Наталья Колесова

ДРАКОНИЙ ЖЕМЧУГ

Она вынырнула из воды так стремительно, словно ее подтолкнули снизу. Может, какой-то мульквисин, водяной дух, озаботился, заметив, что ей уже не хватает воздуха? Бабушка поговаривает, неподалеку от деревни обитает добрая душа утопшей хэнё,[1] которая присматривает за незадачливыми ныряльщицами. Может, так оно и есть.

Девушка выдохнула, как ее учили, издав что-то вроде гортанного звука «а-а-ох» для восстановления дыхания. Приблизилась к пустой тыкве с грузилом, плававшей в темной воде подобно оранжевому солнцу, сбросила в сетку добычу — рапаны да трепанги — и, подталкивая ее перед собой, поплыла к лодке дедушки Хван Гу. Старик, единственный на всю округу ныряльщик-мужчина, бессовестно спал, а ведь должен зорко следить за погодой, за морем и за ней самой! Даже когда девушка перевалила через борт добычу, а потом влезла и сама, и лодку заметно качнуло, продолжал дрыхнуть, сложив на животе руки, с закрытыми глазами, маленький, морщинистый, невозмутимый и благостный. Ни дать ни взять статуэтка просветленного Будды, какие в храме стоят.

Если не знать, конечно, какой он вредный и злоехидный. Ха На обтерлась, натянула одежду и осторожно коснулась руки Хван Гу.

— Дедушка?

— Чего так рано вернулась-то? — не раскрывая глаз, бормотнул тот. — Лентяйка ты, никчемная девчонка!

— Уже полдень, дедуля, — спокойно сообщила Ха На. — Хватит на сегодня.

— И что полдень? — привычно разворчался тот. — Придумали тоже — полдень! Мы вот в ваши годы…

Известно, что сейчас наговорит. Мол, когда он был молод, они на берег вообще не выходили. И днем ныряли, и даже ночью. И летом, и зимой. Как же они тогда всех тварей морских не извели, уму непостижимо! Старик ворчал, не переставая, до самого берега. Может, так грести ему легче? Ха На, не вслушиваясь, сортировала добычу. Большую часть все равно заберет управляющий. Пусть видит, что без обмана — покрупнее да получше для него, а им и мелкие, старые да корявые сойдут. Часть продадут-обменяют, часть сами съедят.

Вытащили лодку на берег. Пока Ха На собирала сетки и ножи, старик шустро наклонился и схватил уроненного под скамью морского окуня. Рыба трепыхалась в его кривых из-за больных суставов, но все еще цепких пальцах.

— Ну-ка, что тут у нас?

И проворно сунул окуня за пазуху.

— Дедушка! — испуганно воскликнула Ха На, обшаривая берег взглядом. Обычно хэнё относили добычу прямо к дому чиновника, но иногда управляющий являлся на берег сам, дабы уличить их в воровстве — утаивании податей. В этот раз обошлось.

— Чего? — недовольно отозвался Хван Гу и поковылял по берегу прочь, придерживая одной рукой ворот чогори,[2] а другой — занемевшую спину. С одной стороны, красть нехорошо, опасно. С другой — морской окунь — добыча редкая и вкусная, а старик все равно вечером притащит рыбу к ним домой, чтобы съесть вместе…

Делянка их была скудной, бабушка болела все больше и все чаще оставалась на берегу, а подати только росли. Опять будет брань да укоры. И самой-то слушать тошно, а уж в присутствии удачливых товарок… Так что к управляющему Ха На плелась нога за ногу. Надеялась, все к тому времени разойдутся.

Не тут-то было! Народу перед двором уездного главы Ли Мэн Сока сегодня собралось непривычно много. И не только ныряльщицы, но и другие жители. Толпились, возбужденно переговариваясь, вытягивали шеи, толкались локтями, чтобы продвинуться поближе или поделиться чувствами с соседом. Ха На повыглядывала так и эдак, но росту в ней всего ничего, и что было причиной волнения — увидеть не удалось. Может, разбойника какого поймали? Или беглого ноби?[3]

— Что там? Ну что там? — бормотала Ха На, проталкиваясь вперед. Твердое плечо вредной тетки Ма Ро оттеснило ее обратно в толпу.

— Что-что, — проворчала Ма Ро презрительно. — Ссыльного янбана[4] привезли, вот что!

Ссылали на остров нередко, но Ха На видела таких — все больше изменщиков да проворовавшихся чиновников — лишь иногда и краем глаза. Некогда ей. У нее работа, огород, бабушка. Пускай себе живут, лишь бы их пути не пересекались.

— А, — сказала Ха На, потеряв всякий интерес. Принялась искать глазами управляющего: сдать добычу да домой. Нужно еще к шаманке зайти, пусть травок бабушке даст, а то в последнее время совсем плохая стала. Да и то сказать страшно — за шестьдесят уже перевалило! Но если бабушка отправится к духам предков, Ха На совсем одна останется. Надо потом еще и в буддийский храм подняться, попросить монахов написать пожелание здоровья.

— Ух, какой красавчик, гляньте! — Женщины указывали на парня, стоявшего в распахнутых воротах.

Наверное, потому он соседкам понравился, что не походил ни на крестьянина, ни на рыбака, ни уж тем более на ноби: осанка, волосы узлом; руки, за спиной сцепленные. А что одежда простая — так короля обряди в нищего, все равно стать да повадки укажут священную особу. Так и этот. Даром, что молчит и голову склоняет, а все одно видно, с трудом сдерживается, слушая, что чиновник старику — видать, тому самому янбану — вещает. Сын? Секретарь? Ссыльных частенько привозили со всей семьей и челядью — если не было на то другого указа.

— Жалко паренька, заморит ведь господин Ли, — промолвила Ма Ро, добротой никогда не отличавшаяся. — Слыхали, велел поселить их в Становище духов? А все знают, кто туда войдет, не жилец уже!

Вокруг закивали, заворчали. Ха На тоже нахмурилась. Но не потому, что была согласна. Просто ей самой этот заброшенный дом был к душе. С детства туда бегала — сначала от отца, на колотушки скорого, а потом от насмешек ровесников. Была она тогда маленькой да щуплой, что мелкая креветка, а на каждую дразнилку и обзывание вспыхивала и лезла в драку. Попадало, конечно, вот и сидела там часами, зализывая раны на теле и на непомерной, как отец говорил, гордости. Если в Становище и обитали духи, то только добрые: успокаивали, обдували синяки да ссадины, осушали злые слезы. А если уж она придремывала, сны снились только добрые, солнечные и сытные. Она и сейчас иногда в тот брошенный дом заглядывала. Уже не чтобы спрятаться — просто посидеть, подумать. Помечтать. Мечты случались такими странными, что и не расскажи, но могла и находила время мечтать она только там. А теперь что же — и шагу туда не ступи? Будут в Становище какие-то осужденные янбаны жить! Ха На чуть от досады ногой не топнула да в пыль не плюнула. Вот ведь незадача!

Народ загомонил, зашевелился. Повели в Становище ссыльных дворян и пожилых слуг, которых с хозяевами привезли, верно, за негодностью в другом месте. Старик впереди — видно, что устал и тяжел, но от надменности не позволяет себя под локоть поддерживать. «Красавчик», на голову выше, следом шагает, ни на кого не смотрит, лицо злое. Как такой может понравиться? Уж она бы красивым его ни за что не назвала! Ей самой парни добрые да приветливые к душе. Вон как сын господина Ли. Тот нос не задирает, всегда найдет ласковое словечко и для нее, бестолковщины, которая даже глаза на него боится поднять, не то что ответить.

Кое-кто любопытный потянулся следом — надсмотрщики разогнали, от важности чуть не лопаются. Толпа постояла еще, посудачила, но, едва ворота на чиновничий двор закрылись и управляющий вышел, скоренько вспомнили о работе да заботах.

Ха На получила свою привычную порцию брани за небогатый и неказистый улов. Хорошо, с тех пор как бабушка пригрозила управляющему руки оборвать и рыбам скормить, отвешивать затрещины внучке тот остерегается. Ведь прозвище Морская Ведьма старая хэнё получила не только за самые лучшие уловы, но и за нрав крутой.

Даже сейчас, лежа, охая да постанывая, бабушка все одно раздавала приказы и нелестные характеристики и внучке, и заглянувшему таки вечером Хван Гу. Дед жил неподалеку, наведывался от одинокости часто, и Ха На привыкла к их вечным перепалкам. Эти двое с молодости жили в соперничестве и ссорах и свою искреннюю привязанность и поддержку так до сих пор и выражали. Бабушка то и дело хлопала соседа по загребущим рукам: следила зорко, чтобы внучке доставался лучший кусок рыбы и самая большая порция кимчи.[5]

На рассказ о сосланных янбанах неожиданно вздохнула:

— Вот ведь бедняги! Старик да мальчишка норовистый… не привыкли ни работать, ни шею гнуть… сгинут, как есть сгинут! Ха На, ты глянь там, как устроились, может, помощь какая нужна.

У внучки от неожиданности кусок не в то горло пошел. Прокашлялась, глаза вытаращила.

— Бабушка, да на что они нам сдались?!

— Сходи-сходи. В глаза не лезь, просто погляди.

Хван Гу в кои-то веки поддержал «строптивую девчонку»:

— И впрямь, старуха, чего это ты удумала?

Та сидела, закутанная во все одеяла, что есть в доме, — ни дать ни взять крепенький кочан капусты. Глаза прикрыла, будто уснула или внимательно к чему-то прислушивается. Посидела, шумно потянула носом и молвила:

— Чую, ветер меняется.

Ха На тоже принюхалась, море послушала. Не дано ей пока, как бабушке, перемену предсказывать. Но та сейчас говорила вовсе не о погоде. Уставилась на внучку слезящимися глазами и повторила:

— Новый ветер пришел вместе с ними. Так что сходи глянь!

В этот раз и спорщик Хван Гу язык прикусил. Если старая хэнё говорит такое, то с ней и деревенская шаманка не спорит, а делает.

Вот и внучке, хоть и с досадой, пришлось покориться.

Но оттягивала она посещение янбанов как могла — то есть пару-тройку дней. Лишь когда бабушка несколько раз вопросила, побывала ли, да все грознее и грознее, все-таки поплелась к дому призраков… теперь ссыльных. На подходе к Становищу разогнала любопытных деревенских ребятишек, подглядывающих за новенькими. Обругала, затрещины зазевавшимся отвесила, да еще грозно потопала вслед ногами, чтобы сразу не вернулись и не обнаружили, что занимается она тем же самым.

Ха На с детства облюбовала дерево на склоне: сколько лет то кренилось и грозилось упасть в море, столько и продолжало упорно цепляться за скалу. Одна ветка толщиной с ее ногу простиралась прямо над Становищем. Девушка проползла змеей по шершавой коре и прилегла среди густой листвы — невидимая и внимательная.

Сразу видно, обитают здесь уже не духи, а люди. Дом подлатали, как было возможно за такое короткое время. Кое-где свежая кладка; окна со стороны моря за неимением рисовой бумаги прикрыты деревянными ставнями — и то сказать, ветра здесь, на верхотуре, бывают такими, что и сами ставни не мешало бы заколотить; старая печь вычищена и растоплена; терраса отскоблена до белизны; трава между камнями двора вырвана. Работящие у ссыльных слуги, ничего не скажешь!

Вон пожилая женщина что-то в котле помешивает. Ха На потянула носом, не поняла, чего съедобного варят. Старого янбана не видно, а молодой — девушка изогнула шею, оглядывая двор, — вот он! Стоит у каменной полуразрушенной стены, ограждающей дом от крутого склона. Руки за спиной, словно так и связаны со дня прибытия, осанка по-прежнему прямая (правильно бабушка говорит, не привыкли гнуть ни спину, ни шею!). На море смотрит.

Парень молниеносно развернулся — Ха На чуть не отпрянула — и уставился прямо на нее.

— Что тебе надо? — спросил резко. Говор не островной, но Ха На поняла — и слова, и тон. Ей бы задом-задом и удрать, но с испуга мышцы просто превратились в тток,[6] и девушка шмякнулась с ветки на камни двора. От удара пришла в чувство, вскочила, готовая и бежать, и драться, если придется. Молодой хозяин тремя большими шагами оказался рядом, схватил за плечи — пальцы ровно когти, не вырваться!

— Что-ты-здесь-делаешь?!

В такт каждому своему слову еще и встряхивал ее. И захочешь-то, ничего разумного не скажешь! Еще и сунулся к самому лицу девушки, недобро сощурив глаза:

— Шпионишь?!

Ха На растерянно заморгала: ну да, шпионит. По приказу бабушки. Но, похоже, парень кого другого имел в виду, уж очень разозлился, излупит вот-вот. А силищи в нем, судя по мускулистым рукам и широким плечам, немало — видно, что на мясе рос! Девушка начала изгибаться и вырываться. Поняв, что она сейчас выкрутится из его хватки, янбан перехватил ее так, что Ха На оказалась прижата к нему спиной. Еще и руки сцапал за запястья. Оставалось только биться затылком в его грудь да лягаться — но соломенные сандалии мягкие, хоть бы что ему.

— Ну и что дальше? — выдохнул он ей в ухо. Вроде даже и весело. Ха На застыла в угрюмом раздумье. Замершая с ложкой в руке повариха глядела на них, открыв рот. Больше на дворе никого не было, только птицы чирикали, да плясали на камнях солнечные пятна. Где старый господин, где остальные слуги? Кто образумит этого гневливого янбана? Ха На вздохнула.

— Пусти, — пробормотала, глядя перед собой.

Сжал еще сильнее — аж ребра хрустнули. Встряхнул.

— Как разговариваешь?!

— Пусти…те, — подумав, добавила: — Господин.

— Ответишь, кто послал шпионить, — отпущу.

— Бабушка, — честно ответила Ха На.

За спиной помолчали.

— Что еще за бабушка?

— Моя.

— И зачем она тебя послала?

— Тревожилась, как вы устроились. За здоровье старого господина. За благополучие молодого господина, — добросовестно изложила Ха На. Про перемену ветра говорить не стала — и сама не понимала. — Может, помочь надо чем.

Хватка немного ослабла.

— А что, твоя бабушка какая-нибудь богатая госпожа?

— Нет, почему, хэнё она, — удивилась девушка. Жесткие руки разжались так внезапно, что Ха На чуть не упала. Парень рывком развернул ее к себе.

— Меня что, жалеет какая-то… ноби?!

Близкое холеное — не палило его солнце на рисовых полях, не просаливала морская вода, — злое лицо. Отчего-то забота оскорбила его куда больше, чем выдуманное им самим шпионство. Кто ищет обиды, найдет ее себе всегда и всюду; радовался бы, что хоть кто-то о нем беспокоится и добра желает! Открыла рот Ха На, чтобы парня вразумить… но пожала плечами, на которых лежали тяжелые руки. Кто она ему? Раз родители не воспитали как должно, уже не переломишь; что выросло, то выросло… Только и сказала:

— Здравствуйте, тетушка!

Женщина у печки спохватилась, рот закрыла, руки под фартук спрятала и даже поклонилась суетливо — от растерянности.

Парень вновь встряхнул незваную гостью за плечи — да так у нее голова в конце концов отвалится! Прошипел:

— Со мной говори!

А толку-то? Ха На уставилась в близкие недобрые глаза и постаралась произнести со всей возможной кротостью:

— Я ответила на все ваши вопросы, господин. Прошу, отпустите меня.

Не получилось: видать, островная вежливость была ему не по вкусу.

— Смотрю я, здесь и девки, и ноби слишком наглые — прямо в глаза глядят! Проваливай, да чтобы больше я тебя здесь никогда не видел!

Еще и в спину подтолкнул так, что Ха На, пролетев через полдвора, упала, ладони и колени о камни разбив. Вставала медленно, отряхивая руки и юбку. Вместе с пылью пыталась выхлопать из себя злую обиду. Сам-то давно в зеркало смотрел? Сосланный, из имущества только гонор да память о лучших денечках, а туда же — вана[7] из себя строит!

Иногда уесть сильнее может вовсе не ругань, а простая насмешка. Ха На согнулась в притворно-почтительном поклоне.

— Простите, господин, что докучаем вам ненужной заботой и вниманием! Если б знали, что вы тут на золотых блюдах небесные дары вкушаете, то и близко бы к вашему нефритовому дворцу не подошли!

И, повернувшись, похромала к выходу со двора. Услышала за спиной разъяренное «Ах, ты ж!». Попыталась увернуться, но янбан вновь ухватил ее — теперь за косу.

— А ну стой!

— Вижу, развлекаетесь?

Оба глянули в сторону ворот. Там, прислонившись плечом к камню, стоял улыбавшийся Ли Сын Хи. Сын чиновника Ли. Тот самый, при виде кого у девушки слабели колени и горели щеки. И сейчас он видит ее такой: грязной, жалкой, злобно схватившейся с безмозглым задирой!

— Отпустите девочку.

Но янбан лишь намотал косу на кулак, подтащив к себе зашипевшую от боли хэнё. Смотрел, откинув голову и подняв брови. Хотя и был он пониже чиновничьего сына, получилось все равно свысока. Может, этакому взгляду как раз в столицах и обучают. Но Ли Сын Хи с его ростом, открытым взглядом и солнечной улыбкой смотрелся, по мнению девушки, куда внушительней.

— А это что, твоя ноби?

— Нет, королевская хэнё. Не знаю, чем уж она перед вами провинилась, но уверен, не со зла. Отпустите девочку.

Ха На скосила глаза на янбана. Тот тоже улыбался. Но улыбка вопреки обыкновению делала его лицо еще злее и надменнее.

— А то что?

Сын Хи демонстративно вздохнул.

— А то покалеченная хэнё принесет в казну мало податей. И за это ее потом еще и наказать придется.

Янбан некоторое время смотрел на него сощуренными глазами, потом резко разжал пальцы. Ха На тут же предусмотрительно отскочила в сторону. Потерла горящую припухшую кожу затылка — удивительно, что еще волосы с корнем не вырвал! Бочком прошла в воротах мимо сына господина Ли.

— Постой, — сказал тот, подняв руку, но ее не коснувшись. — Как здоровье твоей бабушки, Ха На?

— Ей лучше, господин, — отозвалась девушка, упорно глядя себе под ноги. Знала, что, если посмотрит в его приятное приветливое лицо, язык просто онемеет.

— Это радует. Иди же.

Ха На низко поклонилась, исподлобья бросила многообещающий взгляд на ссыльного янбана — тот взирал хмуро — и быстро-быстро пошагала по еле видной тропинке к деревне.

* * *

Девчонка стала ему неожиданным спасением.

Ким Сон[8] Ён был как будто оглушен всем происходящим: внезапный арест отца, скорый несправедливый суд, лишение всего имущества, расставание со столицей и с родным домом, долгое мучительное путешествие… Во время плавания отец страдал морской болезнью и не поднимался на палубу. Зато молодой человек почти все время находился наверху, дыша полной грудью и рассматривая горизонты с торчащими то там, то сям туманными островками. Здесь, в Южном море,[9] можно было воочию убедиться, что родная страна — действительно «страна тысячи островов». И на самый большой из них сейчас везли его семью. Вернее, то, что от нее осталось: отец, он сам да пара старых домашних слуг.

Но в плавании — то ли из-за созерцания безбрежной водной глади, сливающейся с небом, вечно движущихся волн, которых не беспокоят песчинки человеческих судеб; то ли потому, что в душе или в памяти ворочалось нечто столь же огромное, готовое вырваться наружу, — тоска отступила, и настроение стало неожиданно приподнятым. Словно морской ветер, ветер перемен обещал что-то грандиозное и захватывающее.

Вот тебе и грандиозное!

Чиновник Ли Мэн Сок, олицетворение здешней уездной власти, с лицом хитрым и продажным, не скрывающий злорадства по поводу судьбы рухнувшего с такой высоты министра Кима. И они с отцом теперь будут зависеть от его прихотей и милостей! Жилище дряхлое, убогое, стоящее на всех ветрах вдали от городка и даже от рыбацкой деревни. Им предстоит провести всю оставшуюся жизнь среди рыбаков, крестьян и ноби…

Девчонка с глазами любопытного зверька, дерзкая и верткая, внезапно вытряхнула Сон Ёна из серого тумана меланхолии, как из заточения в пыльном мешке. Целых полчаса он не думал о несправедливости бытия, о потерянной фамильной чести, о своей разрушенной жизни. Злился, ругался, даже немного дрался — и все это безотносительно собственной печальной судьбы.

Сынок чиновника Ли пришел поглазеть на него и мимоходом девчонку выручил.

Но как хэнё смотрела на этого самого Ли Сын Хи! Словно на божество какое. Видно, что влюблена в его смазливую физиономию, сладенькую улыбочку и слова. А раз уж тот за нее вступился, теперь и вовсе голову потеряет! Молоденькая дурочка. Не соображает, что ныряльщица сыну чиновника не ровня. Что ж ее бабка нашла время побеспокоиться о совершенно чужих людях, а о собственной внучке и сердце не болит?

На следующее утро Сон Ён впервые вышел за пределы своей добровольной домашней тюрьмы. В деревню решил не ходить: ни к чему устраивать из собственной персоны развлечение для простолюдинов. И так уже наглазелись в первый день, да еще и подсматривают то и дело за их обустройством на новом месте. Молодой человек спустился к морю, побрел вдоль кромки воды. Рыбачьих хижин и причалов здесь не наблюдалось, берег был безлюдным. Сон Ён ступал по черным камням на самой границе суши и моря, машинально стараясь не замочить ног. Давний запрет шаманки, приглашенной к часто и тяжело болевшему сыну семьи Ким (до двадцати пяти лет не окунаться в морскую воду и не носить ничего зеленого), все еще действовал, хотя уже давно ни он сам, ни родные не вспоминали, ради чего те правила соблюдаются.

Поодаль от берега покачивалась лодка с одиноким неподвижным рыбаком. Зато в воде рядом кто-то плескался. Дельфин кормится? Он прищурился: не-ет, вынырнувшая из воды голова ни дельфину, ни тюленю не принадлежала. Ино[10] тоже вроде бы свои роскошные волосы в обычный узел на затылке не завязывают… Значит, хэнё. Когда женщина вновь ушла под воду, он машинально начал отсчет. Одна минута, другая… Сон Ён нагнулся вперед, вглядываясь в воду. Не пора ли уже задремавшему подручному самому нырять за ныряльщицей?

Выплыла! Он вздохнул с облегчением, только сейчас заметив, что и сам все это время сдерживал дыхание — до боли в груди и черных мошек в глазах. Кажется, хэнё решила, что на сегодня достаточно, забралась в лодку. Сонный рыбак встрепенулся и погреб к берегу. Встречаться с ними не хотелось, и молодой человек отправился дальше. За спиной проскрежетало о камни днище вытаскиваемого суденышка. Неразборчиво заговорили. Неразборчиво не только потому, что звуки относило ветром, но и из-за этого их варварского островного диалекта. Хорошо, если одно слово из трех понятно. Вот не думал, не гадал, что придется в собственной стране изучать родной язык, будто иноземный…

Сон Ён не то чтобы услышал шаги, скорее, почувствовал движение за спиной. Машинально обернулся и чуть не отпрянул — перед ним стоял низенький, ростом ему по пояс, старичок: ни дать ни взять здешний харубан![11] Глядел с задиристым бесстрашием в блеклых глазах. Молодой человек не сразу понял обращенный к нему вопрос:

— Почто ходишь там, где хэнё работают, парень?

Можно было проигнорировать столь неуважительное обращение: обычно «подлый люд» в его присутствии кланяется, срывая шляпу, и не разгибается, пока янбан не пройдет. Но Сон Ён невольно заинтересовался:

— А почему нельзя?

Старик от возмущения подпрыгнул, попытавшись ткнуть сухоньким кулаком в грудь — Сон Ён машинально уклонился от удара.

— Он еще спрашивает! Спрашивает еще!

Молодой человек снова увернулся и, мельком глянув поверх головы старика, уронил челюсть. Теперь стало понятно — почему.

Стоявшая возле лодки хэнё надевала сокчхиму.[12]

Сон Ён успел увидеть стекавшие вдоль тела распущенные влажные волосы, острые маленькие груди, изгиб бедер, тень внизу живота, прежде чем лицо его полыхнуло жаром. Спохватившись, он отвел глаза, сконфуженно повернулся и пошел по берегу прочь, следя, чтобы невольно не ускорить шаг под аккомпанемент летящих в спину неразборчивых, но явно ругательских слов старика.

…Конечно, хэнё плавают без одежды; на глубине что юбка, что штаны — тяжкий якорь, тянущий ко дну. Видно, в деревне заведено не выходить на берег, пока неподалеку работают ныряльщицы. Однако женщины на острове и впрямь бесстыжи: она ведь даже не попыталась скрыть свою наготу в воде или хотя бы за лодкой. Или что… хотела, чтобы он ее увидел?!

Сон Ён замедлил шаг и все-таки обернулся — достаточно далеко ушел от задиристого старика и непристойной хэнё. Парочка поднималась по дорожке в деревню. Женщина несла в одной руке сетку с добычей, другой пыталась ворошить-сушить все еще распущенные волосы. Ветер донес обрывки ее смеха. Ныряльщица тоже оглянулась, и Сон Ён наконец узнал вчерашнюю нахальную девчонку, подглядывавшую за ним в его собственном жилище.

Ну что ж, теперь они квиты!

* * *

Ха На опознала его еще в лодке — кто бы иной праздно шатался по берегу в подобной одежде и с подобной осанкой? Только янбан-невежа! Для чего, интересно, тогда приходил к нему молодой господин Ли? Тоже беспокоился о ссыльных по щедроте своего сердца? Или по приказу отца приглядывал, кабы чего непотребного не учинили? В любом случае появился он вовремя, спас и ее, и янбана. Или ей быть отлупленной, или ему — исцарапанным. Не должно драться с благородными. А правда, что у них кровь другого цвета? Так и не узнала!

Ха На одевалась неспешно, рассматривая сегодняшний улов и прикидывая, что можно на него выменять. Раз парень из-за своей надменности по сторонам не глядит, наверняка и их лодку не заметит, чего его бояться и стесняться? Но дедушка Хван Гу все же бросился следом за «красавчиком» — воспитывать. Воспитаешь такого, как же! Тот, наверное, и половины слов не понял. А другую половину мимо ушей пропустил и дальше себе пошел.

…Бабушка вдоволь повеселилась над возмущенным внучкиным рассказом о посещении ссыльных, да и дед не отставал, шуточками непристойными сыпал. Все допытывался, как и за что ее парень хватал. Вот ведь… харубан болтливый! А отсмеявшись, бабушка велела привести служанку дворянскую: мол, коли женщина разумная, с ней и поговорит. Так что теперь нужно было как-то извернуться: и служанку изловить, и вспыльчивому янбану на глаза не попасться…

Получилось все само собой — служанка повстречалась Ха На на ярмарке. Чужачку можно было заметить сразу: и по незнакомому лицу, и по непривычно полосатой расцветке чхимы, и по манере держаться — одновременно и неуверенно, и малость надменно (домашние слуги отчего-то считают себя куда важнее обычных ноби, и даже свободных). Вот так удача! Девушка, бросив торговаться, кинулась той наперерез. Служанка даже отшатнулась, прижимая к груди сумку.

— Как поживаете, тетушка? — поклонившись, выпалила Ха На. — Помните меня?

Приглядевшись, та слегка расслабилась. Улыбнулась.

— Здравствуй, девушка. Как твоя коса, цела?

Ха На перевела про себя ее странный говор и постаралась сама произнести медленнее и проще:

— Цела. Моя бабушка хочет вам помочь. Идемте к ней.

— Ишь ты! — вмешалась вездесущая тетка Ма Ро. — С чего это старая ведьма так раздобрилась?

Ха На бросила на нее косой взгляд, но в перепалку не вступила: известно же, как свяжешься с этой горластой… Поманила служанку:

— Пошли-пошли.

Женщина неуверенно обвела взглядом лица зевак — любопытные, усмешливые, недобрые, — подобрала подол и поспешила следом.

Ступила к ним на двор осторожно, оглядываясь. Ха На осмотрелась вместе с ней. Дворик-то — обойти парой-тройкой хороших мужских шагов. Горшки для хранения кимчи, воды и кособокая печь. Дом в несколько раз меньший, чем Становище призраков (теперь янбанов, поправилась Ха На), обнесен обычной оградой из черного камня, защищающей от ветров и чужих взглядов. Перед входом повешено старое-престарое полуслепое зеркало: пытающиеся проникнуть в дом злые духи увидят свое отражение и улетят, испугавшись. Ха На втихомолку считала, что и добрым духам в него смотреться не стоит. Она сама-то выглядела в зеркале как невнятное желтое пятно…

Женщины не сразу, но разговорились: из дома доносились сухой смех-кашель бабушки и негромкие смешки гостьи. Вот пусть теперь через служанку и помогает. А у Ха На и без того дел невпроворот. Но когда бабушка приказала отдать ссыльным выловленные сегодня морские ушки… Уж на что Ха На почтительная внучка (как она сама считает, не по мнению бабушки), и то возмутилась, заспорила — от запальчивости даже при постороннем человеке. Это с чего ж она должна каким-то преступникам-бездельникам свое кровное отдавать?! А что они будут вечером кушать сами? А на что они станут выменивать просо? А…

Бабушка пристукнула батожком — она теперь с ним расстается только в воде, да и то потому, что деревянная палка нырять не желает. Топнула, прикрикнула, еще и умудрилась достать-огреть упрямую внучку. Пришлось отдавать, хоть и с мысленными проклятьями: чтобы тому молодому злобному янбану подавиться ими, вкусными да жирными! С жалостью и жадностью Ха На смотрела вслед рассыпавшейся благодарностями тетеньке. Бабушка еще и лекарство из орехов дерева Биджо дала — для занемогшего старого янбана. Дворянская служанка Мин Хва о подобном чудодейственном средстве даже не слыхивала; видно, такое лечебное дерево растет только на острове. Есть чем гордиться.

Чем можно гордиться еще, Ха На не задумывалась. Их уездный город наверняка куда меньше столичного. Да и земля за Южным морем, откуда на остров присылают преступников, а также губернаторов провинции, уездных и окружных чиновников, говорят, безграничней океана. И что с того? Разве там такие, как они с бабушкой, живут лучше и сытнее? Эка невидаль — большие города! Да там и шагу не шагни, чтобы кого не толкнуть, теснотища — жуть. И про хэнё слыхом не слыхивали. Чем бы она там на рис зарабатывала?

Поймав себя на том, что спорит и доказывает все это самой себе, Ха На разогнула затекшую спину от огородных грядок и, заслонившись рукой, посмотрела на садящееся солнце. На самом деле она до страсти любила слушать истории моряков и приезжих. И пусть те частенько привирают, оттого рассказы еще интереснее. Что бы тому молодому янбану не быть поучтивей? Тогда бы она могла вволю расспросить его о том о сем. Видно же, что образованный, поездил немало, а то и учился в Срединной стране[13] и самого императора, владеющего миром, видел! Ха На даже закряхтела от сожаления и досады. Досадовала наполовину на янбана, а наполовину на саму себя — правильно старики говорят, характерец у нее тот еще! И чего тогда с дворянским сынком сцепилась? Извинилась бы за беспокойство — и была такова. А там, глядишь, и он бы со скуки разболтался…

Ха На сердито хлопнула себя по затылку: не иначе как солнцем напекло! Придумала тоже — разговорится! С ней! Да из-за своей спеси высокородной он в ее сторону даже не глянет, не то что рот лишний раз раскрыть!

* * *

Сон Ёну было настолько тоскливо и муторно, что сейчас бы он обрадовался даже обществу мелкой ныряльщицы. Отец почти все время спал, а когда не спал, молча смотрел сквозь сына и сквозь темные убогие стены — в благословенное прошлое или в безрадостное будущее. Со слугами много не наговоришь: тоже подавлены катастрофой, постигшей славный дом Кимов, испуганы незнакомой обстановкой и недружелюбием жителей острова. Да и характер молодого хозяина к излишней болтовне тоже не располагает. Как глянет недобрым глазом, строгой бровью поведет… с детства был неласков и не приветлив, с возрастом, правда, нрав научился укрощать, но сейчас вот-вот огнем пыхнет… Лучше держаться от него подальше и потише!

Да и ему самому для общения со слугами хватало пары слов.

Еще этот Ли Сын Хи — сынок уездного чиновника, пришедший вроде бы познакомиться с приезжим ровесником, а на самом деле налюбоваться и насладиться унижением знатной столичной семьи! Сон Ён выдохнул длинно и громко: получился полустон-полурычание. Видеть его, такого самоуверенного и благополучного, и не думать при этом о собственном беспросветном положении просто невозможно!

Хотя Сон Ён очень старался. Он вспоминал и твердил строки конфуцианских трактатов, пытаясь найти в них утешение и философское смирение. До изнеможения бродил целыми днями по окрестным холмам и скалам, чтобы, вернувшись, вытянуться на постели и провалиться в черный колодец забытья без сновидений. Вот и сейчас он бездумно брел по темному берегу, не заботясь о том, что может споткнуться о невидимый в ночи камень, да и вообще полететь с обрыва, сломав себе шею. Такой исход — что скрывать — представлялся ему даже более предпочтительным…

Он облюбовал для своих прогулок берег, на который выходили ворота дома. Местные сюда практически не наведывались, а во избежание новой шокирующей встречи с бесстыжей хэнё и ее драчливым опекуном Сон Ён каждый раз предварительно убеждался в их отсутствии.

Но такое явление увидел впервые: казалось, по кромке воды ползет какая-то морская тварь с сияющей головой. Он приостановился на обрыве, напряженно вглядываясь, и едва не рассмеялся: ну конечно же! Просто по берегу брел человек, держа в одной руке фонарь, а в другой — палку. Приманивает добычу на свет, надо полагать.

Придется подождать, пока тот уйдет подальше, а потом уже двинуться самому. Когда Сон Ён отвернулся от путеводного фонаря, ночь стала еще непрогляднее, и в этой тьме, как в старом зеркале, отразился силуэт ночного рыбака: босые ноги, закатанные штаны, чогори и… черная длинная коса. Конечно, это мог быть и парень, но отчего-то ему показалось…

Сон Ён довольно неуклюже спрыгнул с осыпающегося под ногами склона и, ругаясь на попадающие в обувь мелкие камни, двинулся наперерез.

— Эй!

Палка в руке человека взлетела и стремительно опустилась. Рыбак присел, рассматривая свою добычу.

Не показалось! Девчонка сунула в сетку что-то похожее на змею — а может, то и была водяная змея — и подняла голову.

— Чего шумишь? — сказала укоризненно. — Всех сейчас распугаешь! Какой ты неуклюжий… господин.

Так вот почему мелкая не обернулась и даже не вздрогнула от оклика: давно уже услышала его приближение. Сон Ён досадливо пожал плечами, удивляясь, что раздражается даже на такую малость; не в детские прятки же он с ней играет, в конце концов!

— И много ты в ночи наловила?

Девушка потрясла шевелившейся сеткой.

— Много, не много, сколько поймала, всё наше, — и добавила почему-то с насмешкой: — А то у нас вдруг прибавление семейства случилось! Дедушка, тетушка с дядюшкой, да еще и старший брат. И все как один неумехи!

Родственники какие приехали? Сон Ёна больше интересовало содержимое сетки. Заметив его любопытство, хэнё поднесла фонарь к добыче и, тыкая пальцем, принялась называть каждого морского гада. Сон Ён машинально шевелил губами, повторяя. Чувствовал он себя при этом дитем неразумным или вовсе чужеземцем… Да и то сказать, местные названия любую известную вещь превращают в неведомую диковинку.

— А, — сказала девчонка, как будто ей в голову пришла внезапная идея, — ну раз уж ты все равно тут…

Ловко и быстро выковыряла раковину морских ушек, тут же тонко покромсала ножом, полила чем-то, пахнущим пряно, и ткнула моллюском в губы Сон Ёна:

— Ешь!

Он хотел оттолкнуть ее руку, но с удивлением понял, что голоден — как бы не впервые за время, проведенное на острове. Мясо было тугим, упругим, пахло морем, маслом и немного — ее пальцами. Хотя он их не обнюхивал, конечно. Проглотив, увидел на протянутой ладони следующее подношение. Подношение? Скорее, это походило на кормление упрямившегося ребенка с насильственным запихиванием еды ему в рот.

— Ну вот! — сказала девица с удовлетворением. — А то что-то ты схуднул, господин. Да и шляпу не носишь, почернел на солнце, гляди, так тебя скоро с последним ноби спутают!

Из-за этой неожиданной грубоватой заботы Сон Ён великодушно простил бесцеремонность хэнё, да и саму заботу принял — словно темнота как-то сближала их, милосердно ретушируя и чумазую руку помощи, и попранную дворянскую гордость.

…Двое сидели на берегу. Между ними — фонарь; в набегавшей волне на вбитой в песок палке — сетка с добычей. Впервые запах морского берега, сырой, с примесью водорослей и рыбы, не казался тяжелым и отвратительным. Начинает привыкать, наверное.

— Как давно ты ныряешь?

Девчонка пошевелила пальцами, словно решила на них посчитать и ему показать.

— С пяти лет.

— О!

— Ну это еще поздно, — сообщила она честно. — Я слабая в детстве была, мать жалела. А потом умерла, и меня взяла бабушка. Она лучшая хэнё на всем побережье.

Говорила девчонка заметно медленнее, чем в прошлый раз, — наверное, для того чтобы он лучше ее понимал.

— Как твое имя?

— Ха На.

Сон Ён чуть не спросил машинально, к какой семье она принадлежит. Но ноби ведь не имеют фамилий, разве что клички; именуются по хозяйскому дому или, если ноби казенные, по названию местности, в которой проживают…

— А тебя? — живо спросила девица. И добавила: — Господин?

— Господин Ким.

Девчонка скорчила рожицу, которую нельзя было перевести иначе как: ну да, чего от тебя еще ждать? Поколебавшись, молодой человек добавил:

— Мое имя — Сон Ён. Иероглиф «Ён» читается как…

— Знаю, — перебила Ха На, — дракон.

— Откуда знаешь?

Ныряльщица пожала плечами.

— А что тут хитрого? Тут до Ёнвана,[14] Хранителя Востока, рукой подать. Некоторые даже его видали…

— И кому же Чхоннён[15] показывается? — скептически вопросил Сон Ён. — Шаманам и славным полководцам?

— Почему же? Моя бабушка его видела. Он ведь любит нас, хэнё. А тех, кто ему особенно к душе, даже забирает после смерти в свой подводный дворец.

Недостойно смеяться над убогими! Наивная вера в благоволение Ёнвана наверняка скрасила не одну тяжелую жизнь. Сон Ён даже решил подыграть — спросил серьезно:

— И как же он выглядит?

— Как-как! Как и положено! Зеленый, с рогами и четырьмя лапами. Пышет огнем.

— Вы, я смотрю, здесь на короткой ноге со Священными Хранителями! Может, и мне его покажешь?

Ха На глянула снисходительно, как на неразумного ребенка.

— Да как же я тебе его покажу? Мало того что он приходит только к тому, к кому пожелает, так ты еще и плавать-то наверняка не умеешь!

Сон Ён оскорбился:

— Отчего же не умею? Я даже реку Хан преодолевал!

— Речку! — пренебрежительно фыркнула мелкая. — А ты попробуй-ка зайти в море! Там течения! Волны! Да вот прямо сейчас и попробуй!

Он ведь слишком взрослый, чтобы вестись на такие детские подначки? Или она просто хвастается?

— Мне нельзя.

Ха На обрадовалась:

— Трусишь?

— Думай что хочешь, — отозвался он сдержанно, — но мне нельзя заходить в морскую воду, пока двадцать пять не исполнится.

— А, — понимающе кивнула хэнё. Даже без насмешки: известно, зароки надо соблюдать. — Ну раз так, ничего не поделаешь, ходи пока посуху…

Сон Ён показал на темное море: ночь была безлунной, и только золотистая дорожка от фонаря отражалась в ленивой волне.

— Да и вообще, вдруг там сейчас меня поджидает Подводная ткачиха? Ка-ак схватит, утащит на дно морское и заставит ткать веками!

Зубы девчонки блеснули в усмешке.

— Ну уж молодых да пригожих парней она всяко к другому делу приспособит!

— А ты откуда знаешь? Может, ты и с ней знакома?

— Конечно, — отозвалась Ха На без ноты сомнения в голосе. — Встречала, и не раз, ино тут много. А в детстве даже играла с одной. Они, пока маленькие, любопытные — жуть! Подглядывают за людьми. Иногда пакостят, иногда играючи могут жемчуг подбросить. Мне вот одна все рыбу подгоняла… Жалела: мол, ничего-то я, двуногая-бестолковая, не умею…

Сон Ён слушал, не зная, верить или нет. Уж очень эта тихая многозвездная ночь с мерцающей береговой звездой-фонарем подобным историям способствовала. Сейчас бы сюда еще Мин Хва — нянька в детстве пичкала их историями о домашних духах-касинах. После таких рассказов они с сестрой по своему родному дому ходили с опаской, заглядывая за угол или за печь… Но никого так и не увидели, хотя наперебой хвастались, что каждый день духов встречают. Точь-в-точь как сейчас эта мелкая выдумщица.

— А вот и она приплыла, — произнесла девушка так обыденно, что Сон Ён поначалу принял это за продолжение рассказа. Что-то громко плеснуло совсем рядом, словно в воду упал немалый камень… или перевернулась в море крупная рыба. Если даже не целый дельфин.

— Кто это? Слышишь?

Ха На взглянула на него. Фонарь подсвечивал ее снизу, искажая черты лица — будто девчонка надела неподвижную маску какого-то танцовщика.

— Как кто? Ино.

И на берег легла белая-белая рука…

Очень длинные пальцы, будто суставов в них было куда больше, чем в человеческих, согнулись, цепляясь за песок и подтягиваясь. Из воды появилась голова, облепленная длинными, колышущимися, словно водоросли, волосами. Круглые выпуклые прозрачные, как драгоценные камни, глаза смотрели на фонарь — тот интересовал ино куда больше, чем пара людей рядом. В широком приоткрытом рту ее виднелись острые, чуть загнутые внутрь рыбьи зубки, нос был приплюснут, на длинной тонкой шее трепетали щели жабр. Подводная ткачиха сплела под острым подбородком пальцы и зачарованно уставилась на огонь.

Сон Ён забыл, как дышать. Что за редкостный улов может приманить свет обычного рыбачьего фонаря! Морская ткачиха была такой дивной, ни на кого не похожей, пугающей… и одновременно прекрасной. Гладкая кожа переливалась перламутром, длинные тонкие руки поражали аристократическим изяществом, а из роскошных волос не одна кисэн[16] могла бы сотворить себе великолепный парик.

Зато мелкая ныряльщица нисколько не растерялась — словно каждый день общается с такими волшебными существами. Достав из сетки еще живую рыбу, выложила ее на раскрытую раковину, как на тарелку, и поднесла гостье. Тонкие безреснитчатые веки опустились — ино, оценив угощение, цапнула рыбу прямо зубами. Голова и хвост еще виднелись в уголках ее рта, когда Ха На поклонилась и сказала что-то на своем диком островном наречии… или специальном языке для общения с такими сказочными водными обитателями? Во всяком случае, Сон Ён не понял ни слова.

Морская ткачиха медленно, будто нехотя, перевела взгляд с фонарика на молодого человека. Ее и без того огромные глаза расширились еще больше, сверкнули изумрудным огнем, до того ярким, что он даже зажмурился. А разжав веки, увидел, что ино заслоняет лицо длинной ладонью, словно ее саму ослепило, и поспешно пятится-отползает от них в воду. Кинула на Сон Ёна последний испуганный взгляд; раздался громкий всплеск; и только волна, вскипев, коснулась их ног…

Сон Ён озадаченно глянул на девушку. Ха На смотрела на него с таким же недоумением.

— Что ты сделал?! — спросила требовательно. — Чем ты ее напугал? Что сказал?

Сон Ён справедливо возмутился:

— Да ничего я не сделал! Я даже шевельнуться не смел! Ничего я не говорил!

Хэнё внезапно схватила его за руки — Сон Ён так опешил, что беспрепятственно позволил покрутить и осмотреть свои пальцы и запястья. И отвести прядь волос с лица, чтобы исследовать уши. Но, когда неугомонная ноби попыталась оголить его грудь, терпению молодого человека пришел конец.

— Ты что творишь?! — Он от души стукнул ныряльщицу по пальцам и поправил чогори.

Ха На потрясла отбитой рукой. Нисколько не смутилась.

— Я подумала, может, на тебе какой-нибудь сильный амулет от квисинов.[17] Или, — она пристально всмотрелась в его лицо, — ты и сам какой могущественный колдун?

— О да! И чего же пожелает маленькая хэнё? Вмиг для тебя исполню!

— Сначала о себе позаботься, о, всемогущий волшебник!

И Сон Ён вернулся к действительности: словно из теплого уютного круга света, очерченного фонарем, его вновь вышвырнуло в непроглядную ночь настоящего. В ноздри ударил резкий запах рыбы и гниющих водорослей, в седалище впивались острые камни, а вкус съеденных морских ушек следовало выполоскать какой-нибудь настойкой. Да и то, что он пару часов провел бок о бок в непринужденной беседе с какой-то ноби…

Молодой человек поднялся, отряхиваясь и разминая ноги. Сказал сухо:

— Я ушел.

— Погоди!

Девчонка неожиданно сунула ему свой улов. Сон Ён растерянно уставился на слабо трепыхавшуюся сеть.

— Это… что?

— Отнеси тетушке Мин Хва, разберется, — деловито скомандовала хэнё, подхватила фонарик, крутанулась — и нет ее. Словно она и сама была каким-то духом. Только мелькание ночного светлячка да шорох осыпающихся камней на склоне…

Сон Ён брел медленно, спотыкаясь в темноте. Слева шелестели-шептались волны, и он ощущал, как пристально и настороженно наблюдает за ним ночное море — или его обитатели.

Один из которых очень испугался его.

Хотя должно быть совершенно наоборот…

* * *

Ха На нисколько не удивилась, когда при следующей встрече Ким Сон Ён даже и глазом не повел на ее поклон и приветствие. Бесполезно ждать от янбана доброго слова или хотя бы взгляда лишь потому, что они пару часов разговаривали на ночном берегу, да еще вместе видели ино… а ведь небывалое дело, Подводные ткачихи застенчивы и очень редко показываются на глаза, да еще и сразу двоим людям!

И благодарности никакой не дождешься: ни за вчерашний улов, ни за то, что сегодня она бегом бежала к ним в гору, приплясывая и шипя от жара закутанного горшка с отваром для больного: бабушка велела донести его непременно горячим. Ха На стояла во дворе, ожидая, когда ей вернут посудину. Дула на ладони и уныло рассматривала волдыри в тех местах, куда все-таки плеснула кипятком. Завтра придется надевать в море перчатки — иначе до язв разъест.

— Что с твоими руками? — спросили над ухом. Девушка не успела не только ответить, но и даже оглянуться, как Сон Ён — опять подкрался, будь он неладен! — обошел ее и схватил за руку, поднимая и выворачивая, чтобы получше рассмотреть. Ха На не вырвалась только от удивления, что он вообще ее заметил и тем более коснулся. Молодой человек скривил губы, приказал застывшей в дверях служанке: — Подлечи ей руки!

И отошел на свое излюбленное место на краю обрыва. Ровно часовой на посту. Или дозорный, ожидающий заветного корабля с долгожданной вестью об освобождении. О том, что приговор был ошибкой…

Ха На подумала и поклонилась его прямой широкой спине.

— Спасибо, господин.

Тот лишь повернул голову и сказал скучно, рассматривая стену дома:

— Мин Хва слишком стара, чтобы ловить рыбу и выискивать по берегу моллюсков. Если ты заболеешь, некому будет носить еду… дедушке и старшему брату.

Значит, дошли-таки до высокоумных янбановских мозгов ее тогдашние ехидные слова!

Теребившая фартук служанка согнула спину. Вымолвила смиренно:

— Если господин прикажет, мы готовы поучиться.

Господин только дернул досадливо плечом в ответ. Ну, конечно, ему-то в голову не придет самому этим заняться, ученым да благородным такое не по чину! Известно ведь — даже если янбан тонет, он ни за что не поплывет, подобно собаке, а если замерзнет — все равно не подойдет к огню из рисовой соломы (достойный для дворянина огонь только из бездымного древесного угля)!

Ха На знала, что ссыльным выделяют какую-никакую еду, чтобы ноги не протянули, — если, конечно, не будет приказа сверху на голодную смерть. Но подозревала, что большая часть оседает на складе управляющего или самого господина Ли. Вон как парень заметно подсох — и ведь не только с горя-тоски, не оттого, что мечется целыми днями по берегу да по скалам…

Ха На терпеливо выдержала нанесение мази и повязки от сердобольной тетушки, тихонько причитавшей над ее волдырями. Поблагодарила, распрощалась со служанкой и с янбановской спиной и побежала вниз по склону, потом вдоль берега. Оглянулась на ходу. Не удержавшись, помахала на прощание торчащему над обрывом Ким Сон Ёну. Конечно, тот не ответил, даже не шевельнулся. Может, и вообще на нее не глядел.

Зато Ха На тут же была наказана за непочтительность — может, тем же токкэби,[18] покровителем Кимов, — споткнулась на изученной до пылинки тропе и разбила горшок на мелкие черепки. Ащ-щ-щ! Собрала все в подол и, горестно вздыхая, понесла домой. Дедушка Хван Гу поворчит и склеит, но воду в него теперь уже точно не нальешь. Одни убытки от этих янбанов!

* * *

Сон Ён, вытянув шею, провожал взглядом прихрамывающую ноби. Носится, будто ее квисины за подол дергают, вот и разбивает ноги и посуду! Откуда в такой мелкой девчонке столько скорости и огня?

Зато ее сил хватает на больную бабушку и, как выяснилось, теперь еще и на их семью. Его уже не оскорбляла помощь ноби — должны же они чем-то питаться, а раз у них не хватает слуг, пусть помогает кто-то со стороны! Немного смущало, что ныряльщицы делают это по собственной воле, а не по приказу, но… для того крепостные и существуют — служить господам и королю.

Отец уже понемногу передвигался по дому и даже сидел в дверях. Во двор не выходил — может, от слабости, может, не было у него желания осквернять свои стопы островной грязью. По-прежнему молчал. Но, судя по ясному взгляду, ум его не помутился от горя, как того опасался Сон Ён. Хотя… не было бы это лучшим выходом для недавно всемогущего и всеми почитаемого министра? Сон Ён подумал так и тут же устыдился. Больной и — что скрывать — старый отец проявляет в тяжелой ситуации куда больше мужества и стойкости, чем он сам. Его собственные мысли заняты только бессильным гневом и горькими сожалениями. Да еще бесконечной жалостью к себе.

Так как отец почти всегда молчал, говорить приходилось самому. Первое время Сон Ён возмущался и строил нереальные планы оправдания оболганного семейного имени. О том, что кто-то вспомнит былые заслуги и кристальную честность министра Ким Хён Чжи, разберется и снимет с них опалу. Отец не отвечал.

А если не вспоминать о потерянном прошлом, оставались только темы погоды, моря, убогости здешнего городка — по материковым меркам, просто большой деревни. Грубости и наглости местного «подлого люда». Да и сам уездный чиновник Ли недалеко от них ушел. Вместе со своим сынком. На это отец тоже ни слова не промолвил, но хотя бы не смотрел при этом с такой жалостью…

Улыбка или тень улыбки на бледном лице министра появилась, как ни странно, когда сын со смехом и с досадой поведал ему пару историй про общение с нахальной хэнё. Сон Ён так обрадовался этому, что чуть не рассказал и про то, как вместе с девчонкой повстречал некую удивительную морскую особу. Сдержался. В доме Кимов не принято было говорить ни о чем сверхъестественном — разумеется, если не считать таковыми духов предков. Нянька даже сказки детям рассказывала украдкой.

Вместо этого он передал слова мелкой о том, что местным ныряльщицам покровительствует Чхоннён. Думал, вместе посмеются над суевериями и самомнением хэнё — ведь не станет же Священный Хранитель обращать внимание на каких-то прибрежных червей? Еще и ноби к тому же.

Но отец его не поддержал. Промолвил, словно повторяя недавние собственные мысли Сон Ёна:

— Всем нам необходимо во что-нибудь верить…

Сон Ён попытался перехватить его взгляд: неужели отец потерял всякую надежду? Тогда что же им остается?! Министр сосредоточенно смотрел поверх его головы на море. Помолчал и добавил:

— Приведи мне этих двух ныряльщиц.

— Зачем?

— Хочу их поблагодарить.

Да это ноби должны быть благодарны за то, что им выпал такой редкий шанс — позаботиться о самом Ким Хён Чжи! Но молодой человек смолчал и на этот раз: за все время на острове отец впервые высказал какое-то пожелание.

— Я прикажу слугам привести их…

Отец удержал его, приподнявшегося, прикосновением руки.

— Сам. Приведи их сам.

— Я?! — поразился Сон Ён. — Но почему я должен…

Бывший министр взглянул на него из-под набрякших век.

— Потому что я так сказал.

* * *

— А за печью убрала?

— Да все уже подмела!

Бабушка замахнулась палкой — Ха На еле увернулась.

— Ах ты, ленивая девчонка! Вымела она! Вымыть надо, выскоблить как следует, а не мусор из угла в угол гонять! А не то Ёндон[19] нам весь дом пожжет из-за тебя, неряхи!

— До второй луны-то я уж всяко уберусь, — буркнула Ха На и вновь отскочила от бабушкиной палки. Огрызнулась: — Да вымою я сейчас все, вымою!

Ветры дули холодные, небо хмурилось, бабушка даже в сотне одежек не могла долго сидеть на дворе, разглядывая окрестности и болтая с соседями, а потому скучала в доме и немилосердно гоняла внучку. Вот и сейчас, пока ползающая на коленях Ха На отмывала пол, развлекалась, тыча палкой в невидимую грязь, а то и охаживая внучку по хребту. Чтобы не слушать ее бесконечную воркотню, девушка начала напевать себе под нос. Добравшись до порога, запела громче, а выбравшись на террасу, и того сильней. Пусть не всегда складно, но получалось у нее звучно и душевно. Да и вообще под песню любое дело спорится. Так Ха На напевала и скребла старые доски настила — пока не уткнулась носом в чью-то обувь. Вскинула глаза: над ней, заложив руки за спину, стоял Сон Ён.

Ха На выронила щетку. Вот тебе и… не ждали! Лицо молодого янбана было мрачнее тучи: явно не с благодарностями он к ним пришел. Жаль, что на этого незваного гостя охранное зеркало не подействовало, не прогнало прочь!

Спохватившись, что по-прежнему стоит перед ним на коленях, словно выпрашивая какие-то милости, Ха На поспешно поднялась.

— Чего тебе надо… господин?

Взгляд Сон Ёна прошелся по ее лицу (Ха На тут же представила себя: разводы от пыли и пота; выбившиеся из косы, прилипшие пряди волос), по грязным рукам, по… Парень отвел глаза, и спохватившаяся Ха На одернула подоткнутые юбки.

— Отец хочет видеть тебя, — отрывисто сообщил янбан. — Тебя и твою бабушку. Собирайтесь.

Ох ты, фу ты ну ты! А ну как мы сами его видеть не хотим? Младший Ким произносил всё так, что поневоле хотелось возражать и упрямиться. На самом деле Ха На и удивилась, и заинтересовалась: чего же королевский министр, пусть разжалованный и сосланный, от них хочет? Девушка открыла было рот, но услышала за спиной бодрое и даже веселое:

— Это кто ж такой у нас в гостях?

В дверях, опершись обеими руками о палку, стояла бабушка. Задрав седую голову, рассматривала янбана. И без того узкие ее глазки щурились. Весело.

Ха На заметила, что Сон Ён попытался старой хэнё поклониться. И за этот машинальный жест простила его, даже когда янбан поспешно выпрямился и нахмурился, сообразив, кому кланяется.

— Ух ты, — сказала бабушка. — А ведь не врала внучка, когда тебя красавчиком называла!

Ха На встрепенулась:

— Когда это я его так называла?!

Заметила, что по губам парня скользнула улыбка: вон даже не виденная до сего времени ямочка на щеке появилась — и рассердилась еще больше:

— Никогда я его красавцем не называла! И не пойду я никуда!

Топнула на незваного гостя ногой и метнулась мимо бабушки в дом. Услышала за спиной ее совершенно спокойный голос:

— Погоди немного, тут посиди.

Ха На вскрикнула, когда ее дернули за косу.

— Переплети волосы да ленту новую возьми! Умойся и переоденься! Не каждый же день тебя янбаны в гости приглашают, неужто не хочешь знать — зачем?

— Да чтобы поизмываться, зачем мы еще-то им нужны, — проворчала Ха На. Она аж чесалась от любопытства. Но как представишь, что постаревший двойник Ким Сон Ёна будет через губу с ними разговаривать на пару со своим сыночком…

Бабушка подтолкнула ее костлявым плечом.

— Ты чего? Думаешь, Морская Ведьма тебя каким-то там столичным янбанам в обиду даст? Переодевайся, да поживее!

Конечно, Ха На покорилась. Вот такая она послушная внучка! Хотя для порядка подулась и поворчала, но чхиму новую, всего-то года три назад сшитую, надела. И ленту, на прошлой ярмарке купленную, в косу вплела. Конечно, янбан, слонявшийся по двору, на нее даже не взглянул. Да и не больно-то надо!

Сон ён шел далеко впереди, будто проводник какой. Оглядывался и приостанавливался в ожидании. Бабушка двигалась сегодня очень медленно. Даже не брела — ковыляла, тяжело опираясь о палку, при каждом шаге долго выбирая, куда поставить ногу. Видно, кости совсем разболелись. А впереди еще и крутой подъем… Янбан оборачивался все чаще, хмурился все больше. В очередной раз дождавшись их, процедил:

— Так мы до самой ночи не дойдем!

Хотела уже Ха На посоветовать ему… идти, дорогу в Становище призраков они знают, уж всяко не заблудятся. Но парень сделал то, отчего девушка просто онемела: опустился на одно колено, подставляя спину старой хэнё.

— Забирайтесь на меня, я донесу, — и приглашающе себя по загривку похлопал. Бабушка не заставила долго ждать: мигом взгромоздилась ему на спину, обхватила тощими руками-ногами, голову на широкое янбанское плечо уютно пристроила.

— Давай, милок! Ха На, палку у меня возьми!

Ох, да не притворяется ли старая лиса? Глазом веселым внучке подмигивает, рот — в беззубой улыбке до ушей. Усмехнулась Ха На, головой качнула и пошла за легконогим янбаном, неся бабушкину палку на плече, словно пику.

Сон Ён аккуратно поставил старуху во дворе Становища.

— Устал, сынок? — участливо поинтересовалась старая хэнё. Ха На аж прижмурилась: сейчас ка-ак окатит ледяным презрением за «сынка», еще и отчитает, как следует с янбанами разговаривать!

— Нисколько, — отозвался тот. — Вес у бабушки, как у перышка.

А сам-то запыхался! Бабушка звонко похлопала молодого янбана по груди. Сообщила девушке одобрительно, словно та бычка на продажу привела:

— А у него хорошее тело!

Внучке пришлось прикусить губу, чтобы не рассмеяться при виде вспыхнувших щек и ушей парня: радуйся, что шустрая ведьма тебе еще в штаны не залезла — чего-нибудь измерить! Сон Ён отвернулся от них, сказал излишне громко:

— Отец, мы пришли!

— Входите, — отозвался из дома старый янбан.

* * *

Принарядилась!

Сон Ён оценил и цветную ленту в косе… коса хороша, кстати. Может, ежедневное многочасовое ныряние способствует? Надо посоветовать столичным модницам полоскать волосы морскою водою… Тут он сообразил, что вряд ли когда ему выпадет такой шанс, и разозлился на мелкую хэнё, заставившую его об этом вспомнить. Бред, конечно, но бред весьма болезненный, заставивший его ускорить шаг, невзирая на дряхлость старшей спутницы. Лишь сообразив, что отцу придется очень долго ждать приглашенных ноби (ну что за небывалая причуда?), Сон Ён скрепя сердце взвалил старуху на спину. Благо никто не видит, да еще и младшая ехидная хэнё потеряла дар речи… жаль, что не навсегда. Немой бы ее скорее замуж взяли!

Впрочем, обе поклонились бывшему министру с должным почтением — уж за этим он проследил бдительно. Странно, но отец, всегда державшийся холодно и отстраненно даже с родственниками и с проверенными соратниками, поизучав несколько минут лицо старшей гостьи, вдруг улыбнулся и перешел на самый сердечный тон, какой только возможен для столь сдержанного, высокомерного человека. Мин Хва подносила скудное угощение — большая часть его была добыта проворными смуглыми руками как раз этих двух ныряльщиц. Перехватывая ее взгляд, Сон Ён понимал, что служанка в таком же замешательстве, как и он сам.

А еще он замечал, как молчаливая — вот так неожиданность! — Ха На переводит глаза с него на отца. Надо полагать, в попытке найти что-то общее в их чертах.

Не находила.

Да и не могла найти.

Старики — Сон Ён сейчас невольно относил к ним и заметно сдавшего за ужасные месяцы отца — разговаривали оживленно, обсуждая погоду, ноющие кости, поругивали непочтительную молодежь, бессовестно забывающую обычаи предков, то ли в наше время… Он даже представить не мог, что министр Ким способен так запросто болтать на пустяковые темы… и с кем еще! Может, причиной тому накопившееся одиночество, когда вместо кишащей людьми столицы постоянно видишь только троих: слуг и собственного сына?

А может, виноват некий напиток, который прихватила с собой старая ноби: та разливала его крохотными порциями, приговаривая, что все токмо ради здоровья господина Кима… Им с мелкой не наливали. Наверное, возрастом не вышли. Или попросту жалели «целебный» напиток: уж больно мал был принесенный сосуд.

Девушка сидела в углу за отдельным столиком. Вела себя чинно, ела и пила, отворачиваясь, но при этом не спускала внимательного взгляда с необычных собеседников. Глаза цвета чуть недоспевшей смородины в полумраке комнаты посверкивали чистыми белками. Поймав себя на том, что ни с того ни с сего оценивает внешность какой-то… ноби, молодой человек встряхнулся. Что это с ним? Сказывается отсутствие хорошеньких достойных женщин? Ведь в столице он был окружен первыми красавицами двора… не говоря уж о частенько посещаемых кисэн — воспоминания столь же сладкие и будоражащие, как и горькие, когда он возвращался к настоящему.

— Ну что ж, дети мои, — услышал Сон Ён непривычно бодрый голос отца. — Идите погуляйте, дайте старшим поговорить.

— Да-да, — тут же подхватила старуха, — погуляйте, повеселитесь, что вам с нами, стариками, рассиживаться? Внучка, покажи пареньку тут всё.

Ха На замерла, не успев до конца подняться, взглянула бабушке в глаза. Переспросила:

— Всё-всё?

— Всё!

Девица отвесила поклон опальному министру и метнулась к выходу — только коса и юбка взлетели. Снедаемый любопытством — и о чем же отец собирается секретничать со старой ныряльщицей? — Сон Ён направился следом. Мелкая стояла во дворе, нетерпеливо постукивая носком потертой туфли. Да и чхима, хоть и чистая и тщательно выглаженная, тоже новизной и модой, даже провинциальной, не блистала. Ха На кинула на него враждебный взгляд и, круто повернувшись, направилась прочь. Скомандовала через плечо:

— Иди за мной! — и с досадой кинула в воздух: — И почему я должна это делать?!

Сон Ён двинулся следом, скорее заинтригованный, чем раздраженный поведением, за которое в иное время и в ином месте быть бы ноби нещадно битой. Наверное, его снисходительность объяснялась сегодняшним удивительным поведением отца…

Или он просто начинает привыкать.

— Как думаешь, о чем таком секретном они болтают? — спросила Ха На, вскоре тоже сменившая гнев на милость.

— Значит, есть о чем, — сдержанно отозвался Сон Ён. Не привык он обсуждать действия и поведение отца с кем бы то ни было. И не будет. Девчонка метнула на него взгляд исподлобья. Буркнула:

— Надеюсь, речь пойдет не о сватовстве!

Он даже споткнулся:

— Что-о?! — и, закинув голову, расхохотался так громко и искренне, как не смеялся, наверное, уже полгода. От души. До слез. Отсмеявшись и протерев повлажневшие глаза, обнаружил, что мелкая хэнё, склонив голову набок, вглядывается в его лицо. Констатировала с облегчением:

— Значит — нет? Ну вот и слава Небесам! Уж больно ты мне не к душе.

И, повернувшись, поскакала с козьей легкостью по каменистым уступам. Сон Ён шел за ней недовольный. Это были его слова! Это он должен был сказать, что не взял бы ее даже в качестве распоследней наложницы! Уж слишком эта мелкая шустрая! Ты ей слово — она тебе десять, да таких, что потом еще долгое время продолжаешь спорить и доказывать. Даже в ее отсутствие.

— Эй, куда мы? — окликнул он, увидев, что девчонка направляется в гору. — Мне бы не хотелось оставлять отца надолго.

— Пока с ним моя бабушка, ничего не случится! — беспечно отозвалась Ха На. — Раз велено тебе показать всю округу, давай ногами шевели. Они же у тебя длинные, чего ж ты тогда плетешься так медленно?

Сон Ён скрипнул зубами и поклялся не говорить больше ни слова. Все его воспитание, все привычки повелевали отвесить дерзкой ноби оплеухи… а то и вовсе разложить и выпороть плетьми, чтобы научить почтительности и умению держать язык за зубами. А здравый смысл напоминал, что все вокруг изменилось, а значит, должен меняться и он сам. Чтобы понять, как именно, надо ждать, терпеть и наблюдать.

Они остановились, только добравшись до вершины.

— Смотри. Во-он Становище призраков… то есть твой дом.

Сощурившись, Сон Ён различил темный прямоугольник. Отсюда, с горы, все было в туманной дымке. Или они уже добрались до самых облаков? Ха На показала сверху уездный город, в котором ему предстояло теперь провести неизвестно сколько времени… неужели всю жизнь? Дома, кузницу, тюрьму, чиновничью усадьбу, склады, уступы возделанных полей на склонах, проведенные к ним ручьи-каналы. Чуть левее на горе стоял буддийский храм.

— Смотри, — снова сказала Ха На. — Видишь вон ту дорожку? С берега ее почти незаметно. Ориентир — старое высохшее дерево у самой горы. Запоминай, может, придется пробираться в темноте, без огня. Она ведет к пещере. В убежище всегда есть вода и еда на пару-тройку дней.

— Убежище?

— Мы прячемся там, когда приплывают пираты со страны Вэн.

— На ваш берег приплывают японцы?

— Проклятые ччокпари![20] Охотники на людей. Берут в рабство, грабят…

— А как же войска? Флот? Они что, не защищают остров?

Девушка смотрела на него во все глаза.

— Какие такие войска? Солдаты охраняют только склады и почтовую станцию с хозяйством — там, выше по реке. Мы-то им для какой надобности?

Солдаты — слуги короля и страны. Крестьяне и ноби тоже принадлежат королю и стране и, значит, являются ценным имуществом. Но Сон Ён прикусил язык. Так-то оно так. Но он никогда не бывал раньше в провинции… так глубоко в провинции… и представления не имеет, как тут обстоят дела с охраной морских рубежей от вечно недружественного соседа. Кажется, у него будет время и возможность узнать это на практике. Закрывая и открывая глаза, Сон Ён изучил и затвердил вехи, указывающие на тропу бегства. Как быстро они с отцом и немолодыми слугами сумеют добраться до убежища? Надо будет несколько раз пройти по ней, чтобы при необходимости суметь отыскать даже в темноте…

— Запомнил. Что еще?

Девчонка опять на что-то разозлилась. Направилась вниз теперь уже по полному бездорожью (трава и камни), кинув через плечо:

— Ума не приложу, что это бабушке в голову втемяшилось! Ты же наверняка из тех, кто саму ино поймает за-ради ее слез!

Сон Ён поддакнул ей в спину:

— Спасибо за подсказку! Лишний жемчуг как раз будет кстати![21]

Девчонка выпалила что-то на местном варварском наречии. Он был уверен, что ругательство, но поостерегся спрашивать, иначе бы пришлось применять какие-то меры, а это сейчас некстати. Что еще велела показать старая хэнё? Тайную оружейную палату? Местную сокровищницу? Вскоре ему стало не до версий. Обувь скользила на мокрой от недавнего дождя и тумана траве; на каменной реке, неподвижно текущей вниз, встречались такие валуны, что приходилось их не преодолевать, а обходить, чтобы не полететь вниз и не свернуть себе шею. Зато привычная девчонка по-прежнему скакала горной козой. Еще и оглядывалась, посмеиваясь над запыхавшимся столичным жителем. Лишь из-за этих ее насмешек Сон Ён стискивал зубы и удерживался от вопроса, когда же они придут. И куда.

Наконец путеводная… коза остановилась. Жестом приказала хранить молчание, еще и по сторонам огляделась. Раздвинув ветки кустарника, поманила его за собой и скрылась под козырьком скалы.

Холод, запах влажной земли и сырого камня. Сквозь узкую расщелину сверху в неглубокую пещеру пробивался дневной свет, и Сон Ён разглядел, как девчонка обходит выложенный старой кладкой колодец. Это случайно не здешняя тюремная яма? Не собирается ли она столкнуть туда его самого?

— Что ты там топчешься? — нетерпеливо спросила Ха На. — Иди сюда!

Присматривая за ней одним глазом — с подобной особой осторожность лишней не будет! — молодой человек заглянул вниз. Яма была глубокой, но не темной: прямо над ней расщелина расширялась, и вода изнутри отсвечивала старым зеркалом.

— Решила показать мне заброшенный колодец?

— Да смотри же!

Ха На даже надавила на его затылок, когда он не послушался достаточно быстро. Сон Ён не успел возмутиться, потому что зеркало дрогнуло. Сначала он подумал: это движутся их отражения; но вода зарябила, и по дну скользнула темная узкая тень. Опершись руками о бортик колодца, Сон Ён склонился ниже, вглядываясь. Рыба? Нет, слишком большая и… длинная для рыбы. Разве что морская змея…

Змей?

Сон Ён медленно выпрямлялся, глядя, как прибывает вода в колодце и вместе с ней поднимается гибкая стремительная тень…

Нет, обман зрения! Вода по-прежнему оставалась далеко внизу, это поверхность ее струилась и дрожала, выпуская из глубины гигантскую черную змею. Гадина двигалась так споро и уверенно, будто забиралась вверх по дереву, а не по каменным стенам колодца. Сон Ён следил за ее приближением, словно зачарованный. Лишь когда змеиная голова, большая, размером с голову ребенка, достигла бортика, вздрогнул, отшатнулся. Попятился.

И увидел, что девушка непринужденно протягивает змее руку, как бы предлагая поздороваться. Да еще и воркует при этом:

— Что, соскучился, бедненький? Давненько тебя не навещали?

Змея уложила голову на ладонь хэнё. Может ли рептилия смотреть в глаза человеку? Эта — смотрела. Может ли змея ластиться? Эта — ластилась. Показалось ему или нет, что мелькнувший раздвоенный язык даже облобызал лицо девушки?

— Эй, — позвал Сон Ён севшим голосом. — Ты что… кто это?

Девушка повернула голову. Змея тоже.

Услышала его вопрос?

…И решила представиться.

* * *

Парень хоть и изрядно запыхался, но ни разу не пожаловался и не попросил передышки. Упрямец! И отец у него тоже упертый, сразу видно. Но старик куда мудрее и хитрее своего надменного сыночка. Как это старый янбан бабушку сразу очаровал-заболтал? О чем они сейчас беседуют с глазу на глаз? Что за секреты вообще могут быть у столичного министра и старой хэнё, никогда не бывавшей даже за пределами уезда? И почему бабушка велела показать заветное-секретное этому пришлому гордецу, который и говорить-то правильно, по-человечески не может, а понимает вообще через раз…

Вот и теперь, открыв рот, парень таращился на имуги.[22] Еще и спросил — кто это? Как же можно не узнать имуги?

Заметивший нового гостя змей перетек через борт колодца и, шелестя чешуей, направился к нему. Мокрое тело поблескивало; плавники и четыре крохотные недоразвитые лапки скорее мешали, чем помогали передвигаться по камням. Ничего, малыш, подумала Ха На с нежностью. Дай срок — найдешь ты свою мани поджу[23] и станешь настоящим драконом.

«Личинка дракона» закружила возле парня. Надо отдать должное — тот хоть и побледнел заметно, но не дрогнул, не побежал, когда любопытный имуги пополз по его ноге вверх. Помедлив, даже наклонился, протягивая руку, — имуги скользнул ему на запястье, словно на ветку дерева. Сон Ён качнулся, напрягся под тяжестью змеиных колец, медленно и плотно наматывающихся на руку. Имуги дополз до плеча и остановился на уровне лица парня. Змеиная голова мерно покачивалась, выпуская и пряча язык. С любопытством наблюдавшая за ними Ха На забеспокоилась. Ведь обычно имуги был благодушен и ленив, милостиво принимал угощение, ласки и разговоры, а сейчас вел себя как настоящая змея, зачаровывающая добычу или запугивающая врага. А ну как он сейчас бросится на беднягу янбана? Вон как уставился!

Впрочем, и неподвижный Сон Ён не спускал с имуги глаз: и впрямь уже околдован или перепуган? Или решил поиграть в «гляделки»? Ох, упертый! Нельзя же так вести себя с драконьим родичем! Ха На осторожно двинулась вперед, прикидывая, что делать, если разозлившийся змей сейчас вопьется в лицо непочтительного гостя. Как они, даже вдвоем, смогут справиться с имуги, представлялось плохо.

Никто из застывших людей и змей не отреагировал на ее негромкий оклик. Зато, вглядевшись в лицо Сон Ёна, девушка замерла сама. Она точно помнила, что глаза его обычного карего цвета. Но сейчас глаза парня стали зелеными. От этого и лицо его изменилось: превратилось в лицо незнакомца, чужеземца из-за Западного моря, бледного, словно мертвец. Напряженное, застывшее, но вовсе не испуганное. Сосредоточенное, как будто Сон Ён пытался что-то вспомнить. Или беззвучно говорил что-то имуги — успокаивал?

И у него это получилось: змей опустил голову и свесился с его руки вниз. Янбан поспешно и предупредительно встал на одно колено, чтобы тому было удобнее сползти на пол. Имуги так стремительно и целенаправленно рванул к своему колодцу, что Ха На аж отпрыгнула — побоялась, собьет с ног. Стек вниз.

Даже не простился.

Ха На заглянула в колодец. Солнце ушло, и черный имуги растворился в темной воде: ни звука, ни плеска. Может, он решил пролежать без движения тысячу лет, как ему и полагается?

Но все-таки странно… Ино тогда испугалась Сон Ёна, имуги… нет, не бежал, но повел себя… необычно. Может, парень и впрямь какой-то шаман, но врет или просто не знает об этом? Попробовать отвести его к мудан?[24] Вдруг та разглядит в нем какие-нибудь таланты?

Ха На порассматривала взмокшую спину сидевшего снаружи Сон Ёна. Хмыкнула, но великодушно решила притвориться, что ничего не замечает: не каждый же день встречаешь драконьего родича, тут не только потом прошибет, а еще и обмочишься ненароком!

Парень услыхал ее шаги и поспешно обмахнул влажное лицо рукавом. Сказал с натужной веселостью:

— Осталось еще только призраков увидеть!

— А надо ли? — лениво отозвалась Ха На. — Вы и так уже живете в Становище призраков!

Янбан развернулся и упер кулак в бедро. Словно всей своей позой вопросил: что-о?

Ха На и объяснила — что. Рассказала про людей, некогда живших в этом самом Становище. Однажды ночью семья Ко исчезла, оставив нетронутым все свое имущество. С тех пор кто только не пробовал жить в заброшенном доме, но или сбегал после наполненных кошмарами ночей, или необъяснимо заболевал, а то и помирал вовсе. Уже и буддийских монахов приглашали, и слепого от рождения шамана пансу, беседующего с духами, и деревенская шаманка мом-кут[25] проводила — без толку. Так он и стоял пустым, пока…

— Пока в нем не поселили нас, — процедил Сон Ён.

Неспроста, ох, неспроста господин Ли отправил их в призрачный дом на отшибе, подумала Ха На. Даже вздорная тетка Ма Ро это поняла. Ведь имеются в деревне и в городе другие пустующие дома, да и ссыльные были бы там всегда под неусыпным контролем. Или уездный начальник хотел, чтобы те взмолились о пощаде, или вовсе собирался извести со свету белого: от своего ли недоброго нрава (слава Небесам, сын пошел не в него) или по чьему-то приказу…

Сон Ён поднялся, отряхнул одежду. Девушка углядела свежезаштопанную прореху. Скоро совсем поизносятся, придется переходить на одежду попроще, а янбаны ведь привычные лишь к шелкам да к рами.[26]

Произнес, будто указ издал:

— Довольно на сегодня!

И пошагал вниз по склону, не разбирая дороги.

Глядя ему вслед, Ха На возмущенно пощелкала языком: ну надо же, будто она к нему в свиту набивалась! Если бы не бабушка, ни минутки бы лишней рядом не провела!

* * *

И впрямь на сегодня было достаточно.

Он с самого начала подозревал, что их разместили так далеко не без задней мысли, но вот какой… Усложнить жизнь опальному министру? Унизить? Оградить местных деревенщин от разглашающего влияния изменщика?

А их, оказывается, просто отправили в дом, где обитают злые духи! Если, конечно, девчонка не врет. Сон Ён машинально оглянулся на оставленную у пещеры хэнё и тут же оступился. Зашипев, потер щиколотку, мысленно отругал себя: осторожнее! Разве отцу станет легче оттого, что его единственный сын сломает ногу, а то и шею?

Навряд ли Ха На выдумала историю с домашними призраками. Зачем это ей?

Тогда уж можно сказать, что врала она и на ночном берегу, показывая ему ино. Или сегодня в пещере с имуги.

Или вообще околдовала, чтобы он увидел то, чего не существует. То, что мог вообразить только в детстве: драконы-хранители, ино, великаны, квисины…

Может, стоит поинтересоваться, не дружит ли Ха На заодно и с призраками? Вот пусть и договорится, чтобы те оставили Становище по-хорошему.

Старая хэнё уже уходила. Выдавала Мин Хва распоряжения о лечении хозяина голосом, слишком мощным для столь тщедушного тела. Слушая ее, Сон Ён понял, что находит островной диалект уже не раздражающим, а скорее забавным. И начинает понимать многое с первого раза. Надо и впрямь побольше общаться с местным людом.

Держась за спину, старуха поклонилась террасе, на которой — о чудо! — сидел отец.

— Будьте здоровы, господин!

Бывший министр наклонил голову. Весьма благосклонно.

— Вам тоже не болеть, бабушка Ха Ны.

Ныряльщица обернулась и увидела Сон Ёна.

— А, нагулялись? — заглянула ему за спину — Ну и где же моя коза?

— Где и положено, — сдержанно отозвался он. — В горах скачет.

Старуха захихикала, прикрыв рукой почти беззубый рот. Игриво толкнула его палкой в живот так, что Сон Ён покачнулся.

— Тоже скажешь!

Молодой человек не сводил с нее внимательных глаз. Старушка-хохотушка, божий одуванчик, ни дать ни взять! Но какие секреты ты хранишь еще, ныряльщица? Может, ты служишь на посылках у Священного Восточного Хранителя? Или регулярно ходишь по небесной лестнице на чаепитие к Нефритовому императору? Откуда у тебя взялось такое прозвище — Морская Ведьма?

Хэнё неожиданно посерьезнела, потянувшись, похлопала его по плечу.

— Вот бедняга! Ну-ну, паренек, не печалься! Все будет хорошо, уж я об этом позабочусь…

Подслушала его мысли? Или старуха имела в виду нечто совершенно иное? Пока молодой человек формулировал вопрос, хэнё повернулась к нему спиной и припустила по крутой тропинке с такой прытью, что оставалось только дивиться целительному воздействию таинственного напитка или общения с министром Кимом.

Сон Ён сгорал от любопытства — о чем же таком секретном и важном беседовал отец с этой шустрой древней ноби, — но изо всех сил удерживался от вопросов. Они посидели рядом молча.

— Как… тихо, — наконец произнес отец.

— Первые дни мне казалось, что я просто-напросто оглох, — согласился Сон Ён.

Министр Ким поднял глаза к горам. Помолчал и добавил:

— И красиво.

— Разве? — Сон Ён повел удивленным взглядом по окрестностям. Не было в природе острова ничего, что могло бы стать усладой для глаз: слишком суровы очертания и краски скал, гор и моря. Ни вдохновения, ни отдохновения внушить они никак не могли. Тем более не поэту, а такому прожженному политику и прагматику, как министр Ким Хён Чжи.

Отец неожиданно вздохнул.

— Молод ты еще… Не понимаешь.

Известно, что дальше скажет: мол, не доросли вы, молодые, до понимания и просветления. Не так ли он отвечал на сыновьи вопросы даже об обвинениях в измене? Отец тяжело поднялся, чтобы вновь уйти внутрь дома.

И Сон Ён все же не сдержался:

— А о чем вы беседовали с этой хэнё? Отчего ей вздумалось меня жалеть?

Казалось, отец не ответит, если вовсе не приструнит не в меру любопытного потомка — таким тяжелым был его взгляд. Но все же помедлил и обронил, прежде чем шагнуть внутрь:

— Она теперь знает, что ты был нам… ДОВЕРЕН.

Сон Ён даже привстал от неожиданности.

— Вы рассказали этой… старухе, что я ваш приемный сын? Но зачем?!

Ответ донесся уже из глубины дома:

— Так нужно.

Конечно, разве ему когда-то объясняли отцовские решения и поступки? Считал ли министр, что сын обязан просто слепо повиноваться или что должен самостоятельно проникать в тайну его мыслей?

Министру Киму пришлось принять в семью постороннего мальчика, потому что жена никак не могла родить ему сына, наложницы — тоже, а дочери, даже единственной, ничего завещать нельзя. Да и племянников мужского пола с обеих сторон не имелось. Сон Ён до сих пор не знал историю своего усыновления, откуда он родом, кто его настоящие родители. Слишком мал был, чтобы помнить. Временами он даже искренне забывал, что семья Кимов ему не родная по крови. Пусть и безоговорочно его приняла только сестрица, в свои неполные семь лет с удовольствием нянчившаяся с внезапно появившимся братишкой. Сон Ён вспоминал о ней с нежностью и тревогой. Зять, запретивший общение с опальным министром и его сыном, был совершенно прав — некогда заманчивое и выгодное родство сейчас больно ударит и по семье сестры…

Но почему министр Ким поведал об усыновлении какой-то неизвестной островной ноби? Что такого в ней разглядел отец, что решил довериться? Или…

Сон Ён пересек двор и уставился невидящим взглядом на море. Может, все случившееся сказалось не только на здоровье министра, но и на его всегда безупречном разуме? Насколько сейчас он отвечает за свои слова и поступки?

* * *

Ха На рассеянно посматривала на толпившихся у ворот чиновничьей усадьбы ныряльщиц. Взрослые женщины громко обсуждали уловы, погоду, сбежавших свиней да пьющих ленивых мужей. Девушки собирались стайками, хихикали и болтали. И хотелось к ним присоединиться, и лениво было: вчера по горам с янбаном набегались, ноги, как деревянные, после работы прилечь бы хоть на полчасика, а тут всех хэнё созвали к управляющему. Наверное, опять бранить будут. Или вовсе размер податей поднимут, вон, тетки и об этом трещат, тоже догадки строят. Как ей тогда справляться — ведь бабушка, считай, и не ныряет уже? Уговаривать управляющего не взимать налога со старой хэнё без толку — брали не со двора, а с носа. Даже с только что народившегося носа.

Против ожидания к ныряльщицам вышел не только управляющий, но и сам чиновник. Сгибаясь вместе со всеми в низком поклоне, Ха На исподтишка заглядывала им за спины. Нет, то был не сын господина Ли, как она надеялась, а какой-то незнакомец. Пока чиновник говорил — а говорил он всегда длинно, округло и непонятно, управляющий Чхве потом растолковывал народу его речи, хотя наверняка знатно привирал при этом, — девушка во все глаза смотрела на приезжего.

Поглядеть было на что.

Незнакомец был одет так необычно, ярко и красочно, что поначалу даже подумалось: какой-то богатый китаец. Шелковый бордовый халат, расписанный диковинными узорами. Необычная заколка в черных волосах. Перстни на пальцах. Но, приглядевшись, Ха На поняла, что ошиблась. Все это яркое, нарядное, иноземное служило просто обрамлением черт необычного лица. Что-то в этом лице было странным, словно стронутым с привычной точки, мучительно неправильным — и оттого заставляющим возвращаться взглядом, рассматривать его вновь и вновь. Распахнутый веер с драконами, которым мужчина отмахивался от полдневного зноя, подсвечивал красным бледные щеки. И даже очень светлые, почти медовые глаза под длинными ресницами отливали этим огнем…

Ха На встряхнулась, поняв, что очень невежливо, с открытым ртом уставилась на незнакомца. Его взгляд из-под ленивых век казался насмешливым. Подумает: ах ты, деревенская курица!

И будет прав.

Ха На отвела глаза и наконец прислушалась и к господину Ли, и ко все более громко шушукавшимся товаркам. Оказывается, самое главное с этим разглядыванием она пропустила. Приехал из столицы важный гость — вот этот многоцветный. И господин Ли собирается оказать ему услугу одолжив самых умелых хэнё, чтобы нашли и достали то, что ищет гость. Кто добьется успеха, того щедро вознаградят. Ха На задумчиво нахмурилась: лучшей хэнё на побережье была бабушка. Но вот сможет ли она нырять? Женщины возбужденно подталкивали друг друга локтями. Все собирались попытать счастья. Ну а что? Деньги (пусть даже большую часть заберут управляющий с деревенской старостой) лишними не будут…

Управляющий Чхве словно подслушал ее мысли, зычно крикнул:

— Ха На! Где ты, девчонка? Подойди сюда!

Оглядываясь, хэнё расступились, и девушка, лишившись надежного прикрытия их широких плеч и спин, вдруг почувствовала себя все равно что голой. Быстро подбежала, поклонилась и замерла в ожидании. Господин Ли скользнул по ней равнодушным взглядом — он запоминал только хорошеньких. Зато взгляд гостя Ха На чувствовала щекой — даже потереть захотелось. Или заслониться ладонью, чтобы не горела.

— Бабушка поправилась?

— Чуть-чуть, — осторожно сказала Ха На.

— Ее бабушка — наша лучшая ныряльщица, — пояснил управляющий то ли чиновнику, то ли его гостю. — Только старая она. Почти и не ныряет уже.

— Вот как… — Приезжий так умело пользовался богатыми тонами своего тягучего голоса, что слова не таяли в воздухе, а облекались в плоть, в бархат. Бордовый или алый бархат. Об такой — мягкий и теплый — так и хочется потереться щекой. — А ты, девочка? Пошла не в нее?

Ха На едва не дернула головой: это кого он девчонкой назвал?! Сам-то, как оказалось вблизи, недалеко ушел по возрасту от вреднючего молодого янбана Кима. Это всё роскошные одежды да уверенные манеры в заблуждение вводили. Однако в присутствии господ не поспоришь и не одернешь. Поэтому Ха На склонилась еще ниже и пробормотала сдавленно:

— Простите, господин.

— Ну-ну, — сказал управляющий на редкость снисходительно — видать, перед гостем. — Старайся давай. Да скажи, чтобы бабушка потом зашла ко мне.

— Зачем же, — неожиданно возразил гость, — если старая женщина нездорова? Лучше я сам ее навещу.

Пораженные чиновник с управляющим запротестовали. Но, видать, все приезжие янбаны упрямы и своевольны. Может, большая земля им не только долговязость, но и гонор отращивает… Отметая все возражения взмахом широкого шелкового рукава, но не забывая при этом вежливо раскланиваться, многоцветный приказал:

— Веди меня, девочка.

Ха На с сомнением глянула на его обувь — мягкие, расшитые золотыми нитями туфли вряд ли годятся для дальних прогулок по каменистым берегам. Но… пусть уж сразу обломает себе всякую охотку! Поэтому она опять поклонилась — ух, ее спина сегодня просто отвалится с непривычки! — и, повернувшись, потрусила через группу расступавшихся хэнё. Чуткий слух улавливал недовольное бурчание: женщины боялись, что вознаграждение перепадет старой ведьме и ведьмину же отродью; все знают, как старуха удачлива — видать, в прошлой жизни спасла страну! Заметила появившегося в воротах Ли Сын Хи — тот провожал их взглядом, чуть ли впервые на ее памяти без улыбки. И девушка даже немного порадовалась, что спешит по делу и не будет сегодня переминаться перед ним, как обычно смущенная и безъязыкая.

Ха На припустила вперед, не заботясь, как там очередной янбан (что-то много их развелось в последнее время в ее жизни!) за ней успевает. Обернулась уже при спуске с горы — и испуганно отшатнулась: многоцветный следовал за ней почти вплотную.

— Напугали!

Длинная ленивая улыбка. Пара взмахов веером. Будто обозначил: да, путь длинный, да, жарко. Но ведь не устал нисколько, не запыхался, на высоком лбу даже бисеринки пота не выступило…

— Идем дальше, девочка?

Экий он… жилистый!

…Этот поклонился бабушке сразу — без сомнений, что оскорбит свое достоинство учтивостью с какой-то ноби. Бабушка, скрестив на палке руки, глядела блестящими глазами на его склоненный затылок.

— Айгу-у, внучка-то моя что ни день, то янбанов домой водит! И ведь один другого краше!

— Ну что вы, бабушка Ха Ны (ох, ну надо же, оказывается, он ее имя запомнил, а то все девочка да девочка!), — возразил приезжий, — разве может быть кто-нибудь меня краше!

Бабушка засмеялась, закашлялась, и янбан поспешно подхватил ее под костлявый локоть.

— А давайте-ка присядем! Беседа будет долгой. Я надеюсь.

Бабушка покивала, открыто и пристально рассматривая его лицо, — да, вежливостью, вернее, невежливостью Ха На пошла в нее.

— Внучка, принеси нам ячменного напитка!

Многоцветный гость чиновника Ли просидел у них добрый час. Расспрашивал у бабушки про местные течения да водовороты, про обломки кораблей, которые иногда прибивает после шторма к берегу, не находила ли она на дне того да сего… Больше всего его интересовали драгоценности. Похоже, из искателей затонувших сокровищ. Но что-то не слыхала Ха На, чтобы на побережье случались крушения богатых караванов. Разве что рыбацкие лодки иногда пропадают. Прощался гость, непрерывно кланяясь, улыбаясь и приговаривая, что, если бабушка поправится, будет рад нанять ее для поисков за очень щедрое вознаграждение. Но так и не сказал, поисков чего и где. Боялся, разболтают?

Бабушка долго глядела вслед рослой фигуре в цветастых одеждах. Глаза по-прежнему прищуренные — зрение-то слабеет, — но уже серьезные. Пробормотала:

— Что же не так с этим парнем? Вроде всем хорош: и красавец, и почтительный до зевоты. Что не так?

И бабушка тоже это почувствовала? Но Ха На привычно поперечила:

— А министерский сынок тебе, значит, сразу к душе пришелся?

— Что б ты понимала! — процедила старая хэнё. — Тот наш, местный, хоть и пришлый. А этот — чужак! — и неожиданно замахнулась на внучку. — Не вздумай с ним якшаться! Как бы он ни улыбался и в глаза ласково ни заглядывал, поняла? И работать не соглашайся, а то я тебе все руки-ноги переломаю! Если придется, сама с ним разберусь. Поняла?

Ха На отступила от разбушевавшейся бабули подальше.

— Поняла-поняла, чего это с тобой сегодня?

Та присела на краешек террасы, отдышалась и утерла рукавом лоб.

— Ох, аж в жар бросило!

* * *

Это что еще за… явление?

Сон Ён глядел вслед незнакомцу в непривычно роскошных (для острова) одеждах. В таких только на центральных столичных улицах в паланкине прогуливаться. Приезжий с островной столицы? Или вовсе с материка? Уже открыл рот: окликнуть, познакомиться, услышать свежие новости и свежие сплетни. Но закрыл и опустил поднятую руку. Помни, кто ты теперь есть! Не всякий благородный человек тебе сейчас ответит, да и вообще взглядом удостоит. Удел изгнанников — утрата не только родины, друзей, статуса, но и уверенности в самом себе. Сон Ён окинул взглядом свою одежду и печально хмыкнул: да и потеря внешнего вида тоже. Интересно, что за обноски выделит им со временем уездный чиновник? С собственного плеча или лохмотья с последнего ноби снимет?

Конечно, он сам здесь окреп и закалился, пусть и потеряв взамен белизну кожи, холеность и столичную томную изнеженность, но незнакомец двигался по скалистому бездорожью настолько уверенно, быстро и легко — позавидуешь. Мужчина остановился на склоне. Ветер трепал его пламенную одежду: казалось, что на горе зажегся костер. Обернулся. Может, окинуть взглядом морские просторы, но Сон Ён отчего-то сразу решил: смотрит на дом ныряльщиц. А то и вовсе исключительно на Ха На. Снующая по двору девчонка отсюда сверху напоминала залетевшую в дом пчелу, бьющуюся в стены и окна в поисках выхода.

Человек двинулся по дороге в город. И не лень же было ноги бить с визитом к каким-то нищим хэнё… Кстати, а что за дело приезжему франту до этих самых ныряльщиц, старой да малой?

Сон Ён направился к хижине — исключительно из скуки и праздного любопытства. Глянул поверх ограды: нет, девчонка двигалась вовсе не хаотично, как виделось с горы. Просто пыталась делать все сразу: варить, гладить, раскладывать водоросли для просушки… И, разумеется, непрерывно болтать при этом. Ему сразу же захотелось приковать ее к месту — чтобы не мельтешила перед глазами. А также вставить кляп в рот, чтобы наконец замолчала. Впрочем, рассуждения мелкой, что же все-таки ищет этот приезжий, его заинтересовали. На самом деле — что? И почему господин Ли позволил постороннему заниматься поисками на вверенной ему территории? Или этот человек влиятелен, или же пообещал поделиться… чем-то.

Старая хэнё заметила его первой. Помахала рукой.

— А вот и наш Ён пришел! Заходи, чего ты там торчишь за оградой, жердь жердью?

Наш Ён! Молодой человек шагнул во двор, одновременно и раздосадованный, и странно согретый этим простодушным приветствием. Привыкает, что ли? И даже мелкая, тут же столкнувшаяся с ним в своем вихреобразном движении: «Вот вечно эти янбаны как встанут на дороге, не обойти их, не объехать! Здравствуйте, господин!» — тоже была привычной, как шум близкого моря за каменными стенами.

— Садись. — Старуха похлопала рядом с собой по отскобленному добела старому дереву террасы. — Ты сегодня ел? Ха На!

— Да ел он, ел! — буркнула пробегавшая мимо по близкой орбите мелкая. — Видишь, аж морда от жира лоснится!

— Ну ты, девчонка!..

Ха На зыркнула на бабушку и на самого Сон Ёна, но на следующем круге со стуком выставила перед гостем чашки с ячневой кашей, изрядно заквашенным кимчи и еще какими-то печеными кореньями. В иное время он бы скривился, а то и вскипел от негодования на такую непритязательную пищу, но… Теперь он знал, что ему отдают если не последнее, то предпоследнее. Да и вообще не в его нынешнем положении едой перебирать. Так что Сон Ён медленно жевал, глазел на девчонку — та носилась по двору, напевала, поглядывала косо. Не будь здесь бабушки, наверняка бы еще и рожи ему корчила. Слушал вполуха воркотню старой хэнё: про ноющие кости; про то, какое море нынешним летом холодное, а девчонки-ныряльщицы ленивые; что такому молодому рослому парню есть надо хорошо (против этого никаких возражений не имелось); про бесконечно растущие налоги… Встрепенулся, когда старуха заговорила о недавнем госте. Не поверил:

— Он что, хотел нанять для поисков мелкую?!

Девчонка подперла руки в боки, крикнула задиристо:

— А что? Я ведь получше многих аджум[27] буду!

Старая хэнё заградилась ладонью-дощечкой, шепнула ему:

— Я ей не говорю, но это истинная правда, — и грозно рыкнула на внучку: — Ну да, пустая телега всегда громче тарахтит! Что, уже весь горох перебрала?

Та скривилась, но отошла к столу с рассыпанными стручками. Впрочем, любопытное ухо все равно было нацелено в их сторону.

— Так что же он ищет?

Старуха помолчала, глядя пред собой слезящимися глазами.

— Слов было много сказано… но по делу считай ничего. Что-то на дне. Что-то необычное.

— Золото? Серебро?

Ха На бросила притворяться глухой.

— Он ищет камни. Драгоценные камни!

— Ну и шел бы себе в копи, — пробормотал Сон Ён. — Зачем в море искать?

— Всё думаю о том… — так же медленно продолжила старуха. — Что-то не по нраву он мне. Не хочу внучку к нему пускать. Уж лучше сама.

— А подать чем платить будем? Ты ж болеешь, бабушка! — прокричала девица от стола. — Он и кормить обещался, пока работать будем. Чего надо-то еще?

Старая хэнё придвинулась к Сон Ёну.

— Сынок…

Он моргнул, и догадливая старуха тут же поправилась:

— То есть молодой господин! Пригляделся бы ты к этому парню. Что-то с ним не так. Скользкий, как мокрая змея, — Сон Ёну тут же представился имуги, — и глаза опять же…

Подслушивающая внучка настолько забылась, что подошла близко, заглядывая хэнё в лицо. Спросила чуть не шепотом:

— А что у него с глазами?

Бабушка неожиданно взъярилась.

— Всё у него с глазами! Ты воду почему до сих пор не притащила? Вот же лентяйка окаянная!

Предусмотрительно отскочившая мелкая запричитала на безопасном расстоянии:

— Бабушка, что ж ты на меня все время ругаешься-то? Слова доброго единственной родненькой внучечке не скажешь! Не помнишь поговорку: от похвалы и кит танцует? Или я у тебя подкидыш какой? Может, ты меня вообще в море нашла?

Старая хэнё зацокала языком, глядя на показательно шмыгающую носом девчонку.

— Ну, давай-давай, пореви да погромче! — И, повернувшись к Сон Ёну, сказала доверительно: — Это она перед тобой так! Чтобы ее красивый парень пожалел!

Из внучкиных глаз действительно брызнули слезы, уже не сиротские, а злые.

— Бабушка!..

Повернулась, подхватила большой горшок, вставленный в плетеную корзину с лямками, метнулась по двору — и нет ее. Сон Ён даже привстал, чтобы поглядеть, как, согнувшись под тяжестью ноши, горестно всплескивая руками и качая головой, девчонка плетется по берегу. Надо полагать, к роднику или колодцу. Горшок был едва ли не больше ее роста. Сон Ён посидел, помолчал. Откашлялся.

— Ну… мне, кхм, пора.

— Иди, сынок, иди, — легко согласилась старуха. — Но к приезжему-то присмотрись, присмотрись…

Мелкая убежала недалеко: сидела за поворотом тропы, привалившись к камню сумкой. Завидев ее, Сон Ён замедлил неприлично торопливый для янбана шаг, заложил руки за спину и пошел неспешно, как бы прогуливаясь во время своих высоких размышлений. Девчонка быстро смахнула с лица слезы и уставилась в противоположную сторону. А что нос и глаза красные — так это ветром надуло, вон какой сильный да холодный!

Сон ён подошел, поглядел сверху — мелкая все голову воротила, — попробовал поддеть сумку с горшком пальцами. Потом рукой. Потом обеими. Ха На кинула взгляд исподлобья, прошипела что-то неприличное, двумя рывками поднялась вместе со своей ношей и пошла от него, упрямо вбивая пятки в пыль дороги.

…Все-таки есть своя прелесть в том, что дом двух хэнё находится в отдалении: никто не видел, как достойный сын достойных родителей забрал у ноби ее ношу и, совсем не по-янбановски крякнув от неожиданной тяжести, потащился к дому. Вылив воду в огромный надворный горшок, обернулся и обнаружил перед собой улыбавшуюся Ха На. Благодарности на ее лице было ни на монетку, зато злорадства — на целую связку цяней.[28]

— Его надо заполнить целиком!

Сон Ён поднял голову, молчаливо привлекая Небеса к своей торжественной клятве не помогать нахальной хэнё больше ни в чем и никогда, — взвалил на плечо корзину и поплелся обратно к ручью.

…Он возвращался домой затемно, разминая шею, потянутые руки и натруженные плечи. Как такие маленькие женщины носят изо дня в день подобные тяжести, когда даже он, крепкий молодой мужчина, запыхался и притомился? Или ключевые слова «изо дня в день»?

В благодарность за наполненный доверху горшок он удостоился еще одной чашки — теперь уже супа — и небрежного кивка мелкой хэнё: мол, вел себя хорошо, молодец… господин. Она произносила это учтивое обращение с заминкой, будто спохватываясь. Но Сон Ён все больше подозревал, что вовсе не недостаток должного воспитания и не забывчивость были тому причиной — мелкая как бы каждый раз сомневалась, стоит ли его так называть.

Чувствуя, как на губах появляется невольная улыбка, молодой человек качнул головой. Да уж, без двух этих ныряльщиц его существование на острове было бы куда более унылым…

* * *

Вот же диво, чудо из чудес — янбан таскает воду в дом Морской Ведьмы! Ха На вышагивала следом и мечтала только об одном: чтобы на берег выглянули досужие соседки, чтобы этот великий день в городе вспоминали и через год, и даже через десятилетия! Но, как назло, не случилось сегодня ни единого любопытного взгляда, ни одного длинного языка!

Бабушка пожалела янбановскую гордость — выползла из дома, только когда младший Ким ушел. Вроде бы проспала все это время, но Ха На не сомневалась, что та подглядывала в щелочку и посмеивалась втихомолку. Кряхтя, обулась, вооружилась палкой и поманила внучку за собой. Уже стемнело, и Ха На бросила невольный взгляд в сторону Становища. Может, надо было дать ему в дорогу фонарь? А ну как заблудится, запнется, в яму упадет? Эти столичные-городские к нашим крутым тропам куда как непривычны…

Они остановились у самой кромки моря.

— Слушай! — велела бабушка.

Ха На повиновалась. Даже глаза закрыла для верности, хотя на что в такой темноте отвлекаться? Выбросила из головы все мысли и беспокойство об ушедшем тоже… с чего это она вдруг вообще стала о янбане заботиться? Дышала глубоко, ровно, все медленней — в такт шелестящим по песку волнам. В бухте они смирялись, стихали, растратив весь свой буйный нрав в бесконечной битве со скальными утесами. Ха На вслушивалась в их вкрадчивый шепот: бабушка учит, что море всегда говорит, надо его только внимательно слушать. Но со всего побережья понимала море одна лишь старая хэнё. Внучке то ли не перепал ее дар, то ли (бабушка постоянно это твердит) шибко уж она нетерпелива и ленива. А ведь море ответит на любые вопросы: стоит ли выходить за рыбой, или косяк сельди пройдет мимо, когда созреют моллюски, случится ли на днях внезапная буря, под какую песню Подводные ткачихи ткут свое белопенное полотно…

Море волновалось, бормотало, шептало. И пусть Ха На не могла различить слов, постигнуть окончательный смысл изменчивого морского языка, кое-что уловить была в состоянии. Разжала веки и уставилась в чернильную воду, непонятно где перетекающую в ночное небо.

— Священный Хранитель…

— …Гневается, — одновременно с ней произнесла бабушка.

Внучка поежилась. Холодный порывистый ветер пронизывал насквозь — словно Желтый и Красный драконы, стерегущие лето, преждевременно отступили перед Белым Пэнённом, драконом Осени. Как бы еще и снег не пошел…

Бабушка стояла неподвижно, глядя в море. Будто вопрошала безмолвно: в чем причина твоего скверного настроения, мой Хранитель? Да только Чхоннёну сегодня было не до бесед даже с верной любимой хэнё. Бабушка очнулась, встрепенулась и, скомандовав:

— Идем к шаманке! — решительно застучала палкой по прибрежным камням. Да так споро, что внучке пришлось еще и припустить следом, подхвативши юбки.

— К мудан? Зачем среди ночи-то?

Бабушка не отвечала — только пыхтела да ругалась на подворачивающиеся под ноги колдобины. Пришлось топать следом, поддерживая и вытягивая на крутых склонах и проклиная всех гневливых Хранителей: не мог до утра свою заботу отложить? А им теперь ночь в полночь по шаманкам шастать…

Дом мудан, стоящий на отшибе, видно издалека: крыша не соломенная и не каменная, как у всех, а плиточная; длинный бамбуковый шест, украшенный флажками и разноцветными веревочками; старое раскидистое дерево во дворе тоже все в ленточках — Ши Рин делает ему подношения рисом и фруктами. Уверяет, что ублажает таким образом мудрого древесного квисина. Впрочем, в доме у нее висят и буддийские картины, украшенные бумажными и живыми цветами. А еще она молится духу Великого Полководца. Чем больше помощников в ее нелегком труде, тем лучше, справедливо полагает мудан.

Сейчас, в глубокой ночи, дом Ши Рин прямо-таки сиял огнями, будто шаманка ожидала дорогих гостей. А ведь и впрямь ждала — едва бабушка взялась за воротца, как хозяйка тут же появилась в дверях. Сказала буднично:

— Пришли наконец?

Девушке часто казалось, что связь между двумя старыми женщинами куда сильнее, чем у нее самой с бабушкой. Поди пойми: то ли шаманка призвала их, а то ли хэнё предупредила о скором визите на расстоянии. Ведьма — она и есть ведьма!

Ха На наблюдала, как мудан готовится к вызову духа своего любимого Полководца: обряжается в мужскую одежду, надевает на голову странный колпак, достает дудку и колокольчики. Скоро круглощекую улыбчивую Ши Рин и не признать было — от такого страхолюда любой непривычный человек побежит сломя голову. Бабушка меж тем зажигала свечи и кидала в разведенный к их приходу костер какие-то листья, травы и порошки. От сладкого запаха одновременно хотелось отодвинуться подальше и, наоборот, склониться над огнем, вдыхая полной грудью. Уже наученная горьким опытом, Ха На выбрала первое: забилась в угол двора. Ведьма и мудан решили сегодня объединиться: шаманка будет вопрошать духов, а бабушка… Ха На надеялась, что все-таки обойдется без вызова разъяренного Чхоннёна: ведь тому достаточно кончиком хвоста шевельнуть, чтобы гигантская волна смыла город со всеми окрестными деревнями, полями и огородами.

Час шел за часом, а мудан все так же вертелась и плясала вокруг, издавая странные звуки, то стонущие, то визгливые, то и вовсе уханье. Сидящая у огня бабушка покачивалась в такт, ведя голосом монотонную песню без слов и даже мелодии: вой ли, плач ли… Поймав себя на том, что тоже раскачивается, словно змеей завороженная, Ха На прикрыла глаза и понемногу погрузилась в сон — какой-то рваный, тягостно беспокойный, словно при болезненном жаре. Вздрогнуть, проснуться, поднять тяжелую голову, мало сознавая, где ты, кто ты, и снова провалиться в сумеречный водоворот сновидений…

Снилось ей, что сверху, с гор, стекает волна цвета алой крови. При ее приближении начинают трещать волосы и гореть кожа, и тогда понимаешь, что волна эта вовсе не волна, а настоящее пламя. Такой же огонь, наверное, нисходил в незапамятные времена с горы Халла, сжигая зеленую траву и плавя землю и скалы. От него только одно спасение — вода. Море. Но, кинувшись к берегу, видишь, что и море сегодня тебе не помощник Оно отступает, заголяя дно, словно бесстыжая женщина — ноги. Но вовсе не из боязни, а чтобы собраться рассвирепевшим тигром и прыгнуть на бросившего вызов противника.

И ты замираешь, сжимаешься меж этих двух непримиримых стихий: песчинка, стебелек, понимая, что нет ни выбора, ни спасения…

Придушенно вскрикнув, Ха На проснулась. В панике завертела головой.

Но ни рева стены огня, ни грохота гигантской волны, обрушивающейся на берег, не увидела. Рассвет. На священном дереве вовсю заливались птицы. Над пеплом костра курился тонкий серый дымок. На земле валялись опрокинутые плошки с огарками свечей. Прижавшись друг к другу, спали вповалку шаманка и бабушка. У обеих белые-белые… очень старые лица. То ли от серого рассвета, то ли измождены ночным бдением, но только казались они сейчас совершенно неживыми. Лишь легкое похрапывание успокаивало.

Ха На повертела головой, потерла затекшую шею. Шла бы себе спать в дом; такой сон никакого отдыха не принесет, только боль во всем теле, да тяжесть и беспокойство на сердце.

— Значит, огонь и вода…

Девушка аж подпрыгнула. Круто повернулась и обнаружила, что старухи уже не спят. Шаманка сидела, скрестив ноги, медленно расчесывала пальцами всклокоченные седые волосы и таращилась воспаленными глазами. Подпершая голову рукой бабушка тоже рассматривала внучку. Обе как будто чего-то ожидали.

— И вы видели такой же сон? — догадалась спросить девушка.

— Нет, — отозвалась хэнё. — Это ты нам его рассказала.

— Я-я-я?!

Бабушка переглянулась с мудан.

— Она раньше не проявляла способностей…

Ши Рин пожевала губами. Сказала задумчиво:

— Ну так время пришло. Наверное.

Ха На аж взвилась:

— Что-о? Каких способностей? Я не хочу видеть духов! Ни за что! Никогда!

Мудан презрительно скривила губы: кажется, всерьез оскорбилась, что великие духи ответили не ей, а какой-то девчонке.

— Оттого что Священный Хранитель разок наградил тебя видением, шаманкой ты не стала! Сосновая гусеница должна есть сосновые иголки: твое дело — нырять, мое — беседовать с квисинами!

— Вопрос задан, ответ есть, — не слушая их, бормотала бабушка. — Но вот только что он значит… откуда, говоришь, спускался огонь?

Внучка махнула рукой на гору, заслонявшую берег и город с севера.

— Смерть идет на север, — сказала мудан деловито. — Холод приходит с севера. Но почему же тогда огонь?

— Какой вечный враг воды? Огонь. Кто огню противник и преграда? Вода. — Бабушка, кряхтя, по частям, поднялась и снова поглядела на гору. — И нет им примирения и дружбы. Что страшнее — засуха или наводнение? И там и там людям погибель. Думай, Ши Рин, думай, истолковывай! Кто из нас троих мудан?

Та шлепнула себя по крепким ляжкам.

— Эть! Они мне тут пришли напророчествовали, а я теперь голову ломай!

— Ну вызови своего Полководца, он подскажет…

Мудан вконец озлилась:

— Еще и указывают! Подите вон себе в море, рыбам да медузам указ давайте! Идите-идите, кыш с моего двора!

Ушла в дом, еще и двери со стуком задвинула. Хэнё побрели при встающем солнышке к себе.

— Бабушка, — робко спросила Ха На. — Мне и впрямь было видение? Но с чего бы такое случилось?

Было и сладко-жутко (неужели Священный Хранитель и впрямь через нее весть подал?), и одновременно все в ней противилось такому неожиданному и нежеланному дару.

Бабушка даже не оглянулась.

— С чего, с чего… Да просто в пустую голову попасть легче!

* * *

Вот так-так!

Сон Ён врос в землю так резко, что его даже качнуло. В парочке, уединившейся возле стены, огораживающей поле с чем-то зеленеющим (в огородных растениях он пока не разбирался), сразу узнавались сыночек чиновника Ли и мелкая нахальная хэнё. Правда, та сейчас не была нахальной: стояла вся красная, вжавшись в стену, тараща глаза на нависающего над ней парня, и чуть ли не камни за спиной скребла. Надо думать, от волнения радостного. Некоторое время Сон Ён серьезно размышлял, не оттащить ли — в свою очередь — чиновничьего сынка от ноби, особенно когда увидел, что тот склонился к ее лицу. Вот так взять бы за шиворот, дернуть да хорошенько приложить об стену, к которой Ли Сын Хи сейчас прижал мелкую!

Но пришел к выводу, что это его никоим образом не касается. Глубоко вздохнул, задрал подбородок, заложил руки за спину и, отвернувшись от милующейся парочки, продолжил свою ежеутреннюю прогулку.

Правда, далеко все-таки не ушел. Завернув за угол, остановился, рассматривая окрестности. Красотами те по-прежнему не радовали — как ни пытался Сон Ён оценить их отцовским взглядом. Единственным, что всегда приковывало его взор, оставалось море. У берега темное, почти черное или, наоборот, «цвета зимородка», как у лучшего селадона,[29] грозово-синее вдали. Будь он поэтом, сумел бы воспеть золото солнечной дороги, серебро огромной полной луны и бесконечность морской глади, в которую стекает высокое небо… Может быть, даже лучше, чем великий Ли По Бо, написавший о ручье:

Родник, чуть подернутый рябью лазурной,

Под сенью замшелой скалы.

Едва народившийся месяц игривый

Купается в чистой воде.

А вдруг кто-нибудь, кто придет за водою,

Его зачерпнет невзначай

И этот осколочек зеркала ясный

С собой унесет навсегда?[30]

Увы, чиновника Ким Сон Ёна Небеса обделили способностью слагать поэтические строки. Но зато наслаждаться ими он мог вполне и даже пытался черпать в них утешение. Например, в бессмертных словах, которые регулярно вспоминались здесь, на острове:

Я каши ячневой поел

И овощей отведал ранних.

Сижу на камне у воды

И наслаждаюсь бесконечно.

А всем богатствам и чинам

Совсем завидовать не стоит.[31]

Правда, и каша, и отсутствие зависти вовсе не его выбор, а неприятная всеобъемлющая необходимость. Каша для продолжения жизни, отказ от зависти — чтобы черное отчаяние не пожрало его сердце.

А вот это раздражающее… существо, подумал он, оглянувшись, — чтобы было на что отвлекаться от тяжких мыслей и на кого негодовать! Мелкая брела, заплетая ногами, вся пунцово-красная: как же ее развезло от тесного общения с чиновничьим сынком! Глядела в землю. Сон Ён встал у нее на дороге, подождал, пока ноби не ткнется лбом ему в грудь. Но девчонка и тогда не подняла головы, а машинально попыталась обогнуть его как несущественное препятствие. Пришлось откашляться со зловещей внушительностью.

Мелкая вскинула затуманенные глаза, и Сон Ён стиснул челюсти. Насколько далеко зашел Ли Сын Хи? Вряд ли влюбленная дурочка сможет ему в чем-нибудь отказать. Лучше бы старая хэнё выбила из внучки эту безнадежную влюбленность… Или наоборот, вбила хоть каплю здравомыслия и осмотрительности!

— Ну что, довольна? — осведомился Сон Ён. — Наслушалась ласковых словечек и обещаний?

— А? — Ха На, казалось, не поняла, потом оглянулась и, сообразив, побагровела: удивительно, как щеки не лопнули от прихлынувшей к ним крови. — Да ничего такого… у молодого господина просто ко мне дело было…

— И что же за дело такое, — не сдержался он, — при котором надо у забора тискаться?!

Девчонка даже руками всплеснула — то ли от растерянности, то ли от негодования, — но подавилась своей гневной речью, развернулась и потопала прочь. Сон Ён смотрел ей вслед с мрачным удовольствием: что, и сказать-возразить нечего?

…Он был так близко, горячий, сильный, дышал в лицо, держал за плечи — Ха На тряслась с непривычки, испуганная, взволнованная, одурманенная.

Но в то же время Ли Сын Хи не видел ее и не чувствовал. Говорил будто с самим собой. Жаловался. О том, что появился этот приезжий и отца околдовал: целыми днями проводят время в беседах, играют в падук,[32] пируют, веселятся с кисэн, про него, сына, не вспоминая, не приглашая. А чужак при встрече или высокомерно его не замечает, или, наоборот, усмехается нагло прямо в лицо. Даже приветствия уронить не снисходит. Слышал, какое-то дело затевает, для чего отец и отдает самых сильных ныряльщиц. Если будет работать Ха На или ее бабушка, пусть расскажут, что же на самом деле ищет этот подозрительный чужак. А уж он отблагодарит, не скупясь: и денег даст, и долю с урожая…

У нее язык не повернулся признаться, что не собираются они нырять ради пришлого. Да еще и после того, как Ли Сын Хи нашептал, что она ему давно уже нравится. И поцеловал жарко на прощание. Да и дальше бы пошел, если б она позволила, — ох, и трудно его было отговорить, оттолкнуть…

И надо же было этому ссыльному спесивцу как из-под земли явиться! Следит он за ней, что ли? Сам как будто никогда девчонок-ноби у каких-нибудь… столичных заборов завалить не пытался! Ой, а вдруг он все бабушке расскажет? Не миновать тогда не только жестокой трепки, но и заточения дома. Бабушка не поглядит, что есть нечего: скорее обеих с голоду уморит, чем на встречу с молодым господином Ли отпустит. Уже сколько назиданий давала, что должно блюсти себя до замужества и не только не позволять чего, но и даже не говорить лишний раз с парнями. Это вон Ким Сон Ёну отчего-то благоволит и без присмотра с ним внучку отпускает. С чего доверие такое? С чего возлюбила чужака-преступника больше местного, практически родного, от которого они только добро и видели?

Ха На остановилась и притопнула с досады. Ну что поделаешь? Придется искать помощи у этого невежи!

Догнала с трудом: янбан несся, будто на пожар. Только одежды за спиной развевались, ровно парус. Или крылья. Окликов то ли не слышал, то ли притворялся. А когда она все-таки догнала и ухватила его за рукав, смерил взглядом так, будто она гвоздь, а он — молоток, готовый заколотить ее в землю. Но вот странно: хотя запыхавшаяся Ха На и слова, кроме «подожди», вымолвить не могла, все пыталась отдышаться, руку из ее пальцев не вырвал. Так и стоял, неприступно сжав губы, и молча смотрел сверху.

— Уф-ф. — Согнувшись пополам, Ха На дожидалась, пока перестанет колоть в боку. — Знаешь, я хотела тебя попросить…

Сон ён изобразил на лице вежливый интерес.

— Попросить? Ты?! Очень непривычно!

Вот Ёмна[33] побери его вечную ядовитую манеру разговора! Но Ха На заискивающе заулыбалась, словно шутка была невесть как хороша.

— Да, попросить… господин. Не можешь узнать побольше о чиновничьем госте? Уж и не знаю, идти ли к нему работать? Слишком много он что-то обещает, уже все в деревне передрались, чтобы только к нему в ныряльщицы попасть. Может, обманывает?

— Чего вас обманывать? — удивился янбан. — Вы же ноби! Прикажут — и пойдете, как миленькие!

Девушка сдержала улыбку. Много ты знаешь, умник столичный! Пойти-то пойдем, да вот как работать будем? У нас на все объяснение найдется: то непогода, то течение свернуло с извечного пути, то у лодок днище прохудилось, то неурожай на подводной делянке… Сказала наставительно:

— Все одно надо знать, что он за человек, чтоб приноровиться. Вон и молодой господин тоже беспокоится…

Ляпнула и тут же пожалела: янбан глянул косо. Стряхнул ее ладонь, словно мерзкое насекомое, невесть как попавшее на рукав драгоценного королевского одеяния.

— Еще чего не хватало: успокаивать чиновничьего сыночка! Может, мне еще и колыбельную заодно спеть, чтобы ему спалось покрепче, а?

Развернулся круто. Спина струной; одежду треплет ветер, словно и впрямь крылья выросли. Крылья, стремительно уносящие его прочь. Ха На раздраженно и беспомощно всплеснула руками. Ну не умеет она общаться с янбанами! Все пытается по-свойски, по-людски поговорить-договориться. Ни хитрости, ни почтительности, ни словечка вкрадчивого. Верно ее бабушка называет: башка пустая! Ха На грустно постучала себя по голове, прислушалась к звуку, вздохнула и отправилась домой.

* * *

Вопреки собственной воле и будто по велению обеих хэнё с приезжим он все-таки познакомился.

Торговец из лавки тканей на здешнем рынке (на взгляд Сон Ёна, весьма убогой) остановил его, непрерывно кланяясь, здороваясь и извиняясь. Слегка польщенный и удивленный неожиданным вниманием — местные хоть и приветствовали его и обязательно горячо обсуждали за спиной, но ни общаться, ни торговать с ним не стремились, — молодой человек остановился и молча кивнул. Но еще несколько долгих минут не мог уяснить, чего от него хотят. Не ради же покупки остановили, все знают, что денег у ссыльных нет. А разобравшись, даже растерялся, не зная, что ответить на такое неожиданное предложение. Вернее, «нижайшую покорнейшую просьбу».

А просил торговец письмо написать: сам грамоту разумеет мало, а уж о том, чтобы правильно и красиво вывести иероглифы, с его-то кривыми руками и речи быть не может! Сон Ён глянул на узловатые пальцы мужчины и согласился — да, немыслимо.

С одной стороны, непочетно, даже постыдно дворянину выполнять работу наемного писца. С другой — и малый кусок в доме не лишний. Да и кое-какой опыт черной работы у него теперь имеется: недавно Мин Хва слегла с больной спиной, и ему пришлось (в сумерках, украдкой, чтобы никто не видел, чуть ли не ползком) трудиться на огороде. Он очень надеялся, что три вечера его усилий не нанесут огороду, а значит, и будущему их пропитанию слишком большого урона. Во всяком случае, служанка ничего подобного не говорила, а он ее предусмотрительно о том не спрашивал.

Так что можно сказать — оскоромился уже…

Да и вообще — это нечто новое в его вязком и скучном существовании на острове. Давненько он не держал в руках кисточки, а ведь когда-то с высочайшей оценкой сдал экзамен по каллиграфии! Сон Ён ощутил явственный нетерпеливый зуд в пальцах и степенно кивнул:

— Согласен.

С поклонами и извинениями, однако очень шустро лавочник завел его под навес. Усадил на циновку перед — Сон Ён поднял брови в удивлении — столиком для чтения. Молодой человек с ходу забраковал несколько поднесенных кисточек, но, поняв, что лучшего все равно не видать, с обреченным вздохом разгладил листы рисовой бумаги: не на такой он привык писать, совсем не на такой! Хозяйский сынок, усаженный растирать чернила, больше таращился на ссыльного, чем работал. Сон Ён даже заподозрил, что выполняет сейчас двойную функцию — писца и ярмарочного комедианта. Не следует ли тогда ему и двойная оплата? Откашлявшись, велел:

— Итак, для начала изложи свое послание вслух…

Они закончили через пару часов. Новоиспеченный писец зачел текст лавочнику, потом еще раз про себя, придирчиво проверяя возможные описки и огрехи. Потом засыпал песком, подождал, пока просохнет, аккуратно стряхнул и выложил бумаги на стол.

— Вот твое письмо, — сказал небрежно.

Переждал очередной приступ поклонов и благодарностей, покосился на положенный рядом сверток — негоже самому таскаться с поклажей, потом пришлет за «благодарностью» слугу. Нехотя согласился отведать «скромного угощения»: ячменный отвар и тток, пока хозяин бодрой рысью припустил на почтовую станцию — не остановится вовремя, самолично и доставит письмо в столицу провинции…

Сон Ён отослал любопытного мальчишку (тот удалился беспрекословно, но все равно подсматривал из-за угла) и наконец-то с наслаждением переменил позу. Негоже янбану гнуть спину перед простолюдином. Во всех смыслах.

И негоже простолюдину видеть, как жадно янбан заглатывает его немудреное угощение.

Как и не простолюдину, впрочем.

Сон Ён опустошил уже все тарелки и цедил безвкусный отвар, когда услышал за спиной очень звучный, какой-то… густой голос:

— Редко выпадает счастье увидеть столь искусную каллиграфию!

Молодой человек вздрогнул, чуть не пролив напиток. Резко обернулся и почувствовал, как вспыхнули щеки от стыда быть застигнутым за столь неподобающим занятием — наемным трудом в убогой лавке.

Уж не колдуньи ли эти его хэнё? Стоило им высказать просьбу — и загадочный незнакомец, внесший смятение в местные души и умы, тут как тут! Может, предложить им пожелать скорейшего оправдания министру?

— Где же вы обучались каллиграфии? Судя по стилю и высокому искусству… уж не в самой ли Поднебесной?

Сон Ён сделал неспешный глоток и обронил, скучающим взглядом окидывая ярмарочную толчею:

— А если и так?

Краем глаза увидел, как взметнулись яркие одежды незнакомца; ноздри дрогнули, ощутив тяжелый аромат масел, мускуса и чего-то похожего на запах раскаленного песка. Мужчина опустился рядом, склонил голову — в тугом узле непокрытых волос красным рубином сверкнула драгоценная шпилька.

— Боюсь, я был неучтив. Разрешите представиться: Лян Ро Иль.

Поклон равного равному, спасибо и на том. Мог бы не кланяться и не разговаривать с преступником так вежливо. Да и вообще не разговаривать.

— Лян… Редкая фамилия.

Тяжелые веки нового знакомца почти сомкнулись в усмешке.

— Ко, Пу и Лян — прародители всех местных жителей. Так что, услышав эти фамилии, вы точно знаете, кто истинный уроженец острова.

— Ну, с нами, с Кимами, не так просто. Мы повсюду. Мое имя Ким Сон Ён.

— Могу ли я к вам присоединиться?

— Я не хозяин. — Молодой человек указал на стол. — И, как видите, с угощением здесь не густо.

— Ах, это…

Лян Ро Иль небрежным жестом подозвал давешнего мальчишку, отдал распоряжения, и в скором времени кушанья, доставленные из ярмарочной едальни, уже не помещались на столе. Откуда-то появились и подушки для нежных янбановских седалищ — даже в убогой деревенской лавке приезжий не собирался отказываться от максимального комфорта. Да и планку официального знакомства понизил сразу (преждевременно, на строгий взгляд сына министра), когда устроился возле стола полулежа: ни дать ни взять на отдыхе с давним приятелем.

Лян Ро Иль правильно расценил взгляд Сон Ёна:

— Надеюсь, вы простите мою непреднамеренную неучтивость? Провинциальные нравы куда проще и грубее столичных.

Тот чуть склонил голову в вежливом согласии и взял палочки. Какое счастье, что он успел перекусить, иначе бы сейчас набросился на эти незамысловатые блюда, после островной полуголодной диеты казавшиеся самыми изысканными деликатесами.

— Вы совершенно не походите на провинциала. Откуда прибыли?

Изящный взмах белоснежной ухоженной кисти, открытой взлетевшим багряным шелком, — Сон Ён рефлекторно спрятал собственные руки, огрубевшие, почерневшие на солнце, как у простолюдина.

— Из губернии. А до этого с материка. Да, из столицы.

Молодой человек понадеялся, что взгляд его не стал таким же голодным, как чуть ранее при виде еды. И что вопрос прозвучал небрежно:

— И что же там нового?

Разумеется, он не надеялся на чудесное известие, что опальный министр оправдан и помилован. Но даже услышать свежие сплетни, обсудить столичную моду; узнать, по-прежнему ли в любимом трактире подают все то же жутчайшее рисовое вино… Все это могло заменить хотя б одно дружеское послание (которого он ни от кого не получил), утишить на время его ностальгию. Собеседник не подкачал. Пересказал новые указы, несколько пикантных слухов, посетовал на нерадивость хозяев постоялых дворов и на то, что столичные папаши уж слишком блюдут своих красивых дочерей… Рассказчиком он оказался превосходным. Сон Ён на время позабыл о собственной печали и семейных горестях и вскоре уже смеялся в голос над анекдотами на грани пристойности. Запивая кашель местной бражкой, от которой с отвычки сразу начала кружиться голова, молодой человек заметил взгляд Лян Ро Иля из-под ленивых век; собеседник явно изучал его. Отставив свой бокал, тот произнес уже серьезно:

— Я в курсе вашей… ситуации. Самые преданные и могущественные люди могут пасть жертвой бесчестных интриг. Чем выше дерево, тем быстрее его срубят, увы, так уж устроен этот мир.

— Скорее, такова человеческая природа! — горячо возразил Сон Ён. — Подлость, зависть, измена и глупость — вот повсеместно распространенные пороки!

— Истинная правда. Услышав от господина Ли о вас с вашим батюшкой, я хотел нанести визит вежливости, но…

Во рту стало кисло. Сон Ён налил еще и залпом выпил. То ли от вина, то ли от неловкости горело уже не только лицо, но и все тело.

— Это бы дурно повлияло на вашу репутацию, понимаю. Да и небезопасно, в конце концов.

По четко очерченным губам приезжего скользнула легкая улыбка.

— Вопросы собственной безопасности меня волнуют в последнюю очередь, уж поверьте! Просто не хотелось ставить вас в неловкую ситуацию — некоторые не столь сильные духом, как вы, могли бы устыдиться своего недостойного положения…

— Вы очень деликатны, — сухо отозвался Сон Ён. Недавнее веселье и свободу общения со сверстником, равным по происхождению и образованию, словно водой смыло. Откуда-то появилось ощущение, что собеседник посмеивается над ним — не так явно, как чиновник Ли, более тонко и более… ядовито. Или это просто коварное влияние алкоголя? Он перевел разговор на другую тему: — Говорите, ваша семья давно перебралась на материк? Что же вас привело на остров вновь? Ностальгия? Могилы предков?

— Отчасти. Я очень много путешествую, но нигде не задерживаюсь надолго.

Сон Ён рассмеялся.

— Скрываетесь от кого-то?

Хмель, похоже, все-таки ударил ему в голову. Но Лян Ро Иль не оскорбился, а, казалось, лишь слегка удивился. Возразил с достоинством:

— Мне незачем скрываться! Я всегда ответственно выполняю свои обязанности, хотя, к сожалению, никто этого не ценит. Но мы с вами уже пришли к согласию относительно людей, ведь так? — Его рука парила над блюдом с фруктами, словно хищная птица, выбирающая жертву. — В последнее время я подумываю найти место, где бы мне захотелось обосноваться навсегда.

— Надеюсь, это все же не дно морское!

Рука замерла.

— Что? — спросил Лян Ро Иль. — Что вы имеете в виду?

— Всей округе известно, что вы набираете хэнё…

— Ах, это… — Пальцы так стремительно схватили с блюда добычу — спелую хурму, — что даже сок брызнул. — Моими предками было кое-что утеряно на этом берегу, и я собираюсь пропажу вернуть.

— Так что же вы все-таки ищете?

Лян Ро Иль плавно развел руками — это напоминало какое-то красивое движение в танце. Обезоруживающе улыбнулся.

— Если я все же найду ту вещицу, поверьте, вы не останетесь в неведении!

Сон Ён возвращался домой в темноте. С непривычной тяжестью в набитом желудке, с приятным кружением в голове… И щемящей болью в груди. А ведь казалось, что он уже почти смирился. Почти привык. Но сейчас, в ветреной беззвездной ночи, тоска вернулась, физически выгрызая его внутренности и мозг. Нашептывала, что все надежды на торжество справедливости и триумфальное возвращение в столицу не более чем глупые мечты. Что ему предстоит беспросветное и безвестное прозябание на этом диком острове до самой старости, а после смерти некому будет помянуть его как почетного и уважаемого предка — покровителя семейства. Что вместе с ним закончится и сгинет вся славная история рода Кимов…

Нога ощутила пустоту, и Сон Ён остановился. Занятый мрачными мыслями, он незаметно заплутал и теперь совершенно не представлял, как вернуться.

И нужно ли возвращаться вообще?

Молодой человек стоял на краю обрыва, покачиваясь и под влиянием хмеля, и под тяжестью безнадежности. Этот самый груз тянул-подталкивал: так легко сделать один шаг, даже просто наклониться вперед — и все закончится для него в этом круге жизни. Медленно, играя с ветром и судьбой, он развел руки, как будто намеревался не упасть, а взлететь. Глубоко вздохнул… Огляделся в последний раз. Ни единого просвета в тучах, ни единого огня в море. Вряд ли в подземном мире будет темнее, чем сейчас.

Он качнулся вперед…

Порыв ветра был подобен стремительному и безжалостному удару кулаком — Сон Ён даже закашлялся, согнувшись. Попятился, споткнулся и с размаху сел на камни. Физическая боль — искры из глаз! — мгновенно вытеснила боль душевную. А добавочные хлесткие удары-пощечины мокрого ветра вытрясли из головы все мысли, кроме одной: ничего себе не сломал? Совершенно нелогичный вопрос после недавней попытки самоубийства, истинная правда… Шипя и постанывая, Сон Ён кое-как собрал себя; убедился, что ничего, кроме гигантского синяка на седалище, ему не грозит, и увидел далеко внизу ползущий светлячок-фонарик.

И полновесно, от души хлопнул себя по лбу: как же он забыл про девчонку?! Он ведь должен предупредить, чтобы ни в коем случае не связывалась с этим… Лян Ро Илем! Права была бабушка: всё не так с этим парнем. Начиная с уклончивых и велеречивых ответов — пускай, кто он, Ким Сон Ён, такой, чтобы с ним откровенничать? А манера вплетать в безупречно учтивую речь яд убийственной насмешки? Если чиновника Ли с сынком, издевающихся над ссыльными, Сон Ён отчасти даже понимал (в отсутствие тигра и заяц — король, как иначе безнадежно провинциальным служащим потешить чувство собственной важности?), то этот веселился за их счет исключительно со скуки. И чем дальше, тем точнее, больнее разили слова, на вид совершенно безобидные и даже изысканно вежливые. Лян Ро Иль прощупывал, изучал его; по капельке яда отравлял разум собеседника; по песчинке, по камешку добавлял тяжести и без того угнетенной душе…

Сон Ён нахмурился: как так? Почему от последнего шага его остановил лишь случайный порыв ветра и мысль о какой-то замарашке ноби?! Почему он не подумал, не вспомнил об отце — что стало бы со стариком, пусть и сильным духом, но немощным телом, без опоры, его единственного сына?! Неужели гость господина Ли одурманил ему мозги сильнее хмельного напитка? Кстати, скверного напитка — уже и голова начинала болеть. Потирая попеременно то ее, то отбитый зад, Сон Ён двинулся вперед куда осторожней: известно же, что пьяному и море по колено, и обрыв для него равнина. А вот трезвому или трезвеющему… Тут и луна выглянула кстати! При ее свете Сон Ён посмотрел вниз, отшатнулся и покрылся холодным потом.

По нашедшейся буквально в нескольких шагах серебряной ленте дороги спустился на берег. Увлеченная ночной охотой Ха На его не заметила: подсвечивала себе фонарем, наклонялась, забрасывая добычу в сетку. И тихо при этом завывала. Сон Ён встал на ее пути. Морщась, вслушивался — нет, напевала! Может, это какой-то заговор, приманивающий морских гадов? Или все-таки песня, но исполняемая столь ужасно, что ее можно принять за что угодно, кроме песни? Вскоре уже можно было различить слова:

— Ариран, Ариран, перевал Ариран.

Решил ты, милый, через него уйти,

Оставив меня одну, решил уйти.

Но знай, без меня тебе и десяти ли не пройти,

У тебя непременно заболят ноги…[34]

— Заболят или переломаешь? — вопросил Сон Ён, дождавшись, пока хэнё практически уткнулась в него склоненной головой. Девчонка, вскрикнув, отскочила. — Это что же за храбрец такой найдется, чтобы от тебя уйти, а? — продолжил молодой человек, покосившись на занесенную палку.

— Ким Сон Ён! — рявкнула ныряльщица.

— Да, маленькая хэнё?

— Что за привычка подкрадываться в ночи, пугая честных людей?! Ровно японец какой-то!

— Разве я не должен непременно сегодня доложить о выполнении твоего поручения? — смиренно вопросил Сон Ён. Привычная перепалка с хэнё вернула ему душевное равновесие. И даже взбодрила. Эту девчонку следует использовать для поднятия воинственного духа отступающих войск: непременно захочется остановиться и как следует сцепиться с противником!

— Доложить? — переспросила Ха На по-прежнему пронзительно-высоким от испуга голосом. — Что еще за поручение?

— Свидеться с гостем чиновника Ли. Но раз это тебе уже неинтересно, пойду-ка я спать…

— Эй-эй-эй! — Девушка вцепилась в его запястье обеими руками. — Постой, погоди! Ты видел его? Говорил с ним?

Сон Ён поглядел на уроненную сетку. Произнес задумчиво:

— Неплохой, смотрю, у тебя сегодня улов…

— Неплохой, ага, ты рассказывай давай!

— И морские ушки в прошлый раз были очень неплохими, — так же задумчиво продолжил молодой человек. Хэнё аж зашипела с досады.

— Да дам я тебе ушек, дам, вот, садись, угощайся, господин!

В мгновение ока ушки были очищены, сполоснуты в волне, порезаны на тончайшие пластинки. Сон Ён положил один на язык и принялся задумчиво изучать его вкус. Он, конечно, не был голоден, но лишней никакая пища не будет, неизвестно когда еще удастся набить живот. И вообще все должно быть по справедливости: сделал — расплатись. К этому всегда призывала сама Ха На, сейчас с жадным нетерпением заглядывающая ему в лицо.

— Ну что? — спросила. — Как?

— Неплохой вкус, — оценил Сон Ён.

— Ох, какой же ты противный! Я же не про ушки спрашиваю!

Но, прежде чем начать рассказ, он все равно съел все до конца — неторопливо, очень неторопливо, невзирая на вертевшуюся ужом и дергающую его за рукав девчонку.

— …Не так уж много ты и узнал!

Они сидели рядом на берегу, одинаково обхватив колени. Вновь смотрели на лунную дорогу и слушали, как вздыхает и бормочет море.

— Много странствует, нигде не задерживается подолгу, выполняет обязанности, которые людям не по душе… — бормотала девушка.

— Сборщик налогов? — предположил Сон Ён, к своей досаде лишь сейчас сообразивший, что и впрямь узнал о приезжем самую малость. Тот наверняка разузнал о нем гораздо больше. Ха На дернула плечом, задев его. Молодой человек подумал и не стал отодвигаться: теплое касание было приятным.

— Это уж вряд ли! Ищет вещь, потерянную предками… В море. Что это все значит?

Сон Ён со вздохом лег на спину. Закрыл глаза, под веками продолжали метаться красные сполохи — отблески фонаря или летящих пламенных одежд недавнего собеседника.

— Можно гадать до бесконечности. Одно скажу — он мне очень не нравится.

Легкий смешок рядом.

— А ты ему?

Да Лян Ро Иль его и в последний пхун[35] не ставит! Просто развлекся за его счет, издеваясь так точно и так тонко, что самый придирчивый судья — посторонний судья — не нашел бы, что ему инкриминировать. Чувствуя себя униженным, потерявшим без должной практики мастерство изощренной светской беседы, Сон Ён так торопился уйти, что наверняка выглядел грубым, как надравшийся простолюдин. Лян Ро Иль разве что не хохотал ему в спину открыто!

Было кое-что еще… Чего не заметишь, если не приглядываешься к собеседнику столь пристально и ревностно. Когда их пальцы случайно соприкоснулись над столом, реакция приезжего была, на взгляд Сон Ёна, чрезмерной: крупно вздрогнув, тот отдернул руку так резко, что даже снес тарелку. Впрочем, тут же с обаятельной улыбкой извинился. Но сейчас вспомнилось, как Лян Ро Иль то и дело задумчиво поглядывал на свою руку и трогал, потирая, словно при ушибе.

Но мог и впрямь ушибиться о посуду. А отпрянуть от неожиданности. Существуют также люди, которые не переносят чужих, даже случайных прикосновений. Не придумывай странностей больше, чем есть на самом деле!

Но мнение о Лян Ро Иле уже сложилось, и его можно было выразить одной фразой:

— Я бы не рискнул поворачиваться к нему спиной.

— Ну не знаю, не знаю, — задумчиво протянула Ха На. — Приятный, красивый, богатый… денег вон много обещает, вежливый даже с нами, с ноби, а ты к нему как к разбойнику! Ой! Ты чего?

Сон Ён сел так резко, что теперь шарахнулась и девица.

— Не вздумай к нему идти работать!

— Ох ты, новый указчик завелся!

— Не слушаешься меня, послушай свою бабушку! Она верно говорит — держись от Лян Ро Иля подальше!

Хэнё подскочила. Сейчас разорется… Девушка с вызовом уперла руки в бока. Порассматривала его при свете фонаря. Продолжила так же задумчиво:

— Интересно, чем же он все-таки тебя так задел, господин? Уж не тем ли, что, как я говорю, красив, влиятелен и богат?

А вот ты совершенно не таков, подразумевала ее фраза. Частично (на два последних пункта) это было правдой, и оттого слова резанули по живому. Сон Ён резко поднялся, процедив:

«Да иди ты куда хочешь, мне до тебя и дела никакого нет!» — пошел от нее в темноту.

— Вот и пойду! — запальчиво кричала Ха На ему в спину. — Еще чего не хватало — тебя слушать! Вот увидишь — пойду! Пойду, пойду, пойду!

Он только с раздражением отмахнулся. Шагал широко, не выбирая, куда ставить ногу, спотыкаясь, чуть не падая, и оттого злясь еще больше. Тратить драгоценные слова и заботу на эту вздорную малоумную девицу — все равно что коровам буддийские сутры читать!

* * *

Если бабушка прознает, мало ей не покажется! Но все равно на следующий день Ха На стояла в толпе ныряльщиц, переминавшихся перед домом чиновника. Не могла же она спустить этому вздорному янбану, ни с того ни с сего принявшемуся указывать, как ей быть и что ей делать. Сказала — пойдет, значит, пойдет!

Правда, с утра пришлось-таки сделать изрядный крюк: занести на сонный двор ссыльных Кимов ночной улов. Вчера Сон Ён внезапно сорвался, отдать не успела. А ведь за недосыпание да сбитые ноги он ей не то что денег, даже словечка доброго или ласкового взгляда не подарит! Верно говорят: сколько змею ни ласкай, ничего, кроме яда, не дождешься. Вот не будет она больше их подкармливать, пускай голодают, говорила Ха На себе и сама себе не верила. Все равно потащит, ведь кроме неблагодарного янбана там еще трое стариков, они-то почему должны страдать из-за недоброго нрава младшего члена семьи!

Занятая такими противоречивыми и долгими беседами с самой собой, девушка мало вслушивалась в обсуждение предстоящего. И потому известие, что хэнё должны еще и испытания какие-то пройти, стало для нее неожиданностью. Что за испытания? Разве здесь не собрались самые выносливые и умелые ныряльщицы округи?

Но делать нечего, так приказал чиновник Ли устами управляющего. Вернее, конечно, приезжий. Тот сидел на скамеечке под натянутым тентом, попивал крохотными глоточками то ли вино, то ли простецкую бражку. Улыбался, посматривая на хэнё: обряженные в короткие штаны и безрукавки, они толпились на берегу, хмуро слушая управляющего, втолковывающего, как им повезло, что их избрали для такого важного дела. Фыркали, переглядывались, недовольно перешептывались, плечами пожимали. Но все замолкли, когда Лян Ро Иль неторопливо поднялся и, сунув кисти рук в широкие рукава, направился к ним.

Что бы ни говорили про него бабушка и Сон Ён, этот человек как будто завораживал. Вот и сейчас Ха На во все глаза смотрела, как ветер треплет его не убранные в прическу тяжелые волосы, открывая высокий бледный лоб; как плещутся багряные шелка одежды.

— Господин, — сказала, кланяясь, старшая хэнё Чан Ми. — Нельзя ли для испытания выбрать другой берег? Здесь мы не ныряем, море слишком злое.

Она указала на разбивающиеся о камни темно-синие высокие пенные волны. Голос Лян Ро Иля был негромким, но отчего-то легко заглушал и шум моря, и согласный ропот ныряльщиц.

— Мне нужны самые выносливые. Самые сильные. Самые быстрые, — сказал он. — Вот ваше сегодняшнее задание.

Длинная рука взлетела над головами, медленно повернулась, чтобы всем было виднее. Ха На даже прижмурилась от блеска монеты, зажатой между его указательным и средним пальцами. Толпа женщин разом вздохнула-охнула. Серебро?!

— Кто найдет — заберет себе!

И, размахнувшись, Лян Ро Иль забросил монету далеко за гребни накатывающихся волн. Девушка машинально посчитала их: первая, вторая… третья! Этот богатей точно провел все свое бездельное детство в швырянии камешков в воду!

Две волны устремились друг навстречу другу, морская и сухопутная (в виде несущихся в воду хэнё). Столкнулись…

Морская победила: отбросила ныряльщиц на берег, а некоторых так о камни приложила, что те смогли подняться только с помощью товарок. Лишь несколько темных голов виднелось в воде — кто изо всех сил греб, кто пытался поднырнуть под следующую волну. Стоявшая у самой кромки старшая хэнё в море не торопилась. Подавшись вперед, напряженно всматривалась в воду. Кинувшаяся было вместе со всеми Ха На тоже затормозила: если уж более мощных и тяжелых теток с такой легкостью отбросило назад, то ее и вовсе прихлопнет, как надоедливого комара! Оставалось только приплясывать на берегу от отчаяния и бессилия: монеты было до смерти жалко. В таком месте и с такими волнами ее ввек не найти!

А хозяин серебра не выглядел опечаленным утратой. Стоял, скрестив на груди руки, с легкой улыбкой наблюдал за хэнё. Забавлялся видом и отчаявшихся, и пытавшихся войти в воду, и тех, кто упорно боролся с волнами, ныряя в бесплодных придонных поисках… Внезапно вспомнились слова Сон Ёна: мол, любит приезжий повеселиться над чужой бедой. Тогда она подумала: наговаривает от злости да зависти. А теперь вот засомневалась. И в своих прежних мыслях, и в решении прийти сюда.

Конечно, теперь господин Лян Ро Иль попросту прогонит ее: она ведь и не пробовала найти монету, даже вида не сделала! Ну и пусть, подумала Ха На с облегчением. Так и перед вредным янбаном не спасовала, и с бабушкой не поругается.

Старшая хэнё закричала, неистово размахивая длинными руками: приказывала вернуться. Судя по напряженным быстрым взглядам на чужака, Чан Ми ждала возражений, но тот лишь улыбнулся и ушел обратно под тент. Женщины дождались возвращения измученных товарок из моря — некоторых пришлось вытягивать за руки, подняться они были не в силах — и угрюмой нестройной группой подошли к Лян Ро Илю. Тот оглядел склоненные головы и хмурые лица. Сказал лениво:

— Я тронут вашим усердием! Поэтому остаются все, кто зашел в море, кроме… — Он указал на хэнё, зажимавшую длинную глубокую рану на ноге, и вторую, баюкавшую выбитую руку. — Мне некогда ждать, когда вы поправитесь.

Вот и всё. Ощущая смесь сожаления с облегчением, Ха На попятилась, и взгляд Лян Ро Иля остановился на ней.

— Ты тоже остаешься. И, разумеется, — он кивнул старшей хэнё, — ты.

— Да ведь они даже ног не замочили! — возмутилась тетка Ма Ро, с которой ручьями стекала вода.

Многоцветный снисходительно двинул длинными, словно выписанными кистью бровями.

— Умение взвешивать шансы на успех — редкое умение, — объяснил он настороженно глядевшей на него Чан Ми. Та в ответ молча глубоко поклонилась и повела прочь свое потрепанное воинство. Ха На шла последней, то и дело оглядываясь: а ей-то с чего такая честь? Ничего она не взвешивала, просто больших волн испугалась…

Их наниматель неподвижно стоял на берегу. Его длинный нос и длинная шея четко выделялись на фоне черных камней. Будто тоже были вырезаны из камня — но уже из белого императорского нефрита.

* * *

Мелкая мерзавка все-таки настояла на своем: пошла работать к Лян Ро Илю! Он не то чтобы узнавал об этом специально, просто услышал на базаре, как одна из ныряльщиц, охая и причитая, демонстрировала свои синяки и ушибы. Костерила на чем свет чужака и заодно главу уезда, давшего тому волю калечить хэнё своими прихотями. Кого этот чокнутый испытывать вздумал?! Она уже три десятка лет ныряет, до сих пор со всем справлялась и погубить себя не даст. Даже за эту проклятую серебряную монету! Сон Ёну стало любопытно. Он остановился неподалеку, разглядывая совершенно ненужные ему горшки под кимчи. Когда хэнё с возмущением упомянула и нерадивую внучку Морской Ведьмы, хмыкнул и покивал себе: как и предполагалось!

Должен же он где-то совершать прогулки? Так почему бы не там, где проходят следующие испытания ныряльщиц? По чистой случайности. От немедленного претворения в жизнь этой самой случайности отвлекло появление осторожно окликавшего его торговца. Сон Ён пригляделся и узнал.

— А! И как твое письмо, уважаемый? Дошло до адресата?

— Дошло, господин, как не дойти, — на диво низко кланяясь, зачастил торговец. — Премного за то благодарны! Не возьмется ли господин еще за пару-тройку писем? Хоть оплата не деньгами по бедности нашей, но обижен господин не будет…

Сон Ён заметил группку людей, топтавшихся в отдалении. Поймав его взгляд, те начали снимать шляпы и кланяться. Явные крестьяне, пара торговцев — побогаче прежнего — и даже чиновник из мелких, выглядевший так, будто и сам не понимал, как тут оказался. Уж не начал ли его первый клиент приторговывать услугами благородного писца? Молодой человек откашлялся, соображая, как поступить. Подобная известность чести его имени не делает… но что теперь осталось от той чести?

— Ну что ж… посмотрим, что там у вас!

И решительно направился в уже знакомую лавку. Обрадованный торговец — как бишь его? — даже за рукав его схватил.

— Пусть господин не побрезгует моим убогим жилищем, мы лучше устроимся там…

Сон Ён удивленно вздернул бровь: кажется, его повысили в статусе? — и направился за хозяином.

…Расправив рукава, молодой человек кивнул ближайшему просителю.

— Говори, кому хочешь отправить письмо!

Услышав имя адресата, он замер и аккуратно отложил уже занесенную кисть.

— Для начала расскажи, о чем собираешься написать.

Просители говорили долго. Крестьяне — сбивчиво, горячо, слезно, косноязычно, но все об одном. Торговец — Сон Ён заподозрил в нем представителя всего уездного купечества — изрекал коротко, веско. По делу. Чиновник и вовсе молча, дрожащими руками выложил на стол перед предполагаемым писцом некий свиток. Сон Ён развернул его, пробежал глазами, вчитался — и вскинул брови. Аккуратно свернул вновь, отложил. Уставился вдаль невидящим взглядом.

Просители притихли. Хозяин дома тревожно слонялся по двору, проверяя, не идет ли кто незваный.

Наконец молодой человек медленно улыбнулся и, пробормотав: «Хоть что-то интересное!» — вновь окунул кисть в тушь.

— Но только эти письма должны быть доставлены самыми разными способами и в разное время, чтобы их все скопом не перехватили в дороге. Итак, начнем!

* * *

Лян Ро Иль нисколько не удивился его появлению на берегу, встретил приветливо и даже пригласил разделить с собой завтрак. Сегодня у гостя господина Ли было куда меньше желания вести светскую беседу (видимо, не успел скопить яду): все его внимание приковывали работающие хэнё. Потому Сон Ён провел вполне приятный час под тентом, укрывающим их — странно, не от солнца, а в основном от ветра с моря, — вкушая яства, которые ему на этом острове были недоступны. И даже обдумал кое-какой план действий.

И начал претворять его в жизнь с вопроса:

— Каким же образом вы отбираете подходящих хэнё?

— Известно ли вам, что некоторые могут нырять на глубину до ста чи?[36] Мне нужны именно такие. Сегодня они должны достать со дна сетки с грузом. Видите, некоторые справились. А эти уже сдались…

Сон Ён поразглядывал понурых, пытающихся отдышаться ныряльщиц и вкрадчиво продолжил:

— Вероятно, для выполнения такой задачи вам требуются хэнё с более длинными руками и более развитыми легкими — чтобы могли надолго задерживать дыхание? Покрупнее и помускулистее, так сказать.

— Вы весьма заинтересованы в моих делах, — вскользь заметил Лян Ро Иль, наблюдая за женщиной, победно потрясающей наполненной камнями сеткой.

Сон Ён пожал плечами:

— От скуки. Как понимаете, заняться мне здесь особо нечем…

— А касательно крупной комплекции — вы ошибаетесь. Здесь есть одна маленькая, почти девочка, однако очень выносливая и умелая. А вот, кстати, и она!

Сон Ён давно уже приметил гладко заплетенную голову мелкой — в отличие от других женщин Ха На не замотала ее плотным платком. Девушка пока возвращалась без добычи, с каждым разом отдыхая все дольше.

— Даже если она и недостаточно опытна, кажется очень смышленой…

Сон Ён едва не фыркнул.

— …Вот, смотрите, взяла в руки камень, чтобы погрузиться быстрее и глубже!

На солнце набежала плотная туча, и Лян Ро Иль, глянув в небо, поежился — Сон Ён уже заметил, что приезжий чувствителен даже к легчайшему ветерку, неужели странствовал только по жарким странам? Тот хлопнул в ладони, скомандовал звучно:

— Довольно на сегодня! Те, кто достал груз, приходят завтра, остальные свободны.

Женщины толпились на берегу. Кто роптал, кто смеялся; у кого-то от усталости не было сил ни на какие эмоции. Они все время перемещались, садились, вставали, размахивали руками, ругались и собирали вещи. Оттого Сон Ён никак не мог высмотреть мелкую: в какую же из двух категорий та попала? Раскланявшись с Лян Ро Илем, он медленно двинулся между группками уходящих и жарко спорящих женщин. Нигде нет. Удрала, переживая свою неудачу, или заметила его и избегает встречи?

Сон Ён замер, наткнувшись взглядом на сумку, сиротливо лежавшую на пустеющем берегу. Или…

— Эй! — рявкнул он, разворачиваясь к группе уходивших ныряльщиц. — Где Ха На?!

Остановившиеся женщины завертели головами.

— А она разве не вместе с девчонками убежала?

— Вроде только что здесь была…

— Да нет, она уже ушла давно!

Взгляд старшей хэнё упал на сумку, и женщина побледнела. Подбежав, поспешно распотрошила вещи и выпрямилась, обшаривая взглядом воду. Сон Ён увидел, как ее губы шевельнулись. «Она не уходила», — разобрал молодой человек. Кто-то охнул. Женщины столпились вокруг, растерянно глядя то на одежду под ногами, то на море.

— Это что же… — растерянно сказала одна, обычно наглая и горластая… Ма Ро, называла ее мелкая. — Утопла, что ли?

— Что значит утопла?! — взорвался Сон Ён. — С чего она утопла? Кто ей разрешал тонуть?! Почему вы все стоите? Ныряйте, ищите, вытаскивайте! Живо!

Он даже начал толкать их в спины — женщины, всегда такие задиристые и бойкие, осторожно уклонялись или растерянно повиновались, но все равно останавливались, едва зайдя в воду.

— Так поздно же уже…

— Что? Что значит — поздно?! — окончательно рассвирепел Сон Ён. — Она не утонула! Да она просто не может утонуть! Я приказываю немедленно нырять за ней!

— Янбан прав, — неожиданно поддержала его старшая хэнё. — Мы обязательно должны найти тело… — Бросив быстрый взгляд на дернувшегося Сон Ёна, женщина поспешно поправилась: — Девочку.

Она начала стягивать с себя одежду — остальные, посматривая то на нее, то на море, тоже принялись раздеваться. Но как же неохотно, как медленно…

— Расступитесь! — неожиданно и для самого себя рявкнул Сон Ён. Горячий туман в голове от гнева, воздушная легкость во всем теле от растерянности и страха… Он и не почувствовал, как ноги пронесли его между шарахнувшихся женщин — даже волны, кажется, отпрянули в стороны. Поспешно хватанув воздуха ртом, бросил себя в глубину…

Вода в море была совершенно иной, чем в реке. Более плотной, неспокойной, более… вещественной. Она просачивалась не только через ткань одежды, но и сквозь поры самой кожи, смешиваясь с кровью, обволакивая мышцы; изгибая так и эдак (пробуя на прочность?) кости… Даже умудрилась расплести ему волосы: те длинными водорослями колыхались вокруг головы и плеч. Море взвешивало его на своих водяных весах; колебалось, что сделать с незнакомым доселе телом, — то подталкивало на поверхность, то, наоборот, утягивало в глубину внезапной воронкой.

Может, ее отнесло в сторону течением? Сон Ён решительно отмахнулся от предательской мысли, что Ха На уже могла погибнуть. Нет. Нет. Только не она. Заметив краем глаза какое-то движение, развернулся круто: нет, это главная хэнё, плывшая следом. Женщина ткнула рукой влево и свернула. Он запоздало кивнул, решив, что это значит «поищу там», и вновь двинулся вперед. Жаль, что у него нет ни плавников, ни ласт, ни перепонок между пальцев, как у морских тварей, чтобы двигаться быстрее!

Становилось сумрачнее — словно глубина сама поднималась навстречу, щерясь каменными клыками бездонной пасти. Уже не раз чудилось внизу некое движение — не плывет ли под ним неведомая морская тварь? Или над ним, а по дну скользит ее тень? Сон Ён вскинул голову. Вверху никого не было. Но солнце оказалось очень далеко — едва-едва расцвечивало воду желто-зелеными столбами. Внезапно он сообразил, как долго уже не дышит… пора всплывать. Но странно: ни давления в груди и в висках, ни темнеющего зрения, ни даже желания вздохнуть он не ощущал. Видимо, его восприятие времени нарушилось, и на самом деле не прошло и полминуты… либо время в море течет куда медленнее, тоже с усилием преодолевая толщу вод. В любом случае можно продолжить поиски дальше.

Сон Ён встряхнул головой, пытаясь избавиться от воды в заложенных ушах.

Или отделаться от странных звуков, похожих на голоса, окликавшие, приветствовавшие его… Эти голоса сливались в мелодию, никогда им не слышанную, но все же откуда-то смутно знакомую.

Он плыл навстречу музыке — та вместе с морем проникала в него, растворяя, подобно сахару в кипятке. И как чересчур концентрированный сладкий песок превращается в твердые кристаллы, изменяла его самого.

Молодого человека постепенно охватывала опасная эйфория. Казалось, что одним гребком он преодолевает сразу целое ли,[37] что тело его становится огромным и одновременно невероятно гибким, что ему повинуются волна и течение, а взгляд так далеко проникает в морские глубины, что различает мельчайшую трещину дна и может подсчитать каждую уроненную рыбой чешуйку…

И что он глупо теряет золотые секунды драгоценного времени на бессмысленные поиски, когда достаточно только позвать, только приказать…

И он сделал это — ни словами, ни даже голосом, — просто пожелал.

Музыка грянула в его голове китайским фейерверком: разноцветные огни, грохот, звон медных дисков, гул колоколов. И, как праздничные танцовщицы, заскользили перед ним зеленокудрые жемчужнокожие ино; кружась, изгибаясь, протягивая на длинных тонких руках подношение — человеческую девушку.

Он бережно принял ее в свои ладони. Ино уже успели расплести косу новой подруги, волосы окутывали хэнё с головы до ног, как мягчайшие и легчайшие водоросли. Грубая человеческая одежда казалась нелепой, совершенно лишней: этой нежной коже бы сверкающую чешую и шелк плавников…

Но именно одежда напомнила о том, что люди не могут жить под водой. Если только они не превращаются в мульквисинов. Но эта еще слишком молода, чтобы становиться духом! Не сейчас. Недолго думая, он прижался ртом к ее губам, чтобы поделиться воздухом: раз, еще раз… Пока грудная клетка девушки не расширилась, пока не затрепетали сомкнутые веки. А теперь — наверх!

Он поднимался очень быстро, и так же быстро его только что обретенное, прекрасно чувствующее себя в море, стремительное и мощное тело вспоминало, что оно — тело человечье. Да еще и слишком долго пробывшее под водой. Сон Ён терял последние силы и последний воздух, в глазах темнело, в ушах и в груди бились гулкие подводные колокола, но он продолжал тащить ныряльщицу вверх, к свету. К жизни.

…Он хватал воздух не то что ртом — самим горлом, легкими, выпрыгивающим из груди сердцем. Дышал, глотал, хрипел, давился — и толкал-толкал тяжелеющие по мере приближения к берегу тела — свое собственное и девушки. А потом еще вытягивал ее на песок к изумленно, невразумительно вскрикивающим и бегущим к ним хэнё.

Потом полусидел-полулежал, опершись на локти, и глядел, как ныряльщицы хлопочут над девушкой. Понял, что делают это знающе, и позволил себе опрокинуться на спину и вновь провалиться в глубину — но уже не моря, а беспамятства.

* * *

Сон Ён открыл глаза и уставился в небо. Небо было вечерне-выцветающим, с редкими подмигивающими ранними звездами. Молодой человек пошевелился и охнул: все мышцы болели, будто его палками колотили. Присел, покряхтывая, как старик. А, просто тело отлежал на камнях! Вот разморило его — и не заметил, как задремал! Нахмурился, с недоумением разглядывая и отряхивая влажную испачканную одежду. Лицо саднило то ли от поджарившего солнца (где шляпа?), то ли от стянувшей кожу соленой воды. И вообще, он что, напился и…

…И полез в море?! Нарушил запрет шаманки?

Но много больше нарушения запрета и неясного возмездия в будущем молодого человека беспокоило что-то еще. Казалось, он позабыл нечто очень важное. Сон Ён огляделся в поисках подсказки, но старшую хэнё заметил не сразу: женщина неподвижно сидела поодаль на корточках, не сводя с него глаз. Это смутило и рассердило — не привык, чтобы кто-нибудь наблюдал за ним. Тем более во сне.

— Эй! — сказал Сон Ён. — Ты что здесь делаешь?

Не вставая, ноби поклонилась ему.

— Ждала, когда вы проснетесь, господин.

Поклон вышел очень почтительным, с касанием ладонями земли — вернее, камней. Необычно для дерзких местных женщин, особенно хэнё…

Хэнё! Сон Ён резко обернулся, обшаривая глазами берег, пустой склон.

— Где?.. Где она?

— Девочку унесли домой.

Унесли? Значит… Это значит…

Смятение, видимо, отразилось на его лице, потому что женщина поспешно добавила:

— С ней все в порядке, не беспокойтесь, господин! У нас каждую неделю кто-нибудь да теряет сознание. Вы вовремя вытащили ее, Ха На обязана вам жизнью.

Ох. Уже привставший молодой человек чуть не осел обратно от облегчения. Лишь гордость помогла ему все-таки подняться и — пошатываясь — выпрямиться. Он оказался лицом к лицу с морем. С вызовом уставился на необъятную водную гладь: ну, и что дальше? Я скончаюсь теперь от скоротечной чахотки? Буду биться в падучей? Умру, угостившись каким-нибудь здешним диковинным овощем или неизвестным морским гадом? Или меня утащат в глубины твои ино?

Ино… Нахмурившись еще больше, Сон Ён потер лоб. Что-то крутилось в голове. Какое-то неясное воспоминание, позабытый сон. И когда это ему снились Подводные ткачихи, да еще в таком количестве? Сияющие изумрудные глаза, волосы — клубящимся туманом. Множество белых рук, протягивающих ему…

Эх, ничего уже не вспомнить!

— Как ваше здоровьице, господин? — спросила хэнё издали.

— Прекрасное, — раздраженно ответил Сон Ён. Каким может быть «здоровьице» после длительного пребывания под водой (впервые со времен мальчишеских споров «кто всех дольше не вынырнет»)? Да еще и после многочасового забытья на каменистом берегу под палящим солнцем? Если уж эта сидела, выжидая, когда он проснется, могла бы и от солнца заслонить… А то он теперь так раскис, что еле ноги переставляет, чувствуя каждую косточку, каждую жилку налившегося чугуном тела, стыд-позор для молодого сильного мужчины! А!..

Сон Ён едва не упал — поддержала подскочившая ныряльщица. Он зажмурился, вцепившись в ее крепкое плечо, пережидая головокружение. Придя в себя, смущенно попытался отодвинуться — женщина не дала. Сказала твердо:

— Я помогу господину добраться до дома!

Хорошо, что берег был пуст и никто не видел, как он ковыляет, опираясь на невысокую хэнё. Дорога тянулась просто бесконечно, а сил оставалось все меньше. Сон Ён даже начал считать шаги. Это что… уже приближается расплата за нарушение запрета? Только бы не упасть…

Упал он перед воротами. Успел увидеть приближающиеся к лицу камни дороги, услышать чей-то испуганный крик. Удара о землю уже не почувствовал.

* * *

— Твоя вина, — вновь сказала бабушка. Ха На была согласна — все из-за ее непослушания да обмана, — но от многократно повторенного упрека чувствовала большое желание огрызнуться: а кто его просил в воду лезть? Подумаешь, спасатель какой нашелся! Кинулся в море, несмотря на запрет! Надо было головой думать, кругом опытные ныряльщицы, а он просто столичный мальчишка, сроду морской воды не нюхавший! Наоборот бы, радовался, что она, упрямица и поперечница, потонула, перестав ему досаждать. Не на кого было бы личико свое белое кривить и ножкой топать!

Но нашел ее именно он.

Вот и лежит теперь третий день в лихорадке. Благодарные хэнё таскают к дому ссыльных еду, овощи с огородов да долю со своих уловов: какую, каждая сама себе определила. И бабушка там почти безвылазно, еще и мудан без конца призывает… Вчера даже буддийского монаха приводили; боязно сделалось — уж не конец ли для парня настал?

А Ха На слоняется поодаль, внутрь заглядывает, но не заходит: понятно же, что домочадцы Кима тоже считают ее виновной в приключившемся с молодым господином. Только к выходящей за ворота бабушке подскакивает, в лицо заглядывает, пытаясь по мере ее озабоченности определить, насколько плохи дела.

Вон суматоха какая-то началась! Из дома выскочила Мин Хва, понеслась по двору, размахивая руками и что-то причитая. Слуга-мужчина — такой молчаливый и незаметный, что Ха На до сих пор его имени не знала, — вытягивая шею, заглядывал в дом; руки за спиной от переживаний прямо в узел завязаны. Несущая плошку женщина оттолкнула его плечом — слуга качнулся и вновь занял свой пост сторожа. Неужели хуже стало? Или и вовсе?..

Ха На съехала спиной по камням ограды и уставилась на собственные вытянутые ноги. Так и сидела, тараща глаза и уже не реагируя на суматоху в доме, пока из ворот не вышла бабушка. Поглядела сверху на внучку, пристукнула палкой. Сказала хмуро:

— Расселась тут! Твоим видом только квисинов пугать! Вставай, домой пошли.

По-прежнему глядя на ноги, Ха На поднялась и поплелась впереди по уже до камешка изученной дороге. Слушала покашливание да постукивание палки за спиной. Боялась обернуться и спросить боялась. Наконец бабушка произнесла недовольно:

— Да жив он, жив, твой янбан! Очнулся, сразу есть захотел. Аж пару ложек супчика одолел.

— Правда?! — Внучка так резко остановилась и крутанулась на месте, что чуть не упала. Схватилась за костлявую старушечью руку. — Правду говоришь, бабушка?!

— Еще не хватало — врать тебе, ты наш управляющий, что ли? Живой.

Сощурившись, бабушка хмуро смотрела на море. То уже три дня не могло успокоиться, нежданная непогода.

— Вот нарушение зарока как сказалось-то! А вроде парень такой сильный да здоровый!

Ха На втянула голову в плечи, ожидая привычного «А все ты виновата!». Но озабоченное лицо старой хэнё неожиданно прояснилось:

— А может, и к лучшему. Может, и не поторопился он вовсе, а все вовремя сделал! Раз уж такие времена наступают…

— А?

— Пойдешь к ним вечером, отвар отнесешь! И чтобы отцу в ноги, а парня с ложечки кормить, поняла?

Пришлось кормить. Не тем же, правда, вечером и не на следующий день — через пару.

Когда Ха На прибежала с очередным целебным отваром, Сон Ён сидел на топчане во дворе, обложенный подушками и одеялами. Упрямец, шепотом пояснила Мин Хва, ни за что не хотел больше лежать в доме, душно ему, видите ли, и темно! Косясь на прикрытые двери — а ну как сам министр Ким объявится и на нее накинется с руганью? — Ха На несмело приблизилась к молодому янбану. Неловко поклонилась.

— Вот. Бабушка тебе передала.

Ни слова. Ни взгляда. Ровно и не видит ее. Эк он… обиделся, что его тогда не послушала? Или злится, что из-за какой-то ноби зарок нарушил, с чего и пострадал? Мин Хва подбадривающе покивала ей и удалилась на цыпочках. Помедлив, девушка налила отвара в кружку, попыталась всунуть в руку больному: тот не оттолкнул, но и не взял.

— Ну… попей давай, — неловко пробормотала Ха На. Поднесенную к губам кружку парень тоже не заметил. Темный отвар потек по неподвижным губам. Ащ-щ-щ!

Ха На напомнила себе, что он болен, а больные, как известно, люди мало того что немощные, так еще и донельзя капризные. Пришлось-таки взять ложку. Усевшись сбоку, опять попыталась влить злосчастный отвар в сухие губы янбана. Еще и приговаривала при этом, как маленькому:

— Вот, давай потихонечку… подую, чтобы не обжегся… давай полегонечку, давай помаленечку… ай молодец, ну что ты за молодец у нас!

Парень вроде и не слушал ее, даже глазом не косил, но в нужный момент послушно приоткрывал рот и медленно, с трудом глотал. Всё на море, не отрываясь, смотрел. А Ха На — на него. Побледнел, похудел; скулы, ключицы и запястья вон как выпирают… И глаза ввалились. А какие ресницы у него, оказывается, длинные, прямо как у девушки-красавицы! Если дотронуться, наверное, пальцам щекотно будет…

Не меняя выражения лица, даже и взглядом не поведя в ее сторону, Сон Ён сказал ровно:

— Я так хорош?

Вздрогнувшая от неожиданности Ха На отпрянула — будто не слова он произнес, а кулаком замахнулся. Конечно, пролила при этом очередную порцию драгоценного варева. Зашипела с демонстративной досадой: вот, мол, готовили, тащили и такая незадача… Вновь поднесла к его губам ложку.

— Пей, пока совсем не остыло.

Сон Ён, скривившись, отвернул голову. Девушка с терпеливым вздохом потянулась промокнуть его рот и подбородок. Не ожидала, что больной дернется, перехватит ее руку. Да еще и прошипит гневно:

— Ты чего меня трогать вздумала?!

Ха На поморгала растерянно. Потом очнулась. Озлилась. Рывком высвободив руку, вскочила.

— Сдался ты мне — трогать тебя! Сам теперь пей и не выделывайся! Бабушка глаз не смыкала, всю ночь лекарство готовила, а ты тут рожи кривишь! Никакого уважения к старости! Никакой благодарности! Лишь бы спесь свою янбановскую показать!

Глаза Сон Ёна блеснули. Он произнес вроде бы с удивлением:

— Наконец-то все как было — ты ей слово, она тебе десять! А я уж опасался, что после утопления у тебя что-то с головой случилось, уж слишком ты добрая да тихая!

Уже донесшуюся до ворот девушку эти слова будто стреножили. Ха На постояла, глядя в землю, посопела, повернулась и поклонилась низко:

— Спасибо, что вытащил меня. И… и мне очень-очень-очень жаль, что ты заболел!

И — стрелой из ворот.

И впрямь что-то с ее головой приключилось. С чего это вдруг она принялась красоту в нем выискивать? Ведь с самого первого взгляда было понятно, внешность его ей не по вкусу. Только и хорошего — рост. Но попробуй опять же такого здоровенного прокорми! И пользы от него: не может даже себе на рис заработать…

Но он тебя спас.

Эти слова, казалось, кто-то произнес вслух. Ха На даже остановилась, оглядываясь. Море ли, вновь начавшее улыбаться, шепнуло ей на ухо? Или принес ветерок, обвеявший горевшее лицо? Или невидимый покровитель Кимов напомнил, что приглядывал и будет приглядывать за этой семьей, а заодно и за теми, кто вредит его подопечным?

— Ох, дедушка токкэби, — вздохнула Ха На. — Да знаю я это… И как теперь вернуть ему долг?

* * *

Не только у мелкой хэнё что-то с головой, но и у него самого тоже.

Болезнь, изрядно потрепав его в назидание, как тигрица непослушного тигренка, выместила свое возмущение и отступилась. Может, потому, что он уже не слабый болезненный ребенок, а взрослый сильный мужчина. Или потому, что срок снятия запрета и без того был не за горами.

Мин Хва рассказывала, что он бредил и метался, все пытался встать: мол, ждут его, зовут, куда-то он обязательно должен добраться. Он этого не помнил. Зато помнил другое. Другого себя. Огромного. Мощного. Всесильного. Одним движением преодолевающего тысячу ли. Прозревающего бездонную толщу вод и бесконечный хоровод Ирвольсансин[38] на небе. Видящего одновременно все происходящее на множествах подвластных ему островов и в тысячах тысяч ручьев, озер и рек, испещривших землю. По одному движению его пальца начинали танцевать волны. Выдох его превращался в ураган, срывающий крыши домов и уносящий лепестки людских суденышек в неведомую даль. А когда ему вздумалось как следует потянуться и повернуться, вздрогнуло само основание суши…

Конечно, после такого — назови это сновидением, бредом или даже кошмаром — возвращаться в крохотное, да еще пылающее огнем болезни тело не было совершенно никакого желания. Он уже практически отбросил эту бесполезную слабую оболочку (разве жалеет бабочка о своем коконе?), но кто-то произнес, беззлобно и понимающе: «Нет, еще слишком рано!»

И Сон Ён вернулся в свое тело. Сам в себя. Это было тяжело, больно, горячо… и очень-очень тесно. До того тесно, что он чуть не задохнулся, как заживо запертый в гробу. Лишь когда его вынесли наружу и он увидел море, удушье наконец отступило. Главное — когда он открывал глаза, море тоже глядело на него. А ночью было достаточно и того, что оно напевало ему свои извечные колыбельные.

Люди… людей он практически не замечал: так, крутится вокруг какая-то надоедливая мелочь. Поначалу он даже не понимал смысла обращенных к нему слов. Не сопротивлялся прикосновениям и заботе лишь потому, что не мог привыкнуть и управлять своим крохотным тельцем. Ладно, пусть беспокоят, но и служат ему одновременно…

Потом он начал различать лица. Вспоминать имена. Вместе с этими новыми (старыми) умениями стали возвращаться и чувства, — этих я терплю, эта мне симпатична, этот мой отец, но почему-то я не испытываю перед ним прежнего благоговения и робости. Теперь я вижу: он немощный, полностью зависящий от меня старик, подолгу сидящий у изголовья постели. Я даже научился терпеть и не сбрасывать со лба его тревожную руку…

Воспоминания о пережитом, захватывающем и грандиозном, уходили в глубины памяти. Это лишь сон, удивительный волшебный сон, порожденный чересчур долгим погружением, а потом еще и приукрашенный бредом. Его упорное нежелание принять гибель девчонки, потраченные силы, удушье, его триумф, наконец, болезнь переработала в образ огромного всемогущего… духа, божества? Все это он разумно и логично растолковал самому себе, когда уже уверенно шел на поправку. Не в его привычках оставлять что-то непонятым. В том числе и непонятные чувства.

Например, то, с каким он наблюдал за нерешительно приближавшейся хэнё. Он ощутил ее присутствие сразу, как чувствовал все последние дни, — все равно что следить за перемещающимся во тьме огоньком свечи; хочешь не хочешь, а взгляд притянет. Может, подобная связь образуется между спасителем и спасенным, как у любящей матери и ребенка? Конечно, он не планировал… хм, удочерять некую вредную девицу, но пока придется допустить такое объяснение.

Раз другого варианта на ум не пришло.

Искоса, не поворачивая головы, Сон Ён следил за девчонкой. Непривычно тихая, нерешительно посматривающая на него, она вполголоса переговаривалась со служанкой. Глаза стали больше от темных кругов, лицо спало и побледнело. Может, сама болела не меньше его, ведь столько времени провела в море бездыханной! Спрашивать, не являлись ли ей некие диковинные видения, было глупо. Интересоваться самочувствием какой-то ноби ниже его достоинства. Поэтому он попросту молчал. Отвар, который передала старая хэнё, имел отвратительный вкус, глотать приходилось с большим усилием. Да еще страшно тянуло поддразнить необычно смирную девчонку, дышавшую в ухо, искательно заглядывавшую в глаза, приговаривавшую нечто глупое и детское, но успокаивающее и терпеливо сносящую его молчание и капризы. Даже улыбнуться захотелось.

Ровно до того момента, когда она придвинулась вплотную и начала вытирать его губы…

Вот тут-то Сон Ён внезапно осознал, что уже полностью вернулся в собственное тело. А еще то, что это тело — мужское. И что молодая девушка со свежей, пусть и излишне темной от солнца кожей, с влажными глазами и веселым ртом сидит к нему очень близко. Хотя и не настолько, как хотелось в данную минуту. Да еще некстати — или, наоборот, кстати — всплыло старое воспоминание: она же с распущенной косой, безбоязненно одевавшаяся на берегу… Оставалось только дышать глубже и ровнее, терпя и дальше ее бесхитростную заботу. Или предпринимать некие действия.

На первое не хватало сил, на второе — смелости, поэтому он выбрал третье — вызверился на нее. Мелкая отреагировала, как и ожидалось: отскочила, зафыркала, заголосила. Зато он смог перевести дух и даже посмеяться над ней и над самим собой. Внутренне посмеяться, разумеется. Снаружи оставаясь по-прежнему невозмутимым. Во всяком случае он очень на это надеялся.

Сон Ён вновь перевел взгляд на воду. Видеть море стало вдруг такой же жизненной необходимостью, как и дышать. Словно один вид изменчивой глади придавал ему сил. Притягивал. Настолько, что уже спустя пару дней, отмахиваясь от причитающей Мин Хва, он решился на прибрежную прогулку. Правда, поначалу ему потребовалась помощь Ком Чона. Слуга отказывался и кидался в ноги до тех пор, пока министр, наблюдавший за представлением, не приказал помочь молодому господину в прогулке. Сон Ён рассеянно поблагодарил отца.

Добрались до берега не скоро: поначалу он отталкивал руки Ком Чона, но к концу пути уже откровенно висел на плече слуги. Измученный, мокрый от слабости, но страшно довольный, Сон Ён сидел на большом камне и глядел на море. Казалось, оно тоже радовалось встрече: волны пританцовывали, скользили, пытаясь дотянуться до его ног; обдавали праздничным фейерверком мелких брызг. Сон Ён жмурился, дышал полной грудью и был совершенно счастлив. Почему раньше морская стихия представлялась ему чуждой и угрожающей? Видимо, просто давний запрет пробуждал в нем подспудный страх.

Через несколько дней он уже отверг помощь слуги. Правда, преданный старик все равно крался следом, испуганно присаживаясь за пригорок или камень каждый раз, когда молодой хозяин оборачивался. Но вскоре Сон Ён и думать о нем забыл. Наслаждался прогулкой. Его даже не раздражали промокшие туфли: он попросту снял их, повыше завернул штанины и побрел по щиколотку в воде (сделав вид, что не слышит стон верного Ком Чона).

— Судя по всему, вы совершенно поправились!

Молодой человек настолько погрузился в ощущения прикосновений к нему суши и воды, настолько заслушался бесконечным говором волн, что появление на берегу еще одной персоны стало для него полной неожиданностью. Вздрогнув, Сон Ён развернулся. Заложив за спину руки, параллельно ему двигался Лян Ро Иль. Разумеется, посуху, чтобы не замочить вышивку шелковых туфель. Как давно он здесь? Как долго наблюдает? Судя по ироническому наклону головы и легкой улыбке — достаточно, чтобы оценить и непрезентабельный вид сына министра, и его мальчишеское поведение: гулять! босиком! по воде!

Застань его кто в подобном виде всего пару месяцев назад, Сон Ён устыдился бы. А сейчас ответил улыбкой, не такой ироничной и тонкой, зато куда более беспечной.

— Вы совершенно правы! Добрый день!

Лян Ро Иль остановился, наблюдая, как он выходит на берег, отряхивается и надевает туфли. В глазах его явственно читалось удивление. Как и в задумчивом замечании:

— Да вы и впрямь выглядите куда бодрее и жизнерадостней, чем даже до вашей хвори. Неужели внезапный прием морских ванн оказывает столь целительный эффект?

— Похоже на то, — согласился Сон Ён опять. — Может, испытаете их воздействие на себе?

Его собеседника заметно передернуло.

— Нет уж, верю вам на слово. Не люблю неконтролируемую воду! Тем более в таких количествах!

— А под неконтролируемой вы понимаете воды природные?

— Да, все эти полноводные реки, горные речки с непредсказуемым вздорным характером, сезонные ливни! Теплый домашний бассейн для купания, родник для питья — вот все, что я согласен терпеть!

Раздражение собеседника было искренним, и Сон Ён удивился: Лян Ро Иль производил впечатление очень уверенного в себе и очень скрытного человека. Но, оказывается, и у него тоже есть свои чудные слабости и страхи!

А вот на него самого морская вода оказала бодрящее действие; ноги просто зудели от нетерпения двигаться — и молодые люди отправились по берегу дальше.

— Но без этих самых природных вод нет жизни! Вон с материка приходят вести о засухе: гибнут посевы, трава горит, начался падеж скота, недалек и голод…

Отчасти и по причине затянувшейся на несколько лет засухи многим власть имущим стал неугоден министр Ким с его настоятельным предложением снизить в связи со стихийным бедствием налоги и открыть государственные склады для нуждающихся.

— А еще добавьте лесные пожары и горящие селения! — подхватил собеседник. — Путешествуя по стране, я наблюдал их немало.

— Ужасно!

— Ужасно, — согласился Лян Ро Иль. — Но и удивительно прекрасно, просто завораживающе! Вы когда-нибудь видели пылающие вдали горы? Наверное, это похоже на извержение вулкана.

Взгляд его стал задумчивым, чуть ли не мечтательным: большое количество огня явно нравилось ему куда сильнее большого количества воды.

— Как же вы с таким… неприятием водяной стихии смогли пересечь Южное море?

Очень ровные крупные зубы Лян Ро Иля блеснули в улыбке.

— О, просто зажмурившись! Но поговорим о вас. Судя по восторженным рассказам местных жителей, вы совершили настоящее чудо — спасли утонувшую хэнё, чего не смогли сделать ее опытнейшие подруги.

Сон Ён пожал плечами.

— Просто мне повезло.

— Вы совершили настоящее чудо самопожертвования: с такой решимостью броситься спасать какую-то безвестную ноби! — оценил Лян Ро Иль.

Вот наконец эта ядовитая насмешка, укутанная в велеречивую вату слов! Но сегодня в интонации таился еще и вопрос.

— Что за чудо? — возразил Сон Ён. — Я прекрасно плаваю, так что не было никакого самопожертвования, никакого риска.

— Но, пока вы были под водой, женщины несколько раз выныривали, чтобы перевести дыхание, в то время как вы…

Сон Ён, которого все более тяготила тема разговора, перебил:

— Я и оказался ближе всех к девчонке, потому что не тратил время на выныривания!

Чутко уловивший его недовольство собеседник примирительно рассмеялся:

— Просто я подумал, что, пожалуй, зря теряю время на этих якобы опытных ныряльщиц, когда рядом имеется такой, как вы!

— Хотите привлечь к вашим таинственным поискам? — беспечно поддержал его Сон Ён. — Для этого нужно или очень заинтересовать меня, или назначить действительно хорошую цену!

Ответ собеседника «спасибо, я подумаю» озадачивал — кажется, Лян Ро Иль принял его шутливую реплику всерьез.

— Простите, что не поддержал вас в этом похвальном поступке, — произнес тот покаянно. — Но теперь вы знаете, насколько я не выношу море. Я не умею плавать, а перспектива погрузиться в воду с головой и вовсе повергает меня в ужас. Кстати, у меня промелькнула еще одна удивительная мысль…

Сон Ён вопросительно приподнял брови.

— …Вдруг подумалось: а не потому ли вы столь беззаветно бросились за той ныряльщицей, что она вам очень дорога?

И как прикажете отвечать на такую внезапную реплику? В поисках времени и ответа Сон Ён посмотрел на море. Произнес будничным (как он надеялся) тоном:

— Эта хэнё, вернее, ее бабушка, занимается лечением моего отца. Старуха здесь вроде местной знахарки-травницы. Так что, разумеется, я знаю девчонку. Как, впрочем, и остальных жителей деревни. То же самое я совершил бы для любого другого тонувшего.

— Какое удивительное и восхитительное благородство! — прошептал Лян Ро Иль. Сон Ён проигнорировал его реплику, с преувеличенным вниманием рассматривая тропинку под ногами. Получается, сам же вызвал нежелательный интерес приезжего к мелкой. Теперь тот не отступится, пока не разрешит озадачивший его вопрос: чего ради столичный янбан, сын королевского министра, ринулся спасать какую-то островную ноби?

…Кстати, а куда это они сейчас направляются? Сон Ён огляделся и опознал дорожку и местность: оказывается, он привычно, не задумываясь, двинулся к дому хэнё. Не самый лучший способ доказать этому дотошному следователю отсутствие тесной связи между ним и выловленной из моря девчонкой.

— Что случилось? — спросил Лян Ро Иль, видя, что спутник остановился.

— Я устал. — Даже и не ложь, сегодня он и впрямь зашел слишком далеко. Во всех смыслах. — Пожалуй, пора возвращаться.

Они уже повернули обратно, когда за спинами послышались топот и запыхавшийся голос:

— Эй! То есть господин!

Сон Ён мученически закатил глаза: насколько же ему сегодня не везет! Сначала он встретил Лян Ро Иля, а теперь вот еще… Мелкая хэнё выпрыгнула перед ними на тропинку, растопырив руки, — будто играла в разбойников, преграждающих путь честным людям.

— Ты к нам шел? Что-то случилось? Отцу стало хуже? Тебе? Что такое?! — Она даже схватила его за руки и развела их, дотошно оглядывая его, словно ища следы травм или признаки болезни. Сон Ён покосился: Лян Ро Иль, слегка приподняв брови, с интересом наблюдал за происходящим. Молодой человек резко выдернул руки.

— Все хорошо! И со мной, и с отцом. Не собираешься поприветствовать господина Ляна?

Девчонка, кажется, только сейчас заметила его спутника. Наспех поклонилась, пробормотав «здравствуйте, господин», и набросилась на Сон Ёна с новыми силами:

— А что это ты так подолгу разгуливаешь? Три дня назад еще и голову не держал, ровно младенца приходилось из ложечки поить, а сегодня гляньте на него!

Краем глаза подметив медленную улыбку, появляющуюся на губах Лян Ро Иля, Сон Ён прошептал одними губами «заткнись!», резко повернулся на пятках и, заложив руки за спину, пошел прочь. А ускорялся он вовсе не потому, что пытался удрать от так некстати встретившейся девчонки и от понимающей усмешки спутника, а лишь из-за крутой тропинки…

— Вы поглядите на него! Даже словечка не обронил! — кричала ему вслед тупая хэнё. — Я на тебя еще и бабушке пожалуюсь, и батюшке твоему накажу, чтоб он тебя к циновке привязывал!

* * *

Ха На изумилась, увидев янбана Кима разгуливающим неподалеку от ее дома. Всего ничего назад его под белы рученьки по двору водили, а сегодня уже бегает, живчик, да и только! Что же он такой дурной, не бережется нисколько! Господин Лян, склонив голову, испытующе заглядывал ей в лицо. Произнес мягко:

— Ты так привязана к Ким Сон Ёну, девочка?

— А? Что? Не-ет! — Еще чего не хватало! — Просто я перед ним в великом долгу за спасение и за его болезнь. Если что еще приключится, как потом перед Небесами оправдываться? Будет призраком приходить ко мне по ночам укорять-душить, мол, из-за тебя, такой-сякой, я жизни своей младой лишился… Вам смешно?

Многоцветный господин и впрямь сверкал белоснежными зубами. Хохотал. Красивый смех. Все в нем красиво. Не человек, а картинка какая-то. Но чужеземная картина. Может, даже японская.

— Ты забавная, — заявил, отсмеявшись.

Ха На насупилась. Вот еще — смешить всяких пришлых! Пусть и красивых.

— Но почему я не видел тебя вчера среди моих хэнё? Еще не оправилась после того случая? Дай мне руку.

— Чего?

— Твою руку, девочка. — Голос по-прежнему мягкий. И обманчиво мягкое движение белой руки. А пальцы железные. Сдавили ее запястье. Ха На аж рот раскрыла от изумления. Многоцветный прикрыл глаза, как будто прислушивался к чему-то. Разжал пальцы — девушка машинально встряхнула онемевшей рукой. — Пульс недостаточно наполненный и частит, — сообщил ей господин Лян. — Небольшая лихорадка.

Наклонился близко, двумя пальцами раздвинул ей веки. Ха На немо таращилась в ответ.

— Кровеносные сосуды сужены. Видимо, всё последствия удушья, — заключил он, выпрямляясь. — Тебе самой отлежаться надо, а не за другими ухаживать. Отдохни еще пару дней, а потом я тебя жду.

Взлетевшие в стремительном повороте шелка — будто обманчивое движение боевого веера, отводящее взгляд, — и вот уже многоцветный легко и быстро спускается по тропинке, а неподвижно стоящая Ха На смотрит ему вслед, открыв рот.

Что это было? Он еще и лекарь?

Даже не успела сказать, что больше не придет к нему работать. Да и как можно заявить такое человеку, который только что так обеспокоился твоим здоровьем?

А ведь Сон Ён и не спросил ни разу, как она!

* * *

О встрече с многоцветным нанимателем Ха На бабушке не сказала — чего зря расстраивать-раздражать? Тем более что та целиком на стороне молодого янбана: мол, ходи теперь за ним и с ним, пока не выздоровеет окончательно. А если потребует — и дольше и дальше. Это на что же она намекает, а? Ха На было рот раскрыла спросить, да тут же и захлопнула: а вдруг скажет то, что не понравится, а так пока вроде не знаешь — не понимаешь, крепче спишь… И без того приходится между двумя домами каждый день круги наматывать с едой, поручениями да лекарством. И в море выходить пора, вон аджумы уже ворчат, что на общинной делянке давно не работала. Не первая же сознание под водой теряет! Отлежалась — и снова нырять.

Никакого страха перед погружением у нее не появилось, хотя море впервые повернулось к ней недоброй стороной. Даже воспоминаний никаких не осталось. Помнилось только, как вдруг потемнело в глазах, а потом… Потом она очнулась уже на берегу в окружении ругающихся от облегчения хэнё.

Но иногда всплывало туманное… даже не воспоминание — эхо от воспоминания. Стремительно движущаяся вокруг нее вода, будто она плывет навстречу течению, не прилагая к тому никаких усилий. И еще кое-что… Девушка машинально коснулась своих губ, провела по ним кончиками пальцев, прислушиваясь к ощущениям. Вот уж где бред — всем бредам бред! Кто ее мог поцеловать там, под водой?! Уж не какой-то мульквисин, правда?

Она качнула головой, порывисто повернулась — и айкнула от неожиданности.

Чуть поодаль на берегу стоял Сон Ён. Смотрел в море. Вряд ли он заметил ее — совершенно не пытался покрасоваться, как обычно. Просто стоял, заложив руки за спину. Просто смотрел. Просто глубоко задумался.

С чего вдруг он показался ей таким распрекрасным, что и взгляд не отвести? Вон многоцветный тоже красив, но его красоте лишь глаз радуется. А от этого сердце бьется, как пойманная рыбешка в ладони.

— Эй… — Ха На и сама не услышала свой почти беззвучный оклик. Пришлось как следует откашляться и повторить попытку: — Эй! Господин Ким Сон Ён!

Оглянулся. Увидел. Кивнул. И стоит смотрит, как она подходит.

— Чего ты там так выглядываешь, аж чуть глаза не лопаются? — спросила Ха На издалека задиристо (чтобы чего не подумал!). — За тобой вот-вот корабль какой прибудет? Или тебе здесь ино свидание назначила?

Ответил тоже без обычных выкрутасов. Просто:

— Смотрю на море.

— И чего ты там такого увидел? Еще одну утопшую? Как ты умудрился вообще меня тогда отыскать?

Сон Ён нахмурился, тряхнул головой.

— Если честно — не помню. Как нырял, помню. Как искал, вытаскивал тебя на берег. А остальное… Какие-то картинки или вообще видения.

— Всякое может привидеться, когда воздуха не хватает, — понимающе кивнула Ха На. — У меня самой в голове каша.

Оба дружно взглянули на море, скрывавшее их общие воспоминания. Забыто всего несколько жалких минут, а они уже столько времени головы ломают! А если…

— Ведь теперь тебе уже можно окунаться в море? И запрета нет, и хвори? Пошли!

— С какой это стати? Хочешь меня доконать? Я же только-только на ноги поднялся!

— Но поднялся же! — азартно возразила Ха На. — И мудан на тебя столько амулетов навешала, что и беспокоиться не о чем. А вдруг воспоминания проснутся, когда ты в воду войдешь? Почему не попробовать? Мы же не будем далеко заплывать, просто, как детишки, на мелководье поплещемся! Ну что, давай? Ну дава-ай!

Даже ухватила его за рукав, потянула к воде. Странно, но Сон Ён послушно сделал шаг-другой. Остановился, лишь когда вода затопила его туфли.

— А! — осенило ее. — Как ты потом в мокрой одежде пойдешь? Снимай давай.

— Что?

— Одежду, что! — и сама подала пример, развязав тесемки юбки. Та опустилась на камни, Ха На деловито начала освобождаться и от нижней юбки. Вскинула голову с нетерпеливым: — Чего стоишь-то? Или сам не справишься? Помочь?

Она даже сделала шаг в его сторону. Сон Ён выбросил вперед руку — приказывая или защищаясь.

— Стой, где стоишь! Ты что это вытворяешь?

Ха На очень удивилась:

— Вытворяю? Я?

— С чего раздеваться начала? Последний стыд потеряла?

Ха На, опустив голову, критически оглядела свой неполный наряд. Заметила практично:

— Нет, просто потом не хочу дрожать на ветру в мокром. А ты как знаешь. Если стесняешься моего вида — так отвернись, пока я в воду не войду.

Не найдя слов, Сон Ён круто повернулся к ней спиной. Слушая, как мелкая, ругаясь, расправляется со своей одеждой, как решительно шлепает по воде, восклицает специально для него громко: «Ух, а водичка-то сегодня хороша! Те-епленькая! Самое то жару пересидеть!»

Собственно, у него не имелось никакой причины задерживаться здесь. Совершенно никакой. Предложение ее было дурацким, воплощение — бесстыдным. Сон Ён медленно повернул голову…

К его огромному облегчению, в этот раз девчонка все-таки не разделась донага. Пусть и наряд, состоящий из хоритти,[39] трудно счесть даже мало-мальски пристойным, все-таки можно было хотя бы в ее сторону смотреть. Ха На плескалась на мелководье, играла с накатывающими волнами в догонялки, опрокидывалась на спину и распластывалась на воде морской звездой. Резвилась, словно речная рыбешка, охотящаяся в сумерки на мошку. Хохочущая, беззаботная…

Сон Ён обнаружил на собственном лице слабую улыбку и поспешил исправить эту оплошность, когда к его ногам прибило мелкую хэнё. Подперев кулаками подбородок, та глядела на него снизу блестящими, будто свежевымытыми глазами. Волны прибывали и отступали, и белая ткань одежды то вздымалась облаком, то прилипала к ее телу. Длинная коса вилась, как морская змея.

— Ким Сон Ён! То есть господин! — проникновенно изрекла Ха На. — Море говорит, что ждет тебя! Очень-очень ждет!

Протянула руку и крепко ухватила его за щиколотку. Сон Ён дрыгнул ногой, но получилось у него не слишком убедительно.

— Быстрей-быстрей!

Молодой человек в изнеможении закатил глаза:

— Хорошо, только отпусти меня!

Ха На послала ему белозубую усмешку и бочком, словно краб, убралась с берега. Избавившись от шляпы, верхней одежды и обуви, Сон Ён медленно пошел в воду… хотя очень хотелось кинуться с разбегу с молодецким криком.

Море и впрямь его ждало. Море было теплым, ласковым и гладило его ноги, подобно нетерпеливой любовнице, обнимая все выше и выше. Нашептывало что-то торопливое, словно стремилось разом излить на него целый поток свежих новостей. Не спеши, ладно, мысленно сказал Сон Ён. Успеется. И, прикрыв глаза, просто опустился лицом в воду…

Хорошо, что ни он, ни девчонка не заполучили боязни воды, хотя, в отличие от несчастного Лян Ро Иля, не терпящего даже вида морского простора, имели на то веские причины. Вон Ха На кружит рядом, на поверхности только глаза и мокрая макушка.

— Ну что? Ничего не вспомнилось?

— Нет. А тебе?

Ха На коснулась ногами дна. Сказала торжественно:

— Нет. Зато я тебя проверила и теперь спокойна. Моря ты, я смотрю, не боишься. Ныряешь отменно, как выяснилось. — Покровительственно похлопала его по плечу. — Значит, с голоду не помрешь, еще и семью прокормишь. Будешь у нас в деревне единственный хэнам![40]

— Ах ты!.. — Сон Ён резко двинул рукой, окатив ее полновесным залпом брызг. Ха На только рот раскрыла и зажмурилась. — Ты меня надула, мерзавка!

Отфыркавшись, девчонка двинулась по кругу, приговаривая укоризненно:

— Отчего ж сразу надула-то? А вдруг бы получилось и вспомнилось? Нет бы меня похвалить за сообразительность!

— Какую еще сообразительность? — пренебрежительно заметил он. На мгновение упустил ее из виду, и девчонка тут же показала — какую. Прыгнула на него со спины, хватаясь за шею и опрокидывая в воду. Ведьминский хохот, бормотанье моря, бурление взбиваемой ногами-руками воды… Вынырнуть, хватануть воздуха, вывернуться, притопить… какая же она сильная и увертливая, а ведь по ее тщедушности и не скажешь!

Стыдно признаться, сколько времени он потратил, чтобы справиться с одной-единственной мелкой девчонкой! Обхватил обеими руками, поднял, прижал — та только и могла сейчас головой мотать и ногами дрыгать. Задыхаясь от усилий и смеха, Сон Ён торжествующе вопросил:

— Ну что, сообразительная ты наша?

— О-ой, господи-ин, да какой же ты си-ильный, да какой же ты бы-ыстрый! — пару раз дернувшись, льстиво запела хэнё. — Отпусти меня, ты же так все мои косточки переломаешь!

Он только сжал ее сильнее.

— Сначала пообещай, что больше мне голову морочить не будешь! И топить тоже!

— Потопишь такого, как же! — Если бы могла, она бы руками всплеснула. А так только плечами пожала и наклонилась к самому его лицу, сверкая глазами и зубами. Сообщила коварно: — А вот я тебе сейчас нос откушу!

Он поверил, но не отдернул голову и не отпустил. Смотрел в ее близкое лицо: ясные глаза, вытянутые, как ивовые листочки, мокрые ресницы и прилипшие к лицу пряди волос, на левой щеке — крохотные родинки полумесяцем, яркие улыбающиеся губы… И как-то разом ощутил, что и не тщедушна она, а вовсе округла и упруга, где следует. И мокрая прилипшая ткань одежды нисколько не отделяет его от нее, а ее — от него. И что они сейчас сплелись так прочно и плотно, что даже воде не найти щелочку, дабы проникнуть между ними, охладить пылающую кожу. А срывающееся дыхание и разгоняющееся сердце уже не отнести на счет недавнего шуточного состязания…

Он видел, как меняется выражение ее лица: смех уходит из глаз, задорная улыбка становится сначала вопросительной, потом недоумевающей. Потом напряженной.

Податься вперед, накрыть губами ее улыбку. Оттолкнет? Ответит?

Вместо этого он разжал руки.

То ли от неожиданности, то ли еще от чего Ха На шумно вошла в воду с головой. Неловко поднялась, отфыркиваясь и смахивая воду с лица. Сон Ён постоял, осматриваясь, минуя ее взглядом, а потом пошел вперед, на глубину. Поплыл — размашисто, стремительно…

Ведь так быстро устанет! Ха На открыла рот — крикнуть, чтобы далеко не заплывал, но передумала: все равно ведь не послушает. Выбрела из воды. Отжала одежду и присела досыхать на берегу. Расплетая мокрую косу, следила за плывущим, пока не поймала себя на том, что то улыбается, то хмурится. Обхватила руками колени, уперлась в них подбородком. Задумалась.

Сначала этот парень казался — почему казался? таков он и есть! — обычным высокомерным выскочкой, который и на людей-то не глядит, а взирает — отчужденно, презрительно да недовольно. Ух, как поначалу он раздражал, так и хотелось заехать по янбановскому высокомерному носу! Потом обнаружилось, что и у янбанов бывают проблески: уважение к старости; благодарность за помощь, пусть и коряво, не по-человечески, а по-дворянски выраженная. А еще храбрость и самоотверженность при спасении чужой жизни — даже и про запрет забыл, за что и поплатился.

А после уже то ли соседями стали, то ли дальней родней. Сон Ён — навроде старшего брата. Умного, образованного, гордого, из хорошей семьи, но уж слишком от жизни далекого. При всей его спеси не выжить ему, неумелому и кланяться не приученному.

А потом… Тогда, у них во дворе, да сейчас, когда он прижал ее так сильно и открыто улыбался ей… Ха На покрепче обхватила колени, искоса наблюдая, как парень выходит из воды поодаль. Даже от Ли Сын Хи так ее сердце не трепетало. И вообще уже давно она о чиновничьем сыне не вспоминала: хлопот невпроворот, еще этот многоцветный со своими поисками невесть чего, да еще…

А еще она покосилась на Сон Ёна: тот уже оделся, не дожидаясь, пока просохнет, и теперь освобождал намокшие волосы из-под сетки. И что бы ему не носить, как все нормальные парни, косу? Вон какие волосы густые и длинные — не нарадуешься. Нет, прячет их под своей янбановской шляпой. Может, боится, выгорят на здешнем солнце?

— Возьми мой гребень, просуши волосы.

Не глядя на нее, Сон Ён повелительно протянул руку: не отучить его от господских привычек! Ха На со вздохом поднесла ему гребень. Посмотрела, морщась, как он управляется. Не выдержала:

— Чего ты их дерешь-то? Или они тебе так надоели, что готов с корнями вырвать? Давай я!

Даже и не ожидала, что парень послушается: непостоянный ведь, как кипящая каша! Но Сон Ён с досадливым вздохом сунул ей гребень. Повернулся спиной.

— Да ты мачта, что ли? Я на тебя взбираться должна? Сядь, как человек!

Сел. Ха На аж подивилась, но предусмотрительно смолчала. Придвинувшись, начала разбирать спутанные волосы: не так уж они от густоты своей и намокли.

— Заплести тебе косу?

Молчаливый кивок.

Ха На не торопилась. Подбирала каждую прядь, встряхивала, просушивая, проводила гребнем, укладывая волосок к волоску. Парень, поначалу сидевший прямо, ровно натянутая струна, устал от неподвижности — расслабил прямые плечи и спину, а потом понемногу и вовсе откинулся назад на ее согнутые колени. Изогнувшись, девушка заглянула ему в лицо: сидит, приопустив веки, будто дремлет.

— Спишь? — пробормотала Ха На. — Ну спи-спи.

Конечно, не получится из него хэнам в таком-то возрасте, нырять надо сызмальства учиться. Но уже хорошо, что в море не утонет. Может, попозже наймется к рыбакам: он выносливый и жилистый, не смотри, что янбан. А когда сильная да проворная женщина его в мужья возьмет — и вовсе не пропадет…

Ха На нахмурилась на свои остановившиеся пальцы. С чего вдруг она о его женитьбе задумалась? Он, может, и не пожелает не ровню в жены брать, лучше бобылем всю жизнь останется… Да и пусть его совсем, пусть живет, как хочет! Она так сильно затянула и дернула косу, что Сон Ён охнул:

— Полегче! — Не оглядываясь, провел рукой по волосам. Одобрил: — А неплохо.

Подумайте, какие мы добрые, решили аж полсловечка за целый час сронить! Ха На подтолкнула его коленкой в спину.

— Тогда давай вставай, чего развалился, у меня все ноги занемели!

Он приподнялся, но не успела Ха На и глазом моргнуть, как тут же растянулся во всю длину на песке, а головой — у нее на коленях.

— Эй, ты чего? Ну!

Надавил затылком на ее ноги, перехватил сталкивающую руку и положил себе на глаза.

— Устал. Полежу.

— Ну… ладно.

И впрямь мог притомиться — опять слоняется по берегу целыми днями, а сегодня еще и наплавался от души. Смущало то, что он и вторую ее руку захватил и прижал к своей груди. Водил большим пальцем по ладони. Спросил, погодя:

— Это что?

Палец коснулся старого шрама.

— Это нож сорвался.

— И это?

— Краем раковины располосовало… а тут ядовитая медуза ужалила.

— Мозоли и шрамы, — пробормотал Сон Ён. — Одни мозоли и шрамы…

— Ну так чего трогаешь, раз только мозоли и шрамы! — Ха На сжала руку в кулак, пытаясь выдернуть из его крепких пальцев.

— Мне нравится.

Чему там нравиться, это же не белые нежные ручки янбанских барышень! Не пустил, прижал ладонь к груди покрепче. Ха На не стала вырываться. И убирать руку потом, когда его пальцы расслабились в дремоте, не стала. Сидела, слушая мерное дыхание парня и дыхание моря, глядела, как скапливаются сумерки, как загораются в вылинявшем небе первые звезды. Посматривала на расслабленное, совсем юное сейчас лицо. Полумрак стер глубокие уже морщины меж бровей, и темные тени под глазами, и горькие складочки у обветренных губ… «Эх ты, принц в изгнании! Досталось тебе? Ну ничего, теперь полегче будет: обжился, и люди тебя понемногу принимать начали. А если придут призраки Становища, я их прогоню».

Она осторожно прикрыла ладонями уши спящего и сказала:

— Ну что, так уж шибко он тебе понравился?

Ино, осторожно подкрадывающаяся к ним вместе с ночью, беззвучно засмеялась, зажимая длиннопалой ладонью большой рот. Закивала так, будто хотела собственную голову сорвать с плеч. Ха На погрозила ей, сказала шепотом:

— Давай не шали, многоножка! Он — мой!

Пока. В этот сумеречный час на пустынном берегу.

Сон Ён двинул головой, спросил невнятно: «Что?» И открыл глаза. Мигов десять они смотрели друг на друга: Ха На настороженно, Сон Ён — непонимающе. Потом его взгляд прояснился. Улыбнулся.

— Вечер уже? Вот это я поспал…

— Да уж, соснул ты знатно, — проворчала Ха На, неласково сталкивая его голову со своих коленей. — Поднимайся, лежебока! О-ох, бедные мои ноженьки, совсем отказали!

Принялась поколачивать кулаками занемевшие икры и бедра. Сон Ён сел, поглядел и предложил:

— Давай разотру!

Потянулся к ней, Ха На шлепнула его по рукам.

— Совсем сдурел?! Иди вон домой давай, потеряли тебя уже!

Кряхтя и охая, словно старушка, встала и поковыляла прочь, то и дело останавливаясь, чтобы постучать или растереть ноги. Сон Ён глядел вслед, недоверчиво улыбаясь: неужели охраняла его сон? Терпела, не шевелилась, не ворчала? А выспался он и впрямь славно, как будто проспал целую долгую ночь без уже привычных тревожных сновидений.

Легко поднялся, подвигал шеей, плечами и застыл, разглядывая отпечатки, оставленные длинными нечеловеческими пальцами на песке неподалеку.

А только ли сон его охраняли?

Может, и его самого?

И успел ли он сказать перед тем, как заснуть, что ему нравятся не только ее руки, но и она сама?

Или просто подумал?

* * *

Теперь на ночном берегу Сон Ёну не было одиноко или даже темно. Море как будто заботилось, чтобы он не запнулся и больше не терял тропинок — над вечерней водой разливалось какое-то свечение. Отблески далеких зарниц? Отражения звезд? Или с наступлением сумерек глазастые ино зажигали для него путеводные подводные светильники?

Но сегодня вечером не только море пеклось о своем незадачливом сыне. Сон Ён увидел на террасе отца. Тот надел лучшую из своих считаных одежд и сидел, так напряженно выпрямившись, что не оставалось никаких сомнений — ждали именно его и именно с серьезным разговором. Сон Ён поклонился со словами «как ваше здоровье, отец?», по кивку опустился на колени напротив.

Министр Ким глядел на него из-под седых торчащих бровей. Молчал. Каждый день после своего несчастного утопления Сон Ён ожидал этого разговора: суровых слов о его легкомыслии, безответственности и нарушении запрета, заповеданного главой семейства. Но, видимо, оставляли их до его окончательного выздоровления.

Так как Ким Хён Чжи продолжал молчать, сын решился начать первым:

— Пусть отец простит меня: я ослушался запрета входить в морскую воду. В тот момент я не подумал, к чему это может привести и кто будет заботиться о вашей старости, если я вдруг глупо и бездарно погибну…

Досадливо махнув на него ладонью, министр Ким сказал неожиданное:

— Ты сделал то, что должен был сделать. Молодец!

Отец хвалил его так редко и так скупо, что Сон Ён даже растерялся, не зная, как реагировать и что чувствовать при этом. Министр решительно продолжил:

— Я всегда думал, это моя злосчастная судьба привела нас сюда, на забытый Небесами остров. Ведь это мне не хватило силы и ума справиться с завистниками и интриганами. В конечном счете, я плохо позаботился и о собственной семье: ты, совершенно безвинный, последовал за мной в ссылку… и я никогда теперь не увижу свою дочь и своих внуков. Ежедневно молю богов и покровителей семьи Ким, чтобы моя слабость не ударила по ним слишком больно.

— Отец…

Министр вновь остановил его поднятой ладонью.

— Но теперь я понял: вовсе не моя судьба вела нас, а твоя собственная. Я долго противился ей, можно сказать, прятал тебя от твоего будущего. Но как люди могут игнорировать божественную волю? Судьба принесла тебя сюда, а заодно и меня, как морская волна, подхватывающая разом все нужное ей и ненужное.

— Отец, — выдавил Сон Ён. — Я… я не понимаю… О чем вы?

— От меня уже ничего не зависит, — словно не слыша его, продолжал Ким Хён Чжи. — Теперь ты должен повиноваться лишь Великим Хранителям. Делай, что должно, и не оглядывайся. Ни на кого из нас.

Старик скрылся в дверях дома.

А его сын остался сидеть во дворе, озадаченный и смущенный. Хотя отец говорил странно и непонятно, Сон Ён в этот раз ни секунды не сомневался в ясности его рассудка — министр Ким вдруг превратился в себя прежнего: решительного, резкого, волевого. Уверенного в своих суждениях и высказываниях. Ничего больше добиться от него не удастся — уже сказал, что хотел, и вверил сына его неведомой судьбе…

Сон Ён огляделся, словно ожидая, что эта самая судьба возникнет перед ним в душном мраке вечера. Явится, поманит за собой. Или хотя бы кинет россыпь загадок-подсказок. Что значит «повиноваться Великим Хранителям»?

Четверо священных животных, духи-хранители страны, издревле стоят на страже четырех сторон света. Зеленый дракон Чхоннён защищает восток, белый тигр Пэкхо — запад. Огненная птица Чуджак бережет страну с юга, а черный воин Хёнму-черепаха — с севера. Самый близкий к ним сейчас Чхоннён, с ним могут говорить шаманки и, как уверяет бабушка мелкой, даже островные ныряльщицы… Как он — обычный человек из плоти и крови, не наделенный даром видеть духов, — может исполнить волю Хранителя? И с чего отец решил, что такова его судьба?

Сон Ён потер виски, приложил пальцы к усталым глазам. Попробовать расспросить старую хэнё — может, она будет более разговорчива и откровенна? Что ее внучка ничего не знает, молодой человек не сомневался. У той язык как помело, что на уме, то на языке, ни мига не задержится…

* * *

Уф, притомилась-то как! Ха На выпрямилась, опершись на мотыгу, стерла пот с пыльного горящего лица. Принялась вяло обмахиваться шляпой, отгоняя усталость и прилипчивую жару. Засуха, уже третий год пожиравшая материк, в поисках свежей пищи перебралась через Южное море и на остров. Второй месяц ни дождинки, хотя облака на горизонте появляются исправно. Помаячат, дразня надеждой, и исчезают. Сколько уже воды на огород перетаскала, руки отваливаются — земля вмиг жадно проглатывает влагу и только покрывается каменной коркой, которую приходится потом еще и долбить. Этак овощей на кимчи не соберешь! Что уж говорить о рисовых полях: там, по слухам, и вовсе все уже мертво. Пора просить шаманку обряд провести, разбудить крепко заснувших мульквисинов: обленились, забыли о своей обязанности заботиться о дожде, скоро люди вычерпают до самого дна родники-речушки или те сами пересохнут…

— Ну, чего ты встала? — привычно разворчался на нее Хван Гу, сидевший в тени дома. Тоже обмахивался чем под руку попадется и дышал часто, как старая собака, только что язык не торчал. — Встала и стоит себе! Чем будешь бабушку кормить, ленивая девчонка? Ох-ох, никому мы, старики немощные, не нужны, еще и порадуетесь, когда на Небеса отправимся!

— Вот типун вам на язык, дедушка, — лениво отозвалась Ха На. На переругивание, как и на работу, сил не осталось. Присела рядом в тенечке, выпила воды — ф-фу, какая горячая! — Когда уже дождь пойдет?

— Засуха — как ворчание старой жены, если разойдется, то надолго, — со знанием дела заметил хэнам. Приставил руку ко лбу. — Это кто же к нам по такой жаре прется, глянь-ка, у тебя глаза молодые…

Ха На тоже прищурилась, вглядываясь в длинную фигуру, размытую струящимся над раскаленной землей маревом. Никак многоцветный? Надо спрятаться, а то ведь опять будет приставать со своими подводными поисками. По слухам, у его хэнё даже на сбор податей сил не остается, не говоря уж про хозяйства и огороды.

— А, никак твой янбан идет! — добродушно заметил старик, и ей снова захотелось сбежать, но уже по другой, причине.

Поэтому она подперла руки в боки и крикнула еще издалека:

— Вот и чего ты по такой жаре шастаешь, кожу свою белую не бережешь? Смотри, не будут тебя твои янбановские девки любить!

— И тебе добрый день, моя приветливая хэнё! — засмеялся тот в ответ. — Да как же меня — и не любить? Здравствуйте, дедушка!

Взявшись обеими руками за палку, старик разглядывал Сон Ёна слезящимися глазами. Помолчал, пошамкал губами и вымолвил неспешно и важно:

— И тебе не хворать, молодой мульквисин!

Парень от такого приветствия аж запнулся. Ха На наклонилась, участливо вглядываясь в лицо старика.

— Дедушка, шибко вы, видать, перегрелись! Какой же он вам водяной дух? Это же наш ссыльный янбан, не помните?

Хван Гу замахнулся на нее палкой — у своей подружки-старушки научился? Огрызнулся:

— Я еще из ума не выжил, девчонка! Прекрасно вижу, кто пришел! Никакого почтения к старости, никакого уважения! Вот же молодежь пошла, и куда только мир катится…

Ха На закатила глаза. Откачнувшись назад, развела руками за спиной разошедшегося старика: ничего не поделаешь, терпи теперь, пока не выговорится! Парень еле заметно кивнул, сцепил на животе руки, изображая почтительное внимание. Эк он… умеет ведь быть вежливым! Когда захочет. У нее самой терпение лопнуло быстрее: вот где настоящее ворчание старой жены!

— Дедушка Хван Гу! Пусть он уже сядет, только-только же на поправку пошел. В тени отдышится, водички попьет, охолонет.

Осекшийся старик вновь хотел возмутиться, но все-таки смилостивился. Махнул палкой:

— Садись уж. Мульквисин.

Сон Ён вежливо кивнул, но сел на всякий случай подальше — остерегался заговаривающегося старика.

— Мелкая, твоя бабушка дома?

— Сейчас погляжу, не спит ли. — Ха На привычно подскочила… но мир завертелся перед глазами, вспыхнул… и погас.

— …Эй, мелкая. Эй! Ха На, да очнись же!

Растерянно моргая, она смотрела в лицо склонившегося над ней Сон Ёна. Из-за его плеча встревоженно выглядывал Хван Гу, а еще дальше на нее взирало выгоревшее добела небо.

— Угорела девчонка, как есть угорела…

— Ну-ка, давай сядем.

С помощью Сон Ёна она села на земле, огляделась с растерянным смущением:

— Что такое? Я запнулась за что-то?

— Ты вся красная. — Холодная, как вода в роднике, ладонь легла на ее лоб, вторая — на основание шеи под косу. — Посиди так, не прыгай!

Как хорошо, прохладно… Ха На даже глаза прикрыла от наслаждения. Услышала, что Хван Гу откашлялся и пробормотал:

— Пойду-ка я кликну старуху, что ли…

Простучала палка, прошаркали подошвы. Потом Сон Ён сказал негромко и близко — дыхание коснулось ее щеки:

— Сама о себе позаботиться не можешь, а еще на меня строжишься! Давай помогу подняться.

— Нет-нет, — запротестовала Ха На, с закрытыми глазами безошибочно перехватывая его руку и возвращая себе на лоб. — Не убирай, так хорошо!

Парень не двигался. Она опиралась спиной о его согнутое колено, голова — на твердом плече. Так бы сидеть и сидеть… Сон Ён откашлялся. Произнес задумчиво:

— Хорошо, значит?

— Ага.

— Ты смотри, — все с той же угрожающей медлительностью продолжил парень, — может ведь стать и еще лучше.

— А? — Ха На лениво разжала веки… и уставилась в близкие глаза Сон Ёна. Очень близкие. Слишком близкие. Ресницы опустились — он взглянул на ее губы. Ясно, что он имеет в виду… Но девушка даже не шевельнулась, изучая его лицо: кожа все еще гладкая и красивая, несмотря на месяцы, проведенные на ветреном неласковом острове. И губы красивые, да… Поцелуи Ли Сын Хи были первыми и единственными, которые она в своей жизни испытала. А как целуются парни с материка? Столичные янбаны? Дыхание участилось, сердце вновь затрепыхалось. Ее собственные губы, казалось, запеклись в ожидании, и девушка непроизвольно их облизнула. Сон Ён чуть заметно улыбнулся и наклонился ближе…

— Эй! — рыкнули за стеной. — Юный мульквисин! Бабушка тебя ждет!

Внучка вышеупомянутой бабушки заполошно рванулась в сторону — Сон Ён едва не уронил ее, вновь утвердил в сидячем положении. Поднялся, непринужденно отвечая:

— Уже иду!

Ха На исподлобья проводила взглядом его длинные ноги и тихонько застонала. Это что же получается: мало того что она буквально грохнулась Ким Сон Ёну в руки, так еще и целоваться чуть не напрашивалась? Что такое с ней творится?

* * *

Сон Ён задержался перед входом, как бы приводя себя в порядок перед встречей со старшими. А на самом деле чтобы отдышаться. Маленькая хэнё уже не в первый раз лишала его самообладания; в последние разы, правда, не от гнева-раздражения, а от совершенно противоположных, но не менее сильных чувств. Сегодня вообще чуть не начал целовать ее — в одном шаге от стариков, на виду у всего берега. И ведь маленькая мерзавка была совершенно не против! Что за ветреное создание? Сначала на шею чиновничьему сыну кидается, потом со ссыльным обнимается! Что за вольные дикие островные нравы такие?!

Как следует распалив себя — то есть преобразовав пылавший в нем огонь в праведный гнев, — молодой человек произнес резче, чем собирался:

— Пришел Ким Сон Ён! — и, дождавшись еле слышного ответа изнутри, наклонился и шагнул в дверь.

За последние дни хэнё заметно постарела. Даже в полумраке было видно, какая истончившаяся у нее желтая кожа, как ввалились глаза, обведенные темными кругами. Да и дыхание — надсадное, тяжелое, то и дело перемежавшееся кашлем…

— Да-да, сынок! — ответила она его пораженному взгляду. — Недолго мне осталось. Эта проклятая жара так и выпроваживает меня в подводный дворец к моему Чхоннёну! Но я… — Энергичный стук палки о пол. — Все равно продержусь, сколько надо! И о внучке еще сумею позаботиться, и за тобой пригляжу!

Сон Ён невольно улыбнулся: хоть неукротимый нрав Морской Ведьмы остался при ней! Они обменялись вежливыми фразами о ее здоровье, о здоровье господина министра и о его собственном. А потом в доме повисло молчание, прерывавшееся лишь глухим стуком снаружи (похоже, мелкая все-таки пошла на солнцепек, нет бы отлежаться!) да язвительными стариковскими комментариями всех действий девчонки. Хэнё закашлялась, отпила из глиняной кружки и произнесла хоть и хрипло, но благожелательно:

— Ну, спрашивай, чего хотел, паренек, не пугай меня! А то решу чего доброго, что ты свататься к моей внучке пришел!

Теперь была его очередь закашляться, а старухи — захихикать. Зато и он собрался с храбростью, чтобы вывалить на нее все вопросы, недоумение и невнятные воспоминания. Старая хэнё слушала внимательно, подавшись вперед, блестя яркими, как у внучки, глазами. Когда он смолк, закивала.

— Спрашиваешь меня, что все это значит? Сам до сих пор не понял? Ну не балбес ли?! — и, неожиданно дотянувшись, отвесила ему пребольную затрещину: Сон Ён так и осел на пятки, потирая лоб. Старая женщина продолжала бушевать: — А значит это, мой маленький господин, что твой почтенный отец растил и направлял тебя, чтобы ты однажды попал на этот берег и исполнил волю Священного Хранителя Чхоннёна, вот что это значит! Что за воля — даже шаманка не скажет, так что жди, когда тебе Сам ответит… да гляди по сторонам внимательней, читай знаки!

Морщась и потирая лоб, Сон Ён проворчал непокорно:

— Да на что Чхоннёну моя помощь, помощь обычного человека?

— Балбес, как есть балбес, — вздохнула старуха, но уже беззлобно. — Есть на земле места, куда и он не сможет дотянуться! Ну не текут там ручьи и реки, да и озер не найдешь, а дракон у нас дух водный. Вот тут ты ему как раз и сгодишься!

Сон Ён искренне в этом сомневался. Как и в том, что старая хэнё сказала ему всю правду. Но также искренне не хотелось получать новый учебный удар по голове. Оставалось только поблагодарить и откланяться.

Но, вспомнив на пороге кое о чем, вернее, о ком, Сон Ён задержался.

— Можно ли попросить, чтобы ваша внучка не работала на солнцепеке? — И, не удержавшись, добавил: — Она и без того у вас на голову слабая, а если еще и солнце маковку напечет, даже подумать страшно, что вытворит!

Старуха уставилась на него, и Сон Ён на всякий случай смерил взглядом расстояние между ними: а ведь попадет палкой, и без промашки! Но хэнё гаркнула так зычно, что даже он вздрогнул:

— Ха На, паразитка такая! Поди сюда!

Девчонка приплелась нога за ногу, волоча мотыгу — та оставляла в растрескавшейся земле пыльную борозду. Сон Ён учтиво посторонился, получив косой мрачный взгляд в награду. Уходя, услышал:

— Ты что, решила себя до смерти извести, лишь бы только о бабушке не заботиться?!

И улыбнулся.

То ли старая хэнё так удачно перефразировала отцовские слова, то ли затрещина поставила мозги на место, но с него словно сняли тяжелый груз недосказанности и… пожалуй, сомнения в собственной нормальности. Если уж Священные Хранители избрали его для какой-то цели, остается только ждать и молиться, чтобы задача была ему по силам. Известно же, что с волей Небес не поспоришь…

Хотя люди все равно пытаются.

* * *

Сон Ён наблюдал за возвращением с поисков. Ныряльщицы, сидевшие на корточках на палубе, пропустили вперед своего временного хозяина. Тот покидал судно поспешно, чуть ли не передергиваясь и не отряхиваясь брезгливо, как промокший тигр. Как же он справляется со своей водобоязнью, целыми днями приглядывая за хэнё? Не лучше ли нанять для этого специального человека? Или он так опасается за сохранность своего неведомого, бесценного, пусть пока и не найденного сокровища?

Отойдя на достаточно успокаивающее расстояние от моря, Лян Ро Иль начал поправлять рукава и полы своего цветастого одеяния. Ныряльщицы непривычно молчаливой, вздыхающей и постанывающей группкой, исподлобья поглядывая на «хозяина», торопливо направились к деревне. Выглядели они крайне утомленными. Хорошо все-таки, что Ха На увильнула от этой почетной, но тяжелой работы!

— Вас так интересуют мои поиски? — спросил Лян Ро Иль, сосредоточенно проверяя, не выпал ли из широкого рукава его веер.

— Конечно! Все вокруг о них только и говорят. Чем еще заниматься на этом Небесами забытом острове, как не обсуждать диковинных чужаков?

— Вы-то, как мне кажется, себя уже чужаком не считаете? — В выразительном голосе Лян Ро Иля опять вилась невидимая змея-насмешка. Но обычно улыбчивые глаза оставались по контрасту серьезны и пытливы.

Сон Ён замешкался. Можно лишь подивиться наблюдательности приезжего — заметил то, что отрицал он сам. Отозвался с неловким смешком:

— А что еще мне остается? Только свыкнуться с мыслью, что нам уже никогда не выбраться с этого острова.

— Не так уж много, я смотрю, вы на это времени и потратили! — вскользь заметил поглядывавший по сторонам Лян Ро Иль. Кивнул на еле заметный в сгущавшихся сумерках силуэт — тот поспешно отступил и запетлял среди вытащенных на берег рыбачьих лодок. — Вот еще один любопытствующий, причем ежедневно. Не узнали? Это сын нашего гостеприимного хозяина, чиновника Ли. — Лян Ро Иль широко улыбнулся. — Ему никак не дает покоя вопрос: чем же я околдовал его батюшку!

— И чем же?

Лян Ро Иль сказал серьезно:

— Самое великое волшебство в мире людей — деньги. И чем больше их, тем большее чудо можно сотворить!

Сон Ён поморщился: и хотелось бы аргументированно поспорить, да не получится. Возразил из чистого упрямства:

— А деяния Священных Хранителей — разве не великие чудеса?

Лян Ро Иль слегка склонил голову набок, словно прислушиваясь или обдумывая его слова. Уставился пытливо:

— Неужели вам приходилось видеть деяния Хранителей? Или лицезреть их самолично? Может, вы, как пансу, можете видеть мир квисинов и призраков?

И что на это ответить? Что парочка стариков считает, будто он призван на остров самим Чхоннёном? Или что он уже встречал здесь существ, коих до недавнего времени тоже полагал если не нянюшкиной выдумкой, то лишь отзвуком легендарного времени, когда по земле ходили великаны, а великий Тангун[41] еще только основывал свое государство?

— Если это действительно так, — серьезно продолжил Лян Ро Иль (слишком серьезно, на взгляд Сон Ёна), — можете попросить водных духов помочь мне в поисках? Похоже, человеческих глаз и человеческих рук моя жемчужина усиленно избегает…

Сон Ён встрепенулся:

— Так вы ищете жемчуг? Никогда не слышал, чтобы у наших берегов находили раковины жемчужниц! Наверное, вам лучше отправиться в страну Ван…

— Просто абы какой, пусть и самый дорогой и прекрасный, жемчуг меня не устроит! Я ищу именно свой. Тот, что принадлежал моему предку и однажды был утерян у этих берегов.

— О. И как же это произошло?

— Это не так уж и важно.

— Тогда, наверное, уместнее спросить не «как», а «когда»? Очертания берегов могли с тех пор измениться. Приливы и отливы крошат даже камни, превращая их в песок. Суша вздымается из моря и вновь уходит под воду. Как вы можете быть уверены, что ваш жемчуг все еще находится здесь?

Лян Ро Иль обвел взглядом бухту.

— Как я и говорил, моя жемчужина — не просто жемчужина. Она ждет и зовет своего хозяина. Так что я уверен, она где-то совсем рядом. Вы ведь слышали о драконьем жемчуге?

Молодой человек улыбнулся — он был уверен, что собеседник шутит. Однако Лян Ро Иль выглядел предельно серьезным. Сон Ён скептически качнул головой:

— Боюсь, я могу ответить вам вашей же фразой: а вы сами когда-нибудь встречали повелителей морей Ёнванов? Священный Хранитель и драконий жемчуг — явления одного порядка. Возможно, они на самом деле существуют, но…

Еый поджу, иначе мани поджу, драконий жемчуг, волшебная жемчужина… С ее помощью гигантский змей имуги превращается в дракона, а если ею владеет человек, та исполняет все желания хозяина. Сон Ён даже чувствовал сейчас своеобразное родство с этим загадочным, ядовитым и хитроумным искателем: они оба запутались в таинственном узоре, вышитом золотыми нитями старых легенд на сером холсте действительности.

Лян Ро Иль слабо улыбнулся, не отрывая глаз от столь ненавидимой им водной глади. Словно ожидал, что, повинуясь его призыву, искомая жемчужина всплывет со дна морского.

— Вы можете верить, можете не верить, но я-то знаю. Несмотря на всю силу и богатство нашей семьи, мы не можем быть по-настоящему свободными с тех пор, как утерян родовой жемчуг…

— Сочувствую, — произнес Сон Ён, не найдя, что еще сказать. Они помолчали, глядя на море.

— Вероятно, моя просьба вам покажется странной, — наконец медленно заговорил Лян Ро Иль, — но вы поможете мне его найти?

Сон Ён искренне удивился.

— Каким же это образом? Пусть я неплохо плаваю и ныряю, но по сравнению с хэнё — сущий младенец. Да я даже представить не могу, как вы вообще надеетесь отыскать эту жемчужину!

— Сначала подумайте и скажите, — так же медленно продолжил собеседник, — каково самое главное желание в вашей жизни?

Сон Ён стиснул зубы: опять насмехается?

— Прошло достаточно времени, чтобы вы поняли: ни оправдания, ни помилования не будет, — беспощадно продолжал Лян Ро Иль. — Нет никакой надежды на людское правосудие и справедливость. Вам остается полагаться лишь на сверхъестественные силы. Поэтому — клянусь! — если вы поможете мне отыскать жемчуг, первейшим моим желанием станет триумфальное возвращение в столицу вас и вашего почтенного отца.

Молодой человек криво усмехнулся. Отозвался с горечью:

— Да уж, только и остается, как детям, верить в сказки!

— Взгляните! — Его собеседник, повернувшись, широким взмахом руки обвел море, берег, близкие скалы, холмы и горы за спиной. Заговорил с неожиданной страстью: — Осмотритесь как следует! Это место, еще не отравленное человеческим безверием! Остров, возникший из земли, просыпанной старухой-великаншей Сонмундэ! Они ведь до сих пор всерьез показывают три скалы в Сонданни — мол, эта подставка для котла, в котором та себе варила пищу! Место, где все еще поклоняются древним деревьям — вместилищам духов и каменным обиталищам заступниц-великанш! Место, где до сих пор людям являются призраки! Где самые жалкие ноби-хэнё могут общаться с Ёнванами! Где, как не здесь, мы близки к высшим силам?!

Впечатленный молодой человек даже огляделся, готовый увидеть или услышать знак, поданный этими самыми высшими силами, — так драматично и так искренне звучал сейчас низкий голос Лян Ро Иля. Сила обаяния этого человека и впрямь сокрушительна!

Сон Ён помедлил, собираясь с мыслями.

— Вне зависимости, верю я вам или нет, существует ли этот волшебный жемчуг в действительности или только в ваших семейных преданиях, можете располагать мной. Если это будет в моих силах, разумеется. Иначе от безделья здесь можно сойти с ума или отупеть окончательно.

— То есть… — Бархатный голос Лян Ро Иля был словно соткан из самой подступившей ночи. — Вы согласны?

Сон Ён пожал плечами.

— Да.

— И вы даете в том слово?

— Может, вы еще пожелаете скрепить наш договор личной печатью? — холодно отозвался Сон Ён. — Думаю, слова сына министра Ким Хён Чжи, который никогда — вы слышите? — никогда не изменял ни королю, ни стране, будет вполне достаточно!

— Да. — Он практически не видел в темноте лица собеседника, но понял, что тот улыбается. — О да, вполне. Вполне.

* * *

Непонятно, что его разбудило. Ни движения, ни звука, ни даже лишнего ветерка, но Сон Ён внезапно распахнул глаза, как задремавший в ночном карауле солдат, и напряженно уставился перед собой во тьму.

Но темнота уже не была тьмой. Откуда-то слева разливалось серебристое сияние, будто в окно заглядывала полная луна, обрисовывая контуры предметов и отбрасывая от них длинные густые тени.

Вот только как раз сегодня было непроглядное новолуние.

Вновь забормотал и длинно застонал в своей комнате отец. Сон Ён уже привык к этим звукам и просыпался лишь в первое время пребывания на острове, когда всерьез беспокоился за жизнь министра. Да и к тревожно переворачивающимся и разнообразно всхрапывающим слугам тоже привык.

Во дворе было тихо. Настолько, насколько может быть тихо поблизости от вечно не спящего моря.

Серебристое сияние сдвинулось — как будто кто-то переместил фонарь с запертой в нем луной — и вновь замерло. Затаив дыхание, Сон Ён плавно, беззвучно сел на постели и… покрылся мурашками с головы до пят.

В воздухе перед ним висели три белые полупрозрачные фигуры. Они и излучали тот самый призрачный свет.

Как оно и положено призракам.

Язык прикипел к нёбу пересохшего рта. Сон Ён молча смотрел на них. А привидения — на него. «Вот и свиделись наконец, — подумал он, хватаясь за остатки юмора, как за спасательную веревку. — А то, понимаешь ли, живем в Становище призраков уже столько времени, а до сих пор все еще не представлены хозяевам».

Но для таких опасных и зловещих (по рассказам) вонгви[42] эти вели себя удивительно смирно: молчали и не двигались. А могут ли призраки вообще разговаривать? Сон Ён осторожно откашлялся и прошипел:

— Чего вам?

Не слишком вежливое и продуманное приветствие, но надо сразу же показать, кто в доме хозяин! Вопрос подействовал на призраков, как порыв ветра на простыни, развешанные для просушки: белесые тени взволнованно заколыхались, меняя очертания, разлетелись… и снова собрались-сбились вместе, словно цепляясь друг за друга для вящей устойчивости. Теперь он даже смог разглядеть их получше. Может, это как раз те, кто когда-то жил здесь, а потом внезапно пропал без вести? Выглядели они и впрямь семьей. Покрупнее — мужчина; поменьше, поизящнее — женщина в ханбоке. А еще цепляющийся за нее ребенок.

— Что вам нужно? Почему не спите мирно в своих могилах?

Сон Ён осторожно поднялся — и чтобы призраки не расценили это как угрозу (угрозу?! да у него самого колени препозорно трясутся!), и чтобы проснувшиеся домочадцы не увидели его беседующим с воздухом. Привидения синхронно попятились, будто бы тоже с опаской, и снова замерли в безмолвном ожидании. Это раздражало. Молодой человек легонько взмахнул рукой, точно отгоняя приставучих мух. Скомандовал, очень надеясь, что его шипение успешно заменит гневный властный окрик:

— А ну-ка убирайтесь отсюда! И больше никогда не возвращайтесь!

Он, конечно, не надеялся, что его немедленно послушаются, но такой реакции никак не ожидал: ребенок заслонился руками, словно его ударили, женщина заломила пальцы, а мужчина и вовсе упал в нижайшем поклоне. Вот так-так-так… Сон Ён еле удержал руку, стремившуюся по-простецки озадаченно почесать затылок. Подумал и вздохнул:

— Давайте-ка выйдем во двор…

Может, отвести их к шаманке, не его ведь дело разбираться с духами! Да и видеть их — тоже. Но, помнится, предыдущие визиты в дом мудан и даже пансу оказались бесполезны. Опять же призрачные хозяева до сих пор не наносили семье Ким открытых визитов и предсказанного вреда… Обуваясь, он смутно надеялся, что его безмолвные гости пропадут в ночи так же, как и появились.

Напрасно: троица послушно поджидала его во дворе. На фоне черных камней и черного беззвездного неба они стали видны яснее, как будто внезапно налились силами и засияли ярче. Почти воплощенные люди в белых одеждах. А вдруг вонгви специально выманили его наружу, чтобы разделаться с ним без помех?!

Сон Ён снова вздохнул, поправил накинутую чогори, спросил — уже вполголоса:

— Так что же вам все-таки нужно?

Призрачные гости опять заволновались, затрепетали, заторопились, то разделяясь, то вновь сбиваясь тесной группкой. Сон Ён видел, как они жестикулируют, как раскрываются их рты, но не понимал и не слышал ни слова, ни звука — даже считающихся обязательными для вонгви леденящих стонов и воплей… Признал с сожалением:

— Я не понимаю вас.

Привидения замерли, глядя на него — как ему теперь представлялось — с отчаяньем и печалью. Но гнева, ненависти не чувствовалось. От семьи отделилась фигура женщины, поклонилась ему и поманила за собой. Помедлив, Сон Ён все же двинулся следом, но очень осторожно: не хватает, чтобы нежить заманила его в пропасть или в какую-нибудь ловушку… кто и когда найдет потом его кости?

Идти оказалось недалеко: женщина остановилась у заброшенного колодца, расположенного за оградой. Хотя тот весь порос колючим кустарником, Ком Чон еще и заботливо перекинул через него доску: а ну как любопытный молодой господин полезет исследовать кусты и провалится? Сон Ён частенько подозревал, что в глазах прислуги (а то и отца) он до сих пор так и не вырос…

— Что? Что ты хочешь мне показать?

Предложит в колодец спуститься или хотя бы заглянуть, а потом возьмет и толкнет в беззащитную спину? Не так ли вонгви расправлялись с предыдущими обитателями дома? Но женщина наклонилась над темным зевом колодца, приложив ко рту руки; как будто даже послышался звук призрачного зова…

И вдруг снизу фонтаном ударил белый свет! Сон Ён отпрянул, жмурясь и заслоняя лицо рукою. Когда проморгался, когда наконец погасли радужные круги и белые пятна перед глазами, увидел присоединившуюся к призрачной компании призрачную же девочку. Та радостно металась от женщины к подоспевшим отцу и брату, пытаясь обнять и прижаться.

Сон Ён чуть не шарахнулся, когда она с той же радостью метнулась и к нему.

Но вскоре уже слабо улыбался в ответ на ее щербатую улыбку и стремительные низкие поклоны, от которых взлетала ее косичка — крысиный хвостик. Она за что-то его благодарила. За то, что он наконец увидел их? Что не побоялся пойти за призраками?

…За то, что ты нашел ее могилу.

Уже не боясь нападения, молодой человек заглянул в колодец, тщетно пытаясь рассмотреть что-нибудь на дне. Сохранились ли там какие-то останки? И где…

— А где же… — похоронены? покоятся? Подобные слова к ситуации, похоже, совершенно не подходят. — Где находитесь вы трое?

Призраки закивали, беззвучно заговорили, поманили его, скользя над мокрой от росы травой. Девочка-из-колодца за ними не пошла, — сидела на заросшем бортике, болтая ногами, и смотрела им вслед. Даже помахала обернувшемуся Сон Ёну: мол, до встречи!

«…Как бы не до очень быстрой и близкой встречи, — думал он вскоре, спускаясь по крутому склону во тьме, пусть даже и подсвеченной сиянием призраков. — Подобное опасное путешествие легко может привести к увеличению поголовья привидений в этом уезде!»

…Он стоял на крохотном участке берега, освобожденном отливом. Оглядывался, то потирая разбитое колено, то дуя на оцарапанные ладони. Если ему хотели сказать, что они утонули (вариант — их сбросили в море), зачем было заставлять его проделывать весь этот в прямом смысле сногсшибательный спуск? Призрак-мужчина вошел в скалу. Снаружи осталась лишь приглашающая рука. И что ему предлагают? Тоже шагнуть сквозь? Сон Ён все же провел ладонью по камню и нащупал в скале щель, достаточную, чтобы протиснуться боком. Пещера была небольшой, с круто поднимающимся полом, так что даже во время прилива ее не заливало водой. Идеальный тайник для контрабандистов, пиратов… и убийц, понял он, увидев, как привидения зависли над грудой костей, освещая их и все вокруг потусторонним светом.

— Эх, несчастные, — только и вымолвил Сон Ён. — Кто ж вас так?

…Первое время они жаждали только возмездия. И потому превратились в вонгви, пугающих, преследующих людей, селившихся в их доме и не желающих ни видеть, ни слышать, ни понимать их. К тому времени, когда наконец привели шаманов для беседы или изгнания, призраки уже потеряли всякую надежду добиться понимания и правосудия и могли только разрушать и губить. А сила нескольких призраков, объединенных единым гневом, ох, как велика!

Но время шло, и ярость постепенно сменялась печалью. Унынием. Им хотелось теперь лишь настоящего упокоения. Воссоединения семьи хотя бы после смерти. Потому что дочь, умершая от руки ночных убийц не в доме, как они, а нашедшая свою смерть в колодце, не могла быть вместе с ними.

Они долго и терпеливо ждали, когда же молодой господин изволит заметить их. Теперь, когда это наконец произошло, они во всем полагаются на него…

Вышедший из пещеры-могилы Сон Ён закинул голову, подставляя лицо соленым слезам моря. Как-то слишком много людей и… квисинов на него теперь полагается. Сам Чхоннён с неведомым пока заданием. Лян Ро Иль в поисках своей волшебной жемчужины. И даже робкие призраки, ищущие своих убийц и жаждущие посмертного покоя.

Не много ли надежд возложено всего на одного… пусть и без сомнения, очень талантливого, умного и смелого человека?

* * *

Скрестив на груди руки, Сон Ён смотрел на останки, извлеченные из колодца и через несколько часов игр с морем — из прибрежной пещеры. Да, он не ошибся в ночной темноте: крупный мужчина; женщина, вон и клочья выцветшего ханбока сохранились; скорченный скелет маленького ребенка и ребенок побольше, улыбавшийся ему щербатой улыбкой.

С подчеркнутым безучастием слушал он возбужденный разговор секретаря чиновника Ли, управляющего, старосты деревни и — смотрите, кто к нам пожаловал! — самого уездного начальства. Он же следователь, он же здешний судья и командир солдат, поддерживающих порядок на вверенной ему территории. Сейчас эти самые солдаты как раз поддерживали… вернее, сдерживали толпу любопытных горожан и селян: вести по берегу разносятся быстро. Сдерживать сдерживали, а сами воротили головы через плечо, поглядывая на мертвецов с опасливым любопытством. Убийства, как уяснил Сон Ён, случались здесь крайне редко, и потому всем было опять же крайне интересно.

Ком Чон, кося на молодого хозяина тревожным глазом, рассказывал, как он полез в старый колодец это… поглядеть, можно ли расчистить… устали это, таскать воду в гору… а нашел это… ну, это… и, комкая шляпу в руках, указал робко на крайний скелет в рубашке… Испугался, ну, это… а молодой господин это… к вам велел бежать.

Сон Ён решил распределить свои «находки». В Ком Чоне он был уверен: старый слуга, хоть и пугливый и недалекий, но крайне преданный семье Ким, выдержит строгий допрос и даже палки, если придется.

Чиновник Ли, восседавший на принесенной следом за его палантином скамеечке, будто на троне, повернул к Сон Ёну брюзгливо-подозрительное лицо.

— Твой слуга нашел одни останки, а ты, значит, прочие? И все в один день? Не слишком ли это подозрительно?

Молодой человек помолчал, преодолевая себя: унизительное «ты» вонзалось в его гордость не хуже ядовитых стрел. Лишь услышав за спиной покашливание отца (министр Ким уселся в дверях дома, не собираясь ни выходить, ни приветствовать уездное начальство, ни принимать участие в разговоре), ответил чрезвычайно вежливо:

— Я целыми днями гуляю по берегу, как вам, — поклон, — ваши слуги, безусловно, докладывали. Так что эта… находка была только делом времени. Или вы желаете меня в чем-то обвинить? Если в убийстве, так взгляните на них внимательнее: этим останкам явно не первый год, посмотрите, посмотрите!

Он со злорадством отметил, что чиновник как раз старается всячески миновать взглядом разложенные на ткани скелеты.

— Да-да, — закивал секретарь, записывая что-то в книгу — судя по объему и обложке, вполне официальную. — Никак не меньше десяти лет! — и почтительно увял под раздраженным взглядом начальства.

— То есть это как раз пропавшая семья купца Ко? — спросил с восторженным ужасом бледный Ли Сын Хи, торчавший за отцовским плечом.

— Да с чего ты взял?! — прикрикнул на него глава уезда. — Мало ли людей пропадает без вести?

Сон Ён шагнул от дома и остановился в ногах четырех тел. Сказал, глядя поверх них на чиновника:

— Мало! На вверенной вам территории мало, господин Ли. Ведь всей губернии известно, как усердно вы поддерживаете здесь закон и порядок!

Он очень старался, чтобы в его голосе не прозвучало никакой язвительности или насмешки — одна подчеркнутая почтительность, — но, видимо, не получилось: чиновник дернулся, будто его в ягодицу укололи. Толпа за спинами стражников благоговейно притихла.

…А еще ты обдираешь крестьян, рыбаков и ремесленников поборами и налогами куда больше определенных на твой уезд, а разницу прикарманиваешь. А еще занимаешься незаконной торговлей. И если бы только это…

— Это действительно бывшие владельцы дома. Семья Ко, — заключил молодой человек.

Чиновник Ли изволил милостиво пошутить:

— Раз ты тут взялся играть роль следователя, может, заодно скажешь, отчего все они умерли?

Сон Ён опустил взгляд на жалкие останки.

— Тут и гадать нечего. Их убили.

Зрители восторженно загомонили.

— Убили? — негромко повторил Ли Сын Хи.

— Желаете услышать — как?

Чиновник дернул щекой и рукой. Выпрямился с выражением на лице: ну, давай-давай, повесели меня!

Сон Ён сложил на животе руки и ровным голосом начал свой рассказ.

…К ним пришли ночью. Хозяйка, еще хлопотавшая по дому, открыла дверь безбоязненно: узнала пришедших. Повернулась от входа — разбудить мужа. И получила удар по голове, раскроивший череп. Мужчину, не успевшего проснуться, закололи ножом в спину. Удар был неточен, поэтому пришлось бить несколько раз. Мальчик…

Тут Сон Ён помедлил и опустил веки, чтобы не видеть жавшегося к матери ребенка, смотревшего на него круглыми любопытными глазами: отчего-то сейчас, белым днем, призрачная семья выглядела куда вещественнее, реальнее, чем в определенной им для обитания ночи.

…Мальчик умер быстро. Ему просто перерезали горло.

Хуже всех пришлось девочке: если уж считать быструю гибель лучшим выходом. Она выскользнула через боковую дверь и побежала от смерти. На беду ей встретился колодец, уже и тогда высохший. Девочка провалилась в него, сломав обе ноги. Убийцы нашли ее по крикам боли. Посовещались и решили, что это будет лучшим вариантом. Прикрыли колодец досками, завалили ветками и камнями, чтобы никто не услышал криков о помощи…

Сон Ён медленно открыл глаза и поглядел на чиновника Ли — тот изо всех сил пытался удержать на физиономии презрительно-скучающее выражение, однако оно то и дело сползало, обнажая растерянность, неверие… Страх.

— Девочка жила еще несколько дней, — жестко продолжил Сон Ён. — Умирала от голода, жажды и боли и кричала, кричала. Кричала, даже когда не могла глотнуть, а распухший от жажды язык душил ее. Молила о помощи, о пощаде… О милосердии.

Он смолк. Молчала толпа за оградой. Молчали уездные чины и солдаты. Даже море, казалось, притихло, подкрадываясь на цыпочках к берегу и к людям. Лишь староста деревни хэнё всхлипывала в зажимающую рот ладонь.

Наконец чиновник Ли откашлялся и обвел взглядом безмолвные лица.

— Слышали мы, что столичные вертопрахи склонны к поэзии, к досужим выдумкам… Вот ты сейчас это и нам продемонстрировал! Откуда знаешь, как и что тогда происходило? Ты следователь? Судья? Скажи еще, что мертвецы навещали тебя этой ночью и поведали свою трогательную историю! Отойди в сторону и немедля заткнись! Знай свое место!

— Ну, не такая уж это и выдумка!

Все обернулись. Чиновник нервно дернул головой. Во двор неторопливо и плавно, аки благородный аист в стаю кур, входил Лян Ро Иль. Поприветствовал собравшихся любезной улыбкой и легким наклоном головы. Подошел, деловито засучивая рукава и оглядывая найденные тела так и этак. Наклонившись, безбоязненно повернул череп с останками расплетенных волос, являя миру и придвинувшимся зрителям дыру в затылочной кости.

— Женщина.

Тонкими длинными пальцами проник между ребер мужчины (кто-то из окружающих охнул), покачал, дернул, кость сломалась с легким ж хрустом, зато Лян Ро Иль предъявил в поднятой ж руке добытый обломок металла.

— Мужчина. Вероятно, нож был качества отвратительного… Теперь мальчик. Никаких видимых травм костей, так что наш нежданный следопыт вполне может оказаться прав. Что же касаемо старшего ребенка, достаточно одного взгляда, дабы заметить полный перелом правой ноги и трещину в левой, — указал он носком расшитой туфли.

Сон Ён невольно покосился на призрачную девочку. Та рассматривала экзотичного Лян Ро Иля с видимым удовольствием: дети любят все цветастое и яркое. Скелет, лежащий на земле, она с собой явно не соотносила. Хотя обе ее ноги, видневшиеся под коротковатым подолом, были сломаны. Так и бродить бедняге дорогами иного мира такими ногами до следующего круга рождения…

— Вижу, господину Лян Ро Илю интересны местные мелкие дела, хотя он повидал куда больше нашего, — кисло произнес чиновник Ли. — Эй, заверните каждое тело отдельно и перевезите в тюремную холодную! А ты… — Взгляд из-под низких бровей на Сон Ёна. — Явишься со слугой на допрос, когда тебя призовут. И чтобы больше никаких… подобных находок, понял?

— Сие не от меня зависит, лишь от повеления Небес, — чопорно отозвался молодой человек, кланяясь низко.

В его смирении глава уезда все равно узрел некую насмешку, раздул ноздри и отпихнул с дороги не вовремя подвернувшегося тщедушного секретаря:

— Возвращаемся!

— Не могу поздравить вас с тем, что вы так успешно привлекаете к себе внимание уездного начальства, — заметил Лян Ро Иль. — Оно может решить, что вы доставляете излишнее беспокойство. А за вас некому, кроме меня, вступиться. Все еще не хотите побыстрее убраться с этого острова?

— Хочу, и вы это знаете, — сквозь зубы произнес Сон Ён, старательно отворачиваясь от привидений, безмолвно кричащих и гневно указывающих на удаляющуюся толпу. Я знаю, знаю… Взгляд его наткнулся на старую шаманку. Та таращилась то на семью призраков, то, по-птичьи ворочая голову, на него. Встретившись с ним глазами, мудан поспешно отвернулась и выбралась вон из любопытной толпы. Поплелась прочь, опираясь на длинный, украшенный ленточками посох, горбясь и глядя под ноги. Что, женщина, и ты теперь тоже знаешь? Но вряд ли посмеешь открыть рот…

— Я даже не буду спрашивать, — продолжил Лян Ро Иль, обшаривая глазами двор: казалось, он чувствовал присутствие призраков, — откуда вы узнали эту душещипательную историю — несчастная девочка тронула даже мою зачерствевшую душу. Но эти люди давно уже мертвы. Ваш же первейший долг — заботиться о живых. То есть о себе и своем почтенном отце, — он издалека поклонился министру, по-прежнему безмолвно наблюдавшему за всем происходящим из тени дома.

— То есть виновные не должны понести наказание?

Лян Ро Иль закатил глаза в безмерной усталости. Выразительно вздохнул:

— Я считаю, что нам с вами следует мыслить совершенно иными категориями. И поменьше лезть в мелкие людские дела…

— Мелкие?!

— …Но если уж вам так хочется это сделать, верните для начала себе былую силу и власть — или обретите новые. Вот о чем следует думать в первую очередь, уж поверьте мне! — Он даже хотел снисходительно похлопать Сон Ёна по плечу, но в последний миг остановился: то ли из-за выражения лица молодого человека, то ли из-за некоего неприятного воспоминания. Унизанная перстнями рука зависла в воздухе, пошевелила пальцами и опустилась. — Я лишь напомнил: не время отвлекаться на мелочи! Сейчас все ваши силы должны быть отданы мне.

— Я выполню свое обещание, — утомленно сказал Сон Ён. Он практически не спал ночью. Холодная ярость, дававшая ему силы противостоять чиновнику Ли, уже схлынула. А еще предстояло успокоить жаждущих возмездия призраков. А еще как-то добиться этого самого возмездия… А еще…

— Этот человек прав, — сказал за спиной отец. Оглядевшись, Сон Ён понял, что и не заметил, как ушел его настойчивый проситель. Зрители, не посмевшие зайти во двор с расспросами, разбредались, оживленно беседуя, а безутешные призраки сгрудились у ограды, провожая взглядами собственные останки.

И своих собственных убийц.

Сон Ён устало опустился на теплые доски террасы.

— Прав в чем?

— У тебя нет весомых доказательств, да и откуда — через столько-то лет! Но даже если они обнаружатся, даже если появятся свидетели… Ты же понимаешь, что уездный судья ни за что их не признает?

— Понимаю, отец. — Сон Ён потер ноющие, как будто распухшие виски. — Но также понимаю, что ни за что не отступлюсь от этого дела. — Он ободряюще кивнул прислушавшимся к их разговору призракам.

Министр Ким помолчал.

— Тогда будь осторожен. Рассчитывай шаги. Я поддержу любое твое решение. И помнится, губернатор провинции очень недоволен тем, как ведет свои дела чиновник Ли, но пока не трогает его из-за влиятельной родни и из-за того, что глава уезда всегда подчищает за собой следы. Но если хвост длинный, на него обязательно наступят…

Как бы ему самому хвост не прищемили! Но Сон Ён постыдился озвучивать перед отцом эту унылую мысль. Да и внезапно некогда стало.

Потому что в ворота ворвался маленький смерч и завертелся по двору, сверкая зубами, глазами, лентой в тугой косе. Даже призраки едва не закружили вместе с ним в стремительном хороводе.

— Ким Сон Ён! Ты, как я погляжу, можешь съесть даже печень блохи!

Молодой человек моргнул, повторяя:

— Печень блохи… это еще что за?..

— Думаю, это комплимент, — тихонько подсказал ему министр. — Вроде как ты крайне лихой пройдоха.

Отец лучился морщинками вокруг глаз, наблюдая, как мелкая здоровается со слугами, потом спохватывается, что не соблюла должный порядок, и поспешно кланяется и министру.

— Здравствуйте, дядюшка… ой, господин, как ваше здоровье?

Сон Ён спросил сварливо:

— А моим не хочешь поинтересоваться?

— Что опять?! — Мелкая внезапно испугалась, кинулась к нему, прижала к его щеке ладонь, взыскующе вглядываясь в лицо. — Лихорадка? Что-то болит?

Растерявшийся молодой человек даже не сразу догадался отвести ее руки — лишь когда услышал хмыканье отца.

— Ничего такого! Просто не спал всю ночь, — и добавил с легким самодовольством: — Разыскивал тела убитых.

Ха На тут же переключилась. Отодвинувшись (к скрытому его сожалению), вновь восторженно заявила:

— Нет, каков ты, а? Уел их всех! Мол, Небеса меня направляют! Должна же быть справедливость, а как иначе?

Плюхнулась рядом с ним.

— Знаешь, а я ведь помню эту девочку! Ко… Ю Хва, кажется. Она была веселая и добрая. Мы с ней иногда играли. Разве не должны Небеса покарать злодеев за мученическое убийство ребенка?

Девочка-призрак ходила вокруг, с интересом разглядывая ныряльщицу. То несмело трогала за косу, то щупала ткань чхимы: привыкала к новому виду своей бывшей подружки. Ха На, как и Лян Ро Иль чуть раньше, не видела ее, но явно чувствовала — тут же рассеянно поправляла волосы или одежду.

А ведь и впрямь погибшая девочка сейчас была бы ее ровесницей, понял Сон Ён. И вдруг представил, что это Ха На бежит в ночи, спасаясь от настигающей смерти. В одной рубашонке, сбивая босые ноги о камни, распарывая о колючки кустарника: перепуганное сердчишко колотится, а от срывающегося дыхания нет даже сил кричать…

Задохнулся и распахнул глаза. Ха На сидела рядом, живая и здоровая, болтала ногами и улыбалась — всем и всему сразу. Ему, отцу, слугам, миру. И тому, что он смог «уесть» чиновника Ли, а еще пообещал найти убийц ее детской подружки…

Как же она это проделывает? Буквально несколько минут назад Сон Ён ощущал лишь усталость, подавленность, да чего там — глубокие сомнения, сумеет ли он справиться с этой задачей и как к ней вообще подступиться… А сейчас вдруг твердо поверил, что все будет хорошо! Что он сможет горы свернуть — пока блестят ее глаза, пока она им восхищается, беспокоится.

Пока она просто рядом.

— Ой-ой-ой! — закричала вдруг мелкая хэнё, не подозревающая о силе своего влияния на некоего благородного янбана. — Как солнце уже высоко! Бабушка об меня всю палку обломает! А может, и не сломает, если я ей все интересненько обскажу? Берегите себя, господин… и младший господин — тоже!

И — только пыль по тропинке клубится. Мужчины аж шеи вытянули, провожая ее взглядами.

— К ней бы мокрое белье привязывать, — проворчал Сон Ён. — Пока добежит с ветерком — уже все высохнет!

Министр, кряхтя, приподнялся на онемевшие ноги. Сказал неожиданно веско:

— Мне нравится эта девочка.

И скрылся в сумраке дома, оставив сына растерянно моргать. Это в каком же смысле? В смысле — славная девчушка?

Или в смысле…

А?!

* * *

Многоцветный изловил ее, когда усталая Ха На возвращалась от управляющего. Шла, загибая пальцы: считала, сколько и чего еще нужно собрать и сдать, чтобы налог за этот месяц был наконец уплачен.

А подняв глаза, обнаружила его, сидящего на камне у перекрестка. Прямиком у алтаря сонхвасин[43] — мелких камней, сложенных пирамидкой. Даже глаза захотелось протереть — не почудился ли, оттого что голову напекло? Нет, сидит себе, настоящий; яркий, словно огненная птица Чуджак: кажется, даже воздух вокруг него переливается, как над раскаленной печью.

— Вот наконец и наша маленькая Ха На! — промолвил он с улыбкой. Так ласково улыбается тигр при виде зайчонка.

Девушка тоскливо покосилась по сторонам: ни людей, ни путей к бегству. Пришлось поклониться и подойти.

— Скажи, отчего я до сих пор не вижу тебя среди своих хэнё? — продолжил Лян Ро Иль приветливо.

— У меня бабушка… она больна, а нам надо платить подать за двоих, — промямлила девушка.

Многоцветный продолжал улыбаться:

— А разве господин Ли не говорил, что его гость настолько щедр, что сам внесет в казну налоги? Серебром внесет, — выделил он голосом.

Ха На только хлопала глазами, не зная, какую еще отговорку придумать — как назло, сообразительность ее не вовремя покинула. Сказать, что боится моря? Так у нее волосы до сих пор влажные от утреннего ныряния… Странно, что многоцветный господин до сих пор не доложил о ее непокорстве управляющему или даже самому уездному чиновнику!

Лян Ро Иль легко поднялся, будто взлетел — так стремительно взметнулись его богатые многослойные одежды. Как только не запарится? Она вон вся взмокла. А этому хоть бы хны — свеж, благоуханен, яркие медовые глаза сверкают, как драгоценные камни.

— Скажи-ка мне, девочка, как ты относишься к своему спасителю?

Вопрос был ну до того неожиданным, что оставалось только глазами хлопать. Многоцветный снисходительно улыбнулся:

— Спрошу понятнее: желаешь ли ты, чтобы он был здоров, благополучен и счастлив?

Ха На быстро-быстро закивала:

— Конечно, господин! Только о том с бабушкой и молимся!

— А понимаешь ли, что счастлив он может быть, лишь вернувшись на свое прежнее место — в столицу?

— А… разве такое возможно? Старик… ой, я хотела сказать, господин министр ведь изменщик и преступник!

Чужак презрительно скривил красивые губы:

— Многим это не мешает жить благополучно и безмятежно! Но в данном случае поможет только чудо.

Чудо? На своем недолгом веку Ха На встретилась только с одним чудом — собственным спасением. С ней, в отличие от бабушки, великий Чхоннён не разговаривает. Не будешь же считать чудесами квисинов и мульквисинов, которые просто живут рядом? Ну и что, что их не все замечают-встречают? Просто у людей разное зрение — у кого похуже, у кого позорче…

— И где же взять этакое чудо?

И следующие несколько минут слушала, открыв рот. Не будь она внучкой Морской Ведьмы, не играй в подводные догонялки с маленькими ино, сказала бы, как и его измученные, обозленные ныряльщицы: у чужака-де с башкой не все в порядке. Ищет то, не знает что, там, не зная где…

— И вы сможете отличить этот самый драконий жемчуг от обычной жемчужины? — зачарованно спросила Ха На. Собственно, и обычных-то жемчугов она видела мало: в украшениях уездного начальника и его жены. Раковин-жемчужниц у берегов острова, к сожалению, не водилось. Или к счастью? А то бы к налогу на рыбу, моллюсков и водоросли добавился бы еще и налог на жемчуг. И бранился бы тогда управляющий: форма не та, цвет не такой, размер подкачал!

Поднятые брови, высокомерие в светящихся глазах, кривоватая усмешка яркого рта.

— Уж поверь мне, девочка, свой наследный жемчуг я узнаю сразу!

— И сразу же пожелаете, чтобы министра Кима оправдали и возвратили в столицу? — дотошно уточнила Ха На.

Ее явное недоверие позабавило многоцветного.

— Я никому не оказываю услуг просто так. Ким Сон Ён для начала должен помочь отыскать мне жемчуг. Вместе с тобой.

— На вас вон сколько опытных хэнё работает, зачем вам я? Да еще этот парень с какого боку ныряльщицам помощник?

— С самого начала я ошибался, — немедленно признал Лян Ро Иль. — А теперь понял…

Нагнулся, чтобы взглянуть ей в глаза вровень. От него несло жаром, как от растопленного очага. И пах он тоже жарко, незнакомо и опасно: как неведомый зверь или как шаманский костер с одуряющими благовониями.

— Поняли — что? — пискнула Ха На. Еле удержалась, чтобы не отступить или просто не отшатнуться. Как будто он и впрямь был зверем и испуг мог подтолкнуть его к нападению.

Мужчина медленно склонил голову набок, разглядывая ее лицо. Глаза его сияли.

— Мне нужны не просто ныряльщицы, пусть даже самые опытные и удачливые! Мне нужны те, кто видит. Может, уже сотню раз эти женщины проплывали мимо — только руку протяни, но не смогли заметить искомое. Ты же видишь гораздо больше, чем другие, ведь так, девочка?

Ха На могла только моргнуть — и с облегчением сглотнуть, когда он наконец выпрямился.

— Аэтот парень тоже на самом деле может гораздо больше, чем думает. И уж гораздо больше того, о чем даже не подозревает. И он уцепится зубами за возможность возвращения.

Ха На уставилась в грудь Лян Ро Иля. Конечно, Сон Ён хочет вернуться домой. Для янбана ее остров почище тюрьмы. Здесь он чахнет, хворает телом и душой. Не дело аисту жить среди куриц или ворон. Не сможет он им уподобиться. Никогда.

Вот ведь… пыль летит, прямо все глаза забило! Ха На смахнула рукавом закипевшие слезы, шмыгнула носом и сказала мрачно:

— Ну раз надо — так надо. Только вы уж меня защитите, когда он браниться будет!

* * *

Какое там — браниться! Сон Ён чуть не за шиворот вытаскивал ее с лодки. И чуть ли не пинками гнал по берегу, только уворачиваться успевай. А уж ругался-то как — ух! Многоцветный наблюдал себе, скалился, довольный. Лишь навеселившись вдоволь, остановил разошедшегося не на шутку янбана:

— Мне нужна эта девочка. А раз уж вы все равно будете рядом, сумеете проследить, чтобы с ней ничего плохого не случилось. Вам ведь уже не привыкать?

Ха На ловко обогнула спорящих и пробежала обратно в лодку. Поприветствовала гребцов и старшую хэнё: Чан Ми единственная из ныряльщиц отправилась сегодня с многоцветным. Вид у нее был встревоженный. Тихонько спросила:

— А твоя бабушка знает?

Бабушка знала. Ха На вчера сказала ей. Против ожидания старая хэнё не стала ни ругаться, ни наказывать внучку. Выслушала, долго задумчиво смотрела на море, потом вздохнула: «Ну раз и парень там же… может, всё как раз по воле Священного Хранителя? Не забудь с собой сухое взять, костер в море не разведешь». Ха На не поняла, при чем тут Хранитель, но порадовалась, что все обошлось, и благоразумно решила не расспрашивать. Чего раздражать лишний раз?

Девушка уселась на носу — подальше от гневливого янбана. Ветер дул сильный, словно пытаясь загнать их обратно в бухту, и вскоре Ха На уже дрожала, сжавшись в комок и обхватив колени. И это она еще даже нырять не начала!

Теплая, пахнущая благовониями ткань накрыла девушку с головой. Вынырнув из-под нее, Ха На оглянулась: неуверенно ставя по дну ноги и хватаясь за гребцов, от нее уходил сам многоцветный. Это он набросил на нее свой пхо.[44]

— Спасибо, господин! — крикнула девушка в спину Лян Ро Иля. Его ответ донес до нее ветер:

— Я всегда забочусь о тех, кто мне нужен!

Ха На перехватила взгляд Сон Ёна — парень скривился и отвернулся. Ой, опять на что-то злится! Девушка демонстративно закуталась поплотнее — теплая от тела Лян Ро Иля одежда грела не хуже костерка, который обычно разводят хэнё на берегу, чтобы обогреться и обсушиться.

..Лодка, слегка покачиваясь на тихих, сонных, словно тоже разморенных солнцем волнах, медленно дрейфовала вдоль побережья: гребцы, видимо, уже привычные, сидели, отдыхая и ожидая указаний.

— А чего не ныряем-то? — тихонько спросила Ха На у старшей хэнё.

Чан Ми ответила, тоже почти не разжимая губ:

— Господин всегда говорит нам, где искать. Правда… — Она воровато глянула на Лян Ро Иля и добавила почти беззвучно: — Всегда и ошибается.

Многоцветный лежал на циновке на дне лодки и смотрел в небо, как будто не видел ничего занятнее. Или вообще облака считает? Так их и нет сегодня. Ну и ладно, Лян Ро Иль же платит поденно? Расслабимся и будем просто лежать под хурмой с раскрытым ртом — авось сама упадет…

— Нет, — неожиданно сказал многоцветный и резко сел — аж лодку качнуло. — С каждым разом получается все хуже!

— Что?

— Искать! — Приезжий раздраженно засучивал рукава. Выглядел он бледным и утомленным, будто не валялся бездельно битый час, а сам нырял на глубину. — Кругом слишком много воды, отнимает все мои силы…

Вытянув и без того длинную шею, обвел глазами горизонт, стараясь миновать взглядом эту самую воду.

— Получается, пока вы на берегу, жемчуг зовет вас, а в море вы его уже не слышите? — Сон Ён не хуже младшей хэнё сидел на борту лодки, свесив ноги. — И что планируете делать дальше? Обыскивать все побережье подряд? На это уйдут годы и несколько десятков ныряльщиц.

— Для этого я и пригласил вас двоих.

— А? — Ха На встрепенулась. — Что мне делать?

— Помочь господину Ким Сон Ёну.

Молодые люди обменялись выразительными взглядами: ты что-нибудь понимаешь? И я нет. Эта переглядка не укрылась от Лян Ро Иля. Многоцветный с улыбкой свел пальцы вместе — точно в каком-то магическом жесте.

— Я уверен, из вас получится просто отличная команда!

Ответом ему была пара кислых взглядов.

— Верно ли я понимаю, что вы, господин Ким Сон Ён, после своего… утопления видите гораздо больше, чем ранее? Даже беседуете с… вонгви?

Ой! Ха На от неожиданности так дернулась, что чуть не полетела за борт — благо янбан удержал за плечо. Уставилась на него с восторженным ужасом:

— Так ты и в самом деле видел ту убитую семью?! Ну и… как они выглядят? Они прямо-таки с тобой разговаривали? Испугался?

Тот процедил недовольно:

— Ну видел. Ну говорил. Чего бояться-то? Они же давно мертвы!

Ой-ой! Да поди в штаны наложил со страху, только ни за что ей не признается!

— А как?..

Но многоцветный прервал ее дальнейшие вопросы:

— Каким вы теперь видите море?

* * *

Кажется, Лян Ро Иль каким-то образом сумел пролезть ему в голову! Если даже в ней не поселиться. Слишком наблюдательный или знает гораздо больше, чем знает он сам? Сон Ён покосился на мелкую: хэнё заглядывала ему в лицо с любопытствующим ожиданием. Оглянулся на гребцов и Чан Ми — те старательно делали вид, что утопили в море не только свои глаза, но и уши. Но молодой человек нисколько не сомневался, что сегодня по деревне, а то и по городу разнесется красочная история о странностях отпрыска ссыльного министра.

Как мог, стараясь подбирать точные слова, а не одни поэтически-туманные описания, он передал свои видения и ощущения. Собеседник не торопился посмеиваться или подвергать рассказ сомнению, наоборот, слушал с таким жгучим интересом, так понимающе кивал, поддакивал и торопил, что Сон Ён расслабился. Закончив, выжидающе поглядел на Лян Ро Иля. Сплетя поднесенные к губам пальцы и опустив глаза, тот глубоко задумался. Потом встрепенулся, осмотрелся с легким вздохом: казалось, он забыл, где находится. Произнес с удивленной полуулыбкой:

— Подумайте, я ведь сейчас вам даже завидую! Столько сил и возможностей! — Рассмеявшись, он коротко махнул рукой на недоуменно глядящего на него Сон Ёна. — О, не обращайте внимания! Как вам кажется — могли бы вы призвать к себе мульквисинов и попросить… нет, приказать — найти мою жемчужину?

Все находившиеся в лодке синхронно повернули головы: будто наблюдали игру в мяч в четыре руки. Пришлось поймать этот воображаемый мяч.

— Я, конечно, могу попробовать…

— Да. Непременно. Сейчас же.

Это гораздо больше походило на приказ, чем на просьбу, но Лян Ро Иль только что облек в слова его смутные ощущения: ему не раз казалось, он может увидеть и опознать любого подводного обитателя, оставлявшего за собой след, словно именной иероглиф — укажи на него пальцем, и иероглиф зажжется, призывая существо, им поименованное.

Под ожидающими взглядами Сон Ён откашлялся: следует ли произнести этот призыв вслух или вызвать мульквисина силой мысли и желания? От души надеясь, что выглядит со стороны не смешно, а наоборот, очень величественно, он простер над водой руку и…

И кто-то деликатно постучал его по этой самой руке. Сон Ён с досадой обернулся:

— Ну что еще?!

Беспрерывно кланяющаяся старшая хэнё спросила:

— Прошу прощения у господина, но кого именно он собирается вызвать? Надеюсь, не самого морского дракона?

— И не кита? — подал голос один из гребцов. — А ну как он всплывет прямо из-под лодки?

— Да и дух утопшего нам ни к чему, — подхватил второй. — Опасные ведь твари!

Ха На оказалась самой практичной. Болтая ногами над водой, произнесла задумчиво:

— Ино, конечно, приплывет на зов и послушается, коли так тебя любит, но только сильно надеяться на нее не стоит: память у Ткачихи коротка, что у твоей курицы… Может, поблизости где имуги плавает? Его попробуешь? Ты же с пещерным вроде неплохо поладил…

— Не-не, господин, давай ино зови! — тут же возразил гребец. — Страсть как хочется на морскую деву поглядеть!

— Да толку нам от нее!

— Ну глянуть хоть раз!

— Господину следует быть очень-очень осторожным!

— Если уж звать кого, лучше тогда…

Сон Ён вертел головой, слушая — ему и слова не давали вставить, отмахивались, спорили и горячились. Закипавший молодой человек наконец гаркнул:

— Да дайте же мне хотя бы попробовать! Заткнитесь все, немедленно!

Резко взмахнул рукой — привлечь внимание непрошеных советчиков, — и море вокруг словно вскипело.

Живое серебро рыб, гибкие черные и пестрые тела водяных змей, головы черепах (казалось, по их бесчисленным блестящим панцирям, как по мосту из сказки, можно добраться до самого берега); щупальца крупных осьминогов, похожие на водоросли; лоснящиеся бока дельфинов, чиркающие по воде рыбки-птицы, а вот и спешащие к лодке ино…

Прозвучавшие за спиной невнятные восклицания (их можно было перевести только как восхищенные ругательства) наконец привели его, замершего с раскрытым ртом, в чувство. Молодой человек мотнул головой, взмахнул обеими руками, как бы отрекаясь от своего невольного призыва, оступился — и пребольно шлепнулся на дно лодки. Таким образом он на некоторое время перестал видеть явившихся, что его вполне устраивало. А те — его. Что их очень взволновало.

Прямо перед его лицом в лодку перевалило большое щупальце с присосками. Извиваясь, слепо пошарило, но искомого не нашло. На помощь тут же пришло второе, лодка заметно накренилась, кто-то из людей испуганно вскрикнул (Сон Ёну очень хотелось верить, что не он сам). Впрочем, лодка тут же уравновесилась — с другого боку за нее уцепилась парочка ино. Один из гребцов замер с вытаращенными глазами, другой повалился на дно лодки, прикрывая руками голову — то ли из благоговения, то ли от испуга. Ино синхронно вытянули шеи, разглядывая мужчину, потом синхронно же оскалили рыбьи зубки в ослепительном приветствии и, упершись подбородками в сложенные руки, принялись строить глазки Сон Ёну.

Чувствуя себя донельзя глупо, внезапный повелитель мульквисинов осторожно поднялся. Глянул на своих сухопутных соратников. Бедняга Лян Ро Иль кутался в свой пхо, отсутствующе глядя в пространство совершенно больными глазами. Старшая хэнё, вцепившись в борт, боязливо рассматривала морских обитателей.

Одна мелкая была в восторге. Она хохотала, махала кому-то, приветствуя; перегнувшись за борт, по-свойски похлопывала и гладила подставляемые бока и гребни, насвистывала, трещала и чирикала. Явись сюда Ёнван собственной персоной, Ха На запросто бы и его оседлала, попросив покататься…

Сон Ён еле успел ухватить девчонку, чуть не выпавшую в воду при очередной попытке до кого-то дотянуться. Так, хватит!

— Всё! — заявил он громко. — Возвращайтесь обратно! Все свободны!

Втайне очень опасаясь, что его не послушают. Но морские твари покорно бросились врассыпную от лодки и под нее, отчего суденышко то и дело подбрасывало и окатывало веерами брызг. Только ино уплывали неохотно, оглядываясь, как бы надеясь, что он передумает и призовет их обратно.

Сон Ён потыкал кончиком намокшей туфли неподвижного гребца.

— Вставай! Пора возвращаться! Как вы? — обратился уже к Лян Ро Илю.

— Все прекрасно, — еле слышно отозвался тот, закатил глаза и изящно упал без чувств. Каким же нужно быть упорным, если не одержимым, чтобы каждый день преодолевать такую водобоязнь! Надо поскорее помочь бедняге раздобыть фамильный жемчуг!

— Это было… впечатляюще, — оценил Лян Ро Иль. Несмотря на душную жару вечера, он зябко кутался в свои многослойные одежды, жался к горящей жаровне и то и дело отпивал нагретого вина.

Собеседник был сегодня на диво деликатен — даже не пытался со свойственным ему изысканным ядом напоминать, как сын министра Кима откровенно растерялся, получив неожиданно результативный ответ на свой неумелый призыв. Впрочем, и ему тоже было чем ответить. Например, рассказом, как нанимателя пришлось на руках вытаскивать из лодки и долго приводить в чувство. Будто изнеженную наложницу, падающую в обморок, — но так, чтобы гарантированно не повредить прическу и не помять роскошную одежду.

— Итак, вы обрели способность приказывать морским обитателям…

— Да, но с какой стати?

Лян Ро Иль поглядел на него поверх очередной поднесенной к губам чаши. Опустил ресницы, аккуратно отпил и поставил.

— Думаю, сейчас не столь важна причина, как возможность пользоваться этим даром. Когда вы намереваетесь предпринять следующую попытку?

— Не сегодня, — решительно отрекся Сон Ён. И уж точно не при таком столпотворении зрителей и… призванных! Двух ино будет вполне достаточно. Или даже одной. — Вам следует отдохнуть и…

…Ему самому тоже, понял он, когда попытался подняться. Дрожь в руках и слабость в ногах еще можно отнести к чрезмерно сильному впечатлению от явившихся на зов многочисленных морских тварей (главное, чтобы этого не заметили окружающие), но вот резкое головокружение, от которого он вынужденно ухватился за стойку навеса… Сон Ён натянуто рассмеялся. Потер глаза — в них стремительно темнело.

— Кажется, я сегодня перегрелся на солнце!

Лян Ро Иль внимательно наблюдал за ним. Сказал ровно:

— И в следующий раз обязательно возьмите с собой эту маленькую хэнё.

— Ну да, — согласился Сон Ён, — ныряет она гораздо лучше меня.

— Даже не в этом дело. Я заметил, что в паре вы куда… эффективнее. А сейчас вам нужно плотно перекусить и как следует выспаться. Такие… призывы отнимают массу сил.

Сон Ён не удержался от досадливого:

— А вы-то откуда это знаете?

Лян Ро Иль посмаковал — то ли вино, то ли собственный ответ.

— Просто знаю. Спокойной вам ночи.

* * *

Ха На уже устала гулять возле ограды, сидеть на ограде, прислоняться к ограде — домочадцы семьи Ким давно почивали, а самого младшего все не было и не было. Как потащил вместе с гребцами внезапно сомлевшего многоцветного, так до сих пор и не вернулся. А она даже домой не пошла: так не терпелось обсудить чудеса, которые Сон Ён сотворил.

Девушка даже успела вздремнуть, свернувшись клубком на террасе, когда послышались неровные приближавшиеся шаги. Ха На села, вглядываясь в темноту.

— Пришел наконец?

Сон Ён тяжело опустился — скорее плюхнулся — рядом с ней. Учуяв крепкий запах бражки, девушка сморщила нос:

— Ну во-от! Я-то думала, ты с многоц… с Лян Ро Илем возишься! А вы, значит, все это время преспокойненько винца попивали!

— И попивали и поедали, — согласился парень, вытягиваясь на досках во весь свой немалый рост. — А ты чего тут?

И впрямь — чего это она тут? Вон Чан Ми сразу в деревню понеслась: рассказывать про диво дивное, чудо чудное. И бабушка заждалась, все глаза проглядела. А она здесь торчит, ждет этого… выпивоху!

— Запомни: сначала человек пьет вино, а потом вино пьет человека! — нравоучительно заметила Ха На, собираясь встать.

Горячие пальцы сомкнулись вокруг ее запястья вроде браслета — и не тесно и не больно, но просто так не высвободишься. Да и не хочется.

— А скажи, как я сегодня! — самодовольно заявил Сон Ён.

Имеет полное право хвастаться! Ха На поддержала:

— Они ведь и впрямь тебя слушаются! Никогда этакого не видела! Может, приезжий господин дело говорит — кто-нибудь да найдет по твоей просьбе жемчуг. И ему счастье, и тебе радость.

Сон Ён помолчал. Спросил небрежно:

— Так Лян Ро Иль рассказал, что мне обещано за помощь?

— Ну да.

— И что ты по этому поводу думаешь?

О чем он спрашивает? Не надует ли его многоцветный? Не надул ли уже — может, тот жемчуг и не драконий вовсе, не волшебный камень?

…Или о том, что вскоре Ким Сон Ён с семьей может вернуться в столицу?

Опершись обеими руками за спиной, Ха На подняла голову к небу.

— Смотри, какое сегодня небо ясное! Вон и Серебряная река[45] видна вся до капельки. Каждая звезда — судьба человека. Самые крупные священные звезды у героев, мудрецов, правителей. А мы с бабушкой, да и вообще все местные, во-он там, видишь? — указала на участок неба, усыпанный крохотными звездочками, сливавшимися в туманную дымку. — Я к чему? Негоже аисту жить среди кур. Всяк должен пристать к своей стае. Иначе как же?

И Ха На вздохнула. Как она полагала — потихоньку. Браслет из пальцев Сон Ёна сжался плотнее.

— И что? Даже скучать по мне не будешь?

— Скучать?!

Ха На рассмеялась — так искренне и громко, что, спохватившись, зажала сама себе рот ладонью. С полминуты молодые люди прислушивались, не выйдут ли ругаться разбуженные старики. Но в доме было тихо.

— Скучать! — продолжая пофыркивать от смеха, проговорила девушка. — По чему скучать-то? По твоему носу задранному — того и гляди им в небо уткнешься? Или что к двум нашим голодным ртам прибавилось еще четыре? Или тому, что тебя, как дитя малое, всему учить приходится? Исскучалась уже прямо сейчас, ага!

Парень не на шутку рассвирепел. Прошипел:

— Ах ты, мелочь ядовитая! — и дернул ее за руку так, что Ха На от неожиданности свалилась прямо на него. Опешив, некоторое время таращилась в близкое лицо Сон Ёна, потом спохватилась, зашевелилась, уперлась ладонями ему в грудь…

Да только тот не пустил.

— Не будешь скучать, значит? — повторил он зловеще. — Ну, посмотрим…

Ха На собиралась спросить: и как же это он посмотрит, если будет ой как далеко?

Не успела.

…Губы его пахли вином и морем. Хмельным морем. Это море хотелось пить, и пить, и пить — даже зная, что завтра тебя замучит иссушающая жажда. И слушать гудящие подводными колоколами сердца, его и свое. И чувствовать, как звенят под гладкой кожей накатывающие огненные волны. Погрузиться в крепкие объятия, опуститься на самую глубину и захлебнуться там от наслаждения, жара, нежности и печали…

* * *

Поступок, совершенный под влиянием минутной досады и долгого подспудного желания, имел своей целью лишь проучить вредную хэнё. А наказал он самого себя.

Сон Ён и сам не понял, каким чудом или усилием отодвинулся. Как и позже не понял, зачем он это сделал. Девчонка упрямо цеплялась за его одежду, все норовила обнять — руки, словно огненные обручи, — и даже урчала от удовольствия, как маленький сытый пригретый зверек. Пришлось как следует ее встряхнуть (хорошо еще не оплеуху отвесить), чтобы не искушала его, и без того стремительно теряющего последние остатки самообладания. Столкнуть с себя, сесть и прошипеть, ненавидя в этот момент и ее и себя:

— Ну что, так-таки и не заскучаешь? А-а-а, у тебя же еще сыночек господина Ли на сладкое приготовлен!

Девушка некоторое время неподвижно посидела рядом. Потом длинно, прерывисто вздохнула — он покосился (приходит в себя? плачет?), — провела рукой по взлохмаченным (им!) волосам, поднялась и молча побрела от него по темному, освещенному лишь звездами двору. Он открыл было рот: окликнуть, объяснить, что не хотел ее обидеть, предложить проводить до дому… Да и закрыл. Ни то, ни другое, ни тем более последнее было совершенно ни к чему.

Сон Ён сидел, слушая недовольное бормотание моря: оно явно его не одобряло. Глубоко вдыхал воздух — то почти по-дневному душный, то свежий ночной. Так в нем самом боролись жар и холод. Трезвый холод победил. Потом, много позже, он вспомнит, пожмет плечами и посмеется над собой сегодняшним: так привязаться к какой-то ноби!

А иначе… иначе привяжет она. Свяжет. Прикует. Заякорит навеки на этом проклятом острове, и без того незаметно вползшем в душу своими зелеными горами, причудливыми черными скалами и морем-морем — то грозным и требовательным, то ластящимся, словно прирученный леопард… Как он тогда сможет их покинуть? Девушку? Остров? Море? Нет-нет, все правильно!

Глубоко вздохнув, Сон Ён потер лицо и вновь лег, раскинув руки. Действительно, какие сегодня звезды крупные и яркие — никакой луны не нужно. Надеюсь, они хорошо осветят ей ночную тропинку…

На следующий день Ха На ожидаемо не пришла. Впервые за все время их знакомства на гладком лице Лян Ро Иля появились морщины — гнева или раздражения. Наниматель откладывал отплытие, нетерпеливо поглядывая в сторону, откуда должна была явиться мелкая. Наконец старшая хэнё рискнула предположить, что девушку не пустила бабушка.

О, если бы, подумал Сон Ён. Заметил с напускным равнодушием:

— Неужели девчонка так необходима? Давайте отправляться, у нас уже есть одна ныряльщица…

— Ни в коем случае! — отрезал Лян Ро Иль. — Как я уже говорил неоднократно, вы должны работать обязательно в паре! Кто-нибудь, быстро бегите и приведите ее хоть добром, хоть связанной!

Один из гребцов припустил по берегу. Сдвинув брови, скрестив на груди руки и постукивая носком туфли, Лян Ро Иль некоторое время смотрел ему вслед. Неожиданно крикнул зычно:

— Нет, стой! Возвращайся! Я сам.

И размашисто зашагал прочь. Гребец удивленно поцокал языком:

— Ты погляди, как взлетела наша Ха На-то! Аж благородные господа за-ради нее свои ножки нежные бьют! Однако надо и мне к девчонке приглядеться!

Сон Ён непроизвольно зашипел. Мужчина правильно интерпретировал этот звук, потому что тут же примолк, поклонился и поспешно отошел к своему собрату, бессовестно дрыхнувшему на дне лодки.

Хэнё тоже смотрела вслед уменьшавшейся фигуре. Сказала неожиданно:

— С самого начала надо было послушаться Морскую Ведьму!

— Ты о чем?

— Говорила же нам не связываться с чужаком: мол, подозрительный он, мутный… — Поглядела на Сон Ёна снизу. — Если господин скажет остановиться, мы это сделаем.

— Но, — удивленно возразил молодой человек, — вы ведь люди подневольные, вас за это накажут!

Хэнё отмахнулась.

— Не впервой! Найдем, как выкрутиться, да и пару плетей переживем, чего там!

Женщина смотрела с такой готовностью и верой, что Сон Ён ощутил даже некоторую неловкость. Кто он ей? Не хозяин, не наниматель, не староста. Даже не благородный господин — так, ссыльный чужак.

— Нет, не стоит, просто слушайтесь его.

Женщина поклонилась:

— Как прикажет господин, — и тоже отошла к лодке.

Сон Ён со вздохом устроился на нагретом песке. Судя по упертому характеру мелкой, ждать им придется долго.

* * *

Старая хэнё стояла на берегу, навалившись на палку. С каждым днем спуск-подъем давались все тяжелее, но она неизменно следовала правилу хоть раз в день послушать море. Море доносило ей вести от Священного Хранителя. Не то чтобы эти донесения ясно облекались в слова, но в толковании воли Чхоннёна она не ошибалась: недаром все побережье издавна прислушивалось к ее словам.

Море сегодня выглядело мирным, почти неподвижным, как будто его маслом залили, ни дать ни взять — озеро на горе Халла. Но далеко, в самой глубине, ворочались, нарастали, рокотали гневные волны. Как рычание в глотке постепенно свирепеющего тигра. Морской Хозяин гневался — не только на людей, но и на того, кто уже однажды восстал, был покорен, наказан и прощен и вновь осмелился бросить ему коварный вызов…

Сморщившись, старая хэнё потерла висок. От жары и духоты половину головы нещадно ломило. Да и внучка ходила с утра смурная, непривычно молчаливая. Вздыхала. Тоже раскисла. Или поругалась со своим янбаном морским? Ну да дело молодое; как поругались, так и помирятся. Это как гроза: гром, град, ливень — а через пару минут солнце и радуга от края до края. Как же повезло, будет кому позаботиться о девочке, когда ее не станет!

— Что ты делаешь здесь, старая женщина? — мягко спросили за спиной.

Вздрогнув, хэнё с трудом повернулась. Старые уши ее подвели или это он подкрался тигром? Пришлось долго щуриться, прежде чем получилось опознать черную тень со слепящим солнцем за спиной.

— А… Это ты.

Чужак окинул взглядом море.

— Болтаешь со своим хозяином? Это он велел не пускать ко мне внучку?

Хэнё отчаянно моргала — от прячущихся за ним ослепительных лучей слезились глаза, и силуэт собеседника дрожал и плавился горящей свечою.

— Кого я там не пустила? — переспросила рассеянно. Голова горела нестерпимо. Старая женщина тяжело переступила, навалившись на палку грудью для устойчивости. Лицо чужака стало виднее. Красавчик, что ни говори: рослый, сильный, одежды богатые, золотые глаза сияют, щеки горят — то ли от ветра, то ли от злости. Хорошо, что Ха На в него не влюбилась — быть бы беде неминучей!

— Что же ты ей не рассказала все как есть? А, Морская Ведьма? — Чужак стронулся с места, пошел кругом, хэнё опаздывала поворачиваться, только головой вертела. — Что ж смолчала, старуха? Или это Он тебе велел?

Голова болела все сильнее, еще и кружиться вздумала — все из-за этого вертящегося рядом окаянного парня — хэнё не поспевала за ним ни глазами, ни разумением.

…Пока чужак внезапно не остановился. Не наклонился, с улыбкой заглядывая ей в лицо. Красивые губы обнажали сверкающие зубы. Нездешние глаза пылали горящими углями.

Голова окончательно поплыла — или, наоборот, прояснилась. Потому что старая женщина наконец его разглядела. Воскликнула удивленно, руками всплеснула:

— Э! Так я же тебя узнала!

Улыбка чужака стала шире. Он выпрямился. Взметнулась рука с трепещущим на ветру пылающим рукавом. Не рука…

Крыло.

— Конечно, узнала! И что ты с этим можешь сделать, Морская Ведьма?

* * *

С Ли Сын Хи было по-другому. Там кружилась голова и подкашивались ноги, горело тело… а тут словно захлестнуло гигантской волной, оглушило, ошеломило, понесло — барахтайся, не барахтайся, итог один, никудашеньки ты уже не денешься. От его губ, рук, обволакивающего тебя тела некуда деться. Да и не хочется деваться.

И ведь он испытывал то же самое — в тот миг (или час?) она чувствовала его, как саму себя…

А потом: «У тебя еще и Ли Сын Хи на закуску?» Волна закружила, притопила и внезапно схлынула, оставив на острых камнях только что летавшее… обессиленное, избитое, покалеченное тело. Всему миру на стыд и потеху.

Ха На едва поднялась утром, вялая и разбитая, словно и впрямь ее всю ночь лупили да гоняли плетями по горам. Не пойдет она сегодня нырять в помощь… этому. И сам распрекрасно справится: вон сколько морских вчера вызвал!

Бабушка бродила по дому озабоченной — опять ей что-то чудилось или Хранитель что наговаривал. В этом ей внучка не помощница, нет того глаза, слуха и чутья…

Да и парням не тем верит… только и умеет, что нырять хорошо.

И проворная, да.

И добычливая.

И выносливая. Да что они, эти столичные, знают! Пусть теперь живут и выживают без нее — вон у треклятого янбана сколько теперь помощников да обожателей, еще и многоцветный в покровителях. Вот и славненько! Она забудет о нем, едва Ким Сон Ён ступит на корабль, плывущий на материк. Да раньше, раньше! Вот прямо сейчас и начнет. Забывать.

Так, утешая и подбадривая себя — и забывая-забывая! — Ха На провела полдня в хлопотах по дому и огороду. Пока во двор пожаром не ворвался неудачно помянутый многоцветный и, ухватив за руку, не потащил ее за собой.

— Эй! Господин! — Ха На упиралась ногами, цепляясь за все попадавшееся по пути — все равно что с ураганом бороться. — Куда вы меня тянете-то?!

— Твоя бабушка велела отправляться со мной! — рявкнул Лян Ро Иль. — Нырять и меня слушаться!

— Бабушка? — Ха На уцепилась локтем за ограду и огляделась. — А где ж она сама?

— Где и обычно! На берегу беседует с вашим Великим зме… Хранителем.

— А… — Ну да, верно. — Да погодите же вы минуточку! Дайте мне собраться!

— Только минуту!

Ха На укладывала одежду в сумку, поглядывая в окно на метавшегося туда-сюда многоцветного: как будто костер развели во дворе. Едва вышла, он вновь ухватил за руку и потащил сначала по склону — с такой скоростью без его поддержки она бы давно летела кубарем, — потом по берегу. Иногда приходилось переходить на бег, чтобы успеть за его длинными ногами. Да и понятно стало, почему наниматель так торопится: погода опять непредсказуемо сменилась. На остров надвигались тучи; смирное всего час назад море ощетинивалось волнами, а крепчавший ветер грозил сорвать сегодня немало крыш…

Ха На заметила, что Сон Ён наблюдает за их приближением, но, едва они подошли, отвернулся. Ровно и не было ее. Ох, ну надо же! Ну и пусть себе невесть на что дуется, нос свой янбановский дерет! Поздоровавшись подчеркнуто уважительно со старшей хэнё и с гребцами, девушка принялась наблюдать за их безуспешными попытками убедить многоцветного перенести поиски. Тот только отмахивался и рычал на все доводы. Тоже упертый и неразумный. Как все эти… чужаки.

* * *

Лян Ро Иль все-таки сумел притащить мелкую вредину! Ха На бежала за ним просто вприпрыжку. Интересно, чем это он ее так завлек? Пообещал все богатства морские? Девчонка встретила его взгляд и, скривившись, отвернулась. И поделом ему, да… услышать гадость от парня, с которым ты мгновение назад целовалась, — удовольствие сомнительное.

Ничего, девочка, это тебе же на благо!

Но с мелкой хэнё или без оной в море они выйти никак не успевали — погода портилась прямо на глазах. Лян Ро Иль бросил ругаться с отчаянно жестикулирующими и беспрерывно кланяющимися гребцами и, скрестив на груди руки, мрачно уставился на море.

Сон Ён зевнул:

— Пытаетесь усмирить взглядом волны? Ну что, переносим поиски на завтра?

— Непогода может затянуться, — буркнул наниматель. — А у меня совершенно не остается времени…

Постоял еще и, медленно повернув голову, посмотрел на Сон Ёна.

— Как вы сказали? Взглядом усмирять волны?

— Угу. Но раз вы не обладаете подобной силой, придется сегодня отступиться.

Лян Ро Иль шагнул к нему ближе, почти вплотную. И почти шепнул:

— Да, это не в моих силах. А если я скажу: зато в ваших?

— Тогда я отвечу, что страсть к жемчугу помутила ваш разум! И настоятельно посоветую выпить местного вина — пойло пойлом, но прочищает мозги оно отменно!

Лян Ро Иль смотрел не мигая — в глазах его отражалось далекое зарево и оттого казалось, что они светятся красным. Ветер с моря не усмирял, а, наоборот, раздувал пожары и разносил по острову запах гари.

— Всего пару дней назад вы и не подозревали, что можете созвать морских тварей. Я и сейчас говорю правду: вы можете усмирять волны!

Сон Ён глянул мимо его плеча на темнеющее море. В груди появился знакомый холодок, сердце замирало — он поверил этому искателю сказочного жемчуга.

Да не то чтобы поверил. Он знал…

Он мог.

…Вода то плескалась вокруг его ступней, то, отступая, набиралась сил для прыжка и захлестывала до самых бедер. Старалась остановить, выгнать обратно на берег? Молодой человек протянул руку, словно пытаясь успокоить испуганное животное, пробормотал: «Ну-ну, хватит уже…» Море не сразу, но послушалось — рядом с его туфлями образовался выступающий мокрый, но неприкосновенный язык берега, хотя по обеим сторонам волны завоевывали все больше и больше суши.

«Мне нужно туда», — мысленно сказал Сон Ён, указывая на выход из бухты, который стерегли каменные Когти Дракона — Ха На и про них рассказывала какую-то местную легенду. Закрыл глаза, чтобы не видеть уже укачивающие его водные валы, и прочертил мысленную линию до открытого моря.

Кто-то из мужчин рядом издал невнятный возглас. Ему вторил товарищ:

— Это… это что еще… это как же, а?!

Сон Ён осторожно приоткрыл, а потом широко распахнул глаза.

Настоящая водяная дорога! Ровная, лишь с чуть заметной рябью на поверхности, в ширину способная вместить их лодку. Волны расходились от нее в стороны и лишь потом обрушивались на берег, вымещая на нем досаду за то, что их заставили действовать вопреки своей природе. Сон ён растерянно осмотрелся. Гребцы казались такими же ошеломленными, как наверняка и он; старшая хэнё глядела на дорогу, задумчиво кивая своим мыслям; Лян Ро Иль — с мрачным удовлетворением: ну вот, я же говорил!

Ха На…

Ха На обнаружилась рядом. Встретившись с ним глазами, быстро заморгала.

— Это ты… сделал?

Сон Ён осторожно кивнул. Но вместо ожидаемого «не может быть, не верю, как это у тебя получилось» девушка просто спросила:

— Устал поди?

И именно от этого вопроса ощутив, как он промок, и замерз, и, да, устал, Сон ён покачнулся. Ха На тут же подставила ему плечо — неожиданно сильное и горячее. Недолгое прикосновение, а он сразу пришел в себя: тепла и энергии этой маленькой девчонки хватит, чтобы согреть целую деревню замерзших ныряльщиц!

Пусть даже она немедля оттолкнула его, пробормотав: «Больше никогда не трожь меня, а то…»

— Ну что, двинулись? — спросил оживленно Сон Ён, хлопнув в ладоши.

— Как-то боязно, — пожаловался один из гребцов. — А ну как эта… дорожка сейчас возьмет и того… порвется!

Лян Ро Иль, наблюдавший за всем происходящим, сложив на груди руки, произнес веско:

— Пока молодой господин Ким с вами, ничего не случится. Живо в лодку и слушайте его, как меня!

Однако сам остался на берегу, заявив с легким смешком, что сегодня он только помеха. Гребцы совсем скисли. Старшая хэнё, как всегда, невозмутимо сидела на носу лодки. А мелкая, рискованно перегнувшись через борт, по ходу движения исследовала замершую воду, то и дело издавая удивленные возгласы. То ли от ее искреннего восхищения, то ли от того, что он вновь чувствовал в себе неведомые силы, Сон Ён доверился сегодня собственному чутью, приказав остановить лодку как раз между скалами-Когтями, а потом и безбоязненно шагнул в воду вслед за шустрыми хэнё. И даже не особенно удивился, когда они наконец обнаружили то, что Лян Ро Иль так упорно искал.

Драконью жемчужину.

Вернее, ее хранилище.

Однако добраться до самой еый поджу не получилось: то ли он отвлекся, ослабел и потерял контроль над водой, то ли у моря наконец кончилось терпение. Пришлось спешно возвращаться. Всю дорогу Ха На вслух предвкушала, как их наниматель отреагирует на долгожданное известие.

Но вместо Лян Ро Иля к ним навстречу кинулась взволнованная тетка Ма Ро.

— Ха На, — вымолвила женщина, — твоя бабушка…

* * *

В темном доме пахло болезнью. А может, и того хуже — смертью. Ха На решительно помотала головой, прогоняя предательскую мысль. Нет, нет, нет. Бабушка не сделает этого! Ни за что не бросит ее, никогда не оставит одну. Не смотри, что старая, она жилистая и крепкая как… как харубан, вот! Каменному дедушке, пусть и изрядно посеченному дождем, подточенному ветром, обожженному солнцем, все нипочем.

Еще один дед, на вид тоже чистый харубан, бестолково топтался рядом, выходил-заходил в дом, вздыхал, сжимал-разжимал руки и то и дело приговаривал растерянно:

— Как же… Что ж ты, старуха, а?..

Тетка Ма Ро не выдержала первой.

— Дедушка Хван Гу! Сядьте уже здесь или во дворе! Не застите свет и не тревожьте нам хворую!

Ха На опустила голову бабушки на подушку, вытерла воду, стекавшую по неподвижной половине лица. Паралич мешал пить и есть. Что уж там говорить про ходить или даже разговаривать!

Ма Ро нашла старую хэнё на берегу без сознания. Притащила — тетка здоровая! — на руках до дому, кликнула соседок. Те суетились, пока не вернулась внучка со своего… жемчужного промысла. Растирая неподвижную холодную правую руку, Ха На шмыгала носом. Когда они там забавлялись чудесами да поисками, беспомощная бабушка лежала совершенно одна на мокрых холодных камнях. Чудо еще, что ее не смыло разбушевавшейся волной… Может, дракон присмотрел за своей верной ныряльщицей? Но тогда и смотрел бы уж получше!

Спохватившаяся Ха На стукнула себя кулаком в лоб, для верности еще и по губам пошлепала. Машинально огляделась по сторонам, как бы ожидая увидеть наблюдающего за ней Чхоннёна. Не хватает еще разгневать самого Священного Хранителя! Главное — бабушка жива. Со временем поднимется на ноги. А не встанет — все равно будет рядом, внучка о ней позаботится.

Соседки показали-рассказали, что и как делать. Еще и еды наготовили, и воды натаскали для дома и огорода. Даже служанка семьи Ким прибежала — с узелком готового ужина и пожеланиями выздоровления. Сказала, будет заглядывать помогать.

Клюя носом, Ха На сидела ночью над бабушкой, когда во дворе вновь послышались шаги. Пригнувшийся Сон Ён осторожно заглянул в комнату. Откашлялся негромко.

— Как она?

— Спит, — шепотом отозвалась Ха На. — Проходи, чего двери подпираешь?

С его длинными ногами проходить-то — раз шагнул, и кончился домишко. Ким Сон Ён опустился на колени у постели больной. Поглядел и осторожно взял здоровую руку в свои ладони. Пробормотал:

— Бабушка, как же вы это?

На его лице, озаренном тусклым светильником, появилось такое выражение, что Ха На даже глаза отвела — казалось, парень собирается расплакаться. И обнаружила еще одного посетителя. Прислонившись к косяку, в дверях стоял многоцветный. Половина лица освещена, половина в ночи. Ха На поклонилась, тот ответил таким же молчаливым кивком и застыл, наблюдая за ними, — тигр и тигр в засаде!

Ха На испуганно обернулась на стон и долгий трудный вздох. Неужто?.. Но склонившийся над старой хэнё парень улыбался. Похлопал больную по руке.

— Ну вот и хорошо, бабушка, вы открыли глаза. Вы же знаете, кто я?

Тихий ответ никак не напоминал его имя, да и вообще ничего осмысленного, но Сон Ён кивнул.

— Правильно, вот умница!

— А я? — с неожиданной ревностью спросила Ха На, придвигаясь — парень посторонился, давая ей место. — Ты же меня помнишь, бабушка?

Хэнё скосила на нее глаза. Вернее, один левый, правый оставался закрытым. Подняла трясущуюся руку, Ха На наклонилась — и получила тычок в лоб.

— Ай! — но, потирая ушибленное место, девушка расплылась в улыбке. Узнала, значит!

— Как это все мило, — кисло произнесли сзади. — Ха На! Поди сюда!

Бабушка испугалась внезапно раздавшегося голоса, вздрогнула, завозилась, пытаясь приподняться. Сон Ён придержал ее с успокаивающим: «Тише, тише!» Ха На подошла и поклонилась многоцветному, так и стоявшему за дверью.

— Чего господин хотел?

— Ким Сон Ён сказал, что вы нашли хранилище жемчужины.

— А. Ну да.

— И как долго вы собираетесь ее доставать?

Ха На оглянулась на возню за спиной — старая упрямица все силилась подняться и бессвязно ругалась на уговаривающего ее парня: получалось шипение, клекот, а то и вовсе скулеж, но выходило очень сердито.

— Простите, господин, но вряд ли я теперь скоро смогу выйти в море. Вы же видите, бабушка…

Он сжал ее пальцы. Ха На так удивилась, что замолчала. Пылающая рука мужчины просто звенела, словно кровь по его жилам неслась куда быстрее, чем у всякого другого. Или так зудели в нем нетерпение и спешка?

— Сегодня, — потребовал Лян Ро Иль. — Сейчас!

— Но я же не могу оставить бабушку…

Невысокая фигура, до того молча сидевшая у печки во дворе, приблизилась.

— Я могу посидеть с ней вместо тебя.

— Старшая хэнё? Но…

Но женщина уже скользнула мимо в двери. Опустилась на колени, помогая уложить бабушку. Сказала твердо:

— Раз это нужно господину, — поклон в сторону янбана Кима, — я помогу. Не тревожься, девочка, я позабочусь о твоей бабушке.

Вот же… окаянный парень сумел околдовать даже умную суровую Чан Ми! Бабушка заругалась и на нее, то замахиваясь, то тыча здоровой рукой в их с многоцветным сторону. Но вылетающие из ее рта звуки все меньше и меньше напоминали слова, переходя в растянутое бессмысленное мычание. Наконец сообразив, что ее все равно не понимают, бабушка сдалась и откинулась на постель. Вяло отмахнувшись на дружные увещевания и переспрашивания, выдохнула что-то очень напоминавшее «дурачье», закрыла глаза и тут же уснула. Чан Ми, не слушая возражений, вытолкала всех вон. Последним от косяка отлепился многоцветный. Спускаясь с террасы, оглянулся на оставшихся в доме хэнё, и девушке показалось, что он улыбается…

Да ну, конечно, показалось! Это все игра света и теней.

Луна была сегодня на диво: яркая, зрелая, круглая, словно шаманский бубен, она успешно заменяла идущим по берегу фонари и факелы. Лишь легкие облачка плывущими полупрозрачными шарфами приглушали на время ее сияние.

Многоцветный — даже ночь не слишком притушила богатство оттенков его одежды — стоял, вглядываясь в на диво смирное море. Точно подозревал за его обманчивым дружелюбием какой-то подвох или ловушку. Ха На понадеялась даже: передумает и перенесет поиски на утро. Напрасно. Лян Ро Иль спросил отрывисто:

— Сумеете найти хранилище в темноте?

— Навряд ли… — начала девушка, но Сон Ён опередил:

— Уверен, что найду!

Ха На глянула сердито: не терпится опробовать свои новые неожиданные таланты? А, он же так спешит убраться с острова в свою столицу, а наниматель того и гляди потеряет терпение!

Зевавшие и приплясывавшие на берегу гребцы ворчали. Где это видано, по ночам нырять! Рыбачить куда ни шло! Того и гляди проказницы ино запутают тебя в своей пряже, к себе на дно утащат… да и вообще, мало ли какие ночные твари в темноте водятся!

Многоцветный их ожидаемо не послушал, скомандовал отплывать немедля. Сам опять остался. За его неподвижной темной фигурой на удалявшемся берегу поднималась огромная луна, схожая цветом со зреющей тыквой.

Прохладная ладонь коснулась плеча девушки: Сон Ён заглядывал ей в лицо.

— Боишься? — спросил он.

Та презрительно фыркнула:

— С чего бы! Это ты, хэнам-новичок, бояться должен!

— Так я и боюсь, — просто признался Сон Ён.

Теперь уже она похлопала парня по руке, сказала покровительственно:

— Ничего, ты, главное, меня слушай!

* * *

Ничего он не боялся. В нем горело нетерпение, подобное уже чуть не приплясывающему от близости своей драгоценной жемчужины Лян Ро Илю. Но его нетерпение совершенно иного рода — предвкушение. Море теперь постоянно манило его, звало: войди в меня, возьми меня, погрузись в мои глубины, увидь и изведай то, что ты никогда не встретишь на суше… Это и пугало, и завораживало: ведь так однажды он может просто не вернуться на берег?

Потому ему нужна была сейчас эта маленькая, но сильная, решительная и трезвомыслящая хэнё: она напомнит ему, ради чего и кого стоит возвращаться. Сон Ён перехватил небольшую мозолистую ладонь девушки, сплел свои пальцы с ее. Смиренно поклонился:

— Позаботьтесь обо мне, учитель.

Фыркнув, та попыталась вырваться, поняла, что не удастся, прошипела какое-то местное ругательство. И утихомирилась, демонстративно отвернувшись и разглядывая темные горизонты. Ее ладонь нагревалась в его пальцах, одновременно согревая его самого.

Лодку заякорили точно посередине четырех острых скал — местные ожидаемо нарекли их Когтями Дракона. Какого же размера должен быть имеющий подобные когти! Пока ныряльщики снимали верхнюю одежду, гребцы нервно поглядывали по сторонам. В ночи, освещенной лишь луной, пусть и такой яркой, да фонарем на носу лодки, могло почудиться и увидеться всякое.

— Вы уж давайте побыстрее, а? — попросил один жалобно. — Или и вовсе давайте тут посидим, а потом вернемся и скажем, что в такой темноте ничего не нашли!

— Ты чего, — тут же возразил второй. — Господин вообще взбесится! Он и так, того гляди, кидаться начнет! — и поежился.

Сон Ён тоже поежился. Но не от того, что представил реакцию разъяренного Лян Ро Иля, и не от ночной прохлады — ночь была теплой, даже жаркой. В нем пело его предвкушение, тайная радость, сродни ожидаемому соитию с женщиной. Он глянул на серьезно продышивающуюся хэнё и устыдился собственных мыслей: девушка-то готовилась работать. Нырять. Искать в чернильной воде то, что нужно ему. И знать не знала о его новейших чувствах и страстях, о том, что ему сейчас и не до жемчужины в общем-то…

Разминая руки и плечи, Сон Ён наблюдал, как хэнё заглядывает вниз, силясь рассмотреть найденное днем раньше хранилище — жаль, нет светильника, горящего и под водой! — потом оборачивается, серьезно кивает ему и шагает за борт. Уходит в воду почти без всплеска.

Его торопливое погружение получилось гораздо менее элегантным: лодку изрядно качнуло; обданные брызгами гребцы осыпали его вслед проклятьями и руганью.

Море подхватило Сон Ёна, подержало бережно в ладонях-волнах, точно любующаяся ребенком мать, и пропустило, торопящегося, вниз. Вода оказалась не чернильно-темной, какой виделась с поверхности. Как в послезакатном небе, здесь тоже различались десятки и десятки приглушенных оттенков. Да еще, будто отблеск далекого пожара, над головой разливалось золотистое зарево сегодняшней необычной луны. Этот отблеск ложился и на движущиеся голые руки-ноги девушки, выделяя ее из черно-зелено-серебристого окружающего. Словно подчеркивая, что она не отсюда, как бы прекрасно и глубоко ни ныряла, насколько бы долго ни задерживала дыхание. Ха На — дитя двух стихий, земли и воды, проводник между тем и этим миром…

Сон Ён очнулся. Что это он расфилософствовался под водой? Уже скоро выныривать, а они еще не добрались до…

Добрались.

Слегка двигая руками, Ха На зависла над основанием одного из Когтей Дракона. Странная луна дотянулась своим лучом и сюда, как бы указывая им путь. Но и само хранилище светилось изнутри, словно окошко далекого дома. Кто же зажигает в древнем святилище волшебные подводные огни?

Ха На ткнула рукой вверх. Он качнул головой: воздуха пока хватало. Проследил, как, быстро двигая ногами, ныряльщица устремилась из воды, и приник лицом к трещине в камне. Никаких горящих светильников внутри тесного, подобно раковине, хранилища не было.

Сияла сама жемчужина.

Вовсе она не была красной, разве что розоватой. И свет от нее исходил теплый, ровный, уютный. Манящий. Сон Ён просунул в щель железный крюк — таким ныряльщицы обычно отламывают от камней раковины моллюсков, — поднажал, упираясь ногами в дно. Неудачно — он то и дело норовил оттолкнуться и уплыть, лишь за железку удерживался. Помогла вернувшаяся хэнё. От веса и усилий двоих людей плита наконец поддалась. Немного, но достаточно для попытки. Торопливо, обдирая кожу, Сон Ён просунул руку внутрь, пошарил, продвинулся чуть дальше…

И с воплем, выплеснувшим из легких остаток воздуха, не всплыл — вылетел из воды! Вынырнувшая следом Ха На с изумлением смотрела, как он вертится, со стонами и проклятьями хватаясь за правую руку.

— Она тебя что, укусила?

Тряся кистью в воздухе, Сон Ён злобно оскалился.

— Обожгла!

— Ка-ак?

Он продемонстрировал изрядно ободранную руку: на покрасневшей ладони уже вздувался волдырь.

— Хм… может, жемчуг покрыт каким-то ядом? Защита от грабителей.

— Еще не легче! — простонал Сон Ён. — Я что, сейчас забьюсь в конвульсиях и прямо здесь скончаюсь?

— За столько времени действие яда уже ослабло, — успокоила его хэнё. Добавила задумчиво: — Скорее всего. Ты пока погоди помирать, я сплаваю гляну.

Набрав воздуха, вновь нырнула беззвучной рыбкой. Сон Ён оглянулся на гребцов, настороженно наблюдавших за ними из лодки неподалеку.

— Эй, киньте мне какую-нибудь… э-э-э… тряпку!

…Вот и почему в него запульнули его собственной чогори?

Безмозглая хэнё уже просунула руку в святилище; ничему его печальный опыт не учит! Он ведь и прикрикнуть на нее сейчас не может, только ускориться. Но, когда Ха На отлепилась от скалы, в ее вытянутой руке сиял огонь.

Светящаяся жемчужина.

Еый поджу.

Настоящая еый поджу!

Девушка вскинула голову и жемчуг ему навстречу. При розоватом свете было видно, что она улыбается: пузырьки воздуха, словно бисер, срывались с крепко сжатых губ и уносились вверх. Сон Ён осторожно протянул руку… и, отдернув, отпрянул: жемчужина ярко вспыхнула, даже на расстоянии обжигая жаром. Удивительно, как еще вода вокруг не вскипела!

А девчонка продолжала удерживать находку, как ни в чем не бывало: только руку отвела, любуясь. Однако свет, такой вкрадчиво-уютный, когда еый поджу находилась в своем укрытии — заманивала их? — казался теперь тревожным и даже опасным. А ну как жемчуг еще что-нибудь этакое вытворит? Например, вспыхнет-взорвется прямо в пальцах хэнё? Или внезапно заявятся охранники? Ведь запер же ее кто-то когда-то в подводном святилище… или подводной тюрьме? А вдруг этот кто-то все еще жив? А вдруг несется сюда с невозможной скоростью и со всей возможной мощью и яростью?

Нимало не озадачившись своим буйствующим воображением и нахлынувшим чувством опасности, Сон Ён энергично ткнул рукой вверх. Ха На кивнула, но оттолкнулась от камней медленно, как бы нехотя, словно вес драгоценности притягивал ее ко дну. Плывший сзади Сон Ён то и дело подталкивал ныряльщицу: от раздражения та даже попыталась лягнуть его; еле увернулся.

Не дав ни себе, ни ей отдышаться, схватил прижимавшую к груди жемчуг девчонку за шиворот, таща к лодке и командуя гребцам отплывать. Мужчины подымались, потягивались, вовсе не собираясь ускоряться от его грозных, но пока далеких криков. Ну погодите, доберусь я до вас!

Они почти успели.

Или безнадежно опоздали — это как посмотреть.

Ибо результат был одинаков.

Гребцы разом посмотрели влево, застыли… потом закричали, указывая на что-то. Сон Ён тоже обернулся, вытягивая шею. Из моря стремительно и бесшумно надвигался вал — не шторм, не волна, а именно вал — ровный, темно-синий, с белоснежным светящимся буруном сверху. Вот вал с грохотом накрыл первый Коготь. Вода вспенилась, будто закипев, взметнулась вверх… странно что не вырвала скалу, как гигантский пыточных дел мастер!

Очнувшийся Сон Ён дернул за плечо девчонку, проорал неслышное в приближавшемся гуле: «Бежим!» Пусть и в воде — бежим! Спасаемся… Отчаянно плывя вразмашку, краем глаза увидел, что вал достиг их Когтя, подбросил и перевернул лодку, вытряхнув из нее мужчин, будто мусор, и хищно устремился к ныряльщикам. Сон Ён едва успел ухватить хэнё — и их накрыло. Некоторое время он еще пытался плыть в волне, которая была теперь повсюду: снизу, сбоку, сверху. А потом сдался, изо всех сил вцепившись в девушку и моля Небеса, чтобы их не размазало о следующие Когти или другие попутные камни и скалы. Он так живо представлял себе это, что не сразу понял, что им уготовано нечто худшее.

Волна донесла, но не выбросила их на берег, а закрутив, притопив, оглушив, неумолимо повлекла обратно, все дальше и дальше — с мелководья, из бухты, в ночное море. Как будто и приходила только за ними и теперь возвращалась, словно длинный язык гигантской подводной жабы, поймавшей сразу двух сладких мух.

Зато теперь им удавалось держаться близ поверхности и иногда перехватывать глоток-другой воздуха. Сон Ён даже увидел краем глаза приникших, прилипших к уступам Когтя гребцов. Порадоваться за них не успел — собственное спасение волновало сейчас куда больше. Ведь «жабий язык» нес их к верной гибели. Ночь. Открытое море. Волны. Течения. Он боялся даже подумать, какие твари могут поджидать их в распахнутой в ожидании пасти… то есть во тьме.

Ах, если бы у него действительно было то могущество, та сила и стремительность, которые чудились ему в горячке и в еженощных снах! Он бы вырвался из этой водяной ловушки, спасся сам и спас хэнё. Ведь тогда он действительно нашел и вытащил ее на берег, чего ни он сам и никто другой от него не ожидал. Возможно, сумеет что-то сделать и сейчас?

Он отрешенно рассуждал и наблюдал за самим собой со стороны. Руки соскальзывали все чаще, пальцы разжимались от изнеможения; неизвестно, сколько они еще сумеют держаться вместе… да и вообще удерживаться на воде.

Тогда… что было тогда? Что он делал? Нет… что чувствовал? Сон Ён вновь набрал полную грудь воздуха и закрыл глаза, погружаясь во мрак — не подводный, а своих воспоминаний и видений. Возвращаясь к самому себе, выдуманному или…

Или подлинному.

Тому, кому ни ночь, ни море, ни течения, никакие стихийные или колдовские волны были не страшны. Кто сам мог управлять течениями и волнами, кому море, вода вообще были привычным домом и окружением. Его кровь — вода, его тело, сила — вода. Как вода может бороться сама с собой? Как может заставлять его двигаться туда, куда он не хочет, и пытаться погубить того, кто ему дорог и нужен?!

Да это же просто абсурд, поразился он. Изогнулся, поудобнее перехватывая и пристраивая отчаянно захлебывающееся и трясущееся от холода и изнеможения, но — главное! — живое сокровище в свои большие ладони. Небрежно отмахнувшись мощным хвостом от изрядно измельчавшего и ослабевшего, но робко настаивавшего на нужном направлении вала-посланника, развернулся обратно к берегу. Все дела и встречи (какими бы важными и срочными они кому-то ни казались) подождут. Сейчас главное — доставить крохотную хэнё в целости и сохранности на сушу. Ведь сам Чхоннён всегда заботится о своих прибрежных подданных, а кто он такой, чтобы идти против воли Великого Хранителя?!

«Ну ты и… хитрец! — оценил кто-то весело, наблюдавший за ним из темноты и глубины. — Змеиная кровь и изворотливый человечий ум! Коли так, разгребай, что натворил, сам!»

И даже придал ему скорости: взметнувшаяся грохочущая волна выбросила их на сушу.

* * *

Ха На со вздохом-всхлипом открыла глаза. Уставилась на берег, не понимая, что в нем такого странного. А! Просто она смотрит на него из непривычного положения. Лежа. Прислушалась к медленно просыпавшемуся телу. Ноги на месте. Согнуты к животу. Ободранные руки саднит от морской соли. Хорошо, значит, тоже имеются. Да еще и прижимают к груди засунутую под безрукавку мани поджу — и как она не утопла вместе с жемчугом, уму непостижимо!

Это ее Сон Ён постоянно поддерживал, вот что! А где же сам?..

Девушка с трудом отлепила себя от мокрого песка, приподнялась, оглянулась…

И тут же прилегла обратно. И даже дышать перестала.

Огромное существо, лежавшее за спиной, никак не могло быть Сон Ёном. Она даже не сумела охватить его одним взглядом. Неведомый морской зверь, которого выкинуло на берег вместе с ними? Или мульквисин, выбирающийся по ночам из воды? Ха На боязливо изучила громадную четырехпалую лапу, водруженную над ней наподобие шатра. Каждый из изогнутых когтей мог пронзить ее насквозь безо всяких усилий, словно бабочку. Надо потихоньку пролезть между этих когтей и бежать отсюда что есть мочи! Пусть вон шаманка со всякими духами общается, а она лучше будет почитать их на расстоянии…

Но попытку к бегству пресекли сразу. Гигантские пальцы сгребли только и успевшую взвизгнуть хэнё, приподняли и тут же опустили на песок вплотную к холодному мокрому телу. Прямо перед самым ее носом оказалась блестящая зеленая чешуя. Твердая и острая, как девушка тут же убедилась, упершись в нее руками. Чуть ладони не порезала. Ха На осторожно подняла голову — рассмотреть, к какому же все-таки чудищу она попала в плен. Взгляд скользнул вдоль мощного змеиного тела (с гребнем), по придерживающей ее лапе (нет, никак не вырваться!) и остановился на длинной морде, лежащей на второй лапе.

Да это же дракон!

Конечно, она никогда не видела драконов — не заслужила еще, — но хорошо представляла их по описаниям и изображениям. Вот прикрытое веко под бахромой брови; длиннющий ус, мощный лоб, рога; борода; из-под складки рта торчат огромные тигриные клыки… Самое время перепугаться до смерти, но Ха На, наоборот, успокоилась. Всем известно, что Ёны[46] добры и справедливы, пусть даже иногда выходят из себя и устраивают наводнения. Должно быть, он и вернул ее на берег из моря. Спас. Но где же тогда Сон Ён?

Девушка приподнялась, чтобы взглянуть поверх тела волшебного соседа, и в это время дракон приоткрыл глаз.

Ха На замерла. Подернутый голубоватой пленкой круглый выпуклый глаз смотрел безучастно. Да видит ли он ее вообще? Или для него она слишком мала — навроде анчоуса? Безреснитчатое веко медленно опустилось и так же медленно поднялось. Ха На тоже моргнула. Теперь глаз был другим — темно-карим, живым и любопытным. Скрипнул песок: дракон повернул голову и уставился на нее уже обоими глазами.

— Ох-х-х, — выдохнула девушка, не зная, что сказать или сделать. В драконьих глазах засветилось веселье.

Знакомое веселье.

Очень знакомое.

Ха На медленно склонила голову набок. Как бы передразнивая, дракон сделал то же самое. Вглядываясь, девушка безотчетно подалась вперед и увидела собственное отражение в слегка светящихся глазах.

Человеческих смеющихся глазах.

— Ох, — повторила Ха На. — Да это что… Ты?! Сон Ён, это ты!

Эти слова будто сняли наложенное кем-то заклятие: очертания драконьего тела дрогнули, заструились, расплылись… Чтобы тут же сузиться, уменьшиться и собраться в человека. В Сон Ёна, обнимающего ее одной рукой. В расплетенных волосах песок, нижняя рубашка изодрана, на лице и руках царапины и ссадины, но глаза смотрят ясно и бодро.

С ожиданием.

Чего он, интересно, ждет от нее? Каких слов? Каких поступков?

Ха На села — он опустил руку и перевернулся на спину, заложив ладони за голову. Машинально раздирая пальцами спутавшиеся волосы, девушка глядела на него с растерянностью. Это что же… столько времени она пестовала и воспитывала дракона? Вернее, дракона в человечьем обличье? Слышала, что дети Ёнвана могут превращаться в людей и жить в земном мире, общаясь притом с подводным… Но заподозрить в подобном столичного ссыльного янбана, который и в море-то ни разу не окунался из-за детского запрета… Или именно тот запрет и не давал ему превратиться в дракона? И если бы тогда он не кинулся ее спасать… Ха На зажмурилась и подергала себя за волосы, пытаясь таким образом собрать в кучку разбегавшиеся мысли.

— Ты себе все косы повыдергаешь!

Холодные пальцы коснулись ее локтя, и Ха На шарахнулась — больше от неожиданности, — но парень-дракон огорчился. Потемнел лицом, вновь спрятал руки за голову и уставился в небо.

— Боишься?

— Есть немного, — нехотя признала Ха На.

— Не бойся. Я тебя не обижу, — процедил Сон Ён.

— Попробовал бы только! — огрызнулась девушка. Помедлила, ожесточенно раздирая волосы на пряди. Спросила: — А ты всегда знал, что ты… это ты?

Сон Ён ответил не сразу:

— Только что узнал.

— Врешь! — убежденно сказала Ха На.

— Может, и вру, — согласился Сон Ён. Помолчал, рассматривая Серебряную дорогу, по которой, как выяснилось, когда-то пройдет и он. — После того как я свалился в лихорадке, мне что-то подобное вспоминалось, но я думал — горячка, просто сны…

У нее тоже были свои… видения. Но и она только головой трясла и отмахивалась: мало ли что почудится утопающей!

Вздрогнула, когда парень резко сел.

— А ведь отец знал! — заявил убежденно. — Сказал, нас привела на остров вовсе не его злосчастная судьба, а мое предназначение! И твоя бабушка… уверен, она увидела во мне дракона сразу. Почему же тогда молчала?

— О, это она может! Увидеть, — оживилась Ха На. — А молчала… ну может, не положено говорить дракону, что он дракон? Невежливо… Спросим у нее… ой.

Вспомнила, что у бабушки сейчас не спросишь. А может, уже и никогда… Как там она? Бросила ее внучка на чужих людей — чтобы помочь одному с поисками жемчужины, другому с поисками судьбы. Надо поскорей возвращаться.

Ха На оглянулась. И куда это их занесло? Берег здесь был хоть и невысоким, но отвесным, поди попробуй забраться наверх. Слева полоска суши суживалась и полностью исчезала между стеной и морем. Оставался только путь направо.

— Ну что, пошли обратно?

Поднялась на колени, и забытый жемчуг выкатился на песок из-под подола ее безрукавки. Вальяжно качнулся на сером песке туда-сюда и замер, сияя маленькой прибрежной луной.

— О! — Сон ён, похоже, тоже подзабыл, с какой целью они ныряли в море. Улегся на песок, подперев подбородок руками и жадно рассматривая находку. — Так вот он какой, драконий жемчуг!

Еый поджу и на воздухе не утратила своего красноватого сияния. Стало заметно, что она мерцает, будто внутри тлеет и все никак не может разгореться огонь. Или бьется чье-то пламенное сердце. Ха На взглянула на парня: лицо горит возбужденным румянцем (или это теплый жемчужный отсвет?), губы зачарованно приоткрыты, в глазах отражается сияющая пара жемчужин…

Сон Ён завозился, заелозил по земле, точно по-прежнему был гигантским змеем. Длинно вздохнул. Заговорил как-то смущенно:

— Я же помню… у драконов должна быть жемчужина, но где же тогда моя?

Ха На засмеялась:

— Говорят, она только у самых могущественных и мудрейших! А ты еще пока только вылупившийся из яйца дракончик! Младенчик. Да еще и пальцев у тебя всего четыре![47]

— Ах ты!.. — «Младенец» замахнулся на нее. Заявил надменно: — Придержи язык, человечек! Помни, с кем ты теперь разговариваешь!

— Вот этот, да, — Ха На показала ему кончик языка, — придержать?

— Нахалка!

Они вновь уставились на жемчужину — та так и притягивала взор, надменная, прекрасная. Волшебная.

— Вот я подумала… — осторожно начала Ха На.

Не сводя глаз с жемчуга, Сон Ён поднял брови.

— Неужели ты и это умеешь?

Тут уже она толкнула его ладонью в лоб. Несильно.

— Не насмешничай! А ведь тебе, наверное, не стоит уже загадывать то желание?

— Какое?

— О возвращении в столицу. Ты же Дракон. Как выяснилось. Ты ведь теперь можешь жить, где только пожелаешь!

Он задумчиво нахмурился.

— Я пока не… надо будет все хорошенько обдумать. Но в любом случае я должен возвратить доброе имя родным, вернуть отца на подобающее ему место. — И добавил предупреждающим тоном, словно ожидал ее возражений: — Они ведь все равно остаются моей семьей!

Ха На невольно взглянула в сторону ночного моря: то было спокойным, тихим. Даже волны двигались как будто на цыпочках. Словно прислушивались к их разговору. Может, так же внимательно слушала его и настоящая семья. Чхоннён. Бедняге Сон Ёну еще предстояло с ними встретиться и познакомиться. А вдруг его будут обижать? Как молодого и неопытного новичка?

Ха На заморгала и даже встряхнула головой — чего она себе напридумывала? За дракона испугалась?! За того, кто повелевает тучами, дождями и ветрами? Пожалела?

Но опять же, малыш даже без жемчужины…

Или… может, не случайно они искали и нашли «фамильную драгоценность» Лян Ро Иля?

— Давай-ка попробуй снова взять ее в руки! Может, в этот раз все получится?

Парень поглядел на нее, на жемчужину. Поднялся на колени. Помедлил, глубоко вздохнул, потянулся к еый поджу… И отдернул руки, с ругательствами тряся в воздухе. Вспыхнувшая красным, отброшенная им жемчужина откатилась и уперлась в колени девушки. Та рассеянно похлопала ее по прохладному гладкому боку. Подвела итог:

— Не получилось. Значит, она все-таки не для тебя. — Наморщила лоб, осененная внезапной догадкой: — Или, может, эта мани поджу предназначена вовсе не для водных драконов, а для…

— …ОГНЕННЫХ.

Двое вздрогнули и заозирались: казалось, это громовое слово прозвучало прямо над их головами. Но ни вверху на скалах, ни в море никого не было. Только на расширявшейся вдалеке косе берега что-то двигалось. Движение сопровождалось вспышками фонаря или факела. Или то яркий лунный свет отражался от чего-то в одежде приближавшегося к ним человека?

Вскоре они его узнали: Лян Ро Иль! Быстро же он их нашел! А они все еще пытаются сообразить, куда же их забросило.

Хорошо еще, что один молодой дракон отыскал наконец самого себя.

Многоцветный остановился в нескольких шагах от них. Лишь расширившиеся глаза и поднятые брови указали, что он заметил драгоценную находку, лежавшую на песке. Окинул внимательным взглядом потрепанную парочку.

— Ну что ж, вы живы и в относительной сохранности! Я не слишком на это рассчитывал.

Поднявшийся при его приближении Сон Ён скрестил на ободранной груди ободранные же руки. Спросил — хмуро и с вызовом:

— То есть вы посылали нас на верную гибель?

— Отчего ж на верную? — возразил многоцветный с чарующей — сейчас хотелось назвать ее змеиной — улыбочкой. — Я надеялся на милость Чхоннёна, хотя и знаю, что терпение его не безгранично. Однако же вы как-то сумели усмирить его нрав… Чья это заслуга? Маленькой хэнё? Или маленького дракона?

Ха На уставилась на Лян Ро Иля с немым изумлением — и этот туда же?! Похоже, все кто ни попадя знают про двойную природу парня. Кроме него самого.

Бедолаги этакого.

В эту минуту Сон Ёном можно было гордиться: тот даже лицом не дрогнул. Продолжил все тем же тоном:

— И как сын своего отца, я имею полное право спросить — а верно ли вы настоящий хозяин этой мани поджу? Драконий жемчуг кому попало в руки не дается!

Улыбка многоцветного просто сочилась ядом. Как и его слова:

— Да, я это уже заметил! Как там ваши ладони, не слишком пострадали от прикосновения к моему жемчугу? Спросите у него самого, кто его владелец!

Взмах рукава, пылающего ядреным цветом даже в ночи, донес до них волну мускуса и жара — и жемчужина, точно получив команду от указывающей на нее руки, вспыхнула слепящим огнем. Ха На аж прижмурилась.

Но упрямец Сон Ён не дрогнул.

— Еый поджу была сокрыта в море многие десятилетия, а то и столетия назад. Лишь время, волны и землетрясения разрушили хранилище и дали возможность найти ее…

Многоцветный больше не улыбался.

— Ну так что же? — спросил уже с нетерпением. — Главное — вы отыскали ее, а я не собираюсь отказываться от своего обещания. Ваш отец… я имею в виду ваш приемный отец, вернется в столицу и на свой пост со всеми подобающими почестями и щедрыми извинениями. Вы тоже — если только все еще этого желаете.

— Но ведь жемчуг был сокрыт и заперт не случайно? — упорствовал Сон Ён.

Многоцветный задумчиво поднес к губам переплетенные пальцы.

— Что есть случайность? Случайно ли двадцать с лишним лет назад невиданно разлившаяся река Хан принесла потерянного младенца к ногам не имеющего наследника министра Кима… ах, простите, тогда он еще не был министром! Но вскоре — очень вскоре! — им стал. Как и начал получать всяческие блага: здоровье, богатство и почести. Случайно ли все эти годы приемный отец так тщательно ограждал усыновленного от знания, кем тот является на самом деле? Или просто не желал, чтобы прекратился этот бесконечный дождь процветания? И случайно ли был опозорен, разжалован, сослан — или у кого-то взяло да и лопнуло терпение? Отчего же вы задаетесь вопросом о чужих… случайностях, а не о своих собственных?

Удивительно, как песок еще не шипит и не плавится от сочащегося с его языка яда! Отравленный вьюн сомнений, подозрений, горечи и ярости опутывал молодого дракона с ног до головы, лишая сил двигаться, соображать, даже видеть ясно.

Как видит сейчас она.

Ха На выступила вперед и отчеканила, глядя в сияющие глаза многоцветного:

— Не слушай его больше! Ты разве не знаешь, что и этот огненный дракон обязан подчиняться Ёнвану?

* * *

Маленькая хэнё на диво быстро приняла его… нового. Он еще только приходил в себя (в прямом и в переносном смысле); осознавал, кто он есть; пытался разжать пальцы, поймавшие морскую птичку-хэнё, а девица уже успела попробовать улизнуть, опознать его в другом обличье и начать командовать его дальнейшими действиями и даже дальнейшей жизнью — неисправима! Да еще и требовать немедленных решений, которых у него, разумеется, не было.

Кстати, ее идея прикоснуться к жемчужине была хороша. Жаль, что провалилась.

А настоящий владелец как раз решительно направлялся к ним. Сон Ён прищурился. Глаза, видевшие под водой на многие ли вокруг, пока плохо воспринимали окружающее на воздухе: все качалось, переливалось и постоянно меняло цвета. Наверное, оттого и продвижение Лян Ро Иля сопровождалось короткими вспышками, а очертания фигуры размывались и дрожали, словно воздух в раскаленный полдень…

Перемены в нем самом вызвали перемены в его мыслях и решениях. Несколько часов назад он был готов без раздумий отдать Лян Ро Илю искомую драгоценность. А сейчас вдруг засомневался в праве того владеть драконьим жемчугом. Была же причина, по которой столько времени мани поджу прятали от всех под водой в надежном хранилище! И не от этого ли искателя как раз и прятали?

И в самом деле причина была, понял он, когда Ха На — послали же ему Небеса такую занозу и такую… такое сокровище! — разоблачила Лян Ро Иля. Как и его самого незадолго до этого. Но если в отношении себя у него были кое-какие смутные подозрения и предчувствия, то, что этот человек вовсе не человек…

Огненный собрат улыбаться не перестал. Но сейчас его улыбку нельзя было назвать приятной. Он неотрывно смотрел на хэнё, и этот алчный взгляд Сон Ёну не нравился. Очень.

Лян Ро Иль произнес задумчиво:

— Ах, как я тебе завидую! Я бы тоже хотел иметь подобную прислужницу — преданную и сообразительную! Хоги,[48] — он небрежно взмахнул рукой, и язычки пламени зажглись на вершинах камней, пробежали по линии прибрежных скал над головой, — послушны и любят огонь, да они сами и есть огонь, но совершенно, совершенно безмозглы. Им лишь бы пожрать все в округе…

Молодые люди заговорили одновременно. Уязвленная Ха На вскричала: «Никакая я ему не прислужница!» — а Сон Ён спросил:

— Так что… засуха и все эти пожары на острове — твоих рук дело?

Он тоже сознательно перешел с вежливой речи на неформальную.

— Вспомни, я говорил: я честно исполняю свои обязанности, но люди этого не ценят. Такова моя природа. Так же как твоя — устраивать наводнения.

— Водные драконы даруют нам дожди и покровительствуют рисовым полям! — вступилась неугомонная Ха На.

Лян Ро Иль улыбнулся и ей.

— А огонь в очаге дарит вам тепло и пищу, девочка. Ты только посмотри на нее! Стоит меж двух драконов и никакого благоговения или даже элементарной почтительности! Я знал, что из вас выйдет отличная поисковая команда: навыки хэнё и зов мани поджу, который может слышать только дракон. Прекрасная работа, дети мои! А теперь отдайте мне мой жемчуг, и мы расстанемся в мире и согласии.

Сон Ён заступил дорогу.

— Я еще не услышал, как был потерян этот жемчуг!

— Не хочешь спросить об этом своего отца? Своего настоящего отца?

По взмаху его руки Сон Ён непроизвольно глянул в сторону моря. А ведь Чхоннён намекал ему, что не следует добывать мани поджу, и, как он теперь понимает, не раз. Удивительно, как еще не наказал своего бестолкового отпрыска, доверил расхлебывать кашу, которую тот, непослушный, заварил…

Краем глаза заметил движение — Лян Ро Иль метнулся к жемчужине, и Сон Ён едва успел преградить огненному дорогу. Столкнувшись с ним, тот с шипением отпрянул.

Ха На вскрикнула, указывая ему на грудь. Рубашка, вернее, остатки от нее тлели там, где их мимолетно коснулся огненный. Сон Ён смахнул лохмотья вместе с пеплом: на груди остался красно-черный отпечаток чужой ладони, словно выжженное клеймо. С теми же ощущениями.

Лян Ро Иль метался на узком отрезке берега между скалами и морем. Красивое лицо было искажено гневом и болью — тряс рукой, будто это он обжегся. Очертания фигуры в движении от взлетающих шелков размывались, а ноги оставляли расплавленные, превращающиеся в стекло следы на песке.

— Ты! Маленький глупый дракончик! Ты что, решил со мной потягаться?!

Сон Ён заморгал и затряс головой. Мало того что метавшийся противник расплывался перед глазами, превращаясь в одно слепящее пятно, так еще и звук его голоса вызывал дрожь во всем теле. Словно вокруг били колокола… да как будто он сам попал в колокол! Оглушенный и полуослепший Сон Ён и не осознавал, что отступает прочь от обжигающего жара и гула, пока не зашел по колено в воду. Прохлада и неумолчный успокаивающий шепот накатывающих волн заставили его очнуться. Чего ему бояться? Вот же вода, его бесконечная сила. Море, да чего там — целый океан силы!

Он бросил взгляд влево. Жемчужина откатилась за отбежавшей девушкой и теперь прижималась к ее ногам, словно ребенок, боящийся потеряться. Против общества хэнё она, похоже, ничего не имела. Скомандовать, чтобы Ха На хватала мани поджу и прыгала в море?

— Даже не думай! — быстро предупредил зорко наблюдавший за ним огненный. — Я вскипячу воду прежде, чем девчонка доберется до глубины! Нужна тебе сваренная заживо хэнё?

Хэнё гневно на это фыркнула, но удрать в море все-таки не решилась. Глядела на ободранного и обожженного парня, неуверенно отступающего от берега. Как она может бросить Сон Ёна один на один с этим пугающим многоцветным? То есть с огненным.

Она не подозревала, что сам-то огненный видит перед собой огромного, сильного, острозубого морского дракона с мощными лапами и броней-чешуей цвета столь любимого людьми селадона, и даже недоумевала, отчего тот медлит с нападением.

Лян Ро Иль спросил, не спуская взгляда с противника:

— Девочка, ты же не хочешь, чтобы сейчас и здесь случилась битва драконов? Мы вдвоем с ним разнесем не только этот берег, но и твою крохотную деревню, да и ваш захудалый городок тоже!

— Священный Хранитель такого не допустит! — убежденно заявила Ха На.

Но этот… огненный уже сам как живое пламя! Не от близости ли жемчужины силы набрался? Если он без нее столько бед — засуху, пожары — натворил, что же станет, когда он возьмет свою мани поджу? Внезапно вспомнился сон… не сон — пророчество? О схлестнувшихся на берегу волнах огня и воды. Неужели так оно и будет? И впрямь что же тогда останется от острова?

Многоцветный рассмеялся.

— Где? Где же он, ваш Восточный Хранитель?! — Прошелся по берегу, закинув голову, как бы ожидая сошествия Чхоннёна с небес. Раскинул длинные руки, словно объятия. — Думаешь, ему есть дело до вашего острова? Столько времени я невозбранно творил здесь, что хотел, и смотри, кого он наконец отправил на встречу со мной? Неопытного дракончика, который сам о себе-то узнал в последнюю очередь и который даже на лапах держится неуверенно… Неужели Чхоннён оценивает меня столь низко? Или ему, как и человеческим ванам, не нужны слабые отпрыски и он нашел удобный случай от такого избавиться?

Медленно бредущий по воде Сон Ён остановился, исподлобья уставившись на многоцветного. Ха На заволновалась. Понимает ли парень, что его пытаются разозлить, развести на драку? Прежний высокомерный янбан давно бы уже кинулся колошматить наглеца.

У этого разума оказалось побольше. Он лишь оскалил зубы в гневной усмешке.

…Еый поджу и впрямь принадлежала Лян Ро Илю или его предку. Только как она была утеряна — об этом огненный брат упорно умалчивал.

И сейчас Сон Ён знал — почему. Словно ему это показали. Или он вспомнил сам — ведь память драконов не прерывается лишь из-за того, что кто-то из них уходит на Серебряную дорогу…

Он видел пересохшие реки; озера, от которых остался лишь потрескавшийся ил; серые от пепла поля; сухие деревья, взмывавшие в мольбе к выгоревшему небу свои голые ветви. Видел останки людей и животных на обочинах дорог, дымящиеся головешки на месте недавних селений. И над всем этим неустанно парил огненный дракон, затмевая собой белое раскаленное солнце. Да он был беспощаднее десятка солнц! Получив свою законную дань, Канчхори[49] отказывался повиноваться воле Ёнваиа, не собираясь уступать место водным драконам, как было извечно предписано Небесным законом. Не желал останавливаться, пока не превратит всю землю в выжженную пустыню, а потом заставит пылать и песок…

И только лишение его жемчужины — в битве! — и последующее многовековое изгнание смогли его укротить…

Сон Ён оскалился от раздражения и гнева и сам удивился. Он же водный, почему же из пасти у него вырвался язык пламени? Казалось, и Лян Ро Иль озадачился, но тут же на его лицо (а если посмотреть другим, драконьим взглядом — нахмуренную морду) вернулось прежнее улыбчивое спокойствие.

— Мне и самому неинтересно драться с младенцем! Ты, девочка, всегда приглядывала и заботилась о нем. Раз уж тебе не жаль собственную родину, пожалей своего подопечного! Ты же понимаешь, что ему не выстоять против меня в бою? Просто отдай мне жемчужину.

Сон Ён перехватил взгляд хэнё и понял, что девушка колеблется. Огненный продолжал прежним приятным и звучным голосом:

— Ты же знаешь — жемчуг мой! Никакой водный дракон им владеть не может, он убедился уже в этом на собственной шкуре.

Интонации стали вкрадчивее:

— И, раз уж он отказывается, можешь воспользоваться его правом на первое желание. Разве внучка не желает, чтобы ее бабушка выздоровела? Сколько сил и лет она потратила на то, чтобы вырастить и выучить тебя! Сколькому еще не успела научить! Не смогла отдохнуть, насладиться на старости лет заботой, которую заслужила… Неблагодарная-неблагодарная, ты, видимо, хочешь, чтобы бабушка поскорее умерла?

Ха На мотнула головой и закрыла уши ладонями. Пробормотала: «Я не слушаю… я не слышу тебя!»

Вкрадчивый голос проникал под кожу, звучал в самой крови. И впрямь, разумнее — и милосерднее — отдать огненному дракону его утерянную вещь в обмен на благополучие и здоровье близких людей и… Молодой человек так ожесточенно встряхнулся, что даже зубы клацнули и хрустнули позвонки. Наваждение исчезло.

— Не слушай его! — велел он, в свою очередь. — Я справлюсь с ним!

И мысленно добавил: «Только поверь в меня. Мне так нужна твоя вера!»

— О, неужели? — Лян Ро Иль усмехнулся. — Пока ты даже боишься выйти из воды!

— А ты боишься даже шагнуть в нее! — парировал Сон Ён. Вновь как бы неуверенно и неопределенно двинулся вдоль берега, очень надеясь, что Лян Ро Иль не заметит, что расстояние между ним и хэнё постепенно сокращается. И что волны все ближе подступают к вышитым золотом туфлям огненного. Надо добраться до девушки — и жемчужины. Он отвлечет на себя дракона, пока Ха На спасается бегством.

Словно услышав его мысли, девушка наклонилась и подхватила жемчуг. Стремительно обернувшийся Лян Ро Иль перехватил ее примеривающийся взгляд. Рявкнул:

— Даже не думай! Я сожгу тебя прежде, чем ты замахнешься! — и в качестве демонстрации пыхнул огнем так, что взвизгнувшая Ха На шарахнулась, ударившись спиной о скалу. Уроненная жемчужина качнулась на песке туда-сюда и замерла в ожидании своей участи. Лян Ро Иль продолжал бушевать: — Я был слишком добр и терпелив! Не будь ты мне нужна для поиска, вмиг бы отправилась вслед за своей упрямой бабкой! Вздумали мешать мне — мне, Канчхори! — самонадеянные рабыни Чхоннёна! Со старухой разобрался, разберусь и с внучкой!

Ха На перестала оторопело таращиться на раскалившийся докрасна камень в ладони от нее и выпрямилась.

— Что? Что ты сказал? Так ты… это сотворил с бабушкой? Ты?!

Хэнё приняла свою привычную боевую стойку: руки в бедра, голова наклонена, сощуренные глаза из-под сдвинутых бровей метают молнии. Всклокоченные волосы и разорванная одежда придавали ей вид прорицательницы, сулящей клиенту немедленную и жестокую смерть. На месте огненного Сон Ён бы поостерегся.

К счастью, тот так рассвирепел, что не обратил внимания на приближение его самого.

Волна по приказу откатилась, замерла, словно делая глубокий вздох — и, стремительно рванувшись вперед, захлестнула Лян Ро Иля до пояса. От вопля боли и ярости вздрогнули даже скалы. Стена обжигающего пара отделила молодых людей от метавшегося по берегу огненного дракона, крошащего лапами и хвостом камни в пыль.

Сон Ён бросился к девушке, на ходу выкрикивая ее имя.

— Я здесь!

Ха На, кашляющая, мокрая, но невредимая, махала ему. Второй рукой прижимала к груди жемчуг. Сон Ён с удивившей его самого легкостью подхватил и забросил ее наверх на отвесный берег. Девушка тут же наклонилась, протягивая оцарапанную чумазую руку. Приказала:

— Ну-ка быстро сюда!

Он едва не расхохотался: она все еще воспринимает его растерянным и слабым человечком?! Для вида уцепившись за ее ручонку, легко и быстро, изгибаясь всем телом и упираясь хвостом, взобрался наверх. Но оба качнулись и схватились друг за друга, чтобы не свалиться, когда вздрогнул сам берег. Дракон — огромный, ослепительно пылающий красным и золотым — взлетел над морем. Он несся, как горящая стрела или пронзающая темное небо молния. Волны бесновались в безуспешных попытках поймать его, в досаде бросались булыжниками величиной с голову младенца. Внезапно поднявшийся ветер ожесточенно рвал в клочья жаркое сияние.

Двое проводили его взглядами, но не успели и дух перевести, как дракон развернулся к берегу.

…У него в руках — дрожащее холодное тело девушки… глаза ее расширены в испуге, пальцы впились в его плечи… Ха На что-то кричит — но голос заглушает рев волн и рев несущегося с моря огненного…

Девушка прижимается губами к его уху: горячий, нетерпеливый, настойчивый выдох-повтор…

И он наконец понял.

Наглая человеческая девка стояла на краю обрыва, поджидая его. За ее спиной бил хвостом последыш Чхоннёна, так коварно натравивший на него море — вода оставила на теле зияющие раны, которые затянутся очень не скоро. Но, похоже, драться не собирался — боялся. И бежать оба не пытались — знали, что бесполезно.

Яростный полет между морем и красной луной слегка приглушил жгучую боль и жгучий же гнев. Поначалу он просто собирался сжечь осмелившуюся воспрепятствовать ему парочку, но теперь сообразил, что может навредить и своей только что обретенной жемчужине. Канчхори завис над берегом, оценивая обстановку. Как ни ярилось море, дотянуться до него оно было не в состоянии. Драконеныш не страшен. Девчонка…

Закинув голову, девчонка смотрела на него снизу с глупейшим, сбивающим с толку бесстрашием. Улыбалась.

— Тебе нужен твой жемчуг? Так возьми.

И протянула ему руку с мани поджу.

Испугалась? Откупается? Поздно, мерзавка! Взревев, Канчхори метнулся вперед, но когти схватили лишь пустоту. Растерянный дракон изогнулся, обшаривая взглядом море и берег: неужели все-таки бросила мани поджу в море?

Но нет — исчез не жемчуг! Исчезла и сама девчонка, державшая жемчуг…

«Хватай меня, — сказала она, — хватай, как я схватила жемчуг!»

И он выдернул ее из-под самого носа огненного. Тот еще оглядывался, а Сон Ён уже со всей возможной скоростью несся над морем, сжимая в лапах хрупкую ношу.

Он знал, что не успеет убраться далеко: его стихия — вода, а не воздух, по которому огненный перемещается так стремительно. Оставалось надеяться, что они все-таки доберутся до большой глубины, прежде чем дракон их настигнет. Разбушевавшееся море пыталось схватить Канчхори своими пальцами-волнами, но он знал и то, что морю это не удается — ведь у младшего сына Чхоннёна пока нет необходимого могущества и… опыта, да. Хотя многим ли опытным водным драконам приходилось сталкиваться с разъяренным огненным?

Гневный рев уже настигал их. Уловив пылающее отражение в летящей под брюхом воде, он метнулся вверх, и Канчхори промахнулся. Правда, сам Сон Ён при этом чуть не выронил драгоценную ношу; цапнул, едва не расплющив, уже падающую вниз. Девушка слабо затрепыхалась в его лапах, он изогнулся — поглядеть, что там с ней. Если бы не новый, драконий слух, не услышал бы:

— Отпусти… меня…

Что?! Еще чего!

От поверхности моря, о которую девушка сейчас вполне могла разбиться (с такой скоростью они летели), теперь их отгораживал несущийся снизу дракон, горящий, словно расплавленное золото. Пламя-выдох, опалившее брюхо Сон Ёну:

— Ж-ж-жемчуг мо-о-ой… Отда-а-ай!

От боли пальцы-когти конвульсивно сжались, Ха На вскрикнула. Ее же сейчас или сожжет огненный, или раздавит он сам! Вновь рванувшись максимально вверх, Сон Ён ухитрился усадить человечку себе на шею. Та уцепилась за гребень, и он ринулся вперед, уводя Канчхори еще дальше от земли, даже от мелких скал-островов, в водную стихию, в которой огненный неизбежно ослабеет.

Только и его собственных сил оставалось все меньше…

Как он может ощутить прикосновение крохотной ладони к чешуе? Оно просто обжигает — но не болью, как пламя огненного, а молнией тревожного наслаждения.

— Я бросаю, — просто сказала она.

Сон Ён глянул вниз, на живое стремительное пламя, и засмеялся:

— Лови свой жемчуг!

Мани поджу взлетела над морем, как двойник сегодняшней красной луны. Взлетела и некоторое время двигалась рядом, точно изо всех сил пытаясь за ними успеть, — пока не начала падать по широкой дуге. Взвывший Канчхори рванулся вперед. Перевернувшись на спину, подхватил жемчуг уже у самой воды, прижал двумя лапами к своей сияющей груди. Два огня слились в один, дракон торжествующе взревел — и рухнул в раздавшееся перед ним море.

Ревущая воронка из воды, пара и ветра едва не затянула и их. Черный глаз глубины, словно глаз урагана, глянул ищуще, и спохватившийся Сон Ён изогнулся, отчаянно пробиваясь через стену воды и воздуха (держись, только держись, слышишь?!).

Он думал, не дотянет до земли.

Дотянул.

Упал у самого берега.

Некоторое время бездумно лежал в воде вниз лицом, разглядывая камни и водоросли, потом начал захлебываться и понял, что вновь стал человеком. Поплыл к берегу — пока не коснулся руками-коленями дна. Здесь постоял на четвереньках, задумчиво глядя на свое тусклое отражение: над головой светлело небо. Снова спохватился, заозирался в панике: где же Ха На?!

Девушка как раз выбиралась из воды. Сон Ён проследил, пока она достигла суши, потом, чтобы не терять время и силы, так на четвереньках добрался и сам.

Когда врезавшийся в кожу песок с камнями и морская соль, разъедающая ожоги на груди и животе, ему надоели, он в несколько попыток перевернулся на спину и уставился в небо. Волны приходили и уходили, подталкивая его на берег: мол, всё, отдыхай, ты сделал что мог.

Справился.

Мы справились.

Ни победителем, ни героем он себя не чувствовал. И драться-то не пришлось — понадобились только скорость и верный расчет. И удача, да. Его великая удача.

Сон Ён заелозил затылком по мокрому песку, отыскивая взглядом свою «удачу». Девушка сидела поодаль, уткнувшись лицом в обхваченные руками колени. Плакала.

Да он же наверняка ей ребра сломал там, в полете! Вставать пришлось долго, но он все же справился. Рухнул на колени уже только рядом с девушкой. Спросил, растерянно оглядывая ее — оборванная, ободранная, мокрая, закопченная — и не решаясь прикоснуться:

— Ха На, что? Больно? Где болит, покажи! Испугалась? Все закончилось, успокойся.

Девушка всхлипнула, подняла заплаканное лицо. Простонала:

— Бабушка-а! Я же могла ее спасти!

* * *

Старая хэнё ушла в подводные дворцы Священного Хранителя.

Три дня к дому тянулся народ. Приходил, кланялся телу и внучке умершей, кланявшейся им в ответ, возжигал свечи. Угощали поминальной едой на дворе — в крохотном доме и от них троих (Ха На, меняющаяся плакальщица и Сон Ён) было тесно. Двор тоже не вмещал пришедших, молчаливые посетители терпеливо ожидали очереди за каменной оградой. Их было много: казалось, все побережье пришло проститься с Морской Ведьмой. Соседки только и успевали поворачиваться, накрывая поминальные столы. За угощением сидели не только живые: традиционно оповещенные в первый день о смерти хэнё местные духи тоже заглядывали на дармовую кормежку. Сон Ёну даже пришлось разок усмирять и прогонять квисинов, неуместно развеселившихся и сцепившихся за лакомый кусочек. Пусть видят их лишь он и старая шаманка, порядок должен соблюдаться и в тонком мире!

Он улыбнулся рассиявшей навстречу ему в беззубой улыбке Ко Юн Хва, кивнул ее полупрозрачным родителям: вот что следует разрешить сразу после похорон!

И переключился на дела живых.

Коснулся плеча отца, уже который час сидевшего во дворе.

— Идите отдохните, вернетесь попозже к похоронам…

Министр Ким — и ведь теперь воистину министр! — отмахнулся с ворчливым:

— Я прекрасно себя чувствую! Лучше заставь девочку перекусить что-нибудь, а еще лучше — вздремнуть. Трое суток на ногах уже, а она у тебя вон какая кроха!

Сон Ён смущенно улыбнулся, оценив невольное (или вполне умышленное?) «у тебя». Но улыбка растаяла, когда он вернулся в дом. Бледностью Ха На могла поспорить с духами, столующимися во дворе, а ее рука, поправляющая в гробу монеты и рабочие ножи, которые пригодятся хэнё в ином мире, была худой, точно птичья лапка.

— Иди перекуси, — сказал Сон Ён осипшей плакальщице. Предлагать Ха На не стал — внучка соблюдала положенный трехдневный траур. Сел рядом и похлопал себя по плечу. — Отдохни немножко.

Девушка непонимающе глянула сухими запавшими глазами: слезы кончились день назад, а вот горе — нет. Качнула головой и отвернулась. Сон Ён молча сгреб ее за плечи, притянул к себе. Зашипел, когда та начала вырываться — сил-то, как у той же птички!

— Хочешь, чтобы и тебя понесли следом на чхильсонпхан?[50] Вздремни, пока тебя никто не видит, кроме меня и бабушки. А мы с ней совершенно не против.

Ха На перестала вырываться. Спросила жалобно, как ребенок:

— Ты ведь ее видишь, да?! А я не могу! Как она выглядит?

— Прекрасно. Но она всегда была тебя краше, ты же знаешь… М-м-м? Ха На?

Та уже спала, часто, коротко вздыхая и вздрагивая. Сон Ён бережно поправил и прижал щекой соскальзывающую с его плеча голову девушки. Улыбнулся духу старой хэнё, одобрительно кивавшей ему от собственного изголовья. Та все эти дни придирчиво наблюдала за угощением, за речами и поклонами приходящих, выдавая ядовитые комментарии или характеристики — иногда ему даже приходилось спешно выходить из дому, чтобы не фыркнуть или не рассмеяться в голос. Не поймут! Разве что шаманка могла разделить с ним его веселье, но и та печалилась, что через сорок девять дней ее покинет не только тело, но и душа старой подруги. Ничего… когда-нибудь он расскажет и посмеется вместе с Ха На.

— Вы же знаете, что я позабочусь о вашей внучке?

Старуха мелко закашлялась-засмеялась и погрозила пальцем. Он не слышал слов, но без труда угадал по шевелению губ: «Попробовал бы ты иначе!»

Вернувшаяся плакальщица заглянула за белую ширму, отгораживающую гроб. Нахмурилась, увидев задремавшую внучку. Но, когда Сон Ён погрозил ей, как незадолго до того старая хэнё, понятливо кивнула и, усевшись за ширмой, повела свою поминальную песню негромко и монотонно. Чтобы спящую не потревожить.

Пусть проснувшаяся Ха На искренне сердилась на него (усыпил! не разбудил!), но зато к началу похорон уже больше походила на живого человека — а то немудрено перепутать, кого именно хоронить нужно.

У входа накрыли поминальный столик. Глава деревни (по странным обычаям острова, это была женщина) произнесла краткую напутственную речь: «Земля и Небо, примите Ю На, уходящую в последний путь. Желаем ей счастья в новом мире». Разбросала по сторонам часть еды для местных духов. Сон Ён старался не слишком таращиться на них, жестоко дерущихся за каждый кусочек редкой поминальной пищи. Он и не знал, насколько голодны бывают квисины… Духов подкормили и по дороге на кладбище — бросили в море кашу, собранную с трех чашек, стоявших у изголовья покойницы и предназначенных для умершей и пришедших за ней духов Земли и Неба.

Чтобы душа мирно улетела на Небеса, нужно, чтобы у покойного не осталось долгов на земле. Поэтому, перед тем как опустить гроб в могилу, деревенская староста спросила: «Нет ли долгов у покойной, обид, пока ее не похоронили?» Известно, что дети или родные должны взять выплату на себя и сказать об этом всем присутствующим. В противном случае душа останется на земле и будет мучить своих потомков до седьмого колена неудачами и несчастиями, болезнями, ранними смертями — вплоть до прекращения рода. Пока Небо не решит, что долг погашен сполна.

По счастью, никаких долгов у старой хэнё не осталось. Под непрекращавшиеся похоронные песни и причитания плакальщиц внучка бросила три горсти земли в могилу и отступила, чтобы другие могли сделать то же самое.

На кладбище же сожгли и любимые вещи, и одежду покойницы, чтобы те тоже могли попасть на Небеса вместе с поднимавшимся дымом. Костер горел недолго: велико ли имущество ноби!

Отец со слугами вернулся к себе — не захотел перебираться в покои, предоставленные ставшим внезапно очень угодливым чиновником Ли. Сон Ён остался. Женщины убирали дом и двор, мыли посуду. Поглядывали на него с любопытством, но, обычно такие шумные и бесцеремонные, с вопросами и комментариями не приставали. Робели. Уходя, еще и попрощались пусть торопливыми, но глубокими поклонами.

Дождавшись наконец, пока все разойдутся, Ха На тут же легла, свернувшись клубком. Сон Ён сидел на террасе, глядел в раздвинутые двери на ее осунувшееся, безучастное лицо — слезы бывают и такими. Сухими. Не пытался ни разговаривать, ни утешать. Просто смотрел, пока девушка не уснула.

Откинулся на стену дома, уставившись в чистейшее многозвездное небо. Спи, маленькая хэнё. Спи. Горюй, если это требуется твоей душе; плачь, если хочешь, но только всегда помни, что ты не одинока. У тебя есть и буду я. Никакие господа, лихие люди, злые вонгви не потревожат твой сон и покой…

Ночь длилась и тянулась. Ха На просыпалась, видела его силуэт в дверях, вновь вспоминала свою потерю, принималась плакать, но недолго — раскаленный огненным драконом остров остывал и оживал, в раскрытые двери и окна наконец-то тянуло прохладой — и девушка вновь погружалась в сон.

И только духи и звезды видели, как, свернувшись кольцом вокруг маленького дома, всю ночь сторожил ее зеленый дракон…

* * *

Глава уезда до крайности нервничал: губернатор нагрянул так неожиданно! Ни один из осведомителей, которым чиновник Ли щедро приплачивал на протяжении многих лет, не подал вовремя упреждающую весточку из столицы губернии. Существовала, конечно, большая вероятность, что приезд связан с внезапно вновь оказавшимся в королевской милости министром. Это подтверждалось и тем, что, едва успев передохнуть с дороги, губернатор изъявил немедленное желание нанести визит Ким Хён Чжи, упрямо остававшемуся в прежнем убогом жилище.

Но…

У прожженного главы уезда все телесные волоски вставали дыбом от предчувствия близкой опасности. Он улыбался, кланялся, потел под надетым по случаю приезда высокопоставленного лица праздничным нарядом, а сам лихорадочно соображал, в надежном ли месте спрятаны тайные приходные книги, вовремя ли убраны с королевских складов неучтенные подати и насколько хорошо прикормлены губернские ревизоры.

Губернатор с министром по-свойски сидели друг против друга на террасе, пили китайский чай, угощались сладкими пирожками и морскими гадами, что сноровисто подрезала и подавала крутящаяся рядом молоденькая хэнё (кстати, смазливая мордашка; надо девчонку потом призвать через управляющего), улыбались, вспоминая минувшие дни и общую молодость, и чиновник Ли постепенно успокаивался: все-таки вот она, главная причина приезда господина Чон Хон Ги!

А коли внезапно взлетевший на прежние высоты министр пожалуется на неподобающее с ним обращение, всегда можно ответить, что если уж само королевское величество было введено злодеями в печальное заблуждение, чего же тогда ждать от ничтожного червя Ли Мэн Сока! Оставалось только выбрать подарок губернатору — чтобы дар был достойным, но не слишком роскошным для него, скромнейшего, добросовестнейшего и честнейшего уездного управителя…

А потом мимо вновь прошла маленькая хэнё, наклонилась, выставляя на стол новое угощение — особенно убого то смотрелось на драгоценном фарфоре, который он спешно прислал в дом министра, когда старый упрямец отказался перебраться в подобающее ему жилище, — и открыто и безбоязненно улыбнулась достойнейшим янбанам. Вот ведь… невежа! Ну зато с таким бесстыдным нравом легче будет поладить! Ли Мэн Сок уставился на старенькую одежонку девчонки, предвкушая скорейшие приятные открытия…

И вздрогнул, как будто его окатили ледяной водой.

Обернулся. У стены дома, скрестив на груди руки, высился долговязый мрачный парень. Сын министра и автор недавней нежданной и досадной находки — останков прежних хозяев этого дома. Как бишь его там? Какая жалость, что он в свое время запретил собственному любопытствующему чаду всяческое общение со ссыльным ровесником. Глядишь, были бы они сейчас первейшими друзьями, а там и до протекции, до переезда в столицу недалеко… Чиновник поклонился младшему Киму с подобающим достоинством, но очень приветливо. И был крайне раздосадован, когда юнец даже не шевельнулся, угрюмо уставившись ему в переносицу — по ощущениям, будто стрелу вонзил. Аж рука зачесалась выбить спесь из сопляка палками да плетями! Но нельзя, нельзя, вот ведь жалость какая!

— Очень рад был повидать моего дорогого друга…

Как будто губернатор до этого времени и не подозревал, что его давнего приятеля доставили на остров! И будто не самолично распорядился передать высокопоставленного ссыльного в уезд, возглавляемый им, Ли Мэн Соком! Не переставая любезно улыбаться и кланяться, чиновник внезапно и крепко задумался: а вдруг он неправильно понял распоряжение губернатора «присмотреть как следует»? Да нет же, такой опытный интриган и политик никогда не станет рисковать своим положением ради каких-то зыбких прошлых привязанностей!

Так, старики прощаются, пора отправляться, угощение давно на столах, да и милашки кисэн скучают в ожидании. Чиновник Ли уже взглядом указал управляющему на палантин — поднести поближе, — однако услышал продолжение:

— …Но прибыл я сюда не только ради встречи с господином министром…

Грузный губернатор с трудом повернулся, нашел взглядом младшего Кима и поманил к себе:

— Подойди-ка поближе, юноша!

Уездному начальнику очень хотелось, чтобы министерский сын и здесь нарушил все правила вежливости, но нет: подошел поспешно, отвесил поклон почтительный и замер, всей своей позой выражая внимание и готовность. Умеет, когда захочет! Юный негодяй.

— Некоторое время назад из уезда в мою канцелярию стали поступать письма, написанные прекрасным каллиграфическим почерком, — начал губернатор задушевно, словно рассказывал детям занимательную сказку. Чиновник Ли насторожил уши: значит, кимовский щенок жаловался на неподобающее обращение? Но у него есть прекрасное оправдание — смотри выше. А после отъезда губернатора он хорошенько разберется с почтой или с курьерами, доставлявшими подметные письма. Но откуда же у ссыльных деньги на пересылку? Это что, какой-то заговор? — В этих самых письмах крестьяне жаловались на непомерные налоги, вгоняющие их в нищету и потерю земель…

У чиновника засосало под ложечкой. Так-так-так!

— Крестьяне всегда жалуются, — успел он вставить, прежде чем губернатор продолжил:

— Так как крестьяне всегда жалуются, мы не обратили на это серьезного внимания, пока не начали приходить жалобы и от торговцев, коневладельцев, а затем и от государственных чиновников…

Заговор, как есть заговор, уверился глава уезда.

— …Так как мы справедливы и великодушны и никогда не обвиняем без веских тому доказательств, была назначена тайная проверка…

Чиновничий желудок взмыл к небесам и обрушился в бездну. Глава уезда только и смог тяжело сглотнуть, чтобы с отчаянным возгласом «клевета, бессовестная и бездоказательная клевета!» не выплеснуть содержимое собственных внутренностей. Когда?! Как?! Кто из прибывших в уезд проводил это проклятое расследование? Каким образом вышли на автора писем, ведь министерская семья всегда находилась под тщательным присмотром?

— …Однако последняя весть переполнила чашу нашего терпения…

Под по-прежнему доброжелательным взглядом губернатора чиновник превратился в камень. Что еще?! Вроде бы в последнее время он не предпринимал ничего этакого… грандиозного. Могущего привлечь нежелательное внимание.

— Нам рассказали о найденных останках пропавшей десять лет назад семьи купца Ко.

— За давностью лет… расследование не могло дать никаких результатов, — проблеял чиновник. — Ни единой зацепки, ни одного свидетеля. Но если господин губернатор не удовлетворен, мы немедленно начнем заново…

…Чего стоит подобрать какого-нибудь бродягу без роду-племени и под палками заставить признаться в том давнем преступлении?..

Господин Чон Хон Ги кивнул. Будто услышал не только его слова, но и его мысли.

— Понимая, что привычными методами успехов в этом деле не достичь, я решил прибегнуть к непривычным. Пусть Небеса рассудят и подскажут нам. Шаманка, подойди сюда!

Это еще что такое?! Чиновник Ли вытаращил глаза на старуху, вставшую рядом с министерским сынком. Она что же, сейчас будет призывать духов покойных? Оказывается, он задал этот вопрос вслух, потому что мудан ответила буднично:

— Ни к чему их вызывать: они даже не уходили из своего дома. И не уйдут, пока убийцы не будут наказаны.

И вдруг отвесила низкий поклон. Пустоте. Почувствовав, как весь покрылся мурашками (от испуга? от внезапного порыва холодного ветра?), чиновник Ли шарахнулся в сторону и затравленно осмотрелся. Рядом никого не было. Ни духов, ни живых — сопровождающие тоже попятились. На всякий случай.

— Г-господин г-губернатор! Не моим жалким умом постигнуть все величие вашего замысла… и ничтожный червь в восторге от вашего великодушного желания помочь ему в расследовании… но неужели вы поверите этой старухе? Кто докажет, что духи действительно здесь, что они говорят ее устами? Они же невидимы!

— Ну-ну, — по-прежнему благодушно произнес губернатор. — Разве вы видите квисинов? Разве встречались с Нефритовым императором? Разве Небеса говорят с вами напрямую? Тем не менее мы с вами знаем, что они всегда рядом, они существуют. Приступай, женщина!

Мом-кут, обряд вызывания, сегодня не был нужен, да и на особый язык общения с духами шаманка не перешла. Спросила по-простецки:

— Ответьте нам, как вы умерли?

Посидела, сосредоточенно прислушиваясь, кивнула и повела неторопливый рассказ, слово в слово совпадающий с тогдашней историей юного Кима. Сговорились, как есть сговорились! Но как же пакостник все-таки нашел тела? И откуда знает все мельчайшие подробности? Чиновник закрутил головой в поисках поддержки. Народ или с открытым ртом внимал мудан, или переминался на месте с тоскливой мечтой поскорее убраться отсюда. Последних глава уезда понимал особенно хорошо: он и сам боролся со страстным желанием подобрать полы одежд и припустить прочь от дома семьи Ко — да так далеко, чтобы никогда уже не видеть ни этот призрачный дом, ни губернатора, внезапно заинтересовавшегося забытыми делами давно минувших лет… и уж тем более этого треклятого министерского сына, не сводящего с него пронзительного взгляда!

Уперев кулак в бедро, губернатор хмурил суровую седую бровь. Когда шаманка закончила рассказ — вернее, пересказ — видимых и слышимых только ей духов, вопросил:

— Они в состоянии указать на своих убийц?

Старуха опять посидела, опустив веки. Рука ее в длинном, обшитом чем ни попадя шаманском одеянии приподнялась, качнулась, двинулась неуверенно, словно ощупывая воздух перед собой. Глаз она так и не открывала, но рука ее внезапно выпрямилась, как нацеленное копье.

— Этот!

Возмущенный возглас начальника стражи: «Господин чиновник!»

— Этот! Этот!

«Это не мы!»

«Остановите кто-нибудь эту полоумную!»

— И… — крючковатый палец-копье покачался, выбирая новую мишень — уездный начальник глядел на него, как мышь на змею, — и вздрогнул, будто сделавший последний победный выпад палец вонзился прямиком в его плоть. — Этот!

Точно проснувшись, шаманка распахнула глаза.

Чиновник Ли медленно огляделся. Совсем рядом — бледное лицо сына, беззвучный шепот-вопрос: «Отец?!» Обвиненные солдаты, озиравшиеся и жавшиеся друг к другу. Задумчиво подперший бока начальник стражи. Встретились глазами: старый подельник и подчиненный привычно ждал распоряжений начальства. Глава уезда только сейчас заметил, что его люди ненавязчиво разделены и окружены солдатами из губернаторской свиты. Он не знал еще, что в это самое время прибывшие с главой провинции ревизоры и казначеи открывают склады — королевские и его личные — и потрошат расчетные и приходные книги.

Он выкрутится, обязательно выкрутится, как уже не раз бывало! Да и родня всегда поможет! С этой утешительной мыслью чиновник Ли Мэн Сок кинулся в последний бой.

То есть повалился на колени, воздевая в отчаянии руки:

— Пусть господин губернатор накажет, казнит ничтожного, если я виновен и достоин смерти! Но можно ли обвинять давнего, верного и покорного слугу лишь по чьему-то злому оговору? Или коварные враги приплатили мудан за клевету (возмущенный оклик шаманки: «Эй!»), или она просто-напросто безумна! Разве есть здесь кто-то еще, кто, как и эта… женщина видит и слышит квисинов? Нет ведь? К всемогущим Небесам взываю, к миру духов — дайте же доказательство моей вины! Дайте нам знак!

Голос его звучал так пронзительно, слезно и проникновенно, что окружающие головами завертели, ожидая требуемого знака, проявления квисинов или посланца с Небес. Лишь министр Ким, ни на что не отвлекаясь, сосредоточенно разглядывал на свет прозрачную фарфоровую чашечку. Любовался.

Не вставая с колен, глава уезда скосился на губернатора: впечатлен ли, прочувствовал ли искренность верного и безгрешного Ли Мэн Сока? Тот откашлялся, задумчиво повторил:

— Доказательства, значит? Знак? Посланец Небес?

Зоркий чиновник уловил выразительный взгляд, адресованный младшему Киму Парень и без того пристально наблюдал за происходящим. Медленно выпрямился во весь свой долгий рост.

— Я тоже вижу духов семьи Ко и слышу их рассказ. Так что советую… — выразительная заминка перед тем, как назвать его должность, — господину уездному начальнику признаться в содеянном по собственной воле.

— Ты?! — запальчиво вскричал чиновник Ли и прытко вскочил с колен: негоже показывать свою слабость перед сопливым юнцом! Ни подчиненные, ни губернатор потом уважать не будут. — Ты что, пансу? Так зажмурь хотя б один глаз, чтобы поверили, что ты с рождения незряч и потому видишь незримое! Господин губернатор! Как ни прискорбно говорить, но сын вашего высокопоставленного друга просто-напросто обижен на меня за то, что я честно и усердно выполнял свой долг по надзору за ссыльными… Нет-нет, не будем его в том винить! Всем известно, как горячи и порывисты дети в этом возрасте и…

И глава уезда чуть не проглотил язык, когда увидел сунувшегося к самому его лицу младшего Кима. Глаза — в глаза. А глаза-то… не карие вдруг и даже не человеческие вовсе: страшные, нездешние, зеленые, как чистейший селадон. Змеиное шипение, сорвавшееся с губ парня, обдало холодом — и в фигуральном, и в натуральном смысле — как будто холодный мокрый ветер хлестнул.

— Приз-з-знаёш-ш-шьс-с-ся?

Чиновник моргнул и окончательно обмер, когда парень стремительно повернулся и… обернулся. Свирепая морда с оскаленными тигриными зубами, насупленные мохнатые брови, рога; занесенная когтистая лапа; чешуйчатое тело, мгновенно стянувшее окаменевшего чиновника змеиными кольцами; хвост, раздраженно разносящий деревянную террасу в щепки… И глаза-глаза, сияющие ледяным изумрудным огнем!

Дракон открыл пасть — казалось, внутри него шумит само море, свистит и завывает ветер:

— Или повториш-ш-шь передо мной с-с-старую ложь?!

Чиновника закрутило, утянуло водоворотом на самое темное дно — и выкинуло на поверхность чуть не захлебнувшимся, мокрым, хоть выжимай. Он открыл зажмуренные от ужаса глаза.

Увидел спину отходящего от него Кима Сон Ёна.

Дракона.

Сына Чхоннёна.

Окружающие ничего не заметили. Видели лишь, что парень подошел к господину уездному начальнику вплотную, сказал что-то тихое — а в следующий миг чиновник, отчего-то мокрый с головы до пят, повалился на колени и взвыл дурным голосом:

— Перед лицом Священного Хранителя говорю вам…

Губернатор, полуотвернувшийся от этих двоих (чтобы ненароком ничего лишнего, не предназначенного для его глаз не увидеть), едва не зацокал языком с досады: снова бесконечные клятвы и заверения? Неужели опять не удастся избавиться от этого пройдохи, казнокрада и, как выясняется, еще и убийцы?

Но, услышав продолжение, развернулся так резво, что смахнул на землю хрупкую драгоценную посуду.

— …Виновен я, как есть виновен, господин губернатор! Всё расскажу, во всем покаюсь!

Однако глядел он при этом почему-то не на главу провинции, а на молодого человека, вновь подпиравшего стену дома семьи Ко.

…Тогда купец сорвал крупный куш — два его судна вернулись мало того что благополучно и с прибылью, так еще и с новым товаром. Ко заплатил положенный налог и, разумеется, полновесную негласную долю уездному начальнику. А еще преподнес хорошие подарки ему и супруге. Но, прикинув возможную прибыль купца, чиновник решил, что доля его маловата. Купец скрепя сердце заплатил еще раз. А на третий, не переставая извиняться и кланяться, дал вежливый, но твердый отказ — мол, на ремонт судна ничего не останется, да еще доставлять товар в столицу, да новый караван снаряжать. Вот с будущей прибыли — всенепременно со всем почтением и радостью…

Озлившийся глава уезда призвал к себе начальника стражи, тот, в свою очередь, крикнул доверенных злодеев… то есть солдат… и поздней осенней ночью они отправились к жилищу семьи Ко. Купец по-прежнему предпочитал жить на отшибе в доме своих предков, хотя склады и контора находились в городе. Удачно, что и слуг еще отпустили на праздник Чхусок.

Правда, твердил чиновник Ли, убивать они никого вовсе не собирались — просто ударили закричавшую женщину, а потом уж пошло-поехало… Позарились на деньги, а денег-то всего ничего оказалось: то ли так надежно спрятаны, то ли и впрямь уже потрачены. Но раз после пропажи семьи не нашлось родственников, главе уезда пришлось взять на себя нелегкое бремя наследования и распоряжения имуществом купца. Справился. Вот только с домом промашка вышла — потянулась за ним дурная слава, лишь ссыльных преступников и заселяй…

Жадность, помноженная на безнаказанность, — и четверых людей как ни бывало! Чиновник Ли Мэн Сок заливался слезами и как всего десять минут назад жарко защищался, так сейчас истово обличал себя и подельников… хотя с каждой фразой на долю подельников доставалось все больше.

Один из убийц тут же попытался удрать, но его поймали. Начальник стражи, похоже, аул о преданный чиновнику, плелся за ним со связанными руками и стреноженными ногами, ею послушно. Растерянная уездная свита частично сбилась испуганной стайкой, тихонько обсуждая катастрофу, частью пустилась домой — заметать грешки, пусть не такие масштабные, как у начальства, но вполне наказуемые.

Удовлетворенный губернатор с искренней признательностью попрощался с министром. Поклонился и Сон Ёну — скорее, в сторону Сон Ёна, — но довольно низко и с заметным трудом (видно, за последние годы такое случилось впервые, навык потерян). Выразил надежду, что семья Ким доберется до столицы благополучно, с полагающимся комфортом и почестями — уж об этом он позаботится. Сон Ёну показалось, что пожелание добраться скорее выражало пожелание убраться. И как можно скорее.

…А кое-кому наконец пришло время уйти на Небеса.

Семья Ко благодарила его со слезами и с улыбками. Их бледные тени наполнились цветом и плотью — так озаряют все прощальные лучи закатного солнца. А потом на Сон Ёна налетел вихрь, состоящий, казалось, лишь из улыбок, косичек и лукавых глаз.

И только шаманка могла видеть, как ребенок-призрак благодарно обхватывает шею склонившегося к ней морского дракона…

* * *

— Жаль, что я не смогу всегда заботиться о вас, отец, как оно полагается. Но могу обещать, что вы будете жить в здоровье и благополучии до самой своей нескорой кончины.

Министр Ким внезапно подмигнул:

— Я знаю, драконы умеют быть благодарными!

Весть о том, что правая рука короля оправдана «за появлением новых свидетельств и признаний истинных виновников», пришла точно в день схватки. К радости от наконец-то свершившегося правосудия примешивалась горечь тогдашних отравленных слов Лян Ро Иля — воистину не отец ли дракон вновь распорядился судьбой его отца-человека?

Они медлили у корабельных сходней: все никак не могли расстаться. Ведь ни один, ни второй не знали, доведется ли им еще встретиться когда-нибудь. Министр подбирал слова — потеплее, по… родственнее — но мешал суровый нрав. А Сон Ён, хоть и наполненный новой силой и новым знанием, привычно робел перед человеком, которого много лет считал своим отцом.

— Увидишь в подводных чертогах Чхоннёна старую ныряльщицу, — наконец произнес министр, — передавай от меня приветы и наилучшие пожелания.

Сон ён рассмеялся:

— Так и вижу, как она встречает меня там своим ворчанием, да еще и палкой! Мол, задерживаешься, парень, сколько тебя ждать!

— Заботься о ее внучке как следует, и тебе не придется изведать палки! — хмыкнул министр.

— Ну, об этом и говорить незачем, — очень серьезно сказал Сон Ён. Отец протянул руку, помедлил и неловко потрепал его по плечу. Посоветовал:

— Только слишком не торопись. Помни, у девочки горе.

— Куда не торопиться?

Застигнутые врасплох мужчины обернулись к незамеченной Ха На. Той было не до виноватого выражения их лиц — запыхавшаяся девушка протягивала большой узел отплывающему. Сказала укоризненно:

— Что же вы даже узелок с едой не взяли? Дорога долгая, что будете кушать, дядюшка? Ой, то есть господин министр!

— Просто называй его отцом, — посоветовал Сон Ён.

— А?

Министр Ким, косо глянув на приемного сына, принял узелок и чуть не уронил от неожиданной тяжести.

— Вот спасибо, теперь мы точно с голоду не умрем! — Умолчал о том, что трюмы судна и без того под завязку забиты едой. Да еще и многочисленными подарками от предусмотрительного губернатора, понимавшего, что дружба дружбой, но министерская ссылка в уезде под началом злодея Ли еще может ему аукнуться в будущем. Ким Хён Чжи был известен своей злопамятностью.

Старик поманил девушку — та послушно шагнула поближе.

— Позаботься и о моем сыне. Он ведь остается совершенно один, без семьи, отцовского присмотра…

Ха На оглянулась на великовозрастного сироту. Тот стоял, улыбался и совершенно не выглядел расстроенным предстоящей разлукой и своим грядущим одиночеством.

— Ну… хорошо, — сказала она с сомнением. — Только вы ведь знаете, ваш сынок теперь… ну может, недолго и задержится на нашем берегу-то!

Министр наклонился, сказал ей в ухо:

— А будешь поласковее, никуда он не уйдет. Не уплывет. Поняла… невестушка?

Ха На только моргала. Министр сжал ее плечо, отпустил и обнялся с сыном. Не дал отвесить положенных поклонов. Не стал говорить напутственных слов. Просто повернулся и тяжело поднялся по сходням на корабль.

Двое провожали взглядом отплывающее судно, пока то не скрылось за пеленой тумана и мелкого дождя — остров спешно приводил себя в порядок, заращивая ожоги стремительно идущей в рост свежей зеленью, отмывая закопченные скалы и прибивая к земле пыль и пепел пожарищ.

Сон Ён представил обратный путь в столицу — гораздо быстрее, комфортнее и почетнее, чем на остров, — и на миг ощутил сожаление, что не увидит знакомые улицы, дом, ставший ему родным, сестру, друзей… не пройдет вслед за отцом по королевскому дворцу.

Закончилась одна, очень важная, но все-таки детская часть его жизни. Следующая, как и море сейчас, была словно туманом завешена. Пугала и манила одновременно. Ему еще предстояло познакомиться не только с мульквисинами, не только с новым миром и его законами, но и с самим собой. Новым.

Что за службу с него истребует Священный Хранитель? Он очень надеялся, что сумеет с ней справиться. И на то, что из-за этой службы не придется надолго расставаться с некой маленькой хэнё…

Мелкая меж тем косилась на него ожидающим глазом:

— Тут ходят слухи…

— Что за слухи?

— Мол, назначен временный управитель уезда…

— А, — небрежно отозвался Сон Ён. — И я что-то такое слышал. Ну так что же?

— И что управитель тот — ты! — выпалила Ха На.

Сон Ён улыбнулся еще шире:

— Ну так что же?

И еле увернулся от подпрыгнувшей в попытке дать ему оплеуху хэнё — еще и прыгучая, оказывается! Надо запомнить.

— Мне почему не сказал?!

Сон Ён отступал перед разгневанной девицей — исключительно из миролюбия, а не от опаски.

— Другая бы радовалась, что ее жених — главный человек в уезде, а эта…

— Чему радоваться-то, чему? — воинственно продолжала Ха На. — Я тут переживаю, что встану — а нет тебя, уплыл, только и видели, а ты, оказывается, будешь мне каждый день глаза мозолить… что? Какой еще жених?!

— Такой, — сказал Сон Ён.

— …Вставай, — велел отец. — Пойдем девочку сватать.

— А? Что?

Сон Ён сел на постели, потирая занемевшую шею. Вернувшись домой после… встречи с Канчхори, он рухнул на циновку и проспал сутки мертвым сном без сновидений и даже без движения. И теперь, очумевший, совершенно не понимал: день или ночь, было ли то, что было, или привиделось… и вообще что ему только что сказали.

Обряженный в откуда-то взявшуюся роскошную одежду отец стоял, взирая на него сверху. Произнес веско:

— Мудан пришла. Говорит, старая хэнё недолго протянет, надо спешить.

Сон Ён растер лицо, с силой зажмурился и потряс тяжелой головой: просыпайся, просыпайся! Кряхтя по-стариковски, поднялся, оглядел ободранного себя: этак решат, что по дороге в деревню на него напал тигр!

…Или дракон.

Наскоро вымылся, шипя и пританцовывая от жжения в ранах-ожогах; собрал мокрые волосы в косу, надел поднесенную слугой одежду, отметив мимолетно — и эта новая, шелковая, — но забыв этому удивиться. Надо торопиться, успеть… попрощаться?

И Сон Ён врос в землю.

— Что?

— Что «что»? — переспросил вышедший из дома отец, внимательно разглядывая его.

— Что вы сказали? Посватать?!

— Ну если ты желаешь ждать три года окончания траура… Или девочка тебе и не нужна вовсе? Может, внучка любимой ныряльщицы Чхоннёна тебя недостойна? Тогда оставляем подарки дома и просто идем прощаться…

— Нет-нет, отец, постойте! — Министр издавна привык решать все за своего сына, но редко, крайне редко родительское повеление настолько совпадало с его собственным желанием. Сон Ён нервно рассмеялся: — А… Ха На? Она ведь может быть против…

— С чего бы? — высокомерно вопросил министр.

— В смысле, бабушка же ее при смерти…

Мудан пристукнула своим шаманским посохом.

— Услала девчонку с поручением, она и знать про то не будет до поры! А в траур входить ей мы с подружкой не позволим.

«Подружка» — это старая хэнё, смятенно перевел про себя Сон Ён. Растерянно оглядел двор. Слуги кивали и улыбались ему из-за плеча отца: сочувственно и ободряюще.

— Это… пусть молодой господин не волнуется, — вдруг сказал Ком Чон. — Оно… жениться всегда поначалу страшно. Справитесь.

И, смешавшись от того, насколько громко и ясно прозвучал его голос, закашлялся и спрятался за спиной Мин Хва. Отец неожиданно фыркнул:

— Ну да, с драконами-то драться куда как легче! Иди, не трусь!

И даже подтолкнул вперед замешкавшегося сына.

…После вручения подарков и беседы о здоровье и погоде министр Ким выждал приличествующую паузу, прочистил горло и произнес:

— Говорят, у вас есть внучка-красавица на выданье?

— Да что вы, люди много чего болтают, — неопределенно заметила шаманка, сидевшая по правую руку старой хэнё, со всех сторон обложенной подушками. По левую неподвижно восседал харубан… то есть дедушка Хван Гу.

— А у нас тут, — министр указал обеими руками на Сон Ёна, — сын имеется, желает ее замуж взять.

Чувствуя себя донельзя глупо, молодой человек подумал и деревянно поклонился. Старая хэнё говорить даже не пыталась — то ли совсем была не в состоянии, то ли свою немощь не желала выказывать. Но открытый левый глаз, устремленный на него, посверкивал живо и весело.

— Ну что ж, если ваш сын нам понравится, может, и отдадим ему нашу внучку…

— Так что, тогда по рукам? — подался вперед министр.

Шаманка уперла руки в бедра.

— Э-э-э, нет, дорогой сват! Мы же столько лет девочку растили, уму-разуму учили, а вы люди приезжие вот так за здорово живешь хотите наш цветочек сорвать?

Сон Ён едва не хмыкнул: цветочек? Репейник! Чертополох!

— Мы вас поняли, чего же вы хотите, уважаемая сватья?

— А что вы имеете?

Отец наклонился, чтобы поближе заглянуть в неподвижное лицо старой хэнё.

— Бабушка Ха Ны, вчера пришло известие о королевском указе: возвращено мое доброе имя и моя должность. — Не обращая внимания на изумленный возглас сына, продолжил мягко: — Так что все, что принадлежит мне, будет принадлежать моему сыну и моей невестке. Да и его второй отец, за которого я говорить не вправе, тоже, думаю, не поскупится. Богатства земные и богатства подводные — достойная ли это цена за вашу внучку?

Мудан со стариком переглянулись, потом разом посмотрели в лицо хэнё и так же разом замотали головами:

— Нет! Нет! Мало, не отдадим!

Сон Ён взмок. Чего же им еще?! Какой местный обычай они не соблюли? Чем рассердили старую ныряльщицу? Он опасался, что отец разгневается, потеряет терпение и все будет кончено. Не учел придворный опыт министра в ведении переговоров и донесении королевской воли — тот лишь осел на пятки, задумавшись. Трое стариков смотрели на него в ожидании. Ком Чон, привычно молча прятавшийся в тени (взяли его, чтобы число сватов было нечетным), наклонился и прошептал что-то министру на ухо. Тот поднял брови и покачал головой — то ли сомневаясь, то ли удивляясь, как сам не догадался. Выпрямился и хлопнул ладонями по коленям:

— Тогда вот наша последняя цена за вашу внучку!..

Ха На слушала с открытым ртом: будто он не про сватовство к ней рассказывал, а некую увлекательную небылицу.

— И какая же цена-то?!

— Моя любовь, — сказал Сон Ён.

…Девушка и не отбивалась почти — лишь поначалу. А потом вцепилась в него памятно — руками, ногами, губами — не отдерешь. И не хочется.

Очнулся — как из водоворота вынырнул. Хватая воздух ртом, слепо ища и опору и груз, тянущий ко дну… «Опора и груз» нахлестала его по рукам. С явным удовольствием.

И дракон, по совместительству новоявленный глава уезда, с длинным вздохом сожаления вытянулся на траве рядом с надувшейся от важности девушки. А у самой-то щеки горят и глаза сияют!

Укорила:

— Экое у тебя неуклюжее предложение, янбан-дракон! И сосватал меня без меня, и о любви своей сказал не мне, а бабушке!

— Да когда бы я его сделать успел? Ты ж меня то ругаешь, то бьешь, только успевай уворачиваться. Тут уже не до красивых слов и обычаев, быть бы вообще живу!

Захихикала.

Молодые люди смотрели на море. Чем дольше глядели, тем больше расслаблялся он, тем больше грустила она. Заговорила неловко:

— А разве твои отцы — тот и другой — не будут против? Янбан и ноби. Дракон и какая-то хэнё.

— Один уже благословил нас. А второй… Что значит — какая-то хэнё? Внучка Морской Ведьмы! Девушка, укрощающая огненных драконов! Прислушайся — и услышишь!

Ха На склонила голову набок — на лице ее постепенно появлялась улыбка: волны, лениво набегавшие на берег, и те, что вечно разбиваются о скалы, говорили и твердили ей одно и то же. Впервые она так ясно слышала и понимала их!

Но слышала и еще что-то. Кого-то. Там, далеко, глубоко…

— Как думаешь, он сумеет выбраться?

Сон Ён слушал вместе с ней. Если бы захотел, мог бы даже увидеть — как бьется в водной клетке Канчхори, как постепенно гаснет его опаляющее, ослепляющее сияние. Ответил не сразу:

— Не думаю. Нет. Никогда.

Примечания

1

Хэнё — «женщины моря», корейские профессиональные ныряльщицы, добывающие со дна морского разнообразные морепродукты (кор.).

2

Чогори — блуза, которую в составе ханбока женщины носят с юбкой чхима, а мужчины — со штанами паджи (кор.).

3

Ноби — крепостной (кор.).

4

Янбан — чосонский корейский дворянин (кор.).

5

Кимчи — блюдо корейской кухни, остро приправленные квашеные овощи, в первую очередь пекинская капуста (кор.).

6

Тток — рисовые клецки, пирожок, сделанный из клейкого риса. Превратиться в тток — измучиться, быть в разбитом состоянии, после пьянки (кор.).

7

Ван — правитель, король (кор.).

8

Читается как Сонг.

9

Южное море — так называли пролив Чеджу, Корейский пролив.

10

Ино (человекорыба) — русалка, обитающая в Восточном (Японском) море возле острова Чеджу. Имеет шесть-семь длинных ног, человеческую голову и тело, руки-плавники, хвост тонкий и длинный, как у лошади. Ткет без устали, поэтому другое название — Подводная ткачиха. Детей выкармливает грудным молоком (кор.).

11

Харубан (тольхарубан) — «каменный дед», фигура старика на островах Чеджу, У из лавы, базальта с вытаращенными глазами, удлиненными носами и ушами. Защищает деревни от злых духов (кор.).

12

Сокчхима — нижняя юбка, платье на бретелях, надеваемые под ханбок (кор.).

13

Срединная страна — Китай.

14

Ёнван, Ёнсин — цари драконов, хозяева водной стихии, хранители четырех морей (кор.).

15

Чхоннён (Сасин) — зеленый дракон, царь Восточного (Японского) моря, страж Востока (Весны) (кор.).

16

Кисэн (кинё) — куртизанки, обученные музыке, танцам, пению, поэзии, поддержанию разговора — тому, что необходимо для развлечения мужчин из высших классов на банкетах и вечеринках. Они подавали еду, напитки, за деньги оказывали интимные услуги, но не были проститутками как таковыми (кор.).

17

Квисины — духи, демоны (кор.).

18

Токкэби (токкаккви — одноногий бес, ходжу — повелитель пустоты) — нечистая сила. Появляется обычно в сумерках в безлюдных местах. В токкэби могут превращаться предметы, долго бывшие в употреблении: веник, кочерга, сито, тряпье. С человеком дружит, хоть и подшучивает. Особенно любит людей с фамилией Ким. Поэтому его иногда называют Учитель Ким (кор.).

19

Ёндон — домашний дух. Во время второй луны прячется за самой большой балкой, следит за чистотой в доме и угрожает за грязь пожаром (кор.).

20

Ччокпари — кривоногие (с раздвоенными копытами) — намек на национальные японские носки с раздельным большим пальцем.

21

Плененная ино льет слезы, которые превращаются в жемчужины.

22

Имуги (исими) — огромный морской змей, много лет неподвижно пролежав в воде, может стать драконом, получив драгоценную жемчужину. Обитает в пещерах, водоемах, колодцах. Дух, приносящий счастье (кор.).

23

Еый поджу (мани поджу) — драгоценная жемчужина, исполняющая желания владельца. С ее помощью имуги взлетают на небо (кор.).

24

Мудан — женщина-шаман, беседующая с духами (кор.).

25

Мом-кут — шаманский обряд вызова духов (кор.)

26

Рами — вид растений из семейства крапивных родом из Восточной Азии (кор.).

27

Аджума — женщина, тетенька (кор.).

28

Цянь — китайские монеты с дырочкой для нанизывания в связку.

29

Селадон — разновидность корейского фарфора времен Корё (X–XIV века), отличавшегося голубовато-зеленым цветом.

30

Стихотворение «Отражение луны в роднике» поэта Ли По Бо (1169–1241).

31

Стихотворение Юн Сон До (1587–1642).

32

Падук (яп. го; кит. вэйци) — логическая настольная игра со стратегическим содержанием, возникшая в Древнем Китае, по разным оценкам, от двух до пяти тысяч лет назад.

33

Ёмна (Ё. тэван. Ё.ноджа) — владыка подземного царства (кор.).

34

«Ариран» — одна из наиболее популярных и известных народных песен в Корее. Существует в нескольких вариантах.

35

Пхун — корейская мелкая монета (кор.).

36

Чи — китайская мера длины, равная 30,3 сантиметра (кит.).

37

Ли — корейская мера длины, равная 393 метрам.

38

Ирвольсансин — «солнце-луна-звезды-дух», собирательное название божеств солнца, луны и звезд (кор.).

39

Хоритти — белье.

40

Хэнам — ныряльщик-мужчина (кор.).

41

Тангун — легендарный родоначальник корейцев (кор.).

42

Вонгви — злые духи людей, умерших насильственной смертью (кор.).

43

Сонхвасин (сонан, сонансин) — «дух крепостных стен», покровитель городов и сел. Алтари обычно располагались под священным деревом (кустарником), на обочине у входа в деревню или монастырь, на перекрестке на горе, защищающей село с севера. У сонхвасин женщины просили детей, торговцы — доходов, моряки — защиты от бури (кор.).

44

Пхо — любое пальто, одеяние, которое носили преимущественно мужчины с периода Корё до периода Чосон (кор.).

45

Серебряная река — Млечный Путь.

46

Ён — здесь: дракон.

47

У корейских драконов четыре пальца. Пятый, большой, способный удерживать драконью державу (Ёиджу), имеется у самых мудрых и сильных драконов.

48

Хоги — огненный дух.

49

Канчхори — злой дракон, несущий засуху (кор.).

50

Чхильсонпхан — «доска семи звезд», широкая доска с вырезанными семью звездами (знаком Большой Медведицы), на которую укладывали, а иногда и хоронили покойника (кор.).

Content

Наталья Колесова
ДРАКОНИЙ ЖЕМЧУГ

Примечания