Евгений Сухов

Агент немецкой разведки

© Сухов Е., 2017

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2017

Глава 1

В добрый путь!

– Сержант, до поселка Кияница не едешь, случаем?

Усатый водитель полуторки с затертыми сержантскими погонами и в выцветшей едва не до белизны гимнастерке глянул на спросившего. Простоватого вида парень лет двадцати одного – двадцати двух, крепенький, голубоглазый и задиристо-курносый, вопросительно смотрел прямо в глаза сержанту. Новенькие погоны младшего лейтенанта, отглаженная чистенькая форма и тощий вещмешок, болтавшийся за плечами, выдавали в нем недавнего курсанта. И если бы не медаль «За отвагу» с полуистертой муаровой лентой, младшего лейтенанта вполне можно было бы принять за простоватого, не нюхавшего пороха новобранца, впервые попавшего в прифронтовую полосу.

– Ну, еду, – ответил сержант.

– Меня прихватишь?

– Это как майор скажет…

– А где он?

– Да вон идет, – повел сержант подбородком в сторону двухэтажного здания без крыши, на первом этаже которого расположился эвакогоспиталь.

Младший лейтенант повернул голову и увидел подходящего к полуторке коренастого крепкого майора.

– Младший лейтенант Ивашов! – как и положено, начал по форме курносый. – Разрешите обратиться?

– Обращайтесь, – разрешил майор, с интересом глянув на подошедшего.

– Вы ведь до Кияницы едете… Не возьмете меня?

– Садись! – кивнул майор. – Только дороженька туда – аховая, танками вся разворочена. Так что держись крепко!

– Спасибо, – улыбнулся младший лейтенант и одним рывком закинул натренированное легкое тело через неоткидные борта полуторки.

Зарычав, машина тронулась. Устроившись на дощатый пол кузова, поближе к кабине, и все равно подскакивая на кочках и выбоинах некогда асфальтовой дороги, младший лейтенант стал смотреть по сторонам…

Город Суджа понемногу остывал от боев (прошло уже четыре месяца, как его отбили в ходе харьковской наступательной операции силами Воронежского фронта), постепенно налаживалась гражданская жизнь. Проехали мимо восстановленной водокачки, немного в стороне от которой работал кирпичный завод, а из-за развалин проглядывал пивной ларек. Далее дорога лежала через центр, основательно разрушенный. Отступая, не иначе как в бессильной ярости, в начале марта сорок третьего года, то есть почти четыре месяца назад, фрицы взорвали здания средней школы, райисполкома, Троицкий храм, маслозавод и несколько каменных жилых домов. Многие дома попросту сгорели, подожженные отступающими вместе с немцами полицаями. Педучилище, больница с пастеровской станцией и санбаклабораторией, большая библиотека, где ранее размещался дом призрения, две аптеки, почтовое отделение, мельница, построенная еще лет двести назад, и несколько десятков жилых домов превратились в головешки и обугленные остовы, мало похожие на бывшие строения.

Проехали мимо сгоревшего склада-зерно– хранилища. Возле него сосредоточенно копошились люди с котелками и мятыми кастрюлями, разгребая головешки и пепел в надежде найти под обуглившимся верхним слоем горсть-другую уцелевшего зерна. На куске спасшейся стены, торчащей как клык в беззубом старческом рту, висела покосившаяся и почерневшая табличка: «ул. К. Либкнехта».

А вот потянулся городской парк. Он, скорее, был похож на запущенную подожженную свалку с выросшими среди груд мусора деревьями. В нем, по всей видимости, еще долго не будет танцев под духовой оркестр, а в летнем кинотеатре, превратившемся в груду головешек, еще не скоро начнут вновь крутить любимую публикой картину «Волга-Волга».

Зрелище, представшее взору младшего лейтенанта Ивашова, было весьма неприглядным и удручающим.

Наконец выехали из города. Проехали примыкающую к нему слободу, тоже изрядно разоренную, с несколькими уцелевшими среди пепелища зданиями. Дорога стала петлять, дважды пришлось объезжать по полю большие воронки от гаубичных снарядов, где полуторка часто буксовала, а пару раз вообще едва не застряла. И только километров через десять дорога выровнялась и убегала по прямой до самой Юнаковки. Транспорта навстречу попадалось мало: за всю дорогу проехал один «Виллис» да несколько полуторок и «трехтонок». Зато в направлении Кияницы одна за другой следовали крытые грузовики. Были среди них и наши «трехтонки», и мощные американские трехосные «Студебеккеры», на которые вместо положенных двух с половиной тонн грузили все три, а то и более, и «Доджи», на которые вместо трех четвертей тонны грузили полновесную тонну, плюс цепляли пушку или прицеп с боеприпасами весом тонны в полторы-две.

После Юнаковки дорога снова начала петлять, будто бы спьяну, до самого поселка Марьино. А потом пару километров – и Кияница. Село, которое больше походило на солдатский бивуак, нежели на бывшее волостное поселение.

На въезде в село стоял контрольно-пропускной пункт, запирающий дорогу полосатым столбом. К нему выстроилась очередь из нескольких десятков машин. Младший лейтенант Ивашов не стал дожидаться, когда их полуторка займет место у пропускного шлагбаума. Он спрыгнул на землю, размял ноги и спину после почти полуторачасового подскакивания на заднице с маятниковым качанием из стороны в сторону, поблагодарил майора и сержанта, что подбросили до места, и потопал пешочком, обходя крытые брезентом грузовики.

На КПП у него потребовали предъявить документы. Какой-то долговязый старший лейтенант из комендантской роты долго читал воинское предписание, и еще дольше – военный билет, щупая его пальцем, поглаживая и что-то высматривая. Верно, наличие тайных знаков, которые у документа, несомненно, имелись.

Наконец старлей с явным сожалением вернул документы младшему лейтенанту Ивашову:

– Проходите…

– А как пройти в штаб дивизии, не подскажете? – нахально спросил Егор Ивашов, вместо того чтобы поскорее распрощаться со старшим лейтенантом, пока он не привязался еще к чему-либо, например, к тому, чтобы предложить показать содержимое вещевого мешка. Обыскивать офицеров без достаточных на то оснований военная комендатура не имела права, а вот попросить добровольно развязать вещмешок – почему нет? Кто же посмеет отказать?

– Ступайте прямо, увидите двухэтажное здание с башенкой, это и будет бывший дворец Лещинских, а сейчас штаб дивизии, – с неохотой ответил старший лейтенант и отвернулся, показывая, что разговор закончен.

Башня дворца была видна, наверное, с любой точки села и служила хорошим ориентиром. Возможно, именно по этой причине и уцелела.

Ивашов, уступая дорогу «Студебеккерам» и трехтонным «ЗИСам» с фанерной кабиной, пошел дальше, держа направление на башенку. Скоро показался весь дворец, с большой натяжкой отвечающий этому слову. Вот в Москве дворцы, это да! Дворец князя Гагарина, например, или Слободской дворец, не говоря уж о Петровском путевом дворце. Впрочем, для села двухэтажное каменное здание о семи окнах по фасаду иначе чем дворцом и назвать-то было нельзя…

Младший лейтенант Ивашов прошел к зданию по запущенной парковой аллее, уважительно обошел несколько «Виллисов» и черную «Эмку», поднялся по ступеням на центральное крыльцо с облупившимися колоннами и, козырнув неподвижно стоявшему часовому, вошел внутрь. Спросил дежурного офицера, как найти дивизионный отдел контрразведки.

– Второй этаж, вторая и третья двери направо. Да там написано…

Егор поблагодарил и стал подниматься на второй этаж по парадной лестнице, очень внушительной, с изысканно-изящными перилами из розового мрамора, чего спускающиеся и поднимающиеся по ней офицеры уже давно не замечали.

В отличие от первого этажа, где сохранились огромные залы, помещения на втором этаже были переоборудованы в небольшие комнатки. Верно, после того, как дворец отобрали у хозяев, здесь устроили школу, а теперь в бывших классных комнатах размещались различные службы 167-й стрелковой дивизии.

На юго-западной части Курской дуги, в частности на Сумском направлении участка Воронежского фронта, где стояла 167-я стрелковая дивизия, с марта месяца образовалась затянувшаяся оперативная пауза. Обе стороны сосредоточенно набирали силы: немцы со своими союзниками доукомплектовывали полки, принимая пополнение, скрытно перегруппировывались, укрепляли линию обороны, советская сторона принимала полки, прибывшие с Урала и Сибири, инженерные подразделения в спешном порядке строили и тянули коммуникации, подтягивали тылы. По активности на линии разграничения было видно, что наступившим летом начнется сражение, которое может коренным образом повлиять на весь дальнейший ход войны. И Егор Ивашов был очень доволен назначением в эту дивизию именно сейчас, когда на фронте стояло затишье: будет время разобраться, что к чему, и войти в колею…

«Начальник ОКР „СМЕРШ“

майор Стрельцов Г.Ф.»

Эта табличка висела на третьей двери справа. Ивашов постучал и, дождавшись разрешения, открыл дверь:

– Разрешите войти?

– Входите, – последовало разрешение.

– Товарищ майор, младший лейтенант Ивашов прибыл для дальнейшего прохождения службы.

– Садитесь, товарищ младший лейтенант. Как ваше имя-отчество?

– Егор Фомич. Вот мои документы.

Начальник дивизионного отдела контрразведки «СМЕРШ» майор Стрельцов принял из рук младшего лейтенанта удостоверение личности, военный билет, временное удостоверение о награждении медалью «За отвагу» (не в Кремле вручали, а на передовой) и несколько сложенных вчетверо листочков с просвечивающимися печатями. Он внимательно осмотрел все документы, выбрал из небольшой стопки папок на столе темно-зеленую с наклеенной на ней осьмушкой бумаги с именем и фамилией Ивашова, развязал тесемки и раскрыл. Егору, механически следившему за действиями майора, бросилась в глаза его собственная фотография, сделанная еще в бытность его рядовым погранзаставы под Перемышлем, где он в хлопчатобумажной гимнастерке с полевыми петлицами и едва отросшими после стрижки под машинку волосами.

– Я тоже Фомич, – медленно произнес майор Стрельцов, слегка улыбнувшись и один за другим перекладывая листочки в папке. – Только зовут Георгием, – добавил он. – Значит, вы окончили курсы подготовки оперативного состава?

– Так точно, – сделал попытку приподняться со стула Ивашов, но был остановлен жестом начальника контрразведки дивизии. – Только они лишь вначале назывались курсами, а потом стали называться школой ГУКР НКО «СМЕРШ».

– И сколько вы там обучались?

– Три месяца.

– А потом сразу были направлены в действующую армию?

– Так точно!

– Ваша школа была под Жуковском?

– Именно так, товарищ майор.

– Кажется, начальником школы в ней был генерал Голицын?

– Он самый.

– Что вы о нем слышали?

– Рассказывали, что он будто служил в контрразведке царской армии. Во всяком случае, всегда ходил при царских орденах.

– Все так… Я тоже имел честь быть с ним знакомым. И генерал Голицын не просто служил в царской армии, а был одним из руководителей контрразведки. Товарищ Сталин лично пригласил его, чтобы он организовал и наладил у нас военную контрразведку по принципу царской армии. Он из князей, из тех самых, но это неважно… Потому что родина у нас одна, и совершенно не имеет значения, у кого какие погоны: царские или советские.

Георгий Фомич вновь углубился в содержимое папки. Было ему лет под сорок, сразу видно, дядька серьезный: во вдумчивом взгляде, в четко произносимых словах и неторопливых движениях чувствовалась некая основательность и большой профессиональный опыт. «Похоже, повезло мне с начальником», – подумалось вдруг Ивашову.

– Вы пока ехали, осмотрелись?

– Все разбито, товарищ майор.

– Да, это так, – невесело согласился Стрельцов. – А еще немцы оставили у нас в тылу свою агентуру, и нам предстоит ее выявить. Уверяю вас, работы будет много, а штата, как всегда, не хватает. Вот буквально три дня назад выявили абверовского радиста. Регулярно передавал в центр метеосводки… Вот что, товарищ младший лейтенант Ивашов, – возвращая Егору документы и закрывая папку, продолжил официальным тоном майор, – вы командируетесь оперуполномоченным контрразведки «СМЕРШ» Государственного комитета обороны в 520-й стрелковый полк, расквартированный в деревне Пушкаревка. Это в семи километрах от нас… В вашем распоряжении сержант Масленников Федор Денисович из взвода управления первого батальона и бывший ординарец вашего предшественника рядовой Андрей Зозуля. Это, так сказать, ваш отдел контрразведки полка. Юридически вы на службе в отделе контрразведки дивизии и подчиняетесь непосредственно мне, но это не значит, что вы в полку абсолютно независимая единица. – Он очень серьезно посмотрел на младшего лейтенанта. – Вы ни в малейшей степени не должны противопоставлять себя другим офицерам полка, как это не столь уж и редко делал ваш предшественник. Внутренний распорядок полка в должной мере касается и вас. Находясь в полку, вы живете его жизнью. В противном случае вам очень трудно будет исполнять свои обязанности. Вы ведь знаете, что поимка диверсантов и изобличение вражеских разведчиков – работа эпизодическая, она может случиться, а может и нет, поэтому на девяносто процентов служебного времени ваши обязанности будут заключаться – и должны заключаться – в агентурно-оперативном обслуживании полка, к которому вы прикомандированы. А иначе как вы без агентурного аппарата будете разыскивать предателей и неблагонадежных лиц? Как будете разоблачать членовредителей? Как узнаете, кто в вашей части чем дышит, какие связи имеют военнослужащие вашего полка с гражданским населением и что представляет собой это население? Ведь для проникновения в военную среду противник весьма охотно использует гражданских лиц… Все или почти все, что вам положено знать, узнается через агентуру и осведомителей. А их у вас почти не будет, если вы устранитесь от общей жизни полка… Вот мой совет, будьте дружелюбны, доступны, и люди это оценят.

Майор Стрельцов снова внимательно посмотрел на младшего лейтенанта и, увидев в его глазах понимание, замолчал. В конце концов, все, что он говорит и еще может сказать, оперуполномоченный контрразведки Егор Фомич Ивашов, как окончивший курсы «СМЕРШ», знает и сам…

– Разрешите вопрос, товарищ майор, – не-ожиданно попросил младший лейтенант.

– Задавайте.

– А мой предшественник… Его убили?

– Старший лейтенант Василий Иванович Хромченко погиб при невыясненных обстоятельствах, – ответил Стрельцов, слегка нахмурившись.

– Простите, товарищ майор, а каких именно?

Начальник отдела контрразведки дивизии с интересом взглянул на младшего лейтенанта:

– Вижу перед собой оперативника… Он погиб от неосторожного обращения с оружием. Так гласит официальная версия.

– А была и неофициальная?

– Была, – нехотя проговорил майор, – что он застрелился. Но эта версия не нашла поддержки у следствия.

– А когда погиб Хромченко?

– Три… Да, три недели назад, то есть восьмого июня. От нас на место выезжал следователь Кожевников, приезжал военный прокурор, по факту гибели Хромченко проводилось следствие. Все, как и положено в подобных случаях. Следствие пришло к выводу, что смерть старшего лейтенанта Хромченко произошла по причине неосторожного обращения с ору– жием.

– Такое случается, – заметил Ивашов.

– Случается, особенно на войне, – согласился Стрельцов. – Еще вопросы имеются? – поинтересовался он.

– Так точно. Как мне в полк попасть, в деревню эту… Пушкаревку?

– Завтра ближе к полудню в полк из штаба дивизии поедет нарочный с пакетом. На мотоцикле. Он тебя захватит, – перешел на «ты» Георгий Фомич, – я распоряжусь.

– А если все-таки сегодня? – спросил Егор.

– А если ты хочешь попасть в полк сегодня, то придется тебе пройтись пешочком, – одобрительно посмотрел на Ивашова майор. – Обойдешь пруд, потом через каменный мост – и по грунтовке. Затем четыре с половиной километра лесом. Как лес закончится – покажется деревня Вакаловщина. Немцы ее дотла пожгли, так что не спутаешь… От Вакаловщины до Битицы еще километра полтора… А там и до Пушкаревки рукой подать. Дорога там одна, наезженная тягачами, не заплутаешь…

– Понял, товарищ майор, – поднялся со стула Ивашов. – Разрешите идти?

– Идите, – снова перешел на официальный тон начальник контрразведки дивизии. – Сейчас зайдите с вашим предписанием в канцелярию и финчасть, встаньте на денежное и пищевое довольствие, ну, а как оформитесь – в добрый путь!

Глава 2

На волосок от смерти

Обогнув заболоченный по берегам пруд, Ивашов оглянулся. С этого места, в сравнении с соседними строениями, штаб дивизии смотрелся настоящим дворцом, а разбитый вокруг него парк, пусть и неухоженный, неприбранный, с заросшими тропинками, придавал двухэтажному строению некую значимость и даже величественность.

Он прошел древний каменный мост и ступил на глиняную грунтовку, которая только своим названием оправдывала наименование дороги. На самом деле это была сплошная непросыхающая лужа, которую пришлось обходить по высокой запыленной траве. Невдалеке корабельными мачтами возвышался сосновый лес, и более или менее сносная дорога началась лишь тогда, когда Егор вступил в начавшийся перелесок.

Мысли у младшего лейтенанта были самые разные.

Как-то будет на новом месте? Как у него сложатся отношения с людьми? Ведь оперуполномоченные «СМЕРШа» – это прямые преемники сотрудников военной контрразведки Особых отделов НКВД. А «особистов» в армии не любили, относились с опаской и предпочитали обходить стороной…

И еще: с чего начинать работу в полку?

Нет, чем заниматься и как, Егор Ивашов знал прекрасно. Его этому учили на курсах. Да и практический опыт имелся достаточный – служба в погранвойсках НКВД предполагала выполнение схожих задач: борьба со шпионами, диверсантами, полицаями и бандитскими формированиями и их уничтожение. Правда, выявляли их другие люди, а он, вначале рядовой, а в конце сорок второго года уже сержант Ивашов, лишь исполнял приказания командиров.

Теперь же все придется организовывать самому: и выявлять, и приказывать, и проводить оперативные мероприятия…

Перелесок скоро потемнел, а потом и вовсе переродился в настоящий густой лес. День клонился к закату, и солнечные лучи уже не пробивались через деревья, освещая дорогу.

Егор прибавил шагу, чтобы успеть засветло прибыть в расположение полка. Он прошел уже больше половины пути к Вакаловщине, когда увидел в придорожном пролеске немецкий полугусеничный бронетранспортер «Ханомаг» с разбитой гусеницей и закопченным от дыма броневым корпусом. Видимо, бронетранспортер подбили партизаны, а когда сюда пришла Красная армия, «Ханомаг» тягачами просто столкнули с дороги на обочину к лесу, чтобы не мешал движению. Пулемет с него сняли вместе с защитным щитом, а все остальное оставили до лучших времен: не запирает дорогу, и ладно. А там на переплавку пойдет.

Егор отошел от бронетранспортера метров на сто пятьдесят, когда вдруг почувствовал неясную тревогу. С каждым шагом необъяснимое чувство опасности возрастало, а он привык к нему прислушиваться.

Ивашов замедлил шаг и расстегнул кобуру.

Осторожный шаг, еще такой же бережный…

Стояла неправдоподобная тишина, словно в уши забили вату: ни шороха листьев на ветру, ни пиликанья лесных птиц. И было слышно, как громко бьется собственное сердце.

Что это? Кажется, хрустнула сухая веточка недалеко от придорожных кустов. В иное время Егор и не услышал бы этого звука, но сейчас его обостренный слух воспринял бы даже далекое чужое дыхание.

Так бывало с ним, когда он нес службу на границе…

Москвича Егора Ивашова взяли в армию в октябре сорокового года, когда ему только-только исполнилось восемнадцать. Вообще-то призывной возраст начинался с девятнадцати, но тех, кто окончил десятилетку, брали и по достижении восемнадцатилетнего возраста. Из комиссариата призывников привезли на вокзал. Построили на платформе, политрук произнес короткую напутственную речь, после чего их погрузили в товарные вагоны с деревянными настилами в два этажа, и поехали. Кто-то, верно, для того, чтобы как-то подбодрить себя, запел:

Утро кра-асит нежным све-то-ом

стены древнева-а Кремля-а,

просыпается с рассве-ето-ом

вся Сове-етская-а земля-а.

Холодок бе-ежит за во-оро-от,

шум на улица-ах сильне-ей.

С добрым утром, ми-илый го-оро-од,

сердце Ро-одины мое-ей!

Егор сам не заметил, как стал подпевать. Громче и громче:

Кипучая-а, могучая-а,

никем не-по-бе-димая-а, —

страна-а моя-а, Москва моя-а —

ты самая люби-имая-а!

Ехали долго. Шесть суток. Делали длинные остановки на крупных станциях. Курск, Киев, Винница… Перемышль. Далее пошла западная граница. Такая, что западнее не бывает, – Перемышль еще год назад был польским городом…

А потом их ожидала короткая солдатская баня, облачение в армейскую форму, казарма учебного батальона. И четырехмесячная учеба, готовившая солдат для охраны советской границы. Тактика, основы криминалистики, строевая и физическая подготовка, стрельбы, ведение рукопашного боя: «Длинным – коли! Коротким – коли!»

Интересно было распознавать следы. Человеческие, а также следы различных животных. Егор не сразу научился распознавать поддельные лошадиные и коровьи следы от настоящих, а вот один человек прошел или больше, ступая след в след, различать получалось: ширина следа, хоть и ненамного, все же была больше обычной, и сам след был глубже и утоптанней. По этой глубине можно было определить, шел человек лицом или спиной, один шел или группой, просто шел с грузом или нес на плечах еще одного человека. У разведчиков и контрабандистов приемы были очень схожи, разница заключалась в том, что последние не имели навыков оперативной работы, а потому попадались едва ли не каждый день.

Интересно было учиться ходить по-пограничному: бесшумно и одновременно быстро. Такое передвижение в корне отличается от обычной ходьбы: нужно, в зависимости от ситуации, мгновенно принять решение, где следует ступать с носка на пятку, а где с пятки на носок, к тому же, чтобы веточка сухая не хрустнула или камушек невзначай не тронуть. И то и другое ночью слышно будет так, словно невдалеке со всего размаху ударили палкой о кровельное железо. Особенно, когда обострен слух. А когда тебе интересно то, чему ты учишься, то получается всегда хорошо.

Навыки эти ох как пригодились сначала на границе, а потом на фронте…

Через четыре месяца были экзамены, принятие присяги и распределение по заставам девяносто второго пограничного отряда НКВД СССР в количестве двух с половиной тысяч человек. Пять комендатур, двадцать одна линейная застава на протяжении границы длиной двести пятнадцать километров.

«Приказываю выступить на охрану Государственной границы Союза Советских Социалистических Республик. Задача наряда: затемно, соблюдая все средства маскировки, занять место в „секрете“ правее отдельно стоящей ольхи…»

«Есть, выступить на охрану границы Союза Советских Социалистических Республик…»

Это случилось как раз в «секрете» «правее отдельно стоящей ольхи».

В одну из весенних ночей сорок первого рядовой Егор Ивашов вместе со своим напарником Серегой Белоусовым получили приказ выступить на охрану государственной границы и залегли в «секрете». Место это было в небольшом кустистом овражке, зимой служившем, очевидно, берлогой какому-нибудь «топтыгину», и было уже вдоль и поперек знакомо. Равно как и сам участок, надлежащий к просмотру.

Что хорошо в таком «секрете»?

А многое: лежи себе, смотри в оба глаза и слушай тишину. А она бывает загадочной и часто красивой.

А что плохого?

Тоже немало: если двигаться – так медленно и в полдвижения, если дышать – так лишь в полноздри. Не кашлянуть, ни, упаси бог, чихнуть. Ну, а ежели вдруг сморит сон на посту, то можешь больше никогда и не проснуться. Поскольку в такой ситуации, как оно чаще всего и бывает: возьмется невесть откуда хорошо обученный ворог с той стороны, умело полоснет кинжалом по горлу, да и оттащит бездыханные тела на свою сторону, что не однажды случалось. А потом враждебная сторона громогласно и на весь мир заявит: «Случился очередной пограничный инцидент: советские пограничники нарушили границу!» И в качестве подтверждения своих слов предъявит два окоченевших трупа советских пограничников, убитых, дескать, при переходе границы иностранного государства. Выигрыш неприятельской стороны весьма очевиден: и скандал против СССР спровоцирован, и конкретный пост линейной заставы на время обезлюжен, и подлинные советские документы на руках, плюс форма и вооружение. Есть чем экипировать двух своих шпионов…

Поскольку пограничный «секрет» – наряд ночной, то много особенно не различишь, разве что неясные человеческие силуэты на фоне неба… Зато услышать можно многое. Слух в такие часы обостряется до невероятности: в ночной тишине вполне можно различить громыхание вагонных колес поезда по стыкам рельс, проходящего за много километров до места пограничного «секрета». Днем, как ни напрягайся, звука проходящего поезда не услышишь. Или лай собак, слышимый на несколько верст. Обостряется и обоняние. В лесу воздух замешан на травах и цветах, и всякий чужеродный запах распознается на многие десятки метров. Или… Да много еще чего!..

Первый час прошел спокойно. Если не считать, что ночное небо еще больше затянулось тучами, и стало так темно, что вглядываться в наступившую темень было попросту бессмысленно.

В начале второго часа Ивашов увидел какое-то темное пятно, медленно двигавшееся по направлению к «секрету». Кажется, пятно это заметил и Серега Белоусов. Оба стали пристально всматриваться, пытаясь определить, что же это: человек или какой-то зверь.

И вдруг неясная тревога заставила учащенно биться сердце. Впоследствии, уже обучаясь в школе младшего начсостава, Егор не раз задавал себе вопрос: а что было бы, не оглянись он тогда назад? И находил один-единственный ответ: была бы неминуемая смерть…

Это чувство тревоги заставило его обернуться. И он увидел прямо над собой занесенную руку с тускло блеснувшим лезвием кинжала. Не отдавая себе отчета в своих действиях, чисто механически, Егор перевернулся на спину, схватил руку за запястье, резко отвел ее в сторону и дернул на себя. Человек в маскировочном халате, неслышно зашедший сзади, повалился на него, завязалась борьба, в результате которой Егору удалось завести руки нарушителя назад, а самого его вдавить в землю.

Второго нарушителя, продолжавшего идти прямо на «секрет» и не подчинившегося окрику «Стой!», застрелил, недолго думая, его напарник Серега Белоусов. Он же, пока Егор сидел верхом на нарушителе, жестко подавляя все его попытки высвободиться, слетал к секретному пеньку, в нутре которого был спрятан телефон, и доложил на заставу о задержании.

– Сейчас пришлем вам смену, – ответили в трубку. – А вы пока отконвоируйте задержанного на заставу…

На следующее утро рядового Ивашова вызвал к себе начальник заставы.

– Поздравляю вас с задержанием, – сказал он и объявил: – Матерого нарушителя поймали, сейчас он дает признательные показания. Пограничник Ивашов, вы направляетесь в город Коломы для обучения в школе младшего начальствующего состава. Выезд через час…

Практически начальник заставы его спас. Поскольку двадцать второго июня застава полегла вся. До единого бойца…

Тревога нарастала, билась уже где-то под самым горлом, пульсировала вместе с сердцем.

Ивашов сделал еще несколько шагов, замер в каком-то оцепенелом ожидании и вдруг бросился на землю. Почти тотчас, через какие-то доли секунды, прозвучала автоматная очередь. Краем глаза Егор заметил дрогнувшую ветку придорожного куста и трижды выстрелил в ту сторону. Послышался приглушенный вскрик. А может, и показалось.

Он быстро поднялся, петляя, бросился к кустам, но там, конечно, уже никого не было. Тот, кто стрелял, увидел, что не попал, и так же неслышно запропастился. Похоже, тоже умел ходить бесшумно… Значит, за ним серьезная школа, а такой, как правило, следов не оставляет. В лесу темнеет быстро. Еще час-полтора – и будет совсем темно. Конечно, какую-нибудь зацепку отыскать всегда можно. Не по воздуху же он полетел обратно в свою берлогу. А то, что укрытие у него где-то в лесу, – в этом можно не сомневаться. Но искать придется долго. И уж точно не сегодня. Скоро в этом лесу черта лысого разве что и увидишь.

А ведь сегодня он, младший лейтенант Ивашов, опять был на волосок от гибели. Как тогда, в «секрете», под Перемышлем… Уберег ангел-хранитель, не дал сгинуть.

Егор потопал дальше, продолжая прислушиваться к любому звуку и шороху. Лес скоро стал редеть, большие светлые полянки сообщали своим появлением о том, что лес вот-вот закончится. Потом сосновые деревья сменились дубовым редколесьем, а еще метров через пятьдесят Егор вдруг увидел деревню. Точнее то, что от нее осталось: голые закопченные каменные печи с голенастыми трубами в грудах головешек. Одна печь, две, четыре… На возвышении стояла каменная церковь без венчающего купол креста. Стояла, как некий укор и печаль по тому, что лежало окрест. Кажется, церковь была не тронута огнем. Над входом в бывший храм висела покосившаяся большая табличка: «Клуб».

Это была та самая Вакаловщина, о которой говорил Егору Ивашову майор Стрельцов.

Младший лейтенант шел по проселку и считал: восемнадцать, тридцать четыре, семьдесят, сто семнадцать… Настоящее кладбище домов. Вся деревня была сожжена дотла: ни одного уцелевшего дома. И ни единой живой души. А ведь некогда здесь было более ста тридцати дворов, судя по печам. На печных трубах, как на древних кладбищенских крестах, сидело в своем траурном одеянии воронье, лениво косясь на проходившего мимо человека.

Километр с небольшим до Битицы младший лейтенант Ивашов прошел менее чем за четверть часа. В селе размещался батальон 465-го стрелкового полка, и патруль из комендантского взвода дважды проверил у Егора документы.

– У нас тут неспокойно, постреливают, так что будьте осторожны, – возвращая документы, предупредил старшина комендантского взвода на выходе из села, уважительно глянув на медаль «За отвагу» на груди младшего лейтенанта.

– Я знаю, – без улыбки ответил Егор, засовывая документы в нагрудный карман гимнастерки.

Невдалеке от Битицы показалось село Пушкаревка, где разместился на постой 520-й стрелковый полк – место службы оперативного уполномоченного отдела контрразведки «СМЕРШ» младшего лейтенанта Егора Ивашова.

Как-то оно все сложится?..

Глава 3

День рождения с «красненьким»

У него сегодня был день рождения. Ровно двадцать девять лет назад в городе Харькове в семье приват-доцента Харьковского Императорского университета Ипполита Владимировича Липского родился сын, который, с взаимного согласия отца и матери, был назван Виктором. Не ахти какая дата, конечно, но ровно через год, если даст Бог, ему пойдет четвертый десяток. А это уже звучит…

А почему бы не устроить себе праздник? Не сделать самому себе подарок, отправив на тот свет еще одного врага, тем самым пополнив копилку мести за отца и мать, единственных людей, которых он любил и которых у него отняли москали-комиссары?

Сыч взял лампу и прошел в оружейный отсек – так он называл ту часть комнаты, где хранилось оружие. Какое-то время он выбирал между пистолетом-пулеметом «МР-40» и карабином «маузер». Выбрал автомат «МП-40», который кацапы прозвали «шмайсером». Конечно, если бы пришлось вести прицельный огонь на пару-тройку сотен метров, тогда лучше «маузера» и еще русской винтовки Мосина не отыскать. Она тоже аккуратно стояла в нише-отсеке рядом с русским автоматом «ППШ» и ручным немецким пулеметом «МГ-42». Но Сыч решил, что обстрелять обоз, группу солдат, возвращающихся из госпиталя (лучше офицеров), или конного фельдъ– егеря-энкавэдэшника из придорожных кустов лучше из «шмайсера». И скорострельность у него высокая, и для ближнего боя (если что) лучше оружия нет, и компактен, а значит, уходить с ним от преследования будет легче.

Сыч пошел налегке, с одним магазином. Тридцати двух патронов вполне хватит на восемь коротких очередей, а чтобы положить небольшую группу солдат, достаточно четырех-пяти очередей. На всякий случай Сыч прихватил пузырек с хлоркой, чтобы «забить» след для собаки.

Он поднялся по ступенькам к люку, прислушался: тихо. Вытянул руки, медленно поднял люк с толстым слоем дерна и отвел его в сторону. Вылез в зарослях бузины, прикрыл люк и пошел, неслышно ступая, по направлению к лесной грунтовке. Шел, примерно, с полкилометра, потом выбрал заросли погуще и стал ждать.

День клонился к закату, когда на дороге по-явился молодой офицер в новеньком обмундировании и с тощей котомочкой за плечами.

Сыч привычно разложил автоматный приклад, чтобы бить прицельней, невольно покривился, поскольку допустил при этом небольшой промах – прозвучал щелчок (вряд ли слышимый уже в нескольких метрах), выбрал сектор на дороге и прицелился. Как только офицер войдет в этот сектор, раздастся короткая автоматная очередь, и все будет кончено. После чего, вполне удовлетворенный содеянным, он уйдет назад, не позарившись ни на форму, ни на документы убитого офицера – этого добра у него теперь предостаточно, начиная от разнообразной штатской одежды и заканчивая обмундированием рядового связиста и подполковника артиллерии. И все воинские документы у него – комар носа не подточит, а свидетельство об освобождении от воинской повинности по ранению – так вообще подлинное. Если вдруг комендантский или (не приведи господи) военный патруль НКВД вдруг захотят проверить, действительно ли у него имеется ранение, или мужчина преступно уклоняется от воинской службы, или, более того, – дезертир, на этот случай можно предъявить доказательство: сквозное пулевое ранение в грудь аккурат в дюйме от правого соска, с повреждением легкого и правой лопатки. На то и врачебное заключение наличествует, и следы на груди и спине, какие и бывают при подобном ранении: немецкие хирурги при разведывательно-диверсионных школах такие асы, что сделанные ими надрезы на груди и спине от настоящего сквозного ранения абсолютно не отличишь…

Еще несколько шагов, и молодой офицерик попадет в нужный сектор дороги. И тогда Сыч нажмет на курок…

Но офицер – теперь было видно, что он в звании младшего лейтенанта – почему-то замедлил темп движения. Идет, едва ли не крадучись и будто бы прислушиваясь к чему-то. Неужели он услышал тот щелчок, когда Сыч раскладывал автоматный приклад? Нет, быть такого не может.

Вот младший лейтенант делает шаг, второй и попадает в сектор обстрела. Вдруг отчего-то замирает, а потом неожиданно, за доли секунды до того, как в него вопьются пули автоматной очереди, падает на дорогу. Сыч услышал ответные три выстрела из револьвера. И еще услышал свой собственный вскрик, который он успел приглушить: это один из выстрелов младшего лейтенанта достиг цели. Пуля вспорола щеку и вонзилась в одну из сосен за спиной.

Сыч резко повернулся и, зажимая рану ладонью, побежал на носочках в сторону землянки, стараясь не шуметь и не оставлять следов. Спиной он чувствовал, что молодой офицер не видит его и не преследует, но все равно не сбавлял шага, пока не добежал до зарослей бузины. Здесь встал на колени, заполз в кусты, отодвинул люк лаза и спустился в землянку. Аккуратно прикрыв за собой люк, прошел до маленького оконца, закрыл его специальными ставнями, зажег керосиновую лампу и, глядя в зеркало, обработал рану на щеке спиртом, замазал ее парафином, после чего наложил марлевую повязку.

Все действия проделывались механически, «на автомате». Когда Сыч закончил с раной, вернулась способность трезво размышлять. И первая мысль была такова: «А ведь начальник армейской двадцать шестой абвергруппы капитан Мишелевский, оставляя меня в прифронтовой полосе большевиков, предупреждал, чтобы я лишний раз не высовывался. Так нет же, поперся! Захотелось себе подарок на день рождения сделать…»

– Ну что ж, вот и получи подарочек, – сказал Сыч уже вслух, с кривой ухмылкой разглядывая в зеркале кровавое пятно на марлевой повязке. – С красненьким! А ведь могло быть куда хуже, окажись младший лейтенантик чуточку точнее. Не иначе, как второй раз родился!

Сыч поднялся, сходил в «продовольственный отсек», где хранились продукты, которых ему должно было хватить минимум месяцев на шесть при правильном использовании, принес бутылку киршвассера, налил полный стакан и, пожелав себе «всех благ», выпил. Затем прошел в другую комнату, поменьше, которую он называл «спальной», и повалился на деревянный топчан.

Ипполита Владимировича Липского арестовали в тридцать третьем. Он обвинялся в связях с УВО – националистической контрреволюционной повстанческой организацией – с целью создания Украинской буржуазно-демократической республики. Еще Ипполиту Владимировичу предъявили обвинение в подготовке покушений на секретаря Центрального Комитета коммунистической партии большевиков Украины товарища Постышева и наркома внутренних дел УССР товарища Балицкого. Органы НКВД Украины припомнили ему, окончившему Николаевский Инженерный институт, и то, что он служил военным Инженером в чине капитана в царской армии, и то, что был женат на графине-полячке. После недолгого разбирательства судебной «тройкой» при коллегии ГПУ УССР с правом внесудебного рассмотрения дел профессору Липскому был вынесен приговор о высшей мере наказания. На следующий день по вынесению приговора Ипполита Владимировича расстреляли.

Его супругу, Юстину Казимировну Липскую, урожденную графиню Бобровскую из галицкой шляхты, в свою очередь обвинили в пособничестве шпионско-террористической группировке Польской военной организации и решением судебной «тройки» отправили в политический изолятор Верхнеуральска на три года. По истечении этого срока ей было предписано отправиться на поселение в Алма-Ату. Но до нее она не доехала: была снята с поезда и решением «тройки» ГПУ получила новый срок – пять лет исправительно-трудовых лагерей в Магадане.

Через год она умерла…

Так юный Виктор Липский остался один. Сразу после ареста отца Виктора, как сына врага народа, исключили из комсомола и отчислили со второго курса Харьковского государственного университета. А на третий день после расстрела отца на квартиру Липских пришла какая-то женщина с домовой книгой и, представившись «уполномоченной», зачитала приказ о выселении Виктора Ипполитовича Липского из квартиры.

– Где ж я буду жить? – спросил Виктор.

– А где хошь, – ответила «уполномоченная» и демонстративно захлопнула домовую книгу. – Меня это не интересует. Можешь к родственникам податься.

В Полтаве у Виктора жила бабка, мама отца, и Виктор поехал к ней. Приняла со слезами, приголубила. Там Виктор устроился работать грузчиком на фабрику, изготовляющую термометры и песочные часы. Был нелюдим, людей не привечал, друзей не имел, а после смерти бабки в сороковом году (уж слишком старушка по сыну тосковала, вот и сдало здоровье) жил один, чем нисколько не тяготился.

Однажды знакомая девушка с фабрики сказала ему:

– Ты все время один и один. А ведь одиночество в конечном итоге ведет к деградации личности.

– Не уверен, – буркнул в ответ Виктор. И больше ничего не сказал, хотя, похоже, этой девушке он нравился…

А ему нравилось одиночество. И в первую очередь потому, что он всецело принадлежит себе и вправе по своему усмотрению распоряжаться временем. Тем самым, что в виде песчаной струйки сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее вытекает из верхней колбы в нижнюю в песчаных часах.

Виктор имел возможность читать книги и размышлять о прочитанном, да и обо всем другом, что его окружало. Он отнюдь не деградировал, как пыталась его уверить знакомая девушка, напротив, развивался, правда, в том направлении, в каком ему хотелось самому. Благодаря одиночеству и размышлениям, он перестал совершать опрометчивые поступки и стал мудреть, причем намного быстрее, нежели его сверстники, никогда не пребывающие наедине с самими собой. А Виктор от людей уставал. Душевно и физически. Не любил толпу, в которой чувствовал себя совершенно чужим.

На следующий день после начала войны была объявлена всеобщая мобилизация. Сына врага народа она не коснулась, и Виктор Липский продолжал работать на фабрике.

На рассвете восемнадцатого сентября сорок первого года над Полтавой показались немецкие самолеты. Южная часть города, где группировались войска Красной армии, была почти полностью разрушена вместе с фабрикой термометров и нефтебазой, взметнувшейся к небу черным столбом дыма.

После бомбардировки города началось наступление немцев со стороны Киева. Весь день в городе слышались приближающиеся раскаты орудийных выстрелов.

В пять часов пополудни случилась очередная бомбардировка города. После чего началось новое наступление немецких подразделений, рвущихся на левый берег реки Ворсклы. Вечером южная часть города была взята немецкими войсками. А к ночи – и вся Полтава. Город во многих местах пылал пожарами, и было светло, как днем.

Два дня немцы тушили пожары, а на третий день оккупации стали устанавливать новый порядок. Полтава была включена в состав рейхскомиссариата «Украина», о чем было официально объявлено по быстро восстановленному радио и пропечатано в листовках, расклеенных по всему городу.

Был установлен комендантский час, не позволяющий гражданам передвигаться по городу без разрешающих пропусков.

В конце сентября появились и заработали комендатура и городская управа во главе с бургомистром и городским головой. В комендатуре – отделы: организационный, хозяйственный, продовольственный, технические, финансовый, врачебно-санитарный. Появился и отдел культуры, в ведении которого находились ЗАГСы, незакрытые школы и две новых гимназии для девочек и для мальчиков, кинотеатры, театры, церкви, две из которых, Преображенская и Сампсониевская, уже открылись. Еще управа ведала вспомогательной полицией, среди служащих которой вдруг неожиданно оказалось много ингушей и чеченов. К местной полевой жандармерии, естественно, городская управа никакого отношения не имела.

А еще появились базары-барахолки едва ли не на каждой площади города и «толчок» на улице Бассейной. Стало вдруг много девушек в вышиванках, чего ранее не особо наблюдалось. Закрасовалась немецкая свастика на постаменте скульптуры «Рабочий и колхозница» у центрального входа в Корпусный парк. И вышел приказ от лица комендатуры и управы города, что все граждане города Полтавы должны явиться на свои прежние места работы и заняться своими обычными профессиями. Для потерявших работу были созданы районные биржи труда, на одну из которых и явился поздней осенью сорок первого года Виктор Липский.

На газетном стенде у биржи, где еще пару месяцев назад вывешивались газеты «Правда», «Известия» и местная газета «Большевик Полтавщины», теперь в половину стенда красовался большой плакат, на котором в центре была изображена крестьянская семья: мужик в кепке, с косой на плече, и его молодая жена в косынке, с граблями и малой девчушкой на руках. Вся троица счастливо улыбалась. За их спинами стояли три немецких солдата с автоматами, как бы охраняя счастье этой украинской семьи. Над солдатами было написано:

Они освободили вас и защищают.

А в самом низу плаката, в точности под счастливой семьей, крупными буквами было выведено:

Ваша благодарность – это ваш труд.

Вторая половина стенда называлась «Доска сатиры». На ней тоже висел плакат только с изображением Сталина. Он был двулик. По одну сторону от него стоял толстогубый чернявый пузан с крючковатым носом, которому Сталин сыпал в пригоршню пачки денег, по другую – колхозник в портках и драной рубахе, которому Сталин показывал кукиш.

Внизу под рисунком красовался стишок:

Коммунизма прост секрет:

кому «на», а кому – «нет».

Жидовне идет барыш,

а народу – только шиш.

Янкель денежки считает,

а колхозник голодает.

Так у нас заведено

Сталиным уже давно.

Несколько человек стояли у стенда и озабоченно качали головами:

– Адже вирно.

Виктор толкнул дверь биржи и вошел внутрь. Народу было не то чтобы не протолкнуться, но вполне предостаточно. Над головами пришедших на биржу полтавчан едва не под самым потолком висел кумачовый транспарант с выведенной белой краской сентенцией:

Борясь и работая вместе с Германией, ты и себе создаешь счастливое будущее.

Ждать пришлось долго, часа два с хвостиком. Наконец очередь дошла и до Виктора Липского.

– Следующий! – раздалось из-за двери.

Он открыл дверь небольшого кабинета и вошел:

– Доброго дня.

– Доброго, – ответила женщина, работавшая ранее в исполкоме Полтавского горсовета. Она по-хозяйски сидела за столом, а в уголочке скромно притулился на стуле малоприметный человек, совсем, на первый взгляд, не интересующийся происходящим, но на самом деле, как выяснилось позже, все примечающий и все слышащий.

– Ваше имя? – спросила женщина, приготовившись заполнять биржевую карточку.

– Виктор Ипполитович Липский.

– Национальность?

– Украинец.

– Женат, холост?

– Холост.

– Кто ваши родители?

– Отец: Липский Ипполит Владимирович, – начал Виктор. – Профессор. Расстрелян в тысяча девятьсот тридцать третьем году за связь с Украинской военной организацией…

Женщина мельком глянула на малоприметного человека, который делал вид, что смотрит в окно.

– …Мать: Липская Юстина Казимировна, – продолжил Виктор. – Скончалась в Магаданском исправительно-трудовом лагере в тысяча девятьсот тридцать седьмом году… – Он немного помолчал и желчно добавил: – А может, тоже была расстреляна. Точно не знаю. Кто скажет?

– За что была осуждена ваша мать? – снова посмотрела в сторону малоприметного человека женщина.

– Ее обвинили в пособничестве шпионско-террористической группировке Польской военной организации.

– А как было на самом деле?

– Не знаю. Я ничего такого не замечал…

– Братья, сестры есть? – по-деловому спросила бывшая служащая Полтавского горсовета.

– Нет.

– Кто-либо из родных у вас имеется? И где проживают?

– Была только бабушка. Проживала здесь, в Полтаве. Умерла год назад, в сороковом…

– Ваше образование?

– Я окончил десятилетку и учился на втором курсе Харьковского государственного университета. А потом из университета меня отчислили, как сына врага народа, – ответил Виктор.

– Комсомолец?

– Был комсомолец. Исключили в тридцать третьем году по той же причине.

– Что вы умеете делать хорошо? – последовал новый вопрос.

– Когда-то я неплохо играл на фортепиано, – едва заметно усмехнулся Виктор. – Даже одно время хотел стать музыкантом. Но вряд ли это сейчас кого интересует.

– Ваше последнее место работы и специальность?

– А куда еще возьмут сына врага народа? Работал грузчиком на фабрике градусников… Ее разбомбили. И теперь мне нужна работа…

– Будьте добры, поставьте на биржевой карточке господина Липского пятую категорию[1] и штамп о бронировании его в дорожно-строительную колонну номер двадцать семь, воинская часть «два ноля двести двадцать», – поднялся со своего места малоприметный мужчина.

– Хорошо, Александр Феофилактович, – кивнула женщина.

– А вас я попрошу следовать за мной, – предложил Виктору мужчина. – Если вы не против, конечно…

Виктор пожал плечами и вслед за малоприметным Александром Феофилактовичем вышел из кабинета.

Они шли недолго, до дома номер сорок три по Пушкинской, где между первым и вторым этажами кособочилась вывеска: «ЗАГОТЗЕРНО». Александр Феофилактович трижды позвонил. Дверь открыла круглолицая женщина лет тридцати.

– Зоя, майор у себя?

– У себя. Работает, – ответила она, уступая ему дорогу.

– Проходи, – пропустил вперед себя Виктора Александр Феофилактович.

Липский вошел в учреждение и увидел большую прихожую, в которой толпилось с десяток мужчин разного возраста. Они по одному входили в дверь, на которой было написано «Плановый отдел». И больше не выходили. Одного, с прической «под бокс», Виктор знал: это был электромонтер Николай Макаров, не раз приходивший чинить старую дореволюционную проводку в бабкином доме. Бабушка Виктора звала его по-свойски Колей и за работу всегда угощала стаканом вишневой наливки собственного изготовления, чему тот был несказанно рад.

– Давай-ка мы с тобой не будем тут «светиться», – сказал Александр Феофилактович, и они зашли в какую-то подсобку, выходящую окнами во двор.

Глянув в окно, Липский увидел проходящего по нему Николая Макарова. Верно, побывав в комнате с вывеской «Плановый отдел», он вышел из дома черным ходом.

Александр Феофилактович достал из кармана зеленую пачку немецких сигарет с цифрой «5» посередине и предложил Виктору:

– Кури.

– Не курю, – отказался он.

– Что ж, правильно, – промолвил Александр Феофилактович. – А чего не спрашиваешь, кто мы такие, зачем тебя сюда привели? – с любопытством посмотрел он на Виктора, чиркнув зажигалкой.

– Так скоро сами все расскажете, – резонно произнес Виктор.

– Тоже верно, – одобрительно кивнул Александр Феофилактович, пустив густой серый дым под потолок, и добавил: – А ты не очень-то разговорчив.

На что Липский ничего не ответил.

Часа полтора они просидели в подсобке, пока прихожая совершенно не опустела.

– Ну, теперь наша очередь, – поднялся Александр Феофилактович. – Ступай за мной.

Они прошли через прихожую и вошли в просторную комнату, где некогда находился плановый отдел конторы «Заготзерно». В комнате сидели три человека, внимательно глянувшие на Виктора: молодой смуглый, крепкого сложения грузин с черными усами, мужчина лет тридцати пяти в добротной штатской одежде и с выправкой военного, а также седоватый мужчина лет пятидесяти в форме немецкого офицера с петлицами подпоручика Отдельного русского корпуса на отложном воротнике мундира и погонами майора Белой армии на плечах.

– Ну, здравствуй, красноперый, – резко поднялся со стула грузин. – Наконец-то… – Он прошелся вокруг Виктора и криво усмехнулся: – Что, попался? А ну, рассказывай, сколько ты хороших людей пострелял, когда служил в энкавэдэ? – И, вплотную приблизившись к Липскому, достал из кобуры пистолет.

– Я никогда не служил в энкавэдэ, – стараясь быть спокойным, произнес Виктор.

– Не служил? – снова усмехнулся грузин. – У нас имеются показания против тебя. – Он подошел к столу и взял с него исписанный лист, который, однако, не показал Виктору, а лишь потряс им: – Вот они! Теперь тебе не отвертеться! Кто поручил тебе проникнуть в нашу организацию? Имя, адрес явочной квартиры, пароль! Говори!

Виктор непонимающе уставился на гру– зина:

– Это даже не смешно. Вы что-то путаете…

За лицом и реакцией Виктора внимательно следили мужчина с выправкой военного и майор с петлицами подпоручика. Последний вообще не сводил глаз с лица Виктора, как только он вошел в комнату. Он и угомонил грузина, очевидно, сделав для себя какие-то выводы в пользу Липского:

– Гото, перестань! Разве ты не видишь: молодой человек не имеет никакого отношения к энкавэдэ. Кстати, как ваше имя?

– Виктор, – ответил Липский.

– Расскажите немного о себе, Виктор, – предложил майор. И стал задавать вопросы, примерно такие же, что задавала женщина на бирже труда.

– А вы знаете, зачем вы здесь, у нас? – выслушав ответы Виктора и оставшись ими, похоже, весьма довольным, спросил майор.

– Нет, – ответил Липский.

– Мы – вербовщики агентуры для немецкой разведки. Здесь, в Полтаве, организуется разведывательно-диверсионная школа. Отделение предварительной подготовки агентов на днях уже начнет функционировать. Обучение займет три недели, после чего лица, успешно прошедшие подготовку, станут курсантами такой школы. Хочу заметить, что с момента согласия лица стать агентом и письменного оформления этого согласия он и его семья получают продуктовые карточки. Выдачей продуктов семьям агентов занимается вот, Роман Антонович, – указал майор на мужчину в штатском с военной выправкой. – После успешного окончания школы составляются разведывательно-диверсионные группы, обычно по два-три человека, получив специальное задание, они поступают в распоряжение абверкоманды, которая и перебрасывает их в ближний или дальний тыл Совдепии. Агентам выплачивается от трех до четырех тысяч рублей в месяц, семьи их находятся на полном обеспечении, кроме того, за успешно выполненное задание положена премия от десяти тысяч рублей и выше, в зависимости от того, насколько важное задание было выполнено. Возможно вознаграждение в немецких марках, это уж как вы пожелаете. Во время выполнения задания семьям говорится, что их родственники заняты на оборонных работах. Скажем, в дорожно-строительной колонне номер двадцать семь…

– У меня нет семьи, – заметил Липский.

– Возможно, так будет не всегда, – парировал замечание Виктора майор. – Я вам говорю это для того, чтобы вы знали, что немецкие власти неустанно заботятся о тех, кто им искренне и преданно служит… Так вот, мы предлагаем вам стать таким агентом. Что на это скажете, Виктор Ипполитович?

– Это для меня неожиданно. Можно подумать? – посмотрел на майора Липский.

– А что тут думать? – в изумлении поднял тот брови. – Большевистская власть отняла у вас отца и мать. А вы говорите – подумать… Вам предоставляется шанс поквитаться с большевиками. Неужели вы не хотите отомстить за своих родителей?

– Хочу, – ответил Виктор и вдруг понял, что с того самого момента, как он узнал о расстреле отца, мысль о мщении засела глубоко в его голове. И если не точила его мозг ежедневно, так только потому, что поджидала подходящего момента. И вот этот момент настал…

– Так вот она, эта возможность! – словно подслушав его мысли, воскликнул майор. – Не упускайте ее… Я бы даже так сказал, хватайтесь за нее, держите ее крепко зубами, поскольку подобный шанс может никогда более не повториться.

– Хорошо. Я согласен, – кивнул Липский.

– Нет, не так, – покривился от слова «хорошо» майор. – Ваше решение должно быть совершенно добровольным. Осознанным. А получается, будто мы вас уговорили…

– Я прошу зачислить меня в отделение предварительной подготовки агентов немецкой разведки, с дальнейшим переводом в курсанты разведывательно-диверсионной школы, – твердо и четко произнес Виктор.

– Вот это другой разговор. – Майор убрал локоть с синей папки, раскрыл ее и достал напечатанный по-русски бланк. Это была подписка-обязательство о добровольном согласии сотрудничать с германской разведкой. Следовало только заполнить пустое место собственным именем, отчеством и фамилией, поставить число и расписаться. Что Виктор Липский и сделал.

– Подпишите еще одну бумагу… Вы не должны покидать Полтаву без нашего разрешения.

Прочитав напечатанный текст, Виктор поставил внизу размашистую подпись.

– Теперь, Виктор Ипполитович, можете идти домой, – сказал майор. – Вон через ту дверь, – указал он на дверь, ведущую к черному входу. – Когда придет время, мы вас вызовем…

Утром Сыч проснулся раньше обычного. И тотчас почувствовал тревогу.

Чуять опасность в разведывательно-диверсионной школе не учили. Учили замечать разные мелочи, указывающие на опасность или ее возможность. На эти мелочи в гражданской повседневной жизни обычно не обращаешь никакого внимания. Попросту не замечаешь их. Лишь немногие люди, чаще всего пожилые и с большим жизненным багажом за плечами, умеют замечать посторонние мелочи. Они зовут их знаками, а то и знамениями, и толкуют их по-разному. Случается, что весьма правильно толкуют… А потому нередко избегают неприятности, которая буквально поджидала их за углом.

Ощущать опасность Сыч научился самостоятельно. Точнее, такое чувство пришло к нему как бы само собой. И открылось в ту самую майскую ночь сорок второго года, когда он с радистом были выброшены на парашютах в прифронтовую полосу Юго-Западного фронта РККА под Барвенково. С тех пор Сыч стал доверять накатывающему вдруг чувству тревоги, никогда не оказывающемся безосновательным. Так показала последующая практика. Вот и сегодня он буквально за минуту собрал все необходимое, чтобы в случае обнаружения его землянки уйти потайным подземным ходом, лаз которого был под топчаном, и выйти в густую заросль кустов в шестидесяти метрах от землянки. Правда, землянка была замаскирована на– дежно – даже в трех метрах ее невозможно было заприметить опытному глазу, но предосторожность никогда не помешает. Это тоже показала практика…

Виктор подошел к замаскированному окну и прислушался.

Вот невдалеке хрустнула сухая ветка. Кажется, послышались шаги и приглушенный говор.

Вот шаги ближе, еще ближе, теперь совсем рядом…

Глава 4

Камень след не держит

После представления командиру полка подполковнику Акулову, весьма холодно пожавшему руку младшему лейтенанту, Петр Григорьевич из вежливости спросил:

– Как доехали?

Верно, комполка намеревался получить короткий ответ, вроде того, что «доехал благополучно», после чего отдал бы распоряжение накормить младшего лейтенанта и определить его на постой. Однако новый оперуполномоченный полковой контрразведки «СМЕРШ» стал отвечать обстоятельно, мол, сначала добрался по железной дороге до города Суджа, потом ехал на попутке до штаба дивизии в Киянице, после чего до расположения полка шел пешком.

– А где-то в середине пути от Киянницы до Вакаловщины был обстрелян, – добавил младший лейтенант.

– То есть как обстрелян? – удивленно посмотрел на младшего лейтенанта подполковник Акулов.

– Автоматная очередь из придорожных кустов, – без всякого выражения ответил Ивашов. – Если бы вовремя не успел среагировать, то… – Он замолчал, поскольку было ясно и так: представление командиру полка могло бы не состояться. – Я произвел несколько ответных выстрелов. Возможно, стрелявший был легко ранен. Во всяком случае, я слышал его вскрик. Уже темнело, и преследовать не имело смысла.

– И каковы будут ваши соображения по этому поводу? – поинтересовался командир полка.

– Это вражеский агент, диверсант или разведчик, оставленный немцами при отступлении «на оседание» у нас в прифронтовой полосе… Думаю, с целью следить за перемещением наших частей. Может, оставлен один, может, работает в группе, – добавил Егор. – Так или иначе, надо его найти.

– Тогда чего же он стрелял? Зачем ему себя выдавать? – в задумчивости покачал головой подполковник.

– Да, это действительно странно. Но другой версии у меня пока нет.

– Ну, вот, младший лейтенант, у вас сразу же появилось занятие, – протянул руку Акулов. Судя по холодному рукопожатию и слову «занятие», произнесенному с несколько странной интонацией, командир полка уже имел дело с контрразведкой, и, видно, опыт был весьма неприятный. А может, предшественник Егора Ивашова – старший лейтенант Хромченко – просто не нравился Петру Григорьевичу чисто по-человечески. Такое тоже бывает. Следует учитывать, что «особистов» в частях недолюбливают, и часто не без основания. – Что вам нужно для его успешного выполнения?

– Люди, – спокойно выдержал взгляд подполковника Ивашов. – Хотелось бы по возможности поопытнее.

– Хорошо, – немного подумав, произнес комполка. – Весь разведвзвод я вам дать не могу, сами понимаете, у них сейчас много работы, но вот отделение из взвода разведки и отделение из комендантского взвода я вам на завтра выделить смогу. Вас это устроит?

– Так точно.

– Завтра с восьми ноль-ноль оба отделения будут в вашем распоряжении, товарищ младший лейтенант, – произнес подполковник Акулов. – Еще что-нибудь?

– Никак нет.

– Тогда отдыхайте. Я распоряжусь, чтоб вас накормили и обеспечили жильем…

Егор Ивашов был определен на постой в хату на самой окраине села, за которым начинались оборонительные позиции полка с траншеями полного профиля, соединяемыми между собой ходами сообщения. В этой хате до него проживал погибший оперуполномоченный отдела контрразведки полка старший лейтенант Хромченко. В прибранной хате Ивашова встретил бывший ординарец погибшего старшего лейтенанта рядовой Андрей Зозуля, чернявый верткий парень лет двадцати с небольшим, и пожилая полная хозяйка дома Авдотья Степановна, которую Зозуля по-свойски называл тетя Дуся.

Через четверть часа стало совсем темно. В раскрытое окно с улицы веяло прохладой, где-то невдалеке беззлобно брехала собака, и казалось, что война идет где-то далеко, а здесь, в селе, обычная жизнь, нарушаемая разве что ворчанием собаки да бренчанием кухонной посуды…

– Может, все же сготовить вам поисти?

– Нет, спасибо, – уже во второй раз отказался от приглашения хозяйки дома поужинать Егор.

– А то б я картошечки вам пожарила з сальцем, – продолжала уговаривать нового постояльца Авдотья Степановна. – Прежний постоялец дюже любив картошечку з сальцем…

– Да уймись ты, тетя Дуся! – махнул рукой Зозуля в ее сторону и перевел разговор в другое русло: – А чего, товарищ младший лейтенант, теперь мне к вам в ординарцы идти?

– Если вы не возражаете, – совсем не по-военному ответил Ивашов.

– Та што мне возражать, я не возражаю… Куда родина прикажет, туда и пойду!

– Вижу, вы не без юмора, тогда вот вам первое задание: немедленно доставить ко мне сержанта Масленникова из взвода управления первого батальона. Знаете такого?

– А то, – немного обиженно произнес Андрей Зозуля. – Небось вместе при старшем лейтенанте Хромченко состояли.

– Вот и хорошо, – кивнул Егор. И строго, по-командирски, добавил: – Исполнять!

Сержанту Федору Денисовичу Масленникову было тридцать шесть лет. С виду мужик степенный, серьезный. Федор Денисович служил при старшем лейтенанте Хромченко с начала сорок второго года, будучи еще младшим сержантом, а Василий Иванович Хромченко – оперуполномоченным особого отдела НКВД. Увидев молодого офицера в новеньком обмундировании и погонах, на которых «муха не сидела», сержант немного сник, но доложился по уставной форме:

– Товарищ младший лейтенант, сержант Масленников по вашему приказанию прибыл!

Потом взор бывалого сержанта Масленникова упал на медаль «За отвагу», которая, верно, и примирила его с возрастом его нового непосредственного командира.

– Младший лейтенант Ивашов, Егор Фомич, – протянул руку Егор.

– Федор Денисович, – ответил рукопожатием сержант.

– Присаживайтесь, Федор Денисович, – указал на табурет возле обеденного стола младший лейтенант. – С этого момента вы возвращаетесь к обязанностям полкового контрразведчика и являетесь моим подчиненным с должностными полномочиями помощника оперуполномоченного отдела полковой контрразведки «СМЕРШ».

– Есть! – коротко ответил Масленников.

– Завтра вы мне поможете принять дела вашего бывшего командира.

– Слушаюсь!

– А где у старшего лейтенанта Хромченко было рабочее место? – поинтересовался Егор.

– Так у него ж при штабе полка свой кабинет имелся, – сказал сержант. – Только после… ну, после гибели старшего лейтенанта кабинет штабные опечатали.

– Все правильно, Федор Денисович, так и должно быть… А как погиб старший лейтенант Хромченко?

– Да кто его знает… – немного замялся Масленников. – Похоже, что он оружие чистил, и пистолет как-то сам… выстрелил.

– А вы где были?

– Так, выполнял задание товарища старшего лейтенанта.

– Какое?

– Разговаривал с… это… осведомителями, – выдавил сержант. Похоже, ему не очень нравилось общаться с солдатами, сообщающими неблаговидные сведения о своих сослуживцах, что в народе называется «стучать».

– А сколько было таких осведомителей у Хромченко?

– Да, почитай, в каждом взводе у него был свой человек, а то и два, которые сообщали ему, кто чем дышит в их подразделении, – ответил Федор Денисович. – А он хотел, чтобы осведомители были в каждом отделении. Говорил, что так положено по штату. А это – четыре человека на взвод, а на батальон, почитай, за тридцать человек! В полку – три батальона. Еще разведчики, связисты да кухня с хозвзводом. Это же осведомителей точно за сто человек получается! И от каждого – письменные докладные… Сколько работы… Правда, поубивало многих под Курском и Львовом в феврале, меньше половины полка осталось. Так старший лейтенант не только в свой кабинет, но и сюда вот, в дом стал солдат из пополнения по одному вызывать. Проверять на благонадежность, ну, и вербовать, стало быть, в осведомители. С каждым лично беседовал. Долго и обстоятельно. Его в полку солдаты «Чапаем» прозвали. Говорили: «Вон, Чапай идет. Щас начнет в „стукачи“ вербовать»…

– Почему «Чапаем»? – не понял Ивашов.

– Так Василий Иванович же… Ну, и усы…

– А много старых осведомителей в полку осталось?

– Человек пять-шесть, – почесал затылок сержант.

– Знаешь их?

– Так мне это по службе знать положено.

– А из пополнения Хромченко много новых осведомителей уже успел завербовать?

– Три человека, – ответил Масленников.

– А что мало так?

– Не успел… Да и пополнение в полк только с лета стало приходить.

– Этих троих тоже знаешь?

– Так точно.

– Ты мне, Федор Денисович, приготовь список и старых осведомителей, и новых. Фамилия, имя, отчество, год рождения, звание, в каком батальоне, роте, взводе служат, – попросил Ивашов.

– Исполню, товарищ младший лейтенант, – кивнул сержант.

– Хорошо… А какое оружие было у Хром-ченко?

– «ТТ». Я ему сколько раз говорил: поменяйте на «наган» или на «вальтер», лучше же! «ТТ» хоть и сильно бьет, но осечки случаются, а потом клинит его. Видно, он хотел разобраться, в чем там дело, а пистолет и выстрелил.

– Вы правы, – согласился с сержантом Ивашов. – Возможно, так оно и было.

– Ну вот… А он ни в какую. Я к своему пистолету, говорит, привык…

– Ладно, об этом позже… А пока – отдыхайте. Завтра приказываю быть у меня здесь в восемь ноль-ноль в полной боевой готовности.

– Есть, быть в полной боевой готовности! – Взял под козырек Масленников. – Разрешите идти?

– Идите…

Молодец, этот сержант Масленников, не стал расспрашивать, зачем да куда, а просто ответил: «Есть». Быть всегда готовым к боевым действиям – очень хорошая черта. И дисциплинирует, и показывает надежность человека, что рядом с тобой, и в конечном итоге помогает выжить.

Ивашову уже было постелено. В небольшой комнатке, вернее, в уголке, отгороженном от большой комнаты цветастой занавеской. Простыня белая, накрахмаленная.

Егор разделся, вытащил пистолет из кобуры и, положив его под подушку, лег. Нечасто в последнее время приходилось спать в настоящей постели, на перине и пуховых подушках. Несмотря на усталость, заснуть удалось не сразу: давало знать о себе происшествие, случившееся с ним сегодня в лесу. А ведь он и правда находился на волосок от смерти… И всего последующего могло не быть: ни разговора с людьми, ни назначения, не было бы и мягкой перины с накрахмаленной простыней.

Егору очень повезло, что после задержания нарушителя его направили в город Коломы для обучения в школе младшего начальствующего состава. Ведь его застава двадцать второго июня полегла вся. До единого бойца. Их же, курсантов ШМНС, подняли с коек двадцать второго июня в пятом часу утра взрывы и выбитые стекла.

Никто не понимал, что происходит. Велено было спать до восьми, поскольку в воскресенье подъем на час позже, а какой тут сон, если от разрывов бомб повылетали все стекла в казарме!

Через несколько дней, когда городок Коломы был почти окружен, о школе вспомнили: поступил приказ об ее эвакуации.

Колонной шли на северо-восток, в сторону Киева. Шли день за днем, а линии фронта впереди так и не было.

Городенка, Гусятин, Дунаевцы, Ялтушков…

Где свои? Где чужие? Не понять!

То там, то здесь завязывалась перестрелка. Всюду валялись убитые: гражданские, военные. До них никому не было дела.

Что следует делать, никто не знал. Просто шли на восток в надежде все же выйти к своим, делая по сорок-сорок пять километров в день, перегоняя нескончаемые колонны людей с ручными тележками и тачками, доверху нагруженными домашним скарбом. Старухи, дети, женщины, раненые солдаты в окровавленных повязках… Все шли в надежде выйти к своим, и надежда эта таяла с каждым днем.

Прошел слух, что немцы уже неделю как взяли город Ровно. В кюветах и на обочинах – воронки от бомб, вспухшие трупы убитых лошадей, разбитые грузовики, каски, окровавленные бинты, противогазы и прочий хлам. И никого навстречу. Ни эскадрона… Ни танкового взвода… Где же непобедимая и легендарная Красная армия?

Жмеринка, Сквира…

Короткие остановки на сон были похожи на обмороки. Бывшие курсанты просто падали и засыпали. А потом снова:

– Подтяни-и-ись! Шире шаг! Не отставать!

Белая Церковь, Васильков, Киев, Бровары…

Без малого шесть сотен километров пешим ходом!

А немцы уже перли на Киев. Часть бывших курсантов школы была слита с охранным батальоном НКВД. В одну из рот батальона попал и младший сержант Егор Ивашов. В конце июля сорок первого, удерживая шоссе Белая Церковь – Киев, два батальона 165-й стрелковой дивизии и батальон НКВД вступили в бой с тремя пехотными дивизиями немцев. Через несколько часов кровавой мясорубки от роты Ивашова осталось восемь человек. Командование подразделением принял на себя оперуполномоченный особого отдела батальона лейтенант Тимофей Романцев. Двое суток подразделение лейтенанта контрразведки Романцева удерживало немцев на своем участке, пока им на помощь не подоспела 5-я воздушно-десантная бригада полковника Родимцева. За мужество и героизм лейтенант Романцев был награжден орденом Красного Знамени, а трое оставшихся в живых из его роты – медалями «За отвагу». В числе этих награжденных был и младший сержант Ивашов.

Потом последовало назначение командиром отделения в 18-й пограничный полк НКВД при Третьей армии. Всякое было: и армейские тылы охраняли, и на передовой сражались, и дезертиров ловили, а случалось – диверсантов и шпионов. Здорово помогала пограничная выучка.

Весной сорок третьего года уже сержанта Егора Ивашова вызвали в штаб фронта. Майор, который с ним разговаривал, знал о нем все: начиная от времени и места рождения и заканчивая чертами характера, школьными увлечениями и лучшими друзьями, также и о его службе чуть ли не с первого дня призыва. Ивашов тогда еще удивился, на что штабной майор снисходительно ответил:

– Не удивляйтесь. У нас работа такая. Ну, да скоро вы сами в этом удостоверитесь.

На прощание майор сказал:

– Сержант Ивашов, вы откомандировываетесь на специальные курсы подготовки оперативного состава. Вопрос с вашим командованием уже согласован. После окончания курсов вы получите офицерское звание и будете направлены в действующую армию. Желаю успеха…

Поначалу предполагалось учиться один месяц. Но во второй половине апреля сорок третьего года Постановлением Совета Народных Комиссаров особые отделы в действующей армии были упразднены, а вместо них в системе Народного Комиссариата Обороны образовано Главное управление военной контрразведки с подчинением лично товарищу Сталину. Наименование это управление получило очень броское – «Смерть шпионам». Соответственно, органами Главного управления стали управления военной контрразведки фронтов и отделы контрразведки армий, дивизий и полков. А задачами их являлись разоблачение и поимка агентов врага, недопущение диверсионной и подрывной деятельности агентов в районе боевых действий, прифронтовой полосе и на освобожденных территориях, а также проверка благонадежности военнослужащих, прибывающих с пополнением, вышедших из окружения, бежавших из плена и оказавшихся на оккупированной врагом территории.

Оперативные курсы стали называться школой контрразведки «СМЕРШ», а срок обучения был продлен до трех месяцев.

В июне, окончив школу, Егор Ивашов получил звание младшего лейтенанта и был направлен оперуполномоченным контрразведки в 167-ю стрелковую дивизию на Воронежский фронт. Майор-штабист оказался во всем прав…

В половине восьмого утра Егор был уже на ногах. Умылся, оделся, хлебнул горячего чая из пузатого самовара (надо полагать, гордость гостеприимной хозяйки), проверил револьвер и вышел на крыльцо. Следом, тенью, выбежал ординарец Зозуля, поправляя гимнастерку и ремень.

У дома возле плетня мирно покуривали шестеро бойцов, старшим из которых был усатый сержант лет сорока с гаком. Увидев вышедшего младшего лейтенанта, он что-то тихо сказал своим, те побросали цигарки, поправили винтовки за плечами и выстроились в шеренгу.

– Товарищ младший лейтенант, – приставил сержант здоровенную крестьянскую ладонь к пилотке, – отделение охраны комендантского взвода прибыло в ваше распоряжение. Командир отделения сержант Шушайло.

Ивашов поздоровался с ним за руку. Ладонь младшего лейтенанта буквально утонула в лапище сержанта.

«Экий увалень здоровенный, – подумалось Егору. – Такой и с медведем, пожалуй, справится».

Подошли разведчики, десять человек, во-оруженные автоматами «ППШ». Старшим у них был двадцатипятилетний старшина Колонов, заместитель командира взвода пешей разведки полка. Вместе с ними пришел сержант Масленников, придерживая ремень «ППШ».

– Что, диверсантов пойдем ловить, товарищ младший лейтенант? – весело спросил старшина Колонов. – Говорят, за Дымовым Яром лазутчики вражеские объявились?

– А кто говорит, товарищ старшина? – быстро спросил Ивашов.

– Ну-у, говорят… – обескураженно замялся Колонов.

– Строиться! – не дожидаясь ответа старшины, приказал младший лейтенант и, когда солдаты построились, начал: – Дело такое. Вчера вечером в районе восьми часов вечера в двух с половиной километрах от села Кияница по направлению к селу Вакаловщина я был обстрелян из немецкого автомата «МР-40». Стрелявший предположительно был один, возможно, он ранен. Наша задача – найти его и по возможности взять живым.

– А может, он с той стороны приходил? И давно ушел? – спросил один из разведчиков по фамилии Малюк.

– Маловероятно, товарищ сержант, – ответил Ивашов. – Вряд ли он пришел с той стороны с заданием убить меня. Не та я фигура, чтобы из-за меня стоило переходить линию фронта, сидеть неизвестно сколько в «секрете», выжидая, и, убив меня, уйти обратно.

– Это верно, – снова подал голос старшина Колонов, причем его согласие относилось не столько к тому, что стрелявший пришел с той стороны и ушел обратно, сколько к тому, что младший лейтенант контрразведки «СМЕРШ» «не та фигура».

Егор метнул на него острый взгляд и продолжил:

– Я полагаю, что это диверсант, оставленный при отступлении немцами с разведывательно-диверсионными целями. А в задачах, которые ставятся перед диверсантами, есть и такая, как уничтожение командного состава Красной армии… – Он немного помолчал и добавил: – Вопросы имеются?

– Нет вопросов, – ответил за всех сержант Масленников.

– Тогда выдвигаемся…

До Битицы дошли походной колонной. А как только покинули расположение батальона 465-го стрелкового полка, старшина Колонов выслал вперед двух разведчиков – несмотря на острый язык, он дело свое знал.

Дымов Яр и сожженную Вакаловщину про-шли с оружием на изготовку. Наконец дошли до придорожных кустов, из которых была произведена очередь в Ивашова.

– Вот они, эти кусты, – негромко произнес Егор. – Теперь рассредоточимся. Пойдем цепью, направление – северо-запад. Отделение разведки – справа от меня на расстоянии видимости друг друга. Отделение охраны сержанта Шушайло – слева от меня. Сержант Масленников, рядовой Зозуля – со мной.

Первым делом Ивашов тщательно осмотрел кусты, откуда прозвучали выстрелы, и на листьях со стороны леса обнаружил пятна крови. Нагнулся, приметил помятую траву. А вот и четыре гильзы от девятимиллиметровых пуль. Снова примятая трава. Выстрелив, стрелок пошел в сторону леса, зажимая рану. Ага, еще несколько капелек крови. И небольшие следы. Видимо, ступал на носках, чтобы не шуметь и скрыть размер обуви.

Метров через тридцать местность плавно пошла в горку. Еще метров через десять начался сплошной сосняк, с хилой травой, в частых залысинах и твердой, как камень, почвой. А камень, как известно, след не держит. Нет, ни черта они здесь не найдут. След утерян, и в какую сторону пошел стрелок, остается только гадать.

Метров через триста в глубь леса ландшафт немного изменился. Стали встречаться густые заросли кустов с травой едва ли не по колено. Если и оборудовать укрытие типа землянки, так это именно в таких местах, поскольку имеется больше возможностей для маскировки. А в голом сосняке как замаскируешь землянку? Разве погуще иголками присыпать…

– Сейчас смотрим внимательно, – обратился к сержанту Масленникову и одному из разведчиков, что был поблизости, Егор.

Когда он служил командиром отделения взвода полка НКВД и очищал армейские тылы третьей и тринадцатой армий от дезертиров, предателей и шпионов, ему приходилось видеть схроны и землянки, оборудованные немцами для своих разведчиков и диверсантов. Одна землянка под Ельцом особенно его поразила: две комнаты с нарами в два яруса, где свободно могли разместиться человек десять-двенадцать, деревянное перекрытие и настил, а поверх них толстый слой грунта вровень с землей, на котором росли трава и даже какой-то кустик. Обнаружить такую землянку было практически невозможно. Можно было стоять прямо на ней и ничего не замечать… Тогда, под Ельцом, землянку эту унюхал пес по кличке Шалый…

Никаких следов. Ни единой сломанной веточки. Вообще ничего.

Прошли еще метров двести – лес как лес. И никакого намека на присутствие человека.

– Может, он давно уже ушел на ту сторону? – посмотрел сержант Масленников на младшего лейтенанта. – Выполнил задание, что дали ему немцы, отправился переходить линию фронта, увидел вас одного, решил положить напоследок, коли добыча сама в руки идет, а когда убить не вышло – пошел дальше к линии фронта.

– Может, – неопределенно ответил Егор. – Хотя, похоже, возле тех кустов, на которых осталась его кровь, он находился какое-то определенное время. Значит, поджидал. Не конкретно меня, конечно, просто добычу. А когда я его ранил, он залег в свою нору, которую мы так и не нашли… Ладно, сержант, возвращаемся.

Команду младшего лейтенанта передали по цепочке.

Обратно шли тоже цепью, так же внимательно осматривая местность. И это ничего не дало.

– Что дальше, товарищ младший лейтенант? – спросил Масленников, когда они вернулись в расположение полка.

– Пообедаем и в штаб, – сказал Ивашов. – Буду принимать дела покойного Хромченко…

Глава 5

Анахорет

Они прошли от входа в землянку шагах в семи-восьми. Сыч слышал обрывки фраз, а потом кто-то из них вполне отчетливо произнес:

– Сейчас смотрим внимательно.

Очевидно, это сказал старший разыскной команды.

Сыч затаил дыхание, будто его могли слышать там, наверху. Вот сейчас они найдут вход в землянку, откроют его, заглянут и начнут осторожно спускаться. Сыч полоснет по ним очередью и, выиграв какое-то время, метнется к лазу подземного хода. В шестидесяти метрах от землянки он выползет из хода в густую заросль кустов. А потом пойдет к линии фронта. Вернее, в сторону деревни Писаревка, где базировалась теперь абвергруппа капитана Мишелевского. Пятнадцать километров он покроет часа за три. А если надо, то и за два…

Повезло. Кажется, уходят. Не зря лейтенант «Альгорн», вечный заместитель руководителя абвергруппы, на ломаном русском утверждал, что «земльянку не увидет и з цвай шага».

Вроде уже ушли… Сыч на цыпочках отошел от замаскированного окна и еще час сидел, прислушиваясь. Было тихо.

Он выдохнул и снял автомат с плеча…

Через четыре дня, как и было обещано, за ним пришли. Это был тот самый малоприметный человек по имени Александр Феофилактович.

– Попрошу следовать за мной, – как тогда, на бирже труда, произнес он. Только теперь уже не добавил: «Если вы, конечно, не против»…

Подготовительное отделение диверсионной школы находилось в большом частном доме по улице Надежды Крупской.

Когда они вошли в дом, там было уже человек двадцать мужчин, и в их числе электромонтер Николай Макаров, который слегка кивнул Виктору, как знакомому, а также бывший работник городской прокуратуры Анисим Немчин, не сильно поменявший с приходом немцев своей специальности: он стал служить в городской полиции следователем административного отдела. Виктор видел его, когда до войны Немчин однажды приходил в их дом по поводу жалобы бабки на начальника домовой конторы касательно нарушений санитарных норм по содержанию дома. Бабка Виктора старушкой была дотошной, въедливой, беспорядка и несправедливости не терпела в любых проявлениях, и чуть что – писала жалобы в различные инстанции, включая Президиум Верховного Совета УССР. Писала она и самому Михаилу Сергеевичу Гречухе[2]. А однажды отписала даже товарищу Сталину.

Немчин, увидев Липского, отвернулся и сделал вид, что никогда в жизни с ним не встре– чался.

Остальной контингент подготовительного отделения будущей диверсионной школы был весьма разношерстным: человек десять такие же, как Виктор, штатские, с глубокой обидой за душой на советскую власть, готовые против нее бороться и мстить. И семь человек – военнопленные из концентрационных лагерей: четверо из полтавского, что находился на окраине города в районе Берековки, двое – из харьковского, устроенного немцами в тюрьме на Холодной Горе по Полтавскому шляху, и один из концлагеря под Славянском. Всех их можно было распознать по изнуренному виду и затравленному взгляду, а бывший военнопленный из лагеря под Славянском не спускал взора с Немчина, одетого в полицейскую форму. Верно, досталось ему от сослуживцев Немчина с верхом…

Первым делом на каждого будущего агента заполнялась анкета. Немцы порядок любили и чтили, к тому же надо знать, с кем имеешь дело. Сразу начались занятия, пока теоретические, – вводили в курс разведывательного и диверсионного мероприятий. Проводил их уже известный многим слушателям курсов Роман Антонович «Черный» (здесь никто никого не называл по настоящим фамилиям) и бывший старший лейтенант Красной армии «Попов», уже дважды побывавший с заданиями за линией фронта и успешно их выполнивший.

Имелся в расписании занятий и политчас. Политзанятия проводили зондерфюрер Нибор, представившийся будущим курсантам диверсионной школы Германом Яковлевичем, и бывший харьковский профессор Борис Петрович Михайлов, отбывший шесть лет в исправительно-трудовых лагерях за принадлежность к эсеровской контрреволюционной организации, руководимой заграничным центром Украинской партии социалистов-революционеров.

Политзанятия, собственно, сводились к идеологической обработке будущих курсантов. Оба преподавателя вполне искренне, веря в то, что они говорили, внушали вполне взрослым людям, что большевистский режим держался только насилием и произволом, включая убийства, прикрываемые политическими мотивами. Что Красная армия терпит поражение по всем фронтам, поскольку ее солдатам не за что воевать: у них нет ничего в собственности, поэтому понятие «Родина» расплывчато и аморфно, а воевать за Сталина солдаты не хотят, поскольку для многих из них Сталин – тиран и деспот, держит в лагерях и тюрьмах кого-либо из их близких. Что германский солдат воюет не против народа, а против жидо-коммунистического правительства, несущего народам Советского Союза лишь горе и несчастья. И что помогать немецким солдатам освобождать порабощенные большевистским режимом земли и нести освобожденным от сталинской тирании народам свободу и справедливость – и почетно, и выгодно, поскольку германские власти умеют быть благодарными и никогда не забывают заслуг тех, кто им помогает в их борьбе против гидры большевизма.

Кто-то слушал эти лекции вполуха, как привык это делать раньше, при советской власти, кто-то задумывался над сказанным, кто-то начинал этому верить. Когда день за днем втемяшивают в голову одно и то же, поневоле станешь верить в сказанное. Верили же люди в советскую пропаганду. Например, в то, что «от тайги до британских морей Красная армия всех сильней». А что на поверку оказалось?

Часто на таких занятиях присутствовал начальник подготовительного отделения зондерфюрер Грайф. Немец, он вряд ли понимал то, что говорилось на политчасе. Однако, наблюдая за лицами будущих курсантов, Грайф мог в какой-то степени оценивать эффективность таких занятий.

В город из подготовительного отделения не отпускали, разве что вывозили в свободное время на территорию бывшего мужского монастыря на хозработы. Ведь диверсионная школа должна была разместиться именно здесь, в стенах и на территории монастыря.

На занятия в подготовительное отделение несколько раз приходил еще один немец в чине капитана. Звали его доктор Франц Лун. В каких науках он преуспел, получив такую степень или звание, курсантам было неизвестно, да и не положено знать. Доктора Луна, сними он военный мундир, вполне можно было принять за университетского преподавателя или даже школьного учителя. Он был полноват, имел благодушное выражение лица, и если бы не глаза, которые иногда смотрели остро и холодно, его можно было принять за добряка, которого по случаю войны оторвали от педагогических занятий и обрядили в военную форму.

По-русски Франц Лун понимал и неплохо изъяснялся. Случалось, он беседовал один на один с кем-либо из будущих курсантов школы, решая, очевидно, быть тому действительно курсантом или нет. Капитан Лун имел на такие беседы полное право, поскольку скоро выяснилось, что именно он получил назначение на должность начальника Полтавской диверсионной школы. На третьей неделе обучения на подготовительном отделении побеседовал доктор Лун и с Виктором Липским. Именно капитан Франц Лун дал Липскому кличку, под которой тот стал числиться в школе, – «Анахорет». И произошло это отнюдь не случайно, поскольку за время обучения в отделении Виктор ни с кем не сошелся и компаний ни с кем не водил. Даже со своим знакомым Колей Макаровым он держал дистанцию и отличался от других обучающихся в отделении крайним немногословием и нелюдимостью. За это в отделении его прозвали Сычом. С этими двумя кличками – «Сыч» и «Анахорет» – Виктор Липский и был зачислен в диверсионную школу.

Курсант Сыч был крайне прилежен. Не потому, что боялся отчисления, после чего наверняка бы последовала отправка на работу в Германию. (Больше всего боялись отчисления курсанты из военнопленных, поскольку их отправили бы обратно в концентрационный лагерь.) Сычу было интересно. Специфические военные знания, приобретенные в разведывательно-диверсионной школе, о которых он раньше даже не подозревал, давали ему преимущество перед остальными людьми. В какой-то степени они даже делали его человеком исключительным и необычным. Виктор Липский чувствовал, что стал куда значительнее и увереннее, чем в прежние годы, хотя внешне его внутреннее состояние никоим образом не проявлялось. В отличие от большинства слушателей, учеба давалась ему легко, полученные знания он запоминал быстро и основательно и прекрасно осознавал, что в любой момент способен применить их с пользой, а еще для того, чтобы уничтожить противника и выжить.

Преподавателями и инструкторами в разведывательно-диверсионной школе были преимущественно русские из бывших офицеров Красной армии, проверенных в качестве агентов и выполнивших задания за линией фронта или в глубоком тылу. Имелись преподаватели и из белоэмигрантов, которые много знали и умели, но в качестве агентов не использовались: в большинстве своем они скверно ориентировались в советской действительности и совершенно ее не знали.

Занятия разделялись на теоретические и практические.

Теоретические занятия по изучению свойств зажигательных и взрывчатых веществ и правилам обращения с ними, включая закладку под намеченный объект и самостоятельное их изготовление, вели бывший старший лейтенант Красной армии, которого все звали просто «Попов» и обер-лейтенант Александр Павлович Дынкель, у которого фамилия была, естественно, вымышленной, как и вторая фамилия «Морозов». В школе он проходил под кличкой «Кватерник». Он же преподавал топографию и материальную часть оружия. Говаривали в школе, что в Советский Союз Дынкель-Морозов-Кватерник был заслан еще в сороковом году, считался ценнейшим работником из русских, имел несколько наград и осенью сорок первого года получил чин немецкого обер-лейтенанта. Это был живой пример для всех курсантов, чего можно добиться, честно служа фюреру и рейху.

Морозов-Кватерник был молчалив, серьезен, свое дело знал досконально, с курсантами в обращении суров и являлся одним из немногих служащих в школе русских, которых немцы-офицеры принимали за ровню.

Прикладные лекции по различным видам оружия вел бывший лейтенант Красной армии Иван Боков, у которого и имя, и фамилия были также вымышленными. Он же вел практические занятия по стрельбам из всех видов стрелкового оружия. Стрелял он очень метко, и курсанты за глаза прозывали его «Ворошиловским стрелком».

Теоретические знания по зажигательным и взрывчатым веществам закреплялись на практических занятиях, которые проводились в недовырубленном немцами еще в годы гражданской войны дубовом леске под монастырской горой. Руководили этими занятиями прибалтийский немец обер-лейтенант Генрих Кондлер и унтер-офицер из Баварии Фрейзе, которого курсанты прозвали «Фрезой».

Были занятия по незаметному проникновению к объекту диверсии. Такими объектами часто служили мост через реку Коломак и заброшенная железнодорожная ветка близ села Терешки. Здесь нужно было уметь неслышно ходить, по возможности не оставляя следов, и маскироваться так, что обнаружить диверсанта можно было, только споткнувшись о него.

А еще два раза в неделю курсанты совершали марш-броски. В понедельник на пятнадцать километров, в четверг на тридцать. «Дыхалка» у Сыча была хорошая, но броски на тридцать километров практически без остановок выматывали совершенно…

Где-то недели через две после начала занятий в школе капитан Лун принес в школу книгу:

«Волков В.П.

Курс самозащиты без оружия – самбо.

Под редакцией Зобова Н.С. и Станкевича А.Л.

Учебное пособие для школ НКВД».

– Это будет новый обязательный предмет, – объявил капитан Лун, подтвердив этими словами наличие преподавательской практики в своей биографии. – Двухчасовые занятия каждый день… Плюс обязательные тренировки в личное время.

Руководить практическими занятиями по самбо взялся старшина школы, усатый крепыш, бывший сержант Красной армии, которого все курсанты уважительно звали Гавриил Тихонович. В прошлом он занимался борьбой и боксом, служил в погранвойсках, попал в плен под Днепропетровском, был помещен в днепропетровскую тюрьму, превращенную немцами в концлагерь, где даже в одиночных камерах находилось с десяток военнопленных. Когда через несколько дней началась поголовная регистрация военнопленных, Гавриил Тихонович был, по непонятным причинам, назначен регистратором, то есть лицом, пользующимся у немцев доверием. Немцы, выбрав интересующий их «объект», иногда, помимо кнута и пряника, при вербовке военнопленных использовали такой прием: освобождали кого-либо из пленных от работ, неплохо кормили и давали различные поручения, компрометирующие пленного в глазах товарищей. Одно поручение, другое, третье… Выполнение поручений поощрялось лагерным руководством ослаблением режима, улучшением питания и прочими поблажками. В конечном итоге избранный для вербовки «объект» становился в глазах товарищей прислужником немцев и, стало быть, предателем, после чего, при надлежащей его обработке, он таковым и становился. Часто неожиданно для себя самого…

Конечно, сержант мог бы отказаться от выполнения поручений лагерного начальства, но это было бы равносильно тому, чтобы добровольно накинуть себе петлю на шею. Регистраторы пленных хлеб получали каждый день и питались на кухне охраны лагеря-тюрьмы. Все регистраторы, кроме Гавриила Тихоновича, были перебежчиками, воспользовавшимися листовками-пропусками, то бишь сдавшимися немцам в плен сознательно и добровольно. Немцы делали из них полицаев и формировали особые воинские команды, зондеркоманды, и заключенным в тюрьме военнопленным это было хорошо известно.

С вербовкой сержанта лагерное начальство не торопилось. После назначения регистратором военнопленных Гавриил Тихонович несколько раз получал приказания доставить к коменданту лагеря того или иного пленного, после чего эти пленные уже не возвращались. Гадать, куда они подевались, не было никакого смысла: конечно, были расстреляны. А кто увел их на расстрел? Правильно: Гавриил Тихонович.

Однажды сержанта вызвал к себе комендант лагеря. В кабинете, кроме него самого, находился мужчина в возрасте, которого комендант называл господин Шенборн. На чистом русском языке с московским выговором господин Шенборн предложил сержанту сотрудничать с немецкой разведкой.

– Все равно вы, сержант, уже достаточно скомпрометировали себя перед остальными военнопленными их регистрацией, что и отражено в документах лагеря, – заметил господин Шенборн. – Кроме того, именно вы приводили указанных вам пленных, которые через несколько минут были расстреляны, что также зафиксировано в лагерных документах. В глазах ваших товарищей вы – настоящий предатель. А то, что вы стали им по независящим от вас причинам, – это никому не интересно…

Сказанное господином Шенборном было чистой правдой. На размышление господин Шенборн дал ему пять минут, объявив, что у бывшего сержанта Красной армии всего два пути: расстрел перед строем военнопленных за саботаж или служба в диверсионной школе. Гавриил Тихонович выбрал второе. После недельного карантина он попал в Полтавскую диверсионную школу и окончательно сделался пособником немцев.

Курсант Сыч одним из первых овладел боевыми приемами самбо, быстро разобравшись, что все приемы самозащиты делятся на удары, рычаги, дожимы и выверты, и каждая из этих групп имеет всего лишь один-два базовых приема. Их и следовало изучить и довести их применение до автоматизма. Все остальные приемы были лишь вариациями приемов базовых, что возникают в процессе схватки…

На втором месяце обучения начались практические занятия по переходу предполагаемой линии фронта и поведению в тылу. Курсантов учили, как правильно вести себя на допросах и в местах заключения. Допускалось признание в причастности к немецкой разведке в случае предложения о перевербовке. Предложение это надлежало принять, а после возвращения из-за линии фронта немедленно доложить об этом руководству абверкоманды. Курсанты, готовящиеся в радисты, помимо прочего изучали радиодело, работу на ключе, методы шифровки и дешифровки радиограмм. Обучение их было более длительным, нежели у рядовых диверсантов.

Из школы в город не отпускали: курсанты жили в бывших монастырских кельях, питались в бывшей трапезной и имели досуг только в пределах монастырской ограды.

Через два месяца с небольшим курс диверсионной школы был пройден. Из первого потока был отчислен всего один человек, да и то по физическим показателям. Выпускники школы, намеченные к переброске за линию фронта, были разбиты на группы по два-три человека. Сыч и еще трое выпускников остались пока при школе и были задействованы на хозяйственных работах: школа ждала нового пополнения, и не двадцать человек, как было, а уже две группы по двадцать.

Все шесть групп, сформированные в школе, были направлены в распоряжение абверкоманды-2 «Юг» майора Зелигера, которая была придана армейской группировке «Зюд» и размещалась в Полтаве на улице Монастырской. В распоряжении абверкоманды-2 находилось четыре фронтовые абвергруппы-филиала, куда в течение последующих полутора недель и были отправлены новоиспеченные агенты.

Через три недели – предельный срок для выполнения конкретного диверсионного задания – из шести засланных групп в абверкоманду «Юг» вернулась только одна: бывший следователь административного отдела городской полиции Анисим Немчин и бывший электромонтер Коля Макаров, радист и подрывник в одном лице. Поначалу, как и было заведено, несколько дней они пробыли на карантине, где подробно, не упуская малейших деталей, писали отчет о состоявшейся «командировке», дважды их допрашивали следователи абвера, и единожды состоялась беседа с командиром абверкоманды, а когда все неточности были выявлены, им дали увольнительную на день.

Еще через несколько дней оба знакомца Сыча получили по медали «За военные заслуги», которые им вручили перед строем, а бывший следователь полиции еще и звание унтер-офицера немецкой армии. В качестве почетных гостей они приезжали в школу, и их с большой помпой чествовали как героев и показывали новым курсантам. После десятидневного отпуска на Средиземное море они вернулись загоревшими и очень довольными. Со смехом рассказывали о том, что руководство школы поощрило их еще и тремя талонами в публичный дом для сержантского состава, так что свободное время они проводили весьма весело. Известие о том, что его знакомые успешно выполнили задание и вернулись благополучно, Сыч встретил равнодушно. К прежним довоенным знакомым он не чувствовал ни холода, ни расположения, и чужая судьба его не интересовала.

В мае сорок второго года пришел черед и Сыча. Группа его состояла из двух человек: его самого и только что выпущенного из школы радиста по кличке «Зотов». Их прикомандировали к одному из филиалов абверкоманды-2 – абвергруппе-206 при четвертой танковой армии генерал-полковника Германа Гота.

Абвергруппу-206 возглавлял немец в чине майора, уже в возрасте, лысоватый, похожий на чудаковатого профессора. Как оказалось, это и был настоящий профессор, доктор Ганс Кох, бывший викарий (это стало позывным профессора), востоковед, богослов, доверенное лицо рейхсминистра восточных оккупированных территорий обергруппенфюрера Альфреда Розенберга на Украине. Майор Кох родился и вырос во Львове, службу проходил в Украинской Галицкой армии и прекрасно говорил как на русском, так и на украинском языках.

Именно Кох руководил переброской с полтавского аэродрома группы Сыча за линию фронта в район Барвенковского плацдарма, в тыл Юго-Западного фронта РККА. Задачей стояло выведение из строя железнодорожных путей в направлении Лозовой, куда во вторую декаду мая еще можно было эвакуироваться частям 6-й, 9-й и 57-й армий из устроенной немцами Барвенковской западни.

Их сбросили ночью с транспортного самолета «Ju-52». Ветра не было, так что приземлились они недалеко друг от друга и на место сбора пришли почти одновременно: Сыч – в форме капитана с петлицами сапера, в защитного цвета телогрейке и армейским вещмешком за плечами, и Зотов – в форме сержанта Красной армии, телогрейке, с саперной лопаткой и тощим вещмешком. За хилым лесочком на заросшем сорной травой поле нашли третий парашют с брезентовым тюком, в котором находились хорошо упакованная рация и взрывчатка. Парашют, как и предыдущие два, закопали вместе с десантными шлемами. Тротиловую взрывчатку в виде брикетов пищевых концентратов сухого пайка Сыч аккуратно и даже бережно сложил в свой вещмешок, хотя о безопасности в данном случае беспокоиться было излишне: прессованные тротиловые шашки-брикеты не взорвались бы и от выстрела, не говоря уж о незначительном ударе, но так положено по инструкции, а ее следовало чтить. Зотов засунул в свой вещмешок рацию «Телефункен» в сером металлическом корпусе.

Скоро рассвело. Сыч достал из нагрудного кармана крупномасштабную карту Барвенковского района, определил свое местонахождение и наметил маршрут движения. Зотов молчал: старший в их группе Сыч, ему и принимать решения…

Полем вышли к селу Подоловка, но само село решили обойти. Документы хоть и были надежными – сотрудник Полтавской диверсионной школы и одновременно абверкоманды-2 Алексей Литвин по кличке «Майборода» из бывших бирочников[3] делал фальшивые документы, как самые что ни на есть настоящие, – да береженого Бог бережет.

Перешли по узенькому мосту реку Сухой Торец, вышли на левый берег. Железная дорога проходила совсем недалеко: прямо за лесочком в шести километрах от Барвенково стояло сельцо Языково, где имелась железнодорожная станция. До следующей станции меж селами Червоная Заря и Григоровка было по карте почти четыре километра. И никаких дорог поблизости. Где-то метров через восемьсот от станции Языково железная дорога делала крутой поворот в виде полупетли, изгибом почти примыкая к поросшему кустами и осокой болотцу недалеко от берега Сухого Торца. В этом месте Сыч и решил рвать «железку». Дальше железнодорожный путь до самой Гавриловки шел прямиком через равнину, где было не спрятаться, да еще смыкался с автомобильным шоссе, днем и ночью полном машин и людей.

Заряд решили закладывать поздно ночью. Оно как-то понадежнее.

Нашли посередине болотца сухое место, скрытое со стороны железнодорожной насыпи кустами и зарослями высоченной крапивы. Здесь собирались отсидеться до ночи, а ночью заложить заряд, рвануть рельсовые пути и – марш-бросок до прифронтовой деревни Лиговки. Там свой человек, который переведет за линию фронта…

Говорили мало. Да и о чем? Сыч, по своему обыкновению, молчал и, если Зотов спрашивал его о чем-то, отвечал односложно: «да», «нет».

О человеке в Лиговке Зотову знать было не положено. И уже ближе к вечеру, терзаемый сомнениями, он спросил:

– Как потом на ту сторону переходить будем?

– Перейдем, – только и ответил Сыч.

До ночи решили поспать по паре часов, поскольку потом спать будет некогда. Первым лег Зотов. И тотчас заснул сном праведника. Через два часа Сыч разбудил его и лег сам, пристроив под голову вещмешок со взрывчаткой…

Виктор проснулся оттого, что его разбудило холодящее чувство опасности. Когда открыл глаза, то увидел сначала звезды, а потом кромешную темень. Глянул на часы: половина второго.

Почему Зотов его не разбудил?

Сыч огляделся: радиста нигде не было. Не видно было и его вещмешка с рацией.

Ушел, сука!

Для руководства школы не было секретом, что военнопленные из концлагерей давали согласие работать на немецкую разведку в надежде выбраться из концлагеря и просто выжить. Такие агенты при выброске за линию фронта либо бесследно (как им казалось) растворялись в советском тылу, присвоив выданные им документы и деньги, либо сдавались первому попавшемуся военному патрулю или приходили в ближайшее отделение или управление НКВД «с повинной», принося с собой рации, деньги, фальшивые документы и выкладывая пароли, отзывы и адреса явочных квартир. (Например, из шести диверсионных групп первого выпуска Полтавской диверсионной школы в расположение абверкоманды-2 «Юг» вернулась только одна группа.) Некоторые из таких агентов начинали работать на органы советской контрразведки и становились опознавателями, которые помогали военным контрразведчикам отыскивать немецких шпионов и диверсантов. Случалось, что сдавшихся агентов перевербовывали, составляли им убедительные «легенды» и отправляли обратно в команды и группы абвера и в разведывательно-диверсионные школы уже в качестве советских разведчиков. Такие случаи были не столь уж и редки.

О большом количестве перебежчиков и перевербованных среди агентов, посылаемых за линию фронта, конечно же, знали и в абвере на всех его уровнях, включая управленческий аппарат во главе с адмиралом Канарисом. Однако отказываться от привлечения к сотрудничеству с немецкой разведкой граждан СССР военная разведка Третьего рейха отнюдь не собиралась. Ибо на каждого завербованного абвером агента или сотрудника-пособника имелись компрометирующие их документы – анкеты, отпечатки пальцев, фотографические карточки, служебные формуляры, а еще подписки-обязательства о добровольном согласии сотрудничать с германской разведкой. Этими документами всегда можно было воспользоваться для шантажа, пусть даже если пройдет не один год. Человек уже забыл о своем запятнанном прошлом, начал новую жизнь: женился, нарожал детей, на хорошем счету у руководства, пользуется уважением среди сослуживцев, уверенно продвигается по службе, и тут приходит к нему домой невзрачный гражданин в шляпе и плаще (а искать и находить нужных людей абвер умел), показывает копию подписки о сотрудничестве с немцами (собственноручно и добровольно подписанную) и требует сделать копию с военной документации. Идти в органы НКВД и признаваться в давнем сотрудничестве? Вряд ли… Двадцать пять лет лагерей еще никому здоровья не прибавляли. И после короткого раздумья «сбежавший» агент сделает все, что от него потребуют.

Судя по тому, что Зотов ушел не пустой, он решил сдаться. Это означало, что сюда, на болотца левого берега реки Сухой Торец, с часу на час, а может, с минуты на минуту может нагрянуть оперативно-разыскная группа НКВД с автоматчиками и собаками. Надлежало немедленно убираться отсюда, и как можно дальше…

Сыч быстро собрался и, осторожно прощупывая дно, прошел болотцем и ручьями поначалу на юго-запад, потом полем, а далее редкими перелесками двинул строго на юг. Бегом. Железная дорога оставалась по правую руку метрах в пятистах.

Пробежав километра три и оставив позади станцию Григоровка, он, переведя дух и снова приняв направление на юго-запад, метров через пятьсот вышел к железнодорожной насыпи. Осмотревшись и отдышавшись, снял вещмешок, вынул тротиловые брикеты-шашки и связал их бечевой. Пригнувшись, добежал до насыпи, поднялся к рельсам и стал с помощью ножа копать под шпалами углубление для заряда, выгребая ладонями песок и гальку. Когда яма показалась ему достаточной, вложил в нее заряд и тут услышал гул – это со стороны Лозовой шел состав.

Сыч достал из вещмешка огнепроводной шнур, отрезал от него метровой длины кусок и вставил один конец шнура в полый конец капсюля-детонатора. Зубами сжал его концы так, чтобы конец шнура не выскочил из полой части детонатора. Затем нащупал на торце одного из брикетов место, где находилось отверстие для запала, порвал ногтем упаковку и вставил свободный конец детонатора в запальное гнездо. Торопясь, засыпал заряд песком и гравием и стал смотреть в сторону, откуда доносился гул. Когда показался паровоз, достал спички, выждал, прикидывая расстояние до поезда, и зажег свободный конец шнура. Удостоверившись, что шнур горит, как надо, затянул вещмешок и побежал по полю к ближайшему перелеску. Минуты через полторы раздался взрыв. Оглянувшись, он увидел, как поезд сошел с рельс и стал валиться набок, увлекая за собой товарные вагоны…

Пока полностью не рассвело, Сыч шел на запад, обходя села и держа путь на Лозовую. Не доходя до нее километра три, устроил себе пристанище в лесочке меж деревней Михайловкой и селом Шевченково.

Как стемнело – пошел дальше. Обошел Лозовую с севера и, ориентируясь по компасу и карте, двинулся на северо-запад.

К Лиговке подошел уже к рассвету, проделав путь в тридцать с лишним километров. Удивительное дело: в диверсионной школе после четверговых марш-бросков на тридцать километров ноги гудели и подгибались, и единственным желанием было присесть, а лучше прилечь и растянуться. Сейчас же Сыч, хоть и чувствовал усталость и слабость в ногах, оставшиеся одиннадцать километров до Новоалександровки, где стояли уже немцы, мог пройти с ходу, без привала и отдыха.

Село Лиговка было расположено на левом берегу реки Орель. Вернее, по берегу, поскольку одной главной улицей с переулками и тупиками село было вытянуто вдоль реки, образующей в этом месте ряд мелководных заливов и озерков.

Лиговка была наполнена солдатами разных родов войск: артиллеристами, танкистами, пехотинцами, связистами, саперами. Так что Сыч с документами капитана десятой отдельной саперной бригады Савелова Ивана Филипповича и командировочным предписанием, на котором было указано, что капитан Савелов выполняет задание командования, был аккурат к месту и не казался «белой вороной», таких, как он, не один десяток, ежели не сотня…

За селом строились оборонительные укрепления, но как-то неохотно: похоже, все – и солдаты, и офицеры – ждали приказа об отступлении и, случись таковой, мгновенно бы снялись с занимаемых позиций.

До «капитана Савелова из отдельной саперной бригады» здесь никому не было дела. Лишь на околице села за озерком, недалеко от строящихся укреплений и дотов, у него проверили документы, да и то мельком. Все документы были сработаны бирочником Майбородой капитально, ничуть не отличались от настоящих и сцеплены были обычными скрепками, оставляющими ржавые пятна на бумаге. На командировочном предписании в положенном месте отсутствовала запятая – один из секретных приемов органов контрразведки, о котором вовремя прознали в абверкоманде-2 «Юг» и, соответственно, в подчиненных ей абвергруппах.

На скрепках из нержавеющей проволоки, которую в первый год войны применяли для изготовления военных билетов и красноармейских книжек разведывательные органы немцев, погорело немало их разведчиков и диверсантов. Равно как и на качественной бумаге для документов, не желтеющей даже с годами, а также на сапогах, у которых подошва была прибита гвоздями (подошва у советских сапог была заклеена), и на квадратных каблуках (каблуки на сапогах Красной армии были полукруглыми).

Еще больше немецких агентов советские военные патрули и органы контрразведки НКВД отловили с помощью секретных меток на бланках разного рода документов. Такими контрольными метками являлись пропущенные запятые и точки, точки вместо запятой, а то и вовсе пропущенная буква в обычном слове. Способ не хитрый, но весьма действенный. К тому же метки эти периодически менялись, и подразделениям и органам абвера приходилось все время отслеживать такие секретные контрольные знаки. Случалось, что и не поспевали. Так что не вернувшиеся группы агентов не только сдавались органам НКВД или бросали все и растворялись в советском тылу, но и «горели» при первой же проверке документов военным патрулем…

Нужный Сычу человек жил на околице, со-всем недалеко от овражка, за которым начинался густой лес, тянущийся до села Ленинское, а дальше шла уже ничейная полоса. Калитка покосившегося внутрь двора забора была настежь открыта.

Сыч вошел во двор, прошел узкой тропочкой сквозь заросли крапивы до дома и постучал. Впрочем, строение, которое он увидел, мало подходило для понятия «дом». Скорее это была хибара или развалюха, и именно по этой причине на постой сюда не определили.

Сыч постучал еще раз. Послышался шум в сенях, а затем отчетливо раздались шаги.

– Кто? – спросил недовольный голос.

– Хозяин, командированного офицера на постой не пустишь? – ответил Сыч первой условленной фразой пароля, на всякий случай, однако, расстегнув кобуру.

– Боюсь, мои условия вас не устроят, – ответили из-за двери правильным отзывом, на что Сыч откликнулся второй условленной фразой пароля:

– Не барин, одну ночь и на полу перекантоваться могу.

Лязгнул отодвигаемый засов. Дверь приоткрылась, и на Сыча уставились пытливые внимательные глаза под кустистыми бровями с проседью. Несколько мгновений хозяин хибары напряженно всматривался в лицо Сыча, пытаясь определить, кто это набивается в гости: человек с «той стороны» или ряженный под агента абвера офицер военной контрразведки. Потом, очевидно, что-то определив для себя, хозяин хибары шире распахнул дверь и как-то по-старорежимному произнес:

– Прошу вас!

Комнатка, куда прошел из сеней Сыч, была крохотной и крайне аскетичной: деревянный стол под клеенчатой скатертью, два стула с отлупившимся лаковым покрытием, такой же старый и облупленный бельевой шкаф, в дальнем углу – аккуратно, даже как-то по-военному заправленная железная кровать. На полу возле кровати – круглый вязаный вылинявший коврик. Все было стареньким и чистым. Было понятно, что хозяин дома совершенно равнодушен к вещам и создаваемому ими комфорту, но зато любил чистоту и порядок.

Осмотревшись, Сыч снял с плеча вещмешок, повесил его на спинку стула и представился:

– Иван Филиппович.

– Степан Яковлевич, – так назвал себя хозяин хибары.

Конечно, оба имени-отчества были вымышленными. Лишняя информация в подобных случаях только вредит. Все, что Сычу было положено знать о «Степане Яковлевиче», так это то, что в критической ситуации он может обеспечить связь с абверкомандой и поможет перейти линию фронта на определенном участке, где имеется «коридор». Для этого майор Кох и дал адрес и пароль явки в селе Лиговка. А хозяину явки было вменено в обязанность оказать помощь в переходе линии фронта и предоставить для связи рацию человеку, который явится с указанным паролем. И все…

Сыч уже успел рассмотреть хозяина хибары. Это был мужчина лет пятидесяти (может, чуть меньше или чуть больше), крепкий, спокойный и явно с опытом работы в разведке. Не всякому поручишь держать явку, что предполагает длительное нахождение на территории врага. А держать явку вовсе не значило сидеть, подперев подбородок ладонью, и поджидать, когда к тебе заявится агент с «той стороны». Главной задачей являлись сбор и передача информации о дислокации и перемещениях советских войск. Здесь, кроме определенных знаний и навыков, нужны еще стальные нервы – иначе просто начнешь хвататься за пистолет при каждом шорохе. А там и до греха недалеко – можно пристрелить какого-нибудь офицера, посчитав его оперативником из военной контрразведки. Чувствовалось, что за плечами «Степана Яковлевича» имелся фронтовой опыт, а вот где он был получен, в какое время и на чьей стороне, про то опять-таки лучше было не знать.

– Вы давно тут… живете? – поинтересовался Сыч, чтобы удостовериться в своих размышлениях.

– Третий год, – ответил Степан Яковлевич.

– И как?

– Обыкновенно. Есть время поразмышлять о вечном, – слегка усмехнулся хозяин.

Оба немного помолчали, а потом Сыч, прерывая паузу, медленно произнес:

– Мне нужна связь с абверкомандой-2 «Юг».

– Понимаю, – ответил хозяин явки, не задавая никаких вопросов. – Пишите текст радиограммы. Рабочая частота вашего органа радисту известна.

Сыч достал записную книжку, карандаш и разборчиво написал:

«Викарию.

Задание выполнено успешно. В районе Языково-Гавриловка взорвано железнодорожное полотно вместе с товарным составом, следовавшим в Барвенково. В ночь перед акцией исчез радист Зотов. Полагаю, с целью сдаться. Нахожусь „на постое“ в Лиговке. Готов к переходу границы. Жду указаний.

Анахорет».

Затем вырвал листок из записной книжки и передал его Степану Яковлевичу.

– Ждите, – сказал тот. И, накинув на полосатую крестьянскую рубаху телогрейку, вышел.

Связь с заброшенными на советскую территорию агентами осуществлял радиоотдел абверкоманды-2 во главе с обер-фельдфебелем Шподе. Принимал сообщения агентов фельдфебель Пола, для которого и предназначалась радиограмма Сыча.

Вернулся Степан Яковлевич только под вечер. Скинул телогрейку, долго мыл руки под рукомойником, потом подошел к Сычу, все это время просидевшему на стуле за столом с пистолетом на столешнице, и положил перед ним его же листочек из записной книжки, на обратной стороне которого было расшифрованная радиограмма:

«Анахорету.

Благодарю за инициативу в выполнении задания. Представление о награждении вас медалью „За военные заслуги“ второй степени уже подготовлено. За линию фронта в районе Новоалександровка вас выведет известный вам человек. Пароль для встречи: „Флорида“.

Викарий».

– А «известный мне человек» – это вы? – спросил Сыч. Прочитав радиограмму, он поднялся и сжег ее в раковине, щедро залив водой.

– Я, – просто ответил хозяин явки. – Пойдем, как только стемнеет.

Когда на село опустился глубокий вечер, из лачуги на самом конце села Лиговки вышли двое. Один был в старой темно-серой телогрейке, солдатском галифе и видавших виды кирзачах, а другой – в форме капитана Красной армии с петлицами сапера. Наверное, не зная местности, он нанял местного жителя, чтобы тот послужил ему в качестве проводника. Собственно, так оно и было: человек в кирзачах с фальшивым именем Степан Яковлевич знал пару надежных «коридоров», через которые можно было перейти через линию фронта, поскольку «капитан саперных войск» был не первым, кого хозяин явки переводил на «ту сторону».

Густым еловым лесом, удаленным от автомобильного тракта, они дошли до села Ленинское, от которого осталось всего-то несколько хат, а вместо остальных были пепелища да закопченные печи со смотрящими вверх трубами.

Ленинское обошли с юга, перешли речку, за которой начиналась ничейная земля.

– Ну, все, будь здоров! – протянул Степан Яковлевич ладонь. – Держись южнее, впереди будут две балки, одна с ручейком. Как перейдешь их, можешь не опасаться: на той стороне тебя уже ждут.

Сыч одобрительно кивнул, пожал протянутую руку и, пригибаясь и стараясь ступать неслышно, двинулся вперед, держа перед собой компас. Пройдя километров шесть или семь, выпрямился и пошел, уже не скрываясь.

У райцентра Новоалександровка, околицей примыкающего к большому поселку Сахновщина, он вдруг услышал окрик:

– Halt![4]

Сыч остановился.

– Wer da?[5]

– Дойче агент, – ответил он.

– Passwort![6]

– Флорида…

Из темноты вышли два немецких солдата с автоматами на изготовку и офицер. Он широко улыбался. Это был заместитель майора Коха лейтенант Ганс Алиш. «Альгорн», как его звали в абвергруппе.

– Карош, карош… – восхищенно произнес Альгорн. – Du bist einfach…[7] молодьец!

У комендатуры их ждала машина. Лейтенант почтительно открыл дверь перед Сычом:

– Bitte, herr kapitan[8].

Сыч кивнул и сел на заднее сиденье. Такое обращение, пусть и в достаточной степени шуточное, пришлось ему по душе.

Все три часа пути, пока они ехали от Сахновщины до Полтавы по раздолбанной танками и тяжелыми грузовиками дороге, навстречу нескончаемым потоком шли войска и техника. По всему было видно, что немцы скоро будут наступать. Русским придется ох как тяжко.

«Русским»… Сыч поймал себя на мысли, что думает о своих соотечественниках как о врагах. Русские были для него уже «они» – следовательно, чужие. А немцы и он сам – «мы».

В разведкоманде его встретили, как героя. Из абвергруппы-206, кроме Альгорна, присутствовал еще майор Кох. Вместе с начальником абверкоманды-2 «Юг» майором Зелигером они прошли в его кабинет на втором этаже.

– Предлагаю сначала выпить за господина Липского и его возвращение, – произнес майор Зелигер на правах хозяина, доставая из тумбочки бутылку французского коньяка.

Дружно опустошили широкие рюмки, а потом сели за стол. Получилось так, что майор Зелигер сел напротив Сыча, майор Кох справа, а лейтенант Альгорн – слева. И посыпались вопросы, точнее, это был самый настоящий перекрестный допрос…

Сыч держался спокойно и уверенно, утаивать ему было нечего.

– Где вы приземлились после выброски? – задал первый вопрос майор Зелингер.

Виктор обстоятельно ответил, смотря ему прямо в глаза.

– Через сколько времени после приземления вы встретились с вашим радистом Зотовым? – поинтересовался майор Кох.

Повернувшись к майору, Липский, с точностью до минуты, рассказал о состоявшейся встрече.

– В скольких километрах от Барвенково находится село Языково?

– В шести.

– Сколько раз вы переходили реку Сухой Торец?

– Два.

– Какова интенсивность прохождения железнодорожных составов от станций Лозовая до Барвенково и от Барвенково до Лозовой?

– Сосчитать было трудно, но довольно высокая плотность прохождения составов. Русские явно к чему-то готовятся.

– Сколько раз вас проверял военный патруль?

– Один раз.

– Почему вы не воспрепятствовали побегу Зотова?

– Потому что спал. Ситуация могла быть еще хуже, если бы Зотов меня убил… В таком случае я бы не выполнил порученное задание.

Майор Кох, задавший этот вопрос, слегка кивнул. О том, что был пущен под откос товарный состав, руководству абверкоманды было уже известно из дублирующих источников, но полученные сведения могли быть и тонкой игрой советской контрразведки.

– Как вел себя радист Зотов до побега?

На этом вопросе Сыч немного выдержал паузу, после чего ответил:

– Ничего такого я за ним не замечал. Вел он себя обыкновенно. Иначе бы я предпринял меры.

– Сдаться органам энкавэдэ была ваша идея или Зотова? – неожиданно спросил лейтенант Альгорн.

– Послушайте, – хотел было возмутиться Сыч, но, собравшись, спокойно ответил: – Такой идеи у меня не было… Я даже не подозревал, что он хочет сдаться органам НКВД.

– Как вам удалось уйти от оперативно-разыскной группы военной контрразведки?

– Как только я убедился в исчезновении радиста, сразу покинул место, намеченное для подрыва железнодорожного полотна… Прошел через болотце, потом рекой. Далее всю дорогу бежал, на случай преследования.

Сыч едва успевал отвечать на сыпавшиеся на него вопросы, в том числе и на провокационные, которые время от времени повторялись из расчета на то, что если вдруг он завербован русской военной контрразведкой, то выдаст себя на противоречиях.

– Чем вы руководствовались, выбирая новое место для закладки тротиловых шашек?

– В первую очередь безлюдностью… И тем, чтобы железнодорожные пути хорошо просматривались в обе стороны. Кроме того, недалеко находился лесок, в котором можно было укрыться в случае опасности.

– Сколько времени горел огнепроводной шнур?

– Где-то полторы минуты.

– Какой численностью была оперативно-разыскная группа военной контрразведки энкавэдэ, которая задержала вас?

– Бог миловал, – несколько устало проговорил Виктор, – никакого задержания не было.

– Состав из скольких вагонов вы пустили под откос?

– Не считал, но думаю, что не менее пятидесяти вагонов.

– Сколько контрольно-пропускных пунктов в селе Лиговка?

– Я видел только один.

– Сколько километров от Языково до Барвенково?

– Километров шесть.

– А от Лиговки до Сахновщины?

– Одиннадцать или двенадцать километров по прямой.

– Части каких родов войск стояли в Лиговке?

– Я видел танковые, артиллерийские, стрелковые, саперные.

– В каком звании был старший военного патруля, задержавший вас?

– Военный патруль меня не задерживал.

– На каком берегу реки Сухой Торец стоит село Лиговка?

Виктор Липский внимательно посмотрел на майора Зелигера, задавшего вопрос, и четко ответил:

– Лиговка стоит на реке Орель. На левом берегу.

– Как вы перешли линию фронта?

– Мне помог хозяин явочной квартиры по имени…

– Пожалуйста, не надо имени! – Этой фразой майор Зелигер закончил блиц-допрос Сыча.

Трудно было понять, остались ли довольны абверовцы его ответами или их все-таки гложут какие-то сомнения.

Все четверо выпили еще по рюмке коньяка, после чего майор Зелигер вызвал обер-ефрейтора Адольфа Герлиха и велел ему отвести Сыча в подвал.

Они спустились со второго этажа на первый, после чего Герлих, пропустив Сыча вперед себя, повел его в конец коридора, где были две двери, обитые жестью. Открыв одну из них, обер-ефрейтор весьма невежливо втолкнул его в крохотную комнатку с зарешеченным оконцем под самым потолком, деревянным топчаном и небольшим столиком с табуретом перед ним. Комнатка, скорее, напоминала камеру, нежели обычное жилое помещение, однако Сыч не был ни удивлен, ни возмущен. Проверка… Карантин… Это обычное дело для агентов, вернувшихся с задания. Все, что говорил Сыч на перекрестном допросе, теперь будет проверяться через других агентов и путем сведений, поступающих от фронтовых разведчиков. Потом полученные сведения будут сличаться с показаниями Сыча, перепроверяться, после чего его выпустят. Или не выпустят. Не чувствуя за собой никакой вины, он расположился на топчане и спокойно заснул.

Его разбудил звук открываемой двери. Это принесли обед. Сыч встал, умылся из прибитого к стене рукомойника и с аппетитом поел. Потом снова завалился на топчан.

Два дня его продержали в камере на «карантине». На третий день пришел обер-ефрейтор Герлих и повел его на второй этаж.

В кабинете начальника абверкоманды-2 «Юг», кроме майора Зелигера и лейтенанта Альгорна, находился интендант разведоргана фельдфебель Фишер. Майор Зелигер торжественно поздравил Сыча с завершением проверки, лейтенант Альгорн улыбнулся ему, а фельдфебель Фишер вручил конверт с денежной премией.

– Теперь вы можете отдохнуть, но недолго, – сказал Сычу майор Зелигер. – Такие агенты, как вы, нужны фюреру и рейху. Знаете, что за состав вы пустили под откос?

– Нет, – ответил Сыч.

– Это был поезд с продуктами и летней амуницией. Теперь солдатам Красной армии будет не в чем воевать и нечего есть, – заявил майор Зелигер с самодовольными нотками в голосе и, вскинув голову, добавил: – И мы сможем с честью завершить нашу операцию «Фредерик» и уничтожить несколько армий русских в «Барвенковской западне».

Майор оказался прав. Подрыв в нескольких километрах от Барвенково железнодорожного пути с товарным составом, шедшим в помощь измотанным частям Красной армии, еще более усугубил и без того катастрофическое положение частей 6-й, 9-й и 57-й армий русских. Остановленное немцами наступление Красной армии на Белгород и Харьков вылилось в окружение почти трехсоттысячной группировки советских войск на Барвенковском плацдарме, две трети из которых были физически уничтожены. Немцы устремились к Дону и Волге…

После случая с радистом Зотовым Сыч отказался работать в группе и попросил разрешения работать в одиночку, полностью оправдывая свою кличку и позывной «Анахорет». Несмотря на то что разведывательно-диверсионные органы абвера засылали на советскую территорию обычно группы в количестве двух, а чаще трех и более агентов, Сычу пошли навстречу и дали «добро» на его просьбу. С одним условием: он должен овладеть радиоделом.

Два месяца Сыч, временно прикомандированный к Полтавской разведшколе, появившейся почти одновременно со школой, готовящей диверсантов (подготовка радистов в разведшколах была много качественнее, нежели в школах диверсионных), изучал рации и радиодело, методы шифрования и дешифровки сообщений, работу на ключе и прием радиограмм на слух. Он быстро овладел приемом и передачей радиограмм, чему помогло имеющееся музыкальное о– бразование, и вместо зачетных семидесяти знаков в минуту мог принять к концу обучения все сто двадцать.

Радиодело в разведшколе вели инструкторы из унтер-офицеров: Вадим Павлович Глухов по кличке «Соколов» («Глухов», скорее, тоже было кличкой), пожилой и степенный мужчина, и совсем молодой парень Иоргенс, которого все звали Алешей.

Иногда на занятия приходила небольшого росточка черноволосая женщина по имени Наталья Алексеевна, тоже преподаватель радиодела в разведшколе. Она носила несколько фамилий: Комова, Конкина, Кононова, Архипова… и ни одна из них, видимо, не была настоящей. Зато работала на ключе она просто виртуозно, а принять могла за минуту все двести двадцать знаков, а то и больше. Каким образом она умудрялась записывать передаваемые с такой скоростью сообщения, оставалось загадкой. Позже, когда Сыч овладел приемом и передачей на ключе, он догадался, что Кононова-Архипова просто вычленяет из принимаемых сообщений важное и отсекает «воду», типа «С нами Бог», «Желаем удачи», «Надеемся на скорое возвращение» и тому подобное. А потом, при расшифровке, дописывает в текст радиограммы пропущенное по памяти, которая у нее была превосходной.

Наталья Алексеевна провела с Сычом несколько занятий по приему радиограмм и работе на ключе и, похоже, результатами осталась довольна.

Занятия в разведшколе начинались в восемь утра и заканчивались в шесть пополудни. Ровно в полдень был обед. Простой, солдатский, ничего лишнего. Сыч имел несколько привилегированное положение в школе: он был освобожден от общих дисциплин и занимался только радиоделом, а в свободное от занятий время мог свободно выходить в город. Его занятия заканчивались в два часа дня, после чего начиналось «личное время». В принципе, два месяца, посвященные изучению радиодела, можно было воспринимать как долгосрочный отпуск…

Полтава жила своей жизнью: на базарах и толкучках, как обычно, было полно народу. Кто-то пришел продавать, кто-то покупать, а кто-то просто так, поглазеть. Как в мирное время…

Пооткрывались частные магазинчики, лавки, рестораны, пивные, парикмахерские, мастерские и даже парочка салонов мод, с витрин которых смотрели немецкие красотки. Группки немецких солдат по-прежнему охотно фотографировались возле подбитой «тридцатьчетверки» с погнутым орудийным стволом у Центрального городского парка.

Когда через два месяца Сыч, окончив обучение радиоделу, вернулся в свою разведкоманду, она уже называлась не абверкоманда-2 «Юг», а абверкоманда-202.

В августе Сыч успешно выполнил новое задание: подорвал железнодорожные пути западнее города Калач, где были заперты немцами четыре дивизии 62-й армии русских, которые за две недели упорных боев были практически уничтожены. За успешное выполнение задания Сыч получил медаль «За военные заслуги» уже первой степени и чин ефрейтора немецкой армии.

В течение зимы 1942/43 года Сыч еще дважды засылался в прифронтовую полосу с разведывательно-диверсионными заданиями, которые успешно выполнял и неизменно возвращался обратно. По возвращении он по-прежнему проходил проверки, скорее формальные, поскольку майор Кох считал сотрудника Анахорета ценнейшим агентом и строил на него большие планы.

Весной майор Ганс Кох был переведен в секретный отдел разведки абвера «Абвер-заграница», и начальником абвергруппы-206 стал капитан Эрнст Мишелевский. «Француз». Это был его псевдоним и одновременно позывной для отправки и получения радиограмм. Курчавый темноволосый капитан Мишелевский и правда был похож на француза. Не исключено, что он имел в своих бабках или прабабках какую-нибудь француженку. Агенты его недолюбливали, хотя специалистом он был высшего класса и пришел руководить абвергруппой после того, как успешно провел при помощи завербованных агентов несколько акций против повстанцев-партизан, орудующих в тыловых районах 2-й танковой армии генерал-полковника Рудольфа Шмидта.

Капитан Мишелевский не одобрял «каприза» Сыча работать в одиночку и попытался привлечь его к работе в качестве инструктора подрывного дела. Не вышло. Нелюдимый и немногословный Сыч преподавателем был никаким, и затею сделать из опытного агента преподавателя пришлось оставить.

Сыч находился в распоряжении абвергруппы-206 до весны сорок третьего года. Когда же немцы оставили город Суджу, а абвергруппа перебазировалась в поселок Писаревку Сумской области, агент Анахорет был оставлен «на оседание» на неопределенный срок с заданием собирать и передавать сведения о дислокации советских войск в районе Кияницы, Битицы и Пушкаревки и быть связным для резидента абверовской разведки под псевдонимом «Коронер», осевшего в штабе одного из полков 167-й стрелковой дивизии. В случае опасности Сыч должен был спрятать Коронера в своей землянке и вывести его за линию фронта, благо землянка находилась в семи километрах от Писаревки. Рисковать попусту, что могло бы привести к обнаружению землянки, было категорически запрещено. И вот надо же – рискнул…

Сыч снова прислушался.

Тишина такая, что давила на уши. Он невольно потрогал перебинтованную щеку. Не– оправданное мальчишество. Непростительное… А ведь считал себя профессионалом!

Глава 6

Пропавшие папки

Вернувшись в расположение полка и пообедав, Ивашов и сержант Масленников отправились в штаб полка, где находился отдел, и он же кабинет полкового оперуполномоченного контрразведки «СМЕРШ» старшего лейтенанта Хромченко.

Сельские дома преимущественно были заняты офицерским составом полка. Небольшую деревянную школу, бывшую еще церковно-приходской, занимала полковая санитарная рота. А в Доме культуры, выстроенном из кирпичей разобранной в тридцатые годы колокольни Битицкой Александро-Невской церкви, были штаб, полковые службы и отдел «СМЕРШ».

Кабинет покойного Хромченко, по настоянию Ивашова, распечатал и вскрыл ПНШ-4 – помощник начальника штаба полка по личному составу капитан Олейников. В его ведении находилась вся полковая документация и делопроизводство. Он же выдал Ивашову ключи от кабинета и несгораемого шкафа, сказав при этом:

– Владейте. И прошу вас: будьте аккуратнее при чистке оружия…

Егора последняя фраза ничуть не задела, хотя капитан Олейников явно хотел кольнуть нового начальника полкового отдела «СМЕРШ». Он вежливо поблагодарил капитана, дождался, когда тот покинет кабинет, и подошел к старому огромному несгораемому шкафу. Достал ключи, открыл. Нижняя полка была пуста, если не считать пустого граненого стакана. На второй полке аккуратно лежали две стопки папок. Третья полка служила запираемым секретным отделением и была закрыта. Егор выбрал из связки ключей нужный и открыл дверцу. Секретное отделение было пустым.

– А что здесь лежало, когда старший лейтенант Хромченко был жив? – посмотрел он на сержанта Масленникова.

– Тоже папки с делами, – ответил тот, – которые Василий Иванович считал особо важными.

– Сколько было таких папок?

– Точно сказать не могу, – нахмурил лоб сержант. – Две, кажется.

– И куда они подевались?

– Не могу знать, – еще больше нахмурился Масленников.

– А что за дела были в папках?

– Не могу знать… Василий Иванович мне их не показывал. Он вообще папки с делами, которые вел, никому не показывал.

– Та-а-ак, – в некоторой задумчивости протянул Ивашов. – А кто первый обнаружил труп Хромченко?

– Не знаю, – пожал плечами сержант. – Меня здесь не было. Я же говорил вам, что старший лейтенант Хромченко послал меня поговорить с осведомителями… Надо других поспрашивать. На выстрел небось много штабных сбежалось. Поди разбери, кто из них был первым…

– Значит, в последний раз вы видели Хромченко живым, когда он послал вас к осведомителям?

– Так точно.

– А эти особо важные папки… Они лежали в шкафу?

– Кажись, да. Василий Иванович как раз открывал верхнюю полку, когда говорил со мной, – не очень уверенно ответил Масленников.

– А потом? Когда вы вернулись в отдел?

– А когда я вернулся в отдел, там уже были наш начштаба, его помощники, а потом еще приехали из дивизии военный прокурор и следователь «СМЕРШа». И в кабинет Хромченко они уже никого не пускали.

– Вы их знаете? Прокурора и следователя?

– Конечно. Военным прокурором дивизии у нас майор Севастьянов, а следователем – старший лейтенант Кожевников. Они и проводили следствие…

– И пришли к выводу, что смерть старшего лейтенанта Хромченко произошла по причине неосторожного обращения с оружием, – раздумчиво произнес Ивашов, скорее для себя, нежели для Масленникова.

– Так точно.

– Они вас допрашивали?

– Да.

– Чем они интересовались?

– Да тем же, что и вы сейчас. Вот только про папки разве что не спрашивали…

– А то, что в потайном отделении несгораемого шкафа отсутствуют две папки, они что, на это не обратили внимания?

– Да кто же знал, сколько этих папок было у Василия Ивановича! – едва не воскликнул сержант. – Все дела, которые он вел, он держал в секрете. Никому не доверял. Я ведь тоже до сегодняшнего дня не знал, что папки из потайного отделения пропали… А может, он сам их куда-то переложил?

– Может, и переложил, – вынужден был согласиться Егор Ивашов.

Ни в выдвижных ящиках стола, ни в тумбочке, в которой ящиков не было вообще, никаких папок тоже не оказалось.

– Похоже, что ваш прежний начальник никуда не перекладывал папки из шкафа, – сказал Ивашов после осмотра содержимого стола. – А вообще, что он за человек был? Аккуратен?

– В делах – да, – ответил Масленников. – А вот о себе часто забывал…

– То есть?

– Ну, он не всегда был опрятен. Мог не бриться по нескольку дней, не заметить, что где-то испачкался. Но в делах у него всегда и во всем был полный порядок.

– Значит, смешать папки с важными делами с папками, содержащими рядовые дела, он не мог?

– Никак не мог, Егор Фомич, – твердо проговорил сержант.

– Мы все же посмотрим папки из тех двух стопок, – решил Ивашов. – Поможешь, Федор Денисович?

Как и предполагал Егор, папки со второй полки были секретного содержания и текущими делами-формулярами оперативной проверки, которые вел старший лейтенант Хромченко. Поскольку в обязанности оперуполномоченного отдела контрразведки «СМЕРШ» помимо борьбы с диверсионно-разведывательной деятельностью врага и антисоветскими элементами в частях Красной армии, а также проверкой военнослужащих, бывших в плену и окружении, входило еще ведение агентурно-осведомительной работы по части выявления солдат и офицеров с изменническими настроениями и склонных к предательству и измене Родине, то, соответственно, начиналось оно с выявления подозрительного лица, сведения о котором были получены от осведомителя. Эти первые сведения, то есть оперативный сигнал, являлся первоначальной «зацепкой». Случалось, что, кроме «зацепки», ничего больше на солдата или офицера не имелось. В таком случае никакого обвинения против лица, на которого поступил сигнал, не выдвигалось, как и не заводилось никакого формулярного дела. Но если же на подозрительное лицо поступала более конкретная информация, то «зацепка» вырастала до формулярного дела и оперативной проверки. На фигуранта заводилась отдельная папка, куда складывались очередные донесения осведомителей. После оперативной разработки военнослужащего, заподозренного в изменнических или пораженческих настроениях или в качестве «антисоветского элемента», он удалялся с переднего края и переводился в тыловое подразделение, где его проверка продолжалась. В случае отсутствия доказательств фигурант отделывался внушением (например, за невоздержанность на язык) и снимался с оперативного учета. В случае же подтверждения подозрений в антисоветчине или изменнических настроениях (а это были еще мягкие обвинения по сравнению с пособничеством шпионам и их укрывательством) следовал арест фигуранта, со всеми вытекающими последствиями…

Левая стопка папок содержала дела, снятые с оперативного учета. Формулировок было две.

«Погиб в бою. Снят с оперативного учета» и «5 февраля 1943 года во время атаки полка рядовой Шамов первым ворвался в окопы противника и в рукопашной схватке уничтожил троих немцев. Награжден медалью „За отвагу“. Дело на рядового Шамова разработкой прекращено».

Вторая стопка папок была с делами, находящимися в оперативной разработке. Начинались они все примерно так…

«Рядовой нашего взвода тов. Климчук за обедом высказал значительное недовольство, что кормежка, мол, у нас аховая, так можно вскорости и ноги протянуть. Немцы, чай, своих солдат лучше кормят.

А еще Климчук говорил, что если бы не колхозы, куда простых людей силою загоняли во времена повальной коллективизации, то они со старшим братом Федосом жили бы припеваючи, а не перебивались с хлеба на квас, нежелательно сделавшись колхозниками.

Эти вражеские кулацкие высказывания указуют на то, что тов. Климчук дует явно не в ту сторону и является антисоветским элементом».

Это являлось первоначальной «зацепкой». Далее были новые донесения осведомителя с псевдонимом «Коля», касательно «тов. Климчука», который по глупости, а может, и специально был явно несдержан на язык. Оперативная разработка показала, что рядовой Климчук, одна тысяча девятьсот восьмого года рождения, из крестьян, был призван в армию двадцать третьего июня сорок первого года, на оккупированной немцами территории не находился, в окружении не был, в трусости не замечен. Однако высказывания Климчука настораживали и внушали опасение, что при удобном случае он может стать перебежчиком в стан врага. Это значило, что личность рядового Климчука подлежала более глубокой проверке…

Примерно такими же по содержанию были и остальные папки из правой стопки, причем на формулярном учете Хромченко состояло и несколько офицеров полка. С папками из этой стопки младшему лейтенанту Ивашову надлежало ознакомиться более подробно. Однако ничего такого секретного, чтобы прятать какие-либо из этих дел в запираемое отделение несгораемого шкафа, папки не содержали. Обычные текущие дела оперуполномоченного «СМЕРШа», которые при утрате можно было бы легко восстановить. Значит, пропавших из запираемой полки дел среди этих папок не было…

– А список осведомителей ты мне приготовил, Федор Денисович? – Отложил пока в сторону папки с текущими делами Ивашов.

– Так точно! – Сержант протянул Егору листок бумаги: – Девять человек. Все, как вы просили: фамилия, имя, отчество, год рождения, звание, в каком батальоне, роте, взводе служат. Ну, и это… оперативный псевдоним.

– Спасибо, Федор Денисович. Надо будет с ними побеседовать… – На какое-то время Егор задумался, а потом произнес: – Если из запираемого отделения кто-то изъял папки, то как он их вынес, если на выстрел мгновенно сбежались штабные?

– Вы думаете, кто-то взял эти папки еще до гибели Василия Ивановича?

– Или во время гибели… Здесь, в кабинете, их спрятать негде, – обвел взглядом комнатку Егор. – Получается, либо кто-то выкрал секретные папки из сейфа Хромченко до того, как с ним произошел несчастный случай, либо выстрел, убивший Хромченко, был вовсе не несчастным случаем.

– Вы думаете…

Младший лейтенант не дал Масленникову договорить:

– Я допускаю как версию, что, узнав о том, что у него пропали секретные папки, Хромченко мог и застрелиться, а это значит, что пропавшие папки содержали очень важные сведения. Либо старший лейтенант был убит, поскольку представлял опасность для человека, которого разрабатывал. Этот человек отобрал у Хромченко пистолет, выстрелил в него, забрал из несгораемого шкафа, который на момент убийства, возможно, был открыт, нужные ему папки и смешался со штабными, примчавшимися на выстрел. И нам надо как-то узнать, был ли кто из штабных, прибежавших на выстрел в кабинет Хромченко, с папками или, скажем, с портфелем в руках.

– Вы полагаете, что Василия Ивановича все-таки убили? И это сделал кто-то из штабных?

– Я допускаю такой вариант, – коротко ответил Егор.

– Значит, у нас в штабе имеется шпион? – как-то совсем по-детски спросил Масленников.

– Скорее всего, да, – снова согласился со своим помощником младший лейтенант. – Но это уже секретная информация, так что, Федор Денисович, самое время вспомнить о подписке о неразглашении…

– Это-то я понимаю, Егор Фомич, – ответил Масленников. – Но как нам его найти? И надо, наверное, сообщить товарищу майору Стрельцову, что у нас в штабе немецкий шпион.

– Это все только предположения, Федор Денисович, – покачал головой Ивашов. – О чем нам сообщать начальнику отдела контрразведки дивизии? О наших предположениях?

– И что делать? – спросил сержант Масленников.

– Надо пройти тот же путь, что прошел старший лейтенант Хромченко. Только сделать это надлежит очень быстро.

– А как?

– Хм… Если бы я знал…

Глава 7

Восемь агентов старшего лейтенанта Хромченко

Для начала Егор Ивашов решил побеседовать с осведомителями из списка, который составил для него сержант Масленников. Младший лейтенант отнюдь не надеялся на то, что, поговорив с осведомителями, он сможет выйти на след фигуранта или фигурантов из пропавших папок и хотя бы частично восстановить их содержание, но познакомиться и побеседовать с завербованными секретными осведомителями все же надлежало. Ведь ему, младшему лейтенанту Ивашову, следовало начинать работать именно с ними.

Первым в списке осведомителей был рядовой Амбарцумян из роты противотанковых ружей. Бронебойщик служил в полку с апреля сорок второго года и был завербован тогда еще «особистом» Хромченко в агенты-осведомители в мае того же года. Специальным заданием для Амбарцумяна, которому Хромченко присвоил созвучный окончанию фамилии псевдоним «Цунами», было присматриваться к заместителю командира роты ПТР лейтенанту Фоме Эндерсону и прислушиваться к его разговорам. Фома Эндерсон был из поволжских немцев, депортированных в Казахстан, призвался в Красную армию в августе сорок первого и попал на фронт. Повоевав два месяца, как лицо немецкой национальности был переведен в тыл, однако с весны сорок второго года снова оказался на фронте и прибыл в 520-й стрелковый полк в должности замкомроты противотанковых ружей вместе с ротой ПТР, вводимой в состав полка по новому штату, утвержденному Наркоматом обороны. Фома Эндерсон был один из трех офицеров, находящихся в оперативной разработке у старшего лейтенанта Хромченко, на которых имелись папки-дела из правой стопки.

Когда сержант Масленников привел Амбарцумяна, Ивашов усадил его против себя и долго расспрашивал про его службу, настроения солдат в роте, не касаясь пока заместителя командира роты Эндерсона. Позже он все-таки задал вопрос про него, на что простоватый Амбарцумян ответил:

– Можно, я буду за кем-нибудь другим следить?

– Почему? – поинтересовался Егор.

– Товарищ лейтенант Эндерсон хороший командир. Ненавидит фашистов не меньше остальных. Еще он смелый.

– Среди врагов тоже немало смелых людей, товарищ Амбарцумян, – заметил бронебойщику Ивашов.

– Он не враг…

– Вполне возможно, – стараясь казаться искренним, произнес младший лейтенант. – Вот вы как раз и можете снять с него подозрения, если будете продолжать присматриваться к лейтенанту Эндерсону и сообщать мне еженедельно о его поведении и разговорах в роте. Договорились?

Амбарцумян молча кивнул.

– Наша задача, товарищ Амбарцумян, не только выявлять врагов советской власти, изменников и трусов, но и снимать подозрения в изменнических настроениях с честных красноармейцев и командиров. Продолжайте слушать разговоры солдат в вашей роте и обращайте особое внимание на чем-либо недовольных. Ваши донесения я буду ждать каждую пятницу…

Вторым по списку шел младший сержант Бабенко из роты автоматчиков. Псевдоним его был «Бакенщик», поскольку до мобилизации в Красную армию он работал бакенщиком. Его донесения Ивашов видел как в первой стопке папок, так и во второй. Он был из так называемых «инициативников», то есть людей, по собственной воле идущих на контакт с чекистами. Бабенко активно доносил на своих товарищей, однако в одной из папок правой стопки и на него имелось дело-формуляр, поскольку родом младший сержант был из-под Воронежа и успел побывать на территории, оккупированной немцами.

Этого осведомителя не нужно было агитировать, чтобы он продолжил свою деятельность. Скорее следовало даже поубавить его прыть. Являясь осведомителем добровольным, он готов был поставлять донесения хоть каждый день.

Рядовой Бычков из первого батальона, третий по списку сержанта Масленникова, стал агентом-осведомителем по принуждению. Он был завербован старшим лейтенантом Хромченко на «компре»[9] после того, как в одном из боев зимой сорок второго года проявил трусость и бежал с поля боя. Правда, бежало и все его отделение во главе с командиром. Командира отделения после окончания боя приказом комполка отправили в штрафное подразделение, а струсившие солдаты попали в руки замполита полка и начальника особого отдела НКВД Хромченко. Из солдат проштрафившегося отделения «Чапай» принудил стать агентами-осведомителями двоих: рядового Бекбулатова и рядового Бычкова. Бекбулатов погиб зимой сорок третьего года в атаке под селом Тербуны, а потому из агентов-осведомителей выбыл. Бычков же после той атаки остался жив и продолжал пребывать в списке секретных осведомителей старшего лейтенанта Хромченко, когда тот из «особиста» уже сделался «смершевцем». Донесения Бычкова были редки и ложились на стол Василия Ивановича только тогда, когда он их настоятельно требовал. Словом, свои агентурные обязанности рядовой Бычков исполнял крайне неохотно.

Без охоты рядовой Бычков разговаривал и с Ивашовым. Из состоявшегося разговора младший лейтенант понял, что Бычков мало того, что не хочет быть осведомителем, он еще и не хотел воевать. Будь его воля, так он бы зашвырнул винтовку в придорожные кусты и потопал бы с легким сердцем домой. Или, чего хуже, сдался бы немцам. Его самого пора было брать в оперативную разработку и заводить на него дело с пометкой «Измена Родине». Ничего, пусть пока поработает, а там видно будет…

Четвертым по списку был комсорг полка младший сержант Иван Сысолятников, являвшийся также активным агентом-осведомителем. Сысолятникову по должности полагалось контактировать с замполитом и «смершевцем», чем Хромченко активно пользовался. Время от времени младший сержант приходил в кабинет Василия Ивановича и докладывал о высказываниях и настроениях конкретных комсомольцев полка. Псевдоним у младшего сержанта Сысолятникова был тоже созвучен его фамилии – «Сысой».

В окончание беседы Ивашов спросил его:

– А не поручал ли вам старший лейтенант Хромченко выявлять людей с антисоветскими взглядами или изменническими настроениями среди молодых офицеров-комсомольцев? Ну, или вообще вызывающих какое-либо иное подозрение?

На что младший сержант Иван Сысолятников, покосившись на младшего лейтенанта, ответил:

– Было такое.

– И что это был за офицер?

– Это капитан Олейников Павел Степанович.

– Помначштаба по личному составу? – удивленно переспросил Егор.

– Так точно, – ответил Сысолятников.

Ивашов призадумался…

Начальник полкового отдела контрразведки «СМЕРШ» интересовался личностью помощника начальника штаба полка Олейникова, в ведении которого находится вся полковая документация и все делопроизводство. Того самого капитана Олейникова, который после смерти Хромченко опечатал его кабинет и забрал ключи как от кабинета, так и несгораемого шкафа. Вот ему-то как раз и карты в руки, чтобы распечатать кабинет, вскрыть сейф, вытащить из его запираемой полки особо секретные папки, после чего по новой опечатать кабинет. Интересно, не Олейников ли первый обнаружил труп Хромченко?

– А почему старший лейтенант Хромченко проявил оперативный интерес именно к капитану Олейникову? – нарушил молчание Ивашов. – В чем он его подозревал?

– Этого я не знаю, товарищ младший лейтенант, – ответил Сысолятников. – Сказал, присматриваться, прислушиваться и докладывать по мере накопления информации.

– И что это была за информация?

– Отлучки из расположения полка, – охотно ответил Иван. – Он ведь местный, капитан Олейников. Из Суджы. Вот туда и ездит. Берет штабную лошадь, и верхами… Однажды Павел Степанович даже проигнорировал общее комсомольское собрание полка. Как после выяснилось, был в очередной отлучке…

Суджа находилась в оккупации шестнадцать месяцев, пока в результате наступательной Харьковской операции ее не освободили в начале марта сорок третьего года части Воронежского фронта, в том числе и полки 167-й дивизии, в которой служил капитан Олейников. Поскольку он был из Суджи и ездил туда, очевидно, к родным или близким, то, стало быть, автоматически попадал под внимание отдела контрразведки: агентурное наблюдение и оперативная разработка военнослужащих, являющихся уроженцами территорий, попавших под временную оккупацию, да еще имеющих там родственников, являлось обязательным к исполнению органов контрразведки. Прямой обязанностью опер– уполномоченного старшего лейтенанта Хром-ченко, как начальника отдела контрразведки полка (а теперь и младшего лейтенанта Ивашова), было изучение и наблюдение за связями солдат и офицеров с гражданским населением, потому что этот канал весьма широко использовался германской разведкой для проникновения ее агентов в среду военных. Однако среди папок из правой стопки сейфа Хромченко формулярного дела капитана Олейникова не было. Может, оно лежало в запирающемся отделении сейфа и исчезло? Иначе как странностью такое обстоятельство не назовешь.

Решив для себя, что капитана Олейникова следует поставить на особый учет, Ивашов поручил младшему сержанту Сысолятникову продолжать «присматривать» за ПМШ-4.

– О нашем разговоре никому ни слова, – предупредил он.

– Что я, не понимаю, что ли, – едва не обиделся осведомитель.

– Вы ведь так же контактируете и с другими офицерами полка?

– Мне это как комсоргу положено.

– Очень хорошо… Не ослабляйте своего внимания, и когда будете контактировать с другими офицерами полка. Если отметите что-то необычное, докладывать мне. Все понятно?

– Так точно, товарищ младший лейтенант! – козырнул Сысолятников и покинул кабинет.

Двое других подошедших агентов-осведомителей под псевдонимами «Шалый» и «Крюк» наотрез отказались «стучать», как они выразились, на своих товарищей.

Шалый, иначе старший сержант Игнатий Шалевич, замкомвзвода второй роты третьего батальона, белорус по национальности, прямо так и заявил Ивашову:

– Все, товарищ младший лейтенант, что хотите, то и делайте со мной, но «стучать» на своих товарищей я больше не стану.

– А если бы перед вами был бы сейчас не я, а старший лейтенант Хромченко? – выдержав паузу, спросил Егор. – Вы тоже так категорически отказались бы с ним сотруд– ничать?

– Так точно! Вот он мне говорил за рядовым Вдовиным присматривать, а этот Вдовин во время боя меня от смерти спас… Как же я на него доносить стану? – ответил Шалевич, твердым взглядом посмотрев на Ивашова. Стало ясно, что никакие увещевания и призывы к гражданской совести здесь не помогут. Из числа осведомителей сержанта Игнатия Шалевича придется исключить. К тому же результаты работы агентов-осведомителей, которых в свое время принудил к работе имеющимся компроматом старший лейтенант Хромченко, были намного хуже, нежели отчеты добровольных помощников.

Шестым по списку значился агент-осведомитель «Крюк», а именно, рядовой Анатолий Крючников из роты связи, находящейся в распоряжении штаба полка и подчиняющейся помощнику начштаба по связи капитану Васюкову. Поначалу он тоже было заартачился: «Доносить и „стучать“ на товарищей я не буду». Но Ивашов сумел услышать разницу между несгибаемой решительностью старшего сержанта Шалевича и некоторым колебанием Крючникова. Важно было то, что агент Крюк находился в штабном подразделении и тесно сотрудничал как с капитаном Васюковым, так и с остальными штабными офицерами. А иметь в штабе своего человека было бы очень здорово, чтобы получать информацию из первых рук. И младший лейтенант, набравшись терпения, принялся убеждать Крючникова в необходимости и крайней полезности осведомительской работы.

– «Стучать» – это доносить на ваших товарищей из мести, зависти или личной выгоды, – заверял он. – А вот выявлять врагов по их настроению, разговорам и поступкам и докладывать об этом – тут совсем другое.

– Да я это понима-аю, – протянул Крючников, – но все равно как-то это…

– Нет, не все равно, – не дал ему договорить Ивашов. – Вы комсомолец?

– Да, – ответил рядовой Крючников.

– А вы помните, что гласит Устав Коммунистического союза молодежи? Я сейчас вам напомню. Устав гласит, что комсомолец «обязан всеми силами укреплять советский строй… и вести непримиримую борьбу с классовым врагом». Вот скажите мне: предатель Родины – это враг?

– Враг, – ответил Крючников.

– А дезертир?

– Ну… враг.

– А как вы назовете человека, клевещущего на наш социалистический строй? На нашу советскую родину? – продолжал наседать на него Егор.

– Врагом, – уже твердо ответил Крючников.

– Так давайте выявлять врагов вместе. Я ведь не призываю вас сообщать мне сведения, касающиеся всех и каждого. Мне это просто не нужно… Да и с лишними бумагами возиться тоже неохота… Но если в вашем подразделении имеется военнослужащий, который регулярно сеет панические настроения, недоволен нашим советским общежитием и морально готов изменить Родине, то об этом вы просто обязаны мне сообщить. Как гражданин. Как военнослужащий Красной армии. И как комсомолец. И ваше желание скрыть подобный факт я имею право расценить как укрывательство и пособничество врагу. В таком случае я попросту буду вынужден заняться оперативной разработкой уже конкретно вас. Но если вы осуждаете антисоветские взгляды и изменнические настроения, то сообщить об этом вы – я повторюсь – просто обязаны! Пусть даже это будут только разговоры, не приводящие пока к конкретным действиям. Этим вы пресечете возможную глупость со стороны такого болтуна, а возможно, и беду. И оградите от нее себя и своих товарищей…

Рядовой Крючников также каждую пятницу должен был готовить письменные донесения. Убеждать младший лейтенант Ивашов умел.

Остальных троих осведомителей Егор опросил довольно быстро. Все они были простыми парнями, «от сохи», которые охотно согласились продолжать сотрудничать с полковой контрразведкой «СМЕРШ» в лице младшего лейтенанта Ивашова и сержанта Масленникова. Более того, они были рады, что в тайные агенты выбраны именно они, и что этим они отличаются от остальных солдат. Сама принадлежность к тайной деятельности, о которой известно только узкому кругу людей, возвышала их значимость в собственных глазах.

Особенно был исполнен гордости за возложенную на него миссию рядовой Захар Степанов, осведомитель из хозяйственного взвода третьего батальона с оперативным псевдонимом «Степа». Деревенский парень, двадцать четвертого года рождения, с образованием четыре класса (в его деревне была только начальная школа), холостой, не судимый, в Красной армии с весны сорок второго года, он был как чистый тетрадный лист: ясный и понятный. И написать на этом листе можно было все что угодно: внушить какую-либо идею и убедить в необходимости выявления врага, окопавшегося во взводе. Парень принимал на веру все. Ездовой хозвзвода Степанов ничуть не сомневался в том, что, слушая солдатские разговоры и записывая их по памяти вечером в тетрадочку, он делает очень нужное и важное для Родины дело. Впрочем, на таких вот простых парнях, Степах и Ванях, не шибко заглядывающих в будущее, и держалась Красная армия, когда шла в атаку…

Итак, из списка осведомителей выбыл всего-то один агент. Осталось восемь. По сути, не так уж и мало…

Глава 8

Две радиограммы

Всадник на рыжем рысаке появился со стороны Пушкаревки. Оставив Битицу восточнее, проехал лесок, затем миновал Дымов Яр, быстро проскочил мимо сожженной Вакаловщины и въехал в сосняк, держась левее от дороги и явно не желая, чтобы его кто-нибудь запри– метил.

Конь передвигался легкой рысью, в лесу перешел на шаг, лавируя между деревьями. Всадник то и дело пригибался под ветками, оберегая от упругих хлестких ударов лицо.

На небольшой полянке возле старой сосны с небольшим дуплом у самого комеля всадник спешился, откинул капюшон плащ-палатки и огляделся. Где-то метрах в тридцати дробно барабанил дятел, нарушая лесную тишину. Сосны далеко в вышине, склонившись головами-кронами друг к другу, шептались о чем-то своем, чего не следовало знать там, внизу…

Человек в плащ-палатке немного постоял, затем сунул руку в карман и достал спичечный коробок. Присев у сосны на корточки, он сунул коробок в дупло, посмотрел, не виден ли он со стороны, потом поднялся, чуть постоял и, одним махом влетев в седло и накинув капюшон на голову, произнес:

– Ну что, Пакет, поехали обратно?..

Проснувшись, Сыч первым делом посмотрел на часы. Фосфоресцирующие стрелки показывали семь тридцать утра. Коронер, верно, уже сделал закладку в дупло старой сосны, а стало быть, пора вставать и топать к ней.

Он заправил брюки в резиновые сапоги, на рубаху надел брезентовую куртку, на голову кепку. Пошарив в хозяйственном закутке, вынес оттуда плетеную корзину и положил в нее небольшой нож с деревянной ручкой – ни дать ни взять, грибник, собравшийся за маслятами для жарки, сушки или маринада. «Вальтер» сунул во внутренний карман куртки. Так, на всякий случай. Конечно, в лесу военных патрулей нет, но мало ли…

Приподняв люк, Сыч отодвинул его в сторону, вылез наружу и снова прислушался: никаких посторонних звуков или шумов, кроме дыхания леса, не было. Закрыл люк. Отошел на пару шагов и, убедившись, что никаких признаков входа в землянку не имеется, двинулся в сторону Дымова Яра.

Шел недолго, может, минут пятнадцать. Вышел на небольшую полянку, осмотрелся, нашел взглядом старую сосну с дуплом у самого комеля, присев, пошарил в дупле и вытащил спичечный затертый коробок. Не открывая его, сунул в карман и пошел обратно. Только вернувшись в землянку и раздевшись, он достал коробок и вытащил из него свернутую бумажку из тетради в клеточку. Развернул ее и прочел:

«Французу.

Батальоны 167-й стрелковой дивизии усиленно пополняются личным составом. Пополнение происходит во всех дивизиях и соединениях Воронежского фронта. Строительство оборонительных укреплений почти закончено. Это две линии траншей в полный рост и долговременные огневые точки по 5 дотов на 1 километр. Полки усилены ротами противотанковых ружей в количестве 16 единиц, а минометные батареи полков – 120-мм минометами. Среди командиров РККА ведутся разговоры о скором наступлении 167-й дивизии в направлении Великая Чернетчина – Сумы – Ромны. О точном сроке наступления сообщу позже.

Коронер».

Сыч зашифровал сообщение. Дождавшись вечера, достал радиостанцию, упакованную в обычный обшарпанный чемодан, вышел из землянки и потопал по направлению к линии фронта. Если передатчик запеленгуют, пусть думают, что работала немецкая полевая разведка.

Шел он часа два, пока не наткнулся на удобную небольшую полянку. Накинув антенну рации на провисающую ветку клена повыше своей головы и подсвечивая себе фонариком, передал сообщение.

Около часа ждал ответа. Наконец услышал знакомые позывные и принял шифрограмму. Собрал рацию обратно в чемоданчик и вернулся к землянке. Спустившись, поставил рацию на место и расшифровал ответ. Он был коротким:

«Коронеру.

Ваша информация представляет большой интерес. Постарайтесь как можно скорее узнать о точных сроках русского наступления.

Француз».

Сыч записал текст ответа на бумажный клочок и, сложив его пополам, вложил в коробок.

Бессонная ночь давала о себе знать. Он протяжно зевнул, положил коробок в карман, решив, что сделает закладку в дупло старой сосны сегодня вечером, и отправился в «спальную комнату». Лег на топчан, растянулся и почти тотчас уснул. Спокойно, без какого-либо беспокойства, волнений и тревожных снов. Как человек, качественно выполнивший серьезную и нужную работу…

Глава 9

Где правда?

Выехать к начальнику дивизионного отдела контрразведки «СМЕРШ» майору Стрельцову Егора Ивашова вынудили два обстоятельства.

Первое – это (большое личное желание плюс служебная необходимость) ознакомиться со следственными материалами по делу гибели старшего лейтенанта Хромченко.

Второе – выяснить, не интересовался ли Хромченко помначштаба полка капитаном Олейниковым и не посылал ли он касательно его персоны каких-либо запросов, чего не мог не знать майор Стрельцов.

С Ивашовым вызвался ехать сержант Масленников.

– Вдвоем сподручнее как-то будет, – веско высказался он, имея в виду обстрел в лесу младшего лейтенанта. Спорить со своим помощником Егор не стал.

Сержант раздобыл для поездки в дивизию потрепанную «полуторку», которую ранним утром подогнали к дому Авдотьи Степановны.

Выехали в дивизию где-то в половине девятого, а к девяти, миновав два КПП с проверкой документов, подъехали к дворцу Лещинских в Кияницах. В девять ноль-пять Ивашов уже входил в кабинет майора Стрельцова.

– С чем прибыл, Егор Фомич? – дружески поинтересовался майор, пожимая ему руку.

– С двумя просьбами, – ответил Ивашов.

– Личными или служебными?

– Служебными, конечно.

– Выкладывай!

– Меня интересуют результаты запросов старшего лейтенанта Хромченко касательно помощника начальника штаба по личному составу 520-го стрелкового полка капитана Олейникова Павла Степановича, – начал Егор. – Василий Иванович Хромченко проявлял определенный оперативный интерес к капитану Олейникову, и мне думается, что через вас он неоднократно посылал служебные запросы относительно личности капитана и его биографических данных…

– Правильно думается, младший лейтенант, – согласился Стрельцов. – Значит, тебя интересует личное дело капитана Олейникова со всеми дополнительными материалами? Получается, ты принял дела покойного Хромченко?

– Можно и так сказать, – ответил Ивашов.

– Мне доподлинно известно, что помначштаба вашего полка капитан Павел Степанович Олейников находился в оперативной разработке у оперуполномоченного Хромченко, – произнес Георгий Фомич тоном наставника, не очень довольного своим учеником. – Тебе просто нужно найти нужную папку, и ты все сам узнаешь. Странно, почему ты пришел ко мне, не удосужившись сначала ознакомиться с формулярным делом капитана Олейникова.

– Я попросту не мог этого сделать, – невозмутимо ответил Егор, не показывая, что последние слова майора Стрельцова его неприятно задели.

– Почему? – полюбопытствовал Стрельцов.

– Потому что этой папки среди формулярных дел старшего лейтенанта Хромченко нет…

– Как это нет? – вскинул брови Георгий Фомич.

– Папка пропала… Во время смерти Хромченко или после нее…

Какое-то время майор молча разглядывал Егора, думая о своем. Потом спросил:

– Пропала во время смерти – это как? Ты имеешь в виду, что Хромченко могли убить?

– Это одна из моих версий, – ответил Ивашов. – Вторая версия… Папка могла пропасть уже после смерти старшего лейтенанта Хромченко. Просто кто-то воспользовался случаем и изъял из сейфа особо секретные папки. Их, по словам сержанта Масленникова, было две. Возможно, убийца Хромченко не имел возможности изъять опасные для него материалы из сейфа во время убийства и пришел за ними позже.

– А если папки пропали до гибели Хромченко? И он, обнаружив пропажу секретных формуляров, которые, скорее всего, попали в руки врага, застрелился? Такое ты допускаешь?

– Допускаю. Но факт пропажи папок остается в любом случае. Это значит, надо возобновлять следствие по факту гибели старшего лейтенанта Хромченко в связи с исчезновением секретных папок… – Ивашов немного помедлил, затем продолжил: – Кроме того, у старшего лейтенанта Хромченко имелась вполне реальная возможность восстановить пропавшие материалы, что сейчас пытаюсь сделать я. Для меня это сложно. Не думаю, что это было бы так же сложно для него. Кроме того, враг, который изъял папки, ничего нового не узнал, поскольку о себе он знает все… Ведь папки были личными делами, а не секретными сведениями о нашей обороне или планах Ставки Верховного главнокомандования. И зачем тогда, обнаружив пропажу папок, старшему лейтенанту стреляться? А еще пропажа папок с секретными делами подтверждала подозрения Хромченко касательно тех лиц, на кого были заведены эти дела…

– Значит, ты склоняешься к версии, что гибель Хромченко вовсе не несчастный случай и даже не самоубийство, а убийство с целью изъятия секретных папок? – покачал головой майор.

– Да. И с целью уничтожения обладателя опасной информации, – добавил Егор.

– Я тебя понял, – задумчиво проговорил Стрельцов. – Что ж, твои доводы вполне убедительны. Только расследование по факту гибели Хромченко и исчезновению секретных папок ты возобнови по собственной инициативе. Ведь военная прокуратура закрыла дело Хромченко. А у тебя есть право провести по линии «СМЕРШа» в связи с вновь открывшимися обстоятельствами новое собственное расследование и вообще «проводить любые специальные мероприятия, направленные к выявлению преступной деятельности агентуры иностранных разведок и антисоветских элементов», – процитировал Георгий Фомич один из пунктов положения о правах и обязанностях служащих органов «СМЕРШ». – И допрашивать ты имеешь право любого военнослужащего, хоть командира полка…

– Я знаю, товарищ майор… А прежнее следственное дело…

– А прежнее следственное дело по факту гибели старшего лейтенанта Хромченко, – не дал договорить Егору Стрельцов, – лежит в военной прокуратуре. И взять его оттуда будет проблематично…

– Но мне необходимо с ним ознакомиться. Увидеть описание картины преступления, почитать показания свидетелей, медицинское заключение…

– Следствие по факту гибели старшего лейтенанта Хромченко вел наш «смершевский» следователь Кожевников, – многозначительно улыбнулся майор, – поэтому все материалы по этому делу у нас имеются. Копии, конечно.

– Вы очень предусмотрительны, – улыбнулся в ответ Ивашов.

– Работа у нас такая, – заметил Георгий Фомич. – А предусмотрительности меня научили в МУРе…

– Вы работали в Московском уголовном розыске? – удивился Егор.

– Служил. Начинал агентом уголовного розыска третьей категории, так в двадцатых годах назывались оперуполномоченные «угро». Дослужился до инспектора… – Георгий Фомич вдруг помрачнел и нахмурился. – У меня все родные погибли. Бомбой накрыло. Написал рапорт о переводе в действующую армию. Знаешь, чтобы попасть на фронт из МУРа, требовались очень веские причины. Просто так не отпускали, поскольку работы с началом войны в уголовном розыске прибавилось многократно. На первый раз мне отказали. А вот второй рапорт удовлетворили, признав гибель родных веским основанием. Так я и попал на фронт. Но с учетом имеющейся профессии был назначен начальником отдела контрразведки НКВД бригады, потом 167-й дивизии. Когда «особые» отделы были преобразованы в отделы контрразведки НКО «СМЕРШ», стал начальником дивизионного отдела… Да, – перевел разговор в другое русло Георгий Фомич. – Копию следственного дела о гибели старшего лейтенанта Хромченко я тебе дам. И имеющиеся материалы на капитана Олейникова тоже. Под расписку, конечно. Поработаешь с ними и вернешь…

Он поднял телефонную трубку и вызвал к себе следователя Кожевникова с нужными материалами. Тот через минуту вошел в кабинет и передал две папки Ивашову, взяв с него расписку.

– Держите меня в курсе вашего расследования, – сказал Георгий Фомич на прощание. – И желаю удачи.

– Спасибо, – совсем по-граждански ответил Егор, пожимая Стрельцову руку.

В расположение полка добрались быстро. Почему-то обратная дорога всегда бывает короче…

Знакомство с двумя папками, привезенными из дивизии, Ивашов начал с материалов, касающихся помощника начальника штаба полка по личному составу капитана Олейникова.

Как уже было ему известно, Павел Степанович Олейников, русский, двадцати семи лет, был родом из города Суджа. Там у него жили отец с матерью. К ним он и ездил, привозя продукты и деньги, которые получал у полкового кассира полевого отделения Госбанка. Так что частые отлучки капитана Олейникова, в общем, были понятны и где-то даже оправданы. Однако несколько фактов вызывали определенную настороженность.

Отец капитана Олейникова, Степан Александрович Олейников, в империалистическую войну был пехотным прапорщиком, награжден Георгиевским крестом, а при немцах работал техником-механиком на городской электростанции, то есть как было сказано в коротеньком анонимном письме, поступившем в Суджанский горотдел НКВД, «работал на немцев». Мать Павла Олейникова, Вероника Владимировна, работала акушеркой в больнице, две трети которой заняли под жилье рота солдат вермахта и взвод итальянцев. Вероника Владимировна, получалось, тоже «работала на немцев», хотя принимала роды у суджанок.

И Степана Александровича, и Веронику Владимировну не единожды вызывали в «компетентные органы», заваленные доносами жителей Суджи друг на друга. Получалось, что две трети жителей города практически работали на немцев, поскольку в Судже в период оккупации функционировали маслозавод, один из двух кирпичных заводов, магазины, аптеки, рынки, мастерские, городская управа с отделами и даже местный драмтеатр, который при отступлении немцев поджег карательный отряд из полицаев. По сути, эти две трети жителей Суджи, которые попросту хотели выжить, надлежало объявить предателями Родины со всеми вытекающими репрессивными последствиями. И таких небольших городков и скромных поселений, как Суджа, немцами было оккупировано сотни, если не тысячи. Так что же тогда получается? Всех жителей оккупированных территорий, не успевших или не пожелавших эвакуироваться, записать в предатели? И сослать в исправительно-трудовые лагеря?

Так во всей Сибири места не хватит…

Веронику Владимировну продержали несколько часов в райотделе, учинили основательный допрос и отпустили. В конце концов, роды она принимала не у немецких, румынских или итальянских солдаток, а у русских и украинских женщин. А вот со Степана Александровича, работавшего на электростанции, а значит, обеспечивающего немцев электрической энергией, был другой спрос. Его забрали на второй день после того, как выбили немцев из Суджа, и временно держали взаперти, не предъявляя обвинения и не зная, что с ним делать. Впрочем, как и со многими другими, оказавшимися в подобном положении. Так что дальнейшая судьба Степана Александровича выглядела весьма туманной.

Был и еще один фактик. Согласно донесению сотрудника городского отдела НКВД, капитан Олейников в свои приезды в Суджу неоднократно посещал частный дом по улице Красноармейской. Дом принадлежал Игнату Кологривцеву, партизанившему в отряде «Дяди Алеши» и пропавшему без вести осенью сорок второго года. По имеющейся в папке справке в доме по указанной улице проживала в настоящий момент дочь Игната Кологривцева Татьяна, двадцати двух лет от роду, каким-то образом получившая бронь и сумевшая избежать при немцах мобилизацию в Германию на принудительные работы. А вот около двух тысяч девушек и юношей старше шестнадцати лет этой участи не избежали. И оставалось задаться вопросом – что же такая за работа у нее была?

Имелось в папке коротенькое донесение старшего лейтенанта Хромченко на имя майора Стрельцова. Оно гласило, что помначштаба капитан Олейников поставлен на оперативный учет. Кроме того, среди материалов имелось несколько запросов от Хромченко касательно фактов биографии Олейникова. Ответы на запросы были положительные. Да, Павел Степанович Олейников был призван в Красную армию с началом войны. Окончил четырехмесячные командирские курсы и был выпущен младшим лейтенантом и командиром стрелкового взвода.

В Воронежско-Касторненской операции в звании старшего лейтенанта и должности командира роты в составе 167-й дивизии Воронежского фронта принимал участие в прорыве обороны немцев под селом Тербуны. Получил тяжелое ранение и после выписки из госпиталя был назначен помначштаба 2-го батальона 520-го полка. После завершения зимней Харьковской наступательной операции перевелся в штаб полка на должность ПНШ-4 и получил «капитана». Все вроде бы в полном порядке. Ничего такого, что могло бы вызвать подозрения. Но вопросы к капитану Олейникову все же оставались. Особенно касательно его знакомства с семьей Кологривцевых. Здесь следовало разобраться. Поэтому Ивашов, записав все наиболее важное из материалов на капитана Олейникова на отдельных листах, сложил их в новую папку с грифом «Совершенно секретно», положил папку на верхнюю полку несгораемого шкафа и запер его на ключ.

Вторая папка содержала следственное дело о гибели старшего лейтенанта Хромченко в результате несчастного случая при неосторожном обращении с оружием. Так был классифицирован факт смерти руководителя и оперуполномоченного отдела контрразведки «СМЕРШ» 520-го стрелкового полка. Основанием такого заключения послужило то, что тело Василия Ивановича Хромченко было найдено «лежащим головою и половиною груди на письменном столе». Выстрел был произведен «в правый глаз, очевидно, при осмотре ствола пистолета с внешней стороны после чистки оружия. Выходное отверстие в затылке имеет ромбовидную форму диаметром 4,5 см. Смерть наступила мгновенно…» Картина преступления дополнялась еще несколькими строками о том, что «пистолет „ТТ“ лежал на полу возле правой задней ножки стула под свесившейся правой рукой. Левая рука, согнутая в локте, лежала на столе…» Ниже следовала приписка, что беспорядка в кабинете не наблюдается: сейф закрыт на ключ, мебель и вещи находятся на своих местах. Выходило, что первоначальное предположение о том, что сейф был открыт и убийца (а от версии, что таковой был, Егор Ивашов не хотел отказываться) этим воспользовался и изъял секретные папки из запирающегося отделения сейфа, было ошибочным.

При осмотре трупа на большом пальце правой руки были обнаружены следы пороховой копоти. Порошинки пороха и остатки смазки обнаружены также на тыльной стороне правой кисти. На пистолете и обшлаге правого рукава гимнастерки имелись капли крови. Это все доказывало, что последний выстрел старший лейтенант Хромченко произвел собственной рукой…

Из карманов обмундирования покойного Хромченко были изъяты: удостоверение личности, расчетно-вещевая книжка, продовольственный аттестат, памятная книжка с записями и карандашом в кармашке, расческа и ключи от несгораемого шкафа.

Картина преступления стала вроде бы ясна. Только не очень нравились Ивашову все эти «очевидно» и «предположительно». Неразрешенными оставались вопросы: когда пропали особо секретные папки из запираемого отделения сейфа и кому они были опасны. И, конечно, не давал покоя главный вопрос: был ли действительно убит Василий Иванович Хромченко, и если да, то кто этот убийца…

Настораживало наличие расхождений в показаниях «свидетелей».

По показаниям прибежавшего на выстрел второго помощника начальника штаба по разведке капитана Величко, внутри кабинета Хромченко, в шаге или двух от дверей, уже находились капитан Рыжаков, первый помощник начальника штаба по оперативной работе, и писарь из отдела капитана Олейникова рядовой Епифанцев. Они стояли в нескольких шагах от стола и смотрели на тело Хромченко. Когда подбежал Величко, Рыжаков растерянно обернулся на него и произнес:

– Лучше фашистскую пулю получить, чем вот так вот…

Следом на выстрел прибежали помначштаба по тылу старший лейтенант Шевчук, капитан Олейников и заместитель командира штабного взвода сержант Костенко. Позже появился и начштаба майор Степанов. Вплотную к столу никто из них не подходил, тела Хромченко не трогал и пульс на запястье не щупал: за два года войны научились с первого взгляда отличать мертвого человека от просто контуженного и потерявшего сознание.

По показаниям старшего лейтенанта Шевчука, когда он подошел к двери кабинета Хромченко, внутри уже находились капитаны Рыжаков, Величко и Олейников и рядовой Епифанцев. Почти сразу за Шевчуком подошли сержант Костенко и начальник штаба майор Степанов. Оставалось неясным, когда в кабинет Хромченко попал Олейников: до прихода капитана Рыжакова или после него.

Разнились и другие показания.

Из показаний капитана Рыжакова:

«…Выстрел раздался там, где находился отдел контрразведки „СМЕРШа“. Я проходил по коридору и, услышав выстрел, бросился к кабинету старшего лейтенанта Хромченко. Мне встретились писарь Епифанцев и капитан Олейников. Дверь в кабинет Хромченко была закрыта. Выхватив из кобуры пистолет, я рывком отворил дверь и обнаружил Василия Хромченко, сидящего на стуле и лежащего головой и грудью на столе в луже крови. На затылке имелось выходное отверстие размером со спичечный коробок или чуть больше. Пистолет лежал возле ножки стула…»

Из показаний рядового Епифанцева:

«…Перед самым обедом я был послан капитаном Олейниковым к товарищу начштаба майору Степанову с бумагами, которые он просил подготовить. Выстрел услышал, уже выходя от начальника штаба и открыв дверь в коридор. Услышал, как за спиной заскрипел отодвигаемый стул, и товарищ майор громко сказал: „Это еще что такое!“ Выскочив в коридор, увидел там капитана Рыжакова. При мне он открыл дверь в кабинет старшего лейтенанта Хромченко. Когда я подошел к двери и вошел в кабинет, то увидел мертвого товарища Хромченко. Потом капитан Рыжаков что-то сказал капитану Величко, который стоял за спиной Рыжакова. Находились ли в этот момент в кабинете старшего лейтенанта Хромченко капитан Олейников, старший лейтенант Шевчук или еще кто-либо, сказать не могу, потому как не помню. Может, они стояли за моей спиной, и я просто не мог их видеть…»

Из показаний капитана Олейникова:

«…Выстрел я услышал из глубины коридора, там, где находился отдел „СМЕРШа“. Выбежал, конечно. В коридоре заметил капитана Рыжакова, писаря рядового Епифанцева и капитана Величко. Они первыми вошли в кабинет старшего лейтенанта Хромченко…»

Словом, надлежало начинать все заново.

Глава 10

Допросы…

Восьмого июня, отослав сержанта Масленникова к осведомителям за сбором сведений, начальник полкового отдела контрразведки «СМЕРШ» старший лейтенант Василий Иванович Хромченко находился в своем кабинете и занимался текущими делами. Сержант Масленников должен был принести свежую информацию относительно военнослужащих, находящихся в оперативной разработке, поэтому несколько папок с формулярными делами лежали на столе. Время близилось к обеду. Поработав с папками, старший лейтенант Хромченко, будучи человеком аккуратным, сложил папки в сейф, запер его и положил ключи в карман. Конечно, он мог бы держать ключи от сейфа в столе, поскольку замок на входной двери его кабинета был вполне надежен, но сведения в двух папках были особо секретными, поэтому ключи от сейфа он прикрепил к общей связке ключей. Так, по его мнению, было надежней.

Потом в его кабинет постучали.

– Входи! – произнес Хромченко, полагая, что это вернулся сержант Масленников с донесениями агентов-осведомителей. Но вошел кто-то другой. Сказав, что он пришел по делу, этот кто-то подошел вплотную к Василию Ивановичу и произвел со старшим лейтенантом нечто такое, что лишило его сознания. Может, это был быстрый и точный удар в болевую точку, приводящий к потере сознания, например, в солнечное сплетение, кадык, глаз или челюсть. Тренированные люди знают, как и куда надо бить.

Отключив Хромченко, неизвестный пошарил у него в карманах, достал ключи, вскрыл несгораемый шкаф, открыл его запирающееся отделение и достал особо секретные папки. Куда он их потом спрятал – это вопрос особый. Скорее всего, он пришел с портфелем, куда и сложил секретные папки. После чего запер верхнюю полку, сам несгораемый шкаф и положил ключи на прежнее место. Затем достал «ТТ» старшего лейтенанта, вложил пистолет в руку Хромченко, выстрелил ему в глаз и стремглав выскочил в коридор, чтобы показать всем, кто сбежится, что он якобы только что (как и все остальные) прибежал на выстрел…

Вот такая версия складывалась у Ивашова. Конечно, могли быть различия в деталях… Старший лейтенант Хромченко мог сам пригласить неизвестного к себе в кабинет для беседы либо с целью показать ему какие-нибудь бумаги, сейф мог быть открыт, да мало ли еще чего. А этим самым умным и ловким неизвестным мог оказаться тот, кто одним из первых очутился у дверей кабинета старшего лейтенанта Хромченко.

Значит, надлежало допросить следующих товарищей:

– ПНШ-1 – капитана Рыжакова;

– ПНШ-2 – капитана Величко;

– ПНШ-4 – капитана Олейникова;

– ПНШ-5 – старшего лейтенанта Шевчука;

– писаря штаба рядового Епифанцева.

Последними к двери кабинета Хромченко подошли заместитель командира штабного взвода сержант Костенко и начальник штаба полка майор Степанов. Возможно, придется допросить и их. Среди всей этой группы, насколько было известно Ивашову, в оперативной разработке находился только капитан Олейников. И одна из двух особо секретных папок, пропавших из запираемого отделения сейфа, возможно, была с его делом. Олейникова младший лейтенант решил допросить последним…

Начал он с первого заместителя начальника по оперативной работе штаба капитана Рыжакова.

Когда сержант Масленников привел Рыжакова в кабинет, тот выглядел очень недовольным.

– Вы отрываете меня от срочных дел, товарищ младший лейтенант, – проговорил капитан и немного скривился от предложения присесть на стул.

– Ну, а что делать, если возникла необходимость побеседовать с вами, – невозмутимо произнес Егор.

– И о чем же? – закинул ногу на ногу первый помначштаба.

– О смерти моего предшественника старшего лейтенанта Хромченко.

– Три недели назад меня уже допрашивал следователь из отдела контрразведки дивизии, – заметил Рыжаков.

– Теперь буду допрашивать я.

– На каком основании? – поинтересовался капитан, уже не скрывая своего раздражения.

– На основании того, что это мое право и обязанность, – заявил Ивашов и добавил: – И на основании того, что при невыясненных обстоятельствах погиб оперуполномоченный контрразведки «СМЕРШ» полка старший лейтенант Хромченко.

– Каких таких невыясненных обстоятельствах? – искренне удивился Рыжаков. – Все уже выяснено: ваш старший лейтенант погиб в результате неосторожного обращения с личным оружием. И военный прокурор, насколько мне известно, закрыл дело.

– Он закрыл, – согласился с ним Егор. – А я открыл. Появились новые обстоятельства…

– Какие еще такие обстоятельства? – вскинул брови Рыжаков. – Что-то я ничего не понимаю.

– Это я не имею права разглашать, – ответил младший лейтенант.

– Значит, все закрутится по новой?

– Так точно, – кивнул Егор.

– Что, и начштаба будете допрашивать? – с легкой усмешкой спросил капитан.

– Если сочту нужным, то да, – на полном серьезе ответил Ивашов.

– Гм. Далеко пойдете…

– Надеюсь на это… Еще вопросы будут?

– Что ж, валяйте! Только давайте сразу по существу, – попросил Рыжаков. – Имя, отчество, звание, должность, национальность и прочее найдете в личных данных. Времени и правда в обрез.

– Хорошо, – согласился Ивашов. – Давайте вспомним события восьмого июня.

– Давайте.

– Где вы находились, когда прозвучал выстрел?

– В коридоре.

– Где именно?

– Стоял у окна.

– Того, что напротив этого кабинета?

– Нет. Того, что напротив моего отдела.

– А ваш отдел…

– Он находится через дверь от вашего кабинета.

Ивашов нашел бумагу с показаниями капитана Рыжакова трехнедельной давности и прочитал вслух:

– «Выстрел раздался там, где находился отдел контрразведки „СМЕРШа“. Я проходил по коридору и, услышав выстрел, бросился к кабинету старшего лейтенанта Хромченко»… – Он отложил бумагу и посмотрел на помначштаба: – Это ваши показания следователю «СМЕРШа» дивизии старшему лейтенанту Кожевникову. В них указано, что вы проходили по коридору. А сейчас вы показываете, что стояли у окна… Неувязочка какая-то получается.

– Стоял… проходил… какая, в сущности, разница? – спокойно выдержал взгляд Ивашова капитан. – Ну, шел по коридору. Остановился. Глянул в окно. А тут – выстрел…

– А зачем вы остановились у окна? – неожиданно спросил Егор.

– Просто остановился, – немного удивленно посмотрел на него помначштаба. – Подумал о чем-то.

– О чем конкретно?

– Не помню, – чуть подумав, ответил Рыжаков.

– У вас было что-нибудь в руках?

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду портфель, папку для документов.

– Нет, в руках у меня ничего не было.

– Кто-нибудь еще находился в коридоре на момент выстрела?

– Капитан Олейников.

– У него в руках что-нибудь было?

– Не помню, как-то не обратил внимания…

– Где находился капитан Олейников на момент выстрела?

– Недалеко от двери вашего отдела.

– А кто был ближе к двери кабинета Хромченко: вы или он?

– Ну, не знаю, – задумался Рыжаков. – Как-то не замерял. Наверное, он.

– Три недели назад вы показывали, что в коридоре на момент выстрела находился еще писарь Епифанцев…

– Верно. Писарь вышел из кабинета начштаба майора Степанова. Вот у него в руках, кажется, что-то было.

Ивашов метнул быстрый взгляд на капитана. А ведь вопроса, было ли что-то в руках писаря, он не задавал. И как это получается, что Рыжаков не обратил внимания, было ли что-нибудь в руках капитана Олейникова, а вот на руки рядового штабного писаря Епифанцева – обратил…

– Припомните, пожалуйста, что держал в руках писарь? – задал новый вопрос Егор после небольшой паузы.

– Кажется, какие-то папки или папку, – ответил помначштаба.

– Кажется, или были?

– Точно, были…

– Хорошо. Вы находились у окна, услышали из кабинета старшего лейтенанта Хромченко выстрел… Что было дальше?

– Дальше я выхватил пистолет, бросился к дверям кабинета и рывком распахнул их…

– Епифанцев и Олейников тоже бросились?

– Не могу точно сказать, – подумав, произнес капитан Рыжаков. Вероятно, прокручивал в голове события трехнедельной давности.

– Товарищ капитан, я очень прошу вас припомнить: когда вы открыли дверь кабинета Хромченко, где в это время находились капитан Олейников и писарь Епифанцев?

– Да не смотрел я за ними! – едва не воскликнул помначштаба. – Все мое внимание было сосредоточено на другом…

– Понятно. Значит, вы распахнули дверь кабинета. А дальше.

– А дальше – вошел. И увидел… мертвого Хромченко.

– Вы еще что-то сказали при этом, – напомнил капитану Ивашов.

– Да. Сказал, что лучше фашистскую пулю получить в бою, чем вот так по глупости погибнуть.

– Вы подходили к трупу? – спросил Егор.

– Так, чтобы совсем близко – нет.

– И Епифанцев не подходил?

– Не подходил. Вообще никто не подходил…

– И ничего не трогали?

– Вы что, младший лейтенант, совсем за дураков нас держите?! – возмущенно воскликнул Рыжаков.

– Я не совсем понял про дураков…

– Когда… случается подобное, нельзя ни подходить к телу, ни что-либо трогать до появления… военной прокуратуры, следователей. Вот они разрешат, тогда и труп можно убрать. Это же не во время боевых действий произо-шло, а в штабе полка! Вам ли этого не знать, товарищ оперуполномоченный контрразведки «СМЕРШ»?!

– Да, – согласился Ивашов. – Это обязательное условие во время проведения следствия. Особенно, когда происходят убийства, – добавил он и мельком глянул на капитана Рыжакова. Но на того слово «убийство» не произвело никакого впечатления. – Вот только с чего вы тогда решили, что Хромченко мертв? Вы же не касались трупа?

– Думаете, я за время войны не видел убитых пулями? – усмехнулся капитан.

– Значит, у вас нет сомнений, что… гибель старшего лейтенанта Хромченко произошла в результате… несчастного случая?

– К такому выводу пришли следователь «СМЕРШа» дивизии и военный прокурор.

– И вы с ними согласны?

– А почему я должен быть с ними не согласен? – удивленно поднял брови помначштаба. – Я таких вещей не решаю.

– Насколько мне известно, у следствия имелась еще версия о самоубийстве старшего лейтенанта Хромченко, – осторожно произнес Егор.

– Для самоубийства должны иметься веские причины, – вполне резонно изрек капитан. – А какие причины могли быть у Василия Ивановича?

– Да, какие?

– Да, по-моему, никаких. И еще: выстрел произведен в глаз. Мне кажется, стреляться удобнее в висок или в сердце…

– Вы, наверное, правы, – согласился Ивашов. – Для самоубийства должны иметься веские причины… А что вообще за человек был Василий Иванович Хромченко?

– Ну, в друзьях мы с ним не были. Он вообще, похоже, ни с кем не был в дружеских отношениях. Должность у него такая. А насчет его качеств… – Рыжаков чуть задумался. – Дельный был мужик. Обстоятельный. И дело свое знал хорошо…

– Понятно, – изрек Егор. – У вас есть еще что-нибудь сообщить по этому делу?

– Нет, – ответил помначштаба.

– Тогда я больше вас не задерживаю…

Вызвав из коридора сержанта Масленникова, Ивашов приказал позвать к нему на допрос капитана Величко. Помощника начальника штаба полка по разведке на месте не оказалось, и на допрос был приглашен помначштаба по тылу старший лейтенант Шевчук.

– Присаживайтесь, – указал на стул против себя младший лейтенант. – Я уполномочен провести следствие по факту гибели старшего лейтенанта Хромченко.

– Так проводилось уже, – немного удивленно посмотрел на него помначштаба по тылу.

– Возникли новые обстоятельства. Так что советую вам собраться и отвечать на мои вопросы четко и по существу.

Шевчук на это промолчал.

– Скажите, товарищ старший лейтенант, – начал официальным тоном Ивашов, – в каких отношениях вы были со старшим лейтенантом Хромченко Василием Ивановичем?

– В обыкновенных, как и со всеми, – продолжал пребывать в некотором удивлении помначштаба по тылу.

– Что значит, в обыкновенных?

– Это значит – не дружили и не ссорились. Чего нам делить-то? – ответил Шевчук. – Хромченко для меня был просто одним из офицеров полка.

– А у Хромченко были какие-нибудь конфликты с другими офицерами или, может, с солдатами? – задал новый вопрос Егор Ивашов.

– Я не знаю, – после недолгого молчания ответил Шевчук. – Конфликтовать с Хромченко было себе дороже…

– То есть? – не понял младший лейтенант.

– О покойнике либо хорошо, либо ничего. Поскольку ничего хорошего о старшем лейтенанте Хромченко я сказать не могу, то выбираю «ничего».

– Выходит, не нравился вам начальник отдела контрразведки «СМЕРШ»? – Егор бросил острый взгляд на помощника начальника штаба по тылу.

– Он не женщина, чтобы кому-нибудь нравиться или не нравиться… – чуть усмехнулся Шевчук. – В полку Хромченко никому не подчинялся, мог вызвать к себе любого из офицеров, и приходилось бросать дела и идти к нему в отдел отвечать на вопросы. От этого не все были в восторге, знаете ли…

– В том числе и вы?

– В том числе и я. А почему вы спрашиваете про возможные конфликты Хромченко с офицерами полка? Полагаете, что его убили?

– Я не уполномочен делиться с вами своими предположениями, – в упор посмотрел на Шевчука Егор. – А вы что, допускаете, что старшего лейтенанта Хромченко могли убить?

– Следователь из «СМЕРШа» дивизии и военный прокурор провели расследование и пришли к заключению, что Хромченко застрелился. Случайно. Несчастный случай. И у меня нет оснований им не доверять. Да и не мое это дело, гадать, намеренно застрелился Василий Хромченко или случайно. Мое дело своевременно обеспечить военнослужащих полка всеми видами военного имущества и довольствия. Так что дел, поверьте, хватает…

– Я вас понял, – кивнул младший лейтенант. – А где вы находились в момент выстрела?

– Я направлялся к начальнику штаба с док-ладом.

– То есть вы находились в коридоре?

– Нет. На лестничной площадке между первым и вторым этажами.

– Вы услышали выстрел. Что было потом?

– Бегом поднялся по ступеням и побежал по коридору на выстрел. А вы бы поступили иначе?

– В этот момент вы один были в коридоре? – проигнорировал последнюю фразу Ивашов.

– Нет, – не раздумывая, ответил Шевчук. – К кабинету Хромченко с другой стороны коридора бежали капитаны Величко и Олейников.

– У них было что-нибудь в руках?

– Я не видел.

– Не было, или вы не видели? – уточнил Егор.

– Не было, – твердо произнес Шевчук.

– Кроме капитана Величко и капитана Олейникова кто еще был в коридоре?

– Никого.

– А когда вы бежали по коридору, дверь в кабинет Хромченко была уже открыта?

– Да, – непроизвольно посмотрев на дверь, сказал старший лейтенант.

– Вы подбежали к двери… – Ивашов замолчал, предоставляя продолжить самому Шевчуку.

– Первыми подбежали к двери кабинета Хромченко капитаны Величко и Олейников. Я подбежал тотчас за ними и увидел внутри кабинета кроме Величко и Олейникова капитана Рыжакова и писаря из отдела Олейникова… не помню его фамилии. Ну, и труп старшего лейтенанта Хромченко, конечно, увидел. Он выстрелил себе в глаз.

– У капитана Рыжакова было что-нибудь в руках?

– Нет.

– А у писаря?

– Кажется, портфель.

– Вы уверены? Не папки, не бумаги, а именно портфель?

– Теперь уже не уверен, – признался помначштаба по тылу.

– Так. Все же вспомните, пожалуйста, был ли у писаря в руке портфель, – потребовал Ивашов.

Шевчук крепко задумался. Какое-то время он сидел молча, морща лоб и вспоминая события трехнедельной давности. Кажется, вспомнить удалось…

– Были и портфель, и папка. Пустая. В которой носят бумаги на подпись. Она еще выпала у писаря из рук, и он наклонился, чтобы ее поднять.

– Пустая? – озадаченно проговорил Егор.

– Пустая, – подтвердил Шевчук и добавил: – Ну, такая, одни корочки. Которая раскрывается, как книга.

– Вы видели, что она пустая?

– Да. Она упала и раскрылась. В ней ничего не было.

– А портфель?

– А что портфель? Пустой он был или нет, я не знаю. Он не падал и не раскрывался.

– Спасибо, товарищ старший лейтенант, – кивнул Егор. – Вы можете быть свободны.

Когда Шевчук ушел, он подозвал сержанта Масленникова:

– Писаря Епифанцева ко мне, живо!

На сей раз Масленников отсутствовал довольно значительное время. Когда вернулся, виновато развел руками:

– Писаря я не нашел, но появился капитан Величко.

– Пригласи его ко мне, Федор Денисович.

– Слушаюсь.

Капитан Величко оказался молодым смешливым парнем почти одних лет с Ивашовым. Он вошел без стука и с порога спросил:

– Чего звал-то?

Егор спокойно принял обращение на «ты», хотя до этого не только не разговаривал с капитаном Величко, но, кажется, никогда его не видел, и произнес:

– Допросить тебя хочу.

– А право такое у тебя имеется? – беззлобно ухмыльнулся Величко.

– А то, – простецки ответил Егор. – Как же без него?

– Ну, давай, допрашивай, – без приглашения сел на стул помначштаба по разведке. – Чего там у тебя?

– Что ты думаешь о том, что случилось три недели назад? – спросил младший лейтенант.

– Это ты о гибели твоего предшественника спрашиваешь?

– Так точно.

– Да ничего не думаю, – пожал плечами Величко. – Чего тут думать-то? Ну, случилось и случилось. Ведь не огурцы в кобуре таскаем, а оружие. Бывает…

– Бывает, – согласился младший лейтенант. – Я вижу, тебе смерть старшего лейтенанта Хромченко до фонаря.

– Мы на войне, младшой, – веско изрек капитан Величко. – А на войне, – он покосился на медаль «За отвагу» на груди Ивашова, – сам знаешь, погибают.

– Что, не нравился тебе Василий Иванович Хромченко?

– А с чего он должен был мне нравиться? – спокойно выдержал взгляд Егора капитан Величко. – Дотошный был наш покойный старлей. Приставучий как репей. Все каверзные вопросы задавал и смотрел на тебя так, словно ты предатель или вражеский лазутчик.

– Служба у него была такая, – заметил Ивашов.

– Это всех в измене подозревать – такая служба? У тебя тоже, стало быть, такая служба? – усмехнулся Величко.

– А когда ты услышал выстрел, ты где был? – проигнорировал Ивашов реплику помначштаба по разведке.

– Только-только поднялся на второй этаж, – не раздумывая, ответил Величко.

– Хорошо… Ты поднялся на второй этаж. Ступил в коридор. Кого там увидел?

– Капитана Олейникова. Он выскочил на выстрел из своего отдела. И писаря из отдела Олейникова. Как его…

– Епифанцев, – подсказал Егор.

– Да, его, – кивнул Величко. – Он входил вслед за каким-то офицером в кабинет Хромченко. Этим офицером оказался капитан Рыжаков.

– А в руках Епифанцева что-то было?

– Я не заметил.

– А кто добежал до кабинета Хромченко первым: ты или капитан Олейников?

– Да вместе как-то добежали, – не очень уверенно ответил Величко. – Или ты думаешь, мы наперегонки, что ли, бегали? Еще Шевчук откуда-то появился…

– В руках Олейникова или Шевчука было что-нибудь?

– Нет, не было.

– Что дальше?

– А что дальше: забежали в кабинет, там Хромченко лежит на столе с простреленной башкой. Капитан Рыжаков еще сказал, что лучше от фашистской пули погибнуть, чем вот так по глупости.

– А что это было самоубийство – не допускаешь? – осторожно спросил Егор.

– А с чего Хромченко стреляться? – удивленно произнес Величко. – У него все ладно было. Начальства в полку над ним никакого, сам себе хозяин.

– И то верно, – согласился Ивашов. – Ну все, больше вопросов к тебе не имею.

– Тогда будь здоров, – поднялся со стула помначштаба по разведке и вышел из кабинета…

Сержант Масленников, посланный за писарем рядовым Епифанцевым, опять вернулся ни с чем.

– Ладно, – кивнул ему Егор. – Тогда зови капитана Олейникова.

Помощник начальника штаба по личному составу Павел Степанович Олейников был больше других знаком Егору Ивашову. Он уже разговаривал с капитаном, к тому же имел на руках документы, касающиеся его биографии и личной жизни. Действительно, это была фигура, к которой надлежало присмотреться более тщательно и внимательно. Именно это понял и покойный старший лейтенант Хромченко, не единожды посылавший запросы на капитана через дивизионный «СМЕРШ» и подключивший своего агента-осведомителя младшего сержанта Сысолятникова персонально приглядывать за помначштаба по личному составу. Из всего этого вытекало, что капитан Олейников был в оперативной разработке у Хромченко, и на ПНШ-4 у него имелось формулярное дело, которое самым неожиданным образом исчезло. Наверняка из двух исчезнувших папок, лежащих в верхнем запираемом отделении несгораемого шкафа, одна папка была как раз с делом капитана Олейникова. Стало быть, в исчезновении папки с делом, заведенным на него, и в гибели старшего лейтенанта Хромченко капитан Олейников был лицом заинтересованным…

Допрос капитана Ивашов начал с вопроса о том, чем он был занят непосредственно перед выстрелом в кабинете Хромченко.

– Я находился у себя в отделе, – спокойно начал Олейников. – Занимался бумагами. Потом послал своего писаря Епифанцева к начштаба майору Степанову. Товарищ майор просил занести ему списки по вновь прибывшему пополнению. Писарь ушел. И тут прозвучал роковой выстрел. Я выбежал в коридор и…

– У вас было что-нибудь в руках? – перебил его Егор.

– Нет.

– Хорошо. Продолжайте.

– Услышав выстрел, я выбежал в коридор. Увидел писаря Епифанцева, который вышел от начштаба и уже подходил к двери кабинета Хромченко. С ним был капитан Рыжаков. Вернее, Рыжаков был уже у двери…

– По показаниям капитана Рыжакова, сразу после выстрела он увидел в коридоре вас и писаря Епифанцева, – внимательно посмотрел на помначштаба Ивашов. – И вы, по словам Рыжакова, были ближе всех к двери кабинета Хромченко.

– Ну, не знаю, – замялся Олейников, похоже, с трудом вспоминая тогдашнюю ситуацию. – Мы все трое были недалеко от двери. Но капитан Рыжаков все же был, кажется, ближе всех. Он первым и вошел в кабинет.

– Вы уверены?

– Да с какой стати мне быть не уверенным, если я видел все собственными глазами? Уверен, конечно. Капитан Рыжаков передал свой портфель Епифанцеву, достал из кобуры пистолет и рывком распахнул дверь кабинета Хромченко. Потом вошел. Нет. Буквально ворвался… Следом за ним вошли рядовой Епифанцев и подбежавшие капитан Величко, старший лейтенант Шевчук и я.

– В руках капитана Рыжакова был портфель? – быстро спросил Ивашов, заерзав на своем стуле.

– Ну да, – недоуменно посмотрел на него Олейников, несколько удивленный таким вопросом. – Старенький такой кожаный портфельчик на две застежки. Рыжаков часто с ним ходит. Если не всегда…

Он замолчал. Молчал и Егор Ивашов, пытаясь переварить только что услышанное и расставить все по полочкам. Особенно насчет портфеля, который, как оказывается, изначально был в руках капитана Рыжакова. По показаниям старшего лейтенанта Шевчука, портфель был в руках писаря рядового Епифанцева. Но это тогда, когда он и капитан Рыжаков находились уже в кабинете Хромченко. А перед тем как выхватить пистолет и распахнуть дверь кабинета, капитан Рыжаков, по словам Олейникова, передал свой портфель Епифанцеву. Что ж, все вполне правдоподобно: у Рыжакова две руки, а не три. В одной он держал пистолет, а другой открывал дверь. Так что передать в такой ситуации портфель рядовому, а не сунуть под мышку, – самое логичное решение.

Только вот стоит ли верить показаниям капитана Олейникова? И не хочет ли он отвести от себя подозрение, зная, что пропали секретные папки?

Так или иначе, но третьим подозреваемым после Олейникова и Епифанцева становился капитан Рыжаков. Это если капитан Олейников говорит правду. Надо как можно скорее допросить писаря Епифанцева. Тогда многое может проясниться…

– Кажется, у писаря Епифанцева была с собой какая-то папка? – нарушил молчание младший лейтенант.

– Да, такая, в которой обычно бумаги начальству носят, – ответил Олейников.

– Хорошо. Вы вошли в кабинет Хромченко. Что было дальше?

– А дальше мы увидели… мертвого старшего лейтенанта Хромченко. Он выстрелил себе в глаз.

– Вы полагаете, что это самоубийство? – нарочно обыденным тоном спросил Егор.

– Говоря «выстрелил», я имел в виду, что выстрел произвел сам Хромченко, а не кто-то иной, – пояснил помначштаба по личному составу, недоуменно поглядывая на младшего лейтенанта. – А случайно или намеренно – не мне решать…

– То есть вы не допускаете, что старшего лейтенанта Хромченко могли убить.

– А вы, значит, допускаете, – не меняя выражения лица, произнес капитан. – Поэтому и затеяли по новой эти ваши допросы…

– Чего я допускаю, а чего нет – лежит исключительно в моей компетенции, – холодно проговорил Ивашов.

– Поня-а-атно, – протянул Олейников не без ноток сарказма в голосе.

– А скажите, с чем связаны ваши частые посещения в Судже Татьяны Кологривцевой с Красноармейской улицы? – неожиданно задал вопрос Ивашов.

Капитан вспыхнул и неприязненно посмотрел на него:

– Вас это не касается! Это мое личное дело!

– Вы так думаете? Тогда ответьте на другой вопрос: каким образом она сумела избежать мобилизации в Германию на принудительные работы?

– А вы загляните в папку с делом, которое завел на меня ваш предшественник, – огрызнулся капитан. – Там наверняка имеется парочка-тройка доносов, отвечающих на ваши вопросы.

– Имеется, – кивнул Егор. – Но я хотел бы услышать ваши объяснения.

– А я не хочу вам ничего говорить, – с явным вызовом произнес Олейников. – Или вы меня в штрафбат определите?

Поведение капитана Олейникова как-то не вязалось с тем, что он являлся тем самым человеком, что убил старшего лейтенанта Хромченко и изъял секретные папки из сейфа. Не стал бы убийца лезть на рожон и так по-глупому подставляться перед оперуполномоченным «СМЕРШа», который после состоявшегося допроса мог попросту его арестовать. Военный прокурор не имел бы ничего против такого решения, благо, что оснований для ареста капитана было предостаточно. Конечно, такое поведение Олейникова могло быть попросту маскировкой и продуманным тактическим ходом (ведь не арестовал же его старший лейтенант Хромченко, хотя тоже имел для этого все основания и завел на него дело-формуляр), но все же слишком рискованным. Почему же вдруг зародилось сомнение, что о пропаже папки с его делом Олейников и правда, мог не знать. Тогда выходит, что убийца вовсе не он.

Но кто тогда?

– Скажите, ваши отлучки из расположения полка согласованы с вашими командирами?

– Согласованы, – хмуро ответил Олейников.

– Тогда разговор окончен, – сухо проговорил Ивашов и добавил: – Но он у нас не последний.

Капитан промолчал и с мрачным видом покинул кабинет.

– Федор Денисович! – позвал Егор сержанта Масленникова.

– Я! – словно из-под земли вырос помощник.

– Срочно найдите мне писаря Епифанцева! Сдается мне, что он является ключевой фигурой в деле гибели старшего лейтенанта Хромченко.

– Есть! – ответил Масленников. И пропал.

Вернулся он только к вечеру…

Глава 11

Кто убил писаря Епифанцева?

– Нашел мне писаря? – недовольно покосился на своего помощника Ивашов, когда тот вошел в кабинет.

– Нашел, товарищ младший лейтенант, – виновато ответил Масленников, глядя куда-то в стену.

– Долго же ты его разыскивал. Ну, давай его сюда.

– Не могу, товарищ младший лейтенант…

– Это еще почему?

– Писарь рядовой Епифанцев Афанасий Трофимович в настоящий момент находится в санчасти в бессознательном состоянии.

– Вот как… – почему-то не удивился Егор. Что-то подобное должно было произойти, как-то непросто складывалось дело. – А ты пробовал выяснить, что случилось?

– Говорят, упал с высоты.

– С какой еще высоты?

– Так мне сказали…

– Ладно, пойдем узнаем, в чем там дело.

Санитарная рота полка, а стало быть, и санчасть располагались в старенькой одноэтажной школе с толстыми стенами, построенной задолго до революции (наверняка бывшая усадьба какого-нибудь помещика). Здесь имелись медпункт, отделение санитаров и фельдшеров, стационарное отделение-палата на двенадцать коек и кабинет старшего полкового врача.

Писарь Епифанцев, загипсованный и перебинтованный так, что были видны одни глаза да дырки для носа и рта, лежал в полупустой палате у окна. Возле него хлопотала белокурая женщина лет тридцати, лейтенант медицинской службы.

– Оперуполномоченный отдела контрразведки «СМЕРШ» младший лейтенант Ивашов, – представился женщине Егор.

– Военфельдшер Пушина Федора Андреевна, – мельком глянула на него женщина и вновь повернулась к Епифанцеву.

– Мне бы хотелось знать, что с ним случилось, – сказал Ивашов.

– Мне бы тоже, – не оборачиваясь, ответила военфельдшер Пушина. – Могу только сказать, что налицо многочисленные переломы, тяжелая черепно-мозговая травма и повреждения внутренних органов. Возможно, и внутреннее кровотечение. Так бывает, когда человек падает с высоты.

– Какой высоты?

– Большой!

– Например?

– Например, с крыши Дома культуры, где размещается штаб полка.

– А где его нашли?

– Во дворе за штабом и нашли…

Младший лейтенант переглянулся с сержантом Масленниковым – вот почему тот не мог найти писаря. В это время Епифанцев уже лежал поломанный и без сознания за Домом культуры.

– Ах, вот оно что… А кто его нашел?

– Солдаты из штабного взвода. Пошли покурить подальше от начальства, ну, и увидели…

– Он может прийти в себя?

– Может, – кивнула Федора Андреевна. – А может в любую минуту умереть. Нужно вести его в госпиталь или больницу, где есть лекарства, оборудование, специалисты. И в то же время его нельзя трогать, так как перевозки он не перенесет и попросту умрет по дороге.

– Мне нужно поговорить с ним… – тихо произнес Егор.

– Это сейчас невозможно, – так же тихо ответила военфельдшер Пушина. – Вы не видите, что он без сознания?

– А можно его как-то привести в чувство? Хотя бы на время?

– Даже нужно. Иначе может развиться коматозное состояние, нарушение функций мозга и полное расстройство жизненных функций. Тогда уже его точно не спасти…

– Ну, так сделайте что-нибудь!

– А я, по-вашему, чем сейчас занимаюсь?

Военфельдшер сделала какой-то укол и присела на краешек кровати. Ивашов остался стоять.

Менее чем через четверть часа писарь открыл глаза.

– Ну, слава богу! – вздохнула Пушина и наклонилась к голове писаря: – Епифанцев, вы слышите меня? Если слышите, закройте глаза.

Писарь прикрыл глаза.

– Откройте.

Он открыл глаза.

– Хорошо… А говорить вы можете?

– Да, – скорее выдохнул, чем сказал Епифанцев.

– Доктор, спросите, что с ним случилось? – попросил Егор.

– Что с вами случилось? – повторила Федора Андреевна, снова наклонившись над писарем.

Епифанцев разлепил губы и что-то сказал, чего не услышали ни Федора Андреевна, ни Егор. Потом послышался едва различимый шепот:

– Он… позвал меня… на чердак… заманил… ударил и…

– Кто он? – Ивашов склонился над писарем, стараясь различить каждый звук.

– …вытолкнул…

Епифанцев вдруг широко раскрыл глаза, стал приподниматься на постели. Затем издал протяжный стон, похожий на плач, и упал на по-душку.

– Кто он? Кто столкнул? – еще ниже склонился над писарем Егор, напрягая слух. Даже если сейчас Епифанцев просто пошевелил бы губами, он понял бы, что пытается сказать ему солдат. Но писарь молчал, уставившись в потолок спокойным и немного удивленным взглядом.

– Он вам уже ничего не скажет… – произнесла Федора Андреевна, медленно поднимаясь с койки рядового Епифанцева.

Ивашов рассеянно кивнул, потом сказал лейтенанту медицинской службы «спасибо», на что женщина ничего не ответила, и поплелся к Дому культуры. Поднявшись вместе с молчавшим сержантом Масленниковым к себе в отдел, он закрыл дверь на ключ, сел за стол и какое-то время продолжал молчать. Потом поднял взгляд на Масленникова, уныло притулившегося на стуле, и спросил:

– Ну, и что ты обо всем этом думаешь, Федор Денисович?

– Даже не знаю, что и сказать, – ответил сержант.

– И все же…

– Убили писаря-то. А неплохой парень был.

– И что это значит? Зачем убили? – задумчиво проговорил Егор, спрашивая скорее самого себя, чем допытываясь мнения сержанта.

– Помешал кому-то.

– Верно, Федор Денисович. Только вот кому? Теперь нам с тобой еще и эту задачку придется решать. Но убийство писаря все же кое-что проясняет.

Сержант молчал, ожидая от своего командира дальнейших размышлений вслух.

Ивашов оглянулся на сейф, возвышающийся за его спиной, затем перевел взгляд на своего помощника:

– Давайте-ка порассуждаем, Федор Денисович. Итак, первая версия: писарь Епифанцев и есть убийца Хромченко и похититель секретных папок из его сейфа. Согласно показаниям помощника начальника штаба по тылу старшего лейтенанта Шевчука, именно в руках Епифанцева находился портфель, куда можно было бы спрятать секретные папки из сейфа Хромченко. И именно Епифанцев оказался после выстрела одним из первых у двери кабинета Хромченко. Если, конечно, не самым первым…

– Но капитан Олейников видел, что портфель писарю передал капитан Рыжаков, когда с пистолетом ворвался в кабинет Хромченко, – заметил сержант.

– Ну, это со слов капитана Олейникова портфель писарю Епифанцеву передал капитан Рыжаков. Сам же Рыжаков не говорил ни о каком портфеле, – в свою очередь заметил Егор. – Получается, что-либо Олейников нам соврал, либо Рыжаков что-то недоговаривает.

– Ну да… Получается, что так, – согласился Масленников. И добавил: – Это мог прояснить только сам Епифанцев.

– Точно так, – кивнул Ивашов. – Это если писарь был ни в чем не замешан. И его убрали как раз для того, чтобы не дать нам его допросить. Он мог прояснить про портфель, а возможно, видел что-то, что видеть был не должен. Ведь он, повторяю, одним из первых оказался у двери кабинета Хромченко. Но это уже вторая версия. Что же касается версии первой, то тут картина такая: писаря, как исполнителя, сделавшего свое дело и ставшего ненужным, устраняют, как отработанный материал. Значит, до этого кто-то им руководил. Поскольку с убийством Хромченко и похищением секретных папок сработано все четко, аккуратно и грамотно, можно еще предположить, что это проделал некто главный, а писарь был просто у него на подхвате. И его устранили, как человека, слишком много знающего и ставшего ненужным и опасным, если он попадет к нам в руки.

– Получается, либо ни в чем не замешанного писаря убили, чтобы он ничего нам не рассказал про портфель, а может, и еще кое-что, чего он видеть был не должен, либо писарь враг, которого ликвидировал за ненадобностью другой враг, главный, – такое заключение вынес сержант Масленников.

– Совершенно верно, Федор Денисович, – согласился со своим помощником Егор. – И теперь нам надо узнать, кто убил писаря Епифанцева. Сомнений, что это было именно убийство, у меня лично нет никаких. Причем убийство писаря Епифанцева косвенно доказывает, что и Хромченко тоже убили. Теперь я в этом уже не сомневаюсь.

– И что мы будем делать, Егор Фомич? – спросил Масленников.

– Работать, – просто ответил младший лейтенант. – А для начала давай поднимемся на чердак.

Поднялись на чердак, запыленный, темный, под ногами сухо потрескивал голубиный помет. В дальнем углу стояли старомодные поломанные шкафы, видно, уцелевшие с того времени, когда здание принадлежало помещику, в другом углу, приставленная к стене, кособочилась тумбочка без ножки.

Посветив фонариком, Ивашов внимательно осмотрел пол. Ни окурка, ни спички, ни клочка бумаги, ровным счетом ничего такого, что могло бы указывать на присутствие убийцы. Далее у окна показалась широкая полоса, свободная от голубиного помета, не иначе как следы волочения.

– Вот здесь и стукнули Епифанцева, – безрадостно произнес Егор и, показав на небольшое окно, через которое вполне можно было просунуть тело, добавил: – Убийца приподнял его, а потом просто спихнул вниз и незаметно спустился… Значит, все, что рассказал нам Епифанцев, – правда.

Подозреваемых по делу гибели старшего лейтенанта Хромченко и пропажи двух особо секретных папок было трое: два капитана, Олейников и Рыжаков, и писарь, рядовой Епифанцев. Кроме того, надлежало проводить расследование по факту гибели самого писаря, неважно, был он честный человек, вражеский агент или просто завербованный врагом прислужник.

Примечательным был факт, что один подозреваемый (Епифанцев) непосредственно подчинялся другому подозреваемому (капитану Олейникову). Помощник начальника штаба по личному составу как раз мог заманить писаря под каким-нибудь предлогом на чердак, а потом скинуть его. Мог Олейников быть и тем самым главным, по приказу которого писарь Епифанцев устранил Хромченко и выкрал документы. После капитан и убрал писаря за ненадобностью или из опасения, что тот знает что-то лишнее. И хоть Олейников показался на допросе Егору Ивашову вполне искренним и убедительным, так в разведке абвера этому тоже учат…

Открыв дело по факту гибели рядового Епифанцева, Ивашов как оперуполномоченный контрразведки «СМЕРШ» имел полное право вновь допросить всех штабных, включая начштаба, а также произвести обыск у подозреваемых. Он, собственно, мог даже арестовать Рыжакова и Олейникова, конечно, обосновав такую необходимость перед военным прокурором дивизии и командиром полка.

Начал Егор с обыска личных вещей рядового Епифанцева. Размещался Епифанцев, как и второй писарь рядовой Зинчук и делопроизводитель старшина Михеев, при штабном взводе. А много ли личных вещей у солдата на войне? Совсем не много: иголка, катушка ниток, часы, фотографии… Все может поместиться в вещевом мешке. И самое ценное – письма. Наверное, их следовало прочитать, но Ивашов делать этого не стал: не до писем пока еще.

Конечно, следовало осмотреть и рабочее место Епифанцева.

Когда младший лейтенант и сержант Масленников вошли в отдел Олейникова при штабе, самого капитана на месте не оказалось. Писарь Зинчук и делопроизводитель Михеев занимались своими делами. Рядовой Зинчук сделал вид, что его мало занимает приход сотрудников контрразведки «СМЕРШ» и что он настолько загружен работой, что ему некогда даже поднять голову от стола с бумагами. А вот старшина Михеев недобро покосился и во все время нахождения «смершевцев» в отделе хмуро наблюдал за действиями Ивашова и Масленникова.

– Где тут Епифанцев сидел? – спросил Егор.

– Вон он, – повел подбородком в сторону старого массивного стола с чернильницей и ручкой Зинчук и продолжил скрипеть пером по бумаге, время от времени вытирая кончик пера кусочком черной бархотки.

«Смершевцы» подошли к столу Епифанцева, осмотрели выдвижные ящики и содержимое тумбочки. Егор даже простучал ящики костяшками пальцев на предмет наличия второго дна, чем вызвал у старшины Михеева гримасу ехидной ухмылки.

Несколько минут младший лейтенант провозился с массивной столешницей, надеясь обнаружить в ней секретный выдвижной ящичек. Старая дореволюционная мебель – столы, шкафы, комоды и секретеры – частенько имела тайники, скрытые от посторонних глаз, где хозяева такой мебели хранили деньги, драгоценности и важные документы. Егор, еще в бытность курсантом школы оперативного состава ГУКР НКО «СМЕРШ», видел один такой стол с секретным выдвижным ящиком в столешнице. При переводе потайного рычажка под столешницей часть декоративной планки с торца стола высвобождалась и чуть отодвигалась. Потянув за нее, выдвигался неглубокий плоский ящичек, куда вполне можно было положить не слишком толстую папку. Но, как ни искал младший лейтенант Ивашов подобного потайного рычажка в столе Епифанцева, как ни выщупывал столешницу по всему ее периметру, никакого рычажка или замаскированной кнопки, а стало быть, и секретного ящичка обнаружить не удалось.

Позже, после обыска рабочего места Епифанцева, Егор так и не смог сам себе ответить на вопрос: что его толкнуло присесть на корточки и заглянуть под стол. Наверное, это произошло механически и чисто профессионально: осмотреть изучаемый предмет со всех сторон, в том числе и снизу. Он сначала присел, потом и вовсе залез под стол, какое-то время под ним копошился и вылез, держа в руках папку. Это было заведенное на капитана Олейникова старшим лейтенантом Хромченко оперативное дело. Оказалось, что тайный ящичек у стола все же имелся: к столешнице изнутри была приделана полка с дверцей, закрываемая с боков стола планками, на которые крепилась столешница. Старшина Михеев, наблюдающий за действиями Егора с явно читаемой насмешкой в глазах, сник и отвернулся. Его определенно не радовало, что «смершевцы» нашли-таки то, что искали…

– Ну, вот, – удовлетворенно произнес Ивашов, похлопав ладонью по папке. – Прошу присутствующих военнослужащих обратить внимание на этот предмет, найденный в потайной полке под столешницей рабочего стола писаря Епифанцева. Эта папка, содержание которой я не имею права разглашать, принадлежала опер-уполномоченному контрразведки «СМЕРШ» старшему лейтенанту Василию Ивановичу Хромченко и находилась у него в сейфе. Как она оказалась в столе писаря Епифанцева? Что ж, в этом мы будем разбираться…

Когда Ивашов и Масленников вернулись к себе в отдел, младший лейтенант выглядел задумчивым и если не растерянным, то озадаченным – точно.

– Как ты думаешь, Федор Денисович, это хорошо или плохо, что мы нашли папку с делом капитана Олейникова? – вдруг спросил он у сержанта.

Вопрос для Масленникова оказался неожиданным и не очень понятным. Подумав, он осторожно ответил:

– Наверное, хорошо. Папку же выкрали. А мы – нашли.

– Не уверен, что это хорошо, – в некоторой задумчивости произнес Ивашов.

– Почему? – вопросительно посмотрел на своего командира сержант.

– Неразрешенными остались вопросы: где вторая папка и что в ней? И появились новые вопросы…

– Почему в тайнике стола оказалась одна папка, а не две?

– Да. Но главное, почему папку с делом Олейникова спрятали, а не уничтожили тотчас, как только она оказалась в руках человека, убившего Хромченко.

– Ну… Не успели, наверное, народ тут повсюду крутится, – неуверенно предположил сержант Масленников. – Или не захотели.

– Не успели? – усмехнулся Егор. – Убийце не хватило трех с половиной недель, чтобы бросить папку в печку? Нет, сержант… Имелись какие-то более обстоятельные причины, чтобы сохранить папку с «компрой» на капитана Олейникова. А вот «не захотели»… Тут ты, Федор Денисович, скорее всего, прав.

– И почему ее не захотели уничтожить?

– Пока не знаю…

Глава 12

На ловца и зверь бежит

Когда сильно чего-то жаждешь и делаешь все возможное ради получения желаемого результата, ты его непременно получаешь. И это не просто какое-нибудь везение или выпавший счастливый случай, а полученный в процессе движения к цели вполне объяснимый и закономерный результат.

Даже если он весьма напоминает чистую случайность.

Полк постепенно пополнялся новыми людьми. Приходили обстрелянные бойцы, из запасных полков. Возвращались бойцы из госпиталей и лазаретов. Подтягивались новобранцы из глубокого тыла, совсем не нюхавшие пороха. Пришла маршевая рота, одетая в новое, ни разу не стиранное белье.

А кто они, эти новые люди? Откуда? Чем до этого жили? Не струсят ли в первом же бою? Не переметнутся ли к немцам, воспользовавшись листовкой-пропуском в плен, гарантирующей сохранение жизни?

Это младшему лейтенанту Ивашову надлежало знать. А значит, следовало активизировать работу агентов-осведомителей. И вербовать новых…

На следующий день после гибели писаря Епифанцева в его кабинет буквально влетел Масленников и порога выпалил:

– Егор Фомич, в третьем батальоне вражина завелся!

– Кто такой? – отложил бумаги Егор.

– Рядовой Зеленчук.

– Откуда тебе это известно?

– Наш осведомитель «Степа» сказал. Ну, ездовой хозвзвода третьего батальона Захар Степанов, – добавил сержант, полагая, что младший лейтенант запамятовал или еще не очень хорошо знал своих агентов-осведоми– телей.

– Помню, помню… – кивнул своему помощнику Егор. – А ему откуда это известно?

– Он слышал, как рядовой Осипенко говорил другому рядовому по фамилии Грач, что узнал в рядовом Зеленчуке, прибывшем с пополнением, предателя-полицая.

– Давай, веди сюда этого Осипенко, – приказал Ивашов. И предупредил: – Только так, чтоб никто ничего не заподозрил. Так, будто покурить отошли в сторонку…

– Понял я, не впервой!

Через четверть часа сержант Масленников привел в кабинет Ивашова молодого солдата из предпоследнего пополнения. Звали его Остапом Осипенко. Он абсолютно не понимал, зачем сержант привел его «к начальнику по „СМЕРШу“», и явно трусил. Ивашов лишь мельком глянул на бледного рядового и тотчас сообразил: трусость рядового Осипенко вызвана не тем, что за ним водятся какие-то грешки, попадающие под внимание контрразведки, а робостью перед любым начальством. К тому же, прибыв в полк, Остап Осипенко, очевидно, уже успел наслушаться много нелестных рассказов про организацию с названием «СМЕРШ».

– Солдат… не… это… рядовой Осипенко… явился… не… пришел, как вы велели, – совсем не по форме доложился военнослужащий.

– Оперуполномоченный отдела контрразведки «СМЕРШ» полка младший лейтенант Ивашов, – представился солдату Егор, не став указывать рядовому на ошибки в форме его доклада. Правильной форме доклада, субординации и остальному прочему, что положено знать военному человеку, старшина роты научит быстро… – Мне стало известно, товарищ рядовой, что вы узнали в одном из солдат из прибывшего пополнения фашистского прихвостня и предателя. Это так?

Осипенко молча сморгнул и удивленно уставился на Ивашова.

– Не надо удивляться, товарищ рядовой, – усмехнулся младший лейтенант. – У нас с товарищем сержантом, – взглянул он на Масленникова, – служба такая: про всех все знать. Так что играть в молчанку с нами не стоит. Наоборот, с нами, как с врачами, можно и нужно говорить обо всем… Вам это понятно?

– Ага, – ответил Осипенко.

– Следует отвечать не «ага», а «так точно», – поправил рядового сержант.

– Так точно, – произнес Осипенко.

– Вот это уже лучше. Итак, слушаю вас. В ком вы узнали полицая?

– В рядовом Зеленчуке.

– Вы уверены?

– Уверен, – кивнул рядовой. – Только когда он служил при немцах полицаем, его звали по-другому.

– Как именно? – быстро спросил младший лейтенант.

– Тарасом Коноваленко.

– Он вас знает?

– Нет.

– А вы его откуда знаете?

– Видел однажды, когда приезжал в райцентр с нашего села.

– Как называется село?

– Устиново.

– А райцентр?

– Зачепиловка.

– Это на Харьковщине?

– Так точно, – ответил рядовой Осипенко.

– Хорошо, – кивнул Ивашов и продолжил: – Когда и при каких обстоятельствах вы видели этого Коноваленко-Зеленчука?

– Я, значит, в Зачепиловку приехал. На базар. Батя меня прислал кое-какую одежонку на соль выменять. Сам-то он у меня из села не выезжает. Куда ему на одной ноге. Он ее на империалистической потерял…

– Давай, рядовой, без ненужных подробностей, – заметил солдату Егор.

– Ага… Так точно, то есть… – поправился Осипенко. – Ну, значит, приехал я на базар, иду по рядам. А как раз в енто самое время мимо базара полицаи троих мужиков ведут в красноармейской форме. Избиты они, еле идут. Один из них, значит, споткнулся и упал. Ну, полицай кинулся его избивать, ногами пинать. Бьет, остановиться не может. И тут возле меня одна баба и говорит: «Ишь, как Тарас над пленным измывается». А другая ей и отвечает: «Эти Коноваленки все лютые такие»…

– Полицаи были в форме? – поинтересовался Ивашов.

– Нет. В гражданской одежде… У них на рукавах были повязки. Такие желто-голубые… А вот на голове фуражки, мы их «мазепинками» называли.

– И ты, стало быть, с одного раза запомнил полицая, избивающего пленного, и фамилию его запомнил, – недоверчиво спросил младший лейтенант Ивашов.

– Запомнил, – кивнул Осипенко. – Если бы вы бы видели, как тот полицай красноармейца бил, тоже бы запомнили.

– А теперь, выходит, этот полицай Тарас Коноваленко под фамилией Зеленчук у нас в третьем батальоне рядовым служит, – задумчиво проговорил Егор.

– Так точно, – уверенно ответил Осипенко.

– Значит, так, рядовой Осипенко, – после непродолжительной паузы сказал Ивашов и сделался очень строгим. – О нашем разговоре никому ни слова. Это приказ. За рядовым Зеленчуком по пятам не ходить, никому из солдат о том, что он бывший полицай, не рассказывать. Это тоже приказ. Мои приказы вам надлежит соблюдать неукоснительно, поскольку с этой минуты вы становитесь негласным агентом контрразведки «СМЕРШ». О чем тоже запрещено говорить кому бы то ни было, включая ваших командиров. Позже наше сотрудничество мы оформим официально, и вам будут даны специальные секретные задания, а пока – просто достойно служите нашей советской Родине. Вы свободны…

Когда рядовой Осипенко ушел, Масленников, слегка улыбнувшись, произнес:

– Славно как вы этого Осипенко вербанули. Он этого и не заметил…

Ивашов промолчал. Потом спросил:

– Ну, что думаешь, Федор Денисович?

– А что тут думать, – с некоторым значением ответил Масленников. – Надо брать и колоть эту вражину. Да так, чтоб от темечка и до самой задницы трещина пошла!

– Хорошо мыслишь, сержант. Я тоже так думаю. Конечно, можно было бы дать поручение Осипенко присматривать за этим Зеленчуком-Коноваленко, да, боюсь, мы его спугнем. В полк бывший полицай попал неспроста, значит, у него имеется какое-то конкретное задание. А кто его ему дал? Правильно: разведгруппа абвера. Но поначалу Коноваленко прошел там как минимум двухнедельные курсы разведчиков: немцы неподготовленных агентов к нам не засылают. И внимание к нему нашего новоиспеченного осведомителя Остапа Осипенко может быть замечено, что обязательно насторожит Зеленчука, если не спугнет. И поминай его потом как звали.

– Тогда что, пойду его брать? – взглянул на своего командира сержант Масленников.

– Вместе пойдем, – засобирался Егор.

Третий батальон к началу июля был почти полностью укомплектован. Близ палаточного городка старшины рот и заместители командиров взводов проводили с новобранцами занятия, вгоняя их в седьмой пот. «Тяжело в ученье – легко в бою» – эта поговорка являлась руководящей доктриной и усиленно приводилась в действие во всех трех батальонах полка.

Большая вытоптанная площадка за палатками исполняла роль плаца. Здесь проводились строевые занятия, и мокрые от пота солдаты, выстроившись повзводно в одну шеренгу, отрабатывали хождение строевым шагом, повороты направо, налево и кругом и подход к командиру.

Младший лейтенант Ивашов подошел к старшине и поинтересовался, где можно увидеть рядового Зеленчука.

– Да вон он, – указал старшина на чернявого солдата лет двадцати пяти, старательно исполняющего команды сержанта.

– Мне необходимо с ним побеседовать.

– Нужно, значит, нужно, – заключил старшина и гаркнул: – Рядовой Зеленчук!

– Я!

– Ко мне! Бегом!

Зеленчук подбежал к старшине и, по-уставному вскинув ладонь к виску, отрапортовал:

– Товарищ старшина! Рядовой Зеленчук по вашему приказанию прибыл.

– Поступаете в распоряжение товарища младшего лейтенанта, – произнес старшина и, уже обратившись к Ивашову, спросил: – Надолго?

– Как получится, – неопределенно ответил Егор.

К Дому культуры шли гуськом. Впереди – младший лейтенант, за ним – Зеленчук, замыкающим был сержант Масленников.

Ивашов не оглядывался, но затылком чувствовал настороженный взгляд Зеленчука. Был момент, когда ему показалось, что шедший за ним Зеленчук готов сбежать. Он будто бы споткнулся, наверняка собираясь накинуться на Масленникова, отобрать у него автомат, пальнуть короткой очередью в Ивашова, идущего впереди, и дунуть через огороды к лесу. Однако опытный сержант приостановился, сохраняя расстояние до Зеленчука, и снял с плеча автомат.

Так дошли до Дома культуры. Поднялись на второй этаж. Ивашов открыл дверь своего кабинета, за ним вошел Зеленчук, а Масленников остался стоять возле двери.

– Присаживайтесь, Зеленчук, – произнес Егор, указав на стул возле своего стола. – Разговор у нас будет долгий.

Зеленчук сел и уставился взглядом в пол. Он старался казаться спокойным, но его напряженное тело и сплетенные в замок пальцы выдавали крайнее волнение.

– Вы знаете, где вы сейчас находитесь? – начал разговор младший лейтенант.

– В вашем кабинете, – ответил Зеленчук.

– А что это за помещение – знаете?

– Нет.

– Это помещение отдела контрразведки «СМЕРШ» полка. И я – начальник этого отдела.

Зеленчук молчал и еще более напрягся.

– А вы не догадываетесь, почему вы здесь?

– Нет…

– Ваша настоящая фамилия?! – изменил тон на более жесткий и резкий Ивашов.

– Зеленчук я, – ответил чернявый.

– Вашу красноармейскую книжку! – потребовал Егор.

Зеленчук достал из нагрудного кармана документ.

– Зеленчук Тарас Григорьевич, – вслух зачитал младший лейтенант. – Где вы ее взяли? Выкрали? Или убили Зеленчука? Настоящего… А может, этими документами вас снабдили в абвергруппе?

– Это моя книжка…

– Врешь! – привстал со стула Егор. – Твое настоящее имя – Тарас Коноваленко! Ты служил полицаем в райцентре Зачепиловка Харьковской области. Тебя узнал один солдат, который видел, как ты измывался над нашими военнопленными. Сейчас мы устроим тебе очную ставку, и он тебя опознает, можешь не сомневаться. Мне привести его?

Зеленчук-Коноваленко молчал.

– Привести? – переспросил Ивашов, наблюдая за лицом бывшего полицая.

Он видел, какая сейчас борьба происходит у Коноваленко с самим собой. То, что он был полицаем, стало известно. Его кто-то видел в Зачепиловке, скорее всего, кто-то из новобранцев. И на очной ставке он укажет на предателя, после чего его расстреляют. А жить хоте– лось…

– Не надо, – наконец выдавил из себя Зеленчук-Коноваленко.

– Тогда говори! Говори все, что знаешь!

– Вы меня не расстреляете? – с надеждой спросил Коноваленко, уже готовый все рассказать. – Я же никого не убивал…

– Как получилось, что ты попал в полицаи? – начал уже официальный допрос под запись Егор Ивашов.

– Меня заставили.

– Кто?

– Начальник местной полиции. Он пригрозил, что, если я не соглашусь, меня расстреляют, как бывшего комсомольского секретаря рай– кома.

– О, как! Ты был районным секретарем комсомола? – не скрыл своего удивления Ивашов.

– Был, – глухо ответил Коноваленко.

– Так ты, оказывается, вдвойне предатель!

– Я никого не убивал…

– Какая была фамилия у районного начальника полиции?

– Скляр, – быстро ответил Коноваленко.

– Его имя и отчество?

– Силантий Филиппович.

– Откуда у тебя чужая красноармейская книжка? – записав предыдущие показания допрашиваемого, спросил Ивашов.

– А меня не расстреляют?

– Ничего не могу гарантировать. Многое будет зависеть от того, что ты нам скажешь…

– Я все скажу, все… Красноармейскую книжку вместе с другими документами на имя Тараса Григорьевича Зеленчука мне выдали после окончания краткосрочных курсов в абвергруппе-206.

Ивашов и сержант Масленников переглянулись.

– Кто руководил курсами?

– Лейтенант Ганс Шуберт. Из Баварии.

– Кто начальник абвергруппы?

– Капитан Эрнст Мишелевский.

– Кто у него в заместителях?

– Лейтенант Ганс Алиш. Кличка «Альгорн».

– Его возраст?

– Тридцать лет с небольшим, – подумав, ответил Коноваленко.

– Перечислите всех в группе, кого вы знаете. Звание, должность, возраст, специальность, – приказал Ивашов.

Тот на время задумался и заговорил:

– Зондерфюрер Крюгер. Сорока с лишним лет. Он отвечал за моральное состояние диверсантов и разведчиков. Что-то вроде замполита или политрука… Еще унтер-офицер Георг Драпель. Инструктор подрывного дела. Ему около тридцати лет. Больше мне о нем ничего не известно… Фельдфебель Пауль Геер, кличка «Шер», пятидесяти лет. Преподавал диверсионное дело. Очень въедливый… Унтер-офицер Вернер Любергер. Где-то около двадцати пяти. Его должности не знаю… Ефрейтор Иосиф Дроба. Ему лет сорок. Украинец. Переводчик… Унтер-офицер Пауль Бракаге. Радист. Учил работе на ключе в группе радистов.

– Ты обучался радиоделу?

– Не обучался…

– Дальше.

– Унтер-офицер Ганс Цеппер, сорока лет. По должности писарь… Унтер-офицер Бруно Шрейдер. Под сорок лет. Хромой. Заведует оружейным складом… Рудольф Книмаер или Кримаер. Немного за сорок. Его должность – начальник продовольственного снабжения… Лейтенант Август Иванович Роотс. Из Латвии или Литвы. Лет двадцать восемь-тридцать. Командир ягдкоманды… Но в ягдкоманде лейтенанта Роотса я не был и в боях против партизан участия не принимал, – поспешил добавил Зеленчук-Коноваленко.

– Это все? – спросил Ивашов.

– А, еще два унтер-офицера из Прибалтики: Альфред Тидо, около тридцати лет, и Уно Калдма, совсем молодой, лет двадцати трех. Оба были командирами отделений ягдкоманды лейтенанта Роотса и лично убивали наших партизан…

– Каких это наших? – брезгливо поморщился Ивашов. – Наши для тебя – это как раз эти Роотсы, Тидо да Калдма…

Зеленчук-Коноваленко сглотнул и опустил голову.

– Это все? – после паузы спросил Егор.

– Все, кого я знаю, – ответил Коноваленко.

– Где дислоцируется абвергруппа-206?

– Сначала она находилась в городе Богодухове, в шестидесяти километрах от Харькова, а затем в конце мая перебазировалась в поселок Писаревку, – четко ответил Коноваленко.

– Нашу Писаревку? Сумской области? – переспросил Ивашов.

– Так точно.

– Вас перебросили через линию фронта пешим ходом?

– Пешим, – подтвердил Коноваленко.

– Теперь расскажите о вашем задании.

– Мне было поручено внедриться с пополнением в 520-й полк 167-й дивизии, – ответил Зеленчук-Коноваленко, – и ждать распоряжений от резидента.

– А кто резидент?

– Мне это неизвестно. Знаю только, что он служит в штабе полка…

– Офицер? А может, рядовой?

Под рядовым Ивашов, конечно, подразумевал писаря Епифанцева. Но Коноваленко твердо ответил:

– Офицер.

– А его звание?

– Это мне неизвестно. Я был послан для исполнения разовых поручений резидента. Какие они будут – мне неизвестно.

– Каким образом резидент должен был с вами связаться?

– Назвать условленную фразу.

– Какую? – быстро спросил Егор.

– «Товарищ рядовой, вы, случаем, не из Мелитополя родом?»

– А отзыв есть?

– Есть… Я должен ответить: «Нет, я из-под Харькова». После чего мне будет дано задание, которое я должен выполнить.

Ивашов задумался. Ему сейчас надлежало решить непростую альтернативу.

С одной стороны, арестовать сейчас Зеленчука-Коноваленко, значило насторожить резидента. Он станет аккуратнее, осторожнее, возможно, затаится и на время свернет свою разведывательную деятельность. Вычислить его после этого будет еще сложнее, если это вообще возможно. И через какое-то время абвергруппа зашлет в помощь ему другого агента, которого в полку уже никто не узнает.

С другой стороны, начать с вражеским резидентом игру и отпустить Зеленчука-Коноваленко в свое подразделение, значило подвергнуть себя двойному риску. Придется следить за ним денно и нощно, что может заметить резидент. Кроме того, бывший полицай, зная, что ему грозит если не расстрел, то длительный срок исправительных лагерей, может попросту сбежать. Тогда и до резидента будет не дотянуться, и самого Егора Ивашова по головке отнюдь не погладят. Ведь если сбежит бывший полицай, то последуют одного рода неприятности, а вот если полицай и предатель, ставший агентом врага, будет отпущен, за это можно и под трибунал угодить: припишут пособничество врагу – и в лагеря по этапу! Но решать что-то надо было, и младший лейтенант Ивашов решил рискнуть…

– Ты жить хочешь, Коноваленко?

– Да, – последовал ответ.

– Я могу гарантировать тебе жизнь, если…

– Я никого не убивал, – завел старую песню Зеленчук-Коноваленко.

– …если ты поможешь нам взять резидента.

– Как? – с надеждой посмотрел на Егора Зеленчук-Коноваленко. – Я же его не знаю в лицо.

– А так. Сейчас ты вернешься в свое подразделение и будешь служить дальше. За тобой будут неусыпно следить. Если задумаешь сбежать – тебя попросту пристрелят. Учти это… Будут интересоваться, что от тебя хотели «смершевцы», говори, что предлагали стать осведомителем, а ты согласился. Для виду, чтобы отвязались. А куда, мол, деваться, ссориться со «СМЕРШем» нельзя. Понял?

– Понял, – быстро ответил Коноваленко.

– И главное: в случае, если к тебе подойдет штабной офицер и произнесет пароль, выслушай его задание, скажи ему, что готов его исполнить, и после его ухода немедленно найди меня или сержанта Масленникова. Уяснил?

– Так точно.

– Повторяю: в случае попытки бегства пуля тебе гарантирована. Теперь иди… – приказал Ивашов, так и не убедивший себя, правильно ли он поступает…

Когда Коноваленко вышел, Егор приказал сержанту немедленно привести к нему осведомителя Сысоя, то бишь младшего сержанта Ивана Сысолятникова. Когда тот прибыл, он поставил перед ним конкретную задачу:

– У нас имеются сведения, что рядовой третьего батальона Зеленчук не тот, за кого себя выдает…

– Вот сволочь!.. – воспользовавшись короткой паузой, воскликнул Сысолятников. – И кто же он на самом деле?

– Это секретная информация, – пояснил Ивашов. И сделался крайне серьезным: – Вам, активному и ценнейшему нашему сотруднику, мы безгранично доверяем. Кроме того, как комсоргу полка вам легче бывать в разных подразделениях, нежели другим нашим агентам-осведомителям. Поэтому именно вам я хочу дать важное секретное задание, которое надлежит держать в строжайшем секрете. Разглашение задания, которое вы сейчас получите, будет караться военным трибуналом. Это вам понятно?

– Да, – ответил слегка побледневший Сысолятников.

– Хорошо. Задание ваше будет состоять в следующем. Вам надлежит пребывать в третьем батальоне. Придумайте по линии комсомола причину, оправдывающую ваше нахождение в этом подразделении. Рядовой Зеленчук должен все время находиться у вас на глазах. По пятам за ним ходить не следует, но из виду его ни в коем случае не упускать. Не думаю, что ваше пребывание в батальоне будет долгим. Следите за всеми контактами Зеленчука с военнослужащими. Особое внимание следует обратить на его контакты с офицерами полка, в частности со штабными, о чем немедленно докладывать мне или сержанту Масленникову. В случае попытки рядового Зеленчука покинуть расположение батальона и дезертировать – пресечь эту попытку всеми доступными способами. Любыми, – подчеркнул Ивашов и внимательно посмотрел на агента-осведомителя: – Задача вам понятна?

– Так точно, – ответил Сысолятников, проникнувшийся ответственностью поручения, а потому побледневший еще больше.

– Свободны, – коротко приказал младший лейтенант. Когда осведомитель вышел из кабинета, он какое-то время молчал, а потом повернулся к Масленникову: – Федор Денисович, организуйте транспорт. Поедем в дивизию…

Майор Стрельцов встретил Егора настороженно:

– Вижу, что ты, Егор Фомич, ко мне не с пустыми руками прибыл.

– Не с пустыми, товарищ майор.

– Докладывай, – произнес Стрельцов и, отложив бумаги, приготовился слушать.

– В ходе проведенного расследования, товарищ майор, версия о преднамеренном убийстве старшего лейтенанта Хромченко нашла подтверждение, – начал Ивашов. – Одна из двух пропавших папок из сейфа Хромченко была обнаружена мной у писаря штаба Епифанцева в потайном отделении его письменного стола. Это папка с формулярным делом на помощника начальника штаба по личному составу капитана Олейникова. Хочу заметить, что рядовой Епифанцев был одним из первых, если не самым первым, кто примчался в кабинет старшего лейтенанта Хромченко после прозвучавшего там выстрела. То есть на момент выстрела он находился в непосредственной близости от кабинета… По показаниям помощника начальника штаба по тылу старшего лейтенанта Шевчука, который также одним из первых примчался на выстрел, именно у писаря Епифанцева был в руках портфель, где, возможно, лежали похищенные папки из сейфа убитого старшего лейтенанта.

– А почему папку с делом на капитана Олейникова лишь спрятали, а не уничтожили? – спросил Георгий Фомич.

– Я тоже задавал себе этот вопрос, – озабоченно проговорил Ивашов.

– И что?

– Точного ответа пока не вижу.

– Ясно… А этот писарь Епифанцев арестован? – нахмурил брови майор. – Вы допросили его?

– Никак нет, – ответил Егор.

– Почему? Оснований у тебя имелось предостаточно.

– Рядовой Епифанцев в настоящее время мертв.

– Мертв? – переспросил майор Стрельцов. – Как это случилось?

– Его кто-то заманил на чердак Дома культуры, где расположен штаб полка, оглушил, а потом выбросил через окно. Писарь Епифанцев сам мне об этом рассказал… И это были его последние слова. Надо полагать, человек, который заманил писаря на чердак, был хорошо знаком Епифанцеву…

– И кто это?

– Он не успел сказать. Умер.

– Значит, еще одно убийство? – озадаченно произнес майор.

– Так точно. И это убийство косвенно подтверждает мою версию о том, что старшего лейтенанта Хромченко тоже убили, – уверенно произнес Ивашов.

– Согласен. – Георгий Фомич немного по-думал. – Получается, что писарь Епифанцев ни в чем не замешан, но, возможно, стал опасен, поскольку мог что-то или кого-то увидеть сразу после выстрела в кабинете Хромченко, о чем и мог сообщить на допросе… А как же портфель в его руках?

– Портфель в руках писаря Епифанцева был со слов старшего лейтенанта Шевчука. Он прибежал на выстрел, когда в кабинете уже были писарь и несколько штабных офицеров, – пояснил Егор. – А вот по показаниям помощника начальника штаба по личному составу капитана Олейникова, портфель Епифанцеву, перед тем как выхватить пистолет и раскрыть дверь в кабинет Хромченко, передал капитан Рыжаков, помначштаба по оперативной работе.

– А вы Рыжакова допрашивали? Он что говорит? – спросил Стрельцов.

– Капитан Рыжаков никакого портфеля ни у кого не видел. Или попросту не заметил. Сам он, по его словам, тоже был без портфеля…

– Это что же получается… Кто-то из них, капитан Олейников или капитан Рыжаков, врет?

– Получается, что так, – подтвердил Ивашов. – И кто врет, мог прояснить писарь Епифанцев. Вот поэтому его и убили…

– Теперь становится понятной смерть Епифанцева.

– А вот мне пока не совсем, товарищ майор, – осторожно произнес Егор.

– Поясни! – потребовал Георгий Фомич.

– То, что писарь ни в чем не замешан, и его убили, чтобы он не рассказал чего лишнего, – это одна версия. Но есть еще и другая…

– Ну-ка, ну-ка…

– Возможно, писаря Епифанцева, как исполнителя, сделавшего свое дело и ставшего ненужным, устранил за ненадобностью резидент абвера, окопавшийся в штабе нашего полка…

После этих слов майор Стрельцов вскинул голову и какое-то время молча смотрел на Ивашова, потом произнес:

– Эко ты рьяно взялся за службу, младший лейтенант. Уже и резидент у тебя в полковом штабе окопался. А ты, случаем, не карье– рист?

– Никак нет, товарищ майор. То, что агент разведки немцев проник на офицерскую должность в штаб полка, на то у меня имеются показания рядового третьего батальона Зеленчука. Один из новобранцев по фамилии Осипенко признал в нем бывшего полицая харьковского села Зачепиловка Тараса Коноваленко. При допросе Зеленчук-Коноваленко признался, что был завербован на службу в немецкой разведке начальником местной полиции Скляром. Тот пригрозил Коноваленко, что сдаст его немцам как бывшего комсомольского секретаря, а немцы, мол, его за это расстреляют. Коноваленко, опасаясь такого расклада, согласился. Сначала сделался полицаем, а потом, после вербовки, прошел обучение на краткосрочных курсах при абвергруппе-206, получил документы на имя Зеленчука и был переправлен через линию фронта в качестве мобилизованного. Так бывший полицай попал в третий батальон 520-го полка, где и был опознан рядовым Осипенко.

– Какое задание получил от немцев этот Зеленчук-Коноваленко? – спросил Стрельцов.

– Служить в полку, – просто ответил Егор. – А когда наступит надобность в нем, с ним свяжется резидент.

– Тот самый, который окопался в штабе вашего полка? – со скрытой иронией посмотрел на него майор.

– Так точно, – внутренне усмехнулся Ивашов. – Зеленчук-Коноваленко назвал пароль и отзыв и сказал, что в лицо он резидента не знает, но ему известно, что это кто-то из офицеров штаба.

– И что дальше?

– Я его отпустил в расположение батальона. Конечно, оставив под наблюдением своего агента-осведомителя.

– Думаешь, перевербовал его? Надеешься через него все же выйти на резидента?

– Надеюсь, товарищ майор.

Какое-то время Стрельцов молчал. По его лицу было совершенно непонятно, осуждает он решение младшего лейтенанта или поддерживает его. Наконец он как бы нехотя произнес:

– Я считаю, что ты поступил правильно. Но ты сильно рискуешь. А что, если он сбежит?

– А как иначе узнать, кто засел в нашем штабе?

Майор снова задумался, а потом сказал:

– Давай так. Перед тем как начать операцию по поимке вражеского агента и отпустить в расположение батальона этого Зеленчука-Коноваленко, ты доложился мне. И посоветовался со мной. А я дал «добро» на все твои дей– ствия.

– Теперь и вы рискуете, товарищ майор, – ничуть не выказал своего удивления Ивашов. А может, он ожидал этих слов от Стрельцова, кто знает?

– Ну, без риска наша профессия и не бывает, – ответил Георгий Фомич.

– Понял. И… спасибо.

– Ты уж не подведи, Егор Фомич, – как-то совсем по-штатски произнес начальник отдела контрразведки дивизии. – А то и тебе, и мне крепко не поздоровится…

– Постараюсь, товарищ майор, – ответил Егор.

– Кстати, насчет той папки с делом на капитана Олейникова, что нашли в потайном отделении стола писаря Епифанцева… Тебе не кажется, что папку не уничтожили потому, что хотели, чтобы ты ее нашел?

– Я уже думал об этом.

– Подумай еще раз, младший лейтенант. Если это так, то капитана Олейникова явно хотят подставить. Подсовывают тебе в качестве главного подозреваемого, чтобы увести расследование в сторону.

– Понял, товарищ майор, – согласно кивнул младший лейтенант.

– У тебя ко мне есть что-то еще? – спросил Стрельцов.

– Есть несколько вопросов, – сказал Егор.

– Давай! – разрешил майор.

– На кого, кроме капитана Олейникова, оперуполномоченный Хромченко посылал зап– росы?

– На многих, – неопределенно ответил Стрельцов.

– Меня интересует, был ли еще кто-нибудь из штаба полка?

– Были запросы на капитана Рыжакова и старшего лейтенанта Шевчука.

– Шевчука? – переспросил Егор.

– Да, помощника вашего начштаба по тылу, – подтвердил майор.

– Понял. Спасибо.

– Это все?

– Нет. Еще меня интересует вопрос: каким образом избежала мобилизации в Германию на принудительные работы жительница города Суджа Татьяна Игнатьевна Кологривцева, проживающая в частном доме по улице Красноармейской. К ней в свои приезды в Суджу частенько заглядывает капитан Олейников.

– Старшего лейтенанта Хромченко тоже интересовал этот вопрос, – заметил Георгий Фомич и не очень охотно добавил: – Татьяна Кологривцева служила при немцах в драматическом театре, поэтому и имела освобождение от мобилизации в Германию.

– То есть Кологривцева служила немцам, а теперь спокойно проживает в своем доме и принимает у себя офицера штаба полка? – удивился Ивашов. – И Суджинский городской отдел НКВД спокойно на это смотрит?

– Суджинский городской отдел НКВД смотрит на это так, как ему приказано, – заметил Стрельцов. – Всего я тебе сказать не могу, но Татьяна Кологривцева была связана с подпольной деятельностью обкома партии и являлась связной между обкомом и партизанским отрядом «Дяди Алеши», в котором воевал ее отец. Теперь все? – спросил майор.

– Теперь все, – кивнул Егор. – Спасибо, товарищ майор. Разрешите идти?

– Ступай, – ответил Стрельцов и протянул младшему лейтенанту руку на прощание.

Глава 13

Следы диверсанта

Если исключить Епифанцева, то на подозрении оставались два капитана: Олейников и Рыжаков. И еще появился старший лейтенант Шевчук, на которого покойный Хромченко тоже, оказывается, посылал запросы, выясняя его личность. А это значило, что помначштаба по тылу тоже находился в оперативной разработке у Хромченко. Может, вторая пропавшая папка была именно с формулярным делом на Шевчука?

Тогда получается, что резидент – он…

Утром следующего дня от майора Стрельцова прибыл нарочный с запечатанным конвертом. Ивашов поблагодарил нарочного и немедленно распечатал конверт: начальник отдела контрразведки «СМЕРШ» дивизии сообщал, что днями была перехвачена и, наконец, расшифрована вражеская радиограмма следующего содержания:

«Французу.

Батальоны 167-й стрелковой дивизии усиленно пополняются личным составом. Пополнение происходит во всех дивизиях и соединениях Воронежского фронта. Строительство оборонительных укреплений почти закончено. Это две линии траншей в полный рост и долговременные огневые точки по 5 дотов на 1 километр. Полки усилены ротами противотанковых ружей в количестве 16 единиц, а минометные батареи полков – 120-мм минометами. Среди командиров РККА ведутся разговоры о скором наступлении 167-й дивизии в направлении Великая Чернетчина – Сумы – Ромны. О точном сроке наступления сообщу позже.

Коронер».

Стрельцов сообщал, что радиопередатчик работал в лесном массиве между селами Вакаловщина и Иволжанское, и приказывал провести рейд по обнаружению вражеского передатчика в направлении северо-запада от села Вакаловщина силами не менее взвода. Сам майор с ротой автоматчиков был намерен прочесать лес в направлении юго-запада от села Кияницы. Таким образом появится возможность охватить поисками без малого весь лесной массив в квадрате Кияница – Вакаловщина – Радьковка – Иволжанское.

Позавтракав и взяв с собой сержанта Масленникова и ординарца Зозулю, Ивашов отправился к командиру полка, с которым после представления ему виделся всего-то два раза. Подполковник Акулов, выслушав Егора, распорядился выделить в его распоряжение взвод автоматчиков младшего лейтенанта Бондарева. Петр Григорьевич был с Ивашовым вежлив и холоден, как и при первой их встрече, что еще более укрепило младшего лейтенанта во мнении, что командир полка не очень-то жалует контрразведку. Вероятно, у него имеются для этого какие-то основания. А может, Акулов в свое время не испытывал приязни к старшему лейтенанту Хромченко, и это отношение автоматически перешло и на Ивашова. Впрочем, рассуждать об этом Егору было некогда: надлежало выполнять приказ майора Стрельцова…

В половине десятого утра Ивашов со взводом автоматчиков выдвинулись в направлении Дымова Яра. Оставив по правую руку сожженную немцами Вакаловщину, миновали яр и достигли леса.

– Рассредоточиться цепью в пределах видимости друг друга, – приказал Ивашов. – Идем в направлении северо-запад. Ищем «схрон», тайник с рацией и возможные следы пребывания человека. Прошу быть предельно внимательными…

Он сам тоже встал в цепь. Рядом с ним – Зозуля. По правую руку – сержант Масленников, по левую – командир взвода автоматчиков младший лейтенант Бондарев.

Двинулись. Ступали аккуратно и медленно, стараясь примечать все: еле уловимую тропку, примятую траву, сломанные ветки.

Где-то через час с четвертью по цепи передалось, что на севере цепь взвода Бондарева сомкнулась с цепью роты автоматчиков из дивизии. Идти стало как-то веселее: одно дело, искать в стоге сена иголку одним взводом, и совсем другое – взводом и ротой. А еще минут через сорок было обнаружено место, откуда велась радиопередача…

Когда Ивашов с сержантом Масленниковым, ординарцем Зозулей и младшим лейтенантом Бондаревым вышли на небольшую полянку, его уже поджидал Стрельцов и незнакомый Ивашову старший лейтенант с орденом Красной Звезды на груди.

– Вот оно, место передачи радиограммы, – уверенно произнес Георгий Фомич.

Егор внимательно осмотрел полянку. Под невысоким кустистым кленом примята квадратиком трава со слегка пожелтевшими верхушками… Если быть точнее, прямоугольником. Здесь, похоже, стояла рация…

Он поднял взор, стал рассматривать ветви клена и повыше головы увидел полоску чуть содранной кожицы молодой ветки. Стало быть, это на нее был заброшен антенный провод, который после передачи радиограммы диверсант стянул с ветки, слегка содрав на ней кожицу. Едва заметные в примятой траве следы, теряющиеся с окончанием полянки, тропка уводила на восток…

– Ну, что скажешь, младший лейтенант? – спросил майор Стрельцов.

– Он пришел с востока, так что это, скорее всего, диверсант, работающий у нас в тылу уже длительное время, а не разведчик, перешедший недавно линию фронта, – начал Егор. – Возможно, это тот самый человек, что обстрелял меня из автомата, о чем я вам докладывал по прибытии в часть. И, судя по радиограмме, – понизил голос Егор так, чтобы его расслышал только майор, – этот диверсант является связником-радистом резидента, о котором я вам вчера докладывал… Рацию он принес с собой, так что никакого «схрона» мы здесь не найдем. Расположился вот здесь, под этим кленом, – указал он на кустистое дерево. – Вот на эту ветку накинул антенну и, передав сообщение, свернул рацию и ушел в свое логово.

– У вас есть что добавить, Станислав Николаевич? – обратился к старшему лейтенанту с орденом Красной Звезды на груди майор. – Кстати, – повернулся он в сторону Егора, – познакомьтесь: старший оперуполномоченный отдела контрразведки «СМЕРШ» дивизии старший лейтенант Скрынников Станислав Николаевич.

– Младший лейтенант Ивашов Егор Фомич, – пожал протянутую руку Егор. – Опер-уполномоченный отдела контрразведки «СМЕРШ» 520-го стрелкового полка.

– Так у вас есть что добавить, Станислав Николаевич? – повторил свой вопрос Стрельцов.

– Егор Фомич, собственно, все правильно приметил, – произнес Скрынников. – Ну, разве что рация у нашего фигуранта находится в чемодане, каковыми абвер и снабжает своих агентов, забрасываемых в наш тыл. А более четкие вмятины по углам примятой травы говорят о том, что чемодан имеет металлические уголки…

– Согласен, – кивнул Егор.

– Мне знаком этот тип радиопередатчика, он не такой громоздкий, какие были в сорок первом у немцев, значительно легче. Это большое пре-имущество. Кроме того, радиус действия рации значительно дальше. И еще… судя по тому, как примята трава, наш фигурант провел под этим кленом более часа. Это значит, что он передал сообщение и дождался ответа. А иначе зачем ему просто так целый час сидеть на полянке под деревом? Воздухом дышать?

– Существенное дополнение, Станислав Николаевич, – заметил Стрельцов. – Еще что-нибудь?

– Да нет, это все, товарищ майор.

– Ну что, тогда сворачиваемся? – посмотрел на офицеров начальник дивизионного отдела контрразведки и добавил: – Но сначала следует подвести кое-какие итоги. Итак, какие выводы можно извлечь из нашего сегодняшнего рейда? – спросил он и сам же стал отвечать: – Первое… В нашем тылу работает глубоко законспирированный разведчик-диверсант, имеющий рацию и связь со своей абвергруппой. Также он связан с засланным в наш тыл резидентом, окопавшемся, согласно сведениям, добытым оперуполномоченным младшим лейтенантом Ивашовым, в штабе 520-го стрелкового полка нашей дивизии. Обнаружить логово разведчика-диверсанта мы пока не можем. Стало быть, надлежит сосредоточить особое внимание на выявлении и нейтрализации резидента… Желательно, конечно, взять его живым, чтобы он вывел нас к логову диверсанта. Это и становится первостепенной задачей оперуполномоченного контрразведки «СМЕРШ» товарища Ивашова. Мы же, в свою очередь, должны обеспечить младшего лейтенанта всесторонней помощью, на которую он может полностью рассчитывать.

– Спасибо, товарищ майор, – сказал Егор.

– Да пока не за что, – ответил Георгий Фомич. – Обращайтесь…

Они прошли мимо его землянки метрах в пяти. Шли цепью, вооруженные автоматами. На всякий случай Сыч закрыл оконце и сидел, застыв, с автоматом на коленях, ожидая, что вот сейчас кто-нибудь из автоматчиков заметит вход в землянку, откроет его, и сноп света на мгновение ослепит его, а через секунду он полоснет в открытый лаз автоматной очередью, потом еще и еще, после чего кинется под лежанку, где начинается подземный ход. Не факт, что ему удастся уйти, ведь и там тоже могут оказаться автоматчики. И если его тотчас не пристрелят, то схватят и отведут в отдел контрразведки «СМЕРШ», где сталинские «волкодавы» начнут его допрашивать и пытать, стараясь выведать у него все, что он знает.

Поначалу он будет, конечно, молчать. И его начнут бить.

В полтавской школе абвера, конечно, учили, как вести себя на допросах, как переносить боль и как следует расслабляться, чтобы она была менее ощутимой. Но как долго он способен продержаться? И зачем? Ведь его все равно расстреляют…

В конце концов, он расскажет все. Вопрос времени… В русской контрразведке тоже знают свое дело и прекрасно осведомлены куда бить, чтобы выдавить из него глубоко запрятанное признание. И однажды утром, скорее всего, где-нибудь на рассвете, какой-нибудь рябой деревенский парень, еще недавно пасший на выгоне коров, выведет его из каземата-застенка, отведет в ближайший лесочек и по приказу равнодушного к чужим смертям офицера-«смершевца» полоснет в него короткой очередью из автомата. Он упадет, и глаза его застынут, уже ничего не видя. Его кое-как забросают землей, и парень, только что убивший его, свернет цигарку из самосада, присланного ему из деревни стареньким дедом, покурит, смачно сплевывая, и отправится обратно, чтобы успеть сожрать свою утреннюю порцию перловой каши.

Этот солдат никогда не вспомнит о нем. О нем больше уже никогда никто не вспомнит. И то ли жил Виктор Ипполитович Липский на этой земле, то ли не жил…

Так, застыв, Сыч просидел несколько часов. Он умел ждать. Затем, скинув с себя оцепенение и прогнав безрадостные мысли, отложил автомат.

Пронесло… Во всяком случае, на этот раз.

Глава 14

Сомнения оперуполномоченного Ивашова

По возвращении в расположение полка Егор Ивашов спросил сержанта Масленникова:

– Федор Денисович, скажи, а за что комполка Акулов так не любит органы контрразведки? Что, имел в прошлом с ними дело?

– Было такое, Егор Фомич, – глядя мимо своего командира, ответил сержант.

– Со старшим лейтенантом Хромченко, верно, не ладил? – предположил Ивашов.

– Не ладил, – согласно ответил Маслен– ников.

– Расскажешь? – попросил Егор.

– Да что там рассказывать. Таких историй, почитай, каждый, кто на фронте был, нагляделся.

– И все же…

– Дело было летом сорок второго года, – не очень охотно начал Масленников, по-прежнему глядя в сторону. – Мы только что совершили марш в Задонск, а потом нас перебросили на правый берег Дона с включением нашей дивизии в группу войск генерала Чибисова. Немцы жмут. Почти окружение. Кто отстреливается, кто петлицы срывает и партбилеты в землю закапывает… На Дону у берега и на самом берегу – трупы. И наши, и ихние… Раненых десятки и десятки солдат, если не сотни… Машин, чтобы их эвакуировать, не хватает, берут только тяжелораненых. И тут вижу: четверо солдат несут носилки, а на них майор в свежих бинтах, здоровенный такой бугай! То ли грузин, то ли армянин, а может, еще кто, не разобрать их, кавказец, в общем. Стонет, глаза закатывает, слюну изо рта пустил. Я-то значения не придал, мало ли чего! Таких раненых по всему берегу полно, на всех и не насмотришься. А вот Василий Иванович заметил. Подошел к солдатам, представился и спрашивает: «Куда, дескать, товарищ майор ранен?» «В грудь», – отвечают солдаты, а сами глаза отводят. А на бинтах майора – ни пятнышка крови. «А ну, сымайте с него бинты! – приказывает солдатам Хромченко. – Посмотреть хочу!» Солдаты артачиться начали: как это, раненого майора разбинтовывать, дескать, он едва дышит. А Хромченко упрямый был, всегда на своем настаивал, пока не добьется, не отступит. Пистолет достал, затвор передернул и на солдат направил. «Сейчас я вас, – говорит, – за неисполнение приказа расстреляю! Кто, дескать, первый?» Ну, сняли солдаты бинты, а на майоре никаких ран и нет. Лежит он на носилках, молчит и только глазами хлопает. Тут Василий Иванович как заорет: «Встать! За мной пошел!» Ну, майор за ним и поплелся. Голову повесил, и только заметно, как жилка на шее дергается… Тут наш командир полка подошел, Акулов Петр Григорьевич. Спрашивает у Василия Ивановича, что, дескать, происходит? «Ничего особенного, – отвечает Хромченко, – труса и паникера на расстрел веду». – «На то военный трибунал существует», – замечает ему Акулов. А Хромченко ему в ответ: «А я и есть тот самый военный трибунал. Мне это право Советская власть дала». Провел Василий Иванович к донскому бережку того майора, развернул к себе лицом, встал от него в двух метрах и говорит: «Именем Советской власти, за трусость и предательство приговариваю тебя к расстрелу!» И пустил ему пулю в лоб, присоединив его к остальным трупам на берегу. Потом Василия Ивановича к военному прокурору вызывали. Даже арестовывали на время. Недели на полторы, кажись. Верно, это наш комполка на Хромченко какую бумагу накатал. А потом ничего, отпустили. С тех пор они друг друга и невзлюбили…

– Он все правильно сделал, – после недолгого молчания заметил Егор.

– Кто? – не сразу понял Масленников.

– Старший лейтенант Хромченко. С предателями и трусами только так и надо. Другого выхода нет.

– Так я это понимаю…

– Ну, а коли понимаешь, стало быть, и рассуждать нечего.

– А то вот еще один случай был…

– Ну-ну!..

– Дело было в январе этого года. Мы только что разбили венгров и итальяшек и взяли город Россошь. Василия Ивановича в бою чуть задело в левое плечо, и он пошел искать санчасть. Я, естественно, с ним. Глядим, два грузовика стоят возле каменного дома и раненых выгружают. Стало быть, в доме санчасть или госпиталь находятся. Заходим, а там раненые немцы, итальянцы, венгры – едва ли не под самую крышу! Бросили их немцы, драпая со своими союзничками. Тяжелые лежат, стонут. А рядом с ними итальянские врачи хлопочут, вот ведь, не бросили раненых, не уехали вместе со своими отступающими частями, остались. Ну, и наших раненых, стало быть, сюда же выгружают. И около них уже наши врачи и фельдшера. Так что в одной палате, почитай, полный интернационал: и немцы, и итальянцы, и венгры, и русские, и украинцы, и татары… Еще и отмороженные пленные из итальянского экспедиционного корпуса тоже сюда прибились. И всем помощь нужна. Тут к Василию Ивановичу врач подходит и лопочет что-то по-итальянски, указывая на рану. Как я понял, предлагал обработать и перевязать. Ну, а товарищ старший лейтенант Хромченко за пистолет: «Щас я тебя, гадина фашистская, пристрелю, на хрен!» Врач быстренько исчез, а Василий Иванович у нашего фельдшера перевязался. Так не он один, много наших раненых, даже тяжелых, от помощи итальянских фельдшеров отказывались, дожидаясь своих, стало быть…

– Ну, и к чему ты это мне рассказал? – посмотрел на сержанта Егор.

– Да к тому, товарищ младший лейтенант, что на войне всякие ситуации случаются. И не все они едино пулею разрешаются…

– Не все, спорить не буду, – согласился Ивашов. – И что ситуации на фронте разные бывают, тоже согласен. С каждой из них следует разбираться отдельно, не махая шашкой направо и налево. И карать предателей и трусов – не наша с тобой обязанность. Наша обязанность и первостепенная задача, Федор Денисович, выявлять таких вот майоров и прочих мерзавцев, чтобы они ответили за свою трусость и предательство. В полной мере…

Расследование дела по факту убийства писаря Епифанцева Ивашов начал с того, что попросил сержанта Масленникова найти и привести к нему тех солдат из штабного взвода, что нашли Епифанцева на задах бывшего Дома культуры.

– Есть! – коротко ответил сержант и ушел.

Меньше чем через четверть часа он привел двух рядовых и отрапортовал:

– Вот, товарищ младший лейтенант, рядовые штабного взвода Замалиев и Шлыков. Это они обнаружили писаря Епифанцева…

– Спасибо, Федор Денисович, – поблагодарил его Ивашов и повернулся к солдатам: – Кто из вас первый нашел рядового Епифанцева?

– Так это… мы оба нашли, – ответил за себя и за товарища Шлыков.

– Как это случилось?

– Мы это, за штаб покурить зашли. Смотрим, солдат лежит. Подошли, а это писарь, что при штабе служит. Весь в крови. И без сознания. Ну, я и послал Замалиева за санитарами, – опять ответил Шлыков.

– А рядом с писарем никого не заметили?

– Не, никого не было.

– Ну, может, кто мимо проходил?

– Не, никто не проходил, – твердо сказал Шлыков.

– Свободны, – коротко произнес Егор, и не ожидавший, собственно, что солдаты штабного взвода, обнаружившие писаря Епифанцева, скажут что-то важное. Но допросить следовало, таков порядок.

Затем он принялся за сослуживцев Епифанцева: писаря Зинчука и делопроизводителя Михеева. Первым Ивашов вызвал на допрос рядового Зинчука.

– Скажите, когда вы последний раз видели рядового Епифанцева?

– Ну, в тот день и видел, когда он… умер.

– Когда это было?

– После обеда уже. Часа… в три, может, не-много позже.

– А как это было: Епифанцева кто-то позвал, он с ним вышел и больше уже не возвращался? – внимательно всматриваясь в лицо Зинчука, спросил Егор.

– Да нет, – подумав, ответил Зинчук. – Он сам вышел. И больше уже не возвращался.

– В руках у него что-нибудь было?

– Нет.

– Скажите, рядовой Епифанцев не показался вам в тот день странным? Или чем-то озабоченным? Может, в поведении Епифанцева было что-то необычное, чего не наблюдалось ранее?

– Ничего такого не было, – немного по– думав, ответил Зинчук. – Все было, как всегда.

– Ясно. А где в то время, когда Епифанцев выходил из отдела, находился капитан Олей– ников?

– Не знаю, – посмотрел на младшего лейтенанта Зинчук.

– То есть когда Епифанцев вышел из отдела, чтобы уже не вернуться, капитана Олейникова в помещении не было? – иначе построил свой вопрос Ивашов.

– Не было, – подтвердил Зинчук.

– А кто был?

– Я и старшина Михеев.

– А в тот день в ваш отдел заходил кто-нибудь из офицеров полка?

– Так точно, заходил.

– Кто именно?

– Капитан Рыжаков заходил. Еще старший лейтенант Шевчук, – ответил писарь.

– А кто заходил последним, перед тем как вышел Епифанцев?

Зинчук задумался, потом ответил:

– Кажется, капитан Рыжаков.

– Кажется или точно? – переспросил его Егор.

– Кажется… Как-то подзабылось малость.

Старшина Михеев также видел писаря Епифанцева в день убийства «ближе к вечеру», как он сам выразился. Ничего странного в поведении писаря не заметил. Куда вышел Епифанцев, он не знал. Отсутствовал долго, все его обыскались. Еще капитан Олейников ругался, говорил, где его, мол, черти носят. А потом оказалось, что писарь в санчасти лежит и едва жив…

Приглашенный на допрос капитан Олейников был очень раздражен.

– Опять? – недовольно спросил он и неприязненно посмотрел на младшего лейтенанта. – У вас что, ко мне имеется какой-то особый интерес?

– Убит писарь Епифанцев. Ваш подчиненный. И я обязан допросить вас, как свидетеля…

– Свидетеля чего? – не дал договорить Егору капитан. – Я не видел, как погиб Епифанцев. О том, что он в санбате, я узнал от старшины Михеева.

– Какие у вас были отношения с писарем Епифанцевым? – задал вопрос Егор.

– Такие, какие и положены быть между командиром и рядовым: я приказываю, он исполняет, – сухо ответил Олейников. – Личных отношений у нас не было никаких. Меня не интересовала ни его частная жизнь, ни его семья, ничего! Таких, как он, у меня целый полк!

– Ясно, – констатировал Ивашов. И задал следующий вопрос: – Где вы находились на момент убийства Епифанцева?

– А почему вы полагаете, что его убили? – вскинул голову капитан. – У вас что, имеются какие-то неопровержимые факты?

– У меня имеются основания так думать, – спокойно произнес Егор. – Я был в лазарете у рядового Епифанцева, и он умер на моих глазах. Когда я пришел, он был еще в сознании, и перед самой кончиной мне удалось с ним поговорить… Но вы не ответили на мой вопрос…

– И что он вам сказал? – вскинулся капитан.

Ивашов переглянулся с Масленниковым. Взгляд сержанта явно спрашивал: «Зачем вы сказали ему, что говорили с Епифанцевым перед его смертью?»

Егор чуть заметно кивнул ему, что означало «так надо», и перевел взгляд на Олейникова:

– Спокойно, товарищ капитан, держите себя в руках… Пока ведется следствие, информация о гибели рядового Епифанцева не подлежит разглашению… Могу только сказать, что я услышал от него все, что намеревался услышать. И эта информация перепроверяется… Но вы так и не ответили на мой вопрос. Итак, спрашиваю еще раз: где вы находились на момент убийства писаря Епифанцева?

– А когда… это случилось с ним? – как-то уныло поинтересовался Олейников.

– Позавчера в районе пятнадцати-шестнадцати часов.

– Позавчера в это время я находился у командира третьего батальона майора Бруя. Занимался вместе с ним приемом пополнения. В штаб вернулся около семнадцати часов. Писаря Епифанцева не видел. Можете проверить… Еще вопросы имеются?

– Больше вопросов не имею, – спокойно ответил Егор. – Можете быть свободны.

– Премного благодарен, – язвительно проговорил Олейников и вышел из кабинета.

Какое-то время Ивашов был задумчив, потом спросил сержанта, тихо сидевшего в уголке:

– Федор Денисович, если бы ты был вражеским агентом, как бы ты вел себя на таких вот допросах?

– Не знаю, Егор Фомич, – не сразу ответил Масленников. – Наверное, старался бы расположить вас к себе. Поскоромнее, что ли…

– Верно! Знаешь, я бы тоже старался вызвать доверие у того, кто меня допрашивал бы, а не демонстрировал бы откровенную неприязнь… А капитан Олейников как будто на рожон лезет, хотя должен меня побаиваться.

– Может, это у него тактика такая?

– Не думаю. Не очень-то похоже, что делает он это специально. И его раздражение и неприязнь ко мне отнюдь не наигранны, а вполне искренни…

Ничего нового или особо примечательного не сообщил и старший лейтенант Шевчук. Да, он заходил в отдел капитана Олейникова, когда там были оба писаря и делопроизводитель Михеев. Зачем заходил? Просто занять у писарей бумагу, которая у него закончилась.

– Ни одного листочка не осталось, – пояснил помначштаба по тылу. – А мне еще заявку на медикаменты надо было писать…

О гибели писаря Епифанцева Шевчук узнал вечером, когда уже знал весь штаб. И по этому поводу сказать ничего не имеет.

Затем младший лейтенант Ивашов задал несколько вопросов касательно капитана Олейникова, на что Шевчук обстоятельно ответил, что особой дружбы с Олейниковым он, старший лейтенант Шевчук, не водит, сталкивается с ним сугубо по делам службы или на оперативках у начальника штаба. Но вообще капитан Олейников – «мужик стоящий».

– Почему вы так говорите? – заинтересовался Егор.

– Потому что видел его в бою, – просто ответил Шевчук. – Герой, и в то же время солдат беречь умеет.

– У меня имеются сведения, что писаря Епифанцева убили, – сказал под конец допроса Ивашов.

– Почему? За что? – округлил глаза помначштаба по тылу.

– Потому что писарь знал о смерти старшего лейтенанта Хромченко что-то такое, чего знать был не должен, – не стал вдаваться в подробности Ивашов.

– Вам виднее, – пожал плечами Шевчук.

– Это верно, – согласился с ним Егор.

Капитан Рыжаков тоже не очень-то был доволен новым допросом. Хотя раздражения, а тем более неприязни к младшему лейтенанту Ивашову отнюдь не испытывал. Или, по крайней мере, не выказывал.

Да, в отдел Олейникова в день гибели писаря Епифанцева он заходил, чтобы оформить несколько приказов. С Епифанцевым разговаривал, как разговаривал и с делопроизводителем старшиной Михеевым. В районе пятнадцати-шестнадцати часов находился на своем рабочем месте, занимаясь подсчетом численности рот и батальонов в связи с вновь прибывшим пополнением.

На вопросы Ивашова капитан Рыжаков отвечал спокойно и деловито, не пытаясь ни вызвать к себе расположение, ни выказывая предубеждения против действий младшего лейтенанта. То бишь вел себя так, как и подобает офицеру, совесть которого ничем не запятнана.

– Скажите, при вас был портфель, когда вы прибежали на выстрел в кабинете Хромченко? – неожиданно спросил Егор.

Легкая тень пробежала по лицу капитана Рыжакова. Такого вопроса он явно не ожидал. И будь на месте Ивашова кто-то другой, скажем, тот же сержант Масленников, он бы не заметил этой тени, всего-то на несколько долей секунды, появившейся на лице помначштаба. А Егор Ивашов заметил. И отметил это для себя, не подав при этом вида…

– Нет, не было, – слишком поспешно ответил капитан Рыжаков, что опять-таки отметил Ивашов. – Вы меня об этом уже спрашивали.

– Верно, – согласился Егор. – А вот капитан Олейников показал на предыдущем допросе, что в руках у вас был портфель. И вы, перед тем как достать из кобуры пистолет и ворваться в кабинет Хромченко, передали этот портфель рядовому Епифанцеву. Портфель в его руках несколькими секундами позже видел старший лейтенант Шевчук.

– Ну, так, может, писарь и примчался на выстрел с портфелем, – предположил Рыжаков. – Я точно помню, у него что-то было в руках. А капитан Олейников ошибается. Просто я часто хожу с портфелем. Это, наверное, и побудило его сказать, что у меня в руках был портфель.

– Может, оно и так, – сдержанно согласился Ивашов, не вдаваясь в подробности о том, что капитан Олейников еще и описал этот портфель. «Старенький такой кожаный портфельчик на две застежки. Рыжаков часто с ним ходит. Если не всегда…»

Так кто же из них врет?

Когда капитан Рыжаков вышел, сержант, ерзающий на стуле в уголочке, спросил:

– А ему вы почему не сказали, что перед самой смертью Епифанцева вам удалось с ним поговорить?

– Ну, если капитан Рыжаков – враг, слов про его портфель будет достаточно, чтобы его насторожить и заставить действовать дальше. Но не более. Мы ведь сомневаемся в его показаниях настолько, насколько сомневаемся и в показаниях капитана Олейникова. Но сомнения эти ничем не подкреплены: писаря Епифанцева, который бы мог уличить Рыжакова или Олейникова во лжи, нет уже в живых. А если бы я сказал ему, что мне удалось поговорить с Епифанцевым перед самой его кончиной, это Рыжакова напугало бы. И если он действительно враг, то может попросту скрыться. Ищи потом ветра в поле. Так что сделано все, чтобы побудить всех наших подозреваемых к действиям и заставить как-то проявить себя. То есть, – тут Егор сделал паузу, – задействовать новую связь в лице рядового Зеленчука… Кстати, я звонил командиру третьего батальона майору Брую, он сказал, что Олейников около пятнадцати часов куда-то отлучался ненадолго, минут на пятнадцать-двадцать. Этого времени вполне достаточно, чтобы заманить бедного Епифанцева на чердак Дома культуры, оглушить его и выкинуть в окно… Как там наш комсорг, бдит за бывшим полицаем?

– Бдит, Егор Фомич, – ответил Маслен– ников.

– Это хорошо. Пусть внимательнее бдит.

– Понял, передам. А как вы думаете, каким образом будет задействован Зеленчук? Ну, какое задание он получит от резидента?

– Это нам не столь важно. Для нас важно, кто именно будет давать задание…

Сказав это, Егор поймал себя на мысли, что выбирает из двоих: либо Рыжаков, либо Олейников. Старший лейтенант Шевчук почему-то из подозреваемых выпал.

Не рано ли?

Глава 15

Выстрелы в ночи

Жаренная на сале картошечка с лучком, запиваемая холодным молоком из запотелой крынки, – что может быть лучше после многотрудного дня? Что еще может принести отдохновение и радость терзаемой сомнениями душе? Разве что свежая прохладная постель, заботливо приготовленная тетей Дусей.

Ординарец Зозуля, исполнявший при младшем лейтенанте Ивашове обязанности порученца и устроителя быта своего командира, сытый и довольный, сидел на крылечке и вырезал перочинным ножиком какую-то деревянную фигурку, насвистывая время от времени повторяющийся мотив, очень Ивашову знакомый. Вот только припомнить слова младший лейтенант не мог.

Тетя Дуся деловито позвякивала на кухне посудой.

Проживающая по соседству брехливая собака отчего-то вдруг помалкивала (может, неспроста?). Откуда-то издалека доносился звук гармошки и слова песенки, известной Егору еще с пограничных времен…

Не забыть нам го-оды огневые-е

и прива-алы у Дне-епра-а.

Завивался в ко-ольца голубые-е

дым махорки у ко-остра-а.

Письмецо полу-учишь от любимо-ой,

вспомнишь да-альние кра-ая-а,

а закуришь – и-и с колечком дыма-а

улетает гру-усть твоя-а.

Эх, махо-орочка, махо-орка-а,

по-ороднились мы с тобо-ой.

Вда-аль глядя-ат дозоры зорко-о,

мы гото-овы в бо-ой.

Словом, деревня деревней. Будто и нет войны, и не стоит, набычившись, на пригорке метрах в двухстах за околицей села дот, укрепленный в пять накатов толстыми бревнами.

Спать не хотелось.

Егор вышел на крыльцо и присел рядом с ординарцем.

– Что, не спится, товарищ младший лейтенант? – посмотрел на него Зозуля.

– Не спится, – признался Ивашов.

– А хорошо, если бы сейчас войны не было, – мечтательно произнес Зозуля, продолжая вырезать фигурку. – Поутру можно было бы на рыбаловку сходить. Карасиков да линей на ущицу да жареху натаскать. Псел – река рыбная. Говорят, до войны судаков из нее таскали по полпудика весом. А в тридцать девятом местные мужики сома под два центнера взяли. Как катер он их лодку за собой таскал. Полдня с ним, сказывают, бились…

Возле кустов при повороте на большак метнулась какая-то тень. Ивашов увидел ее краем глаза, а затем услышал глухой звук передергиваемого затвора. Звуки в ночной темноте слышны явственно и не сливаются в общий шум, который ночью попросту отсутствует. Если, к примеру, одновременно залает собака, замычит корова и запоет песню пьяный мужик, эти звуки не сольются в единый шум, а будут слышны по отдельности, как сольные инструменты в оркестре.

А может, Егор почувствовал звук. По крайней мере, сидевший рядом Зозуля ничего не услышал. Секунду, может, две Егор вслушивался в темноту, а затем столкнул Зозулю с крыльца и сам кинулся на землю…

Автоматная очередь из «ППШ» прозвучала в ночи сухо и громко. Пули, впиваясь в деревянные ступени крыльца, выбивали из дерева щепы, которые разлетались в разные стороны, как брызги из ведра с водой, если хлопнуть по ней ладонью.

Вторая и третья очереди, длинные, злые и бессильные, тоже прошли мимо. Несколько пуль попали в кухонное стекло, и оно, тренькнув, разлетелось в осколки.

Когда звуки выстрелов стихли, забрехала соседская собака. Ее поддержали справа и слева, и через пару секунд село с головой погрузилось в собачий лай, густой и многоголосый.

Ивашов быстро вскочил и метнулся в дом. Вбежал в свой закут за цветастой занавеской, вытащил из лежащей на стуле кобуры револьвер, мельком глянул в кухню, где, вжавшись в стеночку, сидела на полу тетя Дуся.

– Живы? – на ходу крикнул он и выбежал из дома, успев заметить кивок хозяйки.

Вот они, кусты при повороте улицы на большак, за которыми прятался враг. Конечно, никаких следов. Только стреляные гильзы.

Егор встал за кустами и посмотрел на дом. Отличный обзор! И уйти после выстрелов можно во все стороны, кроме большака – на дороге человек и ночью будет заметен. Стало быть, стрелявший вернулся в село…

– Ну, вот ты и проявился, – произнес вслух младший лейтенант Ивашов.

Первым на выстрел прибежал Масленников с автоматом наперевес:

– Кто стрелял?

– Тот, кого мы напугали, – ответил Егор. – А ты как здесь так быстро? – удивился он.

– Да как чувствовал, что что-то случится. Заснуть не мог. А как услышал выстрелы, рванул сюда…

– Получается, Федор Денисович, мы все правильно рассчитали, – удовлетворенно произнес Ивашов, забыв, что в него только что стреляли. – Проявился-таки наш вражина. Задергался. А раз у него сегодня не получилось, стало быть, он что-то предпримет завтра.

– Думаете?

– Уверен. У него же теперь земля горит под ногами.

Егор и правда был доволен, что его ожидания оправдались. Значит, развязка его противостояния с секретным агентом абвера уже близка. Ну а то, что его несколько минут назад хотели убить, – так это издержки профессии, не более. К тому же идет война, а на ней, увы, убивают…

Кандидат в члены ВКП(б) Ваня Сысолятников очень гордился своей принадлежностью к органам НКВД. Его добровольное согласие стать осведомителем, официально оформленное Василием Ивановичем Хромченко еще в бытность его старшим лейтенантом госбезопасности и начальником «особого» отдела полка, было охотно подписано Ваней с проставлением даты вербовки – 20 июля 1942 года. Полк в это время стоял под Воронежем, заняв глухую оборону и готовясь отразить начавшееся наступление противника. Тут-то Ивана Сысолятникова, только что избранного комсоргом полка взамен убитого снайперской пулей сержанта Колесова, и вызвал к себе старший лейтенант Хромченко.

Разговор был не очень долгим. Василий Иванович не имел привычки к пространным речам патриотической направленности и сразу взял быка за рога:

– Должность у вас, товарищ младший сержант, идеологическая и политическая, а значит, в стороне от задач, стоящих перед органами военной контрразведки, вы стоять не вправе.

– Не вправе, – согласился с ним Ваня Сысолятников.

– Значит, не мне вам объяснять, как важно для органов военной контрразведки знать о настроении и мыслях бойцов, которым не сегодня-завтра предстоит встретиться лицом к лицу с врагом. А это знание – непременное условие, чтобы выявить потенциальных трусов и изменников…

Сам Сысолятников был из Магнитогорска, где формировалась 167-я дивизия, поэтому заявил:

– Ну, за ребят из Магнитогорска я уверен: в бою не подведут…

– Не скажите, товарищ младший сержант, – не согласился с мнением комсорга полка Василий Иванович. – Не скажите… – повторил он. – Подчас на войне случаются такие загогулины, что и не подумал бы. Коммунисты и комсомольцы в плен сдаются! А в соседнем полку, в одном из батальонов командир роты, член партии большевиков с тридцать четвертого года, добровольно к немцам перебежал. Теперь разъезжает на специальном радиоавтомобиле по фронту и призывает наших солдат сдаваться в плен. А почему такое случилось? Да потому, что тамошний батальонный оперуполномоченный слишком доверился таким вот, что на первый взгляд «не подведут». А есть и такие, кто, казалось бы, в первом бою родину должны предать: и родители репрессированы, и родственники за границей имеются, а он под танк, не дожидаясь приказа, с гранатой лезет… Фронт такая штука, что нутро каждого как рентгеном про– свечивает… Нам же надо смотреть глубже: знать, кто из солдат и командиров чем дышит. Доверять просто так никому нельзя! Запомните это, товарищ младший сержант. В ряды бойцов могут затесаться и скрытые враги советской власти, и пособники врага, и настоящие немецкие агенты. Особенно среди пополнения и новобранцев. Я же один уследить за всеми не могу. И мне нужны надежные помощники, которые будут информировать меня обо всем, что происходит в конкретном подразделении. И тогда то, что случилось в соседнем полку, не повторится в нашем… Хотите стать моим помощником? – закончил предварительную обработку Вани Сысолятникова старший лейтенант Хромченко.

– Хочу! – ответил без колебаний Иван.

– Тогда пишите, – положил Хромченко перед ним лист бумаги и карандаш: – Я, младший сержант Сысолятников…

Василий Иванович продиктовал все, что по принятой форме должен был написать новоиспеченный осведомитель, предупредил его об ответственности за разглашение только что состоявшейся тайны, мгновенно ставшей государственной, и провел краткий инструктаж с поставкой текущих задач и четким обозначением обязанностей. После чего отпустил младшего сержанта Сысолятникова в расположение подразделений полка. Так секретарь полковой комсомольской организации Иван Сысолятников стал агентом отдела военной контрразведки НКВД.

Сысолятников, получивший с легкой руки старшего лейтенанта Хромченко оперативный псевдоним «Сысой», сообщал ему обо всех сомнительных разговорах солдат, что удалось услышать и даже подслушать. «А в нашем оперативном деле для выявления врагов все средства хороши, – не однажды говорил ему Василий Иванович. – Ты думаешь, война только на поле брани, там где снаряды рвутся? Ничего подобного, она идет и по эту сторону окопов». Комсорг старательно информировал «особиста» о настроениях солдат и командиров, благо, что по своей комсомольской должности младший сержант Сысолятников мог бывать в любом подразделении полка. Несколько формулярных дел, что перешли из рук Хромченко в руки младшего лейтенанта Егора Ивашова, заведены были именно по донесениям Сысоя.

Весной сорок третьего года, во время личного приема комсорга-осведомителя, старший лейтенант Хромченко поручил Ивану Сысолятникову обратить внимание на назначенного в марте помощником начальника штаба по личному составу Павла Степановича Олейникова, только-только получившего звание капитана. Сысой за время пребывания в агентах-осведомителях уже перестал удивляться приказаниям старшего лейтенанта Хромченко и просто ответил:

– Есть!

Он стал чаще бывать в штабе полка, оказывался в том же подразделении, в котором по делам службы находился капитан Олейников, и вскоре на стол Хромченко легло донесение Сысоя о том, что ПНШ-4 частенько отлучается из расположения полка и ездит в освобожденную Суджу, откуда он родом. Это был уже не сигнал, а крепкая зацепка для заведения формулярного дела на капитана Олейникова и его оперативной разработки. Чем старший лейтенант Хромченко, сделавшийся к тому времени оперуполномоченным контрразведки «СМЕРШ» полка, и стал заниматься.

Гибель Василия Ивановича добровольный осведомитель Сысолятников воспринял как крушение надежд. Он уже мыслил себя героем, разоблачившим вражеского агента (ну, или, во всяком случае, крепко подсобившим военной контрразведке по раскрытию шпиона). Это не просто какое-то поощрение, тут серьезной наградой попахивает (надо полагать, на орден Красной Звезды потянет!), а там и перевод в штат «СМЕРШа».

Ваня подал заявление в полковую партийную организацию о приеме его в члены ВКП(б) и стал копить кандидатский стаж. И тут – трагическая гибель старшего лейтенанта Хромченко…

Вызов к новому оперуполномоченному «СМЕРШа» младшему лейтенанту Ивашову агент-осведомитель Сысой воспринял как предоставление второго шанса отличиться. И, конечно, охотно принял предложение Ивашова к продолжению сотрудничества. А уж когда младший лейтенант поручил ему «важное секретное задание, которое надлежит держать в строжайшем секрете» и разглашение которого грозит военным трибуналом, младший сержант Сысолятников даже побледнел: вот он, его звездный час. Задание касалось рядового третьего батальона Зеленчука, про которого младший лейтенант Ивашов заявил, что он не тот, за кого себя выдает. Надлежало следить за ним, конечно, так, чтобы тот не заметил, и примечать все его контакты с другими военнослужащими, особенно офицерами штаба полка. А если вдруг рядовой Зеленчук предпримет попытку покинуть расположение своей части, пресечь эту попытку любым способом. Зеленчук, по разумению Сысолятникова, был немецким шпионом, не иначе. Так что поручение, данное ему младшим лейтенантом Ивашовым, было самым что ни на есть заданием государственной важности. За выполнение которых и дают ордена…

Дабы оправдать свое частое пребывание в третьем батальоне, младший сержант Сысолятников сначала провел в батальоне комсомольское собрание, после чего раздал комсомольцам различные поручения, исполнение которых он взял под свой контроль. Несколько раз Сысой видел в расположении батальона и помощника младшего лейтенанта Ивашова сержанта Масленникова, у которого в батальоне выискался земляк. В прямой контакт с сержантом Иван Сысолятников на людях не вступал и докладывал о контактах Зеленчука в укромных местах, где их вместе никто не мог видеть.

На третий день по исполнении задания к покуривающему в сторонке Зеленчуку подошел капитан Рыжаков. Сысолятников видел, что помначштаба сказал рядовому несколько слов, тот ответил, а потом какое-то время просто слушал, что говорил ему капитан. Встреча их длилась чуть более минуты, после чего капитан Рыжаков ушел, а Зеленчук остался докуривать самокрутку, пребывая в крайне задумчивом состоянии. Похоже, он решал, как ему поступить…

Об этой встрече Сысолятников немедленно сообщил Масленникову, оказавшемуся неподалеку.

– Капитан Рыжаков, говоришь? – процедил сквозь зубы сержант и криво усмехнулся.

– Он, – подтвердил Сысолятников.

– Понял. Сделай вот что, отзови-ка этого Зеленчука куда-нибудь в сторонку. Какой предлог – сам придумай.

– Я предложу ему написать заявление о вступлении в комсомол, – сказал Сысолятников.

– Дельно, – согласился Масленников.

Когда Сысолятников ушел, сержант немного выждал и последовал за ним.

Он нашел Сысолятникова и Зеленчука, мирно беседующих и сидевших на травке под раскидистой березкой.

– Быть комсомольцем – большая честь… Комсомол – это передовой отряд молодежи, на которую опирается наша партия, – убеждал Иван.

– Да я и так на передовой, – криво усмехнулся в ответ Зеленчук.

– Ну вот сиди и не рыпайся, – встал рядом с Зеленчуком Масленников. – Вот что, младший сержант, – посмотрел он на Сысолятникова, – отойди в сторонку, нам поговорить нужно.

Не сказав ни слова, Сысолятников поднялся и отступил на несколько шагов.

– Говори, что тебе сказал капитан Рыжаков. И не юли у меня, сука, не то я щас тебя самолично в расход пущу. Я не младший лейтенант, цацкаться с тобой не стану!

– Пустишь в расход – ничего не узнаешь, – огрызнулся Зеленчук-Коноваленко.

– Слушаю, – тоном, не предвещающим ничего хорошего, произнес Масленников.

– Он спросил, не из Мелитополя ли я случаем, – ответил Зеленчук-Коноваленко.

– То есть он назвал пароль, – удовлетворенно кивнул сержант.

– Да, – подтвердил предатель. – Я ответил ему условленной фразой, что я из-под Харькова…

– Дальше! – потребовал Масленников.

Зеленчук-Коноваленко молчал.

– Я сказал: дальше!..

– Мне нужны гарантии, что я останусь жив, – заявил Зеленчук-Коноваленко и уставился на сержанта.

– Тебе все ясно объяснил младший лейтенант Ивашов, – прошипел прямо в самое лицо бывшему полицаю Масленников. – Я что-то не понял, ты сейчас себе цену, что ли, набиваешь?

Сысолятников сидел, затаив дыхание, и поглядывал на говоривших. Он не совсем понимал, что происходит в данный момент. Но то, что сейчас свершается нечто важное и масштабное, – тут он был совершенно уверен, – это факт! И он, Иван Сысолятников, в этом непосредственно участвует! Ах, если бы сейчас его видели ребята с Магнитки!

– Я получил задание, – не сразу ответил Зеленчук-Коноваленко.

– Какое? – наклонился ниже Масленников.

– Присматриваться к вновь прибывшему пополнению, вести пораженческую агитацию и склонять враждебно настроенных к советской власти и неустойчивых в моральном отношении солдат к переходу к немцам. Потом, не затягивая по времени, вместе с группой перебежчиков сдаться немцам, объявить себя «дойч агентом» и вернуться в свою абвергруппу…

– И что, имеются такие солдаты в твоем батальоне? – настороженно спросил сержант.

– Думаю, найдутся, – неопределенно ответил Зеленчук-Коноваленко.

– Ладно, Зеленчук, будем считать, что поручение младшего лейтенанта Ивашова ты выполнил. О чем и будет сообщено военному прокурору. А сейчас вставай. Пойдем в отдел… – Масленников благодарно кивнул Сысолятникову, продолжавшему находиться под впечатлением момента, и сказал: – Все, иди к себе, младший сержант, дальше я сам справлюсь.

Зеленчук-Коноваленко поднялся и сопровождаемый Масленниковым зашагал к штабу. Хотя внешне смотрелось иначе: просто идут два приятеля, мирно беседующих.

Глава 16

Это Рыжаков…

– Это Рыжаков, – коротко ответил сержант Масленников на вопросительный взгляд Егора Ивашова.

– Точно?

– Точнее не бывает. Младший сержант Сысолятников видел, как капитан Рыжаков беседовал с Зеленчуком-Коноваленко где-то в течение минуты, и сообщил об этом мне. Зеленчук подтвердил факт встречи с Рыжаковым и то, что он назвал условленную фразу-пароль.

– Что сказал Рыжаков Зеленчуку?

– Поставил задачу сагитировать из вновь прибывшего пополнения перебежчиков и, не затягивая времени, перейти с ними к немцам, – ответил Масленников.

– Значит, задача у Зеленчука-Коноваленко уйти к немцам «с шумом», – в задумчивости произнес Егор. – Получается, что и Рыжаков собирается уходить. Причем в самое ближайшее время. Чувствует, сволочь, что у него земля под ногами горит. Вот только что он намерен напоследок предпринять? Коли он Зеленчуку поручил уходить «с шумом», то и сам, надо полагать, намерен провести какую-нибудь «шумную» акцию, чтобы было о чем доложить своим хозяевам в абвере.

– Ну, это же он пытался вас убить ночью, – уверенно произнес сержант без всякой вопросительной интонации.

– Думаю, да, – согласился Ивашов. – Полагаю, что напоследок он предпримет что-нибудь более масштабное, нежели убийство младшего лейтенанта. Скажем, убийство начштаба… Или командира полка… Или поджог полковой документации… Да мало ли еще что… Вкупе с перебежчиками на сторону немцев, полк после таких событий могут расформировать, что снизит боеготовность всей дивизии. И это накануне наступления… Таков, похоже, его расчет. – Он посмотрел на Масленникова: – Где сейчас этот предатель Зеленчук?

– Определен под арест с усиленной охраной, – сказал Масленников.

– Хорошо. Теперь пора брать и Рыжакова, пока он не натворил нам дел, – заключил младший лейтенант Ивашов. – Основания для его ареста у нас имеются самые что ни на есть веские. Думаю, проблем с получением санкции от военного прокурора не будет. Но нужно еще и согласие командира полка… Значит, так, – поднялся из-за стола Егор. – Ты сейчас находишь Рыжакова и приглашаешь его на допрос. Заводишь в кабинет и говоришь, что я через пару минут буду. И не спускаешь с него глаз. А я – к комполка…

– Товарищ подполковник, разрешите войти?

– У меня сейчас начнется оперативное совещание. – В голосе подполковника Акулова сквозило явное недовольство. – Приглашены начштаба, замполит и командиры батальонов.

– У меня важное дело, – твердо произнес Егор. – Очень важное, – добавил он.

Петр Григорьевич посмотрел на часы:

– Хорошо. У вас семь минут.

– Я прошу вашего разрешения на арест помощника начальника штаба капитана Рыжакова, – чеканя каждое слово, посмотрел прямо в глаза командиру полка Ивашов.

– Что?!

– Это вражеский агент, который…

– Товарищ младший лейтенант! – не дал ему договорить подполковник Акулов. – Прошу вас покинуть мой кабинет!

– Он очень опасен, товарищ подполковник, – предпринял еще одну попытку достучаться до комполка Егор. – Он уже убил двух человек, и теперь каждая минута может обернуться…

– Вы не поняли, товарищ младший лейтенант? – побагровел от негодования Акулов. – Выйдите из моего кабинета!

Какое-то время, может, где-то с четверть минуты, Ивашов молча смотрел на комполка, внутренне борясь с собой. Конечно, он мог развернуться и уйти, а случись что, свалить все на подполковника Акулова, воспротивившегося аресту вражеского агента. Однако делу это бы не помогло. Если в течение ближайшего времени не арестовать Рыжакова, то он может уйти, выкинув «под занавес» такое, что мало никому не покажется. Поэтому Егор остался стоять в кабинете. Стараясь быть спокойным, он отвел взгляд от командира полка, посмотрел на свои часы и произнес:

– Из отведенных мне семи минут про– шли только две. У меня еще есть пять минут. – И стал излагать все, что знал и что считал убедительным.

Начал с гибели старшего лейтенанта Хромченко и пропажи двух папок из запираемого отделения несгораемого шкафа.

– Первую папку мы нашли. Она была спрятана в потайном отделении письменного стола писаря Епифанцева, которого убили, столкнув с крыши или выбросив из чердачного окна. Этой папкой нас хотели направить по ложному следу, подсовывая нам в качестве немецкого шпиона капитана Олейникова. Убийство писаря Епифанцева, пропажа двух секретных папок из сейфа старшего лейтенанта Хромченко, одна из которых чудесным образом позже отыскалась, – все это доказывает, что и Хромченко тоже убили. И сделал это Рыжаков. Очевидно, старший лейтенант Хромченко был близок к тому, чтобы разоблачить Рыжакова, и тот его убрал. Каким образом он это сделал? Войдя в кабинет Хромченко, нанес ему сильный удар, лишивший лейтенанта чувств. Таким ударам учат в разведывательно-диверсионных школах абвера. Потом Рыжаков открыл сейф. Достал компрометирующие его документы и положил в портфель. После чего вложил в руку Хромченко пистолет и выстрелил ему в глаз… Рыжаков был первым, кто оказался у двери кабинета, так как успел выбежать из него еще до того, когда на выстрел сбежались офицеры штаба. Первым был и писарь Епифанцев. На его глазах Рыжаков выхватил пистолет и ворвался в кабинет, а перед этим передал писарю портфель, в котором лежали секретные папки из сейфа Хромченко. То, что у Рыжакова имелся в руке портфель, показал капитан Олейников. Позже портфель, уже в руках Епифанцева, видел помначштаба по тылу старший лейтенант Шевчук. Не исключаю, что писарь мог видеть не только то, как Рыжаков врывался в кабинет, но и то, как выбегал из него. И чтобы не дать нам допросить писаря, Рыжаков его убивает, пытаясь выдать убийство за несчастный случай. Как до того успешно закамуфлировал под несчастный случай убийство Хромченко.

– Но почему вы считаете вражеским шпионом именно капитана Рыжакова? – спросил Акулов. – Из-за этого злосчастного портфеля? Вам не кажется, что этого мало?

– Кажется, – ответил Ивашов. – Вернее, казалось… Полчаса назад арестован рядовой третьего батальона Зеленчук. Один из новобранцев батальона признал в нем полицая Тараса Коноваленко. Видел его в райцентре на Харьковщине, когда этот Коноваленко над нашими пленными измывался. Взяли мы этого Зеленчука-Коноваленко. Допросили. Поначалу он запирался, но, когда я пригрозил ему устроить очную ставку с человеком, который опознает в нем полицая, признался. И показал, что, будучи полицаем, был завербован немецкой разведкой и прошел обучающие курсы в абвергруппе-206, которая дислоцируется в данный момент в поселке Писаревка…

– Это в той самой Писаревке, что под немцами? Километрах в пятнадцати от нас? – уточнил подполковник.

– Так точно. Коноваленко снабдили документами на имя Тараса Григорьевича Зеленчука, мобилизованного в наш полк, и перебросили пешим ходом за линию фронта с заданием ждать распоряжений от резидента, который знает его в лицо. Кто им был – Зеленчук-Коноваленко не знал, но то, что резидент служит в штабе полка и носит офицерское звание, ему было известно.

– Этот офицер должен был назвать пароль?

– Так точно. Зеленчук назвал условленную фразу, с которой к нему должен был обратиться резидент, и свой отзыв. А потом я предложил ему в обмен на гарантию того, что его не расстреляют, выполнить поручение: дождаться, когда к нему подойдет офицер штаба и скажет условленную фразу. После чего сдать его нам.

– Вы рисковали, отпуская его в расположение своей части, – заметил Петр Григорьевич и добавил: – Пусть даже он все время был у ваших людей на глазах.

– Рисковал, – согласился Егор. – Но риск оправдался: к Зеленчуку-Коноваленко пришел штабной офицер, назвал пароль и дал ему задание.

– И какое же это было задание?

– Сагитировать враждебно относящихся к советской власти красноармейцев и неустойчивый элемент из новобранцев и сдаться вместе с ними немцам. Этим офицером оказался…

– Капитан Рыжаков, – закончил за Егора подполковник.

– Так точно…

– Вам, верно, нужно телефонировать прокурору? – Петр Григорьевич посмотрел на телефонный аппарат. – Звоните…

– Спасибо, товарищ подполковник, – кивнул Ивашов.

– Что ж, младший лейтенант, – уже по-иному посмотрел на него командир полка, когда Егор получил от военного прокурора санкцию на арест Рыжакова. – Свое разрешение на арест капитана Рыжакова я вам даю. И… как вас по батюшке, простите, не запомнил?

– Егор Фомич.

– Ступайте, Егор Фомич. И делайте свое дело!

Глава 17

Западня для Коронера

Что тучи над ним сгущаются, Коронер понял еще на первой беседе у нового оперуполномоченного полковой контрразведки младшего лейтенанта Ивашова. Сам факт того, что тот возобновил дело о гибели Хромченко, уже настораживал. Это означало одно: Ивашов не верит ни в несчастный случай при неосторожном обращении с оружием, к каковому выводу пришли следователь «СМЕРШа» дивизии и военный прокурор, ни в самоубийство. А тут еще «оперок» задает вопрос про портфель. Мол, не имелось ли у него, капитана Рыжакова, в руках портфеля? А зачем оперуполномоченный задал такой вопрос? Ответ напрашивается сам собой: очевидно, Ивашов прознал, что из сейфа Хромченко пропали секретные папки. И вынести их можно было только в портфеле, поскольку, если бы они были просто в руках, их бы заметили. На выстрел-то, считай, полштаба сбежалось… Пришлось соврать: сказать, что никакого портфеля в руках не имелось. Никто ведь не видел в руках капитана Рыжакова портфеля. Кроме писаря Епифанцева… А этот мог все рассказать. И про портфель, и про то, что принял его, дескать, из рук капитана Рыжакова, когда тот, выхватив пистолет, входил в кабинет Хромченко. Но это еще полбеды. В то самое время, когда Рыжаков выскакивал из кабинета, Епифанцев как раз выходил от начштаба и мог это видеть. Нет, допустить допроса писаря Коронер никак не мог…

Как поступить дальше, думалось недолго. План созрел быстро, причем можно было убить сразу трех зайцев: отвести подозрение от себя, ликвидировать писаря и скомпрометировать капитана Олейникова и Епифанцева. Как будто они, сговорившись, убили старшего лейтенанта Хромченко.

Сразу после допроса Коронер зашел в отдел Олейникова и сказал писарю, что у капитана к нему какое-то срочное дело и что тот будет через пять минут ждать его на лестничной площадке в конце коридора.

Писарь через пять минут вышел. Коронер, неслышно ступая, подошел к нему сзади, оглушил его, а затем втащил на чердак (здесь пришлось попотеть) и сбросил из чердачного окна головой вниз с тыльной стороны здания штаба. Немногим позже, дождавшись обеда, проник в отдел капитана Олейникова и, отыскав потайное отделение в столе Епифанцева, положил в него папку с формулярным делом на капитана Олейникова, похвалив себя за то, что не уничтожил ее ранее, когда сжигал другую. Со своим формулярным делом…

Ивашов, так и не отыскав писаря, который один остался не допрошенным, нашел его в полковом госпитале. Вряд ли оперуполномоченному «СМЕРШа» удалось допросить Епифанцева, поскольку тот, насколько было известно Коронеру, находился без сознания и вскорости умер. Похоже, Ивашов повелся и попал в устроенную ловушку. Это немного успокоило Коронера, но ненадолго: младший лейтенант почему-то не спешил арестовывать капитана Олейникова и предъявлять ему обвинение в работе на немецкую разведку. Это могло означать только одно: Ивашов продолжает копать дальше, и на подозрении находится именно он, Коронер, внедренный абвером год назад под личиной капитана Рыжакова в штаб 520-го стрелкового полка.

Что делать?

По имеющимся у Коронера сведениям, дивизия, в которую входил этот полк, должна летом наступать через Великую Чернетчину на Ромны и Сумы, и его нахождение в штабе полка могло принести большую пользу немцам. Абверовское руководство непременно оценило бы его. Сам начальник абвергруппы-206 капитан Мишелевский обещал в случае успеха рекомендовать его своему предшественнику, майору доктору Гансу Коху, чтобы тот взял его к себе в управление секретного отдела разведки абвера «Абвер-заграница».

Германия… Тихий домик где-нибудь в окрестностях Берлина. Небольшой сад у дома. Пышногрудая белокурая улыбчивая фрау, готовившая бы ему утиный рулет и бараний шепердс-пай с золотистой корочкой… Мечта… Она была готова сбыться, если бы не этот младший лейтенант Ивашов. Упертый и въедливый. Он стал крайне опасен. Значит, надо ликвидировать эту опасность. Вместе с самим младшим лейтенантом.

Несколько раз Коронер прошелся мимо дома, где остановился на постой Ивашов. Это хорошо, что дом на околице: меньше глаз, а путей отхода больше. И раскидистые густые кусты недалеко от поворота на большак, в которых можно спрятаться. В темноте его не различишь, а дом – вот он, наискосок. Подкараулить этого Ивашова и всадить ему порцию свинца из автомата. И не станет упертого и дотошного опера. А вместе с ним и опасности, грозящей разоблачением и крушением мечты…

Решать с Ивашовым следовало быстро.

Той же ночью, после дневного допроса по случаю гибели писаря Епифанцева, Коронер взял «ППШ» и огородами пробрался к раскидистым кустам наискосок от дома, где стоял на постое оперуполномоченный «СМЕРШа» Ивашов. Затаился, выжидая. Видел, как вышел на крыльцо ординарец младшего лейтенанта и стал что-то строгать перочинным ножиком. Недалеко лениво побрехивала собака, а с другой стороны села играла гармошка, и доносились слова задиристой песни:

Эх, махо-орочка, махо-орка-а,

по-ороднились мы с тобо-ой.

Вда-аль глядя-ат дозоры зорко-о,

мы гото-овы в бо-ой.

Есть! Вот он… Вышел… Садится на крылечко рядом с ординарцем. Не спится, верно. Сейчас… сейчас…

Коронер передернул затвор. Сейчас он всадит очередь в ненавистного «смершевца»…

Палец медленно и плавно нажал на спусковой крючок. Автоматная очередь, сухая и по ночному времени оглушительная, разрезала ночную темень.

Промазал!

Опер успел столкнуть с крыльца ординарца и сам кинуться на землю. И пули впились в пустые деревянные ступени, разбрызгивая в стороны щепы.

«С-сука! На тебе, на!»

Еще две очереди сухо и дробно прозвучали в ночи. Тренькнув, разлетелось вдребезги кухонное стекло.

Мимо… Все, надо уходить… Не повезло! Теперь надо рвать когти, иного не остается. Но просто так уйти, значит, проиграть. Полностью. По всем статьям. Ну уж, выкусите!

«Я устрою вам… Такое устрою…»

Коронер злобно ощерился. Он понимал, что сейчас злоба берет верх над здравым смыслом, что надо успокоиться и действовать хладнокровно. Ведь для разведчика это недопу– стимо.

«Эмоции никогда не должны брать верх над разумом. Спокойствие и предусмотрительность – вот главные слагаемые успеха». Так неустанно твердили его наставники в Полтавской диверсионной школе. То же самое ему вдалбливали в голову уже в разведшколе, где он проходил стажировку. Ну, не получилось убрать «смершевца». Так можно напоследок убрать начальника штаба. Или самого командира полка. И вывести из-под удара агента Зеленчука, которого недавно прислали ему для прикрытия. Коронер видел: возле Зеленчука все время трется младший сержант Сысолятников, комсорг полка. Уж не осведомитель ли он младшего лейтенанта? Значит, надо дать Зеленчуку поручение распропагандировать пару-тройку солдат из новобранцев на переход к немцам и уйти вместе с ними. Если все получится, как задумано, то полк после случившегося определенно расформируют. И его, Коронера, работа будет признана успешной. А там Германия, домик в пригороде Берлина и пышногрудая улыбчивая фрау… Э-эх!

Дверь открылась, и в кабинет вошел Масленников.

– Товарищ капитан, младший лейтенант Ивашов просит вас зайти к нему. Это ненадолго, – миролюбиво добавил сержант.

– Зачем? – стараясь придать своему взгляду некоторое удивление, посмотрел на него Коронер. – Все равно ничего нового младшему лейтенанту Ивашову я сообщить не смогу…

Он сделал движение, собираясь обойти сержанта, но тот преградил ему путь:

– Товарищ капитан! Я настоятельно прошу вас проследовать за мной… Я не в курсе, вам все сам расскажет товарищ младший лейтенант.

«Это что, арест? – размышлял Коронер. – Военная контрразведка сумела докопаться, кто такой Зеленчук? Кто-то видел, как я вступал с ним в контакт? Комсорг мог заметить! Он как раз терся где-то поблизости. Выходит, Сысолятников и вправду „стукач“ и уже успел обо всем доложить Ивашову. Какая непростительная ошибка, выдал себя с головой! Ведь находился же под подозрением, следовало быть осмотрительным, вообще не вступать ни в какие контакты! Но я – офицер, и на мой арест потребуется санкция дивизионного прокурора и разрешение командира части… А это все время! Может, что-нибудь придумаю!»

Коронер оглянулся. В коридоре штаба, стоя у окна, беседовали о чем-то капитан Величко и старший лейтенант Глоба, помначштаба по спецсвязи. В дальнем конце коридора на лестничной площадке курили делопроизводитель из отдела капитана Олейникова старшина Михеев и заместитель командира штабного взвода сержант Костенко. Он с сержантом Масленниковым сейчас находились в середине кори– дора.

Нет, просто так уйти не удастся…

– Хорошо, идемте, – с видимым безразличием согласился Коронер в надежде, что Ивашова в кабинете все-таки не будет. В таком случае с Масленниковым они будут какое-то время наедине, и он тихо обезвредит сержанта, после чего спокойно выйдет из кабинета. Потом, не сильно торопясь, покинет здание штаба, чтобы уже никогда сюда не вернуться, возьмет верховую лошадь – и поминай, как звали. Отсидится какое-то время в землянке у Анахорета, а потом тот переведет его за линию фронта. Жаль, конечно, что напоследок не удастся хлопнуть дверью, то бишь «пришить» комполка или начштаба. Но что поделаешь, так уж сложились обстоятельства. И с ними следует считаться. Надо полагать, что с такой ситуацией, случившейся у Коронера, посчитаются и в абвергруппе…

Он прошел следом за сержантом Масленниковым в отдел Ивашова, служивший некогда кабинетом старшему лейтенанту Хромченко. Однажды, восьмого июня, Коронер вот так же вошел следом за Хромченко в его кабинет. Когда «смершевец» стал открывать сейф, чтобы показать капитану Рыжакову какую-то бумагу, а затем повернулся к нему, он быстро и резко ударил его вытянутыми и сложенными вместе пальцами между ребер чуть повыше желудка, попав в солнечное сплетение. Подхватив размякшего и бесчувственного Хромченко и с трудом усадив его на стул, открыл запираемое отделение несгораемого шкафа и достал две секретные папки. Сложив их в портфель, Коронер запер сейф, вынул из кобуры старшего лейтенанта пистолет, вложил ему в руку и, направив ствол в глаз, нажал на курок. После чего стремглав выскочил из кабинета и сделал вид, что только что подошел к его двери.

Тогда все получилось ладно. Как-то выйдет теперь?

Ивашова, как и рассчитывал Коронер, в кабинете не оказалось. Сержант Масленников (явно наигранно) виновато развел руками:

– Товарищ младший лейтенант Ивашов просил вас несколько минут подождать.

Коронер посмотрел на часы, потом кивнул Масленникову и с показным безразличием произнес:

– Несколько минут? Ладно. Отчего же и не подождать… Время немного есть.

Очевидно, как раз в эти минуты младший лейтенант Ивашов находится у комполка и просит разрешения на арест первого помначштаба капитана Рыжакова. Но арест еще надо обосновать, вряд ли подполковник Акулов с ходу даст «добро», наверняка задаст какие-нибудь вопросы, стало быть, пара-тройка минут у Коронера имеется…

Капитан Рыжаков, улыбнувшись сержанту, сделал вид, что собирается присесть. На самом деле он переместился ближе к сержанту и резко выбросил вперед руку с вытянутыми вперед пальцами, метя в солнечное сплетение. Масленников успел отпрянуть в сторону, и пальцы Коронера больно воткнулись в печень сержанта, отчего тот непроизвольно согнулся. И тут же получил сильнейший боковой удар в челюсть, от которого упал на пол и затих.

Все!

Коронер выдохнул, снимая накатившее напряжение, и вышел из кабинета. В коридоре по-прежнему стояли у окна капитан Величко и старший лейтенант Глоба и что-то горячо обсуждали.

Капитан Рыжаков спустился на первый этаж. Сделал шаг-другой по направлению к двери и тут увидел младшего лейтенанта Ивашова. Через миг их взгляды встретились…

Глава 18

Все воюете, командир

Выйдя от комполка, Егор Ивашов скорым шагом направился к себе в кабинет. Уже приоткрыв дверь, он увидел капитана Рыжакова – тот шел к нему навстречу. Когда их взгляды встретились, оба сразу все поняли. Рыжаков – что опер-уполномоченный «СМЕРШа» получил «добро» на его арест, а Ивашов – что вражеский агент собирается бежать, каким-то образом освободившись от опеки сержанта Масленникова.

Резко повернувшись, Рыжаков устремился вперед. Егор, расстегнув кобуру и достав револьвер, помчался за ним.

– Стой, стрелять буду! – выкрикнул он.

Первый этаж бывшего Дома культуры представлял собой фойе и зальное пространство с открытой эстрадой, где в мирное время проводились танцы, играл духовой оркестр, устраивались концерты и крутили кино.

Пробежав фойе, Рыжаков пересек по диагонали главный зал и скрылся в одном из помещений за эстрадой. Добежав до них, Егор медленно пошел по коридору, открывая одну дверь за другой и внимательно оглядывая комнаты. Шел медленно и осторожно, осматриваясь и прислушиваясь к каждому шороху, готовый отразить возможный удар прячущегося врага. Стрелять Рыжаков вряд ли бы решился, дабы не привлекать внимания, а вот напороться на его нож или получить смертельный удар – было вполне реально.

Ивашов прошел костюмерную, комнату для рабочих и гримерную. Пара пустых комнат, захламленных какими-то коробками и ящиками, вообще были без дверей, и что в них находилось в мирное время, приходилось только догадываться. Оставалась одна комната, на которой висела табличка: «Художник».

Дощатая дверь была заперта изнутри на крючок.

Егор потянул за медную ручку и через мгновение услышал звон разбитого стекла.

– Проклятье!

Он с силой дернул ручку еще раз, однако крючок оказался на удивление крепким. Вцепившись в нее обеими руками, Ивашов рванул что есть силы, вырвал крючок и через распахнутую дверь увидел разбитое окно и отъезжающую со двора «полуторку». Кинувшись через комнату к оконному проему, он быстро выпрыгнул наружу и едва не наступил на корчащегося водителя-красноармейца, в животе которого торчала рукоятка ножа.

– Не трогай нож, – наклонился над ним Ивашов. – Слышишь меня? Не трогай нож! Сейчас я пришлю помощь!

– Хорошо, товарищ младший лейтенант, – едва прошептал боец.

Обогнув здание Дома культуры, Егор выскочил к центральному входу и подбежал к группе солдат из штабного взвода.

– Там с торца здания лежит раненый красноармеец. Помогите ему… Позовите врача! – И, не дожидаясь ответа, заторопился дальше.

«Полуторка», покачиваясь на ухабах, уходила в сторону Дымова Яра. Ивашов, оглядевшись, увидел две оседланные верховые лошади. Отвязав одну, вскочил на нее и тронул поводья.

– А ну, пошла!

Лошадь опасливо покосилась на незнакомого седока, немного подумала, стоит ли выполнять приказания какого-то незнакомца, но все же решила повиноваться. Перейдя с шага на рысь, а потом и на галоп, Егор помчался за «полуторкой», стараясь не выпускать ее из вида и держась правой стороны, чтобы из кабины его не было видно.

Коронеру несказанно повезло: прямо возле окна комнаты художника, в которой он заперся, стояла заведенная «полуторка». Крючок был, конечно, запором ненадежным, но на время мог остановить преследователя. Однако медлить было нельзя. Этот младший лейтенант Ивашов был как лесной клещ, вцепившийся и не желающий отпускать. Конечно, можно было поступить кардинально, попросту пристрелив младшего лейтенанта в момент, когда тот станет ломиться в комнату. Но выстрел мог бы привлечь внимание, в том числе и водителя «полуторки», и тогда положительный исход побега стал бы весьма проблематичным…

Дверь комнаты художника дернулась. И правда, клещ этот оперуполномоченный Ивашов. Откуда только такие берутся? Отыскал-таки!

Не дожидаясь, когда младший лейтенант сорвет крючок, Коронер швырнул стул в окно, громко посыпались разбитые стекла. На звук из кабины вышел водитель, удивленно глянул на капитана, вылезающего через оконный проем.

– Что-то случилось, товарищ капитан? – участливо спросил он.

– Посмотри туда! – показал Коронер в сторону.

Водитель повернулся и, тотчас получив в живот удар ножом, упал на землю.

Коронер, вскочив в кабину, включил передачу и поехал. Через пару минут, выжимая из пятидесятисильного двигателя все, что можно, он уже мчал по направлению к Вакаловщине, за которой начинался спасительный лес, и с каждой минутой приближался к месту, от которого до землянки Анахорета было рукой подать. Несколько раз он оглядывался, но погони за собой не заметил.

Въехав в лес и не доехав метров двести до подбитого немецкого бронетранспортера, Коронер остановил «полуторку» и вышел. Прислушался. Посмотрел назад, потом вперед по дороге, после чего уверенно вошел в лес. Пройдя метров четыреста на северо-запад, стал ступать медленнее, осматривая землю так, словно искал грибы. Дойдя до зарослей бузины, опустился на колени, заполз в самую гущу кустов и, приподняв и отодвинув люк лаза на толщину пальца, сказал в образовавшуюся щель:

– Лейпциг.

– Варшава, – раздалось в ответ.

Коронер намерился было сдвинуть люк лаза в сторону, чтобы полностью обнажить вход в землянку, и тут вдруг услышал сзади совершенно неожиданное:

– Руки вверх!

Он медленно повернул голову. Так и есть. Опять Ивашов! Проглядел-таки погоню…

– Я сказал, руки вверх! – четко выговаривая каждое слово, произнес Егор, прицелившись из револьвера прямо в лоб Рыжакова.

Стойка на коленях – не самое удобное положение для броска на врага. Одно движение, и из ствола револьвера, смотрящего своим черным зрачком точно в лицо, вылетит небольшая порция свинца, однако вполне достаточная, чтобы оборвать жизнь. Этот младший лейтенант не станет рассусоливать и медлить. И в случае опасности нажмет на курок, не раздумывая…

Мать его!..

– Ты чего кипятишься, младший лейтенант? Будь благоразумнее, давай договоримся… – поднял руки Коронер.

– Встать! – приказал Ивашов, отступив от Рыжакова на два шага.

Тот, не опуская рук, поднялся с колен.

– Послушай, Ивашов…

– Повернись! – снова приказал Егор.

«Сейчас я повернусь, он заведет мне руки назад и свяжет их. И на этом все! Со связанными назад руками не убежишь…»

Коронер напрягся и повернулся спиной к Ивашову. В этот момент младший лейтенант сделал несколько шагов вперед, и он молниеносно прыгнул вбок, одновременно подтянув руку к кобуре, чтобы выхватить пистолет. Но сделать этого не успел. Пуля, выпущенная из револьвера младшего лейтенанта, зло ожгла плечо, и правая рука вдруг отказалась слушаться. Коронер упал в траву и, скрежеща зубами от боли и ненависти, зажал здоровой рукой рану.

Ивашов наклонился над ним и, достав из его кобуры пистолет, предупредил:

– Лежи, Коронер, иначе я прострелю тебе еще и ногу и заставлю до части ползти!

– Будь ты неладен, младший… – Не договорив, Коронер глухо застонал.

– Ну-ну… – Егор подошел к сдвинутому люку, закрывающего землянку, и, опустив голову, крикнул: – Выходи!

– Щас, – глухо донеслось из-под земли.

– Выходи, иначе гранатами закидаю!

Ему никто не ответил.

– Здесь! Здесь он! – раздался вдруг громкий юношеский голос, и из-за деревьев вышел молодой красноармеец из взвода разведки с автоматом наперевес.

Через несколько минут к кустам бузины подошли еще несколько разведчиков во главе со старшиной Колоновым.

– Опять воюете, товарищ младший лейтенант, – усмехнулся старшина, подавая Ивашову руку для пожатия. – Все-то вам неймется… Сидели бы себе спокойненько в штабе, как другие. Что-то вы какой-то неуемный, будто бы и не штабист вовсе.

– Не штабист я, а оперативник, – недовольно высказался Ивашов.

– Теперь вижу, что медаль-то не зря получил. В начале войны такими наградами не разбрасывались. – Оглядевшись, старшина добавил: – В прошлый раз, кажись, мы здесь с вами уже бывали. Только вот вернулись без улова. А нынче, я гляжу, у вас в руках целый фазан, – и недобро посмотрел на лежащего в траве капитана Рыжакова.

Красноармейцы старшины Колонова тоже смотрели на помначштаба полка по оперчасти… Кто с удивлением, смешанным с презрением, а кто и с ненавистью: уж больно не любили предателей ребята из пешей разведки.

Подошли автоматчики численностью до полувзвода, и вместе с ними запыхавшийся сержант Масленников. Одна сторона его лица крепко припухла и отдавала синевой. Глаз заплыл и превратился в щелочку…

– Живы! – обрадовался сержант, увидев своего командира целым и невредимым. – А я-то уж думал. Сначала один, а потом вот другой…

– Жив. Рано ты меня хоронишь, – усмехнулся в ответ Ивашов. – Как нашли-то меня так быстро?

– Так по лошадке же, которую вы увели у начштаба, – попытался улыбнуться сержант. – Ну, и по брошенной вот этим гадом «полу– торке»…

Масленников посмотрел на лежащего Рыжакова. Ему очень хотелось вернуть капитану должок и хотя бы пнуть его носком сапога под ребра. Но он не решился: его командир вряд ли это одобрил бы.

– Вот та землянка, что мы в прошлый раз искали, – повел подбородком в кусты бузины Егор, обращаясь к старшине Колонову. – Там еще один фазан прячется. Думаю, что покрупнее… Наверное, тот самый, что тогда в меня стрелял. А может, он и не один там…

– Ну, так мы их щас выкурим, – заявил Колонов, снимая автомат с плеча. – Шакуров, Малюк – за мной!

Зайдя сбоку так, чтобы его не достала пущенная из глубины землянки очередь, он отодвинул люк лаза, полностью освободив вход. Потом вытянул над лазом руку и быстро убрал. Выстрелов не последовало.

Передернув затвор автомата, Колонов пустил в лаз длинную очередь и прыгнул в него, продолжая стрелять. Вслед за ним в лаз спустились Шакуров и Малюк.

Какое-то время было тихо. Потом из землянки донеслось:

– Товарищ младший лейтенант, спускайтесь!

Ивашов протиснулся в лаз, нащупал ногами ступени и, придерживаемый разведчиками, оказался в землянке. Представляла она собой два помещения, квадратов по пятнадцать каждое, с деревянным полом и деревянным потолком-настилом. Освещение проходило через замаскированное оконце. На ночь оконце закрывалось изнутри чем-то наподобие ставен, чтобы был не виден свет от двух керосиновых ламп, висевших под потолком.

Посередине одного из помещений, в углу которого стоял топчан, находилась железная печка с плитой, на которой при желании можно было приготовить себе горячую пищу. В этом же помещении, которое Егор обозначил для себя, как спальню, в нише, закрытой занавеской, имелся запас продуктов едва ли не на полгода.

В другом помещении, со столом и лавками, также имелась ниша. В ней стояли оружие и рация в чемодане с металлическими уголками. В большом ящике стола лежали две офицерские полевые сумки-планшетки. В одной была топографическая карта-двухверстка, сложенная гармошкой, и разные солдатские и офицерские документы с пустыми бланками под печатями, а в другой – деньги. Тысяч триста, не меньше. Старшина Колонов даже присвистнул, увидев такие толстенькие пачки денег.

– Вот ведь, а? – заявил он. – Настоящий дом. Живи не хочу.

– Да, дом, – согласился Ивашов и хмуро добавил: – Только пустой.

– Значит, ушел вражина, – разочарованно произнес старшина Колонов. – Но как?

Егор огляделся. Потом прошел в «спальню», осмотрел пол и стены. Взгляд его остановился на топчане. Он подошел, наклонился и отодвинул его от стены, обнажив лаз подземного хода:

– А вот как…

Сыч скорее почувствовал, нежели услышал шаги и шорох. Схватив автомат и подойдя к лазу, изготовился к стрельбе.

Лаз пополз в сторону. И когда образовалась щель толщиной в палец, он услышал:

– Лейпциг.

Это был пароль для Коронера, если ему будет грозить опасность.

– Варшава, – произнес Сыч в ответ и опустил автомат. И тут послышалось совсем неожиданное:

– Руки вверх! Я сказал, руки вверх! Встать!

Это произнес не Коронер, а кто-то другой, более высоким голосом. Значит, он привел с собой «хвост», и опасность грозит уже ему, Сычу.

– Повернись…

Слова просачивались через щель в лазе и были хорошо слышны Сычу. А потом стало тихо. Похоже, тот, кто пришел следом за Коронером, вяжет его.

Выстрел! Он громыхнул так, словно кто-то выстрелил над самым ухом Сыча. Потом он услышал звук падающего тела и продолжительный стон. Кто-то в кого-то явно попал. Вот только кто в кого?

Затем послышался неясный говор, после чего Сыч отчетливо услышал:

– Выходи!

Это было уже обращено к нему. Значит, пулю получил Коронер…

– Щас, – желчно ответил Сыч и бросился к топчану. Отодвинул его, юркнул в лаз подземного хода, вытянув руки, приподнял топчан и поставил его на место: если и найдут этот вход, то не сразу.

Держа автомат в руках, он, пригнувшись, побежал, задевая плечами стены, по узкому и невысокому земляному туннелю к потайному выходу, холодея от мысли, что землянку обложили, и на той стороне подземного хода его поджидают красноармейцы с автоматами. Шагов за пять до выхода пошел тихо, на цыпочках, в надежде услышать, что там творится наверху.

Дойдя до лаза, остановился, постоял с полминуты, слыша, как стучит его сердце, затем поднялся по ступенькам и затаив дыхание сдвинул люк лаза. Снова прислушался, выглядывая вверх. Затем полностью сдвинул люк вбок и медленно высунул голову. Сквозь густую заросль кустов не было видно, что творится вокруг. А может, вокруг землянки в радиусе ста метров уже стоит оцепление, и он сейчас внутри него? Прорываться с боем? Затаиться до ночи?

Не выход! Время сейчас работает против него. Надо уходить, и немедленно!

Сыч ужом выполз из потайного хода. Вокруг, кажется, никого: ни шума, ни голосов. Метров сто прополз, огибая высокую траву, потом поднялся и, пригибаясь и петляя, побежал на северо-запад в сторону Писаревки, не особо заботясь о том, чтобы не оставлять следов.

В нескольких километрах от Писаревки залег. Он знал, где имеется «коридор», по которому можно проскочить линию фронта, но все равно решил дождаться ночи.

Тронулся в половине первого пополуночи. Шел медленно и осторожно. Так, чтобы его не учуял даже зверь.

За последним перелеском, за которым начиналось открытое пространство, снова пополз. До проволочного заграждения немцев. У самого заграждения поднялся, бросил на землю автомат, поднял руки вверх и тотчас был освещен несколькими электрическими фонариками. Один из немцев с погонами унтер-офицера светил прямо ему в лицо.

– Wer?[10] – спросил унтер.

– Дойч агент, – ответил Сыч.

Немец придирчиво осмотрел Сыча и указал на проход в проволочном заграждении:

– Geh dahin[11].

Сыч кивнул и прошел через несколько рядов колючей проволоки. Один из солдат, что был с унтером, обыскал его и кивнул унтер-офицеру: все чисто.

– Hinter mir[12], – произнес унтер и пошел вперед к траншее, начинающейся сразу за проволочным заграждением. Сыч следовал за ним. Два рядовых немца, один с ручным пулеметом, а другой, очевидно, на подхвате, проводили его взглядами.

– Spion, – сказал тот, что был за пулеметом.

– Sicherlich[13], – ответил другой.

Траншея закончилась землянкой, из-за брезентового полога которой просачивался свет. Унтер-офицер отдернул брезент:

– Erlauben sie mir, herr Leutnant?[14]

– Hereinkommen[15], – прозвучало в ответ.

За столом, прищурившись, сидел господин Альгорн, заместитель капитана Мишелевского лейтенант Ганс Алиш.

– З прибытьем! – произнес он, коверкая русский язык.

– Спасибо, – поблагодарил Сыч.

– Как дьела?

– Паршиво, – признался Сыч.

– Что значит: парщиво? – переспросил Альгорн.

– Это значит: скверно, – пояснил Сыч.

– Плехо? А почьему? – поднял брови Альгорн.

– Агент Коронер либо ранен, либо убит.

– Йэго э-э-э… разоблачали?

– Да, – коротко ответил Сыч. – Мне едва удалось уйти. Землянку обнаружили.

– Об етом надо немедленно сообщать капитан Мишелевски, – озабоченно произнес Альгорн.

– Сообщайте, – устало произнес Сыч.

– Ви устали. Вам надо отдых… Rauchen… э-э-э… курите…

Лейтенант протянул Сычу пачку дрезденских сигарет «Imperium». Сыч, до этого никогда не куривший, взял сигарету, помял ее в пальцах, прикурил от предложенной спички и глубоко затянулся.

Дым сигареты не был ни сладким, ни при– ятным…

И как такая гадость может кому-то нравиться!

Примечания

1

Освобождение от отправки на работу в Германию. (Здесь и далее прим. автора.)

2

Гречуха М.С. – Председатель Президиума ВС УССР.

3

Бирочник – мастер по подделке паспортов и иных документов (жарг.).

4

Стой! (нем.)

5

Кто идет? (нем.)

6

Назовите пароль! (нем.)

7

Ты просто… (нем.)

8

Прошу, господин капитан (нем.).

9

Компра – компрометирующие материалы.

10

Кто такой? (нем.)

11

Иди туда (нем.).

12

За мной (нем.).

13

Наверное (нем.).

14

Разрешите войти, господин лейтенант? (нем.)

15

Здесь: Входите (нем.).

Content

Евгений Сухов
Агент немецкой разведки

Глава 1 В добрый путь!

Глава 2 На волосок от смерти

Глава 3 День рождения с «красненьким»

Глава 4 Камень след не держит

Глава 5 Анахорет

Глава 6 Пропавшие папки

Глава 7 Восемь агентов старшего лейтенанта Хромченко

Глава 8 Две радиограммы

Глава 9 Где правда?

Глава 10 Допросы…

Глава 11 Кто убил писаря Епифанцева?

Глава 12 На ловца и зверь бежит

Глава 13 Следы диверсанта

Глава 14 Сомнения оперуполномоченного Ивашова

Глава 15 Выстрелы в ночи

Глава 16 Это Рыжаков…

Глава 17 Западня для Коронера

Глава 18 Все воюете, командир

Примечания