Андре Моруа

Письма незнакомке

Сборник

André Maurois

Lettres à l’inconnue

© Héritiers André Maurois, Anne-Mary Charrier, Marseille, France, 2006

© Перевод. Я. Лесюк, 2007

© Перевод. Ю. Яхнина, наследники, 2007

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Письма незнакомке[1]

Вы существуете, и вместе с тем вас нет. Когда один мой друг предложил мне писать вам раз в неделю, я мысленно нарисовал себе ваш образ. Я создал вас прекрасной – и лицом, и разумом. Я знал: вы не замедлите возникнуть живой из грез моих и станете читать мои послания, и отвечать на них, и говорить мне все, что жаждет услышать автор.

С первого же дня я придал вам определенный облик – облик редкостно красивой и юной женщины, которую я увидал в театре. Нет, не на сцене – в зале. Никто из тех, кто был со мною рядом, не знал ее. С тех пор вы обрели глаза и губы, голос и стать, но, как и подобает, по-прежнему остались Незнакомкой.

В печати появились два-три моих письма, и я, как ожидал, стал получать от вас ответы. Здесь «вы» – лицо собирательное. Вас много разных незнакомок: одна – наивная, другая – вздорная, а третья – шалунья и насмешница. Мне не терпелось затеять с вами переписку, однако я удержался: вам надлежало оставаться всеми, нельзя было, чтоб вы стали одной.

Вы укоряете меня за сдержанность, за мой неизменный сентиментальный морализм. Но что поделаешь? И самый терпеливый из людей пребудет верным незнакомке лишь при том условии, что однажды она откроется ему. Мериме довольно быстро узнал о том, что его незнакомку зовут Женни Дакен, и вскоре ему позволили поцеловать ее прелестные ножки. Да, наш кумир должен иметь и ножки, и все остальное, ибо мы устаем от созерцания бестелесной богини.

Я обещал, что стану продолжать эту игру до той поры, пока буду черпать в ней удовольствие. Прошло больше года, я поставил точку в нашей переписке, возражений не последовало. Воображаемый разрыв совсем не труден. Я сохраню о вас чудесное, незамутненное воспоминание. Прощайте.

А. М.

Об одной встрече

В тот вечер я был не один в «Комеди Франсез». «Давали всего-навсего Мольера», но с большим успехом. Владычица Ирана от души смеялась; Робер Кемп, казалось, блаженствовал; Поль Леото притягивал к себе взоры.

Сидевшая рядом с нами дама шепнула мужу: «Скажу по телефону тетушке Клемансе, что видела Леото, она обрадуется».

Вы сидели впереди, закутавшись в песцовые меха, и, как во времена Мюссе, покачивалась предо мною подобранная «черная коса на дивной гибкой шее». В антракте вы нагнулись к подруге и оживленно спросили: «Как стать любимой?» Мне в свой черед захотелось нагнуться к вам и ответить словами одного из современников Мольера: «Чтобы понравиться другим, нужно говорить с ними о том, что приятно им и что занимает их, уклоняться от споров о предметах маловажных, редко задавать вопросы и ни в коем случае не дать им заподозрить, что можно быть разумней, чем они».

Вот советы человека, знавшего людей! Да, если мы хотим, чтобы нас любили, нужно говорить с другими не о том, что занимает нас, а о том, что занимает их. А что занимает их? Они же сами. Мы никогда не наскучим женщине, коль станем говорить с нею о ее нраве и красоте, коль будем расспрашивать ее о детстве, о вкусах, о том, что ее печалит. Вы также никогда не наскучите мужчине, если попросите его рассказывать о себе самом. Сколько женщин снискали себе славу искусных слушательниц! Впрочем, и слушать-то нет нужды, достаточно лишь делать вид, будто слушаешь.

«Уклоняться от споров о предметах маловажных». Доводы, излагаемые резким тоном, выводят собеседника из себя. Особенно когда правда на вашей стороне. «Всякое дельное замечание задевает», – говорил Стендаль. Вашему собеседнику, возможно, и придется признать неопровержимость ваших доводов, но он вам этого не простит вовеки. В любви мужчина стремится не к войне, а к миру. Блаженны нежные и кроткие женщины, их будут любить сильнее. Ничто так не выводит мужчину из себя, как агрессивность женщины. Амазонок обожествляют, но не обожают.

Другой, вполне достойный способ понравиться – лестно отзываться о людях. Если им это перескажут, это доставит им удовольствие и они в ответ почувствуют к вам расположение.

– Не по душе мне госпожа де… – говорил некто.

– Как жаль! А она-то находит вас просто обворожительным и говорит об этом каждому встречному.

– Неужели?… Выходит, я заблуждался на ее счет.

Верно и обратное. Одна язвительная фраза, к тому же пересказанная недоброжелательно, порождает злейших врагов. «Если бы все мы знали все то, что говорится обо всех нас, никто ни с кем бы не разговаривал». Беда в том, что рано или поздно все узнают то, что все говорят обо всех.

Возвратимся к Ларошфуко: «Ни в коем случае не дать им заподозрить, что можно быть разумней, чем они». Разве нельзя одновременно и любить, и восхищаться кем-то? Разумеется, можно, но только если он не выражает свое превосходство с высокомерием и оно уравновешивается небольшими слабостями, позволяющими другим в свой черед как бы покровительствовать ему. Самый умный человек из тех, кого я знал, Поль Валери, весьма непринужденно выказывал свой ум. Он облекал глубокие мысли в шутливую форму; ему были присущи и ребячество, и милые проказы, что делало его необыкновенно обаятельным. Другой умнейший человек и серьезен, и важен, а все же забавляет друзей своей неосознанной кичливостью, рассеянностью или причудами. Ему прощают то, что он талантлив, потому, что он бывает смешон; и вам простят то, что вы красивы, потому, что вы держитесь просто. Женщина никогда не надоест даже великому человеку, если будет помнить, что он тоже человек.

Как же стать любимой? Давая тем, кого хотите пленить, веские основания быть довольными собой. Любовь начинается с радостного ощущения собственной силы, сочетающегося со счастьем другого человека. Нравиться – значит и даровать, и принимать. Вот что, незнакомка души моей (как говорят испанцы), хотелось бы мне вам ответить. Присовокуплю еще один – последний – совет, его дал Мериме своей незнакомке: «Никогда не говорите о себе ничего дурного. Это сделают ваши друзья». Прощайте.

О пределах нежности

Поль Валери превосходно рассуждал о многом, и в частности о любви; ему нравилось толковать о страстях, пользуясь математическими терминами: он вполне резонно считал, что контраст между точностью выражений и неуловимостью чувств порождает волнующее несоответствие. Особенно пришлась мне по вкусу одна его формула, которую я окрестил теоремой Валери: «Количество нежности, излучаемой и поглощаемой каждодневно, имеет предел».

Иначе говоря, ни один человек не способен жить весь день, а уж тем более недели или годы в атмосфере нежной страсти. Все утомляет, даже то, что тебя любят. Эту истину полезно напоминать, ибо многие молодые люди, равно как и старики, о ней, видимо, и не подозревают. Женщина упивается первыми восторгами любви; ее переполняет радость, когда ей с утра до вечера твердят, как она хороша собой, как остроумна, какое блаженство обладать ею, как чудесны ее речи; она вторит этим славословиям и уверяет своего партнера, что он – самый лучший и умный мужчина на свете, несравненный любовник, замечательный собеседник. И тому и другому это куда как приятно. Но что дальше? Возможности языка не безграничны. «Поначалу влюбленным легко разговаривать друг с другом… – заметил англичанин Стивенсон. – Я – это я, ты – это ты, а все другие не представляют интереса».

Можно на сто ладов повторять: «Я – это я, ты – это ты». Но не на сто тысяч! А впереди – бесконечная вереница дней.

– Как называется такой брачный союз, когда мужчина довольствуется одной женщиной? – спросил у американской студентки некий экзаменатор.

– Монотонный, – ответила она.

Дабы моногамия не обернулась монотонностью, нужно зорко следить за тем, чтобы нежность и формы ее выражения чередовались с чем-то иным. Любовную чету должны освежать «ветры с моря»: общение с другими людьми, общий труд, зрелища. Похвала трогает, рождаясь как бы невзначай, непроизвольно – из взаимопонимания, разделенного удовольствия; становясь непременным обрядом, она приедается.

У Октава Мирбо есть новелла, написанная в форме диалога двух влюбленных, которые каждый вечер встречаются в парке при свете луны. Чувствительный любовник шепчет голосом, еще более нежным, чем лунная ночь: «Взгляните… Вот та скамейка, о любезная скамейка!» Возлюбленная в отчаянии вздыхает: «Опять эта скамейка!» Будем же остерегаться скамеек, превратившихся в места для поклонения. Нежные слова, появившиеся и изливающиеся в самый момент проявления чувств, – прелестны. Нежность в затверженных выражениях раздражает.

Женщина агрессивная и всем недовольная быстро надоедает мужчине; но и женщина невзыскательная, простодушно всем восторгающаяся ненадолго сохранит свою власть над ним. Противоречие? Разумеется. Человек соткан из противоречий. То прилив, то отлив. «Он осужден постоянно переходить от судорог тревоги к оцепенению скуки», – говорит Вольтер. Так уж созданы многие представители рода человеческого, что они легко привыкают быть любимыми и не слишком дорожат чувством, в котором чересчур уверены.

Одна женщина сомневалась в чувствах мужчины и сосредоточила на нем все свои помыслы. Неожиданно она узнает, что он отвечает ей взаимностью. Она счастлива, но, повторяй он сутки напролет, что она – совершенство, ей, пожалуй, и надоест. Другой мужчина, не столь покладистый, возбуждает ее любопытство. Я знавал молоденькую девицу, которая с удовольствием пела перед гостями; она была очень хороша собой, и потому все превозносили ее до небес. Только один юноша хранил молчание.

– Ну а вы? – не выдержала она наконец. – Вам не нравится, как я пою?

– О, напротив! – ответил он. – Будь у вас еще и голос, это было бы просто замечательно.

Вот за него-то она и вышла замуж. Прощайте.

О неизменности человеческих чувств

Я вновь в театре; на этот раз, увы, вас там нет. Я огорчен за себя и за вас. Мне хочется крикнуть: «Браво, Руссен, вот славная комедия!» Одна сцена особенно позабавила публику. Некий юноша наградил ребенком секретаршу своего отца. У него ни положения, ни денег, она же умница и сама зарабатывает себе на жизнь. Он делает ей предложение и получает отказ. И тогда мать молодого отца горько жалуется: «Бедный мой мальчик, она его обольстила и бросила… Скомпрометировала и отказывается покрыть грех!»

Классическая ситуация навыворот. Но ведь в наши дни экономические взаимоотношения обоих полов частенько, так сказать, вывернуты наизнанку. Женщины зарабатывают гораздо больше, чем в прошлом. Они меньше зависят от желаний и прихотей мужчин. Во времена Бальзака лучше замужества трудно было что-то придумать, во времена Руссена – это еще вопрос. В «Непорочной» Филиппа Эриа юная девушка обращается к науке с просьбой помочь ей родить ребенка без помощи мужчины.

В действительности наука еще бессильна исполнить это необычное желание, хотя биологи уже приступили к весьма странным и опасным экспериментам. В своей книге «Прекрасный новый мир» Олдос Хаксли попробовал нарисовать, как именно будет появляться на свет потомство через сто лет. В этом лучшем из миров естественное зачатие исключается. Хирурги удаляют женщине яичники, они хранятся в надлежащей среде и по-прежнему вырабатывают яйцеклетки, оплодотворяемые осеменением. Один яичник может дать жизнь шестнадцати тысячам братьев и сестер – группами по девяносто шесть близнецов.

Любовь? Привязанность? Романтика отношений? Правители лучшего из миров испытывают глубокое презрение к этому обветшалому хламу. Им жаль бедняг из ХХ века, у которых были отцы, матери, мужья, возлюбленные. По их мнению, нечего удивляться, что люди прошлого были безумцами, злобными и ничтожными. Семья, страсти, соперничество приводили к столкновениям, к комплексам. Предки-горемыки волей-неволей все глубоко переживали, а постоянная острота чувств мешала им сохранять душевное равновесие. «Безликость, Похожесть, Невозмутимость» – вот триединый девиз мира, где нет любви.

К счастью, это всего лишь фантазия, и человечество не идет по этому пути. Человечество вообще изменяется куда меньше, чем думают. Оно как море: на поверхности бурлит, волнуется, но стоит погрузиться в пучину людских душ – и налицо неизменность важнейших человеческих чувств.

Что поет наша молодежь? Песню Превера и Косма: «Когда ты думаешь, когда ты полагаешь, что молодость твоя продлится вечно, о девочка, ты заблуждаешься жестоко!..» Откуда пришла эта тема? Из стихотворения Ронсара, которому уже четыре века:

Вкушайте юности услады!

Не ждите в старости отрады:

Краса поблекнет, как цветок[2].

Почти все мотивы поэтов Плеяды или, скажем, Мюссе все еще звучат и сегодня; на их основе можно было бы сочинить немало песен на любой вкус для Сен-Жермен-де-Пре. Поиграйте-ка в эту игру: она проста, занятна и пойдет вам на пользу. Незнакомка dе mi alma[3], вам следует на что-то решиться. Надменная секретарша из пьесы Руссена в конце концов выходит замуж за свою «жертву», а вы – все еще копия своих сестер из XVI столетия. Прощайте.

О необходимой мере кокетства

«Клевета, сударь! Вы просто не понимаете, чем решили пренебречь», – говорит один из персонажей «Севильского цирюльника». Меня частенько так и подмывает сказать слишком доверчивой и непосредственной в любви женщине: «Кокетство, сударыня! Вы просто не понимаете, к чему относитесь свысока». Кокетство было и есть поразительно мощное и опасное оружие. Этот набор искусных уловок, так внимательно изученный Мариво, заключается в том, чтобы сначала увлечь, затем оттолкнуть, сделать вид, будто что-то даришь, и тут же отнять. Результаты этой игры поразительны. И даже зная заранее обо всех этих ловушках, все равно попадешься.

Если хорошенько подумать, это вполне естественно. Без легкого кокетства, порождающего первую робкую надежду, у большинства людей любовь не просыпается. «Любить – значит испытывать волнение при мысли о некоей возможности, которая затем перерастает в потребность, настойчивое желание, навязчивую идею». Пока нам кажется совершенно невозможным понравиться такому-то мужчине (или такой-то женщине), мы и не думаем о нем (или о ней). Не терзаетесь же вы оттого, что вы не королева Англии. Всякий мужчина находит, что Грета Гарбо и Мишель Морган на редкость красивы, и восторгается ими, но ему и в голову не приходит убиваться от любви к ним. Для своих бесчисленных поклонников они всего лишь образы, живущие на экране. И не сулят никаких возможностей.

Но стоит нам только принять на свой счет чей-либо взор, улыбку, фразу, жест, как воображение помимо нашей воли уже рисует нам скрывающиеся за ними возможности. Эта женщина дала нам повод – пусть небольшой – надеяться? С этой минуты мы уже во власти сомнений. И вопрошаем себя: «Вправду ли она интересуется мною? А ну как она меня полюбит? Невероятно. И все же ее поведение…» Короче, как говаривал Стендаль, мы «кристаллизуемся» на мысли о ней, другими словами, в мечтах расцвечиваем ее всеми красками, подобно тому как кристаллы соли в копях Зальцбурга заставляют переливаться все предметы, которые туда помещают.

Мало-помалу желание превращается в наваждение, в навязчивую идею. Кокетке, которой хочется продлить это наваждение и «свести мужчину с ума», достаточно прибегнуть к старой как род людской тактике: убежать, дав перед этим понять, что она не имеет ничего против преследования, отказать, оставляя, однако, проблеск надежды: «Возможно, завтра я буду ваша». И уж тогда незадачливые мужчины последуют за нею хоть на край света.

Эти уловки достойны осуждения, если кокетка употребляет их, дабы вывести из равновесия многочисленных воздыхателей. Такое поведение непременно заставит ее быть нервной и обманывать, разве только она чертовски ловка и умудрится, никому не уступая, не задеть самолюбия мужчин. Но и записная кокетка рискует в конце концов исчерпать терпение своих обожателей. Она, как Селимена у Мольера, погнавшись за несколькими зайцами сразу, в конечном счете не поймает ни одного.

Раз вы не можете в счастливой стороне,

Как все нашел я в вас, все обрести во мне, —

Прощайте навсегда! Как тягостную ношу,

С восторгом наконец я ваши цепи сброшу[4].

Напротив, кокетство совершенно невинно и даже необходимо, если его цель – сохранить привязанность мужчины, которого любят. В этом случае женщина в глубине души не испытывает никакого желания кокетничать. «Величайшее чудо любви в том, что она исцеляет от кокетства». По-настоящему влюбленной женщине приятно отдаваться без оглядки и притворства, часто с возвышенным великодушием. Однако случается, что женщина вынуждена слегка помучить того, кого любит, так как он принадлежит к числу тех мужчин, которые не могут жить не страдая и которых удерживает сомнение.

Тогда даже целомудренной, но влюбленной женщине не зазорно притвориться кокеткой, дабы не потерять привязанность мужчины, подобно тому как сестре милосердия приходится иногда в интересах больного быть безжалостной. Укол болезнен, но целителен. Ревность мучительна, но она укрепляет чувство. Если вы, моя незнакомка, когда-либо позволите мне узнать вас, не будьте кокеткой. Не то я непременно попадусь в сети, как и всякий другой. Прощайте.

О даме, которая все знает

– Как! Вы мой сосед, доктор?

– Да, один из двух ваших соседей, сударыня.

– Я в восторге, доктор; мне давно уже не удавалось спокойно поболтать с вами.

– Я тоже очень рад.

– Мне надобно получить у вас уйму советов, доктор… Это не будет вам в тягость?

– Говоря по правде, сударыня…

– Прежде всего моя бессонница… Помните, какая у меня бессонница? Но что я вижу, доктор? Вы принимаетесь за суп?

– А почему бы нет?

– Да вы с ума сошли! Нет ничего вреднее для здоровья, чем поток жидкости в начале трапезы…

– Помилуйте, сударыня…

– Отставьте подальше этот крепкий бульон, доктор, прошу вас, и давайте-ка вместе изучим меню… Семга годится… в рыбе много белков. Пулярка тоже… Так-так, нужный нам витамин A мы получим с маслом; витамин C – с фруктами… Вот витамина B вовсе нет… Какая досада! Вы не находите, доктор?

– На нет и суда нет.

– Скажите, доктор, сколько нужно ежедневно калорий женщине, которая, как я, ведет деятельный образ жизни?

– Точно не скажу, сударыня… Это не имеет ровно никакого значения.

– Как это не имеет никакого значения? Вы еще, пожалуй, скажете, что уголь не имеет никакого значения для паровоза, а бензин – для автомобиля!.. Я веду такой же образ жизни, как мужчины, и мне необходимы три тысячи калорий, не то я захирею.

– Вы их подсчитываете, сударыня?

– Подсчитываю ли я их!.. Вы, видно, шутите, доктор?… У меня всегда с собой таблица… (Открывает сумочку.) Смотрите, доктор… Ветчина – тысяча семьсот пятьдесят калорий в килограмме… Цыпленок – тысяча пятьсот… Молоко – семьсот…

– Превосходно. Но как узнать, сколько весит это крылышко цыпленка?

– Дома я требую взвешивать все порции. Тут, в гостях, я прикидываю на глазок… (Она издает вопль.) Ах, доктор!

– Что с вами, сударыня?

– Умоляю вас, остановитесь!.. Это так же непереносимо, как скрежет ножа, как фальшивая нота, как…

– Да что я сделал, сударыня?

– Доктор, вы смешиваете белки с углеводами… Ах, доктор, остановитесь!..

– Эх! Шут меня побери, я ем то, что мне подают…

– Вы! Знаменитый врач!.. Но ведь вы прекрасно знаете, доктор, что обычная трапеза рядового француза – бифштекс с картофелем – это самый опасный яд, какой только можно приготовить!

– И тем не менее рядовой француз благополучно здравствует…

– Доктор, да вы сущий еретик… Я с вами больше не разговариваю… (Чуть слышно.) А кто мой другой сосед? Я слышала его фамилию, но он мне незнаком.

– Это важный чиновник из министерства финансов, сударыня.

– Правда? Как интересно! (Энергично поворачивается направо.) Как там наш бюджет, сударь? Вы уже свели концы с концами?

– Ах, сударыня, смилуйтесь… Я сегодня битых восемь часов говорил о бюджете… И надеялся, что хоть за обедом получу передышку.

– Передышку!.. Мы вам дадим ее тогда, когда вы утрясете наши дела… И ведь это так просто.

– Так просто, сударыня?

– Проще простого… Наш бюджет составляет четыре триллиона?

– Да, приблизительно так…

– Превосходно… Урежьте все расходы на двадцать процентов…

(Врач и финансист, точно сообщники, обмениваются за спиной дамы-всезнайки взглядом, полным отчаяния.)

У вас, моя драгоценная, хватает здравого смысла ничего не знать. Вот почему вы все угадываете. Прощайте.

Об одной молоденькой девушке

– Покорить мужчину… – говорит она. – Но женщине не дано покорять. Она – существо пассивное. Она ждет нежных признаний… Или обидных слов. Не ей же проявлять инициативу.

– Вы описываете видимость, а не реальность, – возражаю я. – Бернард Шоу уже давно написал, что если женщина и ждет нежных признаний, то так же, как паук ждет муху.

– Паук ткет паутину, – отвечает она, – а что, по-вашему, делать бедной девушке? Она или нравится, или нет. Коли она не нравится, ее жалкие старания не способны преобразить чувства мужчины. Думаю, она скорее добьется обратного: ничто так не раздражает юношу, как притязания девушки, к которой он равнодушен. Женщина, которая сама себя навязывает и делает первый шаг, добьется презрения мужчины, но не его любви.

– Это было бы верно, – говорю я, – если бы женщина действовала неумело и было бы очевидно, что инициатива исходит от нее; но искусство как раз в том и заключается, чтобы сделать первые шаги незаметно. «Она бежит под сень плакучих ив, но хочет, чтобы ее увидели…» Отступая, заманить противника – вот старая, проверенная военная хитрость, она немало послужила и девицам, и солдатам.

– Это и в самом деле испытанная хитрость, – соглашается она, – но, если у неприятеля нет ни малейшего желания преследовать меня, мое бегство ни к чему не приведет, я так и останусь в одиночестве под сенью плакучих ив.

– Вот тут-то вы, женщины, и должны постараться пробудить в мужчине желание преследовать вас. Для этого разработана целая тактика, и вам она знакома лучше, нежели мне. Надо ему кое-что позволить, притвориться, будто он вас сильно занимает, потом неожиданно «все поломать» и решительно запретить ему то, что еще вчера он считал прочно завоеванным. Контрастный душ – встряска суровая, но под ним и любовь, и желание растут как на дрожжах.

– Вам-то легко говорить, – возражает она, – но такая тактика предполагает, во-первых, хладнокровие у той, что приводит замысел в исполнение (а как подвергнуть испытанию человека, чей голос заставляет вас трепетать?); во-вторых, необходимо, чтобы испытуемый мужчина уже начал обращать на нас внимание. В противном случае катайте сколько хотите клубок ниток, котенок отказывается играть.

– Ни за что не поверю, – говорю я, – что молоденькая и хорошенькая девушка не в силах заставить мужчину обратить на нее внимание; для начала достаточно завести речь о нем самом. Большинство представителей сильного пола кичатся своей специальностью. Терпеливо выслушивайте их разглагольствования о профессии и о них самих – этого вполне достаточно, чтобы они сочли вас умницей и почувствовали желание снова увидеться с вами.

– Стало быть, надо уметь и поскучать?

– А как же, – подтверждаю я. – Это уж само собой разумеется. Касается ли дело мужчин или женщин, любви или политики, в этом мире преуспеет тот, кто умеет и поскучать.

– Ну, тогда я предпочитаю не преуспевать, – замечает моя собеседница.

– Я тоже, – соглашаюсь я, – и, Бог свидетель, уж в этом-то мы с вами преуспеем.

Вот такой разговор, querida[5], произошел у меня вчера с одной молоденькой девушкой. Ничего не поделаешь! Вас ведь рядом не было, а жить-то все-таки нужно. Прощайте.

О мужской половине рода человеческого

На днях я прочел в одной американской газете статью, которая бы вас позабавила. В ней одна американка обращается к своим сестрам, женщинам. «Вы сетуете на то, – пишет она, – что не можете найти себе мужа? Вы не обладаете той неотразимой красотой, к какой Голливуд, увы, приохотил наших мужчин? Вы ведете замкнутый образ жизни, редко бываете в обществе? Словом, у вас почти нет знакомых мужчин, а те, среди которых мог бы оказаться ваш избранник, не обращают на вас внимания?

Позвольте же дать вам несколько советов, которые мне самой очень пригодились. Я полагаю, что вы, как и многие из нас, живете в небольшом коттедже; вокруг – лужайка, неподалеку – другие такие же дома. По соседству с вами, без сомнения, обитает несколько холостяков.

– Ну конечно! – скажете вы мне. – Да только им и дела до меня нет.

– Так-так! Тут-то как раз и подойдет первый мой совет. Приставьте к стене своего домика лестницу; влезьте на крышу и принимайтесь за установку телевизионной антенны. Этого довольно. Тотчас же к вам устремятся, точно шершни, привлеченные горшочком меда, все мужчины, живущие окрест. Почему? Потому что они обожают технику, любят что-нибудь мастерить, потому что все они считают себя умелыми и искусными… а главное, потому, что им доставляет огромное удовольствие показать женщине свое превосходство.

– Да нет же! – скажут они вам. – Вы не знаете, как за это взяться. Позвольте-ка сделаю я…

Вы, разумеется, соглашаетесь и с восторгом взираете на то, как они работают. Вот вам и новые друзья, которые к тому же признательны вам за то, что вы дали им случай блеснуть.

Для стрижки газона, – продолжает американка, – у меня имеется каток с электрическим мотором; я без труда управляюсь с ним, двигаясь вдоль лужайки. До тех пор пока все в порядке, ни один мужчина не появляется на горизонте. Стоит же мне захотеть, чтобы соседи мною заинтересовались, нет ничего проще – я вывожу мотор из строя и делаю вид, будто озабоченно ищу причину поломки. Тут же справа от меня появляется один мужчина, вооруженный клещами, а слева другой, с ящиком инструментов в руках. Вот наши механики и в западне.

Та же самая игра на автостраде. Остановитесь, поднимите капот машины и наклонитесь с растерянным видом над свечами. Другие шершни, охочие до похвал, в свой черед остановятся и предложат вам свои неоценимые услуги. Имейте, однако, в виду, что замена колеса или накачивание шины для них занятие малопривлекательное. Эта работа хоть и не хитрая, но зато трудоемкая и почета не сулит. А для мужчины, владыки мира, самое главное – выказать свое всемогущество перед смиренными женщинами. Сколько подходящих женихов в одиночестве катят по дорогам и, сами того не подозревая, желают только одного – найти себе спутницу жизни вроде вас – простодушную, несведущую и готовую восхищаться ими! Дорога к сердцу мужчины, как вехами, отмечена автомашинами».

Я полагаю, что эти советы и впрямь полезны, когда речь идет об американцах. Будут ли они столь же действенны применительно к французам? Пожалуй, нет; но у нас есть свои уязвимые места. Нам нравится восхищать речами и звонкими фразами. Попросить профессионального совета у финансиста, политического деятеля, ученого – один из способов покорить мужчину, и он так же рассчитан на неистребимое тщеславие мужской половины рода человеческого. Уроки ходьбы на лыжах, уроки плавания – превосходные силки для мужчин-спортсменов.

Гете в свое время заметил, что нет ничего привлекательнее, чем занятия молодого человека с девушкой: ей нравится узнавать, а ему обучать. Это верно и по сей день. Сколько романов завязывается за переводами из латыни или за решением задачи по физике, когда пушистые волосы молоденькой ученицы касаются щеки ее юного наставника! Попросить, чтобы вам разъяснили сложную философскую проблему, слушать объяснение с задумчивым видом, повернув головку так, как вам особенно идет, затем проникновенно сказать, что вы все поняли, – кто способен устоять перед этим! Во Франции путь к сердцу мужчины проходит через его ум. Отыщу ли я путь к вашему сердцу? Прощайте.

О любви и браке во Франции

Чтобы лучше понять, каковы взгляды французов и француженок на любовь и брак, следует прежде вспомнить историю нежных чувств в нашей стране. В ней легко обнаружить два течения.

Первое, мощное течение – любовь возвышенная. Именно во Франции в средние века родилась куртуазная любовь. Поклонение женщине, желание ей понравиться, слагая песни и стихи (трубадуры) или совершая подвиги (рыцари), – неотъемлемые черты элиты французского общества той поры. Ни одна литература не придавала такого значения любви и страсти.

Однако наряду с этим течением существовало второе, весьма распространенное. Его описывает Рабле. Любовь плотская, чувственная выступает тут крупным планом. Брак при этом скорее вопрос не чувства, а лишь удобная форма совместной жизни, позволяющая растить детей и блюсти обоюдные интересы. У Мольера, например, муж – немного смешной персонаж, которого жена, если может, обманывает и который сам ищет любовных похождений на стороне.

В XIX веке господство зажиточной буржуазии, придававшей огромное значение деньгам и передаче их по наследству, привело к тому, что брак превратился в сделку, как это видно из книг Бальзака. В таком браке любовь могла родиться позднее – в ходе совместной жизни – из взаимных обязанностей супругов, вследствие сходства темпераментов, но это не считалось необходимым. Встречались и удачные браки, возникшие на основе трезвого расчета. Родители и нотариусы договаривались о приданом и об условиях брачного контракта прежде, чем молодые люди знакомились друг с другом.

Сегодня мы все это переменили. Состояние теперь уже не играет определяющей роли при выборе спутника жизни, так как образованная жена, которая служит, или муж с хорошей специальностью ценятся несравненно больше, чем приданое, чья стоимость может резко упасть. Возвышенные чувства, тяга к романтической любви – наследие прошлых веков – также утратили былое могущество. Почему? Во-первых, потому, что женщина, добившись равноправия, перестала быть для мужчины недосягаемым, таинственным божеством, а стала товарищем; во-вторых, потому, что молоденькие девушки теперь немало знают о физической стороне любви и более верно и здраво смотрят на любовь и на брак.

Нельзя сказать, что юноши и девушки совсем не стремятся к любви; но они ищут ее в прочном браке. Они с опаской относятся к браку по страстной любви, так как знают – страсть недолговечна. Во времена Мольера брак знаменовал собою конец любви. Сегодня он – лишь ее начало. Удачный союз двоих сегодня более тесен, чем когда-либо, ибо это одновременно союз плоти, души и интеллекта. Во времена Бальзака мужа, влюбленного в свою жену, находили смешным. Сегодня развращенности больше на страницах романов, чем в жизни. Нынешний мир не прост, жизнь требует полной отдачи и от мужчин, и от женщин, а потому все больше и больше брак, скрепленный дружбой, взаимным тяготением и душевной привязанностью, представляется француженкам лучшим решением проблемы любви. Прощайте.

Об относительности несчастий

Женщина, к которой я очень привязан, порвала вчера свое бархатное платье. Целый вечер длилась мучительная драма. Прежде всего она не могла понять, каким образом возникла эта широкая поперечная прореха. Она допускала, что юбка была слишком узкой и при ходьбе… И все же до чего жестока судьба! Ведь то был ее самый очаровательный наряд, последний из тех, что она решилась заказать знаменитому портному. Беда была непоправима.

– А почему бы не заштопать его?

– Ох уж эти мужчины! Ничего-то они не смыслят. Ведь шов сразу бросится в глаза.

– Купите немного черного бархата и замените полосу по всей ширине.

– Ну что вы говорите! Два куска бархата одного цвета всегда хоть немного да отличаются по оттенку. Черный бархат, который побывал в носке, приобретает зеленоватый отблеск. Это будет ужасно. Все мои приятельницы тут же всё заметят, и пересудам не будет конца.

– Микеланджело умел извлекать пользу из прожилок и трещин в глыбе мрамора, которую получал для ваяния. Он обращал эти изъяны материала в дополнительный источник красоты. Пусть же и вас вдохновит эта дыра. Проявите изобретательность, пустите сюда кусок совсем другой ткани. Подумают, что вы сделали это намеренно, и это вызовет восхищение.

– Какая наивность! Деталь, противоречащая целому, не оскорбит взора лишь в том случае, если какая-нибудь отделка того же тона и стиля будет напоминать о ней в другом месте – на отворотах жакета, на воротнике или на поясе. Но эта одинокая полоса… Нелепость! И разве могу я носить заштопанное платье?

Словом, мне пришлось согласиться с тем, что беда непоправима. И тогда утешитель уступил место моралисту.

– Пусть так! – воскликнул я. – И впрямь случилось несчастье. Но согласитесь по крайней мере, что это не худшая из бед. У вас порвалось платье? Примите заверения в моем глубоком сочувствии, но подумайте о том, что у вас мог быть пропорот живот или искромсано лицо во время автомобильной аварии; подумайте о том, что вы могли подхватить воспаление легких или отравиться, а ведь здоровье для вас важнее, чем одежда; подумайте о том, что вы могли лишиться не бархатного платья, а сразу нескольких друзей; подумайте, наконец, и о том, что мы живем в грозное время, что может разразиться война и тогда вас могут задержать, бросить в тюрьму, выслать, убить, разорвать на части, испепелить. Вспомните о том, что в тысяча девятьсот сороковом году вы потеряли не какое-то там тряпье, а все, что у вас было, причем встретили эту беду с мужеством, которым я до сих восхищаюсь…

– К чему вы клоните?

– Всего-навсего к тому, что человеческая жизнь трудна, бархат рвется, а люди умирают, что это весьма печально, но надо понимать, что несчастья бывают разного рода. «Я охотно возьму в свои руки защиту их нужд, – говорил Монтень, – но не хочу, чтобы эти нужды сидели у меня в печенках или стояли поперек горла». Он подразумевал: «Я, мэр города Бордо, охотно возьмусь исправить ущерб, причиненный вашей казне. Но я не хочу губить свое здоровье, убиваясь по этому поводу». Эти слова вполне применимы и к вашему случаю. Я охотно оплачу новое платье, но отказываюсь рассматривать утрату как национальную или вселенскую катастрофу.

Не переворачивайте же вверх дном, о моя незнакомая подруга, пирамиду горестей и не ставьте на одну доску подгоревший пирог, прохудившиеся чулки, гонения на ни в чем не повинных людей и цивилизацию, оказавшуюся под угрозой. Прощайте.

О детской впечатлительности

Взрослые слишком часто живут рядом с миром детей, не пытаясь понять его. А ребенок между тем пристально наблюдает за миром своих родителей; он старается постичь и оценить его; фразы, неосторожно произнесенные в присутствии малыша, подхватываются им, по-своему истолковываются и создают определенную картину мира, которая надолго сохранится в его воображении. Одна женщина говорит при своем восьмилетнем сыне: «Я скорее жена, нежели мать». Этим, сама того не желая, она, быть может, наносит ему рану, которая будет кровоточить чуть ли не всю его жизнь.

Преувеличение? Не думаю. Пессимистическое представление о мире, сложившееся у ребенка в детстве, возможно, в дальнейшем изменится к лучшему. Но процесс этот будет протекать мучительно и медленно. Напротив, если родителям удалось в ту пору, когда у ребенка еще только пробуждается сознание, внушить ему веру в незлобивость и отзывчивость людей, они тем самым помогли своим сыновьям или дочерям вырасти счастливыми. Различные события могут затем разочаровать тех, у кого было счастливое детство, раньше или позже они столкнутся с трагическими сторонами бытия и жестокими сторонами человеческой натуры. Но против ожидания лучше перенесет всевозможные невзгоды как раз тот, чье детство было безмятежно и прошло в атмосфере любви и доверия к окружающим.

Мы произносим при детях фразы, которым не придаем значения, но им-то они представляются полными скрытого смысла. Одна учительница как-то поведала мне такую историю. Она попросила свою маленькую ученицу: «Раздвинь шторы, дай-ка появиться свету в нашей комнате». Та застыла в нерешительности.

– Я боюсь…

– Боишься? А почему?

– Но видите ли… Я прочла в Священном Писании, что едва Рахиль дала появиться на свет Вениамину, как тут же умерла.

Один мальчик постоянно слышал, как у них в доме называли каминные часы «Мария Антуанетта», а мебель в гостиной – «Людовик Шестнадцатый», и решил, что эти часы зовут Мария Антуанетта подобно тому, как его самого зовут Франсуа. Можно себе представить, какие причудливые образы возникнут в его воображении, когда на первых же уроках французской истории имена, обозначавшие для него предметы домашнего обихода, смешаются с кровавыми и печальными событиями.

Сколько невысказанных опасений, сколько невообразимых понятий роится в детских головках! Я вспоминаю, что, когда мне было лет пять или шесть, в наш городок приехала на гастроли театральная труппа и повсюду были расклеены афиши с названием спектакля «Сюрпризы развода». Я не знал тогда, что значит слово «развод», но смутное предчувствие подсказывало мне, что это одно из тех запретных, притягательных и опасных слов, что приоткрывают завесу над тайнами взрослых. И вот в тот самый день, когда приехала эта труппа, городской парикмахер в приступе ревности несколько раз выстрелил из револьвера в свою жену. Об этом случае рассказали при мне. Каким образом возникла тогда в моем детском сознании связь между этими двумя столь далекими друг от друга фактами? Точно уж не помню. Но еще очень долго я думал, что развод – это такое преступление, когда муж убивает свою виновную жену, и что совершается оно прямо на глазах у зрителей на сцене театра в Пон-де-л’Эр.

Разумеется, и самые чуткие родители не в силах помешать зарождению сверхъестественных представлений и наивных догадок в головах их детей. Известно, что жизненный опыт так просто не передается, каждый самостоятельно усваивает уроки жизни, но остерегайтесь по крайней мере давать ребенку опасную пищу для воображения. Мы избавим своих детей от тяжелых переживаний, если будем все время помнить о том, что они обладают обостренным любопытством и гораздо впечатлительнее нас. Это – урок для матерей. Прощайте.

О правилах игры

Не знаю, слушаете ли вы иногда по радио передачу «Субботняя беседа». В ней участвуют Арман Салакру, Ролан Манюэль, Андре Шамсон, Клод Мориак и ваш покорный слуга. Мы говорим обо всем: о театре, о книжных новинках, полотнах художников, концертах и о самих себе. Словом, это настоящая беседа, заранее не отрепетированная, такая, какую могли бы вести пятеро друзей за чашкой кофе. Сам я получаю от нее истинное наслаждение и всякий раз с радостью встречаюсь перед микрофоном с моими собеседниками. Ален говаривал, что дружба часто возникает в силу обстоятельств: в лицее, в полку; эти непременные встречи тоже сдружили нас.

На днях Клод Мориак выдвинул тезис, на мой взгляд, верный. «Куртуазная любовь, описанная в рыцарских романах, – говорил он, – это своеобразная игра, правила которой ничуть не изменились со времен средневековых трактатов о любви. Они те же и в произведениях XVII века – в «Астрее», и в «Принцессе Клевской», и в произведениях романтиков, хотя и выражены там с большим пафосом; они же определяют поступки и речи Свана у Марселя Пруста. Традиция эта требует, чтобы любящие ревниво относились не только к телу, но и к помыслам друг друга; чтобы малейшее облачко на челе возлюбленной будило тревогу; чтобы всякая фраза любимого существа тщательно обдумывалась, а всякий поступок истолковывался; чтобы при одной мысли об измене человек бледнел. Мольер потешался над подобным выражением чувств; Пруст жалел страдальцев; однако несколько веков и писатели, и читающая публика не подвергали сомнению сами правила. В наши дни появилось новое влияние: молодые авторы уже не приемлют старых правил игры; это не значит, что они утратили интерес к этой теме, просто они изменили свод правил. О какой ревности может идти речь, когда женское тело доступно всеобщему обозрению на пляжах…»

Тут я прервал Мориака, чтобы процитировать одно из писем Виктора Гюго к невесте, которое и впрямь не могло бы быть написано в наши дни. В этом письме он сурово упрекает ее за то, что, боясь запачкать на улице платье, она слегка приподняла его и невольно приоткрыла свою лодыжку; это привело Гюго в такую ярость, что он был способен убить случайного прохожего, бросившего взгляд на ее белоснежный чулок, или наложить на себя руки. Правила игры для молодых писателей, кажется, таковы, что полностью исключают какую-либо ревность и позволяют цинично рассуждать об амурных похождениях той, которую любят. Все это никак не совместимо с требованиями куртуазной любви. Ибо это неповторимое чувство, возможное лишь «между двумя абонентами», как выражаются телефонисты, – удел только двоих.

На деле во второй половине современного романа влюбленные, как правило, открывают для себя любовь. Они как бы нехотя признают прелесть верности, сладость привязанности и даже терзания ревности. Но более сдержанные, чем герои у романтиков и даже у Пруста, они говорят о своих чувствах с деланым равнодушием и некоторой долей иронии, во всяком случае, так это выглядит на словах. Они относятся к Амуру с юмором. Это причудливое сочетание не лишено своей прелести.

Внове ли это? Я в этом не слишком уверен. Правила игры, начиная с госпожи де Лафайет и до Луизы Вильморен, никогда не были такими уж строгими. Англосаксы давным-давно отказались от открытого выражения своих самых пылких чувств.

Наряду с традицией куртуазной любви можно обнаружить и другую, идущую от эпохи Возрождения. Любовные истории в произведениях Бенвенуто Челлини и даже Ронсара выглядят не слишком-то романтически. Иные герои Стендаля или (в наши дни) Монтерлана следуют правилам любовной игры эпохи Возрождения, а не средневековых трактатов о любви. Эти правила нередко менялись, они будут меняться и в дальнейшем. Я жду от нынешнего молодого писателя нового «Адольфа» и нового «Свана». И предрекаю ему большой успех.

Ибо если правила игры и меняются, то ставка остается прежней. Ставка эта – вы, моя драгоценная. Прощайте.

Умение использовать смешные черты

Замечали ли вы, незнакомка души моей, что наши недостатки могут нравиться не меньше, чем достоинства? А порою даже и больше? Ведь достоинства, возвышая вас, унижают другого, между тем как недостатки, позволяя другим беззлобно посмеяться над вами, поднимают их в собственных глазах. Женщине прощают болтливость – ей не прощают ее правоту. Байрон оставил свою жену, которую он именовал «принцессой параллелограммов», ибо она была слишком проницательна и умна. Греки недолюбливали Аристида именно за то, что все называли его Справедливым.

В своем произведении «Увиденные факты» Виктор Гюго рассказывает о некоем господине де Сальванди, чья политическая карьера была блистательна. Он сделался министром, академиком, посланником, был награжден большим крестом ордена Почетного легиона. Вы скажете: все это не бог весть что; но он ко всему еще пользовался успехом у женщин, а это уже многого стоит. Так вот, когда этот Сальванди впервые появился в свете, куда его ввела госпожа Гайль, знаменитая Софи Гэ воскликнула: «Но, дорогая, в вашем милом юноше так много смешного! Нужно заняться его манерами». «Боже упаси! – вскричала госпожа Гайль. – Не лишайте его своеобразия! Что же у него тогда останется? Ведь именно оно-то и приведет его к успеху…» Будущее подтвердило правоту госпожи Гайль.

Анри де Жувенель когда-то рассказывал мне, что в молодости, когда он был журналистом, его поразили первые шаги в парламенте депутата от Кальвадоса, некоего Анри Шерона. У этого Шерона был большой живот, борода, и он носил старомодный сюртук; влезая на стол, он громко распевал «Марсельезу» и произносил высокопарные речи. Клемансо назначил его помощником военного министра, Шерон немедленно начал объезжать казармы и пробовать солдатскую пищу. Журналисты потешались над ним; Жувенель подумал, что будет занятно написать о нем статью, и решил повидать Шерона. Тот встретил его с вызывающим видом.

– Знаю, молодой человек! – воскликнул он. – Вы пожаловали, чтобы удостовериться в том, что я смешон… Ну как? Удостоверились?… Да, я смешон… Но смешон-то я намеренно, ибо – запомните, молодой человек, – в этой завистливой стране казаться смешным – единственный безопасный способ прославиться.

Эти слова восхитили бы Стендаля. Но не обязательно казаться смешным, вы, наверное, и сами замечали, что некоторые причуды, оригинальная манера одеваться приносят мужчине или женщине больше славы, нежели талант. Тысячам людей, в жизни не читавшим Андре Жида, были знакомы его мексиканские фетровые шляпы и короткий плащ. Уинстон Черчилль – великий оратор, но он хорошо знал людей и весьма умело обыгрывал свою диковинную шляпу, непомерно толстые сигары, галстуки бабочкой и пальцы, раздвинутые буквой «V». Я знавал некоего французского посла в Лондоне, который не мог произнести ни слова по-английски, но зато носил галстук в горошек, завязанный пышным бантом, что необыкновенно умиляло англичан. И он долго сохранял свой пост.

Последите за людьми, обедающими в ресторане. Кого лучше всего обслужат, кого будут усердно обхаживать метрдотели? Человека положительного, всем довольного? Вовсе нет. Клиента с причудами. Быть требовательным – значит заинтересовать людей. Мораль: держите себя естественно и, если вам это присуще, чуть картинно. Вам будут за это признательны. Прощайте.

О сценах

Делаете ли вы сцены своему мужу и друзьям, сударыня? Хотя у вас вид Минервы, я крайне удивлюсь, если вы к ним не прибегаете. Сцена – излюбленное оружие женщины. Она позволяет им разом, путем короткой эмоциональной вспышки, полной негодования, добиться того, о чем бы они в спокойном состоянии тщетно просили целые месяцы и годы. Тем не менее они должны приноравливаться к мужчине, с которым имеют дело.

Встречаются такие легковозбудимые мужчины, которые получают от ссор удовольствие и могут своим поведением перещеголять даже женщину. Та же запальчивость сквозит в их ответах. Такие ссоры не обходятся без взаимных грубостей. После скандала накал слабеет, на душе у обоих становится легче и примирение бывает довольно нежным. Я знаю немало женщин, которые, устраивая сцены, не страшатся и побоев. Они даже втайне жаждут их, но ни за что в том не признаются. «Ну а если мне нравится, чтобы меня поколотили?» – вот ключ к этой непостижимой загадке. У женщин, ценящих в мужчине прежде всего силу – духовную и телесную, – оплеуха, которую им закатили, только подогревает чувство.

– Какая мерзость! – воскликнете вы. – Мужчина, поднявший на меня руку, перестал бы для меня существовать.

Вы искренне так думаете, но для полной уверенности вам нужно бы испытать себя. Если ваше омерзение подтвердится, это значит, что гордость в вас сильнее, чем чувственность.

Нормальный мужчина терпеть не может сцен. Они ставят его в унизительное положение, ибо он при этом, как правило, теряет инициативу. А и может ли уравновешенный супруг успешно противостоять разъяренной пифии, которая со своего треножника обрушивает на него поток брани? Многие мужчины, стоит только разразиться буре, предпочитают удалиться или, развернув газету, перестают обращать внимание на происходящее.

Следует помнить, что бездарно разыгранная сцена быстро надоедает.

Уже само слово сцена нам многое объясняет. Оно позаимствовано у актеров. Для того чтобы произвести эффект, она должна быть мастерски разыграна. Начавши с пустяков, только потому, что накопившееся раздражение требовало выхода, сцена должна постепенно набирать силу, питаясь всеми тягостными воспоминаниями, пополняясь давнишними обидами, наполняя все вокруг рыданиями. Затем – в подходящий момент – должен произойти перелом: стенания пошли на убыль, им на смену пришли задумчивость и тихая грусть, вот уже появилась первая улыбка, и венец всему – взрыв сладострастия.

– Но чтобы так разыграть сцену, женщина должна действовать по заранее обдуманному плану и все время владеть собой…

Вы правы, сударыня. Ничего не поделаешь – театр! Талантливая актриса постоянно отдает себе отчет в том, что говорит и делает. Лучшие сцены – те, которые устраивают намеренно и тонко разыгрывают. Не только женщины владеют этим искусством. Выдающиеся полководцы – Наполеон, Лиоте – редко впадали в гнев, лишь тогда, когда полагали это необходимым. Но уж тогда их ярость сокрушала все преграды! Лиоте в приступе гнева швырял наземь свое маршальское кепи и топтал его. В подобные дни он еще утром говорил своему ординарцу:

– Подай-ка мне мое старое кепи.

Берите с него пример. Берегите свое возмущение для важных обстоятельств: будьте пастырем ваших слез. Сцены только тогда эффективны, когда редки. В странах, где грозы гремят чуть ли не каждый день, на них никто не обращает внимания. Не стану приводить в пример самого себя. По натуре я малораздражителен, однако и я раз или два в год выхожу из себя, когда слишком уж возмутительная несправедливость или нелепость лишает меня обычного спокойствия. В такие дни мне все вокруг уступают. Неожиданность – один из залогов победы. Меньше сцен, сударыня, но с большим блеском! Прощайте.

О золотом гвозде

Наконец-то вы мне ответили! О, разумеется, не назвав себя. Незнакомка по-прежнему остается для меня незнакомкой. Но мне теперь знаком по крайней мере ваш почерк, и он мне нравится. Прямые, четкие, разборчивые буквы – почерк порядочного человека. И порядочной женщины? Возможно! Но в своем письме вы задаете мне необычный вопрос.

«Уже пять лет, – пишете вы, – у меня есть нежный и умный друг. Он бывает у меня почти каждый день, советует, какие книги читать, что смотреть в театре, словом, заполняет мой досуг самым приятным образом. Мы никогда не переходили границ дружбы; у меня нет желания стать его любовницей, однако он добивается этого, настаивает, просто терзает меня; он утверждает, что во мне больше гордыни, чем страсти, что он невыносимо страдает, что так дольше продолжаться не может и он в конце концов перестанет видеться со мною. Следует ли уступить этому шантажу? Слово гадкое, но точное, ибо он прекрасно знает, что его дружба мне необходима. Видимо, он недостаточно ценит мою дружбу, раз добивается чего-то другого?…»

Не знаю, сударыня, читали ли вы повесть «Золотой гвоздь» Сент-Бёва. Он написал ее, чтобы покорить женщину, по отношению к которой находился в том же положении, в каком находится ваш друг по отношению к вам. Прелестная молодая женщина, слегка походившая на Диану-охотницу, не имевшая детей, выглядевшая моложе своих лет, обрекала его на муку, отказывая в последнем даре любви; он искусными доводами стремился добиться столь вожделенной милости. «Обладать к тридцати пяти – сорока годам – пусть всего лишь раз – женщиной, которую ты давно знаешь и любишь, – это то, что я называю вбить вместе золотой гвоздь дружбы».

Сент-Бёв считал, что нежность, скрепленная этим «золотым гвоздем», сохраняется затем на протяжении всей жизни надежнее, чем чувство, основанное просто на признательности, дружеской привязанности или общности интересов. В подтверждение своего мнения он приводил слова одного превосходного писателя XVIII века: «После интимной близости, длившейся какие-нибудь четверть часа, между двумя людьми, питающими даже не любовь, а хотя бы тяготение друг к другу, возникает такое доверие, такая легкость общения, такое нежное внимание друг к другу, какие не появятся и после десятилетней прочной дружбы».

Эта проблема «золотого гвоздя» стоит теперь и перед вами, сударыня. Насколько я понимаю, ваш друг ставит вопрос так же, как ставил его Сент-Бёв во времена Софи Луаре д’Арбувиль; мужчина и впрямь испытывает танталовы муки, сталкиваясь с кокеткой (быть может, даже не отдающей себе в этом отчета), которая непрестанно сулит ему блаженство, но оставляет алчущим. И все же я не верю в «золотой гвоздь». Первый опыт редко бывает самым удачным. Так что потребуется целая доска, утыканная подобными гвоздями.

По правде сказать, если бы ваш друг страдал так сильно, как утверждает, он бы уже давным-давно преодолел бы ваше сопротивление. Женщины интуитивно угадывают чувствительных мужчин, с которыми можно остаться на дружеской ноге. И хотя это их самих несколько и удивляет (одна англичанка так объясняла суть платонической любви: «Она пытается понять, чего же он хочет, а он ничего не хочет»), все же они вполне довольны и даже злоупотребляют создавшимся положением. Стоит, однако, появиться настоящему любовнику – и прощайте «дружеские призраки». С того самого дня, когда Шатобриан добился своего, Жюльетта Рекамье принадлежала лишь ему одному. Долгое время она пыталась сохранить цветы любви нетронутыми, но позднее убедилась, что и плоды хороши. Если можете, извлеките из этого полезный урок. Самые лучшие оракулы изъяснялись загадками. Прощайте.

О прибытии лектора

– Думаешь, это он?

– Уверен.

– С виду он, однако, не похож на писателя.

– У него вид озабоченного человека… Он ищет нас… Здравствуйте, дорогой мэтр.

– А! Здравствуйте… Вы господин Бернар?

– Он самый. А это моя супруга… Она все никак не хотела поверить в то, что вы – это вы… Вы кажетесь старше, чем на фотографиях… Поездка вас не слишком утомила?

– Устал как собака… Целый день в дороге… Сомнительный обед… Словом… Но у меня еще целых два часа до начала лекции, так что успею отдохнуть.

– Положим, двух часов у вас нет… Перед тем как проводить вас в гостиницу, я хотел бы показать вам зал… Вам будет приятно увидеть его.

– Право же, нет… Ведь он от этого лучше не станет…

– Крайне огорчен, дорогой мэтр, но нам необходимо туда заглянуть. Я условился о встрече с господином Блавским, владельцем кинотеатра; он ждет нас… А господин Блавский человек необыкновенно обидчивый… К тому же, дорогой мэтр, лучше, чтобы я на месте вам кое-что разъяснил… Зал у нас большой, но акустика в нем неважная… Говорить следует очень громко и все время держаться возле стола, чуть повернувшись влево…

– Надеюсь по крайней мере, что сцена у вас отапливается, я недавно переболел гриппом, и мой доктор…

– Увы, нет. Центральное отопление, конечно, есть, но оно не действует… Впрочем, когда зал полон, он быстро нагревается… На беду, нынче вечером нас будет не слишком много.

– Что, мало продали билетов?

– Очень мало, дорогой мэтр… Всего двадцать пять или тридцать… Но не тревожьтесь; когда я узнал об этой незадаче, я велел разослать бесплатные входные билеты по школам и казармам, чтобы зал не казался таким уж пустым.

– У вас всегда так?

– О нет, уважаемый мэтр, случалось, лекции проходили с большим успехом… Однако нынче вечером в концертном зале мэрии играет Жак Тибо, а в Муниципальном театре дают «Трудные времена» в исполнении гастролирующей здесь труппы Баре… Так что лекция, естественно…

– А вы не могли предварительно сговориться с устроителями концертов и с директором театра?

– Тут в некотором роде вопрос политики, уважаемый мэтр… Вы ведь сами знаете, что такое местные распри… Так или иначе, мы все равно не собрали бы много публики… Тема лекции – «Романы Стендаля» – мало кого привлекает… Не хотел бы вас расстраивать, дорогой мэтр, но согласитесь… Нет, в наших местах нравятся лекции на другие темы, например «Песня в 1900 году» с прослушиванием пластинок или, скажем, «Любовь в Турции»… Впрочем, я не сомневаюсь, что все будет прекрасно и те, кто придет, не пожалеют… Вот только для нашего общества это несколько накладно, оно ведь небогато.

– Я крайне огорчен… По правде говоря, прочитав на бланке вашего приглашения, что вы именуете себя Литературно-художественным обществом, я решил, что Стендаль…

– Сейчас я вам все объясню… Литературное общество – это группа друзей, которой я руковожу; каждая лекция дает нам приятную возможность ближе познакомиться с человеком знаменитым… или хотя бы известным… Например, нынче вечером, даже если лекция не будет иметь особого успеха, мы будем просто счастливы поужинать с вами…

– Как? Будет еще и ужин?

– Да, дорогой мэтр, в половине восьмого.

– Но я никогда не ем перед лекцией.

– А это уж как вам будет угодно, дорогой мэтр… Мы станем есть, а вы – говорить.

– Ужин в половине восьмого?… Но ведь скоро уже семь! Могу ли я по крайней мере остаться в дорожном платье?

– Члены общества будут в костюмах, но лектор облачается в смокинг… Так уж здесь заведено… Впрочем, времени у вас достаточно… Лекция назначена на половину девятого, но публика у нас весьма непунктуальная… Если мы начнем в четверть десятого, большая часть ваших слушателей все равно явится позднее.

– Стало быть, я буду свободен в четверть одиннадцатого?

– Да, но после лекции многие наверняка обратятся к вам с просьбой надписать им книги… А затем в одиннадцать часов господин Перш собирается предложить вам бокал-другой шампанского.

– Кто он, этот господин Перш?

– Как, дорогой мэтр?… Вы не знакомы с господином Першем? А он сказал нам, что вы с ним друзья детства. Вы, мол, вместе учились в шестом классе.

– Раз он так сказал, стало быть, так оно и есть… Но умоляю вас, упросите господина Перша отказаться во имя нашей старой дружбы от столь великодушного намерения… Я нуждаюсь в отдыхе.

– Невозможно, дорогой мэтр… Господин Перш – один из наших меценатов… А вот и зал… Нет, это афиша кинофильма…

Нужно вам признаться, querida, что на этой неделе я ездил читать лекции и возвратился в полном изнеможении. Прощайте.

О холостяках

В свое время я знавал старика министра, который охотно повторял, что человек действия ни в коем случае не должен жениться. «Проанализируйте факты, – говорил он мне. – Почему я в ходе трудной политической карьеры сохранил спокойствие и ясность духа? Потому что вечером после целого дня борьбы у меня была возможность раскрыть книгу и забыться; потому что возле меня не было честолюбивой и завистливой жены, готовой постоянно напоминать мне об успехах моих коллег или пересказывать те гадости, что говорили обо мне в светских гостиных… Блажен одинокий мужчина».

Он меня так и не убедил. Я отлично понимаю, что плечи холостяка не обременены дополнительной ношей. Он избавлен от домашних забот, от семейных дрязг. Ему не угрожает опасность, что в решительный для него день он будет внезапно выбит из колеи болезнью ребенка или семейной ссорой. Но так ли уж свободен холостяк от женских капризов? Если только он не святой, в его жизни непременно будет какая-нибудь женщина, а любовница куда более опасна, чем законная супруга.

У жены по крайней мере общие с мужем интересы. Она состарилась с ним и научилась его понимать. Любовница же, выбранная за молодость и красоту, будет вызывать тревогу у человека в летах. Разумеется, нет правил без исключений. Выдающаяся американская актриса Рут Дрейпер в очень тонкой комедии показала, как складывается жизнь делового мужчины, разрывающегося между постылой женой, деятельной секретаршей и любовницей, которая покоит и нежит его. В жизни все бывает, и законная жена иногда – постоянный раздражитель. Но в действительности это бывает довольно редко. Обратитесь к истории. В Англии почти все выдающиеся государственные деятели были женаты. Леди Пиль, леди Биконсфилд, миссис Гладстон были превосходными женами. Во Франции Гизо, Тьер, Пуанкаре, словом, все наиболее «важные» государственные деятели также были женаты. Правда, Гамбетта и Бриан в браке не состояли. Но как знать, будь Гамбетта и Бриан женаты, не сыграли ли бы они еще более важной роли?

Холостяку всегда будет присуща некая неполноценность: его взгляд на целую половину рода человеческого останется либо романическим, либо критическим. Прибавьте к этому, что у него никогда не будет случая наблюдать вблизи детей, следить за их воспитанием, понять их. Так можно ли считать его вполне полноценным? Монтерлан в своем прекрасном романе «Холостяки» с необычайной силой описал свойственное почти каждому холостяку незнание реальной жизни: его мир искусственно сужен и напоминает мячик на резинке, который, отскакивая, всегда возвращается на одно и то же место. На это можно возразить, что Бальзак большую часть своей жизни был холост, а между тем никто лучше его не описал сцен семейной жизни. Это верно, но ведь то Бальзак, ему было достаточно десяти фраз, чтобы воссоздать атмосферу жизни супружеской четы. Обыкновенному человеку пятидесяти лет едва хватает на то, чтобы понять одну-единственную женщину – свою собственную жену. Прощайте.

О романах

Вы спрашиваете меня, как пишутся романы? Если бы я знал это, сударыня, я бы их не писал. Это вовсе не шутка. Я подразумеваю, что всякий романист, чересчур хорошо разбирающийся в технике своего ремесла, – грешник.

Существуют романы, так сказать, сработанные. Писатель стремится утвердить определенный тезис. Такой-то персонаж воплощает Зло (вероломный негодяй в мелодраме, «мерзавец» в экзистенциалистском романе); другие – Добродетель, Свободу, Веру или Революцию (характер героев меняется вместе с эпохой). В конце концов Добро, так или иначе, одержит победу, а романист потерпит поражение.

Другой писатель пользуется только своим «фирменным» рецептом: «Возьмите юную девицу попрелестней. После величайших невзгод дайте ей возможность встретить своего суженого. Изберите ей в соперницы роковую женщину. Длительная борьба. Многочисленные перипетии. В последнюю минуту торжествует целомудрие. Сдабривайте все это чувственностью в различных дозах, помня о вкусах читающей публики. Употребляйте рецепт всю свою жизнь. На двадцатом варианте ваше благосостояние упрочено».

Третий автор избирает историческую тему, как правило, эпоху, отмеченную трагизмом и свободой нравов. (Темницы времен Французской революции – особенно подходящий фон для действия: любовные истории соседствуют здесь с гильотиной; войны наполеоновской империи также годятся – тут победы над врагами чередуются с победами над женщинами; неплохой материал представляют и другие эпохи: Реставрация в Англии сопровождалась распущенностью, царствование Людовика XV или времена регентства знамениты Оленьим парком и ужинами в узком кругу, Вторая империя прославилась куртизанками.) Определив время действия, автор поселяет в книге столь же циничную и жестокую, сколь и неотразимую героиню и через каждые тридцать страниц укладывает эту обольстительную особу в постель с очередным любовником. Тираж в сто тысяч экземпляров обеспечен! Меняйте век каждые три тома.

По этим рецептам создают состояния, но не шедевры. Источники красоты бьют из глубины, они окутаны тайной. Настоящий роман отвечает внутренней потребности его создателя. Стендалю, Бальзаку нравилось сочинять произведения, позволявшие им как бы прожить свою жизнь сызнова, под другой личиной. Фабрицио в «Пармской обители» – это Стендаль, будь он юным красавцем, итальянским аристократом; Люсьен Левен – это Стендаль – красавец лейтенант, отпрыск богатого банкира. «Писатель по мере возможности вознаграждает себя за несправедливость судьбы». Иногда бывает трудно заглянуть под маску. «Госпожа Бовари – это я», – говорил Флобер. Именно поэтому «Госпожа Бовари» – шедевр.

Как романист узнает, что нужный ему сюжет найден? А вот как: если, обдумывая его, он испытывает волнение. Если тема затрагивает чувствительные струны его души, вызывает мучительное или опьяняющее воспоминание, есть шанс, что будущая книга получится превосходной. И если будут соблюдены еще два непременных условия. Нужно немного отойти от событий, или, как говорил Бальзак, нужно, чтобы все хорошенько отстоялось. «Поэзия – это такое переживание, о котором вспоминают, уже успокоившись». Если вы только что потеряли возлюбленную, не садитесь сразу за роман. Рана еще кровоточит, ее нужно перевязать, а не бередить. Когда она затянется, вы испытаете горькое удовольствие, прикоснувшись к ней. Боль будет не настолько сильна, чтобы исторгнуть у вас стон, но рана будет еще достаточно ныть, чтобы побудить вас запеть. Слово «запеть» применимо не только к поэту, но и к романисту.

Второе условие: события романа должны иметь косвенное отношение к вашей собственной жизни. Если вам, прелестная незнакомка, захочется написать роман, не излагайте в нем историю вашей жизни без изменений. Известная степень стыдливости предостережет вас от этого, по крайней мере я уповаю на это. Поведайте о судьбе, близкой вашей, – это позволит вам высказать свои чувства и одновременно сохранить иллюзию, будто вас прикрывает маска. А если вы преуспеете, не присылайте мне свою рукопись. Я наверняка ее потеряю. Прощайте.

О минуте, определяющей судьбу

Неправда, прекрасная незнакомка, будто жизнь каждого из нас уже с самого нашего появления на свет или даже от века целиком и полностью предопределена силой, которую нельзя ни понять, ни сломить. В какой-то мере это, несомненно, так. Родись вы дурнушкой, жизнь ваша была бы иной, а ваша красота – результат сочетания хромосом ваших родителей, повлиять на который не в ваших силах. К этому надо добавить, что лицо в наши дни может изменить к лучшему хирург, что обаяние и ум красят людей и что душевный покой читается в чертах. Кому принадлежат слова о том, что после сорока лет всякий человек ответственен за свое лицо? Человеческая способность «подправлять судьбу» коренится прежде всего в том, как мы реагируем на события.

События эти идут своим чередом. Кто-то любит вас и вам в этом признается. Но война похищает его у вас; экономический кризис разоряет его; в его жизнь вторгается другая женщина. Таковы факты. Но не в этих голых фактах причина ваших невзгод или вашего счастья. Каково будет ваше поведение перед лицом этих событий? Вот вопрос вопросов. Во многих ситуациях бывает такая минута – единственная, – когда от принятого вами решения будет зависеть весь ход вашей жизни. Я именую ее минутой, определяющей судьбу. Почему речь идет всего лишь об одной минуте? Так уж устроен мир. Благоприятный случай редко представляется дважды.

На войне бывает именно так. Сражение на Марне было единственным шансом изменить ход войны, и реализовать его нужно было мгновенно. Фон Клук продвигался вперед слишком быстро. Жоффр и Гальени сумели этим воспользоваться. В тот день, хотя об этом еще никто не подозревал, Германия проиграла войну. То же самое происходит и в «войне» полов. Однажды наступает такой миг, когда мужчина, который уже давно ухаживает за женщиной, внезапно замечает в ее глазах что-то кроткое и беспомощное: это – предвестие его победы. Множество причин сыграли тут свою роль: благоприятный случай, отсутствие посторонних, тон беседы, предгрозье, прочитанная книга, какой-нибудь жест. Словом, она – в его власти.

Но если в этот единственный, благословенный вечер мы упустим случай, подумав, что он не раз еще повторится и при более благоприятных обстоятельствах, мы потеряем выпавший на нашу долю шанс, причем навсегда. Женщина или спохватится, или вспомнит о возможных опасностях, или начнет презирать нас за нерешительность. А главное – она выйдет из-под влияния необычайного стечения обстоятельств, склонившего ее к капитуляции. Сегодня победа не требовала усилий, не вызывала сомнений; завтра она будет недостижима.

Я размышлял о такой минуте, определяющей судьбу, перечитывая вчера превосходный роман Мередита «Трагические комедианты». Это – жизнеописание Фердинанда Лассаля, немецкого социалиста и трибуна, полюбившего юную девушку благородного происхождения и сумевшего покорить ее своею красотой и талантом, несмотря на то что она уже была невестой другого. Однажды она сказала ему: «В моей семье относятся к вам с неприязнью; убежим вместе!» Он медлил: «Зачем омрачать вашу жизнь скандалом? Потерпим несколько месяцев, и мы поженимся с согласия ваших родителей». Он так никогда и не получил ни согласия, ни жены; он был убит на дуэли женихом девушки. О, причудливая игра гордости и страсти! Злосчастный Лассаль погиб нелепо, защищая свою честь; возлюбленная оплакала его, но было уже слишком поздно, затем она вышла замуж за убийцу.

Слишком поздно. Остерегайтесь, сударыня, стать жертвой этих ужасных слов. Мне знаком и другой подобный случай: во время последней войны одна женщина получила от любившего ее офицера предложение выйти за него замуж. Она попросила всего одну ночь на размышление и на следующий день написала ему, что согласна. Однако в тот день, 10 мая 1940 года, началось немецкое наступление. Офицер был послан на фронт, ее письмо затерялось. Придя в отчаяние из-за двойного краха – своей страны и своего чувства, – он принялся ухаживать за Смертью. Эта податливая особа, как правило, не оставляет без внимания своих кавалеров… Горькие раскаяния, сожаления стали уделом той женщины. Ибо она всегда желала этого брака и попросила отсрочки лишь из чувства приличия и самолюбия. Не лучше ли было тотчас же ответить «да»?

Мораль: Ответьте мне без промедления. Прощайте.

Одеть тех, кто гол

Известный английский писатель Джордж Мур рассказал мне однажды, что, обнаружив в книге американского романиста Генри Джеймса фразу: «Я увидел на пляже совершенно раздетую женщину», он спросил: «Почему «раздетую», Генри? Здесь больше подходит слово «голую». От природы человек гол, одежда появляется потом». Высокопарный и важный Джеймс ненадолго задумался, а затем ответил: «Вы ошибаетесь, Мур. Для жителя цивилизованной страны естественное состояние – быть одетым. Нагота анормальна».

То же самое мнение встретил я и в одном, вероятно, уже позабытом эссе Ален-Фурнье. Привожу его рассуждение: «Ныне женское тело – уже не тот языческий кумир, не та нагая гетера, которую Пьер Луи откопал в далекой Древней Греции». Платье, юбка, корсаж сделались для христианского мальчугана, о котором говорится в эссе, сутью женского тела. «Мы не узнаем лучше это тело, лишив его всех покровов; вот уже много веков под влиянием климатических условий нашей страны его укутывали в одежды; с раннего детства мы привыкли видеть женскую фигуру в одежде».

И даже нагое женское тело, по мнению Ален-Фурнье, не воспринимается отдельно от одежды со всеми ее атрибутами. «Целомудренные и строгие покровы на средневековых витражах придали женскому телу свою форму; оно выглядит в них скованным, утонченным, почти бесплотным».

Это было написано в начале века. С тех пор многое изменилось: пляжи усеялись голыми телами, киноэкран приоткрыл для многих тысяч зрителей кулисы конкурсов красоты, и скульптурная нагота греческих нимф перестала быть для нашего современника абстракцией. Впрочем, вольность – это понятие относительное. Один народ терпимо относится к обнаженному телу, а другой нет. Андре Бийи опубликовал небольшую книжку, озаглавленную «Стыдливость», в которой собрал различные высказывания, показывающие, как менялось это понятие. Естественна ли стыдливость? Нет, животным она не свойственна. Многие из них прячутся, предаваясь любви, как прячутся хищные птицы, утоляя жажду, но поступают так потому, что в это время уязвимы для врагов. Стыд за свое тело им чужд.

Почему же стыдлив человек? Отчасти потому, что для него не существует определенной поры любви, и, будь все нагими, человеческое общество оказалось бы в затруднительном положении. А какие ужасные отношения царили бы в семьях, не обладай люди чувством стыдливости. Нагота будит неуправляемые эмоции. Целомудренные одежды их умеряют.

– Не думаете ли вы, что привычка уничтожит соблазн? – спросят меня. – Кто, находясь на пляже, обращает внимание на женские бедра и плечи, многие из которых совершенны по форме?

– Пляж – это место, где можно отдохнуть и почувствовать себя раскованно, там нельзя ни трудиться, ни мыслить.

Андре Бийи внушает нам, что причина того, что женщины одеваются, в другом: это – их стремление отстоять свой престиж. «Запрет подстегивает желание; именно он придает соусу остроту», – считает Монтень. А вот мнение Стендаля: «Стыдливость льстит любовнику. Он говорит себе: “Как она любит! Какую стыдливость преодолевает ради меня!”» Бийи заключает: «Женщина, в которой я угадываю стыдливость, пробуждает во мне интерес, ибо я угадываю, что стыдливость эта – верный признак натуры романтической и меланхоличной… Женщина, дорожащая тайнами своего тела, не станет размениваться и в чувствах». Мне по душе эта точка зрения; гораздо приятнее быть любимым такой дикаркой, как госпожа де Реналь, преодолевающей сильное внутреннее сопротивление, нежели графиней де Кастильоне, которая охотно показывает свое тело друзьям, точно демонстрирует произведение искусства.

Другая гипотеза: стыдливость проистекает из боязни обнаружить изъяны фигуры. Верно ли это? Замечали ли вы, сударыня, что хорошо сложенные женщины менее стыдливы? Мне такая точка зрения кажется узкой и несправедливой. Женщина, остающаяся целомудренной в силу воспитания или из религиозных убеждений, пребудет такой, несмотря на совершенство своих форм. Да, действительно, наготу нельзя признать естественным состоянием человека. «Невозможно представить себе, – говорил грозный Свифт, – парламент, где заседают голые депутаты». Не желаю вам лицезреть подобное зрелище. Прощайте.

Мрачный рубеж

Все в мире движется, в том числе и время; наступает пора, когда человек замечает впереди мрачный рубеж, предупреждающий его о том, что первая молодость безвозвратно ушла. Конрад, которому принадлежит эта фраза, приурочивает мрачный рубеж к сорокалетнему возрасту. Эмиль Анрио в своем превосходном романе «Все вот-вот кончится» относит его ближе к пятидесяти годам, и я полагаю, что прав именно он. Его герой описывает «то мучительное ощущение, когда тебе кажется, будто ты скользишь вниз по откосу, все усилия остановиться тщетны и ты неумолимо катишься к смерти»…

– Вы, верно, скажете, что я страдаю неврастенией, – говорит он своему врачу. – Нет, это другое. Всю жизнь, доктор, я был неисправимым оптимистом. Я терпеть не могу жаловаться, не выношу, когда меня утешают. Но, по правде говоря, со мной что-то неладно.

– Сколько вам лет? – спрашивает врач.

– Сорок восемь, скоро сорок девять…

– Да, это начинается приблизительно в таком возрасте…

Думаю, что большая часть людей, и даже те, что производят впечатление победителей, испытывают приступ отчаяния в ту пору, когда им приходится пересекать этот мрачный рубеж. Какой бы состоявшейся ни была чья-нибудь жизнь, непременно существует огромная разница между тем, о чем мечталось в юности, и тем, что получилось. Ни один из нас не шествует по избранному пути, не отклоняясь и не сворачивая. Как молекулы газа под воздействием бесчисленных толчков вынуждены каждый миг менять свою траекторию, так и люди постоянно испытывают влияние случайностей.

«Что бы ни произошло, – заявляет юноша, – я никогда не совершу такой-то поступок…» Повидайтесь-ка с ним лет этак через тридцать. Как раз этот-то поступок он и совершил. «Я ни за что не соглашусь быть обманутой женой и мириться с этим», – тридцать лет тому назад объявила красивая молодая девушка. Теперь она – отяжелевшая, седеющая матрона, которую совсем забросил муж и которая постепенно перестала обращать на это внимание.

«Мне скоро исполнится пятьдесят», – с грустью написал Стендаль и вслед за тем стал перечислять женщин, которых любил. Хотя он и пытался строить иллюзии, все эти женщины были ничем не примечательны. В двадцать лет он грезил о большой любви, о встречах с женщинами незаурядными. Он заслужил это своей нежностью, своим редким пониманием любви, своим гордым нравом. Но героини, о которых он мечтал, не появились, и, не имея случая пережить свои романы, Стендаль удовольствовался тем, что описал их. И, только оставив позади мрачный рубеж, он оплакал большую любовь, так и не встретившуюся на его пути.

«Мне недавно стукнуло пятьдесят», – думает писатель. А что он успел создать? Что сумел выразить? Ему чудится, что все еще предстоит высказать и что лишь теперь он начинает провидеть книги, которые нужно было бы написать. Но сколько лет для работы ему отпущено? Сердце бьется слабее, отказывают глаза. Десять лет? Пятнадцать? «Искусство бесконечно, жизнь коротка». Эта фраза, которая когда-то казалась ему банальной, неожиданно обретает глубокий смысл. Достанет ли сил, чтобы вслед за Прустом отправиться на поиски утраченного времени?

Молодые люди, с такой легкостью расточающие часы и минуты, должны хотя бы изредка задумываться над существованием этого мрачного рубежа, который им, как и нам, предстоит когда-нибудь пересечь. А что до вас, querida…

Впрочем, женщины, кажется, и не задумываются над этим. Прощайте.

О несовместимости в браке

Несовместимость – это противоположность характеров и темпераментов, которая приводит к тому, что два человека не могут прийти к согласию и уж тем более жить вместе. Для того чтобы несовместимость действительно возникла, эта противоположность должна быть непримиримой; если бы она не была таковой, ее не назвали бы несовместимостью. Бывают случаи, когда в первую пору супружества взаимное привыкание не то чтобы невозможно, но очень затруднительно. Иногда это происходит потому, что между супругами нет любви. Мужчина и женщина заключили брак по рассудку; каждый привык к одиночеству и самостоятельности; оба плохо переносят внезапно возникшую необходимость считаться с желаниями и капризами другого. Любовь сделала бы эту жертву легкой, и новые привычки не замедлили бы явиться. Если же любви нет с самого начала, взаимное сопротивление супругов проявляется сильнее. И все-таки, если в ходе совместной жизни рождается взаимное влечение или же благоразумие играет роль миротворца, все улаживается. Но если после нескольких месяцев или даже нескольких лет брака обнаруживается, что время ничего не меняет к лучшему, ибо противоположность супругов пустила слишком глубокие корни, вот тогда-то несовместимость можно назвать полной.

Причины тут могут быть самые разные. Прежде всего – противоположность вкусов. Для того чтобы муж и жена приноровились к совместной жизни, нужно, чтобы между ними существовало хотя бы минимальное сходство. Поразмышляйте над замужеством Жорж Санд. Совсем еще юной – в восемнадцать лет – она выходит замуж за барона Казимира Дюдевана. Он славный малый и хочет сделать ее счастливой, она со своей стороны вступает в брак с самыми лучшими намерениями. Однако она – женщина образованная, страстная любительница литературы и музыки. А Казимир, раскрыв книгу, тотчас же засыпает. Но он восхищается женой и потому изо всех сил старается ей понравиться. Она советует ему прочесть Паскаля? Ну что ж, он попробует. Увы! Книга выпадает у него из рук, а жена проникается к нему презрением.

Кроме того, она прочла множество романов и полагает, что жизнь должна походить на них; она жаждет страстной любви и ждет, чтобы любовь эта выражалась самым возвышенным образом. Бедному Казимиру язык нежной страсти не знаком. Для него любовь в браке – это естественное право супруга. Муж заключает жену в объятия, и этим все сказано. Несовместимость? Да. Нетрудно предсказать, что, хотя с обеих сторон проявлено достаточно доброй воли, этот брачный корабль потерпит крушение, налетев на первый же риф, а таким рифом станет какой-нибудь романтичный молодой человек.

В некоторых случаях противоположность между супругами коренится не в разнице их интеллектуального или эмоционального уровня. В ее основе лежит различие привычек. Муж был воспитан бережливыми и осмотрительными родителями, жена – матерью безрассудной и ведущей довольно беспорядочный образ жизни. Молодая жена не приучена вести домашнее хозяйство, необходимость подсчитывать расходы нагоняет на нее тоску, понятие «семейного бюджета» для нее звук пустой. Конфликтов в доме не избежать – они будут возникать беспрестанно и вскоре станут весьма неприятными. Муж будет настаивать на том, чтобы все доходы и расходы записывались и приводились в соответствие, жена сочтет это за проявление мелочной тирании и жадности. Если ни один из них не изменит своих привычек, эти ссоры могут породить несовместимость. То же самое произойдет, если жизненный ритм у обоих супругов слишком различен. Вообразите себе мужа деятельного, энергичного, у которого все в руках горит, который стремится заполнить жизнь всевозможными занятиями, различными интересами, любит путешествовать, веселиться, – и впрягите его в одну упряжку с флегматичной, вялой, медлительной женой, постоянно жалующейся на усталость и жаждущей покоя. Он всегда точен, вплоть до минуты, она же вечно опаздывает, не ценит времени. Как избежать столкновений, которые возникнут из-за подобного несходства жизненного ритма? Быть может, путем взаимной терпимости, но без страданий все равно не обойтись. Если не установится общий – взаимоприемлемый – образ жизни, если близость не сцементирует чету столь непохожих людей, несовместимость налицо.

Большая опасность для брака возникает и тогда, когда супруги, у которых более или менее схожие характеры и вкусы, привносят в совместную жизнь совершенно противоположные политические взгляды или религиозные убеждения. Бывают эпохи, когда этому не придают большого значения, но такие периоды редки и длятся недолго. Наше время требует, чтобы каждый человек занял в жизни определенную позицию. Разумеется, можно допустить, что набожная жена будет снисходительна к неверующему мужу или что муж-социалист будет терпим к консервативно настроенной жене. Но будет ли эта снисходительность долговечна? Убеждения одного из супругов повлекут за собой и определенные поступки, которые вызовут осуждение другого. Определенная политическая ориентация приводит к появлению целого круга друзей из числа единомышленников. Друзья одного из супругов станут врагами другого. Сильная любовь и в этом случае может со временем послужить сближению взглядов мужа и жены. При отсутствии этого «нежного» арбитра лучше не отваживаться на риск. Вступайте в брак с мужчиной (или женщиной), взгляды которого на важнейшие проблемы жизни пусть и не до конца, но совпадают с вашими. В противном случае вас подстерегает несовместимость. Прощайте.

Театральные истории

Любите ли вы актеров, сударыня? Сам я от них без ума и предпочитаю беседу с ними любой другой. Мне кажется, что тесное переплетение вымышленных персонажей с их собственной человеческой сутью производит самый неожиданный и поэтический эффект. Странные узы связывают героиню Расина и живую, вполне земную женщину, которая до самого выхода на сцену ведет весьма смелые разговоры. Особое удовольствие доставляют мне различные театральные истории, в которых действительность причудливо сплетается с вымыслом, как в какой-нибудь драме Пиранделло.

Недавно я ездил в Руан читать лекцию; после спектакля два актера – старый и молодой – пригласили меня «пропустить стаканчик» и поведали мне несколько забавных случаев из театральной жизни. Молодой актер играл в недавно появившейся пьесе (кажется, то была «Великовозрастная и простодушная девица») роль юноши, который, разочаровавшись в любви, вознамерился покончить с собой и с этой целью стащил револьвер у приятеля. Это вовремя обнаруживается, безутешного любовника отчитывают, и под конец владелец револьвера строго говорит ему:

– А ну-ка верни мне оружие.

Юноша в полном изнеможении протягивает револьвер.

– Это была замечательная сцена, – продолжал рассказчик, – но в тот миг, когда мне следовало вернуть оружие, я, ощупав карманы, с ужасом понял, что забыл взять его с собой… Револьвер остался за кулисами…

– Драматическое положение! Как же вы поступили?

– Сперва я задрожал от страха… Потом меня точно озарило, и я с достоинством проговорил: «Нет! Нет, я хочу сохранить этот револьвер как напоминание… Но клянусь тебе, что никогда не пущу его в ход».

Удивительное присутствие духа!.. Этот случай напоминает мне другой, тот, что произошел с госпожой Дорваль во время представления романтической драмы Дюма-отца «Антони». Припоминаете? В самом конце любовник Адели д’Эрве закалывает ее кинжалом. Входит муж, полковник д’Эрве, и убийца говорит ему: «Она мне противилась – я ее убил!» На одном спектакле в Руане Бокаж, игравший в этой пьесе и выведенный из себя (я уже забыл почему) то ли директором театра, то ли зрителями, выбежал со сцены, не произнеся своей коронной фразы… Мари Дорваль, по ходу пьесы уже убитая, видит, что Бокаж исчезает и на сцену выходит полковник. Понимая, что катастрофа неотвратима, она хладнокровно приподнимается и говорит мужу: «Я ему противилась, ОН меня убил…» Взрыв аплодисментов. Занавес. Публика нашла это естественным.

– Публика ВСЕ находит естественным… – вмешался старик. – Знакомо ли вам утверждение Симоны, великой Симоны? «Публика не слушает, а если слушает, то не слышит, если же слышит, то не понимает».

– Бесспорно одно: самое удивительное и неправдоподобное в театре принимается как должное, – замечаю я. – Иоланда Лаффон рассказала мне, что на сцене «Театр дез’Ар» она когда-то играла в пьесе «Помрачение» роль некоей Жюдит; по ходу действия героиня выбегает на сцену вне себя от волнения и бросается в дом, охваченный пламенем. После чего, чуть позже, на сцену выходит другой актер и объявляет: «Жюдит умерла». На одном из вечерних представлений возникла путаница, этот актер появился на сцене слишком рано и сказал самой Жюдит: «Жюдит умерла…» Иоланда Лаффон сочла, что все пропало. Однако в зале – никакой реакции. Представление продолжалось… Никто ничего не заметил, и в антракте ни один зритель даже не вспомнил об этом происшествии. Вот в чем прелесть театра…

Театральные истории нанизывались одна на другую. Им нет конца. Прощайте.

Тайная суть супружества

Вот оно, сударыня, одно из тех свободных воскресений, которые приносят мне такое блаженство. На каштанах под моими окнами распускаются почки, самый скороспелый из них – тот, что каждую весну первым подает знак к обновлению, – уже нежно зеленеет. Семьи прогуливаются с той воскресной неспешностью, темп которой задают детские коляски. Молчит телефон. А я, я знаю, что впереди у меня двенадцать часов покоя и тишины. Как чудесно!

Я раскрываю книгу, готовясь насладиться ею; в свое время я знавал ее автора – красивую, мягкую и печальную женщину. Она судила обо всем необыкновенно тонко. Я знаю, что они с мужем жили в полном, настоящем уединении. Так что меня нисколько не удивляет, что томик называется «Отзвуки тишины». Как это верно сказано: тишина, точно незримая стена, возвращает нам отзвуки наших тайных помыслов.

Камилла Бельгиз мыслит подобно Жуберу, Шардону, а иногда и Сент-Бёву (когда он бывает нежен и утончен). Она высказывает замечательные суждения о природе и о любви: «Тот, кто любит, отбрасывает на другого свет своего внутреннего «я» и надеется увидеть отблеск этого света. Подлинная любовь связует двоих, и надо уметь ставить другого превыше себя». Да, не только принимать другого, но и ставить его превыше себя. «Грустно, когда любовь ослабевает, ибо разве любить не означает все больше дорожить тем, что мало-помалу утрачивает ценность?»

Она приводит слова Эмерсона: «Любовь преходяща и кончается с браком. В браке от любви остается лишь привкус незрелого плода». Камилла Бельгиз не приемлет (и я с нею согласен) такое разъединение любви и супружества. И далее: «Но мы именуем любовью ту таинственную суть супружества, которая взыскует ни на миг не слабеющего чувства и так настойчиво стремится к высочайшей его ступени, что каждая неудача обрекает нас на муку и унижение».

И тут (как приятно на досуге так вот свободно перебрать несколько книг) я раскрываю книгу Мориса Тэска «Симона, или Супружеское счастье», на обложке которой превосходно воспроизведен «Поцелуй» Родена. Роман? Скорее поэма в прозе, гимн гармоничному союзу двоих. «Именем той, которую люблю, я говорю вам, друзья мои, что нет драмы в любви. И лишь в отсутствии любви таится драма. Разделенное чувство не может не быть счастьем».

Заметили ли вы, сударыня, что манера выражать свои чувства так же принадлежит той или иной эпохе, как мебель или живопись? Во времена Мопассана, а затем Пруста романист показывал, что любовь всего лишь иллюзия, источник разочарования, ревности и душевных мук. Что до брака, то уже несколько веков он неизменно служит темой для комедий. В наши дни, после нескольких лет засилья «черной» любви, наметился перелом. В этом сыграло свою роль и усиление религиозных верований, и тот серьезный подход к чувствам, который присущ нашему столько выстрадавшему поколению. Во время бури человек ощущает потребность найти точку опоры. А что может быть надежнее прочной любви, полного слияния двух существ? И не является ли брак, по словам Алена, «единственными узами, которые с годами становятся крепче»?

Вот что открывает для себя герой Тэска, а вместе с ним и многие его сверстники.

Ныне пошла мода на счастливый брак, сударыня. Вы, пожалуй, скажете: «Романистам придется нелегко… «Белая симфония в мажорных тонах»… Чудесное название, но книгу с таким названием написать нелегко». Как знать? Ведь в белизне уйма оттенков. Счастье, как и весна, каждый день меняет свой облик. Мое сегодняшнее воскресенье, мирно проведенное у семейного очага, было восхитительно… Прощайте.

О другой женщине

Другая была еще невидима, а вы уже догадывались о ее существовании. Порою под травяным покровом лужайки незаметно струится ручей, гуляя, вы замечаете, что трава тут гуще и выше, а почва чуть пористая и немного оседает под ногами. Это всего лишь приметы, но они не обманывают: вода где-то здесь. Или же иногда перед болезнью, когда явных ее признаков еще нет, вы ведете привычный образ жизни, но тем не менее какое-то недомогание, беспричинная тревога уже предупреждают вас о скрытой опасности.

– Что это со мною? – говорите вы. – Мне нездоровится.

Так было и тогда, когда у вашего мужа появилась Другая. «Что это с ним такое? – думали вы. – Он не тот, что прежде». До сих пор он по вечерам рассказывал вам, как провел день; ему нравилось приводить множество подробностей (мужчины любят порассказать о себе); он сообщал вам о своих планах на завтрашний день. Мало-помалу его ежевечерние отчеты сделались несколько туманными. Вы начали замечать в его времяпрепровождении непонятные перерывы. Впрочем, он и сам сознавал уязвимость своих объяснений. Он только вскользь упоминал о тех или иных часах, путался. Вы ломали себе голову: «Что же он хочет скрыть?»

Вы полагали, что после десяти лет замужества хорошо его изучили. Вы знали, чем он интересуется: службой, политикой, спортом, немного живописью и нисколько литературой и музыкой. Теперь же он охотно обсуждал книжные новинки. Вдруг небрежно спрашивал: «Есть ли у нас романы Стендаля? Я бы с удовольствием перечитал их». Но вы-то знали, что он их ни разу не читал. Прежде столь равнодушный к вашим туалетам, он вдруг стал спрашивать: «Почему ты не носишь платья из набивной материи? Они так нарядны». Или же говорил: «Постригись короче. Эти конские хвосты уже вышли из моды». Даже его политические взгляды переменились, он начал терпимее относиться к передовым воззрениям. О любви он заговорил теперь как-то странно и необычайно пылко, о браке же отзывался довольно цинично. Словом, вы перестали узнавать его.

Вскоре последние сомнения рассеялись. Под некогда твердой почвой ныне струился поток. Другая была тут. Но кто она? Вы старались представить ее себе, мысленно воссоздать ее облик, используя те сведения, какие ваш муж, сам того не желая, сообщал вам каждый день. Она, должно быть, молода, хороша собой, прекрасно одевается; она образованна или умело прикидывается такой; ездит верхом (ибо ваш муж, который уже давно отказался от конного спорта, стал говорить: «Доктор советует мне увеличить физическую нагрузку, и мне опять захотелось поездить верхом»). Она, как видно, живет возле Люксембургского дворца: то и дело обнаруживалось, что какие-то самые неправдоподобные дела вынуждали вашего супруга попадать именно в этот квартал.

А затем однажды, на обеде у ваших друзей, вы ее увидели. О! Вам не понадобилось ни особых усилий, ни проницательности, чтобы узнать ее. Увы! Довольно было понаблюдать за выражением лица вашего мужа. Он ласкал ее взором. Он старался разговаривать с нею как можно меньше, но они будто невзначай обменивались то едва заметным кивком, то едва уловимой улыбкой, думая, что никто этого не видит, вы же с болью замечали все это. Хозяйка дома сообщила вам, что Другая сама захотела с вами встретиться.

– С чего бы это?

– Не знаю… она много слышала о вас… И ей до смерти хотелось познакомиться с вами.

По деланно равнодушному тону вашей собеседницы вы поняли, что она тоже знает. Вы были одновременно поражены, огорчены и озадачены, и прежде всего потому, что эта женщина позволила себе покуситься на вашего собственного мужа. Не отдавая себе в том отчета, вы уже давно считали, что он принадлежит вам одной, что он стал частью вас самой. В ваших глазах он уже больше не был свободным человеком, как другие, нет, он сделался как бы вашей плотью. И потому Другая имела не больше права отобрать его у вас, чем отрубить вам руку или похитить у вас обручальное кольцо.

Вас озадачило также то, что Другая одновременно и походила на образ, мысленно созданный вами, и оказалась иной. И впрямь, довольно было послушать ее, чтобы сразу распознать источник новых мыслей, новых устремлений и даже новых словечек вашего мужа. Она говорила о лошадях, о скачках, цитировала авторов книг, к которым у вашего супруга с недавних пор пробудился столь необычный для него интерес. Но вы нашли, что она не более молода и, говоря откровенно, не более хороша собой, чем вы. Пожалуй, у нее был красивый лоб, выразительные глаза. И только. Рот ее показался вам чувственным и вульгарным. Речь ее была оживленной, но не яркой, и скоро вам наскучила. «Да что он в ней такого нашел?» – в недоумении спрашивали вы себя.

Возвратившись к себе, вы сразу же накинулись на мужа:

– Что это за супружеская пара? Откуда ты их знаешь?

– Деловые отношения, – промямлил он и постарался переменить тему разговора.

Но вы твердо решили донять его.

– Я не нахожу эту женщину слишком приятной. Судя по всему, она донельзя довольна собой, но, говоря по правде, без особых на то оснований.

Он попробовал было сдержаться, но его увлечение было так сильно, что он стал вам перечить.

– Я держусь иного мнения, чем ты, – ответил он, стараясь принять безразличный вид, – она красива, и в ней много очарования.

– Красива! Ты, видно, не разглядел, какой у нее рот!

В ярости он пожал плечами и ответил с некоторым самодовольством:

– Напротив, я очень хорошо разглядел, какой у нее рот!

В отчаянии вы продолжали сокрушать (так вы думали) Соперницу. И муж, и вы заснули только в два часа ночи после изнурительной и тягостной сцены. На следующее утро он был подчеркнуто холоден с вами и сказал:

– Я не буду обедать дома.

– Почему?

– Потому что я не буду обедать дома. И дело с концом. Хозяин я еще самому себе или нет?

Тогда вы поняли, что допустили накануне ужасную ошибку. Влюбленного мужчину не оторвать от его избранницы, плохо о ней отзываясь. Она кажется ему очаровательной; если вы скажете ему, что это не так, он решит, что не он обманывается, а вы не умеете смотреть правде в глаза, а главное – не хотите этого делать, ибо чертовски ревнивы. Мы еще об этом потолкуем. Прощайте.

О другой женщине

Письмо второе

Вы женщина умная и вполне оценили опасность. О! Вашим первым побуждением было сделать их жизнь невыносимой. Самой ли начать слежку за мужем или предоставить это кому-то другому? У нее тоже есть супруг, который, вероятно, ничего не подозревает. Чего проще: надо поселить в нем тревогу и заставить его следить за нею? Но, оставшись в одиночестве, вы надолго погрузились в горестные размышления.

«Да, у меня есть все основания для ревности, и я могу отравить им жизнь. Но чего я этим добьюсь? В глазах мужа я окажусь тем, чем уже была для него накануне вечером: досадной помехой, докукой, пожалуй, даже мегерой. До сих пор вопреки всему его связывали со мной воспоминания, привычки и – думаю – неподдельное чувство. Он ощущал свою вину передо мной, сам страдал оттого, что страдаю я, и пытался ласковым обращением частично вознаградить меня за то, что собирался лишить меня любви.

Собирался?… Только собирался? Ничто еще не доказывает, что он не устоял. Женщина эта, как видно, не слишком свободна; он и того меньше. Быть может, они ограничиваются пока прогулками, беседами в баре… Если я рассержу его, дам ему почувствовать, что он мой пленник, он, чего доброго, решится уйти от меня. Если и она ступит на ту же стезю, кто знает, как далеко они зайдут. Может быть, у нас и не дойдет до разрыва, а действуя неосторожно, я сама же разрушу нашу семью, в то время как, проявив немного терпения…»

Но тут от нового приступа ярости у вас заколотилось сердце.

«И все же до чего это несправедливо! Я безоглядно отдала ему всю жизнь. После свадьбы я ни разу не взглянула на других мужчин. Все они казались мне какими-то ненастоящими. Они интересовала меня постольку, поскольку могли быть полезны моему мужу… Была ли я права? Не внушила ли я ему тем самым чувство слишком уж полного спокойствия на мой счет?… Приятельницы часто предупреждали меня: «Остерегайся… Мужчины должны испытывать волнение и любопытство. Если ты перестанешь быть для мужа тайной, он начнет искать ее в другом месте…» А меж тем мне было просто, мне и сейчас еще так просто пробудить в нем ревность… Не совершая ничего дурного… Просто с меньшим равнодушием относиться к нежным признаниям других мужчин. Некоторые его друзья искали и все еще ищут случая поухаживать за мной. «Можно зайти к вам вечерком?» – спрашивают они. – «Могу ли я сводить вас в театр, пока Жак в деловой поездке?» Я всегда отказывалась, раз и навсегда решив неукоснительно соблюдать мужу верность. А если бы я принимала их ухаживания, если бы он в свой черед слегка помучился, разве это не напомнило бы ему, что и его жена вызывает интерес у других мужчин, что и она может нравиться?»

У вас достало благоразумия отбросить этот план. Он был нелеп и опасен. Нелеп, ибо нельзя неволить собственную натуру. Как бы ни был он виноват, вы любили мужа, а его друзья, стоило позволить им больше свободы, быстро вызвали бы у вас омерзение. Опасен, так как нельзя предугадать реакцию вашего супруга. Огорчится ли он, будет ли раскаиваться, если у него появятся основания опасаться вашего увлечения? Как знать? Не получится ли наоборот? Будучи без ума от Другой, он подумает: «Тем хуже для моей жены! До сих пор я ее щадил. Но коль скоро она сама не старается спасти нашу семью, незачем церемониться. Освободим друг друга».

Кокетство – оружие обоюдоострое. Оно ранит ту, которая, взявшись за него, совершит неловкое движение. Вы поняли это. «Но как же поступить? – ломали вы себе голову, обедая в одиночестве и по-прежнему предаваясь горестным раздумьям. – Обедают ли они сейчас вместе? О чем они говорят? Рассказывает ли он ей о той сцене, что я ему вчера закатила, и – по контрасту со мной, с теми воплями, которые я, не помня себя, испускала, – не кажется ли она ему прибежищем, где царят покой, нежность, счастье?… Я наговорила о ней столько дурного, все, что думала; наедине же с самой собой надо признать, что в моих словах не было ни объективности, ни справедливости. Я судила о ней как соперница, а не как здравомыслящая женщина. Постараюсь разобраться… Если бы я не считала эту женщину врагом, способным погубить мое счастье, что бы я о ней думала?»

И тогда вы совершили героическое усилие, чтобы взять себя в руки и взглянуть фактам в лицо; вечером, вернувшись домой, ваш муж с изумлением – и облегчением – нашел вас совершенно спокойной. Вы не задали ему ни одного вопроса. Он сам, по собственной воле, с трогательной неловкостью признался, что совершенно случайно встретил Другую на выставке картин. Вы не стали спрашивать, каким чудом он, всегда столь далекий от изящных искусств, оказался на выставке. Напротив, вы сказали, что, коль скоро эта супружеская пара ему так мила, было бы очень славно пригласить и мужа, и жену к обеду или к ужину. Он был поражен и даже стал возражать.

– Ты так считаешь? – усомнился он. – Но ее муж такой скучный! Она, конечно, женщина приятная, однако совсем другого склада, чем ты. Ведь она тебе не понравилась. Мне не хотелось бы навязывать тебе ее общество.

Вы начали убеждать его, что он ошибается: накануне вечером усталость вызвала у вас раздражение, но, в сущности, вы ничего не имеете против Другой, наоборот; после упорной борьбы вы одержали верх, настояв на приглашении. То был вдвойне ловкий шаг. Вводя эту супружескую чету к себе в дом, вы резонно полагали, что лишите Соперницу притягательности тайны, прелести запретного плода. А главное, вы хотели вновь увидеть ее, присмотреться к ней и попытаться понять, чем же именно она привлекает вашего мужа.

О другой женщине

Письмо третье

Итак, Другая пришла к вам в гости; вы приняли ее весьма любезно, как следует рассмотрели, внимательно выслушали, стараясь оценить ее так, как оценил бы посторонний или влюбленный в нее человек. Испытание было мучительным, но полезным. Вы подметили множество черточек, которые ускользнули от вас при первой встрече. После ее ухода, в ночной тишине, когда ваш муж уже спал, вы подвели итог вечеру.

«Она не более хороша собой, чем я, но умело пользуется своей красотой. У нее прекрасный вкус. Ее бежевое шерстяное платье, красный поясок, берет – все тщательно изучено, искусно подогнано, безупречно… Может быть, дело в деньгах? Нет, и платье, и берет не из дорогого магазина. Просто они выбраны с любовью. Сразу видно, что она стремится превратить себя в произведение искусства. Будем откровенны: в большой мере она в этом преуспела.

И вот еще что: я начинаю понимать, чем же она так привлекает Жака. Сама я застенчива и молчалива. Кроме тех минут, когда я испытываю сильный гнев или огромное счастье – тогда я сама на себя не похожа, – я редко выражаю свои чувства. Это не моя вина. Так уж меня воспитали родители, люди суровые. Вид у меня всегда чопорный, да так оно и есть. Другая же – сама естественность. Мой муж привел при ней слова Стендаля (Жак цитирует Стендаля! Это меня пугает… хотя и выглядит смешно!): «Я так люблю все естественное, что останавливаюсь на улице поглядеть, как собака гложет кость». Она проговорила: «Метко сказано!» Сама она ест и пьет с нескрываемым удовольствием. Очень красочно говорит о цветах и фруктах. Чувственность можно, оказывается, выражать с большим изяществом. Я это поняла, глядя на Другую. Она прекрасная рассказчица, никогда не дает угаснуть беседе, я же, напротив, все время думаю, что бы такое сказать».

Когда вы вновь остались в одиночестве, вы долго плакали. Теперь уже не от ненависти и даже не от ревности. А от сознания собственного ничтожества. Вам вдруг пришло в голову, что вы совсем недостойны вашего мужа: «Он увлекся более яркой и привлекательной женщиной; разве это преступление?» Вы так устроены, что слезы обычно знаменуют происходящий в вашей душе перелом к лучшему. Вы справились с собой и вытерли глаза. У вас созрело решение сразиться с Другой ее собственным оружием. Она весела? Вы тоже станете веселой. Она пленяет своей речью? Вы попробуете сделать вашу более содержательной, читая, чаще видясь с интересными людьми. Она водила вашего супруга на выставки картин и кинофильмы? Разве это не по силам любой женщине, и особенно вам?

Вы надолго сохраните ужасное воспоминание о том периоде, который последовал за принятием этого решения. Поскольку Другая восторжествовала, вы решили стать такой, как она. О! Вы старались целых три месяца и причинили себе столько хлопот! Вкладывая в свои старания всю душу, вы были достойны успеха! Но каким это кончилось провалом! Вы отважно сыграли героическую комедию. Прикидывались беззаботной, когда сердце разрывалось от отчаяния. Без устали придумывали развлечения на субботние и воскресные дни, чтобы угодить мужу. Сначала он лишь взирал на вас с удивлением. «Что это на тебя нашло? – говорил он. – Ты с ума сошла! Я так рад, что хотя бы в воскресенье могу спокойно отдохнуть, а ты заставляешь меня бегать по музеям!.. Нет уж, спасибо!» В другой раз он сказал: «Ты превратилась в настоящую трещотку. Тебя невозможно остановить, болтаешь, болтаешь без умолку. Право, ты утомляешь меня».

А сколько было пролито слез в тот день, когда, старательно выбрав английский костюм, который, как вы полагали, одобрила бы Другая, вы с гордостью показались в нем мужу. Сперва он ничего не заметил. Наконец вы спросили:

– Жак, ты ничего не говоришь… Как тебе мой костюм?

– Ну, костюм хоть куда! – ответил он.

В эту минуту вы решили, что все потеряно. Оставалось прекратить борьбу и признать победу Другой. Пример одной из ваших подруг, назовем ее Третьей, принес вам спасение, раскрыв глаза на собственные ошибки.

Вы были знакомы с Анабеллой с детства. Уже в те давние годы она удивляла полным отсутствием характера. В общем, неплохая девочка, пожалуй, слишком добрая, она легко поддавалась влиянию окружающих. И в частности, вашему. Было время, когда Анабелла старалась походить на вас, подражая вашим прическам и списывая у вас домашние задания. Позднее вы встретились вновь – она по-прежнему была готова плясать под дудку первого встречного. Видела ли она, что ее друзья в восторге от какой-нибудь блондинки, она тут же шла краситься. Замечала ли, что у модной кинозвезды короткий, мастерски изваянный резцом божественного зодчего нос, ее тут же охватывало желание иметь в точности такой же, и она мчалась к хирургу-косметологу. Случай вновь столкнул ее с вами в самую трудную для вас минуту. Вы увидели, до какой степени и точеный нос, и серебристая прядь, и наигранная веселость портили эту горемыку. Вы точно прозрели.

«Надо быть не просто естественной, а естественной на свой лад», – сказали вы себе.

С этого дня вы отказались от намерения уподобляться Другой. Вы попробовали сделать ее своей приятельницей. И без труда добились этого. Не подозревая о том, вы обладали в ее глазах большим авторитетом. Ваш муж, оказывается, говорил ей о вас много хорошего; он ценил вас больше, чем вы полагали. И потому стоило вам поманить Другую, как она пришла. Это привело к курьезным переменам.

Возвращаясь со службы и заставая Другую у себя дома, ваш муж привыкал видеть в ней уже не героиню романа, но что-то вроде предмета домашнего обихода. Сперва эта неожиданная дружба забавляла его. Ему казалось, что он царит над вами обеими. Но очень скоро близость между вами и Другой стала более тесной, чем между ним и ею. Две женщины гораздо быстрее найдут общий язык. Другая была болтлива и потому совершила оплошность. Она не удержалась и рассказала вам, что именно порицает в вашем супруге, прибавив, что придает гораздо большее значение дружбе с вами, нежели его мимолетной прихоти. У вас достало благоразумия не пересказывать вашему Жаку ее слова – они причинили бы ему боль и задели бы самолюбие. Это было бы уже не только предосудительным поступком, но и тактической ошибкой. Он бы вам не поверил, поплакался бы Другой, а она бы с пеной у рта ото всего отперлась.

Вы терпеливо дожидались, пока созреют новые отношения. Лишь в одном вы послушались советов Другой и воспользовались ее опытом. Она дала вам нужные адреса, сказала, у кого одеваться и причесываться. И тут уж вы постарались не подражать ей, а найти свой собственный стиль. Вами, как и ею, руководило стремление к совершенству. И вы обрели свое совершенство. С неописуемым счастьем вы заметили, что глаза вашего мужа с удовольствием останавливаются на вас и что он на людях гордится вами.

С героическим упорством вы продолжали приглашать и удерживать подле себя Другую. Следовало окончательно подорвать ее престиж. Это не заняло много времени. Она исчерпала свои рассказы, начала повторяться. Продолжала ли она встречаться наедине с вашим мужем? Маловероятно, ибо он больше не лгал, рассказывая о том, как провел день. Ваш триумф оказался блистательным, хотя и тайным: однажды, когда вы предложили мужу втроем совершить туристическую поездку в автомобиле, ваша борьба завершилась окончательной победой. Вы втайне ликовали. Муж с раздражением воскликнул:

– Ну нет!.. Снова эта женщина!.. Не понимаю, что ты так с ней носишься!

– Разве ты сам не находил ее приятной?

– Приятной, – пробурчал он, – приятной… Можно любить хорошее вино, но зачем постоянно прополаскивать им рот… А потом, по правде говоря, мне гораздо больше по душе быть с тобой вдвоем.

После этого Другая постепенно исчезла из вашей жизни. Встречи стали реже. Промежутки между ними удлинились. Другая сделалась всего лишь тенью. А потом и вовсе перестала существовать.

Ваш семейный очаг был спасен. Прощайте.

О выборе книг

Вы спрашиваете меня, незнакомка души моей, что вам надлежит читать. Мои советы вас, наверно, удивят. И все же следуйте им. Мой учитель Ален говорил, что каждому из нас нужно прочесть не так уж много книг, и собственным примером подтверждал бесспорные преимущества этого принципа. Его библиотека состояла главным образом из сочинений нескольких выдающихся авторов: Гомера, Горация, Тацита, Сен-Симона, Реца, Руссо, Наполеона (его беседы с Лас Казом), Стендаля, Бальзака, Жорж Санд, Виктора Гюго – и, разумеется, философов: Платона, Аристотеля, Декарта, Спинозы, Канта, Гегеля, Огюста Конта. На протяжении своей жизни он прибавил к ним Ромена Роллана, Валери, Клоделя, Пруста, а также Киплинга.

Выбор предельно строгий, но уж эти великие произведения он знал превосходно. Постоянно перечитывая их, он всякий раз открывал в них новые красоты. Он полагал, что тот, кто не способен сразу же отыскать нужную страницу, не знает автора. В каком романе Бальзака описана первая встреча Вотрена и Рюбампре? В каком романе читатель вновь встречается с Феликсом де Ванденесом, когда тот уже женат? В каком томе Пруста в первый раз упоминается септет Вентейля? Того, кто не может ответить на эти и подобные вопросы, истинным читателем не назовешь. «Важно не найти, а сделать найденное своим достоянием», – говорил Валери. Та женщина, что прочла и усвоила несколько бессмертных произведений, может считать себя более образованной, чем та, что рассеянно и бегло просматривает в день по три новинки.

Следует ли из этого, что не надо уделять внимания современным авторам? Разумеется, нет; к тому же не забывайте, что некоторые из них завтра станут знаменитыми. Но ни к чему и слишком разбрасываться. Как же поступать? Прежде всего надо дать отстояться литературному урожаю года. Сколько книг, провозглашенных издателем или литературным кружком шедеврами, через шесть месяцев уже забыты! Не станем напрасно перегружать память. Обождем. Внимательно наблюдая за происходящим в мире книг, выберем себе друзей. У любого из нас среди современных авторов есть свои любимцы. Пусть же каждый следит за их творчеством! Я прочитываю все, что публикуют несколько молодых писателей, в которых я верю. Я не прочь открыть для себя и других, но не хочу, чтобы их было слишком много. Еще захлебнусь.

Как только мы убедились в духовной или художественной ценности книги, следует ее приобрести. Близко и всесторонне можно познакомиться только с теми произведениями, которые у нас всегда под рукой. Для первой же встречи с автором вполне уместно и даже разумно одолжить книгу на время. Коль скоро мы решили «усыновить» ее, нужно даровать ей права гражданства. Жениться следует на той и книги те купить, с которыми тебе всю жизнь хотелось бы прожить.

А как следует читать? Если книга нас захватывает, то в первый раз мы читаем ее быстро и увлеченно. Мы просто глотаем страницы. Но в дальнейшем (а хорошую книгу читают и перечитывают много раз) нужно читать с карандашом или пером в руке. Ничто так не формирует вкус и верность суждений, как привычка выписывать понравившийся отрывок или отмечать глубокую мысль. Нужно дать себе слово ничего не пропускать при чтении писателей, которых по-настоящему ценишь. Тот, кто в книгах Бальзака пропускает длинные описания улиц или домов, не может считаться его истинным ценителем.

Весьма эффективный метод чтения – «звездообразный»: читатель расширяет круг интересов, двигаясь в разных направлениях – как бы по лучам звезды – от основной книги или сюжета. Пример: я читаю Пруста и восторгаюсь им. Углубляясь в его книги, я узнаю, что сам Пруст восторгался Рескином, Жорж Санд. Приступаю к Рескину и Санд: то, что такой читатель, как Пруст, находил хорошим, не может оставить равнодушным и меня. Благодаря Шатобриану я познакомился с Жубером. А Шарль Дю Бо натолкнул меня на «Дважды потерянную Эвридику». Морис Баринг в свое время приобщил меня к Чехову, к Гоголю. Таким образом и возникают узы духовной дружбы. Пора и вам определить свое место. Прощайте.

Советы молодой женщине, которая страдает бессонницей

Я пишу вам, пристроив бумагу на коленях, в поезде Марсель – Ницца. Небо – ярко-синее, без единого облачка. Когда-то, ища защиты от сарацин, люди возвели на вершинах холмов небольшие укрепленные города, плитами вымостили улицы. Позолоченные солнцем скалистые гребни холмов отличаются строгими геометрическими линиями, которые встретишь только в Провансе и в Греции. Взору открывается чудесное зрелище, но двое мужчин в моем купе ни разу не удостоили его взглядом. С карандашами в руках они сосредоточенно решают кроссворд.

– То, чего, быть может, не произойдет… – бормочет один.

– Возможное, – отвечает другой.

– Подходит! – радостно восклицает первый.

Я наблюдаю за ними, слегла удивляясь их суетному упорству. Хотя скорее не прав я. Газеты по мудрости своей предлагают читателям решать кроссворды, подобно тому как церковь по своей бесконечной предусмотрительности предписывала верующим перебирать четки. И то и другое – превосходное лекарство, с помощью которого человек избавляется от навязчивых мыслей, тяжелых дум и рефлексии – худшей из пыток.

Вам, прекрасная незнакомка, как и мне, как и всем нам, знакомы эти мучительные неотвязные раздумья, которые буравят наш мозг и уничтожают всякую иную мысль. О чем они? Вариантов бесконечно много. Муж устроил вам сцену ревности и был, как видно, очень рассержен; вы неосмотрительно поддались соблазну и теперь не знаете, как покрыть расходы, вызванные неожиданной покупкой; вам передали враждебные и жестокие слова, сказанные по вашему поводу женщиной, которую вы считали своей приятельницей. Все это не столь уж трагично, месяц спустя эти переживания покажутся вам смешными. Но сейчас вы не в силах избавиться от них. Вас гложут навязчивые идеи, вы буквально заболеваете. Лекарство необходимо.

Где искать его? Наши думы, увы, полностью неподвластны нашей воле. Вы гоните от себя непрошеную мысль, но тщетно. Она возвращается, как надоедливый комар. И все же, если избавиться от нее вы не в силах, попробуйте усыпить ее, заняв свой ум другими мыслями или углубившись в механические, всецело поглощающие вас занятия. Кроссворд, вязание, бридж, канаста, любая игра, любой труд, требующие напряженного внимания, – все это служит лекарством. Попав во власть навязчивой идеи, обманите ваш собственный ум. Беспрестанно занимайте его чем-нибудь. Мало-помалу невыносимая вибрация в мозгу ослабеет, отдалится, замрет. Ни одна мысль, если ее не питать, не устоит перед временем. Немного терпения, немного настойчивости – и отвлекающие средства возьмут верх. Спасибо тебе, кроссворд!

Остается одна опасность – ночь. Я вижу, как вы судорожно поворачиваетесь с боку на бок в постели, точно рыба, вытащенная из воды, и напрасно призываете к себе сон. В темноте навязчивая мысль превращается в неотступный призрак. В такие минуты наше лекарство менее действенно. Читать? Надо еще суметь следить за ходом повествования… Закрыть глаза и считать воображаемых баранов? Это помогает лишь англичанам, да еще, быть может, пастухам.

У меня самого есть три рецепта против бессонницы. Первый: воспоминания о различных эпизодах моего детства или отрочества. Они прогоняют навязчивую идею, ибо события, породившие ее, произошли позднее, чем те, которые я воскрешаю в памяти, и не вписываются в рамки прошлого. Но чтобы приковать все внимание к этим эпизодам, нужно большое упорство.

Второй способ – сосредоточенно наблюдать за световыми пятнами, которые всегда возникают перед глазами, если смежить веки, и стараться узнавать в их очертаниях людей или предметы. Через какое-то время эти образы навевают сон. Вот вы и сдвинулись с мертвой точки.

Третий способ – самый простой – попросить у вашего врача что-нибудь усыпляющее. Таблетка снотворного куда менее опасна, чем бессонница. Словом, никогда не позволяйте навязчивой идее овладевать вами. Она сведет вас с ума.

А это было бы досадно! Прощайте.

Об оптимизме

Вы порицаете меня, querida, за мой оптимизм. Да, я оптимист. Я склонен думать, что все уладится. «Если бы ты летел в пропасть, – говорил мне на войне один из моих товарищей, – то, наверное, считал бы, что дно ее устлано стегаными одеялами, и был бы относительно спокоен до тех пор, пока не ударился».

Преувеличение! Я не считаю, как Панглос у Вольтера, что все к лучшему в нашем лучшем из миров. Мне ведомы страшные стороны и тяготы жизни, я не был ими обделен.

Однако, во-первых, я не думаю, что жизнь совершенно дурна. Это далеко не так. Я отказываюсь считать условия человеческого существования «ужасными». Правда, они весьма необычны; правда, что мы вращаемся на комочке грязи в бесконечном пространстве, не слишком понимая для чего; правда, что мы непременно умрем. Таково действительное положение вещей, и его нужно принимать с мужеством. Да, мы вращаемся на комочке грязи. Проблема в ином: что мы можем и что должны сделать, обретаясь на нем?

Во-вторых, я оптимист, ибо считаю возможным что-то совершить на земле, улучшить свою собственную жизнь и – в более широком смысле – жизнь рода людского. Я считаю, что огромный прогресс уже достигнут. Человек в большой мере покорил природу. Его власть над миром вещей несравненно возросла. Пессимист возразит: «Да, но все эти замечательные открытия используются исключительно для военных целей, и человечество находится на грани самоуничтожения». Не думаю, что это неизбежно. В какой-то степени это зависит от нас самих, и в конечном счете мой оптимизм покоится на вере в человеческую природу. Я знаю, что человеку присуще величие, что можно взывать к тому лучшему, что есть в каждом из нас. Словом, лучше говорить с человеком о его свободе, чем о его рабстве.

В-третьих, я признаю, что мое первое побуждение перед лицом какого-либо события – это стремление понять то хорошее, что оно несет с собой, а не плохое. Пример: по воле обстоятельств я поссорился с влиятельным человеком. Пессимист подумал бы: «Какая незадача! Это повредит моей карьере». Я же говорю себе: «Какая удача! Я избавился от этого болвана». Такова суть моего относительного оптимизма. Мы оба – Ален, а вслед за ним и я – поклялись оставаться оптимистами, ибо, если не поставить себе за правило во что бы то ни стало быть оптимистом, тотчас же будет оправдан самый мрачный пессимизм. Ибо если человек впадает в отчаяние или предается плохому настроению, то это неминуемо ведет его к невзгодам и неудачам. Если я боюсь упасть, то непременно упаду; это именуется головокружением, и оно присуще как целым народам, так и отдельным людям. Если я считаю, что ничего не могу изменить в делах моей страны, я и впрямь ничего не смогу. Порядок вещей таков, что я сам создаю и ясную погоду, и грозу – прежде всего в себе самом, но и вокруг себя тоже. Пессимизм заразен. Если я полагаю, что мой сосед непорядочен, и отношусь к нему с недоверием, он и будет таким по моей вине. Вселять в людей надежду, а не страх – вот в чем секрет античных мудрецов. Наши нынешние мудрецы, напротив, вселяют в людей отчаяние, но я не думаю, что они так уж мудры.

– Вот как! – возражает пессимист. – Вы считаете, что вера в людей, в жизнь и есть мудрость? А не стала ли она для вас причиной ужасных разочарований? Не сделалась ли она для вас источником слабости в непрекращающейся битве, чье имя – жизнь? Не становились ли вы жертвой людей злых, так долго отказываясь считать их злыми?

Да, признаю, я испытал немало жестоких разочарований. В особенности за последние десять лет, отмеченных ужасами нацизма, кровавой пропастью, разделившей надвое мою страну, изгнанием, арестом близких, разграблением моего дома, предательством – в тяжелые минуты – со стороны некоторых друзей; все это дало мне немало веских оснований для того, чтобы усомниться в совершенстве этого мира.

Но ведь я никогда и не верил в его совершенство. Я всегда знал, что есть скверные люди (кстати, как правило, это глупцы или неудачники); я всегда знал, что в годину бедствий толпа может сделаться свирепой и тупой. Мой оптимизм заключался и поныне заключается только вот в чем: я верю, что мы способны в известной мере влиять на события и что, если даже, несмотря на все наши усилия, нам придется пережить беду, мы можем восторжествовать над нею, если достойно ее перенесем. Декарт сказал об этом лучше, нежели я: «Я взял себе за правило стараться одолевать не столько судьбу, сколько самого себя, и изменять не столько мировой порядок, сколько свои собственные устремления». Любить окружающих меня хороших людей, избегать дурных, радоваться добру, достойно сносить зло, уметь забывать – вот в чем мой оптимизм. Он помог мне в жизни. Да поможет он также и вам. Прощайте.

О положении женщины в обществе

Более века тому назад одна высокоодаренная женщина, та самая, которую вы не жалуете, сударыня, – Жорж Санд – мужественно вела борьбу за эмансипацию женщин. Внесем ясность: требования Жорж Санд ни в коей мере не удовлетворили бы женщин нашего времени. Ее не интересовало политическое равенство полов, поскольку она не считала его ни возможным, ни желательным. Она требовала прежде всего равенства в области чувств.

Что она под этим понимала? Что женщина не должна быть вынуждаема отдаваться без любви. Вынужденное соединение людей казалось Жорж Санд преступным и кощунственным, даже если оно освящалось браком: «Женщина должна иметь право отказа. Я утверждаю, я верю, что надо или любить всем своим существом, или жить, сохраняя целомудрие…» По ее мнению, грех заключается не в уходе женщины от нелюбимого человека к любимому, а в жизни с тем, кого она не любит, даже если это ее муж. Мужчины не признавали равенства в сфере чувств. «В любви с женщинами обращаются как с куртизанками, – писала Санд, – в супружеской жизни – как со служанками. Их не любят, лишь пользуются их услугами и тем не менее надеются подчинить их требованию неукоснительной верности…»

Во имя какой справедливости, вопрошала она, мужчины требуют от женщин хранить верность, хотя сами, когда речь заходит о них, считают ее ненужной и смехотворной? Почему женщина должна оставаться целомудренной, а мужчина может себе позволить быть безнравственным волокитой и развратником? На это можно было бы ответить, что многие женщины той поры не были ни целомудренными, ни верными. Но несправедливость заключалась в другом: эти женщины считались преступными; уличив в супружеской измене, их могли подвергнуть тюремному заключению; изменив мужу, они теряли честь даже в глазах своих собственных детей, между тем как на мужей, заводивших любовные интрижки, все смотрели так, как смотрят на пьяниц или, скажем, гурманов, то есть со снисходительной веселостью, весьма близкой к сообщничеству. Такое неравенство в области чувств, считала Санд, делало трудным для женщины умной и деликатной достижение счастья – как в свободной любви, так и в браке.

Жорж Санд требовала также экономического равенства для обоих полов. В те времена замужняя женщина не могла свободно распоряжаться ни своим заработком, ни своим имуществом. До выхода замуж сама Жорж Санд (вернее, Аврора Дюпен) была полновластной владелицей поместья Ноан, унаследованного ею от бабушки. Выйдя замуж, она должна была передать управление поместьем супругу, который чуть было не разорил ее. Муж в те времена бесконтрольно распоряжался общим достоянием супругов. Замужество как бы пожизненно обрекало женщину на зависимость от мужчины, даже если по своему рождению или положению она была выше. Права на развод практически не существовало, так что женщине было очень трудно избавиться от такого порабощения. Жорж Санд требовала для женщины, как и для мужчины, права свободного расторжения брачного союза и права свободно распоряжаться своими доходами. Таковы были границы ее феминизма. Он не затрагивал вопросов гражданского равенства. Не то чтобы она сама не имела политических воззрений: она была пылкой республиканкой и социалисткой; но она не требовала для женщин ни права голосовать, ни права быть избранными. И тут она – нам это сегодня очевидно – ошибалась, ибо именно благодаря гражданскому равенству женщина мало-помалу приблизилась к равенству и в экономической области. С тех пор как женщины начали принимать участие в голосовании, депутаты, заинтересованные в их голосах, начали с большим уважением относиться к их устремлениям и правам.

Однако в области нравов мало что изменилось. И сегодня половина всего человечества живет как бы в рабстве: огромное число женщин продолжают считать, что для того, чтобы выжить, им нужно продавать свое тело, причем эта необходимость всячески вуалируется различными мифами и обрядами. Против этого морального рабства законодатель почти бессилен. Освобождение женщин – дело рук самих женщин. Оно будет медленным, ибо женщинам надо освободиться не только от тирании мужчин, но и от тех представлений о мужчинах и о самих себе, которые все еще в них живут.

«Оба пола, быть может, гораздо ближе друг другу, чем принято считать, – сказал Рильке. – И великое обновление мира будет, без сомнения, состоять вот в чем: мужчина и женщина, освободившись от заблуждений, перестанут смотреть друг на друга как на противников. Они объединят свою человеческую сущность, чтобы вместе – серьезно и терпеливо – нести тяжкий груз плоти, которым они наделены от века… В один прекрасный день слова «девушка» и «женщина» будут обозначать не просто пол, отличный от мужского, но нечто присущее только им. Они перестанут быть просто дополнением и обретут законченную форму бытия – возникнет женщина в ее истинной человечности». Когда этот день придет, освобождение женщины станет также и освобождением мужчины. Ибо тиран – одновременно и раб. Прощайте.

Не готовьте для себя ненужных сожалений

Сейчас, под солнцем Монако, я читаю, querida, «Письма некоторым людям» Поля Валери, недавно опубликованные его родными. Любите ли вы Валери? Надеюсь, да. В противном случае у нас появился бы серьезный повод для разногласий. Я считаю Валери одним из двух самых умных людей, которых я знал; другим был философ Ален. Предвижу, что многим придется не по нраву это мое признание!

В одном из своих писем Валери пишет: «Историю человека щепетильного можно резюмировать так: чем дольше он живет, тем сильнее сожалеет о том, мимо чего когда-то прошел, испытав чувство неприятия. В юности он почувствовал отвращение к женщине. Любовь представлялась ему тогда чем-то отталкивающим… Повзрослев, он начал неприязненно относиться ко всему, что связано с деньгами. Некоторое время успех – даже слава – казались ему чем-то зазорным… Но то, что теперь ему осталось, – выжимки, очищенные ото всех «побочных продуктов», – оказалось столь мелким, невесомым, малозначительным и до такой степени лишенным цены, что и жизнь-то нечем было украсить. Отсюда и невеселые воспоминания о прошлом, и сожаления, и жалкий вид человека, непонятого другими, и горечь, неизбывная горечь».

Есть много верного в этих рассуждениях, относящихся к 1915 году, то есть к тому времени, когда Валери сам еще не познал славу со всеми ее «побочными продуктами». Отказываться от того, что тебе предлагает жизнь, если ты можешь принять это без ущерба для собственной чести, просто безрассудно. Да, в юности нужно познать любовь, чтобы не испытывать трагических мук и злости на самого себя в возрасте, когда любовь нам уже больше не дается. Да, нужно заслужить к старости почет, чтобы не влачить под конец жизни горестные и жалкие дни. Сам по себе успех не свидетельствует о таланте, но человека талантливого он избавляет от соблазна гнаться за успехом на склоне лет. Мораль: не следует пренебрегать ничем из того, что можно обрести в жизни, не совершая ничего недостойного.

Поэтому, когда у вас будет взрослый сын, сударыня, предостерегите его от абстрактных и крайних представлений, которые в старости обернутся горькими сожалениями. Внушите ему, что от любви остаются чудесные воспоминания. Жерар Бауэр, который находится здесь вместе со мной, пишет предисловие к «Мемуарам Казановы». Он рассказывал мне вчера о своем герое. Этот необыкновенный искатель приключений не мог пропустить ни одной юбки, ни одного ломберного стола и обладал удивительным даром рассказчика, заставлявшим окружающих искать с ним знакомства. К чему все это привело? К тому, что в зрелом возрасте он написал историю своей бурной жизни и шагнул прямо в бессмертие. Это не значит, что ваш дорогой отпрыск должен взять Казанову за образец. Только необычайно одаренный человек может сыграть в жизни столь дерзостную роль; к тому же мы живем не в восемнадцатом столетии. Я только советую ему следовать мудрым советам Горация: «Лови же день – красотку – и фортуну, – коль скоро боги тебе удачу ниспошлют».

Я прекрасно понимаю, что ясность духа, отсутствие зависти, женолюбия и честолюбия приличествуют старости, кроме того, я знаком с людьми, которые умудрялись чувствовать себя счастливыми, не имея ничего из того, что другие полагают необходимым для счастья. Я и сам стараюсь принимать свою жизнь такой, какова она есть, и не сравнивать ее с жизнью других; мне это удается, но я отдаю себе отчет в том, что подобная мудрость давалась бы мне с большим трудом, будь мое существование совсем лишено радостей. Словом, не станем гнаться за благами мира сего с неприличной горячностью, но, повстречав их на своем пути, примем их с благодарностью. Редки те, кому ни разу в жизни не выпало счастья, но еще более редки те, кто сумел его сохранить. Обретя вас, дорогая, я не хочу вас терять и удерживаю подле себя. Прощайте.

После спектакля «Царь Эдип»

На днях я издали видел вас, querida, в «Комеди Франсез». Ваше одеяние – белое плиссированное платье, перехваченное золотым пояском, – делало вас похожей на злосчастного царя Фив. В Доме Софокла играли «Царя Эдипа». Я с волнением вспомнил, что впервые увидел вас именно здесь – в зале Ришелье. Вы были так хороши!

Спектакль не нарушил вашей обычной безмятежности. Так оно и должно быть. Возвышенная драма не будоражит зрителя. Страсти в ней упорядочены поэзией и умерены всемогуществом рока. Заранее известные нам события не могут нас волновать. Придя в театр, вы уже знали, что Эдип выколет себе глаза золотой застежкой, а Иокаста повесится. Вот почему вы спокойно поправляли прическу и улыбались своему соседу.

Вокруг меня раздавались поразительные речи:

– Какая прекрасная мелодрама!

– Какой великолепный детектив!

– Совсем как у Сименона! Помните «Грязь на снегу»?

Какая-то уже немолодая дама («И зачем только существуют перезрелые женщины?» – удивлялся Байрон) спрашивала:

– И чего этот болван добивается? В первые же десять минут все уже поняли то, что ему предстоит обнаружить… Иокаста, она-то отлично видит, что не следовало бы все это ворошить. У женщин есть чутье: они умеют не замечать того, что неприятно… Но этому занятому лишь самим собой мужлану непременно нужно дойти до конца. Тем хуже для него!

Истина состоит в том, сударыня, что Эдип, такой, каким его создал Софокл, не может поступать по-иному; Судьба предопределила все его слова и поступки. «Это Рок!» – поет хор в «Прекрасной Елене». Именно в этом и кроется громадная разница между древними греками и нами. Я полагаю, что человек может сам определять свою судьбу вопреки воле богов. Софокл так не считал. Отсюда – величайшие драматические красоты его пьес и трагические судьбы его героев. Ибо Эдип, всего лишь покорно выполняющий предсказание оракула, чувствует себя виновным и достойным самой жестокой кары. «Мне было предначертано убить своего отца и стать любовником собственной матери, и тем не менее я должен понести наказание…» Та же суровая мораль характерна для учений янсенистов и кальвинистов.

Но в одном отношении мы с вами все же походим на древних греков: кровосмесительство по-прежнему кажется нам чудовищным. Из всех строжайших запретов, возникших еще на заре человеческой истории, этот запрет – самый непреложный, по крайней мере когда речь идет о родстве по прямой линии. Другое дело – родство по боковой линии: египетские фараоны даже поощряли брак между братом и сестрой. Байрон находил в таких отношениях непонятное, мрачное удовольствие, видя в них вызов общественной морали. Когда я писал книгу о его жизни, мне пришлось заниматься довольно щекотливыми разысканиями по этому поводу. Многие английские ученые отрицали, что Байрон и Августа Лей вступили в преступную связь. В конце концов его родственница (в то время ей было восемьдесят пять лет) допустила меня к тайным семейным архивам. Я провел волнующую ночь, расшифровывая при свете двух канделябров интимные дневники и письма. К утру я уже все знал и с некоторым смущением отправился к достопочтенной хозяйке дома.

– Увы, леди Ловлас, – сказал я ей, – отпали все сомнения… Я обнаружил доказательства кровосмешения. Как добросовестный историк, я буду вынужден рассказать обо всем этом в полном согласии с документами… Заранее прошу меня извинить.

Она с изумлением воззрилась на меня.

– А собственно, в чем вы извиняетесь?… – спросила она. – Байрон и Августа? Ну конечно! Неужели вы в самом деле сомневались?… Как же иначе? Два юных существа разного пола оказались вдвоем в занесенном снегом мрачном замке и провели взаперти много времени… Как же, по-вашему, они должны были вести себя?

Из этого разговора я понял, что пресловутый запрет соблюдался в Англии XIX века не столь неукоснительно, как в Древней Греции. И все же я считаю, что он необходим для поддержания спокойствия и в семьях, и в душах. Убедитесь в том сами, посмотрев «Иокасту», «Федру», «Землю в огне». Ищите любовь за пределами своего рода. Прощайте.

О пределах терпения

Для некоторых людей большое искушение – доходить в своей доброте до слабости. Живое воображение позволяет им угадывать, какую радость вызовет у ближнего уступка и как огорчит отказ с их стороны; они угадывают скрытые, глубокие причины, объясняющие прихоть или вспышку гнева, которые другой на их месте строго осудил. «Все понять – значит все простить». Эти прекраснодушные люди только и делают, что прощают и приносят одну жертву за другой.

В их поведении была бы святость, когда бы они приносили в жертву только самих себя. Однако люди созданы для жизни со святыми, и снисходительность становится непростительной, ибо она наносит непоправимый вред тем, к кому ее проявляют. Чересчур нежный муж, недостаточно строгий отец, сами того не желая и не подозревая об этом, формируют нрав своей жены или детей. Они приучают их ни в чем не знать ограничений, не встречать отпора. Однако человеческое общество предъявляет к людям свои требования. Когда эти жертвы нежного обращения встретятся с суровой правдой жизни (а это неизбежно), им будет трудно, гораздо труднее, чем тем, кого воспитывали без излишней мягкости. Они попробуют прибегнуть к тому оружию, которое до сих пор им помогало, – к сетованиям и слезам, ссылкам на плохое настроение и недуги, – но столкнутся с равнодушием или насмешкой и впадут в отчаяние. Причина многих неудачных судеб – неправильное воспитание.

В каждом доме, в каждой семье все ее члены должны знать, что их любят, что родные готовы пойти ради них на многое, но что есть предел всякому терпению и если они его переступят, то им придется пенять на себя. Поступать по-другому – значит потакать порокам, которые для них же губительны, и, кроме того, ставить себя в такое положение, которое нельзя долго вынести. Уплачивая долги игрока или транжиры, благодетель разорится, но не поможет и не излечит тех, кого хотел спасти. Женившись из жалости и без любви, человек обрекает на несчастье и самого себя, и свою спутницу жизни. «Братья мои, будем суровы», – говорит Ницше. Поправим его: «Братья мои, сумеем быть суровыми»; фраза станет не такой красивой, но более человечной.

То, что я говорю здесь о людях, приложимо, разумеется, и к нациям. В семье наций существуют чересчур добрые народы. В международной политике, как и в «семейной политике», изречение: «Все понять – значит все простить» – вещь опасная. Сносить и оставлять без ответа действия, которые угрожают человечеству войной, не значит служить миру. Тут также должны быть четко установлены пределы. Народы, как и отдельные люди, заходят в своих требованиях слишком далеко и посягают на что-либо до тех пор, пока не встречают отпора. Система сил пребывает в равновесии, пока действие равно противодействию. Когда противодействия нет, равновесие невозможно.

Теперь вы знаете, что вас ожидает. Я с вами мягок и снисходителен. Если понадобится, я смогу быть суровым. Оставайтесь же и впредь мудрой и загадочной незнакомкой, существующей только в моем воображении. Прощайте.

Нос Клеопатры

«Будь нос у Клеопатры короче, весь мир был бы иным». Когда мы изучаем нашу собственную жизнь или историю своей страны, нас часто охватывает искушение прибегнуть к этой фразе Паскаля. События, приведшие к самым ужасным последствиям, были столь незначительны, а их переплетения столь удивительны, что мы простодушно изумляемся непоследовательности рока.

Если бы Арлетта Ставиская меньше любила драгоценности, история Третьей республики сложилась бы по-иному. Если бы солдаты, вовремя доставившие в вандемьере пушки Бонапарту, задержались в пути хоть на десять минут, ну, скажем, чтобы промочить горло, в наших книгах не упоминались бы ни Аустерлиц, ни Ваграм. Пришли президент Вильсон в свое время в Париж какого-нибудь сенатора-республиканца, Америка на пятьдесят лет, а быть может, и навсегда, была бы вовлечена в политическую жизнь Европы.

В раздумьях о прошлом неизбежно присутствуют подобные предположения. «Не надумай я в этом году провести пасхальные каникулы в Сен-Тропезе, я никогда бы не повстречался с женщиной, сделавшей меня несчастным». Ничто не доказывает верность этого рассуждения. Без сомнения, незначительные и непредвиденные случайности каждый миг изменяют привычное течение событий. Но только целая цепь необычных совпадений может придать этому течению диаметрально противоположный характер.

Ну, не попали бы вы в Сен-Тропез, попали бы в Сен-Рафаэль, там встретили бы другую женщину такого же склада, она понравилась бы вам, как и первая, по тем же самым причинам, ибо, сами того не ведая, вы в ту пору искали душевных мук. Те или иные обстоятельства вашей жизни могли бы оказаться совсем другими, но ее общие контуры остались бы примерно такими же.

Лорд Дансэни написал на эту тему весьма любопытную пьесу. В первом действии перед нами человек, опоздавший на поезд: в ту минуту, когда он приближается к выходу на перрон, поезд уходит. Вследствие этого опоздания дальнейшая его жизнь складывается неудачно, и он то и дело твердит: «Подумать только, что секундой раньше…» И вот в один прекрасный день какой-то восточный торговец предлагает ему купить волшебный кристалл, позволяющий его владельцу видоизменить по своему желанию одно из минувших событий. Герой пьесы, разумеется, желает оказаться на том же перроне, только секундой раньше. На сей раз он садится в поезд, и жизнь его начинается сызнова. Однако, хотя внешне все складывается по-другому, герой терпит столь же полное фиаско, как и в первый раз, так как коренные причины неудачи были заключены в его характере, а не в обстоятельствах.

То же мы наблюдаем и в истории народов. Они не могут избежать уготованной им судьбы. Если бы в вандемьере артиллеристы прибыли с опозданием, на время изменилась бы судьба Бонапарта, но не история Франции – по крайней мере в главных своих чертах она осталась бы той же. Появился бы другой Бонапарт. Всякое поколение несет в себе определенное количество героев и деятелей. Но в мирное время они остаются не у дел. Бонапарты 1895 года доживали свой век в каком-нибудь провинциальном гарнизоне квартирмейстерами или интендантами батальона. Будь нос у Клеопатры короче, история Рима шла бы своим чередом – на смену величию пришел бы упадок.

А будь у вас, сударыня, нос подлиннее, я все равно писал бы сейчас послание незнакомке. Только эта незнакомка была бы иной. Прощайте.

Хронофаги

Хронофаг. Словечко это, если не ошибаюсь, придумано Монтерланом. Оно обозначает опасную разновидность людского рода: пожирателей времени.

Хронофаг – это чаще всего человек, у которого нет настоящего дела и который, не зная, на что убить свое время, решает заполнить свой досуг, пожирая ваше. Наглость этой твари невероятна. Он пишет авторам, с которыми не знаком, требуя немедленного ответа; при этом он доходит в своем бессердечии до того, что прилагает к письму почтовую марку, повергая этим благовоспитанного адресата в замешательство; он домогается заведомо ненужной встречи и, если человек, на свою беду, соглашается принять его, докучает ему до тех пор, пока крайнее раздражение хозяина не возьмет верх над учтивостью. Он поведает вам о своей жизни и расспросит о вашей. Счастье, если он ко всему прочему не ведет дневника, куда позднее запишет, что вы, мол, уже не тот, что прежде, куда только делась былая живость, что вы кажетесь угасшим, разговаривать с вами малоинтересно, словом, он сильно разочарован. А будущие биографы, не подозревая, что ваша молчаливость проистекала из вашего негодования, не преминут представить вас в своих описаниях жалким стариком.

Не надейтесь умаслить хронофага, бросив ему поглодать частицу вашего времени. Он ненасытен. Подобно тому как пес, которому один из сотрапезников неосмотрительно кинул крылышко цыпленка, непременно возвращается к накормившей его руке и, умильно глядя, протягивает лапу за новой порцией, так и хронофаг, обнаружив, что перед ним человек мягкий и слабохарактерный, будет безжалостно злоупотреблять этим открытием. Ваша терпимость побудит его явиться снова, писать вам и всячески надоедать.

– У меня много работы, – неуверенно скажете вы.

– В самом деле? – спросит хронофаг. – Как интересно. И над чем же вы трудитесь?

– Над романом.

– Над романом? Но вся моя жизнь – роман…

И вот его точно пришпорили. Полночь застанет вас на том же месте. Если же он умудрится заманить вас к себе, вы погибли. Вы – кость, которую он затащил в свою конуру, и, уж будьте уверены, он обгложет вас дочиста. А если он натравит на вас своих приятелей, вас станет пожирать целая свора хронофагов. Эти твари группируются в сообщества и охотно делятся друг с другом добычей.

Отсюда мораль: держитесь с хронофагами твердо и беспощадно истребляйте их. Мягкостью и щепетильностью ничего не добьешься. Напротив, эти-то качества и создают микроклимат, в котором хронофаг благоденствует. Он необычайно живуч, и его нужно изничтожать. Мне претит насилие, но в данном случае оно необходимо. Ведь не позволите же вы хищному зверю рвать вас на части, не пытаясь защищаться. А хронофаг подобен хищнику, он отнимает у вас жизнь. Ибо что наша жизнь, как не время. «Где тот человек, который хоть сколько-нибудь ценит время, умеет дорожить каждым днем и понимает, что миг за мигом приближает его к смерти?… Пока мы откладываем жизнь на завтра, она проходит. Ничто не принадлежит нам в такой степени, как время; оно – наше. И этим-то единственным и быстротечным достоянием мы позволяем завладевать первому встречному…»

Вот, моя дорогая, что писал Сенека своему другу Луцилию две тысячи лет назад, и это доказывает, что хронофаги существуют так же давно, как само человеческое общество. Но главное, да не послужит приступ дурного настроения, в котором вы меня застали, поводом для того, чтобы лишить меня вашего присутствия или скупо отмерять те мгновения, которые вы мне дарите. Женщина, которая нам нравится, никогда не станет хронофагом, она заполняет наше время самым приятным для нас образом. Прощайте.

Против учтивости

Дорогая, остерегайтесь чрезмерной учтивости. Это свойство заставляет и мужчин, и женщин совершать больше глупостей, чем худшие из недостатков.

Об этой истине две притчи говорят,

И много поразительных примеров…

У одной парижской четы был близкий друг – профессор Б., хирург, прекрасный человек, олицетворение порядочности, мастер своего дела. Но все мы стареем, и наступил день, когда скальпель начал дрожать в его руке, утратившей прежнюю крепость. Не без участия его коллег по городу распространился слух, что во время операций у Б. случаются досадные неудачи. И вот именно в это время в семье, связанной узами дружбы с Б., заболел муж. Врач после осмотра и назначения режима объявил, что необходима операция.

– Кто ваш хирург? – спросил он.

Больной назвал имя профессора Б., врач состроил гримасу:

– Он был мастером своего дела, он все еще может дать дельный совет, но…

Супруги посовещались. Можно ли было обидеть бедного Б., пригласив кого-либо из его собратьев? Оба сочли подобное поведение жестоким.

– И крайне неучтивым! – добавила жена. – Подумай сам, ведь только на прошлой неделе мы обедали у них.

Этот неопровержимый довод все решил. Пригласили Б., он был рад оказать услугу приятелю и согласился.

– Операция пустяковая, – заметил он.

Операция и впрямь была неопасная, однако больной умер. Зато учтивость была соблюдена.

А вот другая притча. Некоего юношу частенько приглашали к себе друзья его семьи, у которых в Нормандии имелся просторный загородный дом. Дочь хозяев питала к нему явную склонность, и ее родители хотели их брака. Но, испытывая к этой юной особе дружескую привязанность, он находил ее не слишком красивой и не имел никакого намерения связать себя с нею на всю жизнь.

Однажды весенним вечером, когда стояла прекрасная погода, все небо было в звездах, а яблони – в цвету, он совершил неосторожность и после ужина выказал желание прогуляться при свете луны.

– Превосходная мысль, – заметила хозяйка, – Мари-Жанна составит вам компанию.

Молодые люди вышли в сад. Бледная дымка окутывала фруктовые деревья. Под ногами с трудом различалась росистая трава. Мари-Жанна безо всякого умысла ступила ногой в рытвину и упала. Естественным и непроизвольным порывом юноши было поддержать ее. Она очутилась в его объятиях, их губы оказались близки.

– Ах! Я всегда знала, что вы любите меня… – прошептала она в упоении.

Чтобы вывести ее из заблуждения, требовались твердость и присутствие духа. Юноша не обладал ни тем, ни другим. Он смирился с непоправимым. Губы совершили путь к роковому поцелую. С прогулки молодые люди возвратились женихом и невестой. Он прожил всю жизнь с женщиной, которая, как говаривал Сван, «была не в его вкусе».

Querida, если сочтете нужным, будьте чертовски неучтивой. Прощайте.

Кто вы – вещь или личность?

Вы знаете, что женщина может быть вещью или личностью. Она – личность, если сохраняет независимость от мужчины, которого любит, самостоятельна в своих взглядах и планах, госпожа своего тела и мыслей. Она – вещь, если позволяет обращаться с собою как с вещью, пусть прекрасной и драгоценной, но все же лишенной собственной воли, покорной желаниям и прихотям своего хозяина, похожей на лакомое блюдо, которым угощаются, когда придет охота.

Очень долго женщина была только вещью. В древние времена она составляла часть военной добычи. Победитель имел право на захваченное оружие, золотые или серебряные сосуды и на пленниц. Все это считалось трофеями. Невольничий рынок, где можно было купить женщину, как покупают фрукты на Центральном рынке Парижа, существовал в нашей столице еще совсем недавно. Женщине нужно было завоевать экономическую независимость, чтобы сделаться личностью и успешно отстаивать свои права.

Заметьте, многие мужчины жалеют, что женщина перестала быть вещью. Это было так удобно! Она была источником наслаждения, рожала детей, воспитывала их, вела домашнее хозяйство. Взамен она требовала лишь пищу, кров и немного внимания. Да и требовала ли она его? Через некоторое время после женитьбы муж начинал заглядываться на других женщин: муж-любовник без особых церемоний удалялся из дома.

В ту пору женщина, желавшая стать личностью, раздражала мужчин. В этом-то и состояла беда Жорж Санд. Она была прежде всего человеком и требовала, чтобы с нею соответственно обращались. Будучи умнее большинства окружавших ее мужчин, она ни в чем им не уступала. У нее были свои взгляды. Устав от любовной связи, она обрывала ее, как это делают мужчины. Она сама зарабатывала себе на жизнь и хотела сама распоряжаться своим состоянием. Ее злополучный муж, недоумевающий, сбитый с толку, жаловался.

– Я женился не на женщине, – говорил он, – скорее на мужчине.

Не только муж, но и все общество упрекало госпожу Санд за мужской характер. Она же, напротив, была очень женственной – и внешне, и в своем поведении, и в выражении чувств, и по складу ума. Но она была женщина-личность, а не женщина-вещь. В этом все дело.

Недавно я читал в одном большом французском городе лекцию на эту тему и заявил, что мне самому больше по душе женщина-личность. При этом я признался, что в молодости мне нравилось, когда меня окружали, точно породистые собаки, красивые женщины из разряда вещей; однако я согласился, что это был всего лишь кощунственный пережиток. В заключение я сказал, что уважаю человеческое достоинство в моих сестрах-женщинах точно так же, как в моих братьях-мужчинах.

После лекции состоялся очень приятный ужин, во время которого красавицы, присутствовавшие на нем, затеяли со своими мужьями спор по поводу своего собственного положения. Многие из них жаловались на то, что даже в наше время с ними обращаются как с вещами. А одна была этим очень довольна.

– Мне нравится быть роскошной вещью, – заявила она.

– Это ты-то вещь?! – воскликнул ее муж. – Ты самая властная личность из всех, кого я встречал.

А вы, querida? Кто вы, личность или вещь? Скажите мне без утайки. Прощайте.

Женщина и профессия

Еще не так давно большинство женщин не знали, да и не хотели знать иного труда, кроме домашнего, иных забот, кроме забот о детях и семейном очаге. Некоторые, правда, выполняли те или иные виды работ, при этом зачастую трудились в тяжелых и несправедливых условиях, ибо тогда за равный труд женщине платили меньше, чем мужчине. Но даже те, что хотели быть просто домашними хозяйками, не могли остаться в стороне от занятий мужа. Их уделом было подбадривать супруга, помогать ему либо, напротив, мешать.

Сегодня вопрос о профессии приобрел в семейной жизни особую важность, так как большая часть женщин работает. Жизнь дорожает; состояния, доставшиеся по наследству, редки и невелики; потребности растут. Чтоб жить безбедно, семье не помешает второе жалованье. Новый порядок вещей порождает и новые проблемы. Желательно ли, чтобы у мужа и жены была одна и та же специальность? Если да, то есть ли возможность и стоит ли им трудиться вместе? Если нет, то как согласовать их разный жизненный уклад?

Обсудим самое старое положение дел, которое в последнее время встретишь не часто: в семье работает только муж. Какую помощь в состоянии оказать ему жена? Во многих случаях трудно провести рубеж между ее собственными обязанностями и занятием супруга. Жена земледельца трудится рука об руку с мужем. Фермерша играет важную роль в организации и ведении работ на ферме. В лавке мелкого торговца жена – и продавец, и оформитель витрин, и счетовод. Если лавка, кафе или отель соединены с квартирой, хозяйка, разумеется, все время снует туда и обратно, разрываясь между детьми и клиентами мужа. В его отсутствие она распоряжается и управляет порой лучше, чем он.

Даже если контора или мастерская мужа не связаны с домом, влияние жены может быть громадным. Если она обходительна и приветлива, она в высшей степени способствует установлению добрых отношений мужа с начальниками и коллегами. Избавляя его от забот по дому, она тем самым позволяет ему уделять все внимание продвижению по служебной лестнице. Напротив, если нрав у нее угрюмый, если она склонна к опрометчивости и нескромности, она рискует свести на нет самые благоприятные возможности своего супруга. Жена с веселым нравом – прибежище для мужа в трудный для него час; вечно недовольная жена – как «кровля, которая постоянно протекает». Раздражать-то она раздражает, но не защищает.

Очень важно, особенно во Франции, чтобы жена, кроме случаев, чреватых серьезной опасностью, не играла роль узды. Француз в отличие от представителей других народов не испытывает особой склонности к риску. Если он вынашивает дерзкий замысел, который сулит достаточно шансов на успех, жена его послужит одновременно и семье, и стране, оказывая мужу поддержку и побуждая его к смелости и упорству. Ее советы будут более действенными и убедительными, если она разбирается в стоящих перед ним проблемах. В наше время девушки овладевают основами различных наук. Они нуждаются в этом, с одной стороны, для того, чтобы разбираться во все более разнообразной домашней технике, а с другой стороны, для того, чтобы лучше понимать, чем живет их муж – ядерный физик, нейрохирург или инженер на атомной электростанции. Осведомленность жены в подобных вопросах укрепляет узы брака.

Желательно ли, чтобы у мужа и жены была одинаковая профессия? Выше мы говорили, что, когда речь идет о фермерском хозяйстве, мелкой торговле, содержании гостиниц, это почти неизбежно. Но есть ведь и более сложные профессии. Захочет ли писатель, врач, государственный служащий, инженер, кинорежиссер или журналист, чтобы его жена была к тому же его сослуживицей или помощницей? Не думаю. Разумеется, можно представить себе, что муж и жена трудятся в одной области и работают, так сказать, параллельно. Если оба они люди достойные, их деловое соперничество не вступит в противоречие с супружеской привязанностью. Но если один из них склонен к зависти, тщеславию или попросту быстро падает духом, тогда одинаковая специальность может стать причиной серьезных затруднений в личной жизни.

В том случае, если жена более талантлива или искусна, муж очень часто испытывает, может быть, сам того не желая, чувство зависти. Это несправедливо и нелепо, но мужчина столько веков главенствовал в семье, что его достоинство страдает, когда его опережают в его собственной сфере деятельности. Я знавал чету актеров, вступивших в брак по взаимной любви и поначалу совершенно счастливых. Со временем жена превратилась в прекрасную актрису, директора театров и драматурги поручали ей главные роли, между тем как муж, заурядный актер, никак не мог выдвинуться и чувствовал себя глубоко несчастным. Жена старалась всячески щадить его самолюбие, но факты, увы, говорили достаточно красноречиво. В конце концов их брак распался. Таковы мужчины, моя милая. Прощайте.

Женщина и профессия

Письмо второе

Трудности, о которых мы толковали, не безвыходные, от них есть лекарства. Первое: жена работает вместе с мужем и является для него самой лучшей и надежной помощницей. Если медицинская сестра или женщина-врач вышла замуж за доктора и сделалась его правой рукой, она тем самым обеспечивает прочность брака, пусть ее роль как специалиста и не столь приметна. То же можно сказать и о женщине, изучившей стенографию и машинопись и ставшей секретарем своего мужа-журналиста, писателя или сценариста. Ничто так не цементирует брак, как совместный труд. Союз сердец дополняется тогда профессиональным сотрудничеством. У таких супругов всегда найдутся темы для разговоров. Интересы их тесно переплетены, и вопрос о разделе сфер влияния не возникает между ними. Брак от этого становится и гармоничнее, и прочнее.

Такое разделение обязанностей зачастую требует от женщины самоотверженности. Это похвально. В свое время я был знаком с супругами-медиками: оба они прекрасно учились, оба успешно стажировались в клинике, обоих ожидало блестящее будущее. Однако жена решила остаться лишь ассистенткой своего мужа. Все важные открытия, которые в действительности принадлежали им обоим, публиковались только за его подписью. Когда я однажды похвалил ее за скромность, она мне ответила: «С моей стороны тут нет никакой заслуги, и я не испытываю никаких сожалений. Напротив, я убеждена, что в дружной семье нет заслуг кого-то одного – мужа или жены, как не существует отдельно имени мужа и имени жены. Союз двоих един и неразделим во всем. Успехи моего мужа – это и мои успехи, я тоже испытываю связанную с ними радость». Жизнь подтвердила ее правоту, ибо с годами их брачный союз все больше укреплялся.

Совсем иные проблемы возникают, когда супруги работают в разных областях. Если женщина – директор фирмы, кинозвезда или политический деятель – добилась больших успехов, тогда как успехи мужа незначительны или их вовсе нет, от нее потребуются величайший такт и бесконечная деликатность, чтобы муж принял подобное положение дел, которое при современном состоянии наших нравов все еще представляется мужчинам анормальным. В этом случае лучшее решение – приобщить мужа к деятельности жены, которая столь преуспела, но в такой форме, чтобы его гордость не пострадала. Он может взять на себя ведение дел жены. Предположим, она модельерша и создает необыкновенные образцы одежды. Он займется финансами фирмы. Она кинозвезда и завоевывает экраны всей планеты? Он будет ее продюсером. Немного скромности, побольше обоюдных похвал и подлинного чувства – и брак уцелеет.

Когда замужняя женщина работает бок о бок с другими мужчинами или под началом хозяина, встает проблема ревности. Повседневное общение мужчины и женщины, занимающихся одним делом, может привести к возникновению в их отношениях некоторой интимности или фамильярности. Женщина, чего доброго, почувствует, что коллеги, с которыми она делит повседневные заботы и которые помогают ей справиться с работой, ей ближе, чем муж, которого она видит лишь вечером, устав после трудового дня.

При таких обстоятельствах для сохранения семьи женщине необходима особая осмотрительность в отношениях с начальниками и сослуживцами и полная откровенность с мужем. Весьма опасен также случай, когда из-за своей профессии супруги вступают в конфликт. Время года, удобное для отпуска одному из них, не подходит другому. Или один из супругов вынужден по делам службы много ездить, между тем как другой – по необходимости или по складу характера – предпочитает покой и домашний уют. Все это – конфликты, присущие нашему времени, когда легче обрести душевное равновесие в работе, чем в семье. Долг женщины – примирить работу и личную жизнь.

Положение молоденькой девушки в современном обществе стало несравненно лучше, чем прежде. Обладать специальностью для нее чрезвычайно выгодно. Мало того, что она теперь сама зарабатывает себе на жизнь, жизнь ее стала содержательнее и интереснее, выйдя за рамки семейного круга. Юной героине Бальзака приходилось выходить замуж за человека, выбранного родителями, так как ей негде было встретить другого; в наше время молодая девушка сталкивается на работе со множеством мужчин, и совместный труд позволяет ей лучше разобраться в них. В прошлом жених, с которым она встречалась в торжественной обстановке, никак не раскрывался перед нею. Повседневная жизнь завода, лаборатории или больницы непременно выявляет все достоинства и недостатки мужчин. Кроме того, девушка, способная сама себя прокормить, вступает в брак не в силу необходимости, а по свободному выбору. Профессия защищает ее и служит ей добрым советчиком.

Все хорошенько взвесив, я пришел к выводу, что девушка, выбравшая себе в мужья человека, чьи профессиональные интересы ей не чужды, закладывает надежные основы своего будущего счастья. Нет ничего прекраснее на свете, чем брак, в котором все общее: любовь, духовные интересы, победы и поражения – словом, и дела, и чувства. Прощайте.

Нежная, как воспоминание

«Нежная, как воспоминание»… Так озаглавлен томик писем Гийома Аполлинера, который вам надлежит прочесть. Любовные письма ныне редки и кратки. Письма Аполлинера вас восхитят. К тому же они как нельзя более подходят вам, ибо также адресованы незнакомке.

Это произошло 1 января 1915 года. Артиллерийский капрал Костровицкий (в литературу он вошел как Гийом Аполлинер, по двум своим именам) сел в Ницце в марсельский поезд и увидел в купе прелестную девушку Мадлену П. Он был нежен и поэтичен и заговорил с незнакомкой о любви, стал читать ей стихи. Бодлер, Верлен, Вийон… Аполлинер и незнакомка знали наизусть одних и тех же поэтов. «Однако он читал или, вернее, негромко проговаривал стихи, – пишет она, – с такой простотой, что я не могла с ним сравниться; изумленная, я покорно уступала ему, едва начав какое-нибудь стихотворение…» До чего изящно сказано.

Он уезжал на фронт, она направлялась в Алжир; они обменялись адресами, и завязалась чуть ли не ежедневная переписка. Сидя на мешке с овсом, положив бумагу на ствол упавшего дерева, капрал писал, воскрешая в памяти образ словоохотливой молоденькой пассажирки с длинными ресницами. Будучи поэтом и рыцарем, он играючи сочинял дивные письма, усеянные стихотворными строфами:

Галопом мчат воспоминанья

К ее сиреневым глазам.

И беззаботные мечтанья

Меня уносят к небесам.

Вам кажется странным, querida, что эта переписка с незнакомкой, которую он видел всего три часа и даже ни разу не поцеловал, породила большую любовь? Я же полагаю, что нет ничего более естественного. После Стендаля и Пруста мысль о том, что источник любви скорее в нас, нежели в любимом существе, превратилась в общее место. Сердце солдата, балансирующего между жизнью и смертью, переполнено любовью. Появляется незнакомка – и его чувство, переливаясь через край, сосредоточивается на ней и кристаллизуется. История подсказывает нам, что больше всего любили тех женщин, которых редко видели. Данте ничего толком не знал о Беатриче; самым пламенным своим страстям Стендаль предавался главным образом в мыслях, а «прелестная девушка» из цикла романов «В поисках утраченного времени» только однажды промелькнула на перроне вокзала. Так и письма Аполлинера, становясь все более страстными и под влиянием разлуки пропитываясь неистовой чувственностью, стали гораздо более спокойными, стоило ему во время отпуска повидаться со своей любимой. «Великая сила женщин – в их отсутствии». Так что вы очень сильны, сударыня.

Если вам придутся по вкусу эти сокровенные признания поэта, прочтите затем и другие его любовные послания; вы обнаружите, что он нередко писал в один и тот же день сразу трем разным женщинам, посвящал им одинаковые, лишь с незначительными изменениями, стихи. Вас это коробит? Вы не правы, моя прелесть. Все влюбленные, блиставшие в эпистолярном жанре, поступали таким же образом. Шатобриан мог, не задумываясь, скопировать для госпожи де Кастеллан письмо, прежде написанное им госпоже Рекамье. А уж стихи и подавно! Как отказаться от такого замечательного оружия и не употребить его еще раз? Вас приводит в ужас эта неискренность? Но поэты как нельзя более искренни, querida. Для Аполлинера или Шатобриана все три женщины сливаются в один образ сильфиды, созданный их воображением. Поэтам нужны такие перевоплощения. Без них нет поэзии. «Неужели вы думаете, что, будь Лаура женой Петрарки, он бы всю жизнь писал сонеты?» – спрашивал великий Байрон.

Так что оставайтесь незнакомкой. Прощайте.

Принимать то, что дано

Она говорит: «Мужской характер столь отличен от женского, что самый обыкновенный мужчина кажется неопытной женщине чудищем, упавшим с другой планеты. Для всякой женщины тот, кого она любит, представляет трудноразрешимую задачу. Женщина смышленая или хотя бы рассудительная стремится справиться с ней, принимая в расчет то, что дано. Она говорит себе: «Он таков, каков есть, этим он мне и интересен, но, если уж я люблю его, надо как-то приноровиться к нему». Женщина требовательная и пылкая отказывается принимать исходные данные, иначе говоря, черты физического и нравственного облика ее мужа или любовника; она наивно думает, что ей удастся его переделать.

Вместо того чтобы решить раз и навсегда: «Он таков от природы; как сделать его счастливым?» – эта властная особа думает: «Как переделать его, чтобы он сделал счастливой меня?» Раз уж она его любит, ей хочется, чтобы он был безукоризненным, похожим на тот идеал, что навеян ей чтением книг и грезами. Она его донимает, порицает, изводит, ставит ему в укор слова и поступки, которые с улыбкой снесла бы от всякого иного.

Недоумевающим она ответит, что такое поведение с ее стороны уже само по себе доказывает силу ее чувств, что если она и впрямь более терпима к другим, то это скорее от безразличия, чем от снисходительности. Ей кажется естественным, что, решив быть верной одному мужчине, она хочет, чтобы он по крайней мере отвечал ее вкусам. В конечном счете она, по ее мнению, перевоспитывает его для его же блага, и с тех пор, как она за него принялась, он уже во многом изменился к лучшему… Все это так, но, на беду, люди, как правило, вовсе не желают «меняться к лучшему», да и нельзя лепить человеческие характеры, как лепят бюсты из глины.

Мужчина – и даже юноша – сформировался под влиянием наследственности, семьи, воспитания, у него уже есть за плечами определенный опыт. Сложился его физический облик; укоренились привычки; определились вкусы. Пожалуй, еще возможно – и то не сразу – исправить известные его слабости, если делать это с величайшей осмотрительностью, мягкостью и осторожностью, умасливая его комплиментами, подобно тому как ваятель увлажняет затвердевающую под его пальцами глину. Но прямая и запальчивая критика вынуждает мужчину защищаться. Любовь, которая должна служить надежным пристанищем, оказывается усеянной шипами угроз и наказов. Сначала, если он очень влюблен, мужчина смирится с принуждением, попытается стать лучше; однако потом его подлинная натура возьмет верх и он проклянет ту, которая ломает его; любовь ослабеет и умрет; быть может, он даже станет всем сердцем ненавидеть ту, что похитила у него самое дорогое сокровище – былую веру в самого себя. Так по вине слишком разборчивых женщин между супругами рождается скрытая злоба…»

Тут я прервал ее:

– Не слишком ли вы строги к женщинам? Вы говорите только об их заблуждениях. Неужели вы думаете, что мужчина охотнее принимает исходные данные и признает в той, кого любит, натуру законченную и достойную уважения?

– Милый друг, – говорит она, – если и существуют еще на свете безрассудные женщины, требующие, чтобы мужчина не был ни эгоистом, ни увальнем, ни слепцом, ни педантом, согласимся, что их дело безнадежно.

Прощайте.

Принимать то, что дано

Письмо второе

«Недостаточно принимать людей такими, каковы они есть; надо желать их такими – вот суть подлинной любви». Высказывание это принадлежит Алену; он преподает нам весьма поучительный урок. Есть много смиренных и безрадостных женщин. Они принимают мужа и детей такими, «какие они есть», но при этом не обходятся без жалоб на них. «Не везет мне, – говорят они, – я могла бы выйти замуж за более удачливого или умного человека, который добился бы большего. У меня бы могли быть более способные и ласковые дети. Я знаю, что не в моих силах переделать их; я принимаю то, что мне даровано судьбой, но, когда я вижусь со своей подругой, чей муж преуспевает, а дети блестяще сдают экзамены, я испытываю легкую зависть и сожаление. И это вполне естественно».

Нет, сударыня, это отнюдь не естественно. Во всяком случае, если вы любите своих близких. В человеке, который нам по-настоящему дорог, нам дорого все – даже его недостатки. Без них он не был бы самим собой, а значит, не имел бы тех качеств, которые привязывают вас к нему. Ваши дети учатся не так успешно, как другие? Может быть, но разве они не милее и не живее других? Ваш муж не пользуется достаточным авторитетом? Но зато он так обаятелен. Ведь с характером происходит то же, что и с лицом. Когда любишь по-настоящему, в любимом существе не замечаешь ни причуд, ни морщин. Я знаю, что человек, который мне дорог, мало смыслит в искусстве и, если при нем затронут эту тему, он наговорит немало чепухи. Что мне до того! Я не краснею за него: в нем есть множество иных превосходных качеств. Ведь человек – нечто целое, и я не хочу ничего в нем менять. Иначе это будет уже не мой муж и не мой ребенок.

Подлинная любовь все делает прекрасным. Ваш супруг слишком часто употребляет одни и те же словечки? Пусть другие находят это смешным, вы к ним уже привыкли, и они не режут вам слух. У него страсть к политике? Сперва это вас забавляет, а потом вы начнете ее разделять. «А если его недостатки убивают во мне любовь к нему?» – спросите вы. Стало быть, вы его недостаточно любите или у вас не хватает терпения. Должно пройти время, прежде чем научишься жить с кем бы то ни было, даже со своими детьми, когда они вырастают. Я вот что хочу сказать: существует два разных подхода к людям. Первый состоит в том, чтобы взирать на них критическим оком – возможно, это справедливо, но сурово, это подход равнодушных. Другой соткан из нежности и юмора; при этом можно видеть все изъяны и недостатки, но смотреть на них с улыбкой, а исправлять мягко и с шуткой на устах. Это подход любящих.

И где доказательства тому, что вы были бы счастливее, будь ваши близкие иными? Разве честолюбивый муж сделал бы вашу жизнь более приятной? Кто знает? Важные посты связаны с большими неприятностями и тяжкой ответственностью. Рискуешь их потерять, а падение болезненно. Но даже если все сложится удачно, разве в этом источник радости? Едва добившись одного, человек тут же тянется за другим. А вообще же никто не способен съесть больше того, что позволяет желудок. А привязанность, дружба легче расцветают в простой, непритязательной обстановке, чем в пустыне власти. Ваша единственная беда заключается в том, что вы считаете себя несчастной и мечтаете о том, чего у вас нет, вместо того, чтобы получать удовольствие от того, чем вы обладаете. Скажите же самой себе: «Мой муж застенчив, зато он мне мил. Мои дети не так уж талантливы, но они добрые и хорошие дети».

И тогда вы почувствуете себя счастливой. Ибо счастье именно в том и состоит, чтобы не желать перемен в тех, кого любишь. Вот и я принимаю вас такой, какая вы есть, – незнакомой и непознаваемой. Прощайте.

Витамин «ПР»

Вы, как и все, знаете, querida, что великого Гюго, которого недавно так пышно прославляли, целых пятьдесят лет боготворила Жюльетта Друэ; вы знаете, что она написала ему более двадцати тысяч писем и повторяла в них на двадцать тысяч ладов (умудряясь при этом избежать однообразия): «Ты самый великий, самый прекрасный… Любимый, прости мне мою безмерную любовь к тебе… Видеть тебя – значит жить; слышать тебя – значит мыслить; целовать тебя – значит возноситься к небесам… Здравствуй, мой возлюбленный, здравствуй… Как ты себя чувствуешь нынче утром? Я же могу только одно – благословлять тебя, восторгаться тобой и любить тебя всей душою…»

Я уже отсюда слышу, как вы – амазонка, вы – жестокосердная, вы – задира восклицаете: «Пятьдесят лет преклонения? Ах, до чего она ему, должно быть, надоела!» А вот и нет, дорогая, не думайте так. Помнится, я и сам частенько напоминал вам о необходимой мере кокетства; известно, что многие мужчины и женщины пренебрегают тем, что дается им легко, и добиваются того, что от них ускользает; я знаю, что Гюго много раз обманывал бедняжку Жюльетту, даже в ту пору, когда она была еще хороша собой, и что она ужасно страдала из-за этого. Но зато другие проходили «как ветер, как волна», а она оставалась с ним всю жизнь.

Она оставалась с ним потому, что люди определенного типа, рожденные для борьбы и нуждающиеся в доверии близких как в необходимом оружии – художники, политики, выдающиеся деятели, – испытывают потребность в ежедневной дозе преданности и преклонения. Предпочтение, превознесение, преклонение – все эти близкие друг другу понятия содержат особый витамин – «ПР», без него воля у них слабеет. Наше тело нуждается в кальции, фосфоре; наш дух – в ободрении и почете. Тело расцветает на солнце, дух – в лучах любви.

Однообразие? Да, оно, без сомнения, порою утомляет. Я более чем уверен, что Гюго не прочел все двадцать тысяч писем Жюльетты. Можно с легкостью вообразить один из «триумфальных дней» поэта, когда, охваченный вдохновением, торопясь поскорее засесть за работу, он с утра распечатывал нехитрое письмецо своей возлюбленной, быстро пробегал его, убеждался, что это не более чем обычный набор излияний, прочитывал заключительные строки: «Увы! Я люблю тебя больше, чем когда-либо, люблю, как в первый вечер» – и равнодушно складывал послание в ларец, в стопку ему подобных. Бывало и так, что, влюбленный в другую, Гюго искал среди писем конверт, надписанный отнюдь не рукою Жюльетты, а ее письма оставались нераспечатанными.

Но наступали и такие дни, когда попавший в опалу поэт находился в опасности, когда его переполняло отвращение ко всему на свете, когда против его произведений строились козни, а он сам подвергался преследованиям. Тогда тщеславные «охотницы на львов» искали себе другую добычу и только одна Жюльетта неизменно оказывалась в пустыне или в изгнании рядом со своим поэтом; тогда ее ежедневные письма и нежные признания помогали израненному и затравленному льву вновь обрести силу. В такие минуты именно для Жюльетты писал Виктор Гюго стихи, в которых после стольких лет старался определить, чем сделалась их любовь:

Два сердца любящих теперь слились в одно.

Воспоминания сплотили нас давно,

Отныне нам не жить отдельно друг от друга.

(Ведь так, Жюльетта, так?) О, милая подруга,

И вечера покой, и луч веселый дня,

И дружба, и любовь – ты все, все для меня!

Не кажется ли вам, что для того, чтобы в старости получать подобные стихи, стоило поклоняться поэту в молодости? Дорогая, тотчас же напишите мне трогательное послание, полное поклонения, а я обещаю сочинить сонет к вашему юбилею. Прощайте.

В манере Лабрюйера

Любите ли вы пародии, сударыня? Сам я всегда считал, что пародия – весьма изощренная форма критики. Так вот, на этой неделе мне представился случай самому сочинить одну пародию или, скорее, подражание. Соискателям на степень бакалавра предложили такую тему: «Напишите в манере Лабрюйера портрет делового человека наших дней». Одна газета обратилась к нескольким писателям с просьбой также попробовать свои силы. Вот моя письменная работа.

Характер

Для Пейратеса[6] не существует ничего, кроме дел; он буквально лопается от богатства, его предприятия заполонили всю планету. «Пейратес, вам принадлежат все сахарные заводы королевства. Не пора ли остановиться?» – «Вы просто бредите, – отвечает он, – могу ли я перенести, чтобы кто-то другой поставлял мне сахарный тростник и таким способом обогащался? Мне нужна собственная плантация на островах». – «Она у вас уже есть, Пейратес, удовлетворены ли вы теперь?» – «А эти хлопковые поля?» – возражает он. – «Вы и их только что приобрели; теперь-то вы остановитесь?» – «Как? – спрашивает он. – Должен же я построить ткацкие фабрики для переработки всего этого хлопка». – «Есть и фабрики. Наступило ли для вас наконец время отдыха?» – «Обождите, – отвечает Пейратес, – такой-то финансист снимает с моих доходов сливки. Это возмутительно». – «Станьте сами банкиром». – «Один завод продает мне грузовики, другой – нужные мне станки; это меня бесит». – «Производите их сами». – «Мои грузовики потребляют много бензина». – «Бурите нефтяные скважины, Пейратес… Ну, вот вы и владеете целой сетью промышленных и сельскохозяйственных предприятий, они прекрасно дополняют друг друга. Вы больше ни от кого не зависите. Начнете ли вы наконец наслаждаться жизнью?»

Он об этом и не помышляет. Ему не знакомы ни простые человеческие желания, ни радости. Каждое утро он встает на заре, склоняется над тщательно составленными ведомостями и видит, как растут его миллионные доходы, но счастье вкушают другие. «В чем же ваша отрада, Пейратес? Свою жену вы принесли в жертву делам, и она уже давно превратилась в забитую старуху, опутанную жемчужными ожерельями; ваши дети не интересуются теми хлопотливыми начинаниями, которые им предстоит продолжить после вас, а ростовщики между тем уже начеку; сумасбродства ваших отпрысков привели бы вас в отчаяние, если бы ваше безразличие к ним не было сильнее вашей ярости; у вас нет ни одного свободного вечера, чтобы побыть с любовницей, которая вам так дорого стоит; и какие могут быть у вас друзья, если вы выносите одних только льстецов и прихлебателей?

Расслабиться? Отдохнуть? Вы отказываете себе, Пейратес, в том, что имеют последние бедняки. «Non otium sed negotium»[7] – для вас это не просто изречение, а закон. В каждой комнате вашего загородного дома стоят телефонные аппараты, вплоть до закраины бассейна, в который домашний врач велит вам погружать время от времени ваше изнуренное тело. У вас столько денег, что вы постоянно в тревоге из-за возможного падения денежного курса или обесценивания валюты. Когда-то вы любили чтение и музыку; вы и к ним утратили вкус. У вас теперь лучший в мире повар, а вы с грустью вспоминаете о супе из капусты, который варила в деревне ваша бедная матушка. Продолжайте же, Пейратес, свое дело, получайте от него удовольствие. Сооружайте порты, финансируйте новые авиационные линии, стройте радиостанции и атомные реакторы. Успехи науки, по счастью, дают вам новые возможности убивать себя столь суетными занятиями. А если вам, случайно, недостаточно собственных забот, к вашим услугам дела государственные. Вы изрядно поднаторели в искусстве управления и охотно утверждаете, что дела в стране пошли бы лучше, если бы у кормила власти стояли такие люди, как вы. Видимо, под этим надо понимать, Пейратес, что страною следует управлять таким образом, чтобы это увеличило ваши богатства?»

И все же Пейратес стареет, и я впервые вижу его почти довольным. Дело в том, что ему пришла в голову гениальная мысль. Для того чтобы частично избавить своих детей, которых он, кстати, терпеть не может, от издержек, связанных с вводом в наследство, он приобрел на имя одного из своих служащих нотариальную контору, а тот обязался возвращать полученные гонорары семье Пейратеса. Вот одна из самых блестящих махинаций нашего героя, и он радуется тому, что успел ее завершить, ибо он подписывал необходимые бумаги, уже расставаясь с жизнью. Нынче утром я узнал, что он умер.

Но жил ли Пейратес вообще? Он делал дела. А это совсем другое.

Сочинение это было прочитано преподавателем, не знавшим имен соискателей. Мне выставили балл «18», querida, и гордости моей нет границ. Прощайте.

Существуют ли еще эгерии?

Американские социологи обожают статистику и верят в различные опросы. Это, видимо, связано с тем, что в их стране к этому относятся серьезно. Каждый изо всех сил старается правдиво ответить на поставленные вопросы. Вот почему таким социологам трудно понять, что во Франции люди большей частью не любят (несмотря на все гарантии того, что их ответы останутся анонимными) говорить о своих личных проблемах, так что в нашей стране ответы на такого рода анкеты являются уклончивыми или даже неверными.

Один молодой американец, ревностный поклонник подобных опросов, пришел вчера повидать меня и заявил:

– Я занят научными изысканиями о влиянии, которым пользуются женщины во Франции. В своих книгах вы часто говорили о важной роли, которую играли в истории вашей страны различные салоны. Я прочел работы о госпоже Дюдеффан, о госпоже Рекамье, о госпоже де Луан и о госпоже Арман де Кайаве. Полагаете ли вы, что и до сих пор существуют столь могущественные женщины, способные повлиять, к примеру, на исход выборов во Французскую академию или выдвинуть человека на пост премьер-министра?

– Вы затронули две совершенно разные проблемы, – ответил я. – Нет, ни одна женщина в наше время не могла бы повлиять на исход выборов во Французскую академию. Прежде всего я не вижу ни одной женщины, у которой были бы друзья во всех группировках, из которых состоит Академия. На набережной Конти заседает определенное число независимых академиков, предпочитающих уединение: они никогда не посещают салонов, не обедают в гостях, сами никого у себя не принимают и, таким образом, действительно недоступны. Как же может кто-либо повлиять на их мнение перед выборами в Академию?

– Стало быть, ныне нет уже больше таких женщин, как госпожа Рекамье?

– Госпожа Рекамье могла заполучить один голос, быть может, два или три, да и то не наверняка. Разумеется, женщина может заручиться обещанием, но не повлиять на исход голосования!.. Что касается поста премьер-министра, то кандидату на эту должность нужно получить триста двенадцать голосов! Что же тут, черт побери, может сделать одна женщина? Самое большее, на что она способна, если она ловка и смышлена, – это взять на себя роль катализатора: устроить встречу руководителей противоборствующих группировок депутатов, устранить недоразумения. Однако это будет скорее подготовка успеха, но не сам успех. Она, пожалуй, создаст благоприятную атмосферу, ну а дальнейшее от нее не зависит.

– И тем не менее, – возразил он, – во Франции все еще говорят об эгериях.

– Эгерией звали нимфу, вдохновлявшую Нуму Помпилия, – сказал я. – Он утверждал, будто встречается с нею в священном лесу и она дает ему советы о том, какую ему проводить политику. Мудрая тактика, способная снискать доверие суеверного народа; однако эгерия не более чем миф… Как была мифом, так и осталась. Заметьте, однако, разницу: я не думаю, что женщина может проложить мужчине путь к власти, но допускаю, что она порою делает его достойным этой власти. Во Франции многие из наших будущих государственных деятелей приезжают в столицу из своего захолустья неотесанными. Они умны, красноречивы, но лишены изящных манер, искусства вести беседу, а ведь это необходимо для того, чтобы завоевать Париж. И прекрасно, если над ними возьмет опеку женщина, которая то ли из любви, то ли из честолюбия захочет их образовать. Актриса, светская дама или просто просвещенная женщина отшлифует эти необработанные алмазы. Она откроет провинциалу тайны Парижа и скрытые пружины различных слоев общества. Это не ново. Перечитайте Бальзака и обратите внимание на восхитительную жизненную программу, которую набрасывает в романе «Лилия долины» госпожа де Морсоф для своего юного любовника.

– Значит, вы допускаете, что эгерия в бальзаковском смысле все еще существует?

– Она будет существовать до тех пор, пока на свете не переведутся женщины, мужчины и правительства.

Не так ли, querida? Вы знаете это лучше кого бы то ни было. Прощайте.

Первая любовь

Первая любовь на всю жизнь оставляет след в душе мужчины. Если это была счастливая пора, если женщина или девушка, которая впервые пробудила чувства юноши, ответила ему взаимностью и ни разу не дала ему повода усомниться в ее чувствах, атмосфера доверия и душевного покоя всегда будет сопутствовать ему. Если же в тот первый раз, когда он желал безоглядно довериться, его оттолкнули и предали, рана так никогда и не затянется полностью, а нравственное здоровье, пошатнувшись, долго не восстановится.

Нельзя сказать, что последствия таких разочарований всегда одинаковы. Любовь – это недуг, симптомы которого каждый раз проявляются по-разному. Байрон, которого Мэри Энн Човорт презирала за его увечье, превратился в донжуана и заставлял всех остальных женщин расплачиваться за жестокосердие первой. Диккенс, отвергнутый за бедность Марией Биднелл, сделался властным, ворчливым, вечно недовольным мужем. И тому, и другому первая неудача помешала найти свое счастье.

Очень часто мужчина, несчастливый в первой любви, всю свою жизнь грезит о женщине поэтической и нежной, по-девически чистой и по-матерински доброй, дружелюбной и чувственной, все понимающей и послушной. В постоянной погоне за сильфидой он идет от увлечения к увлечению. Вместо того чтобы иметь дело с земными женщинами – пусть несовершенными и непростыми, но женщинами во плоти, он, как выражались романтические поэты, ищет ангела, а сам уподобляется зверю.

Бывает, что молодой человек, разочаровавшись в своих сверстницах, сближается с сорокалетней женщиной. Неуловимая доля материнской нежности, окрашивающая ее чувство, вселяет в него уверенность в ее неизменной нежности к нему. К тому же, сознавая, что она старше и что старость уже не за горами, она приложит все силы, чтобы удержать своего юного возлюбленного. Бальзак, вступивший в молодости в любовную связь с женщиной, которая была гораздо старше его, на всю жизнь сохранил веру в себя и несколько наивное бахвальство – качества, сослужившие ему службу в трудных жизненных битвах. Прибавьте к этому, что женщина лет тридцати пяти или сорока будет более надежным проводником в жизни, чем молоденькая девушка, ничего не знающая о трудностях, возникающих на жизненном пути. Но в таких союзах чем дальше, тем труднее сохранять и поддерживать равновесие.

Наиболее же благоприятным для счастья является союз мужчины и женщины приблизительно одного возраста (мужчина может быть немного старше), безоглядно преданных друг другу, относящихся к своей любви предельно честно, стремящихся во что бы то ни стало сберечь взаимопонимание. Пронести первую любовь через всю жизнь – что может быть прекрасней! Для этого девушки должны отказаться от удовольствия заигрывать с другими мужчинами, что, разумеется, нелегко. Быть может, рассказ о злоключениях Байрона объяснит им, какие опасности таятся в легкомысленном и на первый взгляд безобидном кокетстве. Какая страшная ответственность, сударыня, быть первой любовью талантливого человека! Да и любого человека вообще. Прощайте.

Дивная музыка

Как мне мила деревня! Ее покой. И эта тишина. Уверенность, что долгий летний день не будет безжалостно искромсан ни телефоном, ни посетителями. Вот оно, Вновь Обретенное время. В городах мы без сожаления расточаем свои немногие – бесценные и неповторимые – дни; мы упускаем из виду, что наша жизнь всего лишь миг и этот краткий миг необходимо сделать как можно более прекрасным и совершенным. Под этим кедром, под вековыми липами, перед картиной непрестанной жатвы, по вечерам под звездным небом минуты наконец обретают значение.

Наши друзья? Пластинки и книги. Они удивительно дополняют друг друга. Вчера, прежде чем приступить к заказанному мне предисловию, я перечитал «Крейцерову сонату» Толстого. Это необыкновенная, огнедышащая повесть, написанная под влиянием конфликта между темпераментом фавна, постоянной жаждой обладания женским телом и суровой моралью, требующей воздержания. Эпиграф – слова из Евангелия от Матфея: «А я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем». Да, подтверждает Толстой, даже если женщина эта – его собственная жена: «самый худший разврат – это разврат супружеский». Мы прикрываем, прибавляет он, флером поэзии животную сторону плотской любви; мы свиньи, а не поэты; и хорошо, чтобы мы это знали. В особенности он обрушивается на эротическое влияние, которое оказывает на нас музыка.

«Музыка… – говорит герой книги, – только раздражение, а того, что надо делать в этом раздражении, – нет… Ведь тот, кто писал хоть бы Крейцерову сонату, – Бетховен, – ведь он знал, почему он находился в таком состоянии, – это состояние привело его к известным поступкам, и потому для него это состояние имело смысл, для меня же никакого…

А то страшное средство в руках кого попало. Например, хоть бы эту Крейцерову сонату… разве можно играть в гостиной среди декольтированных дам?… А то несоответственное ни месту, ни времени вызывание энергии, чувства… не может не действовать губительно…»[8] Вечный муж, произносящий эти слова, предчувствует, что его жена раньше или позже окажется в объятиях скрипача, пробуждающего в ней такие ощущения. Это и в самом деле случается, и свирепый муж, точно разъяренный зверь, убивает жену.

«Великолепная книга, – подумал я, заканчивая чтение. – Скорее крик души, а не повествование. Поэма неистовая, как «Гнев Самсона». Но верно ли все это? Так ли уж виновата музыка? Я горячо люблю Бетховена (наперекор всем тем, кто ныне, следуя моде, упрекает его в том, будто он повторяется), но я никогда не находил его музыку чувственной. Скорее нежной, умиротворяющей, вселяющей мужество; порою могучей и величественной, как в «Оде радости», порою соболезнующей и дружелюбной, как в анданте из Симфонии до минор…»

В нашем загородном доме имеются пластинки с Крейцеровой сонатой в исполнении Иегуди Менухина и его сестры. «Убедимся сами», – решил я, и мы отдали вечер Бетховену.

Толстой ошибался. Соната эта не сладострастная и губительная, но величественная и божественная. Иногда она будит во мне воспоминание о неземном, ангельском хоре, который властно звучит в «Реквиеме» Форе. Спускалась ночь. Мы слушали в темноте прозрачные звуки, внимая дуэту брата и сестры. Это был дивный вечер. Такой вечер может подарить только деревня. Прощайте.

Кинуться в воду

Необычайная тишина объемлет бескрайний простор – опаленные солнцем луга и уснувшее посреди долины, окутанное туманом селение. Этим утром я приступаю к новой книге. Вы скажете, что вам до этого дела нет и что напрасно я полагаю, будто о столь незначительном событии следует возвещать urbi et orbi[9]. Признаю, что оно не имеет мирового значения, и я говорю вам об этом только для того, чтобы извлечь урок, полезный для вас, для меня, для каждого из нас.

Писать книги нелегко, но, пожалуй, еще труднее выбрать тему. Перед автором романов или биографий маячит множество сюжетов. «Жизнь Жорж Санд»? Заманчивая тема. Но кто только за нее не брался. Какой-нибудь малоизвестный герой? «Есть очень немного людей, – написал мне американский издатель, – чья жизнь занимает наших читателей. Это жизнь Христа, Наполеона, Линкольна, Марии Антуанетты и еще двух или трех исторических фигур…» Разумеется, любую тему можно осветить по-новому, оригинально трактуя ее или привлекая доселе неизвестные материалы. Но если до вас тема эта уже вызывала интерес у сотни исследователей, вы будете погребены под грудой статей и книг; если же, напротив, тема никем еще не разработана, вы утонете в океане неопубликованных и труднообъяснимых документов.

Словом, когда писатель только-только приступает к работе над книгой, ему кажется, что написать ее невозможно. Это одинаково верно и для романа, и для биографии. «Описать эту историю? Да, но она чересчур напоминает мою собственную жизнь… Тогда ту? Но огорчатся друзья, которые узнают в ней себя… Может, эту? Нет, слишком незначительна… А может, ту? Уж очень запутанная…» Тут есть только одно средство: начать. Ален говаривал: «Нельзя просто хотеть, надо делать. Как только человека бросают в житейское море – а это неизбежно, – он начинает там плавать». Руль может действовать лишь тогда, когда лодка спущена на воду. Не научишься писать, пока не возьмешься за перо. В этом деле, как и во всяком ином, нужно по кратком размышлении кинуться в воду. Не то просомневаешься всю свою жизнь. Я знал немало людей несомненно талантливых – они до самой смерти оставались на берегу и все вопрошали себя: «Хватит ли у меня сил?»

Силы непременно найдутся, если неустанно к чему-то стремиться. Ибо следующий шаг – это упорство. Нужно дать себе клятву завершить начатое. Решение написать книгу в тысячу страниц поначалу кажется неодолимым. А ведь достаточно писать ежедневно по три страницы в течение года, и вы ее закончите. Задумав книгу «Жизнь Виктора Гюго», я дал себе слово прочесть его произведения и все труды о его творчестве. Это долгий труд, но это будет сделано. Недопустимым промахом было бы остановиться на полпути и сказать себе: «Нет, это уж чересчур! Поищу-ка тему полегче». Может ли альпинист, достигший, вырубая ступени во льду, середины отвесной стены, вдруг повернуть вспять? Спасение для него только в мужестве. Это применимо ко всякому деянию, в частности, к писательскому ремеслу.

– Но у меня, – скажете вы мне, – нет никакого желания писать.

Допустим, но ведь в чем-то вам хочется добиться успеха: в спорте, садоводстве, живописи, секретарской работе, кройке и шитье – уж не знаю, в чем еще? Рецепт всегда один: приступайте к делу, какой бы неуклюжей вы себя ни чувствовали, проявляйте настойчивость. Вы с изумлением убедитесь, что опыт, точно по волшебству, пришел к вам. Еще шесть месяцев тому назад вы с трудом управляли машиной на шоссе, сегодня вы искусно лавируете между грузовиками и такси на парижских улицах. Я вновь обращаюсь к великому Алену: «Лень заключается в беспрестанном взвешивании всех «за» и «против», ибо, пока раздумываешь, все возможности представляются равноценными… Нужно уметь ошибаться, падать и не удивляться при этом».

Не удивлюсь и я, увидев, что «Гюго» окажется для меня скалистой кручей. Я падаю, но все же продолжаю восхождение. Прощайте.

О пожилых супружеских парах

Есть, сударыня, три разновидности пожилых супружеских пар. Начнем с худшей – с четы супругов, уставших друг от друга. Сорок лет супружеской жизни не сблизили их. У них было немного общего, когда они поженились, теперь же им буквально не о чем говорить. Таких супругов нетрудно узнать, видя, как они молча сидят за столиком в ресторане и даже ни разу не улыбнутся друг другу. Каждый игнорирует другого, хорошо еще, если между ними нет открытой вражды. Почему же они вместе? По привычке, из уважения к правилам приличия, из некоего семейного конформизма, из невозможности подыскать раздельные квартиры, из неумения жить самостоятельно. Это жалкие супружеские пары.

Вторая разновидность несколько лучше. Ее образуют мужья и жены, которые не питают (или больше не питают) друг к другу настоящей любви, но остаются верными друзьями. Долгие годы мирного сосуществования убедили каждого из них, что, хотя партнера и не назовешь ни нежным, ни обаятельным, он обладает другими важными качествами. На него можно положиться, у него покладистый характер, все эти годы он прощал чужие грехи и умел сделать так, чтобы прощали его собственные. Пары такого рода иногда объединяют совместно достигнутые успехи, любовь к детям и внукам. Присутствие близкого человека спасает таких супругов от одиночества, прочные узы связывают их с окружающим миром.

Третья, достойная восхищения разновидность – это счастливые пожилые супруги. Самое трудное в браке – уметь перейти от любви к дружбе, не жертвуя при этом любовью. Тут нет ничего невозможного. Жаркое пламя желания иногда долго не угасает, но у супругов, по-настоящему любящих друг друга, «эта чудесная шелковая ткань с роскошными цветными узорами подбита другою, более простой, но такого чистого и редкостного тона, что хочется предпочесть изнанку лицевой стороне». В таком супружестве царит взаимное доверие, тем более полное, что оно зиждется на доскональном знании спутника жизни и такой прочной привязанности, что она позволяет заранее угадывать все душевные движения любимого существа.

Таким супругам скука не страшна. Муж предпочитает общество жены обществу более молодой и красивой женщины; и это обоюдно. Почему? Потому что каждый из них настолько хорошо знает, что именно может заинтересовать другого, потому что у обоих вкусы настолько совпадают, что беседа между ними никогда не замирает. Прогулка вдвоем ныне для них так же дорога, как в свое время им были дороги часы любовных свиданий, этих прелюдий к их свадебному маршу. Каждый знает, что другой не только поймет его, но заранее обо всем догадается. В одно и то же время оба думают об одних и тех же вещах. Каждый просто физически страдает из-за нравственных переживаний другого.

Какое чудо встретить мужчину (или женщину), который ни разу в жизни не разочаровал и не обманул вас!

Когда пожилая супружеская пара преодолевает, не потерпев при этом крушения, море, вспененное демоном полудня, она вступает в тихую гавань, где царит блаженный покой. Нет ничего чудеснее безмятежности этих брачных союзов. И лишь мысль о смерти омрачает гармонию любви. В страстной привязанности друг к другу заложен высокий смысл, но она чревата опасностью, ибо, когда речь идет о жизни дорогого нам существа, все ставится на карту. А ведь человек так хрупок! Но даже смерть бессильна перед большой любовью. Сладостным утешением наполняются часы скорби и одиночества, когда в памяти встают ничем не замутненные воспоминания. Более того, пожилые супружеские пары, которые счастливо прожили свой век, еще долго живут в памяти тех, кто их знал, любил и восхищался ими.

Вы, пожалуй, скажете: «Бог мой, зачем вы рассказываете о пожилых супружеских парах мне, молодой женщине?» Затем, что не грех готовить себя к будущему, пусть даже очень отдаленному. А также потому, что это воскресенье было таким печальным. Легкий парижский туман, прозрачный, синеватый и зыбкий, окутывал под нашими окнами деревья Булонского леса, уже облаченные в покровы осеннего увядания. Прощайте.

Так где же счастье?

Вы написали мне, дорогая, резкое и даже чуть жестокое письмо. «Я была немного раздражена, – пишете вы мне, – вашим письмом об оптимизме. Может ли здравомыслящий человек быть оптимистом в этом шатком мире? Возможно, вы и считаете себя счастливым, но на самом деле, говорю я вам, вы так же несчастны, как и все. Подумайте только, сначала вас ни с того ни с сего швырнули на шар, состоящий из суши и воды, который вертится во тьме, и после определенного, точно рассчитанного числа оборотов на земной орбите вы должны умереть. Можно ли, зная это, оставаться невозмутимым и довольным? Вы утверждаете, будто достаточно преуспели в жизни и все ваши скромные чаяния исполнились. Мой бедный друг, вам хочется этому верить, но вы не хуже меня знаете, что юношеские мечты возносили вас гораздо выше. Вы уверяете, что ваша жена нравится вам больше других женщин и что вы обрели счастье в браке? Полноте! Немного откровенности! Слишком зелен этот виноград. Сознайтесь, что порою вы жалеете о тех увлечениях, которых лишены, сохраняя супружескую верность. Постойте-ка, у столь милого вам Виктора Гюго есть превосходное стихотворение, озаглавленное: «Так где же счастье?». Из него явствует, что ваше мнимое счастье – всего лишь длинная вереница невзгод:

Мы по земной стезе проходим все мрачнее:

Как колыбель светла! Могила – мглы чернее!..

Едва мы родились, пред нами – скорбный путь.

Взрослеем, и нам жаль, что детства не вернуть,

На старости грустим, что молодость проходит,

Встречаем смерть, скорбя, что жизнь навек уходит!..

Так где же счастье, где? – я вопрошал. – Слепец!

Тебе ведь дал его небесный наш отец!

Да, вам его даровали, это счастье, но оно всего лишь грандиозный обман, ложь, которая продолжается до тех пор, пока мы совершаем свой короткий и бесплодный путь по земле…»

Сегодня вы очень мрачно настроены, querida; должно быть, вы начитались зловещих книг. В чем вы меня укоряете? В том, будто я закрываю глаза на мое, как вы выражаетесь, жалкое существование? В том, что я сам себя обманываю? Что вы хотите этим сказать? Забывать о тяготах человеческого существования, стараться не сосредоточивать на них все свои помыслы, выдвигать на первый план самое отрадное в скромных радостях повседневной жизни – первые ласки, первые проявления нежности, обручение, медовый месяц, радостное сознание, что дети взрослеют на твоих глазах, безмятежную старость – не значит обманывать себя. Это значит совершать мужественное усилие над самим собой и принимать жизнь такой, какая она есть. Я согласен с тем, что жизнь не может быть абсолютно счастливой, но в большей мере она может быть такой, и это зависит только от нас самих. Счастье не во внешних событиях. Оно – в сердцах тех, кого они затрагивают. Верить в счастье так, как верю я, значит сделать его истинным, ибо счастье – это вера в него. «Так где же счастье?» Оно рядом с каждым из нас. Оно совсем простое, совсем обычное и не может быть ложью, потому что оно – состояние души.

Если мне тепло, стало быть, мне тепло, это – факт. Сколько бы вы мне ни говорили: «Вы сами себя обманываете, вы ошибаетесь, думая, что вам тепло», мне это совершенно безразлично. «Я доволен не оттого, что мне стало тепло, – говорил Спиноза, – а мне стало тепло, оттого что я доволен». Если я люблю свою жену и чувствую себя очень счастливым с нею, я действительно счастлив. Вы мне скажете: «Это не может длиться долго. Всякая любовь приедается, разбивается, забывается. Есть много женщин моложе и красивее вашей жены». Какое мне до того дело. Я не испытываю тяги к молодым. Что вы можете на это возразить? Счастье и ложь не могут сосуществовать, ибо в тот день, когда счастье будет признано ложью, оно перестанет быть счастьем. Что и требовалось доказать, querida. Читайте «Разговор о счастье» Алена, берегитесь чересчур мрачных романов и наслаждайтесь этим чудесным летом. Прощайте.

О воспитании детей

Каникулы вот-вот закончатся, и вы просите у меня, дорогая, советов относительно воспитания детей. Они у вас еще совсем малыши, но я полагаю, что с самого раннего возраста в школе их будут воспитывать лучше, нежели в семье. Любящие отец и мать чересчур хорошо все «понимают» и потому прощают детям слабости, извиняют лень. Они стремятся скорее утешать, чем исправлять. Школа беспристрастна и строга, как сама жизнь. Там царит равенство, и, если очаровательная девчушка, боготворимая родными, провалится на экзамене при переходе в следующий класс, она должна будет остаться на второй год или уйти из этой школы. Таков закон коллежа, и он разумен. Не нужно от избытка любви создавать у детей впечатление, что слезы и поцелуи без следа изглаживают проступки, что жизнь легка и что всесильная семья все уладит. Жизнь – это борьба, и готовиться к ней нужно с детства. Товарищи воспитывают гораздо лучше, чем родители, ибо им не свойственна жалость.

Не стремитесь свести воспитание к веренице удовольствий. Лишь усилие закаляет ум. Нужно, чтобы ваш сын давал себе труд вникать в прочитанное, в противном случае его внимание будет рассеиваться и постоянно отвлекаться на посторонние предметы. Сразу же приобщайте его к великим писателям. Мать Пруста побуждала его читать романы Жорж Санд и Диккенса; в итоге появился Марсель Пруст. Побуждайте своих детей заучивать наизусть прекрасные стихи: Корнеля, Лафонтена, Гюго. Сперва смысл многих слов от них ускользнет, но уже очень скоро их собственный запас слов увеличится. Чудесная музыка этих стихов воспитает в них тягу к возвышенному. Вдумайтесь в глубокий смысл слова воспитывать[10]. Воспитывать ребенка – значит делать его ум и нрав возвышеннее, значит вести его к нравственным вершинам. Для этого нужны проводники, привыкшие к большим высотам, иначе говоря, поэты. А как признательны вам будут позднее дети за то, что вы так хорошо оснастили их память! Помню, каким утешением служили для меня «внутренние вечера поэзии» в пору величайших бедствий 1940 года.

Обучите ваших детей одному или даже нескольким ремеслам. Никто не знает, каким станет мир завтра, но всегда будут нужны люди, умеющие работать руками. Ваши дети будут жить в окружении техники – нужно, чтобы они понимали в ней толк, были с ней на короткой ноге. Машины очень дурно обходятся с теми, кто их не любит. Ныне каждый мальчишка должен быть электриком, столяром, должен уметь отремонтировать радиоприемник. В противном случае он будет вечно зависеть от всякого мастерового.

Чудесное свойство отрочества состоит в том, что гибкий ум подростка легко овладевает и техническими навыками, и иностранными языками. Следует извлечь пользу из этого недолговечного качества. Позднее усвоить то же самое станет гораздо труднее. Но все-таки возможно. Когда-то давно я был знаком с англичанкой, мисс Гаррисон, которая до семидесяти лет преподавала греческий язык. Уйдя на покой, она решила изучить русский язык и преуспела в этом. Но это потребовало от нее немалого труда, в то время как ребенок овладевает языками играючи. Кроме того, он учит слова на слух, а потому усваивает безупречное произношение, тогда как взрослый, изучая язык «глазами», придает иностранным словам звучание своего собственного языка. Обучите своих сыновей по крайней мере английскому и испанскому – эти языки откроют им доступ к половине мира, затем добавьте латынь – она откроет им доступ к знанию.

Что еще пожелать вам? Всегда поступайте так, чтобы ваши дети достаточно уважали вас, но не боялись. Не навязывайте им тех добродетелей, которыми не обладаете сами. Ведь дети наблюдают за нами и делают выводы. Если они восторгаются вами так же, как я, все пойдет на лад. Вот, сударыня, мои наставления в связи с началом школьных занятий. А пустые забавы придется пока отложить. Прощайте.

Об отпусках и о любви

Любовь – а под этим я подразумеваю настоящее чувство, а не просто мимолетное увлечение, – возвышенная любовь требует досуга. В богатых и праздных слоях общества, скажем, при Версальском дворе или ближе к нам – в светском мирке из романов Пруста, – не было недостатка в досуге, и любовь цвела там круглый год. Но в мире, пережившем две мировые войны, где только для того, чтобы поддержать существование – свое и своих близких, – человеку приходится работать с утра до ночи, нет времени для неторопливых и волнующих романов.

Как вы думаете, многие ли семейные люди в наше время – в Париже или в других городах, – возвращаясь домой после трудного дня, расположены к любовной беседе? Многие ли мужчины располагают собой настолько, чтобы позволить себе, подобно героям Бурже или Мопассана, отправляться на свидание к возлюбленной между пятью и семью часами вечера?… Пока я об этом раздумывал, в моем воображении возник образ плафона, украшенного аллегорическими картинами, как это делали художники прошлого: «Амур в ожидании поры отпусков». Толпа мужчин и женщин – все они рабы какого-нибудь дела – носится туда-сюда: кто на завод, кто в банк, кто в метро, кто в поезд, а в самом углу картины – Амур, печально опираясь на бесполезный колчан со стрелами, со вздохом перелистывает календарь: «Ах! Скорей бы июль, август!..»

В следующем зале можно увидеть другой плафон: «Амур в пору отпусков». На нем изображены сплошь влюбленные парочки: одни, раздевшись, лежат на залитом солнцем пляже, другие нежатся в траве или отдыхают в лесу, в тени деревьев, третьи, обнявшись, поднимаются по горной тропинке. А над всеми этими людьми, томящимися от страсти, парит довольный Эрот – стрелы у него уже на исходе, и потому череда маленьких купидонов следует за ним и не покладая рук обеспечивает его боеприпасами. И действительно, что делать во время отпуска, как не ухаживать за женщинами? Какое время более благоприятствует любви, чем то, когда у мужчин и у женщин нет более неотложных дел, а путешествия и курортная жизнь вовлекают их в праздничный водоворот, делающий возможным любые встречи?

Одиннадцать месяцев в году молодой человек, живущий, скажем, в Беллаке, видится только с девушками из Беллака. Он знает их с детства; быть может, и отыщется среди них женщина его мечты. Тогда все к лучшему в этом лучшем из городов. Но чаще этого не происходит. А вот отпуск позволяет ему завести знакомство хоть со всеми девушками из тридцати шести тысяч коммун Франции, и это при самых благоприятных для романтической любви обстоятельствах, когда к его услугам неограниченный досуг для неспешных признаний и возможность сладостного уединения в часы прогулок вдвоем. Для Дон Жуана отпуск – это начало «охоты»: донна Анна одна загорает на песчаном пляже, в то время как Командор ловит креветок или разоряется, играя в баккара. Для молодожена, влюбленного в свою жену, отпуск – это долгожданная пора, когда можно по-настоящему узнать ее.

Ибо у супругов есть две возможности провести отпуск: вместе и врозь. Провести отпуск вместе для счастливой пары – предел мечтаний. Наконец-то можно вдоволь наглядеться друг на друга, открыть истинный облик близкого человека, прежде скрытый заботами и усталостью. А главное – это новое обрамление, которое окружает любовь ореолом экзотики. Счастлив тот, кто может предложить своей жене провести две чудесные недели на фестивале музыки и поэзии: он обратит себе на пользу приятные эмоции, вызванные к жизни Моцартом или Мюссе. Но довольно и одной лишь природы. Океан – лучший из наперсников. А безмятежный покой и красота лугов и полей превратят супружескую любовь в идиллию. «На сене парочка лежит, за нею солнышко следит»… На природе горожане вновь приобщаются к молодости земли – и к своей собственной.

Проводить отпуск врозь следует только в том случае, если это необходимо в интересах детей либо для здоровья одного из супругов. Без сомнения, существуют дружные, любящие пары, которые не страшатся разлуки. В этом случае сердце во время вакаций – отнюдь не вакантное сердце. Оба слишком любят друг друга, чтобы поддаться преходящим соблазнам. И все же не следует забывать, что соблазны неизбежны и опасны. Красивой женщине, проводящей отпуск в одиночестве и ставшей предметом домогательства холостяков или браконьерства женатых мужчин, гораздо труднее уберечься в курортном местечке где-нибудь у моря, чем у себя дома в небольшом городке, где за каждым ее шагом следят члены семьи и кумушки, сидящие в засаде за прикрытыми ставнями. На отдыхе кумушек тоже хватает, и они также не дремлют: любой скандал – их утешение в старости. Но ведь это – незнакомые кумушки. И пересуды их мало кого трогают. Таким образом, тормоз общественного мнения на курорте не столь эффективен. К тому же одиночество – состояние неестественное, и скука начинает играть роль сводника. «Разве что любовная интрижка, – говорит Гете, – может примирить нас с невыносимой скукой курортного городка». Ну а любовная интрижка быстро становится любовью, если люди видятся с утра до вечера.

Так что короткая разлука, в которой есть своя прелесть, чревата опасностями. Если еще до отпуска брак был изрядно расшатан, эта опасность не имеет особой важности. Если же брак был счастливым, летний эпизод будет весьма досадной помехой в отношениях супругов. Стоимость первой аварии в любви не измерить деньгами – она стоит счастья. Одно из средств не разлучаться и в разлуке – поддерживать общение длинными и нежными письмами, посылая их каждый день. Мне скажут, что ныне вообще стали писать гораздо реже, а главное, уменьшилось число любовных посланий. Я в этом не уверен. Если же это так, то сие весьма прискорбно. В письме можно излить столько чудесных и нежных чувств, которые стыдливость мешает выразить, когда предмет любви находится рядом. Письма позволяют также объясниться без ссоры. «Но зато и без примирения», – говорит мне молодая женщина, которая читает эти строки, склонившись над моим плечом. Но почему? Примирение состоится при встрече. «Очарование переписки – это выдумка писателя», – настаивает она. Я так не думаю. Все любовные письма прекрасны в глазах тех мужчин или женщин, к которым они обращены. Их стиль – это тот человек (мужчина или женщина), которого любишь, querida. Прощайте.

Две различные манеры любить

Однажды Виктор Гюго, когда в его присутствии заговорили о жизни и о том, что в ней по-настоящему важно, сказал, что, по его мнению, поистине дорога не слава, не состояние, не талант, но возможность любить и быть любимым. И он был прав. Ничто не имеет для нас цены, если этого нельзя разделить с тем, кто любит нас, любит от всего сердца; однако и эта любовь принесет нам мало радости, если мы не отвечаем на нее взаимностью. Нет необходимости, чтобы любящих нас людей было очень много. Я всегда полагал, что можно чувствовать себя счастливым в самом маленьком городке, даже в каком-нибудь оазисе в Сахаре, если там с тобой будут два или три преданных друга. И наоборот, глава государства или прославленный артист вряд ли могут познать счастье, если возле них нет хотя бы одного живого существа, в присутствии которого можно сбросить маску. Потому-то так огромна роль, которую играли в жизни выдающихся людей наперсники, жены, возлюбленные. «Я так одинок», – жаловался мне один известный всему миру человек, окруженный целой свитой. Любовь – сыновняя, супружеская или рожденная дружбой – разбивает оковы одиночества.

Однако существуют две различные манеры любить. Первая – когда любят для себя, иначе говоря, испытывают привязанность к другим людям за то, что вам дает их любовь. Встречаются женщины, которые весьма искренне любят мужа, ибо он создает вокруг них атмосферу надежности, окружает их заботой и приносит им радость, но любят они его только потому, что не представляют себе, как бы они обходились без него. Он им необходим; он печется об их счастье и о счастье их детей; он – средоточие их жизни. Но его собственная жизнь занимает их очень мало; они не задаются вопросом о том, есть ли у него иные желания, иные нужды; они находят естественным, что он тратит свой короткий век, устраивая их счастье.

Мужей и любовников такого рода также хватает; они любят женщину за то, что она им дает, и никогда даже не пытаются заглянуть ей в душу. Дети почти всегда любят своих родителей именно так. Отец для них – это тот, на кого всегда можно положиться; мать – неизменно снисходительная советчица. Но многие ли дети всерьез озабочены тем, как облегчить бремя родительских забот? Вот что я именую любовью для себя.

Любить другого ради него самого – значит думать не о том, что от него получаешь, но о том, что ему даешь. Для этого надо так тесно связать свою жизнь с его жизнью, так полно разделять его чувства, чтобы его счастье стало и вашим. Не думайте, что такая любовь редка. Многие родители больше радуются успехам детей, нежели своим собственным. Я знал множество супружеских пар, где муж и жена жили друг для друга. Есть много примеров самой возвышенной дружбы. Бальзак описал подобную дружбу в «Кузене Понсе» и в «Обедне безбожника». В подлинной дружбе куда больше заботливости, нежели требовательности. Вот что я именую любовью ради других.

Важное свойство бескорыстной любви в том, что она приносит больше счастья, нежели любовь или привязанность для себя. Отчего? Оттого что человек так создан: забывая о себе, он скорее обретает счастье. До тех пор пока думаешь только о себе, живешь во власти сомнений и неудовлетворенности, постоянно размышляешь: «Достиг ли я в жизни всего, чего мог? Какая оплошность привела меня к тому положению, в каком я нахожусь? Что обо мне думают? Любят ли меня?» Как только другой (или другая) сделался средоточием твоей жизни, все становится на свои места. В чем наш долг? Составить счастье того, кого любишь. С этой минуты жизнь наполняется смыслом, и этот смысл отныне становится ее сердцевиной. Невыразимое блаженство, даруемое верой, увы, доступно не всем. Но и земные привязанности сладостны и драгоценны. Прощайте.

О бесплодном раскаянии

На днях я посмотрел фильм, который меня взволновал. Это незамысловатая история пожилой супружеской пары, которая разорилась и оказалась на иждивении у своих детей. Герои фильма, судя по всему, очень славные люди, их дети – ничуть не хуже других детей. Но все складывается прескверно. Старшее поколение осложняет жизнь молодых. Добрые отношения со временем портятся. У родителей не хватает такта, у детей – терпения. Зятья и невестки отказываются дольше выносить присутствие стариков, с которыми они не связаны кровными узами. Наконец мать отправляют в дом для престарелых. Там она и умрет.

Выходя из кинотеатра, я думал об угрызениях совести, которые непременно, можете не сомневаться, будут мучить детей после того, как родители умрут. Пока близкие нам люди живы, мы обращаемся с ними неровно – то со вниманием, то с невольным раздражением. Мы любим их, но их недостатки нам надоедают и нередко затрудняют жизнь. У нас есть свои прихоти и желания, и, если нам становится очевидно, что они идут вразрез с желаниями тех, кто нас любит, мы вступаем в сделку со своей совестью. «Разумеется, – говорим мы себе, – он (или она) будет страдать, но не могу же я постоянно приносить себя в жертву. К тому же я заглажу эту пустяковую обиду, выказав в другой раз побольше нежности».

Строя подобные расчеты, мы упускаем из виду смерть. Но она является в свой срок, и уже ничего не исправить. Тогда-то и наступает время раскаяния. Смерть заставляет нас забыть слабости тех, кто ушел навсегда, оставив нам только запоздалые сожаления. Теперь, когда мы навсегда лишены возможности видеть своих близких, те их поступки и речи, которые прежде казались нам надоедливыми или нелепыми, приобретают особую трогательность и навевают грусть. Мы начинаем думать о том, что могло бы растрогать и успокоить ушедших навеки и не потребовало бы от нас почти никаких усилий. «Ободрить ласковым словом, забежать на несколько минут, позвонить, черкнуть пару строк – и отец целый день светился бы радостью, – думает облаченный в траурное платье сын. – Я же лишал его этого, чтобы побыть несколько лишних мгновений с женщиной, которой мое присутствие осточертело. На все хватало времени: и начальникам писать, и приятелям, но я не мог выкроить время, чтобы написать своему отцу. А между тем я любил его всей душой…»

Я нисколько не удивляюсь, когда читаю о том, что дикари, как и первобытные люди, боятся мертвецов и, стремясь их умиротворить, приносят им жертвы. Это правда, что покойники возвращаются в снах и терзают живых, если те в свое время сделали их жизнь несчастной. Перечитайте в связи с этим «Театральную историю» – один из самых превосходных романов Анатоля Франса – или признание, сделанное Шатобрианом после кончины госпожи де Дюра, на преданную дружбу которой он нередко отвечал холодностью и едва скрытым раздражением: «С той поры, как я потерял эту великодушную особу… я не перестаю, оплакивая ее, укорять себя в непостоянстве, которое нередко удручало преданное мне сердце. Будем же хорошенько следить за собой! Не станем забывать, что, испытывая глубокую привязанность к нашим близким, за которых мы готовы отдать свою жизнь, мы тем не менее способны отравлять их существование. Когда наши друзья уже сошли в могилу, как можем мы искупить свою вину перед ними? Могут ли наши бесплодные сожаления, наше запоздалое раскаяние стать лекарством против тех горестей, которые мы им принесли? Они предпочли бы при жизни увидеть нашу улыбку, чем потоки наших слез после их смерти».

Не будем же отказывать живым в той нежности, которую, терзаясь угрызениями совести, тщетно предложим их тени. Помните об этом, querida, и если нам суждена встреча, то не уготовляйте себе бесплодного раскаяния, огорчая такого старика, как я. Прощайте.

Человек, который захотел стать королем

Киплинг написал превосходный рассказ под названием «Человек, который захотел стать королем». Это история ирландского авантюриста, бравого и чертовски храброго солдата, который задался целью стать королем в какой-нибудь мало кому известной стране, которую Киплинг назвал Кафиристаном. Заметьте, что мысль эта не так уж безрассудна, если вспомнить о существовании полудиких народов и о том, что английский путешественник Брук не так давно сделался раджой Саравака.

Сначала все происходит так, как того хотел герой. Меткостью своей стрельбы он поражает, устрашает и подчиняет себе горцев, которые никогда в жизни не видали ружья. Едва став властелином одного поселения, он подбивает его обитателей развязать войну и, будучи опытным унтер-офицером, создает непобедимое войско. Мало-помалу власть его растет, местные жители считают его богом, подчиняются и поклоняются ему. Вскоре он уже, как и мечтал, король, владеющий обширной территорией.

Он бы и остался королем, если бы его не ввели в искушение местные женщины. А почему бы королю, думает он, не жениться? Он уведомляет о своем желании жрецов. Они только покачивают головами: «Может ли бог сочетаться браком с дщерью человеческой?» Но выбор короля уже сделан, местная красавица станет его женой. После брачной церемонии он пытается обнять и поцеловать ее. Насмерть перепуганная девица кусает его, брызжет кровь. Это повод к восстанию. «Ты не бог, ты всего лишь человек!» И подданные сбрасывают его в пропасть.

Это старая история, старая, как род людской; первый ее набросок мы находим в притче о Самсоне и Далиле. Нет ничего удивительного в том, что этот древний миф так долговечен, ибо он в высшей степени правдив. Человек, стремящийся повелевать другими, должен отказаться от простых радостей жизни. Вождь, как бы это ни казалось ему трудным, нуждается в целомудрии и аскетизме. Людям нравится тот, кто разделяет их забавы, но они редко уважают такого человека.

Всем нам знакомы многие молодые люди, которые были царьками у себя в департаменте и продвигались там от одной должности к другой, потому что они были осторожными деловыми людьми, благоразумными судьями. Попав в Париж в качестве депутатов парламента, они поддались соблазнам новой жизни. Недостатка в Далилах, подстерегающих таких Самсонов, у нас нет. Довольно быстро у скромного доселе деятеля появляется пристрастие к званым обедам, к ночным развлечениям. Если он от природы щедр и великодушен, он будет отвечать учтивостью на учтивость; все это обходится недешево. Вскоре он уже тратит в одну ночь столько, сколько ему прежде хватало на целый месяц. А так как в его распоряжении имеются выгодные должности, находится богатый пират, готовый их у него купить. Далила уговаривает новоявленного Самсона принять выгодное предложение. Завтра его подданные обнаружат, что он всего-навсего человек, да к тому же весьма нестойкий. Ну а за пропастью дело не станет.

Вам понятно, кого я имею в виду, незнакомка души моей. Прощайте.

Пора праздничных подарков

Вот и настало время делать друг другу подарки. Признаюсь, я встречаю его с радостью. Не столько из-за тех даров, что мне предстоит получить (на свете мало предметов, способных доставить мне удовольствие), сколько из-за тех чувств, какие побуждают людей делать подарки. Любовно выбранный дар без труда узнаешь среди прочих по стремлению дарителя угодить тем, кому он предназначен, по неповторимости выбора и по тому, как вручается подарок. Вот почему в праздничные дни неизменным успехом пользуются всевозможные символы и аллегории. Многим духам дают столь выразительные названия, связанные с определенными воспоминаниями или трогательными надеждами, именно потому, что, принося их в дар, можно выразить пожелания, которые нельзя высказать прямо. Это применимо также к некоторым романам и стихотворениям: влюбленный, пользуясь приближением Нового года, предлагает прочесть любимой женщине вымышленную историю, которую он хотел бы воплотить в жизнь. Сент-Бёв даже сам написал повесть, чтение которой сделало бы понятными его устремления. Шарфик, носовой платок с напечатанными на них изречениями или стихотворными строками выражают то, что не дерзнет написать рука. И алмазные стрелы, точно управляемые снаряды, находят кратчайшую дорогу к сердцам.

Но больше, чем получать подарки, я люблю их дарить. Какое это удовольствие видеть, как радость озаряет лицо дорогого нам человека, когда неожиданно исполняется его давнее и самое заветное желание! Пытливо разглядывать витрины с игрушками – сущее блаженство, пока наши дети еще достаточно малы и в нашей власти их осчастливить. Позднее, увы, уже не в наших силах доставить им радость подарком. А вот женщины, к великому счастью, когда дело касается подарков, ведут себя как дети, и так приятно выступать для них в роли Деда Мороза. Тут самое трудное – успешно справиться с этой ролью. Мужчины по большей части склонны считать, что женщине доставит удовольствие то, что нравится им самим. Что может быть ошибочнее этого представления! Я восхищаюсь таким-то философом и готов подарить полное собрание его сочинений той, которой больше пришелся бы по душе самый дешевый мех, самое скромное украшение, пусть даже просто цветы. Подарки нужно выбирать для того, кому они предназначены, а не для того, кто их преподносит.

Еще одно: подарок должен быть настоящим подарком, то есть дарить его надо навсегда, в полное владение и безо всяких условий. В иных семьях делают подарки «Н. В.» (на время). «Давать и отбирать негоже». Родители дарят своему мальчугану электрическую железную дорогу. Потом отец, ссылаясь на то, что он больше смыслит в технике, забавляется ею сам, а обманутый ребенок задумчиво за ним наблюдает. Другие родители неусыпно следят за врученными детям игрушками, как будто это не игрушки, а ценные и хрупкие произведения искусства, которые, как в музеях, надо держать за предохранительными шнурами.

– Не колоти свою куклу, ты ее сломаешь.

– Но, мама, она дурно себя вела.

– Не притворяйся дурочкой! Это всего лишь кукла… и твоему папе она страшно дорого обошлась.

Смерть еще одной иллюзии омрачает праздничный день.

– Они сперва делают подарки, – жалуются дети, – а потом сами же запрещают к ним прикасаться, а если заиграешься, так и вовсе запирают их в шкаф.

Новогодний праздник часто заканчивается слезами. Не будем забывать, что щедрость – неотъемлемая часть праздничного настроения. Дарить, проявляя при этом осмотрительность и бережливость, – не значит дарить. Самый скромный дар может привести в восторг того, кому его преподносят, при том условии, что возможности дарителя невелики. «Когда букет с любовью вам вручили, считайте: вам всю землю подарили». Но человек богатый обязан дарить несколько больше, чем ему подсказывает здравый смысл. Тот, кто не дарит слишком много, дарит недостаточно.

Если дарить – своего рода искусство, то и принимать подарок – тоже искусство, и не менее трудное. Тут необходимо воображение. Кто не способен, принимая заботливо выбранный подарок, оценить долгие раздумья, усердные хлопоты дарителя, не сумеет как следует выразить свою признательность. Подумайте о том, что ваш приятель заранее предвкушал вашу радость, подумайте о том, что он давно ждет от вас восторженных возгласов, изумления. Он уповает на то, что о его подарке будут «долго говорить под вашей кровлей». Он хочет услышать, как вы станете во всех подробностях обсуждать достоинства полученного дара; он ждет, что вы будете превозносить его щедрость и вкус. Небрежно принятый подарок становится причиной пусть пустячных, но весьма тягостных драм. Женщина, у которой мало карманных денег, покупает для мужа три галстука. Он разворачивает сверток.

– Это для меня? – спрашивает он. – Тебе следовало бы знать, что я не ношу галстуков с таким ярким рисунком. Сделай одолжение, позволь мне впредь самому выбирать себе такие вещи.

Поток слез. И это легко понять.

Пожалуй, можно повести с собой к меховщику, ювелиру, торговцу кожаной галантереей или книгами ту (или того), кому делают подарок, но только в том случае, если отношения достаточно близкие, в противном случае денежный вопрос бросит тень на безупречность дара. Нужно ли выказывать притворную радость, если испытываешь разочарование при получении подарка? Тут двух мнений быть не может. Нужно доставить удовольствие тому, кто заботился о вас. Лучше маленькая ложь, нежели большое горе. В особенности это относится к подаркам, сделанным малышами, – их надо всегда принимать восторженно. Еще и сейчас у меня сжимается сердце, когда я вспоминаю об одном ужасном дне моего детства. На свои крошечные сбережения я купил для одной из моих сестер детскую гладильную доску и утюжок. Они были ей ни к чему, и она запустила ими мне в голову. С тех пор минуло шестьдесят лет, а я все еще не утешился. Это было чересчур несправедливо!

«Жалкие люди, – говорил некогда аббат Мюнье. – За две тысячи лет они даже не сумели измыслить восьмой смертный грех». Они не сумели также придумать новых игрушек. Для девочек – куклы и кухонная утварь, для мальчиков – война и средства передвижения; вот извечные темы. Разумеется, характер войны меняется. И вместо вооружения индейца племени сиу – лука и стрел – теперь в витринах можно увидеть «игрушечный бомбардировщик в комплекте с бомбой, которая автоматически сбрасывается на макет городка». Это не назовешь прогрессом. Зато куклы – к их чести – не меняются. Ведь именно женщина, как говорил Ален, сохраняет то, что следует сохранить, дабы мужчина оставался человеком. Так пусть она поможет нам даровать миру мир. Вот мое пожелание в пору праздничных подарков. С Новым годом, моя дорогая. Прощайте.

Биография[11]

Лампы, освещавшие большую столовую, были затенены – в этом году в Лондоне была мода обедать в полумраке. Эрве Марсена, отыскав свое место за столом, увидел, что его посадили рядом с очень старой дамой в жемчугах – леди Хемптон. Эрве ничего не имел против такого соседства. Дамы преклонных лет обычно бывают снисходительны и нередко рассказывают забавные истории. А леди Хемптон, судя по насмешливому выражению ее глаз, была наделена к тому же живым чувством юмора.

– На каком языке вы предпочитаете говорить, господин Марсена? На французском или на английском?

– Если не возражаете, леди Хемптон, я предпочитаю французский.

– Однако пишете вы на английские темы. Я читала вашу «Жизнь Джозефа Чемберлена». Она меня позабавила, я ведь знала всех этих людей. А над чем вы работаете сейчас?

Молодой француз вздохнул:

– Моя мечта – написать книгу о Байроне, но о нем уже столько написано… Правда, найдены новые материалы – письма Мэри Шелли, бумаги графини Гвиччьоли. Но все это уже опубликовано. А я хотел бы обнаружить какие-нибудь неизвестные документы, но ничего не могу найти.

Старуха улыбнулась:

– А что, если я открою вам одно совершенно неизвестное похождение Байрона…

Эрве Марсена весь невольно подобрался, словно охотник, внезапно заметивший в кустах оленя или кабана, словно биржевик, которому вдруг открыли, какие акции подскочат на бирже.

– Совершенно неизвестное похождение Байрона? Да разве это мыслимо, леди Хемптон, когда написаны груды исследований?

– Пожалуй, я преувеличила, назвав его совершенно неизвестным, потому что имя героини уже упоминалось биографами. Я имею в виду леди Спенсер-Свифт.

Эрве разочарованно скривил губы:

– Ах вот кого… Да, да, я слышал… Но ведь об этой истории никто ничего не знает наверняка.

– Дорогой господин Марсена, разве о подобных вещах можно вообще что-нибудь знать наверняка?

– Конечно, леди Хемптон. В большинстве случаев мы располагаем письмами, документами. Правда, порой письма лгут, а свидетельства не вызывают доверия, но на то и существует критическое чутье исследователя…

Обернувшись к своему собеседнику, леди Хемптон поглядела на него в старинный лорнет.

– А что вы скажете, если я предоставлю вам дневник леди Спенсер-Свифт (ее звали Пандора), который она вела во время своей связи с Байроном? И письма, которые она от него получала?

Молодой француз вспыхнул от удовольствия.

– Я скажу, леди Хемптон, как говорят индусы, что вы – отец мой и мать моя. Благодаря вам я напишу книгу… Но у вас действительно есть эти документы?… Простите мой вопрос… Все это настолько невероятно…

– Нет, – ответила она. – У меня этих документов нет, но я знаю, где они находятся. Они принадлежат нынешней леди Спенсер-Свифт, Виктории, моей подруге по пансиону. Виктория до сих пор никому не показывала этих документов.

– Почему же она вдруг покажет их мне?

– Потому что я попрошу ее об этом… Вы еще плохо знаете нашу страну, господин Марсена. Здесь на каждом шагу вас подстерегают тайны и неожиданности. В подвалах и на чердаках наших загородных вилл хранятся истинные сокровища. Но владельцы ничуть ими не интересуются. Вот когда кто-нибудь разоряется и дом продают с молотка, архивы выходят на свет Божий. Если бы не предприимчивый и упорный американец, обнаруживший пресловутые бумаги Босвелла, они так и остались бы навсегда в ящике от крокетных шаров, где их спрятали.

– Вы полагаете, что предприимчивый и упорный француз может добиться такого же успеха, хотя он и не располагает теми тысячами долларов, которыми американец оплатил бумаги Босвелла?

– Вик Спенсер-Свифт долларами не прельстишь. Она моя ровесница, ей за восемьдесят, и ей вполне хватает своих доходов. Вик покажет вам бумаги из расположения к вам, если вы сумеете его заслужить, а кроме того, в надежде, что вы нарисуете лестный портрет прабабки ее мужа.

– Лорда Спенсер-Свифта нет в живых?

– Не лорда, а баронета… Сэр Александр Спенсер-Свифт был последним в роду носителем этого титула. Виктория все еще живет в том самом доме, где гостил Байрон… Это прелестная усадьба елизаветинских времен в графстве Глостер. Хотите попытать счастья и поехать туда?

– С восторгом… если я получу приглашение.

– Это я беру на себя. Я сегодня же напишу Вик. Она наверняка вас пригласит… Не пугайтесь, если письмо будет составлено в резких выражениях. Виктория считает, что привилегия нашего преклонного возраста – говорить все, что вздумается, напрямик. С какой стати церемониться? Чего ради?

Несколько дней спустя Эрве Марсена ехал на своей маленькой машине через живописные деревушки графства Глостер. Минувшее лето было, по обыкновению, дождливым, и это пошло на пользу деревьям и цветам. В окнах даже самых скромных коттеджей виднелись роскошные букеты. Дома, сложенные из местного золотистого камня, были точно такими, как во времена Шекспира. Эрве, весьма чувствительный к поэтическим красотам английского пейзажа, пришел в восторг от парка Виндхерст, как называлось поместье леди Спенсер-Свифт. Он проехал по извилистым дорожкам мимо поросших густой травой, аккуратно подстриженных лужаек, исполинские дубы обступали их со всех сторон. Среди зарослей папоротника и хвоща поблескивал пруд. Наконец Эрве увидел замок и с бьющимся сердцем затормозил у входа, увитого диким виноградом. Он позвонил. В ответ ни звука. Прождав минут пять, Эрве обнаружил, что дверь не заперта, и толкнул ее. В темном холле, где на креслах лежали грудами шарфы и пальто, – ни души. Однако из соседней комнаты слышался монотонный голос, бубнивший, казалось, заученный текст. Француз подошел к двери и увидел продолговатую залу, увешанную большими портретами. Группа туристов сгрудилась вокруг величественного butler’a[12] во фраке, темно-сером жилете и полосатых панталонах.

– Вот это, – говорил butler, указывая на портрет, – сэр Уильям Спенсер-Свифт (1775–1835). Он сражался при Ватерлоо и был личным другом Веллингтона. Портрет кисти сэра Томаса Лоренса, так же как и портрет его супруги, леди Спенсер-Свифт.

Среди слушателей пробежал шепот:

– Той самой…

Дворецкий с заговорщическим видом едва приметно кивнул головой, не теряя при этом достоинства и важности.

– Да, – добавил он, понизив голос до шепота, – той самой, что была возлюбленной Байрона. Той, которой он посвятил знаменитый сонет «К Пандоре».

Двое туристов начали декламировать первую строфу. Дворецкий величественно кивнул головой.

– Совершенно верно, – подтвердил он. – А это – сэр Роберт Спенсер-Свифт, сын предыдущего (1808–1872). Портрет писан сэром Джоном Миллесом.

И, склонившись к своей пастве, он доверительно сообщил:

– Сэр Роберт появился на свет через четыре года после того, как Байрон гостил в Виндхерсте.

Молодая женщина спросила:

– А почему Байрон приехал сюда?

– Он был другом сэра Уильяма.

– Ах вот что! – сказала она.

Эрве Марсена остановился позади группы, чтобы получше рассмотреть оба портрета. У мужа, сэра Роберта, было широкое, красное от вина, обветренное лицо. Он производил впечатление человека вспыльчивого и высокомерного. В воздушной красоте его жены сочетались величавость и целомудрие. Однако, приглядевшись повнимательнее, в чистом взгляде леди можно было уловить и затаенную чувственность, и не лишенное жестокости кокетство. Туристы уже устремились к выходу, а молодой человек все еще задумчиво разглядывал портреты. Дворецкий деликатно шепнул, наклонившись к нему:

– Простите, сэр, у вас есть билет? Вы пришли позже других… Все уже заплатили. Поэтому, если позволите…

– Я не турист. Леди Спенсер любезно пригласила меня провести здесь уик-энд и обещала показать интересующие меня документы…

– Извините, сэр… Стало быть, вы и есть молодой француз, рекомендованный леди Хемптон? Минутку, сэр, я только провожу этих людей и тотчас уведомлю ее милость… Комната вас ждет, сэр. Ваши вещи в машине?

– У меня только один чемодан.

В дни, когда леди Спенсер-Свифт открывала двери своего замка иностранным туристам – эти посещения освобождали ее от уплаты налогов, – сама она уединялась в гостиной, расположенной во втором этаже. Туда и провели молодого француза. Старая леди держалась горделиво, но без чопорности. Ее надменную осанку смягчала насмешливая прямота.

– Не знаю, как вас благодарить, – начал Марсена. – Принять незнакомого человека…

– Nonsense[13], – объявила леди. – Какой же вы незнакомец? Вы явились по рекомендации моей лучшей подруги. Я читала ваши книги. Я давно жду человека, который мог бы тактично поведать миру эту историю. Думаю, что вы как раз подходящее лицо для этого.

– Надеюсь, миледи. Но я не верю своему счастью: возможно ли, что ни один из блестящих английских биографов Байрона не опубликовал ваших документов?

– Ничего удивительного в этом нет, – объявила леди. – Мой покойный муж не разрешал показывать дневник своей прабабки ни одной живой душе. На этот счет у него были старомоднейшие предрассудки.

– А разве эти бумаги содержат нечто… ужасное?

– Понятия не имею, – сказала она. – Я их не читала. От этого бисерного почерка можно ослепнуть, да к тому же все мы прекрасно знаем, что пишут в дневниках двадцатилетние женщины, когда они влюблены.

– Но может случиться, миледи, что я обнаружу в этих бумагах доказательство… м-м… связи Байрона с прабабкой вашего мужа. Могу ли я считать, что и в этом случае я имею право ничего не скрывать?

Леди бросила на француза удивленный взгляд, в котором мелькнуло легкое презрение.

– Разумеется. Иначе для чего бы я стала вас приглашать?

– Вы – само великодушие, леди Спенсер-Свифт… А ведь многие семьи вопреки всякой очевидности защищают добродетель своих предков до тридцатого колена.

– Nonsense, – повторила старуха. – Сэр Уильям был чурбан, он не понимал своей молодой жены и вдобавок обманывал ее со всеми окрестными девками. Она встретила лорда Байрона, который был не только великий поэт, но и мужчина с ангельской внешностью и сатанинским умом. Леди выбрала лучшего. Кому придет в голову ее порицать?

Эрве почувствовал, что не стоит дальше обсуждать эту тему. Однако, не удержавшись, добавил:

– Простите, леди Спенсер-Свифт, но раз вы не читали этих дневников, откуда вы знаете, что Байрон гостил в Виндхерсте не только в качестве друга хозяина дома?

– Так гласит семейное предание, – решительно ответила она. – Мой муж знал об этом от своего отца, а тот от своего. Впрочем, вы сами сможете во всем удостовериться, потому что, повторяю, бумаги в вашем распоряжении. Сейчас я вам их покажу, а вы мне скажете, где вам удобнее работать.

Она вызвала великолепного дворецкого.

– Миллер, откройте красную комнату в подземелье, принесите туда свечи и дайте мне ключи от сейфа. Я провожу туда господина Марсена.

Обстановка, в которой очутился Марсена, не могла не подействовать на воображение. В подземелье, расположенном под нижним этажом здания и обитом красным штофом, в отличие от остальных помещений не было электричества. Пламя свечей отбрасывало вокруг дрожащие тени. К одной из стен был придвинут громадный сейф, отделанный под средневековый сундук. Напротив стоял широкий диван. Старая леди величественно спустилась в подземелье, опираясь на руку француза, взяла ключи и быстро повернула их в трех скважинах замка с секретным шифром, после чего Миллер широко распахнул тяжелые створки сейфа.

Перед глазами Марсена блеснуло столовое серебро, мелькнули какие-то футляры из кожи, но хозяйка протянула руку прямо к толстому альбому в белом сафьяновом переплете.

– Вот дневник Пандоры, – сказала она. – А вот письма, которые она собственноручно перевязала этой розовой лентой.

Старуха обвела взглядом подземелье.

– Погодите-ка… Где бы нам вас пристроить… Вот за этим большим дубовым столом вам будет удобно? Да? Ну что ж, отлично… Миллер, поставьте два подсвечника по правую и левую руку от господина Марсена… Теперь заприте сейф и пойдем. А молодой человек пусть себе работает…

– Могу ли я остаться здесь за полночь, миледи? Времени у меня немного, а мне хотелось бы прочитать все.

– Дорогой господин Марсена, – сказала леди. – Спешка ни к чему хорошему не приводит, но делайте как знаете. Вам принесут сюда обед, и больше вам никто мешать не будет. Утром подадут завтрак в вашу комнату, потом вы опять можете работать. Мы встретимся с вами в час за ленчем… Подходит вам такое расписание?

– Я в восторге, леди Спенсер-Свифт! Не могу выразить…

– И не надо. Спокойной ночи.

Эрве остался один. Он вынул из портфеля авторучку, бумагу, сел за стол и с замирающим сердцем открыл сафьяновый альбом. Старуха была права – почерк и в самом деле был мелкий и неразборчивый. Должно быть, Пандора сознательно стремилась к тому, чтобы ее записи было трудно прочитать. Альбом мог попасть в руки мужа. Разумнее было принять меры предосторожности. Но Марсена был искушен в расшифровке самых замысловатых почерков. Он без труда разобрал каракули Пандоры. С первых же строк он не мог удержаться от улыбки. В манере изложения чувствовалась совсем молодая женщина, почти ребенок. Пандора часто подчеркивала слова – признак горячности или волнения. Дневник был начат в 1811 году, через несколько месяцев после свадьбы.

«25 октября 1811. Нынче я устала, больна и не могу сидеть в седле. Уильям уехал на охоту. Не знаю, чем заняться. Начну вести дневник. Этот альбом мне подарил мой нежно, нежно любимый батюшка. Как я сожалею, что покинула его! Боюсь, что мой муж никогда меня не поймет. У него не злое сердце, но он не догадывается, что женщине необходима нежность. Я не знаю даже, думает ли он когда-нибудь обо мне. Он чаще говорит о политике, лошадях и фермах, нежели о своей жене. Со времени нашей свадьбы он, кажется, ни разу не произнес слово «любовь». Ах нет, произнес. На днях он сказал Бриджит: «До чего же трогательно любит меня моя жена». Я и глазом не моргнула».

Эрве пробежал одну за другой страницы, полные жалоб и насмешек. Пандора была беременна и без всякой радости ждала появления ребенка. Он должен был еще теснее связать ее с человеком, который не сумел внушить ей ни малейшей привязанности. Из наивных заметок молодой женщины постепенно складывался весьма непривлекательный портрет сэра Уильяма. Малейшее проявление его эгоизма, тщеславия, вульгарности безжалостно заносилось на бумагу свидетелем, затаившим на него горькую обиду. Меж тем сквозь строки дневника все яснее проступал другой образ – соседа, лорда Петерсона, столь же любезного, сколь отвратительным был сэр Уильям.

«26 декабря 1811. Вчера, на Рождество, лорд Петерсон принес мне в подарок обворожительного щенка. Я была, как всегда, одна, но приняла лорда Петерсона – ведь он гораздо старше меня. Он говорил со мной о литературе и об искусстве. Если бы я могла записать все его блистательные мысли! Какое наслаждение слушать его! У него изумительная память. Он читал мне наизусть стихи Вальтера Скотта и лорда Байрона. Это доставило мне громадное удовольствие. Я знаю, что, будь я женой такого человека, как лорд Петерсон, я сделала бы огромные успехи. Но он стар, и к тому же я навеки связана с другим. Увы! Несчастная Пандора!»

* * *

Из дальнейших записей явствовало, что на Пандору произвела большое впечатление поэма Байрона «Паломничество Чайльд Гарольда». Она даже сказала об этом мужу и услышала в ответ:

– Байрон? Да я с ним коротко знаком. Мы встречались в те времена, когда он, как и я, странствовал по свету… Мы провели вместе немало веселых ночей в Италии… По возвращении он приглашал меня к себе в Ньюстедское аббатство, где он содержит целую труппу нимф, о которых я мог бы порассказать немало забавных анекдотов, – да только они не предназначены для целомудренного слуха моей супруги… Ха-ха-ха!

Вслед за этим на глазах читателя белого альбома Пандора, которая решила заставить мужа пригласить Байрона к ним в Виндхерст, плела целую сеть хитроумных уловок. Вначале муж противился.

– Ну что он здесь станет делать? – твердил он. – Ему будет скучно. Из-за хромой ноги он не сможет сопровождать меня в далеких прогулках. К тому же он не охотник.

Жена настаивала:

– Я постараюсь его развлечь.

Сэр Уильям приходил в негодование:

– Вы?! Развлекать этого бабника, этого донжуана… Не хватает еще, чтобы я позволил жене оставаться наедине с человеком вроде Байрона. Да у меня нет ни малейшей охоты разрешать этому бездельнику браконьерствовать в моих владениях.

Однако чем громче становилась слава Байрона в Лондоне, тем охотнее деревенский эсквайр похвалялся своей дружбой с поэтом. Он начал рассказывать о ней соседям. Рождение дочери подсказало леди Спенсер-Свифт великолепную мысль – почему бы не попросить лорда Байрона быть крестным отцом малютки? Разве не лестно, если восприемником маленькой леди будет прославленный поэт? Сэр Уильям сдался: «Хорошо, я ему напишу, но он никогда не согласится. У него и без того довольно хлопот с женщинами и стихами». Но Байрон согласился. Он любил контрасты и диссонансы. Мысль о том, что его, демонического поэта, хотят сделать крестным отцом младенца, да еще вдобавок девочки, позабавила и соблазнила его.

Эрве Марсена был настолько увлечен чтением, что не чувствовал ни голода, ни жажды, ни усталости. Но великолепный Миллер явился к нему в сопровождении лакея, несшего обед.

– Леди Спенсер-Свифт свидетельствует вам свое почтение и справляется, не угодно ли вам чего-нибудь, сэр?

– Ничего. Передайте леди, что документы настолько интересны, что я буду работать всю ночь.

Во взгляде дворецкого мелькнуло сдержанное неодобрение.

– Всю ночь, сэр? В самом деле? В таком случае я пришлю вам запасные свечи.

Эрве почти не прикоснулся к истинно английскому обеду и вновь схватился за альбом. Приезд Байрона был описан в лихорадочном возбуждении – почерк Пандоры стал еще более неразборчивым.

«Сегодня поутру в 11 часов приехал лорд Б. Как он красив и бледен. Должно быть, он несчастлив. Он стыдится своей хромоты. Как видно, поэтому он не ходит, а бегает, чтобы ее скрыть. И напрасно! Хромота делает его еще интереснее. Странно… Уильям предостерегал меня, говорил, будто лорд Б. несносно развязен с женщинами. Но со мной он не сказал и двух слов. Меж тем он время от времени украдкой поглядывает на меня, а один раз я перехватила его взгляд в зеркале. Но в разговоре он обращается только к Уильяму и лорду Петерсону, а ко мне – никогда. Почему?»

Всю ночь напролет следил Эрве Марсена, как Пандора мало-помалу подпадала под обаяние поэта. Судя по всему, юная и неопытная простушка не поняла причины столь небайронического поведения гостя. Байрон приехал в Виндхерст с твердым намерением вести себя добродетельно, во-первых, потому, что был безнадежно влюблен в другую женщину, во-вторых, потому, что считал неблагородным соблазнить жену своего хозяина, к тому же Пандора показалась ему такой наивной, юной и хрупкой, что он не хотел причинять ей страданий. В глубине души он был сентиментален и маскировал цинизмом природную чувствительность.

Вследствие всех этих причин Байрон не заговаривал с Пандорой о любви. Но мало-помалу интрига начала завязываться. Сэр Уильям напомнил Байрону о Ньюстедском аббатстве и его обитательницах-нимфах, созданиях более чем доступных. Одна из них когда-то пришлась по вкусу деревенскому эсквайру, и он выразил желание вновь ее увидеть.

– Скажите-ка, Байрон, отчего бы вам не пригласить меня в Ньюстед? Само собой разумеется, без жены.

Байрон укорил его:

– Стыдитесь! Ведь вы женились совсем недавно! А что, если жена вздумает отплатить вам той же монетой?

Сэр Уильям расхохотался:

– Моя жена? Ха-ха-ха! Да ведь она святая и к тому же обожает меня!

Пандора, которая все время была настороже, услышала издалека этот диалог и не преминула занести его в свой дневник, снабдив негодующими комментариями: «“Она меня обожает”»!!! Глупец! Неужели я обречена всю свою жизнь прожить подле этого чурбана! А почему бы и впрямь не отплатить ему той же монетой? После этого разговора меня охватила такая ярость, что, вздумай лорд Байрон нынче вечером в парке обнять и поцеловать меня, я, пожалуй, не стала бы противиться».

Было уже за полночь. Эрве торопливо покрывал заметками страницу за страницей. В полутемном подземелье при догоравших свечах, которые отбрасывали все более тусклый свет, ему чудилось, будто его окружают живые тени. Он слышал раскатистое «ха-ха-ха» краснолицего хозяина замка, следил по выражению тонкого лица леди Пандоры, как нарастают ее нежные чувства, а в темном углу ему мерещился Байрон, с саркастической усмешкой наблюдающий эту столь неподходящую пару.

Французу пришлось сменить догоревшие свечи, после чего он вновь взялся за чтение. Теперь он следил за попытками сближения, которые предприняла Пандора, стремясь вывести Байрона из его сдержанной задумчивости; она проявила при этом смелость и изобретательность, неожиданные в такой молодой женщине. Задетая его равнодушием, она подзадоривала его. Под предлогом игры на бильярде она осталась наедине с поэтом.

«Нынче вечером я сказала ему: «Лорд Байрон, когда женщина любит мужчину, который не оказывает ей никакого внимания, как ей следует поступить?» Он ответил: «А вот как!» – с необыкновенной силой заключил меня в свои объятия и…» Тут одно слово было тщательно вымарано, но Эрве без большого труда удалось его разобрать: «поцеловал».

Эрве Марсена облегченно вздохнул. Он едва верил своему счастью. «Может быть, я сплю? – думал он. – Ведь только во сне с такой полнотой сбываются порой наши самые заветные желания». Он встал и ощупал рукой громадный сейф, диван, стены, чтобы удостовериться в реальности обстановки. Никаких сомнений – все предметы вокруг него существовали на самом деле и дневник был подлинным. Он вновь погрузился в чтение.

«Я испугалась и сказала ему: «Лорд Б., я вас люблю, но я недавно родила ребенка. Он нерасторжимо связал меня с его отцом. Я могу быть для вас только другом. Но вы мне необходимы. Помогите же мне». Он выказал удивительную доброту и сочувствие. С этой минуты, когда он остается наедине со мной, всю его горечь как рукой снимает. Мне кажется, что я врачую его душу».

Молодой француз не удержался от улыбки. Он хорошо изучил Байрона и никак не мог представить его в роли терпеливого платонического воздыхателя хрупкой молодой женщины. Ему так и чудился голос поэта: «Если она воображает, что мне по вкусу часами держать ее за руку, читая ей стихи, – ох, как она ошибается. Мы уже на той стадии, когда пора приблизить развязку».

Потом ему пришло в голову, что в связке писем, врученной ему леди Спенсер-Свифт, может найтись документ, свидетельствующий о подлинном расположении духа Байрона. Он торопливо развязал ленту. В самом деле, это были письма Байрона. Эрве сразу узнал темпераментный почерк поэта. Но в пачке были еще какие-то другие бумаги, написанные рукой Пандоры. Эрве наскоро пробежал их. Это были черновики писем леди Спенсер-Свифт, сохраненные ею.

Погрузившись в чтение переписки, Эрве с удовольствием убедился, что не ошибся в своих предположениях. Байрону очень быстро наскучили платонические отношения. Он просил Пандору назначить ему свидание ночью, когда все обитатели замка спят. Пандора противилась, но без особенной твердости. Эрве подумал: «Если вот это письмо, черновик которого я сейчас прочел, было отправлено Байрону, он должен был почувствовать, что победа недалека». В самом деле, простодушная молодая женщина приводила только один довод: «Это невозможно, потому что я не представляю себе, где мы могли бы увидеться с вами, не привлекая внимания всех в замке».

Эрве вновь взялся за альбом. Пандора записала, что для того, чтобы обмениваться письмами с Байроном, она делала вид, будто дает ему книги из своей библиотеки. Таким образом она могла в присутствии marito[14] передавать поклоннику книги, в которые были вложены записочки. «И это в двадцать лет!» – подумал Эрве.

«Сегодня Уильям уехал на охоту, и я целый день провела вдвоем с лордом Б., хотя и на глазах прислуги. Он был очарователен. Кто-то рассказал ему о подземелье замка, и он пожелал осмотреть его. Я не решилась спуститься с ним, но попросила гувернантку мистрис Д. показать гостю подземелье. Вернувшись, он сказал странным тоном: «В один прекрасный день этому подземелью суждено стать уголком, о котором я всю жизнь буду вспоминать с живейшим восторгом». Что он хотел этим сказать? Я боюсь вникать в смысл его слов и в особенности не могу без страха думать о том, что этот восторг может быть связан с воспоминанием обо мне».

Письма и альбом помогли французу восстановить развязку приключения. Однажды ночью Пандора согласилась встретиться с Байроном в подземелье в тот час, когда ее супруг храпел в своей спальне, а челядь ушла к себе на третий этаж. Байрон был настойчив, пылок. Она молила о пощаде.

– Лорд Байрон, – сказала она ему, – я в вашей власти. Вы можете делать со мной все, что пожелаете. Никто нас не видит, никто нас не слышит. У меня самой нет сил вам противиться. Я пыталась бороться, но любовь привела меня сюда вопреки моей собственной воле. От вас одного зависит мое спасение. Если вы злоупотребите своей властью надо мной, я уступлю вам, но потом умру от стыда и горя.

Она заливалась слезами. Байрон, тронутый мольбами молодой женщины, почувствовал прилив жалости.

– Вы просите у меня того, что превышает силы человеческие, – сказал он. – Но я так вас люблю, что готов от вас отказаться.

Они долго еще сидели на диване, тесно прижавшись друг к другу, потом Пандора поднялась в свою спальню. На следующий день Байрон объявил, что издатель Мэрэй вызывает его в Лондон, и покинул Виндхерст. В этот день Пандора сделала в дневнике запись, которая от души позабавила молодого француза.

«О глупец, глупец! – писала она. – Все кончено, все потеряно, и я осуждена вовеки не знать любви. Как он не понял, что я ведь не могла сразу броситься ему на шею. Разве женщина, воспитанная в таких правилах, как я, и вдобавок такая молодая, могла повести себя с цинизмом тех бесстыдных распутниц, с какими он привык иметь дело до сих пор? Я должна была поплакать. А он, искушенный в любви мужчина, должен был успокоить, утешить меня и заставить уступить чувству, которое уже так сильно владело мной. Но он уехал, погубив все наши надежды! Никогда в жизни не прощу ему этого!»

После этого эпизода действующие лица обменялись еще двумя письмами. Письмо Байрона было составлено в осторожных выражениях. Он, несомненно, думал о муже, который мог вскрыть конверт. Черновик письма Пандоры выдавал нежные чувства молодой женщины и ее затаенную ярость. В дальнейших записях дневника еще несколько раз упоминалось имя Байрона, то в связи с его новой поэмой, то в связи с очередным скандалом. Бросались иронические намеки, в которых проглядывала глубокая досада. Но после 1815 года Байрон, как видно, совершенно изгладился из памяти Пандоры.

Сквозь маленькое окошко в подземелье просочился бледный свет. Забрезжило утро. Эрве, точно выйдя из транса, медленно огляделся вокруг и вернулся в XX век. Какое прелестное и забавное приключение пережил он за минувшую ночь! С каким удовольствием он его опишет! Но теперь, окончив работу, он почувствовал усталость после бессонной ночи. Он потянулся, зевнул, задул свечи и поднялся в отведенную ему комнату.

Звон колокольчика возвестил час ленча. В холле поджидал величественный Миллер, который проводил француза в гостиную, где уже находилась леди Спенсер-Свифт.

– Добрый день, господин Марсена, – сказала она своим резким мужским голосом. – Мне сказали, что вы всю ночь не ложились. Надеюсь, что вы по крайней мере хорошо поработали.

– Отлично. Я все прочитал и сделал двадцать страниц выписок. Это бесподобная история. Не могу вам выразить…

Она перебила его:

– Я ведь вам говорила. Эта малютка Пандора, судя по портрету, всегда казалась мне женщиной, созданной для страсти.

– Она действительно была создана для страсти. Но вся прелесть истории в том и состоит, что она никогда не была любовницей Байрона.

Леди Спенсер-Свифт побагровела.

– Что? – переспросила она.

Молодой человек, который захватил с собой свои выписки, рассказал хозяйке всю историю, попытавшись при этом проанализировать характеры обоих действующих лиц.

– Вот каким образом, – закончил он, – лорд Байрон в первый и последний раз в своей жизни уступил бесу нежности, а прабабка вашего мужа вовек не простила ему этой снисходительности.

Леди Спенсер-Свифт слушала не перебивая, но тут она не вытерпела.

– Nonsense! – воскликнула она. – Вы плохо разобрали текст или чего-нибудь не поняли… Пандора не была любовницей лорда Байрона?! Да все на свете знают, что она ею была. В этом графстве нет ни одной семьи, где бы не рассказывали эту историю… Не была любовницей лорда Байрона!.. Очень сожалею, господин Марсена, но если таково ваше последнее слово, я не могу разрешить вам опубликовать эти документы… Как! Вы намерены разгласить во Франции и в здешних краях, что эта великая любовь никогда не существовала! Да ведь Пандора перевернется в гробу, сударь!

– Но почему? Пандора-то знает правду лучше всех, ведь она сама записала в дневнике, что между ней и Байроном не произошло ничего предосудительного!

– Этот дневник, – объявила леди Спенсер-Свифт, – вернется на свое место в сейф и больше никогда оттуда не выйдет. Где вы его оставили?

– На столе в подземелье, леди Спенсер-Свифт. У меня не было ключа, и поэтому я не мог положить его в сейф.

– Сейчас же после ленча мы с вами спустимся вниз и водворим все на прежнее место. Мне не следовало показывать вам семейный архив. Бедняжка Александр был против этого и на сей раз оказался прав… Что до вас, сударь, я вынуждена потребовать от вас полного молчания об этом… так называемом… открытии…

– Само собой разумеется, леди Спенсер-Свифт, я не могу напечатать ни строчки без вашего позволения, к тому же я ни за что на свете не хотел бы вызвать ваше неудовольствие. И однако, признаюсь вам, я не понимаю…

– Вам нет нужды понимать, – ответила она. – Я прошу вас о другом – забудьте.

Он вздохнул:

– Что поделаешь. Забуду… И об этом дневнике, и о своей книге.

– Очень мило и любезно с вашей стороны. Впрочем, я ничего иного и не ждала от француза. А теперь поговорим о чем-нибудь другом. Скажите, господин Марсена, как вам нравится английский климат?

После ленча они спустились в подземелье в сопровождении Миллера. Дворецкий раскрыл тяжелые створки сейфа. Старуха собственноручно уложила среди кожаных футляров и столового серебра белый альбом и пачку пожелтевших писем, перевязанных розовой лентой. Миллер снова запер сейф.

– Вот и все, – весело сказала она. – Теперь уж он останется здесь навеки.

Когда они поднялись наверх, первая группа туристов, прибывшая с автобусом, уже покупала в холле входные билеты и открытки с видами замка. Миллер стоял наготове – чтобы начать сцену с портретами.

– Зайдемте на минуту, – сказала леди Спенсер-Свифт французу.

Она остановилась поодаль от группы туристов, но внимательно прислушивалась к словам Миллера.

– Вот это, – объяснял дворецкий, – сэр Уильям Спенсер-Свифт (1775–1835). Он сражался при Ватерлоо и был личным другом Веллингтона. Портрет кисти сэра Томаса Лоренса, так же как и портрет леди Спенсер-Свифт.

Молоденькая туристка, живо выступившая вперед, чтобы получше разглядеть портрет, прошептала:

– Той самой…

– Да… – сказал Миллер, понизив голос. – Той, которая была любовницей лорда Байрона.

Старая леди Спенсер-Свифт с торжеством взглянула на француза.

– Вот видите! – сказала она.

Ариадна, сестра…[15]

I. Тереза – Жерому

Эврё, 7 октября 1932 года

Я прочитала твою книгу… Да, ее прочитали все, и я в том числе… Не волнуйся: она мне понравилась… Мне кажется, будь я на твоем месте, меня преследовала бы мысль: «А как Тереза, считает ли книгу справедливой? Страдала ли, читая ее?» Но тебе-то, конечно, такие вопросы в голову не приходят. Ты ведь убежден, что проявил не только беспристрастие, но даже великодушие… Вот в каком тоне ты говоришь о нашем браке:

«Пламенно мечтая о женщине, созданной моим воображением, не только возлюбленной, но и помощнице в работе, я не разглядел в Терезе реальную женщину. Но в первые же дни совместной жизни я обнаружил в ней черты, которые можно было предвидеть заранее и которые, однако, поставили меня в тупик. Я был человек из народа и в то же время натура артистическая. Тереза выросла в богатой буржуазной семье. Ей были свойственны все добродетели и пороки ее класса. У меня была верная, скромная, по-своему неглупая жена. Но, увы! трудно вообразить существо, которое менее годилось бы в подруги человеку, чье призвание – борьба и апостольство духа…»

Ты в этом уверен, Жером? Ты уверен, что приобщил меня к «апостольству духа», когда, уступив твоим мольбам, я согласилась вопреки советам моих родителей выйти за тебя замуж? А ведь сознайся, Жером, я отважилась тогда на смелый поступок. Ты был в те годы безвестным писателем. Твои политические идеи отпугивали и возмущали меня. Я покинула богатый дом, дружную семью, чтобы начать нелегкую совместную жизнь с тобой. Разве я роптала, когда годом позже ты объявил мне, что в Париже не можешь работать, и увез меня в глухую провинцию, в край суровый и мрачный, где в целом доме жила лишь маленькая забитая служанка – единственное существо, которое в ту пору моей жизни казалось мне еще более обездоленным, чем я? Я все терпела, на все соглашалась. Я даже долгое время делала вид, будто счастлива.

Но разве женщина может быть счастлива с тобой, Жером? Иной раз я смеюсь, горько смеюсь, когда газеты твердят о твоей силе, нравственной стойкости. Ты – сильный?… Право, Жером, я никогда не встречала человека слабодушнее тебя. Ни разу. Нигде. Я пишу это без всякой ненависти. Пора обид миновала, и с тех пор, как мы не видимся, я вновь обрела спокойствие. Но тебе полезно это узнать. Твоя всегдашняя мнительность, неврастеническая боязнь людей, исступленная жажда похвал, наивный страх перед болезнью, смертью – да разве это признак силы, хотя плоды этого смятения – твои романы – и вводят в заблуждение твоих учеников?

Ты – сильный? Да какая же это сила, если ты настолько раним, что заболеваешь от неуспеха книги, и настолько тщеславен, что стоит глупцу обмолвиться о тебе добрым словом, и ты готов усомниться в его глупости? Тебе и в самом деле раза два или три в жизни пришлось бороться за свои идеи. Но ты вступал в борьбу, только тщательно все взвесив, когда был уверен в победе этих идей. В одну из редких минут откровенности ты однажды сделал мне признание, о котором, наверное, тотчас пожалел с присущей тебе осторожностью, признание, которое я не без злорадства храню в памяти.

«Чем старше становится писатель, – сказал ты, – тем радикальнее должны быть его взгляды. Это единственный способ привлечь к себе молодежь».

Бедные юноши! С наивным восторгом упиваясь твоими «Посланиями», они и представить себе не могли, насколько притворен пыл их автора, с каким продуманным макиавеллизмом они написаны.

Да, Жером, в тебе нет ни силы, ни мужественности… Может, на первый взгляд это покажется жестоким, но придется сказать тебе и это. Ты никогда не был настоящим любовником, милый Жером. После того как мы с тобой разошлись, я узнала физическую любовь. Я вкусила ее покой и блаженство, узнала счастливые ночи, когда женщина, не ведая больше никаких желаний, засыпает в объятиях сильного мужчины. Живя с тобой, я знала лишь грустное подобие любви, жалкую пародию на нее. Я не подозревала о своем несчастье; я была молода, довольно неопытна; когда ты твердил мне, что художник должен беречь свои порывы, я верила тебе. Правда, мне хотелось хотя бы спать рядом с тобой; я нуждалась в тепле твоего тела, в капле нежности, в капле жалости. Но ты избегал моих объятий, моей постели, даже моей комнаты. И при этом ты и не подозревал о моем отчаянии.

Ты жил только ради себя, ради шумихи вокруг твоего имени, ради того тревожного любопытства, какое пробуждал в твоих читательницах герой, который на самом деле – ты-то это прекрасно знал – не имел с тобой ничего общего. Три враждебные строчки в какой-нибудь газете волновали тебя больше, чем страдания женщины, любившей тебя. Тебе случалось уделять мне внимание, но лишь тогда, когда политические деятели или писатели, мнением которых ты дорожил, приходили к нам обедать. Тогда ты хотел, чтобы я блистала. Накануне этих визитов ты подолгу беседовал со мной; ты уже не ссылался на свою священную работу, ты подробно объяснял, что надо и чего не надо говорить, каковы прославленные чудачества такого-то критика и гастрономические вкусы такого-то оратора. В эти дни ты желал, чтобы наш дом казался бедным, ибо это соответствовало твоим доктринам, но чтобы от нашего угощения текли слюнки, ибо великие мира сего тоже люди.

Помнишь ли ты, Жером, то время, когда у тебя появились деньги, большие деньги? Это и радовало тебя, ведь в глубине души ты самый обыкновенный, жадный к земле крестьянин, и вместе с тем немного смущало, потому что твои идеи плохо согласовались с богатством. Как я потешалась тогда над наивными уловками, с помощью которых твоя алчность пыталась успокоить твою совесть! «Я раздаю почти все деньги», – говорил ты. Но я-то видела счета и знала, сколько у тебя остается. Иногда я с притворным простодушием замечала как бы вскользь:

– А ведь ты не на шутку разбогател, Жером!

А ты вздыхал:

– Ненавижу этот строй… Увы, пока он существует, приходится к нему приспосабливаться.

К несчастью, поскольку нападки на государственный строй были в моде, чем больше ты его осуждал, тем богаче становился. Вот ведь жестокая судьба! Бедняга Жером! Впрочем, надо отдать тебе должное: если речь заходила обо мне, ты и слышать не хотел ни о каких компромиссах. Когда я поняла, что ты стал миллионером, меня, как всех женщин, обездоленных в любви, потянуло к роскоши, к мехам, драгоценностям. Но должна признаться, что тут я всегда встречала самое добродетельное сопротивление с твоей стороны.

– Норковая шуба? – говорил ты. – Жемчужное колье? Как тебе это могло взбрести в голову! Разве ты не понимаешь, что скажут мои враги, если моя жена уподобится тем самым буржуазным дамам, сатирическими портретами которых я прославился?

Да, я понимала. Я отдавала себе отчет, что жена Жерома Ванса должна быть вне подозрений. Я сознавала все неприличие моих желаний. Правда, себя ты не лишал любимых игрушек – земель и ценных бумаг. Но ведь банковские счета невидимы, а бриллианты слепят глаза. Ты был прав, Жером, – как всегда.

Но я снова стерпела все. Стерплю и последнюю твою книгу. Я слышу, как вокруг все хором восхваляют смелость твоих взглядов, твою доброту (меж тем ты один из самых злых людей, каких мне приходилось встречать), твое благородство по отношению ко мне. Я молчу. Иногда подтверждаю. «Совершенно верно, – говорю я, – он был ко мне снисходителен, у меня нет никаких оснований жаловаться». Права ли я в своем великодушии? Разумно ли с моей стороны попустительствовать этой лестной для тебя легенде, которая растет и ширится вокруг твоего имени? Справедливо ли, чтобы молодежь считала своим учителем человека, которого я хорошо знаю и который даже недостоин называться мужчиной? Иногда я задаю себе все эти вопросы. Но я и пальцем не пошевелю, чтобы что-нибудь изменить. Я даже не стану, следуя твоему примеру, писать в свое оправдание мемуары. Зачем? Ты внушил мне отвращение к слову. Прощай, Жером.

II. Жером – Терезе

Париж, 15 октября 1932 года

Как и в былые времена, когда мы жили вместе, тебе захотелось сделать мне больно… Ну что ж, радуйся, тебе это удалось… Ты себя не знаешь, Тереза… Ты выдаешь себя за жертву, а ты – палач… Я тоже не сразу тебя раскусил. Я считал тебя такой, какой ты хотела казаться. Женщиной мягкой, всегда приносящей себя в жертву. Лишь мало-помалу мне открылась твоя ненасытная потребность в раздорах, твоя жестокость, твое вероломство. Натерпевшись в юности унижений от бестактных родителей, ты хочешь взять у жизни реванш. И отыгрываешься на тех, кто, на свою беду, тебя любит. Когда мы с тобой встретились, я верил в себя. Ты решила убить во мне эту веру; ты стала издеваться над моим умом, над моими взглядами, над моей внешностью. Ты сделала меня посмешищем в моих собственных глазах. Даже освободившись от тебя, я и по сей день не могу вспоминать без стыда тайные раны, нанесенные мне твоей откровенностью.

Каким безжалостным взглядом ты рассматривала меня. «До чего же ты мал, – твердила ты, – ну просто коротышка». В самом деле, я был мал ростом, и, как у большинства людей, ведущих сидячий образ жизни, у меня было больше жира, чем мускулов. Разве это преступление? Или хотя бы вина? Но я отлично понимал, что в твоих глазах это, во всяком случае, предмет для насмешки. Любовь нуждается в безоглядном доверии. Вместе с одеждой любящие отбрасывают прочь все страхи, подозрительность, застенчивость. А я, лежа рядом с тобой, все время чувствовал на себе враждебный взгляд женщины, которая, ни на минуту не теряя власти над своими чувствами, холодно и трезво оценивает меня. Да как же мог я быть хорошим любовником, когда я тебя боялся? Как мог я стать с тобой тем, кем должен быть в любви мужчина: предприимчивым, повинующимся инстинкту существом, когда со стороны моей партнерши я встречал только внутреннее сопротивление и преувеличенную стыдливость? Ты винишь меня за то, что я избегал твоего ложа. А ты не подумала о том, что сама согнала меня с него?

«А ведь сознайся, – пишешь ты, – выходя за тебя, я отважилась на смелый поступок…» Но разве ты уже и тогда не была убеждена, что меня ждет в скором времени громкая известность? Твой выбор, Тереза, пал на меня потому, что ты увидела во мне нечто живое, настоящее, что было в диковинку для тебя и твоего окружения. А может, еще и потому, что ты почувствовала мою ранимость, а ведь главная, единственная твоя услада – причинять боль другому… Мне теперь очень трудно припомнить, каким я был в пору нашего первого знакомства. Мне кажется, я был действительно человеком незаурядным – я верил в свои взгляды, в свое призвание… Но ты приложила все усилия к тому, чтобы убить во мне этого человека. Когда мне казалось, что я счастлив, ты сокрушала меня своей жалостью. Странное дело. Ты вышла за меня замуж, потому что чувствовала во мне силу. Но именно против этой силы ты и ополчилась. Впрочем, в твоих поступках не следует искать ни логики, ни умысла. Как и многие женщины, ты просто жалкая игрушка своей плоти и нервов. Несчастливая юность изломала тебя, неудачи озлобили. Пока ты жила с родителями, ты на них вымещала снедающую тебя ненависть, а с того дня, как твоим спутником жизни стал я, ты начала преследовать меня.

«Вот уж неожиданные попреки… – скажешь ты. – Он высосал эти обвинения из пальца, чтобы отомстить за мое письмо!..»

И ты с торжеством поспешишь указать на то место в книге, которое ты уже не преминула отметить: «У меня была верная, скромная, неглупая жена». Но не доверяй этим чересчур снисходительным строкам, Тереза. Раз уж ты вынуждаешь меня к крайности, заставляешь ни перед чем не останавливаться, изволь, я покаюсь тебе: эта фраза – ложь. Сознательная ложь. Я хотел разыграть великодушие. Я был не прав. Лицемерие всегда вредит произведениям искусства. Мне следовало без всякой жалости показать, какое ты чудовище и сколько зла ты мне причинила.

«Верная»? Еще до того, как я разошелся с тобой, я уже знал, что ты мне изменяешь. Но зачем было это оглашать? Это только нанесло бы мне ущерб, а тебе стяжало бы лестные лавры ветреницы. «Скромная»? У тебя сатанинская гордость, и большинство твоих поступков вызвано жаждой властвовать, ослеплять. «Неглупая»? Да, многие теперь находят тебя умной. Ты и в самом деле поумнела. Но знаешь отчего? Это я сделал тебя такой. За двадцать лет ты позаимствовала у меня все, чего тебе недоставало: взгляды, знания, даже словарь. И теперь, после долгих лет разлуки, в тебе все еще жив тот дух, что я вдохнул в тебя, и даже письмо, которым ты надеялась меня сокрушить, всей своей силой обязано мне.

Я тщеславен? Нет, я горд. Я вынужден непрестанно твердить, что верю в свои силы, чтобы стряхнуть с себя злое наваждение – дело твоих рук. Не стану перебирать все строки твоего письма. Я не хочу играть тебе на руку, причиняя себе бесполезные страдания. Однако добавлю еще два слова. «Я горько смеюсь, – пишешь ты, – когда газеты твердят о твоей силе… я никогда не встречала человека слабодушнее тебя…» Ты отлично знаешь, Тереза, что в данном случае ты смешиваешь две разные вещи, хотя делаешь вид, будто не замечаешь этого. Ты не имеешь на это права. Каким я был в наших личных отношениях – касается только нас двоих. Теперь, как и ты, я считаю, что в этой борьбе я был слишком слаб. Я держал себя так из жалости, но к жалости зачастую примешивается трусость. Однако ты прикидываешься, будто не знаешь, что человек, слабый и беспомощный в повседневной жизни, может создавать могучие творения. А на самом деле очень часто так и бывает – именно слабые люди обладают громадной творческой силой. Поверь мне, Тереза, то, что молодежь видит в моих книгах, в них действительно есть. И по зрелом размышлении я прихожу к мысли, что, хотя ты и причинила мне много страданий, за них-то я и должен теперь, когда боль притупилась, поблагодарить тебя. Именно твоей постоянной ненависти я во многом обязан тем, чем я стал.

По натуре своей ты – прежде всего разрушительница. В эту форму облеклась твоя злоба. Поскольку ты не была счастлива, ты ненавидишь счастье, выпадавшее на долю других. Поскольку тебе несвойственна чувственность, ты презираешь наслаждение. Досада превратила тебя в проницательного и одержимого наблюдателя. Подобно тем лучам, которые сразу обнаруживают в громадном куске железа свищ – угрозу его прочности, ты мгновенно нащупываешь в человеке слабое место. Ты умеешь находить изъян в любом достоинстве. Это редкий дар, Тереза, но это проклятый дар. Потому что ты забываешь, что достоинства все-таки существуют и железные балки выдерживают проверку временем. Я знаю, что мне свойственны все те слабости, которые ты так безжалостно перечислила. У тебя зоркий глаз, Тереза, на редкость проницательный. Но слабости мои вкраплены в такую монолитную, твердую породу, что ни одному человеку не под силу ее сокрушить. Даже тебе это не удалось, и мое творчество, моя душа вырвались невредимыми из-под твоей пагубной власти.

«Разве женщина, – пишешь ты, – может быть счастлива с тобой?!» Я хочу, чтобы ты знала, что и я после развода с тобой узнал счастливую любовь. Я обрел покой в браке с простой и сердечной женщиной. Мне так и видится твоя усмешка: «Ты – возможно, но она?…» Если бы ты хоть мельком увидела Надин, ты поняла бы, что и она счастлива. Ведь не всем женщинам свойственна потребность убивать, чтобы жить… Кого ты убиваешь теперь?

III. Надин – Терезе

Париж, 2 февраля 1937 года

Вы, наверное, удивитесь, мадам, получив письмо от меня. Молве угодно считать нас врагами. Не знаю, как вы относитесь ко мне. Что до меня, то я не только не питаю к вам ненависти, но скорее, наоборот, чувствую к вам невольную симпатию. Если прежде, в пору вашего развода, я в течение нескольких месяцев видела в вас соперницу, которую любой ценой следовало вытеснить из сердца моего избранника, то вскоре после моего замужества вы стали для меня как бы невидимой сообщницей. Я уверена, что умершие жены Синей Бороды встречаются в памяти их общего супруга. Жером, сам того не желая, рассказывал мне о вас. А я пыталась представить себе, как вы держались с этим человеком, таким необычным, таким трудным, и мне часто приходило в голову, что ваша жестокость была разумнее моего терпения.

После смерти Жерома мне пришлось разбирать его бумаги. Среди них я нашла много ваших писем. Одно из них произвело на меня особенно сильное впечатление. Я имею в виду письмо, которое вы написали ему пять лет назад, после опубликования его «Дневника». Я не раз говорила ему, что эта страница вас оскорбит. Я просила вычеркнуть ее. Однако этот бесхарактерный человек проявлял редкостную твердость и упрямство, когда речь шла о его творчестве. Ваш ответ был безжалостен. Но вы, наверное, удивитесь, узнав, что я нахожу его не лишенным справедливости.

Не подумайте, что я предаю Жерома после его кончины. Я его любила; я храню ему верность; но я способна судить о нем беспристрастно и не умею лгать. Как писатель он достоин восхищения: он был и талантлив, и честен. О человеке же вы сказали правду. Нет, Жером не был апостолом, во всяком случае, если ученики принимали его за апостола, нас, своих жен, ввести в заблуждение ему не удалось. Он всегда чувствовал потребность окружать свои поступки, свои политические взгляды, вообще всю свою жизнь ореолом святости, но мы-то знаем, что мотивы, побуждавшие его действовать именно так, а не иначе, были довольно ничтожны. Он возводил в добродетель свою ненависть к светской суете, но истинная причина этой ненависти крылась в его болезненной застенчивости. Он всегда держал себя с женщинами как внимательный и почтительный друг, но и в этом сказывался, как вы писали ему, скорее недостаток темперамента, чем душевная мягкость. Он уклонялся от официальных почестей, но и это скорее из гордости и расчета, нежели из скромности. И наконец, ни разу он не принес жертвы, которая не обернулась бы выгодой для него, но при этом он хотел, чтобы мы слепо верили в его ловкую непрактичность.

Уверяю вас, мадам, что Жером сам не понимал своего истинного характера и что этот человек, так сурово и проницательно читавший в душах других людей, сошел в могилу, убежденный в своей жизненной мудрости.

Была ли я с ним счастлива? Да, была, несмотря на множество разочарований, потому что мне никогда не наскучивало наблюдать это вечно меняющееся, фантастически интересное существо. Сама его двойственность, о которой я сейчас говорила, превращала его в живую загадку. Я не уставала слушать его, расспрашивать, изучать. В особенности меня трогала его слабость. В последние годы я относилась к нему скорее как снисходительная мать, нежели как влюбленная женщина. Но не все ли равно, как любишь, когда любишь? Наедине с собой я его проклинала, но стоило ему появиться – и я прощала все. Впрочем, он и не подозревал о моих страданиях. Да и к чему? Я считала, что женщина, которая сорвала бы с него маску и показала ему в зеркале его подлинное лицо, навлекла бы на себя ненависть Жерома, ни в чем его не убедив. Даже вы решились высказать ему правду только тогда, когда поняли, что он для вас потерян безвозвратно.

И однако, какой след оставили вы в его жизни! После того как вы с ним расстались, Жером, живя со мной, год за годом только и делал, что вновь и вновь описывал историю вашего разрыва. Вы были его единственной героиней, главным персонажем всех его книг. Всюду под различными именами я вновь и вновь узнавала вашу прическу флорентийского пажа, вашу величавую осанку, вашу резкую прямоту, надменное целомудрие и жесткий блеск ваших глаз. Ему никогда не удавалось изобразить мои чувства и мои черты. Он неоднократно принимался за это, желая доставить мне удовольствие. Ах, если бы вы знали, как я страдала каждый раз, видя, как образ, который он лепит с меня, помимо воли скульптора постепенно приобретает черты женщины, похожей на вас! Один из его рассказов назван моим именем – «Надин», но разве не ясно, что его героиня, неприступная и мудрая девственница, – тоже вы? Сколько раз я, бывало, плакала, переписывая главы, в которых вы появляетесь то в роли загадочной невесты, то в роли неверной, обожаемой жены, то в роли злодейки – ненавистной, несправедливой и все-таки желанной.

Да, с тех самых пор, как вы покинули его, Жером жил воспоминаниями, дурными воспоминаниями, которые вы оставили по себе. А ведь я старалась сделать его жизнь спокойной, безмятежной, чтобы он мог целиком посвятить себя творчеству. Теперь я задаюсь вопросом: права ли я была? Быть может, великому таланту нужно страдать? Быть может, однообразие для него пагубнее ревности, ненависти и боли? Ведь и вправду, самые человечные свои книги Жером написал в те годы, когда вы были его женой; а оставшись без вас, он все время мысленно возвращался к последним месяцам вашей совместной жизни. Даже жестокость вашего письма, которое сейчас лежит передо мной, не излечила его. Все последние годы он пытался на него ответить и в мыслях своих, и в книгах. Его последнее, незаконченное произведение, рукопись которого хранится у меня, представляет собой нечто вроде беспощадной исповеди, в которой он, пытаясь себя оправдать, предается самоистязанию. Ах, как я завидую, мадам, той страшной власти тревожить его сердце, какую вам давала ваша неуязвимая холодность!

Зачем я вам все это говорю теперь? Да потому, что мне уже давно хотелось вам это высказать. Потому, что только вы одна можете это понять, а также потому, что моя искренность, я надеюсь, расположит вас ко мне и вы согласитесь оказать мне небольшую услугу. Вам известно, что после смерти Жерома о нем много пишут. На мой взгляд, суждения о его творчестве недостаточно глубоки и не очень справедливы, но в эту область я не намерена вторгаться. Критики имеют право на ошибки: потомство вынесет свой приговор. Я считаю, что книги Жерома относятся к числу тех, которым суждено пережить их автора. Но я не могу сохранять такое же спокойствие, когда биографы искажают облик Жерома и мою жизнь с ним. Подробности семейного быта Жерома, интимные черты его характера были известны только нам с вами, мадам. После долгих колебаний я пришла к выводу, что не вправе унести с собой в могилу свои воспоминания.

Итак, я намерена написать книгу о Жероме. О, я знаю, что лишена таланта. Но в данном случае важна не столько форма, сколько материал. По крайней мере я оставлю свидетельство и надеюсь, что в будущем оно пригодится какому-нибудь талантливому биографу для воссоздания истинного портрета Жерома. Вот уже несколько месяцев я собираю необходимые документы. Однако мне все еще не хватает материалов об одном периоде – вашей помолвке и браке. Быть может, это не принято и слишком смело, но я решила со всей откровенностью и без церемоний обратиться к вам и просить вас о помощи. Пожалуй, я не отважилась бы на это, если бы не питала к вам, как я уже писала, необъяснимую, но искреннюю симпатию. Я вас никогда не видела, но у меня такое чувство, будто я знаю вас лучше, чем кто бы то ни было. Интуиция подсказывает мне, что я поступаю правильно, обращаясь к вам так откровенно, хотя это и граничит с дерзостью. Напишите мне, пожалуйста, где и когда я могу встретиться с вами, чтобы рассказать вам о своих планах. Я полагаю, что вам нужно время, чтобы найти и разобрать старые бумаги, если вы их сохранили, но так или иначе я хотела бы как можно скорее побеседовать с вами. Я хотела бы рассказать вам, как я задумала эту книгу. Тогда вы поймете, что с моей стороны вам нечего опасаться ни осуждения, ни даже пристрастных оценок. Наоборот, обещаю вам употребить весь свой женский такт на то, чтобы воздать вам должное. Я прекрасно знаю, что вы построили свою жизнь заново, и позабочусь о том, чтобы не процитировать ни одного документа, не сказать ничего такого, что могло бы поставить вас теперь в неловкое положение. Заранее благодарю вас за все, чем вы захотите – в этом я не сомневаюсь – облегчить мою задачу.

Надин Жером-Ванс

Р. S. Этим летом я еду в Уриаж, чтобы, если можно так выразиться, описать с натуры те места, где Жером был впервые представлен вам на веранде отеля «Стендаль». Я бы хотела также посетить имение ваших родителей.

Р.Р.S. У меня не хватает данных о связи Жерома с мадам де Вернье. Известно ли вам что-нибудь о ней? Жером непрестанно говорил о вас, но на вопросы об этом юношеском романе отвечал всегда сдержанно, скупо и уклончиво. Верно ли, что мадам де В. приехала к нему в Модану в 1907 году и сопровождала его в поездке по Италии?

Как звали бабку Жерома по отцу – Ортанс или Мелани?

IV. Тереза – Надин

Эврё, 4 февраля 1937 года

К большому моему сожалению, мадам, я ничем не могу вам помочь. Дело в том, что я сама решила опубликовать «Жизнь Жерома Ванса». Правда, его вдова – вы, вы носите его имя, и поэтому томик ваших воспоминаний будет, без сомнения, хорошо принят публикой. Но нам с вами не пристало лукавить друг с другом: согласитесь, мадам, что вы очень мало знали Жерома. Вы вышли за него в ту пору, когда он уже стал знаменитостью и его общественная деятельность как бы затмила его личную жизнь. Зато я была свидетельницей рождения таланта и возникновения легенды, к тому же вы сами любезно признаете, что лучшие из книг Жерома были написаны при мне или в память обо мне.

Не забудьте также, что ни одна серьезная биография Жерома не может обойтись без документов, которые принадлежат мне. У меня сохранилось две тысячи писем Жерома, писем, полных любви и ненависти, не считая моих ответов, черновики которых я тоже сберегла. Двадцать лет подряд я вырезала все статьи о Жероме и его книгах, собирала письма его друзей и неизвестных почитателей. Я храню все речи Жерома, его лекции и статьи.

Директор Национальной библиотеки, который недавно составил опись этих сокровищ, потому что я намерена преподнести их в дар государству, сказал мне: «Это выдающаяся коллекция». Приведу лишь один пример: вы спрашиваете меня, как звали бордоскую бабку Жерома, а у меня на эту Ортанс-Полин-Мелани Ванс заведено целое досье, как, впрочем, и на всех остальных предков Жерома.

Жером любил говорить о себе как о «человеке из народа». Но это выдумка. В конце XVIII века семейство Ванс владело небольшим поместьем в Перигоре; дед и бабка Жерома по материнской линии прибрали к рукам около сотни гектаров неподалеку от Мериньяка. При Луи-Филиппе дед Жерома был мэром своего городка, а один из братьев деда – иезуитом. Все в округе считали Вансов состоятельными буржуа. Я собираюсь рассказать об этом в своей книге. Не подумайте, что таким образом я хочу подчеркнуть тот снобизм наизнанку, который был одной из слабостей бедняги Жерома. Нет, я намерена быть беспристрастной и даже снисходительной. Но я не хочу ничего приукрашивать. Впрочем, это был, пожалуй, самый простительный недостаток великого человека, которого мы с вами, мадам, любили и… судили.

По отношению к вам я, разумеется, проявлю не меньшее великодушие, чем вы ко мне. Зачем терзать друг друга? Правда, я располагаю письмами, из которых явствует, что, прежде чем стать женой Жерома, вы были его любовницей, но я не собираюсь их цитировать. Я ненавижу скандалы, кого бы они ни затрагивали – меня или других. И потом, в чем бы я ни упрекала Жерома, я по-прежнему восхищаюсь его творчеством и готова служить ему по мере сил с полным самоотречением.

Поскольку наши книги, по-видимому, выйдут почти одновременно, нам, вероятно, следовало бы обменяться гранками. Таким образом мы избегнем противоречий, которые могут возбудить подозрения критиков.

Все, что касается старости Жерома, его угасания после первого апоплексического удара, вы знаете лучше меня. Этот период его жизни я полностью предоставляю вам. Я хочу довести свою книгу до того момента, когда мы с ним расстались (к чему вспоминать ссоры, которые начались вслед за этим?). Но в эпилоге я кратко расскажу о вашем замужестве, потом о моем и о том, как я узнала о смерти Жерома в Америке, где я жила со своим вторым мужем. Сидя в кинотеатре, я вдруг во время показа хроники увидела на экране торжественную церемонию похорон, последние фотографии Жерома и вас, мадам, как вы спускаетесь с трибуны, опершись на руку премьер-министра. По-моему, это очень выигрышный конец для книги.

Впрочем, я совершенно уверена, что и вы напишете прелестную книжицу.

V. Мадам Жером-Ванс – издательству «Лис»

Париж, 7 февраля 1937 года

Я только что узнала, что мадам Тереза Берже (которая, как вам известно, была первой женой моего мужа) готовит том своих воспоминаний. Нам необходимо ее опередить и для этого опубликовать нашу книгу к осени. Я представлю вам рукопись 15 июля. Меня очень порадовало, что Соединенные Штаты и Бразилия сделали заявки на право издания книги.

VI. Тереза – Надин

Эврё, 9 декабря 1937 года

Мадам, в связи с успехом моей книги в Америке (Клуб книги присудил ей премию «Лучшей книги месяца») я недавно получила две длинные телеграммы из Голливуда и, прежде чем ответить на них, считаю своим долгом выяснить ваше мнение. Агент одного из крупнейших продюсеров Голливуда предлагает мне экранизировать «Жизнь Жерома Ванса». Вам известно, что Жером очень популярен в Соединенных Штатах в среде либеральной интеллигенции и его «Послания» считаются там классикой. По причине этой популярности, а также из-за того, что в фигуре нашего мужа американцы видят нечто апостольское, продюсер хочет, чтобы и фильм получился трогательный и благородный. Вначале у меня просто волосы встали дыбом от некоторых его требований. Но, поразмыслив, я решила, что мы обязаны пойти на любую жертву ради того, чтобы завоевать Жерому всемирное признание, содействовать которому в наше время может только кинематограф. Мы обе хорошо знали Жерома и понимаем, что и сам он поступил бы точно так же, потому что, когда речь шла о славе, историческая истина всегда отступала для Жерома на второй план.

Вот три наиболее щекотливых обстоятельства:

а) Голливуд очень дорожит версией о том, что Жером вышел из народа, терпел жестокие лишения, и хочет в трагическом свете изобразить, как он боролся с нуждой в юные годы. Мы знаем, что это ложь, но ведь, в конце концов, самому Жерому эта версия тоже была по душе. Так с какой же стати нам с вами быть в этом вопросе щепетильнее самого героя?

б) Голливуд хочет, чтобы во времена «дела Дрейфуса» Жером занимал решительную позицию и даже поставил на карту свою карьеру. Правда, исторически это неточно и хронологически невозможно, но эта неувязка никак не может повредить памяти Жерома, а скорее даже наоборот.

в) Наконец, – и это самый трудный вопрос – Голливуд считает неудобным вводить двух женщин в жизнь Жерома Ванса. Поскольку его первый брак был браком по любви (а конфликт с моей семьей вносит в это особую романтическую нотку), специфическая эстетика кинематографа требует, чтобы это был счастливый брак. Поэтому продюсер просит моего разрешения «слить» двух жен Жерома – то есть вас и меня – в один персонаж. Для концовки фильма он использует материалы, взятые из вашей книги, но припишет мне ваше поведение во время болезни и смерти Жерома.

Я предвижу, как оскорбит вас это последнее предложение, да и сама я вначале его отвергла. Но агент Голливуда прислал мне еще одну телеграмму, в которой привел весьма веские доводы. Роль мадам Ванс будет, разумеется, поручена какой-нибудь кинозвезде. А ни одна крупная актриса не станет сниматься в фильме, если ей предстоит играть только в первой серии. Он даже сослался на такой пример: для того чтобы заполучить известного актера на роль Босвелла в «Марии Стюарт», пришлось сочинить какие-то идиллические эпизоды, связывающие Босвелла с юностью королевы. Согласитесь, что, если даже хорошо известные события истории приспосабливаются таким образом к требованиям экрана, нам с вами просто не к лицу проявлять смешной педантизм, когда речь идет о наших скромных особах.

Я хочу добавить, что: а) эта единственная супруга не будет похожа ни на вас, ни на меня, потому что играть нас будет актриса, с которой продюсер в настоящее время связан контрактом, а у нее нет никакого сходства ни с вами, ни со мной; б) Голливуд предлагает очень крупный гонорар (шестьдесят тысяч долларов, то есть более миллиона франков по нынешнему курсу), и, конечно, если вы согласитесь на указанные изменения, я готова самым щедрым образом оплатить ваше соавторство, связанное с использованием вашей книги.

Прошу вас телеграфировать мне, так как Голливуд ждет от меня немедленного ответа.

VII. Надин – Терезе

(телеграмма)

10. XII.37.

ВОПРОС СЛИШКОМ ВАЖЕН ОБСУЖДЕНИЯ ПИСЬМАХ ТЧК ВЫЕЗЖАЮ ПАРИЖ ЧЕТЫРНАДЦАТИЧАСОВЫМ 23 БУДУ У ВАС 18 ЧАСОВ ТЧК СЕРДЕЧНЫЙ ПРИВЕТ=НАДИН

VIII. Тереза – Надин

Эврё, 1 августа 1938 года

Дорогая Надин!

Как видите, я снова в моем милом деревенском доме, который вам знаком и который вы полюбили. Живу здесь одна, потому что муж мой в отъезде на три недели. Я буду счастлива, если вы приедете ко мне и проживете здесь, сколько сможете и захотите. Вы будете делать все, что вам вздумается – читать, писать, работать, – я сама занята сейчас моей новой книгой и предоставлю вам полную свободу. Если вы предпочтете посмотреть здешние окрестности – а они прелестны, – моя машина в вашем распоряжении. Но если вечером на досуге вам захочется посидеть со мной в саду, – мы поболтаем с вами о прошлом, о нашем «печальном прошлом», а также о делах.

Искренне любящая вас

Тереза Берже.

История одной карьеры[16]

В мастерской художника Бельтара каждую третью субботу месяца собираются: депутат Ламбер-Леклерк (теперь уже помощник министра финансов), писатель Сиврак и Фабер, автор пьесы «Король Калибан», удостоившейся недавно небывалого успеха на сцене театра «Жимназ».

Как-то раз Бельтара представил друзьям молодого провинциала, своего кузена, желавшего посвятить себя изящной словесности:

– Этот мальчик написал роман, который, на мой взгляд, не хуже любого другого. Я просил бы тебя, Сиврак, прочесть его. Мой кузен ни с кем в Париже не знаком, он инженер, живет в Байё.

– А вы счастливый человек, – обратился Фабер к юноше. – Написали книгу, живете в провинции и ни с кем не знакомы?! Да вы просто обречены на успех, месье. Издатели будут добиваться чести открыть вас, и, если вы правильно выстроите свою легенду, то через год вас ожидает даже большая слава, чем та, которой достиг сам Сиврак. Но я дам вам один совет: сидите у себя в Байё и не показывайтесь в столице… Байё! Лучше не придумаешь… Кто не пробудит в других симпатии, проживая в Байё? Не то чтобы вы были лишены приятности, месье, но человеку свойственно выносить гениальность других лишь на расстоянии.

– Объявите себя больным, – вставил свое слово Ламбер-Леклерк, – немало прекрасных карьер было построено на болезни.

– И что бы ни было, – добавил Бельтара, – не бросай своего основного занятия. Служебное место – великолепный наблюдательный пункт. Если ты запрешься в рабочем кабинете, то через год станешь писать книги не хуже профессионала, замечательным образом построенные и скучнейшие.

– Глупец! – резко бросил Сиврак. – «Служебное место – великолепный наблюдательный пункт». Ну как такой умный человек, как ты, Бельтара, может повторять подобные избитые истины? Что, по-твоему, писатель может наблюдать в мире такого, чего нет в нем самом? Разве Пруст выходил из дому, когда писал? А покидал ли свои деревенские просторы Толстой? Когда ему задавали вопрос, кто такая Наташа, он отвечал: «Наташа – это я». То же и Флобер…

– Прошу прощения, – отвечал Бельтара. – Толстой жил в окружении огромного семейства, в котором отчасти и черпал свою мощь. Пруст посещал отель «Ритц», имел друзей и извлекал из этого все, что мог. А что до Флобера…

– Разумеется, – прервал его Сиврак, – но вообрази Пруста, лишенного возможности черпать новые идеи в своей излюбленной светской среде, он бы наверняка нашел, что сказать. Он одинаково неподражаем, когда заводит речь о своей болезни, о своей комнате или о своей старой служанке. Впрочем, я сейчас приведу другой пример, который тебя убедит, что самый живой ум, пусть и не лишенный пищи для наблюдения, недостаточен для того, чтобы создать произведение. Наш друг Шалон… Кому в большей степени, чем ему, представились и случай, и время наблюдать самые разные круги человеческого общества? Шалон хорошо знал художников, писателей, промышленных воротил, комедиантов, политических деятелей, дипломатов – словом, самое закулисье человеческой комедии. Пригодилось ему это? Увы!

– Шалон? – переспросил Ламбер-Леклерк. – Что с ним стало, с Шалоном? Может, кто-то из вас что-нибудь слышал о нем?

– Мы с ним пользуемся услугами одного и того же книжного магазина, – отвечал Сиврак, – и я иногда встречаю его там, но он делает вид, что не замечает меня.

Молодой провинциал наклонился к хозяину и вполголоса поинтересовался, кто такой этот Шалон.

– Сиврак, расскажи-ка этому дитяте историю карьеры Шалона. В его возрасте это может быть поучительным примером, – попросил Бельтара.

Сиврак присел на край дивана и резким голосом, словно рвавшим слова на слоги, тотчас приступил к рассказу:

– Не знаю, месье, приходилось ли вам слышать о классе риторики лицея Генриха Четвертого выпуска тысяча восемьсот девяносто третьего года, столь же знаменитом в районе Пантеона, как и некий выпуск Эколь нормаль, состоявший, как вам известно, из Тэна, Прево-Парадоля, Сарсе и Эдмона Абу[17]? Этот класс был, как мне о том твердит всякий раз, как я его встречаю, один из наших старых учителей, «рассадником знаменитостей», поскольку в одно и то же время в нем учились Бельтара, Ламбер-Леклерк, Фабер и ваш покорный слуга. Ламбер-Леклерк, уже тогда готовившийся к поприщу публичного человека, и Фабер проводили вторую половину дня на скачках…

– Поуважительнее к моему превосходительству, – вставил чиновник.

– Твое превосходительство было единственным среди нас, чей юношеский темперамент позволил тогда же предугадать уготованное ему будущее. Бельтара не выказывал особого интереса к живописи, как и Фабер предрасположенности к драматургии. Наш преподаватель по литературе, отец Амлен, говорил ему: «Мой бедный Фабер, вам не суждено знать должным образом французского языка». Справедливое суждение, ныне как будто оспариваемое невежественной публикой. Что до меня, мне тогда доставляло большое эстетическое наслаждение рисовать Венеру на полях тетрадок. В нашу компанию входил и Шалон.

Это был светловолосый паренек с тонкими, приятными чертами лица, который не особенно утруждал себя занятиями, много читал, толково выбирал любимых поэтов и галстуки и благодаря своим сложившимся вкусам пользовался у нас большим авторитетом. К этому времени, познакомившись с «Историей тринадцати», мы вчетвером плюс Шалон решили основать общество под названием «Пятерка» лицея Генриха Четвертого. Каждый из нас обязался в дальнейшем во всем поддерживать четверых других в любых жизненных обстоятельствах. Условились, что деньги, влияние, связи, – словом, все, чего добьется один из нас, будет им поставлено на службу остальным. Прекрасный проект, но всего лишь проект, не более того, поскольку с окончанием учебы наши пути разошлись. Его превосходительство и я посвятили себя карьере правоведов; Фабер, которому нужно было зарабатывать, поступил на службу в банк своего дяди; Бельтара пошел учиться на врача. Сперва военная служба, а затем превратности судьбы окончательно развели нас. На протяжении шести лет мы получали лишь редкие весточки друг о друге.

Впервые полотно Бельтара я увидел на Салоне тысяча девятисотого года. Я был удивлен тем, что он стал художником, еще более поразил меня его талант. Всегда с огромным удивлением узнаешь о талантах друга детства. Мысль о том, что гениальные люди были прежде чьими-то товарищами, не помогает понять, что один из них мог быть и твоим товарищем. Я списался с ним. Он пригласил меня к себе. Мне понравилось в его мастерской, я несколько раз навещал его там, а после долгого обмена письмами и телеграммами удалось созвать на ужин всю «Пятерку». Каждый поведал о том, чем занимался все это время по окончании лицея.

В результате череды довольно любопытных перипетий трое из нас отошли от карьеры, намеченной для них родителями. У Бельтара в любовницах была одна модель, он для собственного удовольствия сделал с нее несколько эскизов, которые оказались неплохими. Она познакомила его с другими художниками. Он взялся за дело, преуспел в нем и несколько месяцев спустя отказался продолжать учебу на врача.

Затем, вернувшись в родной Прованс, стал писать портреты марсельских торговцев и их жен и заработал тысяч двадцать франков, что позволило ему, вернувшись в Париж, трудиться в свое удовольствие. Он показал мне полотна, которые «свидетельствовали о темпераменте», по выражению тогдашних критиков.

После того, как одноактная пьеса Фабера была сыграна любителями на вечере у его дяди, он удостоился больших комплиментов от одного старого драматурга, друга дома. Этот великодушный человек, отнесшийся к нему по-дружески, поставил в «Одеоне» первую полноценную пьесу нашего товарища «Степь». Ламбер-Леклерк был секретарем сенатора от Ардеш, и тот обязался сделать из него супрефекта. А сам я сочинял рассказы, которые выносил на суд «Пятерки».

Шалон молча выслушивал нас. По поводу моих первых литературных опытов он высказал ряд верных и тонких замечаний, указал на то, что сюжет одного из них является вывернутым наизнанку сюжетом новеллы Мериме и что мой стиль уж очень смахивает на стиль Барреса, которым я увлекался в ту пору. Посмотрев пьесу Фабера и, видимо, обладая поразительным чутьем того, как устроен театр, он подсказал тому, как лучше переделать одну из сцен. Обойдя с Бельтара мастерскую, завел речь об импрессионизме и показал исключительную осведомленность в искусстве. Затем в разговоре с Ламбер-Леклерком дал анализ политической ситуации в Ардеш, продемонстрировав при этом глубокое знание предмета. Все мы заново испытали давнее ощущение, что Шалон – самый блестящий член нашего кружка, и с искренним преклонением попросили его поведать нам в свою очередь о начале его собственной карьеры.

Унаследовав в возрасте восемнадцати лет состояние, позволявшее ему вести безбедное существование, он поселился в небольшой квартирке, где было много книг, и взялся за написание сразу нескольких трудов.

Первым должен был выйти из-под его пера большой роман в духе «Вильгельма Мейстера» Гёте, которому, по его словам, предстояло стать первым томом «Новой человеческой комедии». Подумывал он и о театральной пьесе, в которой одновременно было бы что-то от пьес Шекспира, Мольера и Мюссе: «Вы понимаете, что я имею в виду: сочетание фантастики и иронии, легкости и глубины». А кроме того, он принялся за «Философию духа», «которая была бы родственна творениям Бергсона[18], но пошла бы гораздо дальше в анализе».

Я навестил его. Квартира нашего друга показалась мне, снимавшему тогда меблированную комнату, самым очаровательным местом на земле. Старинная мебель, несколько репродукций скульптур из Лувра, неплохая копия с полотна Гольбейна, полки с роскошно переплетенными книгами, подлинный рисунок Фрагонара, – все это вместе создавало «артистическую» атмосферу.

Он угостил меня невиданной мною доселе по цвету и вкусу сигаретой. Я попросил показать мне начало «Новой человеческой комедии», однако первая страница, по его словам, была недостаточно отработана. Театральная пьеса застряла на стадии заголовка. «Философия духа» свелась к дюжине карточек с различными сведениями. Зато мы долго рассматривали небольшой томик «Дон Кихота» с милыми рисунками в романтическом ключе, который он приобрел у соседа-букиниста, автографы Верлена, каталоги торговцев полотнами. Я провел в его компании всю вторую половину дня и нашел его чрезвычайно обходительным и приятным собеседником.

Так случай воскресил «Пятерку», которая стала сплоченней, чем прежде.

Шалон, ничем особенно не занятый, осуществлял связь между нами. Частенько он целый день проводил в мастерской Бельтара. С тех пор как тот написал портрет миссис Джарвис, супруги американского посла, он превратился в модного живописца. Немало хорошеньких женщин заказывали у него свой портрет и приводили подруг, чтобы те присутствовали на сеансах позирования или чтобы показать им законченную работу. Кто только не побывал в мастерской Бельтара – и аргентинки с пламенными взорами, и белокурые американки, и эстетствующие англичанки, сравнивавшие его с Уистлером. Многие дамы приходили ради Шалона, который им нравился и с которым не приходилось скучать. Бельтара, быстро оценивший силу обаяния нашего друга, ловко пользовался этим как приманкой. У Шалона в мастерской даже имелись свое кресло, свой ящичек для сигар и своя коробочка с конфетами. Он заполнял собой пространство, а во время сеансов позирования ему вменялось в обязанность развлекать даму. Кроме того, за счет присущего ему инстинктивного ощущения, какой должна быть композиция полотна, он смог сделаться незаменимым и для самого художника. Никто лучше его не был способен подобрать позу для заказчицы и предметы обстановки, в которых она лучше всего смотрелась бы. Одаренный редким чувством сочетаемости тонов, он подсказывал художнику именно тот оттенок желтого или голубого, более всего подходившего данному полотну.

– Старина, тебе бы заняться критикой в области изобразительных искусств, – говаривал ему Бельтара, изумленный такой одаренностью.

– Да, знаю, – покорно отвечал Шалон, – но я не хочу разбрасываться.

В мастерской Бельтара он свел знакомство с госпожой де Тианж, герцогиней де Капри, Селией Доусон и миссис Джарвис, которые стали приглашать его на свои званые вечера. Для них он был «литератором», другом Бельтара, своим гостям они рекомендовали его как «господин Шалон, известный писатель». Он сделался своего рода литературным советником модных красавиц. Они просили его сопровождать их в книжные магазины и руководить их чтением. Каждой из них он обещал посвятить один из романов, которые со временем составят «Новую человеческую комедию».

Многие из них рассказывали ему о своей жизни. «Я бы хотел, чтобы вы поведали мне о себе, – говорил он им, – для той громады, которую я задумал, мне требуются все тонкости душевного состояния женщины высшего общества». Было известно, что Шалон не болтлив, и вскоре он оказался посвящен в самые пикантные парижские секреты. Стоило ему переступить порог светской гостиной, как к нему устремлялись самые восхитительные красавицы. Изливая ему душу, женская часть общества естественным образом стала считать его хорошим психологом. Вошло в привычку говорить: «Шалон тоньше и понятливее всех прочих мужчин».

– Тебе бы взяться за романы психологического толка, – сказал я ему однажды. – Никому лучше не удастся нечто вроде «Доминика»[19], в котором будет выведена женщина нашего времени.

– Да, знаю, – ответил он с видом человека, обремененного различными трудами и считающего себя обязанным отказываться от тех, которые доставили бы ему наибольшее удовольствие, – да только передо мною стоит задача такого масштаба, что я не имею права разбрасываться.

Фабер частенько заходил за ним в мастерскую и звал на репетицию своей пьесы. Со времени успеха «Карнавала» Фабер превратился в автора, широко известного в мире бульварных театров. Он просил Шалона привнести свежую струю в постановку в тот момент, когда актеры и постановщик так от всего уставали, что готовы были отказаться от пьесы. Шалон блестяще справлялся с этой задачей. Он прекрасно чувствовал динамику каждой сцены, внутреннюю логику каждого акта, подмечал фальшивую интонацию, затянутую тираду. Сначала актеров раздражал этот незнакомец, но в итоге они его приняли. По сравнению с автором, извечным врагом актеров, он ничего из себя не строил, и они прониклись к нему дружеской симпатией. Вскоре он стал довольно известен в театральном мире, сперва только как «друг господина Фабера», а затем и под собственным именем. Капельдинеры находили местечко в зале для этого неизменно приветливого с ними человека. Сперва отдельные, а потом и все помощники режиссеров внесли его имя в список приглашенных на «генеральный прогон».

– Тебе стоит заняться театральной критикой, – посоветовал ему Фабер, – у тебя отлично получится.

– О! Разумеется, – отвечал Шалон. – Но каждый должен заниматься своим делом.

В тот год, когда члены «Пятерки» достигли возраста тридцати четырех лет, мой роман «Голубой медведь» удостоился Гонкуровской премии, а Ламбер-Леклерк стал депутатом. Фабер и Бельтара к тому времени уже были широко известны. Наш союз не распался. Так, без всяких усилий воплощался в жизнь романтический сценарий, который мы придумали ради развлечения, будучи лицеистами. Наш кружок медленно запускал мощные цепкие щупальца в различные общественные сферы. Мы превратились поистине в одну из парижских сил, чье влияние было особенно велико потому, что распространялось оно неофициально.

Безусловно, есть преимущество в том, чтобы добиться юридического признания художественной группы. Репутация, приобретенная одним из членов группы, автоматически возрастает в восприятии публики по сравнению со всеми другими одиночными именами, а название группы, если оно удачно выбрано, цепляет и пробуждает любопытство. Образованному человеку 1835 года было простительно не знать, кто такой Сент-Бёв, но он не имел права ничего не знать о романтиках. Однако неудобства, сопутствующие официально признанному объединению, не меньшие. Провал одного, как и слава, неизменно отражается на всех его участниках. Доктрины и манифесты служат прекрасной мишенью. Одиночные выстрелы не столь непоправимы.

Все мы занимались разными видами деятельности, а потому никакая зависть не разделяла нас. Мы составляли сообщество, в котором все друг другом восхищались, вызывая восхищение окружающих. Стоило одному из нас проникнуть в какой-нибудь новый светский салон, он начинал так расхваливать четверых других, что его просили привести и их. Большинству людей свойственна леность ума, и они всегда готовы получить оценку чего бы то ни было из рук эксперта. Фабер был «великим драматургом» потому, что так судил о нем я, а я был «самым глубоким из романистов» потому, что такое суждение не сходило с языка Фабера. Когда мы устроили в мастерской Бельтара прием под названием «Венецианский праздник XVIII века», то без труда собрали у себя цвет Парижа. Вечер был поистине чудесный. Обворожительные женщины разыграли небольшую комедию Фабера в декорациях Бельтара. Но в глазах всех приглашенных истинным хозяином праздника был Шалон. Он обладал свободным временем, был обходителен; попросту говоря, он превратился в заведующего протоколом нашего содружества. Когда нам говорили: «Ваш несравненный друг…» – мы знали, о ком идет речь, уточнений не требовалось.

Он по-прежнему ничего не делал, – под этим я подразумеваю не только то, что ни его роман, ни его пьеса, ни его философское сочинение не продвинулись ни на шаг, – он в буквальном смысле слова ничем не был занят. Он не только так и не опубликовал ни одного сочинения, но даже не написал ни одной заметки для газеты, ни разу не выступил публично с какой-либо речью. И дело не в том, что ему было бы трудно добиться издания своего труда, нет, он был знаком, да еще как близко, с лучшими парижскими издателями, директорами домов прессы. Дело также не в том, что он желал в силу свободного, осознанного выбора оставаться в тени, простым наблюдателем. Напротив, естественная склонность к славе была ему вовсе не чужда. Безделье было следствием различных, но приводящих к одному результату причин: природной беззаботности, невозможности сохранять интерес к одному предмету, некоего паралича воли. Подлинный творец всегда в той или иной степени калека, ему всегда чего-то недостает, именно это и приподнимает его над реальностью, принуждает взлететь над жизнью, «воспарить». Шалон же был слишком хорошо устроен в жизни, она его полностью устраивала. Совершенная лень являлась следствием полного житейского благополучия.

И при этом не было писателя, который не называл бы нашего друга «своим дорогим собратом» и не присылал бы ему своих книг. По мере того как мы один за другим продвигались по иерархической лестнице столичного света, где все столь четко отмеряно, несмотря на кажущееся небрежение условностями, Шалон тоже продвигался наверх: на нем в некоторой степени отражалось почетное место, которого достигал один из нас. Мы очень заботились о том, чтобы его самолюбие не пострадало. Так какой-нибудь свежеиспеченный генерал, слегка стесняясь павшего на него выбора, кажущегося ему не вполне заслуженным, прикладывает силы к тому, чтобы продвинуть по службе и старого товарища по военной школе Сен-Сир.

Со временем вокруг нас стали крутиться молодые люди, нуждавшиеся в протекции. Поскольку Шалон был с нами на равной ноге, то и обращались они к нему как к «дорогому мэтру» – новое поколение молодых людей было весьма расчетливо. Возможно, между собой они и задавались вопросом: «А что он написал? Ты читал его книги?» Порой какой-нибудь недотепа в разговоре с ним мог похвалить «Голубого медведя» или «Короля Калибана». «Простите, – высокомерно и слегка обиженно прерывал его Шалон, – это действительно прекрасное произведение, только написано оно не мной». Из нас пяти, впрочем, он был единственным, кто охотно соглашался читать чужие рукописи и давать советы, бесполезные, как все советы на свете, но непременно тонкие и глубокомысленные.

Эта ни на чем не основанная слава росла неспешно и так естественно, что нас не удивляла. Но мы были бы неприятно поражены, если бы нашего друга забыли пригласить на одну из тех официальных церемоний, на которые собирается «весь литературный и художественный мир». Впрочем, такого никогда не происходило. Изредка, когда случай заставлял нас столкнуться с каким-нибудь замечательным творцом, преданным и публикой и государством забвению, одиноким и бедным, нам случалось задуматься на миг над тем, насколько парадоксален успех Шалона. «Да, – думалось в такую минуту, – возможно, это несправедливо, но что делать? Так было всегда. И потом, у того есть его гений, а это все-таки лучше».

Однажды утром, зайдя к Шалону, чтобы вместе с ним позавтракать, я застал у него вежливого юношу, сидевшего в уголке и разбиравшего старые журналы. Шалон представил его: «Мой секретарь». Это был невысокий парнишка, очень милый, только что окончивший Эколь де Шарт[20].

Несколько дней спустя Шалон рассказал нам, что платит ему триста франков в месяц, и признался, что это несколько обременительно для него. «Но нашему брату без секретаря никак нельзя», – добавил он смиренно.

Война 1914 года, словно сабельный удар, расколола жизнь каждого на до и после. Бельтара записался в драгуны, Фабер стал летчиком, воевал в Салониках, Ламбер-Леклерк был ранен, с почетом вернулся в палату депутатов, а там уж недалеко было и до помощника министра. Шалон, побыв некоторое время рядовым второго класса, прикомандированным к какому-то складу, был отозван ведомством пропаганды и закончил войну на улице Франциска Первого. Когда мы с Фабером демобилизовались, он очень нам помог, поскольку за время долгого отсутствия мы утратили свои связи, тогда как ему, наоборот, удалось завязать новые знакомства с весьма влиятельными людьми.

Бельтара был представлен к кресту. Фабера наградили задолго до этого. Ламбер-Леклерк добился от одного своего коллеги по департаменту культуры того, чтобы я вошел в первую партию штатских, награжденных после перемирия. «Пятерка» устроила мне очаровательный ужин (икра, водка, осетрина) в одном из русских ресторанов, открытых эмигрантами из России, вынужденными покинуть страну после свершившейся в ней революции. Музыканты в шелковых рубашках исполняли цыганские напевы. Нам показалось (не тоска ли, пронизывающая эти напевы, была тому причиной?), что Шалон в тот вечер загрустил.

Домой я возвращался вместе с Фабером, живущим в одном со мной квартале. Прекрасной зимней ночью, поднимаясь по Елисейским Полям, мы говорили только о нем.

– Бедный Шалон! – начал я. – Все-таки, должно быть, тяжело в его годы иметь за плечами одну пустоту.

– Ты думаешь, он отдает себе в этом отчет? – спросил Фабер. – Его отличает беспримерная беспечность…

– Не знаю. Мне кажется, он скорее раздвоен. Когда все хорошо, когда его повсюду приглашают, чествуют, он забывает, что не заслужил всего этого. Но в глубине души не может не осознавать… Тревога постоянно при нем, и стоит поутихнуть гулу славословий, на поверхность из глубины души всплывает это чувство… На таком вот вечере, как сегодняшний, на котором вы все так мило отзывались о моих книгах, а я пытался отвечать вам, можно ли было не заметить, что о нем самом сказать нечего?

– Но ведь можно предположить существование такого человека, который начисто лишен честолюбия, а вследствие этого и зависти.

– Конечно, но не думаю, чтобы это был тот самый случай. Для этого нужно быть либо очень скромным и решить для себя: «Все это не мое», либо очень гордым и думать: «Я не желаю всего этого». Шалон же желает всего того, чего желают все, но он в большей степени лентяй, чем честолюбец. Уверяю тебя, такое положение вещей перенести нелегко.

Мы долго беседовали на эту тему, и оба проявляли к нашему другу некоторое снисхождение. По контрасту с его полным творческим бесплодием собственная плодовитость казалась нам еще более ощутимой, и это приятное чувство порождало жалость по отношению к нему.

На следующий день мы с Фабером отправились в министерство повидаться с Ламбер-Леклерком.

– Мы хотим, – начал я, – поделиться с тобой мыслью, которая пришла нам в голову вчера вечером после того, как мы с тобой расстались. Не находишь ли ты, что Шалону неприятно видеть нас четверых с наградами, тогда как он остался в стороне? По-твоему, это не имеет никакого значения? Разумеется, никакого, и награда – это просто символ. Но, раз это не имеет никакого значения, почему бы и Шалона не наградить, как прочих?

– Да я вовсе не прочь, – ответил Ламбер-Леклер, – однако нужны какие-то заслуги.

(– Как? – возмутился министр, лежа на диване. – Я никогда не изрекал подобной пошлости.

– Прости! Но Фабер может подтвердить… Ты сказал: «Нужна по крайней мере видимость заслуг».

– Это другое дело, – отвечал Ламбер-Леклерк. – Я не имел отношения к департаменту искусств, не мог делать, что хотел, но помню, я вам сказал, что, если Шалон соизволит перейти ко мне, это вполне осуществимо по линии снабжения провиантом.)

– Это было полным идиотизмом, – продолжал рассказчик. – Но надо отдать тебе должное, ты не настаивал. При производстве Эжезипа Моро и Шалон получил свой крест. Прося его подписать ходатайство, я допустил неловкость, сообщив ему (с чувством легкого раздражения при виде того, как естественно принял он известие о возможной награде), что у нас были некоторые затруднения.

– В самом деле? – удивился Шалон. – Я, напротив, думал, что это очень легко.

– Если бы у тебя были заслуги…

Однако удивление его было столь велико, что я перевел разговор на другую тему.

Друзья и поклонники Шалона устроили небольшой банкет в его честь. Ламбер-Леклерк привел с собой министра просвещения, человека большого ума. Присутствовали также два академика, один лауреат Гонкуровской премии, актрисы, светские люди. На банкете тотчас установилась прекрасная атмосфера. Человек, если он только не завидует и не обеспокоен чем-то, животное скорее благожелательное. Шалон, никому не перешедший дорогу, был симпатичен всем присутствующим, и раз уж представился случай вместе пожелать ему счастья, все были рады это сделать. В глубине души каждый бывший на банкете прекрасно отдавал себе отчет, что в центре внимания – некий вымысел о человеке, а не сам человек. Они были даже благодарны ему за то, что своим существованием он обязан их милости, и в причудливом блеске его успеха усматривали неподдельное доказательство собственной мощи, буквально из ничего вытащившей на свет Божий эту славу. Людовик Четырнадцатый благоволил к тем, кто был ему всем обязан, и все принадлежащие к вершителям судеб в этом похожи на короля.

За десертом поэт прочел чудесные стихи. Министр произнес небольшую речь «в духе милой взволнованной шутки», как написали бы Гонкуры; он говорил о скромном и одновременно глубоком влиянии Шалона на современную французскую литературу, о его таланте вести беседу, о Ривароле[21], о Малларме. Все стоя аплодировали герою вечера. Затем Шалон держал ответную речь, полную изящества и скромности. Когда он говорил, в зале царила атмосфера участия и тонкого понимания. Словом, бывают ничем не омраченные праздники, именно таким был и этот.

Выйдя на улицу, я предложил Шалону подвезти его.

– Все прошло просто превосходно, – сказал я ему по дороге.

– Не правда ли?… – со счастливой улыбкой отозвался он. – И особенное удовольствие мне доставило то, что все были очень искренни.

Он был прав.

Таким образом, на наших глазах, глазах довольных этим друзей, карьера Шалона вышла на прямую и великолепную, как королевский путь, дорогу. Ни пятнышка, ни малейшего провала; преимущество пустоты – в ее полнейшей неуязвимости. Так недалеко было и до розетки, а там, глядишь, и до галстука[22] для нашего друга. В некоторых дружеских нам домах поговаривали о его избрании в Академию. Герцогиня де Т… осмелилась даже затронуть эту тему в беседе с одним академиком, большим мастером по части выборов, на что тот ответил: «Мы думаем об этом, но сейчас это было бы несколько преждевременно». Лицо Шалона обретало все большую безмятежную просветленность, даруемую одной лишь высшей мудростью или полнейшей праздностью, которые, как знать, не суть ли одно и то же.

Примерно к этому времени им заинтересовалась миссис Пекс. Глэдис Ньютон Пекс была богатой и привлекательной американкой, которая, как почти все богатые и привлекательные американки, большую часть времени проводила (и продолжает проводить) во Франции. У нее квартира на улице Франциска Первого и дом в Провансе. Ее супруг Уильям Ньютон Пекс, будучи президентом «Юниверсал раббер компани» и нескольких железнодорожных акционерных обществ, проводит на континенте разве что отпуск.

Мы все давно были знакомы с Глэдис, страстной почитательницей современной литературы, живописи и музыки. Одно время она много занималась Бельтара. Покупала у него картины, заказала ему свой портрет и портрет миссис Джарвис, с которого и началась известность нашего друга. Два года Бельтара не сходил у нее с языка, она давала в его честь обеды, организовывала его выставки и, наконец, пригласила провести зиму в ее доме в Ла-Напуле, чтобы он мог спокойно поработать.

Затем к нему пришел успех, а успех всегда ознаменовывался концом дружеских отношений подопечного с миссис Пекс. Она необыкновенно умна, но в своей любви к искусству напоминает иных биржевых спекулянтов, которые не желают иметь дело с традиционными ценными бумагами и интересуются лишь акциями не известных общественности компаний, по поводу которых у них собраны надежные и верные сведения. Глэдис любит писателя, у которого нет своего издателя, малоизвестного драматурга, чья пьеса выдержала не более трех постановок в каком-нибудь театре авангардистского направления, музыканта типа Эрика Сати той поры, когда он еще не обзавелся учениками, либо эрудита, специалиста в какой-то редкой области знания, вроде религиозных трудов Индии или примитивной китайской живописи.

Впрочем, те, кому она оказывает покровительство, никогда не являются бездарностями или даже посредственностями. Она обладает чутьем и вкусом. Однако боязнь столкнуться с чем-то банальным, вульгарным порой заставляет ее держаться подальше от чего-то поистине непревзойденного. Я не представляю себе Глэдис, поклоняющуюся Толстому либо Бальзаку. Одевается она великолепно, у лучшей парижской портнихи, но перестает надевать любимую вещь, стоит кому-то скопировать ее наряд. К своим избранникам – писателям и художникам – она относится так же, как к своим нарядам, – отдает горничной, стоит ее друзьям оценить их.

Чувствую свою ответственность за то, что пустил ее по следу Шалона. Как-то раз я сидел рядом с ней на ужине у Элен де Тианж. Не помню, как зашла о нем речь, но я сказал:

– У него нет ни одного опубликованного произведения, но замыслов хватает, есть даже несколько начатых работ.

– Вы их видели?

– Да, но затрудняюсь рассказать вам о них. Это не более чем наброски.

В моих словах не таилось никакого умысла, но это были именно те слова, которые и могли послужить приманкой для миссис Пекс. Тотчас после ужина она зажала Шалона в углу салона, перекрыв ему выход, и, несмотря на усилия Элен, которая любит, чтобы в ее салоне гости свободно перемещались, не образуя групп, не выпускала его весь вечер. Я издали наблюдал за ними. «Я должен был это предвидеть, – вертелось в голове… – Ну, разумеется, Шалон – идеальный автор для Глэдис Пекс. Она ищет нечто небывалое, скрытое от других, а можно ли представить более небывалое, чем читатели Шалона, которых попросту еще нет, более скрытого, чем произведения Шалона, которые еще даже не написаны? Физик, добивающийся все большего разрежения воздуха в сосуде, стремится к абсолютному вакууму; Глэдис Пекс, ищущая в каждом следующем подопечном такого творца, суть произведения которого была бы настолько размыта, что ее не сразу можно было бы определить, стремится к полной пустоте. В этом смысле лучше Шалона ей просто не найти. Это поистине вершина карьеры, как для одной, так и для другого, и я без сомнений разом осчастливил обоих».

И действительно, буквально со следующего дня в жизни Глэдис Пекс начался период под названием «Шалон». Было условлено, что он будет появляться у нее три раза в неделю к ужину, что она навестит его, чтобы взглянуть на его рукописи, а зимой пригласит его в Ла-Напуль, «чтобы он мог спокойно поработать». Несколько дней меня немного пугала мысль об ознакомлении Глэдис Пекс с рукописями Шалона. Мне казалось, что даже для нее его рукописи слишком незначительны. С моей стороны была проявлена слабость и допущена ошибка в оценке. Я встретил ее на следующий день после ее первой инспекционной проверки, она пребывала в воодушевлении: «There is more in this…[23] В замыслах вашего друга больше основательности, чем в объемном творении Генри Джеймса». Все шло хорошо.

Их духовный медовый месяц продлился месяца два, за это время Глэдис Пекс успела сообщить всему Парижу, что она намерена издать произведения великого неизвестного автора, то бишь нашего Шалона. Она уже нашла издателя и принялась искать переводчика на английский. Она представляла Шалона всем бывавшим в Париже знаменитостям – Джорджу Муру, Пиранделло, Гофмансталю, Синклеру Льюису. Исчерпав все возможные виды деятельности в данном направлении, она потребовала у Шалона текст.

Она бы удовольствовалась пустяком, каким-нибудь эссе, книжонкой, несколькими страничками. Шалон, по своему обыкновению в эти два месяца работавший не более, чем обычно, ничем не мог ей помочь, о чем и заявил с безмятежностью, которую тогда еще ничто не в силах было поколебать. Но Глэдис Пекс была не из тех женщин, которые оставляют гения, так сказать, «дозревать». Раз десять уже за свою жизнь она вытаскивала на свет Божий одного из этих никому не известных, бедных, робких людей, которым неизвестно почему был присущ таинственный дар писать, рисовать или сочинять музыку, за несколько месяцев превращала его в знаменитость, внимания которой добивались, перед которой заискивали. В этих превращениях для нее таилось острое удовольствие. Она неколебимо верила в свою способность избрания и запуска гения. Она занялась дрессировкой Шалона, и ему уже не удалось отвертеться.

Не знаю, какими методами она действовала, наверняка в ход были пущены лесть, обещания (кокетство вряд ли, на моей памяти Глэдис всегда оставалась холодной и добродетельной), и вот однажды утром ко мне явился взволнованный Шалон.

– Мне нужен твой совет, – начал он. – Глэдис Пекс намерена отдать в мое распоряжение на всю зиму свой дом в Ла-Напуле, чтобы я мог спокойно работать. Признаюсь, мне не очень-то хочется покидать Париж… И потом в настоящее время я чувствую себя не совсем в форме… Это доставило бы ей удовольствие, она увлечена моим романом, кроме того, довольно заманчиво думать, что, возможно, за несколько месяцев, проведенных в одиночестве, я смог бы завершить его.

Выражение «завершить роман» показалось мне любопытным эвфемизмом, поскольку он вряд ли его начал, но это было сказано с таким серьезным видом, что я поостерегся придираться к слову.

– Что ж, – сказал я ему, – я в восторге, миссис Пекс тысячу раз права. У тебя, бесспорно, огромный талант, ты ежедневно расходуешь на болтовню целые главы блестящей книги. Если женская забота, располагающая атмосфера, поклонение позволят тебе, наконец, выразить все то, что у тебя накопилось и о чем нам-то известно, мы будем просто счастливы… Соглашайся, старина, ты доставишь мне этим удовольствие… Ты нам всем доставишь удовольствие.

Он поблагодарил меня и несколько дней спустя пришел сообщить, что уезжает. За зиму от него пришло только несколько открыток. В феврале я поехал в Ла-Напуль навестить его.

Дом Пексов очень красив, они отреставрировали небольшой прованский замок, возвышающийся над заливом. Контраст между суровостью окрестного пейзажа и внешнего вида дома и просто сказочным комфортом внутренних покоев производит феерическое впечатление. Сады поднимаются по склону скалы затейливыми террасами, для устройства которых потребовались тонны бетона. Чета Пекс, не поскупившись, перевезла из Италии кипарисы, чьи декоративные высокие стволы окаймляли искусственно созданный и агрессивный по духу пейзаж. Когда я приехал, дворецкий сообщил мне, что господин Шалон занят, и заставил меня довольно долго дожидаться.

– Ах, дружище, я и не знал, что значит трудиться, – признался Шалон, наконец приняв меня. – Когда я пишу, то испытываю такую радость, так много всего приходит в голову. Мысли осаждают меня, пьянят. Перо не в силах поспевать за образами, воспоминаниями, размышлениями, рвущимися из закромов памяти. Тебе это знакомо?

Я смиренно признался, что подобные кризисы переизбытка вдохновения у меня случаются скорее редко, и добавил, что мне кажется естественным, что он в большей степени, чем я, является избранником, на которого снизошла божественная благодать, и что его затянувшееся молчание позволило ему накопить столько материала, сколько не смог накопить ни один из нас.

Я весь вечер провел с Шалоном один на один (миссис Пекс находилась в Париже) и нашел в нем любопытные перемены. До сих пор одной из его самых обаятельных черт являлась способность вести занимательнейшие беседы. У меня было мало времени на чтение, и я ценил то, что Шалон читал все подряд. Именно благодаря ему я открывал для себя самых интересных из молодых авторов. Поскольку он каждый вечер где-то бывал, либо в театре, либо в свете, никто в Париже не знал о жизни света, обо всех этих историях, личных драмах, больше его, никто не знал и столько острот, как он. А главное, Шалон был одним из тех редких друзей, с которыми всегда можно было поговорить о себе, о своей работе, причем чувствуя, что он по-настоящему тобой интересуется и во время вашего разговора не думает о себе. Все это вместе и составляло его очарование.

Но тот Шалон, которого я увидел в Ла-Напуле, был совершенно иным. За два месяца он не открыл ни одной книги, ни с кем не виделся. Он просто не мог говорить ни о чем другом, кроме своего романа. Я принялся было рассказывать ему о наших друзьях. Он слушал меня ровно одно мгновение, затем вынул из кармана блокнот и что-то записал в него.

– Что ты делаешь? – поинтересовался я.

– Ничего особенного, просто пришла в голову мысль, которая пригодится для книги… Не хочу упустить.

Еще через мгновение, когда я пересказывал ему остроумное словцо одной из моделей Бельтара, блокнот снова появился у него в руках.

– Опять! Да у тебя, я смотрю, просто мания какая-то.

– Дорогой мой, дело в том, что один из моих персонажей некоторыми своими чертами напоминает Бельтара. То, что ты рассказал, может мне пригодиться.

Стало ясно: он находится во власти чудовищной формы профессионализма, свойственной неофитам, того рвения, которое обычно охватывает новообращенных. Я захватил с собой в поездку несколько страничек своей новой книги, чтобы почитать их Шалону и узнать, что он об этом думает, как делал всегда. Но добиться того, чтобы он выслушал меня, было невозможно, и я решил, что он стал невыносимым занудой. Он окончательно вывел меня из себя, взявшись свысока судить о мастерах пера, к которым мы обычно относились с уважением.

– Ты находишь, что Стендалю присуща естественность? Да… Неужто тебя это так уж восхищает? В сущности, что «Пармская обитель», что «Красное и черное» – это «романы с продолжением», не более того. Мне кажется, можно было бы и получше писать…

Покидая его, я с облегчением вздохнул.

Вернувшись в Париж, я тотчас оценил незаурядные организаторские способности Глэдис Пекс. О книге Шалона уже вовсю трубили, причем в весьма достойном ключе. Ни следа той грубой и шумливой рекламы, которая отпугивает людей тонких. Казалось, эта женщина нашла секрет рекламы, она словно наводила на имя творца некий неяркий загадочный свет. Поль Моран[24] говаривал о ней как о человеке, с которого начался герметизм.

Со всех сторон на меня сыпались вопросы: «Вы вернулись с Юга? Шалона видели? Кажется, его книга – это нечто?»

Глэдис Пекс провела март в Ла-Напуле, после чего поведала нам, что книга почти закончена, но Шалон не пожелал ей ничего показывать. Он, дескать, заявил, что его произведение представляет собой нечто настолько целостное, что вырывать из его ткани отдельные фрагменты равносильно грубому насилию.

Наконец в начале апреля Глэдис известила нас, что Шалон возвращается и что, по его просьбе, она созывает нас к себе в одну из суббот, для того чтобы послушать, как он будет читать роман.

О, эта читка! Думаю, ни один из нас не забудет ее по гроб жизни. Гостиная на улице Франциска Первого была тщательно убрана с тем искусством, с которым готовится разве что театральная постановка. Свет повсюду был приглушен, горела только большая венецианская лампа. Ее молочное сияние мягко изливалось на чтеца, на рукопись и на чудесную ветку цветущей сливы в китайской вазе за спиной Шалона. Телефон был выключен. Слуги получили приказ не беспокоить нас, что бы ни случилось. Шалон заметно нервничал, был наигранно весел, держался довольно раскованно. Госпожа Пекс светилась и торжествовала. Она усадила его в кресло, поставила рядом стакан воды, поправила абажур; он надел большие роговые очки, откашлялся и наконец приступил к чтению.

Не успел он озвучить и десяти фраз, как мы с Фабером переглянулись. В оценке произведений, относящихся к некоторым видам искусства, допустимы ошибки, в силу того, что манера исполнения, само видение могут поразить своей новизной и тем самым создать ложное впечатление, однако чего стоит писатель, распознается в несколько фраз. Худшее тотчас стало очевидным: Шалон не умел писать, у него напрочь отсутствовал писательский дар. Ребенку могут быть присущи наивность, непосредственность. Но Шалон писал пошло, глупо. Мы скорее ожидали от этого тонкого, сведущего в искусстве человека чего-то слишком сложного. А то, что он читал, было противоположностью, просто романом для простушек, к тому же дидактическим, скучным и примитивным. Ничтожность формы после двух глав дополнилась еще и ничтожностью сюжета. Мы с отчаянием поглядывали друг на друга. Бельтара едва заметно пожимал плечами и говорил мне взглядом: «Подумать только!» Фабер качал головой и, казалось, шептал: «Возможно ли это?» Я смотрел на Глэдис Пекс. Отдавала ли она себе отчет в реальной ценности того, что он читал? Она начала слушать, явно настроившись на благожелательный лад, однако очень быстро забеспокоилась и время от времени бросала в мою сторону вопросительные взгляды. «Вот ужас-то! – думал я. – Что я ей скажу?»

Чтение длилось более двух часов, во время которых ни один из присутствующих не произнес ни звука. Плохая книга полна патетики и неспособна ничего скрыть. Превосходные намерения проявляются в ней с такой детской неловкостью. В ней так видна наивная душа автора. Слушая Шалона, я с изумлением открывал в нем целый мир разочарований, меланхолии, «загнанной вглубь» сентиментальности. Я говорил себе, что было бы занятно написать такую книгу, герой которой сам был бы автором дурного романа, и дать целиком текст этого романа, который показал бы персонаж в новом и неожиданном ракурсе. Пока Шалон читал свой текст, его выраженная в невероятно нелепой форме сентиментальность наводила на мысль о трогательной любви какого-нибудь чудовища.

Когда он закончил чтение, все какое-то время молчали. Мы надеялись, что Глэдис Пекс выручит нас. В конце концов, она была хозяйкой дома и именно она устроила этот вечер. Но от нее несло мрачной враждебностью. Бельтара, отличающийся героическим хладнокровием уроженца Юга, наконец понял, что следует пожертвовать собой, и сымпровизировал подходящую случаю тираду. Он объяснил наше молчание волнением, поблагодарил миссис Пекс, без которой эта прекрасная книга никогда не была бы написана, и, повернувшись ко мне, заключил: «Сиврак, конечно, почтет за честь отнести книгу своему издателю».

– О! – воскликнул я. – Мой издатель или любой другой… Думаю, миссис Пекс и сама…

– Ну почему же любой другой? – живо отозвался Шалон. – Нет, твой издатель мне весьма по душе, он очень опытный. Если бы ты согласился взять на себя хлопоты, то доставил бы мне удовольствие.

– Ну конечно, мой дорогой, нет ничего проще.

Молчание миссис Пекс становилось тягостным. Она позвонила, попросила принести оранжад, пирожные. Шалон постарался отыскать более конкретные причины для радости.

– А что вы думаете об Алисе? – спросил он.

– Чудесный образ, – отвечал Бельтара.

– Не правда ли, сцена примирения очень правдива?

– Лучшая из всех, – закивал Бельтара.

– О нет! – воскликнул Шалон. – Я не думаю, что эта сцена лучшая. Лучшая, возможно, та, где описывается встреча Джоржианы и Сильвио.

– Ты прав, – примирительно проговорил Бельтара, – эта сцена еще выразительнее.

Госпожа Пекс отвела меня в сторонку:

– Прошу вас, будьте откровенны. Это нелепая чушь, не правда ли? Совершенно безнадежная?

Я кивнул.

– Но почему? – продолжала она. – Если бы я только могла подумать… Он казался таким умницей.

– Но он и впрямь весьма умен, дорогая миссис Пекс. Творческий процесс и беседа – совершенно различные области человеческой деятельности. Не мудрено и обмануться.

– No, no, it’s unforgivable…[25] – промолвила она. – Главное, чтобы это не было опубликовано. После того, о чем я во всеуслышание возвестила… Не правда ли, нужно ему сказать, что это полнейшая чушь, что представлять такое на суд читателей стыдно?

– Подождите немного, прошу вас. Вы не представляете, какую боль это ему причинит. Завтра, встретившись с ним один на один, я попытаюсь… А нынче вечером пожалейте его, уверяю вас, так нужно.

На следующий день при первой же попытке покритиковать какую-то мелочь Шалон встретил мое несмелое и пустяковое замечание буквально в штыки, я почувствовал, что это его страшно задело, и тут же утратил смелость продолжать в том же духе. Довольно долгий опыт научил меня тщетности подобных попыток. Ну к чему было в очередной раз разыгрывать вторую сцену первого акта «Мизантропа»? Я знал, что услышу в ответ: «А все-таки мои стихи не из плохих»,[26] – и у меня не достанет жесткости, чтобы ответить. И почел за лучшее тут же дать задний ход. Я ушел, унося под мышкой его рукопись. Ее я тотчас доставил своему издателю, сказав лишь, что это книга Шалона.

– Да неужто это книга Шалона? – послышалось в ответ. – Как я рад, что вы принесли ее мне. Я столько слышал о ней. Очень признателен вам, мой друг, что вы подумали обо мне. Не кажется ли вам, что правильно было бы немедля подписать с ним контракт на десять лет?

Я посоветовал ему немного подождать. У меня еще оставалась надежда, что он прочтет текст и откажется издавать его. Но вы же знаете, как это бывает. Мое имя, имя Шалона – с него этого было довольно. Он отослал рукопись в типографию, не ознакомившись с нею. Новость об этом утешила Шалона, расстроенного поведением покровительницы.

Госпожа Пекс выжидала три дня, давая мне время выяснить с Шалоном отношения. Но когда она узнала, к чему это привело, то, подобно безукоризненно честной и бескомпромиссной протестантке, осыпала меня суровыми упреками за мое малодушие и написала Шалону сухое письмо, которое он с возмущением показал нам на следующий день. Долго искал он причину столь несправедливого суждения в свой адрес со стороны миссис Пекс. И остановился на совершенно нелепой мысли, которая позволяла ему не чувствовать себя униженным: он вообразил, что Глэдис Пекс узнала себя в образе смешной англичанки – одного из персонажей его сочинения. После чего обрел безмятежное состояние духа и выбросил ее из головы.

Три месяца спустя книга увидела свет.

Пресса отнеслась к ней довольно положительно. Шалон был слишком симпатичным малым, чтобы кто-то возжелал причинить ему хоть малейшую неприятность. Критики из числа друзей писали о ней благожелательно, другие просто отмалчивались.

А вот молва оказалась беспощадна. Не прошло и нескольких дней, как не осталось никого из знакомых, кто при встрече со мной не бросил бы мне: «Как вам Шалон? Вы это видели? Это нечто непозволительное!..» Не прошло и месяца, как весь Париж, не прочтя романа, уже знал, что читать его не имеет смысла. На витринах книжных магазинов прекрасные желтые обложки книги сперва поблекли до бледно-лимонного, а затем стали покрываться пылью и чернеть. Под конец года тираж почти нетронутым вернулся к издателю, который терял вложенные средства, а Шалон обвинял беднягу в том, что тот его ограбил.

Надо сказать, провал сильно изменил его, сделав желчным. Теперь он делил человечество на два разряда: на «тех, кто хорошо отнесся к моей книге» и «тех, кто скверно отнесся к моей книге». Это делало его жизнь в обществе чрезвычайно нелегкой. Когда речь шла о приглашении на ужин, он отвечал:

– Только не этого. Я его не выношу.

– Почему? – спрашивал Фабер. – Он очень умен и вовсе не злой человек.

– Разве? Он даже не поздравил меня с выходом книги, – звучало в ответ.

Этот прежде столь скромный и приятный человек просто распух от тщеславия. Он постоянно носил в кармане хвалебную заметку, которой я добился для него с огромным трудом, и читал ее каждому встречному. Когда какой-нибудь критик перечислял талантливых романистов нашего поколения, Шалон негодовал, что не упомянут среди прочих. «Этот Биду – ничтожество!» – говорил он. Или же: «Не ожидал этого от Жалу…» Вскоре, уподобившись безумцам, которые, обвинив всех соседей в преследовании, кончают тем, что начинают видеть врагов в собственной жене и детях, он пришел к мнению, что «Пятерка» не была по-настоящему благожелательна к его книге, и понемногу отдалился от нас.

Возможно, среди других, менее информированных, людей он бы и смог обрести уважительное и бескорыстное доверие, с которым мы так долго к нему относились. Три раза подряд он не пришел на наши встречи. Бельтара написал ему и не получил ответа. Наконец было решено, что я отправлюсь к нему как посланник «Четверки».

– В сущности, несчастный малый не виноват в том, что лишен таланта, – посчитали мы.

Я застал его дома, был принят, но очень холодно.

– Нет, нет, – сказал он мне, – правда состоит в том, что люди – мерзкие существа, и вы стоите не больше других. Пока я оставался для вас советчиком, восторженным поклонником, вы были моими друзьями. Стоило мне пожелать самому выступить в качестве творца, как ты, ты больше других, почувствовал во мне возможного соперника и окружил мою книгу молчанием.

– Я? – поразился я. – Да если бы ты только знал, сколько я для тебя сделал…

– О да, мне ведомо, как хоронят кого-то, делая вид, что курят ему фимиам…

– Господи, Шалон! Ты все же слишком несправедлив. Вспомни тот день, когда ты пришел сообщить мне о своем отъезде в Ла-Напуль, когда решил наконец засесть за работу. Ты сомневался, говорил, что не в форме. Если бы я тебя удержал, ты бы остался. Я же, напротив, ободрил тебя, радовался за тебя…

– Вот именно. Этого-то я никогда не прощу ни Глэдис, ни тебе. – С этими словами он встал, подошел к входной двери и распахнул ее, давая мне понять, что аудиенция окончена. Последними его словами была следующая знаменательная фраза: – Из-за вас погибла моя карьера.

– А самое замечательное в том, – заключил Бельтара, – что это истинная правда.

Прилив[27]

– Сбрасывать маски? – переспросил Бертран Шмит. – Вы всерьез думаете, что людям надо почаще сбрасывать маски? А я так, напротив, полагаю, что все человеческие отношения, если не считать редчайших случаев бескорыстной дружбы, на одних только масках и держатся. Если обстоятельства иной раз вынуждают нас открыть вдруг всю правду тем, от кого мы привыкли ее скрывать, нам вскоре приходится раскаяться в своей необдуманной откровенности.

Кристиан Менетрие поддержал Бертрана.

– Я помню, как в Англии произошла катастрофа, – сказал он. – В шахте взорвался рудничный газ, и там оказались заживо погребены человек двенадцать шахтеров… Через неделю, не надеясь больше на спасение и понимая, что обречены, они ударились вдруг в свое-образное публичное покаяние. Представляете: «Ладно, раз все равно умирать, я могу признаться…» Против всякого ожидания, их спасли… С той поры они никогда не встречались друг с другом… Каждый инстинктивно избегал свидетелей, которые знали о нем слишком много. Маски вновь были водворены на место, и общество спасено.

– Да, – подтвердил Бертран. – Но бывает и по-другому. Помню, как во время одной из поездок в Африку мне пришлось стать невольным свидетелем потрясающего признания.

Бертран откашлялся и обвел всех нас неуверенным взглядом. Странный человек Бертран – ему много приходилось выступать публично, но это не излечило его от застенчивости. Он всегда боится наскучить слушателям. Но так как в этот вечер никто не обнаружил намерения его перебить, Бертран приступил к рассказу.

– Вряд ли кто из вас помнит, что в 1938 году по просьбе «Альянс франсез» я объездил Французскую Западную и Экваториальную Африку и другие заморские территории, выступая там с лекциями… Где я только не побывал – в английских, французских, бельгийских колониях (в ту пору еще было в ходу слово «колонии») – и ничуть об этом не жалею. Европейцы в эти страны наезжали редко, и местные власти принимали их по-королевски, или, вернее сказать, по-дружески, что, кстати, гораздо приятнее… Не стану называть вам столицу маленького государства, где произошли события, о которых пойдет речь в моем рассказе, потому что действующие лица этой истории еще живы. Мои главные герои: губернатор, человек лет пятидесяти, седовласый, гладко выбритый, и его жена, женщина значительно моложе его, черноглазая блондинка, живая и остроумная. Для удобства повествования назовем их Буссарами. Они радушно приютили меня в своем «дворце» – большой вилле казарменного типа, расположенной среди красноватых скал и весьма оригинально обставленной; там я два дня наслаждался отдыхом. Посредине гостиной лежала тигровая шкура, на которой стоял столик черного дерева, а на нем я обнаружил «Нувель ревю франсез», «Меркюр де Франс» и новые романы. Я выразил восхищение заведенными в доме порядками молодому адъютанту губернатора лейтенанту Дюга.

– Я тут ни при чем, – заявил он. – Это мадам Буссар… Цветы и книги по ее части.

– А что, мадам Буссар – «литературная дама»?

– Еще бы… Разве вы сами не заметили?… Жизель, как мы ее непочтительно зовем между собой, окончила Эколь Нормаль в Севре. До замужества она преподавала литературу в Лионе… Там губернатор вновь увидел ее во время отпуска… Я говорю – увидел вновь, потому что он был с ней знаком раньше. Жизель – дочь одного из близких друзей моего патрона. Он влюбился в нее, и она согласилась поехать за ним сюда. Как видно, она тоже давно его любила.

– Несмотря на разницу в возрасте?

– В ту пору губернатор был неотразим. Те, кто встречал его до женитьбы, говорят, что он пользовался громадным успехом у женщин… Теперь-то он постарел.

– Такие браки плохо отзываются на здоровье.

– Ну, тут дело не только в браке. Патрон прожил трудную жизнь… Тридцать лет службы в Африке. В этом климате, в вечных тревогах, работая как вол… Патрон – человек, каких мало… Сюда он приехал десять лет назад. В этих непроходимых дебрях жили дикие племена. Они подыхали с голоду. Жрецы науськивали их друг на друга, подстрекали к убийствам, к похищению детей и женщин, к человеческим жертвоприношениям… Патрон усмирил, объединил все эти племена, научил их выращивать деревья какао… Поверьте мне, это нешуточное дело – убедить людей, которым неведомо само понятие «будущее», сажать деревья, начинающие плодоносить лишь через шесть лет.

– А дикари не жалеют об утраченной свободе, о безделье? Как они относятся к губернатору?

– Они его любят или, вернее, почитают… Как-то раз мне пришлось сопровождать губернатора, когда он посетил одно из здешних племен. Вождь дикарей преклонил перед ним колена. «Ты обошелся со мной как отец с ленивым сыном, – сказал он. – Ты сделал доброе дело… ты вразумил меня… Теперь я богат…» Эти люди очень умны, вы в этом убедитесь, их легко просвещать, если уметь к ним подойти… Но чтобы внушить им уважение, надо быть чуть ли не святым.

– А губернатор – святой?

Молодой лейтенант взглянул на меня с улыбкой.

– Смотря по тому, что понимать под словом «святой», – сказал он.

– Ну, не знаю… человек абсолютно безгрешный.

– А-а, ну что ж, патрон именно таков… Я не знаю за ним никаких пороков, даже слабостей, разве что одну-единственную… Он честолюбив, но это не мелочное тщеславие, а желание принести пользу делу… Он любит управлять и хотел бы, чтобы его попечению вверяли все более обширные территории.

– Совсем как маршал Лиотей, который воскликнул: «Марокко? Да ведь это деревушка… А мне подавайте земной шар!»

– Вот именно. Патрон был бы счастлив, доведись ему управлять нашей маленькой планетой. И, поверьте мне, он справился бы с этой обязанностью лучше других.

– Но ваш святой был когда-то донжуаном?

– Велика беда – святой Августин начал с того же. Что поделаешь – грехи молодости… Зато, женившись, губернатор стал примерным мужем… А ведь вы сами понимаете, в его положении случаи представляются на каждом шагу… Уж на что я – всего только тень губернатора, и то…

– И вы таких случаев не упускаете?

– Да ведь я не губернатор, не святой, к тому же я не женат… Я пользуюсь преимуществом своей безвестности… Однако поговорим о вашей поездке, дорогой мэтр. Вы знаете, что патрон намерен сопровождать вас завтра до вашего первого пункта назначения?

– Губернатор в самом деле предложил мне место в своем личном самолете. Он сказал, что ему надо провести инспекцию на побережье, присутствовать на открытии какого-то памятника… А вы тоже летите с нами?

– Нет… Кроме вас и губернатора, летит только мадам Буссар, которая не любит отпускать мужа одного в полеты над джунглями, пилот и комендант местного гарнизона, подполковник Анжелини, который участвует в инспекции.

– Я встречал его?

– Не думаю, но он вам понравится… Это блестящий, остроумный человек… Дока в военных делах… Был когда-то офицером разведки в Марокко, один из питомцев вашего маршала Лиотея. Молодой, а уже в чине подполковника… Будущность блестящая…

– Скажите, а долго ли нам лететь?

– Какое там! Час над джунглями до дельты, потом километров сто над пляжем – и вы на месте.

Прощальный обед во «дворце» прошел очень мило. На нем присутствовал подполковник Анжелини, которому надлежало подготовить все к отъезду. Этого подполковника можно было принять за капитана. Он был молод годами и душой, говорил много и увлекательно. В нем чувствовался склонный к парадоксам, подчас дерзкий ум человека очень образованного. Анжелини лучше губернатора был осведомлен о нравах туземцев, об их тотемах и табу, и, к моему большому удивлению, мадам Буссар вторила ему с полным знанием дела. Губернатор с откровенным восхищением слушал жену и время от времени украдкой поглядывал в мою сторону, чтобы проверить, какое впечатление она производит на меня. После обеда он увел Анжелини и Дюга в свой кабинет, чтобы обсудить с ними какие-то неотложные дела, я остался наедине с Жизелью. Она была кокетлива, а я легко попадаюсь на эту удочку, и, почувствовав, что я возымел к ней доверие, она тотчас заговорила со мной о подполковнике.

– Какое он на вас произвел впечатление? – спросила мадам Буссар. – Вам, писателю, он должен нравиться. В этих краях он незаменим. Муж во всем на него полагается… А я здесь чувствую себя в некотором роде изгнанницей, и Анжелини вносит в нашу жизнь дыхание Франции… и света… При случае заставьте его почитать вам стихи. Это ходячая антология.

– Что ж, я воспользуюсь этим во время полета.

– Нет, – возразила Жизель, – в самолете вы ничего не услышите из-за шума пропеллера.

Часам к десяти вернулись губернатор с подполковником, и вскоре после этого мы все разошлись, потому что вылет из-за ожидавшейся непогоды был назначен на четыре часа утра.

Когда чернокожий бой разбудил меня, небо хмурилось. С востока дул резкий ветер. Я налетал на своем веку много тысяч километров и поэтому сажусь в самолет без всякой опаски. И все же я недолюбливаю полеты над джунглями: там негде приземлиться, а уж если и удастся сесть на какой-нибудь прогалине, все равно мало надежд, что тебя обнаружат пилоты, отправленные на поиски.

Спустившись к завтраку, я увидел за столом лейтенанта Дюга.

– Сводка скверная, – озабоченно сообщил он. – Пилот советовал отложить вылет, но патрон и слышать об этом не хочет. Он уверяет, будто ему всегда везет и к тому же сводки чаще всего врут.

– Будем надеяться, что губернатор прав: у меня вечером лекция в Батоке, а туда можно добраться только самолетом.

– Мне храбриться легко, – заметил Дюга. – Я не лечу. Но я и в самом деле согласен с патроном. Катастрофы, о которых предупреждают заранее, никогда не случаются.

Вскоре в столовую спустились губернатор с женой. Он был в белом полотняном кителе, на котором выделялась орденская планка. Мадам Буссар, в элегантном спортивном костюме, казалась его дочерью. Она еще не стряхнула с себя сон и была молчалива. На взлетной дорожке (громадной просеке, вырубленной среди леса) нас ждал подполковник, который с насмешливым вызовом поглядывал на предгрозовое небо.

– Помните, – спросил он меня, – как Сент-Экзюпери описывает воздушные ямы в горах? А воздушные ямы над джунглями куда хуже. Впрочем, вы сами убедитесь. Приготовьтесь к пляске… Вам было бы лучше остаться, мадам, – обратился он к жене губернатора.

– Об этом не может быть и речи, – решительно заявила она. – Если все останутся, и я останусь, если все летят, я тоже лечу.

Летчик отдал честь губернатору и отошел с ним в сторону. Я понял, что он пытался уговорить Буссара отложить вылет, но потерпел неудачу. Губернатор вскоре вернулся к нам и сухо объявил:

– Пора.

Через несколько минут мы уже летели над морем джунглей. Шум пропеллеров заглушал голоса. Нахлестываемый ветром лес трепетал, точно холка породистого жеребца. Мадам Буссар закрыла глаза, я взял было книгу, но самолет сотрясался так, что мне пришлось ее отложить. Мы летели на высоте примерно тысячи метров над джунглями среди черных туч, в сплошной пелене дождя. Было жарко и душно. Время от времени самолет словно проваливался в пропасть, с такой силой ударяясь о слои более плотного воздуха, что казалось, крылья не выдержат.

Не стану описывать вам это кошмарное путешествие. Вообразите сами: ураган, усиливающийся с каждой минутой, вздыбленный самолет и пилота, время от времени поворачивающего к нам встревоженное лицо. Губернатор был невозмутим, его жена по-прежнему сидела, закрыв глаза. Так прошло больше часа. Вдруг подполковник взял меня под руку и притянул к иллюминатору.

– Глядите! – крикнул он мне в самое ухо. – Прилив… Дельту затопило.

Моим глазам и в самом деле представилось необычайное зрелище. Там, где обрывался черный массив деревьев, не было видно ничего, кроме воды, воды без конца и края, такого желтого цвета, точно море сплошь состояло из жидкой грязи. Подгоняемые яростными порывами урагана, волны шли приступом на лес и, казалось, частично уже затопили его. Пляж исчез под водой. Пилот нацарапал карандашом какую-то записку и, полуобернувшись, протянул ее подполковнику, а тот показал мне.

«Никаких ориентиров. Радио молчит. Не знаю, где приземлиться».

Подполковник встал и, держась за спинки кресел, чтобы не упасть при толчках, направился к губернатору – передать слова пилота.

– Хватит ли у него горючего, чтобы изменить курс и вернуться?

Подполковник передал вопрос пилоту и вновь возвратился к губернатору.

– Нет, – спокойно сообщил он.

– Тогда пусть снизится и поищет, не осталось ли где-нибудь незатопленного островка или косы. Другого выхода у нас нет. – И, обернувшись к жене, которая открыла глаза, сказал: – Не пугайтесь, Жизель. Это прилив. Мы попытаемся где-нибудь приземлиться. Там мы переждем, пока ураган утихнет и нас найдут.

Она встретила это зловещее известие с поразившим меня самообладанием. Самолет резко пошел на снижение. Я ясно различал огромные желтые волны и в грязноватой дымке – деревья, гнувшиеся под порывами ветра. Пилот вел машину над границей моря и леса, ища прогалину или кусочек берега. Я молчал и думал, что мы погибли.

«И во имя чего? – размышлял я. – За каким чертом понесло меня на эту проклятую галеру? Чтобы прочитать лекцию двум или трем сотням равнодушных слушателей? На кой черт пускаться в эти бесполезные путешествия? А впрочем, от смерти все равно не уйдешь. Не здесь – так в другом месте. Я мог попасть под грузовик на окраине Парижа, погибнуть от болезни или шальной пули… Словом – будь что будет».

Не подумайте, что я рисуюсь своим смирением перед судьбой. Просто надежда на спасение так живуча в людях, что, несмотря на очевидную опасность, я не мог поверить в неминуемость нашей гибели. Разум твердил мне, что мы обречены, тело этому не верило. Подполковник подошел к пилоту и стал вместе с ним пристально вглядываться в желтеющий океан. Я видел, как он протянул руку. Самолет лег на крыло. Подполковник обернулся к нам, и его лицо, до этого мгновения совершенно бесстрастное, теперь просияло.

– Островок, – сказал он.

– На нем довольно места для посадки? – спросил губернатор.

– Пожалуй…

И спустя несколько мгновений подтвердил:

– Да, безусловно… Идите на посадку, Боэк.

Через пять минут мы сели на песчаную отмель – по-видимому, все, что осталось от дельты, – и пилот так ловко сманеврировал, а может, ему просто повезло, что самолет застрял, вклинившись между двумя пальмами, и это защищало его от ударов ветра. А ветер бушевал с такой силой, что выйти из самолета было невозможно. Да и зачем? Куда идти? Справа и слева сотня метров мокрого песка, впереди и позади океан. Нам удалось лишь отсрочить гибель, отвратить ее полностью могло только чудо.

В этом почти безвыходном положении я был восхищен самообладанием нашей спутницы. Она держалась не только мужественно, но спокойно и весело.

– Кто хочет есть? – спросила она. – Я захватила с собой сандвичи и фрукты.

Пилот, который вышел к нам из своей кабины, заметил, что продукты лучше поберечь, потому что одному Богу известно, когда и как мы отсюда выберемся. Он еще раз попытался сообщить по радио о нашем местонахождении, но не получил никакого ответа. Я взглянул на часы. Было одиннадцать утра.

К полудню ветер немного утих. Наши пальмы держались молодцом.

Губернатор задремал. Меня тоже клонило в сон от усталости. Я закрыл глаза, но сразу же невольно открыл их от странного ощущения, будто меня обдало вдруг жаркой волной. И тут я перехватил взгляд, которым обменялись подполковник и Жизель, стоявшие в нескольких метрах друг от друга. В выражении их лиц была такая нежность, такое самозабвение, что сомнений не оставалось: они были любовниками. Это подозрение мелькнуло у меня еще накануне вечером, сам не знаю почему, – держались они безупречно. Я вновь поспешил закрыть глаза, усталость одолела меня, и я уснул.

Меня разбудил шквальный порыв ветра, с чудовищной силой рванувший самолет. Мне показалось, что наша шаткая опора не выдержала.

– Что происходит? – спросил я.

– Ураган усилился, и вода прибывает, – сказал пилот не без горечи. – На этот раз надежды нет, мсье. Через час море затопит отмель, а с ней… и нас.

Он укоризненно, а может быть, даже и озлобленно взглянул на губернатора и добавил:

– Я бретонец и верю в Бога… Я буду молиться.

Накануне Дюга рассказывал мне, что губернатор – антиклерикал в силу политической традиции, тем не менее покровительствовал миссионерам, оказывавшим ему большие услуги. Теперь на лице Буссара не выразилось ни намерения помешать пилоту, ни желания последовать его примеру. В эту минуту раздался треск: порыв ветра расщепил пальму, росшую слева. Наши минуты были сочтены. И вот тут-то Жизель без кровинки в лице в каком-то безотчетном порыве страсти бросилась к молодому подполковнику.

– Раз мы обречены, – сказала она, – я хочу умереть в твоих объятиях. – И, повернувшись к мужу, добавила: – Простите меня, Эрик… Я старалась, как могла, уберечь вас от этого горя до тех пор, пока… Но теперь все кончено и для меня, и для вас… Я больше не в силах лгать.

Подполковник встал, дрожа как лист, и пытался отстранить от себя обезумевшую женщину.

– Господин губернатор… – начал он.

Вой урагана помешал мне расслышать конец фразы. Сидя в двух шагах от Жизели и подполковника, губернатор как завороженный не сводил глаз с этой пары. Губы его тряслись, но я не мог понять, говорит ли он что-то или безуспешно пытается овладеть голосом. Он побледнел так сильно, что я испугался, как бы он не лишился чувств. Самолет, который теперь удерживало на земле только одно крыло, застрявшее в ветвях правой пальмы, трепыхался на ветру, точно полотнище знамени. Мне следовало бы думать о смертельной опасности, которая нависла над нами, об Изабелле, о близких, но все мои мысли были поглощены спектаклем, разыгрывавшимся на моих глазах.

Впереди – коленопреклоненный пилот, повернувшись спиной к остальным участникам этой сцены, бормотал молитвы. Подполковник – сердце которого, как видно, разрывалось между любовью, повелевавшей ему заключить в объятия молящую женщину, и мучительной боязнью унизить начальника, которого он, несомненно, почитал. Что до меня, то, съежившись в кресле, чтобы предохранить себя от толчков, я старался сделаться совсем незаметным и как можно меньше стеснять трех участников этой драмы. Впрочем, я думаю, они просто забыли о моем присутствии.

Наконец губернатору удалось, цепляясь за кресла, приблизиться к жене. В этой страшной катастрофе, в которой разом гибли и жизнь его и счастье, он сохранял удивительное достоинство. Ни тени гнева не было в его прекрасных чертах, только в глазах стояли слезы. Очутившись рядом с женой, он оперся на меня и с надрывавшей душу нежностью произнес:

– Я ничего не знал, Жизель, ничего… Идите ко мне, Жизель, сядьте со мной… Прошу вас… Приказываю вам.

Но она, обвив руками подполковника, пыталась привлечь его к себе.

– Любимый, – говорила она. – Любимый, зачем ты противишься? Ведь все кончено… Я хочу умереть в твоих объятиях… Любимый, неужели ты принесешь наши последние минуты в жертву щепетильности?… Ведь я слушалась тебя, пока было необходимо, ты сам знаешь… Ты уважал Эрика, любил его… И я тоже… Да, Эрик, это правда, я любила тебя!.. Но раз мы умрем…

Кусочек металла, сорвавшийся откуда-то при особенно сильном толчке, ударил Жизель в лицо. Тоненькая струйка крови потекла по ее щеке.

– «Надо соблюдать приличия»! – с горечью сказала она. – Сколько раз ты повторял мне эти слова, любимый… И мы геройски соблюдали приличия… Ну а теперь? Теперь речь идет не о приличиях, а о наших последних, коротких минутах…

И глухим шепотом добавила:

– Оставь же! Мы вот-вот умрем, а ты стоишь навытяжку перед призраком!

Губернатор вынул платок, склонился к жене и ловким, ласковым движением отер окровавленную щеку. Потом посмотрел на подполковника с печальной решимостью, но без укора. Мне казалось, что я прочитал в его взгляде: «Обнимите же эту несчастную… Я уже не способен страдать…» А тот, потрясенный, казалось, так же беззвучно отвечал: «Нет, не могу. Я слишком уважаю вас. Простите». Мне чудилось, что передо мной Тристан и король Марк. Я отродясь не был свидетелем такой патетической сцены. Ни звука, кроме воя ветра и неясного бормотания – молитвы пилота; а в иллюминатор видно было только свинцово-серое небо, вереницы клочковатых белесых облаков, а если глянуть вниз – желтые, все прибывающие волны.

Потом на мгновение ветер стих, и женщине, цеплявшейся за мундир офицера, удалось приподняться. С каким-то отчаянным вызовом она поцеловала его прямо в губы. Он еще несколько секунд пытался сопротивляться, но потом, уступив то ли жалости, то ли страсти, отвел наконец глаза от своего начальника и с жаром ответил на ее поцелуй. Губернатор побледнел еще больше, откинулся на спинку кресла и, казалось, потерял сознание. Инстинктивное чувство стыдливости побудило меня закрыть глаза.

Сколько времени прошло таким образом? Не знаю. Достоверно я помню лишь одно: спустя несколько минут, а может быть, часов, мне послышался в грохоте бури шум мотора. Неужели это галлюцинация? Я напряг слух и огляделся. Мои спутники тоже прислушивались. Подполковник и Жизель уже стояли поодаль друг от друга. Она сделала шаг к мужу, который приник к иллюминатору. Пилот, поднявшись с колен, шепотом спросил Буссара:

– Слышите, господин губернатор?

– Слышу. Это самолет?

– Пожалуй, нет, не похоже, – сказал пилот. – Это шум мотора, но более слабый.

– Так что же это? – спросил подполковник. – Я ничего не вижу.

– Может быть, дозорное судно?

– Как они могли узнать, что мы здесь?

– Не знаю, господин подполковник, но шум все слышнее. Они приближаются. Шум идет с востока, стало быть – со стороны берега… Глядите, господин подполковник, там серая точка, там – на волнах! Так и есть, это катер!

И он истерически расхохотался.

– Господи! – выдохнула Жизель, сделав еще один шаг к мужу.

Прильнув лицом к иллюминатору, я теперь совершенно явственно различал катер, направлявшийся к нам. С трудом преодолевая бушующую стихию, он то и дело исчезал среди вздымающихся волн, но все-таки неуклонно двигался к островку. Четверть часа понадобилось морякам, чтобы добраться до нас, и это время показалось нам вечностью. Наконец, приблизившись, они зацепились багром за пальму, но им далеко не сразу удалось переправить нас на корабль. Самолет содрогался под порывами ветра, поэтому каждое движение было чревато опасностью. Да и катер швыряло на волнах, точно щепку. Наконец летчик сумел открыть дверцу кабины и выкинуть веревочную лестницу, конец которой подхватили матросы. Я и по сей день не пойму, как это нам всем пятерым посчастливилось переправиться на катер и никто не свалился в море.

Облачившись в непромокаемые плащи, мы с борта катера глядели на наш самолет и задним числом холодели от ужаса. Для того, кто видел его со стороны, было совершенно ясно, что это чудо эквилибристики не могло продолжаться долго. Жизель с удивительным хладнокровием пыталась привести в порядок свою прическу. Гардемарин, командовавший маленьким судном, рассказал нам, что сторожевой катер видел, как мы приземлились, и с самого утра нам пытались прийти на помощь. Но разбушевавшееся море трижды заставляло наших спасателей отступить. На четвертый раз они добились успеха. Матросы сообщили также, что наводнение причинило громадный ущерб прибрежным селам и порту Батока.

В порту нас встретил представитель местной администрации. Это был молодой чиновник колониального управления, несколько растерявшийся от множества проблем, возникших перед ним из-за стихийного бедствия. Но с той минуты, как губернатор Буссар ступил на сушу, он вновь стал «патроном». Отданные им распоряжения обличали в нем прекрасного организатора. Чтобы бросить войска на спасательные работы, ему нужно было содействие подполковника Анжелини, и я был поражен поведением обоих мужчин. Глядя, как они энергично делают общее дело, никто не заподозрил бы, что один из них оскорблен, а другого терзают угрызения совести. Мадам Буссар отвели в дом местного администратора, где молодая хозяйка напоила ее чаем и дала свой плащ, после чего Жизель немедля выразила желание принять участие в помощи пострадавшим и занялась ранеными и детьми.

– А открытие памятника, господин губернатор? – напомнил чиновник.

– Мы займемся мертвыми, когда обеспечим безопасность живых, – сказал губернатор.

О моей лекции, разумеется, не могло быть и речи. Я чувствовал, что участники этой маленькой драмы рады поскорее сплавить меня отсюда. Решено было, что в следующий пункт я отправлюсь поездом. Я зашел проститься к мадам Буссар.

– Какое ужасное воспоминание вы сохраните о нас! – сказала она.

Но я не понял, что она имеет в виду: наш страшный перелет или любовную трагедию.

– И вы их больше не встречали? – спросила Клер Менетрие.

– А вот послушайте, – ответил Бертран Шмит. – Через два года, в 1940 году, я был призван как офицер и на фландрском фронте в штабе генерала одной колониальной дивизии встретил Дюга, уже в капитанском чине. Он вспомнил о нашем ужасном путешествии.

– Вы дешево отделались, – сказал он. – Летчик рассказал мне все подробности… Он рвал и метал, негодуя на патрона, которого перед вылетом предупреждал об опасности.

После минутной неловкой заминки Дюга добавил:

– Скажите, дорогой мэтр, что такое стряслось во время полета? Мне никто ничего не сказал, но над губернатором, его женой и подполковником Анжелини с момента возвращения нависла тень какой-то драмы… Не знаю, известно ли вам, что подполковник в скором времени подал прошение о переводе и оно было удовлетворено? И что самое странное – губернатор энергично поддержал его просьбу.

– Что ж тут странного?

– Как вам сказать… Губернатор очень ценил Анжелини… И потом я думал, что кое-кто будет удерживать подполковника.

– Кое-кто?… Вы имеете в виду Жизель?

Дюга испытующе посмотрел на меня:

– Представьте, она усерднее всех хлопотала о его переводе.

– Что же сталось с Анжелини?

– Получил полковника, как и следовало ожидать. Командует танковым соединением.

Наступили дни поражения. Потом пять лет борьбы, страданий и надежд. А потом на наших глазах Париж мало-помалу стал возрождаться к своей прежней жизни. В начале 1947 года Элен де Тианж как-то спросила меня:

– Хотите познакомиться с четой Буссар? Они сегодня завтракают у меня. Говорят, его назначают генеральным резидентом в Индокитай… Это редкий человек, может быть, несколько холодный, но очень образованный. Представьте, в прошлом году он выпустил под псевдонимом томик своих стихов… А жена у него красавица.

– Я с ней знаком, – заметил я. – Незадолго до войны мне пришлось как-то остановиться в их доме, когда Буссар был губернатором в Черной Африке… Я бы очень хотел повидать их.

Я не был уверен, что Буссаров обрадует встреча со мной. Ведь я был единственным свидетелем того, что, безусловно, составляло трагедию их жизни. Однако любопытство пересилило, и я принял приглашение. Неужели я так сильно изменился за время войны и всех ее невзгод? Буссары сначала меня не узнали. Я направился прямо к ним, но так как они глядели на хозяйку дома с вежливым недоумением, как бы прося объяснений, она назвала мою фамилию. Замкнутое лицо губернатора просияло, жена его улыбнулась.

– Как же, – сказала она. – Вы ведь приезжали к нам в Африку?

За столом она оказалась моей соседкой. Точно ступая по льду, я осторожно прокладывал себе дорогу среди ее воспоминаний. Видя, что она охотно и безмятежно поддерживает разговор, я отважился напомнить ей наш полет во время урагана.

– Ах, правда, – сказала она. – Вы ведь тоже участвовали в этой безумной экспедиции… Ну и приключение! Чудо, что мы уцелели.

Она на мгновение умолкла, потому что ей подали очередное блюдо, а потом продолжала самым естественным тоном:

– Стало быть, вы должны помнить Анжелини… Вы знаете, что он, бедняжка, убит?

– Нет, я не знал… В эту войну?

– Да, в Италии… Он командовал дивизией под Монте-Кассино и не вернулся с поля боя… Очень жаль, ему пророчили блестящее будущее. Мой муж его очень ценил…

Я озадаченно глядел на нее, гадая, понимает ли она, в какое изумление повергли меня ее последние слова. Но вид у нее был самый невинный, держалась она непринужденно и казалась опечаленной ровно настолько, насколько это принято, когда говоришь о смерти постороннего человека. И тогда я понял, что маска была водворена на место и так прочно приросла к лицу, что стала второй кожей. Жизель забыла, что я все знал.

Рождение мастера[28]

Художник Пьер Душ заканчивал писать натюрморт – цветы в мензурке, баклажаны на блюде, – когда в мастерскую вошел писатель Поль-Эмиль Глэз. Несколько минут он наблюдал за тем, как работает его друг, а потом громко заявил:

– Нет!

Душ удивленно вскинул голову и перестал прописывать баклажаны.

– Нет! – повторил Глэз. – Так ты никогда не добьешься успеха. Ты владеешь ремеслом, у тебя есть талант, ты честный трудяга. Но живопись у тебя плоская, дружище. Она не заявляет о себе, не кричит. В Салоне, где выставлено пять тысяч полотен, ничто не заставит сонного зрителя остановиться именно перед твоим полотном… Нет, Пьер Душ, прославиться тебе не суждено. А жаль.

– Почему же? – вздохнул Пьер. – Я пишу то, что вижу, пытаюсь выразить то, что чувствую.

– В том-то и дело, мой бедный друг. У тебя есть жена, старина, жена и трое детей в придачу. Каждый из них нуждается в трех тысячах калорий в день. А картин на свете больше, чем покупателей, да и глупцов больше, чем знатоков. Так как же, по-твоему, выбиться из толпы безвестных творцов и неудачников?

– С помощью труда и неподдельной искренности творения, – отвечал Пьер.

– Давай говорить серьезно. Единственный способ разбудить глупцов – совершить нечто из ряда вон выходящее. Объяви всем, что отправляешься писать на Северный полюс. Либо облачись в одежды египетского фараона. Заложи основы какой-нибудь школы. Наберись ученых слов: экстериоризация, динамизм, подсознательное, нефигуративное – да еще сочини какой-нибудь манифест. Отрицай что-либо: движение или покой, белое или черное, круг или квадрат. Изобрети нечто такое, ну скажем, неогомерическую живопись, признающую только два цвета – красный и желтый, или цилиндрическую живопись, или октаэдрическую, или четырехмерную…

В это мгновение необычайно сладкий аромат духов возвестил о появлении госпожи Косневской. Это была красавица полька, чьи фиалковые глаза вызывали восторг у Пьера Душа. Она получала по подписке дорогие журналы, публикующие шедевры, принадлежащие кисти трехлетних вундеркиндов, но имя прямодушного Пьера Душа в них не упоминалось, отчего она относилась к его творениям пренебрежительно. Устроившись на диване, гостья бросила взгляд на начатое полотно и, тряхнув светлой копной волос, проговорила, делая сильный акцент на букву «р»:

– Была вчера на выставке негритянского искусства. Сколько в нем чувства, какая пастозность, концептуальность! – В ее певучем голосе сквозило разочарование.

Художник показал ей недавно законченный портрет, который считал весьма удавшимся.

– Мило, – процедила она и, разочарованная, удалилась, унося с собой сладкий запах духов.

Пьер Душ отшвырнул палитру и бросился на диван.

– Подамся в страховые агенты, банковские служащие, полицейские… Нет ничего хуже живописи. Успех, основанный на признании зевак, доступен лишь аферистам. Вместо того чтобы уважительно относиться к настоящим мастерам своего дела, критики поощряют всяких варваров! С меня хватит, к черту!

Выслушав его тираду, Поль-Эмиль закурил и надолго задумался.

– Чувствуешь ли ты в себе силы, – наконец произнес он, – объявить со всей возможной торжественностью и Косневской, и кое-кому еще о том, что ты уже десять лет готовишься кардинально обновить свою манеру письма?

– Я?

– Послушай… С помощью пары статей, размещенных в нужных периодических изданиях, я подготовлю нашу «элиту» к тому, что ты закладываешь основы идео-аналитической школы. До тебя портретисты, закосневшие в своем невежестве, изучали человеческое лицо. Все это ерунда! Настоящим лицом человека являются те представления, те образы, которые он в нас вызывает. Так, портрет полковника – это синее с золотом поле, перечеркнутое пятью огромными галунами, лошадь – в одном углу, кресты – в другом. Портрет промышленного магната – заводская труба и кулак на столе. Теперь-то понимаешь, Пьер Душ, что ты способен подарить миру? Возьмешься ли ты написать за месяц два десятка идео-аналитических портретов?

– Да за один час, – с грустной улыбкой отвечал тот. – Но знаешь, что самое печальное, Глэз, будь я другим человеком, твоя задумка удалась бы.

– Попробуем?

– Да не мое это – нести всякую чушь.

– В таком случае, старина, каждый раз, как у тебя попросят разъяснений, ты станешь неторопливо раскуривать трубку, выпустишь облако дыма в лицо задающего вопрос и произнесешь простые слова: «А приходилось ли вам когда-нибудь наблюдать за тем, как течет река?»

– И что это означает?

– Да ничего, – последовало в ответ. – Зато им откроется в этом нечто такое… А уж когда они до всего докопаются, все разложат по полочкам, тебя самого превознесут до небес, тут-то мы им все и откроем и насладимся их смущением.

Два месяца спустя триумфально завершался вернисаж выставки Душа. Надушенная, ликующая красавица Косневская не отходила от своего великого человека.

– Ах, сколько чувства! Ах, какая пастозность! Ах, какая концептуальность! – певуче тянула она. – И как это вы, мой дорогой, пришли к этому поразительному методу обобщения?

Художник выдержал паузу, раскурил трубку, выпустил облако дыма и произнес:

– А приходилось ли вам когда-нибудь наблюдать за тем, как течет река?

Губы прекрасной польки обещающе дрогнули.

Молодой блестящий критик Струнский в пальто с воротником из кроличьего меха стоял в самой гуще приглашенных на вернисаж и восклицал:

– Великолепно! Неподражаемо! Но скажите, Душ, как, откуда подобное откровение? Не из моих ли статей?

Пьер Душ, выждав, выпустил в него победную струю дыма и произнес:

– А приходилось ли вам когда-нибудь наблюдать за тем, как течет река?

– Потрясающе! Потрясающе! – одобрительно закивал тот.

В эту минуту знаменитый торговец картинами, осмотрев выставленные полотна, остановился перед художником, схватил его за рукав и потащил в угол.

– Душ, дружище, а вы хитрец, – начал он. – Это можно запустить. Оставьте за мной ваши творения. Не меняйте манеру письма, пока я вам не скажу, что можно это делать, и я стану покупать у вас по пятьдесят полотен в год… Идет?

Душ загадочно затянулся.

Мастерская понемногу опустела. Поль-Эмиль Глэз закрыл дверь за последним посетителем. С лестницы доносился, постепенно стихая, восторженный гул голосов. Оставшись наедине с художником, романист с радостным видом засунул руки в карманы.

– Ну что, старик! Как мы их, а? Слышал, что нес этот молокосос с кроличьим воротником? А красавица полька? А три хорошенькие барышни, что твердили, как завороженные: «Так ново! Так ново!» Ах, Пьер Душ, я знал, что человеческая глупость бездонна, но это превзошло все мои ожидания, – он зашелся в приступе смеха.

Художник нахмурился и, глядя на сотрясающегося в конвульсивном смехе писателя, вдруг выпалил:

– Дурак!

– Дурак? – разозлился писатель. – Да мне только что удалось провернуть самую изощренную проделку со времен Биксиу…[29]

Художник самодовольно оглядел два десятка аналитических портретов и проговорил с силой, которую способна дать лишь убежденность в собственной правоте:

– Да, Глэз, ты самый настоящий дурак. В этой живописи что-то есть…

Писатель оторопело воззрился на своего друга.

– Ну и дела! Душ, вспомни, кто подсказал тебе обзавестись этой новой манерой?

И тогда Пьер Душ, выдержав паузу, выпустил из носа густую струю дыма и ответил:

– А приходилось ли тебе когда-нибудь наблюдать за тем, как течет река?

Миррина[30]

Творчеством Кристиана Менетрие восхищались лучшие писатели нашего поколения. Правда, было у него и немало врагов, отчасти потому, что где успех – там и враги, отчасти потому, что к Менетрие признание пришло поздно, и к этому времени его собратья по перу и критики уже привыкли видеть в нем поэта для избранных, который вызывает уважение, но не способен стать баловнем публики, а стало быть, восхищаться его произведениями было и благородно, и безопасно. Начало карьеры Менетрие положила его жена Клер, женщина честолюбивая, пылкая и деятельная, убедившая в 1927 году композитора Жан-Франсуа Монтеля сочинить музыку к лирической драме мужа «Мерлин и Вивиана». Но окончательным превращением Кристиана в автора сценичных и не сходящих с подмостков пьес мы обязаны актеру Леону Лорану. История эта почти никому не известна и, на мой взгляд, заслуживает внимания, потому что проливает свет на некоторые мало-изученные стороны творческого процесса.

Леон Лоран, сыгравший такую благотворную роль в возрождении французского театра между двумя войнами, на первый взгляд меньше всего напоминал «комедианта». Совершенно чуждый самовлюбленности, всегда готовый бескорыстно содействовать успеху любого шедевра, он в буквальном смысле слова был жрецом театрального искусства и при этом отличался редкой образованностью. Все, что он любил в искусстве, было действительно достойно любви, но мало этого: он знал и понимал самые сложные и непопулярные произведения. Создав свою собственную труппу, он не побоялся поставить эсхиловского «Прометея», «Вакханок» Еврипида и шекспировскую «Бурю». Его Просперо и Ариэль в исполнении Элен Мессьер запечатлелись в душе многих из нас среди самых возвышенных воспоминаний. Как актер и постановщик, Лоран вдохнул новую жизнь в произведения Мольера, Мюссе и Мариво в ту пору, когда погруженный в спячку театр «Комеди Франсез» еще только ждал появления Эдуара Бурде, которому суждено было его пробудить. Наконец, среди наших современных писателей Лоран сумел найти тех, кто был достоин продолжать прекрасную традицию поэтического театра. Французская драматургия обязана ему школой и целой плеядой авторов.

Я уже сказал, что с первого взгляда Лорана трудно было принять за актера. В самом деле – его интонация, манеры, речь скорее вызывали представление об учителе или о враче. Но такое впечатление сохранялось недолго. Стоило вам в течение пяти минут понаблюдать его игру на сцене, и вы тотчас убеждались, что перед вами – великий актер, наделенный поразительным даром перевоплощения и способный с равным успехом быть величавым Августом в «Цинне», трагикомическим Базилем в «Севильском цирюльнике» или потешать зрителей в роли аббата из комедии «Не надо биться об заклад».

Кристиан Менетрие восхищался Лораном, не пропускал ни одной премьеры с его участием, но, по всей вероятности, между писателем и актером никогда не завязалось бы личного знакомства, так как оба были застенчивы, не вмешайся в это дело Клер Менетрие. Клер разделяла восторженное отношение мужа к Леону Лорану; она мечтала, чтобы Кристиан писал для театра, и при этом прекрасно понимала, что толкнуть его на эту стезю может только по-настоящему культурный актер. Поэтому она решила во что бы то ни стало ввести Леона в круг их интимных друзей, и ей это удалось. Клер все еще была красавицей с матовой кожей и аквамариновыми глазами, а Лоран никогда не мог устоять перед женской красотой. Вдобавок с той минуты, как знакомство состоялось, мужчины не могли наговориться о театре. У Кристиана было множество различных идей на этот счет, и большинство из них совпадало со взглядами знаменитого актера.

– Величайшее заблуждение реалистов, – говорил Кристиан, – в том, что они на сцене рабски копируют повседневную речь… А зритель как раз ищет в театре совсем другое… Нельзя забывать, что драма родилась из обряда, что шествия, выходы и хоры занимали в ней громадное место… Да и в комедии тоже… Нам твердят, что Мольер-де прислушивался к языку крючников Моста менял… Что же, возможно, пожалуй, даже бесспорно, однако он прислушивался к этому языку, чтобы потом его стилизовать.

– Вы правы, – отвечал Леон Лоран. – Вы совершенно правы. Вот почему мне и хочется, Менетрие, чтобы вы писали для театра… Ваши лирические тирады, ваши изысканные образы… Вопреки поверхностному впечатлению они великолепный материал для актеров. Возьмите же на себя роль скульптора. Мы оживим ваши статуи.

Лоран говорил короткими фразами, которым его прекрасный голос придавал глубокую выразительность.

– Да ведь я и так пишу для театра, – отвечал Кристиан.

– Нет, дорогой! Нет!.. Вы пишете поэмы-диалоги, это театр в кресле у камина, но вы ни разу не дерзнули предстать перед публикой.

– Мои пьесы не ставят.

– Скажите лучше, что вы никогда не стремились к тому, чтобы их ставили… Вы никогда не считались с законами сцены. А ведь без этого нет театра… Напишите пьесу для меня… Да, мой друг, лично для меня… Тогда вы увидите, что такое репетиция… А это лучшая школа… Понимаете, вы еще не избавились – на мой взгляд, это ваш единственный недостаток – от некоторой ходульности символизма… Так вот, стоит вам услышать ваш текст со сцены, и вы сами заметите все ваши промахи. Театральные подмостки для драматурга – то же самое, что для оратора пластинка с записью его голоса. Он слышит свои недостатки и исправляет их.

– Вот эти самые слова я твержу Кристиану с утра до вечера, – сказала Клер. – Он создан для театра.

– Не знаю, – сказал Кристиан.

– Ну что вам стоит попробовать… Я вам повторяю: напишите пьесу для меня.

– На какой сюжет?

– Да их у вас сотни, – сказал Леон Лоран. – Боже мой, ведь каждый раз, как мы встречаемся, вы излагаете мне первый акт какой-нибудь пьесы, почти всегда блестящий. Сюжет! Да вам надо только сесть за стол и записать то, что вы мне уже рассказывали… И вообще это проще простого. Я с закрытыми глазами возьму любую пьесу, какую вы мне принесете.

Кристиан на мгновение задумался.

– Пожалуй, у меня есть одна идея, – сказал он. – Вы знаете, как меня сейчас волнует угроза войны, как я пытаюсь, к сожалению тщетно, привлечь внимание французов к откровенным планам безумцев, правящих Германией…

– Я читал ваши статьи в «Фигаро», – сказал Леон Лоран. – Они красноречивы и полезны. Но только, вы сами знаете, слишком современная пьеса…

– Да нет же, я вовсе не собираюсь предлагать вам пьесу из современной жизни. Я хотел бы перенести действие совсем в другую эпоху. Помните, как вели себя афиняне, когда Филипп Македонский требовал жизненного пространства и завоевывал одно за другим маленькие греческие государства? «Берегитесь, – твердил афинянам Демосфен. – Берегитесь! Если вы не придете на помощь Чехословакии, вам тоже не избежать гибели». Но афиняне были доверчивы, легкомысленны, а у Филиппа была пятая колонна… Демосфен потерпел поражение… А потом в один прекрасный день настал черед Афин… Это будет второй акт.

– Великолепно! – с увлечением воскликнул Леон Лоран. – Чудесно. Вот вам и сюжет! А теперь не откладывайте в долгий ящик и за работу!

– Погодите, – сказал Кристиан. – Мне надо еще кое-что перечитать. Но я уже представляю, каким вы будете блистательным Демосфеном. Ведь вы, конечно, возьмете роль Демосфена?

– Еще бы!

Восхищенная Клер до пяти часов утра упивалась их спорами о будущей пьесе. Когда Лоран и Менетрие расстались, основные сцены были уже намечены. Кристиан даже придумал финальную реплику. После множества перипетий внезапная смерть Филиппа кажется чудом, которое спасет Афины. Но Демосфен не верит ни в длительность чудес, ни в то, что афинян может спасти что-нибудь иное, кроме их собственной воли, мужества и стойкости. «Да, – говорит он, – я слышу… Филипп умер… Но как зовут сына Филиппа?» И чей-то голос отвечает: «Александр!»

– Превосходно! – воскликнул Леон Лоран. – Превосходно! Я уже представляю, как я это скажу… Менетрие! Если вы не закончите пьесу в течение месяца, вы недостойны театра.

Через месяц пьеса была завершена. Теперь мы знаем, что она оправдала все надежды Клер и Лорана. Но когда после читки пьесы в театре, ставшей подлинным триумфом автора, Лоран явился к нему, чтобы договориться о распределении ролей, сроках постановки и репетициях, вид у актера был озабоченный и смущенный. Кристиану, болезненно мнительному, как все художники, когда дело касается их творений, показалось, что Лоран не вполне удовлетворен.

– Нет, – сказал он жене после того, как Леон Лоран ушел. – Нет, что-то его не устраивает… Но что?… Он мне не сказал… Ничего не сказал… Но что-то неуловимое… Я не стану утверждать, что пьеса ему не нравится… Наоборот, он опять говорил о своей роли и о сцене в ареопаге с увлечением, в искренности которого невозможно усомниться… Но у него какая-то задняя мысль… В чем дело? Не понимаю…

Клер улыбнулась.

– Кристиан, – сказала она. – Вы – великий писатель, и я от всей души восхищаюсь вами. Но вы трогательно наивны во всем, что касается самых простых человеческих отношений. Поверьте мне, даже не видя Лорана, я совершенно твердо знаю, что произошло.

– Что же?

– Вернее сказать – чего не произошло. Чего не хватает… А не хватает в вашей пьесе, дорогой, роли для Элен Мессьер… Признайтесь по справедливости, что я вас об этом предупреждала.

Кристиан раздраженно возразил:

– А какая тут могла быть роль для Мессьер? Она прелестная комедийная актриса, ей отлично удаются образы Мюссе и Мариво, но что ей, скажите на милость, делать в политической трагедии?

– Ах, любовь моя, вы смешиваете совершенно разные проблемы! Речь идет совсем не о том, что Элен будет делать в политической трагедии. Все гораздо проще – речь идет о том, что сделать, чтобы Леон Лоран жил в добром согласии со своей любовницей.

– Элен Мессьер – любовница Леона Лорана?

– Вы свалились с луны, дорогой? Они живут вместе вот уже четыре года.

– Откуда я мог это знать? И при чем здесь моя пьеса? Так вы думаете, что Лорану хочется…

– Я не думаю, Кристиан, я твердо знаю, что Лоран хочет и, если вы его к этому вынудите, потребует роли для Мессьер. Замечу, кстати, что, по-моему, не так уж трудно доставить ему это удовольствие… Почему бы вам не добавить одно действующее лицо…

– Ни за что! Это разрушит всю композицию моей пьесы…

– Дело ваше, Кристиан… Но мы еще вернемся к этой теме…

Они и в самом деле вернулись к этой теме, когда Леон Лоран, который становился все более озабоченным и хмурым, начал говорить о трудностях постановки, о прежних обязательствах театра, о предстоящих гастролях. Кристиан, которому с тех пор, как он закончил пьесу, не терпелось увидеть ее на сцене, тоже стал раздражительным и мрачным.

– Друг мой, – сказала ему Клер, – оставьте меня как-нибудь наедине с Лораном. Мне он решится высказать все, что у него на душе, и я обещаю вам все уладить… Разумеется, с условием, что вы напишете женскую роль.

– Да как же я ее напишу? Не могу же я переделывать пьесу, которую я имею смелость считать произведением искусства, по прихоти…

– Ох, Кристиан, ведь это же легче легкого, да еще при вашей богатой фантазии… Ну вот хотя бы во втором акте, когда македонцы организуют в Афинах пятую колонну, почему бы им не прибегнуть к услугам умной куртизанки, подруги влиятельных афинян, банкиров и государственных деятелей… Вот вам готовый персонаж – и, кстати сказать, вполне правдоподобный.

– Гм, пожалуй… И при этом можно… А знаете, вы правы, очень интересно показать секретные методы пропаганды, старые как мир…

Клер знала, что каждое семя, брошенное в воображение Кристиана, обязательно даст росток. Теперь она взялась за Лорана и тут тоже одержала полную победу.

– Ах, что за чудесная мысль! – с облегчением сказал Лоран. – Понимаете, я не смел заговорить об этом с вашим мужем – к нему невозможно подступиться, когда речь идет о его произведениях, – но публика очень плохо принимает пьесы без женщин… Даже Шекспир в «Юлии Цезаре»… Да и Корнель ввел в драму Горациев фигуру Сабины, а Расин Арисию в миф о Федре… И потом, мадам, вам я признаюсь откровенно: я бы не хотел ставить пьесу, где у Элен не будет роли… Не хотел бы… Понимаете, она молода, она привязана ко мне, но она любит танцевать, как огня боится одиночества… Если я буду каждый вечер занят в театре, она станет проводить время с другими мужчинами, и, сознаюсь вам, я потеряю покой… Но если ваш муж напишет для нее маленькую роль, все уладится… Через неделю мы начнем репетировать…

Так родился образ Миррины. Создавая ее, Кристиан вспоминал одновременно и некоторых героинь Аристофана, женщин остроумных и циничных, и кокеток Мариво, играя которых Элен Мессьер стяжала первые лавры. Из этого парадоксального сочетания, к удивлению самого автора, родился оригинальный и пленительный образ. «На редкость выигрышная роль», – говорил Лоран.

Клер пригласила Элен Мессьер к обеду, чтобы Менетрие мог прочитать ей новый вариант пьесы. Элен была прелестная крошечная женщина с длинными опущенными ресницами, осторожная и вкрадчивая, как кошечка. Говорила она мало, но ни разу не сказала глупости. Кристиану она понравилась.

– Эта отнюдь не наивная инженю прямо создана для роли коварной предательницы.

– Уж не слишком ли она вам нравится, Кристиан?

– О нет! А потом, разве она не любит Лорана? Он не только ее любовник, он ее создал. Она – творение его рук. Не будь Лорана, чего бы она стоила?

– Вы думаете, Кристиан, сознание того, что она многим ему обязана, подогревает ее нежные чувства? А вот мне, закоренелой женоненавистнице, сдается, что она скорее затаила против него неосознанную досаду… Впрочем, какое нам до этого дело? Роль ей понравилась, значит, все идет как по маслу.

Все и впрямь шло как по маслу в течение недели. Но потом Лоран снова помрачнел.

– Что с ним такое? – спросил Кристиан.

– На этот раз не знаю, – ответила Клер. – Но узнаю…

Лоран и в самом деле не заставил себя долго просить и поведал Клер свои тревоги.

– Ну так вот: роль прелестна, и Элен в восторге… Но… Понимаете, мы живем под одной крышей, и когда надо ехать в театр, берем одно такси… Какой смысл ехать врозь?… Но если Элен появляется на сцене только во втором акте, что она станет делать целый час в своей уборной? Либо она будет скучать, а этого она совершенно не выносит, либо станет принимать поклонников… А уж я себя знаю… это отзовется на моей игре. Не говоря о моем сердце… Конечно, Кристиану Менетрие нет дела до моего сердца, но зато моя игра…

– Короче говоря, – сказала Клер, – вы хотите, чтобы Миррина появлялась на сцене в первом акте?

– Мадам, от вас ничего не скроешь.

Когда Клер передала мужу это новое требование, он сначала пришел в негодование: «Ни одному писателю не приходилось работать в таких условиях!»

Но Клер отлично знала характер Кристиана; прежде всего следовало успокоить его совесть.

– Кристиан, все драматурги работали именно в таких условиях… Вы отлично знаете, что Шекспиру приходилось считаться с внешностью своих актеров, а Расин писал для Шанмеле. Об этом свидетельствует мадам де Севинье.

– Она ненавидела Расина.

– Но она хорошо его знала.

Миррина появилась в первом акте. Надо ли говорить, что проблема такси, связанная с прибытием артистов в театр, вставала со всей остротой и после спектакля и что в последнем варианте пьесы Миррине пришлось участвовать и в третьем акте. Тут снова не обошлось без вмешательства Клер.

– В самом деле, Кристиан, почему бы этой Миррине не стать после поражения добродетельной патриоткой? Пусть она уйдет в маки, станет любовницей Демосфена.

– Право, Клер, вздумай я следовать вашим советам, я скоро дойду до голливудских сусальностей… Хватит, больше я не добавлю ни строчки.

– Я не вижу ничего пошлого и неправдоподобного в том, что легкомысленная женщина любит родину. В жизни такие случаи бывают сплошь и рядом. Кастильоне пленила Наполеона III своей страстной мечтой объединить Италию… Только преображение Миррины надо подать изящно и неожиданно… Но вы в таких сценах не знаете соперников… Ну а насчет связи с Демосфеном я, конечно, пошутила…

– А почему пошутили? Очень многие деятели французской революции…

Успокоенная Клер поспешила утешить Лорана, и роль Миррины, разросшаяся и обогащенная, стала одной из главных ролей пьесы.

Наступил день «генеральной». Это был триумф. «Весь Париж, как Лоран, восхищался Мирриной». Зрители, которые в душе разделяли политические опасения Менетрие и подсознательно тосковали по национальной драматургии в духе эсхиловых «Персов», устроили овацию автору. Критики хвалили писателя за то, что он с таким мастерством осовременил античный сюжет, ни разу не впав в пародию. Даже Фабер, всегда очень придирчивый к своим собратьям, сказал Клер за кулисами несколько любезных слов.

– Вы приложили свою лапку к этой Миррине, прелестная смуглянка, – заметил он с брюзгливым добродушием. – Спору нет – это истая женщина, женщина до мозга костей. Ваш праведный супруг без вашей помощи никогда не додумался бы до такого образа… Признайтесь, Кристиан мало что смыслит в женщинах!..

– Очень рада, что вам нравится Миррина, – сказала Клер. – Но я тут ни при чем.

На другой день Робер Кам в своей рецензии говорил только о Миррине. «Отныне, – утверждал он, – имя Миррины станет таким же нарицательным, как имена Агнесы или Селимены». Клер, через плечо мужа с восторгом читавшая статью, не удержалась и пробормотала:

– Подумать только, не будь этой истории с такси, Миррина никогда не увидела бы света.

Остальное принадлежит истории литературы. Как известно, «Филипп» был переведен на многие языки и положил начало новому французскому театру. Но зато вряд ли кто знает, что в прошлом году, когда Элен Мессьер, бросив Лорана, вышла замуж за голливудского режиссера, великий артист обратился к вдове Кристиана Менетрие, Клер, наследнице авторских прав покойного драматурга, с просьбой вычеркнуть роль Миррины.

– Ведь мы-то с вами знаем, – сказал он, – что эта роль появилась в пьесе случайно, в первом варианте ее не было. Почему бы нам не восстановить старый вариант?… Это вернуло бы роли Демосфена аскетическую суровость, которая, признаться, мне гораздо больше по сердцу… Кстати, тогда не придется искать новую актрису на роль Миррины… А обойдясь без премьерши, мы сэкономим на ее жалованье.

Однако Клер мягко, но решительно отклонила его просьбу.

– Уверяю вас, Лоран, вы без труда создадите новую Миррину. Вам это хорошо удается… А я не хочу никаких переделок в пьесе моего мужа. Не следует разъединять то, что соединил Кристиан…

И Миррина, дитя необходимости и вдохновения, продолжала свое триумфальное шествие по сценам мира.

Проклятие Золотого тельца[31]

Войдя в нью-йоркский ресторан «Золотая змея», где я был завсегдатаем, я сразу заметил за первым столиком маленького старичка, перед которым лежал большой кровавый бифштекс. По правде говоря, вначале мое внимание привлекло свежее мясо, которое в эти годы было редкостью, но потом меня заинтересовал и сам старик с печальным, тонким лицом. Я сразу почувствовал, что встречал его прежде, не то в Париже, не то где-то еще. Усевшись за столик, я подозвал хозяина, расторопного и ловкого уроженца Перигора, который сумел превратить этот маленький тесный подвальчик в приют гурманов.

– Скажите-ка, господин Робер, кто этот посетитель, который сидит справа от двери? Ведь он француз?

– Который? Тот, что сидит один за столиком? Это господин Борак. Он бывает у нас ежедневно.

– Борак? Промышленник? Ну, конечно же, теперь и я узнаю. Но прежде я его ни разу у вас не видел.

– Он обычно приходит раньше всех. Он любит одиночество.

Хозяин наклонился к моему столику и добавил, понизив голос:

– Чудаки они какие-то, он и его жена… Право слово, чудаки. Вот видите, сейчас он завтракает один. А приходите сегодня вечером в семь часов, и вы застанете его жену – она будет обедать тоже одна. Можно подумать, что им тошно глядеть друг на друга. А на самом деле живут душа в душу… Они снимают номер в отеле «Дельмонико»… Понять я их не могу. Загадка, да и только…

– Хозяин! – окликнул гарсон. – Счет на пятнадцатый столик.

Господин Робер отошел, а я продолжал думать о странной чете. Борак…

Ну конечно, я был с ним знаком в Париже. В те годы, между двумя мировыми войнами, он постоянно бывал у драматурга Фабера, который испытывал к нему необъяснимое тяготение; видимо, их объединяла общая мания – надежное помещение капитала и страх потерять нажитые деньги. Борак… Ему, должно быть, теперь лет восемьдесят. Я вспомнил, что около 1923 года он удалился от дел, сколотив капиталец в несколько миллионов. В ту пору его приводило в отчаяние падение франка.

– Безобразие! – возмущался он. – Я сорок лет трудился в поте лица, чтобы кончить дни в нищете. Мало того, что моя рента и облигации больше гроша ломаного не стоят, акции промышленных предприятий тоже перестали подниматься. Деньги тают на глазах. Что будет с нами на старости лет?

– Берите пример с меня, – советовал ему Фабер. – Я обратил все свои деньги в фунты… Это вполне надежная валюта.

Когда года три-четыре спустя я вновь увидел обоих приятелей, они были в смятении. Борак последовал совету Фабера, но после этого Пуанкаре удалось поднять курс франка, и фунт сильно упал. Теперь Борак думал только о том, как уклониться от подоходного налога, который в ту пору начал расти.

– Какой вы ребенок, – твердил ему Фабер. – Послушайте меня… На свете есть одна-единственная незыблемая ценность – золото… Приобрети вы в 1918 году золотые слитки, у вас не оказалось бы явных доходов, никто не облагал бы вас налогами, и были бы вы теперь куда богаче… Обратите все ваши ценности в золото и спите себе спокойно.

Супруги Борак послушались Фабера. Они купили золото, абонировали сейф в банке и время от времени, млея от восторга, наведывались в этот финансовый храм поклониться своему идолу. Потом я лет на десять потерял их из виду. Встретил я их уже в 1937 году – у торговца картинами в Фобур-Сент-Оноре. Борак держался с грустным достоинством, мадам Борак, маленькая, чистенькая старушка в черном шелковом платье с жабо из кружев, казалась наивной и непосредственной. Борак, конфузясь, попросил у меня совета:

– Вы, дорогой друг, сами человек искусства. Как, по-вашему, можно еще надеяться на то, что импрессионисты снова поднимутся в цене? Не знаете?… Многие считают это возможным, но ведь их полотна и без того уже сильно подорожали… Эх, приобрести бы мне импрессионистов в начале века… А еще лучше было бы, конечно, узнать наперед, какая школа войдет в моду, и скупить сейчас картины за бесценок. Да вот беда: заранее никто ни за что не может поручиться… Ну и времена! Даже эксперты тут бессильны! Поверите ли, мой дорогой, я их спрашиваю: «На что в ближайшее время поднимутся цены?» А они колеблются, запинаются. Один говорит: на Утрилло, другой – на Пикассо… Но все это слишком уж известные имена.

– Ну а ваше золото? – спросил я его.

– Оно у меня… у меня… Я приобрел еще много новых слитков… Но правительство поговаривает о реквизиции золота, о том, чтобы вскрыть сейфы… Подумать страшно… Я знаю, вы скажете, что самое умное перевести все за границу… Так-то оно так… Но куда? Британское правительство действует так же круто, как наше… Голландия и Швейцария в случае войны подвергаются слишком большой опасности… Остаются Соединенные Штаты, но с тех пор, как там Рузвельт, доллар тоже… И потом придется переехать туда на жительство, чтобы в один прекрасный день мы не оказались отрезанными от наших капиталов…

Не помню уж, что я ему тогда ответил. Меня начала раздражать эта чета, не интересующаяся ничем, кроме своей кубышки, когда вокруг рушилась цивилизация. У выхода из галереи я простился с ними и долго глядел, как эти две благовоспитанные и зловещие фигурки в черном удаляются осторожными мелкими шажками. И вот теперь я встретил Борака в «Золотой змее» на Лексингтон-авеню. Где их застигла война? Каким ветром занесло в Нью-Йорк? Любопытство меня одолело, и, когда Борак поднялся со своего места, я подошел к нему и назвал свое имя.

– О, еще бы, конечно, помню, – сказал он. – Как я рад видеть вас, дорогой мой! Надеюсь, вы окажете нам честь и зайдете на чашку чая. Мы живем в отеле «Дельмонико». Жена будет счастлива… Мы здесь очень скучаем, ведь ни она, ни я не знаем английского…

– И вы постоянно живете в Америке?

– У нас нет другого выхода, – ответил он. – Приходите, я вам все объясню. Завтра к пяти часам.

Я принял приглашение и явился точно в назначенное время. Мадам Борак была в том же черном шелковом платье с белым кружевным жабо, что и в 1923 году, и с великолепными жемчугами на шее. Она показалась мне очень удрученной.

– Мне так скучно, – пожаловалась она. – Мы заперты в этих двух комнатах, поблизости ни одной знакомой души… Вот уж не думала я, что придется доживать свой век в изгнании.

– Но кто же вас принуждает к этому, мадам? – спросил я. – Насколько мне известно, у вас нет особых личных причин бояться немцев. То есть я, конечно, понимаю, что вы не хотели жить под их властью, но пойти на добровольное изгнание, уехать в страну, языка которой вы не знаете…

– Что вы, немцы тут ни при чем, – сказала она. – Мы приехали сюда задолго до войны.

Ее муж встал, открыл дверь в коридор и, убедившись, что нас никто не подслушивает, запер ее на ключ, возвратился и шепотом сказал:

– Я вам все объясню. Я уверен, что на вашу скромность можно положиться, а дружеский совет пришелся бы нам как нельзя кстати. У меня здесь, правда, есть свой адвокат, но вы меня лучше поймете… Видите ли… Не знаю, помните ли вы, что после прихода к власти Народного фронта мы сочли опасным хранить золото во французском банке и нашли тайный надежный способ переправить его в Соединенные Штаты. Само собой разумеется, мы и сами решили сюда перебраться. Не могли же мы бросить свое золото на произвол судьбы… Словом, тут и объяснять нечего… Однако в 1938 году мы обратили золото в бумажные доллары. Мы считали (и оказались правы), что в Америке девальвации больше не будет, да вдобавок кое-кто из осведомленных людей сообщил нам, что новые геологические изыскания русских понизят курс золота… Тут-то и возник вопрос: как хранить наши деньги? Открыть счет в банке? Обратить их в ценные бумаги? В акции?… Если бы мы купили американские ценные бумаги, пришлось бы платить подоходный налог, а он здесь очень велик… Поэтому мы все оставили в бумажных долларах.

Я, не выдержав, перебил его:

– Стало быть, для того чтобы не платить пятидесятипроцентного налога, вы добровольно обложили себя налогом стопроцентным?

– Тут были и другие причины, – продолжал он еще более таинственным тоном. – Мы чувствовали, что приближается война, и боялись, как бы правительство не заморозило банковские счета и не вскрыло сейфы, тем более что у нас нет американского гражданства… Вот мы и решили всегда хранить наши деньги при себе.

– То есть как «при себе»? – воскликнул я. – Здесь, в отеле?

Оба кивнули головой, изобразив какое-то подобие улыбки, и обменялись взглядом, полным лукавого самодовольства.

– Да, – продолжал он еле слышно. – Здесь, в отеле. Мы сложили все – и доллары, и немного золота – в большой чемодан. Он здесь, в нашей спальне.

Борак встал, открыл дверь в смежную комнату и, подведя меня к порогу, показал ничем не примечательный с виду черный чемодан.

– Вот он, – шепнул Борак и почти благоговейно прикрыл дверь.

– А вы не боитесь, что кто-нибудь проведает об этом чемодане с сокровищами? Подумайте, какой соблазн для воров!

– Нет, – сказал он. – Во-первых, о чемодане не знает никто, кроме нашего адвоката… и вас, а вам я всецело доверяю… Нет уж, поверьте мне, мы все обдумали. Чемодан никогда не привлекает такого внимания, как, скажем, кофр. Никому не придет в голову, что в нем хранится целое состояние. Да вдобавок мы оба сторожим эту комнату и днем и ночью.

– И вы никогда не выходите?

– Вместе никогда! У нас есть револьвер, мы держим его в ящике комода, по соседству с чемоданом, и один из нас всегда дежурит в номере… Я хожу завтракать во французский ресторан, где мы с вами встретились. Жена там обедает. И чемодан никогда не остается без присмотра. Понимаете?

– Нет, дорогой господин Борак, не понимаю, не могу понять, ради чего вы обрекли себя на эту жалкую жизнь, на это мучительное затворничество… Налоги? Да черт с ними! Разве ваших денег не хватит вам с лихвой до конца жизни?

– Не в этом дело, – ответил он. – Не хочу я отдавать другим то, что нажил с таким трудом.

Я попытался переменить тему разговора. Борак был человек образованный, он знал историю; я попробовал было напомнить ему о коллекции автографов, которую он когда-то собирал, но его жена, еще сильнее мужа одержимая навязчивой идеей, вновь вернулась к единственному волновавшему ее предмету.

– Я боюсь одного человека, – шепотом сказала она. – Это немец, метрдотель, который приносит нам в номер утренний завтрак. Он иногда так поглядывает на эту дверь, что внушает мне подозрение. Правда, в эти часы мы оба бываем дома, поэтому я надеюсь, что опасность не так уж велика.

Другой их заботой была собака. Красивый пудель, на редкость смышленый, всегда лежал в углу гостиной, но трижды в день его надо было выводить гулять. Эту обязанность супруги также выполняли по очереди. Я ушел от них вне себя: меня бесило упорство этих маньяков, и в то же время их одержимость чем-то притягивала меня.

С тех пор я часто уходил со службы пораньше, чтобы ровно в семь часов попасть в «Золотую змею». Тут я подсаживался к столику мадам Борак. Она была словоохотливее мужа и более простодушно поверяла мне свои тревоги и планы.

– Эжен – человек редкого ума, – сказала она мне однажды вечером. – Он всегда все предусматривает. Нынче ночью ему пришло в голову: а что, если они вдруг возьмут да прикажут обменять деньги для борьбы с тезаврацией? Как тогда быть? Ведь нам придется предъявить наши доллары.

– Ну и что за беда?

– Очень даже большая беда, – ответила мадам Борак. – Ведь в 1943 году, когда американское казначейство объявило перепись имущества эмигрантов, мы ничего не предъявили… А теперь у нас могут быть серьезные неприятности… Но у Эжена зародился новый план. Говорят, что в некоторых республиках Южной Америки вообще нет подоходного налога. Если бы нам удалось переправить туда наши деньги…

– Но как же их переправить без предъявления на таможне?

– Эжен считает, что сначала надо принять гражданство той страны, куда мы решим переселиться. Если мы станем, например, уругвайцами, то по закону сможем перевезти деньги.

Идея эта так меня восхитила, что на другой день я пришел в ресторан к завтраку. Борак всегда радовался моему приходу.

– Милости прошу, – приветствовал он меня. – Вы пришли как нельзя более кстати: мне нужно навести у вас кое-какие справки. Не знаете ли вы, какие формальности необходимы, чтобы стать гражданином Венесуэлы?

– Ей-богу, не знаю, – сказал я.

– А Колумбии?

– Понятия не имею. Лучше всего обратитесь в консульства этих государств.

– В консульства! Да вы с ума сошли!.. Чтобы привлечь внимание?

Он с отвращением отодвинул тарелку с жареным цыпленком и вздохнул:

– Что за времена! Подумать только, что, родись мы в 1830 году, мы прожили бы свою жизнь спокойно, не зная налоговой инквизиции и не боясь, что нас ограбят! А нынче что ни страна – то разбойник с большой дороги… Даже Англия… Я там припрятал несколько картин и гобеленов и теперь хотел их перевезти сюда. Знаете, чего они от меня потребовали? Платы за право вывоза в размере ста процентов стоимости, а ведь это равносильно конфискации. Ну прямо грабеж среди бела дня, настоящий грабеж…

Вскоре после этого мне пришлось уехать по делам в Калифорнию, так и не узнав, кем в конце концов стали Бораки – уругвайцами, венесуэльцами или колумбийцами. Вернувшись через год в Нью-Йорк, я спросил о них хозяина «Золотой змеи» господина Робера.

– Как поживают Бораки? По-прежнему ходят к вам?

– Что вы, – ответил он. – Разве вы не знаете? Она в прошлом месяце умерла, кажется, от разрыва сердца, и с того дня я не видел мужа. Должно быть, захворал с горя.

Но я подумал, что причина исчезновения Борака совсем в другом. Я написал старику несколько слов, выразив ему соболезнование, и попросил разрешения его навестить. На другой день он позвонил мне по телефону и пригласил зайти. Он осунулся, побледнел, губы стали совсем бескровные, голос еле слышен.

– Я только вчера узнал о постигшем вас несчастье, – сказал я, – не могу ли я быть вам чем-нибудь полезен, ведь я догадываюсь, что ваша горестная утрата, помимо всего прочего, донельзя усложнила вашу жизнь.

– Нет, нет, нисколько… – ответил он. – Я просто решил больше не отлучаться из дому… Другого выхода у меня нет. Оставить чемодан я боюсь, а доверить мне его некому… Поэтому я распорядился, чтобы еду мне приносили сюда, прямо в комнату.

– Но ведь вам, наверное, в тягость такое полное затворничество?

– Нет, нет, ничуть… Ко всему привыкаешь… Я гляжу из окна на прохожих, на машины… И потом, знаете, при этом образе жизни я наконец изведал чувство полной безопасности… Прежде я, бывало, выходил завтракать и целый час не знал покоя: все думал, не случилось ли чего в мое отсутствие… Конечно, дома оставалась моя бедная жена, но я представить себе не мог, как она справится с револьвером, особенно при ее больном сердце… А теперь я держу дверь приоткрытой, и чемодан всегда у меня на глазах… Стало быть, все, чем я дорожу, всегда со мной… А это вознаграждает меня за многие лишения… Вот только Фердинанда жалко.

Пудель, услышав свое имя, подошел и, усевшись у ног хозяина, бросил на него вопросительный взгляд.

– Вот видите, сам я теперь не могу его выводить, но зато я нанял рассыльного – bell-boy, как их здесь называют… Не пойму, почему они не могут называть их «рассыльными», как все люди? Ей-богу, они меня с ума сведут своим английским! Так вот, я нанял мальчишку, и тот за небольшую плату выводит Фердинанда на прогулку… Стало быть, и эта проблема решена… Очень вам признателен, мой друг, за вашу готовность помочь мне, но мне ничего не надо, спасибо.

– А в Южную Америку вы раздумали ехать?

– Конечно, друг мой, конечно… Что мне там теперь делать? Вашингтон больше не говорит об обмене денег, а в мои годы…

Он и в самом деле сильно постарел, а образ жизни, который он вел, вряд ли шел ему на пользу. Румянец исчез с его щек, и говорил он с трудом.

«Можно ли вообще причислить его к живым?» – подумал я.

Убедившись, что ничем не могу ему помочь, я откланялся. Я решил изредка навещать его, но через несколько дней, раскрыв «Нью-Йорк таймс», сразу обратил внимание на заголовок: «Смерть французского эмигранта. Чемодан, набитый долларами!» Я пробежал заметку: в самом деле, речь шла о моем Бораке. Утром его нашли мертвым: он лежал на черном чемодане, накрывшись одеялом. Умер он естественной смертью, и все его сокровища были в целости и сохранности. Я зашел в отель «Дельмонико», чтобы разузнать о дне похорон. У служащего справочного бюро я спросил, что сталось с Фердинандом.

– Кому отдали пуделя господина Борака?

– Никто его не востребовал, – ответил тот. – И мы отправили его на живодерню.

– А деньги?

– Если не объявятся наследники, они перейдут в собственность американского правительства.

– Что ж, прекрасный конец, – сказал я.

При этом я имел в виду судьбу денег.

Завещание[32]

Замок маркизов де Шардейль был приобретен крупным промышленником, которого болезни и возраст вынудили уйти на покой и поселиться в деревне. Вскоре весь Перигор только и говорил о том, с какой роскошью и вкусом восстановлен этот уголок, покинутый прежними владельцами более сотни лет назад. В особенности восхищались парком. Выписанный из Парижа архитектор и планировщик, построив запруду на реке Лу, создал искусственное озеро и превратил Шардейль в новый Версаль.

В Перигоре, бедной сельской провинции, где большинство владельцев поместий по примеру Савиньяков используют свою землю под огороды, очень мало красивых садов. Цветники Шардейля вызвали оживленные толки в Бриве, Перигё и даже в самом Бордо. Однако когда работы, продолжавшиеся целый год, пришли к концу и новые хозяева въехали в свое поместье, гостей, поспешивших нанести им визит, оказалось гораздо меньше, чем можно было ожидать. В Перигоре к чужакам относятся недоверчиво, а ведь никто толком не знал, что за особа эта госпожа Бернен.

На вид ей было никак не больше тридцати пяти лет, а мужу самое малое шестьдесят пять. Она была довольно привлекательна и даже в деревенском уединении меняла туалеты по три раза в день. Это насторожило соседей, и они решили, что она не жена, а любовница Бернена. Правда, госпожа де ла Гишарди, первая дама Перигора, которая, хотя и обосновалась с начала войны в провинции, по-прежнему знала парижский свет как свои пять пальцев, подтвердила, что госпожа Бернен – законная жена Бернена и происходит из скромной, но добропорядочной буржуазной семьи; злым языкам пришлось умолкнуть, ибо в подобном вопросе никто не осмеливался перечить могущественной и осведомленной госпоже де ла Гишарди. Однако кое-кто все же тайком продолжал еретически утверждать, будто госпожа Бернен, даже если она и носит имя Бернена, – всего-навсего бывшая его любовница, на которой он женился в преклонном возрасте.

Гастон и Валентина Ромильи, владельцы поместья Прейсак, с холмов которого видны башни Шардейля, решили, что уж кому-кому, а им, ближайшим соседям Берненов, нет никакого резона чваниться перед приезжими, вдобавок чета Бернен оставила свои визитные карточки в Прейсаке, да и госпожа де ла Гишарди подала пример милостивого отношения к новым хозяевам усадьбы. Короче, Ромильи явились в Шардейль с ответным визитом.

Их приняли с тем большим радушием, что они были одни из первых гостей. Хозяева уговорили супругов Ромильи остаться к чаю и любезно предложили им осмотреть дом, парк и службы. Гастон и Валентина почувствовали, что Бернены уже начинают тяготиться тем, что, владея всем этим великолепием, лишены возможности похвалиться им перед соседями.

Бернен, привыкший полновластно распоряжаться на своем заводе, и поныне сохранил повелительный голос и манеру не допускающим возражения тоном высказываться о предметах, о которых не имел ни малейшего понятия, и все же он производил впечатление добряка. Валентину растрогала любовь, которую он выказывал жене, маленькой пухленькой блондинке, нежной и веселой. Однако гостью покоробили слова, услышанные от госпожи Бернен, когда, осматривая второй этаж и восторгаясь тем, как неузнаваемо преобразился замок в такой короткий срок, она похвалила ванные комнаты, размещенные в толще старых стен, в нишах, и лифты, устроенные в башнях.

– Да, – сказала госпожа Бернен, – Адольф хотел, чтобы в Шардейле все было образцовым… Правда, пока здешний замок для нас всего лишь загородный дом, но Адольф знает, что когда он умрет – надеюсь, конечно, что это случится не скоро, – я поселюсь именно здесь, и хочет, чтобы в деревне меня окружал такой же комфорт, как в городе… Может быть, вы слышали, у Адольфа от первого брака много детей… Вот он и принял меры предосторожности: Шардейль куплен на мое имя и полностью принадлежит мне.

На лугу неподалеку от замка строения бывшей фермы были переоборудованы под конюшни. Гастон восхитился красотой лошадей, великолепием упряжи, выправкой конюхов.

– Лошади – мое любимое развлечение, – оживленно сказала госпожа Бернен. – Мой отец служил в кирасирах и с колыбели приучал нас к седлу.

Она потрепала по холке великолепного коня и со вздохом добавила:

– Правда, содержание конюшни обходится очень дорого… Но Адольф и об этом позаботился. В завещании предусмотрены специальные средства для конного завода на территории парка Шардейль… И все это помимо моей доли наследства, не правда ли, Адольф? Таким образом, понимаете, мне не придется платить лишних налогов.

Разбивка парка еще не была завершена, но уже можно было угадать общий рисунок цветника. В местах, к которым архитектор желал привлечь взгляды гуляющих, стояли прекрасные статуи. Посредине продолговатого бассейна на искусственном островке из железобетона рабочие возводили романтическую колоннаду. Хозяева и гости вступили в длинную каштановую аллею. Она обрывалась у группы маленьких строений в стиле перигорских ферм, крытых старой черепицей.

– А я и не знала, что здесь деревня, – заметила Валентина.

– Это вовсе не деревня, – смеясь, пояснила госпожа Бернен, – здесь живут слуги. Адольф надумал поселить их в отдельных домиках. Правда, мило? Это сыграет мне на руку… в будущем, конечно… Среди нашей прислуги есть несколько супружеских пар – люди очень преданные, и я хотела бы удержать их у себя, даже когда овдовею… Ну так вот, Адольф откажет каждой семье домик, в котором она живет, оговорив в особом пункте, что право на владение аннулируется в случае, если слуга от меня уходит… Таким образом, мои люди не только будут связаны со мной, но и частично вознаграждены за свой труд, причем мне это не будет стоить ни гроша. Так что я могу ни о чем не беспокоиться. Все это, конечно, тоже не считая доли в наследстве… И дети Адольфа ни к чему не смогут придраться.

– Вы уверены, мадам? Разве это по закону? – спросил Гастон Ромильи.

– Ах, господин Ромильи, вы не знаете Адольфа… Он несколько часов кряду просидел со своим адвокатом, изыскивая наилучшую форму для завещания. Вы и представить себе не можете, как он внимателен ко мне, несмотря на свои медвежьи манеры. Правда, Адольф?

Она взяла старика под руку, и тот что-то нежно проворчал. Прогулка затянулась, потому что гостей заставили осмотреть и образцовую молочную ферму, и птичий двор, где кудахтали сотни белоснежных кур какой-то особенно редкой породы. Когда супруги Ромильи наконец очутились одни в своей машине, Валентина спросила:

– Как тебе понравилась эта пара, Гастон?

– Бернен мне понравился, – ответил муж. – Он грубоват, самодоволен, но, думаю, в глубине души он добрый малый… А она какая-то чудачка…

– Чудачка? – переспросила Валентина. – По-моему, она просто дрянь… На каждом слове – завещание да завещание… «Когда я овдовею… надеюсь, конечно, не скоро…» Обсуждать в присутствии этого бедняги все, что случится после его смерти! Я просто места себе не находила, не знала, что сказать…

Они долго молчали, а машина мчалась через окутанные мглой луга и заросшие тополями долины. Гастон, сидевший за рулем, не спускал глаз с дороги, на которую то и дело выбегали дети, возвращавшиеся из школы. Наконец он сказал:

– А знаешь… Вообще-то говоря, он поступил разумно, приняв меры предосторожности. После его смерти жена будет застрахована от всех превратностей… Я его слушал, а сам думал о нас… Напрасно я не составил завещания. Надо будет этим заняться.

– Господь с тобой, милый… Не пугай меня… Во-первых, я умру раньше…

– Почему? Кто может знать наперед… Ты моложе меня. Ты здорова. А я…

– Молчи… Ты просто мнителен, ты совершенно здоров… К тому же, если ты умрешь, я тебя не переживу… Разве я смогу жить без тебя… Я покончу с собой…

– Как тебе не стыдно, Валентина! Что за вздор? Ты прекрасно знаешь, никто еще не умирал от вдовства, как бы оно ни было горько… И потом, кроме меня, у тебя есть Колетт, ее муж… внуки.

– У Колетт своя жизнь… Мы ей больше не нужны.

– Что правда, то правда… Тем более я должен принять меры, чтобы тебя обеспечить…

Они снова замолчали, потому что машина въехала в полосу более густого тумана, но вот Валентина заговорила еле слышно:

– Конечно, если моя злая судьба захочет, чтобы я пережила тебя на несколько месяцев, я буду спокойней, если у меня… О нет, только не завещание… Мне бы чудилось в нем дурное предзнаменование… Ни в коем случае… Просто бумага, где было бы оговорено, что Прейсак со всеми его угодьями остается в моем полном пожизненном владении. Наш зять очень мил, но он из рода Савиньяков… Он пошел в отца… Любит землю… Он, пожалуй, способен округлить свои земли за счет моих, а меня отправит доживать век в каком-нибудь жалком домишке подальше от этих мест… Мне было бы очень больно…

– Это надо предотвратить… – сказал Гастон, слегка помрачнев. – Я готов подписать любую бумагу и, если хочешь, даже завещать тебе Прейсак… Но только законно ли это? Не превышает ли стоимость Прейсака размера твоей доли наследства?

– Немного превышает, но все легко уладить, – сказала Валентина. – Если только ты пожелаешь.

– Как? – спросил он. – Разве ты уже советовалась с нотариусом?

– О нет, что ты! Как-то случайно, – ответила Валентина.

Собор[33]

В 18… году один студент остановился перед витриной торговца картинами на улице Сент-Оноре. Там было выставлено полотно Мане[34] «Шартрский собор». В те времена работы Мане вызывали восхищение лишь у нескольких любителей живописи, но, видимо, у прохожего был недурной вкус: картина произвела на него чарующее впечатление. Несколько дней приходил он полюбоваться на нее. Наконец осмелился войти в лавку и спросить, какова цена работы.

– Право же, оно висит здесь уже давно. Готов уступить его вам за пару тысяч франков.

У студента такой суммы не оказалось, однако он принадлежал к довольно зажиточному роду из провинции. Когда он собирался уезжать в Париж, то услышал от одного из дядей: «Мне известно, что представляет собой жизнь молодого человека. В случае крайней надобности пиши». Студент попросил торговца подождать с продажей картины неделю и написал дяде.

У молодого человека была в столице любовница, которая скучала, будучи замужем за человеком старше себя. Она была несколько вульгарна, довольно глупа, зато весьма хороша собой. Вечером того дня, когда студент поинтересовался ценой полотна, она сказала ему:

– Завтра приезжает моя подруга по пансиону, она специально едет из Тулона, чтобы повидаться со мной. У мужа нет времени, чтобы нас сопровождать, я на вас рассчитываю.

На следующий день приехала подруга, и не одна, а в сопровождении приятельницы. И студенту пришлось в течение нескольких дней повсюду сопровождать дам. Да еще за все платить: обеды, фиакр, посещение театров – на все это ушла сумма, которой обычно ему хватало на месяц. Он занял денег у приятеля и стал уже тревожиться, но тут от дяди пришло письмо. С ним было прислано две тысячи франков. У студента отлегло от сердца. Он уплатил долг и сделал подношение своей пассии. А «Собор» был куплен одним коллекционером, который завещал свою коллекцию Лувру.

Прошли годы, студент превратился в прославленного писателя, постарел, только не сердцем: он по-прежнему способен восторгаться пейзажем или женщиной. Часто, выйдя из дому, он сталкивается с пожилой дамой, живущей по соседству. Эта дама – его бывшая любовница. Ее лицо изменилось до неузнаваемости: под когда-то необыкновенными глазами набухли мешки, верхняя губа увенчана седыми волосками. Передвигается она с большим трудом, ноги плохо ее слушаются. Писатель хотя и раскланивается с ней, но на ходу; ему известен ее злобный нрав, а потому его коробит воспоминание о том, что когда-то он ее любил.

Когда он бывает в Лувре, что случается не часто, то поднимается в зал, где выставлен «Собор». Он долго созерцает полотно и вздыхает.

Муравьи[35]

В коробочке, сделанной из двух стеклянных пластинок, скрепленных с помощью клея и полосок бумаги, копошились чем-то занятые крошечные коричневые уродцы. Продавец насыпал им песку, они проделали в нем ходы, сходящиеся в центре, где можно было увидеть более крупную особь, которая почти не двигалась. Это была Королева, подданные почтительно кормили ее.

– С ними никаких забот, – сказал продавец. – Надо лишь раз в месяц капать по капле меда в это отверстие… По одной капле, не больше… Муравьи сами перенесут и распределят мед.

– Капля в месяц? – с удивлением повторила молодая женщина. – Неужели одной капли хватает на то, чтобы прокормить этот народец в течение целого месяца?

На молодой женщине была широкополая шляпа из белой соломки и кисейное платье в цветочек. Ее руки были обнажены. Продавец бросил на нее грустный взгляд:

– Одной капли хватит.

– Какая прелесть! – воскликнула она и купила прозрачный муравейник.

– Дорогой, а показывала ли я вам своих муравьев?

Бледными пальчиками с накрашенными ноготками она держала прозрачную коробочку с живыми существами. Сидящий рядом с нею мужчина любовался затылком ее склоненной головки.

– С вами не соскучишься, дорогая… С вами все кажется новым, разнообразным… Вчера вечером Бах… Сегодня муравьи…

– Вы только взгляните, дорогой друг, – проговорила она с детской непосредственностью, которая так ему нравилась (она это знала). – Видите эту гигантшу? Это Королева… Работницы ей прислуживают… Я сама их кормлю… И, поверите ли, милый, им хватает одной капли меду в месяц… Не правда ли, поэтично?

Не прошло и недели, как и любовнику, и мужу опостылели муравьи. Она спрятала коробочку за зеркалом на камине. А в конце месяца забыла капнуть в отверстие меду. Все муравьи постепенно передохли от голода. Но до конца берегли немного меду для Королевы, которая погибла последней.

Ярмарка в Нейи[36]

– Бонниве был всего пятью-шестью годами старше меня, – начал Мофра, – но он сделал такую блестящую, молниеносную карьеру, что я привык видеть в нем скорее покровителя, чем друга. Я был многим обязан ему. Когда его назначили министром общественных работ, он определил меня в свою канцелярию, а когда кабинет пал, мгновенно пристроил в префектуру.

Вернувшись к власти, он взял себе портфель министра колоний. В ту пору я был неплохо устроен в Париже и просил Бонниве оставить меня на этом месте. Мы по-прежнему были дружны и часто встречались в семейном кругу – то у него, то у меня дома. Бонниве обожал свою жену Нелли, женщину лет сорока, все еще миловидную и словно созданную для роли супруги министра. Я был женат уже десять лет, и, как вы знаете, мы с Мадлен жили душа в душу.

Как-то в начале июня супруги Бонниве пригласили нас пообедать в одном из ресторанов Булонского леса. Нас было шесть человек, мы очень мило провели время, и к полуночи нам еще не хотелось расходиться. Бонниве, который был в ударе, предложил отправиться на ярмарку в Нейи. Когда Бонниве сидит в министерском кресле, он любит разыгрывать Гарун-аль-Рашида и слышать, как толпа провожает его шепотом: «Глядите, Бонниве!»

Три немолодые супружеские пары, которые тщетно пытаются обрести в ребяческих забавах очарование далекого детства, являют взору довольно печальное зрелище. Мы выиграли в различных лотереях макароны, стеклянные кораблики и пряничных зверей. Потом мужская часть нашей компании сбивала в тире вращающиеся трубки и яичную скорлупу, которую подбрасывали вверх вялые струйки воды. Наконец мы добрались до ярмарочной железной дороги, рельсы которой, сделав два-три круга под открытым небом, исчезали в туннеле. Нелли Бонниве предложила прокатиться в поезде. Моей жене затея эта пришлась не очень по душе и сиденья показались недостаточно чистыми, но она не хотела нарушать компанию, и мы купили билеты. В толчее на платформе толпа нас разъединила, и мы с Нелли Бонниве оказались наедине в двухместном купе.

Маленький поезд мчался с большой скоростью, а зигзаги дорожного полотна были умышленно расположены так, чтобы пассажиры то и дело падали друг на друга. На первом же повороте Нелли Бонниве едва не очутилась в моих объятиях. В эту минуту поезд нырнул во мрак туннеля, и то, что совершилось в следующие несколько секунд, я сам не могу объяснить. Наши поступки иногда не подвластны контролю сознания. Как бы там ни было, я вдруг почувствовал, что Нелли полулежит у меня на коленях, и стал ее ласкать, как двадцатилетний солдат ласкает девчонку, которую привел на деревенскую ярмарку. Не сознавая, что делаю, я искал ее губы, и в тот момент, когда, не встретив сопротивления, я прижался к ним, вспыхнул свет. Словно по уговору, мы отпрянули в разные стороны и растерянно, в полном изумлении уставились друг на друга.

Помню, что я пытался разгадать выражение лица Нелли Бонниве. Она приводила в порядок прическу и молча, без улыбки глядела на меня. Наше взаимное замешательство длилось недолго. Поезд уже тормозил, и через минуту мы оказались на платформе, где нас ждали Бонниве, Мадлен и двое других наших спутников.

– Пожалуй, мы и впрямь уже стары для таких забав, – со скукой в голосе заметил Бонниве, – не пора ли по домам?

Мадлен его поддержала, мы добрались до Порт-Майо и тут расстались. Целуя руку Нелли, я пытался поймать ее взгляд. Она беспечно болтала с Мадлен и ушла, не подав мне никакого знака.

Я не мог уснуть. Неожиданное приключение нарушило безупречную размеренность моей жизни. Я никогда не был бабником, а с той поры, как женился на Мадлен, и подавно не испытывал к этому ни малейшей склонности. Я от всего сердца любил жену, и между нами царило полное взаимное доверие. К Бонниве я питал самые дружеские чувства и искреннюю признательность. Но несмотря на все это, словно какой-то бес подзуживал меня: мне хотелось поскорее увидеть Нелли и понять, что было в ее взгляде после той минуты самозабвения. Удивление? Гнев? Вы ведь знаете, какая самонадеянность таится в глубине души даже самого скромного мужчины. Мое воображение уже рисовало мне давнюю затаенную страсть, которая открылась внезапно, по прихоти случая. Рядом со мной на соседней постели мерно дышала во сне Мадлен.

На другой день в служебной суете мне некогда было вспоминать об удивительном происшествии. А на третий день меня позвали к телефону.

– Вас спрашивают из министерства колоний, – сказал голос в трубке. – Ждите у телефона. С вами будет говорить министр. Минутку.

У меня упало сердце. Бонниве никогда не звонил мне сам. Все приглашения и ответы на них обычно передавались через жен. Не было никаких сомнений, что на сей раз речь идет об этом дурацком приключении на железной дороге.

– Алло! – услышал я вдруг голос Бонниве. – Это вы, Мофра? Вы не можете сию же минуту приехать ко мне в министерство?… Да, безотлагательно… Я объясню вам при личной встрече. Хорошо, жду!

Я повесил трубку… Итак, Нелли принадлежит к той гнусной породе женщин, которые сначала искушают мужчин (я могу поклясться, что она сама в тот вечер упала в мои объятия), а потом жалуются мужьям: «Знаешь, ты напрасно так веришь Бернару… Он совсем не такой преданный друг, как ты полагаешь!..» О, мерзкие твари!

Пока я искал такси, чтобы ехать к Бонниве, я неотступно думал, что меня ждет. Дуэль? Я ничего не имел против, по крайней мере это самое простое решение вопроса, но со времени войны никто на дуэли не дерется. Скорее всего Бонниве станет осыпать меня упреками и даст понять, что между нами все кончено. А это конец не только очень ценной для меня дружбы, но и, без сомнения, конец моей карьеры, потому что Бонниве – человек весьма влиятельный. Все прочат ему в недалеком будущем пост премьера… А как я смогу объяснить этот непонятный разрыв моей жене?

Такие мрачные мысли и даже еще похуже теснились в моем мозгу, пока я ехал в министерство. Дело дошло до того, что я начал понимать несчастных, которые, не имея мужества вынести свое отчаянное положение, ищут выхода в самоубийстве.

Мне пришлось некоторое время подождать в приемной, заполненной посетителями и секретарями. Мое сердце учащенно билось. Я пытался сосредоточиться на фреске, изображающей аннамитов, занятых сбором урожая. Наконец секретарь назвал мое имя. Я встал. Передо мной была дверь кабинета министра. Как быть – дать ему высказаться или предвосхитить его упреки чистосердечной исповедью?

Бонниве поднялся мне навстречу и крепко пожал руку. Я был ошарашен его сердечностью. Должно быть, у него хватило ума понять, насколько случайным и неумышленным было нелепое происшествие.

– Прежде всего, – сказал Бонниве, – извините, что я так срочно вызвал вас, но сейчас вы сами поймете, что решение надо принимать немедленно. Дело в следующем… Мы с Нелли в будущем месяце должны совершить длительную поездку по Западной Африке… Я еду с целью инспекции, она – ради туризма и новых впечатлений. Я решил взять с собой не только министерских служащих, но и нескольких журналистов, ибо пора наконец французам познакомиться со своими владениями… Собственно говоря, я не собирался приглашать вас в эту поездку, так как вы не чиновник нашего министерства, не журналист и к тому же у вас свои служебные обязанности. Но вчера вечером Нелли сказала мне, что наше путешествие по времени почти совпадает с вашим отпуском, а ей гораздо приятнее и интереснее проводить досуг с вами и вашей женой, чем с нашими официальными спутниками. Вот она и подумала, не соблазнит ли вас редкая возможность увидеть Западную Африку при таких благоприятных обстоятельствах… Словом, если вы согласны, мы включим вас в список участников поездки… Но ответ мне нужен немедленно, потому что моя канцелярия заканчивает составление маршрута и списков.

Я поблагодарил его и попросил несколько часов отсрочки, чтобы посоветоваться с женой. Вначале я едва не согласился. Но, оставшись наедине с собой, я вдруг представил себе всю неловкость и низость этой полулюбовной интрижки, которую придется вести на глазах проницательной Мадлен, да еще будучи гостем Бонниве. Нелли была весьма привлекательна, но я ее строго осуждал. За завтраком я рассказал Мадлен о предложении Бонниве, разумеется, не обмолвившись ни словом о его причинах, и мы вместе стали обдумывать, как бы нам повежливее от него отказаться. Мадлен без труда сочинила какие-то давние обязательства, и мы в Африку не поехали.

Я знаю, что с тех самых пор Нелли Бонниве отзывается обо мне не только с иронией, но даже с некоторой неприязнью. Наш друг Ламбер-Леклерк как-то упомянул обо мне как о возможном кандидате на пост префекта департамента Сены. Она скорчила презрительную гримаску.

– Мофра! – сказала она. – Упаси Бог! Он очень мил, но совершенно лишен инициативы. Он сам не знает, чего хочет.

– Нелли права, – отозвался Бонниве.

И я не получил префектуры.

Добрый вечер, милочка[37]

– Ты куда-то собрался? – спросила Франсуаза Кене мужа.

– На почту, отправлю заказное письмо, а заодно погуляю с Маугли… Дождь закончился, небо над Ментоной очистилось, погода налаживается.

– Только не надолго, я пригласила на ужин Сабину Ламбер-Леклерк с супругом… Да, знаешь, прочла в «Эклерёр», что они пожаловали в Ниццу на несколько дней… Ну и написала Сабине.

– Но, Франсуаза, зачем ты это сделала?… Политические взгляды ее мужа меня пугают, а она сама…

– Ладно, ладно, не ворчи, Антуан… Еще скажи, что Сабина тебе не нравится!.. Когда мы с тобой познакомились, вы были, кажется, чуть ли не помолвлены.

– Вот именно… Вряд ли она простила мне, что я предпочел тебя… И потом, мы с ней не виделись лет пятнадцать, она, должно быть, превратилась в этакую зрелую матрону…

– И вовсе она не матрона, – отвечала Франсуаза. – Она всего-то на три года старше, чем я… В любом случае, стоит ли теперь сожалеть – что сделано, то сделано… Они с мужем будут здесь в восемь вечера.

– Могла бы и со мной посоветоваться… Зачем ты это сделала?… Ты ведь знаешь, мне это будет неприятно.

– Счастливо прогуляться! – весело бросила она и поспешила выйти из комнаты.

То, что Франсуазе удалось избежать ссоры, вызвало у него досаду. Избегать ссор было обычной тактикой его половины. Шагая по аллеям мыса Антиб, обрамленным разновеликими, порой корявыми пиниями, он размышлял: «Франсуаза становится несносной… Ей прекрасно известно, что я не горю желанием встречаться с этой четой… Потому-то она и не сообщила мне о своих планах… Она все чаще прибегает к подобной тактике, ставя меня перед свершившимся фактом… А почему она приглашает Сабину Ламбер-Леклерк? Потому, что ей скучно, когда она не видит никого, кроме меня и детей… Но кто пожелал здесь поселиться? Кто заставил меня уехать из Пон-де-Лёра, бросить дела, родню и совсем еще молодым выйти в отставку, которой я не желал?…»

Как только Антуан принимался перебирать свои обиды, им конца-края не было. Женился он по страстной любви, да и сейчас еще был неравнодушен к Франсуазе, испытывая не только влечение, но и, так сказать, эстетическое удовольствие. По вечерам он мог без устали созерцать ее изящный носик, светлые с лукавинкой глаза, тонкие черты лица. Но как же она его порой донимала! Франсуаза обладала безукоризненным вкусом, когда речь шла о покупке мебели, платьев, цветов. А в отношениях с людьми ей явно не хватало такта. Антуан тяжело переживал, когда она в разговоре оскорбляла кого-нибудь из их друзей. Он чувствовал одновременно и свою ответственность за это, и бессилие что-то изменить. Долгое время он осыпал ее упреками, которые она воспринимала с большим неудовольствием и не считала нужным к ним прислушиваться, уверенная в том, что вечером, когда он возжелает ее, она будет прощена. Постепенно он смирился с ее недостатками. А после десяти лет супружества понял, что переделать жену не получится.

– Маугли, ко мне!..

Антуан зашел в почтовое отделение. Когда он возвращался домой, его мысли в отношении Франсуазы приняли мрачный оборот. Да была ли она ему верна? Он продолжал в это верить, хотя у него не раз был случай убедиться в том, что она способна кокетничать с другими и даже неосмотрительно себя вести. Был бы он более счастлив, женившись на Сабине Ламбер-Леклерк? Ему вспомнился сад в Пон-де-Лёре, где они встречались. Весь город считал их женихом и невестой, а сами они, никогда не заводя об этом речь, были уверены, что им суждено вместе идти по жизни.

«У нее был чертовски пылкий темперамент». – Ему вспомнилось, как она прижималась к нему, когда они танцевали.

Сабина была первой девушкой, с которой он вел себя напористо, конечно, оттого, что чувствовал: она не станет сопротивляться. Он страстно желал ее. Но появилась Франсуаза, и, как по мановению волшебной палочки, все остальные женщины перестали для него существовать… Теперь он связан узами брака. Десять лет они живут вместе. У них трое детей. Все уже состоялось.

Вернувшись домой и увидев в гостиной жену, такую свежую, в кисейном платье в яркий цветочек, он успокоился, неприятное отошло на задний план. Именно Франсуаза обустроила их дом, создала сад, неизменно вызывавший восхищение гостей. Именно она уговорила его переехать сюда из Пон-де-Лёра, бросив завод за несколько лет до кризиса 1929 года. Если должным образом взвесить все положительное и отрицательное, что она привнесла в его жизнь, то положительное скорее перевесит.

– А что, Мишлина и Бако обедают с нами? – поинтересовался он, надеясь провести вечер в болтовне с детьми, а не с гостями.

– Нет, – ответила Франсуаза. – Я подумала, что нам будет приятнее провести вечер вчетвером… Поправь галстук, Антуан…

Приятно – одно из тех слов, которые он терпеть не мог. «Ничего особо приятного нас не ждет», – подумал он, завязывая галстук перед зеркалом. Сабина будет держаться натянуто, это ясно; Франсуаза примется кокетничать с Ламбер-Леклерком; сам министр станет вести себя авторитарно и категорично, ну а он, Антуан, будет угрюмо помалкивать.

– Приятнее?!

С площадки перед домом, посыпанной гравием, донесся звук притормаживающего автомобиля. Супруги Кене приняли непринужденно-приветливый вид. Минуту спустя в гостиную уже вступала чета Ламбер-Леклерков. У Сабины были темные слегка вьющиеся волосы, полные плечи и прекрасные глаза. Ламбер-Леклерк заметно облысел: три волосинки, лежавшие на черепе, напоминали барьеры беговой дорожки; казалось, он был не в духе. Ему тоже наверняка навязали этот ужин.

– Добрый вечер, милочка, – проворковала Франсуаза, обнимая Сабину. – Добрый вечер, господин министр…

– О нет, дорогая, – запротестовала Сабина. – Не станешь же ты обращаться так к моему мужу… Меня ты зовешь Сабина, ну так и его зови Альфредом… Добрый вечер, Антуан.

Вечер был таким теплым и светлым, что Франсуаза велела подать кофе на террасу. За ужином беседа им далась нелегко. Женщины заскучали. Антуан, недовольный самим собой, упрямо и неосмотрительно во всем противоречил Ламбер-Леклерку, тот, более информированный, с успехом отбивался.

– Вы оптимист от того, что находитесь у власти, – говорил Антуан… – На самом же деле положение Франции трагическое…

– Да вовсе нет, мой дорогой, вовсе нет… Финансовые проблемы никогда не бывают совсем уж безвыходны… Бюджет Франции вот уже шесть веков в дефиците, и ничего… Право, просто необходимо время от времени разорять рантье… А без этого куда бы мы делись?… Вообразите себе все те капиталы, что были помещены в банки под большие проценты начиная с эпохи Ришелье.

– А вот бюджет Англии вполне сбалансированный, – проворчал Антуан. – Их бюджет даже имеет положительный баланс, и, насколько я знаю, англичанам от этого не становится хуже…

– Дорогой друг, чего я никогда не понимал, так это того, как можно сравнивать две страны, у которых все разное – и история, и нравы, и потребности… А французов прямо хлебом не корми, дай порассуждать на эту тему, – парировал Ламбер-Леклерк. – Если бы Франция по-настоящему желала иметь сбалансированный бюджет, мы бы завтра утвердили его… Но она не желает… Или, если хотите, она не желает его в достаточной степени, чтобы согласиться и на необходимые для этого меры… Подготовить бюджет – это вопрос не финансовый, а политический… Скажите мне, на какое большинство вы рассчитываете, чтобы управлять страной, а я вам скажу, каким должен быть ваш бюджет… Службы министерства финансов готовы подготовить вам бюджет социалистической направленности, радикальной, реакционной… Только скажите!.. Все это гораздо проще, чем думают профаны.

– Неужели все так просто?… А посмели бы вы говорить такое своим избирателям?

Франсуаза, умевшая по едва заметным признакам, таким как внезапно почерствевший взгляд, угадывать подступающий приступ ярости у мужа, сочла необходимым вмешаться:

– Антуан, – обратилась она к нему, – ты бы спустился с Сабиной к обители, показал ей открывающийся оттуда вид…

– Пойдемте все вместе, – предложил он.

– Нет, нет, – вступила в разговор Сабина. – Франсуаза права… Нужно разбивать супружеские пары… Так намного интереснее.

Она встала из-за стола. Антуану ничего не оставалось, кроме как последовать ее примеру; напоследок он метнул на Франсуазу гневный взгляд, которого она не пожелала замечать.

«Сбывается все, чего я боялся! – подумал он. – Никуда не денешься, придется провести наедине с этой женщиной полчаса… Воспользуется ли она этим, чтобы потребовать у меня объяснения, которого ждет уже десять лет?… Вот будет весело!.. А что касается Франсуазы, неужто ей непременно нужно, чтобы за ней поухаживал этот самодовольный министр?»

– Что за чудный аромат? – поинтересовалась у него Сабина Ламбер-Леклерк.

– Это аромат апельсиновых деревьев. Беседка, в которой мы сидели, сплетена из ветвей апельсиновых и лимонных деревьев, глициний и роз… Но наши розы дичают, придется заново прививать их… А вот и тропинка, ведущая вниз…

– А сами-то вы, Антуан, не дичаете в своем уединении?

– Я?… Я всегда был дикарем… Вы различаете что-нибудь в темноте? Смотрите, бассейн с двух сторон обсажен пепельником… Сад разбит в соответствии с идеей противопоставления темных цветов – фиолетовых или синих – ярким желтым… По крайней мере так было задумано Франсуазой… А на склоне она создала труднопроходимые заросли из дрока, мастиковых деревьев, ракитника и асфоделей…

– Я рада тому, что мы одни, Антуан… Я нежно отношусь к вашей жене, но мы с вами все же уже были большими друзьями к тому времени, как вы познакомились с нею… Вы еще не забыли?

Из осторожности, чтобы не оказаться слишком близко к ней, он замедлил шаг.

– Ну конечно, Сабина, как не помнить… Но идите дальше, по прямой, там мостик, нужно пройти по нему, а вот и обитель… Эти цветы между плитами? Обычные анютины глазки…

– Помните ли вы тот бал, мой первый бал?… Вы отвезли меня домой на автомобиле вашего деда… Мои родители уже легли спать, мы с вами вошли в малую гостиную, вы молча обняли меня, и мы снова стали медленно танцевать.

– Кажется, я вас поцеловал разок в тот вечер?

– Разок!.. Да мы с вами целовались целый час!.. Это было так приятно… Вы были героем моего романа.

– Должно быть, я вас сильно разочаровал потом!

– В начале войны вы произвели на меня огромное впечатление… Вы были неподражаемы… Я дословно запоминала все, что вы говорили… И сейчас помню и могу повторить… Потом вы были ранены, а когда пошли на поправку, обручились с Франсуазой Паскаль-Буше. Что скрывать, я была разочарована!.. Да и как иначе? Я так вами восхищалась… Когда вы женились на этой девушке, которую я хорошо знала, которая училась в одном классе со мной в лицее Святого Иоанна и, к слову сказать, была очаровательна, но слегка глуповата (прошу прощения, Антуан), я была удивлена, огорчена… И не я одна: весь город…

– Но почему?… Мы с Франсуазой принадлежали к одному кругу, прекрасно подходили друг другу… Взгляните вон туда, Сабина: та махина, залитая светом, – это Монако… Не наклоняйтесь слишком низко, терраса находится на отвесной скале… Осторожно!..

Он непроизвольно придержал ее, обняв за талию, она мгновенно обернулась и поцеловала его в губы.

– Ничего не поделаешь, Антуан… Мне слишком этого хотелось… Гораздо труднее удержаться, когда рядом с тобой тот, кто был тебе близок… А помните, как мы целовались на теннисном корте? Но я вижу, вас это шокирует?! Вы остались верны себе, все тот же Кене… И уверена, храните верность жене?

– Еще как… Сама невинность…

– На протяжении десяти лет брака? Бедный Антуан!.. И счастливы?

– Очень.

– Что ж, тогда все как нельзя лучше, милый Антуан… Вот только удивительно, что вид у вас отнюдь не счастливый.

– И по каким же это признакам вы судите?

– Не знаю… Есть в вас нечто нетерпеливо рвущееся наружу, не находящее себе выхода… Как ни крути, Антуан, а вы принадлежали к роду Кене из Пон-де-Лёра, то есть к людям с активной жизненной позицией, руководителям… А теперь живете здесь, вдали от настоящего дела, от своих друзей… Мне известно, что вы всем пожертвовали ради своей жены, ее пристрастий… Но вы же не можете не сожалеть об этом, правда?

– Возможно, вначале мне и впрямь было как-то не по себе. Но я нашел, чем заняться. Я всегда очень любил историю… Я тружусь… Даже опубликовал несколько книг, имевших некоторый успех.

– Некоторый успех? Ваши книги имели большой успех, Антуан, они просто замечательны… Особенно ваш «Людовик Одиннадцатый».

– Вы читали мои книги?

– Читала ли я их? Не только читала, но и перечитывала!.. Прежде всего потому, что и сама обожаю историю… А кроме того, потому, что искала в них вас, Антуан… Мне по-прежнему интересно все, что касается вас… Я считаю вас превосходным писателем… Это не преувеличение. Я даже, признаюсь, была поражена, что Франсуаза за весь обед ни разу не упомянула об этой стороне вашей жизни… Раза два или три мой муж попытался завести с вами разговор о ваших книгах, и всякий раз Франсуаза переводила разговор на другое… Она должна была бы, кажется, гордиться…

– Да чем тут гордиться… Но вы правы, Франсуаза совершенно не интересуется такого рода сочинениями. Предпочитает романы… Она человек творческий, на свой лад: это проявляется в том, как она выбирает наряды, какой сад развела… Вообразите, она сама наметила, где чему расти, где какой кустик посадить… С тех пор, как кризис затронул Пон-де-Лёр, наши доходы сократились. Франсуаза все делает сама.

– Франсуаза все делает сама! У Франсуазы столько вкуса! Забавно, что вы в это верите!.. Какой же вы скромный, Антуан… Я знавала Франсуазу молодой девушкой… Тогда у нее было гораздо меньше вкуса, или, по крайней мере, у нее был присущий всем Паскаль-Буше вкус к побрякушкам, украшательству… И во всем какая-то слащавость… Это вы сформировали ее, привили вкус к красоте простых линий, красоте порядка… А главное, именно вы дали ей возможность вести такую жизнь… Платье, которое на ней сегодня, очень милое и выбрано безукоризненно, но не забывайте, мой дорогой, что это платье от Скиапарелли[38]. Тут трудно ошибиться.

– Вы заблуждаетесь, Сабина… это платье Франсуаза сшила сама, правда, не без помощи горничной.

– Перестаньте, Антуан, женщину не проведешь… Безупречно обработанные швы, идеальные складки… К тому же только у Скиапарелли используются такие эксклюзивные набивные ткани: это сочетание золотых бутонов с незабудками можно увидеть только у нее… Хотя не важно…

– К несчастью, гораздо важнее, чем вы думаете… Я вам уже говорил: доходы наши уже не те… Далеко не те! Пон-де-Лёр больше не прибылен, Бернар пишет, что так может продолжаться еще несколько лет… Мои сочинения неплохо продаются… Я и статьи пишу… И все же бедняжка Франсуаза не могла бы позволить себе одеваться у лучших кутюрье.

– Ну, тогда это просто чудо какое-то, милый Антуан… Невероятно, но подобно чуду… Я восхищаюсь ей… Впрочем, я тоже всегда была к ней расположена… И никогда не понимала, почему ее не любят.

– А что, ее не любят?

– Да ее просто ненавидят… А вы не знали?… Я была несказанно удивлена, что в Ницце, как когда-то в Пон-де-Лёре, о ней судят столь нелицеприятно…

– Но за что?

– О, да все за то же… За эгоизм, за кокетство с мужчинами и коварное отношение к женщинам… Она очень скрытная… Лишена такта… Лично я всегда ее защищала. Когда мы учились в лицее Святого Иоанна, я уже тогда говорила: «Франсуаза Паскаль-Буше стóит большего, чем кажется… Просто ее наигранный тон и неприятный голос настраивают вас против нее…»

– Вы находите, что у нее неприятный голос?

– Ну как же, Антуан!.. Впрочем, после десяти лет совместной жизни вы уже привыкли… Да и не ее это вина, я ничего не имею против… А вот чего я действительно не могу ей простить, так это того, что при таком муже, как вы…

– Что вы имеете в виду?

– Нет, ничего…

– Вы не имеете права, Сабина, начав фразу, полную намеков, не закончить ее… По вашим сведениям, у Франсуазы были любовники?

– Вы серьезно хотите это знать, Антуан?

– Еще как серьезно, уверяю вас…

– Вам прекрасно известно, мой дорогой, чего только не говорят о любой красивой женщине… Но как знать?… Может, это всего лишь дым без огня… Франсуаза неосторожно себя ведет… Подумать только, в Пон-де-Лёре ее даже обвиняли в том, что она была любовницей вашего брата!

– Бернара?

– Да, Бернара.

– Несусветная чушь… Бернар – сама честность.

– Я так и отвечала… Франсуазе и невдомек, какой у нее адвокат в моем лице. А что это за цветы, вон те, которые поблескивают в лунном свете?

– Вьюнки.

– Восхитительно. Ну просто лилии из евангельских садов, не правда ли?

– Не думаю. Вернемся в дом?

– Вы так спешите, Антуан… А я была бы не прочь остаться с вами в этом саду на всю ночь.

– Здесь прохладно.

– Дайте мне вашу руку… Да она и правда как лед!.. Хотите, я поделюсь с вами своей накидкой?… Подумать только, мы могли бы жить с вами, прижавшись друг к другу… Вы никогда не жалели об этом, Антуан?

– Что вы хотите, чтобы я вам ответил, Сабина?… А вы? Вы счастливы?

– Очень… Как и вы, мой бедный друг, счастлива до отчаяния… Вот по этой тропинке?… Я могу быть откровенна с вами… Долгое время я желала только одного: смерти… Теперь уже лучше… Смиряюсь… Вы тоже.

– Какая вы прозорливая, Сабина…

– Не забывайте, что я вас когда-то любила, Антуан… А это делает проницательной… Помогите-ка мне. Склон такой крутой… Скажите, Антуан, когда вы раскусили Франсуазу?… Когда увидели ее такой, какова она в действительности?… Ведь до свадьбы да и потом вы были от нее без ума.

– Боюсь, что между нами возникло какое-то недоразумение, Сабина… Я бы хотел, чтобы вы поняли… Я и по сей день еще очень сильно привязан к Франсуазе… Да что там, слово привязан – нелепое, не выражающее сполна… Я люблю Франсуазу… Но, как вы и говорили, два первых года совместной жизни были годами настоящего обожания, любви, которую я имел все основания считать взаимной.

– Ах так!..

– Что значит это ах так?… Нет, Сабина, это уж слишком… Вам не лишить меня моих воспоминаний… Франсуаза дала мне такие доказательства любви, что и самый слепой из мужчин не обманулся бы… Мы жили только друг для друга… Были счастливы лишь в уединении… Вы мне не верите?… Но, Сабина, я знаю, что говорю: это происходило со мной… А не с вами.

– Но я-то знала ее раньше вас, мой бедный друг… Я знаю вашу жену с детства. Я выросла вместе с нею и ее сестрой Элен… Как сейчас вижу Франсуазу во дворе лицея Святого Иоанна с ракеткой в руке… Она тогда сказала нам с Элен: «Я должна выйти за старшего из братьев Кене и выйду».

– Это невозможно, Сабина. Наше семейство всегда находилось в ссоре с семейством Паскаль-Буше, Франсуаза меня даже не знала… Мы встретились случайно, в семнадцатом году, когда я получил увольнительную после госпиталя.

– Случайно?… Видно, вы и впрямь так думали… Но я до сих пор слышу, как Элен объясняет мне… Правда в том, что, когда началась война, их отец, господин Паскаль-Буше, разорился… Он был прожигателем жизни и коллекционером, а эти два удовольствия недешево стоят… Дочери окрестили его Пашой, и он по праву носил это прозвище… Реставрация замка Флере окончательно разорила его… «Доченьки, – сказал он Элен и Франсуазе, – в наших краях только две возможности спасти положение: одной из вас выйти за Тианжа, а другой – за Кене». Обе они преуспели.

– Кто вам рассказал об этом?

– Я вам уже сказала: сами сестры.

– И вы меня не предупредили?

– Могла ли я выдать подругу… А кроме того, не хотелось лишить ее единственного шанса… Ведь на Франсуазе никто ни в Лувье, ни в Пон-де-Лёре не женился бы, разве что такой простодушный Дон Кихот, как вы… Не любили в Нормандии банкротов, и все тут.

– Но господин Паскаль-Буше не был банкротом…

– Верно, но почему?… Во время войны его поддержало правительство, и все благодаря его второму зятю, Морису де Тианжу, который был депутатом. А уж после войны… Вам лучше, чем кому бы то ни было, известно, что ему помог ваш дед. На это он и рассчитывал… Ах, снова этот божественный аромат… Видимо, до дома рукой подать… Остановитесь на минутку, Антуан, я запыхалась.

– Это оттого, что вы говорили, поднимаясь в гору.

– Дотроньтесь до того места, где у меня сердце, Антуан… Оно бьется, как сумасшедшее… Вот платок, вытрите губы… Женщины – жуткие создания, тотчас обнаруживают следы губной помады… Нет, не своим платком! Узнается… Будь вы менее образцовым супругом, вы бы давно знали такие вещи… И отряхните пудру с левого плеча… Вот так… Теперь мы достойны того, чтобы выйти на свет.

Несколько минут спустя дамы нежно простились друг с другом, и гости уехали.

Фиалки по средам[39]

– Останьтесь, Женни!

Пока длился ленч, Женни Сорбье притягивала к себе всеобщее внимание и была неподражаема. Да и могло ли быть иначе при ее актерском таланте и сочинительском даре? Она делилась забавными случаями из жизни с неистощимым вдохновением рассказчицы. Очарованных ею сотрапезников Леона Лорана не отпускало ощущение, что они переживают неподвластное времени чарующее мгновение.

– Мне надо идти, уже почти четыре, а нынче среда… Вы же знаете, Леон, это день, когда я ношу фиалки своему поклоннику.

– Какая жалость! – воскликнул он звучным голосом, принесшим ему славу на сцене. – Но, зная ваше постоянство… не смею настаивать.

Женни расцеловалась на прощание с дамами, подставила щеку для мужских поцелуев и ушла. Стоило ей выйти, как зазвучал хор хвалебных отзывов в ее адрес:

– Поистине необыкновенная личность! Сколько ей лет, Леон?

– Под восемьдесят. Когда в детстве мама водила меня на классические утренники в «Комеди Франсез», Женни уже блистала в роли Селимены[40]. А я ведь далеко не мальчик.

– Гений – понятие вневременное, – изрекла Клер Менетрие. – А что это за история с фиалками?

– Да это прямо-таки небольшой роман, о котором она мне однажды поведала… и который так и остался ненаписанным… Но после нее я вряд ли отважусь на роль рассказчика. Сравнение было бы не в мою пользу.

– Верно, сравнение действительно вещь опасная. Но мы ваши гости, вы обязаны нас развлекать и заменить Женни, поскольку она нас покинула.

– Хорошо! Попробую рассказать вам историю фиалок по средам. Боюсь, как бы она не показалась в наше время слишком сентиментальной…

– Начинайте! – подбодрил его Бертран Шмит. – Наше время жаждет чувств. Оно лишь прикидывается циничным, для того чтобы замаскировать тоску по чему-то настоящему.

– Вы так считаете? Что ж!.. Придется утолить эту жажду… Вы все, здесь собравшиеся, слишком молоды, чтобы помнить о том, какой блистательной красотой на протяжении долгого времени отличалась Женни. Рыжие волосы, лежащие на великолепных плечах, долгие, словно из-под ресниц бросаемые взоры, резкий, грубоватый голос с внезапными нотками чувственности – все это еще больше подчеркивало ее яркую надменную красоту.

– Неплохая тирада, Леон.

– Да, но этой тираде уже дай Бог сколько лет… И все же спасибо… Своей первой премии она удостоилась по окончании консерватории году этак в тысяча восемьсот девяносто пятом и тотчас получила ангажемент в «Комеди Франсез». Однако мне, увы, по собственному опыту известно, насколько непросто принадлежать этому прославленному сообществу. Репертуарные роли разобраны штатными актерами, которые ревниво оберегают их от любых посягательств. Самая ослепительная актриса может прождать целых десять лет, играя роли субреток, прежде чем ей доверят главную роль в пьесе Мариво или Мольера. Женни, та еще кокетка, наталкивалась на несгибаемую волю тамошних примадонн. Любая другая смирилась бы с тем, что приходится топтаться на месте, или же года через два сбежала бы в один из бульварных театров. Но не такова наша Женни. Она ввязалась в битву, поставив на успех все, чем обладала: талант, образованность, обаяние, роскошные волосы.

Довольно быстро она пробилась в число ведущих актрис театра. Директор-распорядитель на нее буквально молился. Авторы пьес требовали, чтобы именно она исполняла сложные роли, поскольку, по их словам, она одна могла сыграть их так, чтобы публика поняла и приняла героинь их творений. Критики с невероятным постоянством пели ей дифирамбы. Сам внушающий ужас Сарсе писал: «Ее внешность и голос способны обворожить даже крокодила».

Мой отец, знававший ее в ту пору, поведал мне, что она с величайшей любовью относилась к своему ремеслу, с большим умом рассуждала о нем и стремилась неустанно совершенствовать актерское мастерство. Театр тех лет склонялся к довольно-таки наивному реализму. Если Женни предстояло по пьесе, уж не помню, какой именно, умереть отравленной, она отправлялась в больницу изучать поведение отравленного человека. А вот проявление чувств она изучала, согласуясь с собственным опытом. Когда дело касалось работы, она выказывала полное отсутствие щепетильности, следуя примеру Бальзака, описывавшего в том или ином романе собственные страсти или чувства своей возлюбленной.

Можете себе представить, каким успехом пользовалась очаровательная двадцатидвухлетняя девушка, к тому же внезапно оказавшаяся на подступах к славе. Кто только не увивался за ней: и приятели, и актеры, и банкиры. Она же отдала предпочтение банкиру Анри Сталю. Не потому, что он был богат. Она жила со своим семейством и мало в чем нуждалась. А потому, что он тоже обладал неотразимым шармом, а главное – предлагал ей руку и сердце… Брак этот три года откладывался из-за сопротивления со стороны родных Сталя, но в конце концов был заключен, однако продлился недолго – независимая Женни не смогла приноровиться к жестким правилам супружеской жизни. Но это уже другая история. Вернемся к «Комеди Франсез», дебюту нашей подруги и… к фиалкам.

Вообразите себе артистическую гостиную… Вечер, дают «Багдадскую принцессу» по пьесе Дюма-сына. Пьеса эта не лишена недостатков, и даже у меня, восторгающегося тем, как крепко сбиты «Полусвет», «Друг женщин», «Франсийон», чересчур экспрессивные «Незнакомка» и «Принцесса» вызывают улыбку. Но все, кто видел в этой пьесе Женни, высказывали единодушное мнение, что она сделала образ своей героини удивительно правдоподобным. Мы с ней частенько говорили об этом. Поразительное дело, она верила в то, что играла. «В этом возрасте, – призналась она мне, – я совершенно естественно мыслила как героиня Дюма-сына, и мне казалось странным играть при свете рампы то, что происходило у меня внутри, в самых потаенных уголках моего сознания». К тому же в этой роли она могла щегольнуть распущенными по обнаженным плечам волосами. Словом, в этой роли ей не было равных.

Так вот, антракт, артистическая гостиная, куда после овации вбегает Женни. Ее окружают. Она садится на банкетку рядом с Анри Сталем и со счастливым оживлением победительницы возбужденно говорит ему:

– О, Анри, милый… Вот я и выкарабкалась! Могу дышать… Вы видели, что со мной было три дня назад? Я дошла до точки… Уф! Дальше уж было некуда, разве что пойти ко дну. Я задыхалась… А нынче вечером… Оп! Рывок – и я выныриваю на поверхность!.. Анри, а если я пойду ко дну в последнем акте, если не смогу доплыть? Ах, Боже мой, Боже мой!

Появляется капельдинер и вручает ей цветы.

– От кого?… А, от Сен-Лу… Ваш соперник, Анри… Отнесите в мою уборную.

– Вам еще письмо, мадемуазель. – Капельдинер протягивает ей конверт.

– Это от одного лицеиста, – распечатав послание и засмеявшись, говорит она. – Он сообщает, что они в своем заведении основали клуб Женни.

– Да весь Жокей-клуб можно назвать клубом Женни, – отзывается Сталь.

– Лицеисты мне как-то больше по душе, – парирует она. – Этот, к примеру, заканчивает послание стихами… Послушайте, дорогой:

Простите неумелые и рифмы, и стихи

Во имя моей искренней и преданной любви.

А главное, прошу о том молчать,

Иначе вызнает директор, и мне несдобровать.

– Ну разве не прелесть?

– И что же, вы станете отвечать?

– Нет, конечно! Таких посланий я получаю по десяти на день. Если на все отвечать, пропадешь… Но это внушает мне уверенность в себе… Шестнадцатилетние почитатели еще долго будут мне верны.

– Не уверен… В тридцать они станут нотариусами.

– Но почему бы и нотариусам не оставаться моими поклонниками?

– Вам еще кое-что передали, мадемуазель. – Капельдинер протянул Женни дешевенький букетик фиалок.

– О, как это мило! Взгляните, Анри… А нет ли визитной карточки?

– Нет, мадемуазель… Швейцар сказал, что цветы оставил студент Высшей политехнической школы, о чем он догадался по его форменной одежде.

– Мои комплименты, дорогая, – произнес Анри Сталь. – Тронуть сердца этих иксов[41] не так-то легко.

Женни вдохнула аромат фиалок:

– Как дивно пахнут… Это единственные подношения, доставляющие мне удовольствие… Я не выношу публику зрелого возраста, глупую, самодовольную, которая в полночь приходит посмотреть, как я умираю, точно так же, как в полдень заявляется в Пале-Рояль послушать, как стреляют из пушки.

– Зрители – садисты, – подтвердил Сталь. – И всегда такими были… Взять хотя бы игрища в древнеримских цирках… Какой успех ждал бы актрису, вздумавшую проглотить сотню швейных иголок!

– А та, что проглотила бы швейную машинку, сразу бы взлетела на Олимп, – засмеявшись, подхватила Женни.

В эту минуту послышалось: «Начинаем второе действие!»

– Ну что ж, – поднялась она. – До скорого! Пойду проглочу сотню иголок.

Так, согласно рассказу Женни, началась эта история.

В следующую среду, во время последнего антракта улыбающийся капельдинер снова принес Женни букетик фиалок.

– Надо же, неужели снова мой студент?

– Да, мадемуазель.

– А каков он из себя?

– Не знаю, мадемуазель. Может, поинтересоваться у швейцара?

– Нет, это ни к чему.

На следующей неделе она не была занята в среду в спектакле, но когда в четверг явилась на репетицию, букет фиалок, на этот раз слегка увядших, дожидался ее в уборной. Уходя, она остановилась возле каморки швейцара.

– Бернар, а что, фиалки мне приносит один и тот же молодой человек?

– Да, мадемуазель… В третий раз.

– Каков он, этот студент?

– Славный такой… Даже очень… Тощий, впалые щеки, усталые глаза. Темные усики. Пенсне… и шпага на боку… вместе смешно смотрятся. Право, мадемуазель, у него такой влюбленный вид. Всякий раз, протягивая мне букет со словами «для мадемуазель Женни Сорбье», он краснеет…

– Почему же он всегда приходит по средам?

– Разве мадемуазель не знает?… В Политехнической школе в среду нет занятий. Оттого по средам партер и галерка полны студентами… И каждый приходит со своей девушкой.

– Мой тоже с девушкой?

– Да, но только это его сестра… Они поразительно похожи…

– Бедный мальчик! Будь я смелее, Бернар, то попросила бы вас пропустить его разок за кулисы, чтобы он мог самолично преподнести мне фиалки.

– А вот этого я вам делать не советую, мадемуазель… Эти театральные воздыхатели безопасны, пока их не замечаешь. Издали, из зала любуются актрисами, и с них этого довольно… Но стоит выказать им малейший знак внимания, от них уже не отвяжешься, они становятся невыносимыми… Дай им палец – они попросят ручку… Дай им ручку – попросят взять под локоток… Вы вот смеетесь, мадемуазель, а я по опыту знаю… Вот уже двадцать лет, как я на этом месте. Уж довелось повидать влюбленных – и девушек, и молодых людей… И пожилых господ… Цветы там, записки – это я всегда принимал, но позволять подняться наверх – извините!

– Вы правы, Бернар… Будем бесчувственны, осторожны и жестоки.

– Это не жестокость, мадемуазель, а благоразумие.

Прошло несколько недель. Каждую среду Женни получала свой скромный букетик. В театре уже знали об этом. Одна ее приятельница из актрис как-то сказала Женни:

– Видела я его, твоего студента… Очаровательный и такой романтичный на вид. Просто создан, чтобы сыграть в «С любовью не шутят» или в «Подсвечнике».

– А как ты поняла, что это он?

– Да я случайно оказалась рядом с каморкой швейцара, когда он пришел с цветами и робко попросил: «Передайте мадемуазель Сорбье, пожалуйста…» Это было очень трогательно. По нему видно, что он очень тонкий и умный, боится показаться смешным, но все же не в силах скрыть волнение… На мгновение я даже пожалела, что он приходит не ко мне, уж я бы его отблагодарила, утешила… Заметь, он ни о чем не просил, даже увидеть тебя не пытался… Но будь я на твоем месте…

– Ты бы пригласила его?

– Да, на минутку… Вот уже несколько недель, как это продолжается. Скоро гастроли. Ты уедешь… Никакого риска, что он станет досаждать…

– Ты права, – молвила Женни. – Безумие пренебрегать поклонниками тогда, когда они многочисленны и молоды, чтобы потом, тридцать лет спустя, когда их ряды поредеют, бегать за ними, уже лысыми.

В тот вечер, выходя из театра, она попросила швейцара:

– Бернар, в следующую среду, когда студент придет со своими фиалками, велите ему подняться и вручить их мне после третьего акта… Я играю в «Мизантропе». В этом спектакле я ни разу не переодеваюсь. Я поднимусь в свою уборную и там приму его… Нет! Я буду ждать его в коридоре, у лестницы… Или лучше в артистической гостиной.

– Хорошо… Мадемуазель не боится?…

– А чего бояться? Через десять дней я уезжаю в турне, молодой человек тоже не волен собой распоряжаться.

– Очень хорошо, мадемуазель… То, что я вам говорил…

В следующую среду Женни, испытывая горячее желание понравиться, невольно играла Селимену для незнакомца. В антракте испытывала чуть ли не нетерпение. Войдя в артистическую гостиную, она принялась ждать. Вокруг нее сновали театральные завсегдатаи. Директор-распорядитель беседовал с Бланш Пьерсон, которую считали соперницей Женни. Но черной с золотом униформы так и не появилось. Нервничая, она нетерпеливо бросилась к капельдинеру.

– Никто меня не спрашивал?

– Нет, мадемуазель.

– Нынче среда, а я не получила своих фиалок. Может, Бернар забыл прислать их наверх?… Или произошло какое-то недоразумение?

– Недоразумение, мадемуазель?… Какое недоразумение? Хотите, чтобы я сходил к швейцару?

– Да, будьте добры… Или нет, не надо! Я увижу Бернара после спектакля.

Она стала смешна самой себе: «Ну что мы за странные животные! Полгода я едва ли замечала робкую почтительность этого юноши, и вдруг, стоило мне не получить в очередной раз привычной дозы поклонения, я впадаю в беспокойство, словно жду не дождусь любовника… Ах, Селимена, как же ты будешь сожалеть об Альцесте, когда он в большом горе покинет тебя!»

После спектакля она заглянула к швейцару:

– Ну что, Бернар? Вы не прислали ко мне моего поклонника?

– Мадемуазель, как нарочно сегодня он и не пришел! Стоило мадемуазель пожелать принять его, как он впервые за полгода не появился.

– Странно! Думаете, его предупредили и он испугался?

– Да нет, мадемуазель… Никто не был в курсе того, что мадемуазель и я… Мадемуазель никому не говорила?… Я и подавно… Об этом я даже с женой не говорил.

– Но как вы в таком случае это объясняете?…

– Да никак, мадемуазель… Мало ли что случается… Может, ему надоело… Может, заболел… В следующую среду увидим.

Но и в следующую среду не было ни студента, ни фиалок.

– Что делать, Бернар?… Как вам кажется, можно ли отыскать его через его товарищей?… Или через руководство школы?

– Но как это сделать, мадемуазель? Мы ведь даже не знаем его имени.

– Верно… Ах, как печально! Все погибло, Бернар.

– Да нет же, мадемуазель… Этот год был ознаменован для вас потрясающим успехом, теперь вы отправляетесь в турне, вас ждут новые победы… Считать, что все погибло, уж точно никак нельзя!

– Вы правы. Я неблагодарная… Только мне очень нравилось получать по средам фиалки.

На следующий день она покинула Париж, Анри Сталь преданно последовал за нею. В каждом отеле Женни неизменно ожидали охапки роз. Вернувшись в Париж, она уже больше не вспоминала о романтически настроенном математике.

Год спустя Женни получила письмо от некоего полковника Женевриера, просившего встречи по какой-то личной надобности. Письмо дышало корректностью и достоинством. У Женни не нашлось причины, по которой можно было бы отказать во встрече. Она пригласила полковника к себе домой, назначив встречу на субботу, на вторую половину дня. Он явился, одетый в штатское, во всем черном. Она приняла его с грациозной непринужденностью, которой была обязана сцене в той же степени, что и природе, однако в ее манере держаться читался немой вопрос: «Чего от нее надобно этому незнакомцу?» Наконец, цель визита разъяснилась.

– Благодарю вас, мадемуазель, за то, что нашли возможность принять меня. Я не мог объяснить в письме цель своего визита. Если я позволил себе просить у вас о встрече, то не как мужчина, а как отец… Вы видите, я во всем черном. Траур, который я ношу, – это траур по сыну, лейтенанту Андре Женевриеру, убитому на Мадагаскаре два месяца назад.

У Женни вырвался жест, словно говорящий: «От всего сердца соболезную, но…»

– Вы не знали моего сына, мадемуазель… Мне это известно… Но он знал вас и восторгался вами… Это покажется вам малоправдоподобным… однако то, что я вам скажу, правда. Вы были той, кем он восхищался и кого любил больше всего на свете…

– Кажется, начинаю понимать, полковник… Он сам вам сказал об этом?

– Мне? Нет… Он поведал об этом своей сестре, которая была его доверенным лицом… Все началось в тот день, когда они пошли в театр, где давали «Игру любви и случая»… Мои дети вернулись, восторженно обсуждая вашу игру: «Столько деликатности и целомудрия, – говорили они, – столько волнующей поэтичности…» Ну словом, они много чего говорили, и не сомневаюсь, все это так и было, говорили с пылкостью, свойственной юности, бескомпромиссностью… Мой бедный сын был возвышенным романтиком.

– Боже мой! – вскричала Женни. – Так значит, это тот, кто…

– Да, мадемуазель, студент Политехнической школы, в течение полугода приносивший вам фиалки по средам, был моим сыном Андре… И это я тоже узнал от дочери… Надеюсь, ребячество, в котором выражалось его почитание, не доставило вам неприятных минут?… Он так любил вас, или, может быть, придуманный им образ… Стены его комнаты были увешаны вашими портретами… Сколько усилий предпринимала его сестра, чтобы добыть у фотографов очередную вашу фотографию!.. В школе товарищи вышучивали его страсть… «Напиши ей!» – советовали они.

– Почему же он этого не сделал?

– Сделал, мадемуазель, я принес вам целую пачку писем, которые так и не были отправлены. Их обнаружили после его смерти.

Полковник вынул из кармана пакет и передал Женни. Как-то раз она показала мне эти письма, написанные тонким, легким, непростым почерком… Чувствовалось: почерком математика писал поэт.

– Возьмите эти письма, мадемуазель, они принадлежат вам… И извините меня за мой необычный поступок… Я считал своим долгом поступить так в память о нем… В том чувстве, которое вы ему внушали, не было ничего непочтительного или легкомысленного. Вы воплощали в его глазах совершенство, красоту… И уверяю вас, Андре был достоин своей великой любви.

– Но почему он не попросил меня о встрече? Отчего я сама не попыталась встретиться с ним?… Ах, как я зла на себя… Как зла.

– Не корите себя, мадемуазель… Вы не могли догадаться… Если Андре и попросился по окончании школы на Мадагаскар, то, конечно, из-за вас… Он сказал сестре: «Либо вдали я смогу справиться с этой безнадежной страстью, либо совершу подвиг и тогда…»

– Да разве такие преданность, постоянство и скромность сами по себе уже не подвиг! – воскликнула Женни. Полковник встал, она взяла его за руки: – Мне кажется, я не сделала ничего дурного, и все же… И все же думается, что и у меня есть обязательства по отношению к усопшему, увы, не получившему от жизни никакой награды… Послушайте, полковник, скажите, где похоронен ваш сын… Клянусь вам, что до самой смерти каждую среду буду приносить на его могилу букет фиалок.

– Вот почему, – заключил рассказ Леон Лоран, – всю свою жизнь наша Женни, которая слывет человеком весьма скептическим, лишенным иллюзий, даже циничным, каждую среду бросает все – друзей, работу и даже любимого, – чтобы в одиночестве отправиться на кладбище Монпарнас на могилу лейтенанта, с которым даже не была знакома… Ну, что я говорил, история эта слишком сентиментальна для нашей эпохи.

Воцарилось молчание, некоторое время спустя Бертран Шмит изрек:

– В мире всегда найдется место для романтики, предназначенной тому, кто ее достоин.

Примечания

1

© Перевод. Я. Лесюк, наследники, 2007.

2

Ронсар. «К Кассандре».

3

Души моей (исп.).

4

Мольер. Собр. соч. в четырех томах, т. 2, с. 394. М., Искусство,1965.

5

Дорогая (исп.).

6

Пират (греч.).

7

Здесь: «Никакого безделья – только дело» (лат.).

8

Толстой Л. Н. Собрание сочинений в четырнадцати томах. Т. 12. М., Гослитиздат, 1953. С. 61–62.

9

Городу и миру (лат.).

10

Французское слово еlever имеет два значения: 1) возвышать, возносить; 2) растить, воспитывать. – Примеч. ред.

11

© Перевод. Ю. Яхнина, наследники, 2007.

12

Дворецкий (англ.).

13

Чепуха (англ.).

14

Муж (ит.).

15

© Перевод. Ю. Яхнина, наследники, 2007.

16

© Перевод. Т. Чугунова, 2016.

17

Тэн, Ипполит Адольф (1828–1893) – французский философ-позитивист, эстетик, писатель, историк, философ; Прево-Парадоль, Люсьен Анатоль (1829–1870) – французский журналист, член Французской академии; Сарсе, Франциск (1827–1899) – французский критик и публицист; Абу, Эдмон Франсуа Валентен (1828–1885) – французский беллетрист и публицист.

18

Бергсон, Анри (1859–1941) – французский философ, представитель интуитивизма и философии жизни.

19

«Доминик» – роман французского художника и писателя Эжена Фромантена (1820–1876).

20

Эколь де Шарт – национальное учебное заведение Франции, специализирующееся в области фундаментальных исторических наук.

21

Ривароль, Антуан (1753–1801) – французский писатель и полемист.

22

Розетка, галстук – знаки отличия ордена Почетного легиона.

23

В этом кроется нечто большее… (англ.).

24

Моран, Поль (1888–1976) – французский писатель, дипломат, член Французской академии.

25

Нет, нет, это непростительно… (англ.).

26

Перевод Н. Холодковского.

27

© Перевод. Ю. Яхнина, наследники, 2007.

28

© Перевод. Т. Чугунова, 2016.

29

Биксиу – герой рассказа Альфонса Доде «Портфель карикатуриста Биксиу» (1868).

30

© Перевод. Ю. Яхнина, наследники, 2007.

31

© Перевод. Ю. Яхнина, наследники, 2007.

32

© Перевод. Ю. Яхнина, наследники, 2007.

33

© Перевод. Т. Чугунова, 2016.

34

На самом деле картина «Шартрский собор» принадлежит Камилю Коро.

35

© Перевод. Т. Чугунова, 2016.

36

© Перевод. Ю. Яхнина, наследники, 2007.

37

© Перевод. Т. Чугунова, 2016.

38

Скиапарелли, Эльза (1890–1973) – парижский модельер и дизайнер, создательница понятия «прет-а-порте»; основала свой Дом моды.

39

© Перевод. Т. Чугунова, 2016.

40

Селимена – героиня пьесы «Мизантроп» Ж. Б. Мольера.

41

Икс – так называли как саму Высшую политехническую школу, так и учащихся этого учебного заведения.

Content

Андре Моруа
Письма незнакомке
Сборник

Письма незнакомке

Об одной встрече

О пределах нежности

О неизменности человеческих чувств

О необходимой мере кокетства

О даме, которая все знает

Об одной молоденькой девушке

О мужской половине рода человеческого

О любви и браке во Франции

Об относительности несчастий

О детской впечатлительности

О правилах игры

Умение использовать смешные черты

О сценах

О золотом гвозде

О прибытии лектора

О холостяках

О романах

О минуте, определяющей судьбу

Одеть тех, кто гол

Мрачный рубеж

О несовместимости в браке

Театральные истории

Тайная суть супружества

О другой женщине

О другой женщине Письмо второе

О другой женщине Письмо третье

О выборе книг

Советы молодой женщине, которая страдает бессонницей

Об оптимизме

О положении женщины в обществе

Не готовьте для себя ненужных сожалений

После спектакля «Царь Эдип»

О пределах терпения

Нос Клеопатры

Хронофаги

Против учтивости

Кто вы – вещь или личность?

Женщина и профессия

Женщина и профессия Письмо второе

Нежная, как воспоминание

Принимать то, что дано

Принимать то, что дано Письмо второе

Витамин «ПР»

В манере Лабрюйера

Существуют ли еще эгерии?

Первая любовь

Дивная музыка

Кинуться в воду

О пожилых супружеских парах

Так где же счастье?

О воспитании детей

Об отпусках и о любви

Две различные манеры любить

О бесплодном раскаянии

Человек, который захотел стать королем

Пора праздничных подарков

Биография

Ариадна, сестра…

История одной карьеры

Прилив

Рождение мастера

Миррина

Проклятие Золотого тельца

Завещание

Собор

Муравьи

Ярмарка в Нейи

Добрый вечер, милочка

Фиалки по средам

Примечания