все четырнадцать разрисовывал. Неужели за это время он стал другим человеком? Изменил взгляды, привязанности, привычки и вообще — характер? А впрочем, может, и изменил. Это только когда читаешь чью-нибудь биографию, десять лет пролетают мигом. Когда проживаешь их сам, они тянутся бесконечно. А почему, кстати, десять? Когда мог гнать Матвеич свои телеги про Шхем и береты?.. Году, наверное, в восемьдесят втором, когда израильские танки героически рвались к Бейруту. Ну точно! — в восемьдесят втором, в июне, во время выпускных экзаменов. В метро, по дороге на экзамен по литературе, пока я пытался повторить единственный худо-бедно знакомый мне билет — "Грибоедов: Горе от ума", Матвеич заворачивал меня в бело-голубое знамя своей сионистской пропаганды. Что не помешало ему, сукиному сыну, получить пять, а мне — позорные три балла: я вытащил "Патриотическую тематику в советской литературе"... Значит не десять лет, а все тринадцать. Вечность...

Замечтавшись и потеряв уставную бдительность, я смачно впилился лбом в ветровое стекло джипа под омерзительный скрип тормозов. Дуло притуленной между ног автоматической винтовки М-16 ударило меня в брюхо. Матюгнувшись по-русски, я повернулся к водиле, такому же резервисту, как и я, ашдодскому электрику Йоси Кахалани:

— Хорошо, что пополам!

— Что "пополам"? — не понял Йоси.

— Эм-ве квадрат — пополам! — огрызнулся я. — А еще хорошо, что М-16 укороченный, а то бы насквозь проткнул...

Хотя он мог бы тормозить и помягче, Кахалани остановился не зря: на фонарном столбе с правой стороны улицы гордо и свободно реял огромный палестинский флаг. До вывода израильских войск из Шхема оставалось чуть больше двух недель. Наш резервистский полк был последним подразделением ЦАХАЛа, несущим службу в этом городе. Через две недели сюда войдут под ликующие крики толпы отряды палестинской полиции. Комендатуру наши уже освободили, вывезли оттуда все, включая столы и стулья. Но стулья-то — хрен с ними, со стульями, а вот эвакуация времянок, называемых в местном просторечьи "караванами" и служивших нам казарменным жильем, обрекла нас на жизнь в палатках. А израильская зима бывает мягкой только в путеводителях для наивных туристов и паломников. И все-таки в палатке было потеплее и поприятнее, чем на улице. А еще теплее и уютнее было в джипе, из которого мне сейчас надо было вылезать под проливной дождь.

Мирный процесс раскручивался на всю катушку, и города Западного берега один за другим отходили палестинской автономии чуть ли не с опережением графика. Но в тех из них, которые еще оставались под контролем ЦАХАЛа, продолжались традиционные игры, начатые во времена интифады. Собственно, сама интифада шла здесь полным ходом так, будто не было ни первого, ни второго Осло. Камни летели в решетки наших джипов; на центральных улицах горели автомобильные покрышки, а на столбах вывешивались все еще запрещенные израильской военной администрацией палестинские флаги. Казалось бы, какое нам дело до этих флагов, ведь все равно через полмесяца уходим? Но приказ был: снимать!

Никто из нас на фонарные столбы сам, конечно, не лазал. Рецепт был такой: отловить местного пацана и возложить на него ответственное комсомольское задание по снятию флага. Почему, спрашивается, он согласится? Да потому, что иначе я отведу его к начальству и на голубом глазу скажу, что он бросал камни в наших доблестных бойцов. Его папаша заплатит штраф-выкуп в размере восьмисот шекелей и отдерет свое чадо как сидорову козу. Свинство? Конечно, свинство! Даже, я бы сказал, подлость. Но ты-то, Матвеюшка, в милуим не ходишь, а ходишь в Старый город к своему другу Абу Шукри есть хумус и говорить за мир и политику.

Матвей полевел года три назад, как-то сразу и резко. Он вообще, если начинает чем-нибудь увлекаться, уходит в это дело с головой и кладет на все вокруг. Меня это в нем всегда пугало. С бабами — так просто беспредел. Но это отдельный разговор. А вот когда мы были в седьмом классе, он вдруг тронулся на астрологии. На всех уроках сидел и вычерчивал эти свои мудацкие натальные карты. Твердил как заведенный: as above so below[1] и часами полоскал мне мозги о том, как расположение звезд в момент рождения определяет характер и судьбу. Матвей утверждал, что это — самый красивый и строгий принцип, какой может быть, и он собирается посвятить себя астрологии и достичь уровня и высот Джона Ллойда, который предсказывал с невероятной точностью любые события в жизни государств и людей, и умер в предсказанный им самим день.

Этот идиотизм продолжался у Матвея несколько месяцев, и я уже серьезно начал опасаться, что у него окончательно заклинило башню, но в конце учебного года пришло спасение. Оно пришло из 179-й физико-математической школы. Матвей где-то узнал, что туда ведется набор с восьмого класса. "Все. Поступаем", — заявил он мне с выражением, которое английский романист определил бы как gloomy determination[2]. Я рассудил, что за компанию и жид повесился, что хуже 865-й школы Черемушкинского района с ее тупостью и антисемитизмом может быть только лесоповал в ГУЛАГе, а поскольку на все материи, кроме испанского языка, который в школе и так не проходят, мне наплевать в равной степени, то можно заняться и физикой. Мы купили двухтомник "Общей физики" Яворского-Пинского и принялись плотно его штудировать. Матвей выучил наизусть, кажется, весь учебник. Я же выучил только вывод формулы идеального газа — он был очень изящен. В остальном я составил себе о физике достаточно гуманитарное представление. Вступительный экзамен я, тем не менее, почему-то выдержал, и осенью мы оба оказались учениками восьмого "г" класса 179-й физматшколы.

В те времена московские физматшколы были рассадником инакомыслия, антисоветчины и всяческого андерграунда. Люди выходили из физмата, главным образом, не в науку, а в храмы разнообразных конфессий. Наших можно было встретить в церкви Всех Святых на Соколе в Пасху, у Московской хоральной синагоги на улице Архипова в Рош ха-шана, на тусовках кришнаитов и буддистских сходняках на подпольных флэтах. Утонченность, экстравагантность и снобизм любого толка приветствовались и культивировались физматом. На фоне людей, знающих санскрит или практикующих раджи-йогу, я со своим Сервантесом в оригинале и черным поясом по карате выглядел хоть и не слишком ярко, но в достаточной степени приемлемо, чтобы занять пристойную нишу в светском кругу. Свои немногочисленные, но заметные для публики достоинства к концу восьмого класса я решил использовать для достижения одной цели, превратившейся к тому времени в навязчивую идею: я решил во что бы то ни стало распрощаться с девственностью.

Были выбраны день и место: первомайский сейшен на флэту у нашего одноклассника Вовы Гершензона. Для дела мною была привлечена, завлечена и, как я считал, в достаточной степени увлечена пианистка Виолетта из школы Гнесиных. Гершензон был тоже привлечен и обработан на предмет предоставления отдельной комнаты в решающий момент, то есть когда все нажрутся в дупель, и Виолетта, проходящая в мой операции под кодовым названием "русская пианистка", расслабленная алкоголем, суперинтеллектуальной обстановкой и моими неотразимыми чарами, позволит увести себя в альков. Название "русская пианистка", надо отметить, было не случайным. В нашем тогдашнем фрондирующем и жидовствующем кругу, где даже русские ребята тянулись к еврейству, было модно в порядке эпатажа выставлять себя "половым антисемитом". "Гойки — для койки, жидовки — для тусовки" — был девиз нашей компании. Пусть простят меня все мои русские друзья. Пусть простят меня все русские вообще. Я был тогда очень молод и очень глуп.

Я перевесил пушку из-за спины на плечо н отправился в пеший патруль на поиски жертвы. Кахалани, поняв мои намерения, тронул джип и, держась чуть позади, врубил прожектор, высветивший передо мной конус дождя и грязи. Жертва не замедлила возникнуть за углом в виде подростка лет тринадцати, тащившего в сильном крене огромную корзину. Извини, брат, придется тебе подзадержаться, сказал я про себя, и, передвинув руку к спусковому крючку, страшным голосом заорал: "Уаэф!"[3] Но мальчишка и без моих приказаний остановиться застыл как вкопанный. В глазах — ужас и ненависть. Я к ним привык. "Тааль ла-hон!"[4] Очень медленно, еле передвигая ноги, он пошел в мою сторону и остановился в метре от меня, все так же перекошенный корзиной, которую он не выпускал из рук. "Шайеф иль-амаль?"[5] — взмахом руки я показал ему на бьющееся в порывах ветра полотнище. — "Рух, наззель!"[6]

Мальчишка поплелся к столбу. Корзину я оставил себе заложницей.

Там мы были расистским меньшинством; попав в Израиль, стали расистским большинством. Я это слышал от многих своих соучеников и приятелей, приехавших сюда, как и я, на волне массовой репатриации последних лет. Не знаю. Я вообще уже с трудам разбираюсь в дебрях и бреднях идеологий и иерархии ценностей — как еврейских, так и общечеловеческих. Если преподаватель истории КПСС Костычев из Института стали и сплавов, в котором я успел проучиться один год до подачи документов на выезд, председательствует сегодня в беэр-шевском отделении организации "Репатрианты за мир", то о чем вообще можно говорить? Как бы там ни было, неприятные воспоминания того первомайского дня связаны у меня не с расизмом, а с Матвеем.

Сначала все шло строго по плану. Народ, как и предполагалось, перепился, а Вита была доведена до требуемой кондиции и позволяла мне во время "слоу" трогать себя за попку и целовать в краешек рта. Волнообразными движениями я повлек ее в приготовленный добрым Гершензоном отдельный кабинет. Закрыл дверь на защелку, уложил на диван и начал, выражаясь словами Мопассана, "раздевать мягкими, как у горничной, руками". Вита сопротивлялась, но вяло, а я был напорист и почти что демоничен. Горячий шепот "ну пожалуйста, не надо" зверски возбуждал меня. Бесконечно медленно доведя донизу застежку на молнии ее джинсов, я перешел к лифчику. Тут меня ждала засада. Из-за отсутствия опыта я не догадался, что этот предмет женского туалета в некоторых конструкциях расстегивается спереди, а не сзади. Я судорожно шарил руками по худенькой спине, когда из-за стены послышался взвинченный голос пьяного Матвея: "Где они спрятались, суки!" В следующий момент он вышиб ногой хлипкую дверную защелку и бросился на меня с кулаками. Я был настолько потрясен и ошарашен, что даже не пытался защищаться. До того как его оттащили от меня подоспевшие доброхоты, Матвей успел под виолеттин музыкальный визг разбить мне губу и расцарапать щеку.

Потом мы плакали друг у друга на плече, закрывшись от остальных на кухне. Матвей все повторял: "Прости, старик, но я никогда еще так не нажирался. Я просто себя не помнил. Извини, старик, автопилот не сработал". Сказать по правде, я на него совершенно не обиделся. Ситуация была в высшей степени идиотской и комической. Так я к ней и отнесся. Но та история, я думаю, положила начало нашим странным отношениям с одной и той же женщиной. Задала, так сказать, вектор. Дух Алины витал по той гершензоновской комнате...

...Мальчик отвязал флаг от столба и сбросил его на землю. Я посмотрел на часы. Было полвосьмого, смена кончалась через тридцать минут. "Давай сначала к Абу Джабри за сигаретами, а потом — домой", — предложил я Кахалани, вернувшись в пропахшую бензином и маслом нагретую кабину. Он кивнул, и я взял трубку переносной рации:

— Восемьдесят седьмой вызывает Тигра. Прием.

— Тигр вас понял. Прием.

— Фуражка Илья и извозчик Йоси просят разрешения вернуться в гардероб через двадцать пуговиц. Прием.

— Разрешаю. Прием.

— Тигр, я люблю тебя! Конец связи.

Закупившись у Абу Джабри сигаретами, медленно, чтобы как можно больше растянуть оставшееся время, мы покатили в сторону базы. Даже паршивая погода и неприятный осадок от эпизода с палестинским мальчишкой не могли испортить мне предвкушения завтрашнего праздника, когда, закинув вещмешок на заднее сиденье машины и сгрузив туда же ненавистный М-16, я поеду на два отпускных дня домой, в Иерусалим. Два дня, конечно, не много. Но можно успеть оторваться. Схожу в "кантри клаб" — подергаю железо, попарюсь в сауне. Вечерком разговеюсь водочкой, выпишу женщину. Нет, не так: сначала выпишу женщину и разговеюсь с ней водочкой до основанья, а затем... Интересно, Алина будет завтра в широком доступе или, как у нее все чаще водится, в глухом отказе? Если Матвей успел вернуться из своего вояжа, то мои шансы, как говорили в незабвенном физмате, стремятся к нулю.

Матвею я звонил в воскресенье, и разговор был какой-то странный. Он сказал, что завтра уезжает на несколько дней за границу, а когда я спросил — куда, запнулся, замялся, а потом ответил, что в Амстердам, к друзьям. В какой Амстердам, к каким друзьям? С каких пор у него друзья в Амстердаме? Я просто взбесился. Заорал на него: "Колись давай, гад! Что за разъезды? Опять в Югославию намылился, волк?!" Но Матвей неожиданно тихим и, как мне показалось, пришибленным голосом ответил: "Только не обижайся, Илюха. Но я, правда, не могу сейчас об этом говорить. У тебя ведь в пятницу увольниловка, да? Так я, скорее всего, до пятницы вернусь. Нет, точно вернусь! Тогда и поговорим, о'кей?"

Что я мог ему на это ответить? Я промычал: "О'кей, как скажешь..." И Матвей на том конце провода вздохнул с облегчением:

"Классно! И нажремся тогда в лучших традициях, ага? Ну давай, защитник, береги там себя. И братьев наших постарайся не слишком обижать. Все. Целую, обнимаю, и — до пятницы!"

II

В огромной палатке, полученной ЦАХАЛом лет двадцать назад из списанного американской армией инвентаря, чадила нефтяная печка, безнадежно разлаженная сотнями любительских рук милуимников. На колченогом столе посреди нашего шатра валялись две потрепанные книги: "Уловка-22" на иврите и "Остров Крым", естественно, по-русски. Я брезгливо скинул на земляной пол ботинки с налипшими комьями грязи и, не раздеваясь, повалился на койку. Душевая была метрах в пятидесяти от палатки, и тащиться в нее по холоду меня ломало. Завтра дома помоюсь. А сейчас — сигаретку и спать.

Матвей обладает завидной способностью засыпать в любой позе и при любом шуме. У него можно в литавры бить над ухом, и он не проснется. Я же засыпаю всегда с великим трудом. Мне нужны комфорт и тишина. Но в палатке не было ни того, ни другого. От печки несло гарью, полог бешено колотило под струями дождя и порывами ветра, а свободные в этот час от патрулирования товарищи по оружию варили на походном примусе кофе и вели более чем оживленную дискуссию, от которой, если не быть знакомым с израильской культурой спора, можно было ожидать, что она вот-вот перейдет в драку.

Со времени дикого и нелепого убийства премьер-министра прошло почти три месяца, но разговоры и дебаты вокруг него, как в прессе, так и в народе, не утихали. Склонившись над джезвой, Йоси Кахалани и его земеля Асаф Муалем обсуждали опубликованные на днях выводы комиссии Шабтая, назначенной расследовать обстоятельства убийства. Рони Вайнберг, флегматичный программист из Хайфы, принимал участие в беседе саркастическими репликами, которые он подавал, лежа совершенно неподвижно на соседней с моей койке.

— Я, ребята, честно скажу: ни хрена не понял в выводах этих, — признался добродушный Йоси. — Что Итай Амит убил премьера, я и раньше знал. А кроме этого, ничего нового нам, кажись, и не рассказали. По радио слушал, по телевизору смотрел, не понял ни фига.

— Ты бы сначала экзамены на аттестат зрелости сдал, а не сразу в шоферюги шел, — менторским тоном произнес Асаф.

— Я имею вторую степень по математике, но, сказать по правде, тоже ничего не понял, — подал Рони голос из своего угла.

— А что тут понимать? — Асаф улыбнулся с видом превосходства. — Накачанный правой пропагандой, Итай Амит убил премьера. Виноваты люди из отдела личной охраны БАМАДа[7]. Ну и косвенно все эти фанатики-поселенцы, раввины всякие. По-моему, все понятно.

— Понятно? А почему, например, смертельно раненный премьер ехал в больницу "Ихилов" в сопровождении одного только шофера — телохранителя, тоже раненного? — Рони говорил ровным и размеренным голосом, как на ответчике информационной службы. — Почему к раненному премьеру не бросилась ни одна из семи дежуривших на площади бригад "скорой помощи"? И почему, спрашивается, — тут Рони даже приподнялся на локте и поправил очки с толстыми стеклами, — телохранитель, велевший шоферу гнать в "Ихилов", вместо того чтобы обеспечить оказание первой помощи на месте, получил благодарность, а не взыскание? Все это тебе понятно?

— Ты что, с луны свалился? — Асаф начал кипятиться. — Почему, почему — да потому, что бардак у нас, куда ни плюнь, вот почему! Йоси неожиданно обратился против земляка и поддержал хайфского интеллигента:

— Так комиссия и должна была сказать, что, мол, бардак. Что за него будут отвечать такие — то и такие-то. И показать пальцем: этот вовремя не прикрыл, этот не подогнал "скорую помощь", ну и в таком духе...

— Ну ты, Йоси, даешь! — Асаф выпрямился с джезвой в руке. — Ну ты даешь! Да если всех за бардак наказывать, кто ж тогда останется? Ты сам в патруле со своим Соболем, — Асаф кивнул на меня, — когда едешь к девчонкам из комендатуры кофе пить и мудями шелестеть, по рации об этом докладываешь? Нет, ты докладываешь, что прочесываешь сейчас зону номер пять. А если там в это время ЧП произойдет, а? Значит, вас с Соболем тоже надо судить, за бардак. Так или нет?

— Если на нашем участке случится ЧП, а мы в это время были у девчонок, нас и засудят, будь уверен, — ответил Йоси, — а этих всех никто не засудил. Про них даже в газете не написали.

— Тут не просто бардак, дорогой Асаф, — вступил Рони, — во всей этой истории есть вещи, которые проверки здравым смыслом не выдерживают. И выводы комиссии Шабтая нисколько не пролили света на загадку. Загадку не столько даже самого убийства, а того, что последовало за ним.

— И что же за ним последовало? — Асаф был настолько заинтригован, что даже оставил на время свой развязно-хамский тон. — Кофе хочешь?

— Нет, спасибо, я на ночь кофе не пью. А последовала за убийством целая цепочка ничем не мотивированных и необъяснимых странностей. Например, медицинское заключение о причине смерти было опубликовано только через месяц. Спрашивается, почему? После убийства Кеннеди и, Соболь не даст соврать, после смерти Брежнева такое заключение появлялось в печати на следующий день.

— Ну и что тебя удивляет? — нетерпеливо спросил Асаф.

— А то, что команда израильских врачей, выходит, билась над загадкой смерти застреленного в упор человека целый месяц. Не странно ли? Но это еще не все. Когда заключение было, наконец, опубликовано, в нем утверждалось, что одна из двух пуль прострелила грудную клетку и вызвала коллапс легких. А личный шофер на следующий после убийства день рассказывал в интервью, что по дороге в больницу премьер с ним некоторое время разговаривал и только потом потерял сознание. Он повторил этот рассказ перед комиссией. Но, насколько я разбираюсь в медицине, человек с коллапсом легких разговаривать не может в принципе: речевая деятельность основана на свободном выдохе... А теперь я хотел бы узнать, кто здесь врет: шофер, врачи или все вместе? И еще больше мне хотелось бы знать, с какой целью они врут. Комиссия этим вопросом почему-то не озадачилась.

— Да-а, дела... — протянул впечатлительный Йоси, а задавленный аналитическим раскладом Асаф уткнулся в свою чашку и пробормотал что-то насчет "высоких политических сфер", которых "нам, простым смертным, не понять". Я же, наслушавшийся за последние месяцы подобных разговоров больше, чем может выдержать мое аполитичное сознание, затушил сигарету о землю, повернулся на другой бок и принялся убаюкивать себя картинками завтрашнего дня, сулящего разные приятности. Если Матвей не вернулся, проведу вечер с Алиной. А если вернулся, то еще лучше — посидим втроем, давно, кстати не сидели. Себе же я тогда выпишу... А впрочем, какая разница, — кого-нибудь, да выпишу. И на этой воздушно-легкой мысли я вырубился.

III

Проснувшись утром, я с приятным удивлением обнаружил, что мое предпраздничное настроение за ночь не улетучилось. Я сварил кофе и вывалил себе на тарелку полбанки луфа — армейской тушенки. Страшное дерьмо, но зато отличный источник белка.

Дождь перестал, небо, хоть и оставалось пасмурным, уже не было таким безнадежно и однотонно серым, как вчера, и временами даже разрешало слабому лучику зимнего самарийского солнца приласкать мою небритую щеку. "jEn toda la Samaria el cielo esta despejado!"[8] — орал я, скидывая барахло на заднее сиденье старого "фольксвагена".

К восточному выезду из города пришлось пробираться довольно долго. С дорожным движением в Шхеме дело обстоит, по-моему, еще хуже, чем в Тель-Авиве — там, хотя бы, светофоры есть. Не то чтобы я боялся, — я вообще редко боюсь того, что еще не произошло; видимо, из-за недоразвитого воображения, — но в этом мире пятьсот пятых "пежо" мой вопиюще израильский горбатый "фольксваген" явно привлекал внимание публики. Оставалось уповать на то, что в утренние часы любители кинуть первый и второй камень заняты чем-нибудь более конструктивным. Учат в школе азбуку, например.

Наконец, мне удалось выбраться на относительный простор шоссе, и я попрощался через зеркало заднего обзора с оставшимся внизу Шхемом. "Лучший вид на этот город. — если сесть в бомбардировщик". Бродский когда-то был существенным элементом нашей школьной жизни. Как и портвейн. Они были почти неразделимы. Песни на стихи запрещенного поэта распевались в лесу у костра; там же распивался многократно прославленный и превознесенный напиток эпохи развитого социализма.

И открываю я напиток,

скорее приготовленный для пыток,

чем для торжественных и прочих возлияний

(глоток — желудок твой завоет, точно Вий) —

"Кавказ", "Агдам", "Долляр" — какой букет названий!

А это уже не Бродский. Эти замечательные стихи написал в восемьдесят первом году наш друг Саша Лайко, перебравшийся впоследствии в Берлин — еще до нашего отъезда в Израиль.

Как-то незаметно от крамольных песен и обобщенного диссидентства мы перешли к изучению иврита. В те времена учительствовал в Москве подпольный гений-самоучка Леша Городницкий, говоривший на иврите так, будто он учил его не за железным занавесом, а на рынке Махане-Иегуда и в гимназии Рехавия. Он знал все: от сочного жаргона тель-авивских окраин до изысканного языка Агнона. К нему мы и пошли учиться, и к концу десятого класса уже довольно бодро болтали, хотя ни одного живого израильтянина тогда еще в глаза не видели. Меня иврит привлекал как еще один язык — я их вообще люблю, а Матвей скоро проникся сионистской идеологией и загорелся идеей отъезда. Но в начале восьмидесятых выезд был прикрыт начисто, и надо было быть сумасшедшим, чтобы решиться подать документы в ОВИР. Матвей дожидался лучших времен, а я вообще ничего не ждал, а жил, как жилось; книжек и девчонок и в Союзе было навалом. Так зачем мне еще какой-то Израиль?

После школы Матвей по очередному бзику решил поступать в третий мед — единственный медицинский институт, куда принимали евреев. Я пошел по проторенной дороге физматовского жида и поступил на кафедру теорфизики в МИСиС. Самое смешное, что из нас двоих на выезд подал первым я, причем в то самое мертвое и тоскливое время, когда надежд получить разрешение не было никаких. Я редко рву на себе рубаху и бросаю шапку оземь. Но уж когда это делаю, то иду до конца. Безумная и все, ну просто все поглотившая любовь к девушке по имени Асунта Лопес, проживающей в Толедо и приехавшей в Москву на две недели в составе испанской делегации на международный кинофестиваль, погубила мою карьеру в такой увлекательной области, как физика металлов. Две недели с Асунтой пролетели хоть и заметно, даже очень, но все же слишком быстро. И, посмотрев сквозь слезы вслед улетающему из Шереметьева самолету компании "Иберия", я пошел в аэропортовский бар, взял двести коньяку и стал вырабатывать план. Когда стакан опустел, я уже знал, что должен делать.

Из института меня вышибли даже раньше, чем я думал, и через две недели после подачи заявления в ОВИР я устраивался грузчиком в булочную номер три на Ломоносовском проспекте. Началась новая жизнь, новые хлопоты. Чтобы закосить от армии, пришлось провести четыре недели в психиатрической больнице. Из психушки я вышел пишущим человеком: носить в себе такой опыт и не давать ему выхода было немыслимо. Процесс пролетаризации шел быстро. Вскоре я сменил булочную на дворницкую. По утрам убирал снег в районе Тверских улиц, потом шел к себе в казенную коммуналку, читал по-испански, подучивал иврит. Какие-то письма от Асунты доходили. Она писала, что пытается приехать, чтобы выйти за меня замуж и вытащить меня из этой mierda[9], но для женитьбы нужно как минимум две недели, а советское посольство не хочет давать ей визы на такой срок. Со временем письма стали реже, и, наконец, пришло последнее, в котором Дульсинея просила своего Дон Кихота простить ее за все и сообщала, что приняла предложение одного "замечательного человека", продюсера, он очень поддерживает ее в жизни и уже выхлопотал ей главную роль в фильме про девушку из бедной семьи, которая, преодолев все препятствия, становится в конце звездой фламенко.

"jAmado mio![10] — писала Асунта, — Я очень надеюсь, что фильм покажут в России, и ты увидишь мой триумф. А потом у вас тоже все изменится, — ведь не может так продолжаться вечно, правда? — ты приедешь к нам в гости, и мы будем дружить все втроем". Рвя письмо на мелкие кусочки, я не знал, что судьба действительно уготовила мне дружбу втроем, но только — не с Асунтой и не с ее продюсером.

Обалдев от воспоминаний, я даже не заметил, как въехал в Рамаллу. Здесь, как и в Шхеме, улицы были запружены транспортом. На центральном перекрестке улиц Ан-Насха и Аль-Кудс (Иерусалимская, стало быть, улица на Запад нас ведет...) я надолго застрял в пробке перед светофором. Поставил машину на ручник и полез в бардачок за какой-нибудь музыкой. Леонард Коэн. Люблю его. Матвей тоже его обожает, поэтому стянул у меня все кассеты, оставив — и на том спасибо — только одну: "I'm your man". Первая песня на ней — "First we'll take Manhattan, then we'll take Berlin!"[11] неизменно поднимает мне тонус. Я огляделся вокруг, делясь хорошим настроением с окружающими. Но оказалось, что окружающие, то есть люди, так же, как я, притертые в своих машинах в пробке, сами уже смотрели на меня во все глаза. И взгляды их были какими-то странными. О, Господи! Вот идиот! Я так торопился домой, что не переоделся в гражданское. Один, в форме ЦАХАЛа, в частной, ничем не защищенной машине и — в центре Рамаллы. Редкое сочетание. Редкостный мудак! Перегнувшись назад, я перетащил свой М-16 на переднее сиденье и вставил в него обойму. Это, конечно, мало поможет, если каким-нибудь ребятам из ХАМАСа приспичит прошить очередью-другой моего "жучка". Но хотя бы погибну с оружием в руках. Ха!

Дежурных террористов не оказалось на моем пути в это пятничное утро, и, благополучно миновав Рамаллу в сопровождении хриплого голоса Леонарда Коэна, я с облегчением проехал зигзагом между бочками нашего КПП. Затем справа от меня выросли виллы Гиват-Зеэва, и, спустившись через Рамот к промышленной зоне Санхедрии, я въехал на своем грязно-белом "фольксвагене" в Иерусалим. Я отсутствовал всего две недели, но порядком успел соскучиться по городу, который, когда в нем застреваешь безвыездно на долгий срок, начинает даже раздражать. Но сейчас я возвращался в него в новом качестве — отпущенного на свободу.

Я припарковался прямо возле дверей студии, которую снимал в бывшей гостинице "Камениц" на улице Невиим. Гостиница была шикарной лет сто назад. По преданию в ней останавливался на одну ночь Герцль и съехал наутро, обескровленный клопами. Клопов с тех пор вывели, но состояние здания, разделенного на жалкие меблирашки, было аварийным. В моей каморке только что потолок не обваливался. Впрочем, меня это как-то мало волновало. Функционально — значит красиво, как говаривал старик Корбюзье. А свою функцию холостяцкого гнезда разврата и творчества, иногда — творческого разврата, обшарпанная студия выполняла добросовестно. Я переснял ее у популярного в Израиле писателя Аркана Карива. "Гордись, — сказал он, вручая мне ключи. — Когда-нибудь на этом доме будет висеть табличка с моим именем". "Постараюсь оправдать доверие", — ответил я, а про себя подумал: "Это мы еще посмотрим, чье имя будет на табличке". Каривовская проза была занимательной, не более. Хорошей литературой я бы ее не назвал.

На ответчике была старая запись от Матвея, который, видимо, мучаясь совестью после той нашей телефонной беседы, еще раз извинялся, клялся в любви и обещал прислать E-mail. Алина тоже кокетливо отметилась, попросив не забывать ее и обидно адресуясь во множественном числе: "мальчики". Я набрал ее номер, но никто не снял трубку, а ответчика у нее сроду не было — не соответствовал, наверное, каким-то там богемным стандартам.

Была куча неважных сообщений от неважных людей. Но последним, без указания даты и часа, шел Гарик. Голос у него был какой-то встревоженный, и он просил перезвонить, как только я появлюсь. Нашел дурака! Гарик — Георгий Соломонович Ковалев — был редактором израильской русскоязычной газеты "Вестник", в которой мы с Матвеем бессменно и безвыходно вкалывали уже четыре года.

IV

В 1989 году, когда моя пролетаризация достигла, кажется, своего пика, стало ясно, что, если подать по-новой, можно уехать. Матвей окончил к тому времени институт и работал в проктологическом отделении 24-й городской больницы на Страстном бульваре. До того как грянула перестройка, его сионизм находился в латентном состоянии; будучи человеком хоть и заводным, а все ж практическим, он горячки не порол. Но в восемьдесят девятом вернулись из юности, из небытия наши — его, в основном, — мечты, и, обмозговав это дело за склянкой ворованнного Матвеем по месту работы медицинского спирта, мы собрали по инстанциям бумажки и отнесли их в ОВИР. Через полгода мы шли по трапу на борт самолета венгерской компании "Малев", доставившего нас в лучшем виде на Землю обетованную. Вид был что ни на есть хорошим, потому что на борту продавались за советские рубли маленькие такие бутылочки коньяку...

Похмелившись, потом оглядевшись, мы начали обустраиваться. Сняли на двоих квартиру на улице Яффо в Иерусалиме — роскошный пентхауз, на крыше которого можно было жарить шашлык, загорать в полном неглиже и делать много чего еще. Матвей было решил сдавать квалификационный экзамен и продолжать лечить геморрой, теперь уже — исключительно евреям; я собирался поступать в Еврейский университет на кафедру стран Латинской Америки и не без тоски думал о том, чем смогу заработать на пропитание. В дворники мне почему-то больше не хотелось. И тут австралийский газетный магнат Руперт Мердок додумался сделать широкий жест и учредить для новых репатриантов из России газету на русском языке, не уступающую по уровню ивритским. До того в Израиле существовало две русскоязычных газеты, влачивших, за малостью аудитории, довольно жалкое существование. Сотрудникам "Вестника" положили приличные зарплаты, а сама газета получилась довольно презентабельной, потому что имела право пользоваться всей базой "Мевасера" — одной из центральных израильских газет на иврите. Нас с Матвеем взяли за знание языков, не отличающее даже ту русскую литературную братию, которая окопалась в Израиле двадцать лет назад. Новое дело вызвало в нас новый всплеск энтузиазма, и из переводчиков мы были скоро повышены в журналисты...

* * *

Чего мог хотеть Гарик? Скорее всего, просто забыл, что я уже две недели в армии, и решил поинтересоваться, почему присылаю и последнее время так мало материалов. У них там в редакционном конвейере те еще понятия о бешеной эксплуатации в условиях полного бардака. Они нам и после смерти звонить будут, — требовать некрологов. Подставляться было ни к чему, даже имея официальную отмазку, и перезванивать Гарику я не стал.

С животным удовольствием я смыл с себя под душем армейскую грязь, покидал в цивильную сумку тренировочный костюм и полотенца и поехал в "кантри клаб". Ничто не дает мне такой заряд оптимизма и бодрости, как проведенный в качалке час. Карате я забросил давно — при моем образе жизни ходить на тренировки ко времени оказалось нереальным. Хотя в первое после приезда время я еще пытался тренироваться. Я даже выступил на чемпионате Израиля, но уже во втором круге какой-то араб из Назарета вышиб меня из турнирной таблицы, чуть не сломав мне нос. С тех пор я перешел на более усидчивую и спокойную физкультуру.

Качалка была, среди прочего, превосходным местом для медитации. Выполняя жим штанги лежа, я пришел к заключению, что, если Алина не материализуется в ближайшие час-два, надо будет обеспечивать себе на вечер альтернативное женское общество.

Закончив тягать железо, я попарился в сауне, принял душ и отправился на Бен-Иегуду в кафе "Атара", где мы часто тусовались, особенно по пятницам. Я занял столик, заказал кофе с круасоном и подошел к телефонной стойке у кассы. У Алины опять никто не ответил.

Записную книжку с девичьими номерами телефонов американцы называют little black notebook[12]. Русское название более сочное и, к сожалению, более жизненное: "сто обломов". Но мне повезло: начав с наиболее достойной по ранжиру кандидатки, я ее, во-первых, застал дома, а во-вторых, заручился немедленным и радостным согласием провести вместе вечер. Ночь подразумевалась в скобках. У Светочки были зеленые глаза, светлые вьющиеся волосы и роскошные, прямо из шеи растущие, загорелые ноги. Будем надеяться, что загар за зиму не сошел. Страшно довольный собой и жизнью, я вернулся за столик.

V

В "Атаре" мы познакомились с Алиной. Вернее, я познакомился. Я сидел один, пил кофе, поглядывая в разложенную на столе газету, но только делал вид, что читаю, а на самом деле, по обыкновению, разглядывал девиц. Существует бесконечное множество параметров, по которым можно классифицировать женщин: по цвету глаз, по длине ног, форме груди, по голосу и росту. Но есть одно качество, которое невозможно свести ни к каким замерам, хотя, только взглянув на женщину, ты сразу понимаешь, обладает она этим качеством или нет. У Ремарка это называлось умением создавать атмосферу. Мы сегодня говорим "аура". Но аура — совершенно пустое слово. Аура бывает разной. Та, про которую говорю я, заставляет забыть про все, про все частности и детали, и воспринимать ее носительницу как один цельный образ, к которому тебя просто страшно влечет, и все тут. Я спал с Алиной десятки раз, но, ей Богу, не могу даже сказать, хорошая ли у нее фигура. Зато я точно могу сказать, что каждого раза с ней мне мало, что я хочу ее всегда, что никогда не могу насытиться ею вдосталь. Кажется, это называется "роковая женщина".

Она сидела в дальнем углу кафе и, наклонив голову, сосредоточенно писала на больших разлинованных листах, которыми обычно пользуются студенты. Перед ней на столике лежал фотоаппарат; я не мог разглядеть, какой именно, но было видно, что это — не современный электронный изыск, а тяжеловесная профессиональная камера серьезного фотографа. Рукав черного вязаного свитера закрывал ей всю ладошку, оставляя снаружи только тонкие хрупкие пальцы. Время от времени она отрывалась от записей, рассеянно откидывала волосы со лба и смотрела перед собой, в никуда, и тогда ее выразительные полные губы приоткрывались в чуть заметной улыбке. Я встречал в жизни женщин и покрасивее, чем она, но никогда еще не попадал в такое поле безнадежной недоступности: я не мог себе представить, как эта девушка может кому-нибудь принадлежать.

Не знаю, на что я надеялся, направляясь в ее сторону. В общем-то, ни на что. Просто я чувствовал, что обязан подойти и заговорить с ней. О возможном результате я старался не думать.

— Простите, Бога ради, что помешал, но мы с вами, кажется, где-то виделись...

Ничего оригинальнее я в тот момент выжать из себя не смог. Она подняла голову и посмотрела на меня с доброжелательным любопытством:

— А почему вы были так уверены, что я говорю по-русски?

Получив зацепку, тему для продолжения разговора, я с облегчением затараторил:

— Понимаете, я заметил, что вы пишете слева направо. Само по себе это, конечно, еще ни о чем не говорит — вы могли бы писать на любом европейском языке, но в сочетании с аппаратом "Зенит"... И потом...

Я замялся.

— Что же потом?

— Вы мне показались настолько знакомой, настолько своей, что мне очень захотелось, чтобы вы говорили по-русски.

— О, это обязывает! Но раз я вам показалась своей, то давайте дальше по-свойски, без чеховского занудства. Меня зовут Алина. Несите сюда свой кофе, будем общаться...

Алина действительно оказалась фотографом. Она приехала три года назад из Ленинграда и второй год училась в иерусалимской академии художеств "Бецалель". Снимала, как и я, студию — совершенно несуразную комнатенку в полувосточном, полубогемном квартале Нахлаот. Все стены были обклеены ее работами, среди которых преобладали голые мужские торсы. В комнате с Алиной жили омерзительная в своей наглости кошка Маруся и попугай, который хлопал себя крыльями по бокам и пел "Raspoutin, lover of the Russian queen!"[13]

Интуиция не подвела меня: хотя мы и переспали в тот же день, Алина не стала моей. Обладать ею было невозможно даже в постели. Не то чтобы она была холодна, нет, Алина была очень теплым человеком. Но ее теплота с математически вывереной равномерностью распределялась между всем: искусством, кошкой, хорошо сваренным кофе, друзьями, дежурным бой-френдом. Алина никого не любила, она хорошо относилась. Из хорошего отношения к человеку она иногда шла с ним в постель. Подход к сексу у нее был еще более легким и необязательным, чем допускали даже отвязанные нормы нашего круга. Я сам познакомил ее с Матвеем чуть ли не на следующий день, а через неделю обнаружил, что она спит и с ним тоже.

Сначала я взбесился, потом впал в депрессию, затем предпринял несколько малоэстетических и глупых попыток объясниться с Алиной и добиться эксклюзива. Время делает рутинными даже те ситуации, которые казались поначалу невыносимыми и абсурдными. Пошатавшись и покорчившись, наш треугольник в конце концов достиг равновесного состояния. Мы дружили втроем, а с Алиной спали по очереди, хотя Матвей — чаще. Ему не болело, как мне, и он ее не напрягал. Я же, хотя давно бросил всякие попытки изменить статус кво и не устраивал больше разборок, оставался все же слишком заинтересованной стороной, а значит — потенциальной угрозой ее ровным отношениям с миром.

VI

Я посмотрел на часы. До встречи со Светочкой оставалась еще куча времени. "А не навестить ли старика Хенделева? — подумал я. — По пятницам нужно ходить в гости". Поэт Александр Хенделев жил в ста метрах от "Атары", в многократно воспетой им самим мансарде на улице Бен-Гилель. Я поднялся на восьмой этаж по вечнонемытой лестнице и постучал в дверь; вместо звонка на ней висела бронзовая колотушка в виде бычьей головы с потерянным выражением металлических глаз навыкате и с кольцом в носу.

"Антре!" — отозвался по-французски Хенделев, любитель всего изящного. У него, как всегда, паслась в квартире масса народа, в гостиной компания смурных мужиков похмельного образа писала пулю. Какие-то томные девочки театрально хозяйничали на кухне: разливали чай, конструировали бутерброды. И не ведали, бедняжки, что самое позднее — в следующую пятницу в хенделевской гостиной будут создавать уют уже совсем другие девушки. Впрочем, — мало чем отличающиеся по фактуре от этих. Поэт был ветреным и эксцентричным старым сердцеедом. Он встретил меня на пороге в домашнем халате вопиюще бордового цвета с вензелем А.Х. на груди и отложным воротником.

— Входи, служивый! Рад тебя видеть. Из милуима? Ну проходи, садись. Чаю? Ниночка, сделай-ка Илье чаю! Газеты сегодня читал? Нет?! Не может быть! Ты только послушай...

Политику Хенделев любил не меньше, чем поэзию, и втайне завидовал Маккиавелли больше, чем Бродскому, которого терпеть не мог. Схватив со стола номер последнего "Вестника", — иврит он не учил принципиально и газет на иврите не читал, хотя жил в Израиле с начала семидесятых, — поэт размашисто зашагал взад-вперед по комнате, декламируя отрывки из еженедельной колонки Вадима Магазинера.

"Версия о причастности израильских спецслужб к убийству на площади Царей Израиля получает все больше подтверждений по мере того, как нам становятся известны новые факты о деятельности БАМАДа. Предположение о том, будто бы агенты охранки были заранее осведомлены о покушении, подтверждается тем фактом, что Авигдор Хавив, сексот и провокатор БАМАДа по кличке "Коктейль", находился на площади Царей Израиля в момент покушения и первым, за сорок минут до официального сообщения по радио назвал собравшимся имя убийцы. Хавив знал, что Итай Амит собирается совершить покушение на главу правительства; трудно поверить, что он не сообщил об этом своему начальству. Если бы он в самом деле утаил эту информацию от БАМАДа, вступив в заговор с Амитом, невозможно было бы объяснить, почему Хавив до сих пор находится на свободе, и ему не предъявлено никаких обвинений в связи с совершенным убийством... Нам неизвестно, знал ли Хавив, какими пулями заряжено оружие Итая Амита. Однако многие сотрудники БАМАДа на площади были уверены, что пули в пистолете у Амита холостые. Примечательны показания вдовы убитого премьер-министра, которая в интервью армейской радиостанции от 28 октября рассказала буквально следующее: "Когда прогремели выстрелы и вокруг поднялась суматоха, охранявший меня сотрудник БАМАДа подошел и сказал: "Не волнуйтесь, пожалуйста, в вашего мужа стреляли холостыми пулями..." Я не знаю, почему он так сказал..." И вдова не одинока в своем незнании. Надо полагать, эту загадку могли бы прояснить показания высшего руководства наших спецслужб. Они же могли бы объяснить, куда исчез другой охранник премьер-министра, кричавший на площади про холостые пули, а после давший показания на комиссии Шабтая и пропавший затем без вести"...

— Ну, как тебе это нравится? — Хенделев отшвырнул газету, продолжая мерить комнату шагами. — Хунта, дворцовый переворот, заговор полковников. Где мы живем? Это же какое-то Чили пополам с Африкой. Третий мир, мать твою!

— Сашенька! — взмолился я, — Имей сострадание! Я только сегодня утром приехал. На уикенд. Вырвался, наконец, после двух недель из этого шхемского говна. Наши пикейные жилеты в роте только и делают, что глотки дерут с утра до вечера, базарят о том, как убили, зачем убили... Каждый себя Киссинджером считает, по меньшей мере. Так неужели я еще и с тобой должен мутотень эту обсуждать? Давай лучше выпьем и поговорим за поэзию.

Хенделев рассмеялся:

— Ты прав. Кесарю — кесарево. Ну их всех в жопу, в самом деле. Аленушка, водки!

И, рада услужить, послушная Аленушка принесла нам штофчик "кеглевича", а сама присела с краю стола, дабы издали внимать мужской беседе.

VII

Я засиделся у радушного Хенделева до самого вечера. Вдруг вспомнил про Светочку, бросился звонить и — вовремя, потому что моя пассия собралась уже удариться в обидки. Но модуляции моего бархатного голоса вернули ее на верный путь и заставили вспомнить о поставленной цели, в смысле — той, которую я ей на сегодня поставил. "Я мчусь, любовь моя! — заорал я в трубку на прощанье. — Продержись еще пятнадцать минут, я уже поднимаю алые паруса!"

Выпив, я вожу быстрее и лучше, чем трезвый. Это, конечно, опасное заблуждение многих водителей, но факт, что ровно через пятнадцать минут я был на месте. Мой горбатый "призрак шоссе" страшно завизжал тормозами и остановился как вкопанный, перед подъездом одной из башен в ряду мрачной крепости, называемой город-спутник Гило. Ненавижу все эти спальные районы вокруг Иерусалима. По мне, уж лучше жить в трущобе, но — в центре, где город имеет историю, лицо и характер.

Светочка основательно намарафетилась к свиданию, благо, я предоставил ей для этого достаточно времени. Когда она, подобрав полы плаща, пристроила на сидении рядом со мной свою выразительную попку в короткой юбочке, я почувствовал, что сейчас безо всяких преамбул завалю ее тут же, в машине. И, клянусь, сделал бы это, если бы в моем "жучке" спинки кресел откидывались хотя бы назад, а не вперед. Но поняв, что даже при полном содействии со светочкиной стороны ничего у нас внутри этой жестянки не получится, я подавил в себе зверя. Не без усилия воли, заметим.

— Куда прикажешь, душа моя?

— Ой, не знаю, мне, в принципе, все равно. Ты решай.

— Решаю предложить тебе свиную отбивную в "Ми ва-ми", а потом — кегельбан в Тальпиоте. Идет?

— Классно!

В ресторане я взял Светочке вина, а себе, чтобы не понижать градуса, — водки. Говорливая Светочка развлекала меня университетскими сплетнями и байками, а я благосклонно их выслушивал. На этой стадии свидания порядочный мужчина еще оказывает партнерше требуемое приличием внимание. Получив свое, он превращается в эгоистическое животное, которому бы только покурить, да и заснуть носом к стенке... Покончив с отбивной, я откинулся на спинку стула и закурил. Как замечательно все-таки чувствовать себя in the right place with the right girl[14].

— Ну что, в боулинг?

— Ага!

Я давно заметил, что выбивание шарами кеглей определенно настраивает женщин на сексуальный лад. Как и всякий другой спорт, в котором имитируется насилие. Стрельба, например. Попадание в цель всегда имеет сексуальную коннотацию. Тира в Иерусалиме нет, поэтому в мою обязательную программу соблазнения входит кегельбан. Кроме того, я сам отлично играю и выгодно смотрюсь здесь на фоне остальных посетителей, играющих, как правило, очень любительски и неловко. Я выработал собственную силовую манеру, играю самым тяжелым шаром и пускаю его так, что даже при не очень метком ударе он сваливает кегли за счет огромного импульса. Но и промахиваюсь я редко, и обычно каждый второй мой бросок выбивает всю десятку. Светочка, оказавшаяся в кегельбане первый раз в жизни, имела явные способности. Она выбрала легкий шар, но накатывала правильно и красиво. Вообще, когда что-нибудь делается правильно, оно и выглядит красиво.

Я с удовольствием наблюдал за светочкиными движениями. Разгоряченная игрой и азартом, в своей минимальной юбке, она вызывала у меня еще более сильные эмоции, чем давеча в машине. Почему, кстати, в таких случаях говорят "заставляла чаще биться мое сердце"? Сердце тут было совершенно ни при чем. Мы сыграли четыре партии, и я с трудом увел ее оттуда.

— Светик, птичка, пойдем. Есть вещи поувлекательнее кегельбана.

— Да? Что же, например?

Ах, сколько же у нас теперь в голосе огоньков и искорок! Нет, правильно я делаю, что вожу сюда женщин.

— Это я тебе скоро объясню. И даже продемонстрирую.

— А мне понравится?

— Ты будешь плакать от восторга.

— Правда? Обещаешь?

Вначале я планировал, что, приехав домой, мы попьем кофе. Но теперь было уже ясно, что кофе отодвигается на "после". У меня даже не хватило терпения поставить какую-нибудь располагающую музыку. "Ты знаешь, — сказал я, раздевая ее, — я очень рад, что у тебя не сошел за зиму загар..."

VIII

Я собирался докурить и классически повернуться носом к стенке, когда зазвонил телефон. Почему, интересно, переспав со мной, все женщины считают своим долгом и правом отвечать на звонки, да еще таким тоном, будто они за мной замужем лет десять. "Илью? — удивилась Светочка. — А кто его спрашивает?" Нет предела наглости их сестры!

— Ну-ка, дай сюда трубку!

Светочка, кажется, подумала, что я ей сейчас врежу. Правильно подумала.

— Я слышу, любимый, ты там не скучаешь.

В голосе у Алины звучали издевка и обида одновременно. По вывернутому кодексу нашего долгого романа ей было можно, а мне нельзя. То есть мне не возбранялось, конечно, но всякий раз заносилось в графу "измена". Она ведь мне ничего не обещала, а я своих клятв в любви не отменял. Следовательно, я их нарушал.

— Мать, что у тебя за привычки телефонировать в час ночи?

— А что, я помешала?

— Уже нет, не радуйся. Я тебе, кстати, звонил сегодня, но не застал.

Светочка демонстративно сопела и надувала губки. Еще одна оскорбленная невинность.

— Извини, была занята, — голос у Алины сделался вдруг тяжелым и усталым, — Слушай, Илюшенька, я ужасно волнуюсь. Матвей исчез...

— Что значит "исчез"? Насколько я знаю, он за границей по каким-то важным делам. Разве он тебе не говорил, что уезжает?

— Говорил, конечно. Но он, во-первых, сказал, что вернется не позже четверга, а во-вторых, обещал позвонить. Сегодня пятница, суббота уже даже, а он никак не объявился. Я не знаю, что делать...

Меня вдруг разобрала злоба. Один Штирлица из себя изображает. Другая, мало того что обламывает кайф, так еще в мелодраму мне предлагает сыграть в час ночи Не спросила даже, как я сам, как мне служится.

— Слушай, с каких пор ты стала а идише маме? И вообще, что за страсти по Матвею? Ну, задержался, ну, не позвонил. Он тебе, в конце концов, не супруг, чтобы ежедневно отчитываться.

Я, конечно, перегнул палку. Этo было свинством и безвкусицей. Ревнивец хренов!

— Знаешь, Соболь, ты такой мудак, что на конкурсе мудаков займешь второе место. Знаешь, почему?

— Знаю, мать, знаю. Потому что — мудак. Ну, ты права. Ну, не кипятись. Я, между прочим, ужасно надеялся тебя сегодня увидеть...

— Так приходи.

Я покосился на Светочку. Кажется, ее и так, и так придется вычеркивать из маленькой черной книжечки. Жаль.

— Не исключено. Только попозже.

— Когда "попозже"? Хотелось бы знать. А то можешь застать врасплох, как я тебя.

— Ну, не знаю. Не могу тебе точно сказать. В любом случае, сначала позвоню, о'кей?

— Ладно. Как тебе служится-то? Ты вообще надолго домой?

— До воскресенья.

— Понятно. Так ты реши, чего хочешь, и как сориентируешься — звони.

— Так и сделаю.

— Целую тебя.

— Я тебя тоже. Пока.

Когда я положил трубку, Светочка со слезой в голосе потребовала немедленно отвезти ее домой. Ладно, подумал я, отвезу, а потом поеду к Алине.

Несмотря на поруганные чувства, выпить кофе на дорожку моя маленькая дурочка не отказалась. Я возился с джезвой в уголке, заменяющем мне кухню, когда опять зазвонил телефон. Обиженная Светочка даже головы в его сторону не повернула. Гарик сказал сразу, и я не успел удивиться тому, что он звонит мне в пятницу во втором часу ночи: "Погиб Матвей".

IX

Свете я дал денег на такси. Ничего не объяснял — не мог говорить. Сознание работало абсолютно четко, и никакого кома не стояло у меня в горле, но говорить я не мог. Я все готовил, подводил себя к тому, чтобы открыть рот, а он — не открывался. С ужасной отстраненностью, как бы раздвоившись, я пытался диагностировать свое состояние и, наконец, понял, что со мной происходит: я перестал думать. Мне сказали, и теперь я знал, что Матвея нет, и это, не мысль даже, — сообщение, бесформенное и не имеющее визуального образа, никуда не двигалось. Я не мог думать дальше.

Человек, к счастью, многое способен делать на одних условных рефлексах. Я завел машину и поехал к Гарику. Открыл настежь окна и слушал свист декабрьского ветра. Много позже, вспоминая эту ночную поездку, я понял, что не мог тогда двигать головой; руки и ноги делали все, что нужно для управления машиной, а головы я повернуть не мог и смотрел только прямо перед собой.

Я спустился в долину Эйн-Карема и остановился перед виллой, в которой жил Гарик. Надо было выйти из машины, но для этого у меня, кажется, не осталось уже и рефлексов. Не знаю, сколько времени я просидел совершенно неподвижно. Вдруг я увидел, что не выключил фары. "Так ведь можно и аккумулятор посадить", — подумал я с досадой. И тут, как будто кто-то схватил меня за плечи и начал сильно и безжалостно трясти.

Сначала я рыдал беззвучно, только страшно трясся и хватал ртом воздух. Потом хлынули слезы, потоки слез, я не знал, откуда столько взялось. А потом мне стало легче. Я выкурил сигарету, утер лицо бумажными салфетками, вытащил себя рывком из машины и поднялся по каменной лестнице на широкое мраморное крыльцо, уставленное цветочными горшками.

X

Открывший мне двери Гарик был в пиджаке, которого не снимал даже дома. Он не сказал ни слова, только кивнул и жестом предложил мне пройти в комнату. На журнальном столике у камина были расставлены тарелки с закуской. Посредине высилась бутылка "абсолюта". Спиной к камину сидел за столиком ответственный редактор "Вестника" Леня Комар, добрейшей души человек и алкоголик, прозванный за длинные волосы Махно. При виде меня он сделал попытку подняться, но тут же свалился обратно в кресло. Судя по всему, они сидели так уже давно и успели прилично нагрузиться. По Гарику, правда, не было видно. Но по нему никогда не видно: тринадцать лет лагерей закалили его основательно. В семидесятом году Ковалева судили за сионистскую деятельность и дали "на всю катушку", но за два года до окончания срока выпустили в обмен на освобожденного Пиночетом секретаря чилийской компартии Луиса Корвалана.

Гарик налил, и мы молча выпили.

— Вот такие, понимаешь, дела. — Гарик вздохнул и стал вставлять в мундштук сигарету. — Позвонили мне вчера из МИДа. Они получили телеграмму из израильского представительства в Гонконге.

— В Гонконге?! — опешил я. — Почему в Гонконге?

— Ну, там все это случилось...

— Погодите, погодите. А вы знали, что Матвей поехал в Гонконг?

— Нет, не знал, — Гарик перехватил мой вопросительный взгляд, откашлялся и продолжил, — Он попросил у меня несколько дней отпуска. Сказал, что, может быть, привезет хороший материал для газеты, и чтобы я ему тогда засчитал как рабочие дни. Ну я, разумеется, ответил, что, мол, посмотрим сначала, чем ты нас порадуешь, а там и решим.

— И вы не спросили, куда он едет?

— Почему не спросил, — спросил. Он ответил, что едет в Амстердам, туды-сюды... Ну, я не стал дальше допытываться. Человек взял отпуск, его дело, как им распорядиться.

— Так, Георгий Соломонович, что же в телеграмме?

— В телеграмме... — Гарик опять вздохнул и стал сосредоточено прикуривать. — В телеграмме сообщается, что израильский гражданин Матвей Станевич погиб в результате автомобильной катастрофы на полуострове... Погоди, не помню названия...

Гарик сунул руку во внутренний карман пиджака и достал сложенный вчетверо листок и очки. Надев их, он развернул листок и прочел:

— "...в результате автомобильной катастрофы на полуострове Каулун в Гонконге. Полиция ведет расследование".

— А это у вас сама телеграмма?

— Нет, это ее текст, который мне переслали из МИДа по факсу.

Леня взял в руки бутылку:

— Давайте еще по одной. Помянем.

Я посмотрел на него, пытаясь что-то припомнить. Был какой-то важный вопрос, который я хотел ему задать.

Вспомнил!

— Леня, дорогой, неужели он тебе за эти дни ничего оттуда не прислал, а? По факсу, по модему? Совсем ничего?

Комар с грустью покачал головой:

— Ничего, Илюша. Он, наверное, с собой вез... Э-эх... Ну, ладно, давайте. Не чокаясь.

Я опрокинул рюмку и полез в карман за сигаретами.

— Ты давай, мужик, закуси чем-нибудь, — сказал Гарик.

— Ага, спасибо, попозже чуть-чуть... Какая-то еще смутная мысль не давала мне покоя. Башка была как ватный шар. Но я должен вспомнить, должен... Значит, так. Комару он ничего не прислал. Алине не позвонил. Мне — тоже. В смысле, оттуда он мне не звонил, только перед отъездом, отметился на автоответчике... Идиот! Господи, что ж я за дебил такой!..

— Георгий Соломонович, где у вас компьютер?

— А что такое?

— Матвей перед отъездом обещал написать мне электронной почтой. А я, кретин, приехал домой и не проверил. Надо посмотреть, вдруг что-то есть от него в моем почтовом ящике. Где ваш компьютер?

Все вместе мы поднялись на второй этаж в кабинет Гарика. Его допотопный компьютер сильно контрастировал с роскошью виллы. Запустив звонилку, я ввел телефон "Датасерва", и через пару секунд эта хромая компания попросила пароль. Первым делом я запросил у компании "NetVision", в которой у Матвея был счет, информацию о его последнем подключении. Сервер, подумав, сообщил мне, что matvey@netvision.net.il, в реальной жизни — Matvey Stanevich, последний раз пользовался собственным счетом в среду, 27 декабря, в 23:15 по израильскому времени, причем заходил он туда из организации dialup.hongkong.org. Имеет непрочитанную почту, добавил сервер. Что ж, в этом Матвей не одинок.

Мой собственный почтовый ящик за две недели моего отсутствия разбух от писем. Дрожа от нетерпения, я начал листать вниз страницы экрана. Есть! Письмо от Матвея! Датировано средой. Вперившись в текст, я прочел вслух:

Iluha, mne dazhe ne ploho, mne pizdec! V tom smysle, shto, kazhetsa, otygralsa huj na barabane. К pis'mu privyazan file na 50K — moj reportazh s petlej na shee. Prochti ego i vse pojmesh. Dva raza menya uzhe pytalis' ubit' — snachala na ostrove, potom v nochlezhke. Sejchas ja zavis u odnoj mestnoj damy, ty о nej prochtesh v reportazhe. Ona ко mne nezasluzhenno dobra, no, bojus', poklonniki moego zhurnalistskogo talanta najdut menya i zdes'. Poprobuju segodnya otsuda vybratsa. Inshalla, kak govoryat nashi arabskie druzja.

Ilja! Bez gromkih slov i prochej hujni: esli so mnoj shto-nibud' sluchitsa, ty dolzhen dovesti statju do pechati. Lyubl'u tebya i Alinu, bud'te bditel'ny.

— Что такое "иншалла"? — спросил Гарик рассеянно.

— Буквально "если захочет Аллах", — ответил я не оборачиваясь.

Я распаковал файл и получил его Z-модемом на компьютер Гарика. Это была огромная, написанная по-русски статья, начинавшаяся словами "Боинг авиакомпании Cathay Pacific начал снижаться, нагнув тупое рыло, прямо в океан..."

XI

На чтение статьи у нас ушел почти час. В состоянии полного шока мы спустились в гостиную и расселись по своим прежним местам. Леня поторопился наполнить рюмки. Мы оба посмотрели на Гарика. По старшинству и по должности слово было за ним. Гарик должен был высказать свое мнение и дать руководящие указания.

— Ну вот что, — Гарик поморщился и потер пальцами седые виски. — О том, что всем до поры до времени держать язык за зубами, это, я надеюсь, вы и сами понимаете. То, что прислал Матвей, — это, конечно, бомба. И хотя последствия взрыва сейчас не может оценить никто, наш долг эту бомбу взорвать. Журналистский долг и долг перед Матвеем.

Гарик поднял наполненную рюмку:

— Ну, за Матвея, за его память, пусть земля ему будет пухом.

Я почувствовал, что сейчас опять зайдусь в рыданиях. Только не здесь, сказал я себе. Здесь мы будем обсуждать деловую сторону, а плакать ты будешь в другом месте. Терпи, сука!

Я влил в себя водку и потянулся вилкой за выложенным на блюде сервелатом. Все выпитое за вчерашний день и сегодняшнюю ночь начало подкатывать к горлу. Судорожно проглотив кусок колбасы, я запил его соком и повернулся к Гарику:

— Георгий Соломонович, значит, мы с этим в воскресенье выходим?

— Хотелось бы, конечно. Но, боюсь, не получится. Придется это дело отложить до понедельника.

— Почему до понедельника?

— Такую статью мы не можем дать раньше "Мевасера", не можем поперед батьки в пекло. А Шайке Алон уехал в Каир наблюдать, как Барак с Асадом ручкаться будут. Вернется только в субботу ночью. Без него решение о публикации в "Мевасере" никто на себя не возьмет.

Гарик встал с кресла и подошел к камину. С минуту он не отрываясь смотрел на огонь, потом перевел взгляд своих колючих глаз на меня:

— Сможешь за субботу перевести статью на иврит?

— О чем разговор!

— Когда у тебя кончается увольнительная?

Смотри ты, помнит, что я в армии!

— В воскресенье и кончается...

— Я договорюсь для тебя о встрече с Шайке у него в редакции в девять утра в воскресенье. Успеешь перед армией завезти ему перевод?

— В принципе, я в девять уже должен быть на базе, но для такого дела можно и опоздать. Хоть и нежелательно. А почему так важно, чтобы именно я отвез Шайке перевод статьи? Я могу в субботу вечером забросить его вам домой, а в Тель-Авиве любого пошлете, чтобы отнес.

— Мы с Комаром с утра заняты. А посвящать в эту историю посторонних раньше времени я не хочу. Можно было бы отправить с посыльным, но это ненадежно: иди знай, к кому оно может попасть. Потом, у Шайке могут возникнуть вопросы, предложения, возражения — не знаю, что. Короче, надо, чтобы ты лично с ним все обсудил и обо всем договорился. Ну так как, сможешь?

— Будет cде.

Гарик проводил меня до дверей и вышел вместе со мной на крыльцо.

— До свидания, Георгий Соломонович, — попрощался я и начал спускаться по ступенькам. Гарик не отозвался. Я обернулся и увидел, что он стоит, засунув руки в карманы, и сосредоточенно смотрит куда-то в сторону. Наверное, даже не слышал меня. Я хотел было развернуться и идти дальше, но Гарик вдруг заговорил:

— Статью Матвея внимательно прочел?

— Да вроде — да.

— Не хочу тебя пугать, но, думаю, ты и сам понимаешь, что те, кто убил Матвея в Гонконге, охотились именно за статьей...

— Я знаю, что вы хотите сказать: что теперь они будут охотиться за мной и за вами. Я тоже подумал об этом. На самом деле, не будут. Если бы они считали, что он успел передать свой материал, им не нужно было бы его убивать. В конце концов, они же не маньяки какие-то, а... люди на службе.

— Не знаю, — Гарик нахмурился. — Может, ты и прав. Но все-равно прошу тебя: зря не подставляйся. Будь здоров!

Он резко повернулся и зашел в дом. Дверь за ним закрылась. Я остался стоять на лестнице еще с минуту, пытаясь собраться с мыслями. Посмотрел на часы: 4:37. Алина. Последний час я уговаривал себя, что можно сказать ей и по телефону. Теперь я понял, что по телефону никак не смогу. А кроме того, я должен и хочу быть сейчас с ней.

XII

В единственном окне алининой каморки горел свет. Я помолился: "Господи, хоть бы она была одна!", и нажал на кнопку звонка. Алина открыла сразу, не спросив кто. На ней было желтое кимоно, расшитое чайными розами. Она сначала посмотрела на меня отсутствующим взглядом, потом вдруг улыбнулась своей самой лучшей, самой теплой улыбкой и, протянув руку, погладила меня по щеке:

— Я уже и не ждала, что придешь. Замерз? — Она взяла меня за рукав пальто и провела в комнату. — А мне не спится чего-то. Такая, знаешь, тоска. Вот, — она махнула рукой на лежащую на диване раскрытую книгу, — Ремарка стала перечитывать, "Три товарища"...

Алина замолчала и внимательно посмотрела мне в лицо:

— Знаешь, ты ужасно выглядишь. Тебе нужны чашка кофе, рюмка бренди и женская ласка. Кажется, все это у меня найдется...

— Алина...

— Что, милый?

— Нет, ничего... Скажи, а до какого места ты дочитала?

— Ой, до грустного. Там, где Готфрида убивают, помнишь? Как хорошо, что ты пришел! Мне было так одиноко. Садись, я буду за тобой ухаживать.

Алина включила чайник и стала доставать из шкафчика посуду. Я сел на диван, закурил и подумал о том, что не должен поддаваться соблазну и проводить параллели между нами и до стерильности надуманными героями Ремарка, ведущими себя, как какие-нибудь рыцари Круглого стола. У Ремарка — сказка, утопия, а наша непотребная жизнь вряд ли подходит для описания в сентиментальном романе. Нет, не похожи мы на героев Ремарка, скорее — на персонажей Достоевского, со всеми их вывертами...

— Сколько тебе сахара? — Алина поставила рядом со мной на диване поднос с кофе и бренди. — Ах, да чего я спрашиваю, я же помню. Две ложки, правильно?

Я кивнул. Алина положила мне в стакан сахар и стала его размешивать. Не прерывая своего занятия, она спросила:

— Так ты мне расскажешь, что произошло?

Я молчал.

— Ладно, не рассказывай.

Алина продолжала размешивать в стакане давно уже растворившийся сахар и одновременно тихонько покачивалась всем корпусом. Мы оба молчали. Наконец, я почувствовал, что больше не могу этого выдержать.

— Алина...

— Не надо, Илья, милый, не надо! Я все знаю, я все поняла, я догадалась, когда ты только вошел, но мне так хотелось, чтобы это было неправдой! Чтобы этого не было! Я ведь, Илюшенька, я ведь уже два дня, как знаю, — она села на ковер перед диваном и обхватила мои колени. — Скажи мне, в среду? Ведь в среду? Я наклонил голову.

— Господи! Ну зачем я ведьма такая!

* * *

Когда у нас кончились слезы, мы заснули как были, в неловких позах на узком диванчике. Я проснулся в полдень от страшной головной боли, сухости во рту и ломоты в затекшей спине. Стараясь не разбудить Алину, я осторожно спустил ноги с дивана, встал и со стоном потянулся. Алина тут же открыла глаза.

— Знаешь, Илья, — тихо сказала она таким голосом, как будто не засыпала ни на минуту, — я думаю, что нам стоит пойти в Старый Город.

Она была права. Оставаться в четырех стенах замкнутыми друг на друга было больше немыслимо: мы просто сошли бы с ума. Надо было как-то встряхнуться, куда-то пойти. Более подходящее место, чем Старый Город, с его пестротой, шумом, толпой, трудно было придумать. Мы потеряемся в кривых вавилонах его улиц, сольемся с его базарами, дадим гортанным крикам торговцев и терпким сумбурным запахам оглушить себя так, что на время затупим, забудем, вздохнем. А передышка нам нужна.

XIII

Мне чудом удалось найти место для парковки недалеко от башни Давида, сразу за зданием полиции, в начале крытой части улицы Армянской патриархии. Машину пришлось притереть почти вплотную к стене, так что выйти я мог только с алининой стороны. Я захлопнул дверцу, взял Алину за руку, и мы отправились гулять по городу, по которому ходили сотни раз и всеми составами, какие только позволяют выстроить из нашей компании законы комбинаторики: втроем, парами, поодиночке. Прогулки заканчивались обычно в Мусульманском квартале, в знаменитой своим хумусом харчевне Абу Шукри.

Мы вернулись к Яффским воротам, через которые въехали в Город. За стеклами арабских кафе стояли наряженные елки. Черт возьми! А я ведь и забыл совсем, что завтра — Новый Год.

— Так странно, — сказала Алина задумчиво. — Израиль считается европейским, передовым государством на диком Ближнем Востоке. Но когда приходит Новый Год, оказывается, что палестинцы нам с тобой ближе, чем израильтяне...

— Ну, не все, — возразил я, — только палестинцы-христиане. И потом, это очень поверхностная близость. Если бы мы с тобой родились в Тунисе, то, наверное, испытывали бы ностальгию, гуляя по мусульманскому кварталу в Ид аль-Фитр[15].

— Все равно, странно... Послушай, ты не против, если мы посидим в каком-нибудь из этих кафе? Не хочется идти к Абу Шукри. У него... нет елочки.

Я невольно улыбнулся.

— Чего ты смеешься? Я дура, да?

— Ну что ты! Я ведь, знаешь, наверное, чувствую то же, что и ты. Только стесняюсь сказать. Пойдем, я тоже хочу... под елочкой.

Мы сели за столик в кафе прямо напротив башни Давида, превращенной в официально-парадный символ объединенного Иерусалима. Алина взяла себе чай с яблочным пирогом, а я заказал турецкий кофе и рюмку бренди. По количеству потребляемого алкоголя, я, кажется, в самом деле начинал смахивать на ремарковского героя, но похмелиться было необходимо — мне ведь сегодня еще работать.

Алина вытащила из моей пачки сигарету и прикурила от стоящей на столике свечки с изображением сцены поклонения волхвов. Я почему-то с детства люблю смотреть на курящих женщин. Алина глубоко затянулась, выпустила дым поверх моей головы, потом посмотрела мне в глаза и спросила:

— Ну, теперь ты мне все расскажешь?

— Нет.

— Понятно... — она замолчала и, опустив взгляд, стала сосредоточенно выдергивать ворсинки из рукава своего свитера, нежно-розового свитера из ангорской шерсти. Я испугался, что она сейчас заплачет.

— Алина, милая, — я потянулся через стол и взял в свою руку ее маленькую теплую ладошку, — я, правда, пока не могу тебе рассказать. Ты мне веришь?

Она едва кивнула и опустила голову еще ниже. На желтый пластик стола упала капля, потом другая. Я попытался дотронуться ладонью до ее лица, вытереть слезы, но Алина закрылась обеими руками и замотала головой.

— Послушай, — сказал я, — ты очень скоро все узнаешь. Гораздо раньше, чем ты думаешь. И потом, сама посуди, какое это имеет сейчас значение?

Алина выпрямилась. Лицо у нее было совершенно мокрым. Прежде чем достать бумажную салфетку, она протянула руку к моей рюмке и сделала из нее большой глоток. Потом вытерла лицо, высморкалась и снова посмотрела мне прямо в глаза:

— Ладно, ты можешь хранить свою военную тайну, как Мальчиш-Кибальчиш пополам с Павкой Корчагиным. Я не буду больше тебя доставать. Скажи мне только одну вещь: ему действительно так позарез надо было во все это соваться?

Я закусил губу и отвернулся. Честно говоря, это был вопрос, который я до сих пор боялся задать самому себе. Алина оказалась смелее меня. И умнее.

— Если смотреть со стороны, то, конечно, нет. Я бы не стал, ты бы не стала. И, будь наша воля, мы и его бы постарались остановить, отговорить. Но ты же знаешь Матвея. Он всегда делал то, что ему было в кайф. А задание, которое он получил, поверь мне, было самым кайфовым, о каком он только мог мечтать...

Я все-таки сболтнул лишнее, но Алина, кажется, не обратила внимания. Она достала из пачки еще одну сигарету и медленно произнесла:

— Значит, погиб на задании...

Значит, заметила!

— Алина, пойми...

— Не надо, Илюша, не мучайся. Нельзя, так нельзя. Я потерплю.

Она прикурила сигарету, сделала глоток чая и, неожиданно улыбнувшись, заговорила ровным и спокойным голосом:

— Ты, знаешь, я много думала об этом. После того как убили премьер-министра...

На этих словах я чуть не выронил рюмку из рук. К счастью, Алина смотрела не на меня, а сосредоточилась взглядом на елке, светящейся гирляндами лампочек из угла кафе.

— ...и начался этот всенародный плач Ярославны, я поначалу не понимала, почему я никак не могу пробудить в себе жалость. Да, конечно, я ничего не смыслю в политике. Тем не менее я все-таки способна понять, что когда убивают премьер-министра, это, в общем-то, национальная трагедия и все такое. Ладно, допустим, все израильтяне страшно идейные, даже маленькие дети, и раз уж случилась национальная трагедия, так им, идейным, положено плакать. Но они постоянно твердили, как им жалко, по-человечески жалко погибшего премьера. А у меня и тут эмоции — по нулям. В конце концов, я поняла, почему я его не жалею: я ему завидовала. По телевизору все время крутили фильм с его биографией, и я смотрела и думала: вот бы мне так! Славно прожить жизнь и, когда все уже будет достигнуто, когда уже не к чему будет стремиться, на самом пике геройски погибнуть...

Подожди немного, подумал я с тоской в желудке, послезавтра ты узнаешь насчет геройской смерти. Вслух я сказал:

— Ты молодец, Алина, ты все понимаешь, как надо... Слушай, мне ужасно не хочется оставлять тебя сейчас одну, но...

— Но у тебя встреча с той, которая ответила мне вчера по телефону?

— Да нет, ты с ума сошла! Просто мне предстоит еще одно очень важное дело.

— А меня ты с собой взять не можешь?

— К сожалению, нет. Я завезу тебя домой, а к вечеру, когда освобожусь, приду к тебе или — ты ко мне.

— Шу бтыамель филь-балад иль-адиме?[16], — раздался вдруг голос у меня над ухом. Я улыбнулся и, встав, протянул Али руку:

— hек, минрух мишуар. Тфаддаль маана. Уод![17]

Алина, не понимающая, что происходит и как такое вообще может быть, сделала мне большие глаза.

— Потом объясню, — сказал я по-русски, уловив ее удивление: присевший за наш столик араб был негром, черным, как дядюшка Том.

XIV

Черные палестинцы в Израиле есть, но их очень немного. Встречая темнокожих людей в Восточном Иерусалиме, Алина, как, впрочем, и многие другие израильтяне, наверняка принимала их за туристов. Между тем в мусульманском квартале Старого города живут несколько сот черных палестинцев — потомков жителей Судана, совершивших в двадцатые годы хаддж в Иерусалим, да и оставшихся здесь жить. Мой приятель Али Абдель Хади был одним из потомков суданских паломников. В свое время он играл видную роль в подпольном руководстве Народного фронта, а в 1968 году был осужден на двадцать лет за то, что подложил бомбу в урну на углу улиц Невиим и Штраус — там, где сегодня находится Культурный центр советских евреев. Взрывом было ранено пять человек. Освободившись досрочно благодаря известной сделке с Джибрилем, Али оставил не только террор, но и политику, выбрав себе тихую и довольно прибыльную специальность экскурсовода.

Али был человеком неимоверно общительным и даже салонным — в той мере, в какой это слово применимо к левантийским кофейням. Свою клиентуру он набирал прямо на улице. Набирал — мягко сказано: он просто хватал туриста за рукав и не отпускал до тех пор, пока тот не соглашался совершить "альтернативную прогулку", как это называлось в рекламном лексиконе Али. Как-то раз у Яффских ворот он цапнул по ошибке меня и был страшно обескуражен, когда я ответил ему по-арабски "муш ла-зем"[18]. Узнав, что я — израильтянин, к тому же из России, Али заявил, что я обязан оказать ему "шарраф"[19] и выпить с ним кофе. Мы зашли в то самое кафе, в котором сидели сейчас с Алиной. Али рассказал мне свою историю, а затем начал расспрашивать о жизни русских израильтян. "А где они обычно проводят время?" — поинтересовался он среди прочего. "Как раз там, где ты в 68-м году положил бомбу", — ответил я.

Меня Али полюбил за то, что я, во-первых, неплохо говорил на арабском, который начал учить в армии, а потом на городских курсах; а во-вторых за то, что, в отличие от большинства русских, я не был расистом. Для меня же Али был замечательным источником информации о том, что происходит в палестинской среде — как в народе, так и в руководстве: даже отойдя от дел, он не терял старых связей и был в курсе всех событий.

Усевшись за столик, Али перешел на иврит, который после многих лет, проведенных в израильской тюрьме, знал в совершенстве.

— Ну что, — начал он, — угостить вас фалафелем? Как говорится, один фалафель для двух народов?

— Нет, спасибо, Али, мы не голодны. Расскажи лучше, что происходит?

— Как "что"? Сам разве не знаешь? Закладываем основы демократии нового палестинского общества. На этой неделе познакомился с методами допроса в родном БАМАДе...

— Ну и как?

— Что тебе сказать... Они от вас многому научились, но не всему еще.

— В смысле?

— В смысле — не бьют пока.

— А чего хотели?

— Того же, чего и ты: информации.

— Не обо мне, надеюсь?

— Очень ты им нужен! У них сегодня сверхзадача выявить всех, кто про Абу Амара анекдоты рассказывает.

Абу Амар была партийная кличка Ясера Арафата.

— А что, есть анекдоты? — спросил я с любопытством.

— Да сколько хочешь! И я даже знаю, кто их распространяет.

— Кто же?

— Он сам! Потом его люди смотрят, кто смеется. Ох, хитрый человек Абу Амар!

— Да брось, Али! В совке про Брежнева тоже говорили, что он специально про себя анекдоты придумывает. Все это — чушь. Это говорят про всех диктаторов.

— Не знаю, не знаю, — не унимался Али. — А что чуть ли не каждый год идут слухи про смерть Абу Амара, скажешь, тоже чушь? То в него из Ар-Пи-Джи стреляют, то самолет его пропадает, то инсульт его разбил... И каждый раз — слезы, всенародный траур... Флаги с черной ленточкой, траурные речи, выбирают преемника... А через несколько дней — глядь: живехонек, меняет приближенных. Кто недостаточно скорбел — уходит в отставку. И хорошо, если не вперед ногами...

Я посмотрел на Алину и понял, что общество моего палестинского друга безумно ее тяготит. Да я и сам, признаться, был не в настроении слушать именно сейчас его майсы. Я извинился перед Али за то, что должен бежать, сердечно с ним попрощался, и мы ушли.

Мы жили в пяти минутах ходьбы друг от друга, и я очень боялся, что, пока я буду переводить матвеевскую статью, Алине придет в голову зайти ко мне без звонка.

Я высадил Алину на Агрипас рядом с ее домом, но еще долго не мог уехать, потому что она требовала с меня разнообразные клятвенные обещания в том, что мне не предстоит ничего опасного. Наконец, мне, вроде бы, удалось ее успокоить, и я поехал к себе.

XV

Войдя в дом, я почувствовал, что мне невыносимо хочется спать. Но времени было в обрез: дай Бог закончить работу к утру. Я сварил полную джезву крепчайшего кофе и сел за компьютер. У Гарика я прочитал статью вскользь, следя только за главной линией сюжета. Сейчас мне приходилось вчитываться в каждое слово. Это был типичный матвеевский текст, Матвей at his best[20]: точность в описаниях, скрупулезное отношение к деталям, топографическая четкость арены событий и головокружительно ясная последовательность изложения. Я поймал себя на том, что, хотя читаю статью по второму разу, она по-прежнему воспринимается как остросюжетный детектив. Не хуже, чем у Тополя и Незнанского. А ведь все это Матвей писал, зная, что на него охотятся, понимая, что ему, может, осталось недолго... Смог бы я так на его месте? Вряд ли. Мне малейший шум заснуть не дает, а уж писать в лихом авантюрном ключе, когда вокруг такое... Нет, я бы точно не смог. Посмотрим, сумею ли хотя бы сделать достойный перевод.

Некоторые вещи пришлось изменить — они явно не канали в ивритском варианте. Так, например, мягко говоря, малоизвестного израильтянам Миклухо-Маклая я без сожаления заменил на Марко Поло, тем более что последний больше соответствовал месту действия. Хотел было заменить Штирлица на Полларда, но тогда пришлось бы выкидывать приведенную Матвеем там же программную цитату "подождите, партайгеноссе, я перемотаю пленку", а мне ее стало жалко. Цитату из Бродского я тоже оставил: какого черта, в конце концов! Лауреат Нобелевской премии. Не знают — их проблемы.

В девять позвонила Алина, обрадовалась, что я дома, и попросила разрешения прийти "хотя бы на чуть-чуть". Я подумал, что неплохо бы мне сделать на часок перерыв, и разрешил. Повесив трубку, я пошел принимать душ.

Я уже закончил мыться и начал растираться полотенцем, когда услышал, как открылась входная дверь.

— Илья, ты где?! — испуганно позвала Алина.

Я крикнул ей, что в ванной, скоро выйду. Потом я услышал, что Алина включила телевизор. По одним только доносящимся из-за стены звукам я догадался, что государственный канал опять крутит документальный фильм о жизненном пути покойного премьера. После всего, что я узнал из статьи Матвея, я больше не желал подставлять уши под патоку лживого официоза. "Выруби это дерьмо!" — заорал я Алине. Звуки за стенкой немедленно прекратились. Успокоившись, я накинул халат и вышел из ванной.

— Ты чего так раскричался? — спросила Алина.

— Извини, нервы стали ни к черту.

— Понимаю... — Алина забралась в кресло с ногами и откинула волосы со лба. — Послушай, я раньше как-то не обращала внимания, а сейчас стала смотреть этот ролик в которой уже раз, и вдруг подумала: а почему его сын на похоронах был чисто выбрит? Ведь, по иудаизму, вроде бы, не положено?

— Потому же, почему премьера хоронили в гробу, а не в саване, как положено по еврейскому обряду... Помнишь рассказ Бабеля "Конец богадельни"? Старички зарабатывали тем, что сдавали внаем один-единственный гроб. "В дубовом ящике покойник отстаивался у себя дома и на панихиде; в могилу же его сваливали облаченным в саван". А потом немцы убили в бою коменданта гарнизона Герша Луговского, и товарищи приказали положить его в могилу в гробу...

— Как ты все помнишь!

— Я помню наизусть трех авторов: Бабеля, Довлатова и Кибирова.

— Но ты мне все равно не объяснил. Почему семья премьера не хоронила его по еврейскому обычаю?

— Да потому что они атеисты пальмахной закваски, вот почему!

Мы попили чаю, и я, скрепя сердце, отправил Алину обратно домой. Переводить я закончил под утро. Проспав мертвым сном три часа, я со страшным трудом разлепил глаза в начале восьмого, влез в так и не постиранную форму, запихнул в вещмешок распечатку статьи и дискету, подхватил М16 и поехал в Тель-Авив встречаться с редактором "Мевасера" Шайке Алоном.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

УЛИЦА РИВЛИН, ТЕЛЬ-АВИВ

1 ноября 1995 года

00:20

Лица человека за рулем новенького опеля "корса" цвета металлик было практически не видно: оно было скрыто тенью от щитка под ветровым стеклом. Улица Ривлина после полуночи практически не освещалась. Света двух рахитичных фонарей, установленных в разных концах этой улицы еще в те времена, когда Меир Дизенгофф был городским головой в Тель-Авиве, едва хватало на то, чтобы отвоевать у чернильной темноты два сизых пятна на асфальте. А большего обитателям этой улицы никогда и не требовалось, ибо в квартале престарелых "йеким" — выходцев из Германии, сохранивших чинный распорядок жизни с самого приезда в Палестину в середине тридцатых, никому бы в голову не пришло возвращаться домой позже полуночи, после того как гасли большие лампионы на соседней улице Бограшов..

Опель "корса" остановился у подъезда дома номер одиннадцать, прямо напротив медного щитка с надписью "Киностудия Куф & Куф". Вернер вылез из машины, все время оглядываясь вокруг, пытаясь разглядеть в темноте любой признак подозрительного движения или постороннего присутствия. Уверившись — совершенно, впрочем, ошибочно — в том, что за ним не следят, он толкнул скрипучую калитку рядом с вывеской киностудии, и по каменной дорожке, делящей надвое черный палисадник, торопливо добрался до единственного в доме номер 11 подъезда. Киностудия занимала весь подвал, а ключ хранился здесь же, позади электрического щита, слева от бронированной двери. Вернер нашарил ключ, вымазав кончики пальцев бурой пылью, открыл дверь, вошел и спешно запер ее за собой.

В помещении киностудии было еще темнее, чем в подъезде, и глаза вошедшего отказывались привыкнуть к этой сплошной черноте. Постояв с минуту возле самой двери, Вернер неохотно зажег свет. Трескучие неоновые лампы под потолком осветили облупившуюся краску на стенах прихожей и несколько стеклянных дверей, ведущих в смежные студийные помещения. Не теряя больше времени, он толкнул ту из дверей, которая была к нему ближе всего, прошел в аппаратный зал и уселся на крутящемся стуле перед дисплеем одного из студийных компьютеров. Вернер достал из глубокого бокового кармана своего бумазейного плаща любительскую видеокассету Video8, отыскал на передней панели компьютера ячейку нужных размеров и вставил туда кассету, надавив пальцами на ее торец.

С равномерным жужжанием кассета ушла в предназначенный для нее вход. Зажглись два дисплея над главным пультом компьютера, и сразу на них возникла одна и та же сцена: на правом экране — в черно-белом изображении, на левом — в полном цвете. Паркинг, охрана, правительственный лимузин... Не глядя на экраны, Вернер набрал команду Rendering на клавиатуре компьютера. "Вставьте оптический диск", — зажглась надпись в небольшом жидкокристаллическом окошке над клавиатурой. "Уже вставлен", — пробормотал Вернер, досадуя на глупую машину, и нажал на Enter. Раздался щелчок, потом заурчал по-кошачьи оптический дисковод, переваривая вставленный диск. В нижней строке обоих экранов зажглись таймеры, отсчитывая время записи. Вернер откинулся на спинку вертящегося стула, достал сигарету и прикусил фильтр, не закуривая. Его длинные анемичные пальцы барабанили по кромке стола. Нервы, подумал Вернер, нервы сдают. Когда это кончится, надо куда-нибудь уехать подальше. На работу не вернусь, квартиру отпишу сестре...

Кончилось быстрее, чем он ожидал. Обернувшись на непонятные звуки из передней, Вернер увидел силуэты людей в темной раме входной двери. Он успел разглядеть направленное на него дуло "беретты", а потом раздался выстрел. И сразу же где-то вдалеке послышался надрывный вой полицейской сирены.

ОТСТУПЛЕНИЕ: ШАЙКЕ АЛОН

Шайке (урожденный Иешаягу) Алон занял пост главного редактора газеты "Мевасер" довольно неожиданно, в том числе и для него самого. Случилось это вскоре после того, как финансовая группа Мердока, решив закончить свою неудачную трехлетнюю эпопею на рынке израильской прессы, продала газету обратно в местные руки. Покупателем выступил мультимиллионер Юсуф Мавроди, тунисский еврей, сделавший в свое время головокружительную карьеру в израильских спецслужбах, а затем использовавший накопленные за время работы связи для открытия собственной лавочки по продаже израильского оружия диктаторским режимам Центральной Африки и Латинской Америки. Своих денег в это дело он не вкладывал, а выступал посредником между небедными заморскими покупателями и собственными приятелями из директората израильской оборонки. Предприятие Мавроди в первые же годы существования принесло своему владельцу неслыханные барыши, ибо комиссии взимались с обеих сторон, причем львиная их доля, поступавшая из-за границы, никак не отражалась в налоговых ведомостях.

Заработав первые десять миллионов долларов, Мавроди, опять-таки благодаря прежним связям, сумел удачно вложить их в бумаги государственных корпораций, выставленных в те дни к приватизации. В результате этих сенсационных сделок Мавроди к началу 90-х годов стал одним из влиятельнейших людей в Израиле: владельцем второго в стране холдингового консорциума "Каспей ха-ционут". Тут предприимчивый уроженец Туниса осознал собственную значимость, и ему захотелось иметь свою газету. Правда, канадский магнат Холинджер, у которого Мавроди попытался было перекупить — со значительной переплатой — контрольный пакет "Джерузалем пост", наотрез отказался даже встречаться с израильским нуворишем. Этот первый опыт на местном газетном рынке произвел на Мавроди самое неприятное впечатление. Но тут на его удачу группа Мердока объявила о своем намерении продать "Мевасер" — и Мавроди оказался первым в списке покупателей, так что сделку удалось закрыть даже без конкурса.

Став обладателем газеты, Мавроди сперва собирался сделать ее генеральным директором самого себя, а главным редактором — своего младшего сына Юлия, известного тель-авивского шалопая и мажора. Однако друзья объяснили ему, что престижу газеты это может серьезно повредить. Так что Мавроди, будучи человеком разумным, несмотря на тщеславие и незаконченное среднее образование, отказался от этого намерения. Сына Юлия он назначил гендиректором, а на должность главного редактора пригласил Моти Гранота, знаменитого разоблачителя, свалившего правительство Рабина в 1977 году своевременно опубликованным репортажем о валютных счетах премьерской четы в США. О том, что заставило Гранота соблазниться на приглашение Мавроди, можно лишь догадываться, но долго он у руля "Мевасера" не задержался. Довольно скоро ему доложили, что новый хозяин газеты "подкармливает" нескольких журналистов, которые печатают в разных разделах "Мевасера" рекламные статьи о предприятиях, входящих в империю Мавроди, — его гостиницах, автосалонах, "кантри клабах" и турагентствах. Рассвирепев, Гранот написал Мавроди письмо об отставке, которое назавтра опубликовали все газеты, кроме "Мевасера". Отрывки из этого письма спустя несколько месяцев после драматической отставки Гранота использовались в платной рекламе других газет, красовались на многометровом щите напротив Рамат-ганской алмазной биржи и были расклеены по бортам автобусов "Дана".

Для Мавроди-старшего это был тяжелый удар. В сердцах он едва не продал газету. Но потом, представив себе злорадство всех этих польско-литовских снобов из Северного Тель-Авива, когда они узнают о его позоре, Мавроди дал себе зарок идти до конца и победить, несмотря на неудачный дебют. Всем советчикам, предлагавшим кандидатуры звезд местной прессы для назначения на должность, оставленную Гранотом, он указал на дверь. "Звезд больше не будет, — сказал Мавроди, — звезды моей газете не нужны. Ей нужны добросовестные и лояльные работники".

Шайке Алон соответствовал этому определению больше, чем любой другой сотрудник издательской группы "Мевасер". Пятнадцать лет он бессменно возглавлял службу новостей газеты, даже не задумываясь о возможном повышении в должности и никак на него не претендуя. Он чувствовал себя на своем месте — и в самом деле, он был на месте, насколько я вообще могу судить о таких вещах. Шайке Алон был, на мой взгляд, лучшим руководителем деска во всем средиземноморском бассейне — жесткий и исполнительный администратор с молниеносной реакцией и изумительным чутьем на горячие новости. В бытность мою ответственным выпускающим ежедневного "Вестника" мне десятки раз приходилось присутствовать на редакционных летучках "Мевасера" у Шайке в кабинете. Неизменно я поражался тому, как этот человек умеет держать в голове каждую заметку и публикацию идущего в печать номера (в первой тетрадке "Мевасера", которую готовил его деск, было в те дни шестнадцать страниц большого формата), как он следит за графиком подачи статей и как успевает за время подготовки номера переговорить с каждым репортером и автором выпуска, от собкора в Вашингтоне до спортивного комментатора, отправленного обозревать футбольный матч в Беэр-Шеве.

Карьеру журналиста Шайке начал в свое время в пресс-службе армии, куда его перевели из танковых войск после тяжелого ранения, полученного на сирийском фронте в Шестидневную войну. После демобилизации "Мевасер" взял его на полставки военным корреспондентом. В ночь на 6 октября 1973 года Шайке передал в редакцию свой репортаж на 200 слов, подробно рассказывавший обо всех последних перегруппировках египетских войск вдоль линии границы. Из этой заметки, свидетельствующей со всей очевидностью, что завтра египтяне начнут войну, военная цензура выбросила 190 слов, оставив лишь имя автора и последнюю фразу: "В штабе ЦАХАЛа ведется постоянное наблюдение за передвижениями неприятельских войск". Текст этой заметки, со всей цензурной правкой, висит теперь в рамочке под стеклом на стене у Шайке в кабинете... После войны Шайке взяли в штат "Мевасера", где он быстро продвинулся из корреспондентов в редакторы, а после возглавил деск.

Я многому научился у Шайке Алона, и он с удовольствием помогал мне осваивать азы нелюбимой профессии в "Мевасере". Я думаю, что он добровольно записался в мои наставники, отдавая дань всеобщему сионизму сезона — в случае Шайке, не излеченному и поныне. В те времена, на пике повального увлечения игрой в абсорбцию, газетные опросы извещали, что каждая израильская семья готова принять, обогреть и накормить пару-тройку новоприбывших. Шайке Алон свой план по абсорбции выполнил на мне, взявшись не только учить меня ремеслу, но и устроив мне фантастическую халтуру корреспондента по русским делам в "Мевасере". Этот приработок, разрешенный даже моим кабальным договором об эксклюзиве, приносил мне в иные месяцы больше денег, чем основная работа в "Вестнике". Матвей страшно потешался над этой моей халтурой, хотя в душе, как я полагаю, завидовал если не глупой славе, то заработкам. К сожалению, всенародный интерес к судьбе репатриантов довольно скоро сошел на нет, и к началу войны в Персидском заливе все ежедневные газеты избавились от соответствующих рубрик. Ликвидированы были даже ставки корреспондентов по делам алии. Мне, правда, удавалось иногда тиснуть заметку-другую о российско-израильских связях, а в дни августовского путча я сутки просидел на телефоне в редакции "Мевасера", обеспечив газету подборкой актуальных интервью со всеми своими московскими приятелями. Но с Шайке я встречался все реже, особенно после того, как Матвею удалось убедить Гарика поставить в редакции модем, и все иерусалимские сотрудники "Вестника" вообще перестали являться на работу, отправляя свои материалы по телефонному кабелю.

Когда после скандала с отставкой Гранота новый хозяин газеты назначил Шайке Алона главным редактором, я даже не знал, стоит ли радоваться за моего давнего покровителя. С одной стороны, главный редактор "Мевасера" — козырная должность, и из анонимного — хоть и всемогущего — сотрудника редакции Шайке в одночасье стал национальной знаменитостью. Его портреты и биографии были сразу опубликованы во всех газетах, интервью с ним заполнили теле— и радиоэфир, ссылки на него начали появляться в корреспонденциях CNN и "Тайма". С другой стороны, Шайке пятнадцать лет опровергал собственным примером знаменитый принцип Питера, гласящий, что никакой работник не может долго удержаться в должности, для которой он более всего подходит: его непременно переведут на другой род работы, в которой он наименее компетентен. И вот явился Юсуф Мавроди, как некий deus ex machina или пресловутый бетховенский аккорд, чтобы восстановить в отношении Шайке этот универсальный принцип, сделав лучшего на Ближнем Востоке начальника деска весьма посредственным главным редактором.

Его блестящие администраторские таланты, умение организовать работу деска в режиме страшного давления, чутье и цепкая память не пригодились Алону в новом качестве. Теперь его задача была определять направление и стиль огромной газеты, выпускающей 350 полос "таблоид" в неделю, привлекать авторов для колонок, самому писать статьи "От редакции", да к тому же еще присутствовать на всех официозных мероприятиях. За 15 лет работы начальником деска Шайке, по его собственному признанию, не обзавелся даже пиджаком для подобных оказий. Выяснилось, что для своих новых функций Шайке является далеко не самой удачной кандидатурой. О стиле и содержании неновостных полос "Мевасера" он не имел ни малейшего представления. Он их и не читал никогда. Собственных идей о том, что стоит в газете исправить, у него не оказалось. На официозных мероприятиях его плюгавая коренастая фигурка в неуклюже висящем костюме смотрелась невпечатляюще; особенно прискорбное зрелище он являл собой на международных тусовках, не владея ни одним языком, кроме иврита, да двух десятков слов на арабском (из армии) и идиш (от польской бабки). Интервью у Арафата ему пришлось брать через переводчика, ибо коронная фраза его арабского лексикона "Уаэф, ана батухак!"[21] мало подходила для оказии...

Но самой большой катастрофой были колонки, которые Шайке начал писать по всякому удобному и неудобному поводу, ставя их на первую страницу обложки — там, где высоколобая "Адама" помещает обычно комментарии своих политических и военных обозревателей к центральной новости дня. Более плачевного примера наивной графомании в израильской журналистике я, пожалуй, и не припомню. До такой патетики даже национально-религиозный "Халуц" не опускался. Назавтра после убийства премьер-министра обложка "Мевасера" украсилась статьей Шайке "Мы все теперь — сироты". А после того как в БАМАДе признали-таки, что ближайший соратник и конфидент убийцы, Авигдор Хавив, действительно работал на секретную службу и имел кодовое имя "Коктейль" (разоблачение впервые появилось в "Мевасере"), Шайке поспешил опубликовать за собственной подписью авторитетное сообщение, что Хавив был "не агентом, а всего лишь осведомителем секретной службы". Публикуя это важное известие, Шайке ссылался на "надежные источники в руководстве БАМАДа" — те самые источники, которые еще за день до статьи в "Мевасере" яростно отрицали любую связь между Хавивом и секретной службой.

— Паноптикум, — кипятился Матвей, прочитав заметку Алона. — Газета раскрывает заговор века, а назавтра ее главный редактор публикует на обложке статью, в которой оповещает urbi et orbi, что он больше верит заговорщикам, чем собственным журналистам... И не потому, что сам он старый пердун, не способный принять реальность как она есть, а потому, видите ли, что он получил сведения из самых достоверных источников... Охренеть можно. Совсем это пальмахное поколение из ума выжило...

— Шайке не из пальмахного поколения, — вяло возразил я, — он лет на двадцать моложе...

— Значит, он умственно отсталый ровно на эти самые двадцать лет, — категорично отрезал Матвей.

Я не нашелся, что ему на это ответить.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МАТВЕЙ

XVI

В приемную Шайке Алона я вошел около девяти часов утра. Главный редактор "Мевасера" был уже на месте: из-за притворенной двери кабинета доносился его приглушенный голос. Судя по интонациям, он основательно вставлял своему собеседнику, но ответов слышно не было. Перечить Алону в здании "Мевасера" было как-то не принято... Бессменная секретарша Алона, пожилая очкастая Ривка, сперва даже не узнала меня — в полевой форме и с М-16. Она, возможно, приняла меня за кого-нибудь из племянников Шайке или, хуже того, за одного из его многочисленных новых протеже, штампованных ювенилов из армейской пресс-службы.

— Чем могу помочь? — ее вопрос прозвучал сухо, как слова признательности из аппарата по продаже сигарет.

— Ривка, доброе утро, — поздоровался я.

— Боже мой, Илья! — она всплеснула руками, — тебя и не узнать в этой форме... А я думала, что русские не служат... Ты две ложки кладешь в растворимый? Мой повелитель занят, важный разговор, освободится минут через пять. А лимон положить? Я так давно тебя не видела...

Произнеся это все на одном дыхании, Ривка принялась делать мне кофе. Я присел в одно из кожаных кресел возле ее стола.

— Я слышала о том, что случилось с твоим другом Моти. Трагедия, ужасная трагедия. Как такое могло произойти, совершенно невероятная вещь. И молодой же парень, тридцать лет всего, — Ривка протянула мне чашку кофе с плавающим на поверхности лимоном, — Шайке говорит, что он успел прислать какой-то репортаж... Журналист гибнет на работе...

Я глотал горячий кофе, ничего ей не отвечая. Ривкины монологи этого и не требовали.

— А почему ты больше ничего для нас не пишешь, — продолжала Ривка, — я уже не оформляла тебе чеков почти полгода. Другие дела, наверное, поинтереснее, — в ее голосе промелькнула нотка обиды, — но Шайке мне несколько раз говорил, что хочет заказать тебе материал... Судя по чекам, он этого так и не сделал, он такой забывчивый, такой забывчивый, ему все время надо обо всем напоминать...

Голос Шайке за дверью стал громче. Теперь можно было различить не только грозовые интонации, но и отдельные слова — нелестные для собеседника. Наконец, раздался заключительный аккорд — видимо, удар кулака по столу, и в дверях кабинета возник, затравленно озираясь, заведующий международным отделом "Мевасера". Имени его я не вспомнил бы под пыткой. Он выбежал из приемной, даже не взглянув на нас.

— Сейчас тебя позовет, — заверила Ривка. — Он быстро остывает, просто утро такое, неудачное. Надо кофе ему сделать, он с сукразитом пьет... Сейчас столько разного сукразита стали продавать в магазинах, что не разберешь, какой стоит покупать...

— Молодой господин Соболь уже прибыл? — раздался голос Шайке Алона из селектора на ривкином столе. — Давай его сюда.

Я вошел. Шайке сидел в высоком кожаном кресле, спиной к окну, за которым грузовики сновали по мосту Мозеса, в стороне от улицы Петах-Тиквы; рекламный щит на крыше здания библиотеки "Мевасера" призывал граждан страховаться только в больничной кассе "Маккаби". Небо над Тель-Авивом висело серое, пасмурное, да и в кабинете было довольно сумрачно, так что Шайке виднелся темным силуэтом на фоне черной кожи своего трона.

— Заходи, солдат, — пригласил меня Шайке, указав жестом на кресло у стола, — как служба идет?

— Шхем эвакуируем, — доложил я обстановку. — Как ваши дела?

— Да плохо наши дела, — Шайке махнул рукой. — Идиоты, лентяи, работать никто не хочет. Охотятся за дешевыми сенсациями, о деле не думают. Вот Одед у меня сейчас был...

Ах да, заведующего международным отделом звали Одед. Его всегда так звали, сколько себя помню в этом здании, но я за это время двух слов с ним не сказал.

— Представляешь, его ребята нарыли в Нью-Йорке какого-то анонимного типа из ФБР, который готов подтвердить, что весь план убийства премьер-министра был им известен еще летом. И они якобы пытались сообщить об этом нашим, а наши проигнорировали. Он говорит, что там масса доказательств. А я ему пытаюсь объяснить, что анонимно любой дурак может такую сенсацию родить. Вот если бы этот американец назвался, оказался бы какой-нибудь крупной шишкой в ближневосточном отделе...

— А что за доказательства? — спросил я, скорее из вежливости, чем из интереса. Шайке завелся.

— Ну какие, к черту, могут быть доказательства! Меморандум какой-нибудь, докладная записка, письмо. Я таких доказательств могу испечь вагон и маленькую тележку, не сходя с этого места. Они же нотариально не заверены! Ладно, сколько я могу тебе на жизнь жаловаться. Давай, рассказывай, что тут там у тебя.

— У меня репортаж, — сказал я. — Отправлен из Гонконга по электронной почте в прошлую среду.

— Ах да, Георгий мне говорил, что это бомба, что-то историческое... Какая, впрочем, разница. Читай, разберемся.

Я сел поближе к окну, достал из сумки распечатку своего перевода, разложил ее перед собой на столе и начал читать. Шайке слушал, откинувшись на спинку кресла, жадно втягивая зловонный дым своего "Тайма" и изредка стряхивая пепел в здоровенную стеклянную пепельницу, в которой с утра уже скопилась пирамидка основательно — до самого фильтра — прогоревших окурков.

XVII

"Боинг" авиакомпании Cathay Pacific начал снижаться, нагнув тупое рыло, прямо в океан. Десятки раз я слышал и читал о том, что взлетно-посадочная полоса гонконгского аэропорта Кай-Так вдается на километр в тихоокеанскую бухту. Но одно дело услышать, а совсем другое, когда твой собственный самолет пикирует, как машина покойника Гастелло, в изумрудные воды, где полоска бетона неразличима, а видны лишь солнечные блики на ряби морской. Мой сосед, откормленный китайский бизнесмен в костюме из серого твида, явно не новичок на этом рейсе, тоже забеспокоился, даже вспотел. Трудно привыкнуть к цивилизации нашим желтым братьям, подумал я, глядя в иллюминатор на неумолимо приближающийся снизу океан и чувствуя себя внуком Марко Поло. Но вот легкий толчок, и наш "Боинг" уже покатил по серому асфальту в сторону черной клетчатой стеклобетонной глыбы — зала прилета самого крупного в мире терминала гражданской авиации. Так, во всяком случае, определен Кай-Так в брошюре гонконгской туристической ассоциации. И я, хоть не много видал в своей жизни аэропортов, склонен в это поверить.

Пограничный контроль оказался делом нескорым. Бесчисленных пакистанцев, индусов, корейцев и жителей континентального Китая британская погранслужба допрашивала нещадно, с дотошностью, на которую, по мнению многих израильтян, способны лишь наши собственные прыщавые ищейки в аэропорту имени старика Б.Г. Пестрая и шумная очередь к будкам пограничного контроля напоминала свежие кадры руандийской хроники или лучшие времена на Красной площади... На стойках в зале прилета всем не гражданам Британской империи предлагалось заполнить медицинский формуляр на желтой картонке, где я законопослушно указал все данные о поносах, головных болях и резях в животе, постигших меня за последние трое суток. О вчерашнем похмелье я решил не упоминать. Пограничник в синем мундире поспешно отложил мой формуляр в сторону и возвратил мне паспорт со свежим штампом Immigration Service HONG KONG и профилем односпального британского левы. Здравствуй, Ее Императорского Величества колония. Привет тебе из наших Палестин.

Человека, приехавшего меня встречать и ожидавшего прямо за таможенной стойкой, звали Хонг By, что, вероятно, означает по-китайски "само гостеприимство", или "добро пожаловать в Гонконг, дорогой израильский гость". Во всяком случае, именно с таким выражением господин Хонг мне представился, сияя крепкозубой улыбкой на смуглом лице. Как я успел заметить еще в самолете, южная ветвь ханьской нации отличается от своих северных собратьев темной кожей и несколько выступающими угловатыми скулами. Господин Хонг не составлял исключения. Кроме того, — и здесь мой сопровождающий также оказался в струе — жители Гонконга почти поголовно носят очки и изъясняются на вполне сносном диалекте английского языка. Что неудивительно, пока они остаются подданными британской короны. Интересно, что ждет их дальше?.. Возможно, через пару лет носителей очков и английского языка здесь поубавится, но кожа у населения вряд ли посветлеет до привычного нашему глазу бледножелтого оттенка.

— Забавно излагает твой приятель, — заметил в этом месте Шайке Алон, который до сих пор слушал меня, не отрываясь. — Конечно, это не журналистика. Это какой-то Алеф-Бет Иегошуа с Даррелом вперемежку. Придется править, когда будем печатать...

— Да, репортаж действительно не об этом, — согласился я, а про себя подумал, что Матвей, скорее всего, писал эту часть еще до главных событий, в уютном спокойствии своего гостиничного номера в отеле "Пенинсула". Он не знал еще в тот момент, будет ли у него более интересный предмет повествования, чем путевые заметки о посещении Колонии — вот и лил воду, заранее отчитываясь перед Гариком о проделанной налево работе... Шайке Алон кивнул, и я продолжал читать.

XVIII

Господин Хонг усадил меня на переднее сиденье своего просторного "воксхолла" стального цвета. Я сперва решил, что он из ложно понятого китайского гостеприимства предлагает мне вести машину, но потом сообразил, что просто руль у "воксхолла" находится справа — как и у всех остальных автомобилей на дорогах Ее Величества. Хонг завел мотор, и в салоне раздалась сладкая, как сахарный сироп, китайская музыка: ария из тайваньского сериала "Летящая лиса над серебряной горой", как он объяснил мне с гордостью. Покуда в потоке красно-черных такси мы выезжали с многоэтажной аэро-портовской стоянки, я успел выучить все аккорды, используемые тайваньскими композиторами для услаждения слуха своих соотечественников во всем мире. Я подумал, что смог бы, наверное, сам неплохо зарабатывать сочинением китайских шлягеров, если газета "Вестник" почему-либо перестанет меня кормить. Своему провожатому я этого не сказал, а вежливо улыбнулся и отвесил тайваньской эстраде какой-то неуклюжий комплимент, от которого тот просиял, как неоновая вывеска над супермаркетом 7-11.

— Очень популярная серия, — сказал господин Хонг убежденно. — В Китае продано сто миллионов таких кассет. В Гонконге — первое место в хит-параде с января.

"Сто миллионов кассет... Пиратских, конечно", — подумал я, а вслух спросил:

— Разве в Китае разрешается продавать тайваньскую продукцию?

— Конечно, нет, — поспешно ответил Хонг, пожав плечами, словно досадуя на мою непонятливость, — Там эти кассеты продаются как китайские народные песни. А выпускает их какая-нибудь шанхайская фирма, которая принадлежит хозяевам в Гонконге...

— А жителям Гонконга разрешается владеть китайскими фирмами? — спросил я, окончательно доказав собеседнику своею дремучую неосведомленность в дальневосточных делах.

— Тридцать процентов предприятий в Большом Китае принадлежит гонконгскому капиталу, — ответил он. — И наоборот.

После этой фразы он надолго ушел в свои мысли. Я не стал прерывать их ход нелепым вопросом о том, откуда капиталисты Большого Китая взяли денег на покупку третьей части Гонконга — нам ли прихватизации не знать...

— Не понимаю, — прервал меня Шайке Алон. — Что такое прихватизация?

— Это когда русское партийное начальство распихало акции государственных предприятий по своим карманам в начале перестройки, — объяснил я. — Непереводимая игра слов...

— А, ну да, — быстро согласился Алон. — Это, конечно, тоже придется выбросить. Но цифра интересная. Надо рассказать об этом Либману. Мы совсем ничего про Гонконг не пишем, а стоило бы...

Либмана я немного знал по пресс-конференциям и служебному буфету. Этот шарообразный бородатый старик доживал свой век в "Мевасере" редактором скучнейшего экономического приложения "Деловая жизнь". За четыре года работы редактором в газете, принадлежащей к группе "Мевасер", я ни разу не видел в этом приложении ни одного материала, достойного перепечатки в "Вестнике". Говорят, что в свое время Либман был подающим надежды активистом правящей партии, но вынужден был уйти из политики после какой-то темной истории, и его отставка спасла честь вышестоящего начальства. За выслугу лет товарищи пристроили верного Давида редактором в экономическое приложение, которое он не мог загубить, ибо и до него "Деловая жизнь" была пресней мацы. Но и поднять издание было превыше его сил.

Мы меж тем выехали со стоянки аэропорта, спустились в громадный многоуровневый тоннель и понеслись, если верить указателю над его прямоугольным горлом, в сторону Каулуна, до которого оставалось семь километров. Разглядывая в самолете карту Гонконга, я заключил, что Каулуном называется полуостров, где расположена вся континентальная часть колонии. Однако другая карта, прихваченная мною уже на аэропортовской стойке, внесла коррективы, в справедливости которых я убеждался теперь на местности. Помимо всего полуострова, в жилом массиве колонии Каулуном, как выяснилось, называется лишь прибрежный район, растянувшийся полукругом вдоль океана, прямо напротив делового и административного центра на острове Гонконг. Именно туда направлялись мы с мистером Хонгом, вынырнув на свет из недр скоростного тоннеля и въехав на запруженную машинами центральную улицу старой части колонии — Натан Роуд. Та же подробная карта сообщала, что Натан Роуд, начавшись от окраины Новых Территорий, рассекает надвое районы с орнитологическими названиями Лай Чи Кок и Сам Шуй По, заканчиваясь у самого моря в туристической мекке Цим Ша Цуя, где и расположен знаменитый отель "Пенинсула".

XIX

— Он что, решил тут всю карту пересказать? — пробурчал Алон, но я оставил его комментарий без внимания. Можно подумать, что авторы самого "Мевасера" никогда не растекаются мыслью по древу, чтобы покрыть пустующую газетную площадь. Я, впрочем, был согласен с редактором, что предисловие затянулось, но знал, что до начала основного действия Шайке придется потерпеть еще пару страниц дорожной лирики.

— Хорошая гостиница "Пенинсула", — словно отгадав ход моих картографических изысканий, заметил господин Хонг. — Немного с колониальным уклоном, конечно. Сегодня многие любят другие гостиницы, чтоб сто пятьдесят этажей и чтоб кругом пластик и стеклобетон. У нас тоже таких понастроили на острове. "Кемпинский", "Хилтон", "Шератон", "Холидей Инн"... Но я не понимаю, в чем удовольствие, они же все одинаковые, от Акапулько до Сингапура, эти небоскребы. А "Пенинсула" — это старая добрая Британия, это хороший стиль, мягкие ковры, бронзовые лампы, европейская кухня. В Большом Китае нет таких гостиниц. И на Тайване нет. Вот в Макао есть "Король Эдуард"...

— Каковы ваши инструкции, господин Хонг? — перебил я рассуждения своего спутника. Мы миновали пару станций метро с трехчленными китайскими названиями, и впереди, за лесом громадных кондоминиумов, обступивших Натан Роуд с обеих сторон на всем протяжении, вдали виднелся уже парапет городской набережной. Где-то там, у самого берега, находится моя гостиница, мой заранее заказанный номер, в котором я приму, наконец, горячий душ и посплю пару часов перед тем, как отправляться на задание. Хотелось бы приступить к этим процедурам безотлагательно, а не выслушивать вместо этого в номере рассуждения гостеприимного китайца о многообразии гостиничной архитектуры.

— Инструкции? Я снял вам гостиницу на три дня и арендовал с завтрашнего утра прогулочный катер. С рассветом мы отправляемся на Длинный остров. Я дам вам мобильный телефон и все время буду поблизости, пока вы там закончите свои дела. Потом я заберу вас и отвезу в аэропорт. Кстати, сколько времени вы собираетесь пробыть у вашего друга на острове?

— Спросите что-нибудь полегче, мистер Хонг, — ответил я, — ведь я даже не знаю, что это за человек и зачем он хочет со мной встречаться.

— А он вовсе даже этого не хочет, — сказал мой собеседник, и в выражении его глаз мне почудилась какая-то ленинская хитринка, как писали в свое время жополизные биографы вождя. Впрочем, от желтой расы ленинский прищур не требует никаких дополнительных мимических усилий... Как бы то ни было, мистер Хонг явно знал о цели моего приезда в Гонконг больше меня. Что неудивительно, ибо я не знал о ней ничего ровным счетом. Люди, оплатившие мне командировку, сказали лишь, что интервью с одним человеком на Длинном острове в Гонконге перевернет мир, а попутно сделает меня богатым и знаменитым. Если, конечно, я выйду из этой истории живым... Но на это они только намекали. И еще они сказали, что в аэропорту меня будет ждать господин Хонг, который надлежащим образом проинструктирован о целях моего визита. До сих пор их информация оказывалась верной, а главное — они действительно оплатили мой билет и выдали командировочные авансом. А уж насчет выжить — эту задачу я как-нибудь решу, с Божьей помощью. Уже четвертый десяток лет я с ней справляюсь, и, вроде бы, успешно...

— Стриптиз какой-то, — Шайке Алон, недовольно поморщился. Ему явно не нравился ни ритм повествования, ни обилие деталей личного свойства. — У вас что, в русской прессе, так принято? Писать обо всем, что съел в командировке и на чьи деньги это было оплачено?.. Не удивлюсь, если дальше он подробно опишет визит в гонконгский публичный дом или курение опиума в притоне перед роковым свиданием...

— Ничем тебя, Шайке, не удивишь, — усмехнулся я, — даже это ты угадал. А насчет того, что мы про себя все пишем и подробностей не пропускаем, так это правда. Потому что мы из голодного края, и читатель наш оттуда же. Мира мы не видели, с главами государств не обедали. Если наш человек попал на прием или, скажем, в Гонконг, то он находится там за всех, кому это никогда не будет по чину и по карману. Наш читатель нас туда делегировал и ждет от нас подробного отчета...

— Читай дальше, — перебил Шайке весьма нелюбезно. Видимо, напоминание об этническом неравенстве в обществе победившего сионизма ранило его патриотический слух. А может быть, его просто заинтриговало, что дальше по ходу текста его ждет репортаж о посещении злачных мест... Я продолжил чтение.

XX

— Значит, ваши друзья в Тель-Авиве не рассказали вам, что это за человек? — переспросил господин Хонг с недоверием. — Вы в самом деле не знаете?

— Я был бы очень признателен, если бы вы мне рассказали, — ответил я.

— Сожалею, — Хонг By сделал некий жест, который, видимо, подразумевал разведенные руки, насколько может развести руками человек, управляющий здоровенным двухлитровым "воксхоллом" посреди плотного транспортного потока в конце Натан Роуд, — это не входит в мои инструкции. Впрочем, вы этого человека знаете.

Мы остановились на светофоре у станции метро Цим Ша Цуй — той самой, возле которой, согласно путеводителю, находится знаменитый отель в британском колониальном стиле. Хонг и в самом деле перестроился в левый ряд и включил мигалку. На угловом дорожном указателе я прочитал "Солсбери Роуд" — название улицы, где расположена "Пенинсула". Времени у меня оставалось совсем немного, но я все же решил сыграть со своим спутником в "горячо-холодно".

— Этот человек мой друг? Родственник? Близкий знакомый?

Хонг усмехнулся.

— Если мистер Би не счел нужным рассказать вам, кто этот человек, то он, видимо, хотел, чтобы ваша встреча была для обоих сюрпризом. И она будет сюрпризом, держу пари...

— Но кто же он? Знаменитость? Политик? Кинозвезда? Торговец оружием? Арафат? Как я вообще попаду к нему, если он меня не ждет, а я его не знаю?

На какое-то мгновение мне показалось, что Хонг готов сжалиться надо мной и приоткрыть завесу тайны. Может быть, потому что одна из догадок оказалась слишком близкой к истине... Вот только бы знать, какая. Но откровений я не дождался: мой спутник явно не был расположен превышать полномочия. Насколько я понял, к пожеланиям своего клиента, "мистера Би", он относился со всей серьезностью.

— Вам придется подкараулить этого человека, мистер Маттуэй, — Хонг впервые назвал меня по имени, которое он, видимо, исходя из китайского синтаксиса, счел фамилией. — Я доставлю вас к месту, где ваш человек каждый день бывает, и вы там будете его ждать. Если вам повезет, вы сможете его даже сфотографировать... Да, кстати, вот ваш аппарат.

Хонг извлек из-под приборной панели "Воксхолла" кожаный чехол прямоугольной формы, похожий на футляр для банальной туристической "мыльницы", и протянул его мне. Шестое чувство подсказывало, что в этой неброской упаковке я найду нечто поизощренней простого корейского фотоаппарата со встроенной вспышкой — если не брикет пластиковой взрывчатки с дистанционным управлением, то хотя бы видеокамеру для ночных съемок... Я угадал: это была действительно камера, размером чуть побольше коробки советских хозяйственных спичек, со вставленной полуторачасовой кассетой Видео-8 и множеством разноцветных кнопок на боковой панели. Повертев это чудо техники в руках, я обнаружил на нижней поверхности еще одну откидную панель, из-под которой при нажатии кнопки Eject мне на ладонь вывалилась диктофонная кассета на 240 минут.

— Превосходный комбайн, — сказал Хонг By с такой гордостью, как будто сам он был разработчиком этой затейливой модели. — Литиевая батарейка с двухнедельной гарантией. Дистанционный сигнал. Программируемые сенсорные клавиши. Никаких голосовых активаций и прочих глупостей для любителей дешевых эффектов. Кнопки, чистая сенсорика. Нажал аудиозапись — идет аудиозапись. Нажал видео — пошло видео.

— А чем плоха голосовая активация? — поинтересовался я.

— Похоже, вы не злоупотребляли в своей жизни диктофонами, — сказал господин Хонг тоном пятикратного лауреата Пулицеровской премии, поучающего членов школьного литкружка, — система голосовой активации включается и выключается помимо вашего желания. Представьте себе, завтра в джунглях Длинного острова, каждый тукан и каждая обезьяна будут врубать вам голосовую активацию своими дурацкими криками. А когда придет время разговаривать, у вас пленки не останется.

"Подождите, партайгеноссе, я перемотаю пленку", вспомнилось мне, но вслух я этого не сказал. Вряд ли имя Штирлица знакомо поклонникам тайваньского сериала "Летящая лиса над серебряной горой". Хотя в мире у штурмбанфюрера, наверное, не меньше фанатов, чем у сладкоголосой певицы на языке мандарин...

— Штурмбанфюрер? Партайгеноссе? Поклонники Штирлица? Он что, неонацист, этот ваш Матвей? — настороженно спросил Шайке Алон и, поняв по выражению моего лица, каким именно идиотом он в этот момент выглядит, быстро догадался. — Это, наверное какой-нибудь знаменитый советский разведчик?..

— Да, это полковник Исаев М.М., — сказал я голосом Копеляна, — любимый герой антифашистской литературы всех времен и народов. Среди выходцев из Советского Союза он гораздо популярнее нашего покойного премьер-министра.

XXI

Шайке Алон собрался было рассвирепеть, но по здравом размышлении передумал и попросил меня читать дальше. Я решил больше не испытывать терпение старого сиониста. В конце концов я оказался в его кабинете не для того, чтобы напомнить ему про "два мира два детства". Моя задача скромней: взорвать к едрени матери весь его лживый и лицемерный, сопливый и кровавый мирок, используя его же собственную газету в качестве бикфордова шнура. Динамит у меня в руках, и надо только дать заряду взорваться.

— А разве на сенсорную клавишу нельзя нажать случайно, по ошибке?

— Конечно, нельзя, — ответил Хонг By, — потому что клавиша эта программируемая. Она не включается от случайных прикосновений, трений или давления. Только от заранее запрограммированного числа последовательных нажатий. Например, три нажатия в течение секунды для включения и три — для выключения. Так оно, кстати, и запрограммировано сейчас. Впрочем, там есть инструкция на русском языке.

— ???

— Эта камера смонтирована по заказу русских, — просто объяснил Хонг. — Группа инженеров с одного оборонного предприятия в Шанхае мастерила такие штуки для китайской военной разведки, а потом их бюро приватизировалось, и теперь они работают на нас...

— А кто это "мы"? — не удержался я от неизбежного вопроса, хотя ответ на него явно не обещал улучшить мне настроение. Не говоря уже о том, что мы уже битых десять минут сидели в нескольких шагах от парадных дверей гостиницы "Пенинсула", и на самом деле пора было заканчивать этот затянувшийся диалог. Мой многоречивый спутник давно уже заглушил двигатель, а кассета с тайваньскими шлягерами, застрявшая в порочном кругу автореверса, пошла на третий оборот со времени моего прилета.

— Эти инженеры теперь работают на наше, гонконгское предприятие, — неубедительно объяснил Хонг By. — Коммерческая фирма обслуживает любого заказчика безотносительно к идеологии. Триады, русские, израильтяне, палестинцы, американцы, югославы... Всем нужна хорошая техника. И никому не отказывают. Кроме, конечно же, континентальных китайцев.

"Потому что они сопрут технологию и станут делать свое такое же", — догадался я и не стал задавать вопрос, которого ждал мой собеседник. Вместо этого я спросил его о том, что, по моему расчету, должно было вернуть господина Хонга в его недавнее немногословное состояние:

— Какая охрана у человека, с которым я встречаюсь? Попытается ли она меня остановить? И станут ли меня преследовать, если я их все-таки обойду?

— Человек, с которым вы хотите встретиться, скрывается от всего мира, — объяснил Хонг. — Его охраняет отряд хорошо обученных военных. В основном это ваши, израильские десантники, причем не только бывшие: некоторые находятся даже сейчас при исполнении. Есть человек пять наших, боевики из триад, один немец и еще какой-то русский... Неважно. Короче говоря, если вы придете к этим ребятам и скажете, что хотели бы встретиться с их подопечным, они разорвут вас в мелкие клочья на месте. Собственноручно. Акулам не доверят. Но есть брешь в этой системе безопасности. Эта брешь — сам охраняемый. Он очень общительный человек, и добровольная изоляция в последние два месяца его потихоньку сводит с ума. Когда он все это планировал, то явно чего-то не рассчитал. И наверное, он сегодня уже вовсе не так уверен, что его бегство от мира было правильным шагом... То есть у него есть некоторые соображения, о которых не знает его охрана.

— Он узник своих телохранителей? Я должен его освободить?

— Нет, нет, что вы, — замахал руками Хонг By, — он, конечно же, начальник над своими людьми. Но он не решился выйти из укрытия. Пока. И может никогда не решиться. Возможно, его подтолкнет к этому встреча с вами. В любом случае после вашей встречи его тайна будет раскрыта. Вот, собственно говоря, что от вас требуется.

— Так как же я к нему доберусь? Раскидаю их всех, пока они будут решать, какую часть меня сожрать самим, а какую — оставить акулам?

— Ценю вашу иронию, — хмуро сказал мой собеседник, — приберегите ее для статьи. Ваш человек в последнее время стал появляться без охраны в таком месте, где его можно подстеречь. Это общественное место. Стрелять там никто не станет. У вас будет, по меньшей мере, час-полтора на встречу с ним в районе полудня. После этого вам придется очень быстро бежать — и с Длинного острова, и из Гонконга. У меня есть для вас паспорт на имя Стенли Маттуэя и билет до Тель-Авива через Токио и Москву на то же имя. Кстати, на него же арендован ваш номер в гостинице. Подробности я сообщу завтра. Я заеду около девяти часов утра, так что не слишком увлекайтесь достопримечательностями ночного города, мистер Маттуэй.

С этими словами господин Хонг вручил мне ключ от моего номера. В ту же минуту соткавшийся из вечернего воздуха гостиничный служащий в красной ливрее открыл заднюю дверь "воксхолла" и достал оттуда мою сумку.

— Осторожнее, там компьютер! — воскликнул я.

— Не беспокойтесь, эти ребята знают свое дело, — насмешливо сказал Хонг, заводя мотор. Мне хотелось задать ему тысячу новых вопросов, но вместо этого я вылез из машины и последовал за носильщиком наверх по мраморному крыльцу, в отделанный золотыми пластинами громадный холл "Пенинсулы. Следом за ним я зашел в роскошный викторианский лифт с ковром, зеркалами и ливрейным служащим на стуле в углу. Мы поднялись на третий этаж, и в триста тринадцатом номере носильщик оставил меня наедине с моей сумкой, шпионской камерой и сумбурным потоком мыслей. Ни горячий душ в викторианской ванной, ни тревожный полуторачасовой сон, которым я забылся, едва накинув махровый гостиничный халат, не могли остудить бурлящую в моем сознании вулканическую лаву вопросов. Проснулся я в девять вечера и обнаружил, что вопросов этих за время сна ничуть не убавилось.

XXII

— Красиво пишет, — заметил Шайке Алон, — ты думаешь, он в самом деле мог вплоть до этого места не понять, о ком идет речь?

— Я думаю, что я бы догадался, — признался я. — Сейчас мне кажется, что когда я читал первый раз, то догадался где-то примерно на этой сцене. Но все-таки я не уверен, что это так легко. Ведь одно дело — мелькнувшая догадка, а другое дело — уверенность.

— Наверное, ты прав, — сказал Шайке Алон после некоторого раздумья. — Если относиться к этому тексту как к политическому детективу, в котором все возможно, то тут бы и ребенок догадался. Но если допустить, что это все — описание действительных событий, то я просто не могу себе представить, что бы я на его месте думал. Я бы, наверное, подумал про какого-нибудь крупного арабского лидера. Некто, скрывший себя от мира два месяца тому назад. Наверняка я бы подумал на Фатхи Шкаки: руководитель Исламского Джихада, который инсценировал собственную смерть от рук израильских агентов, чтобы вести какую-нибудь двойную игру... Помнишь обстоятельства этого дела? Неизвестный сириец, прибывший из Ливии по поддельному паспорту, гибнет на Мальте по пути в Дамаск, а потом его заочно опознают друзья и соратники доктора Шкаки. Они же сообщники. Да, скорее всего, я бы так и решил, что речь идет о воскресшем Фатхи Шкаки.

После этой неожиданно длинной тирады Алон замолк, видимо, довольный стройностью собственной логики. Мне зачем-то захотелось развалить его красивую конструкцию, и я легко уступил соблазну.

— Никто, кроме его же собственных ближайших соратников, не мог опознать Фатхи Шкаки, живого или мертвого, — напомнил я ему. — Как же эти загадочные тель-авивские заказчики могли рассчитывать, что Матвей его узнает первым, причем даже не представляя себе заранее, кого именно ему надо узнать и о чем с ним разговаривать? Нет, тут приходится думать на человека, известного Матвею. На человека, с которым Матвей найдет тему для разговора. Явно это не Фатхи Шкаки. Кроме того, совершенно необъяснимы мотивы людей, затевающих в Тель-Авиве всю эту сложную операцию с участием незнакомого им Матвея, просто чтобы сообщить израильскому читателю, что доктор Шкаки был двойным агентом. Это, конечно, был бы скуп, и не маленький, но единственным заказчиком подобного скупа могла выступить местная газета. А газета — даже тот же "Мевасер", в системе которого Матвей работал, — явно послала бы туда своего штатного корреспондента.

При слове "газета" Алон пару раз кивнул — убежденно и, наверное, помимо собственной воли. Видимо, он легко проиграл в голове эту ситуацию: как ему или главному его конкуренту, Шмуэлю Пирхия из ежедневной "Аелет аШахар", на стол ложится информация, что доктор Шкаки жив и скрывается в Гонконге. Конечно, и он, и Пирхия сделали бы все возможное, чтобы превратить это сообщение в центральный репортаж для своей пятничной обложки. Но ни он, ни Пирхия не обратились бы за помощью к какому-то Матвею Станевичу из эмигрантской газеты. Уж, наверное, нашли бы, кого послать из своих.

— Арабские разведки, — после паузы сказал Шайке.

— Те же яйца, только в профиль. Арабские разведки могли хотеть доктора Фатхи Шкаки, но они не могли хотеть Матвея Станевича. Даже если допустить на минуту, что арабские разведки решили воспользоваться услугами израильской прессы для своих разоблачений, то все равно их выбор не пал бы на Матвея. Они обратились бы к Иешаягу Алону и Шмуэлю Пирхия, прислали бы вам пакет документов Федеральным Экспрессом, прямо из Дамаска, и дальше спали бы спокойно, потому что вы бы дали этим документам ход...

— Правильно, — Шайке Алон снова решительно кивнул, — Фатхи Шкаки отпадает... Скажи, а что там дальше, в этом тексте?

— В каком смысле? — опешил я.

— Ну, там ведь, наверное, опять страниц десять туристических заметок, ночной Гонконг, пабы, дискотеки, злачные места...

— А как же!

— Много он их успел посетить за ночь? — спросил Алон не то насмешливо, не то с уважением.

— Достаточно. Успел даже подцепить какую-то фотомодель в дискотеке на Пике Виктория и поехал с ней кататься на джонке вокруг Королевской гавани... Ты что, не хочешь про это слушать?

— На данный момент я бы пропустил эту часть, — признался Шайке Алон. — Давай начнем сразу с девяти утра. Я потом прочту остальное глазами. Мы и так с тобой уже полтора часа сидим над этим текстом, а главный экшн еще не начался.

С сожалением я перелистнул несколько страниц довольно лихого повествования, выдержанного в лучших традициях матвеевских путевых заметок. "Сильный материал", как выразился бы Гарик. В свое время именно такие тексты — репортажи о поездках в Югославию, Россию и Египет — сделали Матвея одним из самых популярных русских журналистов Израиля. Это было до того, как он в очередной раз свихнулся на компьютерах. Компьютерное сумасшествие Матвея, положившее конец его неимоверной популярности среди авторов русской прессы, никогда не было мне до конца понятно. Одно дело — пользоваться такими благами цивилизации, как электронная почта, виртуальные энциклопедии и файловые архивы американской армии, для своих повседневных нужд, а совсем другое — превращать это техническое подспорье в основное содержание собственной жизни и единственный предмет для разговоров и статей. Впрочем, кондовую актуальную журналистику Матвей так никогда и не забросил. По мере того, как в израильской прессе его статьи на общеинтересные темы исчезли практически начисто, уступив место малопонятным обзорам Интернета, в России и Америке его израильские репортажи все активнее печатали редакторы международных разделов. Для редакторов "Сегодня", "Коммерсанта", "Иностранца", "Вечерки", "Русской мысли", радиостанций "Свобода" и "Эхо Москвы" Матвей оставался "лучшим и талантливейшим" русскоязычным израильским журналистом, и они охотно публиковали любой его актуальный материал (являвшийся, хоть они об этом и не подозревали, исправленным и дополненным переводом из сегодняшней компьютерной сводки новостей интернетовского информационного агентства Shomron News Service).

Даже в этих занятиях, как я подозреваю, Матвея более всего привлекала не журналистская слава и не гонорары (довольно, кстати сказать, приличные, по израильским меркам), а возможность делать всю свою работу в рамках милого его сердцу Интернета. С изданиями, настаивавшими на получении материалов по телефону или факсу, Матвей на контакты не шел, несмотря на все обещания оплатить любой телефонный счет, представленный хоть на иврите, хоть на санскрите... Откашлявшись, я продолжал чтение.

XXIII

К девяти часам утра я чувствовал себя вполне бодро. Джоггинг по утренней набережной, почти безлюдной в рассветные часы, контрастный душ и музыка Леонарда Коэна из портативного плейера вернули мне силы, порастраченные в ночных гуляньях по Сентралу и Ванчаю. Когда в две минуты десятого в дверь номера позвонил господин Хонг, я встретил его в состоянии боевой готовности номер один.

— Катер ждет нас у терминала "Стар", — бодрым голосом сообщил он, хотя выглядел мой радушный гонконгский хозяин, не в пример мне, потрепанно и уныло. Я поборол соблазн спросить его, много ли вагонов он успел разгрузить за время нашей недолгой разлуки, и вместо этого предложил выпить кофе.

— Времени нет, — сказал Хонг, — нам надо добраться до Длинного острова не позже половины одиннадцатого. Кофе нам сделают на катере.

— В гостиницу я больше не вернусь?

— Неизвестно, — ответил Хонг, — на всякий случай возьмите вещи с собой.

Похоже было, что он хочет мне что-то сообщить, но колеблется. На сей раз я решил все же дожать скрытного китайца.

— Что-то случилось? У нас непредвиденные сложности?

Хонг с удивлением на меня взглянул, что-то прикидывая в уме. Потом пожал плечами.

— Я думаю, вам стоит мне рассказать, — настаивал я, — особенно, если от этих новостей зависит успех нашего предприятия... Обещаю сразу: даже если это плохие новости, я не передумаю.

Хонг посмотрел на меня оценивающе, потом помедлил и произнес тихо:

— Двое наших людей погибли вчера вечером при попытке проникнуть в поместье на Длинном острове.

— А что они, извиняюсь, там забыли? — спросил я после приличествующей случаю паузы. — Если я вас вчера правильно понял, поместье хорошо охраняется. И мне не придется туда прорываться...

— Конечно, нет, — быстро сказал Хонг, — ваша встреча произойдет в общественном месте. Но нам независимо от вашей миссии нужно установить слежку за поместьем. Таково требование мистера Би. Эти люди должны были установить на окнах и дверях главного здания прослушивающие устройства. Но им не удалось добраться даже до центрального корпуса... Последний раз они выходили на радиосвязь, находясь в нескольких метрах от ворот усадьбы.

Меня посетила неприятная мысль. Зачем Хонг рассказывает мне об этом? Ведь через несколько часов я могу попасть в руки тех самых людей, которые минувшей ночью ликвидировали двух его товарищей. Они, конечно же, станут меня допрашивать. И я смогу рассказать им, что вчера ночью друзья некоего Хонга By, разъезжающего на "воксхолле" стального цвета, пытались установить в поместье прослушивающие устройства по заданию господина Би из Тель-Авива... Что-то здесь явно не так. И я даже, кажется, понимаю, что именно. На самом деле покойным диверсантам удалось сделать то, что они замышляли. Установили прослушивающие устройства, скажем, на крыше или в подвале. Заложили взрывчатку. Отравили продукты на кухне. Распрограммировали АТС местной связи. Неважно. Если я попадусь в руки охране моего неизвестного подопечного, то под пытками выдам им заведомую дезу. Хитро придумано, господин Хонг By! Я кисло усмехнулся.

— Вы мне не доверяете? — вдруг быстро спросил он, пристально глядя мне в глаза из-под полупрозрачных стекол своих "хамелеонов". И я сразу понял, зачем он об этом спрашивает. Видимо, события вчерашней ночи серьезно встревожили моего спутника, и он был бы рад теперь доложить в Тель-Авив, что я отказался исполнять задание. Господин Хонг боится... Что ж, если история с двумя его погибшими людьми не выдумка, то он имеет все основания для этих опасений. Но я пойду до конца. Не могу же я уехать из Гонконга, так и не узнав, что за человек боится и ищет встречи со мной? Я не испугаюсь. И господину Хонгу придется доставить меня к половине одиннадцатого на Длинный остров.

— Я доверяю вам, By, — сказал я, насколько мог, тепло и сердечно, — все будет о'кей. К вечеру мы будем снова в Гонконге... Или где мы, по вашим планам, должны оказаться к вечеру?..

— В Токио или в Москве, — сказал Хонг.

— Тоже неплохо. Идемте, катер ждет. Мы спустились по широкой мраморной лестнице, не дожидаясь прибытия имперского лифта. Вышли на набережную, знакомую мне по ночным гуляньям и утренним пробежкам, направляясь под палящими лучами тропического декабрьского солнца к терминалу "Стар", откуда вчера я начал свое путешествие на ночной остров Гонконг. Правда, вчера я пересекал залив на пароме вместе с сотней других пассажиров, а теперь в моем распоряжении будет собственный катер. Жаль, конечно, что не парусная джонка, изображение которой служит в колонии эмблемой решительно всего, на чем ни красуется корона Ее Величества. Но пусть будет катер. Он все-таки с мотором и может делать пятьдесят узлов, как сообщил мне Хонг по дороге. Я подумал, что быстроходность нам может пригодиться, если верить только что услышанной истории о погибших диверсантах. О том, что снаряд Ар-Пи-Джи, выпущенный с берега, движется со скоростью выше 50 узлов, я в тот момент почему-то не подумал.

XXIV

Катер оказался внушительных размеров судном с экипажем из трех немногословных молодых китайцев, похожих друг на друга, как однояйцевые близнецы. Хонг отдал им несколько распоряжений, и двое скрылись в трюме, а третий начал отвязывать канат от береговых шконцев. Управился он с этим молниеносно — я даже не успел заметить, как он распустил главный узел, а катер уже отошел, пеня лазурную воду, от причала. Наш путь лежал на юго-запад, мимо берегов острова Гонконг, мимо Ламмы, в сторону Лантау. Длинный остров — Чунг Чау, как он называется на кантонском диалекте, на самом деле не такой уж длинный, если учесть, что общая его протяженность не достигает двух с половиной километров. Он расположен в полутора часах плавания от пристаней Каулуна, если по совету, вычитанному мной в брошюре туристической ассоциации, преодолевать это расстояние на трехпалубном городском пароме. Но наш катер, как сообщил Хонг, доберется туда за сорок минут. Мне, объяснил он, предстоит сойти с катера на старинной заброшенной верфи, к северо-востоку от залива Тун Ван, где причаливает паром. Оттуда мой путь лежит к даосскому храму Пак Тай, выстроенному здесь отшельниками в конце восемнадцатого столетия в честь Императора Темных Небес.

— При храме, — объяснил мне Хонг, — есть вегетарианская столовая. Не Бог весть какая кухня, да и народу не слишком много в это время года: фестиваль на острове начнется только весной. Но ваш человек бывает там каждый день около полудня. Он пьет чай с цветами пизанга, ест плоды личи и кантонские вафли и общается с монахами. Одним из которых сегодня станете вы.

— Мне придется переодеться в даоса? — удивился я неожиданному повороту сюжета.

— Разумеется, — сказал господин Хонг, — вам же не хочется, чтобы охрана вас вычислила раньше времени? Вы наденете монашеский халат, зайдете в храм Императора Темных Небес, подожжете у внутреннего алтаря пару палочек с благовониями, помедитируете минут пятнадцать над умной книжкой, а потом пойдете в столовую — она находится во дворе, позади храма, и займете там столик в углу, под деревянной галереей.

— А где я возьму даосский халат и умную книжку?

Усмехнувшись, господин Хонг протянул мне пластиковый пакет, в котором я нашел легкий шелковый халат темно-коричневого цвета с белым плетеным льняным поясом и тонкую брошюрку, принадлежащую, как не трудно было догадаться заранее, перу Лао Цзы. Я раскрыл ее наугад на пятидесятой главе:

Человек вливается в жизнь

и выливается в смерть.

иные исполнены жизни;

иные опустошены смертью;

иные цепляются за жизнь и от этого гибнут,

Ибо жизнь есть абстракция.

Те, кто исполнены жизни,

Да не убоятся тигра и носорога в чаще,

Да не оденут щита и кольчуги в битве;

Носорог не найдет на них места,

чтобы воткнуть свой рог,

Тигр не найдет места своим когтям,

А воин — оружию своему,

Ибо смерть не находит в них себе места.

Подходящая цитата, ничего не скажешь. Хонг, суеверный как всякий порядочный житель Гонконга, резко отшатнулся от меня, когда увидел, на какой странице открылась мне священная книга Дао. Я рассмеялся.

— А книгу И Чинь вы с собой не возите? — спросил я, — а то б погадали сейчас на Книге Перемен...

Мое веселье почему-то не оказалось заразительным. Впрочем, Хонг довольно быстро совладал с собой и придал лицу строгое, непроницаемое выражение. А я подумал вдруг, что в юношеские дни моих собственных астрологических упражнений знамения слепой судьбы не вызывали у меня таких всплесков иронии. Правда, астрология — это не простое гадание, основанное на случайно выпавших цифрах. Кости можно бросить десять раз подряд и десять раз получить разные картины будущего. И книгу И Чинь можно открывать на разных местах, обесценивая тем самым достоверность предыдущей находки. А натальный и прогрессивный гороскоп для каждого отдельного человека в каждый отдельный момент времени остаются прежними, сколько раз их ни составляй. Можно, конечно, спорить о том, насколько они при этом достоверны, вернее, о достоверности каждой отдельной интерпретации, которую мы им даем. Я пожалел, что забросил в свое время астрологию.

Катер меж тем все больше удалялся от берегов Каулуна, огибая с востока побережье острова Гонконг. Поросшие тропическим лесом горы, перечеркнутые во многих местах серыми нитями автострад, скрыли от нас сгрудившиеся (вокруг главной гавани небоскребы Сентрала и виллы, обступившие пик Виктории... Кое-где из сплошных зеленых зарослей торчали, причудливо чередуясь, одинокие пагоды и опоры линий электропередач. По правому борту вдали в утренней дымке угадывались ломаные очертания берегов Лантау. Впереди Смутным пятном обозначился остров Ламма, который нам предстояло пройти левым бортом. Судя по карте, до Длинного острова оставалось не более семи километров.

— А что мне делать с моей сумкой? Оставить на катере?

— Нет, конечно, возьмите ее с собой, — сказал Хонг. — Мало ли что...

— Странное это, наверное, будет зрелище. Даос с кудрявой головой, в джинсах и кроссовках, да еще и с израильской армейской вещевой сумкой через плечо, — заметил я. — На месте любой охраны я бы из пулемета косил таких даосов. Причем еще на рейде...

— Там и не таких видали, — заверил меня Хонг, — есть негры, есть русские, американцы, поляки... Кто с сумкой, кто с рюкзаком, а кто и с палаткой... Если всех косить на рейде, в гавань потом не войдешь.

— Ладно, прорвемся. А что такое этот ваш "всякий случай", о котором я все время слышу?

— Не хочу гадать, — искренне ответил Хонг, — но всякое может случиться.

— Например, вы меня высадите и уплывете?

— Например, нас засекут и обстреляют с берега.

— И что мне в этом случае делать?

— Поступайте по обстоятельствам. Если останетесь один, старайтесь все время держаться на людях. Избегайте пустых переулков и безлюдных мест. От храма довольно оживленная дорога ведет к главной пристани, оттуда вы можете паромом добраться до Каулуна, Сентрала, Лантау или Абердина. В крайнем случае, есть еще один паром до острова Пен Чау. Это, конечно, худший вариант. Но если нас засекут раньше времени, то главная задача будет скрыться с Длинного острова. Куда угодно. И как угодно.

— А что мне делать на острове Пен Чау?

— Бежать дальше. Пересесть на кайдо, такой небольшой местный паром, который идет до монастыря молчальников на острове Лантау.

— А на Лантау что?

— Оттуда каждые полчаса паром до Каулуна.

— Вы что, серьезно собираетесь меня бросить на Длинном острове? — спросил я.

— Нет, мы собираемся вас забрать. С той же верфи, на которой высадим. Но стоит предусмотреть все возможные варианты. Вот, возьмите.

Хонг By протянул мне плотный бежевый конверт маниловой бумаги. Я вывалил его содержимое себе на колени. Там был австралийский паспорт на имя Стенли Маттуэя — с моей цветной фотографией! — билет до Тель-Авива через Токио и Москву, брошюра гонконгской туристической ассоциации "Острова Гонконга" и две тысячи местных долларов сотенными бумажками. "Там немного, но на похороны хватит", — пробормотал я себе под нос. Господин Хонг вопросительно на меня посмотрел.

— Поэзия, мистер Хонг, великая русская поэзия, — пояснил я, распихивая содержимое конверта по отделениям своего бездонного (остатки прежней роскоши), а потому пустующего (дань нынешним реалиям) сен-лорановского бумажника.

— О да, поэзия, — рассеянно кивнул он и вдруг указал на приближающуюся полоску берега. — Вот он, Длинный остров. Мы подойдем к нему с западной стороны. Скоро будем проплывать напротив поместья. Правда, с моря его не очень хорошо видно.

XXV

Остров Чунг Чау, очертаниями на карте напоминающий вешалку, (вблизи оказался прелестным, живописнейшим уголком, вовсе не похожим на "традиционную картинку Средиземноморья", которой пытаются завлечь туристов наивные составители брошюры Гонконгской туристической ассоциации. Во-первых, Тихий океан с его неповторимым лазурно-сизым оттенком и гладкой, почти мраморной поверхностью вод, никаким боком не похож на сине-бурое Средиземное море в хронической двухбалльной лихорадке. Во-вторых, пестрое скопление рыбацких джонок с парусами в форме веера, облепивших подветренную бухту Длинного острова, даже отдаленно не напомнило мне ни тель-авивскую, ни ларнакскую пристань. Да и поднимающийся над гаванью остроконечный купол даосского храма тоже не вызвал у меня никаких ассоциаций ни с луковками православных церквей на греческих островах, ни с колокольнями Старого Яффо. Об Александрийской гавани с ее пакгаузами мне и вспоминать не захотелось.

— Вон там, — господин Хонг указал рукой на длинный ряд прилепившихся к воде обветшалых деревянных сараев, от каждого из которых метров на пять-шесть выдавались в бухту широкие мостки, — средняя верфь, с желтой вывеской. Там мы вас и высадим. Позади верфи есть деревянная лестница, она ведет прямо к храму. Когда подниметесь до главной улицы поселка, сразу налево. После встречи с вашим человеком не задерживайтесь ни на минуту. Сразу звоните нам. Вот телефон. Пользоваться умеете?

Хонг вложил мне в руку небольшой, но увесистый аппарат "Эрикссон" с короткой негнущейся антенной. Я набрал свой иерусалимский номер и спустя несколько секунд услышал собственный голос на автоответчике. Я прервал связь.

— Умею. А какой телефон полиции?

— 999, но это коммутатор. Спросите полицию.

— А ваш телефон?

— Он запрограммирован под #1. Звоните сразу, как только закончите. Мы будем ждать, — заверил Хонг.

Я нажал на кнопку со значком #, затем на единицу, затем на SEND. Тотчас же из кармана у мистера Хонга послышалась мелодичная трель телефонного звонка. Я нажал на клавишу разъединения. Трель из кармана прекратилась не сразу.

— Вы будете ждать здесь, у верфи?

— Нет, мы будем держаться на расстоянии от берега — где-нибудь вокруг гавани. Там, где джонки, или чуть дальше... Это отсюда в нескольких минутах плавания. Удачи вам, мистер Маттуэй.

Катер подошел к старой верфи, и я по трапу спустился на мостки. Один из матросов подал мне сумку, которую я набросил на плечо, поверх халата. Солнце жгло уже совершенно нещадно. Катер, вспенив воду за кормой, стал быстро удаляться по направлению к гавани. Я отвернулся и зашагал в сторону лестницы, о которой говорил мне господин Хонг — лестницы, ведущей к храму...

В храме Императора Темных Небес было сумрачно и прохладно. На многоярусном алтаре, в самой глубине центрального зала, горели тысячи огней — восковых свечей, бронзовых и глиняных светильников, расставленных со всех сторон вокруг медного изваяния Будды. Монах у входа продал мне за пять долларов пачку ароматических палочек, и я не торопясь обошел по периметру храма, расставляя их попарно в медных чашках и подпаливая зажигалкой. Только закончив свой обход, я вспомнил вдруг, что две палочки благовоний в горшке символизируют смерть и траур. Везет мне сегодня с китайскими суевериями, подумал я, вышел из храма и отправился на поиски вегетарианской столовой.

Я нашел ее довольно легко: двор с десятком дубовых столов находился прямо позади храмового здания. Двое наголо обритых юношей британского вида пили чай за ближайшим ко входу столом. Чуть поодаль старый монах, низко наклонившись со своей скамьи, вырезал ножом какой-то предмет из деревянной чушки. На столе перед монахом лежала рыжеватая тыква с причудливыми выростами, нетронутая и скорее напоминающая культовый предмет, чем продукт питания. В дальнем конце двора за дверью, скрытой бамбуковым занавесом, угадывалась кухня. Когда я увидел угловой стол под галереей, о котором говорил мне Хонг, то сразу понял, почему мой загадочный незнакомец облюбовал именно это место. Возле стола в огромном глиняном кувшине росла карликовая сосна, превращавшая угол столовой почти в отдельное помещение наподобие кабинета в дорогом ресторане. Если мой человек действительно ценит дискретность, лучшего места ему в этой столовой не найти... Я уселся за угловой стол, разложил на нем сигареты, путеводитель и "Дао дэ цзин" (чтобы не слишком бросалась в глаза камера, которую я также выложил на стол), заказал у подошедшего монаха тарелку рисового чоумейна с жасминным чаем и стал ждать. Часы "свотч", не слишком органично сочетавшиеся с моей монашеской рясой, показывали половину одиннадцатого.

Я старался не думать о том, кого я здесь встречу. Замысел, который привел меня в этот дальний уголок земли, до сих пор реализовывался вполне безупречно, с точностью до минут. Я уже полностью свыкся с мыслью о том, что все идет по плану. Если бы в тот день никто не пришел со мной встретиться в вегетарианской столовой Императора Темных Небес, то я, наверное, был бы очень удивлен.

Впрочем, удивиться мне все равно предстояло, и довольно скоро. Я не успел еще облизать палочки и запить чаем последнюю щепоть чоумейна, когда во двор неторопливым шагом вошел высокий мужчина, одетый в тренировочный костюм. Несмотря на зеркальные очки, скрывавшие глаза вошедшего, и на стриженую седую бороду, которой при жизни он никогда не носил, не узнать покойного премьер-министра Израиля было просто невозможно.

XXVI

Я тихо выматерился, не веря собственным глазам. Гамлету в аналогичной ситуации было легче: суеверный датский принц жил в такой реальности, где назойливые призраки еженощно тревожили сон живых обитателей Эльсинора. А мне, видавшему на своем веку виртуальную реальность и прочую компьютерную чертовщину, поверить в призрака оказалось просто слабо. Но человек направлялся прямо к моему столу, так что на рефлексию времени не оставалось. Я едва успел три раза нажать на сенсорную кнопку диктофона, когда покойный глава правительства возник над ветвями карликовой сосны и по-английски попросил разрешения сесть за мой стол. Голос его звучал попроще, чем с телеэкрана, без привычного драматизма, но опять же был узнаваем до боли в висках.

Сердце мое бешено колотилось, в голове все поплыло. Я быстро кивнул, не сообразив даже, на каком языке стоит начинать наш разговор. Без дальнейших предисловий глава правительства занял место на деревянной скамье напротив и внимательно меня осмотрел. Не знаю, какое впечатление произвело на него увиденное, но я чувствовал себя как в дурном сне, в котором хочешь бежать, но не можешь даже пошевелиться...

Подошедшему прислужнику премьер-министр заказал чашку чая с цветами пизанга, плоды личи и тарелку вафель. Информация у господина Хонга поставлена неплохо, механически отметил я про себя.

— Куришь? — спросил премьер-министр, протягивая мне раскрытую пачку 100-миллиметрового "Кента". Дрожащими пальцами я выудил сигарету, он взял другую, и я дал ему прикурить от своей зажигалки. Он, возможно, не заметил, что на зажигалке было золотыми ивритскими буквами написано "Тайм" (никогда еще Штирлиц не был так близко к провалу...), но дрожание моей руки от его пристального взгляда явно не ускользнуло.

— Ты живешь здесь? Каникулы? Отпуск?

Я промолчал. Мне просто не пришло в голову никакого ответа, даже самого очевидного.

— Я не слишком тебе докучаю вопросами? — спросил покойный премьер-министр.

— Нет, напротив... Приятно с вами встретиться.

Эта фраза, выдавленная мной по-английски, потребовала такого чудовищного душевного напряжения, что я понял: придется все же перейти на иврит.

— А вы, значит, здесь живете, господин премьер-министр? — спросил я, пристально глядя в зеркальные стекла его очков и весьма добросовестно там отражаясь.

— Бывший премьер-министр, — поправил он, подумав с минуту. — Да, я здесь теперь живу.

Ответ, как и мой вопрос, был на иврите.

— С четвертого октября?

— Нет, с пятого.

— А ваша вдова?

— Ты что, приехал поговорить о моей вдове? — спросил он резко. — Оставь ее в покое. Она здесь не при чем. Ты, кстати, журналист или сотрудник ЯМа?

— Что такое ЯМ?..

— Служба такая. Особый отдел. Очень не хотела меня сюда отпускать. Так, значит, ты журналист? Из какой газеты?

— "Вестник". Русская версия "Мевасера".

— Эх, Шайке, Шайке... Докопался-таки. Раздолбайское все-таки у нас государство. Нет такого секрета, о котором назавтра не знала бы пресса. А почему, кстати, русская версия?

— Господин Алон ничего не знает о моем визите, — сказал я, — у меня тут самостоятельное журналистское расследование...

— Какие поразительные суки, — задумчиво произнес премьер-министр, — значит, тебя все-таки наняли ребята из ЯМа... Особый отдел обращается в прессу, чтобы расправиться с БАМАДом. Да еще и в русскую прессу... Дожили.

— По правде сказать, я совершенно ничего не понимаю, — признался я. — Меньше всего я понимаю, почему вы тут пьете чай, когда вам уже соорудили такое красивое надгробие на горе Герцля... Какой-то неизвестный мне ЯМ хочет разделаться с БАМАДом, а в результате вы оказываетесь целы и невредимы на острове Чунг Чау, хотя у нас полстраны с пеной у рта обвиняет другую половину в вашем убийстве...

— И тебе приспичило выяснить, что же на самом деле случилось?

— Я думаю, что буквально пяти миллионам наших соотечественников тоже бы приспичило на моем месте.

— И вот ты здесь. Представитель общественности. "Общество имеет право знать..." — последнюю фразу бывший глава правительства произнес с такой неподражаемой издевкой, что мне сразу вспомнились все его выступления против прессы, правозащитных организаций, конституционного суда и других институтов, оскорбляющих его представления военного человека о дисциплине власти. — Давай, представитель, спрашивай, авось я отвечу.

Он усмехнулся и посмотрел на меня с какой-то странной смесью жалости и доброжелательства во взгляде.

— Вы знали, что вас должны убить?

— Не задавай глупых вопросов. Задавай умные.

Я, кажется, понял, куда он клонит. Я должен составить свою теорию заговора, а он, может быть, ее завизирует. Глава правительства предлагает мне экзамен, к которому я не Бог весть как подготовился. Если б знать заранее... Но заранее они мне, конечно, ничего сказать не могли. Я бы с ума сошел, наверное, если бы меня предупредили, кого я тут встречу. Или проболтался бы. Ладно, будем импровизировать.

— Ваш убийца знал, что вы останетесь в живых?

— Я не нанимал своего убийцу.

— А организацию, в которой он состоял, разве не по вашему указанию создали?

— Это разные вещи. Одно дело, что я в свое время дал принципиальное согласие на создание еврейского подполья, контролируемого БАМАДом. Это было мое решение как министра обороны и главы правительства. А другое дело — кадровая политика этого подполья. Как они вербовали туда людей, кто вступал, из каких побуждений, — этим я не занимался. Итая Амита я тоже не нанимал. Это сделали те, кому положено. Я думаю, что они дали ему достаточно четкие инструкции.

— Они, конечно, обещали ему жизнь, свободу и массу денег за участие в этом спектакле?

— Честно тебе говорю, я не знаю, — сказал он, затушив сигарету в фарфоровом блюдце, — может быть, обещали. А может, он действительно думает по сей день, что он меня убил и спас Отечество от предателя. Есть люди, которые знают точно, что он думает, однако я с них доклада не требую. Главное, что этот студент свое дело сделал.

Я ненадолго задумался.

— Зная то, что мы с вами знаем, приходится делить всех людей, причастных к событиям: врачей, полицейских, охранников, политиков — на две категории: те, кто понимал, и те, кто не понимал, что на самом деле произошло в ту ночь...

— Логично, — подбодрил меня бывший премьер-министр.

— Ваш якобы раненный телохранитель, конечно, знал. И шофер тоже знал. Врачи на площади не знали, поэтому так важно было уехать оттуда, чтобы они не успели заняться спасением вашей жизни...

— Нет комментариев.

Я истолковал этот ответ как подтверждение своей догадки.

— И в больницу не сообщали, что вас везут, чтобы не вызывать там суматоху в приемном покое. В больнице должно было быть несколько человек, которые уже ждали вашу машину, готовые выдать медицинское заключение о смерти, кого бы им под видом вас ни привезли.

— Под видом меня?!

— Но вы же не были в больнице, господин премьер-министр, — сказал я, — ни в живом, ни в мертвом виде. Ваше свидетельство о смерти было выдано in absentia.

— А это откуда следует?

— Ваш шофер не сообщил полицейским патрулям, куда он направляется. Как я теперь понимаю, это было сделано специально для того, чтобы лимузин никто не сопровождал до больницы. По дороге ваша машина остановилась, и вы пересели в другую, чтобы ехать сразу в аэропорт. А лимузин доставил в больницу либо живого двойника, либо куклу.

— Как ты понимаешь, всего, что было после моего выхода из лимузина, я уже не видел. Может, двойника, может, куклу, а может, и вообще никого. Дело техники.

— Понимаю... Хотя вам могли и доложить, как все было сделано.

— Могли, но я не спрашивал. Я теперь частное лицо, и никто мне ничего докладывать не обязан.

— Нынешний глава правительства знает о том, что вы здесь?

— Нет комментариев.

— Помилуйте, господин премьер-министр, после того, как моя статья будет опубликована, все равно все выйдет наружу...

— Если она будет опубликована, — поправил он.

XXVII

Покойный премьер закурил новую сигарету, глубоко затянулся и продолжал:

— Кроме того, если все выйдет наружу, очень многие попадут по суд. Не могу сказать, по какой статье, но привлекут обязательно. А я не собираюсь давать показаний. Ни следствию, ни тебе здесь сейчас. В этой игре каждый отвечает за себя.

— Очень благородно с вашей стороны, — заметил я. — А как вы, кстати, полагаете: мою статью опубликуют или нет?

— Это зависит от многих обстоятельств, — ответил он, — в частности, от тебя самого. Я понимаю, что это интервью тебя прославит, принесет деньги и успех. Но подумай сам, будет ли оно полезно для общества?

— Я как-то привык думать, что правдивая информация полезнее для общества, чем ложь и подтасовки. Особенно такие подтасовки, после которых в стране начинает работать святая инквизиция, создается министерство госбезопасности, поощряется доносительство и политическая травля...

— Знаешь, эту часть истории мы как-то не предусмотрели. Я не предусмотрел. Из тех известий, которые я получаю из Израиля, это — самое неприятное: что моей смертью многие воспользовались не для ускорения мирного процесса, а для развязывания гражданской войны.

— Ну, войны пока нет, но все счеты сводятся от вашего имени. Недавно съели министра религий, сослались на то, что вы его собирались съесть. На днях начали сирийцам обязательства давать, тоже на вас ссылаются.

— Насчет министра религий знаю, это возмутительно. А насчет сирийцев все правда, я действительно давал Клинтону обязательства.

— А как же референдум? Вы что, не собирались его проводить?

— Собирался, конечно. Я подозреваю, что меня из-за этого и убили.

— Я, кажется, совсем уже ничего не понимаю. Эта инсценировка была вашей или не вашей идеей? Если не вашей, то зачем вы в ней участвовали?!

— Да, ты действительно ничего не понимаешь, — согласился премьер-министр. — Хорошо, я тебе кое-что объясню. Моя идея была — просто уйти в отставку по личным обстоятельствам. У меня уже просто не было ни сил, ни здоровья на все это. Я знал, конечно, что плакат с мундиром СС изготовили наши люди, мне доложили, чтобы я не слишком расстраивался. Но все равно три года у власти, в обстановке нарастающей ненависти и сумасшествия на улицах, крики "Предатель!", "Убийца!", постоянные склоки в партии, в коалиции, интриги... При этом по всем опросам мы теряли очки. Муниципальные выборы мы проиграли, профсоюзные тоже... Мы делали дело, ради которого полвека гибли наши солдаты на полях боев, впервые в истории страны добились успеха — а популярность падала. Дожили до того, что я стал по опросам проигрывать этому брехуну Диди, который за три года ни одного слова осмысленного не сказал... Я понял, что больше не вынесу. Я собрал своих ближайших товарищей и объявил им, что собираюсь подать в отставку. Хватит.

Мой собеседник замолчал, и я заметил, что он тяжело дышит. Видимо, за три месяца на этом богоспасаемом острове он успел капитально отдохнуть от воспоминаний о последних днях своего правления и теперь мысленно возвращаться к тем временам было для него тяжело. Он отпил чаю из прозрачной фарфоровой чашки с изображением храма Императора Темных Небес.

— Так почему же вы не подали в отставку? — спросил я, когда мне показалось, что он успокоился и чай в чашках у нас обоих был уже допит.

— Они сказали мне, что это совершенно невозможно. Абсолютно невозможно, сказали они. Это самоубийство для тебя, для партии, для мирного процесса, сказали они. Не было в Государстве Израиль отставок по собственному желанию. Все отставки у нас были формой импичмента — и Старика, и Старухи, и твоя собственная 20 лет назад... Если ты сейчас идешь в отставку, сказали они, то мы можем сворачивать лавочку и отправляться в оппозицию еще на 15 лет, в которые нам будут припоминать всех убитых со времени осло-вашингтонского соглашения. А правые прижмут Арафату яйца, и все наши достижения перепишут на себя. Это будет триумф, реставрация для них и полная гибель для нас. Наших избирателей поделят МАДАД и "Золотая середина", марокканцы уйдут к Королю Причесок, а молодежь поддержит Манора на выборах главы правительства. Полмиллиона русских отберут у нас те пять мандатов, которые они нам принесли в 1992, и передадут Щаранскому... Рабочая партия повторит судьбу английских либералов в 20-е годы, и все из-за того, что ты устал. Потерпи, сказали они мне. У тебя нет выбора. Единственный способ оставить твой пост — это ногами вперед.

— Кажется, я догадываюсь, кто подал идею насчет "ногами вперед", — заметил я. Он усмехнулся.

— Ты знаешь, на самом деле все эти наши знаменитые раздоры уже очень давно закончились, — сказал он, — Шмулик действительно меня страшно ненавидел, потому что я обошел его, когда первый раз стал премьером. Он мне лет пятнадцать не мог этого простить. Даже когда победил меня на внутренних выборах и стал сам премьер-министром на ротации. Ну и я ему, конечно, платил взаимностью, потому что желание мне навредить у него превратилось просто в сверхценную идею... Я думаю, я ему отплатил в своей книге. Но мы с ним помирились еще до последних выборов. Не так, как мирились в прошлые разы: для публики, с объятиями на пленуме ЦК и ненавистью в душе — а действительно, сели вдвоем и договорились, что будем работать вместе. И кто старое помянет — тому глаз вон. Только на этот раз мы не делали по этому поводу никаких официальных заявлений... Просто работали вместе, и все.

— Насчет вашей с ним дружбы есть уже посмертный анекдот...

— Про камень на моем надгробии? Хороший анекдот. Мы со Шмуликом очень над ним смеялись.

Тут бывший глава правительства запнулся, вспомнив, что до сих пор он выгораживал своего наследника. Я заметил его замешательство и заверил, что оставлю эту фразу off the record[22]. Обманул, конечно. Мне просто важно было, чтобы собеседник не начал осторожничать после этого прокола. Конечно же, каждое его слово записывалось магнитофоном, лежащим на столе под брошюрой об островах.

— Я все равно знаю, кто это предложил, насчет ногами вперед, — упрямо сказал я. Глава правительства посмотрел на меня вопросительно.

— Ваша шестерка Эли Шерец.

— Нет, не он, — последовал быстрый ответ. — А почему ты подумал на него? — лицо премьер-министра было непроницаемо. Он явно не понимал, что самим этим вопросом выдал Шереца с потрохами.

— Да ничего особенного, — сказал я небрежно, — просто он законченный негодяй и при этом ваш ближайший фаворит. Я, кстати, не думал ни одной минуты на Шмулика (называть так нынешнего главу правительства в присутствии его предшественника было забавным ощущением). Шмулик, при всех своих интригах, человек вашего поколения. А вы идеалисты. Вы не воспитывались на книгах Маккиавелли. Вы даже когда предаете близких товарищей, испытываете угрызения совести, закрываете лицо руками, отводите глаза. Я не говорю, что вы от этого лучше, но вы определенно наивнее. Так что среди вас, геронтократов, придумать эту схему мог только Шерец.

— Нет комментариев, — отозвался премьер-министр. На протяжении всей моей тирады он внимательно всматривался мне в лицо. Я догадывался, что многие мои слова ему неприятны. Ему, наверное, понадобилась масса внутренних усилий, чтобы не потерять контроль над собой. Но это ему, на мое счастье, удалось. А я тем временем решил наступить на горло своим морализаторским песням.

— Они сказали мне, что выйти я могу только ногами вперед, и тут же кто-то вспомнил, что глава БАМАДа на днях рассказывал о готовом плане покушения на меня. Этот план разработал один их агент, возглавляющий террористическую организацию "Эйтан".

— Ну да, конечно же, Авигдор Хавив. По кличке "Коктейль".

— Правильно, это ведь все уже опубликовано... Так вот, этот самый Хавив уже собрал ударную группу из людей, готовых в меня стрелять, взрывать, бомбить и душить. Одному Богу ведомо, почему БAMАД никого из них до того момента не арестовал: я-то лично думал, что людей привлекают к заговору, чтобы получить достаточно улик и посадить... Но тут почему-то БAMАД предпочитал держать руку на пульсе, а заговорщиков на свободе. Они изгалялись как могли: один пытался даже заложить динамит в водопровод моего дома. Странно, что у него не получилось.

— Он же в вас и стрелял.

XXVIII

— Так это был он? — пикантная деталь явно позабавила премьер-министра. — Ну да, это, наверное, было как раз одно из его шести покушений. Пару раз полиция его даже задерживала, но БАМАД вызволял под разными невинными предлогами. Короче, у них уже готов был план покушения, и они мне предложили такой вариант: в меня будут стрелять холостыми пулями, после этого я смогу уехать из страны на пару лет, отдохнуть, попутешествовать, а потом, может быть, даже вернуться. Если доживу, конечно.

Детективный сюжет разворачивался передо мной в таких подробностях, от которых голова шла кругом. Слушая повесть премьер-министра, я должен был все время убеждать себя, что весь этот разговор действительно происходит, и действительно — с моим участием. Это не умещалось в сознании. Если бы то же самое интервью я прочитал напечатанным в "Мевасере" за подписью какого-нибудь их ведущего журналиста, то смог бы и поверить в реальность такой истории и даже позавидовать автору. И наверняка подумал бы о том, что при другом расположении планет мне, а не ему выпало бы брать сенсационное интервью... Но вот небо услышало меня и дало мне в руки козырь — такой, который выпадает раз в жизни. А я сижу, пускаю слюни, как Наташа Ростова, и отказываюсь верить... Очнись, Матвей Станевич, проснись и пой! Победить можно только тогда, когда ты весел и хорошо владеешь автоматическим оружием! Подбодрившись этой лихой цитатой из Аксенова, я залез двумя пальцами в пачку премьерского стомиллиметрового "Кента", достал оттуда сигарету и быстро ее раскурил.

Бывший глава правительства, похоже, не обратил никакого внимания на мое смятение. Начав рассказывать историю собственной гибели, он все больше увлекался повествованием, речь его становилась быстрей, и из нее исчезли все интонации дипломатической осторожности, совсем недавно задававшие тон всей нашей беседы. Я подозревал, что моим собеседником движет прежде всего желание выговориться, дать выход чувствам и воспоминаниям, от которых ему нечем было отгородиться в атмосфере вынужденной праздности и бездействия последних трех месяцев. Его рассказ был вовсе не похож на интервью — скорее, то была исповедь, в которой важен не собеседник, а возможность излить душу.

— Когда они предложили мне сыграть в покушение, я был возмущен. Я сказал, что не играю в такие игры, а им всем после подобных предложений стоит задуматься о своем служебном соответствии. Но назавтра мне принесли результаты очередного опроса общественного мнения, по которому меня поддерживало на прямых выборах 38%, а мирный процесс одобряло 46%. И какой-то раввин в Америке выдал галахическое постановление, что меня можно уничтожить как предателя Земли Израиля. Тут мое терпение лопнуло. А тот человек, который все придумал, он же и принес мне обе эти сводки в тот день, сказал: подумай, босс. Ты будешь святым. Весь мир будет рыдать и славить твое имя. Поддержка нашей партии и мирного процесса подскочит минимум вдвое. А всех этих старых пердунов, которые хотят нашей крови, мы выстроим в одну большую всемирную очередь за бесплатным супом для безработных.

— Вы действительно верили, что сможете вернуться в Израиль?

— О, планов возвращения было предостаточно. Рассматривался даже вариант, при котором меня не убьют, а сделают "растением". То есть под видом меня какого-нибудь бродягу с проломленным черепом будут держать в бессознательном состоянии на аппаратном дыхании несколько месяцев, а потом объявят о медицинском чуде, и я снова обрету сознание... Подобрали даже кандидатов: в различных клиниках Израиля посмотрели нескольких больных-одиночек с погибшей мозговой корой. Но этот вариант пришлось забраковать из-за сложностей с сохранением секретности. В результате был реализован план убийства, который разработал этот "Коктейль". Вот и все...

— А как прошли для вас эти три месяца? — спросил я осторожно. — Вы не раскаиваетесь в том, что сделали?

— Честно говоря, это трудный философский вопрос, — ответил премьер-министр, употребив слово, чуждое его обычному военно-колхозному лексикону. Я тут же невольно вспомнил, как после нескольких неудачных попыток взять штурмом слово "фундаменталистский", во время речи в кнессете пару лет назад, он махнул рукой и буркнул себе под нос: "Ну не получается у меня, не получается"... — Трудный вопрос. Непонятно, что хуже: то, что этот план реализован, или то, что он не сработал. Проблема в том, что этот заговор не мог сработать до конца. Сейчас он раскроется, если ты, конечно, не передумаешь о нем писать... Кстати, ты еще не передумал?

— Почему я должен передумать?

— Чтобы спасти мирный процесс, например... Если тебе близки наши цели, то ты можешь принести свой материал в жертву мирному процессу...

— Мне дорог мирный процесс, — сказал я, — но я уже жил однажды в обществе, где власть держалась на лжи и коллективной истерике. Я не хочу никому помогать строить такое общество в Израиле. Как бы сильно мне ни хотелось, чтоб наших мальчиков перевели из Хеврона в Тальпиот на время милуим... Так что я свое дело сделаю так, как я его вижу. Простите меня, если сможете.

— Ладно, это дело твое. Так вот, сложная философская дилемма тут такая: если бы этот заговор мог увенчаться полным успехом — то есть его никогда бы не раскрыли — тогда я мог бы убедить себя, что поступил совершенно правильно. Невинная кровь не пролилась. Людей, которых осудили бы за мое убийство, БАМАД всех знает. Тех из них, которые думают, что они действительно убили премьер-министра Израиля, наказали бы совершенно заслуженно. А тех, которые знали, что пули холостые, вынули бы из тюрьмы назавтра. Освободить из тюрьмы нужного человека для БАМАДа не проблема. Вынули же этого, Салаха Маруни...

Я стал вспоминать. Салаха Маруни взял БАМАД с полгода тому назад. Он был судим и получил пожизненное заключение за убийство трех арабов — теракт, ответственность за который взяла на себя организация "Эйтан". Когда вскоре после стрельбы на площади Царей Израиля выяснилось, что создатель "Эйтана", Авигдор Хавив, является агентом БАМАДа, пошли разговоры о том, что именно Хавив сдал Маруни властям. И назавтра после того, как газеты об этом написали, из тюрьмы "Ашморет" пришло сообщение: сосед по камере проломил Салаху Маруни череп. Позже информация о его судьбе исчезла таинственным образом с газетных страниц, не без участия военной цензуры.

— Разве его вынули? Ему же наоборот проломили череп...

— Это для тебя ему проломили череп. А для Авигдора Хавива, который сдал Маруни в свое время БАМАДу, этот человек с якобы проломленной башкой — источник постоянной угрозы, живое напоминание о том, кто пойдет по его следу, если он что-нибудь не то вякнет на суде и следствии... Шлепнуть Хавива БАМАД сейчас не может, потому что ЯМ его круглосуточно сторожит. Поэтому его пугают, и довольно успешно.

— А что это за ЯМ, который играет один против всех?

— О, это очень интересная организация. Я думаю, что структура ее составляет гораздо большую государственную тайну, чем мой гонконгский адрес. Так что подробности, если захочешь, можешь получить у человека, который тебя сюда послал. Скажу только, что ЯМ — это организация гораздо более влиятельная, чем БAMАД. Межведомственная структура со своими представителями во всех ветвях наших секретных служб. И БАМАД в последние восемь лет из кожи вон лезет, чтобы добиться ее расформирования. Глава ЯМ был у меня с докладом после того, как я принял решение запустить операцию "Кеннеди"...

— Остроумное название, — невольно вставил я.

— Да, оно всем понравилось, — усмехнулся премьер, — так вот, начальник ЯМа принес мне отчет, в котором говорилось: обеспечение успеха операции "Кеннеди" невозможно без профилактической ликвидации всех ее участников и свидетелей в ранге ниже генерала спецслужбы. Всех телохранителей, врачей, медсестер, бортпроводников, пилотов, поваров, уличных зевак, которые окажутся на пути операции "Кеннеди" в ходе ее осуществления, придется ликвидировать, даже не выясняя, видели они что-нибудь подозрительное или нет. Начальник ЯМа просил меня подумать, готов ли я пойти на устранение десятков людей, — в том числе ком-мандос из числа моих собственных охранни-ков — для того, чтобы сохранить в тайне мое бегство. Я, естественно, ответил, что не готов. Тогда он показал мне какие-то статистические таблицы и диаграммы, из которых следовало, что без этих мер вероятность сохранения всей истории в тайне составляет процентов 65 в ночь покушения, и убывает примерно на 5-6% в неделю. Я не помню точно всей математики, но звучало это так: либо перестреляй всех вокруг, либо твой отпуск не превысит трех месяцев...

— И что же вы решили?

— Я вызвал к себе начальника БАМАДа, и велел главе ЯМа повторить при нем все эти выкладки. Далет их выслушал и заверил меня, что все это неправда и что у него есть свои математики, которые вычислили всю траекторию, и убирать никого не надо. Он назвал мне пять операций, проведенных нашими спецслужбами в Израиле за последние годы, и ни одна из них до сих пор не стала достоянием гласности. Хотя для обеспечения секретности этих операций не понадобилось практически никого убивать. Мои ближайшие советники были этим объяснением удовлетворены. А глава ЯМа поставил мне довольно любопытный ультиматум. "Давай, — сказал он, — ты отдашь мне распоряжение прекратить операцию "Кеннеди", если число ее жертв превысит три человека". "В каком смысле ее жертв, — удивился я, — БАМАД же не собирается никого убивать, ты сам слышал". "Я много слышал разного от БАМАДа, — сказал мне Бет, — я практически все слышал от БАМАДа, кроме правды. Я не верю ему ни на грош. Тебя вывезут из страны, а тут начнутся загадочные исчезновения людей, автомобильные катастрофы на ровном месте, необъяснимый арабский террор в самых неподходящих местах... Если ты веришь, что всего этого не будет, то тебе ничего не стоит отдать мне такое распоряжение. А если не веришь, то скажи прямо, что ты готов уйти на почетную пенсию ценой любого количества человеческих жизней. Тогда я сейчас же покину и твой кабинет и свой, и Бог тебе судья".

— Вы подписали распоряжение? — спросил я, затаив дыхание.

— Да. Начальник БАМАДа сказал, что он не возражает против этого.

— Но ведь распоряжение может быть отменено новым главой правительства?

— ЯМ потребовал весьма серьезных гарантий того, что такое не случится. И он их получил. Бет понимал, что если новое правительство захочет сохранить операцию "Кеннеди" в силе любой ценой, то первая необъяснимая катастрофа случится именно с его автомобилем. Поэтому он не только взял письменные гарантии с меня и Шмулика, но также принял свои меры. Если Бет приступил к исполнению распоряжения, значит операция "Кеннеди" действительно отменена.

— Вы считаете, что меня прислали сюда, чтобы я исполнил это ваше распоряжение?

— По всей видимости, да,

— Так вы возвращаетесь в Тель-Авив? — весело спросил я. — Может, полетим одним рейсом?

Тут в нашей оживленной беседе наступила зловещая пауза. Он посмотрел на меня так, словно только что обнаружил мое присутствие рядом с собой, и это открытие было для него в высшей степени неприятным. Я понял, что исповедь окончена.

— Скажите, господин премьер-министр, — задал я последний вопрос своего интервью, — меня сейчас убьют?

XXIX

Шайке Алон сидел в своем кресле неподвижно, уставившись в одну точку где-то за моим плечом. Скурив уже полторы пачки "Тайма" с момента нашей встречи, он жевал фильтр очередной сигареты, потухшей на середине. Если бы не шум автомобилей, доносящийся с улицы Петах-Тиква за зашторенным окном, тишина в кабинете могла бы с полным основанием называться гробовой.

— И его убили, — прошептал Шайке Алон.

— Не в этом тексте, — заметил я, — в тексте убили всех остальных: Хонга, его матросов, хозяйку пансиона, где Матвей скрывался в Каулуне. Обстоятельства гибели Матвея нам известны только из телеграммы.

— В любом случае его убили в Гонконге... Вернее, он погиб в автомобильной катастрофе...

— Нет, вернее первое.

— Мы не можем этого знать, — отрезал Шайке Алон, и снова в его кабинете воцарилось тяжелое молчание. Спустя несколько минут Шайке Алон затушил очередную сигарету и посмотрел на меня оценивающе.

— Ты веришь тому, что здесь написано?

— Я бы с удовольствием этому не поверил, — сказал я, — если бы мне дали еще возможность не поверить в гибель моего друга. Но такой возможности у меня нет.

— Это бред, бред, бред, — сказал Шайке Алон, — этого не может быть.

— Я сам хотел бы так считать.

— Скажи мне вот что, — заговорил он вкрадчивым тоном, — как ты думаешь, почему этот Бет из ЯМа воспользовался помощью твоего друга, которого он совсем не знал? Почему он не пришел ко мне или к Пирхия? Почему он действовал аки тать в нощи, если у него было разрешение самого премьер-министра на разглашение этой истории?

— Не знаю. Я даже не знаю, что за организация ЯМ, так что я не могу судить о ее мотивах. Кстати, вы могли бы мне что-нибудь рассказать об этих людях?

— Такой организации нет. Разбуди меня в три часа ночи, спроси меня на операционном столе под наркозом, что такое ЯМ, и я скажу тебе, что такой организации нет.

— Тогда как вы мне предлагаете судить о ее логике?

— Исходя из здравого смысла.

— Исходя из здравого смысла, эту историю понять невозможно. С первой секунды и до последней.

— И все-таки, — настаивал Шайке Алон.

— Скажите мне лучше прямо, на что вы пытаетесь намекнуть.

Алон опешил. Потом взял и закурил новую сигарету. Явно он собирался сказать нечто такое, что имело слабый шанс встретить мое одобрение или даже понимание, а потому хотел максимально растянуть вступительную часть. Но мне не хотелось играть с ним в кошки-мышки. И я не считал себя обязанным.

— Молодой господин Соболь, — сказал Шайке Алон официальным тоном, — совершенно очевидно, что это сочинение является чудовищной, нелепой выдумкой, поклепом на БАМАД и оскорблением памяти покойного премьер-министра. Ничего подобного не могло произойти в Государстве Израиль. Этот текст, который ты мне принес — вымысел, подлог, фикция...

Он увидел, вероятно, что я сейчас его ударю, и чуть ли не крикнул:

— Дослушай меня!

Я расслабился и приготовился слушать его до конца, а потом ударить.

— Я небольшой специалист в электронной почте, — сознался Шайке Алон, — но у меня есть свой компьютерный счет во внутренней редакционной системе, она подключена к Интернету. И мне известно: для того, чтобы написать и отправить сообщение от имени какого-нибудь пользователя, достаточно знать название его счета и пароль. Написать статью и послать ее тебе от имени твоего погибшего друга мог любой человек, владеющий русским языком и способный угадать его пароль. Если же мы говорим не об одном человеке, а о целой организации, такой, например, как газета "Аелет аШахар", то там в штате есть и десятки журналистов, знающих русский язык, и немало блестящих компьютерных специалистов, способных взломать любой электронный почтовый ящик. Так что в тексте, который ты мне принес, не содержится ни одного доказательства не только правдивости содержащейся там информации, но и подлинности самого документа. Ты готов обсуждать этот вопрос?

Я кивнул, скорее машинально, чем обдуманно. Алон нажал кнопку селектора и попросил пригласить в его кабинет Амоса. Дверь тотчас же открылась, и к нам присоединился высокий рыжий мужчина лет сорока, которого я знал с первых дней работы в "Мевасере" — начальник компьютерного отдела Амос Нойбах. Мы поздоровались.

— Скажи мне, Амос, — обратился к нему Шайке Алон, — какой электронный адрес Билла Клинтона?

— Президент штрудель уайтхаус точка гов, — ответил Амос не задумываясь. Впрочем, ответ на этот вопрос я и сам знал из статей Матвея.

— А какой электронный адрес депутата кнессета Шмуэля Грейднера из партии Труда?

— Сгрейднер штрудель кнессет точка гов точка ил, — ответил Амос.

— Что тебе нужно для того, чтобы послать письмо Клинтону от имени Грейднера?

— Нужно знать адреса обоих.

— А пароли?

— Никаких паролей, только адреса. Программа SENDMAIL, используемая для отправки электронной почты в операционной системе UNIX, подключается к любому почтовому серверу в мире протоколом SMTP, в котором идентификация с помощью пароля не предусмотрена. Можно подключиться к тому почтовому серверу, через который отправляет всю свою почту депутат Грейднер, и с помощью этого сервера отправить по любому адресу письмо, подписанное именем этого пользователя.

— А что нужно для того, чтобы послать Грейднеру письмо от Клинтона?

— То же самое: подключиться к почтовому серверу Клинтона...

— Он тоже не защищен паролем?

— Паролем не защищен протокол SMTP, и он в этом смысле одинаков везде, где он установлен. В Белом доме, в Кнессете, в Кремле... В любой компьютерной почтовой программе пользователь сам выбирает себе и имя, и обратный адрес, который будет посылаться адресату в качестве заголовка отправляемой корреспонденции.

— То есть любой человек может послать электронную почту от имени любого?

— Именно.

Похоже, на такой ответ не рассчитывал даже Шайке Алон, хотя вся цель приглашения Амоса состояла как раз в том, чтобы доказать мне легкость подделки. Я уже понял, о чем говорит начальник компьютерного отдела, но Шайке теперь не мог унять своего изумления.

— Почему тогда весь Интернет не переполнился подметными письмами?

— А какой в этом смысл? — просто спросил Амос Нойбах. — У большинства авторов писем в Интернете цель — заявить о себе так или иначе. Зачем же отдавать лавры авторства другому пользователю, тем более если этот другой — не псевдоним, а реально существующий человек? Кроме того, когда пишешь письма с чужого адреса, то и ответы пойдут на чужой адрес.

— Ну а если это делается с мошеннической целью?

— В принципе, если совершено правонарушение, то можно проследить, с какого почтового сервера отправлено письмо. Можно затребовать протоколы этого сервера и узнать, с какого счета через него отправляли почту в тот конкретный момент. А дальше уже придется обращаться к системному администратору того электронного адреса, откуда было обращение к серверу... Но все это расследование можно проводить только если есть законные основания. Иначе никто нам не покажет системные протоколы, они защищены во всем мире законом о секретности информационных баз.

XXX

Я был подавлен этим бессмысленным разговором. Мне стало уже понятно, что по той или иной причине Шайке Алон не желает печатать репортаж Матвея. Может быть, действительно из недоверия к подлинности текста, из страха перед ответственностью, или из каких-либо других соображений. Но зачем тут агитировать меня? Я же знаю, кто написал статью Матвея, мне для этого не нужно с Амосом Нойбахом консультироваться. Если бы у них в самом деле были сомнения в подлинности этого материала, — можно же очень просто проверить, назначить экспертизу, посмотреть, кто и откуда последний раз заходил на матвеевский счет в сети NetVision... Я же это проверял, когда делал "фингер" от Гарика. Явно адрес dialup.hongkong.org, откуда Матвей заходил последний раз на свой счет, чтобы отправить мне письмо и файл со статьей, — это не компьютер газеты "Аелет аШахар". Но стоит ли спорить, когда явно твой собеседник свое решение уже принял...

— Так что, как видишь, статью эту мог написать кто угодно, — сказал Шайке Алон, — скорее всего, ее написали наши конкуренты, чтобы нас подставить.

— А в Гонконг его послали тоже наши конкуренты? — спросил я.

— Не знаю, кто посылал его в Гонконг, — ответил Алон раздраженно, — явно, что не мы, и не "Вестник". Возможно, будет еще расследование обстоятельств его гибели, и мы все узнаем. Но, во всяком случае, печатать этот материал ни "Мевасер", ни "Вестник" не имеют права, так как не доказано его авторство, и с этим тоже могут возникнуть юридические проблемы...

Это уже была непристойная чушь. Ежедневно и в "Мевасере", и в "Вестнике" публикуются десятки статей, присланных со всех концов земли по каналам модемной связи, и любую из них можно точно так же подделать, но никого и никогда это не удерживало от публикации. Спорить тут было бесполезно.

— Я понял вас, господин Алон, — сказал я, насколько мог, спокойно и сухо. — Что ж, вам придется перепечатывать этот материал из других изданий. Извините за отнятое время.

С этими словами я поднялся и, еле сдерживая переполнявшее меня бешенство, направился к выходу.

— Его нельзя печатать! — воскликнул мне вслед Шайке Алон с нотой истерического от чаяния в голосе. — Слышишь, нельзя! Это фальшивка!.. У тебя договор об эксклюзиве! Тебя уволят.

— Это не моя статья, а Матвея, — ответил я, не оборачиваясь. — Пусть его уволят. Статья, которая стоила ему жизни, будет напечатана. Не в израильской прессе, так в иностранной. Даже если вы предпочитаете остаться при своих уютных мифах. Извините еще раз за беспокойство.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ

АЭРОПОРТ КАЙ-ТАК, ГОНКОНГ

1 января 1996 года

04:12

В тот час, когда самолет компании Cathay Pacific, следующий рейсом из Сингапура, стал заходить на посадку, до рассвета было еще далеко. Биньямин Арбель сколько ни силился рассмотреть в иллюминатор очертания Каулуна, не мог ничего увидеть, кроме россыпи далеких огней внизу. Разноцветные пятнышки света с равным успехом могли бы быть окнами гонконгских полуночников, уличными фонарями или отблесками автомобильных фар. Лермонтова Арбель не читал, так что никакого воспоминания насчет дрожащих огней у него не возникло. Он только отметил про себя, что скоро уже пенсия, а с этой интересной работой, черт ее дери, мира не видел совсем. И даже после ухода со службы его ждет не отдых, как всех нормальных людей на государственной службе, а новая карьера — то ли в бизнесе, то ли в политике. Неправильно я живу, подумал Арбель, жизнь уже скоро кончится, а я этого, наверное, и не замечу.

Самолет с глухим стуком приземлился; теперь уже в иллюминатор было видно и освещенное изнутри призматическое здание аэропорта, и ряды новостроек позади него, и пересеченную отражениями взлетных огней черную океанскую рябь.

Пассажиры стали просыпаться, складывать свои китайские газеты, доставать сумки и дипломаты из багажных отделений. Среди поднявшейся суеты трое спутников Биньямина выделялись не только своим европейским видом (кроме них, самого Биньямина и случайного британского бизнесмена в самолете летели одни китайцы), но в особенности — совершенной своей невозмутимостью. Сложив руки на коленях, они бесстрастно глядели на остальных пассажиров, копошащихся между креслами. Со стороны можно было подумать, что эти трое просто спят с открытыми глазами. А может быть, они и в самом деле спят, подумал Арбель. Что ж не выспаться, столько всего впереди.

В зале прилета израильтян встречал чиновник колониального правительства. Через дипломатический коридор он провел их на крытую стоянку, где черный лимузин дожидался со включенным мотором. Арбеля пропустили в машину первым, и он устроился сзади, рядом с щуплым седым китайцем, который осмотрел каждого из гостей пристально и не слишком доброжелательно. Последний из спутников Арбеля хлопнул дверью, чиновник сел рядом с шофером, и автомобиль тронулся.

— Мне неприятно вам об этом говорить, мистер Арбель, — повернулся к Биньямину пожилой китаец, сверкнув очками в отраженном свете рекламного щита. — Но правительство Ее Величества относится к последним событиям с исключительной серьезностью. Когда мы рекомендовали правительству оказать содействие операции "Кеннеди", в сентябре... — он посмотрел на часы. — В сентябре уже прошедшего года... то упоминались некоторые гарантии израильской стороны. Все эти гарантии были нарушены...

— Глубоко сожалею об этом, господин Ли, — ответил Арбель с достоинством. — Я привез вам извинения главы правительства. Увы, операция вышла в определенный момент из-под нашего контроля...

— Мы так и поняли, — перебил его китаец. — Поэтому нам пришлось взять ее под собственный контроль. Несколько часов назад служба безопасности Ее Величества приступила к осуществлению нашей собственной операции "Кеннеди-II".

— Что вы хотите этим сказать? — упавшим голосом спросил Арбель.

— Я хочу сказать, что все наши прежние договоренности утратили силу, — спокойно ответил господин Ли. — Вероятно, вам не было даже смысла сюда приезжать...

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. АЛИНА

XXXI

Когда я закрывал за собой дверь, Шайке Алон и Амос Нойбах смотрели на меня с одинаковым выражением вековой еврейской скорби на лицах. Миновав приемную, где, недавно еще такая дружелюбная, Ривка теперь даже не подняла на меня глаза, погруженная без остатка в телефонные разговоры о своем, о девичьем, я вышел на лестницу. Спустился на два пролета, минуя портреты отцов-учредителей газеты и факсимильные копии старых обложек под стеклом. Вышел на задний двор и машинально направился к воротам, не совсем понимая, к кому мне теперь идти и что делать. "Вестник" статью Матвея явно не опубликует: если бы Гарик мог принять такое решение самостоятельно, то он не послал бы меня на ковер к Алону. Отнести эту статью в "Аелет аШахар" было бы, наверное, самым лучшим решением, даже если это дало бы моим нанимателям повод меня уволить за нарушение корпоративной лояльности... Хреновый повод на самом деле. Материал Матвея попал в мою почту не по служебным каналам, так что передать его для публикации в любое издание — мое законное право. Я в данном случае действую не как сотрудник "Вестника", а как душеприказчик своего покойного друга. Он просил меня, чтобы эта статья была опубликована, я честно предоставил ее для этих целей "Мевасеру" и "Вестнику". Если они отказываются, то моя обязанность — передать ее в другие издания. Если меня попытаются за это уволить, то любой адвокат по трудовым спорам заставит их передумать. С другой стороны, смертельно не хотелось идти сейчас к Шмуэлю Пирхия, затевать какие-то разговоры во вражьем стане без всякой гарантии, что я не встречу там такой же реакции, как у Шайке Алона... Пожалуй, надо переговорить еще раз с Гариком, а потом отправлять материал в Москву. Я брел к машине, глядя себе под ноги, и настроение мое с каждым шагом все ухудшалось.

Машинально я запустил руку в карман армейской куртки, чтобы достать ключи от "фольксвагена", но пальцы не успели коснуться брелка...

— Не пугайтесь, господин Соболь! — прозвучал уверенный голос слева от меня и одновременно обе моих руки чуть повыше запястья оказались в железных тисках. Я медленно повел головой. Два огромных жлоба, возвышающихся над моими метром восмьюдесятью пятью, в одинаковых синих спортивных куртках ответили на мой молчаливый вопрос взглядом, не заставляющим сомневаться в серьезности их намерений. Тот, что справа, снял у меня с плеча М-16.

— И что же я должен делать? — спросил я как можно спокойнее.

— Ничего, — ответил тот, что слева. — Вы просто пройдете с нами вон к той машине, — он кивнул в сторону стоящего на паркинге фургона GMC, — и мы вас подвезем.

— Куда? Зачем?

— Это вам объяснят на месте.

— Хорошо, — я расслабил мышцы рук от плеча до кисти. — У меня, насколько я могу судить, выбора все равно нет. Пойдемте.

— Вот и отлично, — обрадовался мой конвоир и двинулся вперед. Я сделал вместе с ними три шага в направлении машины и неожиданно резко рванулся вперед, одновременно присев и опустив руки до земли...

Этому трюку меня выучили ровно пятнадцать лет назад в подпольной секции карате на предновогодней тренировке. После обычной разминки тренер собрал нас в круг и сказал: "Сейчас праздники, будет много милиции, много дружинников. А вы будете много выпивать. Научитесь уходить от околоточных, не калеча их".

...Инерция протащила их вперед, хватка ослабла. Я вырвался и, повернувшись, бросился бежать. Но мой бег продолжался недолго. На углу здания, приняв стойку и поигрывая желваками, как князь Андрей в голливудской постановке "Войны и мира", стоял еще один амбал, и тоже — в синей куртке. Они что, под баскетбольную команду маскируются?

Я перешел на шаг, поставил руки перед собой для боя и оглянулся. Те двое уже бежали ко мне. Я повернулся к парню на углу и сымитировал правой ногой "маваши". Он поставил блок обеими руками, пытаясь перехватить мою ногу, и раскрылся. Я ударил его кулаком в лицо, а затем опустил ногу и добавил ему под коленную чашечку. Этот поц был явно подготовлен хуже того араба из Назарета... Но мой триумф был недолгим. Я не успел еще развернуться, чтобы открыть второй фронт, как получил страшный удар в ухо и сразу за ним — по почкам. В кино герой после такого обычно крякает и становится злее. Крякнуть я крякнул, но согнулся в три погибели и начал хватать ртом воздух. Мой визави, успевший подняться на ноги, помог мне восстановить дыхание прямым в глаз. Я почувствовал, что моя голова превращается в ханукальный волчок. Кажется, я больше не контролировал ситуацию...

Я не очень мог идти, и они дотащили меня до фургона волоком. Двое сели со мной в салоне, а третий пошел в кабину. Я не разглядел, был ли там еще шофер или он сам сел за руль. Машина тронулась. Вся морда у меня была залита кровью, глаз и ухо саднило, почки поджаривались на сковородке.

Мы ехали минуты четыре, не больше, как вдруг фургон резко затормозил и через секунду с грохотом во что-то врезался. Судя по звуку — в другую машину. Послышался звон стекла. Из кабины раздался крик: "Ицик! Сами! На помощь!" Эти двое пулей выскочили из машины, оставив заднюю дверь распахнутой настежь. Я подобрался к выходу и осторожно выглянул наружу. С правой стороны от кабины водителя мои амбалы сцепились двое на двое с новыми персонажами этого сумасшедшего шоу. Еще один участник разборки лежал плашмя на асфальте, лицом вниз — видимо, наш шофер, не успевший дождаться подкрепления. "Вижу — и правда, отличная драка", как писал поэт. Нападающие явно желали прорваться к задней двери фургона. Я перебрался на другую сторону и проверил ситуацию с левого борта: никого. И левая дверь оказалась заперта только кнопкой.

Я открыл ее, спрыгнул на землю и подбежал к кабине. Дверь водителя оказалась открытой, а мотор не заглох во время столкновения с другим точно таким же фургоном, стоящим поперек дороги. Ключи с увесистым пластиковым брелком в форме черепа болтались в зажигании. Я влез в кабину и огляделся: мы находились у въезда на старую автобусную станцию, не доезжая площади Колоний. Я врубил задний ход и выжал газ. Машина с ревом подалась назад. Притормозив, я переключился на первую передачу и вывернул руль влево до упора. Фургон тронулся наперерез движению. Водители проезжающих мимо машин, обалдев от безумной сцены, оглушительно гудели. Хор клаксонов, безусловно, добавлял всему происходящему колорита. В зеркало заднего вида — панорамическое зеркало, на ширину плеч, с электронными часами и обзором на сто восемьдесят градусов, мечта автоманьяка — я успел увидеть, как дерущиеся, прервав свою разборку, ошалело смотрят мне вслед. Впрочем, их замешательство длилось недолго: когда я взглянул в зеркало в следующий раз, они уже вернулись к оставленному занятию... Подрезав несколько машин, я перешел в левый ряд, развернулся на светофоре (хотя знак это, кажется, запрещал — черт бы драл эти тель-авивские развязки) и помчался обратно к зданию "Мевасера". Первым моим желанием было вернуться к своему "жучку", оставшемуся на месте избиения. Но я быстро отказался от этой мысли. Если эти ребята, кто б они ни были, на меня охотятся, то данные моего "фольксвагена" известны уже всем их людям от Метулы до Ашкелона. Я решил, что брошу GMC возле северной железнодорожной станции и возьму оттуда такси до Иерусалима. Дальнейшую тактику обдумаю по дороге.

XXXII

Оглядывая меня, пока я со стонами пристегивал ремень безопасности, водитель такси явно пожалел, что не сделал этого раньше.

— Ты что, из Ливана вернулся? — пробурчал он с плохо скрываемым недовольством. — Или от военной полиции бежишь?

— От русской мафии спасаюсь, отец, — ответил я, тяжело дыша. — Если догонят — пришьют нас обоих. Так что, давай, жми в Иерусалим. Вот тебе горючее, в Иерусалиме получишь еще, — и я протянул ему двухсотшекелевую купюру. Это было уже на полтинник больше цены по счетчику. Хорошо, что банк отобрал у меня месяц назад кредитную карточку, и я был вынужден таскать с собой пачку наличных. Не было бы счастья...

Водила хмыкнул, с удовольствием принял деньги и с бесподобной наглостью израильских таксистов стал виртуозно подрезать все, что движется, уверенно пробираясь через заторы в сторону выезда из города. Через пять минут мы добрались до Аялона — широкой и относительно свободной автострады, ведущей в Иерусалим.

Я закурил и попытался расслабиться, насколько это позволяли полученные увечья и адреналиновый шок. То, что мне удалось от них уйти, было чудом, а чудеса имеют свойство случаться редко, поэтому я не могу теперь позволить себе даже малейшего прокола. Почти наверняка, ребята, которые меня взяли, были из БАМАДа, а те, что напали на них, — из ЯМа. Может быть, стоило подождать, пока ЯМ замочит БАМАД, и отдать себя под защиту одного из двух гигантов? Но даже если предположить, что в ЯМе я мог бы найти убежище, ведь неизвестно, чем закончилась драка возле площади Колоний. Так что, мое инстинктивное решение сделать ноги оказалось правильным. Теперь надо решить вопрос о том, где я могу отсидеться в ближайшие дни. Мне нужно такое место, в котором меня не станут искать хотя бы сегодня. А за сегодняшний день и вечер я попытаюсь себя обезопасить. Как? Сделать открытие Матвея достоянием гласности. Но кто мне поверит? Распечатка статьи и дискета остались у этого тихого подонка; о том, чтобы сунуться домой к своему компьютеру, не может быть даже речи: за домом уже, наверняка, следят. Копия есть только еще у Гарика. Как поведет себя шеф в этой ситуации? С одной стороны, он уже давно человек истеблишмента; с другой, вроде бы, своих до сих пор никогда не сдавал... Во всяком случае, надо попробовать...

— Шеф, дай-ка телефончик.

Таксист без разговоров передал мне свой мобильный телефон. За такие деньги он мне и танец живота станцует. Гарика не оказалось ни в редакции, ни дома. Ну да, он же сказал, что они с Комаром с утра заняты. Ладно, отложим на позже. А поеду я сейчас к Алине. Маловероятно, чтобы они стали искать у нее. С тем же успехом они могут прошмонать квартиры еще десятка-другого моих женщин. Не думаю, чтоб я был у них на таком глубоком приколе...

В Иерусалиме я велел таксисту высадить меня возле Биньяней ха-Ума напротив Центральной автобусной станции, доплатил ему еще полтинник и, дождавшись, когда он отъедет, остановил другое такси.

XXXIII

Алина изображала из себя торнадо, насколько это позволяли размеры ее миниатюрной квартиры. Возле меня на диване было высыпано уже все содержимое домашней аптечки, а она продолжала носиться, доставая из разных уголков то новый пакет с бинтами, то упаковку антисептика. Меня развезло в тепле и комфорте, и я мог только вяло отмахиваться и нудить:

— Ну хватит, мать, ну перестань, ну к чему весь этот лазарет...

— К чему лазарет? — Алина остановилась посреди комнаты, готовая вновь разрыдаться. — А ты понимаешь, что тебя могли убить? Нет, ты понимаешь?!

— Ну, Алина...

— Нет, не "ну"! Ты же обещал! Ты обещал мне, что не будет никакого риска. Я, как дура, поверила, а ты... Нет, все, хватит! Ты должен немедленно мне все рассказать. Я имею право знать!

— Я тебе все расскажу. Перестань метать в меня медикаменты, а сделай мне лучше чаю. Сядь рядышком, и я тебе все расскажу. Чай — с лимоном, пожалуйста...

* * *

С каждым произнесенным словом я чувствовал, как на душе у меня становится легче и спокойнее. Я никогда не понимал смысла психоанализа и католической исповеди, потому что ведь нельзя испытать настоящее облегчение, доверив свои тайны чужому человеку. Груз с души снимаешь только тогда, когда делишься с близким. Я говорил и сам поражался тому, насколько желанным, родным и понимающим слушателем стала для меня Алина. Мне казалось, что вот, наконец, закончилась вечная раздвоенность наших отношений, и от их гре-мучей смеси любви и ненависти осталась только любовь.

Пока я подробно пересказывал ей статью Матвея и описывал собственные приключения сегодняшним утром, Алина ни разу не прервала меня ни словом, ни жестом. Только в том месте, где премьер похвалил анекдот про камень на собственном надгробии, рассеянно произнесла: "Оказался наш отец не отцом, а сукою..." Когда я закончил, она помолчала минуту, покусывая уголок нижней губы, как делала всегда, когда что-нибудь обдумывала. Потом тряхнула головой и, слегка нахмурившись, нарочито деловым тоном сказала: "Надо еще раз позвонить Гарику. Может быть, он уже появился".

Какая умница! Но я-то хорош! Разомлел настолько, что вообще обо всем забыл.

Гарик снял трубку дома, хотя я предполагал застать его, скорее, в редакции, а домой звонил так, на всякий случай. Услышав мой голос, он безо всяких приветствий коротко спросил:

— С тобой все в порядке?

— Очень относительно.

— Ты в безопасности?

— Пока — да.

— Хорошо. Не говори сейчас, где ты, и слушай внимательно. У меня сегодня утром был обыск. Полиция. Ты понял, полиция, — на этом слове Гарик сделал ударение, — походили по квартире, заглянули в шкаф, в письменный стол, туды-сюды. Короче, вообще, считай, не искали. Потом арестовали компьютер. Теперь скажи мне... — он сделал паузу, — статья у тебя?

Гарик не окончил еще вопроса, но я уже знал, что должен ответить:

— Да, конечно.

— Отлично. Я позвонил кое-каким людям. Думаю, должно подействовать. Продержись до вечера и свяжись со мной часов в восемь. Но пока — не высовывайся.

Я повесил трубку и повернулся к Алине:

— БАМАД заставил старика вспомнить, что такое шмон в бараке. По-моему, он не в восторге и жаждет реванша. Дай Бог, чтобы его связи в верхних эшелонах этой блядской власти смогли нам помочь. Тем более, что почти наверняка обыск произвели и у меня. И, конечно, забрали компьютер...

— Илья, — Алина склонила голову на бок, — а не пора ли тебе поспать?

— Честно говоря, давно пора. Я просто с ног валюсь. К тому же, сделать я больше все равно уже ничего не могу...

— А может, хоть что-нибудь еще можешь?

— В смысле?

— Ну, поспать...

— Так, я же и собира...

— Со мной.

Алина подошла к дивану и стала переделывать его в двуспальную кровать. Пружины старой развалины застонали так, как будто в этот момент ее двуспальность уже во всю использовала по назначению пара горячих любовников, причем приближалась к завершающей стадии. Разложив диван, Алина подошла к шкафу и вытащила из него постельное белье. Я продолжал стоять возле телефона, перестав вдруг понимать, что я должен делать. Алина же закончила стелить постель и принялась неторопливо раздеваться.

— Предпочитаешь взять меня, не снимая формы? — поинтересовалась она, с усилием стаскивая с себя обтягивающие джинсы.

— Предпочитаю досмотреть до конца стриптиз, — нашелся я, — продолжайте, мадемуазель.

— Я знала, что тебе понравится.

Алина стояла передо мной в короткой белой маечке и голубых ажурных трусиках.

— Что сначала: верх или низ? — спросила она, переходя на шепот.

— Сначала — трусики. Так интереснее.

Я почувствовал вдруг, как гулко бьется мое сердце. По ногам прошла дрожь. Выгнув спину и глядя мне прямо в глаза, Алина взялась пальцами за резинку и медленно повела голубую полоску вниз. Полоска добралась до середины пути между пушистым каштановым треугольником и детскими мордочками коленок. Я дернулся вперед и, опустившись на ковер, осторожно перевел ее ноги в положение "на ширину плеч", как на школьных уроках физкультуры. Голубая полоска превратилась в узкую ленточку, создавая до сладости досадное препятствие на пути моих рук, лица, языка. Я свел ладони на мягкой прохладе алининой попки и, слегка подтолкнув ее к себе, вошел языком под каштановый холмик. Скрипичное адажио ее стона вступило сольной партией в хриплый аккомпанемент моего дыхания.

Сорвав с себя одежду так быстро, что это не успело создать паузы, я перенес Алину на диван. Его ехидный скрип, передразнивающий ритм наших движений, становился все сильнее. Алинин речитатив влился в партитуру: "Илья, милый, Илья!.." Сколько раз эти слова, вырывающиеся животным стоном из груди других женщин, которых моя мужская плоть переводила в дикое, первобытное, а потому неприличное состояние, — сколько раз эти слова заставляли меня морщиться от досады на безвкусную несдержанность слишком противоположного мне пола. И только сейчас, когда, задыхаясь и плача, их прошептала мне на ухо Алина, они отразились во всем моем теле лавиной неимоверной нежности. И впервые в жизни застонав от любви, я в изнеможении откинул голову на подушку.

XXXIV

...Мне снилась утренняя драка. На этот раз я показал себя большим молодцом, легко замочил двоих и принялся обрабатывать третьего. Я бил его головой о стенку и после каждого удара спрашивал: "Кто тебя послал?" "Военная полиция! — орал он в ответ. — Военная полиция! Откройте!"

Пьяный кураж от красиво выигранного поединка не выветрился и после того, как, очнувшись, я понял, что крики "военная полиция!" и глухие удары — не сон. Я шел к двери, натягивая по дороге штаны, и соображал, не разобраться ли мне с армейскими вертухаями так же круто, как я это только что сделал с оперативниками БАМАДа.

Пришедшие за мной переростки были в форменных фуражках, которых не носят ни в одном другом подразделении ЦАХАЛа, кроме военной полиции и раввината. В первый момент они отшатнулись, как будто дверь им открыл ветеран вьетнамской войны, опоясанный пулеметными лентами. А выглядел я и вправду, что твой Рембо: армейские штаны, накачанный торс, мужественно подбитый глаз. Впавший было в зимнюю спячку алинин попугай вдруг вспомнил, чему его так долго учили люди и, бешено забив крыльями, принялся орать балладу про любовника русской королевы. Сама Алина приподнялась на постели и даже не пыталась прикрыть наготу. На людей с оружием она реагировала страшным криком: "Не позволю!". Я испугался, что у гостей сейчас просто сдадут нервы, и они начнут стрелять в этот вертеп веером от живота.

— Кого ищем, ребята? — спросил я, как можно дружелюбнее.

Ребята поняли, что боя не будет, и заметно расслабились. Один из них, откашлявшись, произнес протокольным тоном:

— Мы разыскиваем рядового резервистской службы Илью Соболя, личный номер 4709964. Предъявите документы.

Темнить и отнекиваться смысла не было. В любом случае военная тюрьма предпочтительнее казематов БАМАДа. Я сказал им:

— Считайте, что нашли. Дайте только одеться. И нечего пялиться на даму! Хватит с вас и попугая.

Я подошел к дивану, прикрыл Алину одеялом и, нагнувшись, произнес ей на ухо: "Все отлично. Мне дадут от силы неделю. Не пытайся пока ничего предпринимать. Я выйду — сам разберусь". Затем я оделся, сунул в карман сигареты и направился к выходу. Возле двери я обернулся. Алина сидела на диване, закутанная до подбородка в одеяло. Губы у нее дрожали. "Я страшно люблю тебя", — сказал я, повернулся и вышел, предоставив эти сукам самим закрывать дверь. Надеюсь, по-русски они не понимали.

XXXV

Гарнизонная тюрьма на старой английской военной базе Шнеллер, неподалеку от иерусалимского военкомата, располагалась в приземистом двухэтажном бараке из рыжего кирпича. На проходной меня передали дежурному — прыщавому старшине в мешковатой полевой форме, который принял мой ремень, винтовку, часы и документы, заставив расписаться в простыне казенной ведомости. После этого конвой, состоящий из двух плюгавых марокканцев с нашивками военной полиции, препроводил меня в одиночную камеру в самом конце коридора. На мои многочисленные вопросы никто из тюремщиков отвечать не удосужился — втолкнув меня в камеру, они быстро ретировались, не забыв запереть за собой все засовы на массивной металлической двери.

Камера представляла собой тесный пенал — примерно два на полтора метра — с деревянным топчаном в дальнем углу и узким окошком под самым потолком. Стены были выкрашены в грязноватый желтый цвет, как в фильме о трагической судьбе Ханы Сенеш. Ни стола, ни параши в камере не было. Я вспомнил рассказы сослуживцев о режиме содержания в израильских военных тюрьмах и удивился, что у меня не отобрали ни спички, ни сигареты. Возможно, это провокация, подумал я, сейчас закурю, а они ворвутся и изобьют меня или переведут в карцер. Впрочем, курить мне хотелось так сильно, что даже эта мысль не могла меня остановить. Я присел на край топчана, зажег сигарету и задумался над своим хреновым положением.

Итак, я арестован. Мне будет, наверное, предъявлено обвинение в дезертирстве. Сколько могут дать, я понятия не имел. Неплохо бы потребовать адвоката. Впрочем, нет никаких гарантий, что мне вообще суждено предстать перед трибуналом. Если к моему аресту причастны ребята, с которыми я познакомился утром в Тель-Авиве, то суда, скорее всего, не будет. Как и следствия.

Если бы все эти мысли посетили меня в какой-нибудь обычный день, то, возможно, я оцепенел бы от ужаса. Однако сидя в одиночке Шнеллера после всех событий этого сумасшедшего предновогоднего воскресенья, я не мог найти в своей душе никаких признаков страха или отчаяния. Мне просто было все равно. Странное чувство предопределенности всех событий — а возможно, простое ощущение полной ирреальности происходящего — мешало мне всерьез переживать по поводу собственной участи. "Смерть — это то, что бывает с другими", писал поэт.

События моего сегодняшнего дня можно было без колебаний отнести именно к этой категории.

Я докурил сигарету и огляделся в поисках какого-нибудь предмета, способного заменить пепельницу. Ничего подобного, кроме забранного металлической сеткой окна под потолком, я не обнаружил, и щелчком двух пальцев отправил еще дымящийся бычок в этом направлении. Кажется, он застрял между ячейками оконной сетки; во всяком случае, назад мой окурок не свалился. Этот успех в прицельном метании странным образом меня приободрил.

Поскольку часы мои остались на проходной, понятия о времени я не имел. Наверное, сейчас уже около двух часов дня, судя по ощущению голода, которое внезапно дало о себе знать тупыми, тянущими болями в желудке. Интересно, когда в здешней тюрьме обед? Скорее всего, в районе полудня, как и во всей остальной израильской армии. А полдника или какого-нибудь другого файв-о-клока от тюремной администрации вряд ли дождешься. Я приготовился терпеть лишения.

Желание разобраться в событиях, происшедших после моего выхода из кабинета Шайке Алона, постепенно заглушило во мне и чувство голода, и интерес к дальнейшему развитию сюжета. Как могло так случиться, что прямо у здания "Мевасера" меня ждала засада? Кто ее устроил и кто произвел обыск на вилле у Гарика, я, в принципе, догадывался: скорее всего, это были те самые люди БАМАДа, которые подстроили в свое время спектакль с убийством на площади Царей Израиля, потом убили Матвея и не жалеют теперь сил, чтобы помешать огласке собственной авантюры. Но как они узнали о статье? Если им было о ней известно еще тогда, когда Матвей ее отправлял, они могли бы взломать его почтовый ящик, узнать, кому он ее отправил, и уничтожить письмо на моем компьютере в "Датасерве" еще раньше, чем я приехал в Иерусалим. Если бы они узнали об этом файле до выходных, то вряд ли дали бы мне доехать до Шайке Алона. По всей видимости, они впервые услышали о статье Матвея одновременно с Алоном. Неужели главный редактор "Мевасера" меня сдал? Неужели и он тоже с ними в заговоре? Эта мысль казалась невероятной, и я довольно скоро отмел ее. Не потому даже, что мне было страшно допустить подобную возможность, а по чисто техническим соображениям. Если бы после моего выхода из кабинета Алон тотчас бросился звонить в БАМАД, их люди не успели бы добраться до места нашей встречи за те полторы минуты, которые у меня заняло туда дойти. Видимо, они узнали об этом сегодня утром, скорее всего, ровно в то самое время, когда я зачитывал свой перевод Алону. От кого? Как? Я понял, что здесь воображение мое буксует.

Другая загадка волновала меня не менее сильно: как могла военная полиция прийти так скоро? Во всех известных мне случаях охоты на дезертиров между постановлением о розыске и первыми визитами военной полиции по адресам жертвы проходило не меньше пары месяцев. К одному моему знакомому пришли через полтора года после первой проигнорированной им повестки; другого начали разыскивать через три месяца после самовольной отлучки из части — к тому моменту он давно уже возглавлял проект в одной программистской фирме Силиконовой долины. А за мной пришли спустя несколько часов после того, как в части меня недосчитались. Случай неслыханный. Можно сказать, исторический прецедент в анналах нашей армии. И по странному совпадению, странному настолько, что поверить в его случайность было выше моих сил, это событие произошло именно со мной и буквально сразу после того, как незнакомые мне люди в Тель-Авиве вдруг резко мной заинтересовались. Не мной, конечно, а репортажем. Они не смогли взять меня сами и перепоручили теперь это дело военной полиции, которая блестяще со всем справилась. А значит, я попал в руки к тем самым людям, от которых сбежал несколько часов тому назад. Теперь я нахожусь в их полной власти.

И все же чего-то я не понял про военную полицию. Допустим, наводку они получили от БАМАДа. Допустим, из Шхема им никто не сообщал даже о моем отсутствии. По опыту прежних опозданий — своих и чужих — в нашу часть, я знал, что там по такому поводу паники не устраивают: мало ли, какие могут быть у человека обстоятельства. Заболел, умер, встал на учет в городской комендатуре... БАМАД направил военную полицию по моему следу просто потому, что увидел меня в форме у здания "Мевасера", и решил со мной разделаться руками армии — благо, оно проще, и шума меньше, а формальностей вообще никаких. Пришли и арестовали. Но как же все-таки они меня нашли?! Неужели где-нибудь в картотеке БАМАДа все-таки хранятся адреса всех женщин, у которых мне случалось ночевать? А может, они сразу после драки прикрепили ко мне какой-нибудь передатчик, сообщающий преследователям мои координаты в любой момент времени?! Нет, это чересчур.

Всему должен быть предел. Даже паранойе и даже в моей безвыходной ситуации.

Ответ на этот вопрос вдруг вспыхнул в моей голове стоваттной лампочкой — бля, как я мог это забыть. Адрес Алины военная полиция взяла из моего же собственного личного дела, куда я, отправляясь последний раз на сборы, вписал его своей рукой. Есть там такая графа: дополнительный адрес. Этим эвфемизмом в армейской анкете обозначаются данные людей, которым армия должна в случае чего сообщить о твоей безвременной гибели и выплатить страховку, оформляемую на каждого призывника действительной резервистской службы. Довольно приличная сумма, уверял меня сержантик в штабе полка, и я даже представил себе тогда, со смешанным чувством веселья и смертельной тоски, такую картинку: рано утром Алине в дверь звонит с каменным лицом командир моего полка, принесший извещение о смерти и толстую пачку двухсотшекелевых банкнот лососевого цвета. "Он пал как герой... Распишитесь вот здесь и вот здесь, пожалуйста". Оборжаться можно. Вот и смейся теперь, сказал я сам себе, впрочем, довольно беззлобно.

Оставался еще один открытый вопрос, ответ на который обещал мне если не утешение, то слабый проблеск надежды. Те незнакомые парни, которые преградили путь фургону GMC в Тель-Авиве и позволили мне бежать с места побоища, чем они заняты сейчас? Я развлекся, представляя себе, как они вставляют паяльник в задницу моим обидчикам, пытаясь выяснить дальнейшие планы БАМАДа... Впрочем, паяльник в задницу — это из другой оперы. У нас обычно гасят сигареты об кожу и обвешивают тело электродами, как новогоднюю елку... Интересно, они и в самом деле сейчас меня ищут? А если да, то каковы шансы, что найдут? А если найдут, то как станут действовать? Понятно, конечно, как: попробуют меня отсюда вынуть. Но это все имеет смысл только в том случае, если они успеют до меня добраться раньше БАМАДа. Который уже наверняка в пути. А может быть, уже и здесь. Иначе что значит весь этот шум снаружи?

XXXVI

В коридоре гарнизонной тюрьмы слышались шаги и довольно громкие звуки разговора; загремели наружные засовы на двери моей камеры. На пороге, бесцеремонно отпихнув в сторону караульного, появился здоровенных размеров жлоб в сером пиджаке и джинсах, с лицом вышибалы из подпольного казино и коротко стриженым ежиком волос на голове.

— Соболь? — обратился ко мне жлоб, — Илья Соболь?

Как много незнакомых людей знают сегодня мое имя, а мне это почему-то совсем не льстит... Я еле удержался от того, чтобы высказать это замечание вслух. Сердце бешено стучало, в горле пересохло.

— Да, командир, — петушиным голосом воспитанника курсов молодого бойца отозвался я, не вставая с койки.

— Идем, — сказал жлоб тоном человека, не любящего и не умеющего говорить много. Не услышав в его интонации даже отдаленного намека на предоставляемый мне выбор, я поднялся и направился к выходу из камеры... Ноги мои были ватные, в голове гудело.

— Но нужно заполнить бумаги, — жалобно закудахтал из-за его спины один из охранников, щуплый прапор военной полиции. Видимо, дежурный по этажу, в ведении которого находилась моя свобода, ружье, армейский ремень, часы и удостоверение личности.

— Жопу можно подтереть и незаполненными бумагами, — назидательно произнес жлоб и засмеялся, не удержавшись, собственной тонкой остроте. — Просто вернете ему все, что забрали, и чтобы никаких отметок о посещении Соболя в вашей гостевой книге не осталось.

Поймав недоуменный взгляд тюремщика, жлоб повернулся к нему и, нависая над щуплой подростковой фигуркой, спросил глухо:

— А что, бывал у вас тут заключенным рядовой Илья Соболь, личный номер 47-09964?

— Никак нет, командир! — молодцевато ответил тот, сообразив, какого ответа ожидает от него посетитель.

— Вольно, — с неотразимой ухмылкой отозвался жлоб, неожиданно оказавшийся в офицерском звании, судя по обращению к нему прапорщика. — Хватит терять время, идем.

Я вышел в коридор, прапор запер за мной дверь, и наша странная процессия направилась к проходной. Там мне вернули отобранные вещи, торжественно уничтожили простыню, в которой я незадолго до этого расписывался, и вслед за своим новым спутником я вышел на двор базы Шнеллер. Прямо у дверей гарнизонной тюрьмы нас дожидалась новенькая машина — 505-е "пежо" белого цвета с гражданскими номерами. "Разведка", подумал Штирлиц.

Жлоб уселся за руль и пригласил меня располагаться на переднем сидении.

— Куда едем? — вальяжно поинтересовался я, пристегивая ремень.

— Не надо пристегиваться, мало ли что, — сказал он, — дорожная полиция нас не оштрафует.

Мы выехали из ворот "Шнеллера" на улицу Царей Израиля и покатили в сторону телевидения.

— Опять в Тель-Авив? — спросил я.

— Нет, ты уже сегодня достаточно по Тель-Авиву накатался, — сказал мой спутник. — Кстати, меня зовут Рафи, — он протянул мне здоровенную свою лапищу с толстыми, как сардельки, пальцами. Я пожал ее, искренне надеясь, что драться с этим человеком мне сегодня не придется.

— Классно ты смотал от наших людей там, в Тель-Авиве, — заметил Рафи, выезжая на улицу пророка Иеремии, по которой мы направились в сторону Французского холма. — Конечно, если б ты воздержался от этой самодеятельности, мог бы избежать поездки в Шнеллер.

— Поди знай, — откликнулся я, — ведь я даже не в курсе до сих пор, кто ваши люди, а кто не ваши. И, главное, чего вы все от меня хотите...

— Неужели не догадываешься? — Рафи посмотрел на меня с любопытством. Куда меньше его интереса заслужил оказавшийся на пути светофор, через который мы проскочили на красный свет, вспугнув стайку хасидов на пешеходной "зебре".

— Сыграем в загадки, что ли? Горячо-холодно?

— А ты не любишь играть в загадки? — спросил Рафи почти разочарованно.

— Еще совсем недавно мне казалось, что люблю, — сказал я, — но теперь я уже совершенно в этом не уверен.

На перекрестке Митла, возле школы Рене Кассена, где минувшим летом террористы взорвали городской автобус, мы свернули направо. Я подумал, что направление нашего движения становится вполне очевидным. Не в Еврейский же университет меня везут, в самом деле!

— Ну все-таки, — не отставал Рафи, — как ты думаешь, кто мы, а кто они?

— Я думаю, что они — это БАМАД, — уступил я неохотно, — а вы — это ЯМ, специальный отдел. И ты, наверное, везешь меня к человеку, имя которого начинается на букву "Б". Барух какой-нибудь или Бенцион... А сидит этот человек почему-то в здании Центрального штаба полиции в Шейх-Джаррахе. Хотя я думал, что ваша штаб-квартира должна быть в каком-нибудь более партикулярном месте, типа здания "Клаль" или Дизенгоф-центра...

— Человека зовут Биньямин, — откликнулся Рафи, слушавший меня с таким пристальным вниманием, что за время моей короткой речи он успел проскочить на красный свет уже два светофора и сейчас пересекал на желтый скоростное "шоссе номер один", — и конторы у нас в самом деле находятся именно там, где ты сказал. Но береженого Бог бережет, так что пока тебя будет безопаснее доставить в Шейх-Джаррах. Там люди Джибли хотя бы стрелять не начнут.

— Люди Джибли?

— БАМАД. Ты никогда не слышал о Джибли?

— Нет, ведь его имя засекречено...

— Три паренька сели в тюрьму прошлым летом за то, что опубликовали это имя в Интернете. Я думал, что ты читал эту почту...

— А да, действительно, был такой эпизод. Но я не читал: с моего почтового сервера это послание быстро удалили.

Рафи хмыкнул. Остаток пути до главного корпуса штаба полиции мы преодолели в молчании.

XXXVII

Биньямин оказался красивым мужчиной лет шестидесяти, с крупными чертами лица и волнистой, совершенно седой шевелюрой. Эдакий израильский Ричард Гир предпенсионного возраста... В его довольно тесном кабинете на пятом этаже генерального штаба под потолком горела тусклая неоновая лампа. Другая, настольная, освещала завал бумаг, факсов и бланков, покрывающих всю немалую поверхность дубового начальственного стола. На одном из бланков я заметил армейский гриф "несекретно" — таким маркируют обычно конверты с повестками резервистам и другую продукцию военной бюрократии. Ближайший ко мне факс — с темным пятном, образовавшимся явно от соседства с настольной лампой, начинался эмблемой Израильской ассоциации компьютерных пользователей. Когда-то и я получал факсы с такой же шапкой, заплатив этой конторе сто шекелей с матвеевской подачи... Окно во всю стену, с высоко закатанными жалюзи, открывало панораму Еврейского университета, с многоступенчатыми сотами общежитий и каменистым склоном горы Скопус, сходящей в направлении Ореховой впадины. Пейзаж был почему-то подкрашен в неестественно желтый цвет; я не сразу сообразил, что его добавляет примесь амальгамы в оконном стекле. Снаружи это окно должно выглядеть зеркальным. На двери кабинета, куда провел меня Рафи, я не заметил никакой таблички.

— Садись, Соболь, — сказал Биньямин, жестом указывая на единственный в комнате стул — металлический, обтянутый дешевым дерматином, как в университетской столовой. Я опустился на мягкое сиденье, и мне сразу захотелось спать. Похоже, он это заметил.

— Сейчас нам сделают хороший арабский кофе с кардамоном, — сказал Биньямин с интонацией настолько отеческой, что мне она показалась просто фальшивой. — Могу себе представить, как ты сегодня устал.

— Не можете, — вяло ответил я. — Я и сам не могу себе этого представить.

Биньямин посмотрел на меня долгим, испытующим взглядом. Я отвел глаза и уставился на портрет нового главы правительства, висевший почти под самым потолком. Выражение лица Шмулика на этом известном портрете было какое-то кровожадное, особенно если смотреть снизу и в полутьме: глаза прищурены, губы приоткрыты и в углу рта хищно блестит остроконечный верхний резец. Я никогда раньше не замечал, что премьер-министр выглядит на этой знаменитой фотографии столь зловеще. Интересно, замечал ли это Биньямин, когда выбирал портрет — если, конечно, он его выбирал...

В комнату вошел сухощавый болезненного вида мужчина лет тридцати, в больших стрекозиных очках, с круглым бронзовым подносом, на котором дымились две чашечки турецкого кофе, с двумя стаканами воды. Подождав, пока Биньямин расчистит место на своем столе, вошедший поставил туда поднос и, смерив меня взглядом, произнес вполголоса довольно странную фразу:

— Просят утвердить операцию "Освальд". Четыре к одному.

— Ждем до полуночи, — быстро ответил Биньямин, отхлебнув горячего кофе. — Пострелять мы всегда успеем.

— Гражданская война? — спросил я, когда незнакомец бесшумно вышел из кабинета, оставив нас наедине.

— Надеюсь, нет, — серьезно ответил Биньямин. — До полуночи все еще сто раз изменится.

Но в голосе его я не услышал уверенности.

— А в чем, собственно говоря, дело? — спросил я. — Ваши отношения с БАМАДом входят в баллистическую фазу?

— Ты же все читал, — сказал Биньямин, — операция "Кеннеди" должна была быть отозвана уже после того, как БАМАД убрал Кравеца и Маркмана с Вернером...

— Кравец — это тот молодой охранник, который кричал на площади про холостые пули?

— Ну да, он самый.

— А кто такие Маркман и Вернер?

— Маркман был врачом в больнице "Ихилов". Он не был посвящен в заговор, но дежурил в ту ночь по лаборатории и случайно обо всем узнал. БАМАД убрал его после того, как Маркман попытался установить контакт с корреспондентом CNN в Иерусалиме. А Вернер был кинолюбитель, который снял покушение на видеопленку...

— Ту самую пленку? Разве ее сняла не Рита Кауфман?

— Риту наняли мы, чтобы она выдала себя за автора пленки — после того, как нам удалось заполучить копию. А снял эти кадры Йоси Вернер, работник одной компьютерной фирмы в Герцлии. Они первый раз пытались его убрать прямо там же, на площади, и он ушел в глухое подполье. Наши люди тоже его видели на балюстраде городского парка, с камерой в руках, так что три недели ЯМ и БАМАД охотились за ним ноздря в ноздрю. Но он хорошо прятался, и найти его удалось только тогда, когда он ночью проник в здание одной киностудии в Тель-Авиве, чтобы размножить пленку. Люди БАМАДа застрелили Вернера и забрали кассету. Если бы они успели тщательно обыскать студию, то нашли бы и оцифрованные куски записи, которые Вернер успел сохранить на оптическом диске студийного компьютера. Но наши спугнули их, так что БАМАДу пришлось смыться, и мы завладели примерно шестью минутами записи. Мы предложили Рите Кауфман, которая работала техничкой в нашей кинолаборатории, смонтировать эти кадры и выдать за свою собственную работу. Риту БАМАДу убрать не удалось: мы приставили к ней постоянную охрану.

— А зачем вам вообще нужна была эта пленка?

— После того как погибли Кравец, Вернер и Маркман, вступило в действие распоряжение главы правительства об отзыве операции "Кеннеди". И пленка была первым нашим залпом. Она опровергла все показания заговорщиков на комиссии Шабтая о том, как произошло убийство. На пленке, кстати, видно совершенно отчетливо, что пули холостые: в сцене стрельбы нет ни крови, ни кусков материи... До этого видно, как и кто помогает убийце подойти поближе к лимузину.

— А вы не могли просто пойти в прессу и обо всем рассказать?

— С точки зрения и нашей прессы, и ее читателей, никакой организации ЯМ не существует. Мы все получаем зарплаты в других местах и связаны государственной присягой, которая не позволяет никому из членов организации — ни сейчас, ни в будущем — разглашать сам факт ее существования. Так что напрямую связаться с прессой для нас не так просто. Для этого нужны подставные лица, которые бы не имели никакого отношения к нашей организации. Такие, как Рита Кауфман или твой друг Матвей. Который стал у нас ключевым игроком. Но ни Матвей, ни Рита, выполняя наше задание, не знали ничего про ЯМ. Рита и сейчас не знает: официально ее лаборатория прикреплена к учебному телевидению. Я ума не приложу, что заставило Первого рассказать Матвею про нашу организацию.

— Я думаю, что Первый, как вы выражаетесь, потому и загрузил Матвея информацией, что, с его точки зрения, Матвей был уже трупом, когда ступил на Длинный остров. Тактика Шарлоты Корде...

При этих словах Биньямин посмотрел на меня вопросительно. Видимо, этот эпизод французской революции остался за пределами его школьной программы.

— Когда Шарлотта Корде пришла к Марату, то она сначала назвала ему имена всех влиятельных граждан своего города, которые участвовали в заговоре против Конвента. Предала всех своих товарищей и даже кое-кого из родных. А после этого у нее уже не было выбора, кроме как убить его, чтобы он, не дай Бог, не воспользовался полученной информацией. Я думаю, что Первому просто жалко было убивать Матвея. А после того как он ему столько всего рассказал, убийство стало уже не просто заметанием следов преступной авантюры, а большой государственной необходимостью в порядке защиты интересов национальной безопасности...

— Тонко, — кивнул Биньямин, — тонко, и очень в стиле Первого. Он действительно предпочел бы сдаться на милость обстоятельств и подчиниться высшей государственной необходимости, вместо того чтобы брать на себя бремя такого решения. Он сто раз это делал. Но тут уж я должен тебя заверить: Первый не отдавал распоряжения об убийстве Матвея. Более того, он отдал совершенно противоположный приказ: выпустить Матвея беспрепятственно и с острова Чунг Чау, и из Гонконга. Другой вопрос, что его приказов никто на Длинном острове давно уже не принимает. У головорезов Джибли — своя шкура, которую они сейчас спасают, убирая каждого, кто слишком много знал. Что бы там ни думал Первый номер и что бы он им ни приказывал. Матвей еще не успел дойти до пристани, когда они уже взорвали катер на рейде, убили нашего несчастного Хонга и его матросов. Надо сказать, что твой друг спутал им все карты, когда его не оказалось на том катере. Но они, к сожалению, довольно скоро поняли свою оплошность: Матвей только еще высадился с парома на Сентрале, а они уже снова за ним охотились. Он правильно догадался не ехать в аэропорт, потому что там его ждали. Но полностью исчезнуть от них ему не удалось. К ночи они выследили его в пансионе, где он снял комнату...

Я все это читал в репортаже Матвея, но перебивать не хотелось. Тем более что с этого места рассказ подошел вплотную к событиям, которые не попали в статью.

XXXVIII

— Матвею повезло, что его в тот момент в пансионе не было. Но после этого эпизода он уже лег на дно весьма основательно. Манекенщица, о которой ты читал в начале репортажа, спрятала Матвея у своих друзей в университетском общежитии на Новых Территориях, и там он написал все то, что ты перевел. Классный перевод, кстати.

— Спасибо... — тут я вдруг осекся. — Постойте, а откуда вы знаете, какой я сделал перевод?

— Оттуда же, откуда это знает БАМАД. На следующий день после покушения их люди включили подслушивающие устройства в редакциях всех газет и информационных агентств, в квартирах всех популярных корреспондентов телевидения и радио, чтобы засечь любую возможную утечку информации. Именно так они засекли Маркмана. Нам пришлось поставить на все их линии прослушивания отводы и ретрансляторы, чтобы иметь ту же информацию одновременно с ними. Можешь себе представить, сколько красных лампочек позажигал твой разговор с Шайке Алоном сегодня утром...

— Так вот почему БАМАД и ваши люди попали в "Мевасер" почти одновременно...

— Наши попали туда даже раньше. Но они же не знали, что у тебя во дворе стоит машина. Они ждали снаружи, на проходной, а люди Джибли заехали с заднего двора.

То есть люди Джибли успели выяснить номер моей машины, а ЯМ не успел, отметил я про себя. Силы добра отличаются в этой истории еще большим раздолбайством, чем их противники. А жаль, иначе б рожа моя целее была. Но все же они пока выиграли — по крайней мере, тот раунд, который прошел в гарнизонной тюрьме Шнеллер... Так что жаловаться грех. Вслух я этого, конечно же, не сказал.

— Почему вы выбрали для этого репортажа именно Матвея, — спросил я, попивая еще не остывший кофе и понимая, как сильно мне не хочется обсуждать наши дальнейшие действия, — почему не обратились в ивритскую прессу?

— Я же уже объяснил, — с некоторой досадой сказал Биньямин, — во-первых, слежка за ивритскими изданиями сейчас такая, что любое наше обращение вызвало бы ответную реакцию в тот же день. Во-вторых, мы — не Авив Гефен, мы не можем вильнуть жопой и вызвать сенсацию. Нашу информацию любая ивритская газета отправилась бы перепроверять в том же самом БАМАДе. Если бы кто-нибудь из них вообще решился на подобную публикацию. Ты же говорил с Алоном и видел сам, что эта сенсация оказалась ему не по зубам. Истеблишмент — это страшная сила, он может засекретить все, что ему неудобно. Русская пресса в определенной степени — вне истеблишмента. Помнишь список депутатов кнессета, которые получали деньги от КГБ?

Я кивнул. Еще бы: мы с Матвеем специально напрягали всех своих московских друзей-журналистов, чтобы они в рассекреченных архивах Лубянки и Старой площади нашли все упоминания о помощи израильским товарищам. Выяснилось, что Советы руками агентов КГБ в Тель-Авиве много лет финансировали политическую деятельность весьма известных в Израиле лиц. Нам прислали из Москвы нотаризованные копии расписок этих политиков в получении денег — с суммами, датами и подписями... Материал появился на обложке "Вестника", там стояли наши имена, но перевод, который я накануне публикации отправил в "Мевасер", так никогда и не был там напечатан. Когда я попытался выяснить его судьбу, Шайке Алон сперва стал мне что-то рассказывать о том, что материал пропал в компьютерной системе "Мевасера", а потом, когда я его прислал снова, несколько раз уходил от разговора, ссылаясь на страшную занятость. Я, наконец, понял намек и оставил Алона в покое. А теперь выясняется, что, несмотря на отказ "Мевасера", у той нашей публикации оказалась все же пара-тройка ивритских читателей...

— Данные, которые вы тогда опубликовали, нам были давно и хорошо известны, — продолжал Биньямин. — Юридический советник правительства, когда ознакомился с ними, сказал, что привлекать никого к ответственности нельзя, зато стоит предать эти факты гласности. Ему виднее. Но все наши попытки подбросить эти сведения ивритской прессе натыкались на заговор молчания. Не потому, что тут действовала рука Москвы, как написал один русский журналист. Просто, когда дело касается слишком сильных потрясений в обществе, истеблишмент спешит себя оградить. Свое спокойствие он ценит гораздо выше газетных сенсаций. Это, как ни парадоксально, касается даже главных редакторов конкурирующих изданий...

— Но бывают же исключения!

— Очень редко. Случай с Гранотом был уникальным. ШинБету просто повезло тогда с этими сведениями. Но смею тебя заверить: если бы в 1977 году русская пресса в Израиле была такая, как сейчас, — информацию о валютных счетах Леи Рабин без размышлений передали бы какому-нибудь русскому журналисту, чтобы он опубликовал ее в "Вестнике" или "Нашей родине"... Так что мы не рисковали, обратившись к Матвею.

— А почему вы выбрали именно его?

— Мы его очень давно взяли на заметку. Помнишь его поездку в Югославию? Официально группу составлял МИД, но на самом деле это было наше мероприятие. В группе были два наших вербовщика и психолог. Матвея мы включили потому, что стоял вопрос о его приеме к нам на работу...

— Если я правильно понял из его текста, он об этом так и не узнал. Он же там пишет про вас: некий мистер Би из Тель-Авива, неизвестный мне ЯМ... Если б вы его наняли, то он, наверное, был бы связан подпиской, и никакого ЯМа в статье бы не оказалось... Да и вы мне только что сказали, что о существовании ЯМа Матвей впервые услышал от Первого номера.

Я не знаю, зачем я строил перед Биньямином эти умозаключения, вместо того чтобы выслушать его собственную версию событий. Наверное, мне просто очень не хотелось сейчас узнать из первых рук о двойной жизни моего ближайшего друга, о том, что он три года после поездки в Югославию скрывал от меня такую деталь собственной биографии. Наверное, мне в какой-то момент стало даже страшно от такой мысли.

— Мы его не наняли тогда, — рассеял мои сомнения Биньямин. — Психолог дал заключение, что твой друг слишком падок на противоположный пол, излишне общителен и является слишком большим индивидуалистом для государственной службы...

Я вздохнул с облегчением.

— Но мы все равно держали его на примете, — продолжал Биньямин, — и когда встал вопрос о том, кого нам послать в Гонконг встречаться с Первым номером, выбор естественно пал на него. И он нас не подвел.

— Зато вы его подвели, — сказал я, — БАМАД послал в Гонконг своих людей, чтобы убить Матвея, а вы не смогли его защитить...

— Мы сделали, что смогли, — отозвался Биньямин пасмурно. — Если ты думаешь, что мне безразлична судьба твоего друга, напрасно ты так думаешь... Мы не забываем своих сотрудников. Даже внештатных. Именно поэтому ты здесь, а не в руках БАМАДа. Операция "Кеннеди" должна быть остановлена. Иначе БАМАД через пару месяцев превратится в военную хунту. Убирать будут всех, кто знал, кто мог знать и кто может узнать. Уже сейчас они потеряли всякие тормоза и действуют по логике паранойи. Самый простой способ остановить их — опубликовать репортаж Матвея. Тогда война БАМАДа станет бессмысленной. Но если нам почему-нибудь не удастся напечатать статью, то придется приступить к операции "Освальд". Хотелось бы, конечно, этого избежать. Поэтому нам нужен текст статьи. Во что бы то ни стало.

— Ваша контора подключена к Интернету? — спросил я.

XXXIX

В компьютерном зале на верхнем этаже штаба полиции было прохладно. Меня посадили за стол у окна. Терминал был незнакомой мне конструкции, хоть я и слышал от Матвея такие слова, как "Силикон", "двадцатый Спарк" и "Иксы". Пресловутые "Иксы" оказались довольной простой в обращении графической средой, вопреки моим традиционным представлениям о ЮНИКСе. Я без труда зашел на свой счет в Датасерве и запустил почтовую программу. Биньямин, стоя за моим плечом, смотрел на экран, не отрываясь.

"Открыт ящик входящей почты с 0 писем", — сообщила программа Pine. Интересное кино. Еще в субботу этих писем там было 60, и я ни одного не стирал... Я вышел в борновскую оболочку и попросил список файлов в своей домашней директории. Файлов не было. Вообще никаких, включая портрет Алины работы одного ее сокурсника, который хранился на моем датасервовском счету последние полгода.

— А ты как думал? — спросил Биньямин прежде, чем я успел отдать себе отчет в происходящем. — Они стерли все твои файлы и почту. При этом не ликвидировали сам счет и не сменили пароль, чтобы ты мог оценить их возможности. Я думаю, что на счету Матвея они сделали то же самое.

Я просмотрел еще раз сообщения о том, кто и откуда последний раз заходил на мой счет. Биньямин был прав: около одиннадцати часов дня, как раз когда я разбирался с БАМАДом напротив старой автобусной станции, на моем счету побывал пользователь с незнакомым мне адресом hd36-129.compuserve.com. Я проверил данные незваного гостя в ИнтерНИКе, и мне сообщили, что адрес соответствует одной из машин американского коммерческого провайдера "Компьюсерв"...

Биньямин собирался что-то сказать, как вдруг на моем столе зазвонил телефон. Мы переглянулись. Биньямин снял трубку, потом медленно передал мне... Выражение лица у него было гробовое.

— Илья, они меня забрали, — Алина говорила почти спокойно, но я чувствовал, что нервы у нее на пределе. — Они обещают, что отпустят меня, если... если ты отдашь им дискету со статьей.

— Они убьют ее все равно, — одними губами сказал Биньямин. Потом, решив, что я его не понял, он написал на бумаге: "Они убьют и ее, и тебя". Я кивнул, едва взглянув на его записку.

— Не бойся их, ничего не бойся, все будет хорошо, — соврал я в трубку, по возможности стараясь звучать уверенно. — Что я должен делать в данный момент?

— Поговори с ними, они скажут. Они обещают, что оставят нас в покое, если ты будешь делать, как они велят.

— Передай им трубку.

Биньямин, не сводя с меня глаз, подошел к соседнему столу, нажал кнопку на селекторном пульте и, наклонившись к микрофону, быстро стал отдавать какие-то распоряжения вполголоса. Я не мог расслышать его слов; прижав к уху трубку, я ждал. На другом конце провода наступила гробовая тишина: кто-то, видимо, нажал на hold. Я начал бояться, что связь прервалась, как вдруг в динамике раздался низкий мужской голос.

— Господин Соболь? Далет на проводе...

— Ашер Джибли, — громким шепотом произнес Биньямин.

— Ашер Джибли? — повторил я в трубку.

— Для тебя Далет, — нелюбезно сказал Джибли.

— Да хоть Заин, — вырвалось у меня, — Чего вы хотите?

— Ты знаешь, чего мы от тебя хотим.

— Я этого не знаю, иначе бы не спрашивал.

Мне надо было выиграть время, хотя сам я не понимал, что это мне даст. Компьютерный зал тем временем быстро наполнялся людьми. Собравшись возле Биньямина, они о чем-то шептались. Я посмотрел на них, ожидая помощи, но они отвели глаза. Явно они ничем не могли мне сейчас помочь. Я был один на один с Джибли. Биньямину, конечно, хотелось, чтобы я послал главу БАМАДа куда подальше, но он понимал, что это мою любимую женщину БАМАД держит заложницей, так что решение сейчас принимает не он.

— Мы хотим от тебя дискету со статьей, — просто сказал Джибли, — странно, что ты этого еще не понял.

— А разве у вас нет своего экземпляра? По моим подсчетам, вы уже собрали их штуки три по меньшей мере: один у Ковалева, один у Алона, один на Датасерве...

— Еще один в компьютере у тебя дома, — вставил Джибли. — Но нам нужен последний экземпляр. Тот, который находится сейчас у тебя в кармане.

— Расслабься, Далет, — сказал я, — расслабься и получай удовольствие. У меня нет ни одного экземпляра. Ваши люди все стерли: и письмо, и файл. Так что, у меня ничего нет.

— Ничего нет? — эхом откликнулся Джибли на другом конце провода. Он мне, разумеется, не поверил. Я выдержал паузу и продолжал.

— Зря, конечно, ваши люди не покопались на моем счету перед тем, как все оттуда стирать. Они бы много нового, интересного узнали о том, куда отправлены копии этой статьи. Часть информации была записана в файле .forward на моем счету в Датасерве, другая часть — в каталоге отправленной почты в моей домашней директории. Но теперь, когда ваши умельцы все стерли, я уже сам не припомню всех адресов. А дискету ты, конечно, получишь, Далет. Я специально приду к тебе в тюрьму на свидание, чтобы передать дискету. Она скрасит тебе остаток дней за решеткой. Хочешь, я запишу на нее Тетрис?

— Оставь свои шутки, идиот, — сказал Джибли ледяным голосом. — Твоя женщина умрет и ты тоже умрешь, если сегодня же не будут уничтожены все копии файла с репортажем Станевича. Слышишь, все копии, которые ты успел сделать. Если ты выполнишь наши требования, она будет жить... и ты тоже.

Я глотнул воздух. Страха во мне больше не было. Одна ненависть, большая белая ненависть, застящая глаза, пульсирующая в висках, заставляющая кулаки сжиматься, а зубы — скрипеть. Кажется, я понял, что такое безумие отчаяния. Я не боялся его.

— Тут рядом со мной находится один твой ученый коллега, Джиб, — сказал я. — Он тебя на две буквы главней, его зовут Бет. Он думает, что как только я сотру все копии файла, ты убьешь и мою женщину, и меня. И я тоже так думаю. Я неправ?

— Ты будешь жить и твоя женщина будет жить, — глухо повторил Джибли.

— Ты даешь мне честное слово убийцы?

— Я даю тебе честное слово главы БАМАДа.

— Джиб, это пустой и бессмысленный разговор. Если ты хочешь серьезно обсуждать со мной этот вопрос, то привези Алину сюда, и мы поговорим — все вчетвером. Втроем, если тебе не хочется видеть Биньямина. Ты где сейчас находишься?

— Я в Иерусалиме, — сказал Джибли, — и я даю тебе время до полуночи. До этого времени ты должен уничтожить все копии репортажа. А потом позвони мне, — он назвал номер мобильного телефона, который я записал, — отдай нам дискету с последней копией, а мы отдадим тебе твою женщину.

— Позови ее к телефону, — сказал я.

— Ты сможешь с ней поговорить, когда выполнишь все наши требования.

Джибли повесил трубку.

XL

Около часа я провел один, за столом у терминала в компьютерном зале, обхватив голову руками и стараясь не думать вообще ни о чем. Это, кстати, получалось: сознание настойчиво отгораживалось от всех мыслей об Алине, БАМАДе, ЯМе, репортаже Матвея и о будущем. В голове стоял туман, как в храме Императора Темных Небес... Биньямин и его люди разошлись, оставив меня в компьютерном зале наедине с мыслями, которых у меня не было. Как не было, конечно же, и никакого экземпляра матвеевской статьи. Джибли думал иначе — наверное, потому, что прослушал мой разговор с Гариком. В любом случае, вся эта заваруха со статьей упиралась в одно обстоятельство: пока живы те, кто знает настоящую историю операции "Кеннеди", для Джибли не будет покоя. Даже если все экземпляры файла уничтожены, я могу сейчас сесть и написать репортаж Матвея заново, на любом из доступных мне языков — русском, английском, иврите, испанском... В эту секунду Джибли больше всего волнует файл, который уже существует, ибо он понимает: завтра утром статья может появиться в какой-нибудь газете — например, в любой из тех, куда писал Матвей, в Москве или в Нью-Йорке. Поэтому Джибли сейчас должен меня запугать, помешать мне сделать то, что я, возможно, собирался сделать с файлом. Для этого ему нужна Алина. А для того, чтобы такая статья не появилась в печати никогда, ему все равно придется убрать всех, кто может ее написать. И меня, и Алину, и Гарика, и Леню Комара, а может быть, и Шайке Алона, и его секретаршу Ривку, и Амоса Нойбаха... Помешать ему может либо смерть, либо публикация статьи Матвея уже сегодня. Но что он сделает с Алиной?

На столе передо мной зазвонил телефон. Я снял трубку, морально готовясь к очередному разговору с Джибли, но на сей раз звонил Биньямин.

— Что-то сдвинулось, — сказал он, — спускайся на четвертый этаж.

— Иду.

При выходе из лифта меня ждал Ури — тот парень в очках, который приносил кофе в кабинет Биньямина. Он проводил меня в помещение, напоминающее центральный блок какой-нибудь дорогостоящей студии звукозаписи. Стены здесь были уставлены звуковой аппаратурой, на бесчисленных дисплеях светились красные и зеленые индикаторы, а посреди комнаты за широким черным пультом сидел радист в больших наушниках, подключенных к одному из настенных усилителей. Из динамиков, установленных под потолком, доносились звуки разговора. Я вздрогнул, узнав голос покойного главы правительства. Голос звучал печально, устало и приглушенно — сигнал явно шел издалека.

— Я давно уже для себя решил, — говорил он, — еще когда ко мне приехал этот русский парень из "Мевасера". Обеспечение секретности операции "Кеннеди" было ее самым большим провалом. Мне надо было просто подать в отставку в свое время и не городить этот огород. Я сто раз говорил об этом, Шмулик. Ничего не поделаешь, нужно сейчас все остановить.

— Мне еще не совсем понятна техническая сторона дела, — сказал нынешний премьер-министр Израиля, голос которого нам в комнате было слышно гораздо отчетливей, чем его далекого собеседника, — никто не подумал о том, как нам следует действовать, если операция "Кеннеди" будет раскрыта...

— Биньямин, наверное, подумал, — сказал бывший глава правительства, — спроси у него.

— Его рекомендации у меня на столе. Я тебе отправлю копию факсом. Но он, как всегда, совершенно не учитывает политическую сторону дела...

В этот момент разговор был прерван громким шипением и гулом в динамиках; радист за пультом щелкнул тумблером и отключил звук.

— Глушат, — заметил Ури, — а может, наводки. Слишком много слушателей для одного конфиденциального разговора.

Биньямин усмехнулся.

— Шмулик что-то затевает, — сказал он мне. — Какую-то свою игру. Но, похоже, операция "Кеннеди" окончена. Так или иначе, сегодня все должно решиться... Мы засекли место, где люди Джибли держат твою Алину. Это особняк в Баке. Там сейчас блокированы все подступы, установлено сплошное наружное наблюдение. Я уверен, что штурма не понадобится, но мало ли, как отреагирует Джибли, когда узнает решение Шмулика...

— Я еду туда, — сказал я, — дай мне адрес.

— Ты не доедешь, — махнул рукой Биньямин, — тебя сейчас сторожат прямо у выхода из этого здания. Потерпи, скоро все кончится, — он повернулся к радисту:

— Не стало слышно, что там говорят?

— Я думаю, это управляемое глушение, — отозвался радист, покачав головой. — Они специально дают нам знать то, что сами считают нужным.

— Я тоже так думаю, — сказал Биньямин с мрачной улыбкой. — Тройная игра... И трижды проигранная.

Мне очень хотелось в тот момент, чтобы он оказался прав.

— Разговор прервался, — сообщил радист.

Спустя несколько минут Биньямина позвали к телефону.

— Шмулик, — одними губами сказал он мне и вышел в коридор. В помещении наступила тишина.

XLI

На следующий день я проснулся поздно — от омерзительной трели телефонного звонка. Открыв глаза, я увидел, что Алина уже хлопочет у плиты, готовя омлет с помидорами или что-то другое, но с тем же запахом. Вчера вечером, после того как информация о самоубийстве Джибли была подтверждена, люди Биньямина освободили ее из особняка на улице Иегуда, в двухстах метрах от Хевронской дороги. Мне разрешили участвовать в штурме, но, к моему большому облегчению (хотя отчасти я был, наверное, этим разочарован), никакого штурма не понадобилось. Четверо молодых БАМАДников, стороживших Алину, вышли из здания с руками, заложенными за голову, сразу после того, как командующий операцией оперативник из отдела по борьбе с террором через мегафон предложил им сдаться. Среди них не было никого из моих утренних знакомых.

Алину мы нашли внутри, в одной из дальних комнат этого просторного арабского дома. Она держалась прекрасно и уверяла, что люди Джибли вели себя с ней вполне по-джентльменски. "Я даже не думала, что у БАМАДников бывают такие человеческие манеры", — призналась она одному из коммандос, который стал допытываться, как с ней обращались. Услышав такой отзыв, десантник хмыкнул и пожал плечами. Он явно был удивлен не меньше Алины. Но, в отличие от нее, наверное, разочарован.

Биньямина с нами не было. Вскоре после разговора с премьер-министром, еще не получив подтверждения первым слухам о самоубийстве Джибли, он вылетел в Гонконг. Звал меня с собой, но я отказался. Как я мог оставить Алину у этих горилл и лететь на другой конец света? Биньямин заверил меня (и оказался прав), что Алина вот-вот будет освобождена, но настаивать не стал. Ему теперь было не до меня: судьба операции "Кеннеди" решалась уже в совсем иных сферах. Он приглашал меня широким жестом триумфатора, которому не западло прокатить пыльного и полудохлого легионера в своей золотой колеснице. Отказывась от этого приглашения, я был уверен, что никогда уже не увижу Биньямина, дороги наши не пересекутся снова. И вот с утра меня разбудил его телефонный звонок.

— Илья, это Биньямин, — послышался из трубки его далекий голос, — звоню из автомата в Каулуне. Шмулик нас всех перехитрил. На Длинном острове никого не оказалось. Усадьба пуста. Никаких следов, ничего...

— С новым годом тебя, Биньямин, — сказал я, потягиваясь. — С новым счастьем.

Он не понял.

— Что ты собираешься делать? — спросил Биньямин напряженно.

— Завтракать, пить Алка-Зельцер, принимать душ... У тебя есть другие предложения?

— Ты будешь публиковать статью?

— Это не телефонный разговор, — ответил я и повесил трубку. Больше Биньямин мне не перезванивал.

— Так ты будешь публиковать статью? — спросила вдруг Алина, снимая сковородку с огня. Вот ведь, действительно, ведьма...

— А ты сама как думаешь?

— Я не думаю, я знаю, — сказала она, продолжая стоять ко мне спиной. — Сейчас сварится кофе, и я тебе все объясню...

Я ждал.

— Ты хочешь жить со мной? — спросила, наконец, Алина.

— Да.

— Тогда никакой статьи ты печатать не будешь.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ЧАСТИ

ЭПИЛОГ

Илья с удовольствием потянул носом воздух. Это был тот единственный запах, который не смогли вытравить ни время, ни переезды. Запах, незаметно тянущийся из московского детства; так незаметно, что про него можно было надолго забыть, не считаться с ним и научиться без него жить. Но каждый год, в последние его дни, чуть более старый, чуть более богатый, чуть более усталый, но всегда спешащий, Илья останавливался внезапно, как будто его кто-то окликнул, оглядывался вокруг и, чуть раздув ноздри, понимал: запах опять нашел его. Илья еще раз вдохнул в себя аромат свежей хвои, завел мотор своего "порше" и, сделав десяток витков вниз по спирали многоэтажного паркинга, встроился в плотный поток машин, движущихся по предновогоднему Манхеттену.

Скоро исполнится ровно пять лет с тех пор, как он живет в Нью-Йорке. Они с Алиной переехали сюда третьего января девяносто шестого года. Плана у них не было никакого. Им было только ясно, что в Израиле они больше оставаться не могут. За два дня до истечения срока действия туристской визы, выданной на месяц, произошло самое большое чудо в жизни Ильи Соболя, и он был принят на работу в бюро переводов "STAN Interpeters", решившее проблему вида на жительство нового сотрудника. Впрочем, в недавно учрежденной компании "STAN Interpeters" все сотрудники были новыми. Илья предпочитал с ними не контактировать, и только ровно в 13:00 каждого дня встречался за обедом с хозяином фирмы, с которым его связывали давние и сложные отношения.

Для получения легального статуса Алине пришлось выйти за Илью замуж, хотя ей, свободной художнице, институт брака был противен. Они прожили вместе несколько месяцев, а потом Алина нашла себе кого-то итальянца и уехала с ним в Рим. Писала редко. В полученной Ильей вчера новогодней открытке Алина сообщала, что заняла второе место на римском бьеннале по фотоискусству.

Гарик оставил газету "Вестник" и переехал в Прагу, приняв предложение возглавить отдел новостей на радиостанции "Свобода". Место главного редактора занял Леонид Комар. Говорят, он бросил пить, но стал жестче и держит всю редакцию в ежовых рукавицах.

В газете израильских иммигрантов "Исраэль шелану" Илья прочитал, что некто Биньямин Арбель, пенсионер "Мосада", возглавил список "Бе-нифрад", которому прочат четыре мандата на выборах в кнессет двухтысячного года.

Ашер Джибли был похоронен со всеми воинскими почестями на горе Герцля.

Статья Матвея так никогда и не была напечатана. И никто из служащих гостиницы "Хайат" не усомнился в том, что высокого бородатого старика, приехавшего из Майами, штат Флорида, на торжества по поводу открытия палестинского парламента в Восточном Иерусалиме, действительно зовут Джо Н. Райнер-старший. Для гостиничной прислуги он остался всего лишь еще одним постояльцем в бесконечном потоке американских пенсионеров, из года в год оглашающих просторный вестибюль "Хайата" картавым идишистским диалектом английского языка. Чаевых от этой публики не дождешься.

* * *

Он проехал мимо кафе "Данте", в котором часто бывал Бродский. Илья еще застал его здесь в январе 1996-го, за две недели до смерти. Бродского теперь проходят в школе, и его стихи потихоньку растаскиваются на bon mots. В этом сезоне особенно в моде строчка из стихотворения "Fin de siecle": "Век скоро кончится, но раньше кончусь я". Загадывать может каждый, но кому дано знать, как распорядится судьба... Пять лет назад в этот же день Илья и сам не знал, доживет ли до Нового Года...

И, врубив кассету Леонарда Коэна, он погрузился в воспоминания.

Иерусалим

29 января 1996 года

Примечания

1

as above so below - что наверху — то и внизу (англ.)

2

gloomy determination - мрачная решимость (англ.)

3

Уаэф! - Стой! (арабск.)

4

Тааль ла-hон! - Пойди сюда! (арабск.)

5

Шайеф иль-амаль? - Видишь флаг? (арабск.)

6

Рух, наззель! - Иди, сними! (арабск.)

7

БАМАД ("Битахон медина" — ивр.) - служба госбезопасности

8

jEn toda la Samaria el cielo esta despejado! - Над всей Самарией — безоблачное небо! (исп.)

9

mierda - дерьмо (исп.)

10

jAmado mio! - мой любимый (исп.)

11

First we'll take Manhattan, then we'll take Berlin! - Сперва возьмем Манхеттен, потом — Берлин! (англ.)

12

little black notebook - маленькая черная книжечка (англ.)

13

Raspoutin, lover of the Russian queen! - Распутин — любовник русской царицы (англ.)

14

in the right place with the right girl - В нужном месте с нужной девушкой (англ.)

15

Ид аль-Фитр - ежегодный мусульманский праздник жертвы

16

Шу бтыамель филь-балад иль-адиме? - Что ты делаешь в Старом городе? (арабск.)

17

hек, минрух мишуар. Тфаддаль маана. Уод! - Да так, гуляем. Присаживайся к нам! (арабск.)

18

муш ла-зем - не надо (арабск.)

19

шарраф - честь, уважение (арабск.)

20

at his best - в лучшем виде (англ.)

21

Уаэф, ана батухак! - стой, стрелять буду! (арабск.)

22

off the record - не для печати (англ.)

Content

Аркан Карив, Антон Носик
Операция "Кеннеди"

DISCLAIMER

ACKNOWLEDGMENTS

ОСТРОВ ЧУНГ ЧАУ, ГОНКОНГ 26 декабря 1995 года 23:15

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ИЛЬЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

УЛИЦА РИВЛИН, ТЕЛЬ-АВИВ 1 ноября 1995 года 00:20

ОТСТУПЛЕНИЕ: ШАЙКЕ АЛОН

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МАТВЕЙ

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

АЭРОПОРТ КАЙ-ТАК, ГОНКОНГ 1 января 1996 года 04:12

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. АЛИНА

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

ЭПИЛОГ

Примечания