Ерофеев Геннадий Васильевич

Поединок

Как тёмная река струится время, проистекая из первоистока, который именуют вечным завтра.

Мигель де Унамуно

Человек, заглянувший в будущее, от него отворачивается.

Неизвестный автор

Именно делите мир не по северу и югу, не по западу и востоку, но всюду различайте старый мир от нового.

Наставление из тибетских сказок.

Глава 1

На Мигдол – Мир, Где Обретается Лизель, или Мир Вневременья – похоронным саваном опускалась душная ночь. Супримдетерминатор зевнул и потряс крупной головой в надежде отогнать дремоту. В последнее время он спал лишь два-три часа в сутки. Предстоящий вскоре отход ко сну вряд ли окажется более удачным в этом отношении, чем предыдущие. Хотя Суприм-Д не был простым смертным, ему, как и всем разумным и неразумным тварям Мироздания, требовался для стабильного поддержания жизнедеятельности полноценный восьми-, а лучше девятичасовой сон.

– Приготовь мне постель, Вуайер! – попросил Суприм-Д своего верного помощника. – Я смертельно устал. Надо немного вздремнуть, затем возобновим наши бдения. И тебе, мой друг, тоже не мешает поспать.

– Слушаюсь! – охотно отозвался Вуайер, обесточивая аппаратуру Наблюдательного Хронопункта. – Вам, как всегда, постелить в кабинете? – уточнил он в наступившей ватной, нетипичной для НХ тишине.

Суприм-Д бросил на Главного Хроноразводящего быстрый подозрительный взгляд и отвернулся. Его нездорового цвета одутловатое лицо приобрело страдальческое выражение.

– Пожалуй, нет, – помедлив, неуверенно ответил он. – Диван в кабинете несколько жестковат. По-моему, его надо перетянуть. Или заменить. Или, чёрт побери, выкинуть на помойку!.. Постели мне в одном из вспомогательных помещений. – Он снова повернулся к помощнику, с наивозможнейшей почтительностью и заинтересованным вниманием покорно выслушивающему банальные распоряжения шефа, и вдруг уловил в его обычно вежливом взгляде едва заметную искорку злорадства. – В чём дело, Вуайер? – спросил Суприм-Д, смежая и вновь поднимая набрякшие усталостью веки.

Вуайер смотрел на шефа преданными собачьими глазами.

Суприм-Д сморгнул повторно и с мысленным вздохом подумал, что ему следует сделать поправку на свой солидный возраст и не допускать переутомления. Смешно сказать, но спать в своём кабинете он больше не мог. С некоторых пор там творились престранные вещи. Стоило ему прилечь вздремнуть, как снятые ботинки принимались летать из угла в угол, из стены напротив вырывался тугой сноп огня, отовсюду слышались скрипучие голоса и прочие раздражающие звуки. К своему ужасу Суприм-Д довольно скоро сообразил, что у него под боком поселился «шумный дух» – полтергейст.

Всемогущий властелин, повелевающий временами и вселенными, мог разрешить возникшую проблему в течение одной минуты: достаточно было отдать устный приказ о переносе Наблюдательного Хронопункта в другое место. Но, во-первых, НХ должен был располагаться в особой, специально выбранной точке пространства, где электронные и вакуумные «переборки», отделяющие «хроностерильный» Мигдол от параллельных и скрещивающихся миров, предельно истончены. А, во-вторых, (и это, пожалуй, самое главное!), Суприм-Д ни под каким видом не хотел признаваться окружающим, что он, Смотритель, Хроноопекун и в каком-то смысле Кукловод вселенных, не в состоянии справиться с вшивеньким полтергейстом, отравляющим его и без того вынужденно скромный, короткий отдых – отдых Большой Одержимости Гуманоида, вечно загруженного особо важными, поистине вселенского значения и масштаба, делами.

Суприм-Д терпел полтергейст уже третью неделю, не сказав никому и полслова о нервирующем и пугающем его «шумном духе». Самолюбие и гордыня удерживали его язык на замке надёжнее гамма-одноразового шифра. Суприм-Д не догадывался, что его «скелет в шкафу» является для вышколенного персонала НХ секретом Полишинеля и что его подчинённые пребывают в состоянии полной растерянности перед лицом пытающейся проникнуть в Мигдол таинственной силы. Но вряд ли работники НХ были оскорблены и обескуражены вмешательством докучливых «ночных гостей» столь глубоко, как их шеф. Пролистывая на днях одну старинную книжонку, Суприм-Д наткнулся на гипотезу некоего шарлатана, считавшего явления полтергейста своеобразным предвестником хроноразведки, которую собирается провести могущественная вневременная цивилизация.

Это был удар, поразивший Суприм-Д в самое сердце. С тех пор его неотступно преследовали адские муки уязвленного самолюбия и ещё целая свора разнообразных отрицательных эмоций. Одно дело, если бы Мигдол был простой (!) Сверхцивилизацией, но ведь он имел уникальный статус Мира Вневременья! Увы, отныне определение «уникальный» по отношению к Мигдолу будет звучать анахронизмом, издевательством, издёвкой. Мигдол недоступен влиянию вселенных и миров, существующих во времени, поэтому незначительный сам по себе факт полтергейста, как это ни горько и ни обидно осознавать, свидетельствует о том, что где-то имеется ещё одно образование, аналогичное Мигдолу. Значит, их, таких, два – ничтожно мало, если вести речь о звёздах, галактиках и даже о параллельных либо скрещивающихся вселенных, но безумно, безобразно много для изолированных вневременных систем!

Суприм-Д всегда подсознательно чувствовал, что, согласно, непреложным законам диалектики, в Мироздании должен существовать в противовес Мигдолу какой-нибудь Антимигдол, но до поры до времени волевым усилием отгонял прочь эти весьма здравые мысли. Диалектика диалектикой, однако две гигантские вневременные флуктуации для одного Мироздания, для Единого Сущего – это, пожалуй, чересчур! Но так рассуждает он, Суприм-Д, а Мирозданию и Единому Сущему скорее всего наплевать на его самоуспокоительную логику. Большой Одержимости Гуманоид предполагает, а Единое Сущее располагает…

Суприм-Д инстинктивным жестом руки отвёл в сторону незримую паутину обволакивающих его рефлексий и сфокусировал взгляд на переминающемся с ноги на ногу Вуайере.

– Что-то случилось?

– Да так, мелочи, – со смешанным чувством облегчения и сковывающей члены неловкости отвечал Вуайер. – Агентесса Джекки взбрыкнула.

Суприм-Д недовольно вскинул лохматые брови.

– Она отказалась поставлять информацию? – в упор спросил он сконфуженного помощника.

– Нет, с этим всё в порядке, – поспешил заверить Вуайер и умолк, словно его язык натолкнулся на какое-то непреодолимое препятствие.

– Так в чём же дело? – в голосе Суприм-Д лязгнул бездислокационный металл.

– Она отказывается возвращаться в Мигдол, – вобрав голову в плечи и изучая покрытие пола, виновато пролепетал Вуайер.

– Смотри мне в глаза, друг мой! – сказал Суприм-Д со зловещей ласковостью. – И постарайся быть более многословным.

С тяжёлым сердцем Вуайер заставил себя поднять голову.

– Агентесса Джекки заявила, что никогда не отдаст своих детей на, как она выразилась, «растерзание» экзобиологам из Экспериментальной Лаборатории Гибридных Организмов, – доложил Главный Хроноразводящий деревянным голосом. – Она предупредила, что в случае необходимости будет защищать детишек как разъярённая львица… Это такие хищники в той… Поднебесной, – ни к селу ни к городу добавил Вуайер с глупейшей миной на помятом лице.

«Экая скотина!» – подумал Суприм-Д одновременно и о помощнике, и об агентессе и, помолчав, вкрадчиво спросил:

– Чем ты объясняешь такую неслыханную дерзость? Только не ссылайся на особенности женской психологии – это дурной тон.

– Материнским инстинктом, – не подумав лаконично ответствовал Главный Хроноразводящий.

– Друг мой, – укорил его Суприм-Д, – твоя версия так или иначе основана на женской физиологии. Лично я думаю, что Джекки просто опьянилась свободой. Она искренне полагает, что мы потеряли способность контролировать её.

Вуайер смолчал.

Суприм-Д вдруг хищно подобрался.

– Ты сказал, что Джекки продолжает исправно поставлять информацию. И что же интересного она передала в последнем сеансе связи, кроме заявления о нежелании подчиняться обязательной для всех дисциплине?

Вуайер замялся.

– Я хотел придержать эту сенсационную информацию до завтрашнего утра, – поведал он с глубоко виноватым видом. – Я знаю, в последнее время вас мучает бессонница, поэтому и подумал, что вам следует хорошо отдохнуть перед принятием решения.

– Не перестаю удивляться твоей заботливости, друг мой, – произнёс Суприм-Д язвительно. Он встретился с помощником глазами, и на сей раз ни тот, ни другой не отвели их. – Дело не в бессоннице, – поведал шеф доверительно. – Да ты, надеюсь, и сам всё понимаешь?..

Большой Одержимости Гуманоид и Главный Хроноразводящий как два недюжинных эмпатора обменялись посредством молчаливых взглядов имеющимся у них знанием о полтергейсте. Суприм-Д сделал разрешающий кивок, и Вуайер, облизнув пересохшие губы, торопливо заговорил:

– Донесение агентессы Джекки приоткрывает завесу над тайной преследующего нас… вас… нас полтергейста. (Суприм-Д стойко принял тяжёлый удар, который, собственно говоря, оказался сильно растянутым во времени.) Как вы знаете, Джекки замужем за аборигеном, а он, судя по всему, сумел что-то пронюхать о присутствии на своей родной планете наших агентов… Нет, нет, – поспешил успокоить шефа Вуайер, - Джекки вне подозрений – лицом к лицу истинное лицо рассмотреть трудно! Но её мужу-аборигену известно о существовании «зелёных человечков». – Главный Хроноразводящий подобострастно захихикал. – Проницательность людей имеет свои пределы. «Зелёными человечками» они называют тривиальных пришельцев, инопланетян. Они не подозревают о существовании Мигдола, о хроноинжекции и хроноинжекторах. Но это не делает землян менее опасными для нас. Одна из их поговорок гласит: «Даже глупец может указать дорогу к школе». Муж Джекки намеревается дезавуировать работающих на Земле наших агентов, которых принимает за банальных инопланетян. Он хочет предать имеющуюся у него секретную информацию широкой огласке в надежде на поддержку общественности. Этот простой выпад можно легко парировать, но нестандартность данной ситуации заключается в том, что, как показывают расчёты нашего Суперкомпьютера, в случае обнародования сведений о «зелёных человечках» неминуемо претерпит изменение сама канва, первооснова, фундамент Единого Сущего. Ход истории изменится, и в новом «штатном расписании» миров для нашего Мигдола уже не найдётся места…

В самолюбивой душе Суприм-Д клокотал вулкан, но он почти не подал вида, лишь недобро сузил и без того злые глаза.

– Пожалуй, сегодня ночью я вообще не сомкну глаз, – произнёс он с усталой усмешкой. (Вуайер терпеливо ожидал, когда шеф вернётся в колею обсуждаемой темы.) – Насколько я понимаю, особенность ситуации в том, что мы должны не парировать выпад, а предотвратить его. Должны пресечь его в корне.

– Именно на этом я и хотел заострить ваше внимание, – обрадованно закивал Вуайер. – Потенциальный разоблачитель должен быть ликвидирован.

– За чем же дело стало? – осведомился Суприм-Д снисходительно.

– Да, собственно, ни за чем, – осклабился Вуайер. – Просто в духе наших традиций надо придать предстоящей хроноинжекции некоторый флёр естественности, поэтому я хотел бы обсудить с вами пикантные детали предстоящей операции.

На губах Суприм-Д заиграла зловещая улыбка.

– Ну, разумеется, друг мой, – одобрительно кивнул он, всем своим видом давая понять хронокиллеру и хроносадисту, что ему выдан карт-бланш. – Срежиссируй всё таким образом, чтобы мы заодно смогли позабавиться над рутинным процессом хроноинжекции в духе наших славных традиций. Только не заигрывайся, не позволяй забаве превалировать над всем остальным. Контролируй операцию максимально жёстко, иначе некоторый флёр естественности может обернуться патиной забвения на надгробной плите нашего покамест не вычеркнутого из контекста истории Мигдола.

Глава 2

Иисус Христос, вне всякого сомнения, осудил бы галактические войны. Но ко времени их начала мало кто из землян мог сказать хотя бы пару слов об этом парне с надёжной профессией плотника. А уж ответить на вопрос: «За какую команду он когда-то играл – хороших, или плохих парней ?» – не смог бы, пожалуй, ни один землянин далёкого будущего. Увы – христианство сошло со сцены. Оно сократилось и исчезло. И с этим никто не спорил. Если бы закупоренные в нержавеющие консервные банки боевых звездолётов бравые парни имели возможность пронизать время и познакомиться с Иисусом Христом поближе, они с большой долей вероятности признали бы его правоту. В то же время они наверняка бы заметили, что последователи хорошего парня Иисуса – слишком тусклые и банальные люди. Потому христианство и кануло в Лету – задолго до начала звёздных войн.

Одно из двух: либо вы верите в Бога, либо ведёте галактические войны. Если же вы отправляете одновременно и то, и другое – это, извините, шизофрения. И даже не какая-нибудь там космическая или галактическая, а самая обыкновенная, простая, кондовая, которую, как теперь никто уже не помнит, в далёком двадцатом веке «лечили», например, аминазином.

Ян Влодарек (гора мышц, но при этом поразительно подвижный, ловкий и пластичный молодой человек) был звездобоем и не верил ни в Бога, ни в черта. Зато верил в крепость собственных мускулов и в свой звездолёт. Звездолёт назывался «Радом» – ни Богу, ни чёрту неведомо, что означает это название и с чем его едят. Но звучит красиво. Да и летает неплохо.

Да, галактические войны давно стали мирным делом. Но такой широкомасштабной кампании не помнил не только сравнительно молодой тридцатилетний Ян, но и прокалённые чужими солнцами ветераны-звездобои. Понятное деле: если бы нечто подобное случилось раньше, об этом просто некого и некому было бы спросить. Значит, о вот-вот готовой разразиться грандиозной космической бойне тоже никто не впомнит…

Ян горестно усмехнулся своему отражению на дисплее. Да, писать мемуары о предстоящем сражении никому не придётся – прежде всего потому, что в битве за Галактику не будет победителей. Космические и вообще любые другие силы землян и виртлей равны – и не примерно, не приблизительно, а до четвёртого знака после запятой. Победа какой-нибудь одной из космических армад, даже Пиррова, невозможна в принципе. Обеим галактическим цивилизациям, вступающим в кровавый спор за право безраздельно господствовать в галактике Млечный Путь, грубо говоря, «корячится» ничья. Ничья боевая. Не сухая – кровавая. Но сухая в том смысле, что к финальному свистку количество оставшихся в живых звездобоев у каждой из противоборствующих сторон выразится круглой циферкой «ноль» – с точностью до какого угодно знака после запятой, котрая станет последней точкой в галактической истории виртлей и землян. Сухая ничья, означающая крах обеих цивилизаций – так крошится сухое печенье… Только вот кто зафиксирует результат, кто внесёт его во вселенские протоколы? Здесь не учения: никаких посредников нет. Впрочем, кто знает…

Приёмо-передатчик зафонил, и Влодарек сосредоточился. Тысячи раз слышанный голос командира эскадрильи проник в уши, сердце и мозг:

– Пятьсот тридцать первый – сто тридцать шестому. Начинаем выдвижение на исходную позицию. Как понял меня?.. Приём.

– Сто тридцать шестой – пятьсот тридцать первому. Вас понял. Начинаю выдвижение.

– Ни пуха ни пера!

– К чёрту!

Из динамика вдруг послышалось характерное сопение.

– Прощай, Ян! – на сей раз пренебрегши никому не нужными позывными, глухо произнёс комэск-звездобой лишённым какого бы то ни было налёта официальности простым человеческим и человечным голосом. – Если чудом останешься в живых, не поминай лихом!

– Прощай, командир! – загалактическим эхом откликнулся Ян и, когда комэск отключился, упрямо буркнул себе под нос, радуясь, что отныне его никто не услышит и наслаждаясь последними секундами абсолютной свободы и тишины: – Чёрта с два «прощай»!

Ян готов был побиться об заклад (жаль, уже не с кем заключить пари!), что по ту сторону незримой линии фронта звездобои виртлей обмениваются аналогичными «прощальными поклонами». Поклоны поклонами, а обмен ударами будет чудовищно страшен, поэтому и земляне, и виртли просят прощения у Вселенной – нечто вроде «Извините за компанию!» И вообще, галактические войны хороши тем, что можно здорово сэкономить на похоронных командах…

– Чёрта с два – «прощай»! – с безадресным, на первый взгляд, вызовом повторил Влодарек, бросая в бой звездолёт, который в глазах «обозных звездобоев» несуществующей похоронной команды в данную минуту отличался от гроба с кистями разве только тем, что двигался к поджидающей его могиле самостоятельно, без помощи катафалка.

Ян выкрикнул фразочку в лицо опасности и назло ей так, будто и впрямь догадывался о существовании всемогущего, всевидящего посредника. И не просто догадывался – рассчитывал на его беспристрастность и объективность, которая каждым человеком подсознательно интерпретируется как желательное тенденциозное, придирчивое отношение третейского судьи к его, человека, сопернику и ещё более желательное проявление к нему, человеку, «избирательной справедливости». Пусть даже и в отсутствие похоронной команды.

Если бы прервавший связь комэск мог сейчас видеть и слышать Влодарека, он с немалым удивлением обнаружил бы, что продублированные амбициозным звездобоем слова не являются пустой и глупой бравадой. Но комэск его не видел и не слышал и, слава забытому самонадеянными людишками Богу, вообще ничего не чувствовал: в разверзшейся перед землянами и виртлями геенне огненной, сотворённой совместными разрушительными усилиями противоборствующих космических армад, уже потерянно блуждали нечувствительные ко всему и вся, «психологически толстокожие» разрозненные атомы, всего лишь секунду назад являвшие выбиваемому из-под ног несчастного человечества миру структурно несовершенное тело командира галактических звездобоев.

* * *

На губах приникшего к нарамнику хроноскопа Вуайера блуждала брезгливо-снисходительная улыбка. Космические армады землян и виртлей вот-вот должны прийти в столкновение, результатом которого станет взаимная «аннигиляция» не поделивших Галактику цивилизаций, отчего содрогнётся и впадёт в уныние самый кровожадный бог войны. Далеко же в будущее заглянул Вуайер из своего Мигдола, не вступающего в «реакции» с другими мирами-фридмонами! Наивные простаки находились у последней черты. Они стояли на грани исчезновения и не могли предотвратить скатывания к катастрофе. А он, Вуайер, мог.

Временной контекст затеявших грандиозную космическую разборку цивилизаций отстоял от времени, в котором оперировала агентесса Джекки, на несколько веков. Как опытный Хроноразводящий, Вуайер знал, что всего медленнее и неохотнее меняется человеческая психология. Да, психология – не архитектура, не звездолёты и не до крайности изменчивая мода на одежду и обувь. В своём последнем донесении Джекки процитировала характерную сентенцию, кочевавшую по страницам многих газет аборигенов летом и осенью 1963 года:

Лучше быть на грани войны, чем бояться, как курица.

Сентенция на все времена! Как нельзя лучше подходит она и к настоящему моменту. Боевые корабли виртлей и землян уже выдвигаются на исходные позиции. Поленись Вуайер пошевелить пальцем – и через несколько десятков секунд космические противники спалят друг друга дотла в возгорающемся из искры первобытной ксенофобии всеохватном пламени раздора. Но он не позволит себе полениться – уж очень удобный сейчас момент для взятия (и изъятия!) будущих хронопоединщиков тёпленькими. За право ещё некоторое время оставаться в живых, а заодно получить реальный пятидесятипроцентный шанс на спасение собственной цивилизации поединщики не посмеют отказаться от участия в многораундовом хрономатче. Так что очередная потеха Вуайеру вместе с Суприм-Д и всеми многочисленными сотрудниками Наблюдательного Хронопункта обеспечена.

Дождавшись первого и, вероятно, последнего залпа столкнувшихся лоб в лоб космических армад, действительно едва не зазевавшийся Вуайер поспешно надавил кнопку «стоп-кадр» на контрольной панели хроноскопа, чем-то напоминающей профессиональный микшерский пульт звукорежиссёра студии звукозаписи.

* * *

Некоторое время Ян ничего не видел и не слышал, пребывая в промежуточном – мучительном и одновременно невыразимо приятном, как бы в невесомом – состоянии. Наверное, так чувствует себя человек, помещённый в загадочную Потенциальную Яму. Возможно, самый несмешной на его памяти гэг не удался, и Ян уже находился на недлинном пути в смерть. Его ничтожную, мало чем примечательную жизнь поддерживал чуть теплившийся в душе крохотный огонёк интереса к тому, что лежит за пределами понимания. Яна удерживала на плаву подсознательная мечта побывать «за гранью» и хоть краешком глаза заглянуть в гипотетическое будущее, которого человек лишается в том случае, если его смерть есть закономерный и естественный финал от «органических причин».

В голове Влодарека прокручивались варианты исхода затеянной землянами авантюры, которые генерировало его обострившееся воображение. Спустя некоторое время зрение и слух вернулись к Яну. Он обнаружил себя в бесконечном – без дна и «покрышки» – колодце, стенки которого были образованы светло-зелёными винтовыми струями прохладной незамутнённой воды. Каждая отдельная струя вращалась вокруг своей оси, а все вместе они двигались по кругу, образуя витой, наподобие стального каната в разрезе, полый жгут, стремительно обтекавший бренное тело звездобоя. Ян находился как бы внутри бесшумного водяного смерча-«подшипника».

Вода вдруг зашумела оглушительным водопадом, её светло-зелёную толщу пронизали мириады кавитационных пузырьков, и водяной столб распался, трансформировавшись в зеленоватую же твердь, на которой и обнаружил себя стоящим со слегка кружащейся головой и приоткрытым в удивлении ртом Ян Влодарек.

Из окружавшего подиум белого театрально-киношного дыма выступил навстречу Яну сутуловатый вислоносый старик – так выбирается из платяного шкафа прятавшийся там любовник неверной жены. Незнакомец был абсолютно похож на ушлого, дошлого и прожжённого гостиничного портье – подобные типусы рода человеческого, если можно так выразиться, «имели широкое хождение» в том времени, где успешно оперировала агентесса Джекки. Подобно клопам и тараканам, они пережили многих и многое, благополучно «доскользив» по оси времен до актуального Влодареку временного контекста, из которого – на радость или на беду – его несколько секунд назад грубо вырвали.

– Меня зовут Вуайер, – остановившись в нескольких шагах от Яна, представился «портье». – Назовите ваше имя.

– Моё имя – Ян Влодарек, – отрекомендовался звездобой – теперь уже бывший. – Где я?

Губы Вуайера растянулись в гаденькую патерналистски-снисходительную улыбку.

– Вы в Мигдоле, друг мой, – сообщил он тоном, которым полицейские сообщают оклемавшемуся от побоев задержанному, что тот уже «прописан» в пикантной близости от параши. – Мигдол – это название, сочетание ничего не говорящих непосвящённому звуков. Я мог бы назвать наш мир как угодно, вряд ли от этого для вас что-нибудь изменилось бы. Вам следует понять главное: Мигдол – спонтанно возникшая в Мироздании, в Едином Сущем гигантская вневременная флуктуация. Мигдол – мир Вневременья, реализовавшееся в природе великое чудо.

Ян был плохим актёром, но решился подыграть Вуайеру:

– Уж не сплю ли я?

Вуайер хихикнул – мелким, нервно-скабрезным смешком.

– Я слышал эти слова тысячи раз, – поведал он, и его банальная, как и риторический вопрос Влодарека, фраза содержала сенсационную информацию.

Неважный актёр Влодарек худо-бедно был готов к сенсациям.

– Неужели я сам напросился к вам? – озадачился он, и его удивление было почти искренним.

В глазах посерьёзневшего Вуайера промелькнуло с детства переполнявшее его злорадство.

– Вряд ли к нам можно напроситься, – произнёс он наставительно. – Мы изъяли вас из вашего временного контекста ввиду опасно сгустившихся над земной цивилизацией… свинцовых туч. Ваш социум находится на волосок от гибели. Пока вы здесь, на принудительно покинутом вами поле галактической битвы установлен режим стоп-кадра. К великому сожалению, этот режим чудовищно энергоёмок, поэтому вам не стоит тратить драгоценное время на формулирование вертящегося у вас на языке вопроса: «Зачем я здесь?» – а следует сразу перейти к сути дела.

– А действительно, зачем? – спросил Ян, любивший «поводить за салом» как врагов, так и друзей.

– За тем, чтобы раз и навсегда решить, кто будет владеть Галактикой: земляне, или виртли, – пояснил прекрасно информированный Вуайер. – Вы выбраны поединщиком, чтобы в схватке с виртлем доказать право землян безраздельно господствовать в Галактике. – Он уже во второй раз скабрезно подхихикнул. – Или не доказать… Будете биться, как… э-э… Пересвет с Челубеем, – мерзко пошутил навидавшийся в хроноскоп всякой всячины Хроноразводящий – тёртый калач. – Только, в отличие от них, в предстоящем вам поединке ничья невозможна. (Ян внимательно слушал ушлого, дошлого и прожжённого Хроноразводящего.) Победа или поражение, третьего не дано. Стимул для стремления к победе наимощнейший: выигрываете вы, выигрывает и ваша цивилизация. Подсуживание исключается, бой будет честным.

– А вы, надо полагать, выступите в роли третейского судьи?

– Я уже выступаю в этой роли, – отрезал Вуайер. – Если трусите или сомневаетесь, можете отказаться от поединка, но выяснение отношений состоится в любом случае, с другими… участниками. Между прочим, ваш будущий соперник-виртль уже перемещён в Мигдол и дал на уникальное предложение утвердительный ответ.

На мгновение Ян ощутил себя как во сне. Как ни странно, он по чистой случайности знал, кто такие были Пересвет и Челубей. Да, их скоротечный поединок закончился ничьей со смертельным исходом для обоих поединщиков. Ничейный результат не оказал положительного влияния на последующие события: враждующие армии и не помыслили заключить перемирие, а сошлись в жестокой битве. Ян всегда «болел» за Пересвета и его соратников, он интуитивно ощущал кровное родство со старорусским богатырем. Пересвет не был профессиональным воином, а был так называемым монахом и, согласно летописи, даже на поединок с узкоглазым, месяцами не мывшимся смуглолицым захватчиком выехал в монашеском одеянии. И ещё одно: на шее хорошего парня Пересвета висел крестообразный талисман. Нет, не талисман – нечто гораздо большее! Это был символ веры. Затем вера была утеряна в «технологических» веках, наступившая эпоха звёздных войн носила клеймо времени безверия. Ян отдавал себе отчёт, что его беспримерный хадж только начинается, по сути он ещё и не начался, ибо Вуайер пока не получил ответа на своё заманчивое и крайне циничное предложение. Но Влодарек забегал вперёд, заглядывая одним глазком в затянутое фиолетовым маревом будущее, лелея подсознательную надежду вернуть себе и людям утерянный в океане прагматизма символ веры. Он наивно полагал, что вновь обретённая вера удержит людей от беспощадных галактических войн и от множества других греховных деяний и поступков. Ян не подозревал, что уже верит. Но вера его была слепа. Перед его глазами стоял красноречивый отрицательный пример Пересвета. Крестик на груди старорусского богатыря не предотвратил разгоревшуюся вскоре после смерти поединщиков колоссальную по тем временам кровавую бойню, но Ян по-прежнему считал священный талисман той единственной спасительной соломинкой, которая поможет человечеству вырваться из удушающего агрессивного безвременья. А ему, звездобою Яну Влодареку, поможет «выписаться» из вот этой «гостиницы «Вневременье» с беспринципным «портье», опрометчиво возомнившим себя властелином миров.

– Каким оружием нам предстоит отстаивать право владеть Галактикой? – деловито осведомился Ян. – Вы не против, если мы с виртлем будем биться на копьях, как Пересвет и Челубей?

Вуайер сделал медленный кивок.

– Значит, вы готовы драться?

– Не то чтобы стопроцентно готов – выбора у меня нет… Так какое оружие вы можете предложить?

Вуайер сделал успокаивающий жест.

– В отличие от скоротечного поединка Пересвета с Челубеем, ваш бой будет затяжным, многораундовым. Новый раунд – новое оружие. Не обязательно пистолеты или ножи, в некоторых случаях победу придётся завоёвывать голыми руками и даже соревноваться друг с другом без вступления в прямой силовой контакт.

– Количество раундов?

– Точно пока неизвестно. Могу лишь сказать, что оно выразится нечётным числом. Ничья, повторяю, исключается. Поэтому при равенстве сил противоборствующих сторон последний раунд станет решающим, контровым.

– Место проведения поединка?

– Новый раунд – новое место. И – необычный для вас нюанс – другое, новое время. Но при смене времён и мест ареной битвы всегда будет оставаться планета Земля.

До Яна не сразу дошёл подспудный смысл последней фразы, а когда он осознал её значение, то сказал:

– Вы говорили, бой будет честным, но изначально ставите моего противника в невыгодное положение. Я проведу все раунды на «домашнем стадионе», виртлю же предстоит постоянно сражаться на «выезде».

Вуайер брезгливо фыркнул.

– Вы сделали серьёзную заявку на приз справедливой игры, – произнёс он насмешливо. – Не волнуйтесь, принцип равновесия и честной состязательности будет соблюдён. Место проведения боя не имеет решающего значения. С таким же успехом поединок можно организовать, например, на вашей Луне. Перед каждым новым раундом вы с виртлем будете принимать новую телесную ипостась – не обязятельно человеческую. Родные стены вам не помогут, не надейтесь. Кроме того – мне странно напоминать об этом хорошо изучившему противников звездобою, - виртли человекоподобны. Или люди виртлеподобны, если вам так больше нравится. – На землистом лице Хроноразводящего проступила едкая усмешка: – Хотя последнее замечание вряд ли может вызвать у землянина положительные эмоции… У вас есть какие-нибудь просьбы или вопросы?

– Есть. Покажите мне противника, если не воочию, то хотя бы по телевизору либо в виде голограммы.

– Нет проблем. – Вуайер опустил руку в карман самого обычного, какого-то кургузого, неказистого пиджачка (?) и неслышно коснулся сенсорной кнопки универсального пульта. – Вот ваш противник.

Ян почти не удивился портрету противника в полный рост. Он ждал совпадения и понимал, что только так и должно было быть. Так и стало: соперник Влодарека выглядел типичным виртлем и при этом как две капли воды походил на Челубея. Если бы Ян не знал, что перед ним виртль, то принял бы своего соперника за потомка тех, с кем много лет воевал с переменным успехом Пересвет со товарищи.

– Как его зовут? – равнодушно спросил он, интуитивно чувствуя, что совпадений больше не будет.

– Его зовут Сапар, – так же невыразительно отвечал Вуайер. – Ещё вопросы есть?

– Нет.

– Тогда вперёд! – воскликнул Вуайер, мгновенно сделавшись похожим на ушлого, дошлого и прожжённого рефери в боксерском ринге, в качестве которого им был задействован весь Млечный Путь.

И зеленоватая твердь накренилась и поплыла из-под ног звездобоя Яна Влодарека.

Глава 3

Ян пока оставался самими собой, но не мог определить координаты времени и места, куда зашвырнул его высокомерно-брезгливый Вуайер. Точнее, он пребывал в привычной человеческой ипостаси, но ощущал себя в теле другого человека. Кажется, он был палеонтологом, в состоянии, близком к эйфории, обозревающим обнаруженное им «кладбище» колоссальных окаменелых пней болотных кипарисов – таксодиев, широко распространённых в конце мелового периода мезозойской эры. Природа сама позаботилась о создании гигантского палеонтологического раскопа. Всюдупроникающая вода образовала в толще холма массу промоин. Обнажившиеся остатки древнего леса далеко простирали по склону свои закаменевшие корни, кое-где рассыпавшиеся в груды окременелых «щепок». Отдельные пни достигали четырёх метров в диаметре, проклёвываясь светло-серыми холмиками среди красноватой песчаной глины. Восемьдесят миллионов лет назад здесь разливалось непроходимое болото, с двух сторон обрамлённое полосой песчаников. Постепенно песчаники заполнили канал, промытый одним из протоков подводной дельты в поглоченном водой таксодиевом лесу.

Там и сям из песчаника проглядывали так называемые конкреции – глыбы обретшего твердость гранита песчаника, напоминавшие гигантские, грубо отёсанные каменные колеса. В каждом блоке помещался намертво вмурованный в застывший контекст своего времени позвонок громадного травоядного динозавра из группы зауропод (то есть ящероногих): то ли диплодока, то ли бронтозавра, то ли брахиозавра. Кроме позвонков, в окружающей конкрецию обильной россыпи истлевших скелетов попадались разрозненные кости черепов, массивные кости задних конечностей и множество сходу не идентифицируемых мелких фрагментов.

Ян наклонился и поднял сильно выветрившийся обломок челюсти, из-за выветривания не представлявший большой научной ценности. Подушечки пальцев мягко легли на ясно видимые, а теперь и осязаемые желобки в истёртых зубах травоядного динозавра, проделанные захватываемой вместе с илом и песком грубой растительной пищей, съеденной и переваренной пятидесятитонным зауроподом десятки миллионов лет назад. Это было не просто прикосновение к прошлому, а прямой контакт с ним. Ян испытал непередаваемое трепетное чувство – за переживаемые сейчас минуты откровения он даже был готов простить подлого и циничного Вуайера, нагло использующего звездобоя в своих, понятное дело, далеко не благородных целях. Влодарек вглядывался в головокружительную пучину времен и впрямую соприкасался с чудовищно далёким прошлым. Да, при все пороках и недостатках Хроноразводящий был мастером своего дела!

Ян вдруг отчётливо увидел приморскую низменность, болотистый край которой постепенно, год за годом, неотвратимо погружался в наступающее на материк море. На топком, илистом дне протока простирали свои корни те самые, теперь обратившиеся в камень, болотные кипарисы, возвышающиеся над водной гладью страшного болота более чем на пятьдесят метров. Непроницаемой тёмной стеной, словно опутанной обрывками колючей проволоки и остатками спирали Бруно, роль которых играли свисающие там и сям неряшливые космы пёстрых ядовитых мхов, таксодиевый лес молчаливо уходил в затянутую дрожащим маревом бесконечную даль. Дремучую чащобу несокрушимых первобытных джунглей прорезали глубокие каналы маслянистой на вид, чёрной, как нефть, пресной воды. Ян чувствовал, как в смене неисчислимых поколений плещется перед ним океан амёбно бессмысленной, протоплазменно тупой, нерассуждающей жизни, озабоченной лишь возведённой в ранг категорического императива не прекращающейся сотни миллионов лет борьбой за пищу, за территорию, за продолжение рода.

Из воды вдруг высунулась сравнительно небольшая, по-змеиному вёрткая голова гигантского зауропода. Поддерживающая голову лёгкая подвижная шея была так длинна, что могла бы свободно дотянуться до Влодарека. Питавшегося растительной пищей ящера не интересовало ничтожных размеров мыслящее животное, но от неожиданности Ян вздрогнул и выронил из рук осколок ископаемого скелета.

И в следующую секунду понял, что его неловкий, пугливый жест явился завершением своеобразного пролога, прелюдии, экспозиции, организованной для него всевидящим и всезнающим Вуайером.

Абзацный отступ – и в тёмном ужасе Ян ощутил себя динозавром. Но не растительным зауроподом, а свирепым хищным ящером, попиравшим располагавшуюся за зоной глубоких болот побережья более возвышенную, но всё ещё очень влажную почву, покрытую не кипарисами, а другими деревьями – родственницами современных магнолий. Ян стоял на задних ногах, подпираясь могучим хвостом, как травоядные утконосые динозавры. Но в отличие от них он мог передвигаться на двух конечностях не только в облегчающей двуногое хождение воде, но и по суше. Вместо характерного для утконосых ящеров подобия непроваливающихся в трясину копыт, которыми оканчивались их задние ноги, он наблюдал с почти пятиметровой высоты свои трёхпалые, очень похожие на птичьи, лапы с кривыми острыми когтями. Передние конечности, создающие при двуногой ходьбе невыгодный перевес передней части тела, были сильно редуцированы и представляли собой относительно небольшие двухпалые лапки, каждый коготь которых способен был, тем не менее, одним взмахом умертвить пока не появившуюся на земле корову. Зато голова, в черепной коробке которой воспалённый мозг Влодарека ощущал себя горошиной в бензобаке четырёхосного трейлера, преобразовалась в главное орудие нападения. Огромная пасть, усаженная загнутыми кинжаловидными зубами тридцатисантиметровой длины, позволила бы трансфомировавшемуся в хищного динозавра Влодареку справиться с любой существующей в меловом периоде добычей, разрезая и отрывая от жертвы громадные куски мяса. Полутораметровой длины череп в процессе эволюции максимально облегчился, превратившись в ажурную костную конструкцию наподобие мостовой фермы, рассчитанной по новейшим формулам сопромата на непревзойдённом фрактально-квантовом компьютере, «самопально» собранном всемогущей матушкой Природой. Такие плотоядные динозавры называются обобщающим словом «карнозавры» либо «тероподы».

Кое-что читавший об эпохе позднего мезозоя Ян догадался, что Вуайер внедрил его не в тело какой-нибудь там «мелюзги» типа велосирептора, мегалозавра, горгозавра, цератозавра, тарбозавра или (ничего себе мелюзга!) четырнадцатиметрового тиранозавра, а в еще более «престижную», «элитную» шкуру гигантского кархародонтозауруса – то есть хищного динозавра с зубами акулы, перед которым, пожалуй, спасовал бы и воспетый палеонтологами и падкими на «жареное» фантастами якобы непобедимый абсолютный чемпион среди хищников ящер-тиран Tiranosaurus Rex. Влодарек пока не привык к новому многотонному телу, а на «космических просторах» великоватой черепной коробки уже оформилась не соответствующая филигранности мостовой фермы простенькая мысль: «Если, по словам Вуайера, принцип равновесия и честной состязательности не будет нарушаться, в какой ипостаси должен предстать его соперник? В образе такого же сверхзубастого карха?» Ян мысленно улыбнулся, чувствуя, как раздвигаются метровой длины челюсти. Не иначе, типичный стрекулист Вуайер хочет заставить поединщиков драться за обладание самкой! Это было бы как раз в пошлом стиле Вуайера и других мигдоловцев.

Но Влодарек ошибался.

По ту сторону магнолиевых лесов – там, где на сравнительно сухой почве росли цикадовые деревья и рощи серых гингко, – осваивался в новой для себя ипостаси назначенный в противники Влодареку виртль Сапар. Вуайер избрал для виртля облик потенциальной жертвы исполинского хищника, превратив Сапара в громадного, приплюснутого к земле панцирного динозавра – анкилозавра. Анкилозавры мелового периода не могли укрываться в глубинах недоступных проток, как траходонты и зауроподы. Им приходилось противостоять ящерам-тиранам на сравнительно твёрдой почве в открытом (честном!) бою. Выглядели они как живые танки десятиметровой и более длины, покрытые «противокумулятивной» броневой защитой – многочисленными костными пластинами толщиной в ладонь, с головой и хвостом, усаженными опасными для хищников длинными и короткими шипами.

Будь анкилозавр не виртлем, а анкилозавром как таковым, вряд ли бы он стал искать не сулящей ему ничего хорошего встречи с кархом. Но виртль, как и землянин, был рекрутирован в хроногладиаторы, поэтому он не убрался с дороги, а сам полез на рожон, дабы поскорее покончить с пошлым спектаклем. Увидев назначенного ему в противники травоядного ящера, Ян уже во второй раз задался вопросом, почему Вуайер подсуживает ему, а в его, Яна, лице и всем землянам. Хроноразводящий зачем-то поставил поединщиков в неравные условия, заведомо обреча Влодарека на победу, а Сапара на поражение – так думал звездобой, потихоньку сближаясь с ящером-танком.

Но когда они с виртлем сошлись на дистанцию «рукопашного боя», Ян убедился в незначительности, а может, и в мнимости предоставленной ему форы. Анкилозавр лишь немного уступал карху длиной, измеряемой от кончика носа до кончика хвоста. Туловище его было необыкновенно широким и сильно приплюснутым, короткие лапы были подогнуты под брюхо, а вытянутый струною хвост заканчивался самой настоящей фигурной, замысловатой булавой, притом снабжённой жутковатого вида секирообразными боевыми «ножами». Мускулистый хвостище был сплошь оплетён окостеневшими сухожилиями и густо усажен длинными шипами. Шипы усеивали всё тело анкилозавра и даже обрамляли лапы с наружной стороны. По строению тела ящер-танк отдалённо походил на фринозому – шипоносую ящерицу мексиканских пустынь. Он громко и гнусно шипел, и Ян вдруг понял, что это злобное, давящее на психику шипение производит не анкилозавр, а виртль. Влодареку стало окончательно ясно, что насчет подсуживания землянам ещё бабушка надвое сказала. Пожалуй, шансы поединщиков были примерно равны, хотя думать так перед схваткой – значило настраивать себя на поражение.

«Ай да травоядный танк!» – заводясь, подумал Влодарек с весёлым бешенством.

Противники сблизились, но пока выжидали, проводя своеобразную «рекогносцировку», визуальную дистанционную разведку. Честно говоря, Ян несколько растерялся. Ему никогда не доводилось драться в личине хищного динозавра, поэтому он не слишком хорошо представлял собственные атакующие возможности и оборонительные возможности принадлежащего другому биологическому виду противника. «Замочить» бронированного анкилозавра можно было двумя основными способами – к такому выводу пришёл Ян после минутного дистанционного «обнюхивания».

Первый способ заключался в том, чтобы наступить на противника обеими ногами и не мудрствуя лукаво раздавить его, используя огромную массу собственного тела. Лучше всего наступить ему на голову и разделать анкилозавра так, как Господь разделал черепаху, раскатав и без того плоского ящера в сверхплоский блин.

Ощущая прилив энергии и колоссальную мощь, воплотившуюся в отшлифованном эволюцией кархе, Ян ринулся в разведку боем, реализуя способ номер «один», он устремился, сотрясая зыбкую почву ногами-окороками, к небольшой, прижатой к земле голове анкилозавра. Но мелко подрагивающий хвост ящера-танка был начеку и со свистом рассёк тяжёлый, насыщенный испарениями воздух, едва не задев секирообразными шипами булавы правое колено задней конечности карха.

Ян отступил и понял свою ошибку: голова анкилозавра находится далеко от хвоста, и в этой зоне венчающая гибкий хвост смертоносная булава имеет максимальное число степеней свободы, перекрывая все возможные направления атакующих ударов противника. Вывод Яна был почти парадоксален: дабы обезопасить себя от ударов булавы и прижать хвост анкилозавра к земле, следует держаться ближе к кончику хвоста.

Началось бесконечное кружение противников по «мезозойскому рингу», в ходе которого анкилозавр ни разу не позволил карху проникнуть в мёртвую, не обслуживаемую булавой зону. Пытаясь воплотить в жизнь модификацию первого способа, Яну приходилось держаться в основной стойке карнозавров, когда туловище слегка наклонено вперёд, ноги согнуты в коленях, а передние лапы прижаты к груди. В этой позиции самой доступной мишенью для булавы являются задние конечности карха. Главное оружие карнозавра – зубастая пасть – находится на высоте не менее пяти метров над землей и почти не подвергается опасности богатырского удара живой палицей, но… но зато бездействует. «Главный калибр» карха простаивает, а подключить его к боевой работе можно лишь максимально приблизив голову к земле, потому что ящер-танк плоский как лепешка. Но с опущенной до земли головой наступить на анкилозавра сложно, поэтому напрашивается смена тактики.

Второй способ состоит в том, чтобы зубами ухватить анкилозавра за хвост или за ногу и попытаться перевернуть его на спину, открыв тридцатисантиметровым зубам свободный доступ к беззащитному брюху травоядного динозавра. Мёртвая зона обороны располагается в области задних ног ящера-танка – значит, следует маневрировать так, чтобы не выходить за пределы этой зоны…

Заумные теоретические выкладки разом вылетели из полутораметровой головы Влодарека, когда его нос неосторожно наткнулся на защищающий голень анкилозавра острый шип. Протестующий рёв карха эхом прокатился над гингковыми рощами, пригнув деревья к земле. Стратегия и тактика рукопашного боя оказались непригодными для сражений, разворачивающихся в меловом периоде мезозойской эры: изощрённым человеческим приёмчикам не было места в контексте суровой эпохи, в населявших которую существах преобладали направленные на выживание любой ценой врождённые, безусловные рефлексы и обкатанные эволюцией инстинкты. В мезозое господствовал культ грубой мышечной силы, нюансы «дистального» фехтования и филигранной техники исполнения боевых приёмов не принимались в расчёт, просто не замечались противником.

Дикая ярость захлестнула Влодарека, на несколько градусов повысив температуру управляемой им холоднокровной рептилии, чего не удавалось совершить за столь короткий промежуток времени и самому Солнцу. Человек всем сердцем ненавидел виртля, виртль всей душой ненавидел человека. Две волны жгучей ненависти накатывались одна на другую. Выделяющаяся при их столкновении колоссальная энергия образовала наэлектризованный, ионизированный воздушный столб, казалось, способный пронизать пространство и время и свить из пространственно-временного континуума верёвку – вервие простое.

Влодарек слился с кархом в единое целое, при этом его человеческий разум притупился, редуцировал, огрубел. Ян с ужасом поймал себя на том, что главным его желанием на данный момент является распороть широкое и плоское брюхо анкилозавра и в ретро-стиле гигантского варана перво-наперво насладиться дымящимися внутренностями поверженного на спину противника, подчистую сожрав все потроха, и только во вторую очередь полакомиться мясом. Он уже не помнил о пристрастном рефери, контролёре и зрителе Вуайере, воспринимая происходящее как единственную неизбежную и жестокую реальность, а не как театрализованный этюд хрономатча.

Карх отскакивал от противника и снова наскакивал на него, намереваясь войти в вязкий клинч, но молодецки посвистывающая булава раз за разом сводила на нет попытки Влодарека вцепиться зубами в гигантскую фринозому и сделать ей поворот «оверкиль» – лапки кверху. Сплошной костный панцирь анкилозавра оказался в буквальном смысле не по зубам карху, а тут ещё зазевавшийся Влодарек получил скользящий удар булавой в челюсть. Пара отливающих чёрной эмалью двенадцатидюймовых зубов раскрошилась, нижняя губа разорвалась и закровоточила. Нагнетаемая сердцем на пятиметровую высоту кровь вытекала из раны слабыми толчками – так вытекает вода из напорного патрубка изношенного поршневого насоса, эксплуатируемого на садовом участке ещё более изношенным пенсионером-огородником. Рана была пустяковая, но подорвала моральный дух звездобоя: если бы Вуайер ввёл суровый регламент «до первой крови», Яну засчитали бы поражение!

Продолжая нащупывать бреши в пока непробиваемой обороне противника, Ян как бы вчуже осознал, что на самом деле карнозавры нападали на оснащённых супербронёй анкилозавров нечасто, предпочитая лакомиться мягкотелыми, не защищёнными панцирем травоядными динозаврами других видов и семейств. Анкилозавры попадали в желудок хищникам в основном после своей естественной смерти, когда становились доступной для крупняка и мелюзги падалью. Пожалуй, схватка карха с анкилозавром была нетипичной; из печального опыта первых минут поединка Влодарек сделал вывод, что в большинстве случаев карнозавры предпочитали не связываться с ящерами-танками, а обходили их стороной. Возможно, Ян ошибался, но кому в мезозое пришло бы в голову указать Влодареку на ошибочность экспресс-анализа?!

Ян полез напролом, на рожон – так разъярённый медведь прёт на доставшего его крокодила-уамонго. Ему повезло: правая ступня опустилась на покатую спину анкилозавра, счастливо избежав прободения хотя бы одним из шипов. Теперь можно было пустить в ход зубы.

Но и виртль не дремал. Страшный удар булавы пришелся карху в висок. Для примитивных мозгов туповатого карнозавра пропущенный хук не представлял серьёзной опасности, но серповидный нож попутно рассёк хищнику правый глаз. К удивлению Яна, боли он не почувствовал. Беда – и немалая! – заключалась в другом: вытекший глаз лишил карнозавра стереоскопического зрения. Отслеживать «свистящие траектории» без устали вздымающейся и опускающейся булавы стало очень трудно.

Ян начал пропускать удары – один, второй, третий. Заключённая в смэшах, хуках и свингах кинетическая энергия была огромна, каждое такое «любовное касание» могло бы свалить с ног слона. Только динозавры мелового периода – самые крупные из всех, когда-либо существовавших на Земле, – и могли держать подобные ошеломляющие удары, не впадая в состояние грогги. Но мезозойский «битинг» и «дратсинг», как и боевые схватки любой другой немилосердной эры, очень напоминал… деньги: эффективность ударов зависела не только от них самих, но и от их количества.

Ян безуспешно пытался преодолеть сплошную «плиточную» броню анкилозавра, раскрошив несколько зубов и обломав коготь на левой ноге. Количество ран на теле карха возрастало, тогда как анкилозавр не получил пока ни единой царапины. В холодном взоре маленьких глаз ящера-танка Яну мерещилась злорадная ухмылка укрывшегося за броневыми листами виртля Сапара, организующего круговую оборону. Ян понял, что победить тупого и упрямого анкилозавра малой кровью не удастся. Если даже Влодареку на роду написано выйти из этой схватки победителем, его победа будет Пирровой. По сути дела, под сенью серо-зелёных гингко продолжался извечный спор о том, что сильнее: удар или защита? Своеобразие спора состояло в следующем: превращённый природой в самодвижущуюся крепость анкилозавр, внешний облик которого, казалось, воплощал в себе квинтэссенцию оборонительной тактики и стратегии, сам наносил противнику чувствительные атакующие удары. Щит и меч стали неразделимы, оснащённый «кисточкой-помпончиком» хвост анкилозавра наглядно иллюстрировал один из приёмов рукопашного боя, называемый «блок и удар как единое целое».

Ян предпринял очередную попытку придавить ящера-танка к земле, невзирая на опасные контрудары. Это ему почти удалось, но анкилозавр, как и все его сородичи, был невероятно живуч, к тому же воля рептилии к жизни (и к победе!) укрепилась волей разумного виртля. Колоссальная ящерица извернулась и провела-таки свой коронный приём. Двигающаяся с ускорением массивная булава раздробила бедреную кость правой ноги карнозавра. Открытый перелом опорной конечности – что может быть хуже? Высокоразвитый головной мозг Влодарека никоим образом не мог выступить ни в роли волевого, ни в роли физического, материального костыля – жизнь в основе своей проста и жестока и не востребует утончённого интеллекта. Рана оказалась слишком серьёзной, и теперь одержать победу над упорным бронеящером помогло бы Влодареку только чудо.

Ян не знал, как себя повести. Вуайер не сказал, будут ли сохраняться на теле соперников полученные в течение каждого раунда раны, будут ли они и их крайне неприятные последствия для жизни и здоровья накапливаться в организме поединщиков от раунда к раунду, или нет. Если будут, то стоит прекратить на девяносто процентов проигранный Яном первый поединок, тем самым признав поражение, но сохранив силы для последующих, может быть, ещё более кровавых и жестоких боев. Ну а если нет? Но даже если да, то не пойдёт ли напрашивающееся отступление в отрицательный зачёт проморгавшего удар булавы звездобоя, не станет ли его малодушный шаг назад сигналом Вуайеру для открытия позорного файла «пассив» в обширной боевой биографии Влодарека? Вуайер подл и, если так можно выразиться, стрекулистичен, это видно невооружённым глазом. Поэтому не следует давать коварному Хроноразводящему лишний повод усомниться в боевых качествах землянина. Ничья исключается, и даже если Яну суждено сейчас проиграть, нужно биться до последнего.

Ян хотел сражаться до последнего, но с открытым переломом правого бедра он боролся скорее с самим собой, нежели с воспрянувшим духом противником. Зрелище было жалким. У тяжело раненного карнозавра когти и зубы оставались в строю, но теперь хищник испытывал огромные трудности со средствами, так сказать, доставки «снарядов главного калибра» до продолжающей ускользать и одновременно наносить сокрушительные удары бронированной с ног до головы живой мишени. Так крошится единожды надломленное, надкушенное печенье – туловище, голова и задние конечности карха покрывались всё новыми ранами, на карнозавре практически не осталось живого места. Мерно поднималась и опускалась беспощадная булава, трещали кости, разрывались мышцы, и четырёхкамерное, сродни крокодильему, многолитражное сердце свирепого хищника начало уставать и давать перебои. В кровеносной системе карха появилась патологическая турбулентность и серьёзные утечки; Влодарек чувствовал нарастающее безразличие и слабость.

Виртль прекрасно понимал состояние противника и вынашивал подлый план, осуществление которого должно было окончательно сломить землянина. Охромевший на одну ногу карх не сумел в очередной раз увернуться от коварного удара: секирообразные шипы булавы проткнули ему левый глаз. Виртль добился своего: теперь хищник полностью ослеп; лишённый важнейших органов, какими являются органы зрения, он превратился в многотонную груду плохо управляемых мускулов. Глаз вытекал вперемешку со слезами; око принадлежало динозавру, а слёзы были слезами Влодарека.

Яна захлестнула горькая обида. Большая и капризная «игрушка» – хищный динозавр – оказалась ему не по плечу, Ян не проявил необходимых способностей в постижении тонкостей управления созданной эволюцией «машиной для убийства». Да и существовали ли эти тонкости? Похоже, в мезозое была в почёте лишь одна прямолинейная боевая тактика – «штурм унд дранг».

Терять ослепшему на оба глаза поединщику было больше нечего, и Ян на ощупь попытался войти в выгодный для себя клинч, чтобы бурной концовкой в ближнем бою подсластить уже самокритично проглоченную им горькую пилюлю поражения. Анкилозавр зорко отслеживал хаотичные манёвры незрячего карнозавра и, улучив момент, перешиб карху бедро левой ноги. Затем ящер-танк дал задний ход и предусмотрительно отполз в сторонку, дабы не быть придавленным громадной тушей разбитого наголову хищника, лишившегося последней, не считая хвоста, опоры.

Кархарадонтозаурус тяжело распластался на мягкой почве, оглашая окрестности хриплым негодующим рыком. Ян сгорал от стыда и унижения. Тупой, тупее носорога, анкилозавр поколотил его как легкомысленного самонадеянного мальчишку! Ипостась якобы не имеющего серьезных врагов страшного хищника сослужила звездобою плохую службу, усыпив его бдительность. Ян не сумел полностью отмобилизоваться, как следует настроиться на борьбу. Недооценил противника. Это станет ему хорошим уроком на будущее…

Влодарек через силу улыбнулся. А если урок пойдёт не впрок? Не потому, что Ян не проанализирует истоки поражения, а по более прозаической причине – из-за малого общего количества раундов. При обязательном нечетном их числе минимальное число поединков всего три – ничтожно мало. Один раунд Ян уже продул вчистую. Если их действительно будет не больше трёх, то цена каждого отдельного боя очень велика и, значит…

Пренебрегши джентельменским правилом «не бей лежачего», анкилозавр приблизился к поверженному противнику, потерявшему многие литры крови, и в припадке генерируемой виртлем немотивированной злобы деловито произвёл «контрольный выстрел», молодецким ударом безотказной булавы размозжив огромный череп карха, где случайно залетевшей в почтовый ящик божьей коровкой безысходно метался воспалённый мозг звездобоя Яна Влодарека.

Решив, что дело сделано, анкилозавр степенно удалился с поля брани. Растительноядную рептилию не интересовало дармовое мясо, и если бы даже он не добил беззащитного карха, а всего лишь оглушил хищника, это не повлияло бы на результат поединка. Виртль Сапар в образе ящера-танка одержал над выступавшим в весе кархародонтозауруса землянином Яном Влодареком убедительную победу нокаутом и с чистой совестью уползал восвояси.

А карнозавр и в самом деле был ещё жив, хотя Вуайер без колебаний засчитал ему поражение. Дорога в морг заканчивается кладбищем, и Хроноразводящий нисколько не опередил события. Он немного помариновал очнувшегося от последнего удара Яна в натекшей под ним бледно-красной крови, как тушат мясо под соусом «кэрри», ещё чуточку поиздевался над землянином, не торопясь забирать его в Мигдол.

Карх медленно остывал, хотя по человеческим меркам ещё при жизни имел температуру трупа. Яну пришлось помучиться (не столько физически, сколько морально), когда прожорливая хищная мелюзга обнаружила короля рептилий и начала с упоением мытарей-налогосборщиков взимать «мясной налог» с окончательно не умершего родственника – для кого-то из мелюзги дальнего, а для кого-то очень близкого. Мезозойская кровавая оргия продолжалась около часа, но Влодарек благополучно потерял сознание на первых минутах каннибалистского шабаша, устроенного наткнувшимися на халявное угощение хищными динозаврами, которым, как и жителям мегаполисов временного контекста Влодарека, были полностью чужды так называемые родственные чувства.

* * *

Ян не чувствовал, как смерч-«подшипник» закружил его, втянул в себя, как огромных размеров пылесос втягивает почти невесомую пылинку, и осторожно выплюнул уже в Мигдоле. Очнувшись, Влодарек увидел себя стоящим на ровной зеленоватой тверди, окружённой лениво колышущимся бутафорским дымом. Место встречи осталось прежним – дальше этого странного предбанника или, того хуже, изолятора Яна пускать не хотели.

Пережитое в предыдущем раунде казалось давно приснившимся и почти выветрившимся из головы кошмаром. Ян смутно помнил, что во время сражения его мучил какой-то важный вопрос. Усилием воли он восстановил его в памяти и спустя десяток секунд облегчённо вздохнул. Теперь Ян твёрдо знал, что полученные раны не сохраняются и, значит, не будут накапливаться от раунда к раунду. Он чувствовал отголоски боли, но они были слабыми, приглушёнными, будто нервные, дёрганые, рваные джазовые синкопы, вылетающие из сурдинки надувающего лоснящиеся щёки негра-трубача. Нижняя губа цела, шрамов на теле не видно, все зубы на месте. На новый поединок Ян выйдет свежим как огурчик звездобоем, а не жалким калекой!

Появился Вуайер, на секунду запутавшись в клубах бутафорского дыма, – так начинающий актер путается в складках театрального занавеса.

– Как ваше самочувствие? – поинтересовался Хроноразводящий, как и в первый раз держась в нескольких метрах от Влодарека.

– Плевать вы хотели на моё самочувствие, – неучтиво ответствовал Ян. – Сами-то вы в состоянии передвигать ноги хотя бы с помощью рук?

Не ожидавший такого холодного приёма Вуайер предусмотрительно увеличил дистанцию вербального общения на пару шагов.

– Злобу надо вымещать не на мне, а на сопернике, – сказал он назидательно, воздевая палец к теряющемуся в дымке потолку. – Счёт матча – 0:1. Не в вашу, разумеется, пользу… А хорошо всё-таки, что раны или хотя бы шрамы не сохраняются, правда ведь?

Ян сдержался, понимая, что дай он волю рукам и чувствам, ему всё равно не позволят вцепиться в морщинистую шею упивающегося властью над людьми Хроноразводящего.

– Вы определились с количеством раундов? – немного поостыв, спросил звездобой.

– Пока нет, – наигранным извиняющимся тоном отвечал Вуайер, и Ян понял, что посредственный режиссёр-постановщик уже определился. – Ненужное знание расхолаживает, – произнёс мигдоловец со значением. – Я не вправе болеть за того или иного поединщика и помогать кому-то одному одерживать победы над соперником. Но советовать мне не возбраняется. Со стороны прекрасно видно, что вы пока не сумели в полной мере проникнуться возложенной на вас колоссальной ответственностью. Вы дерётесь только за самого себя, забывая, что в ваших руках находится судьба… э-э… делегировавшей вас цивилизации. Когда вы это наконец осознаете, то демонтируете моральные тормоза и выбросите их на свалку истории. Кодекс чести в хрономатче не работает, время не замечает этой лишней, избыточной, факультативной сущности, игнорирует её, проходя сквозь препоны морали так же легко, как вездесущее нейтрино пронизывает насквозь вашу Землю… Вот вы, например, способны лишить жизни ребёнка?

Ян почувствовал подвох, мельком отмечая в уме, что второй раунд не сулит ему ничего хорошего.

– Не знаю, – призывая себя быть более хладнокровным, нежели мезозойские рептилии, отвечал он. – Во всяком случае, не пробовал. Не пытался пробовать…

Вуайер понимающе покивал.

– Чистоплюи у времени не в чести, – жёстко заявил он. – Они все давно лежат на свалке истории. В обнимку с кодексом чести.

– Вы уже промыли мозги виртлю аналогичным дезинфицирующим раствором? – спросил Ян.

– Да, я побеседовал с ним.

– В таком случае не пора ли начать второй раунд?

– Спешу уведомить, что вы и ваш противник являетесь потенциальными детоубийцами, – мстительно сообщил Хроноразводящий и без того всем известную банальную истину. – Забудьте о педали морального тормоза, лучше посильнее давите на психику противника. Желаю удачи в непростом втором раунде.

Вуайер повернулся спиной к звездобою и растворился в складках бутафорского газового занавеса.

Смерч-«подшипник» мягко обнял плечи Влодарека зелёными щупальцами и увлёк его за пределы Мигдола в приготовленное Хроноразводящим время и место.

Глава 4

Когда фокус зрения полностью восстановился, в глаза Яна хлынул яркий свет. Операционная? Операционная! Догадка нашла более чем весомое подтверждение: Ян обнаружил на себе медицинский халат. Влодарек стоял лицом к двери, и в висевшем на стене квадратном зеркале лицо показалось ему белее накрахмаленного халата – бледнее бледного.

Ян повернулся кругом и не смог сдержать возгласа удивления. На гинекологическом кресле восседала (возлежала?) подготовлённая к осмотру либо к операции женщина. То что положено было целомудренно прикрыто свежайшей, абсолютно стерильной простыней, под которую, как мгновенно догадался зардевшийся звездобой, ему вскоре предстояло поднырнуть, дабы приступить к своим непосредственным обязанностям. Женщина выглядела некрасивой – не в последнюю очередь из-за того, что на её устало-отрешённом лице не обнаруживалось никаких следов косметики. Она была беременной и она пришла на аборт.

Влодарек бесплодно поностальгировал о незлонамеренном контексте простой и понятной каждому идиоту мезозойской эры, не замутнённой фантомами нравственности и якобы гуманистического мировоззрения. Надо честно признаться: Вуайеру удалось эпатировать землянина. Подумать только, Хроноразводящий уготовил Яну позорную роль абортмахера!

Ян сглотнул застрявший в горле комок, поднял руку к обильно вспотевшему лбу, чтобы по-мужицки безвыкрутасно промокнуть пот рукавом халата, и тут заметил нервно сжимаемую собственными пальцами ручку весьма специфического зеркальца.

– Вот чёрт! – громко выругался звездобой, забывая утереть пот.

Женщина никак не отреагировала на энергичное чертыхание доктора. Полузакрытые глаза беременной отрешённо уставились в мысленно заплёвываемый ею низкий потолок. Похоже, дамочка успела навидаться в жизни всякого, и этот уютный кабинет был ей милее и роднее, чем знаменитая священная триада «церковь, кухня, дети».

Влодарек вдруг понял, что детей у женщины нет, а зеркальце в его руках подсказывало, что и не будет.

Дамочка приподняла голову и ободряюще подмигнула звездобою – и Влодарека едва не выбросило обратно в Мигдол. Она, конечно, подмигивала не Яну, а тому абормахеру, в тело которого поместил землянина зловредный Вуайер в надежде вылечить потешным действом страдающего от фрустрационного стресса Суприм-Д. Смешавшийся Ян подарил пациентке вымученную улыбку – более жалкой гримасы эти стены вряд ли когда-нибудь видели в прошлом и вряд ли увидят в будущем.

Пока рдеющий как июньская роза Влодарек пытался овладеть лицом, откуда-то извне в его желеобразно трясущийся мозг проникла кое-что объяснившая мыслишка: женщина в кресле – любовница белохалатного коновала! Ребёнка, которого любвеобильная дамочка зачала прямо в этом кресле и которого она решила безжалостно вытравить, сделал ей несколько недель назад вот этот плешивый, похожий на вытертого плюшевого медвежонка докторишка. Любишь кататься – люби и саночки возить. Золотые слова, просто кладезь мудрости, но у обалдевшего Влодарека хватило ума задать себе вопросик на засыпку: какая роль отведена в развертывающемся пикантном сюжете виртлю? Для победившего в первом раунде Сапара в этой мизансцене вроде бы нет места!

Ян всё-таки нашёл в себе силы вытереть уже заливший глаза пот – глаза бесстыжие, как почти у каждого штоп-гинеколога. В памяти всплыло нечто совсем гомерически смешное: «Прикажут – завтра стану хоть акушером!» Не иначе, этими выдранными из чужого «хронотекста» цитатами Хроноразводящий давит Яну на психику, пускаясь во все тяжкие, лишь бы развеселить Суприм-Д и остальных мигдоловцев.

Женщина призывно кашлянула, и Влодарека мороз продрал по коже. Неужели подлец Вуайер обратил виртля в подлежащий досрочной «экстрадиции» человеческий эмбрион?! Ян в волнении не замечал, что озабоченно покусывает краешек прикрепленного к изогнутой рукоятке маленького зеркальца, предназначенного для введения вовсе не в ротовую полость…

Тьфу, ну и положение!

Но у виртля оно стократ безнадежнее. У неродившегося трёхмесячного (максимум!) ребёночка нет никаких шансов устоять против кюретки опытного гинеколога, которую волей-неволей придётся взять в руки Влодареку после того, как гинекологическое зеркальце проделает свою часть подготовительной работы…

– Спокойно, спокойно, звездобой! – Влодарек даже не осознавал, что разговаривает в полный голос. – Когда Вуайер придал виртлю облик анкилозавра, ты тоже думал, что получил немалую фору. А чем закончился поединок для самонадеянного карха?..

С кресла снова донеслось тактичное покашливание.

– Милый, я начинаю уставать, – напомнила о своём существовании раскорячившаяся на гинекологической голгофе матрона. – С тобой всё в порядке?

Ян по грубой привычке звездобоя хотел послать страдалицу куда подальше, но его язык помимо воли понёс такую дикую куртуазно-маньеристскую околесицу, что у Яна завяли давно побагровевшие от смущения уши. Не зная куда девать глаза, руки и особенно зеркальце, он походкой направляющегося в ночной бар моряка дальнего плавания двинулся к своему рабочему месту.

Ян со вздохом опустился на регулируемый по высоте табурет и только сейчас обратил внимание на удобно расположенный сбоку от гинекологического кресла монитор. Куда всё это время смотрели его глаза? Он отложил зеркальце, при таком техническом оснащении оно показалось лишним.

На экране был отчётливо виден человеческий эмбрион. Плод имел непропорционально большую голову и уже хорошо оформившиеся, дифференцированные конечности. Он чуть заметно дрейфовал в эмбриональной жидкости, как космонавт в невесомости. Даже такой дилетант, как Влодарек, легко определил, что в чреве пациентки сучит кривыми ножками не девочка, а мальчик – будущий мужчина.

Неужели это и в самом деле виртль? Угадать в эмбрионе черты Сапара не представлялось возможным. Уставившись в экран, Ян медлил, позорно тянул резину. В чём же иезуитская суть придуманной Вуайером каверзы? Логика развития сюжета требует взять в руки режуще-скребущий специальный инструмент и безжалостно выскоблить, выскрести, вычистить пригревшегося в матке женщины виртля. Дурную траву (в смысле, враждебную космическую расу) с поля вон…

А что если второй раунд – это изощрённый тест на милосердие?

Влодарек призадумался. Типичная уловка «двадцать два»! Он погубит эмбрион, а потом окажется, что для признания победителем раунда надо было пожалеть плод, оставить его в живых. Он откажется производить аборт, а Вуайер объявит, что Ян – типичный слюнтяй, и засчитает землянину поражение. Критерии определения победителя неизвестны, поэтому вероятность ошибки и её цена возрастают.

Яна в который раз обуяли сомнения. И это – равные условия для поединщиков? Вооружённый грубым инструментом звездобой – и беззащитный, трогательно сучащий ножками малыш. Если это – выражение принципа честной состязательности, то Вуайер трактует его весьма своеобразно!

Влодарека воспламенил вспыхнувший в мозгу и распространившийся по всему телу пожар. Кажется, он начинал понимать специфику второго раунда. Раунд должен состоять из двух актов, из двух сцен, из двух частей. В первом акте в роли абортмахера выступит (уже выступает) Ян, виртль исполнит роль человеческого зародыша. Во втором действии поединщики элементарно поменяются местами…

Влодарек усмехнулся: а в финале психоделического фарса Хроноразводящий подведёт итоги – руководствуясь одному ему известным критерием! Может быть, подталкивая землянина к демонтажу моральных тормозов, он нарочно вводил его в заблуждение? Влодарек последует совету бывалого интригана – и Вуайер поймает звездобоя, что называется, на противоходе. Ян с тевтонским блеском в глазах решительно возьмётся за кюретку, взмахнет ею, как средневековый рыцарь семикилограммовым двуручным мечом – а Хроноразводящий, злорадно потирая ручки. засчитает землянину поражение…

Глаза вышедшего из задумчивости Влодарека вновь сфокусировались на мерцающем мониторе. Ребенок, казалось, ничего не подозревал о сгустившихся над ним тучах и жил своей собственной жизнью. В мозгу Яна очень кстати вплыло то ли где-то вычитанное, то ли навеянное извне всесильным Вуайером: среди некоторых народов Земли существовал обычай отсчитывать биологический возраст человека не с момента его рождения и выхода в свет, а с момента зачатия. То есть мудрые люди считали эмбрион настоящим, полноправным человеком.

– Милый, ты не заснул? – бархатисто прошелестело над головой находящегося ниже пациентки Влодарека. – Что-нибудь не так?

– Всё в порядке, дорогая, – как сквозь кошмарный сон услышал Ян свой напряжённый голос. – Хочу поточнее определить положение плода. Минуточку терпения, скоро твои страдания закончатся.

– Дай-то Бог! – вздохнула более мужественная и спокойная, чем мужчина, пациентка.

Влодарек вздрогнул от неожиданности. Он понял, что Вуайер загнал его в те первобытные, по меркам участников галактических войн, времена, когда люди ещё окончательно не утратили веру. Впрочем, интонация, с которой женщина произнесла второе слово фразы, свидетельствовала о том, что оно давно потеряло первоначальный высокий смысл, превратившись в затёртую повседневной рутиной пошлую идиому – элемент словоблудной риторики.

– Я слышала, что у тебя твёрдая рука, – подбодрила врача женщина прямолинейным комплиментом.

– Да, и ещё кое-что, – на автопилоте ответил Влодарек и неловким жестом пьяного звездобоя, с трудом разобравшего, с какой стороны у лазерного карабина приклад, взял в руку холодную смертоносную кюретку – смертельное оружие гинекологов.

На мониторе произошло какое-то движение. Монитор был установлен по всем правилам врачебной эргономики, позволяя гинекологу, погрузившему инструмент в бездонный «сосуд мерзостей», заниматься своими делами, одновременно отслеживая на экране правильность манипуляций и положение эмбриона…

Положение?!

Яна прошиб холодный пот. Не положение, а поведение! Мальчик с крохотной писулькой и незрячими глазками явно забеспокоился. Значит ли это, что опасность ощущает умудрённый опытом виртль, или Ян наблюдает рутинную реакцию плода на угрозу внешней агрессии? Как известно, у маленьких детей очень сильно развита так называемая эмпатия. А у эмбрионов? Не исключено, что она даже выше, чем у грудных детишек и профессиональных экстрасенсов. Да нет, она заведомо выше! Многократно выше!

– Дорогой, ты не заболел? – вновь тактично подстегнула нерешительного абортмахера истомившаяся ожиданием женщина. – Мы же всё многократно обговорили. Не казни себя, решение принимала я. Ну же, милый!

Честное слово, Ян согласился бы на повторное съедение заживо прожорливыми падальщиками-карнозаврами, лишь бы не совершать того, о чём с деликатной настойчивостью просила дама, которая, как и подавляющее большинство женщин, была намного смелее рефлексирующих по пустякам мужиков.

«Вот чёртова кукла!» – мысленно выругался Влодарек. Положение действительно было щекотливым. Ян до сих пор точно не знал, внедрён ли виртль в человеческий эмбрион, или, как он предполагал, двухчастевой раунд пройдет в заочной борьбе, когда роль плода в каждом акте исполнит подготовленный Вуайером статист? То есть их с виртлем боевые ходы будут не одновременными, а разведёнными во времени – как у шахматистов.

– Что же делать? – озадачился Ян, не осознавая, что опять размышляет вслух.

– Милый, надо делать аборт! – с лёгкой укоризной насмешливо подсказала ангельски терпеливая женщина – Тореадор, смелее!

Женщина, как всегда, была права. Что делаешь – делай! На карту поставлена судьба цивилизации. Будущее и самоё жизнь космической расы Влодарека зависят от того, сможет ли бравый звездобой покончить с двенадцатинедельным эмбрионом, за нежными покровами которого притаился злобный и хитрый чужак. Ситуация весьма неприятная, но ради жизни и счастья многих миллиардов людей необходимо преодолеть психологический барьер и поразить врага ещё на стадии эмбриона, тем самым восстановив равновесие в счёте небывалого хрономатча.

Сказать оказалось проще, чем сделать. Ловкие руки, принадлежащие одновременно и Влодареку, и профессиональному гинекологу, ввели зловещий инструмент в полость матки. Холодная сталь коснулась околоплодного пузыря, словно нащупывая концентратор напряжения, трещину, слабину в защищающей эмбрион оболочке. Но затем…

Почувствовавший себя палачом Ян на мгновение стыдливо зажмурил прикованные к монитору глаза, а когда вновь открыл их, они до краёв наполнились слезами, которые давно уже источало его доброе сердце.

Незрячий эмбрион вёл себя так, словно прекрасно видел, как над ним заносят проклятущую, ненавидимую женщинами всех времён и народов кюретку. Мальчик сиротливо сжался в ещё более плотный комочек, напружинился, судорожно напрягся и предпринял неловкую попытку отодвинуться к противоположной стенке пузыря. Было ли его поведение продиктовано бессознательным инстинктом, или он на самом деле всё хорошо понимал – может быть, даже лучше, чем без пяти минут убийца в белом халате?

Вмокший от пота Влодарек отвёл инструмент убийства от оболочки, давая себе передышку перед решающим броском в… царство подлости?

Младенец, казалось, воспрянул духом. Мышцы его расслабились, распустились, он перестал съёживаться, вновь отдаваясь естественному течению околоплодной воды или так называемой амниотической жидкости – тому загадочному роднику, который, наверное, и даёт начало великой, своенравной и необуздываемой реки времени. Покойный, безмятежный дрейф плода возобновился.

В голове Влодарека застучал отмеривающий секунды до победы или до поражения метроном. Удары метронома сотрясали черепную коробку с тупым усердием пневматического молота. Может, снова зажмурить глаза, заодно заткнуть уши и умертвить плод вслепую? Главное, лишить его жизни одним коротким, исключающим мучения ударом, а уж мёртвую органику Ян как-нибудь выскребет и с открытыми глазами – деваться ему всё равно будет некуда.

Влодарек снова легонько надавил инструментом на оболочку плода, преодолевая отнюдь не её прочность, а собственное яростное сопротивление необратимому поступку. Но глаза он на этот раз не закрыл, а с каким-то патологическим, кощунственным любопытством продолжал следить за развитием событий – с таким чувством в душе десятилетний школьник расковыривает только-только начавшую подживать болячку.

Мальчик опять забеспокоился и вынужденно повторил недавний тактический оборонительный маневр. Его движения выглядели жалкими и наивными, в замкнутом пространстве околоплодного пузыря возможность результативно маневрировать была предельно ограничена.

Влодарек усиливал нажим на оболочку, ощущая себя подлежащим суровой каре садистом-экспериментатором, но не мог остановиться. Эмбрион отодвигался всё дальше и дальше, пока не упёрся головой и плечиками в стенку пузыря. Ян, словно управляемый каким-то злым бесом, надавил ещё чуть-чуть, ожидая, что сейчас облочка прорвётся и её необратимые изменения вынудят его довести грязное дело внутриутробного убийства до логического конца.

Оболочка оставалась пока целой, но долго это продолжаться не могло. Мальчик инстинктивно поджал кривенькие ножки в надежде отдалить неизбежный смертельный удар – а что ещё мог он противопоставить бездушному металлу в руках бездушного звездобоя?

Его трогательный отчаянный жест буквально вскипятил давно стоявшие в безумных глазах Влодарека слёзы. Пребывающий на грани потери рассудка Ян остро чувствовал, какую невиданную бурю эмоций испытывает крохотное недоразвившееся существо, он слышал разрывающий барабанные перепонки умоляющий немой крик неродившегося младенца, призывающий пощадить его и предоставить ему возможность самолично убедиться в бессмысленности того таинства, которое назывется жизнью и которое рано или поздно завершается смертью. Так какая, чёрт возьми, разница, от чего погибать: от кюретки абортмахера, или от старости?

Влодарек продвинул кюретку вперед ещё на какой-то миллиметр. Пузырь пока сохранял целостность, и эмбрион оказался буквально зажатым в угол выпятившейся внутрь пузыря стенкой. Отступать мальчику было некуда и он опять беспомощно засучил ножками. Затем, максимально подтянув их к груди, сжался в нежный, трепещущий от ужаса влажный комок мыслящей плоти, впрямую столкнувшейся со злом ещё до выхода в Большой Мир. Трогательные потуги младенца могли растопить любое каменное, даже поросшее ядовитыми мезозойскими мхами, холодное сердце – да только не у всякого оно было.

А было ли оно у Влодарека? Ян убедился, что да, было. Он почувствовал в груди такую острую щемящую боль, что едва не лишился сознания. В ушах звездобоя звенел и вибрировал немой призыв эмбриона о помощи. Теперь Ян знал, что мальчика он ни в коем случае не тронет, будь он реальным человеком из известного лишь Вуайеру времени, или подсадным статистом мигдоловцев, или даже не заслуживающим пощады виртлем. Гори синим пламенем родная Влодареку цивилизация и её туманное, но якобы светлое будущее – звездобой откажется пойти по сомнительному пути наименьшего сопротивления. Пусть Вселенная содрогнётся, пусть забьётся в истерических конвульсиях, пусть в корне изменятся определяющие всё и вся начальные параметры, отвечающие за облик Мироздания, пусть на возникшей в таком случае совершенно новой, принципиально иной канве Единого Сущего не останется места для Млечного Пути и родной звездобою планеты Земля – руку на безвинного младенца он не поднимет. Жаль, конечно, что так получилось, но Ян не смог бы в случае своей победы в этом гнусном раунде жить с непереносимо тяжёлой ношей на близком к разрыву сердце. Скорее бы всё разрешилось! Если раундов только три, то второе подряд поражение Яна будет означать и его поражение в матче. Если же Вуайер назначит третий поединок, то раундов должно быть не менее пяти. То есть при таком раскладе у Влодарека остается шанс одержать общую победу в матче.

Ян принял трудно давшееся решение и начал медленно и осторожно выводить кюретку из полости матки. Он почувствовал, как его зажавшееся, дающее сбои, тревожащееся сердце пронизывают живительные для сердечной мышцы флюиды благодарности, исходящие от только что пережившего ужасный психологический стресс младенца, интуитивно понявшего, что ему даровали жизнь. И Ян знал, что немая благодарность двенадцатинедельного эмбриона стоит очень дорогого! Перед этой скупой и неумелой благодарностью блекла и скукоживалась до размеров куриного яйца вся Вселенная!

Влодарек целиком извлёк кюретку из половых путей тактично молчавшей, словно настроившейся с ним на единую волну и сопереживающей ему пациентки, и не глядя отшвырнул штатное, табельное орудие убийства. Черт с ним, с проигранным раундом!..

Абзацный отступ, музыкальная, а скорее шумовая перебивка – и Влодарек погрузился в кромешную темноту. По мозговым извилинам ненавязчиво, как бы по касательной, пробежала переданная Вуайером обнадёживающая телепатема:

– Это была всего лишь преамбула, сентиментальный друг мой!

До Яна наконец дошло, что он подвергся грубому розыгрышу Вуайера. Розыгрышу-проверке. Вероятно, мигдоловцы изрядно потешились над опростоволосившимся звездобоем. Как бы то ни было, а настоящее действие было ещё впереди. Изощрённая постановочная завязка, преамбула или экспозиция второго раунда понадобилась скорее всего самому Вуайеру. Мерзкий старикашка хотел не столько проучить поединщиков, сколько что-то прояснить для себя. Поведение землянина заставило Вуайера пересмотреть сюжетную основу второго раунда, почувствовал Влодарек. По-видимому, Хроноразводящий осознал, что при неодновременных, последовательных ходах поединщиков принцип честной состязательности и объективности нарушается, и заново переписал мизансцену.

Ян переключился на другое. Нужно было определиться на местности, а кругом царила первобытная, первородная тьма. Первородная?! Да у него просто закрыты глаза – вот в чём причина! Ларчик открылся просто, а глаза открываются ещё проще.

Ян попытался разлепить веки, но они не послушались мысленной команды. После нескольких безуспешных попыток Влодарек с нарастающим удивлением осознал, что внутри него действует какая-то очень сложная программа, которая в ответ на отчаянные потуги звездобоя открыть глаза терпеливо объясняет повисшему в безвременье, как в невесомости, человечку:

– Ещё не время, сынок!

Почему в «невесомости»?!

Ян вдруг ощутил необыкновенную лёгкость. Невесомость? И вправду невесомость. Но не космическая, нет. Он передёрнул ногами (ножками!) – и увидел себя как бы со стороны. Действительно человечек!

Влодарек был плодом, зародышем, эмбрионом, плавающим в околоплодной воде, в амниотической жидкости! Отсюда и блаженное состояние невесомости. Ян бесцельно сучил кривыми ножками – точь-в- точь недавний младенец, которого он не решился грубо удалить из чрева. Отказавшись совершись аборт, он не проявил себя героем – просто эелементарно струсил. Испугался. И теперь сам оказался в ипостаси эмбриона. Виртль наверняка не разнюнится, не дрогнет, не промахнётся! Влодарек уже убедился, что всё пережитое в хрономатче откладывается в памяти, и мысленно усмехнулся: скоро он станет единственным разумным существом во Вселенной, способным в деталях описать, что это такое – принять мучительную смерть от кюретки врача-гинеколога! Пыточная кобылка Томмазо Кампанеллы, «железная дева» и мясницкий топор палача могут отдыхать!

Тут Влодарек с изумлением обнаружил, что он в околоплодном пузыре не один. Вот так кромешная ночь сюрпризов!

Ян повторно, теперь уже со вполне конкретной целью, посучил ножками, помахал ручками. И наткнулся на живое тело. Догадка подтвердилась: Ян делил плодный пузырь с кем-то ещё. Однояйцевый близнец! Влодарек ощущал себя сформировавшимся мальчиком, а какой пол имеет второй эмбрион? Ох, Вуайер, ну и подлец же вы!..

Ян понял вдруг, что никакого аборта не будет. Там, снаружи, переговаривались люди в белых халатах. Пользуясь способностью младенца к эмпатии, Влодарек уловил за пределами биологической темницы радостное возбуждение, тот особый душевный подъем, который охватывает людей, ожидающих скорого появления на свет нового человека. Хлопотавшие вокруг роженицы медики готовились принять роды.

Ян повнимательнее прислушался к своим ощущениям. В самом деле, он был не каким-то там недоразвившимся двенадцатинедельным эмбрионом, а полностью созревшим для выхода в свет девятимесячным мальчиком. Совсем скоро должны отвориться чудесные «звёздные врата» и вывести Влодарека на полный приключений и опасностей многотрудный путь внеутробного существования. Околоплодные воды уже начали отходить, время «Ч» близко!

Вот только кто пойдёт первым? Если соседний эмбрион – девочка, Ян без колебаний уступит ей право первородства. Пусть она с присущей женщинам нетерпеливостью поспешает на свет, а он ещё немного помучается в опостылевшей за девять месяцев утробе… неизвестно, кто и где больше помучается!

А если делящий с ним околоплодный пузырь эмбрион – мальчик?

И тут Влодарек почувствовал на своей шее ладошку близнеца. Прикосновение было не ободряющим, не ощупывающим, не просящим о помощи и поддержке. Мальчик коснулся Влодарека с другой целью. Ян почувствовал смутную тревогу и на полную мощность включил младенческую способность к эмпатии.

Разгадка ошеломила: близнец собирался задушить Яна!

Ян отгонял прочь эту мерзкую, гнусную, ужасную мысль, но когда на его цыплячьей шейке сомкнулись пальчики второй ладони братика-близнеца, наивный звездобой утвердился в циничности намерений своего единоутробного соседа.

Братика-близнеца?! Надёжно защищающие глаза от эмбриональной жидкости сомкнутые веки Влодарека едва преждевременно не раскрылись от пронизавшего его мощного импульса прозрения – такой вот печальный каламбур. Да, рядом с Яном находился вовсе не брат-близнец, не топорно исполняющий роль человеческого зародыша «подсадной селезень» из Мигдола, а пышущий злобой виртль Сапар!!!

Ян не знал, расценивать это как удачу, или как досадное осложнение на пути к победе. Раунд он пока не проиграл, поединок только начинается. На сей раз им с виртлем предстоит самый настоящий, реальный бой.

Ян рефлекторно отстранился от делящего с ним «бассейн» амниотической жидкости агрессивного «братца» и так же машинально сомкнул пальчики на тонюсенькой шее противника. Некоторое время поединщики без особого успеха пытались задушить друг друга, затрачивая на это массу энергии, пока Яну не открылась тактическая неэффективность и просто вопиющая глупость используемого обоими соперниками способа убийства. Способ был хорош, когда его применяли уже родившиеся на свет и пообвыкшие к нему бойцы, эмбрионы же могли сжимать друг другу горло вплоть до завершения родов – и ничего не добиться. Стремясь ответно перекрыть противнику кислород, Влодарек упустил из вида, что живительный «окислитель» поступает к ним обоим не через рот и гортань, а по пуповине!

Слава Богу, «магистраль» у каждого плода была своя, иначе их жуткая, вслепую, схватка не на жизнь, а на смерть, протекавшая на фоне уже начавшихся родовых схваток, растянулась бы на многие часы. Крохотные кулачки были слишком слабыми, чтобы нанести противнику нокаутирующий, тем более смертельный удар. В ножках силы было побольше, интенсивный обмен пинками доставлял противникам заметный дискомфорт, но надеяться на то, что один из пинков уложит кого-то из них наповал, не стоило. Амниотическая жидкость замедляла, сковывала движения, энергия ударов «растворялась», поглощалась биологическим амортизатором, удары на пути к цели теряли мощь и превращались в почти дружеские, безопасные для жизни и здоровья эмбрионов тычки. Поединщики в сферическом «ринге» плодного пузыря были бы практически неуязвимы друг для друга, если бы не связывающая их с детским местом пуповина.

Кажется, виртля посетили аналогичные мысли, так как его руки оставили в покое шею Влодарека и переместились на живот звездобоя.

Ян оценил ход врага: виртль хотел действовать наверняка, убедившись, что будет перегрызать не свою, а чужую пуповину. «Энергоподающие фалы» противников по причине постоянного дрейфа в плодной жидкости изрядно перепутались. У незрячего эмбриона был велик шанс захватить в руки собственную «магистраль жизни» и в пылу борьбы совершить ошибочное, непреднамеренное самоубийство. Одним словом, боевая тактика противоборствующих младенцев свелась к известной тактике противоборствующих водолазов или космонавтов, связанных со своими кораблями воздушными шлангами.

Влодарек увильнул, сделав в буквальном смысле нырок, и пальцы виртля соскользнули с его живота. Соперники закружились в психоделическом «эмбриональном вальсе», продолжая ещё больше запутывать пуповины. Ян чувствовал исходящие от виртля мощные импульсы испепеляющей злобы, от которых непрерывно повышалась температура амниотической жидкости. Согласно третьему закону Ньютона, Влодарек отвечал противнику такого же рода испепеляющей «взаимностью». Поединщики сражались как два чего-то не поделивших электрических угря, чьи электрические батареи подпитывались неиссякаемым аккумулятором ненависти, переполнявшей каждую клеточку их крохотных мягких тел. Если бы вот так дрались взрослые бойцы, и то их поединок выглядел бы крайне страшно и жестоко. Здесь же сражались девятимесячные трёхкилограммовые человеческие эмбрионы, сражались за час-полтора до начала родов, не получив ещё имен, по существу ещё и не познав, что такое есть жизнь, но уже прилагающие титанические усилия, чтобы умертвить противника и не допустить его выхода в свет, и это было двукрат страшнее и ужаснее.

Это был бой боёв, естественный отбор в самом рафинированном, первозданном его виде и качестве. Весь Мигдол во главе с Суприм-Д и поставившим кощунственный спектакль Вуайером затаил дыхание, следя за отчаянной битвой якобы невинных младенцев. Вуайеру удалось на сей раз прыгнуть выше головы и удивить шефа. Большой Одержимости Гуманоид был явно доволен и небывалым зрелищем, и талантливым на пакости хронорежиссёром, что случалось с ним крайне редко. Вуайер был не таким подлецом, чтобы думать о моральных тормозах. Он знал, что интересным зрелище получается тогда, когда режиссёр отбрасывает страхи и сомнения и пускается во все тяжкие. Чем неприличнее, чем кощунственнее сюжет и каждая мизансцена в отдельности, тем более приличным (в смысле воздействия на среднестатистического зрителя) получается модернистский хроноспектакль. На такие спектакли, как битва неродившихся младенцев в материнской утробе, нет необходимости приглашать целую свору хорошо оплачиваемых клакёров, ибо каждый, кому посчастливилось присутствовать на уникальной премьере, сам с удовольствием отобьёт ладони, благодаря актёров за доставленное наслаждение и руководствуясь при этом собственными эмоциональными порывами, а не подаваемыми клакёрами «отмашками» к началу заранее спрогнозированной бури оваций.

Влодарек на несколько секунд прекратил тузить противника ручками и пихать его ножками и прислушался к своим ощущениям Следящие за монитором медицинские работники, как и мигдоловцы, затаили дыхание, временно позабыв о своих обязанностях. Их переживания были сильны и ярки, и мастер эмпатии Влодарек уверенно принимал приходящие снаружи информационные потоки, кое-что даже ухитряясь расшифровывать.

Яну открылась удивительная вещь: свора белохалатных коновалов готовилась умертвить одного из двух ожидаемых младенцев! Им всем заплатили: много, хорошо, обильно – больше, чем платят в театре абсурда клакёрам, могущим рассчитывать лишь на бутылку халявного шампанского в театральном буфете и парочку залежавшихся бутербродов. В живых должен был остаться только один младенец. Было ли это условие текущего хронораунда специально оговорено и сконструировано Вуайером, или он удачно использовал естественные обстоятельства реальной мизансцены, выловив её из гущи событий в процессе многодневных бдений у окуляра всевидящего хроноскопа, – неизвестно. Но в итоге дополнительный штришок заострил мизансцену, привнеся во второй раунд хрономатча зловещую краску. Это облегчало поединщикам жизнь, развязывало им руки и давало дополнительный стимул к достижению победы любой ценой: не разделаешься до начала родов с противником, сведёшь дело к ничьей – и можешь угодить под нож, а затем в бак для биологических отходов. Так что внутриутробную ничью лучше исключить, выгоднее разделаться с противником в коммунальной тесноте плодного пузыря, а не отдавать себя слепому жребию, который готовы бросить замершие у монитора акушеры-гинекологи, киллерские наклонности которых простимулировала прследующая свои цели невозмутимая роженица – спонсорша этой грязной и жестокой пьесы.

Ян временно отступил, уклоняясь от непрекращающихся ударов противника, эффект которых был скорее психологическим, нежели болевым. Он поместил обе ладони на живот и нащупал свою пуповину. Чтобы вывести из строя «энергетическую магистраль» противника, надо сперва разобраться с собственным «фалом».

Влодарек начал тихонько перебирать пальцами, постепенно вытягивая пуповину на себя, выбирая её слабину. Ни на секунду не выпуская из пальцев гибкий биологический трубопровод, он сантиметр за сантиметром медленно продвигался вперед, не забывая время от времени отводить проверенные, идентифицированные как свои участки пуповины из зоны возможного поражения противником. Он прошёлся пальчиками по всей длине пуповины, а по окончании этой подготовительной, тяжело давшейся младенцу работы бережно и осторожно собрал «воздушный шланг» в крупные кольца у себя за спиной, сделав его недоступным для противника. Виртль ему почему-то не мешал – вероятно, занимался аналогичными «военными приготовлениями».

Но Ян ошибался: Сапар просто отдыхал, набирался сил перед решающим броском. Удаляя и изолируя от противника свою пуповину, распутывая её, Влодарек одновременно проделывал работу, которую должен был проделать виртль, он неосознанно помогал ему. Противник это уловил, прочувствовал, потому и не препятствовал землянину: работа дурака любит.

А когда уставший Влодарек позволил себе чуточку расслабиться, устроив небольшой перерыв, хорошо отдохнувший виртль бросился в атаку.

Ян был застигнут врасплох. Он не успел отдрейфовать в сторону, и виртль обеими руками вцепился в пуповину землянина, не боясь спутать (в прямом и переносном смысле!) со своей. Не давая Яну опомниться, он накинул «фал» на шею противника и трижды обмотал гибкую трубку вокруг неё. Нет, виртль не повторял прежнюю ошибку. Душить младенца с не перерезанной пуповиной, пережимая его горло, не имело смысла, оба противника хорошо усвоили эту лежащую на поверхности истину. Просто виртль использовал шею Яна как очень удобный, подходящий «кнехт», вокруг которого можно намотать пуповину и пережать её, подключив на помощь возникающие при этом силы трения. Руки эмбриона очень слабы, но уже при трёх полных витках сила трения каната о тумбу кнехта многократно возрастает – физические законы остаются физическими законами даже в «бассейне половой сферы», как выражаются гинекологи. Вот так всего один стоящий на пирсе моряк может удержать у причальной стенки океанский лайнер, предварительно несколько раз обмотав швартовочный конец вокруг столбика кнехта.

Влодарек был обречён. Кольца его собственной пуповины сомкнулись на его собственной шее. Оттолкнувшись ножками от живота землянина, виртль предусмотрительно отдрейфовал в свою, суверенную, акваторию эмбрионального моря-океана и, не выпуская из ручек чужой «фал», продолжал уверенно затягивать смертельные кольца на шее прозевавшего манёвр врага растерявшегося Влодарека.

Шея соперника оказалась самым подходящим кнехтом для проведения задуманной Сапаром операции пережатия чужой пуповины. Снабжение звездобоя кислородом резко ухудшилось. Но даже останься оно прежним, Яну не удалось бы избавиться от тройной петли: стащить петлю вниз не давали плечи, снять её через непропорционально большую голову было и вовсе невозможно.

Над весьма специфическим полем проигрываемой Влодареком битвы снова завитал дух известной «уловки двадцать два». Избавиться от неотвратимо затягивающихся на шее «колец анаконды» можно было только перегрызя пуповину, а это означало всё ту же смерть от кислородного и прочего голодания. Судорожные рефлекторные попытки Яна ослабить смертоносную удавку, сотворённую хитрым и коварным Сапаром из пуповины противника, лишь приближали бесславный конец землянина.

Виртль побеждал. Отдрейфовав на безопасное расстояние, он с холодным безразличием незряче наблюдал со стороны за нелепо сучащим ножками Влодареком. Теперь Ян мог биться об лёд застывшей от ужаса амниотической жидкости сколько угодно: его смерть и, значит, поражение во втором раунде хрономатча были предрешены. Лишние секунды хаотичного трепыхания и оттягивание агонии только немного увеличат хронометраж видеоролика, записываемого прагматичным Вуайером с целью пополнения уникальной видеотеки Наблюдательного Хронопункта. Перерасход носителя информации, то есть плёнки, не страшен, а, напротив, оправдан: завершающийся проигрышем землянина потрясающий фильм ужасов просто обречён быть занесённым в своеобразную Книгу Рекордных Хроносюжетов.

Ян где-то читал, что умереть – всего лишь уснуть. Он так и не вспомнил, какому мудрецу пришло в голову гениальное сравнение. Он погружался в спасительное забвение, одновременно парадоксальным образом оставаясь на плаву. Задушенный собственной пуповиной, Ян так и не нашёл в себе ни моральных, ни физических сил перегрызть её, чтобы хоть немного подгорчить виртлю сладчайшую конфету победы, раз уж не сумел затолкать противнику в глотку горькую пилюлю поражения.

Белохалатные коновалы перед монитором испытывали очень смешанные чувства: нечто подобное испытывают сторожевые псы, поставленные охранять вход на живодёрню. Всю грязную работу неожиданно сделал за врачей один из младенцев, избавив горе-акушеров от жестокой необходимости совершать подлое убийство «лишнего» созревшего плода. Но даже этих закоренелых циников поразила разыгравшаяся в утробе роженицы невиданная прежде чудовищная трагедия. Акушеры-гинекологи не сговариваясь уже решили приписать проделанное виртлем самим себе, дабы оправдать полученный от спонсорши аванс на совершение запланированного «подвига». Всё складывалось для докторов как нельзя лучше. Очнувшись от ступора, в который поверг их подсмотренный на мониторе кошмарный сюжет, они с преувеличенным рвением засуетились вокруг мало что понимающей роженицы, готовясь принять роды.

Сознание Влодарека медленно померкло, и он уже не услышал, не почувствовал и не увидел, как похожий на обкурившуюся анаши обезьяну волосатый хирург-гинеколог произвел пациентке кесарево сечение, чтобы извлечь из превращённого в ринг материнского чрева якобы неосмотрительно запутавшегося в собственной пуповине мёртвого младенца.

* * *

– Где я? – глупо спросил Ян.

– Там, где и всегда – в карантинной зоне, – с убийственной вежливостью оповестил вынырнувший из дыма Вуайер собирающего себя по кусочкам звездобоя. – Вы в состоянии продолжать хрономатч?

Дыша как рыба на берегу, Влодарек медленно возвращался к аскетической действительности карантинной зоны Мигдола, пытаясь абстрагироваться от перипетий проигранного второго раунда. Недавнее, бывшее чем-то вроде «новейшей истории», прошлое Яна Влодарека не хотело отпускать хронопоединщика из виртуального контекста. Но в напластовании настоящих и мнимых реальностей по-настоящему всамделишным было лишь мучительное осознание второго подряд поражения.

– Вы в состоянии продолжать поединок? – вновь донёсся до Яна как сквозь поролон насмешливый голос Хроноразводящего. – Не вынуждайте меня задавать один и тот же вопрос в третий раз.

Ян заставил себя посмотреть в лицо гнусно ухмыляющегося Вуайера.

– Третьего раза не будет, – пообещал он без улыбки. – Но будет третий раунд, так?

– Ваша проницательность достойна всяческого восхищения, – не преминул подначить землянина Вуайер. – Рад сообщить, что общее количество раундов превышает три, иначе вам бы уже пришлось паковать чемоданы. Я имею в виду, паковать их в последний путь. И, само собой, вместе со всей вашей цивизацией… На миру ведь и смерть красна – так, кажется, выражаются в аналогичных случаях питающие склонность к афоризмам и идиомам земляне?

– Умереть – уснуть, – афористически окоротил Хроноразводящего Влодарек. – Между прочим, человек имеет право мести – это право дают ему люди.

– О, да вы мне угрожаете! – сладким голосом законченного подлеца пропел-протянул Вуайер.

– Ваша проницательность достойна всяческого восхищения.

Хроноразводящий осуждающе покачал головой.

– А вот ваши боевые качества достойны всяческого порицания… Я уже говорил, что не вправе иметь любимчиков. При столь грандиозных ставках фаворитизму нет и не может быть места. Но я хочу напомнить, что вы, дорогой мой жалостливый звездобой, не спите, а бодрствуете. Происходящее с вами – не кошмарный сон и не жеманные ужимки виртуальной реальности. Это действительность, и она предельно жестока. Жалеть врага – слишком дорогое удовольствие. Это неестественно. Это гадко. Это неразумно, наконец. Вы проигрываете в хрономатче со счётом 0:2. Но дело даже не в счёте. Вас по-прежнему сдерживают атавистические моральные тормоза. Из-за частого их включения накал поединка снижается. Мне совершенно безразлично, кто из вас двоих победит, но всё же постарайтесь проникнуться простой мыслью: вы бьётесь не только за собственное «атомарное» выживание и не только для того, чтобы нанести поражение конкретному противнику – ненавидящему вас виртлю Сапару. Зарубите себе на носу: хрономатч-реванш невозможен. Переигровка исключена. Приговор будет окончательным и не подлежащим обжалованию. После квантово-электронного оформления результатов хрономатча существующая реальность необратимо изменится. Если вы проиграете матч, вашей цивилизации просто не найдётся места в новой реальности, понимаете? И об этом плачевном для вас итоге даже некому будет посожалеть – вот в чём подлинная трагедия! Но пока поединок не окончен и пока итоговый протокол хрономатча не оформлен на самом глубинном квантовом уровне, вы в состоянии осознать необратимые последствия вашей бездарности как хронопоединщика? Вы, называющий себя «человеком разумным», можете ужаснуться катастрофе, грозящей вашему несовершенному социуму? Если да, то решительно демонтируйте моральные тормоза и настраивайтесь на третий раунд!

– Да я уже в общем и целом настроился, – саркастически усмехнулся Влодарек. – Интересно, а что станет в случае моего поражения в матче с вашим неподвластным времени Мигдолом?

Вуайер поперхнулся вонючей старческой слюной.

Ян понял, что его прощупывающий удар попал в точку. Шпилька в бок Хроноразводящего была почти на грани фола. Выражаясь языком хроно– и вообще всех и всяческих агентов, Влодарек балансировал сейчас на лезвии бритвы. Но уколоть Вуайера следовало. Сверчок должен знать свой шесток, даже если этот сверчок высокомерно цвиркает в якобы неуязвимом для времени Мигдоле. Растерянность Хроноразводящего, его неадекватная реакция на дерзкий выпад бесправного хроногладиатора навела Влодарека на мысль, что Вуайер в глубине души сомневается в абсолютной неуязвимости Мигдола. Значит, Мигдол не так страшен, как его малюют?..

Ян поспешил отогнать прочь крамольные мысли и придал лицу нейтральное выражение: если обладающий развитой эмпатией Вуайер поймёт, что слова звездобоя – не глупое фрондёрство и не пустая бравада, мигдоловцы могут откорректировать фабулу хрономатча таким образом, что Влодарек превратится в обыкновенного статиста и начисто лишится последнего шанса повлять на ситуацию

Вуайер проглотил слюну и наконец захлопнул отпавшую в удивлении челюсть.

– В случае вашего поражения Мигдол останется самим собой, – просветил Хроноразводящий дерзкого звездобоя. – Впрочем, как и в случае вашей гипотетической победы. Но похоже, второе грозит вам менее, чем первое.

– Нельзя ли ближе к делу?– невежливо перебил Вуайера Влодарек, одержавший маленькую победу хотя бы в антракте хрономатча.

– Извольте, – сухо ответствовал Вуайер. – Предваряя третий раунд, хочу обратить внимание на то, что его незатейливый, прямо скажем, примитивный сюжет наконец предоставит вам отличную возможность проявить себя во всём блеске. На сей раз вам не придётся влезать в шкуру доисторического монстра или облачаться в нежные покровы невинного младенца. Вы останетесь человеком, останетесь почти на сто процентов самим собой, вплоть до того, что сохраните актуальный возраст. Никаких закулисных интриг и подтасовок с моей стороны – только прямой и открытый бой. Я бы даже сказал, мордобой. Профессиональный мордобой двух настоящих мужчин в расцвете лет. Новым и необычным для вас будет лишь временной контекст и… и, разумеется, ваше имя… Вряд ли вы способны в полной мере оценить виртуозное мастерство наших хронооператоров, уже готовых внедрить вас с виртлем в колоритную реальность третьего раунда хрономатча, сценический антураж которого должен стимулировать в участниках поединка не проявление жалости, а нарастание спортивной злости к противнику.

– Соловья баснями не кормят, – сказал уставший от трёпа Хроноразводящего звездобой.

Вуайер поглядел на Влодарека как на находящегося при смерти тяжело больного инсультника с запахом кала изо рта.

– Плохо, если корм опять окажется не в коня, – произнёс он отчужденно. – Загнанных лошадей обычно пристреливают, не правда ли?

– Отворяй ворота, сивый мерин! – схамил потерявший терпение Влодарек.

– Как скажете, господин Моральный Тормоз, – проговорил Вуайер с холодным злорадством.

И смерч-«подшипник» подхватил Влодарека и швырнул его навстречу неизвестности.

Глава 5

Ян парил над землёй высоко – как птица. Банальное сравнение для родной ему эпохи звездолётов, тем более что высота была действительно огромна: птицам на такую не забраться. Ян хорошо различал чёткие, как на учебном географическом дисплее, очертания материков. Береговые линии континента казались хорошо знакомыми звездобою, и он предположил, что эпоха, в которую перебросил его Вуайер, не доисторическая.

Земля ( а это, безусловно, была она) едва заметно вращалась, а Влодарек закладывал над нею колоссальных размеров круги, постепенно снижаясь по пологой спирали. Где же собирается «приземлить» хронобоя Хроноразводящий? Ян заключил с собою пари, что Вуайер выберет (уже выбрал!) для проведения третьего раунда территорию Северной Америки.

И не ошибся.

Ошибиться было трудно: судя по имеющейся у Влодарека информации, решающая хроноинжекция должна была произойти на североамериканском континенте. Как догадывался Влодарек, Вуайер построил сценарий таким образом, чтобы все или, по крайней мере, большинство эпизодов хронореслинга проходили именно здесь. Хроноразводящий как бы приучал хронопоединщиков к определённой площадке, как футболиста – к полю, пловцов – к воде, а боксеров – к рингу.

Ян стремительно терял высоту. «Аэродром прибытия» приобретал конкретные очертания: звездобой опускался на территорию огромной страны, называемой Соединёнными Штатами Америки. С местом назначения всё прояснилось, и Влодарек переключился на угадывание времени, избранного Вуайером для проведения третьего раунда. До земли оставалось несколько десятков километров, поэтому определить временной контекст пока не представлялось возможным. И всё же Яну удалось разглядеть разрушительные следы деятельности человека. Это дало звездобою основание предположить, что Вуайер переместил его в девятнадцатый, двадцатый либо двадцать первый век.

Следы активного человеческого воздействия на окружающую среду были поистине безобразны, и специально подготовленный Влодарек вскоре идентифицировал временной контекст предстоящего раунда: на Земле царил жестокий двадцатый век. Эта громадная страна, на юго-западную оконечность которой направляла его всемогущая рука себе на уме Хроноразводящего, опередила своё время на две головы, на полкорпуса, на целый корпус. Она уже смело заглядывала из двадцатого столетия в двадцать первое. Но её мировое технологическое лидерство выглядело весьма сомнительным: не в том смысле, что оспаривалось ведущими экономическими экспертами и футурологами, а в том, что было… отвратительно по существу.

Эта страна пускала на ветер почти миллиард тонн нефти в год, по её уродующим естественный ландшафт бесчисленным дорогам бегали полторы сотни миллионов загрязняющих всё и вся примитивных бензиново-карбюраторных автомобилей, а на бумагу для выходящих здесь толстенных газет и красочных журналов, давно ставших синонимами пошлости и плесневелой непорядочной, неджентельменской желтизны, ежегодно сводились тысячи и и тысячи гектаров отборного леса.

Влодарек поморщился и заставил себя отвлечься от созерцания мнимых красот вырвавшейся из-под контроля создателей, «зашкалившей» и пошедшей вразнос технологической цивилизации. Он без труда разгадал излишне прямолинейный замысел Вуайера, дающего ему возможность насладиться панорамой США с высоты космического орбитального и птичьего полётов и одновременно как бы зомбирующего парня на стойкое неприятие самовлюблённой и лицемерной страны, на подозрительное отношение к высокоразвитой цивилизации, опередившей другие цивилизации Земли. Но Влодарека не надо было уговаривать ненавидеть распростёршуюся под ним самоуверенную державу, каждый житель которой в двадцатом столетии потреблял в среднем в шесть раз больше различных природных ресурсов и видов энергии, нежели человек остального, неамериканского мира. На этот остальной мир с полумиллиардом голодающих и недоедающих, по которым ночью бегали крысы, американцы двадцатого века презрительно поплёвывали свысока, заносясь даже выше парящего сейчас в облаках хронопоединщика. Попросту говоря, америкашки наклали на всех неамериканцев. Вуайер ненавязчиво вразумлял звездобоя, подводил его к тому, что США является империей зла и самодовольства. Какой страшной и циничной ни будет предстоящая хроноинжекция (вплоть до взрыва термоядерной бомбы точнёхонько над Эмпайр Стейт Билдингом!), она морально оправдана даже при наличии у хроноинжектора пресловутых моральных тормозов…

У Яна мелькнула мысль, что начисто лишённый подобных тормозов Вуайер может схитрить и заставить ничего не подозревающих участников матча произвести необходимую мигдоловцам хроноинжекцию не в последнем раунде, а в любом другом. Ни Ян, ни виртль не заметят, как, ведомые Вуайером, совершат непоправимое, необратимое хроновмешательство в устоявшуюся реальность, и Хроноразводящий удовлетворённо хмыкнет и плотоядно потрёт влажные ладошки. Они с виртлем продолжат матч, а нужное Вуайеру со товарищи дело уже будет сделано. Чем, например, плох для проведения такой хронокаверзы начинающийся третий раунд? Рассудив подобным образом, Влодарек приказал себе не ловить ворон и быть начеку, но тут панорама «великой страны» затемнилась и исчезла с глаз долой.

Становящийся привычным абзацный отступ, монтажная перебивка – и провинциальный (в аспекте Времени и Вневременья) «актёр поневоле» обнаружил себя в захудалом спортивном зале, разместившемся в душном и сыром полуподвальном помещении. Ян двигался как во сне. «Правила игры» и «законы поведения спящего» витающему в снах человеку по обыкновению изначально известны, вот и сейчас звездобой по наитию определил, что помещение принадлежит какому-то благотворительному молодёжному фонду, своей захудалостью точно соответствующему убогости этого, выражаясь по-американски, «джима» – то есть тренировочного, спортивного зала.

Где-то за стеной шумел бассейн. Влодарек словно камерамен-документалист фиксировал на сетчатке глаза крупные, средние и общие планы, шагая в конец коридора на звуки яростных ударов по пневматической груше. Он отворил дверь и вступил в просторное помещение.

Там находился всего один человек – парень лет двадцати-двадцати пяти в тёмно-синих трусах и телесного цвета майке-сетке. Широкие развёрнутые плечи, плоская безволосая грудь, тонкая талия, длинные крепкие руки с чёткими эполетами дельтовидных мышц и рельефными трицепсами, стройные мускулистые ноги. Шея мощная, черты лица правильные. Посреди носа вмятина, а надбровные дуги у висков украшены вытянутыми оспинами шрамов.

Парень молотил по груше с усердием американского белого копа, выколачивающего показания из чернокожего правонарушителя. Боксёр остервенело хакал, груша отвечала глухими стонами; тренировка походила на затянувшийся акт садомазохизма. Тренирующийся не видел вошедшего Яна, да и не мог видеть, и потому вёл себя совершенно естественно.

Минуты через две после незримого появления Влодарека молодцу надоело изгаляться над старым, видавшим виды спортивным снарядом. Мокрый, блестящий от пота парняга стукнул по крёстной матери всех на свете боксёров последний раз и отдуваясь опустился на низкую скамейку, стоящую на выщербленном цементном полу посреди станков для жима лёжа, тяжелоатлетических помостов, тренировочных штанг и разборных гантелей, называемых на арго культуристов штангильками. Отдавший все силы «околачиванию» груши спортсмен неподвижно сидел на скамье, уставившись в отпотевающую стену, обклеенную вырезками из журналов «Плейбой», «Ринг», «Масл трейнинг», «Спортс иллюстрейтед» и «Пентхаус».

Так прошла минута. Потом боксёр шевельнулся и, словно что-то услышав за шумом работающей, но плохо справляющейся с работой вытяжной вентиляции, бросил рассеянный взгляд на дверь.

Влодарек едва не вскрикнул от удивления: в угрюмом белокожем парне он узнал самого себя…

* * *

Ян на каблуках пересёк душевую, залитую водой из-за засорившегося стока. Его продолжало преследовать стойкое подозрение, что всё это происходит с ним во сне. Как бы в подтверждение подозрения он ощущал себя направляющимся в раздевалку боксёром и одновременно наблюдающим его со стороны звездобоем.

Вот и раздевалка. Неоштукатуренные кирпичные стены без окна, обшитые неструганными досками; металлические шкафчики; невытравимый запах пота, плесени и термогенных растирок.

Несколько человек разного цвета кожи встретили Яна приветливыми взглядами разномастных – от светло-голубого до тёмно-карего – глаз. Кроме доброжелательности, в глазах проблёскивала деловитая озабоченность. Эти видавшие виды мужчины составляли команду Влодарека и с первых минут его появления в раздевалке должны были делать всё возможное, чтобы он победил противника.

В Яне начал просыпаться интерес к происходящему. Когда заинтересованность достигла максимума, сторонний наблюдатель полностью слился с Яном, и звездобой ощутил себя боксёром-средневесом Роджером Гловером по кличке Маховик. Кроме него, в раздевалке присутствовали и другие спортсмены. Кто-то лежал на массажном столе, кто-то неторопливо переодевался, кто-то бесцельно расхаживал взад и вперед. Ян исподволь разглядывал боксеров, пытаясь угадать, в котором из этих привычных к драке парней затаился виртль, но спустя несколько секунд одёрнул себя: Сапар принадлежал чужой команде и готовился в другой раздевалке. В принятой от Вуайера телепатеме сообщалось, что виртль внедрён в тело боксёра-средневеса Абу Аби, имеющего прозвище Желток.

Менеджера Яна звали Дэйв Дрэйпер. Из экономии он совмещал также функции массажиста и одного из двух секундантов – так называемых «угловых». Вторым угловым был высокий пузатый негр Ник Хейвуд.

– Если хочешь уделать этого жёлтого пижона, начинай готовиться, – обратился к Влодареку Дрэйпер, думая, что обращается к Гловеру. – Как себя чувствуешь?

– Лучше не бывало, но и хуже некуда, – отшутился Ян.

– Обед переварил?

– Кислотность у меня нормальная.

– Давай на массаж.

Ян разделся и улёгся животом вниз на свой личный массажный топчан. Дрэйпер придирчиво рассматривал его руки, спину, плечи и ноги, медленно отвинчивая колпачок с тюбика термогенной мази. Ян услышал над головой одобрительное хмыканье и ощутил первое прикосновение поднаторевшего в массаже Дэйва. Пальцы Дрэйпера тщательно разминали трапециевидную мышцу, кружили по мощной шее Влодарека, энергично обрабатывали поясницу, постепенно перемещались на бёдра и икры, критически исследовали ахилловы сухожилия и снова возвращались к так называемым «длинным» мышцам спины, то скользя, то замирая, то сосредоточиваясь в определённых местах, время от времени проваливаясь в повлажневшие подмышки. Попахивало терпким мужским потцом, растирками и чьим-то тошнотворным одеколоном.

– Как настроение? – спросил тяжело дышащий Дрэйпер, переходя с разминания на растирание.

– Надо выигрывать.

– Верный настрой.

– Было бы лучше, если бы подсунули кого полегче, – отвечал не столько Влодарек, сколько умудрённый опытом «мордобоя по правилам» Маховик.

– Желток уже не так крут, как прежде.

– Я тоже как яичко всмятку.

– В мешочек, – криво улыбнулся Дрэйпер.

Его руки щипали, растирали, давили, оттягивали мышцы Маховика, рубили и разминали их. Наконец они добрались до упругих желваков у основания шеи, между которыми находится знаменитый позвонок «атлант», и, помассировав шейный отдел, оставили тело боксёра в покое. Хлопок освободившихся ладоней возвестил об окончании массажа.

– Работаешь по сокращённой программе, – фыркнул Маховик.

– Одевайся, пока не просквозило, умник.

Маховик кряхтя поднялся на четвереньки, потом слез с топчана. Натянул плавки, раковину, чёрные трусы и отливающий металлическим блеском длинный фиолетовый халат, прекрасно сохраняющий тепло. Сел на скамью, и Дрэйпер начал накладывать ему бинты, быстрыми отработанными движениями обматывая кисти и пальцы. Скрепив марлевые культи отрезками лейкопластыря, Дэйв поставил правую ладонь вертикально, подавая молчаливый знак. Маховик пару-тройку раз попеременно ударил каждой рукой в жёсткую длань неулыбчивого Дрэйпера, проверяя надёжность крепления бинтов.

– Порядок.

– Разомнись, но не слишком усердствуй.

Маховик привычно закрутился волчком по раздевалке, быстро-быстро, как заправский спринтер, перебирая ногами. Резко выкидывая кулаки и шумно дыша, немного побоксировал с тенью.

– Кажется, ты не все силёнки растратил в постели, – сказал Дрэйпер. – Иди сюда.

В руках Дэйв держал боевые перчатки, в которых предстояло боксировать Маховику. Сначала он надел их сам, размял, постучал ими рука об руку. Разгладил набивку около суставов, затем снял перчатки и заботливо натянул их на перебинтованные кисти подопечного.

– Неплохо бы положить в правую плитку свинца, – мрачно пошутил не столько Ян Влодарек, сколько Роджер Гловер.

Дрэйпер с удручающей методичностью принялся шнуровать перчатки.

– Твоя правая и без того ничего, – шнуруя, вразумлял он слегка пританцовывающего на месте Маховика. – Желток уже клонится к закату, а у тебя в пороховницах ещё достаточно пороху. Но ты подраспустился и находишься не на пике формы. Главное, не теряй головы, и всё будет в порядке.

– Да уж, придётся выложиться до самого донышка.

– Ну-ну. Только правильно распределяй силы и используй на сто процентов свои морфологические особенности. У тебя длинные руки – значит, ты должен держать его на дистанции. Постарайся не пропускать удары и безоговорочно верь в победу. У Желтка проблемы с выносливостью. Если продержишься три-четыре раунда, потом он и сам ляжет.

– Будем надеяться, – отозвался Маховик с тонкой подначкой.

– Надежду на хлеб не намажешь. Надо очень хотеть надрать задницу противнику. Порядок побивает класс, а воля к победе побьёт и класс, и порядок. Вообще всё на свете побьет.

– Мы работаем не ради денег, – снова отшутился Маховик, не любивший подобных разговоров.

– Пацан ты ещё, – сказал Дрэйпер, которому было за пятьдесят. – Правда, плохой.

Он взял банку с вазелином и стал накладывать его Гловеру вокруг глаз, на переносицу, на лоб.

– Сейчас я буду как тот чувак из фильма «Бриллиантин», – слегка нервничая, возбуждённо сообщил Маховик.

– Не мочись в кока-колу – там пузырьки, – остудил парня Дрэйпер, проводя вазелиновую дорожку по прямому, но с едва заметной вмятиной, носу спортсмена.

Свой нос Маховик тренировал многие месяцы. Изо дня в день он приготовлял пол-литра соляного раствора и втягивал его ноздрями. Оставил в покое вконец измученную носопырку лишь когда съел на пару с ней целый пуд соли. Слизистая оболочка носоглотки таким образом укрепилась, но Дрэйпер не успокоился и отвёл Роджера к доктору. Он попросил дока прижечь парняге вены в носу, чтобы исключить кровотечение. Но кровь Маховика и без того обладала сверхбыстрой сворачиваемостью – таким уж он уродился на свет.

– Ну всё, – буркнул Дрэйпер. – Кончай дёргаться, не выматывайся без нужды.

От дверей выкрикнули имя Маховика.

– Пора! – скомандовал Дрэйпер. Он обернулся к Хейвуду: – Ну что, скотина черномазая, пошли, что ли? Ведро с водой приготовил?

– Пошли, срань белая, болотная, – демонстрируя в широкой улыбке безупречные зубы, отозвался Ник Хейвуд.

Это была обычная ритуальная пикировка давно друживших белого и чёрного, заменявшая им молитву перед боем. На Хейвуде были жёваные брюки цвета прошлогодней пыли, водолазка и лёгкий спортивный пиджак без подклада. С полотенцем через плечо он подхватил ведро с водой, из которого торчало горлышко обмотанной лейкопластырем бутылки. Втроём они вступили в зал.

Зал даже отдалённо не напоминал Мэдисон Сквер Гарден – это иронически отметил не Маховик, а Влодарек. Три четверти публики составляла цветная рвань. Многие уже были навеселе и продолжали добавлять из небольших плоских фляжек. Само собой, курение тоже не запрещалось; к моменту выхода средневесов табачный дым колыхался плотным сизым туманом в свете ярких флуоресцентных светильников, заливавших ринг так, как бестеневые лампы заливают хирургический стол в операционной, на котором кто-то скоро должен истечь кровью и отдать концы. Некоторые цветные уроды под шумок смолили косячки с марихуаной (известные как «джойнтс»), испытывая при этом «хорошие вибрации». Белое меньшинство в основном чавкало жевательным табаком марки «Red Man» («Краснокожий индеец»), тем самым выражая изощрённое аллюзивное презрение к индейцам и всей прочей цветной швали, рвани и ворью. И белая, и чёрная, и красная, и жёлтая шваль самозабвенно жевала резинку и выпивала моря пива и озёра кока-колы. Случайно затесавшиеся в публику белокожие интеллектуалы выглядели инородными телами на пёстром фоне мексиканского, пуэрториканского, негритянского и прочего сброда – как фарфоровые вазоны на фабрике по производству ночных горшков. Пол был замусорен и заплёван, а над немытыми головами фанатов висела, оттесняя к потолку дым сигарет и косячков, органичная для подобных злачных местечек отборная матерная ругань.

Здесь было бы раздолье для Босха и подражавших ему мазил-чернушников – настоящая фантасмагория! Паноптикум трущоб и бидонвиллей, но не вилл. Далеко не святой обобщённый лик одноэтажной и полуподвальной Америки.

Помятые, изуродованные беспросветной нуждой и нездоровым образом жизни лица в шрамах от бессмысленных пьяных драк; искривлённые, свёрнутые набок, вспухшие, проеденные сифилисом носы; прокуренные, с зеленоватой патиной как следствием бесповоротной разлуки с зубной пастой и щёткой, зубы – последние могикане в не то что щербатых, а в пустых смрадных ртах; небритые щёки в рубленых морщинах и заросшие неопрятной щетиной исцарапанные подбородки; обвислые, вывернутые едва ли не наизнанку, слюнявые губы; деформированные, рваные, со сломанными хрящами, уши; конъюктивитные кроличьи глаза с накопившейся в уголках никогда не выводящейся слизью; сгорбленные, сутулые, висловатые, разновысокие плечи. Взоры усталые, тупые, агрессивные, нахальные, страждущие, голодные, как бы говорящие: не нажрались вдосталь хлеба, зато оттянемся на одном из самых демократичных зрелищ. На подлинно народном зрелище – таком, например, как бой быков.

А чужой для Влодарека, но ставший почти родным для Роджера Гловера зал и вправду походил на арену для боя быков. Он был круглым, с рингом, обнесённым сетчатым ограждением, призванным защищать боксёров, рефери и сидящих у ринга боковых судей от ловко метаемых потомками краснокожих индейцев бутылок, банок и других твёрдых предметов, исключая, конечно, томагавки. Плевки разъярённой публики до спортсменов долететь не могли – слишком далеко, а бутылки, случалось, перелетали через сетку.

Рефери в ринге, жидковолосый полноватый человек с прижатыми ушами и сломанным в двух местах носом, стоял в ожидании боксёров, опираясь руками на канаты, под которые Маховик поднырнул с отработанной годами ловкой небрежностью. С полотенцем через плечо он привычно пошаркал ногами по канифоли и направился в свой угол. Дрэйпер ухватил парня за шею, повернул лицом к себе и вложил ему в рот загубник, называемый также перкой либо капой; потом немного поканифолил боксёру мозги, давая последние наставления.

Призывно прозвучал гонг. Публика отреагировала оглушительным свистом, топотом ног, нетерпеливыми аплодисментами.

Наконец в проходе в сопровождении секундантов появился узкоглазый Абу Аби в зелёном халате. Нырнув под канаты, он зацепился за нижний ногой и по инерции выскочил на ринг, сделав вид, что разминается и ведёт бой с тенью. За ним неотступно семенил, подпрыгивая, секундант, на ходу пытаясь развязать пояс его халата цвета знамени «священной войны» против неверных.

Объявили имя занявшего красный угол соперника Гловера, и на четверть желтокожий и на треть мусульманский зал разразился аплодисментами. Это неприятно резануло по ушам не Маховика, а Влодарека. Но вот диктор сообщил, что в синем углу находится Роджер Гловер, и Влодарек услышал в свой адрес такие же аплодисменты: болельщики просто отдавали должное самому факту появления боксёров на ринге.

Маховик протащил перчатки через широкие рукава халата. Дрэйпер с Хейвудом удалились за пределы ринга, но продолжали массировать подопечного из-за канатов. Под шум зала огни погасли; те, что остались, ещё ярче высветили в наступившем полумраке белый квадрат.

Маховик остался лицом к лицу с противником. Позади Желтка переминались с ноги на ногу его секунданты – внушительного вида негр Серджио Олива и желтокожий соплеменник боксёра Акбар Турсун.

У прикрывающегося личиной Маховика Влодарека застучало в висках: Желток был очень похож на Челубея. Его лицо носило отпечаток худших физических черт и характерных особенностей представителей жёлтой расы. Казалось невероятным, что обладатель столь неприятной физиономии может быть хорошим парнем. Возможно, сам Абу Аби слыл неплохим малым, но угнездившийся в нём виртль Сапар в корне изменил привычное выражение лица, свойственное Желтку, который и вправду был жёлтым, как древнеегипетский пергамент, полностью оправдывая свое прозвище.

Секундное замешательство Влодарека мгновенно улетучилось. Яна, а вместе с ним и Маховика охватило традиционное боевое настроение – въевшийся в пот и кровь условный рефлекс, когда отступать на попятный уже поздно да и не хочется. Разгорающаяся в душе привычная спортивная злость дополнялась нарастающей, поднимающейся сладкой тошнотой от живота к горлу злобой к сопернику. Звездобой свирепо ненавидел желтопузого кривляку, выигрывающего хрономатч со счетом 2:0. Нет, Ян не должен проиграть боксёрский поединок. Во-первых, на сей раз тело было хорошо знакомым Яну, то есть человеческим, а не телом безмозглого динозавра; во-вторых, жалеть и щадить соперника теперь не было причины – звездобою противостоял не недоношенный слепой младенец, а матёрый мужичище с громадными амбициями, вдохновляемый опекающим его божеством, активно не приемлющим креста, который носил на могучей груди Пересвет, и которым, как чувствовал Ян, был осенён Роджер Гловер.

«Чёрта с два этот подонок у меня выиграет! – подумали в унисон Влодарек и Маховик. – Живого места на нём не оставлю. Изувечу желтопузого выродка, а повезёт – и замертво уложу!»

Прозвучал гонг, и Маховик на носочках рванулся вперёд. Через руку рефери соперники коснулись друг друга перчатками.

– Бокс!

Чрезмерная злость захлёстывала и оглушала Влодарека, он перевозбудился. Не успел Ян выкинуть руку, как получил чувствительный прямой в голову.

Публика отреагировала на дебютный во-о-т такусенький успех Желтка радостным рёвом.

– Прибей белую сволочь!

– Покажи этому чистоплюю настоящий бокс!

– Измордуй его, Желток, чтобы он забыл дорогу на ринг!

– Эй, Абу, отшиби неверному его белые рога!

– Мочи Маховика, Желток!

– Заряжай крупнокалиберными, Аби!

– Порви белую срань на куски!

Маховик пропустил уничижительные «реплики с мест» мимо ушей, а Влодарек обиделся – и за него, и за себя. Легко передвигаясь по рингу, он сумел провести разведку боем и сквозь перчатку с удовлетворением ощутил, что удар достиг цели.

Белое меньшинство приветствовало Маховика криком и аплодисментами, быстро заглушёнными свистом, топотом и улюлюканьем жёлтой и мусульманской части болельщиков. Некоторые негроиды из духа противоречия тоже поддержали цветного, как и они сами, Желтка, но чёрные христиане тем не менее симпатизировали Маховику.

Возбуждённый развязными криками, Маховик ощутил власть над разношёрстной толпой. Пританцовывая и нарочито низко опуская руки, бывшие дюймов на пять длиннее рук Абу Аби, он сократил дистанцию и, точно выдерживая её, провёл неплохую серию ударов, пока мощная контратака не отбросила его назад.

Помня наказ Дрэйпера не терять головы, Маховик временно отступил. Покусывая загубник, он элегантно танцевал на носочках у канатов, а Желток преследовал его, пытаясь достать соперника коротковатыми руками, но все удары уходили в «молоко». Рефери ловко уворачивался от беспрерывно перемещающихся по рингу свеженьких боксёров, а секунданты с обеих сторон азартно выкрикивали советы и указания, влетавшие их подопечным в одно ухо и тут же вылетавшие в другое. Боксёры кружили по рингу, делали обманные движения, бросались в атаку, защищались и снова пытались нащупать бреши в обороне противника, качая телом и головой как маятники.

Желток усыпил бдительность Гловера и, перестроившись, стал действовать иначе. Влодарек проморгал этот малозаметный момент и, спустя некоторое время почувствовав перемену в тактике соперника, доверился рефлексам и опыту арендованного у Маховика тела. Он пропустил несколько приличных ударов в нос, в губы, в глаза, а достойно ответить не смог, потому что Желток неожиданно запрыгал по рингу с невиданным прежде проворством. Маховик пытался контратаковать, но слегка подвернул ногу и приказал себе остыть. Влодарек был с ним полностью согласен.

Сбив темп, Маховик выждал и бросился на противника, собираясь угостить его боковым правым, но напоролся на встречный удар по скуле. Отвечая, но не попадая, он почувствовал, как на него обрушивается камнепад ударов, и ушёл в глухую защиту. Но Желток не воспользовался временной растерянностью не столько Маховика, сколько Влодарека, и боксёры снова закружили в хороводе под несмолкаемый гул трибун.

– Бей ему прямо в челюсть, Маховик!

– Вложи этому гринго по первое число, Желток!

– Жёстче, Роджер, жёстче! Где твои длинные руки, парень?!

– Дави белого крысёныша, Абу!

– Держи дистанцию, Маховик! Не давай желтопузому ублюдку входить в клинч!

– Клинчуй, Желток, клинчуй! Бей ему прямо под сердце!

– Уходи от ближнего боя, Гловер!

– Мордуй белого чистоплюя, он уже сдрейфил!

– Кончай его, он выдохся!

Кто из двоих выдохся и кого и кому надо было кончать, разобрать уже не представлялось возможным. Маховик сделал выпад и отскочил в сторону, используя преимущество более длинных рук. Потом он допустил оплошность из-за неопытности и неуверенности сидящего в его теле Влодарека (обуза!) и оказался загнанным в угол – для боксёров это выражение имеет не идиоматический, а буквальный и очень неприятный смысл.

Сокрушительный удар в нос оглушил Яна. Он просмотрел финт Желтка, и короткорукий Абу Аби сумел войти в выгодный для него клинч. Они сцепились как медведи; подскочивший рефери пытался растащить их. Все трое образовали живой раскачивающий клубок и, пока судье не удалось расплести руки соперников, чья-то кровь закапала вдруг на ноги всем троим.

– Брейк!

Пуд соли оказался истраченным понапрасну. Маховик и вместе с ним Влодарек как сквозь лондонский туман «гороховый суп» оторопело смотрели на медленно стекающую в ложбинке между пластов больших грудных мышц чёрную кровь. Придерживая Маховика, рефери внимательно исследовал его брови, нос и глаза.

– О’кей, о’кей, – мычали в унисон Маховик и Влодарек; судья с сомнением качал крупной головой.

Больше всего боялся остановки встречи не Гловер, не Дрэйпер, не Хейвуд, а звездобой. Если рефери прекратит поединок, счёт хрономатча станет 0:3 не в пользу Влодарека. Это уже близко не просто к поражению – к разгрому! Отыграться будет очень трудно как ввиду объективных, так и субъективных причин. Если бы только этот дотошный судья знал, что на самом деле поставлено сегодняшним вечером на карту, то не заставлял бы Яна запрокидывать голову и дышать через рот!..

– Похоже, он головой его стукнул, – сказал нахмурившемуся Дрэйперу сам прошедший через клоаку грязного бокса Хейвуд.

– Тебя на мякине не проведёшь, – буркнул Дрэйпер, прошедший через то же горнило, и решительно направился к рефери.

Тот отогнал Абу Аби в его угол и приготовился отразить атаку Дрэйпера. За рёвом трибун слова секунданта Маховика прозвучали едва слышимым шёпотом:

– Его ударили головой. Желтка надо гнать с ринга. Не верю, что вы не понимаете.

Под неумолчный шум публики настырный Дрэйпер пытался доказать трудно доказуемое. Влодарек висел на липочке. Он чувствовал лежащую на нём огромную вину, угнетённо думая о том, как до смешного просто и буднично проигрываются галактики – корову и то проиграть труднее. Дэйв упрямо гнул своё, обильно пересыпая речь боксёрскими арготизмами. Хейвуд за канатами поймал взгляд Влодарека, ободрил парня белозубой улыбкой и со значением медленно кивнул, давая понять, что Дрэйпер тянет время.

Яростное толковище судьи и секунданта завершилось тем, что хитрый Дэйв уговорил судью исследовать нос Маховика вторично. Перед повторным «медосмотром» Хейвуд успел протереть лицо и грудь боксёра мокрой губкой. Извлечённый судьёй загубник Маховика Ник держал в руке, не переставая балагурить, изо всех сил поддерживая моральный дух парня. Придирчивый рефери не смог скрыть удивления: Роджер Гловер был в порядке. Дрэйпер хорошо знал своё дело и проводил судью «за салом» даже дольше, чем требовалось для полной сворачиваемости уникальной крови Маховика. Поколебавшись для вида ещё немного, рефери разрешил возобновить поединок.

Загубник возвратился на место. Оставшиеся до конца первого раунда пятнадцать секунд не верящий в своё счастье Влодарек благополучно протанцевал по рингу, уклоняясь от борьбы. Со всех четырёх сторон его оглушал негодующий свист болельщиков, но он казался чудом избежавшему остановки боя Яну Влодареку и, конечно, Роджеру Гловеру музыкой – своего рода неряшливым панк-роком, базирующимся на гармониях и ритмах грязного бокса.

Прозвучал гонг, и Маховик возвратился в угол после неудачно проведённого раунда – первый блин вышел комом. Хейвуд встретил его ободряющим шлепком мокрой губки по лицу. Ник и Дэйв растирали боксёра, похлопывали, тискали, разминали. Хейвуд лил ему в трусы холодную воду. Дрэйпер советовал, журил, убеждал, конструктивно критиковал, настраивал на борьбу, не надеясь, впрочем, не только на понимание, но и на то, что Маховик его слышит.

– Забываешь о преимуществе длинных рук. Ближний бой для тебя – гибель. Не давай ему входить в клинч, жёлтый ублюдок сломает тебе челюсть своей острой макушкой.

– Хуков надо побольше, сбоку бей! – горячился Хейвуд, не расставаясь с обмотанной лейкопластырем бутылкой с водой. – Пусть у него всё время звенит в ушах.

– Подходи с таким вот ударом, – показывал Дрэйпер. – И добавляй всем корпусом. Ты ему прямой левый, у него голова назад, а ты сразу заряжаешь правой. Не давай ему очухаться, молоти сериями. В промежутках расслабляйся, но не стой. Двигайся, перемещайся и работай, работай! Финт левой, а сам правой. Сдваивай, страивай удары. Финти, а как только он раскроется, пускай в ход правую. Не брезгай ударами по корпусу: пресс у Желтка закачен неважно.

– У него слабый живот, – поддакивал, скалясь, Хейвуд.

Ударил гонг, возвещающий о начале второго раунда.

Маховик поднялся. Хейвуд провёл ему под носом полотенцем, и парень поморщился от резкого запаха нашатыря. Они с Желтком выбежали навстречу друг другу.

Раунд начался ни шатко ни валко. Маховик-Влодарек пропустил два несильных удара, потом после финта удачно влепил Желтку-Сапару прямой в голову. Удар был хорош, с головы пошатнувшегося Абу Аби веером разлетелись водяные брызги – как в кино. Маховик нырком ушёл от контратаки соперника, и Желток врезался в канаты.

– Ближе! – орал из красного угла Акбар. – Навязывай ему ближний бой и круши прямыми в челюсть!

– Не опускайся на всю ступню! – поучал Желтка иссиня-чёрный Серджио Олива. – Танцуй, танцуй, гоняй его по рингу!

Желток ещё пару раз достал противника – тому мешала сковывающая его по рукам и ногам неопытность Влодарека. Ян терпел и обучался на ходу. Физические кондиции у него были отменные, но недоставало специальной техники, он работал «с листа».

Отступая и прикрываясь, Маховик не мог нанести встречный удар. Он не понимал, почему тренированное тело недостаточно хорошо слушается его, сделавшись каким-то чужим. Парень раздражался, свирепел и временами напоминал не искушённого боксера, а примитивного и безалаберного уличного драчуна. Что ж, в его спортивном «онтогенезе» была когда-то и такая «уличная» фаза, и сейчас это некстати вышло на свет.

Вышло Маховику-Влодареку боком.

Он попался: Абу Аби без подготовки ударил его правой в челюсть – неожиданно и сильно. Маховик буквально на долю секунды потерял сознание – такое случается, – и оказался на четвереньках. Виртль Сапар всё-таки на короткое мгновение поставил его раком. В пылу борьбы Маховик вскочил на ноги сразу, до начала отсчёта – легкомысленный поступок для опытного боксёра.

Дрэйпер в синем углу с досады выматерился, за гулом утопающих в табачном дыму трибун этого никто не услышал. Хейвуд охнул, поморщился и рефлекторно повторил движение подопечного, запоздало призвав его не спать.

Оттолкнув готового развить успех Желтка от оказавшегося в лёгком нокдауне Влодарека, судья невозмутимо вытер с перчаток звездобоя канифоль, которую тот успел собрать с брезента в унизительной позиции «партер». Несмотря на нокдаун, парень рвался в бой.

– Бокс!

Зря Влодарек поторопился, не использовав паузу для того, чтобы окончательно прийти в себя. Удары нащупывающего свою игру Желтка посыпались на звездобоя как из рога изобилия. Оглушённый, опустившийся с носков на всю ступню и покачивающийся на предательски подгибающихся ногах, Маховик-Влодарек раз за разом пропускал момент, когда в него попадала перчатка вошедшего в раж Сапара-Желтка, чувствуя только плачевные для себя результаты попаданий. Но держать и терпеть удары он умел – и выдержал, выстоял в свирепой молотилке, выйдя из неё с наименьшими потерями.

После проведения тридцатисекундной яростной серии нападающих ударов Желток подустал и отступил к канатам. Уже забывший о досадном нокдауне Маховик разозлился и бросился в ответную атаку. Тонко чувствуя дистанцию, он обрабатывал ненавидимое всеми фибрами души узкоглазое лицо, резко выбрасывая кулаки. Желток вынужден был закрыться, в глазах его промелькнул если не страх, то то усталость и, быть может, тоска.

Угловые Маховика были довольны тем, как парень работает на выгодной для себя длинной дистанции. К Дрэйперу и Хейвуду возвращалась уверенность, едва не покинувшая их после того, как Маховику расквасили нос, и особенно после нокдауна. Скаля все чудом сохранившиеся тридцать два жемчужных зуба, потеющий сильнее боксёров на ринге чернокожий Ник Хейвуд в знак поощрения поднял вверх большой палец. Удар гонга, возвещающий об окончании второго раунда, застал Маховика в очередной атаке.

В приподнятом настроении Влодарек вернулся в синий угол и плюхнулся на подставленную Хейвудом табуретку. Пока Хейвуд обихаживал парня, Дрэйпер распоряжался, суетился, давал ценные указания. Не выдержал, принял боевую стойку и наглядно объяснил Маховику, как следует действовать, чтобы избежать повторного неуловимого удара головой, на которые Желток был большой мастак.

– Забудь о нокдауне, – закончив учебно-показательный бой с тенью, сказал Дрэйпер.

– Уже забыл.

– Раунд в целом ты провел неплохо. Не отступай от нашего плана, держись от Желтка подальше. И почаще свингуй, у тебя рычаги длинные.

– Бокс – занятие для сумасшедших, – опередив реплику Маховика, ввернул Влодарек. – Сто раз слышал, что у меня длинные руки.

– К последнему раунду превратишься в настоящего философа, умник.

Гонг позвал спортсменов в бой.

– Бокс!

Желток повел себя с показным безразличием к происходящему. Презрительной улыбкой и, казалось, ещё более сузившимися наглыми глазами он давал понять сопернику, что нисколько его не боится. Он не бросился к Гловеру, а поджидал его у канатов. Маховик приблизился и провёл несколько ударов – их приняли перчатки нарочито индифферентного Абу Аби. Он отскочил назад, потанцевал на носках, сократил дистанцию, вскинул левую, приберегая правую для решающего удара, – и Желтка отбросило на канаты. Он привалился к ним, как пьяный моряк к леерам линкора в пятибалльном море-океане, вроде бы и не пытаясь отслеживать ложные выпады противника, и Маховик от души врезал в гнусно ухмыляющийся урыльник прямым и тут же боковым согнутой. Желток оттолкнулся от канатов и вырвался на свободное место. Маховик бросился за ним – и получил потрясший его удар, который даже не успел отследить. Пока он пытался отвести руку Желтка, тот безжалостно бил его под сердце.

С напрочь сбившимся дыханием Маховик отступил – так выбрасывается на песчаный берег измотанная преследованием морского хищника снулая рыба. Теперь уже Абу Аби рванулся к нему – куда только улетучилось напускное равнодушие! Абу очень грамотно и уверенно работал левой. Гловер нырком ушёл от его левого прямого, нанёс ему боковой в корпус, а Желток ответил аппером в подбородок, оглушившим белого поединщика.

Периферическим зрением Маховик-Влодарек зафиксировал исказившиеся лица своих секундантов. Дрэйпер и Хейвуд забеспокоились, их начало охватывать недоброе предчувствие. Помимо воли неуверенность угловых передавалась подопечному.

Желток-Сапар почувствовал слабину и, не давая сопернику передышки, приблизился к нему, намереваясь повторить последнюю удачную серию. Он влепил Маховику-Влодареку пару-тройку прямых левой, потом промазал и невзначай раскрылся. Маховик вкатил ему правый прямой в адамово яблоко, затем мощнейший хук, но Желтку этого не хватило, чтобы получить хотя бы легкий нокдаун, не говоря уже о нокауте. Абу Аби смеялся противнику в лицо, провоцируя на безрассудство и открытый бокс, полный взаимных грубых ошибок и превращающийся по этой причине в опасную для обоих лотерею.

Последовала очередная атака Маховика. Апериодическое покачивание маятника, финт – и он врезал Желтку односторонний двойной в голову. Не позволяя сопернику перегруппироваться, закрепил попадание в цель своим коронным размашистым ударом правой сбоку – свингом. В ответ Абу Аби всадил ему пару горяченьких панчей в лицо и левый свинг по корпусу. Всё же концовка второго раунда прошла при преимуществе Роджера Гловера, этот раунд он выиграл.

– Навязывай ему свою тактику, – говорил в прерыве Дрэйпер, в то время как Хейвуд ожесточенно обмахивал парня мокрым полотенцем. – Берегись его левой, он нарочно убаюкивает тебя. Как-никак, а грабли у него покороче, он провоцирует ближний бой.

– Не позволяй ему бить под сердце, – вторил Дрэйперу Ник.

– Жизнь прекрасна, как цветочек, счастьем обеспечены пять сердец и девять почек и четыре печени, – неожиданно для самого себя продекламировал Маховик-Влодарек.

Хейвуд заржал, а трезвомыслящий Дрэйпер сказал язвительно:

– Болезнь Паркинсона тебе обеспечена, если не будешь держать дистанцию.

Хейвуд мазнул по лицу подопечного свеженьким вазелином, и начался третий раунд.

Абу Аби снова блефовал, притворяясь вялым и не стремящимся к победе новичком, перед которым поставлена скромная задача устоять и дотянуть до конца. Маховик наседал, Желток пассивно, но грамотно отбивался. Белый боксер старался вести бой на длинной дистанции, лишая соперника возможности отвечать. Маховик наносил удар и отступал, уверенно набирая очки, – просто и эффективно.

Потом Желток-Сапар как бы проснулся или спохватился и немного ожил. Маховик методично, как на тренировке с грушей, награждал его попеременно прямыми левыми и правыми боковыми. Он видел, что это для Желтка просто семечки, но тот, играя на публику, усердно изображал совершенно вымотавшегося слюнтяя, картинно хватаясь за верхний канат и безнадёжно мотая головой. Зал приветствовал его фарс смехом и одобрительными аплодисментами.

Начало четвёртого раунда мало чем отличалось от концовки третьего. Желток демонстративно прижимался к канатам, иногда едва ли не садясь на средний. Только получив сочный правый под ложечку, Абу Аби оставил в покое шаткую опору и запрыгал по всей площади ринга, но вскоре вновь нарочно забился в угол, поддразнивая противника периодически высовываемым языком.

У Влодарека потемнело в глазах от лютой ненависти к фигляру. Звездобой знал: его дразнит не Абу, а подлый виртль Сапар. Он помнил о необходимости держать дистанцию, но ненависть и злоба к желтопузому галактическому выродку ослепляла его.

Маховик-Влодарек сблизился с ехидно подмигивающим ему соперником и принялся ожесточенно молотить его по корпусу. Желток хладнокровно отвечал. Незаметно для Маховика они предельно сократили дистанцию и наконец сцепились в клинче.

Дрэйпер сделался мрачным как грозовая туча, лицо его почернело, цветом мало уступая широкой физиономии Хейвуда. Посерьёзневший Хейвуд что-то надсадно кричал, ревущая от восторга публика требовала крови. Оттягивающиеся на зрелище болельщики использовали в «советах посторонних» массу словечек, взошедших и расцветших на том самом дерьме, которое уже давно захлестнуло профессиональный бокс и всё связанное с ним.

– Уложи гада!

– Прихлопни белую гниду!

– Сбей с копыт жёлтого клоуна!

– Пригвозди ублюдка!

– Надери ему задницу!

– Стряхни кривляке пыль с ушей!

– Поставь узкоглазого на колени!

– Разделай белокожего под орех!

– Аллах акбар!

Клинч был стихией Абу Аби. Он коротко ударил Гловера левой по почкам, потом ещё и ещё. Маховик отталкивался от соперника, пытаясь выпутаться из клинча и перегруппироваться. Ценою нескольких пропущенных ударов ему удалось вырваться на свободу и отступить, сохранив боевые порядки, свидетельством чему было то, что напоследок он сумел ловко смазать Желтка шнуровкой по узким, как тестерные пазы звездолета, глазам.

Оказавшийся вне пределов досягаемости противника Маховик позволил себе расслабиться. Он опустил левую и почти снял защиту, заманивая Абу Аби, но тот издевательски скалился, отказываясь преследовать его. Чуть-чуть выигрывающий по очкам Маховик не побрезговал потянуть время, подпрыгивая на одном месте и только изображая финты или даже поползновение на проведение оных. Каждый отдавал инициативу сопернику, будучи себе на уме. Публике пассивность бойцов не понравилась. Раздались осуждающие, вначале нестройные, свистки, постепенно слившиеся в штормовое море оглушительного свиста. Боксёры вели себя как велосипедисты на треке, исполняющие так называемый сюрпляс, приглашая соперника первым пойти в атаку.

Маховик не выдержал и двинулся на противника, но как бы по принуждению, неохотно – так выходит к доске плохо выучивший урок школяр. Маховик испытывал физическое отвращение к мерзкой ухмылке, узкому прищуру раскосых глаз и пергаментно-жёлтой, как у больного вирусным гепатитом, коже Абу Аби – встроенный в его организм Ян Влодарек добавлял Роджеру Гловеру ненависти и злости, но не мастерства и уверенности. Маховик готовился к отражению левого свинга Желтка по корпусу, под дых, но мощнейший, без подготовки, удар пришёл совсем из другого «сектора космоса».

Влодарека будто ослепил главный звездолётный лазер. Беззвучный взрыв, звездообразная вспышка непереносимо яркого света, и парень опрокинулся на туго натянутый брезент – настоящий похоронный саван для тех, кто ловит на ринге ворон. Уже лёжа на спине, но думая, что стоит на ногах, поддерживаемый лишь одной тревожно бьющейся в висках мыслью – как бы не упасть, он тупо осознавал, что на самом деле пялится в потолок, в какие-то балки, фермы, вымпелы, флагштоки и кронштейны. Маховик-Влодарек ощущал себя чайной ложечкой в треснувшем стакане, наполненном мутным чаем. Ложечка казалась переломившейся посередине как раз на границе двух сред – воздушной и водной. Таким видел себя парень со стороны, примерно так же воспринимал он окружающую действительность в ипостаси распластавшегося на полу боксера. Изображение в глазах перерезала зигзагообразная трещина, будто он смотрел на корабельный монитор, связанная с которым видеокамера, установленная в тестерном пазу звездолёта, была повреждена микрометеоритом.

Счёта рефери Влодарек не слышал. Какие силы помогли ему подняться, неизвестно, но сделать это было неимоверно трудно. Роджер Гловер подсознательно понял, что рвать кишки и мотать их на руку сегодня не стоит, а следует поберечься. На заре своей боксёрской карьеры он несколько раз брал подобные «тайм-ауты», потому и продержался на ринге столько лет. Он лег не нарочно, не во исполнение воли околоспортивных заправил, просто невовремя «щёлкнул клювом», за что и был незамедлительно наказан противником. Совесть его была чиста, зато она мучила Влодарека – мучила тоже подсознательно, ибо парень пока ничего не соображал. Поднимаясь, звездобой боролся не только с весом собственного тела, но и с обмякшим, отяжелевшим телом не желающего вставать Роджера Гловера.

Довести раунд до конца помог Маховику-Влодареку только Божий промысел. Позор этим не закончился: на пару с известным каждому боксёру «папашей Грогги» Маховик как слепой приплёлся в чужой угол! Под презрительный свист трибун Серджио Олива дал осоловевшему парняге нюхнуть нашатыря и наставил его на правильный путь.

Маховик на полусогнутых доскрёбся до своего угла и рухнул на выставленную Хейвудом табуретку. Голову парня окатили водой. Хейвуд оттянул ему резинку трусов, и между ног тоже обдало холодом: воды Ник никогда не жалел. Ранку над глазом заботливо промокнул ватный тампон в руках Дрэйпера. Дрэйпер выглядел маньяком из фильма ужасов, по лицу которого загнанная в угол жертва наотмашь ударила топором. Боль переместилась из макушки в затылок и висок, Влодареку хотелось снова лечь и ничего не видеть и не слышать. Перед глазами роилась разноцветная мошкара вперемешку с более крупными синими и зелёными мухами, которых обычно интересуют две вещи: трупы и дерьмо. В нос парню ударил резкий до слёз запах нашатыря, и мухи, помедлив, улетели прочь.

На фоне трещины, надвое рассекшей зал, нарисовалась будто из кинематографического наплыва бесстрастная физиономия рефери. Как и Дрэйпер, судья в глазах боксёра выглядел странновато – так обычно выглядел на экране допотопного телевизора диктор в сороковых или пятидесятых годах двадцатого века, когда неподалёку от телевизионного приёмника проезжала карбюраторно-бензиновая автомашина с традиционно неэкранированным зажиганием. Рефери придирчиво осмотрел травму Маховика.

– Как самочувствие?

– Нормальное, – опередил Гловера Влодарек, опасаясь, что тот не захочет возобновлять поединок.

– Он будет продолжать бой, - мрачно заявил Дрэйпер. – Парень в полном порядке.

– Неужели? – бесстрастно, вовсе не желая подначивать собеседника, проронил рефери.

– Не трудитесь показывать мне пальцы, – неприязненно сказал Маховик судье. – Меня зовут Роджер Гловер, мы находимся там-то и там-то, закончился четвёртый раунд, и я здоров как бык.

– Верно, – равнодушно буркнул судья, переглядываясь с угловыми. – Валяйте и дальше в том же духе.

– Что вы хотите этим сказать? – окрысился Хейвуд, с трудом удерживаясь от того, чтобы не заехать в лицо рефери мокрым полотенцем.

– Не меня же вынесут с ринга на носилках, – устало ответил судья и повернулся к синему углу равнодушной спиной.

– Как знать! – рявкнул темпераментный Хейвуд, но судья уже отошёл.

Прозвучал гонг, и Дрэйпер подсунул ладони под ягодицы Маховика и рывком поднял его с табуретки. Возле губ парня появилась знакомая бутылка, обмотанная уже замызгавшимся лейкопластырем. Маховик прополоскал рот и остервенело сплюнул в ведро. Хейвуд вложил ему загубник, хлопнул по плечу, а Дрэйпер легонько подтолкнул парня вперед с таким видом, будто знал, что в этом бою решается судьба человеческой цивилизации.

– Бокс!

Как обычно, Желток сделал ставку на хорошее начало. Он был предельно раскован, а Маховик-Влодарек зажимался, не в силах забыть о ранке над глазом. Желток гонял соперника по всему рингу, собираясь либо послать в нокаут, либо нанести ещё одну, более серьёзную травму, не оставив ему ни единого шанса на победу. Прижав Маховика к канатам, он чётко «штемпелевал» его резкими короткими ударами. Влодарек отбивался, но Желток-Сапар пребывал в том волшебном состоянии, которое на спортивном арго называется «пруха». У Желтка появилась лёгкость, обострилась реакция, притупилось чувство страха. Всё задуманное им получалось. Сгорбившись как старик, Влодарек тщетно пытался закрыться от града ударов, затем в отчаянии схватился за безостановочно бьющие по нему руки соперника. Клинчевать ему было не в жилу, но он сознательно вошёл в крайне невыгодное для себя положение, надеясь сбить атакующий порыв Сапара. Ян навалился на него и держал, мечтая лишь о том, чтобы бодливый Желток не угодил своим островерхим калганом в свежую рану. Легче не стало, и Маховик так же сознательно нарушил правила, использовав против Желтка его же любимое запрещённое оружие: боднул засранца головой.

– Брейк!

Рефери растащил соперников, и Влодарек получил кратковременную передышку.

– Бокс!

Всё повторилось, парень снова попал под свайную «бабу» левой руки Абу Аби. Он опять был вынужден войти в смерти подобный клинч, и опять судье пришлось расталкивать боксеров.

– Брейк!

Получалось, что Маховик тянет время, убивает его. Каким бы неприятным ни было времяпрепровождение в нелюбимом Маховиком клинче, это пошло парню на пользу. Время лечит (некоторые даже утверждают – лечит всё), и к моменту выхода Маховика из последнего, как он хотел надеяться, клинча зигзагообразная трещина исчезла из поля зрения боксера.

Теперь Маховику-Влодареку стало намного легче. Желток продолжал атаковать, но обретший второе дыхание (и зрение!) Ян избегал ближнего боя, вовремя отступая, ныряя, уклоняясь, вертясь под ударами и качая маятник. На многое он в этом раунде не рассчитывал. Думал довести его до конца без ощутимых потерь и, окончательно восстановившись к следующему раунду, переломить ход поединка и побороться за победу.

Но жизнь боксера и жизнь вообще есть то, что происходит с человеком, когда он поглощен иными планами.

Дэйв Дрэйпер как в воду глядел, утверждая, что у Желтка «проблемы с выносливостью». Желтопузый перестарался, он стал медлительнее и жадно хватал воздух перекосившимся вялым ртом. Вот тут-то Маховик и нанёс запыхавшемуся парняге тяжёлый удар под ложечку – откуда только силы взялись. А их придал Маховику Ян Влодарек, решивший, что пора брать управление общим телом в свои руки. Почти без паузы Ян провёл сопернику мощнейший свинг правой в живот, дабы окончательно сбить Желтку дыхание. Впрочем, тот уже «плыл». Влодарек всадил ему страшной силы удар под самое сердце и вдруг понял, что побеждает – не только в пятом раунде, который он вначале собирался, по остроумному выражению хоккеистов, «прокатать на одном коньке», а вообще в этом бою, определяющем чемпиона в среднем весе. Когда Ян и все до единого болельщики в зале увидели, как Желток подставляет сразу обе перчатки в попытке блокировать удар левой, звездобой почувствовал: Абу Аби кранты. Оборонительный приём желтокожего боксёра выглядел жалким, наивным, безнадёжно любительским.

Маховик-Влодарек подготовился и нанёс противнику решающий удар. Это был его коронный правый свинг – вот где пригодились длинные руки! С громким хлопком, услышанным, наверное, даже в задних рядах затихшего как перед бурей зала, удар пришёлся в челюсть Желтка.

Толпа буквально взорвалась, выплёскивая накопившуюся ярость, злобу и агрессию. Шарик прокололи, воздух нашёл выход и был этот воздух ещё зловоннее того навозно-дерьмового компоста и субстрата, на котором жил и развивался придуманный англичанами бокс – жестокий спорт настоящих мужчин, целью которого является сознательное нанесение противнику черепно-мозговой травмы. Желательно такой, чтобы получивший травму боксер не поднимался после счёта «десять».

Публика ревела, колотилась в падучей, отплёвывалась жёлто-зелёной жвачкой жёванного-пережёванного «Ред мена» уже несколько секунд, а Желток-Сапар тягуче, как мёд, оседал вдоль канатов, струнами чудовищной бас-гитары наигрывавших ему отходную – «Ночь тихого марша». Негнущееся тело боксёра неохотно заваливалось и наконец опрокинулось на спину. Абу Аби ударился о ринг сперва головой, а потом уж ногами – потрясающий кадр для кровожадных камераменов! Некоторое время глаза Желтка оставались открытыми, но когда его тело, словно поудобнее устраиваясь на белом похоронном одре, перестало рапидно колыхаться и в окончательной неподвижности улеглось на туго натянутом брезенте, шторки век медленно сомкнулись, спрятав помутневший взор неудачника от бесцеремонно-любопытных взглядов беснующейся толпы.

Рефери ещё не успел начать отсчёт, а Олива и Акбар уже выпрыгнули на ринг. В их смуглых – пергаментно-жёлтой и иссиня-чёрной – руках агрессивно блеснуло металлом что-то острое. Но это были не ножи, как почудилось некоторым криминальным элементам и сорвиголовам, а обыкновенные ножницы. Судья добросовестно считал, а Акбар, положив на всё с прибором, разрезал шнурки боксерских ботинок. Видя такой оборот, рефери прекратил бессмысленные упражнения в арифметике, буркнул под нос «О’кей!» – и, махнув рукой, нагнулся и вытащил изо рта Абу Аби загубник. Тем временем Серджио Олива искромсал шнуровку перчаток и сдёрнул их. Пока на ринг подсаживали доктора, Олива разрезал бинты.

Доктор, маленький подвижный человечек, неуловимо смахивающий на зайца или суслика, опустился на корточки. Он зачем-то оттянул резинку трусов, пощупал пульс, потом поочередно оттянул веки Абу Аби. В этот момент доктор действительно напоминал зайчишку из пошлого анекдота. Застигнутый врасплох у мёртвой кобылы, тот не моргнув глазом пояснил любопытным, что затрахал кобылу до смерти…

Ритуальная пляска белохалатного коновала была совершенно излишней: Абу Аби переместился поближе к Аллаху. Доктор кивнул в такт своим мыслям и поднял кроличьи глазки на молчаливо склонившихся над ним рефери, секундантов и Роджера Гловера, кружком обступивших «место происшествия», которое можно обозначить и как «место преступления». Им казалось, что они заглядывают в свежевырытую могилу, куда по недоразумению упал Желток, а суетливому докторишке – что он смотрит на живых людей с помрачневшими лицами из могильной ямы, куда он спрыгнул, чтобы констатировать чужую смерть. Доктор мазнул по Влодареку неприязненным, подозрительным взглядом – так нацеливает окуляры на военную базу противника спутник-шпион – и обезоруженно развёл руками.

После столь печально завершившегося поединка средневесов оставалось провести несколько боев, поэтому по негласному сговору всех собравшихся у ещё тепленького «мертвого мяса» Абу Аби было решено не объявлять о летальном исходе до полного окончания соревнований. Ритуальная пляска продолжилась в заданном ходом соревнований темпе: вокруг трупа никчёмно засуетились люди с кислородной маской, носилками и капельницей – мастера втирания очков. Рефери для вида проверил перчатки Маховика – лицемерия ему тоже было не занимать. После трёхминутного толковища с боковыми судьями и секундантами обоих боксёров он наконец разделался с утомительными формальностями, объявив, что в поединке средневесов победил нокаутом белый американец Роджер Гловер.

Публика отреагировала на объявление недифференцированными криками, воплями, рёвом, топотом и свистом. Кто-то выбросил огромный баннер:

IT WAS BLOOD, SWEAT AND BEERS!1

В сопровождении секундантов Маховик поспешил покинуть клокочущий кратер прокуренного, рыгающего пивом спортзала. Говорить было не о чем. Все трое жаждали победы, но не такой, чересчур «убедительной». Их мучила смесь ужаса с раскаянием – крепкая, как текила с червячком. Этот червячок подтачивал всех троих изнутри и назывался совестью.

Птенчики Дэйва Дрэйпера видели бой по телеку и встретили победителя со сдержанной радостью, если не сказать, с настороженностью. В прошлом они не раз и не два наблюдали смерть боксёров на ринге и знали, что оттуда, куда спровадил бедолагу Желтка Роджер Гловер, не возвращаются даже после проведения благотворительного матча в пользу родственников безвременно усопшего. В эти секунды жизнь казалась Маховику лишённой всякого смысла, он считал себя конченым человеком и похоронил себя раньше, чем похоронили Абу Аби.

Бедный Роджер Гловер не мог знать, что отправил Сапара-Желтка в сады Аллаха вовсе не он, а преодолевший «комплекс джентельмена» Ян Влодарек.

* * *

– Теперь я убедился, что недооценивал вас, – заявил материализовавшийся из дыма Вуайер.

Влодарек медленно приходил в себя – так осваивается после утомительного перелёта авиапассажир в новом для себя часовом и климатическом поясе. Руки Яна непроизвольно сжимались в кулаки. На них уже не было ни бинтов, ни перчаток, но они чесались сильнее, чем перед боксёрским поединком с виртлем Сапаром. Вуайер ехидно ухмылялся всего в двух шагах от звездобоя. Ян мог бы уложить поганца одним ударом и затем демонстративно отказаться от участия в благотворительном хрономатче в пользу родственников Хроноразводящего, но противного старикашку с вуайеристскими наклонностями защищало прозрачное силовое поле.

– Вижу, вы и сами не рады, что выбрали на роль хронопоединщика именно меня, – передразнил Вуайера Ян. – Не забывайте: я всё-таки звездобой и временами представляю опасность для несимпатичных мне окружающих.

Хроноразводящий оскорбительно засмеялся.

– Вы опасны прежде всего для самого себя… Как бы то ни было, разницу в счёте вы сократили. Он стал 2:1 в пользу Сапара. Если я организую в четвёртом раунде хрономатча ожидаемый вами бой без правил, вы, несомненно, сравняете счёт. Я это знаю, понимаю, предвижу. В свете только что произошедшего любой поединок на ринге или борцовском ковре заведомо даст вам фору перед виртлем. Поэтому ради соблюдения принципа честной состязательности следует прибегнуть к неклассическим формам организации поединка. Помните, в самом начале я предупреждал, что в некоторых случаях вам придется соревноваться с виртлем без вступления в прямой силовой контакт. Именно такой случай вам сейчас представится… Как вы относитесь к женщинам?

Влодарека вопрос Хроноразводящего насторожил. Он был произнесён тем же тоном, что и вопрос, предваривший второй раунд: «Вот вы, например, способны убить ребёнка?» Во что это вылилось и чем завершилось – известно. Вуайер подлинный вневременной, а значит, неподсудный, не боящийся неотвратимости наказания Сатана. Вряд ли неистощимый на каверзные выдумки старикашка собирается угостить хронопоединщиков тривиальным сюжетом. Наверняка Хроноразводящий замыслил нечто скабрезно-пикантное с неожиданной концовкой в логике тех самых женщин, об отношении к которым он с каким-то дальним прицелом интересуется у Влодарека. Можно бесконечно гадать о конкретных сюжетных ходах и поворотах предстоящего раунда, ясно одно: в любом случае Яна ожидает очередная подлянка, издёвка, гнусность. Можно ли увязнуть в дерьме глубже, чем по уши? Наверное, можно – именно это и собирается доказать поединщикам проказливый старикашка…

– К женщинам я отношусь с некоторым подозрением, но в общем и целом положительно, – обдумывая каждое слово, осторожно ответил Влодарек. – Особенно подозрительно и особенно положительно – к хорошеньким.

– Женщина, как и красота – это функция, – сказал опытный Вуайер, едва ли не подмигивая звездобою. – Самый главный орган женщины, да, пожалуй, и всего Единого Сущего вообще – это матка. Как ни странно, он ещё не познан до конца.

– Вы хотите, чтобы я доделал эту незавершённую научно-исследовательскую работу?

Хроноразводящий скабрезно захихикал – Влодарек уже прекрасно изучил подленькие высокочастотные интонации.

– Нет, столь глубоко в очень неточную науку о женском организме вам погружаться не придётся. Ваша задача – выбрать себе женщину по вкусу, выкрасть её и соблазнить. Если вы проделаете это быстрее и лучше виртля, то завоюете очередное очко.

Влодарек даже присвистнул от удивления.

– Выбрать женщину по вкусу – не проблема. Но сподвигнуть вырванную из родного временного контекста красавицу на интимную связь с похитителем? Боюсь, это невозможно, если, конечно, речь не идёт о грубом насилии.

– О насилии речь не идёт.

– В таком случае для выполнения вашего нестандартного задания мне потребуется довольно много времени. Но даже длительный срок не может гарантировать окончательного успеха.

– В этом-то и дело, – порадовался растерянности звездобоя Хроноразводящий. – Фактор времени всегда и при любых обстоятельствах – наиглавнейший. Бесконечное время – залог выполнимости любого, сколь угодно сложного задания. Другими словами, при наличии бесконечно большого времени каждому участнику гарантирован стопроцентный положительный результат, и состязание превращается в нонсенс, в бессмыслицу, в фикцию. Безусловно, вы с виртлем будете поставлены в жёсткие временные рамки – не на этапах выбора объекта и его похищения, а на решающем этапе соблазнения. При всей сложности и необычности задание не лишено приятности. И помните: на вас лежит огромная ответственность. Сентиментальность при выполнении данной миссии – лишняя сущность. На собственно соблазнение вам отводится не более двух ваших часов.

– Ни насилия ни сентиментальности при соблазнении? – вслух медленно повторил Влодарек. – Это абсурд! Если я вас правильно понял, вы собираетесь усложнить задание, выставив в качестве объекта какое-нибудь неантропоморфное существо? Проще говоря, хотите подсунуть мне инопланетное страшилище, «монстра в юбке»?

– Не совсем так, – начал Вуайер, но из боязни проговориться поспешил прикусить язычок. – По-моему, сказано уже достаточно, – перешёл он на более официальный тон. – Вы не имеете права знать больше того, что знает ваш соперник.

– Я буду работать в паре с виртлем?!

– Ну нет, это уж слишком! – уморительно скривился Вуайер. – В качестве ваших помощников могут выступать только мигдоловцы… По-моему, друг мой, вы тянете время, причем делаете это весьма неумело. А время, хочу вам нахально напомнить прописную истину, никого не ждёт. Хронопоединщиков оно не любит ждать особенно… Итак, условия задачи и исходные посылки вам ясны?

– Не совсем, но жизнь и время приучают человека действовать по обстоятельствам.

– Тогда за дело!

И прирученный и приученный мигдоловцами зелёный смерч-«подшипник» с поистине женской мягкостью подхватил на руки уже несколько дней не имевшего половых контактов Влодарека и повлёк его на тот обожаемый всеми нами ринг, который называется постелью.

Глава 6

Когда сделавший своё дело смерч-«подшипник» бесшумно рассыпался на не подчиняющиеся единому приказу автономные молекулы, Влодарек ощутил под ногами упругий пластик корабельной рубки. В первое мгновение Яну показалось, что он перенесён в верой и правдой служивший ему звездолёт «Радом», но приглядевшись повнимательнее, парень понял: корабль чужой. Круглая в плане рубка была просторной и уютной. Иллюминаторы отсутствовали, их заменяли обзорные экраны на пульте напротив кресла пилота. В рубку выходило несколько дверей.

Интуитивно Влодарек почувствовал, что его участия в управлении звездолётом не потребуется. Хронопоединщик мог спокойно готовиться к выполнению задания, не отвлекаясь на техническое обслуживание и пилотирование корабля. Только вот к чему конкретно готовить себя, какой план разрабатывать, какие варианты проигрывать в уме? Вуайер сформулировал задачу слишком общо, туманно, неопределённо. С таким же успехом он мог бы зашвырнуть хронопоединщиков в космос, ничего не объясняя. Во всяком случае, женщинами тут и не пахло, хотя Влодареку почудилось, что он в корабле не один. В самом деле, должен же кто-то дать Яну конкретную, чёткую, вразумительную вводную!

Вдруг одна из выходящих в рубку дверей медленно отворилась, и в проём согнувшись протиснулся высокорослый плечистый детина в тёмно-сером комбинезоне.

– Я пилот и капитан этого корабля. Зовут меня Мамблер, – отрекомендовался парняга. – Корабль называется «Хамбаг». – Он усмехнулся: – Вижу, ты, приятель, заждался вводной? Садись, сейчас промою тебе мозги!

– Значит, мне всё-таки предстоит выполнять задание в паре с виртлем? – вопросил поскучневший Влодарек в пространство, словно обращался не к пилоту, а хотел докричаться до находящегося у чёрта на куличках стрекулистичного Хроноразводящего, чтобы сварливо попенять ему на нарушение святого принципа честной состязательности. – Протестую, это против правил!

– Садись и не возникай! – суровым тоном приказал звездобою Мамблер.

Влодарек послушно опустился в одно из вспомогательных кресел.

Пилот занял место напротив и обратил на Яна пристальный взгляд серо-стальных неприветливых глаз.

– К твоему сведению, я мигдоловец, кретин! – грубо втолковал он Влодареку. – Пока я здесь пилот и капитан, ни одна посторонняя штатская сволочь не сможет нарушить правила хронопоединка. Не раскисай, приятель: меня приставили к тебе не путаться под ногами, а помочь наилучшим образом справиться с нелёгким заданием. Подбери сопли и слушай внимательно, иначе завалишь дело и отдашь четвёртый раунд без боя.

– Можно вопрос?

– Валяй!

– В чьей ипостаси я буду действовать в четвёртом раунде?

– В ипостаси? – по-лошадиному ржанул пилот. – Постарайся впредь не употреблять в моём корабле таких вшивых словечек. Насколько мне известно, ты останешься всё тем же недотёпой Яном Влодареком и будешь выполнять задание всё на той же родной тебе планете Земля. – Мамблер дистанционно включил самый большой дисплей корабельного компьютера. – Смотри сюда, сейчас ты займёшься выбором девушки, которая тебе наиболее симпатична. Устраивайся поудобнее, нам нужно просмотреть свыше ста претенденток.

Влодарек повернулся лицом к демонстрационному экрану, устроился поудобнее, и Мамблер нажатием кнопки запустил программу.

– Работёнка не из лёгких, но приятная, – сообщил он, подмигивая Яну. – Сначала совершим обзорную ознакомительную экскурсию, потом перейдём к подробному разглядыванию каждой отдельной красоточки. – Он снова «щёлкнул» бесшумными сенсорными кнопками. – Поехали!

Корабельный компьютер начал представлять девушек. Он показывал крупным планом лицо – анфас и профиль, потом фотографию претендентки в купальнике в полный рост, также в профиль и анфас, а в заключение демонстрировал весьма информативный и как воздух необходимый в аспекте главной цели отбора вид девицы сзади. Спустя примерно двадцать секунд компьютер переходил к показу другой девушки и так далее.

Девицы были все как на подбор лакомыми кусочками – одна другой краше. Они представляли все расы, большинство национальностей и многие народности Земли. Зрелище было великолепным. Ян испытывал настоящее эстетическое наслаждение – впрочем, не только эстетическое. При всём при том ему приходилось постоянно держаться начеку: зловредный Вуайер мог осуществить хроноинжекцию руками Влодарека именно в этом раунде, коварно воспользовавшись расслабленным состоянием хронопоединщика на не лишённом известной приятности задании.

Первый, ознакомительный, просмотр продлился не менее сорока минут, Влодарек даже немного устал.

– Ну как, положил глаз на кого-нибудь? – спросил добросовестно исполняющий роль помощника и соглядатая Мамблер. – Сейчас запущу карусель по второму разу. Смотри не промахнись. Выбирай не самую хорошенькую, а ту, которая, по твоему разумению, пожелает тебе отдаться в течение отведённых приказом Вуайера двух часов.

– Не стоит по второму, – отказался Влодарек.

– Что «не стоит»? – не понял или не захотел понять Мамблер. – Уже замочил штанишки, да?

– Ты, я вижу, тоже времени зря не терял, – не смутился Ян. – Выведи на дисплей девушку под номером «тринадцать».

– У тебя губа не дура. Вывожу.

На экране появилась миловидная блондинка с большими серо-зелёными глазами и полными чувственными губами, будто специально созданными для страстных поцелуев.

– Выбираю её, – решительно заявил Влодарек.

– Тёлка что надо, – одобрил выбор пускающий слюни Мамблер. – С такими буферами она нигде за флагом не останется и никогда не пропадёт. Мисс Голландия. Зовут Бьянка ван де Вельде. Двадцать один год. По профессии парикмахерша. Натуральная блондинка. Рост – 176 сантиметров. Вайтлс (грудь – талия – бедра): 92 – 62 – 95. Задница – закачаешься! Увлечения: парусный спорт, бадминтон, рок-музыка – «Битлз», «Роллинг стоунс» и всё такое прочее. Ну и мужики, конечно, – особенно когда засмолит косячок. Одно слово – Голландия!

– Что-о?!

– Через плечо! Ты туповат, приятель. Все сто двадцать забитых в компьютер молоденьких девушек, которых ты на протяжении целого часа поедал блудливыми глазами, являются участницами всепланетного конкурса красоты на звание Мисс Вселенная!

– Ничего себе!

– Это мне ничего, к великому сожалению. А тебе хотя бы одна из красоток достанется… Значит, остановил свой выбор на Бьянке? Смачная чувиха, кровь с молоком. Оттянешься по высшему разряду!

– Почему Голландия? – тупо спросил Влодарек.

Мамблер посмотрел на звездобоя с интересом, переходящим в подозрение, постепенно перетекшее в тонкое понимание.

– А-а, вон ты о чём! Не волнуйся так, прозорливец: конкурс состоится в Северной Америке. Но это не столь важно, главное ведь люди, да? А выбор ты сделал неплохой и колебался недолго. Хорошо бы и дальше всё прошло как по маслу… Теперь слушай сюда. Эти патологически тщеславные прошмандовки готовятся к конкурсу в Южной Калифорнии, расположенной на территории хорошо известных тебе Североамериканских Соединённых Штатов. Пташки слетелись в этот рай земной со всех концов света. Это их шанс пробиться в жизни. Сейчас цыпочки акклиматизируются, обживаются и так далее. К моменту нашего прибытия на Землю их в соответствии с распорядком дня и программой подготовки должны повезти на пляжи Малибу. Девиц всего сто двадцать, они распределены по четырем комфортабельным автобусам. За каждой, естественно, зарезервировано сидячее место. Проживают девахи в специально охраняемом пансионате, куда доступ хулиганам и любителям «клубнички» вроде тебя строго запрещён. Там есть вооруженная охрана, массажистки, менеджерши, поварихи и прочая обслуга. Сторожевые собачки, кстати, тоже имеются. Место уединённое и труднодоступное, чтобы фанатам, репортёришкам и папарацци, вздумай они проникнуть в сокрытый от любопытных взоров «женский монастырь», можно было гарантированно сломать себе шею.

Часть пути до Малибу автобусы проедут по серпантину и по безлюдной местности. На этом пустынном отрезке дороги тебе и представляется шанс выкрасть Бьянку. Лучшего места и времени для похищения выбрать трудно – подсказываю это с личного разрешения Вуайера. Остальную часть плана ты должен разработать самостоятельно. Оружие и снаряжение я тебе выделю самое современное и в каком угодно количестве. Убивать можешь направо и налево. Хоть всех шлюшек, кроме, конечно, Бьянки, пусти в расход, лишь бы добиться результата. Но лучше девчонок не трогать – вони не оберешься. А вот охранников, водителей, инструкторш по физической подготовке и всех прочих завалить, наверное, придётся – такова жизнь, особенно жизнь в Калифорнии, США.

Ещё одна разрешённая подсказка: Бьянка поедет в последнем автобусе, это упрощает дело. После того как ты скрутишь девицу, волоки её на рысях ко мне в звездолёт и начинай соблазнять, а я тем временем стартую с Земли, чтобы вам никто не смог помешать. Обратный отсчёт, напоминаю, сто двадцать минут. Если в течение этого времени красотка добровольно не отдастся тебе, ты, извини, официально объявляешься проигравшим четвёртый раунд хрономатча. Моим кораблем при осуществлении операции захвата можешь располагать по своему усмотрению. Я обязан откликаться на любые твои разумные просьбы, имеющие непосредственное отношение к выполнению задания. Вот в общем-то и всё… Что за чёрт?! – прервался вдруг Мамблер. – Почему барахлит монитор?!

Лицо Бьянки ван де Вельде исчезло с главного экрана, вместо симпатичной девушки на нём высветилась унылая надпись:

Внимание!

На корабле зафиксировано наличие избыточной массы!

– Ну, приятель, кажется, ты приволок на корабль беду! – зловещим голосом объявил пилот. – Учти, форсмажор во внимание не принимается. Сдается мне, четвёртый раунд ты профукаешь вчистую, как пить дать. Да и меня в таком случае не погладят по головке.

– Избыточная масса – это, наверное, я, – подсказал тому ещё помощничку Влодарек, но Мамблер уже переместился в пилотское кресло, пытаясь выяснить причину сбоя и овладеть ситуацией. – Я вешу восемьдесят килограммов. Где бы я ни появился, сразу создаю заметную избыточную массу.

– Да нет, фигляр, твои восемьдесят килограммов избыточного говорливого дерьма учтены программой перелёта, – отклоняя звездобоя на спинку кресла тяжёлым взглядом, возразил озабоченный Мамблер. – Но чую нутром, несчастье ты принёс, пока только не знаю какое.

– Несчастье на морские и космические корабли могут принести только лица женского пола, – сказал Влодарек нравоучительно. – Надеюсь, ты не принимаешь меня за женщину?

– Уверен, что ты не баба, – мрачно согласился пилот. – Хотя волосёнки тебе обкорнать не мешало бы.

– Подстригся только вчера… Послушай, Мамблер! Наплевал бы ты на эту избыточную массу. Пора начинать разрабатывать план операции по захвату автобуса и выкрадыванию девицы. Я где-то читал, что один генерал проиграл сражение, вовремя не справив большую нужду. Я хочу выиграть четвёртый раунд, поэтому прошу тебя указать мне кратчайший путь к корабельному гальюну. Освежусь – и сразу приступим к разработке плана.

Мамблер пробежался глазами по дисплеям, индикаторам и шкалам приборов и нехотя поднялся.

– Пойдём, засранец!

– Я просил тебя не ходить со мной, а лишь объяснить дорогу.

– А я просил бы тебя не приказывать капитану там, где это впрямую не связано с выполнением задания. По установленным правилам хронопоединщику не разрешается разгуливать по звездолёту в одиночку. Если не хочешь наложить в штаны, поднимайся и топай вон к той двери.

Пилот и пассажир вышли из рубки и зашагали по радиальному коридору, который каждые три метра перегораживали герметичные отсечные переборки.

– Сортирчик-то хоть тёплый? – дурачился Ян, но на душе у него кошки скребли.

– Твою бы вредную задницу выставить на холод абсолютного нуля! – кровожадно и отнюдь не беспочвенно помечтал пилот.

– Потрясающее название для космического сортира – «Абсолютный нуль»!

– Заходи в эту дверь, кретин! – пробурчал, останавливаясь, Мамблер. – Параша – лучшее место для таких, как ты. Смотри, чтоб без фокусов!

– Даю слово, что не сбегу из гальюна, как это сплошь да рядом бывает в кинобоевиках!

* * *

Четыре комфортабельных автобуса с претендентками на титул Мисс Вселенная опасливо, словно длиннотелые серые борзые по крутому дощатому трапу в тренировочном собачьем городке, спускались по бесконечному серпантину. Извилистая лента белого, выжженного солнцем бетона петляла столь причудливо и прихотливо, что временами автобусы не приближались к пока недоступному жаждущим взорам пассажирок океанскому побережью, а удалялись от него. Каждые десять-пятнадцать секунд направление движения менялось едва ли не на сто восемьдесят градусов – в такие крутые повороты с трудом вписывались даже живущие здесь гремучие змеи. Тормоза визжали, стонали и скрипели. Водители проявляли чудеса автовольтижировки.

Наконец кавалькада ярко расписанных автобусов благополучно достигла подножия перевала, водители расслабились, повеселели и прибавили скорость. Автобусы проскочили бетонный мост, и шоссе опять начало забираться в гору.

День обещал быть солнечным и жарким. Шумели под долетающим с океана ласковым ветерком дубовые и кипарисовые рощи. На выбеленные солнцем валуны выползали погреться остывшие за ночь змеи и ящерицы. Изредка пролетали над дорогой голубые горные сойки, имя которых увековечил в своем названии знаменитый американский мозольный пластырь «Blue Jay».2

В замыкающем кавалькаду четвёртом автобусе, где разместились в основном представительницы Старого Света, в том числе и Бьянка ван де Вельде, звучала музыка американской группы “Beach Boys” («Пляжные ребята»). Незатейливые однообразные песенки, в каждой из которых слышался шум породившего их тихоокеанского прибоя, как нельзя лучше соответствовали атмосфере пляжей Малибу, куда и направлялись автобусы. «Surf In USA” («Сёрф в США»), “Surfin’ Safari” («Сёрфинговое сафари»), “California Girls” («Калифорнийские девушки»), “Barbara Ann” («Барбара Энн»), “I Get Around” («Я успеваю всюду») и бесчисленное множество подобного им конвейерно испекаемого ритмичного дерьма, – весь этот ширпотребный музыкальный хлам специально отобрала для прослушивания прикреплённая к девушкам менеджерша-американка, по странной случайности (неслучайности?) носившая имя Барбара Энн. Эта рыжеволосая фигуристая virago^3 бальзаковского возраста была помешана на сексе и пропаганде американского образа жизни и вообще всего американского. Она искренне считала «Пляжных ребят» одной из лучших музыкальных групп мира и слушала их днями напролёт, в то время как мало известный в Соединённых Штатах европеец Людвиг ван Бетховен тяжко стонал, недовольно ворочаясь в гробу.

Барбара Энн любила мужчин, но в то же время не чуралась лесбиянства. Типичная история – два удовольствия в одном. Менеджер «Битлз» Брайан Эпстайн, безусловно, был гомосексуалистом – это и послужило решающим толчком к тому, чтобы он взялся опекать четверых ливерпульских парнишек, хотя на момент заключения с ними контракта мало что смыслил в шоу-бизнесе.

Барбара Энн была гомосексуалистом в юбке, хотя в данный момент её мощные амфорные бедра, как и не менее впечатляющие бёдра тридцати лучших красавиц Старого Света, туго обтягивали ярко-жёлтые летние шорты. В отличие от Брайана Эпстайна она вращалась в сфере шоу-бизнеса с младых ногтей – в основном вокруг такого вот рода «мак-шоу», только пониже рангом, нежели конкурс за обладание титулом Мисс Вселенная. Для лесбиянок подобные мероприятия – настоящее Эльдорадо оргазмов. Кстати, половина женского обслуживающего персонала настоящего конкурса тоже присягнула на верность Лесбосу. Словно рыба-прилипала, Барбара Энн намертво присосалась к акулам шоу-бизнеса, из года в год путешествуя по городам и весям Америки и другим странам в окружении хорошеньких девиц, большинство которых ей в конце концов всегда удавалось затащить в постель. Женские конкурсы красоты – почти то же, что соревнования бодибилдеров, как известно, с успехом познающих как прелесть, так и ВИЧ-коварство однополой любви.

Промискуитетной Барбаре Энн нравились отличающиеся от американок более утонченные европейки. Кое-кого из сидящих в автобусе «прекрасная американка»4 уже успела соблазнить, другие держались из последних сил, на третьих она сразу поставила жирный крест. Этих последних носившая шутливое прозвище Игуменья менеджерша считала беспросветными дурами и непролазными идиотками. Бьянка ван де Вельде относилась к потенциально перспективной второй категории. Почти лишённая комплексов Мисс Голландия (вернее, Мисс Нидерланды) ломалась скорее для вида либо из вредности, и прожжённая калифорнийским солнышком «клитороносная» Барбара не теряла надежды, тем более что до начала состязаний оставалось около десяти дней, а девушки уже целую неделю сидели на голодном сексуальном пайке и до подведения итогов конкурса им ничего не светило в плане интимного общения с мужчинами. Само собой, девушками претендентки назывались чисто условно. Игуменья знала точно, что девственниц среди них нет, в противном случае она наверняка испытала бы сильнейшее нервное потрясение («Nineteenth Nervous Breakdown”)5 и с горя удалилась бы в настоящий, в отличие от этого «конкурсно-бордельного», женский монастырь под развратное крылышко настоящей многоопытной игуменьи. На безрыбье и рак – рыба, и сексуально говеющие красавицы конкурсантки одна за другой неизбежно оказывались в похотливых объятиях рыжекудрой почитательницы «Пляжных ребят».

Сегодня утром Барбара Энн пребывала в отличном настроении после особенно бурной ночи с Мисс Польшей Эльжбетой Хабловской, которую Господь Бог наказал коротким умишком, зато в противовес ему наградил длинными белокурыми волосами и, самое главное, поистине безразмерным, чрезвычайно гибким и ловким языком, которому позавидовал бы и хамелеон – голубая мечта лесбиянки. Взбалмошной Игуменье мало было доставать девчонок фальцетно-сёрфинговой попсой в унифицированной расфасовке «Бич Бойз». Не за страх, а за совесть отрабатывая зарплату, она проводила «культурную экспансию» и «культурное совращение» европеек в чужую веру всеми законными и незаконными способами, беззастенчиво вторгаясь в любые жизненные сферы и используя каждую свободную минуту для углублённой американизации прекрасно оформившихся анатомически и физиологически, но психологически инфантильных девушек, среди которых преобладали провинциалки. Вот и сейчас энергетическая вампирша Игуменья умело использовала довольно длительный переезд в целях приобщения красоток Старого Света к массовой американской культуре.

– Предлагаю с пользой для всех нас провести время в увлекательной игре! – приглушив музыку, голосом голливудской кинопровокаторши предложила Барбара Энн. – Давайте проверим, насколько хорошо вы знаете американские автомобили. Пусть каждая попробует вспомнить марки и модели американских машин, в названии которых фигурирует географическое либо топонимическое название – местность, город, даже улица. Победительницами будут объявлены трое. При равенстве набранных очков победа будет отдана той, кто сумеет припомнить наибольшее количество американских автомашин, чьи названия отражают географию Соединённых Штатов Америки и особенно географию Калифорнии. Призы – великолепные купальники от фирмы “Seltaeb” с автографами «Битлз»!

В автобусе воцарилось радостное оживление. Фирма «Селтаеб» была дочерней компанией английской «Стрэмзект», выдававшей с разрешения менеджера «Битлз» лицензии на торговлю «битл-товарами». К ней обращались влиятельные фирмы-производители, желающие украсить свою продукцию картинками «Битлз». Однажды у кого-то из окружения Брайана Эпстайна возникла блестящая идея приобрести как можно больше американских торговых лицензий на изделия с маркой «Битлз», имея в виду неизбежное распространение битломании на весь белый свет. Так возникла британская компания «Стрэмзект», получившая право выдавать другим фирмам лицензии на торговлю товарами, имеющими хоть малейшее отношение к «Битлз», а то и вовсе не имеющими такового. Название «Seltaeb” – это слово “Beatles”, написанное наоборот. Американские бизнесмены шумно приветствовали авангард «Селтаеба», прибывший в их страну. Люди «Селтаеба» знали, как обеспечить себе выгодные сделки. Они мгновенно появлялись во всех странах, через который проносился свежий битловский вихрь. «Селтаебу» всюду сопутствовал успех. Рынок «битл-товаров» был огромен. Одна фирма, которой «Селтаеб» выдал лицензию на торговлю «битловской» одеждой в США, объявила, что уже в первые две недели после заключения контракта продала одежды на сумму 2,5 миллиона долларов. Президент фирмы признался, что подобного успеха его бизнес не переживал ни разу за всю 60-летнюю историю. Фирма продавала футболки, шляпы, кепки, рубашки, брюки, носки, бюстгальтеры, трусики, плавки и, конечно, женские купальники. На всех этих предметах красовались изображения «Битлз» и их подписи.

Барбара Энн достала из сумки и разложила на коленях список опекаемых ею девушек (капитализм, особенно американский, – это скрупулёзный, жесточайший учет!) и обвела глазами салон автобуса.

– Итак, кто хочет начать?

Подняла точёную руку Мисс Испания – невероятной красоты и изящества жгучая брюнетка – подлинная Кармен транзисторной эры.

– Пожалуй, попробую я… Называю автомобиль Плимут «Кордоба». Плимут – город в Англии, а Кордова – одна из провинций моей родной Испании.

– А в окрестностях Сан-Анжело есть улица Кордова-стрит! – дополнила Барбара. – Браво, Мисс Испания»! Ты набираешь сразу три очка и делаешь серьёзную заявку на победу!

Девушки приветствовали успех подруги и соперницы бурными аплодисментами.

– Продолжаем! – дождавшись тишины, объявила Барбара. – Почин неплох, не снижайте темпа!

Протянулось вверх несколько рук.

– Отвечает Мисс Италия!

Мисс Италия была точной копией Джины Лолобриджиды в молодости, почти ни в чём не уступающей оригиналу, но эта цветущая роза пока не нашла своего «фанфан-тюльпана».

– Плимут «Савой».

– Верно! – энергично кивнула Барбара. – Но так как Плимут уже назывался, я записываю тебе только одно очко. – И она поставила против фамилии симпатичной итальянки чёткий крестик.

– Савойя теперь называется Сардинией, – снижая впечатление от успеха, объявила самокритичная Мисс Италия.

– Ничего, ответ безусловно засчитан, – успокоила девушку Барбара под рукоплескания претенденток. – Следующей отвечает Мисс Франция.

Посланница страны шампанского, коньяка, туалетной воды, Эйфелевой башни и ставшей достоянием всего прогрессивного человечества французской любви задорно выкрикнула:

– Кадиллак «Эльдорадо Биарриц»!

Автобус восторженно загудел.

– Два очка! – огласила итог выступления француженки Барбара. – Кадиллак и Биарриц – французские города, это бесспорно. Но где же Америка, девочки? Где моя родная Калифорния?.. Пожалуйста, Мисс Норвегия!

– Шевроле «Бел Эйр»!

– Ну наконец-то! – обрадовалась Барбара. – Мисс Норвегия, оказывается, неплохо знает Калифорнию!

– Бьюик «Ривьера»! – не дожидаясь предложения, развила успех Мисс Франция.

– Шикарная машина! Ты заработала третий балл… Следующая!

Следующей отвечала Мисс Албания – чернобровая смуглянка с осиной талией.

– Меркьюри «Колони Парк»!

– Принято! – чиркнула в списке Барбара. – Модель редкая и выпускалась недолго, ответ дорогого стоит.

– Меркьюри «Монтего», – сказала похожая на певицу Хелену Вондрачкову Мисс Чехословакия, прапрабабка которой (Мисс Чехословакии, а не Хелены Вондрачковой) бросила собственную вязаночку хвороста в костёр, на котором поджаривался несчастный Ян Гус.

– Ого! – неподдельно удивилась менеджерша. – Так вы скоро меня переплюнете!.. Следующая, пожалуйста!

– Меркьюри «Монтклер», – похвасталась эрудицией обладательница пышного бюста светловолосая Мисс Финляндия.

– Вполне заслуженное очко… У меня возникает ощущение, что в нашей большой Америке существует только одна автомобильная фирма – «Линкольн-Меркьюри», – шутливо посетовала менеджерша. – Шевелите мозгами, а не задницами!

– Меркьюри «Парк Лейн», – сказала не похожая на чопорную англичанку очаровательная Мисс Англия под общий смех присутствующих.

– Мисс Англия уверенно попадает в «десятку», – объявила Барбара. – Кончится когда-нибудь эта заворожившая вас «Меркьюри»?.. Ну-ка, послушаем Мисс Голландию, может, ей удастся разрушить стереотип!

– Меркьюри «Монтерей»! – едва удерживаясь от смеха, сказала Бьянка ван де Вельде.

На этот раз девушки и с ними Барбара Энн расхохотались буквально до слёз.

Когда смех улёгся, Бьянка пояснила:

– Монтерей – город в Мексике, почти рядом с вашей любимой Калифорнией. Там растут знаменитые монтерейские кипарисы. Мы только что проехали рощу монтерейских кипарисов. Они прекрасно прижились здесь.

– Мисс Голландия, я тебя обожаю! – Барбара послала Бьянке отнюдь не притворный и не формальный воздушный поцелуйчик. – Знайте же: Монтерей есть и в Мексике, и в Калифорнии, и ещё неизвестно, откуда пошли монтерейские кипарисы… Будем надеяться, что Мисс Голландия покончила с затянувшимся делом фирмы «Меркьюри» и сдала его в архив до следующего конкурса Мисс Вселенная. Напрягите память, девочки, мне хочется чего-нибудь новенького, необычного.

– Меркьюри «Капри», – подлила высокооктанового бензинчика в огонь Мисс Италия.

Барбара Энн под вспыхнувший ярким пламенем гомерический хохот притворно схватилась за сердце.

– Рука уже не поднимается, но придётся записать очко. Перейдём мы в конце концов к другим фирмам, или нет?

– Понтиак «Вентура», – подала голос Бьянка.

– Ну, это точно в Калифорнии! – с удовлетворением признала Барбара Энн локальную победу девушки. – А ещё что-нибудь вспомнишь?

– А ещё Понтиак «Ле Ман», – ловко отбила Бьянка хлеб у Мисс Франции.

– Умничка! Ты знаешь и французские города, но в следующий раз говори по очереди… Пожалуйста!

– Понтиак «Бонневиль», – вступила в игру чертовски обаятельная Мисс Португалия – клад для любого мужчины. – Бонневиль – пересыхающее соляное озеро, где устраивают рекордные автомобильные заезды.

– Замечательно! – восхитилась сумевшая растормошить девчонок Барбара. – Теперь вы все почему-то прилипли к «Понтиаку»… Кстати, откуда взято название фирмы?

– Был такой индейский вождь – Понтиак, – помедлив и убедившись, что никто не сможет ответить на этот вопрос, объяснила Бьянка.

– Молодец, Мисс Голландия, но за это очко не полагается… Есть ещё желающие побороться за купальник?

– Додж «Монако», – сказала Мисс Монако, девочка высший класс – грудь торчком и ноги от плеч.

– Есть такая машина… Дальше, дальше!

– Шевроле «Монте Карло», – бросая лукавый взгляд на Мисс Монако, снова вклинилась Бьянка. – Монте Карло – столица княжества Монако.

– Похоже, Мисс Голландия собирается отхватить сразу три купальника, – живо прокомментировала менеджерша. – Должна признать, вы все демонстрируете неплохую эрудицию не только для девушек, но и для мужчин-автолюбителей… Не даём затухать игре, милые дамы!

– Шевроле «Монца», – продолжала уверенно набирать очки Мисс Италия. – Монца – итальянский город.

– Да уж, не деревня! – под заразительный смех девушек согласилась Барбара, делая новую пометку. – Мисс Италия не зря надела жёлтые шорты лидера. У неё сногсшибательная фигура и такая же сногсшибательная эрудиция!… Хорошо, двигаемся вперёд!

– Крайслер «Пятая Авеню», – выложила очередной козырь Бьянка. – Это улица в Нью-Йорке.

– Можешь не затруднять себя объяснениями, – доброжелательно кивнула Барбара. – И Нью-Йорк с его респектабельной Пятой Авеню, и ты – вы оба не похожи на деревню!

Грубоватая плоская шутка рыжекудрой американской virago была принята европейками с пониманием. Девушки веселились от души и от этого ещё больше хорошели. Они старались не ударить в грязь лицом, хотя на чёрта лысого сдались им купальники от «Селтаеба» – лучше всего шла красавицам их юная упругая нагота.

– Крайслер «Ньюпорт», – наконец включилась в викторину белокурая, стриженная под Марлен Дитрих, соблазнительная как баварская сосиска Мисс Германия.

– Правильно! – подтвердила менеджерша. – Мой дядя по отцу раскатывает как раз на такой колымаге.

– Крайслер «Нью-Йоркер», – невозмутимо бросила Бьянка.

– Молодчина! Зарабатываешь уже шестой балл!.. Всё идет отлично, девушки, но Калифорнии маловато.

– Чекер «Марафон», – сказала потрясающей античной красоты непритворная скромница Мисс Греция. – Марафон – известный греческий город, родоначальник спортивного марафона.

– А «Чекер моторс корпорейшен» – мелкая американская автомобильная фирма, почти никому не известная, – просветила присутствующих не скрывающая изумления Барбара. – Это просто поразительно! Будь моя воля, милые девушки, я бы без колебаний присвоила титул Мисс Вселенная каждой из вас!

Красавицы приветствовали комплиментарное замечание довольно привлекательной менеджерши искренней продолжительной овацией.

– Шоу должно продолжаться, – поаплодировав вместе с продвинутыми девушками не себе, но девушкам, заявила Барбара. – Что-то «Фордов» совсем не слышно… Пожалуйста!

– Форд «Торино», – в такт ответила держащаяся на втором месте Мисс Италия. – Турин – это что-то вроде американского Детройта.

– И Дирборна^6 вместе взятых, – дополнила расцветающая Барбара. – Идём на повышающей передаче, красавицы!.. Что нам хочет сообщить Мисс Югославия?

– Хочу сообщить об автомобиле Додж «Дейтона», – почти без славянского акцента поделилась знаниями большеглазая темноволосая сербка Мисс Югославия. – В городе Дейтон, штат Огайо, гоняются на форсированных серийных машинах со спойлерами настоящие мужчины.

– А ты – настоящая женщина! – воскликнула Барбара, призывая девушек наградить подругу-соперницу аплодисментами. – Всё верно, очко заработано. Кажется, борьба вступает в решающую фазу… Прошу!

– Кадиллак «Севилья», – с вызовом произнесла одна из главных претенденток на приз «Селтаеба» азартная Мисс Испания. – Севилья находится в Андалусии.

– А в вашем активе находится после этого прекрасного ответа целых пять очков! – констатировала Барбара. Она сверилась с записями: – У Мисс Голландии их шесть, она по-прежнему впереди. Но борьба обостряется, жду новых ответов!

– Понтиак «Каталина», – неуверенно проговорила прехорошенькая Мисс Дания, с которой Барбара Энн уже успела перепихнуться, испытав незабываемые ощущения.

– Почему так робко? – ободряюще взглянула на свежеиспечённую любовницу менеджерша. – Правильно! Но ты, милочка, вступила в игру слишком поздно: машин осталось не так много… Кажется, Мисс Англия что-то вспомнила под занавес? Пожалуйста, мы готовы оценить твой автомобиль!

– Додж «Аспен», – представила свой вариант Мисс Англия, удивительно похожая на одну из сексапильных ангелочков знаменитого британского шоумена Бенни Хилла. – Аспен – небольшой городишко в Америке.

– Городишко невелик, но очко тем не менее полновесное, – резюмировала Барбара. – Мисс Англия завоёвывает второй балл, но этого явно недостаточно, чтобы занять хотя бы третье место, дающее право на получение приза… И снова всех собирается удивить Мисс Голландия! Слово лидеру!

– Империал «Саутгемптон», – сказала разошедшаяся Бьянка, на сей раз блокируя Мисс Англию вместе с английским портом Саутгемптон.

– Мисс Голландия сегодня в ударе, – сообщила Барбара всем очевидное и не требуюшее доказательств. – Давайте, девочки, неназванных машин остается очень мало, но пока больше, чем купальников, которых, напоминаю, всего три.

– Крайслер «Виндзор», – огласила свой запасной вариант Мисс Англия, которой Бьянка перебежала дорогу с Саутгемптоном.

– Hey, you’re right! This one is great to tick to!7 – шутливо зафиксировала успех «дщери туманного Альбиона» Барбара Энн и занесла честно заработанное очко в талмуд. – Та-а-к, не вижу новых рук! Неужели американская автомобильная промышленность пребывает в состоянии депрессии, отказавшись от ежегодной смены моделей?

Действительно, отвечать больше никто не рвался. Познания европейских девушек в этой специфической области, равно как и ассортимент американских «географических» автомобилей, оказались исчерпанными, руку теперь тянула одна только Бьянка.

– Отвечай! – попросила Барбара. – Похоже, очередь иссякла, крепче держи за хвост капризную птицу удачи! Предупреждаю: за каждую ошибку буду снимать один балл.

– Шевроле «Бискейн», – сказала Бьянка.

– Великолепный настрой на победу! – объявила обращающаяся сразу ко всем менеджерша. – Так держать! Неужели никто не в состоянии составить конкуренцию Мисс Голландии? Говорю это потому, что в любом случае будут награждены три девушки.

Умственно переутомившиеся Мисс перешёптывались, пересмеивались, переглядывались, но руку подняла лишь Бьянка.

– Крайслер «Саратога», – назвала она давно не выпускаемую модель. – В США есть городишко Саратога-Спрингс.

– Мисс Голландия лидирует с отрывом в три очка от ближайшей конкурентки, – объявила Барбара, заглядывая в записи. – Незаурядная эрудиция! Признаюсь, милые дамы: я сама не смогла бы вспомнить больше… Что ж, не пора ли подвести итоги?

– Немного рановато, – возразила улыбающаяся Бьянка. – Вот вам Кадиллак «Симаррон» со скошенным багажником!

Барбара Энн всплеснула холёными ладошками.

– Боже праведный! Ты имеешь в виду калифорнийский Уэст-Симаррон? Ну конечно, как же я могла забыть? Ты прелесть и ты победила!

Бьянка широко улыбнулась девушкам, заговорщически подмигнула менеджерше и, скорчив уморительную гримаску, в который раз потянула руку вверх.

Салон автобуса наполнился смехом, взвизгами, аплодисментами.

– Неужели вы знаете что-то ещё? – изумилась потрясённая Барбара. – Не зарывайтесь, ошибка может испортить впечатление от блестящей игры. Постарайтесь не разочаровать меня, порадуйте искромётным, «пиротехническим» финалом!

– Сейчас порадую, – пообещала Бьянка со значением. – Мало вам не покажется. Не забыли, куда мы направляемся этим чудесным утром?

– Не-ет! – раздались отовсюду весёлые голоса. – Давай не томи!

– Ну, держитесь за свои большие сиськи! – созорничала побеждающая Бьянка. – Эх вы, претенденточки! – И выпалила, перекрывая галдёж: – Шевроле «Малибу»!!!

Автобус едва не развалился на части от сотрясших его радостных воплей. Финал одного из беспрестанно устраиваемых Барбарой «интеллектуальных» конкурсов, призванных поддерживать форму претенденток, вышел настолько удачным, что казался специально подстроенным. Более лучшей и неожиданной концовки не придумал бы и мастер короткого рассказа О.Генри. Но сговора не было – всё получилось само собой. И всё же сомнения не оставляли Барбару. Подумать только, какая-то европейка из крошечной занюханной Голландии, которую на карте можно накрыть наманикюренным ногтем так же легко, как бык покрывает овцу, утёрла нос искушённой устроительнице конкурсов!

– Подведём окончательные итоги, – предложила Барбара, когда успокоились тёплые волны смеха и аплодисментов.8 – Первое место с большим преимуществом заняла Мисс Голландия, набравшая одиннадцать баллов. На втором – Мисс Испания с пятью очками. Третье почётное место досталось Мисс Италии – четыре балла!

Под аплодисменты отбивших ладони девушек Барбара Энн вручила счастливым победительницам заслуженные ими призы – ярко-красный, ядовито-жёлтый и изумрудно-зелёный купальники от фирмы «Селтаеб».

– Пойду примерю, – проронила Бьянка и, извинившись, направилась с холщовой хипповой сумкой (тоже, кстати, от «Селтаеба») и нераспечатанным купальником в руках в хвост автобуса, где размещался туалет.

Бьянке до смерти надоела навязчивая менеджерша, все её приколы, прихваты, «ужимки и прыжки», и она воспользовалась воцарившейся в салоне суматохой, чтобы хоть на несколько минут уединиться и отдохнуть от суетной организаторши «интеллектуальных разминок» и от её по-американски кичевых «мак-шоу». Барбара Энн с удовольствием присоединилась бы к независимо покачивающей крутыми ягодицами Мисс Голландии, но автобусный туалет был одноместным, и «Мисс Лесбос» не решилась последовать за объектом разгорающейся страсти под раздевающим прицелом тридцати пар любопытных от природы глаз. Менеджерша правильно решила не торопить события. Она твёрдо знала, что наверстает своё. Оптимистически настроенная Барбара Энн вновь запустила на полную катушку музыку, приглушённую на время проведения квиза (викторины), и, откинувшись на сиденье, предалась сексуальным фантазиям.

Ба-, Ба-, Ба-,

Барбара Энн,

Ба-, Ба-, Ба-,

Барбара Энн,

Бар-ба-ра Э-э-э-нн!

Под аккомпанемент жуткой пошлятины в исполнении неугомонных «Пляжных ребят» Бьянка проскользнула в дверь туалета и заперлась. У Бьянки настало время овуляции, обостряющей сексуальные желания, и девушке хотелось не бабу, а хорошего, неутомимого в чрёслах, сноровистого мужика. Даже не распечатав обновку, она быстро скинула шорты, стащила невесомые прозрачные трусики и с предвкушающим удовольствие стоном опустилась на сиденье унитаза. Какими бы хорошими ни были автобус и калифорнийские дороги, едва заметная тряска и вибрация способствовали усилению давно охватившего красавицу возбуждения.

Бьянка широко раздвинула стройные, в меру полные бёдра. Свой клитор ей никогда не приходилось долго и упорно искать, не в пример некоторым, не столь щедро одарённым Господом Богом девушкам. В отличие от «замороженных» клиторов фригидных старых дев её шустрый «малыш» всегда оставался на виду и пребывал в состоянии повышенной половой готовности. Мясистый и крупный, размером с пенис трёхлетнего ребёнка, клитор Бьянки ван де Вельде легко и благодарно откликался на любую суррогатную и натуральную ласку. В головку клитора было продето тонкое серебряное колечко, с которым жёстко (бесшарнирно) соединялся выступающий вовне такой же серебряный крестик.

Бьянка порылась в сумке и достала заветную коробочку с кокаином. Она покуривала травку, но кокаин нюхала редко и ещё реже ширялась с помощью «машины», а «крэк» использовала по несколько иному назначению. Бьянка захватила пальцами небольшую щепоть волшебного белого порошка и стала привычно втирать его в головку клитора. С её чувственных коралловых губ сорвался томный вздох неземного наслаждения. Пальчик изголодавшейся по мужчинам красавицы голландки умело заскользил по увлажнившемуся эпителию, всё убыстряя отработанные долгими тренировками движения.

Бьянка пребывала сейчас в «небесах с бриллиантами»9 и – одновременно – в Калифорнии. Наркотики и воспетая хиппи Калифорния – почти синонимы. Еще в июне 1967 года здесь проводился Монтерейский поп-фестиваль, собравший под свои знамёна более тридцати тысяч юношей и девушек. В Монтерее не было массовых наркотических сборищ или плохих «трипов». Полиция закрывала глаза на курение марихуаны. Но после этого «мероприятия» слухи о калифорнийских делах расползлись по всей стране. Тысячи школьников и студентов бросали учебу и устремлялись в Калифорнию (особенно в Сан-Франциско), чтобы заделаться хиппи. В течение всего нескольких месяцев потребление «пурпурных сердец», «чёрных бомбардировщиков», ЛСД, «крэка», гашиша и «спида» (амфетаминов) выросло до чудовищных масштабов. Нигде не было таких реальных условий для ловли кайфа, как в солнечно-лазурной Калифорнии, которую вдоль и поперёк пронизывали «добрые вибрации».10 Прыщавые ребятишки, не засмолившие в своей жизни ни одного косячка с марихуаной («джойнта»), деловито бросали ЛСД («кислоту») и переключались на амфетамины («спид»). (Впоследствии последнее словцо приобрело несравненно более зловещий смысл.) Именно в те времена журнал «Кумн» процитировал шокирующее заявление менеджера «Битлз» Брайана Эпстайна: «Страна Америка охвачена новыми настроениями в основном благодаря наркотикам-галлюциногенам. Я всем сердцем за эти настроения.»

Актуальное настроение Бьянки ван де Вельде в точности соответствовало настроению калифорнийских «детей цветов», принявших на «ура» контркультуру стимуляторов и наркотиков. Вместе с Брайаном Эпстайном раскрепощённая Мисс Голландия являлась символом и жертвой недомоганий своего поколения. Вибрации, как всегда, были добрыми. Сознание покинуло отчаянно мастурбирующую Бьянку, и на волшебных крыльях экстаза девушка перенеслась из-под лазурных небес попахивающей марихуаной благословенной Калифорнии под мармеладные небеса чудесной страны Психоделии.

* * *

Ян Влодарек взялся за ручку двери туалета, выполненую на манер поездной, повернул её и толкнул дверь.

Дверь не пожелала отвориться.

– Заперта изнутри, – с виноватым видом произнёс Ян и снова подёргал ручку – с тем же результатом.

– Я же просил тебя воздержаться от фокусов, шут гороховый! – рявкнул за его спиной Мамблер. – Дверь не можешь открыть, а ещё звездобой!

Влодарек равнодушно пожал плечами:

– Попробуй сам, если ты такой ловкий!

Пилот отстранил неумеху-пассажира и стал с силой дёргать ручку, но упрямая дверь не поддавалсь грубому натиску. Мамблер побагровел от ярости и после нескольких безуспешных попыток затравленно обернулся на Влодарека.

Они обменялись недоуменными взглядами, и Ян увидел, что лицо пилота бледно, как Млечный Путь.

Мамблер был явно растерян.

– В гальюне кто-то есть, – мстительно подсказал Влодарек с самым умным видом, на который только был способен. – Может, там застрял хронопоединщик с прошлого хрономатча? Заснул на толчке, а вы, мигдоловцы, про него забыли!

Мамблер зарычал как беспородная дворняга, сделал шаг назад и вытащил из кармана маленький пистолет. Таким идиотским способом он хотел придать себе уверенности.

Влодарек поплотнее захлопнул клюв во избежание резких спонтанных реакций пилота на вшивые шуточки. В конце концов Ян был всего лишь гостем, пассажиром, хуже того – зависимым от мигдоловцев хронопоединщиком! Пусть Мамблер разбирается с форс-мажорной проблемой самостоятельно – на то он и капитан звездолёта.

За дверью вдруг раздалось клацанье отпираемого запора. Указательный палец левой руки пилота прижался к губам, призывая Влодарека не шуметь; правая рука сжимала взятый наизготовку пистолет. Створка двери медленно отворилась, освобождая проём.

Глаза Мамблера и Влодарека сделались похожими на глаза стрекозы и вдобавок выкатились на лоб. И капитан, и пассажир застыли, будто на них пахнуло космическим холодом. В самом деле, нуль был абсолютным – хоть по Цельсию, хоть по Кельвину, хоть по Фаренгейту.

В дверях звездолётного туалета стояла молодая девушка.

Глава 7

1. Первая петля. Классический сюжет.

В первый момент Влодарек решил, что их с Мамблером «одиночество вдвоём» скрасил тривиальный космический «заяц». Ситуация выглядела настолько хрестоматийной, что звездобой невольно улыбнулся. Среди прокалённых чужими солнцами пилигримов космоса бытовал огромный пласт «заячьего» фольклора, но чтобы в роли космического «зайца» выступала женщина? Нет, это отстояло от хрестоматийности на целый световой год!

Когда же оторопь у Влодарека несколько спала, он вспомнил о порученном задании и с раздражением подумал, что появление в корабле космической «зайчихи» помешает ему выиграть четвёртый раунд хрономатча. Женщина на корабле – определённо к несчастью, даже если это корабль «изолированных» от мира мигдоловцев.

Мамблер судорожно сглотнул и продолжал молчать, не опуская пистолета. Как ни гадко было на душе у Влодарека, он всё же смог посочувствовать пилоту. Но позавидовать не сумел.

Девушка смотрела на двух перетрусивших мужчин странными глазами – они напоминали калейдоскоп. Её зрачки были расширены, но не по причине близорукости и не оттого, что пилот направлял на неё пистолет. Влодареку показалось, что незваная гостья находится под лёгким гипнотическо-сомнамбулическим или наркотическим «шофе» и не вполне осознаёт, на какой «аэродром» посадил её выработавший наркоресурс психоделический «трип». Удачный полёт звездолёта завершается мягкой посадкой, удачный «наркотрип» – более или менее болезненным отходняком.

Мамблер же просто принял девицу за одну из тех малохольных, которые путешествуют космостопом, – это Ян прочитал у него на лице. Как оказалось, звездобой ошибался.

Взор девушки чуть-чуть прояснился. Она сделала пару шагов вперёд и притворила за собой дверь – дверь в иной мир? Девушка была молода и восхитительно хороша. Пёстрая гавайка, ярко-жёлтые шорты и особенно простая холщовая сумка через плечо действительно заставляли думать о ней как об автостоппере. Вернее, о космостоппере.

– Вы кто, охранники? А куда делся автобус? Где я?

– Мы не охранники, но если хочешь меня нанять, я не против, – глупо пошутил Влодарек, пользуясь тем, что пилот пока не вышел из ступора.– А ваш автобус, наверное…

Мамблер с силой ткнул звездобоя в бок не занятой пистолетом рукой, и этот тычок заставил Влодарека заткнуться и помог ему прозреть. Его глаза вновь выскочили из орбит и поползли на лоб, но он по-прежнему не верил им. Но и в чудо Ян поверить отказывался, ибо за каждым чудом могли торчать волосатые уши Вуайера.

– Боюсь, дорогуша, отвечать на вопросы придётся не мне, а тебе, – возвестил обретший дар речи пилот.

– Это потому, что у тебя пистолет? – язвительно осведомилась девушка.

– В том числе и поэтому.

– Почему бы тебе не засунуть его себе в задницу?

– А зачем? – обретая привычную уверенность хозяина, ухмыльнулся Мамблер.

– Иначе разговора не получится.

Пилот неожиданно расхохотался, и обстановка немного разрядилась.

– Ладно, пошли в рубку! – спрятав оружие в карман, миролюбиво предложил Мамблер и пропустил нахалку вперёд. – Прошу сюда!

– Если есть рубка, значит, я на корабле, – идя по коридору, вслух рассуждала девушка. – Если это корабль, он должен быть в Тихом океане. Если корабль в Тихом океане, он скорее всего направляется к побережью Калифорнии…

Мамблер переглянулся с Влодареком, и Ян утвердился во мнении, что девушка находится под воздействием известного ингредиента, входящего в состав того популярного варева, которое называется молодёжной контркультурой. Влодарек изучал соответствующий временной контекст и знал, что новое поколение «детей цветов» погрязло в наркотиках. Оно оккупировало зону Калифорнийского залива. Постояно пребывающие под «балдой» «цветочные детишки» приветствовали своих единоверцев «жестами мира», нежились под ласковым южным солнцем и бесцельно слонялись по парку «Золотые ворота». Их беззаботный образ жизни отразила музыка таких рок-групп, как «Джефферсон эйрплейн», «Грейтфул дэд», «Хинное дерево», «Служба ртутных посланцев» и мужиковатая певица Дженис Джоплин – девушка с голосом несравненно более резким, чем «серебряный колокольчик» космической «зайчихи», бормочущей себе под нос малопонятные наркотические коннотации.

Странная компания благополучно добралась до рубки и разместилась в стоящих кружком вспомогательных креслах.

– Кто ты такая? – холодно осведомился Мамблер, просверливая девушку глазами.

Мамблер выглядел серьёзным, даже чересчур серьёзным, и у Яна шевельнулась в голове крамольная мысль, что пилот и девушка валяют дурака. Спектакль разыгрывается для одного зрителя – для него, Влодарека. Как говорят шахматисты, просматривается масса продолжений. Если же этот гусь в комбинезоне – не натасканный Вуайером актёришка, почему он так слеп? Неужели он не видит, кто попал к нему на корабль? Значит, он всё же лицедей? Впрочем, сто двадцать хорошеньких мордашек запросто могли перепутаться в голове мигдоловца. Как выражаются все те же шахматисты, не исключается переигровка. Но вариант с захватом, по-видимому, отпадает.

– Меня зовут Бьянка ван де Вельде, – отвечала девушка. – Я Мисс Голландия. Прибыла в США для участия в конкурсе за титул Мисс Вселенная. Нас везли на пляжи Малибу. Я зашла в автобусный туалет, а вышла… вышла чёрт знает где!

– Сорок три тридцать четыре! – воскликнул преувеличенно удивившийся пилот. – Да ты та самая Бьянка! А я смотрю и не могу вспомнить, где видел твоё лицо! – Он метнул короткий взгляд на Влодарека, едва ли не показывая ему язык: – Похищение отменяется, дикая кошечка прибежала на ловца сама. Будем ждать новой вводной. – Пилот снова перевёл глаза на девушку: – Извини за грубость, дорогуша, но ты обгадила мне всю малину, причём дважды!

– Что значит «та самая»? – с подозрительным прищуром спросила Бьянка. – И почему «дважды»?

– На первый вопрос ответа ты не получишь, – отрезал Мамблер. – Слишком долго и сложно объяснять, да и нет необходимости. А «дважды» потому, что, во-первых, ты помешала вот этому идиоту выполнить его задание, а во-вторых, ты представляешь собой избыточную массу, которая сбивает корабль с курса и угрожает безопасности полета.

– Понятно, – иронически улыбнувшись и приглядевшись к мужчинам, сказала Бьянка весело. – У вас был плохой «трип». Лошадиные дозы, грязные шприцы и всё такое, да?.. Вот что, чувачки, мне лучше знать, кого я из себя представляю. Вам дважды обгадили малину, я тоже по уши в дерьме. Автобус куда-то подевался, а мне нужно во что бы то ни стало добраться до Малибу. Помогите же даме, чёрт побери! Подгоните корабль к побережью и высадите меня. Во-первых, так вы избавитесь от лишней массы; во-вторых, я перестану мешать идиоту выполнять его задание.

Мамблер заржал так громко и заразительно, что Влодарек невольно завторил ему. Пилот смеялся со вкусом, то размазывая по щекам выступающие слёзы, то хлопая себя по коленкам.

– Мы в корабле, дорогуша, но корабль не в море, а в космосе! – просмеявшись, объяснил он Бьянке. – Он называется звездолёт, понимаешь? – И Мамблер снова зашёлся в лошадином смехе.

– Мне плевать, как называется твоё ржавое корыто! – прервала кривляние пилота девушка. – «Шаттлы» приземляются на мысе Канаверал, ты посадишь свою лоханку в Малибу. «Аполлоны» садились на воду, «челноки» садятся на сушу. В Малибу в избытке и то и другое. Как масса.

– Заткнись, сука сраная! – вдруг резко изменившимся тоном рявкнул пилот, будто внутри него повернули какой-то выключатель. – Я видал в гробу твоё Малибу! Я далеко не Аполлон, но отчелночу тебя и в хвост, и в гриву, если будешь командовать или просто повышать голос! Ты сорвала нам задание, спутала к чёртовой матери все карты! Мало того, ты поставила мою жизнь под угрозу! – Он сбавил высокочастотные обороты: – Из-за наличия на звездолёте избыточной массы мы не сможем долететь не то что до Малибу – до Солнечной системы не дотянем. Ты не маленькая, с такими сиськами и жопой должна бы понимать, что это означает.

– Ну и что это означает?

Мамблер налился помидорным румянцем – такие красные томаты да ещё перцы прекрасно вызревают в Калифорнии.

– Повторяю: я видал в гробу твоё Малибу, – проговорил он раздельно, словно произносил аутотренинговую формулу, должную помочь ему выпустить пар и успокоиться. – Как пилот и капитан корабля я должен как можно скорее избавиться от, – он криво улыбнулся, – от избыточной массы. Иначе на нас с пассажиром наденут деревянные скафандры.

– Они вам будут к лицу, – заметила Бьянка.

– Ты этого уже не увидишь, – парировал пилот.

– Пожалуй, умирать мне рановато, – вслух порассуждала Бьянка. – Нельзя в Малибу, высадите меня в любом районе Земли, хоть в Сибири! Но лучше всё-таки в Малибу: я только что выиграла клёвый купальник от «Селтаеба», а в этой чёртовой Сибири не поплаваешь и не позагораешь!

– Я видал в гробу твой клёвый купальник и твоё Малибу! – снова занялся специфическим аутотренингом взбешённый Мамблер. Он вскочил и, подбежав к молчаливо сидящему Влодареку, раздумывающему, встревать или не встревать в психоделический спор кретина и кретинки, на всякий пожарный приковал звездобоя табельными цепями и браслетиками к намертво присобаченному к полу креслу. – Вот так-то лучше, – констатировал Мамблер, успокаивающе погладил Влодарека по головке и вернулся на место. – Собственно, можно было и не садиться, – сказал он, со значением глядя на Бьянку. – Сидя в кресле я не могу запихнуть тебя в «торпедник», дорогуша!

– Значит, у меня плохой «трип», – убеждала себя Бьянка, глядя мутноватыми глазами сквозь пилота. – В Филмор-Ист дерьмо, а не ширево. Как говорит Мисс Англия, скупой платит дважды. И ещё она постоянно повторяет, что недостаточно богата, чтобы покупать дешёвые вещи. Мисс Англия безусловно права.

– Точно, «трип» у тебя хуже некуда, – подтвердил скалящийся Мамблер. – А ещё у тебя крыша поехала – возможно, как раз в сторону Малибу. Поднимайся, красавица, я с удовольствием провожу тебя в последний путь!

– Что за пакость подсунул мне в Филмор-Ист этот грязный ниггер?! – вслух негодовала Бьянка, не реагируя на команду пилота. – Я видела грозовое облако, два горящих монтерейских кипариса и… церковь!… – Красивое лицо девушки приобрело чуть более осмысленное выражение. – Чёрт с тобой, чувачок! Кажется, «трип» продолжается: вышвыривайте меня в космос! Если можно, прямо над Малибу… А последнее желание здесь исполняют?

– Ещё как! – ерничая, заверил девицу пилот. – Чего изволишь?

– Засмолить косячок.

– Значит, последних желаний у тебя будет не одно, а целых два.

– Мне хватит одного «джойнта», вторую цыгарку могу свернуть тебе.

– Валяй, – смилостивился пилот. – Только не тяни резину.

– А он будет пробовать ганжу? – посмотрела Бьянка на терзающегося сомнениями, угрызениями совести и ещё чёрт знает чем Влодарека, который выглядел двукрат хуже, чем отторчавший на «кислоте» наркоман во время отходника.

– Ему нельзя, он на работе. Хватит болтать, подруга, верти цыгарку!

Бьянка порылась в холщовой сумке, извлекла курительные принадлежности и одну за другой с поразительной ловкостью свернула две самокрутки – так же ловко продавщицы сворачивали в кои-то веки «фунтики» для дешёвых фруктовых ирисок. Косячкам более пристало название «косяк» – настолько они были огромны. Девушка чиркнула зажигалкой, и корабельная рубка наполнилась дурманящим запахом «травки». Пилот и Бьянка жадно хватали «балду», Влодарек пускал слюнки и клял почём зря тот момент, когда он согласился участвовать в операции. Время превратилось в сладкий тягучий мёд – но не для всех.

– Теперь второе последнее желание, – разделавшись с косячком, объявил Мамблер. – Помнишь, я говорил, что их будет два?

Пока Бьянка расталкивала в мармеладных небесах мелкие, средние и крупные бриллианты, пытаясь опуститься на грешную землю, пилот помог ей подняться, завёл за спинку кресла, нагнул девицу головой на сиденье и с помощью браслетиков прикрепил обе руки красавицы к подлокотникам. Мисс Голландия пьяно мотала головой и мычала что-то нечленораздельное. Мамблер торопливо спустил брюки, потом занялся шортами и трусиками Бьянки. Всё подготовив, он не стесняясь Влодарека одним мощным движением вошёл в Бьянку до упора – та аж задохнулась от счастья.

– Вот тебе, красавица, твой «Селтаеб» и твоё Малибу!

– Эй, эй, кто здесь в конце концов должен соблазнять девушку?! –попробовал урезонить Мамблера звездобой, ощущая себя последним негодяем, трусом и дураком.

– Если хочешь, чтобы работа была сделана хорошо, сделай её сам, – отмахнулся паровозно пыхтящий пилот.

Бьянка не то чтобы возражала или сопротивлялась – напротив, мурлыкала от удовольствия. Поначалу остро пожалевший девушку Влодарек опять заподозрил неладное. От раунда к раунду обстоятельства, в которых ему предлагалось действовать, всё более усложнялись. «Мезозойская» простота сменилась лихо закрученным, непредсказуемым сюжетом, повороты которого вполне мог бы выдумать сценарист (он же режиссёр-постановщик), регулярно торчащий на ЛСД. Это был плохой «трип». А хуже всего было то, что Влодарек не знал, как отнесётся к спутавшему все карты форс-мажору Вуайер. Оставалось стиснуть зубы, терпеть и помалкивать. И Ян терпел и помалкивал, трусливо успокаивая себя старинной поговоркой: «Кто умеет ждать, тот получает всё».

Изнасилование (или инсценировка изнасилования?) завершилось.

– Ну вот, красавица, теперь тебе и помирать не страшно! – объявил довольный Мамблер, застёгивая брючный ремень. – Прошу в «торпедничек»!

Мамблер подошёл к настенном упульту и нажал кнопку. Раздалось шипение сжатого воздуха. Из переборки выдвинулась двухметровой длины капсула с глухим, непрозрачным фонарем. Пилот откинул фонарь, прикреплённый к корпусу капсулы на манер крышки дорогого гроба, и сделал приглашающий жест широкой, как лопата, рукой.

– Падай в «торпедник», подружка!

Вместо этого Бьянка забралась с ногами в кресло. Из глаз девушки медленно выкатились две слезинки. Она начала жалобно всхлипывать, негромко подвывая при этом – так плачут заезженные жизнью дряхлые, надоевшие всем старухи, которым дети и внуки с раздражением плюют в лицо.

Влодареку показалось, что она плачет не со страха, – просто вступила в фазу отходняка.

– Десять минут до начала корректирующего навигационного манёвра! – демонстративно взглянув на часы, объявил Мамблер. – Прошу пассажирку занять своё место.

– Неохота вставать, – судорожно зевнула Бьянка, видимо, не могущая понять, что происходящее с ней – не жёсткие глюки плохого «трипа», а суровая реальность не прощающего ошибок космоса. – Вышвырни за борт мою сумку, выкинь ещё что-нибудь, – предложила она вполне разумный выход из положения. – Неужели в твоём старом корыте не найдётся нескольких десятков килограммов ненужного хлама? – Её калейдоскопические глаза обвели корабельную рубку, в которой каждый предмет был одинаково важным, нужным и незаменимым, и остановились на притороченном к креслу Влодареке. – А нельзя вместо меня выбросить в космос этого урода? – кивнув на занервничавшего Яна, с надеждой обратилась она к пилоту. – Он ведь, как я понимаю, провалил задание? Значит, теперь всё равно не жилец. Пусть укладывается в «торпедник», он тут третий лишний. – Бьянка пьяно подмигнула Мамблеру, внимающему порочной красавице с разинутым ртом: – Вышвырни этого засранца, пилот, и мы с тобой займёмся любовью без свидетелей, по-настоящему. У меня сейчас овуляция, я хочу любви. Много, много любви. Целую пропасть любви. Мы будем любить друг друга до самого Малибу. В моей сумке куча презервативов и целая копна «травки». Кокаинчик тоже найдётся. Или ты предпочитаешь «кислоту»? Клёвая штука, от неё такие обалденные глюки – виртуальная реальность им в подмётки не годится!

Пилот энергично прокашлялся.

– Эх, крошка! – произнёс он с видимым сожалением. – Я бы в два счёта выкинул за борт этого засранца, но у меня приказ беречь его как зеницу ока. Чтобы самому не лишиться головы, я вынужден сдувать с паршивца пылинки. Извини, дорогуша, но смертный приговор ему пока не подписан. – Его вдруг словно укусила какая-то муха. Глаза пилота остекленели, и он теряя терпение гаркнул: – Залезай в «торпедник», сучка, Малибу уже заждалось тебя!

– Голова раскалывается так, будто я не «травку» курила, а торчала на ЛСД, – пожаловалась Бьянка. – Отходняк он и есть отходняк! Так и быть, паренёк, вышвыривай меня за борт. Лучше в один миг превратиться в ледышку, чем мучиться после плохого «трипа» в дурной компании двух трусливых мудаков!

– Эй, Мамблер, выкинь за борт меня! – неожиданно для себя предложил Влодарек и услышал свой голос как бы со стороны. Голос звучал фальшиво.

– Трепло! – даже не взглянул на звездобоя Мамблер и, протянув руку Бьянке, помог ей выбраться из кресла.

Подойдя к открытой капсуле, Бьянка обернулась на медленно умирающего в кресле Влодарека.

– See you later, alligator!11 Если отыщешь новые подштанники, постарайся отомстить за меня!

– Оставь сумку, малохольная! – грубо прервал её излияния пилот. – Всё должно остаться людям.

– Я к ней привыкла.

Бьянка показала пилоту язык и забралась в капсулу с таким видом, словно ей предстояло прокатиться на американских горках. Повозилась, устраиваясь поудобнее, и затихла. Сумку она прижимала к груди.

– Молодчина! – похвалил Мамблер, его «комплимент» был Мисс Голландии как мёртвому припарки. – Не бойся, ты ничего не успеешь почувствовать.

Бьянка не ответила.

Мамблер захлопнул фонарь, внимательно осмотрел капсулу и перешёл к пульту. Блестящий цилиндр с лёгким шорохом исчез в разверзшемся проёме люка. Крышка автоматически встала на место. Пилот надавил на рычаг. Зажглась красная лампочка; спустя некоторое время она погасла. Мамблер подождал немного, пощёлкал клавишами, люк открылся, и оттуда выползла капсула. Процесс вышвыривания «зайчихи» в космос занял не более минуты.

Нервно насвистывая, Мамблер приблизился к капсуле, откинул фонарь и, как почудилось Яну, с некоторой даже опаской заглянул внутрь. Ян до последней секунды надеялся, что всё обернется шуткой, разыгранной как по нотам с целью пощекотать звездобою нервишки и всласть поизмываться над ним. Он сгорал от стыда, он должен был помочь девушке, но словно одурманенный этим чёртовым ЛСД, повёл себя как недоумок, тюфяк и рохля. Однако, положа руку на сердце, стоила ли Бьянка ван де Вельде целой галактики Млечный Путь? Это был вопрос вопросов! Как ни нравилась девушка Влодареку, он с болью в сердце решил, что контроль над Млечным Путем всё-таки важнее.

– Кранты! – распрямившись, облегчённо выдохнул Мамблер и подмигнул звездобою. – А я уже начал сомневаться, что эту обкуренную оторву удастся вытряхнуть из капсулы. Прилипчивая оказалась – как лист монтерейского кипариса к Малибу!

– Жалко девчонку, – сказал ощущающий себя убийцей Влодарек.

– Себя бы пожалел, идиот!

– Пожалей лучше ты – освободи от этих собачьих цепей.

– А стоит ли? – засомневался пилот и, подумав немного, всё-таки «расковал» звездобоя.

– Что будем делать? – спросил Ян, массируя запястья и ладони.

– Ждать новой вводной.

Ян посмотрел на Мамблера с недоверием. Теперь, когда они снова остались вдвоём, он раскрепостился и развернул плечи. В отсутствие девушки с мигдоловцем можно было побеседовать, что называется, по душам.

– Послушай, – начал Влодарек развязно, – ты случайно не подрабатываешь в свободное от делания пакостей время сдачей спермы в генетический банк?

– Представь себе, нет. У них не нашлось для меня достаточно большой ёмкости… А почему тебя это волнует?

– Потому что отрицательный ответ дает мне право отшибить твои никому не нужные потные яйца!

Ян целился Мамблеру в промежность, намереваясь нанести настоящий, полновесный удар, но его правая нога лишь коротко дёрнулась – так дёргается препарированная и растянутая на подвеске лягушачья лапка, в которую полоумный экспериментатор ткнул лабораторным электродом. Наверное, звездобой засиделся – в его ногах разливался «боржом».

Мамблер испуганно отскочил, в его лопатообразной ручище матово блеснул пистолет. Вряд ли такое горячее и острое блюдо изначально входило в экзотическое меню четвёртого раунда хрономатча.

Влодарек оскорбительно засмеялся.

– Что, перетрусил, приятель? Тебе бы только с обкуренными девками воевать!

Мамблер свекольно побагровел – так бывает при трёхдневном запоре.

– Ах ты наглая рожа! – задыхаясь, взревел он, убрал пистолет в карман и медленно сжал кисти рук в огромные, страшные как смертный грех кулаки.

Влодарек вроде был готов к кулачному поединку, тем паче что поднабрался опыта и сноровки в недавно закончившемся третьем раунде хрономатча. Но пошлый опыт отправился прямиком коту под хвост, а сноровка – под хвост коню. Похоже, Ян отсидел не только ногу.

Смазанным пятном мелькнул перед глазами звездобоя пудовый кулак. Удар пришёлся ему по левой скуле, туда, где за щекой обычно располагаются коренные зубы – моляры (если они, конечно, ещё есть). Яну приходилось держать удары и посильнее, но парню немного не повезло – как не фартило все последние сорок-шестьдесят минут. Пришла беда – отворяй ворота, доставай из трепещущей сетки очередной пропущенный мяч. Влодарек пошатнулся, споткнулся и упал – виском на подлокотник кресла. На том и завершился для хронопоединщика первый психоделический «трип» незадавшегося четвёртого раунда.

Влодарек грохнулся на пол и потерял сознание – если можно так выразиться, «отсидел» мозги.

* * *

Бьянка вздрогнула и очнулась от наркотического транса. В уши хлынули звуки и шумы, словно оттуда вынули вату. Кто-то настойчиво стучался в дверь туалета.

– Сейчас, сейчас! – проронила девушка, торопливо приводя себя в порядок.

На пороге стояла Барбара Энн. Кончик её загорелого носа брезгливо морщился – не из-за специфических сортирных запахов, впрочем. Вентиляция автобусного туалета работала исправно, но против ароматов «травки» и ему подобных воздуховодная кишка вентиляционной системы была тонка.

Блудливые глаза менеджерши и калейдоскопические глаза Бьянки ван де Вельде встретились.

– Я думала, тебе стало плохо, милочка, а ты опять за своё, – заговорщическим шёпотом, исключающим подслушивание, сказала Барбара – пока без намёка на укоризну. – Если ещё раз заторчишь в неурочное время в неподобающем месте, пеняй на себя… Ступай на место, живо!

Бьянка сделала шаг вперёд, и не сдержавшая похотливой улыбки Барбара Энн на секунду прижала девушку к косяку (дверному, конечно!) своим выдающимся в прямом и переносном значении слова бюстом.

– Сегодня ночью будешь спать со мной, – объявила Барбара. – Не придёшь – заказывай ближайший рейс в свои, – она пренебрежительно усмехнулась, – в свои низменные Нидерланды.

– Рейс номер 505,12 – сказала Бьянка насмешливо и решительно высвободилась из-под пышного бюста менеджерши. – Заказывать билеты – не моя работа.

– Я тебя заложу, – пообещала Барбара, и девушка поняла – заложит.

– Да пошла бы ты в задницу! – сказала Бьянка спокойно и с независимым видом отстранила заступающую ей дорогу прилипчивую американскую virago – популярному мозольному пластырю “Blue Jay” и не снились такие выдающиеся адгезионные качества. – Туда ты безо всякого билета пролезешь, тётка с острова Лесбос. И без мыла тоже.

* * *

Суприм-Д неотрывно смотрел на большой экран, куда проецировалось изображение с хроноскопа. Он так увлёкся, что не замечал, как его рука непроизвольно вцепилась в костлявое плечо Вуайера. Мокрый как мышь Вуайер не решался стряхнуть руку Большой Одержимости Гуманоида. Он боялся даже глубоко дышать, дабы не навлечь на себя гнев патрона, имеющего обыкновение мгновенно вспыхивать, взрываться, выстреливать сарказмами – и вправду как боевой кумулятивный патрон. Лишь когда Мамблер сказал: «Кранты!», – Суприм-Д шевельнулся, обмяк, разжал пальцы и повернулся лицом к Хроноразводящему. Лицо Суприм-Д было лицом покойника – такое же «сонное» и бесстрастное. На самом деле Б.О.Г. находился в последнем градусе бешенства, и его внешнее «покойницкое» спокойствие не могло обмануть подчинённого.

– Что происходит, друг мой? – спросил он Вуайера с хорошо знакомой тому зловещей ласковостью.

Вуайер нервно облизнул губы.

– Осмелюсь доложить, не могу знать.

Взрыва не последовало – во всяком случае, того, которого ожидал Вуайер. Суприм-Д неожиданно рассмеялся мелким, дребезжащим смехом безумца – не буйного, но подающего большие надежды на повышение психиатрического статуса.

– Смотри мне в глаза, друг мой! – произнёс он свое любимое, тысячу раз слышанное Вуайером. – Не могу или не хочу? А может, ты устал от возложенных на тебя почётных обязанностей?

– Один момент! – не ответив, взмолился Вуайер и с ловкостью работающего с сорокавосьмидорожечным цифровым магнитофоном звукорежиссёра пробежался длинными пальцами по кнопкам, клавишам и регуляторам «микшерского» пульта.

Спустя несколько минут Ян Влодарек на проекционном экране без чувств растянулся во весь рост на полу капитанской рубки звездолёта «Хамбаг». Вуайер задействовал режим стоп-кадра и продублировал остановку, зафиксировав далеко не прекрасное мгновенье своеобразным «хроноручником».

– Её не должны были выбросить, – сказал он чуть не плача, словно только что потерял любимую и единственную дочь. – Произошла непредвиденная накладка.

– Но её выбросили, – сухо напомнил Суприм-Д. – Непредвиденная накладка – это масло масляное, тавтология. А «предвиденная накладка» – нелепица, нонсенс. – Он помолчал и, ещё больше нахмурясь, добавил: – Мне не нравится, как ты выстраиваешь сюжет. Мне всё это вообще не нравится.

Хроноразводящий едва удержался от того, чтобы не начать обкусывать ногти – была у него в детстве такая вредная привычка. Потом он покончил с ней и стал часто и подолгу смотреть в хроноскоп, но это оказалось намного вреднее. По-видимому, сам находящийся рядом с Вуайером Б.О.Г. удержал его от пораженческого, мальчишеского жеста, и пальцы Хроноразводящего замерли в нескольких сантиметрах от покрытого нездоровой желтизной лица.

– По счастью, хроноинжекция в данном эпизоде не проводилась, – отпотевая как вынутая из холодильника бутылка минералки, которой он с переменным успехом подлечивал барахлящую печень, нащупал спасительную соломинку Вуайер. – Это значит, мы можем стереть «отснятый» хроноскопом брак и отмотать хроноленту назад, в исходную точку.

– Я понимаю, что хроноинжекция не производилась, – проявляя дьявольское терпение, пробурчал Суприм-Д. – Я хочу знать, кто и как смог нам помешать.

– Я тоже, – кивнул Вуайер, в расстройстве не замечая, что его слова прозвучали вызывающе дерзко – не в аспекте тона, тембра и децибел, а в вязком контексте нелицеприятного разговора. – Стоп-кадр – чрезвычайно энергозатратный режим. Удерживая его, можно доиграться до нового Большого Взрыва. Предлагаю стереть неудачный кусок. Это нам по силам, ибо, напоминаю, эпизод не содержал даже ничтожной хроноинжекции. А пока будет проходить стирание, я постараюсь во всём разобраться и внести коррективы.

Суприм-Д вперил в Хроноразводящего холодный, пронизывающий до мозга костей взгляд – рентгеновские лучи и то были мягче.

– Увы, подтверждается старая истина, – негромко заговорил он, обращаясь не столько к Хроноразводящему, сколько к самому себе. – Как только стержнем сюжета становится женщина, всё идет наперекосяк. Впредь старайся избегать подобных эпизодов. Во всяком случае, не перебарщивай, не увлекайся ими. Я имею в виду как женщин, так и эпизоды.

– Но ведь женщина и жизнь – почти синонимы! – с неожиданно прорезавшейся смелостью возразил Вуайер и тут же поспешил загладить вину: – Я сотру эпизод так чисто, что о нём не вспомнит ни один атом, электрон и кварк!

– Сотри его так, Вуайер, чтобы о нём не вспоминал ни ты, ни я, и особенно этот, как его… звездобой Ян Влодарек, – проговорил Суприм-Д после длительного мрачного раздумья. – Сотри – и для гарантии отмотай очищенную хроноленту назад.

– Будет исполнено, шеф! – засуетился счастливо избежавший разрушительного смерча грубых репримандов Вуайер.

– А сценарий? – усмехнулся Суприм-Д. – Ты перепишешь сценарий эпизода?

– Ни в коем случае. После неудачного прыжка в воду прыгун немедленно поднимается на вышку и совершает очередной прыжок. Если мы поплывём в русле не совсем объяснимых пока событий, неудача забьётся нам в подсознание и начнет выедать мозг, как жучок-короед выедает сердцевину дерева. Тем более что речь идет о Древе Альтернативных Вселенных.

Суприм-Д благосклонно потрепал Хроноразводящего по желтоватой, как у Челубея и виртля Сапара, щеке.

– Ну что же, друг мой, – произнёс он слегка повеселевшим тоном. – Как говорится, тебе и хроноскоп в руки. Желаю удачи!

2. Вторая петля. Рыцарский жест.

В первое мгновение Влодарека охватило веселье. «Зайцы» на звездолётах и морских кораблях – рутина, на которой от века зиждется бытующий среди пилотов звёздных кораблей и морских волков обширный космический и морской фольклор. Но в данном случае космическим «зайцем» оказалась прехорошенькая девушка, и в этом Яну виделся некий элемент новизны.

И тут звездобоя как громом поразило.

Вместо добродушной, доброжелательной, лучезарной улыбки на лице Влодарека вперемешку с каплями пота проступили растерянность и замешательство. Девушка была вылитой Бьянкой ван де Вельде, которую Ян всего пять-десять минут назад выбрал из электронной колоды обворожительных красавиц. Та, кого Яну предписывалось выкрасть, заявилась на корабль сама!

В иных обстоятельствах Влодарек посчитал бы подобный оборот знаком благосклонности фортуны. Но «досрочное прибытие» красавицы шло вразрез с мизансценой четвёртого раунда, расписанной в общих чертах Вуайером и детализированной Мамблером. Нет, это был не знак благосклонности судьбы, а предупреждающий знак. Влодарек понимал, что сюжетная гладкость и выверенность предыдущих хронораундов искусственна, нарочита. Вуайер усыпил его бдительность и вот теперь огорошивает сюрпризом. Ровное шоссе неожиданно сменяется ухабистым просёлком – широчайший простор для импровизаций!

Влодареку вдруг вспомнилась надпись на одном из высокогорных тибетских перевалов:

Научились ли вы радоваться препятствиям?

В самом деле, русские (американские) горки намного интереснее вращающейся в одной плоскости примитивной детской карусели. Если Ян не найдёт в себе сил возрадоваться специально созданным Вуайером препятствиям, то по меньшей мере постарается встретить их с достоинством, как минимум – с покорностью судьбе…

Мамблер шумно дышал и не решался открыть рот – язык проглотил, что ли? Положение его было незавидным – форс-мажорную кашу обязан расхлёбывать капитан корабля. Влодарек периферическим зрением наблюдал за охваченным столбняком удивления пилотом. Либо Мамблер – прекрасно вышколенный Вуайером имперсонатор, либо в сюжет хронораунда вмешалась неведомая третья сила. Если верно последнее допущение, Ян и пилот находятся в одной лодке. В смысле, в корабле – так оно, кстати, и есть. Значит ли это, что Яну можно рассчитывать на помощь пилота, или тот по-прежнему пребудет в роли бесстрастного посредника и наблюдателя, преданного слуги Вуайера? Интересно, узнал Мамблер Бьянку ван де Вельде?

Бьянка, или та, кого Ян принимал за Бьянку, продолжала стоять в дверном проеме, с почтением поглядывая на пистолет в руке пилота, при этом в выражении её лица преобладала неуместная сейчас… мечтательность? У девушки были совершенно поразительные калейдоскопические глаза, их лучащийся нездешним светом взгляд гипнотизировал струхнувших мужчин и шутя размягчал воронёную сталь пистолета, заставляя его ствол загибаться книзу. Немая сцена затягивалась, Влодарек был готов провалиться сквозь землю. Что же в таком случае должен был чувствовать бедный Мамблер?!

Причудливые геометрические узоры в глазах-калейдоскопах девушки неуловимо перестроились. Что-то едва слышно звякнуло – может, крошечный квантик времени перескочил со ступеньки на ступеньку? Непомерно расширенные зрачки красавицы вернулись к нормальным размерам; внутренний «трансфокатор» сфокусировал взгляд на вытянутых лицах потерявших дар речи потенциальных кавалеров. Девушка набралась смелости, выступила вперёд и смогла наконец закрыть за собой дверь туалета. Звездолётный гальюн был слишком неподходящим фоном для сказочно красивой Мисс Голландии и особенно для её переливающихся всеми цветами радуги, калейдоскопически меняющих выражение глаз, но и на таком невыигрышном фоне она смотрелась потрясающе.

– Вы новые охранники? – первой заговорила девушка. – А где же автобус? Что здесь произошло?

– Мы не охранники, но будем защищать тебя до последнего вздоха, – неудачно пошутил Влодарек.

– Заткнись, урод! – оборвал пассажира Мамблер. – И ты не тарахти, безбилетница! Вопросы буду задавать я на правах капитана корабля. – Он одарил девушку той ещё улыбкой, почмокал языком, наслаждаясь созерцанием её высокой груди, и медоточивым голосом девственника-шестиклассника, зазывающего в свою обклеенную фотографиями обнажённых старлеток комнату старшеклассницу-соседку, проговорил: – Проходи в рубку!

Мамблер спрятал пистолет, но предусмотрительно пропустил вперёд и девушку, и Влодарека – не из приверженности к условностям политеса, просто застраховался от неожиданного удара сзади по затылку. Он не доверял прекрасной незнакомке, а ещё больше не доверял хронопоединщику.

Все трое переместились в капитанскую рубку и расселись по вспомогательным креслам, привинченным к полу поодаль от центрального поста управления.

– Как твоё имя и что ты здесь делаешь? – обратился к девушке пилот, не замечая бьющего по барабанным перепонкам идиотизма, содержащегося во второй части сложносочинённого вопроса.

– Меня зовут Бьянка ван де Вельде, – сообщила девушка. – А что я здесь делаю… – В её калейдоскопических глазах появился озорной блеск. – Хотела бы я сделать что-нибудь, что помогло бы мне возвратиться в комфортабельный автобус! Это, как я поняла, капитанская рубка? Надеюсь, твоя старая галоша дрейфует поблизости от побережья Калифорнии? Если так, я доберусь до Малибу не по суше, а по воде. Вот будет сюрприз для Игуменьи!

– Значит, ты та самая Бьянка ван де Вельде? – вслух медленно выговорил пилот, неохотно осознавая удивительный факт и безуспешно пытаясь смириться с ним. – Он озабоченно поглядел на звездобоя, чья победа в этом раунде или даже простое участие в нём неожиданно оказались под большим и трудно разрешимым вопросом. – Похищение отменяется, приятель: объект доставлен к тебе на блюдечке с голубой каёмочкой. – Он перевёл взгляд на девушку: – Позволь представиться, красотка: я пилот и капитан корабля «Хамбаг» Мамблер. Моё слово на этой, как ты выразилась, старой галоше, – закон!

– Дай мне слово, которое закон, что как можно скорее высадишь меня на побережье, – не испугавшись, огорошила пилота просьбой Бьянка. – Я вместе с другими претендентками на титул Мисс Вселенная ехала в автобусе на пляжи Малибу. Чёрт его знает, каким ветром занесло меня к вам на корабль. Вы меня выкрали, что ли? Я смертельно боюсь качки, но тут вроде не качает… Мы, наверное, уже ошвартовались, да?

– Шли мы Бискайским заливом, нас штивает, мы шуруем, – вставил Влодарек негромко.– Ты упомянула какую-то игуменью, но на монашку похожа так же, как я – на Мистера Универсум.

– Помолчи-ка, умник! – одёрнул пассажира пилот и строго посмотрел на девушку: – Кто такая Игуменья?

– Это прозвище нашей сексуально озабоченной менеджерши, -отвечала Бьянка небрежно. – Её слово для нас – закон.

Влодарек засмеялся, а Мамблер налился помидорным румянцем.

– Хочу тебя разочаровать, подружка: ты попала не на морской, а на космический корабль, – объявил пилот с таким суровым видом, с каким по телевизору объявляют затюканному идеологическими хроноинжекциями народу о начале новой большой войны. Он кивнул на дисплей, где высвечивалась надпись, предупреждающая о появлении на корабле избыточной массы. – Ты находишься на борту специального звездолёта, дорогуша! Он перегружен, и причина перегруза – твоя симпатичная задница!

– Да ладно заливать-то! – недоверчиво улыбнулась Бьянка. Она заговорщически подмигнула мужчинам: – Мал-мала подширнулись, да? Я всецело за эти настроения!

– Спасибо за чётко выраженную позитивную позицию! – ввернул Влодарек.

– Заткнись, приятель! – в который раз призвал его к порядку Мамблер. – Я видал в гробу твоё Малибу, твою сексуально озабоченную менеджершу и твоё участие в конкурсе, потому что если не избавиться от лишней массы, нас всех ожидают большие неприятности! – грубо растолковал он девушке создавшуюся ситуацию. – Соображаешь, что это значит?

– И что же?

Мамблер позеленел от злости.

– Как капитан я должен без проволочек вышвырнуть лишнюю массу за борт. Если я проканителюсь, ты не попадёшь не только в Малибу, но и на шафт^13 к этому похотливому уроду, – попугал он девушку. – Избыточную массу желательно удалить с корабля до начала главной коррекции курса.

– Значит, не видать мне Малибу как своих ушей, - опечалилась Бьянка. – На кой чёрт сдался мне тогда новенький купальник от «Селтаеба»?… Ладно, лечу с вами! – сказала она решительно, одаряя мужчин ослепительной улыбкой – моляры, резцы и неярко выраженные клыки общим количеством в тридцать два, без единой пломбочки и пятнышка, зуба были само совершенство.

Влодарек подумал, что такими зубами Бьянка может запросто перегрызть главные корабельные кабели и тем самым поставить жирный крест на его задании – и не только на нём.

– Куда это с нами? – не сдержал улыбки пилот.

– Туда, куда вы направляетесь. Разве это непонятно?

– Смерть в открытом космосе – не из мучительных, – заметил пилот. – Раз – и ты уже в Малибу!

– Выбрось за борт меня, – неожиданно для всех и тем более для себя предложил Влодарек так, словно пел с чужого голоса.

Бьянка посмотрела на звездобоя с пробуждающимся интересом.

– А это идея! – обрадованно апеллировала она к пилоту. – На кой чёрт сдался тебе этот урод? Он несёт такую несусветную чушь, будто уже целый год без перекуров торчит на «кислоте»! Он под «балдой», верно ведь?

– Хуже, детка, гораздо хуже!

– Слушай, ты, капитан старой каракатицы! – воззвал к пилоту Влодарек. – В твои сказки насчёт избыточной массы, якобы мешающей кораблю лечь на правильный курс и угрожающей его живучести, трудно поверить даже под хорошей «балдой»!

Мамблер бросил на звездобоя свирепый взгляд.

– Угомонись, засранец! – пригрозил он. – Знаешь же, что тебя не велено трогать до оглашения результатов хронома… – он прервался, поняв, что едва не сболтнул лишнего, и поправился: – до подведения итогов спецоперации… С каким наслаждением вышвырнул бы я за борт этого хвастунишку! – воскликнул он, завладевая вниманием девушки. – Но человек предполагает, а Б.О.Г. располагает… – Пилот всё-таки проговорился и прикусил язык.

Воцарилось неловкое молчание.

– Вот невезуха так невезуха! – потерянно проронил Мамблер. – Я предчувствовал, что волосатый урод изгадит мне всю малину!

Влодарек хотел напомнить пилоту, что тот связывал потенциальные неприятности не с законным пассажиром мужского пола, а с женщиной, но благоразумно промолчал.

– Неужели мне суждено погибнуть на космическом холоде? – грустно вымолвила Бьянка. В её прекрасных глазах проблеснула искорка надежды: – Давай выкинем за борт мою сумку, одежду, обувь, – ухватилась девушка за призрачную соломинку. – Выбрось в космос одежду и обувь пассажира, ещё какой-нибудь хлам… В конце концов ради спасения дамы и сам капитан мог бы избавиться от одежды и лишних вещей!

– Но не от заблуждений, – тихонько сказал Влодарек.

– Заткнись же наконец! – рявкнул на него Мамблер. – Не то я помогу тебе!

Бьянка вдруг беззвучно заплакала, закрывая лицо ладонями. Влодарек с внутренней иронической ухмылкой при возможно более нейтральном выражении лица с интересом ожидал развития событий. Ни о какой работе по заданию теперь не могло быть и речи.

Бьянка отняла ладони от лица и с мольбой посмотрела на пилота.

Мамблер не выдержал взгляда обречённой на смерть красавицы, заёрзал в кресле и уставился в стену.

– Десять минут до коррекции курса, – ни на кого не глядя, тусклым голосом объявил пилот.

– Хочешь, я пересплю с тобой? – использовала Бьянка последний козырь любой женщины.

Мамблер устало усмехнулся.

– Это по части пассажира, но он такого подарка пока не заслужил… Ты ведь прямым ходом из Калифорнии? – зачем-то уточнил пилот и, не дожидаясь ответа, обречённо махнул рукой: – «Травки» у тебя случайно не найдётся?

Бьянка перестала всхлипывать и приободрилась.

– Такие дела на самотёк не пускают. У меня всегда есть и «трава», и «крэк», и что-нибудь на третье – запас карман не тянет. Я прикупила «дурево» на Жулик-стрит – это Сансет-бульвар рядом с Беверли Хиллз, – когда нас возили на экскурсию к дому Ринго Старра.

– Забей мне косячок, – голосом страждущего и алчущего забвения мученика попросил Мамблер.

– Шесть секунд!

Бьянка порылась в сумке от «Селтаеба», достала всё необходимое и с поразительной ловкостью свернула две самокрутки с марихуаной – будто несколько месяцев стажировалась на Кубе по приглашению самого Фиделя Кастро, перенимая опыт у тамошних крутильщиц гаванских сигар.

Мамблер, с восхищением следивший за проворными пальчиками порочной Мисс Голландии, одобрительно хмыкнул. Он поднёс косяк к резко очерченным ноздрям, понюхал и довольно кивнул. Длительное время работая по «квадрату» Западного побережья США и особенно Южной Калифорнии, мигдоловец в целях углублённого изучения местной хронообстановки и подробной классификации психологических типов аборигенов давно уже заразился от туземцев одним из основных недомоганий пока ещё не «хроноинжектированного» двадцатого века, поэтому знал толк в переполняющих Калифорнию да и всю лицемерную Америку пороках.

– «Травка» высший сорт!

– А пассажиру свернуть косячок? – спросила Бьянка, доставая зажигалку.

– Ему нельзя, он на режиме.

Девушка чиркнула зажигалкой, прикурила, поднесла огоньку пилоту – и по капитанской рубке вкрадчиво заструился дурманящий дымок.

– Croovy!14 – выдохнула Бьянка, улетая от приставучей менеджерши, от «Селтаеба» и от Малибу в прекрасную страну Психоделию.

Мамблер тоже погрузился в наркотическую нирвану, напрочь позабыв об избыточной массе.

– Эй! – встревоженно окликнул новоявленного «торчка» Влодарек. – Ты опоздаешь с коррекцией курса. Истекли уже восемь минут из десяти!

В ответ раздался совершенно безумный басовитый смех, с ним контрапунктировал серебристый колокольчик Бьянки. Ян остро пожалел, что не попробовал убедить Мамблера разрешить засмолить косячок. Балдел бы сейчас за компанию (хоть и в сомнительной компании), а не мучился бы тревогами и страхами по поводу незаладившегося четв`ртого раунда хрономатча.

– Я вас надул! – корчась от смеха, сообщил схвативший «балду» пилот. – Времени ещё сколько угодно. – Он поднялся и стал похож на идиота, который учится кататься на роликовых коньках среди стада носорогов. – Но время шутить не любит, ребята! – с умным видом возвестил он и безадресно погрозил пальцем. – Пришла пора сбросить излишки массы.

– Не мельтеши, – с блаженной улыбкой попросила пилота Бьянка. – Сядь, чувачок, не мешай ловить кайф.

Не слушая Бьянку, пилот подошёл к вделанному в переборку пульту.

– Иди сюда! – раскоординированным жестом поманил он Влодарека.

Ян подумал и подчинился.

– Мы стоим у пульта управления «торпедником», – начал просвещать звездобоя Мамблер. – Вот эта кнопка открывает внутренний люк. Этот рычажок контролирует выдвижение капсулы. Красный рычаг открывает внешний люк и одновременно приводит в действие катапульту… Просёк?

– Просёк, но я не смогу выбросить девушку за борт, – переходя на шёпот, наотрез отказался Ян и покосился на Бьянку – та вряд ли прислушивалась к разговору, оттягиваясь по полной программе. – Капитан ты, тебе и разгребать форс-мажорное дерьмо.

– Значит, ты не врубился, «пионер»,15 – констатировал Мамблер и нажал кнопку привода внутреннего люка.

Послышалось шипение сжатого воздуха, крышка откинулась. Мамблер передвинул рычажок, из проёма выдвинулся гладкий металлический цилиндр. Пилот откинул непрозрачный фонарь, при этом вид у него был как у судебно-медицинского эксперта, открывающего крышку гроба с подлежащим эксгумации трупом. Он забрался в капсулу с ногами и стал шумно устраиваться. Его почти двухметровое тело с трудом поместилось на своеобразном гибриде смертного одра с прокрустовым ложем.

– Счастливо оставаться, «пионер»! – прозвучало из «торпедника» как из бочки. – Не позволяй девке двигать твою крышу, иначе тебя ожидает крупный стремак. Эта шмакодявка гонит туфту, она сама – туфта в гавайке и шортах… Въехал? Тогда захлопывай крышку!

Влодарек оглянулся на погружённую в свой обкуренный внутренний мир Бьянку и, поколебавшись, закрыл фонарь, мечтая лишь о скором «вызове на ковёр» к Вуайеру, который смог бы всё объяснить. Он нажал кнопку, капсула исчезла в открывшемся проёме, люк с шипением встал на место. Ян передвинул вниз большой рычаг. Зажглась красная лампочка, вскоре медленно, как светильники в кинотеатре, погаснувшая. Влодарек проделал необходимые манипуляции, и капсула снова оказалась в рубке. Откидывая фонарь, Ян желал остаться в дураках и мечтал быть осмеянным и освистанным за легковерие. Ничего этого не случилось: «торпедник» был пуст.

Вдруг Ян почувствовал на затылке взгляд девушки, и его окатила жаркая волна – так бывает с человеком, поскользнувшемся на обледенелом тротуаре. Не ожидая ничего хорошего, он медленно повернулся кругом.

Бьянка смотрела на звездобоя с презрительной усмешкой на коралловых ланитах. От её прежнего озорного вида не осталось и следа. Привычным движением она достала из сумки обыкновенную (без «травы») сигарету, зажгла её и снова устремила на звездобоя пристальный изучающий взгляд переливчатых калейдоскопических глаз.

Под этим взглядом, который можно сравнить с дистанционным оптическим детектором лжи, Влодареку сделалось неуютно. С трудом передвигая непослушные ноги, Ян добрался до кресла и в изнеможении рухнул на подушки.

– И что дальше? – совершенно трезвым голосом спросила Бьянка.

– А что дальше? – делая ударение на втором слове, тупо переспросил Влодарек и, покраснев как рак, вспомнил о порученном задании. – Извини, но мне приказано тебя соблазнить.

Бьянка улыбнулась: не оскорбительно – дружелюбно.

– Овладеть – пожалуйста, соблазнить – никогда.

Она вдруг легко вспорхнула с места и мягко, как кошка, устроилась на подлокотнике кресла Влодарека. Очень породистая кошка. И с опасными когтями-маникюром.

– Время – деньги, – зашептали её горячие губы прямо в ухо звездобоя – так поступают агентессы, не желающие доверять секреты «жучкам» и «клопам» , повсюду расставляемым вездесущими космическими шпионами, в том числе и теми, кого за уши не оттащишь от хроноскопа. – Ты не поверишь, «пионер», каких колоссальных расходов требует даже едва заметный откат назад. И вообще, шутки с временем, как и шутки с женщинами, глупы и неприличны – заруби это себе на носу!

Бьянка вернулась в кресло, продолжая спокойно курить и изучающе поглядывая на сбитого с толка звездобоя.

Влодарек безуспешно пытался осмыслить сказанное девушкой – сказанное, по-видимому, неспроста. «Может быть, Вуайер остался недоволен прежним наблюдателем-посредником, роль которого исполнял Мамблер, и передал его функции этой загадочной прелестнице? И, как обычно, произвёл замену с присущей ему тягой к дешёвым сценическим эффектам?» И Ян ещё энергичнее заскрипел мозгами в поисках ответа на мучившие его вопросы, но тут увидел, что в него летит дымящийся сигаретный окурок.

Окурок ударился в грудь звездобоя и упал ему на колени.

Ян вдруг ощутил себя стоящим на краю бездонной пропасти – но не во ржи, а по уши в дерьме.

Бьянка ван де Вельде смотрела на него с искренним сочувствием. Калейдоскопические картинки в её расширившихся на пол-лица и без того больших глазах сменяли друг друга с невиданной бвстротой.

– Что происхо… – начал было Влодарек, но его враз охрипший голос прервался на полуслове и растворился в упавшей на мир темноте – вместе со взыскующим ответа обладателем голоса.

* * *

Барбара Энн деликатно постучала в дверь туалета. Оттуда не доносилось ни звука. Она постучала снова, более настойчиво. Потом подёргала ручку и убедилась, что дверь заперта изнутри. Третья выбитая костяшками пальцев Барбары дробь была не деликатной и не настойчивой – требовательной. Требовательность обеспокоенной менеджерши осталась без ответа: открывать ей явно не собирались.

Вполголоса выругавшись сквозь зубы, Барбара достала ключ и, наплевав на чужое прайвэси, отперла замок и толкнула створку двери.

Пропахший «травкой» и ещё чёрт знает чем закуток автобусного туалета был абсолютно пуст.

This bird has flown (пташка упорхнула) – вместе с выигранным купальником.

* * *

Красные от бессонницы глаза Суприм-Д метали язвительные молнии, но съёжившемуся от страха Вуайеру чудилось, что в него кидают свежим калом – и каждый раз попадают в лицо.

– Жми «стоп-кадр»! – злобно скомандовал взбешённый Суприм-Д растерянно моргающему Хроноразводящему.

Вуайер вышел из столбняка и на автопилоте исполнил приказ. Слова застряли в горле экранного Влодарека, картинка на проекционном экране пеерестала мельтешить, замерла и сделалась не отличимой от мутноватой старинной фотографии – обычное качество для хроноскопа, пронизывающего насыщенную бесчисленными помехами толщу времени.

– Изволь объясниться, неряшливый друг мой! – потребовал Суприм-Д.

Вуайер затягивал с ответом – собирался с мыслями.

– Отрицательный результат – тоже результат, – наконец озвучил он весьма демагогическую преамбулу. – Полагаю, в четвёртый хронораунд уже во второй раз вмешиваются те же, кто пуга… кто надоедает вам искусственно созданным полтергейстом. Думаю, они не угрожают нам, просто дают знать о своём существовании. Так хищный зверь заявляет о себе обитателям джунглей, оглашая ночь грозным рыком.

– Джунгли времени – самые опасные из всех, - унимая гнев, сказал Суприм-Д. – Если ты не реализуешь свой сценарий, этот глупый Влодарек станет держать нас за клоунов.

– Уверен, всё будет в порядке, – в щенячьей суетливости пополам с жеребячьим оптимизмом заверил патрона Хроноразводящий.

– Кому ещё, кроме нас с тобой, известна концовка четвёртого хронораунда?

– Никому.

– Вот поэтому организаторы полтергейста пуг… надоедают нам вмешательством в текущий эпизод, – едва не повторив оговорку Вуайера, выдвинул Б.О.Г. свою парадоксальную версию. – Значит, так, смущённый друг мой, – чётко произнес он, глядя на застывшее в изумлении перекошенное лицо Влодарека на проекционном экране. – Делу время, потехе – час. Сколько раундов ты планировал для Сапара и Влодарека?

– Так, примерно, семь.

Суприм-Д задумчиво пожевал губами.

– Похоже, придётся ограничиться пятью – время не ждет. Надо провернуть намеченную хроноинжекцию не в седьмом, а в пятом раунде. Поменять раунды местами.

– Но заставить пока не известных нам устроителей полтергейста и прочих фокусов поверить в то, что эпизодов будет по-прежнему семь. А решающая хроноинжекция будет проведена в последнем, седьмом, раунде.

– Я рад, что мы понимаем друг друга, – кивнул остывающий Суприм-Д. – Через кого думаешь подкинуть дезинформацию?

– Через Мамблера, конечно, – отвечал счастливо избежавший жестоких репримандов изворотливый Хроноразводящий. – Женщин-то вы недолюбливаете.

– Хорошо. Вноси необходимые коррективы и отматывай хроноленту назад. И смотри не зарывайся!

– Слушаюсь, шеф! Слава Богу, ситуация пока находится под нашим контролем!

– Бога нет, набожный друг мой, – сузив злобные глазки, провещал Суприм-Д наставительно. – Есть я – Большой Одержимости Гуманоид.

3. Третья петля. Жестокое сердце.

Когда Влодареку удалось вернуть на место отпавшую челюсть, он с досадой подумал, что волей-неволей становится одним из действующих лиц известного сюжета с космическим «зайцем» в главной роли. Сюжет был настолько избит, что давно превратился в непристойный анекдот с бородой – непристойный не из-за содержащихся в нём элементов пошлой и грубой эротики, а по причине непомерно отросшей бороды. Почти каждый межзвёздный бродяга имел в запасе парочку свежих историй о космических «зайцах», непрерывно обогащающих неувядаемый жанр космического фольклора. Однако мало кто из прокалённых далекими солнцами вечных странников Метагалактики мог похвастаться встречей с «зайчиком» в юбке. Хотя на стоявшей в дверях туалета девушке были яркие летние шорты – разумеется, от «Селтаеба» и, разумеется, в обтяжку.

Девушка асимптотически приближалась к идеалу женской красоты (в представлении неженатого Влодарека) и, вглядевшись в её прекрасное лицо, звездобой испытал второй в течение последних десяти-пятнадцати секунд «конжексьон».16

Челюсть бедного Яна снова отпала до самых ключиц: он узнал в девушке Бьянку ван де Вельде!

В реальной жизни Мисс Голландия оказалась ещё краше и милее, чем на презентованном корабельным компьютером электронном портрете. Радость от неожиданной встречи быстро сменилась тоскливой настороженностью: коль скоро Бьянка на корабле, нет никакой необходимости выкрадывать её из автобуса. Значит, раунд скорее всего придётся переигрывать – всё равно что заново пробежать не засчитанный спортивными судьями марафон, причём пробежать сразу после первого финиша.

Будь Влодарек вольною птицей, он воспринял бы явление безумно красивой девушки на корабль как лучший в мире подарок, но в текущем раунде ему следовало оставаться дофенистом-пофигистом. Не иначе, произошла чудовищная накладка, так пускай эту кашу расхлёбывает капитан корабля, Вуайер, Суприм-Д, – кто угодно, только не «прикомандированный» Влодарек.

Мамблер облизнул пересохшие от страха, но более всего от ярости губы и слишком шумно вздохнул – хотел замаскировать случайно вырвавшиеся ветры? Он тоже признал в девушке Бьянку ван де Вельде и как капитан звездолёта мгновенно осознал весь ужас предстоящей трудной разборки.

Девушка переминалась в дверях с ноги на ногу, с почтением поглядывая на пистолет, который пилот держал как дверную ручку. Мамблер перехватил чуть ироничный взгляд калейдоскопически лучащихся глаз и, неловко повертев «пушку», спрятал её в карман. Как бы ни был пилот огорошен появлением космической «зайчихи», его намётанный глаз определил, что красавица пребывает под воздействием стимуляторов либо наркотиков. Догадка подтверждалась калейдоскопическими глазищами в пол-лица – чем не живые дисплеи для демонстрации жёстких «кислотных» глюков?

– А что с автобусом? – обратилась к мужчинам девушка. – Куда это меня занесло? Вы новые охранники?

– Лично я – нет, – откровенно любуясь девушкой, ответил Ян. – Я скорее из тех, кого охраняют. Этапируют под конвоем.

– Попридержи язык! – зыркнул на звездобоя Мамблер глазами цвета тевтонской стали с примесью русского булата. – Заходи, нечего стоять в дверях, – предложил он красавице тем неестественным тоном, каким приглашает незваных гостей любвеобильный муженёк, только что собравшийся потереть жене спину в ванной. – Извини, дорогуша, но тебе не следует ожидать от меня рекордов пятизвёздочного отельного гостеприимства: разговор нам предстоит не из лёгких.

Мамблер разговаривал с девушкой так, будто они с нею жили на одной улице, и она по ошибке забрела к нему в квартиру из дома напротив. На первый взгляд, пилот не был похож на человека, которого дёргает за ниточки затаившийся в Мигдоле, как паук в тёмном сыром углу, Вуайер. В то же время парень выглядел не очень уверенным и решительным, компенсируя недостаток этих качеств «турбонаддувной» грубостью и развязностью.

«Интересно, кто такой Мамблер? – подумал Влодарек. – Завербованный Вуайером коренной землянин, или подготовленный к работе на Земле двадцатого века мигдоловец? Если он мигдоловец, то натаскали парня будь здоров!»

По предложению Мамблера все переместились в капитанскую рубку и расположились в поставленных кружком вспомогательных креслах. Вряд ли можно было отыскать в глубинах космоса более чуждых друг другу людей, чем собравшиеся в рубке. Виновница намечающегося «торжества» выглядела совершенно инородным телом в интерьерах специального звездолёта. Ян мысленно пожалел девушку: как правило, участь космических «зайцев» весьма незавидна, что же говорить о человеке, тайно проникшем на «заэкранированный» звездолёт мигдоловцев.

– Как тебя зовут и почему ты здесь оказалась? – задал первый вопрос пилот.

– Я Бьянка ван де Вельде, победительница конкурса на звание Мисс Голландия, – спокойно отвечала девушка. – Я Мисс Голландия, мальчики, прошу любить и жаловать. Как оказалась у вас в… – она обвела глазами рубку и неуверенно закончила: – в корабле, не знаю. Я приехала в США для участия в конкурсе за обладание титулом Мисс Вселенная. Сегодня утром нас повезли на автобусе на пляжи Малибу. Я заскочила в автобусный туалет, а вышла… – Она повнимательнее пригляделась к мужчинам: – Где же я вышла, чёрт побери?! Вы кто, морские пираты? Хотите получить за меня выкуп, да?

– Считай, я уже присвоил тебе титул Мисс Вселенная, дорогуша! – нехорошо хохотнул Мамблер. – За дурака меня принимаешь? Что у тебя в сумке, зассыха?

– Там новый купальник от фирмы «Селтаеб» и множество мелких личных вещей. Бомбы там нет, не волнуйтесь!

– Кто здесь должен волноваться? – сардонически усмехнулся пилот. – Вылетишь за борт как миленькая!

Бьянка метнула на Влодарека умолящий взгляд, Ян не выдержал немого крика о помощи и виновато развёл руками:

– Я здесь сам на птичьих правах, но постараюсь сделать всё возможное, чтобы с твоей очаровательной головки не упал ни один волосок.

Мамблера подобная наглость пассажира вывела из себя.

– Всё возможное, говоришь?! – гавкнул он на Влодарека. – Твои возможности размером с гулькин нос! Ты здесь не на птичьих правах, а ниже, гораздо ниже. Ты никто. Ты ничтожный эмбрион. Ты яйцо, причём тухлое. А яйца курицу не учат, даже свежие. У меня такое ощущение, что вы с залётной пташкой – два сапога пара. Она – трясогузка-вертихвостка, а ты, паренёк – гусь лапчатый, фаршированный.

– У меня точно такое же ощущение, только я представляю тебя не гусём, а надутым индюком, – с любезной улыбкой возвестил Влодарек. – Или тупым носорогом.

Без лишних разговоров Мамблер поднялся, вразвалочку подошёл к звездобою и слегка придушил его своими лопатообразными ручищами. Когда с кислородом начались ощутимые перебои, Ян попросил пощады. Поединок с пилотом звездолёта в зачёт хрономатча не шёл, сдача без боя была наилучшим вариантом разрядки наэлектризованной атмосферы.

Удовлетворённый результатом проделанной воспитательной работы, Мамблер вернулся в кресло.

– Ну, – обратился он к девушке, – что прикажешь с тобою делать?

– Подбрось меня до Малибу, чувачок, – сказала Бьянка, как будто просила городского таксиста подвезти её до ближайшей аптеки, где из-под полы снабжает нариков «лекарствами» очередной «доктор Роберт».

Пилот посмотрел на Бьянку так, словно девушка недавно отоварилась в этой аптеке и уже успела убедиться в чудодейственной силе «лекарств».

– Не полёт, а сплошные заморочки! – посетовал он безадресно. – Давно ты торчишь на «кислоте», прошмандовка?

– Давненько, но от случая к случаю, – отвечала девушка с вызовом. – А что, твой «паровоз» не дотянет до Малибу даже на «кислоте»?

В рубке повисла неловкая тишина. Мамблер обдумывал ситуацию, а может быть, и достойный ответ, сердито барабаня пальцами по подлокотнику кресла. Девушка приветливо улыбалась, будто ожидала не очередного ушата помоев на свою красивую головку, а изысканного комплимента «по-мигдоловски».

– Мне очень жаль, подружка, но на корабле обнаружилась избыточная масса, – нарушил молчание пилот. – И похоже, эта лишка – ты, золотце. В данных обстоятельствах корабль не сможет достичь Малибу, в лучшем случае мы дотянем только до системы Шафт. Тебя это устроит?

– Я выиграла новый купальник, – прозрачно намекнула Бьянка. – Всю жизнь мечтала позагорать в Малибу.

Пилот поморщился – так морщится обратившийся в венерический диспансер человек, когда ему вводят в мочеиспускательный канал холодный катетер.

– Мы не на Сансет-бульваре, дорогуша. До Малибу отсюда почти как до Луны. – Он улыбнулся своей глупой шутке. – Но мы и до системы Шафт «паровоз» не доведём с такой избыточной массой – у нас дров не хватит. Понимаешь, что это значит?

– А что это значит? – простодушно спросила Бьянка.

– Ты покупала дурево на Жулик-стрит? – с иронической улыбкой на устах ответил Мамблер вопросом на вопрос.

– В общем, да. А ты прикольный чувачок, мужик.

– Мы в космосе, дура! – взревел потерявший терпение пилот. – Это не морской, а космический корабль, просекаешь?! Он называется «Хамбаг», я его пилот и по совместительству капитан по имени Мамблер. У меня на борту опасный пассажир – особо важная персона. Правда, калиф он всего на часок-другой, но пока парень не разжалован в солдаты, я должен беречь его как бабушкины очки.

– Я спрашивала, что это значит, – напомнила Бьянка оставленный без ответа вопрос.

Мамблер несколько секунд пожирал Бьянку глазами с раскрытым ртом – ждал, пока насытятся глаза, чтобы затем съесть девушку уже по-настоящему – без остатка.

– Это значит, что я должен удалить избыточную массу с корабля, – загоняя желчь в пузырь, объяснил он. – В противном случае мы все погибнем.

– Так удаляй быстрее! – сказала Бьянка и с независимым видом принялась рыться в торбе-ксивнике от «Селтаеба». – Ты не станешь двигать мне крышу, если я засмолю косячок?

– Анаша, анаша – до чего ж ты хороша! – сказал Влодарек с чувством.

– Засохни, урод! – прикрикнул на звездобоя Мамблер. – Дошутишься до того, что тебе засчитают поражение в раунде. А их всего семь, чтоб ты знал.

Бьянка с непостижимой сноровкой свернула внушительного вида самокрутку – настоящую трубку мира. Осталось зажечь её и пустить по кругу, хотя, по мнению Влодарека, это вряд ли помогло бы примирению. Разворачивающиеся события настолько захватили звездобоя, что он не сразу осознал замечание пилота о семи раундах.

– Так я закурю? – спросила Бьянка как ни в чём не бывало. – Не желаете присоединиться? – И чиркнула зажигалкой.

Мамблер, разряжаясь, изо всех сил треснул кулаком по подлокотнику.

– Ты потрясающая девушка, Бьянка! – сказал он. – Но время не ждёт: совсем скоро предстоит коррекция курса. К этому моменту излишки массы должны быть выброшены в открытый космос.

Бьянка забралась в кресло с ногами и окуталась дымом, как бы давая понять, что выкурить её из корабля будет непросто. По крайней мере, до тех пор, пока она не выкурит до «фильтра» весь огромный косяк, которого с лихвою бы хватило на всю общину хиппи, тусующуюся в районе концертного зала Филмор-Ист, Калифорния, США, планета Земля двадцатого века.

– Мы не дети, капитан, – сообщила она, будучи уже под «балдой». – Но даже ребёнку известно, что на кораблях всегда имеются какие-то резервы.

– Так то ребёнку, – заметил Мамблер язвительно, – а то женщине.

Ответом ему был серебристый смех.

– Ты не системный чувак, капитан… Хрен с тобой, перестраховщик мнительный! Ты вроде говорил, что твоё гнилое корыто сможет дотянуть до системы Шафт? Гори всё синим пламенем – поворачивай «паровоз» туда!

– Сорок три тридцать четыре! – возопил потерявший самообладание Мамблер. – Слушай сюда, шалашовка обкуренная! В случае обнаружения на борту постороннего лица или лиц я как капитан звездолёта обязан неукоснительно руководствоваться «Положением о космических «зайцах». А оно гласит, что «заяц», кем бы он ни был, подлежит немедленному выбросу в открытый космос. Без выходного пособия. И, между прочим, без скафандра.

– Даже если бы «заяц» был Вуайером или самим Суприм-Д? – издевательски уточнил Влодарек.

Мамблер дёрнулся как от удара электрическим током, но сумел удержать себя в руках.

– Я неважный прорицатель, – сказал он почти спокойно, в ураганном темпе перерабатывая адреналин в бисеринки пота на лбу и пятнистый свекольный румянец на впалых щеках, - но кончишь ты плохо, помяни моё слово!

– Так! – вдруг непререкаемым командирским тоном прмолвила Бьянка. – Значит, я как «заяц» должна быть выброшена в открытый космос? Ну и ну – совсем измельчали мужики! Нацепила я стремака на свою большую задницу – придётся подчиниться… Где тут можно взвеситься, чувачок?

Мамблер едва не скончался прямо в кресле от апоплексического удара. Влодарек был обескуражен не меньше пилота. «Что задумала эта шизующаяся девица? – терялся в догадках звездобой. – Неужели она сможет уговорить тупого космического носорога не ссаживать её с «паровоза»? Ему вдруг вспомнились чёрт знает где вычитанные слова некоего капитана Шарки: «Клянусь дьяволом, девочка с изюминкой!» Правда, дело в том рассказе происходило не на космическом, а на морском пиратском корабле – невеликая разница.

Мамблер поднялся с кресла, выпрямившись во весь свой баскетбольный рост.

– Взвеситься можно, а зачем? Конкретная величина твоей массы не имеет значения. Сколько килограммов прибыло на корабль, столько его и покинет – то, что ты оставила в туалете, не в счёт. Неужели не понятно?

– Да всё мне понятно, – с досадливым нетерпением отвечала Бьянка в промежутках между затяжками. – Некайфовый ты чувачок, капитан… Не разрешаешь взвеситься, переспи со мной. Но с условием, что не вышвырнешь меня из своей лоханки.

Мамблер дошёл до белого каления и с трудом удерживался от того, чтобы не влепить девушке с косяком размером с весло заслуженную ею полновесную оплеуху. Он заскрипел зубами, как если бы его мучили глисты сразу нескольких видов. Выпуская перегретый пар, он доламывал уже второй подлокотник.

– Не разрушай до основания свой полуразрушенный имидж, – посоветовал он серьёзно и бросил быстрый взгляд на сидящего тихо, как «мышь» запаркованного компьютера, пассажира. – К сожалению, дорогуша, у меня нет мандата на исполнение подобного рода функций. Я…

– Я сделала тебе деловое предложение, придурок! – прервала Бьянка расшаркивания «капитана Шарки». – И жду вразумительного ответа.

– Сорко три тридцать четыре! – воздевая очи горе, воззвал к небесам пилот. – Я же сказал: ты обратилась не по адресу!

– Я всегда полагала, что все мужики проживают по одному и тому же адресу, когда им делают такое заманчивое предложение.

– Сорок три тридцать четыре! – в третий раз произнёс пилот свою математико-психоделическую молитву. – По этому адресу проживает мой непутёвый пассажир, но сейчас его нет дома – он на ответственном задании.

– Жаль, не он тут капитан! – подмигнув Влодареку, который с трудом удерживал на месте собственную крышу, саркастически усмехнулась Бьянка.

– Благодари судьбу, сучка сраная, что ты проникла именно на мой корабль! – пускаясь во все тяжкие, заорал затюканный пилот. – Если бы ты пробралась на рейсовый звездолет со стандартной пятёркой экипажа, они сперва накормили бы тебя «пирогом с пальчиками», а потом с шутками и прибаутками всё равно выкинули бы за борт. Не знаю, каким ветром занесло сюда твою задницу, но клянусь небом: я – тот ветер, который сдует тебя в открытый космос как пылинку вместе с твоим вонючим косяком!

– Значит, компромисса не хочешь? – улыбаясь как чудом дошедшая до нас из древности Джоконда, спокойно резюмировала Бьянка – казалось, её невозможно выбить из колеи. – Дадут мне здесь взвеситься в конце концов или нет?!! – вдруг завопила она в голос так, что Влодарек с Мамблером вздрогнули от неожиданности.

Несколько секунд Мамблер и Бьянка играли в гляделки, потом пилот не выдержал и отвёл взгляд.

– Да взвешивайся, чёрт с тобой! – сказал он беззлобно, подошёл к дальней переборке и, опустившись на корточки, сдвинул находившуюся вровень с палубой неприметную шторку.

Влодарек не утерпел, любопытство вынесло звездобоя из кресла, чтобы дать ему возможность наблюдать театр абсурда вблизи. Он занял удобную позицию в метре от вмонтированных в палубное перекрытие весов.

Бьянка явилась на процедуру взвешивания с холщовой торбой-ксивником в одной и недокуренным косячком в другой руке. Косячка ещё оставалось много.

– Сделай одолжение, капитан, взвесься сначала сам! – угостила Бьянка пилота очередным сюрпризом.

Мамблер сделал над собой усилие и, бормоча под нос проклятья, взгромоздился на весы.

Влодарек вытянул шею и зафиксировал в памяти отметку, на которой задержалась стрелка.

– Сто семь килограммов! – объявила Бьянка кровожадным тоном, повергшим мужчин в лёгкий шок.

– Да, сто семь, – машинально повторил пилот и сошёл с весовой площадки.

– Теперь посмотрим, сколько вешу я, – пыхнув косячком, кокетливо проговорила Бьянка и, пьяно качнувшись, сделала шаг к весам.

– Сумку оставь! – подсказал пилот.

– Фигня! Сколько лишних килограммов прибыло на корабль, столько и покинет его, – передразнила пилота Бьянка, становясь на весы вместе с сумкой и косячком. Она даже не взглянула на шкалу, предоставив сделать это мужчинам.

Мужчины как зачарованные смотрели на стрелку, замершую на нуле – казалось, шкала весов показывает им язык.

– Что за фишка? – протянул Мамблер растерянно. – Наверное, весы неисправны, – попытался он обмануть самого себя.

– Или неисправен капитан корабля, – подгребнула его Бьянка.

Мамблер, чертыхаясь, опустился на корточки, дабы исключить оптический обман – застывшая на нуле стрелка продолжала нагло ухмыляться ему в лицо.

Заинтригованный капитан распрямился и подозрительно поглядел на девушку, с гордым и независимым видом продолжавшую стоять на весовой площадке. Вид у капитана был как у пуританского папаши юного битла Джорджа Харрисона, впервые узревшего на сынишке сверхузкие джинсы, подаренные Джоном Ленноном.

– Дай затянуться, – попросил Мамблер хрипло.

– Смоли на здоровье, чувачок!

Пилот дрожащей рукой взял здоровенный косяк и несколько раз подряд глубоко затянулся. Так и не удосужившись взглянуть на шкалу, Бьянка величаво сошла с весовой площадки – так сходят с подиума претендентки на звание Мисс Вселенная. Не успев поймать «балду», пилот снова полез на весы – за живое взяло беднягу.

– Косячок оставь! – вновь передразнила его девушка.

Мамблер пропустил шпильку мимо ушей; они у него горели – хоть косячок прикуривай. Он прочитал показания шкалы с высоты своего немалого роста, потом для верности опустился на корточки и, удовлетворённо цокнув языком, отступил на палубу.

– Сто семь килограммов, – протянул он задумчиво и, поочерёдно переглянувшись с девушкой и Влодареком, снова глубоко затянулся безразмерным косячком.

Мамблер всё ещё не понимал, что Бьянка издевается над ним. Зато это хорошо видел Влодарек. Видел, но был настолько заворожён калейдоскопическими глазами девушки и странно ведущей себя стрелкой весов, что не мог предугадать концовку стрёмного театрального этюда на интимную тему «Капитан и дева».

– Что за чертовщина! – озадаченно произнёс пилот.

Он вернул косячок девушке и сделал правой рукой знакомое движение – так обычно заламывают шапку отчаянные спорщики, храбрецы и забияки перед тем как очертя голову броситься в бездонный омут – если голова пока не слетела с плеч долой. Пилот встал на четвереньки, отклячил поджарый зад и, высунув от усердия длинный, как у собаки, язык, принялся истово вращать оребрённое колесико точной установки стрелки весов на нуль.

– Сейчас я тебя взвешу поточнее! – пообещал он Бьянке, которая вчуже наблюдала за мышиной вознёй круглого идиота.

Влодарек ничего не успел заметить, сообразить и предпринять. Лёгкий ветерок коснулся его раскрасневшихся щёк, мелькнуло перед глазами мульфильмово смазанное пятно, послышался звук тупого удара – и Мамблер, позабыв даже охнуть, повалился навзничь, упершись потным носом в весовую площадку.

– Господи, как же осточертел мне этот несистемный пипл! – громко возвестила Бьянка.

Влодарек пригляделся и обомлел – ещё более, чем отец Джорджа Харрисона при виде умопомрачительных сынишкиных джинсов.

Бьянка держала в правой руке гантель с одним отпиленным шаром. Очевидно, эта штуковина, более уместная в мускулистых руках Мистера Универсум, нежели в хрупких пальчиках Мисс Голландии, до поры до времени лежала в её сумке.

– Сто семь килограммов мышц и дерьма – и ни капли мозга! – презрительно бросила Бьянка, по-хозяйски пряча гантелину в торбу-ксивник. – Она ободряюще улыбнулась обмершему Влодареку: – Помоги перетащить этого борова в медицинский отсек.

Влодарек надавил пальцами сразу на оба глазных яблока. Нет, он не спал, не галлюцинировал, не бредил. Ян ещё чуть-чуть помедлил, с секунды на секунду ожидая прихода спасительного смерча, должного вырвать его из этого кошмара наяву. Но смерча не было и в помине, а это означало, что Вуайер не возражает против такого развития событий!

Это вселило во Влодарека ужас. Он понял: Вуайер его обманул. Первоначальная вводная оказалась чистейшей липой. Четвёртый раунд стал раундом импровизаций, раундом полёта авторского вдохновения, раундом искромётных экспромтов. Как известно, лучший экспромт тот, который подготовлен заранее. Хроноразводящий показал себя непревзойдённым мастером таких экспромтов. Влодарек не знал, какие шаги и поступки приблизят его к победе, а какие – к поражению. Звездобой потерял смысловую нить эпизода, а полностью сосредоточиться на анализе ситуации не мог – ему мешали всплывающие из подсознания смутные образы странных сновидений. Это двойное или даже тройное дежа вю деморализовывало парня, понуждая его покорно плыть по течению.

Влодарек перевернул лежащего без сознания Мамблера на спину. Бьянка решительно вцепилась в отложной воротник комбинезона пилота. Ян ухватил парня за ноги, и они вдвоём вынесли его из рубки.

Бьянка вела себя так, будто десятки, если не сотни раз тренировалась в преодолении маршрута «капитанская рубка – медицинский отсек». Ян начал подозревать, что всё время до приведения в действие гантели она напропалую блефовала. Девочка действительно оказалась с изюминкой. Она безошибочно привела звзездобоя в корабельный лазарет, ни разу не заколебавшись на развилках коридоров.

Медицинский отсек отчасти напоминал лазарет старинного английского боевого парусника. Это «отчасти» заключалось в том, что пол и стены медицинского отсека специального звездолета «Хамбаг» были выкрашены красной краской – на таком фоне меньше заметны пятна крови, стекающей с хирургического стола. Лазарет на военных парусниках помещался обычно на нижней палубе – так называемом орлоп-деке; медицинский отсек «Хамбага» находился на одной палубе с капитанской рубкой и другими помещениями корабля. Влодарек сделал из этого факта вывод: звездолет конфигурацией напоминал диск или тарелку.

– Клади его на стол лицом вверх! – уверенный, подстать командирскому, голос Бьянки вывел Влодарека из задумчивости.

Только что Бьянка проявила недюжинные способности в перетаскивании тяжестей и теперь намеревалась доказать звездобою наличие таких же способностей в их, тяжестей, подъёме.

Вдвоём они взгромоздили крупное тело капитана на хирургический стол, оснащённый различным вспомогательным оборудованием по последнему слову техники. Минута ушла на то, чтобы Ян согласно пожеланиям Бьянки «отцентрировал» бездыханное тело. Девушка проявляла во всём необычайную ловкость. У Яна мелькнула мысль, что Бьянка собирается провести Мамблеру трепанацию черепа. Но затылок пилота с черепно-мозговой травмой упирался в покрытие стола – о трепанации не могло быть и речи.

Её и не было.

Пока Влодарек восстанавливал дыхание и утирал заливавший лицо пот, свеженькая, без следов усталости, Бьянка не теряя времени готовила Мамблера к другой операции – какой именно, угадать Ян не смог.

Для начала она полностью раздела пилота. В этом не было ничего необычного – на то и орлоп-дек. Затем девушка предельно широко развела ноги пациента и зафиксировала их специальными хомутами и ремнями. Руки не приходящего в сознание Мамблера Бьянка завела за голову, выпрямила и так же надёжно закрепила. Массивный торс пилота она спеленала лямками на манер парашютных. Влодарек стоял как у праздника и только слабо икал – должно быть, на нервной почве, потому как никакой другой почвы в окрестном космосе не замечалось. Он чувствовал себя лишним – третьим, но в отличном от банального значении.

Всё проверив и осмотрев, Бьянка бросилась к какому-то прибору, укреплённому на регулируемой по высоте турели, способной также перемещаться на направляющих вдоль хирургического стола. Яну показалось, что Мамблеру уже не поможет никакая операция, но кто здесь спрашивал мнение хронопоединщика? Неужели великолепная Бьянка способна вдохнуть жизнь в стосемикилограммовый кусок дерьма?

– Хочешь доказать, что ты настоящий мужчина, чувачок? – окликнула звездобоя девушка.

Мозги Влодарека только собирались колыхнуться, а язык уже выпаливал:

– Попробую!

– Тогда слушай внимательно, – сказала Бьянка, сводя Влодарека с ума своими разноцветными глазами-калейдоскопами, в которых отражались все прошлые, настоящие и будущие события, имеющие место быть в необъятной Вселенной. – Как хоть тебя зовут, чувачок? – слабо улыбнулась она. – Или ты со страху забыл своё имя?

– Меня зовут Влодарек, – отвечал звездобой заплетающимся языком. – Ян Влодарек.

– Меня зовут Бонд, – улыбнувшись шире, беззлобно передразнила звездобоя девушка. – Джеймс Бонд… Ладно, проехали – больше отвлекаться не будем. Надо торопиться, чтобы спасти пилота и выкрутиться из беды самим. – Она с циничной небрежностью опытного паталогоанатома похлопала изящной ладошкой по впалой щеке распластанного на ложе Мамблера. – Этот болван на полном серьёзе утверждал, что на корабле имеется избыточная масса, не позволяющая старому корыту лечь на правильный курс. Мы изо всех сил пытались доказать капитану, что он глубоко заблуждается. Капитан не внял голосу разума, так?

– Ну, вроде так, – пролепетал звездобой, начиная испытывать смутное беспокойство.

– Вот и пусть теперь пеняет на себя! – с хищным сладострастием садиста злорадно выкрикнула Бьянка, гипнотизируя Влодарека необыкновенными зелёными глазищами. – Если помнишь, Мамблер потянул на целых сто семь килограммов. У такого мастодонта руки вместе с ногами весят примерно столько же, сколько вешу я сама. Смекаешь?

– Но ты же… ты же ничего не весишь!

– Кто повесил тебе на уши такую лапшу?

– Да я сам всё прекрасно видел, – промямлил в смятении звездобой.

– Видел, видел… А тебе никто не говорил, что в очках ты видел бы гораздо лучше? – В голосе Бьянки сквозила убийственная ирония. – В общем, мы сделаем конечности несистемного пипла Мамблера короче. Аккуратно оттяпаем ему ручки и ножки под самый корешок и вышвырнем субпродукты за борт. Там в рубке есть такой выкидной аппарат…

– «Торпедник», – подсказал обезумевший Ян.

– Вот, вот – «торпедник»! Свалим туда мослы, нажмём рычаг – и вся недолга. Мамблер превратится в калеку, зато останется жив – жизнь дорогого стоит. Лишняя масса будет удалена из звездолёта, и мы с тобой тоже не помрём раньше времени… Ну, как тебе нравится мой планчик?

Ошеломлённый Ян хотел подвергнуть «планчик» обкуренной девки жёсткой критике, а кончилось тем, что звездобой выдавил из себя невразумительный горловой звук.

Бьянка сильно стукнула парня кулачком между лопаток, помогая обрести дар связной речи.

– Осуществишь мой планчик? – заглянула она Влодареку в глаза. – Ты же собирался доказать, что похож на мужчину. Возьми себя в руки: автоматика подаст команду на проведение коррекции курса через двадцать минут!

Влодарек беззвучно разевал рот, не в силах вымолвить слово. Он верил и не верил в реальность происходящего. Несомненно, это была одна из каверз четвёртого раунда – может быть, самая главная.

– Почему это должен сделать я? – обречённо спросил Влодарек.

– Ну а кто, чувачок? – неподдельно удивилась Бьянка. – Я женщина, а это чисто мужская работа.

– Я не смогу четвертовать живого человека. Да и мёртвого тоже.

– Фи-и-и! – презрительно фыркнула Бьнка. – Ты, оказывается, ещё более несистемный пипл, чем капитан! Нам сейчас не до сантиментов, дурачок. Увидишь, когда всё закончится, Мамблер расцелует нас за смелое и единственно верное решение! – Бьянка уверенно взялась за рифлёные рукоятки прибора, подвигала его вдоль направляющих, повращала турель – завлекала, заинтересовывала, заманивала Яна. – Это медицинский лазерный резак, – пояснила она. – Попробуй, у тебя получится. Ну же, чувачок!

Влодарек как в бреду обхватил рукоятки вспотевшими ладонями – натуральный смертник-пулемётчик из старинных кинофильмов про «немцев и про воров».

– Cool cat!17 – похвалила Бьянка. – Ты настоящий олдовый тусовщик. Но расслабься, расслабься – сначала почувствуй прибор.

Окропляя вонючим потом кроваво-красный орлоп-дек, Ян с окаменевшим лицом повозил каретку по направляющим, повращал турель, покачал «дуло» резака вверх и вниз и замер в мучительном ожидании дальнейших распоряжений.

– Включаю подачу энергии! – предупредила Бьянка и щёлкнула тумблером.

Из хобота прибора вырвался тонкий луч. На ноге пилота появилось пятнышко когерентного света.

– Смелее! – громким шёпотом проговорила Бьянка в ухо звездобоя. – Это новейший лазер – крови не будет. Только возьми чуть левее – режь как можно ближе к тазобедренному суставу.

Находящийся в состоянии аффекта Влодарек подкорректировал прицел и с мысленным «Пропадай всё пропадом!» даванул на «гашетку». Луч пересёк мощное бедро пилота, однако на первый вгляд нога осталась цела и невредима. Линия разреза была настолько тонка и незаметна, что для окончательного отделения ноги от туловища требовалось дополнительное внешнее усилие – как перепиленному живому дереву заключительный толчок шестом в руках лесоруба. Крови и вправду не было.

Бьянка уже расталкивала звездобоя «под микитки»:

– Вот видишь – ты прирождённый хирург! Теперь ампутируй другую!

Влодарек перерезал вторую ногу пилота, который переносил операцию без наркоза – пара-тройка затяжек косячком незадолго до получения удара гантелей не в счёт.

– Молодчина! Принимайся за верхние конечности!

Ян на остатках самообладания последовательно отсёк обе руки бедного Мамблера, с ужасом осознавая, что начинает входить во вкус, но тут сухим пистолетным выстрелом прозвучал щелчок тумблера – Бьянка вырубила электропитание. Нежные пальцы девушки ласково легли на прикипевшие к рукояткам резака кисти рук звездобоя.

– Классная работа! Отпусти эти противные рукоятки!

В эти мгновения Ян позабыл о задании – он действовал спонтанно, по наитию, на вековых инстинктах и безусловных рефлексах. Они с Бьянкой обнажались тягуче медленно, как в рапидной коносъемке, то и дело прерывая процесс раздевания вспышками безумных, откровенных ласк. Они понимали друг друга так хорошо, словно спали вместе с момента Большого Взрыва. Ян всегда считал любовную прелюдию важнейшей фазой интимной близости. Он сделал всё от него зависящее, чтобы как можно лучше подготовить девушку к соитию – под всевидящим оком хроноскопа и тех, кто стоял у чудесного прибора, непростая задача и для опытного порноактера! Но перефразируя известную поговорку порноактеров и киноактеров вообще: «Это всего лишь кино!» – это был всего лишь банальный эротический эпизод затяжного хронопоединка. Софитов поблизости не замечалось, их с успехом заменяли бестеневые лампы над хирургическим столом.

Вдруг кроваво-красный медицинский отсек распался как карточный домик, и Влодарек обнаружил себя в другом помещении. В одно мгновение хирургический стол окружило целое стадо отвратительного вида существ. Явно негуманоидные существа повадками напоминали павианов-анубисов (Papio anubis). Кажется, назревала большая драка. Обычное дело – сперва надери задницу соперникам, потом заслуженно совокупляйся с отвоёванной самкой. Влодарек был готов к бою вообще и к битве за самку в частности. Он не знал, хотят ли чудовища секса, или им нужно нечто другое, но знал, что после драки секс бывает двукрат слаще – особенно для победителя.

Только сейчас Ян убедился, что он действительно лишил пилота всех четырёх конечностей: отрезанные руки и ноги сместились, развеяв последние иллюзии звездобоя. Влодарек вздрогнул, когда услышал голос девушки, к которому возвратилась уверенность и повелительные, завидные для любого командира, капитана и звездобоя интонации:

– Взвесьте кто-нибудь отрезанные мослы!

Вожак «павианов» неразборчиво гавкнул на подчинённых, двое монстров подхватили ампутированные конечности пилота и выбежали из лазарета. Пока они совершали челночный рейд до напольных весов и обратно, опустошённый Влодарек бессильно висел на плечах не оставляющих его без внимания уродов.

Вернувшиеся с пустыми руками «весовщики» что-то озабоченно сказали вожаку. Тот почесал шишковатый череп и на ломаном языке механическим голосом обратился к продолжающей возлежать на четвертованном трупе Мамблера Бьянке:

– Пятьдесят килограммов.

– Я вешу ровно пятьдесят пять, – сообщила Бьянка кокетливо. Она подмигнула из своего неудобного положения Влодареку: – Между прочим, голова взрослого человека, согласно справочнику Вудсона и Коновера, весит примерно пять килограммов, чувачок!

«Павианы» откликнулись на замечание сдержанным гулом.

– Что ты хочешь этим сказать? – заикаясь, спросил девушку звездобой.

– Только то, что сказала, – усмехнулась Бьянка. – Пятьдесят плюс пять составит ровно пятьдесят пять… Короче, чувачок, дополнительно требуется «трепанация» черепа.

– Чьего? – дернулся в зелёных щупальцах крепко державших его чудовищ обалдевший Влодарек. – Чьего черепа?

– Ну не моего же? – укоризненно посмотрела на звездобоя снизу вверх писаная красавица. – И не Мамблера – он уже положил на алтарь нашего спасения обе руки и ноги. А у этих зелёных «торчков» форма черепа не совсем подходящая да и шеи слишком короткие – с такими возни не оберёшься. Остается твой калган, чувачок!

– А как же моё задание? – тупо спросил Влодарек – большей туфты человеческие уста не произносили со дня сотворения мира.

– Ехидна, елма ся совокупляша, голову самца в уста вземши, отгрызаша, – с загадочным блеском во вновь приобретших калейдоскопичность глазах менторским тоном вымолвила Бьянка. – Ну-ка, чувачок, нагнись ко мне поближе!

* * *

Бьянка с усилием разлепила отяжелевшие веки. Взгляд девушки упёрся в узкую дверцу. Дверца слегка покачивалась – вместе с Бьянкой, полом, стенами и всем остальным. Бьянка вспомнила, что находится в туалете движущегося автобуса, но как долго – понятия не имела. Помнила только, что вроде бы начала ширяться – сначала по маленькой, потихонечку, но в какой-то момент перестала себя контролировать, и её с головой затянуло в мальстрем жёстких наркотических глюков.

А теперь «трип» закончился и наступил отходняк. Голова была переполнена обрывками кошмарных сновидений – хорошо ещё, что сама осталась на месте. Кошмары напоминали знаменитую русскую куклу-матрёшку – один вкладывался в другой, и так до бесконечности. В носу свербело, там похлюпывала водичка. Язык распух и едва помещался в пересохшем рту, он сделался жёстким и шершавым как драчовый напильник.

Бьянка поднялась с унитаза, привела себя в относительный порядок, отперла замок и потянула ручку двери. Дверь туалета располагалась напротив прохода между рядами автобусных кресел. Когда створка двери распахнулась на ширину проёма, в поле зрения Бьянки оказался весь салон. Она видела только шеи, плечи, затылки девушек и рыжекудрой Барбары Энн – разумеется, все пассажиры сидели лицом по направлению движения.

И вдруг сердечко девушки ёкнуло: она заметила незнакомый, чужой затылок. Не женский – мужской.

Но самым поразительным было другое: голова неизвестного мужчины покоилась не на соответствующих ей широких мужских плечах, должных слегка возвышаться над спинкой сиденья, а… а бесхозно валялась в проходе в дальнем от девушки конце автобусного салона!

Кроме заледеневшей от ужаса Бьянки, голову никто не видел. Взгляд Мисс Голландии в отчаянии заметался по салону в подсознательной надежде обнаружить обезглавленное тело, с плеч которого слетела голова, но в этот момент автобус начал взбираться в очередной тягучий подъем.

Голова вздрогнула, пару разочков качнулась и, опрокинувшись на ковровое покрытие салона, покатилась, набирая скорость, по проходу в хвост преодолевающего бесконечный «тягун» автобуса – шар для боулинга, но со всеми присущими человеческому лицу атрибутами, как то: нос, глаза, уши, рот и прочее.

Бьянка узнала это лицо – оно принадлежало мужчине из наркотических галлюциногенных кошмаров, с которым она обошлась как олдовая тусовщица с сопливым «пионером». И вот теперь подленькая «фишка» возвращалась к девушке зловещим бумерангом, принявшим вид отрезанной головы обиженного ею несистемного пипла. С широко распахнутыми безумными глазами и ощеренным слюнявым ртом живой шар для боулинга неотвратимо накатывался на оторопевшую Бьянку, грозя смести её с лица земли как последнюю оставшуюся не сбитой кеглю.

Стремак зацепил девушку до самых кишок – даже матка у неё опустилась, как в преддверии критических дней. Иронически ухмыляющаяся в лицо Бьянке и всему белу свету катящаяся подобно перекати-полю голова была материализовавшейся заморочкой, лажой, туфтой, самым некайфовым в недолгой жизни Мисс Голландии грандиозным обломом. По причине далёкой от идеального сфероида формы она катилась зигзагообразно, неровно, с подскоками – так мог бы двигаться автомобиль «Шевроле Малибу» с одной проколотой шиной «Гудьир».

Нечаянно всплывшая в памяти марка популярной американской автомашины заставила девушку улыбнуться. Не во все тридцать два зуба – лишь уголками пересохших губ. Но и этого с лихвою хватило, чтобы девушка вышла из ступора и обрела способность к решительным действиям.

Бьянка захлопнула дверь перед самым носом злорадно ухмыляющейся головы и заперлась на замок – голова на раскате ударилась в обвязочный брус двери с глухим рассерженным стуком.

Автобус слегка накренился – уж не от этого ли удара? Бьянка вздрогнула и обоснулась: автобус, пусть и комфортабельный, – всё-таки не обладающий отменной плавностью хода «Кадиллак Эльдорадо Биарриц», и девушку элементарно укачало. Наскоро сполоснув хорошенькое личико, Бьянка с так и не распечатанным купальником от «Селтаеба» и холщовой торбой-ксивником в руках возвратилась в вибрирующий от сёрфинговой музыки «Пляжных ребят» пропитанный потом и мускусом трёх десятков половозрелых красавиц радостно галдящий салон.

Автобус подъезжал к Малибу.

* * *

– Ну, теперь всё в порядке, - оторвавшись от хроноскопа, сказал Вуайер. – Сценарий реализован с точностью до третьестепенной мизансцены.

– Неужели? – с сомнением пробурчал Суприм-Д. – Установление порядка в одном отдельно взятом времени и месте обязательно сопровождается увеличением хаоса в другом. Ты добился своего, зато у меня закололо сердце. Наверное, от срежиссированных тобою вычурных фортелей… Не тяни время, вызывай мальчишек в карантинную зону и побыстрее отправляй на решающую хроноинжекцию.

– Слушаюсь и повинуюсь, шеф. После феерического четвёртого раунда хронопоединщики будут как шёлковые. Уверен, всё пройдет без сучка без задоринки. Пятый сюжетик незатейлив как пареный турнепс: они безусловно справятся с заданием.

Суприм-Д испытующе посмотрел на готового впасть в опасную эйфорию Вуайера.

– И всё же сомнения не оставляют, настойчивый друг мой. Мы могли бы провернуь ключевую хроноинжекцию без участия хронопоединщиков. У меня уже живот побаливает от смеха, вызываемого броуновским движением сопливых фигляров. Пусть бы выясняли свои запутанные отношения с помощью каких-нибудь там палиц, копий или мечей. И желательно – где-нибудь на обочине… э-э… главного хронопроцесса.

– Никогда не следует пренебрегать возможностью переложить часть ответственности на потенциального противника, – с кроткой вежливостью отвечал Хроноразводящий. – Несмотря на все наши предосторожности и ухищрения нельзя исключить вероятность того, что один из поединщиков является шпионом.

– Или оба, – вставил Суприм-Д.

– Или оба, – угодливым эхом откликнулся Вуайер.

– Каждый может быть шпионом, – уселся на любимого конька Суприм-Д. – Каждый должен быть шпионом. Нет такой тайны, которую нельзя выведать.

– Мы её обязательно выведаем, шеф, – пообещал Вуайер. – Использовать вражеского агента так, чтобы он втёмную сыграл на нашей стороне – высший пилотаж хроноразвода.

Суприм-Д посмотрел на Вуайера так, словно тот играл на чужой стороне – и отнюдь не втёмную.

– Желаю успешного пилотирования, старательный друг мой. И помни, что в этот полёт ты отправишься без парашюта. А на будущее, если оно, благодаря твоим стараниям и вопреки моим опасениям, будет светлым, заруби себе на носу: шпионов не следует использовать ни втёмную, ни как-либо ещё – их надо сразу ставить к стенке.

* * *

Смерч-«подшипник» перенёс Влодарека в карантинную зону. Такого количества бутафорского дыма не бывало даже на концертах Демиса Руссоса. Влодарек, по уши в белом облаке, с осторожной недоверчивостью пополам с недоверчивой осторожностью ощупывал шею, не зная, радоваться или горевать, что его в одночасье поседевшая голова по-прежнему занимает удобное место на широких плечах. Расталкивая молекулы углекислого газа, на «стрелку» выступил покровительственно улыбающийся Вуайер, похожий на плохого полицейского в штатском.

– Занимательный получился раунд, не правда ли? – по-стариковски хихикая, обратился он к нелепо помавающему руками звездобою.

– Я ни черта не понял, – честно признался Влодарек. – Говорите прямо: я проиграл?

– Напротив – выиграли… Изюминка четвёртого раунда заключалась в размытости вводной и наличии на этапе выполнения задачи квалификационных промежуточных финишей. Самый неприятный «камешек» – необходимость четвертовать живого человека на пути к цели. Вы с натугой, но доказали, что цель оправдывает средства.

– Вряд ли я достиг цели, – заметил Влодарек самокритично, – овладеть Бьянкой мне не удалось.

– Вам предписывалось не овладеть девушкой, а соблазнить её – почувствуйте разницу. Вы это с грехом пополам, но сделали, а овладел ею другой. Понимаете?

– Начинаю понимать.

– Вот и ладно… Знаете, что такое пробник?

– Впервые слышу.

Вуайер с мечтательной улыбкой потёр повлажневшие ладошки – неизвестно почему жест получился скабрезным.

– На конезаводах вашей Земли существует старая добрая традиция. Прежде чем элитную кобылу покроет матёрый элитный жеребец, к ней сначала подпускают молодого конька. Кобыла пугается его меньше, чем матёрого самца. Конёк распаляет лошадку, а когда она уже полностью готова к совокуплению, конезаводчики оттаскивают юного соблазнителя и быстренько подводят к ней элитного производителя, который и покрывает возбуждённую кобылу. Исполняющий любовную прелюдию молодой жеребчик называется пробником. Как можно догадаться, участь пробника незавидна – на этой работе он быстро превращается в невротика. В четвёртом раунде хрономатча вы втёмную сыграли роль пробника. Виртль Сапар не справился с аналогичной ролью в сходных с вашими обстоятельствах. Таким образом, счёт хронопоединка стал ничейным – 2:2. Не думаю, что он вас не устраивает.

– Он меня устраивает, – пробормотал обалдевший Влодарек (век живи – век учись!). – Но какова судьба Мамблера? Он жив?

– О судьбе говорят применительно к человеку, – захихикал Вуайер. – А тот, кого вы называете Мамблером, – робот-андроид. Он киборг, и весьма совершенный, но всего лишь киборг. Так что, как говорится, примите и прочее.

– А девушка тоже киборг?

– Нет, она из плоти и крови, но, разумеется, не первородная Бьянка ван де Вельде, а её клон.

Влодарек вдруг вспомнил наказ Бьянки не шутить с временем, хотя вспомнить этого не мог в принципе. Его осенило и, ещё не веря в приоткрывшуюся ему истину, он не обращая внимания на Вуайера подумал вслух:

– Или клоны…

Хроноразводящий нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

– Понимаю ваше плачевное физическое и психическое состояние, но время, как всегда, поджимает. Отриньте сантименты: сейчас вы отправитесь на пятый этап хрономатча. Состязание с виртлем снова будет заочным. Но стрелять вам с ним предлагается по одной, хе-хе-хе, тарелочке.

– Стрелять по тарелочке?

– А что здесь удивительного? Были зубы, гинекологическая кюретка, боксёрские перчатки, лазерный резак – теперь настало время для огнестрельного оружия. Уверяю вас, винтовка ничем не хуже зубов и боксёрских перчаток. В отличие от последних она поражает цель на значительном удалении от неё, почти не нарушая психологического комфорта исполнителя. Советую тщательно прицеливаться, задерживать дыхание на вдохе и плавно давить на курок. Постарайтесь возвратиться со щитом, а не на щите. И не вздумайте обольщаться и поддаваться минутным слабостям. Напоминаю: я вам не подсуживаю – те же самые слова напутствия услышит от меня ваш соперник. С тем до свидания и до скорой встречи.

И Вуайер во избежание дополнительных вопросов поспешил раствориться в бутафорском дыму.

– See you later, alligator!18 – неожиданно для самого себя брякнул Влодарек и в ту же секунду был втянут в зеленоватую воронку хрономальстрема.

Глава 8

Ещё будучи в карантинной зоне, Влодарек почувствовал, что Вуайер отправляет его на решающую хроноинжекцию. Устами Мамблера на четвёртом этапе Хроноразводящий довел до сведения Влодарека, что хрономатч будет состоять из семи раундов. Но Ян этому не поверил. Поверили ли в дезинформацию те, кто соперничали с Мигдолом за границами Времени?

Как и перед боксёрским поединком, Вуайер расщедрился на краткую экспозицию. В тот раз Влодареку показывали всего одного человека – нещадно колотящего «грушу» Роджера Гловера, под личиной которого ему предстояло действовать. Сейчас он видел сразу нескольких человек. Их возраст, социальное положение, профессии, характеры и сексуальные привычки различались настолько, что для обозначения отнюдь не честной компании лучше всего подходил термин «пёстрая шайка».

Да, в задней комнате ночного клуба «Карусель» собралась та ещё шайка-лейка! Присутствовал сам хозяин бурлеска; продажный полицейский; крупный нефтяной бизнесмен из тех, кого в Америке называют «жирными котами»; ещё двое-трое совсе уже тёмных личностей.

– Так мы будем мочить этого ирландского выскочку? – вкрадчиво спросил хозяин притона после третьего дринка виски «Белая лошадь».

– Иного пути нет, – отвечал «жирный кот». – Чтобы избавиться от предателей, засевших в нашем правительстве, нужно их всех перестрелять.

– Хватит палить по тарелочкам, нарушая девственную тишину озера Понтшартран,19 – зловеще оскалилась одна из тёмных личностей. – Пора потренироваться на живой мишени.

– А бабу его колбасить будем? – тихо спросил полицейский. – Если мы оставим её в живых, она сильно расстроится.

– Вот этого не надо, – поморщился «жирный кот». – Бабьи слёзы – вода.

– Как скажете, босс, – равнодушно откликнулся хозяин клуба. – Во всяком случае, патронов хватит на всех.

– Достаточно одного «мёртвого мяса», – мягко сказала вторая тёмная личность, посверкивая паучьими глазками. – Общественный резонанс и без того превзойдёт всё виданное прежде. Начнётся повальная перетряска, поэтому мы все твердо должны знать, что делать и как себя вести.

– Полиция будет рвать и метать, – усмехнулся полицейский. – В первые же полчаса после стрельбы они кого-нибудь зацапают с максимально возможной помпой – успокоят глупую публику.

«Жирный кот» легонько побарабанил пальцами по столешнице, привлекая внимание к себе.

– Всё это прекрасно, господа, но неприятный нюанс заключается в том, что точная дата прибытия самонадеянного парнишки в наш стрёмный городок пока не определена.

– Значит, мы должны быть готовыми постоянно, – вступила в разговор третья тёмная личность. – Нам придется показать зубы. Мы должны быть готовы действовать мгновенно. Если долго готовиться, они на нас навалятся. Длительная подготовка хороша для неторопливой, долговременной операции. Но при чрезвычайной операции нужно действовать молниеносно.

– У парнишки целая свора телохранителей, – напомнил полицейский.

– Чем больше у объекта «бодигардов», тем легче до него добраться, – парировал хозяин заведения. – Слава Богу, ты таскаешь полицейский прикид на законных основаниях. В толпе потненьких копов, которая наводнит улицы в день приезда продавшегося коммунистам ублюдка, ты будешь неуязвимее человека-невидимки.

– Не понимаю, как мы допустили к власти католика? – подала голос первая тёмная личность.

– Если бы наш человек неукоснительно следовал моим советам, Джеку ни за что не удалось бы его обставить, – сказал «жирный кот». – Подумать только, когда мой протеже впервые увидел его в 1952 году, он сказал: «Симпатичный парнишка. Кто знает, может, у него впереди неплохое будущее…»

– Я буду не я, если в ближайшие пару недель не поверну время вспять, – мрачно усмехнувшись, произнёс хозяин ночного клуба. – Уж я-то не промахнусь в «неплохое будущее» из своей волшебной палочки – парнишка не успеет сказать: «Джек Робинсон»,20 – как я навечно катапультирую его в прошлое!

Присутствующие в задней комнате позволили себе улыбнуться. Разрабатываемый объект имел прозвище Джек, хозяина бурлеска тоже звали Джеком, имя Джек фигурировало и в пришедшей в Америку из старой доброй Англии упомянутой поговорке.

– Бабу объекта на американский манер называют Джекки, – подлил маслица в огонь не лишённый чувства юмора продажный коп.

Замечание было встречено взрывом хохота – отнюдь не следствие выпитого виски, а непоколебимой уверенности в своих силах.

– Что ж, господа, давайте выпьем за успех нашего очистительного предприятия, – предложил «жирный кот». – Надеюсь, после всех утомительных хлопот по физическому устранению провозвестника «новых рубежей» мы наполним бокалы не скотчем, а французским шампанским «Кристалл».

Хозяин откупорил новую бутылку «Белой лошади» и щедрой рукой разлил по стаканам «воду жизни».21 Все с удовольствием выпили и принялись за стоящую перед каждым курицу, приготовленную по знаменитому рецепту полковника Сандерса.

– Ну что, Джек, – по прошествии некоторого времени обратился к хозяину насыщающийся «жирный кот», – раздерём куриную косточку на счастье?

– Счастье – это тёплая винтовка, – назидательно произнес хозяин ночного клуба «Карусель». – Желательно с великолепно отъюстированным прицелом.

* * *

Неделею позже состоявшегося знаменательного разговора владелец ночного клуба «Карусель» нештатный агент ЦРУ Джек Руби по прозвищу Щёголь готовился отойти ко сну после не слишком праведных трудов. Только что одна из стриптизёрок «Карусели» Бетти Макдональд угостила босса роскошным минетом, и он пребывал в прекрасном расположении духа. Руби был спокоен как египетская мумия, хотя грядущий день сулил ему воз и маленькую тележку хлопот – приятных, впрочем. Подойдя к ломберному столику с валяющимися в беспорядке игральными картами с изображениями обнажённой Мэрилин Монро, он стал механически собирать их в аккуратную колоду. Много лет назад никому не известная Норма Джин Бейкер согласилась попозировать фотографу в чём мать родила за несчастные сто пятьдесят баксов – и вот растиражированный на миллионы копий результат фотосессии.

Руби усмехнулся – колюче, сардонически, зло. Какое причудливое переплетение человеческих судеб! Эта сраная сучка, поднятая на рекламный щит голливудской «фабрикой грёз», была тайной любовницей объекта, которому осталось коптить небосвод всего каких-нибудь несколько часов! «Happy birthday, dear John!»22 Надо же отмочить такое прилюдно, при огромном стечении жаждущей «клубнички» публики в самом Мэдисон Сквер Гарден! Девчонка явно переоценила себя, зарвалась, потеряла инстинкт самосохранения, а её тайный любовничек – и подавно.

Как бы ни был уверен и спокоен волевой и решительный Щёголь, заснуть ему не удавалось. Он включил торшер и взял в руки нашумевшую книгу английского автора Джона Клелланда «Фанни Хилл» – своего рода мемуары девицы лёгкого поведения, тем не менее обладавшей достаточной тяжестью, чтобы с успехом продавливать чужие кровати. Написанная репортёром журнала «Атлантик» аннотация гласила: «По сравнению с грязными непристойностями, которые грудами лежат на книжных прилавках, «Фанни Хилл» воспринимается как глоток свежего воздуха, потому что это честная порнография, ни на что больше не претендующая». Про похождения Мэрилин Монро напишут в будущем почти то же самое.

Джек углубился в чтение. В отличие от многих техасцев читать он умел и даже частично понимал смысл прочитанного. Вообще-то книги в Техасе не пользовались популярностью – в том числе и порнографические. Здешний народ по преимуществу интересовался личным огнестрельным оружием – в основном шестизарядными револьверами крупного калибра. Большинство конфликтов и споров разрешалось в штате Техас на универсальном американском «эсперанто» – свистящем языке пуль. Особенно это стало модным после того как револьверные патроны наловчились изготовлять на отличающихся сумасшедшей производительностью автоматических роторных линиях, что многократно удешевило стоимость боеприпасов. Даже местные студенты – потенциальная интеллектуальная элита – ходили на лекции, семинары и коллоквиумы с заткнутыми за пояс револьверами.

Негров здесь линчевали не меньше, чем в Алабаме, испытывая особое удовольствие от сжигания чёрных живьем. Коммунисты в Техасе не приживались: просто не могли быть зачатыми, рождёнными и взращёнными на местной не то что бы унавоженной, но говнистой почве – как хрущёвская кукуруза на Северном полюсе. Хотя попытки, говорят, были – с кукурузой. Словосочетание «коммунист из Техаса» было равнозначно выражению «марсианин с Венеры» – со всеми вытекающими «венерическими» болезнями и последствиями. После работы некоторые полицейские переодевались в куклуксклановские балахоны и забавлялись сжиганием креста, а наутро в свежевыглаженных полицейских мундирах оборотни прибывали на место вчерашнего шабаша для проведения «беспристрастного расследования», охая, ахая и всячески негодуя над «невесть откуда взявшимися» обугленными останками. Пол Маккартни говорил о стране, одним из штатов которой являлся штат Техас: «Мне жалко Америку. Это несчастная страна, если в ней человека с чёрной кожей называют «грязным ниггером».

Джек Руби проживал в техасском городе Даллас – гиблое местечко. Читали здесь ещё меньше, чем в среднем по Техасу, зато по количеству хорошеньких (типа Фанни Хилл) девиц в расчёте на квадратный фут территории насчитывающий 750000 жителей город не уступал всем прочим населённым пунктам самого большого в Америке штата – к сожалению заносчивых южан, крупнейшего только по занимаемой площади, но не по численности заносчивого населения. Родной город был для далласцев пупом земли, а может, и всей Вселенной. Об остальном подлунном мире самонадеянные южане имели весьма смутное представление. Далласцы искренне полагали, что москвичи питаются исключительно чёрным хлебом и выходят за ним из дома с непременной рогатиной в руках, чтобы отбиваться от свободно разгуливающих по городу медведей; русские космонавты снимают лапти и перематывают онучи только перед самой посадкой в ракету; а Кремлём называется главный ядерный арсенал серпасто-молоткастого СССР. Занзибар они искали на географической карте примерно между Польшей и Чехословакией, а эскимосов считали коренными жителями Антарктиды.

Книга Клелланда не показалась своему человеку в мире гангстеров, «жирных котов» и далласских полицейских достаточно интересной – любая из стриптизёрок, из вечера в вечер старательно полирующая тщательно выбритым лобком скользкий металлический шест в принадлежащих Руби ночных притонах «Карусель» и «Вегас», могла бы заткнуть за пояс Фанни Хилл, Мэрилин Монро и Кристину Киллер вместе взятых по крутости своей сексуальной биографии – и биографии вообще. Ещё немного помучившись, разморённый Щёголь благополучно забылся сном праведника. Вечер 21 ноября 1963 года подходил к концу.

За несколько часов до того как спальня Джека Руби огласилась могучим храпом уверенного в себе человека, тридцать пятый президент Соединённых Штатов Америки устало сказал своему неизменному пресс-секретарю Пьеру Сэлинджеру:

– Я бы не хотел ехать в Техас.

* * *

Утром 22 ноября за завтраком в присутствии супруги Жаклин (Джекки) и своего близкого друга ирландских (как и сам президент) кровей О’Доннела Джон Фитцджеральд Кеннеди выступил в роли провидца – словно увидел себя в окуляр недоступного человеческой цивилизации хроноскопа. Мрачно усмехнувшись, он сказал:

– Если бы кто-нибудь захотел застрелить президента США, это была бы не очень трудная работа. Всё, что ему надо было бы сделать, так это забраться в высокое здание, имея при себе винтовку с телескопическим прицелом, и никто не смог бы воспрепятствовать подобной попытке…

В Техасе стояла поздняя осень. И без того не слишком гостеприимный Даллас демонстрировал «климатическую» враждебность незваному северному гостю. С просвинцованного как резиновый фартук рентгенолога низкого неба казавшиеся пневмонийными затемнениями на флюорографическом снимке тяжёлые тучи извергали мелкий холодный дождь. Ветер несостоявшихся перемен размазывал эти демисезонные слёзы по скуласто-серому лику последней осени президента. Было тускло, тоскливо и неуютно – даже буквы на фронтоне здания далласского аэропорта поблекли.

Удивительно, но 20 января 1961 года, в день инаугурации Джона Кеннеди, природа тоже выражала свое недовольство приходом в Белый Дом президента-католика. В Вашингтоне, расположенном на одной широте с жаркой Анкарой, ударил двадцатиградусный «московский» морозец, к вечеру подкреплённый «сибирским» снежным бураном. Сам Господь Бог протестовал против восхождения на престол реакционной империалистической сверхдержавы невоздержанного на язык паренька с кривым позвоночником и ногами различной длины (правая значительно длиннее левой) – чем не зловещий символ предстоящего поправения Америки, не замедлившегося проявиться в жесточайшем Карибском кризисе октября 1962 года!!!

И всё же незадолго до полудня погодка разгулялась. Хроновидеокамеры требуют повышенной освещённости – далласское солнышко будто прознало об этом и помогло им чётко зафиксировать событие века во всех мыслимых ракурсах. Самолет американских ВВС под № 1 при благоприятных метеоусловиях совершил безупречную посадку в цитадели патологических человеконенавистников, махровых реакционеров, полупьяных лихих ковбоев и закоренелых расистов. В президентском отсеке самолета находился не хотевший лететь в Техас и всё-таки прилетевший туда Джон Кеннеди – ни жив ни мёртв от страха, но пока живой.

Подготовкой программы пребывания Кеннеди в Далласе и разработкой маршрута его автомобиля занимались губернатор штата Техас Джон Коннели и помощник президента О’Доннел. Расстояние от аэропорта до зала Аукционов, где планировался обед и так и не состоявшееся выступление Кеннеди, которое могло бы изменить ход истории, предполагалось преодолеть примерно за сорок пять минут – не очень большая скорость движущейся цели для толковых парней, прошедших углублённую огневую подготовку на озере Понтшартран. Маршрут следования президентского кортежа далласские газетёнки опубликовали ещё 19 ноября. («Жирный кот» волновался напрасно – времени на подготовку оставалось навалом.) На одном из участков следования автомобиль президента должен был проехать под железнодорожным виадуком – по ехидному замечанию того же «жирного кота», маршрут проложили «гениально»! Секретная служба США не возражала против абсолютно дурацкого маршрута, где помимо виадука над головой человека № 1 и прочих представляющих опасность «червоточинках», прямо-таки криком кричал идиотский поворот на целых 120 градусов (!) с Хьюстон-стрит на Элм-стрит, выполнение которого требует снижения скорости автомобиля до черепашьей. Да и само решение прокатить несчастного Джека^23 в открытой машине выглядело более чем странно – даже при взгляде из Мигдола.

Джон Коннели, мягко говоря, недолюбливал Джона Кеннеди – не отсюда ли бессчисленные неувязки, неутыки и утечка информации о мельчайших подробностях «строго засекреченного маршрута» через трубу диаметром с далласский канализационный коллектор? Позор хвастливой, кичливой, самовлюблённой Америке: накануне, за несколько часов до выезда кортежа, кто-то практически вывел из игры личных охранников президента, накачав их спиртным до зелёных чертей. Некоторые из «секьюрити», позабыв о том, что они находятся не в детсадовском манеже, а в делящем с Хьюстоном первое-второе места по числу убийств стрёмном Далласе, до самого злополучного утра гудели в ночном притоне “Cellar” («Погребок»), контролируемом местными братками-гангстерами. Утро 22 ноября ребята встретили с такого большого бодуна, что были не в состоянии не только охранять президента, но и правильно застегнуть ширинку.

В 11.50 по местному времени длиннотелый президентский «Линкольн» плавно отчалил от стоянки в последнее плавание по фарватеру истории, пока ещё не вспененному всесокрушающими хронологическими цунами. На переднем сиденье маялись томные с перепоя охранники. Губернатор Коннели с супругой – женщиной с лицом измученной прачки – расположились на откидных сиденьях. Невелики пташки – минут сорок могут и потерпеть неудобства. Джек и Джекки с комфортом разместились сзади. На заднем бампере кабриолета в случае надобности могли стоять ещё двое охранников, придерживаясь руками за П-образные скобы, специально привинченные к почти плоской крышке багажника по бокам типичного для фордовских «Линкольнов» и «Марков» полукруглого центрального вертикального щита. За президентским неповоротливым «Линкольном» шла машина аж с восемью агентами охраны: Джек Руби был прав – чем больше «бодигардов», тем хуже для того, кого им вменяется охранять. В третьей колымаге – пых-пых-пых – восседал вице-президент Линдон Бейнс Джонсон – техасец с кислой лошадиной физиономией, с выступающим как поднос придорожной закусочной подбородком и привычкой по-южному растягивать слова. Позади автомобиля Джонсона ехала ещё одна машина с охранниками, а потом уже тянулась целая вереница автомашин с местной вороватой «знатью» и продажными представителями американской прессы, которая больше чем где бы то ни было в мире построена на обкатанной десятилетиями парадигме «промывания мозгов».

Джон Кеннеди до последней минуты сомневался, стоит ли оглашать в зале Аукционов сенсационное известие о том, что планета Земля и Соединённые Штаты Америки в частности попали в сферу шпионских интересов «зелёных человечков», то есть пришельцев из космоса, инопланетян. Некоторое время назад он скрепя сердце поделился имевшейся у него информацией по этому вопросу с Джекки. Она встретила известие о нелегальном присутствии пришельцев на Земле со здоровым женским скептицизмом и посоветовала супругу держать язык за зубами. После прихода к власти Джек успел наломать немало дров, народ относился к нему с подозрением. За неделю до свадьбы Джекки спросила жениха: «Какую черту своего характера ты считаешь наилучшей, а какую – наихудшей?» Лучшей своей чертой Кеннеди назвал любознательность, худшей – раздражительность. Любознательность – старшая сестра любопытства, раздражительность – младшая сестра агрессивности. Любопытство погубило кошку. А выпущенный агрессором бумеранг всегда возвращается. Джекки прямо заявила мужу, что сообщение о внедрившихся в американское общество инопланетянах поставит окончательный крест на его репутации здравомыслящего человека, и без того основательно подорванной неловким «конструированием» Карибского кризиса. «Говорить публично о «зелёных человечках» – сознательно повесить на себя ярлык сумасшедшего», – предупредила Джекки.

Джек был упрямым, нетерпимым, амбициозным малым: в его жилах текла ирландская кровь – как и у Джона Леннона. Выступление с подобным заявлением, подкреплённым некоторыми фактами, должно было обессмертить его имя. Как истинный ирландец Джон Кеннеди ни за какой яблочный пирог^24 не согласился бы отказаться всласть поторговать собой на крикливой vanity fair.25 Он не внял мудрому совету Джекки и продолжал готовиться к изобличению «зелёных человечков», ведущих себя в человеческой цивилизации подобно трихинам в свиной ляжке. Он ничего не сказал супруге о принятом тяжёлом решении, но Джекки всё поняла без слов – эмпатия у нее была развита не хуже, чем у психолога или психоаналитика. Джек чувствовал это, но помалкивал, полагая, что так будет лучше, и всё образуется.

И вот теперь, щурясь от техасского солнышка, он испытал мучительный приступ неуверенности. Перед мысленным взором Кеннеди будто разверзлась бездонная пропасть – он вдруг осознал, на что и на кого замахивается. Эту глыбу невозможно было разрушить термоядерными бомбами – президенту США противостоял не малохольный «кукурузник» с поехавшей ещё в годы сталинизма лысой, как у инопланетянина, крышей, а парни куда более крутые.

Джека охватило неодолимое предчувствие опасности. Кавалькада машин уже катила по главной улице Далласа – Мэйн-стрит, и Кеннеди наожиданно открылась вопиющая глупость задуманной им авантюры по дезавуированию пришельцев. Почему он не прозрел раньше? Наивный Дон-Кихот! Ясное дело, все разоблачения будут принявшим человеческое обличье «зелёным парням» как мёртвому припарки. Джек съежился на сиденье, с трудом сохраняя жалкое подобие улыбки, которой он механически отвечал на любопытные взгляды стоящих на тротурах далласцев, пришедших не приветствовать его, а всего лишь праздно поглазеть на президента США, которого они в большинстве своём ни в грош не ставили.

Миновав торговый центр, колонна автомобилей в конце Мэйн-стрит повернула направо, на Хьюстон-стрит. Впереди уже показалось стоявшее на перекрестке Хьюстон-стрит и Элм-стрит семиэтажное здание склада школьных учебников, на время превращённое в схрон для винтовки с оптическим прицелом.

«Кому в этом чёртовом Далласе нужны школьные учебники?» – на секунду отвлекшись от невесёлых мыслей, подумал Кеннеди.

Сильно замедлив ход, президентский автомобиль вписался в злополучный поворот на 120 градусов с Хьюстон-стрит на Элм-стрит и начал набирать прежнюю скорость в 25 миль в час.26

Часы на фронтоне одного из зданий показывали 12.30 местного времени, которое спустя всего несколько секунд должно будет стать Великим Временем Перемен – не местных, а тотальных, космических, всеобщих.

* * *

Линдон Бейнс Джонсон выглядел мрачным и предельно напряжённым – в точности как сам президент. За несколько кварталов до места решающей хроноинжекции он приказал сидевшему впереди него агенту секретной службы включить радиоприёмник. Он с преувеличенным вниманием слушал передачу местной радиостанции, не реагируя на приветствия земляков-техасцев. По его вторичной просьбе агент запустил автомобильную «гаврилку» на полную мощность – шум улицы был гарантированно заглушён.

В самом деле, не мог же вице-президент Джонсон на глазах многочисленной президентской охраны и сонмища праздных уличных зевак напялить на голову знаменитые «беруши», в которых агент 007 Джеймс Бонд рекомендовал слушать музыку «Битлз». Но битлов в Америке тогда ещё почти не крутили – находившийся на службе у «жирных котов» Техаса лицемерный Линдон отгораживался от звуков вот-вот готовых грянуть винтовочных выстрелов. Он знал, что выстрелы обязательно должны прозвучать, ибо ему была известна неприглядная правда о причинах предстоящего убийства Кеннеди, хотя он не играл активной роли в заговоре. Но Джонсон не догадывался, что эта правда – всего лишь полуправда, так как ни сном ни духом не подозревал о существовании вмешивающихся в ход человеческой истории «зелёных человечков».

* * *

Джек Руби поднялся с постели в бодром настроении. Позавтракав излюбленными яйцами в «мешочек», он наскоро просмотрел утреннюю прессу. Даллас не стелился под Кеннеди, не заигрывал с президентом, не заискивал перед ним. Одна газета опубликовала фотографии Кеннеди в профиль и анфас, снабдив их выразительной подписью: «Разыскивается как государственный преступник». Другая газета, «Даллас морнинг ньюс», вышла с объявлением в жирной траурной рамке, издевательски озаглавленным: «Добро пожаловать в Даллас, господин Кеннеди».

После такого морального допинга Щеголь ещё более приободрился и укрепился в решимости без помарок исполнить важнейшее дело своей жизни. Судя по газетам, успех тщательно подготовленному предприятию по физическому устранению Джона Кеннеди пророчило заговорщикам само будущее.

Джек Руби погрузился в зелёного цвета пикап и покатил на место, которое ему полагалось занять согласно боевому расчёту, предполагая прибыть на точку примерно за час до выезда президентского кортежа из аэропорта. Он запарковал машину у покрытой травой и обсаженной редкими деревьями насыпи как раз перед пресловутым виадуком. В руках у Щёголя был длинный свёрток из коричневой обёрточной бумаги.

Перед выездом на Хьюстон-стрит образовалась автомобильная пробка, и здесь, в конце Элм-стрит, рядом с пикапом Щёголя, вынужденно «куковало» множество автомобилистов. Не обращая внимания на женщину, с пристальным интересом разглядывающую приметный свёрток из окна стоявшего по соседству с пикапом автомобиля, Руби начал подниматься вверх по насыпи к железнодорожному виадуку. Он почувствовал на себе чужой внимательный взгляд и, обернувшись, встретился с женщиной глазами.

– Что зенки вытаращила, сука сраная?! – нагло ухмыляясь в лицо женщине, вслух произнес Щёголь, не опасаясь быть услышанным любопытной автомобилисткой на сравнительно большом от неё расстоянии.

Будто подстёгнутая злобной отповедью Джека Руби, пробка вдруг рассосалась, и автомашина Джулии Энн Мерсер вместе с автомобилями других автокентавров тронулась с места, устремляясь под виадук.

В пакете у Руби была, конечно, винтовка с оптическим прицелом – в определённых случаях средство более мощное, чудодейственное и надёжное, нежели сказочная волшебная палочка. Щёголь без проблем оборудовал «пулемётное гнездышко».

Вскоре появился прибывший на своей машине напарник. Ему вменялось в обязанность подобрать стреляные гильзы, но в случае форс-мажора парень мог стать полноценным дублёром Щёголя, выступающего в роли одного из основных снайперов: взаимозаменяемость у заговорщиков была на высоте.

Сообщники в который раз обговорили мельчайшие детали стрельбы по живой мишени, приладились, приспособились, проиграли свои будущие действия. Чётко зафиксировав позицию и позу, Руби попросил напарника расстелить где положено тряпицу для стреляных гильз. Тот с хищным оскалом вытащил из подсумка большую красную тряпку – заговорщики перемигнулись, обменявшись короткими смешками.

Стрелки часов приближались к 12.30 пополудни. И Щёголь, и его напарник имели индивидуальные миниатюрные радиопередатчики, но не злоупотребляли болтовнёй в эфире. Да и не будь у заговорщиков портативных «уоки-токи», это нисколько не отразилось бы на блестящем исполнении быстро, но хорошо подготовленной операции.

Руби спокойно изготовился к стрельбе. Неповоротливый громоздкий «Линкольн» сбавил скорость до минимума и неуклюже преодолевал идиотский поворот с Хьюстон-стрит на Элм-стрит, которая спустя несколько секунд прогремит на весь белый свет как улица, где замочили тридцать пятого президента США Джона Фитцджеральда Кеннеди – между прочим, не негра, а чистопородного белого человека.

Вот дико взвизгнул и упал на землю один из заговорщиков. Он со знанием дела имитировал поставленный ему профессиональным тренером-психиатром буйный эпилептический припадок – отвлекал внимание окружающих от изготовившихся к стрельбе снайперов.

Вот раскрылся чёрный зонтик над головой ещё одного толкового паренька – визуальный сигнал к одновременному нажатию снайперами триггеров. При ясном небосводе зонтик был нужен пареньку как водолазный шлем рыбе, но ведь утром моросил мелкий дождичек – не придерёшься!

Щёголь уже давно поймал в перекрестие прицела голову объекта и мягко сопровождал цель, ожидая только сигнала.

– Fuck you!27 – сказал он и плавно надавил на спуск – вместе с Яном Влодареком.

Одновременно с Джеком Руби в Кеннеди выстрелили ещё двое крутых парней, также работавших с расторопными подручными. Все пули попали в цель, но обольщаться было рановато. Несмотря на полученные тяжёлые ранения, объект мог выкарабкаться из разверзшейся перед ним потенциальной ямы. Теперь ликвидаторам предстояло томительное ожидание хороших вестей.

– Мы пришили его? – спросил скатывающий красный коврик подручный.

– Попали, – отвечал Щёголь, аккуратно разбирая историческую винтовку. – Будем молить Господа, чтобы паренёк побыстрее откинул копыта.

– А если он всё-таки выкарабкается? – не отставал радостно возбуждённый сообщник.

– Тогда откинем копыта мы с тобой, – растолковал напарнику Щёголь. Он включил передатчик и перебросился парой слов с одним из находившихся в самом центре событий заговорщиков. Потом повернулся к подручному: – Разбегаемся в разные стороны, приятель. Объект пока не попал в категорию «мёртвого мяса», так что прокачусь-ка я в Парклендский госпиталь, куда срочно повезли живучего паршивца – может, чем помочь придётся.

Щёголь приехал в Парклендский госпиталь даже раньше многих журналистов. Когда корреспондент нью-йоркской «Дейли ньюс» при Белом Доме Сет Кантор, вместе с другими журналистами освещавший поездку Кеннеди в Техас, добрался до клиники, где отчаявшиеся доктора пытались спасти президента, он наткнулся на Джека Руби. Цинично валяя дурака, Щёголь дернул Кантора за пиджак и спросил:

– Должен ли я закрыть мои заведения на следующие три дня, как полагаете?

Сет Кантор был знаком с Руби до поездки в Даллас, но не поняв вопроса, проскочил мимо, торопясь узнать что-либо обнадёживающее о состоянии тяжело раненного президента.

В 13.34 по далласскому времени Джон Фитцджеральд Кеннеди скончался на операционном столе.

– Out of gear!28 – удовлетворённо констатировал Джек Руби, дождавшийся-таки своего звёздного часа на ступеньках Парклендского госпиталя.

В радужном настроении Щёголь помчался в свой клуб «Карусель», где в компании с барменом Эндрю Армстронгом и приятелем Сесилем Хемлином выпил за упокой президента.

– Чистая смехота! – лыбился Джек Руби, ощущая себя именинником. – Линкольна пришили в театре Форда, после него президентом стал Джонсон. Кеннеди прищучили в фордовской тачке «Линкольн», теперь его место займёт вице-президент Джонсон. А секретаршу покойника зовут Эвелин Линкольн. Какое причудливое переплетение человеческих судеб! Давайте ещё по одной, ребята – сегодня я от всей души угощаю хороших парней.

* * *

Влодарек понимал, что родственникам, близким и друзьям убитого президента не приходится рассчитывать на сочувствие в ненавидевшем его Далласе, но его покоробило от мутного океана ненависти, выплеснувшейся по всей Америке в ответ на убийство Джона Кеннеди.

Когда в стране объявили траур, тот самый «жирный кот» – он же техасский нефтяной магнат Харольд Хант – на радостях устроил серию вовсе не траурных коктейлей. Эти коктейли стали чем-то вроде «пивных путчей», послужив сигналом для начала в Техасе оргий берчистов, ультраправых всех мастей, фашиствующих элементов и расистов. Народ не жалея патронов с удовольствием палил в траурные портреты Кеннеди, выставленные в витринах магазинов – не только из «мелкашек».

Житель города Оклахома-сити, по профессии врач, услышав по радио «добрую весть», поделился радостью с сидевшим у него пациентом:

Fine!29 Надеюсь, они убрали и Джекки!

В штате Коннектикут один житель позвонил знакомому, стороннику политики Кеннеди, и сказал:

– Вашей лавочке кранты. Это дельце папаше Джо^30 не уладить.

В городе Амарильо, штат Техас, в ресторан ворвалась возбуждённая толпа.

– Кеннеди прищучили! – орали «люди толпы» – охламоны. – It’s great!31

Ресторан отреагировал на сенсационное сообщение восторженным рёвом – так не приветствовали даже битлов в Голливуд Боул.

В Вашингтоне, в респектабельном клубе «Space” («Космос») во время трагического события проходила встреча отставных военных. По получении известия о смерти президента отставной генерал морской пехоты менторским тоном объявил, воздевая к потолку указательный палец:

– Десница Божия нажала спусковой крючок винтовки, из которой застрелили отступника!

Замечание бывшего морпеха другие старые пердуны встретили одобрительным гулом – чуть-чуть не хватило до взрыва аплодисментов.

Влодарек не имел ничего личного против Джона Фитцджеральда Кеннеди – он просто выполнил задание. Да, это было жестоко – убить президента США. Но на карте стояла судьба человеческой цивилизации, и ради того, чтобы история вошла наконец в изначальное, превородное, естественное русло, Влодарек поднял бы руку и на человека рангом повыше Кеннеди – например, на Джона Винстона Леннона. С высоты своего «надвременного» положения он знал, что Леннон тоже будет убит – вовсе не инопланетянином. И ещё неизвестно, какое из двух убийств, из двух кошмаров, из двух событий сильнее повлияет на последующую историю. Малоизвестный факт: для вывоза личного архива Джона Кеннеди потребовался целый грузовик, архив Джона Леннона не уместился и на двух грузовиках. Неудивительно – Кеннеди был всего лишь президентом.

Реакция значительной части американского народа на трагедию в Далласе заставила Влодарека призадуматься. Кое-что звездобою приоткрылось – кощунственное и циничное, но от правды не отмахнёшься. Он понял, что Джон Кеннеди просто не мог не быть убитым. Насильственная смерть тридцать пятого президента США была закономерной, запрограмированной, предначертанной.

В 1917 году папаша Джона, ловкий капиталист Джозеф Кеннеди, был помощником управляющего мощной сталелитейной компанией «Бетлихем стил». В это время по Европе сокрушительным ураганом катилась первая мировая война. Миллионы людей погибали в кровавой мясорубке, а компания Джозефа Кеннеди заколачивала крутые бабки на военных поставках. Так, буквально на крови убиенных солдат, папа Джо сколотил свой первый миллион долларов – потом их стало больше.

Джон Кеннеди был в числе тех в конгрессе, кто способствовал разжиганию «холодной войны». Он ратовал за эскалацию гонки вооружений, за увеличение военных ассигнований и заказов – весь в делового папочку. Он был не «голубем» – «ястребом».

Папаша Джо, бизнесмен, наживший капиталец на несчастьях и смерти ни в чём не повинных людей, частенько говаривал сынку: «Все бизнесмены – сукины дети». Джон вырос не меньшим лицемером, чем папаша. После прихода к власти он заявил: «Ну и кашу заварило для меня правительство Эйзенхауэра…».32 А в октябре 1962 года сам буквально из топора заварил такое гнусное, несъедобное варево, что его удалось расхлебать лишь с Божьей помощью. На пару с таким же амбициозным и неуступчивым, причёсанным под инопланетянина «кукурузником» он едва не вверг планету Земля в геенну огненную третьей мировой войны – термоядерной, между прочим. Начнись она – и шустрые ребята отобрали бы лавры главных мизантропов у Сталина и Гитлера. Ирландцу Джону попробовать бы себя в роли террориста и вступить в ИРА^33 – судя по созданному его усилиями Карибскому кризису, он не привык размениваться на мелочи, а обладал всеми задатками террориста планетарного масштаба. Не случайно в ноябре 1963 года, незадолго до событий в Далласе, сенатор Барри Голдуотер заявил: «Внешняя политика президента Кеннеди является самой гибельной за всю историю страны». С этим очень трудно не согласиться.

Словом, Джон Кеннеди был говнистым пареньком. В своей записной книжке он пооткровенничал: «Политика – это джунгли». А сам прослыл одним из опаснейших хищников в этих джунглях – коварным, жестоким, непредсказуемым. Его благородный имидж создан продажными и беспринципными американскими масс-медиа – как и «образ-икона» Джона Леннона. Леннон, бывало, любил подраться, подломить магазинчик, походя оскорбить лучшего дружка, а потом ко всеобщему изумлению вдруг объявил себя миротворцем – чистая смехота, как сказал бы Джек Руби. Назвать Джона Кеннеди миротворцем – значит, назвать марсианина венерианцем, имея в виду, что Марс – бог войны.

Джон Фитцджеральд Кеннеди был бы убит в любом случае – без вмешательства Вуайера со товарищи, без помощи агентессы Джекки, которую ловко подсунули в супруги президенту, и уж тем более без участия Яна Влодарека.

Такие дела – у кого и когда они есть.

* * *

Ожидая вызова в карантинную зону Мигдола, Влодарек с трудом удерживал на лице серьёзное выражение.

– Вы близки к победе в пятом раунде, – сообщил Вуайер. – Но требуется выполнить небольшую дополнительную работёнку, чтобы закрепить наметившийся успех.

Об особенностях и тонкостях пятого раунда, который Вуайер избегал называть решающим, Влодарек был осведомлён на данный момент лучше Хроноразводящего. Но он не знал, в чьей ипостаси действовал при ликвидации президента виртль Сапар. Ян хотел узнать это лишь из праздного любопытства: после убийства объекта он не боялся умереть хоть от руки самого виртля – ключевая хроноинжекция была проведена успешно, её последствия для истории стали необратимыми. Однако катастрофический для Мигдола итог хроноинжекции пока не получил квантово-электронного «протокольного» оформления, поэтому ничего не подозревающий Вуайер продолжал бестолково суетиться – пустые хлопоты в казённом доме с названием Мигдол.

– Давайте побыстрее покончим с этим, – попросил Влодарек.

– Вот это деловой разговор! – возрадовался Хроноразводящий. – Действуйте смело и решительно. Желаю удачи!

И смерч-«подшипник» унёс Влодарека туда, где требовалась небольшая «зачистка».

* * *

Пока Влодарек мотался в карантинную зону Мигдола и обратно, американцам уже основательно промыли мозги: было объявлено, что президента США якобы единолично убил некто Ли Харви Освальд. Большинство обывателей скушало эту сомнительную версию не поморщившись – «тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман».

Освальд был занятным пареньком. Ещё в период службы Освальда в морской пехоте его завербовало ЦРУ. О нём написаны миллионы слов, но до сих пор точно неизвестно, стрелял ли он в Кеннеди, а если стрелял, то попал, или нет. Стрелок Ли Харви Освальд был из тех, про которых говорят: «Бутылочки четыре пива играючи убил, а потом в порожние бутылочки целился». Но против официальной версии, умело навязанной миру проституированными средствами массовой информации, не попрёшь. Кроме убийства Кеннеди, пареньку повесили в нагрузку убийство полицейского Типпита – того самого потненького копа, который 14 ноября 1963 года спрашивал остальных заговорщиков: «А бабу его колбасить будем?» В глазах оболваненной общественности Типпит выглядел честным полицейским – неужто такие ещё водятся в дремучих джунглях Техаса?

«Жирному коту» по кличке Харольд Хант официальная версия тоже понравилась. Свою первую нефтяную вышку он выиграл в карты, вот и сейчас залез в рукав и достал оттуда не раз и не два выручавшего его козырного туза – их таких имелось у него более чем достаточно.

– Джек, – сказал он, – надо ещё разок пустить в ход твою волшебную палочку. Я не могу без слёз и содрогания смотреть, как убивается по покойному супругу миссис Кеннеди. Возмездие обидчику должно быть неотвратимым. Завтра, 24 ноября, гнусного убийцу будут переводить из полицейского участка в тюрьму. Наведайся в участок, точное время я сообщу дополнительно. Только выбери волшебную палочку поменьше.

– Я уже пытался проникнуть в участок 22 ноября, когда убийцу привезли туда закованным в наручники, – отвечал, ухмыляясь, Джек Руби. – Под предлогом, что несу туда бутерброды, которые никто не заказывал.

– You get around!34 – восхищённо произнес «жирный кот». – Не волнуйся, дружище, – я обеспечу тебя значком с надписью «Пресса», и ты без проблем подберёшься к тому, кто заставил безутешно страдать миссис Кеннеди!

– Deal!35 – сказал Щёголь. – Если это не сработает, достанем его в тюряге!

– От тюрьмы не зарекаются, – со смехом напомнил «жирный кот», – но ты разбейся в лепёшку, сынок, чтобы новый постоялец не осквернил тюрягу своим присутствием.

– Уж я об этом позабочусь! – заверил «жирного кота» безотказный как «Смит энд Вессон» Джек Руби. – Возьму небольшую волшебную палочку и глушитель на неё навинчивать не стану – чтобы карман не слишком оттопыривался.

– In God We Trust!36 – удовлетворённо заключил «жирный кот, благославляя Щёголя на великий подвиг.

* * *

Примерно в то же время, когда «жирный кот» поручал расторопному Щёголю очередное задание, «сумасшедшая автомобилистка» Джулия Энн Мерсер обратилась в полицию. В свете облетевшего весь мир известия об убийстве президента Кеннеди подозрительный свёрток в руках молодого человека приобрел в её воображении более конкретные очертания. Джулию Энн вяло и неохотно допросили агенты ФБР. Перед ней разложили пасьянс из фотографий дюжины мужчин и спросили, нет ли среди них водителя приметного зелёного пикапа. Джулия Энн уверенно показала на одну из фотографий. Фэбээровец поднёс фотографию поближе к глазам, делая вид, что внимательно изучает запечатлённое на ней лицо, и женщина увидела, что на обратной стороне снимка написано:

Джек Руби

Джулии Энн это имя тогда ещё ничего не говорило – на календаре стояло 23 ноября. Лицемерно поинтересовавшись у нежелательной свидетельницы, не похож ли человек на снимке на Ли Харви Освальда, и, естественно, получив отрицательный ответ, знавшие Щёголя как облупленного фэбээровцы поспешили выпроводить наивную Джулию вон. Свидетельницей она была наиважнейшей, и непонятно, как ушлые беспринципные ребята удержались от того, чтобы сразу не отправить её по горячим следам Джона Кеннеди и полицейского Типпита. Законопослушная женщина и представить себе не могла, что Джека Руби «крышует» и ФБР, и ЦРУ, и «жирные коты» Техаса – плевал он на Джулию Энн Мерсер и на её показания с железнодорожного виадука. Щёголь вообще всем в рот насрал, кроме заговорщиков – и то не всех.

* * *

24 ноября 1963 года Ли Харви Освальд был выведен из камеры полицейского участка для перевозки в тюрьму. Его сопровождал одетый в штатское далласский полицейский Джеймс Ливелл. Левую руку Ливелла и правую руку Освальда соединяли наручники. Ливелл был в шляпе, в костюме-двойке и при галстуке – хоть сейчас на похороны или на поминки. Перед тем как сопровождающий и подопечный вошли в лифт, Ливелл со значением сказал арестанту:

– Если в тебя кто-то станет стрелять, уповаю лишь на то, что он будет таким же хорошим стрелком, каким проявил себя ты.

– Никто в меня стрелять не станет, – беспечно возразил Освальд.

Они спустились в подвал здания полицейского управления Далласа и в плотной толпе окружающих направились по коридору к машине. Внезапно навстречу им выскочил Джек Руби. Как и Ливелл, Щёголь был в шляпе, но с лентой траурного цвета. Ливелл узнал Щёголя (он ждал его появления!) и ещё до того как Руби выхватил пистолет, умело отпрянул в сторону, слегка откинувшись корпусом назад, «подавая» ведомого на заклание Освальда хладнокровному убийце практически на блюдечке с голубой каёмочкой – так «балерун» в выгодном свете «подаёт» публике приму-балерину, обеспечивая ей внешне незаметную, ненавязчивую, но тем не менее ощутимую и необходимую поддержку.

С небольшого расстояния ни Щёголь, ни Ян Влодарек не могли промахнуться – стрельба велась в упор. На раскадровке хроновидеоленты, на «кинолентах прошлых лет» и старинных фотографиях хорошо видно, что Джеймс Ливелл не столько испуган и растерян, сколько озабочен. Его внимательно смотрящие на Щёголя глаза прямо-таки просят, умоляют, заклинают: «Только не промахнись, Джек!» Лицо бедняги Освальда искажено неэстетичной гримасой, глаза полузакрыты, он безнадёжно пытается заслониться от пуль согнутой в локте левой рукой. Видок у паренька неважнецкий – он напоминает туберкулёзника с запавшими, провалившимися щеками и залысым лбом неудачника, которого вдобавок замучили глисты и неоплаченные телефонные счета.

Освальда, как и Кеннеди, повезли в Парклендский госпиталь – как картошку. Но шансов выжить у «козла отпущения» не было: ещё до прибытия в участок «скорой помощи» пареньку специально так намяли нашпигованный свинцом живот, что у него катастрофически расширилось внутреннее кровоизлияние. Ли Харви Освальд скончался, так и не придя в себя.

Летом 1964 года мать Освальда обратилась в ООН (нашла куда обращаться!), заявив, что её сын пал жертвой подстроенной заранее инсценировки. Она утверждала, что Щёголю хорошо заплатили, чтобы он держал язык за зубами. Тем летом Америка и весь мир тащились от битловского альбома 1964 года “A Hard Day’s Night” («Вечер трудного дня»), поэтому на заявление несчастной женщины никто не обратил ни малейшего внимания. Лидера «лохматой четвёрки» застрелили через семнадцать лет после убийства Джона Кеннеди.

Как ни вызывающе, как ни цинично, как ни кощунственно прозвучит нижеследующее, но Джек Руби был выдающейся личностью. Он был одним из тех, кто стрелял и попал в Кеннеди, и тем, кто смертельно ранил (по существу, убил) главного подозреваемого в убийстве президента – Ли Харви Освальда. Кроме того, Руби в рекордно короткий срок провернул ещё массу дел и делишек в довольно широких рамках заговора. Щёголь был настоящим «вечным двигателем» тщательно спланированной операции. Наш пострел везде поспел. Можно сколько угодно плеваться, но факт остается фактом – Джек Руби вошел в историю.

О роли Яна Влодарека и виртля Сапара в убийстве Джона Кеннеди не знает никто из землян – звездобой и его соперник остались в глубокой хронотени.

* * *

– Дело сделано, – доложил шефу Вуайер. – Президент возглавляемой им сверхдержавы с нелепой аббревиатурой США ликвидирован. Концы спрятаны в воду – главный подозреваемый тоже выведен из игры.

– Возглавлявшейся им сверхдержавы, – педантично уточнил Суприм-Д. – Пожалуй, нам следует обеспечить этому… как бишь его… Яну Влодареку безоблачное существование в чужом для него временном контексте. Как ты на это смотришь, друг мой?

– Так же, как и вы, Суприм-Д, – улыбнулся Хроноразводящий. – То есть сверху вниз.

– Вот и славно, – кивнул пребывающий в прекрасном настроении Суприм-Д, по достоинству оценивший циничный юмор подчинённого. – У тебя уже есть подходящий вариант… э-э… трудоустройства наивного хроноассенизатора?

– Есть один не просто подходящий, а весьма оригинальный, я бы даже осмелился сказать, забавный вариантик, – отвечал Вуайер с заговорщическим видом. – Полагаю, вам он понравится.

Хроноразводящий наклонился к уху бывшего ниже его ростом Суприм-Д и в двух негромких словах посвятил шефа в суть только что пришедшего ему в голову циничного комедийного гэга. Этот омерзительный гэг должен был хотя бы на минуту позабавить постоянно изнывающего от скуки и безделья Суприм-Д, чтобы затем безвозвратно кануть в мутную реку забвения, куда уже кануло несметное количество дешёвых шуточек, обходившихся на много порядков дороже того мерзопакостного прикола, который мигдоловцы собирались сотворить с несчастным Яном Влодареком.

– Добро! – всхлипнув ехидным смешком, дал Вуайеру карт-бланш пока ещё всемогущий Б.О.Г.

* * *

– Поздравляю – вы выиграли очень сложный хрономатч! – напыщенно приветствовал Вуайер прибывшего в карантинную зону звездобоя. – Счет 3:2 в вашу пользу. Преимущество небольшое, но тем не менее – победа!

Влодарек встретил более чем приятное известие с каменным лицом.

– Кем был в пятом раунде виртль Сапар? – на всякий случай поинтересовался он, хотя на девяносто пять процентов был уверен в том, что знает правильный ответ.

– Виртль Сапар действовал в ипостаси Ли Харви Освальда. Жаль, не повезло пареньку. Зато повезло вам. Электронный протокол изменения от данной хроноинжекции ещё не оформлен, но это пара пустяков. Виртли исчезнут с лица Вселенной, владеть Млечным Путем будет ваша цивилизация.

– Кто же такие эти виртли? – спросил Влодарек, старательно имитируя неосведомлённость и мальчишеское любопытство.

– Виртли – одна из виртуальных цивилизаций вашей Земли. Они будут восседать на одной из ветвей Древа Альтернативных Вселенных до тех пор, пока мы не оформим квантово-электронный протокол – ещё суток двое максимум. Виртли – это цивилизация так называемых исландских… прошу прощения – исламских фундаменталистов. Повторяю: совсем скоро они навсегда исчезнут из реальности. Пересвет победил Челубея. Вы удовлетворены?

– Отчасти.

– Почему только отчасти?

– Потому что я ещё не вернулся в свой временной контекст. Для электронного оформления итогового протокола хрономатча моё присутствие в Мигдоле необязательно, поэтому я хотел бы откланяться и возвратиться в пилотское кресло боевого звездолёта «Радом».

– Боюсь, что это невозможно, – сказал Вуайер, получая от оглашения столь катастрофического для Влодарека известия самый настоящий оргазм – правда, старческий.

– Уговор дороже денег! – напомнил Влодарек, с трудом доводя до конца партию хроноскомороха.

– Но не дороже времени! – парировал Хроноразводящий. – Ликвидировав президента Кеннеди, вы изменили прошлое, вследствие чего ваш временной контекст тоже необратимо изменился. Не исключено, что в новой реальности вы просто не существуете. Поэтому мы предлагаем вам остаться в том довольно интересном времени, где вы столь успешно прострелили голову тридцать пятого президента США. Мы обо всём позаботились – ваше существование в двадцатом веке будет лёгким, приятным, безбедным. Кроме того, вас ожидает грандиозный сюрприз. Клянусь Временем, я и бы и сам хотел оказаться на вашем месте… Ну как, согласны? – в голосе Хроноразводящего звучали издевательские нотки. – Разве вы не любите сюрпризы?

– Разве у меня есть выбор? – в тон Вуайеру отвечал вопросом на вопрос Влодарек, едва удерживаясь от смеха. – А сюрпризы я просто обожаю.

– Надеюсь, я не вырвал согласие силой? – продолжал глумиться Вуайер.

– Прощай, мертвец! – грубо сказал Влодарек. – Ты мне осточертел!

– Ах ты гадкий мальчишка! – в старческих глазах Хроноразводящего плеснулся страх. – Вон отсюда, грязный хроноассенизатор! И благодари Бога, что линия твоей судьбы в двадцатом веке уже утверждена Супримдетерминатором и обжалованию не подлежит!

Глава 9

Трёхмачтовая яхта элегантно скользила по сине-зелёным волнам Средиземного моря. Она шла под всеми парусами, и узкий форштевень вспарывал прохладную воду, рассекая её на две, цвета смерча-«подшипника», плены – прошлое и будущее. Подобных яхт на всём земном шаре насчитывалось раз-два и обчёлся. Полированная палуба, поблёскивающая медь и сверхпрочный негниющий рангоут были только преддверием невиданной роскоши, наполнявшей каждое помещение «штучного» от киля до клотика судна, которое хотелось назвать восьмым чудом света. Красное и чёрное дерево в каютах; комфортабельные гальюны, драпированные старинными голландскими гобеленами; антикварная столовая посуда; водопроводные краны и прочая сантехническая арматура из чистого золота и многие другие крутые навороты делали яхту произведением искусства – кичевого. А над всей этой сибаритской роскошью и красотой полоскались сотканные по спецзаказу тонированные паруса цвета «белый Довер» и «слоновая кость» – настоящее подвенечное платье для морской фигуристой красотки с идеальными обводами корпуса.

Ян Влодарек чувствовал себя немного не в своей тарелке, но потихоньку осваивался в новой ипостаси. Особенно ему понравилась чёрная икра, которую он сейчас украдкой от вышедшей на палубу жены торопливо запихивал в рот тяжёлой как двуручный меч тевтона столовой ложкой из чистого серебра. А единственной ложечкой дёгтя, чуть-чуть отравлявшей Яну его новую, на грани фантастики, жизнь, было осознание собственного солидного возраста. Но всеведущие покровители-мигдоловцы заверили Влодарека, что несмотря на почтенный возраст, у него впереди ещё немалый отрезок жизни, который он гарантированно проведёт в роскоши и комфорте, а самое главное – осенённый ослепительной красотой своей новой жены, бывшей значительно моложе счастливого супруга.

Греческий миллионер Аристотель Онассис неохотно оторвался от серебряного ушата с чёрной икрой – настоящим русским кавиаром! Вытерев губы гигиенической самолётной салфеткой, он направился к трапу и стал подниматься на палубу. Из стоявшего здесь транзисторного приёмника «Satellit 3000”37 неслись аккорды популяризированной битлами песни «Red Sails In The Sunset».38 Придерживаясь за леера ограждения, в позе беспочвенной мечтательницы любовалась на клонящееся в безоблачную, зеленовато-золотую пыль заката солнце свежеиспечённая супруга современного эпикурейца Аристотеля – госпожа Онассис.

Романтическая поза красавицы могла ввести в заблуждение – на самом деле бывшая фоторепортёрша вашингтонской газеты «Таймс геральд» заслужила славу рационального и прагматичного человека. Ещё совсем недавно эта очаровательная особа была женой тридцать пятого президента США. Весь мир знал её под именем Жаклин Кеннеди или просто Джекки – урождённой Жаклин Бувье, дочки ньюйоркского банкира французского происхождения. Какое удивительное переплетение человеческих судеб! Перед тем как быть избранным президентом, Кеннеди вместе с женой отдыхал на юге Франции, где его однажды пригласили отобедать на яхте греческого миллионера Аристотеля Онассиса в компании самого Уинстона Черчилля. И вот теперь старый пердун, сластолюбец и сибарит, словно в насмешку над здравым смыслом названный родителями Аристотелем, сменил убиенного Кеннеди – не на посту президента, разумеется, а в супружеской постели! Ну разве это не чистая смехота?

Влодарек ступил на палубу и встретился глазами с Джекки. Звездобоя разбирал смех. Он ласково улыбнулся той, кого самонадеянные мигдоловцы определили ему в супруги, и, не давая женщине раскрыть рта, громко назвал пароль:

– Старуха Оверкиль!

Джекки обмякла, увяла, склонила хорошенькую головку, как лишённый жизненных соков цветок, потом совершенно замерла.

Десять секунд спустя жизнь возвратилась к ней – в другой форме. Она задвигалась в расчленённом на фазы, отграниченные одна от другой «закрытыми интервалами», рваном ритме – так двигается клоунесса или исполнительница брейк-данса. Джекки наклонилась вперед, её ладони упёрлись в нагретые средиземноморским солнышком безупречно пригнанные доски верхней палубы. Зад женщины был направлен теперь точно в зенит, а сама она напоминала русскую букву «А» без перемычки или перевернутое латинское “V” – будто и вправду совершила поворот «оверкиль». Несколько секунд Джекки искала наиболее устойчивое положение, а когда нашла его, застыла в полной неподвижности – как отлитая из бетона.

Влодарек приблизился к женщине, задрал ей на спину лёгкое летнее платье и приспустил трусики обнаружившегося под платьем купальника – не от «Селтаеба», а куда более дорогого и изысканного. Ян засунул два пальца в задний проход Джекки и нащупал овальные утолщения. Но это были не геморройные шишки. Звездобой ухватился за шершавые рифлёные шарики и потянул их вверх. Когда они оказались снаружи, Влодарек разжал пальцы.

С лёгким шорохом над задницей Джекки развернулась небольшая параболическая антенна. Она напоминала телевизионную спутниковую «тарелку», но техническими характеристиками и стоимостью превосходила последнюю в миллиарды миллиардов раз. Это был так называемый жаббел-передатчик – удивительное устройство, основанное на использовании природных колебательных реакций, открытых Жаботинским и Белоусовым в двадцатом веке. Открытие обессмертило имена этих головастых парней. Реакции Жаботинского-Белоусова (жаббел-реакции) обеспечивают мгновенную передачу всякого рода информации на сколь угодно большие расстояния. Имено эти невидимые связи скрепляют Вселенную в единое целое, не давая ей развалиться на отдельные атомы и растечься по канве Единого Сущего аморфным пятном.

Стоявшее перевёрнутой буквой “V” существо было не Жаклин Кеннеди-Онассис и даже не агентессой Джекки, которую Вуайер со товарищи ловко подсунул тридцать пятому президенту США вместо его законной жены – думал, что подсунул. На самом деле Ян Влодарек работал не на Вуайера, а на людей из так называемого Обхута. Обхут был ещё одним Миром Вневременья, о существовании которого подозревал Вуайер. Согласно непреложным законам диалектики, Обхут существовал в Мироздании в противовес Мигдолу. Парни из Обхута – обхутовцы – ещё в Мигдоле подменили подготовлённую Вуайером агентессу Джекки совершенной киборгессой. Именно она, обхутовская киборгесса, слегка привлекла к себе Джона Кеннеди в момент выстрела Ли Харви Освальда – сидевший в Освальде виртль Сапар промахнулся и тем самым проиграл пятый раунд хрономатча и хрономатч в целом Яну Влодареку.

Влодарек сильно надавил на четвёртый снизу позвонок Джекки. Из спины киборгессы выдвинулся небольшой пульт с клавиатурой. С минуту Ян размышлял, затем глаза его озорно блеснули. Тихонько насвистывая битловскую песню “Across The Universe” («Через всю Вселенную»), он набрал на клавиатуре короткое сообщение:

Операция «Кошмар на улице Вязов» успешно завершена. Корректирующая хроноинжекция проведена 22 ноября 1963 года в 12 часов 30 минут по местному времени на улице Элм-стрит^39 (улица Вязов) в городе Даллас, штат Техас, Соединённые Штаты Америки.

Поединщик

Затем Ян нажал красную кнопку, и экстренное сообщение в сильно компрессированном виде устремилось через всю Вселенную в Обхут.

* * *

Суприм-Д преодолел отрицательный условный рефлекс и отправился ночевать в помещение Наблюдательного Хронопункта, которое облюбовал «шумный дух» – полтергейст. Вуайер же спать не собирался – не откладывая дело в долгий ящик он заперся в компьютерной, предполагая завершить оформление квантово-электронного протокола хроноинжекции к утру. Он уговаривал шефа не тревожить «шумного духа» и прикорнуть в любом другом месте Хронопункта. После распространения по Вселенной следствий решающей хроноинжекции «шумный дух» должен испустить дух, и тогда Б.О.Г. сможет наконец полноценно отдохнуть и насладиться одиночеством. Но высокомерный и спесивый Суприм-Д заупрямился. Ему, пожилому, как и Вуайер, человеку, вздумалось «поджигитовать». Он хотел воочию лицезреть деградацию, умирание и финальный смертельный аккорд «шумного духа» – лакмусовой бумажки, отражающей актуальное состояние невидимого противника мигдоловцев, который благодаря успешно проведённой Вуайером хроноинжекции должен был скоро исчезнуть изо всех реальностей.

Суприм-Д снял ботинки, сбросил сюртучок и со стоном наслаждения повалился на старый добрый диван – четвероногий друг любого уважающего себя мужчины, который у него рука не поднималась перетянуть, заменить или просто продать. Несколько минут Б.О.Г. ёрзал, вздыхал и прислушивался к малейшему постороннему шороху, пытаясь уловить признаки присутствия в комнате полтергейста, но тот никак себя не проявлял. Успокоившийся Суприм-Д расслабился и незаметно погрузился в дремоту.

Когда дрёма Суприм-Д перешла в настоящий глубокий сон, а из его аллергической носоглотки раздались начальные аккорды «симфонии синхротронного храпа», на стене над диваном наметилось маленькое пятнышко. Под мерный храп забывшегося тяжёлым сном Суприм-Д пятно неуклонно раширялось и наливалось красным – будто там, за металлической переборкой, кто-то ловко орудовал автогеном, пытаясь прожечь в переборке дыру. Потянуло едким дымком, Б.О.Г. обиженно зачмокал во сне губами, но не проснулся. Часть переборки постепенно раскалилась добела, и наконец всепожирающий инфернальный огонь прорвался в Мигдол.

Мигдоловцы немного не рассчитали. Они старались ликвидировать Кеннеди, собиравшегося разоблачить «зелёных человечков». По мнению Вуайера, это разоблачение привело бы к «стиранию» Мигдола из реальности. Из-за контрдействий подключившихся к решению проблемы обхутовцев мигдоловцы попали в положение «уловки двадцать два»: убийство Кеннеди приводило к тому же плачевному результату, которого Вуайер пытался избежать, предотвращая огласку. Незначительные причины зачастую приводят к серьёзным необратимым последствиям: внедрённый в Мигдол человек обхутовцев что-то там слегка перепаял в Суперкомпьютере, и машина выдала неверный – с точностью до наоборот – хронопрогноз. Этим человеком была агентесса-киборгесса Джекки, до получения специального задания носившая в родном ей Обхуте кодовое имя Старуха Оверкиль.

Б.О.Г. наконец проснулся, но было уже поздно. И он сам, и Вуайер, и всё и вся, находившееся в Мигдоле, составлявшее Мигдол и называвшееся Мигдолом, стремительно таяло, деформировалось, оплывало в бушующей геенне огненной. Так оплывают, плавятся, обращаются в ничто восковые фигуры оказавшихся на свалке истории политических деятелей, когда пришедшая к власти оппозиция с шуточками и прибауточками швыряет наряженных в пиджаки от Армани и галстуки от Версаче кукол-фигляров в жаркую мартеновскую печь.

* * *

Бьянка ван де Вельде зашла в кабинку для переодевания на пляже местечка Малибу. Наконец-то можно распечатать и примерить новый купальник от «Селтаеба». Бьянка сбросила шорты, трусики, гавайку, бюстгальтер – и осталась в чём мать родила. Как всегда, её рука перво-наперво потянулась к клитору, словно проверяя, не потерялся ли протыкающий его головку талисман. Он, естественно, был на месте – разжигающий желание мужчин и самой девушки «сексуальный брелок», состоящий из серебряного колечка с жёстко (бесшарнирно) прикреплённым к нему крестиком.

Бьянка дотронулась до крестика указательным пальцем и вдруг посмотрела на уже пятый год бессменно носимый предмет как на что-то новое, необычное. Девушка силилась вспомнить, как он выглядел раньше, в то же время удивляясь, с чего это она сомневается в идентичности и аутентичности «брелока». Решив, что странное наваждение является следствием плохих наркотических «трипов», Бьянка отмахнулась от нелепых мыслей и наконец распечатала обновку.

В дверь кабины уже стучали. Бьянка заторопилась и спустя пару минут предстала перед охранниками, массажистками, подругами-соперницами и завистливой virago Барбарой Энн во всем блеске юной прекрасной наготы, прикрытой всего лишь тремя квадратными дюймами кроваво-красной материии и парой футов тонюсеньких бретелечек от дерущего с модниц семь шкур «Селтаеба».

* * *

Парни из Обхута сдержали слово – Иван Володаров снова обнаружил себя в пилотском кресле боевого звездолёта. Он был жив, здоров и морально удовлетворён, только немного страдал от духоты и очень хотел пить.

Иван машинально расстегнул воротник комбинезона, приспустил застёжку-молнию, коснулся своей мускулистой безволосой груди и ощутил под рукой тоненькую цепочку. Звездобой потянул за неё и вытащил на свет Божий маленький крестик. Наверное, это был вернувшийся к людям – к каждому отдельному человеку и ко всему человечеству – символ веры. Как и Бьянку, парня на какое-то мгновение охватила непонятная тревога, но вскоре он уже блаженно улыбался.

В самом деле, сравнивать было не с чем. Иван находился в положении человека из фантастического рассказа, в руки которого нечаянно попало устройство для изменения реальности. Тот человек включил диковинный аппарат и убедился, что ничего не переменилось. Да и откуда бы он узнал, что что-то произошло? Что бы ни изменилось, ему бы это продолжало казаться всё той же старой, прежней реальностью, не так ли?

Но в отличие от легкомысленного литературного героя ещё более легкомысленный звездобой уже ничего не мог выключить – топор был помыт, и каша заварилась.

В своё время Джон Фитцджеральд Кеннеди восхищался принадлежащим лорду Фолкленду высказыванием, которое, став президентом США, впоследствии неоднократно цитировал: «Когда менять не надо, менять не следует».

Ещё одна агентесса обхутовцев, с блеском исполнившая роль Бьянки ван де Вельде, высказала Влодареку в третьей хронопетле четвёртого раунда почти то же самое, только несколько другими словами: «Шутки с временем, как и шутки с женщинами, глупы и неприличны».

Чистая смехота сквозь горькие слёзы – плохие шутки до добра не доводят.

Иван Володаров любовно поцеловал вновь обретённый символ веры и бережно спрятал его на могучей груди.

Крестик был очень симпатичный. Он имел четыре конца, загнутых по часовой стрелке под углом девяносто градусов – точь-в-точь фашистская свастика.

Notes

[

←1

]

Это были кровь, пот и пиво! (англ.). Парафраз известной поговорки «Кровь, пот и слезы» («Blood, sweat and tears»), она же – название американской джаз-роковой группы.

[

←2

]

«Голубая сойка» – эта марка мозольного пластыря существовалав действительности. «Blue Jay Way» – название улицы в Лос-Анжелесе и одноимённая песня Джорджа Харрисона.

[

←3

]

Сварливая женщина (англ.).

[

←4

]

Намёк на одноимённый французский фильм, поющий осанну амеркианской автомашине марки «Олдсмобил».

[

←5

]

Песня группы «Роллинг стоунс» «Девятнадцатое нервное расстройство».

[

←6

]

Дирборн – пригород столицы американского автостроения города Детройт. В Дирборне расположен крупнейший завод «Форд Мотор» – «Ривер Руж».

[

←7

]

Ты права! Это классное авто, вот тебе галочка!

[

←8

]

За «кадром» остались Форд «Гранада», Бьюик «Парк Авеню», Кадиллак «Кале» и другие.

[

←9

]

Намёк на песню «Битлз» «Lucy In The Sky With Diamonds” («Люси в небе с бриллиантами»), в которой зашифрована аббревиатура LSD (ЛСД), или, на жаргоне хиппи, «кислоты».

[

←10

]

Намёк на песню ансамбля «Бич Бойз» «Good Vibrations” – «Хорошие (добрые) вибрации».

[

←11

]

Увидимся, аллигатор! (Арго американских школьников.)

[

←12

]

Намёк на песню группы «Роллинг стоунс» «Рейс 505» («Flight 505”)

[

←13

]

Shaft (шафт) – ствол (англ.). На «надсаде» (жаргон подростков – от слова «надцать») – половой член, пенис.

[

←14

]

Кайфово! (американский сленг).

[

←15

]

Новичок, не разбирающийся в чем-либо (сленг).

[

←16

]

Нечто вроде сексуального удара – приятного (франц.).

[

←17

]

Крутой паренек! (англ.).

[

←18

]

Увидимся, аллигатор! (англ.).

[

←19

]

Озеро в окрестностях американского города Нью-Орлеан.

[

←20

]

Идиоматическое выражение, сответствующее русскому «И глазом не успеет моргнуть».

[

←21

]

Примерно так переводится слово «виски».

[

←22

]

С днем рождения, дорогой Джон! (англ.).

[

←23

]

Прозвище, которым для краткости называли Джона Кеннеди близкие друзья. Образовано от начальных букв его первого (христианского) имени и первой буквы фамилии. Второе, мирское имя – Фитцджеральд.

[

←24

]

Национальное блюдо американцев.

[

←25

]

Ярмарка тщеславия (англ.).

[

←26

]

Примерно 40 километров в час.

[

←27

]

Пошел ты! (англ.).

[

←28

]

В отключке! (англ). “Gear” на сленге означает также «ноги».

[

←29

]

Отлично! (англ.).

[

←30

]

Отец Джона Кеннеди – Джозеф (Иосиф) Кеннеди.

[

←31

]

Здорово! (англ.).

[

←32

]

Дуайт Эйзенхауэр был предшественником Кеннеди на посту президента США.

[

←33

]

Ирландская освободительная армия – террористическая организация ирландских ультра.

[

←34

]

Ты успеваешь всюду! (англ.). Можно перевести и так: «Наш пострел везде поспел!»

[

←35

]

Договорились! (англ.).

[

←36

]

На Бога уповаем! (англ.). Эти слова начертаны на американских денежных купюрах.

[

←37

]

Двадцатишестидиапазонный переносный радиоприемник класса «люкс» германской фирмы «Грюндиг».

[

←38

]

«Красные паруса на закате». Ее авторы – Кеннеди (!) и Вильямс. Кеннеди, конечно, другой – не президент.

[

←39

]

Элм (elm) – вяз (англ.). Элм-стрит – улица Вязов.

Content

Ерофеев Геннадий Васильевич Поединок