Николай Шадрин

ВРЕМЯ МОСКОВСКОЕ

Ноль часов по московскому времени

Толик — человек странный, но приятный. Даже ласковый. Все собаки — его друзья. Только дети не любят, не понимают его. О детях в последнее время стали думать, что они чуть ли не умнее всех, что они цветы и прочие радости нашей жизни. Эгоисты они, а никакие не цветы. То есть не совсем маленькие, а те, что курить по сортирам начинают, — до взрослого гуманизма им очень далеко. А иначе зачем было бы все воспитание и просвещение? Я так думаю.

Толик, он неполноценный умственно. И неприятен бывает. Встанет у магазина на крыльце и дикторским голосом: «В Кустанайских степях успешно проведена культива-ция! — он особенно четко произносит в словах последние звуки. — Берегите окружающую вас среду! Ареал маралов на грани катастрофической!» Но это с ним нечасто случается. Больше он молчалив, задумчив. Встанет у какого-нибудь столба, в печаль ударится и не терпит, если кто в это время пристает к нему.

Я, откровенно признаться, тоже его недолюбливал: ходит по дороге, проезжим машинам честь отдает! А под окном «громкоговоритель» устроит: «Работают все радиостанции Советского Союза! Товарищи, проверьте свои часы, последний, шестой сигнал дается в семнадцать часов по московскому времени». Пикает, правда, очень похоже. А однажды он меня даже озадачил. Иду с работы, глядь — Толик, в соломенной шляпе и грудь в орденах.

— Это ты куда так нарядился? — спрашиваю, смеюсь, понятно.

Посмотрел он на меня самым что ни есть пристальным манером, подождал, пока дурацкая улыбка у меня с лица сползет.

— Это не жизнь, — говорит негромко, — а сплошной трамплин, с которого нужно прыгать! — изумил и вниз к дороге детской походкой. Ему уж двадцать с лишним, а походка все детская: шлепает как-то…

Ну, Толик… Толик живет себе — и пусть бы жил, и ничего особенного; но тут с Севера наша Юлька вернулась, сеструха. Ну конечно же, не одна… Понимаете о чем? Я много раз думал об этом и никак не могу постигнуть! То есть вроде и пойму, и соглашусь на мгновение, но вдруг — щелк! — и опять не верю.

Как в бесконечность мира-то не верится. И девчонка ничего, улыбается! Мама, конечно, и всплакнет иногда, и даже вдруг ни с того ни с сего меня похвалит. Ага. За то, что я «парнишка-то»! Удивительные дела случаются иногда с нами в жизни!

Так вот, не помню уж, как это получилось. Он и раньше к нам заходил. Мамка человек сердобольный, поговорит с ним, с Толей, угостит чем-нибудь. А тут как узнал, что мы девочку «купили» — ну все пороги оббил. Агукает с ней, разговаривает, вроде даже понимают друг друга. Уровнем-то, наверно, недалеко ушел. А то встанет на четвереньки, посадит ее себе на спину и аллюром по квартире — только слоны с дивана валятся. Сначала Юлька, конечно, девочку отбирала, а потом — что вы! Как что: «Толя, поводись с Катей, я в магазин ушла!» и си-идит Толик, водится, у него, наверное, способности к воспитанию, кто его знает. Меня с мальцами ни за какие калачи не заставишь сидеть. И даже и это бы ничего. Ну, водится человек, да бог с ним, пусть себе водится, раз нравится. Но эта наша пошлая манера, этот пережиток в сознании человеческом, что у каждого ребенка обязательно отец должен быть! Вот матушка-то моя как-то Катьке на Толика показывает, да и говорит вдруг: «Па-апа». А Катька, глупое созданьице, тоже пальчиком в Толика тычет и повторяет! Я взглянул на него. А он как-то весь поломался, подбородок сморщился, задрожал, закрыл он лицо руками — и на улицу! Мы с мамой так и переглянулись.

И вот с этого дня все и пошло. Следить он за собой начал. И на Юльку, я заметил, как-то особенно смотреть стал.

Раз иду по улице — у колонки бабы. Слышу:

— А дурачка-то что-то не видать стало! — и этакий ядови-итый, липкий смешок.

— Да как же не видать? Тут он. Вчерась видела… вырядился, идет. Я говорю: «Драстуй-ка, Толя». Остановился. «Драстуйте, — говорит, — только поговорить с вами я сейчас не могу, потому что очень спешу».

— Иди ты!

— Да-а. «А куда это, — говорю, — ты так спешишь-то?» «В магазин, говорит, — за детским питанием».

Меня в жар так и кинуло! А они знай балабонят!

— Да-а! Вот слушай. «Только не подумайте, пожалуйста, что это я себе, нет, — говорит, — это я для своей девочки». «Откуда же, — говорю, — у тебя девочка-то взялась? Ты же неженатый!» Задумался он так, голову повесил. «А я, — говорит, — скоро женюсь».

— Ай!

— Ну. «Дак кольца, — говорю, — тогда надо покупать!»

Тут они увидели меня. Сначала одна толкнула другую, и обе отвернулись!

Ну, ясное дело, после этого я Толика решил отвадить от дома так, чтобы и духу его не было. Да куда там! Все против меня, и особенно Катька: топает ножонкой и на весь дом:

— Кьде папа?!

Без него ни есть не заставишь, ни спать не уколотишь…

А тут еще и мать-то его… Стыд! Мать-то оно, конечно, и есть мать, да мыслимо ли такое обольщение? Втемяшилось ей, будто Толик ее «выправляется». Так и говорит:

— Толя-то мой выправляться начал, вот дал-то бог! «Ты, — говорит, меня, мама, осенью учиться отдай, а то, — говорит, — я ведь ни писать, ни читать, ничего не умею — хорошо ли?» «Ладно, — говорю, — Толя, отдам…» А вчера чё-то смотрю, не слыхать его; заглядываю в кладовку, а он, тошно мнечиньки, сидит да букварь листает. Заплакала я чё-то, а сама по голове его глажу и думаю: вот бы дал бог!

Ну чего они! С чего глупить-то?! Есть люди, которые потом уж свихнулись, не с самого начала, это еще понятно, тут надежда какая-то есть, и медицина лечит, а уж когда уродился-то таким и до двадцати лет дожил, тут-то уж какого ляда ждать?! Нет, ничего не понимают! Вообще-то я тут, кажется, не совсем прав: может, он и действительно немножко начал… «выправляться». Ведь после этого случая с букварем он с Юлькой в какую-нибудь неделю буквы осилил и «складывать» научился: «мама мыла рамы», ну там «мы не рабы, не бары мы», дальше, правда, кажется, не пошли. А говорил-то он и до этого, как по газете. «Я, — говорит, — раньше у радио учился, а теперь вот у нее». Юльку ни за какие пироги по имени не называет стесняется! Он и смотрит-то на нее как на солнце. Как читать учился- я думал, сгорит со стыда! Умора.

И вот как-то позвал он меня к Филаретову источнику.

— Пойдем, Федя, со мной, я что-то тебе покажу.

Он каждый день к нему ходит все лето до осени: кто-то посоветовал. Вода в нем до революции была «святой». Источник на самой горе: колодец такой и вода в нем порохом воняет. Вот и все. Зимой замерзает.

Идем мы по траве, не по тропинке. Толику втемяшилось, что по тропе ходить нельзя, «чахнуть» будешь; то цветок нагнется, сорвет, то былинку какую-нибудь, и все, я вижу, о чем-то заговорить хочет — не решается! Я уж догадался, о чем. И как-то мне вдруг что-то муторно стало — за него и за сеструху. «За каким фигом, — думаю, — иду». Даже как-то мысль мелькнула: тяпнуть чем-нибудь по головушке, да и концы в воду. Мысль такая, несерьезная, конечно, мелькнула — и нет ее. А Толик «умненько» так, как бы сам с собой, но и для меня:

— Мама говорит, чтобы я на вашей Юле женился.

Ошарашило меня, конечно, такое-то признание — но молчу!

— Девочку, говорит, удочеришь, работать будешь… Да только она ведь за меня не пойдет…

— А почему ты так думаешь?

— Да я ведь дурак.

— А что же вы с ней, уравнения решать собираетесь? Главное-то — любовь! Любит она тебя?

Он помолчал-помолчал да вдруг и брякнул:

— Думаю, что любит. Она меня один раз поцеловала… Только ты уж, пожалуйста, — никому!

Я, понятно, чуть не лопнул от благодарности за такое доверие! А он свое:

— Думаешь, может, и согласится? Я кольца как раз купил…

— Кого?

— На свадьбу кольца купил. На свадьбу обязательно нужно! — вытаскивает из кармана два колечка и протягивает мне на ладони.

А я не бью его! Гляжу на колечки! Их в киоске «союзпечать» продают по сорок копеек за штуку. И ведь можете представить! Пронял он меня этими колечками. Ведь никакими доводами интеллекта ни за какие коврижки никакой оратор не уговорил бы меня отдать сестру единоутробную замуж за дурака. А посмотрел он мне в глаза: казни или милуй — снесу безропотно!.. То есть не то чтобы я сразу так и согласился — я посочувствовал.

Вот сижу я как-то на диване, перечитываю в пятый раз «Вий», Юлька пол моет. И вдруг что-то мне не по себе сделалось: смотрю, а у нее на безымянном пальце кольцо. И хочу спросить: откуда? А не могу. Как будто вата в горле воздуху не хватает. Но все ж спросил.

— Где?

— На пальце.

Она даже смутилась и покраснела — в точности как Толька краснеет! Потом отвернулась, опустила руку в таз, и вижу: плачет! И так-то мне нехорошо стало. Вскочил, выбежал на улицу да по переулку в гору, в лес… Потом, вечером, Юлька уверила меня, что ничего такого, что оправдало бы мое скакание по лесу, нет и не было, шутка, и ничего больше! Ничего дальше духовной сферы, конечно, не пошло, и «как это можно»! я, признаться, обрадовался. Что бы ни говорили, а все-таки живем-то из-под того, «что люди скажут». И все же теперь мне кажется, что… пусть не сразу, а года через два-три могло бы случиться! То есть что он… выздоровел бы!

С отцом его мы вроде приятелей: осенью на охоту ходим вместе, по орехи, в тайгу, вообще. Я, бывает, иногда «посидеть» захожу к нему. Вот поднимаюсь к ним по ступенькам в сени — и странный такой звук из квартиры: чистый, знакомый, и не поймешь что… Открываю дверь — елки-моталки! На одном стуле Толька с гитарой на колене, на другом — ноты! У меня самого руки, как говорится, только задницу чесать, то есть ни на одном инструменте ни в зуб ногой, и вообще, считаю способность к этому за особый дар сверхъестественного, а тут — Толик! Я аж растерялся! Он тоже испугался.

— Я это так… — а сам ноты складывает — и за спину.

— Где отец?

Оказалось, с матерью к соседям ушли. Вроде бы и мне тоже здесь особенно-то делать нечего — а стою! Хоть ты тресни! Он тоже молчит, не шевелится.

— Сыграй, — говорю, — Толя.

Стесняется, аж скрючило его, беднягу. Но уговорил, да и не трудно уговорить-то его. Опять ноты примостил, пальцами по струнам: щип-щип. Боже ты мой! Ну, по радио, по телевизору-то ведь каждый день ее слышишь и наверное уж не в таком исполнении! А тут щипнет — и в горле что-то зацепит, потянет — аж в слезы. И что самое невероятное: по нотам! Ну, конечно, и я: и «до», и «ре», и «ми-фа-соль» — где, на какой полоске, знаю, в школе проходили, да пока ее высчитаешь, и еще на грифе надо найти, да прижать-то ни раньше, ни позже! Так ведь я-то и не Толик! Сыграл он штук пять-шесть, и все такие грустные: точно не за струны, подлец, щипит, а мою-то душу выматывает. И это даже меня как-то слегка перевернуло: как-то вообще человека зауважал. А он видит, что нравится, воссиял, бедняга, чуть не плачет.

— Я, — говорит, — ей на день рождения это сыграю?

— Сыграй, — говорю, — конечно, сыграй! Откудова, — говорю, — это ты так насобачился?

— Дима, — говорит, — научил. За немецкий штык.

Ах же ты, Димка!

…Но все кончилось так, как и должно было кончиться, так, как мы все хотели, то есть благополучно. Очень благополучно.

Иду я как-то с работы — мамка навстречу чуть ли не вприпрыжку бежит.

— На-ка, Федор, скорей! — сует пятерку. — Водки возьми! Юлькин приехал… Извиняется: дураком, говорит, был! На Катьку не наглядится.

Я как-то даже не сразу сообразил: кто это «Юлькин», хоть уже ожидали и поговаривали об этом. Но быстро усек, деньги в зубы — и в магазин.

Новый муж мне понравился: здоровый парень, простой, остроумный. Женщины не пьют, так мы вдвоем пузырь уговорили, а потом и до настойки добрались, и все это за разговором о «случаях», о драках, а вскользь и о прочем.

Толику, наверное, как-то сказали, чтобы не приходил, да, наверное, и не только это. Вечером Катюшка, конечно, в каприз:

— Папи кочу! Кочу папи!

Ей:

— Катюшенька, вот же твой папа!

А она рот квадратом:

— Тому папи кочу! Папи Толи! Кьде папа?! — плачет в три ручья, ножонками топает.

Новый муж засомневался было — и даже спросил.

— Ай, да господи, дурачок тут один привязался, играет с ней, вот она его «папой» и окрестила!

— Нет, законно! И забавный: ходит по городу, машинам честь отдает, съехидничал я, и стаканом об стакан.

Юлька Катюшку наконец все-таки уколотила, сидит счастливая, с нас глаз не сводит. Мамка рада-радешенька: то в кухню, то к столу бегает — самый что ни есть рассемейный праздник! Да и в самом деле, в кои-то веки! А то все как будто из касты «неприкасаемых» или какая там у них самая жиденькая каста?

Спать легли поздно. Я уж и засыпал, вдруг как шилом в бок — сирена! Вскакиваю — дома переполох. Сестра Катьку трясет. Мамка в одной рубашке мечется. Сирена под окном, аж уши закладывает! И:

— Работают все радиостанции Советского Союза! Время кончилось! Последний сигнал дается в ноль часов по московскому времени!

Лес

Льву Николаевичу Ш.

От крутой жены и неприятностей по работе Федоров убежал в лес. На скалистом хребте он выстроил шалаш и остался в нем жить. А у ручья под горой жил медведь, старый, несчастный, с больными зубами. Медведь хорошо знал Федорова, а Федоров очень хорошо знал медведя: они охотились на одном участке и… друг на друга. Гора, на которой они поселились, была самой пустынной в тайге, не было на ней ни птиц, ни зверей; только рябина росла да грибы «свиное ухо». Но Федоров не хотел уходить с горы, с нее открывался удивительный вид! Долгими часами и рано утром, и на закате дня глядел он на бесконечные горбатые увалы хребтов, на ручей внизу, на крутые склоны, осыпи, далекие озера — и обращался душой к прекрасному в мире, плакал…

Медведь же, напротив, очень хотел бы убежать из этого пустынного леса туда, куда глядят глаза: вглубь, в тайгу, но не мог этого сделать: там теперь жили его сильные сыновья, дочки и жена с молодым мужем. Вспомнив и представив свой «круг семьи», медведь только мычал да качал головой из стороны в сторону.

Постепенно, день за днем подошла глубокая осень и превратилась в студеную белую зиму. И так уж получилось, что, несмотря на бесконечные уловки Федорова и коварную хитрость медведя, они так и не погубили друг друга. Медведь долгими морозными ночами бродил около шалаша, трещал сучьями да по-щенячьи скулил. Он вспоминал свою теплую берлогу в узкой каменной пещере, вспоминал постель из мха с пихтовым лапником в изголовье — и мерз от этого еще больше. На ручье он так и не смог найти себе хоть чуть-чуть подходящее место, да и искал его плохо: ему сразу же показалось, что лучшее место для берлоги захватил Федоров! Он все ходил и ходил вокруг шалаша, все скулил, злился, тосковал… И так каждую ночь. И вот однажды он и сам не заметил, как ткнулся мордой в хвою на шалаше — ему показалось, что эта хвоя — хвоя его берлоги! Он все вдыхал и вдыхал этот родной кислый запах прелой пихты! В глазах от холода, голода и… счастья то вспыхивали, то угасали яркие продолговатые льдинки; они то росли и близились, то с тихим шуршащим звоном падали вниз, таяли…

Федоров за время одиночества выучился варить квас из рябины и для аппарата пожертвовал единственную кастрюлю и ружейный ствол. Растительная пища и отсутствие «стреляющего» оружия притупили в нем боевой пыл, и к тому же был он одинок, весел и поэтому добр, и как только услышал, что к нему скребутся, очень обрадовался; натыкаясь на стол, на скамью, подбежал к двери и отворил! На пороге стоял и робко смотрел на него медведь… сгорбленный, весь в снегу, с белыми от инея ресницами. В груди Федорова что-то ойкнуло, подбородок задрожал в мелкой судороге, и слезы подкатились к глазам.

— Заходи, — сказал он, отворяя дверь шире.

Медведь обтер все четыре лапы, осторожно вошел в шалаш и прижался к печке. Ему, его отуманенному мозгу, показалось, что он совсем еще маленький медвежонок, что он… в своей родной берлоге, и что сбоку его греет большая теплая мама! Он даже губами зачмокал, как когда-то в далеком детстве.

На другой день медведь проснулся. Увидел, что ни в какой он не в берлоге. И рядом не мама, а ненавистный Федоров! Вскочил, загремел когтями по полу, зарычал и ощетинился! Но Федоров не испугался. Он сидел за столом и протяжно скулил, как скулят иногда обиженные медвежата. Медведь потоптался на месте. Порычал… Сел. Потом подошел к Федорову — и неожиданно для себя лизнул его в щеку. Федоров, все так же скуля и качая головой, обнял медведя за шею, стал почесывать за ухом, гладить по спине.

Так они и подружились, медведь остался жить в шалаше. Днем они ходили по лесу, собирали дрова, пригибали для зайцев осинки, отпугивали волков, росомах, и скоро на их пустынную гору перебрались почти все зайчишки и косули — все те, кто терпит голод и обиду в других краях тайги.

Вечерами Федоров курил мох и думал свои бесконечные думы; а медведь умывался и жевал пихтовую веточку — от этого его зубы побелели и совсем перестали болеть.

А скоро пришла весна, и жить стало еще веселее! Из подсохшей земли здесь и там зелеными иглами выглянула трава; на ветках деревьев набухли и лопнули почки, запестрели цветы…

И вот однажды с мешком молодой черемши сквозь бурелом медведь возвращался из тайги домой. На полянке у шалаша он услышал знакомые страшные звуки: бу-бу-бу-бу… бу-бу-бу… — громкую речь многих людей! Лег на живот, подполз к опушке леса и увидел, что Федоров… уходит!! Уходит с какими-то людьми, красиво, одинаково одетыми: в блестящих пуговицах, с золотыми заплатами на плечах. Громогласная женщина в ярком, точно склеенном из осенних листьев, платье тянула его друга за рукав, а он, заворачивая худую шею, все оглядывался назад и вдруг увидел его! Медведь застонал и уж готов был выскочить — но Федоров закрыл лицо руками и не… позвал его! Он уходил с людьми, по которым так скучал!

Медведю защипало глаза и сдавило грудь. «Вернется еще!» — успокоил он себя. Поднялся с земли, отряхнул с шерсти листики, перебросил мешок с черемшой на другое плечо и вошел в шалаш.

Весь день, весь вечер и всю ночь просидел он неподвижно на скамейке, ожидая друга, — но друг не возвращался. К утру Мишка выучился говорить «Федоров». Вышел наружу, все бродил по лесу и ревел диким голосом: «Федоров! Федоров!» Но испугался, что друг может вернуться в шалаш и, не найдя его дома, уйдет опять к людям, — со всех ног бросился обратно. Друга дома не было…

Долго сидел Мишка неподвижно, изо всех сил прислушиваясь: не треснет ли где сучок? Он уже не кричал, а только чуть слышно шептал: «Федоров, Федоров» — и упрек, и мольба слышались в его шепоте.

Великая суббота

В последнее время дед Никита все чаще начал прихварывать: то одно, то другое — износился. И вот приснилось ему, будто он умер. Лежит с подвязанными руками в белой рубахе на койке. Голосят старухи. Пахнет пихтой. На столе, на полотенцах, разложены крашеные яички, стоят куличи — Пасха!

Проснулся дед с тревожным предчувствием важности и высокой тайны того, что ожидало его впереди. Он подробно пересказал сон родным и стал готовиться к смерти.

…Пришел последний день страстной недели, великоденная суббота, и дед Никита с утра тяжело занемог. Весь день он тихо пролежал на железной кровати, сложив руки на груди.

Внук Никитка несколько раз молча подходил к нему и, склонив голову, смотрел с придирчивым осуждением. Поведение деда вызывало в нем недоумение и протест. Усевшись в красном углу под образами, Никитка сначала чуть слышно, а потом все громче и громче запел:

Наверх вы, товарищи, все по местам!

Последний пар-рад наступа-ает!

Дед молчал.

Видя это, Никитка поставил табурет на табурет, долго крутил что-то за иконой, наконец оторвал пихтовые лапки и бросил их на пол.

Дед, вытянувшись и выпучив глаза в потолок, терпел, не желая грешить перед смертью.

Никитка залез на печь и, решив, что за лапки из-за божнички все равно «мало не будет», пустился на крайнее средство: наскреб со спичек в трубку старого ключа серы — оглушительно бабахнул!

— Ни-кит-ка! — простонал дед беззубым ртом.

— Чё, деда? — весело отозвался внук, но, не дождавшись ответа, опять зарядил ключ и «ахнул» так, что куры во дворе кинулись врассыпную.

Дед Никита подтянул ноги и приподнялся на локтях:

— Отец придет, я ведь все расскажу!

— Рассказывай, — поддержал внук, соскребая в ключ серу.

— Совесть-то у тебя есть или уж совсем нету?

— А ты зачем умираешь? — съязвил Никитка.

— Не твое дело.

Внук зажмурился и, отвернув голову в сторону, пальнул опять.

— Никитка! Я те вот…

— Не достанешь! — подпрыгнул тот, показывая язык и прячась за трубу.

Дед Никита не выдержал, спустил с кровати отяжелевшие ноги, обулся, запахнулся в полушубок, нахлобучил шапку и вышел на улицу, от греха подальше. Во дворе пахло свежим бельем, пихтовым лапником. По талому снегу поперек двора, высоко поднимая лапки, шел кот.

Дед Никита смел остатки крупяного льдистого снега с плахи, сел, уместив на батожок щетинистый подбородок. Через дорогу, перед кузницей, в чистом лоскуте слежавшегося снега, упруго взбрыкивая ногами, переваливаясь с боку на бок через спину, катался молодой конек.

— Эко добришше, — прошептал Никита, и на глаза ему навернулись слезы. Вот и пожил!.. Повидал… — и только взгрустнул было о том, что видит все это в последний раз, как от Черешковых вывернул дед Петро. Неловко надетая шапка и распахнутый полушубок говорили о том, что он уже отметил скорое Воскресение Спасителя.

— Здорово были, Никита Ильич! — прокричал он, останавливаясь на виляющих ногах.

— Драстуй-ка, — отозвался дед Никита смиренно, — уже веселай?

— Кто пьян да умен — два угодья в ем! — беззаботно, с проглядывающим презрением «пьющего» человека к непьющему ответил дед Петро и устроился рядом.

Некоторое время молчали, глядя на порозовевший в освещении заходящего солнца снег, на гуляющего у самых ног сизаря, с каждым шагом «клюющего» по воздуху точеной головкой. Дед Никита посмотрел в припухшее от выпивок, будто маком присыпанное лицо деда Петра, хотел было спросить: правда ли, что умершие на Пасху попадают прямо в рай? Но дед Петро внезапно бросил кисти рук к голубку, птица заполошно затрещала крыльями и улетела. Горячая волна умиления улеглась, и говорить об этом сделалось как-то неловко.

Солнце спустилось за зубчатую гору, ярко высвечивая синие, с золотистым оплавленным краем облака… Сердце в груди деда Никиты встрепенулось, тоскливо заныло, потянулось вверх, как будто привязанное к уплывающему солнцу.

— Деда! Мамка йись зовет! — заливисто прокричал с крыльца внук.

— Ты почему такой хлопуша-то?! — в досаде изумился дед. — Кто зовет? Она де?

— Пришла-а! Она с работы через огород ходит! Велела живо идти пельмени на столе!

— Ешьте без меня, — отмахнулся дед. Чуть наклоняясь вперед, заглянул Петру в лицо и, легонько хлопнув его по твердому колену, встал. — Пройдусь маленько, — прошамкал он.

— Пройдись, пройдись, — закивал Петро.

От встречи с Петром на душе остался горьковатый осадок: вот ведь всю жизнь телесил, ни Богу свечка, ни черту кочерга — а живет!..

Из широкой, закрытой грязно-синим льдом реки взгорбился и как будто приподнялся рыжий, обтаявший остров. Здесь и там выступали огороженные сосновым лапником проруби, тянулась вдоль берега желтой полосой полынья. Весна пришла ранняя, недружная: то таяло, то круто подмораживало. Дороги развозило, снег набухал водой — и вдруг схватывался настом. Уж больше двух недель, как отпарило лед от берегов, но опять завернули морозы, и полынья вдоль берега затянулась новым гладким льдом. С высокого яра дед Никита долго смотрел на черные, иссеченные трещинами, заросшие лесом скалы той стороны.

— Прошшайте, — выговорил он, заморгал, засопел носом.

Из-под яра поднялась круглая, гладко обернутая в шерстяную коричневую шаленку голова, показались плечи, коромысло. Алена!.. В груди деда Никиты охнуло, радостно обмерло, заставляя забиться сердце новым, робким волнением. Бабка Алена, вытянув губы, осторожно дышала ртом; рука ее на коромысле мелко-мелко дрожала, деревянные кресты в ведрах слепо тыкались в стенки.

— Давай подсоблю! — отчаялся дед, хоть в их деревне мужику по воду ходить считалось неприлично.

Бабка Алена качнула головой, прижав губами улыбку:

— а говорили, будто ты маленько захворал?

Дед Никита на мгновенье замер, не сразу понимая: о чем? Вдруг махнул рукой и стыдливо усмехнулся.

— Звонят! Привязалось было что-то… А счас — нет! — отрезал он с молодецкой беспечностью.

Слышно было, как здесь и там вздыхает подтаявший снег, шелестит в заломах иссосанный оттепелью лед.

— Ну дак… ждут меня. — и, наклонив голову, придерживая коромысло, Алена плавно двинулась в проулок.

Дед Никита с забытой улыбкой на губах провожал ее грустными глазами, угадывая в сгорбленной, немощной фигуре одному ему памятную, давно ушедшую красу. Накатило, вспомнилось, как был смертным боем бит за нее. Как мазал темной ночью воротние столбы медвежьим салом, как кони свадебного поезда храпели, вставали на дыбы, не желая идти в ворота, но мужики, смекнув, в чем дело, сломали забор — и вышла она замуж за Петра.

— Де-да-а! Папка пришел! За стол не садится — тебя ждет! — зазвенел, выскакивая на яр, раскрасневшийся на бегу внук. — Ждем-ждем! Пойдем, деда!

Дед долгим взглядом посмотрел, все более и более приходя в беспечно-радостное состояние. И с легким сердцем, быстрой, сбивающейся походкой направился вслед за Никиткой в деревню, к дому.

В двенадцать часов, как обычно на Пасху, по всей деревне загрохотали выстрелы: часто бухало у соседей, с оглушительно-хлестким эхом стрелял с крыльца сын, доносило дробный гул с дальних концов деревни. И время от времени в общий беспорядочный треск врывался короткий нахальный хлопок. «Никитка, варнак, из ключа жахает!» — беззубо улыбался дед. И ему до слез радостно делалось от этих негромких, сухих Никиткиных хлопков.

Content

Николай Шадрин
ВРЕМЯ МОСКОВСКОЕ

Ноль часов по московскому времени

Лес

Великая суббота